Понимать и прощать. Этому учила меня мама, бедная христианская душа, терпеливая и безответная, — этому завету следовала сама, по этой причине умерла одинокой, в убожестве и забвении. Подметки у ее несчастных тапочек, которые я достала из-под кровати и выкинула, чтобы не позорить ее в глазах похоронщика, прохудились насквозь от услужливого шарканья. Шарк-шарк. Шлеп-пошлеп. Туда-сюда с пыльной тряпкой — вот и жизнь прошла.

В архиве Сомерсет-хауса, где отмечены все наши рождения и смерти, наши свадьбы и наши разводы, хранится свидетельство о рождении, в котором я значусь как Эванс Хлоя, родители — Эванс Гвинет, урожденная Джоунс, и Эванс Дэвид, маляр, проживающие по адресу: 10, Альберт-Виллас, Каледониан-роуд, Лондон, N-1; дата рождения — 20 февраля 1930 года. Эванс Хлоя, пол — женский. Свидетельства о моей смерти там пока еще нет, хотя, роясь в картотеке, заполняющей сегодня эту, как некогда казалось, бесконечную анфиладу георгианских покоев, я вдруг поразилась, обнаружив, что смутно рассчитываю найти его.

Рано или поздно, разумеется, там появится и это свидетельство.

Пойми и прости, говорила мне мать, и я старалась — до изнурения. Мне бы толику злости, чтобы подхлестнула меня, снова вернула к жизни. Да где ее взять, эту злость? Кто мне тут поможет? Друзья? Своих друзей — своих подруг — я, сколько помню себя, только и делала, что понимала и прощала.

Марджори, Грейс и я.

С этими мыслями Хлоя ждала сна; с ними заснула.

— Бесцельно ворошить прошлое, — говорит наутро Хлое ее муж Оливер, когда она, присев на край его кровати, смотрит, как он наливает себе кофе из керамического французского кофейника. Сегодня — день, когда в жизни у Хлои произойдут перемены, как они происходят в жизни у тихих людей, то есть знаменуясь сдвигами не столько в поступках, сколько в оценках. Хлое это утро представляется вполне обыденным, если не считать того, что она проснулась с ощущением бодрости, с сознанием, что впервые после смерти матери ей наконец позволено стряхнуть с себя скорбь, и того, что, когда Оливер заявляет, будто прошлое ворошить бесцельно, она самым решительным образом с ним не согласна.

Что касается Оливера, он рад, что ночь позади, — не потому, что дурно спал, а потому, что спал чересчур крепко и терзался кошмарами. Кошмары постоянно вьются над изголовьем его украшенной медными шишечками кровати, подстерегая минуту, когда он уснет чересчур глубоко или безмятежно, и тогда нападают.

Оливер спит без пижамы. Он худощав, мускулист, волосат, и волосы у него на груди тронуты сединой. Было время, он сидел в постели выпрямясь, на кипенно-белых простынях, черные лоснистые волосы стлались по смуглой коже, упругая черная шевелюра завивалась на висках в тугие кудри, заряжаясь буйством, как думалось порою Хлое, от горячности его убеждений и неистовства антипатий.

Теперь Оливер полулежит на коричневых немнущихся териленовых наволочках, седая грудь придает ему несвежий и пришибленный вид, даже его неистовство поумерилось, а шевелюра, сильно поредев, самым заурядным образом спадает вниз. Его семейство не замечает в нем перемен. Им представляется, что и во внешнем мире он по-прежнему король, точно так же как в своих собственных владениях, — на самом деле от этого королевства он давным-давно отрекся. Он властелин лишь у себя дома, и больше нигде.

Завтрак Оливеру подают на подносе. Он завтракает отдельно от других. Шум и веселое оживление с утра пораньше действуют ему на нервы. Когда ночные ощущения и мысли еще не отлетели, гомон и ужимки детей — по большей части к тому же не его детей — воспринимаются как зловещая шарада, которую нарочно разыгрывают ему в насмешку.

И потому так повелось, что, покуда Франсуаза готовит завтрак детям, Хлоя с подносом идет к Оливеру. После завтрака он пойдет к себе в кабинет писать — или по крайней мере пытаться писать — свой роман.

— Да, — с готовностью соглашается Хлоя, безбожно кривя душой, — ворошить прошлое ни к чему.

Но Оливера не умилостивишь даже готовностью поддакивать.

— Тогда почему ты полагаешь, — спрашивает он, — будто причина моих кошмаров уходит корнями в прошлое? Куда вероятнее, что причина — Франсуазины обеды. Она упорно готовит на сливочном масле. Чем преподносить мне избитые истины из психологии, не лучше ли проследить, чтобы она готовила на растительном?

— Франсуаза родом из Нормандии, — говорит Хлоя. — А не с юга. Привычку к сливочному маслу у них усваивают с детства.

— А ты не думаешь, что она хочет извести меня холестерином? — Это говорится и в шутку, и всерьез. Ночные кошмары рассеялись еще не до конца.

— Если бы ей вздумалось кого извести, — говорит Хлоя, — то, уж конечно, меня.

У Оливера есть на сей счет сомнения. Он делится ими с Хлоей, но теперь вообще не получает ответа.

— Ты не в амурном ли настроении, — говорит Оливер, показывая, что и сам вот-вот готов поддаться соблазну.

— Нет, — жалея его, говорит Хлоя. Она поднимает штору и глядит в сад. Стоит март месяц. Зимняя непогода отступила: из черной земли уже вылезают на припек зеленые стрелки нарциссов. За вечнозеленой тисовой изгородью виден медный шпиль деревенской церкви, с яркой прозеленью у острия. Сердце Хлои радуется.

Однако солнце бьет в глаза Оливеру. Он недоволен, и, спеша избавить его от неприятных ощущений, Хлоя вновь опускает штору, но все же успевает заметить на свободной подушке, рядом с Оливеровой, длинный черный волос — волос Франсуазы. Хлоя снимает волос и бросает в мусорную корзинку. Оливер не выносит неопрятности.

— Извини, что я разбрюзжался, — говорит Оливер. — Насчет Франсуазы — если тебя это задевает, ты знаешь, тебе достаточно только сказать.

— Что ты, меня это не задевает, — говорит Хлоя, и, кажется, говорит правду.

Впрочем, что-то в ней изменилось. Да-да, определенно. Послушайте-ка ее.

— Я думаю сегодня съездить в Лондон, — говорит Хлоя, которая терпеть не может город, давку и машины.

— Зачем?

Она должна подумать и отвечает не сразу.

— Вероятно, повидаться с Марджори и Грейс.

— Зачем?

— Мы друзья.

— Это мне достаточно хорошо известно. Отчего ты себе выбираешь таких странных друзей?

— Друзей не выбирают. Их наживают. Они — наша отрада, но в такой же мере — наш долг.

— Ведь они тебе даже не очень приятны.

Он прав. Хлое иной раз неприятна Марджори, иной раз — Грейс, бывает, что обе сразу. Но не в том суть.

— Откуда ты знаешь, что они найдут время с тобой встретиться? — продолжает он. — Неужели каждый обязан сразу все бросить лишь потому, что ты вспомнила о его существовании? Удивительно, как ты сосредоточена на себе.

— Что же, значит, положусь на судьбу.

— Да и проезд стоит диких денег, — говорит Оливер. — А кто присмотрит за детьми?

— Франсуаза.

— Нельзя столько навьючивать на Франсуазу. Ее дело — готовить, убирать, вести хозяйство. Смотреть за детьми не входит в ее обязанности.

Он ждет, не укажет ли ему жена, что еще не входит в обязанности Франсуазы, но Хлоя лишь замечает миролюбиво:

— Дети и сами за собой присмотрят, не маленькие.

И справедливо замечает.

В полдесятого у Хлои сердце екает от страха при мысли о поездке в Лондон всем наперекор, но в пять минут одиннадцатого наконец-то пробуждается от сна некая добрая фея, и с ее помощью Хлоя вновь обретает мужество. Она звонит по телефону.

Иниго, Имоджин, Кевин, Кестрел и Стэноп размечают на лужайке площадку для бадминтона на предстоящий сезон. Кровные Хлоины дети — старший и младшая. Иниго восемнадцать лет; Имоджин — восемь. В промежутке между ними — духовные чада: Кевин, Кестрел и Стэноп. Их густо приправленный солью стрекот беззаботно порхает по саду, пока Хлоя пытается дозвониться сначала в Лондон, дозвонясь в Лондон — на Би-би-си, дозвонясь на Би-би-си, через бесконечных секретарей и редакторов, — до Марджори.

Подумать только, размышляет Хлоя. Подумать, что эти дети как ни в чем не бывало пускают в ход слова, которые над их колыбелью люди швыряли друг другу в лицо с такой исступленной яростью.

Хотя родной матерью Хлоя приходится лишь Имоджин и Иниго, ей приятно сознавать, что своим появлением на свет обязаны ей все дети. У четырех из них — Кевина, Кестрел, Стэнопа и Имоджин — общий отец, некий Патрик Бейтс. Отец Иниго — Оливер. Мать Стэнопа — Грейс. Мать Кевина и Кестрел, Мидж (законная жена Патрика), умерла. Имоджин, по невинности, считает своим отцом Оливера. От Стэнопа, из соображений, понятных его матери Грейс, и больше никому, скрывают, кто его настоящий отец. И поскольку взрослые с нечистой совестью склонны оберегать детей от правды, возможно, менее жестокой, чем ложь, дети живут в предположительно блаженном неведении, что Стэноп и Имоджин доводятся сводными братом и сестрой не только друг другу, но еще и Кевину и Кестрел.

Так по крайней мере предполагает Хлоя.

Но вот голос на другом конце провода называет себя именем Марджори.

— Что ты звонишь? — спрашивает Марджори. — Что с тобой? Что-нибудь случилось?

— Ничего, — говорит Хлоя.

— A-а. — Возможно ли, что в голосе Марджори звучит некоторое разочарование? — Ты легко дозвонилась? Меня за четыре недели четыре раза переводили в другую комнату. Будь я мужчиной, не посмели бы. Ты знаешь, чем меня сейчас заставляют заниматься? Скучнейшей многосерийкой, просто мухи дохнут. Плод совокупных усилий не одной редакции на протяжении долгих недель. Как мне было сказано. В тринадцати сериях, по роману о жизни разведенной дамы средних лет, жертвы современных нравов и зыбкости современного общества. Это мне в наказание за то, что для разнообразия попросила себе детективный сериал «Автомашины Z». Нравятся полицейские и воры — получай дамские терзания, не говоря уж об ассистентах режиссера, которых никак не уволишь, поскольку они сидят здесь с незапамятных времен.

Хлоя весьма отдаленно представляет себе, о чем ведет речь Марджори, но не может не восхищаться ею за способность пробивать себе дорогу в этом мире и зарабатывать деньги. При всем том у Марджори нет ни мужа, ни детей, что Хлоя расценивает как большое несчастье и что, несмотря на сознание собственного ничтожества, придает ей — домашней хозяйке, которая вырвалась на денек в Лондон и ничего не смыслит в контрактах и режиссерах, — решимости спросить, не пообедает ли Марджори с нею сегодня.

— Эта французская девка все еще живет у вас? — спрашивает Марджори.

— Да, — говорит Хлоя голосом, в котором слышится: ну и что из этого?

— В таком случае, — говорит Марджори, — я обедаю с тобой, а два бездарных режиссера и еще более бездарный автор подождут до другого раза. Ибо яснее ясного, что должно случиться. Она не удовольствуется твоим мужем. Ей понадобятся также твои дети и твой дом. Года не пройдет, как тебя выпрут и ты останешься ни с чем.

Какой упрощенный взгляд на вещи у незамужних, думает Хлоя. Что она понимает, Марджори? Она говорит это вслух.

— Я с утра до ночи читаю сценарии, — возражает Марджори, — в них это происходит сплошь да рядом. Я, если можно так выразиться, отлично знаю жизнь с чужого голоса. А в жизни, как уверяют мои сценаристы, такое делается, что нарочно не придумаешь. Гляди, не подсыпали бы тебе яду в суп. Ну, стало быть, полпервого в «Итальяно».

Она бросает трубку, не сказав Хлое, где находится ресторан, — редкое умение давать одной рукой и отнимать другой.

Марджори, Грейс и я.

Кто бы поверил в детские годы, когда мы втроем вступали в жизнь, что Марджори сумеет ворочать важными делами, перестанет лить слезы, подлаживаться, задабривать, усвоит этот деловитый и саркастический тон? А тем более — что она будет зарабатывать шестнадцать тысяч фунтов в год.

Бедная маленькая Марджори, с грушевидной фигурой, мелкокучерявой головой и жирной кожей, с печальными, полными недоумения глазами и острым умом, продирающимся сквозь обманчивую видимость, точно хлебная пила, которой кромсают замороженную рыбину. Отвергнутая вновь и вновь, не сломленная, но из честности не умеющая скрыть, что ее опять отвергли.

Вот уже двадцать пять лет, как Марджори, по ее словам, не плачет. Все слезы выплакала в детстве, объясняет она, не осталось ни капли. (У Грейс, наоборот, теперь глаза на мокром месте, а в детстве всегда были сухие. Может быть, каждому из нас назначено пролить за свою жизнь столько-то, и не больше. Моя мать согласилась бы с этим.) Заодно со слезными протоками у Марджори, похоже, высохло и все остальное. Лоно, кожа, грудь и мозг. Правду сказать, она усохла у нас на глазах уже давно, когда умер ее Бен, любимый и единственный. И лишь раз в месяц, всегда точно в полнолуние, обнаруживается, что в ней иссякли еще не все соки.

Бедная маленькая Марджори, которой досталось вести жизнь мужчины, предаваясь плотским утехам, когда и если представится случай, поневоле довольствуясь тем, что существуешь сама по себе. Бездетная, лишенная возможности красть по мелочам из прошлого и будущего, какою услаждаем себя мы, остальные, более плодовитые, более властно вовлеченные в безостановочный поток поколений, и по-прежнему наделенная, себе на беду, телом и естественными влечениями женщины.

Десять пятнадцать. Если Хлоя рассчитывает к обеду попасть в «Итальяно», ей нужно поспеть на поезд одиннадцать пятнадцать до Ливерпуль-стрит. И раньше чем уехать из дому столь внезапно, нарушив плавное течение жизни по привычному руслу, ей, естественно, предстоит за это откупиться.

Прежде всего — объяснение с детьми, которые, конечно, пожелают узнать, куда она едет, и зачем, и что им привезет в подарок — без этого ей не получить от них негласное добро на отъезд. Итак.

Грейс, Марджори и я.

Кто бы мог поверить в те детские далекие годы.

Грейс, такая талантливая, такая отважная и отчаянная, живет теперь за счет мужчин. Впрочем, так уж устроен мир, не она первая, не она последняя, а жить как-то надо каждой.

Грейс жалуется на долги, на возлюбленных, с которыми невозможно ладить, а у самой, как ни поглядишь, всегда найдется дом, который можно продать, гравюра Рембрандта, чтобы отдать в заклад, кто-то, кто пригласит поужинать или согреет в постели. Нас, остальных, пугают бедность, лишения, разлука, одиночество, старость. Грейс пугает отсутствие хорошего парикмахера. Прежде чем стать такой, она, несомненно, прошла, наподобие павловской подопытной собачки, суровую выучку, обжегшись не раз и не два, но подозреваю, что далеко не последнюю роль тут сыграли и природные наклонности.

Грейс красива и зачастую умеет быть малоприятна в общении — мне подчас приходит в голову, что эта вторая особенность придает ей больше привлекательности, чем первая.

С годами красота Грейс не блекнет — можно подумать, она только ярче расцветает от каждой вспышки гнева и приступа слез. Грейс выглядит ужасно, когда плачет, я наблюдала это сколько раз: глаза красные, заплывшие — жутко смотреть, рот распух от ударов, шея в отметинах — не от любовных укусов, от попыток задушить, и, безусловно, неспроста. Но гляньте на нее завтра — неузнаваема. Вновь свежий глянец и нетронутость, на крепкой белой шее — ожерелье, в ясных глазах — насмешливое равнодушие.

Грейс легкоранима, но раны ее затягиваются подозрительно быстро.

Марджори, Грейс и я. Как безрассудно мы любили.

Грейс любила своего Кристи, а потом он десять лет был для нее худшим из злодеев, и после этого она стала любить себя (при том, что она себе же, как говорится, злейший враг).

Марджори любила и любит свою мать, которая нередко забывала не только о том, как ее зовут, но и вообще о ее существовании.

Я, Хлоя, любила Оливера.

Каждая из нас любила в свое время Патрика Бейтса, а Марджори любит и поныне, да что толку.

Сегодня я не очень-то знаю, что понимать под словом «любовь». Мать, помнится, говорила мне однажды, что это сила, которая побуждает людей обращаться вокруг друг друга по заданной орбите и на определенном расстоянии, как обращаются планеты вокруг солнца, а луна, это холодное создание, — вокруг земли.

Покойница мать любила, бедная, своего хозяина, тайно, целых двадцать лет, и ни единого раза не изведала близости с ним, так что подобное представление о любви было для нее естественным. Во всяком случае, бесспорно, что вместе с силой, притягивающей нас к другому человеку, возникает и сила, которая нас в равной мере отталкивает, и в нашем внутреннем мире мы, подобно пылинкам в солнечном луче, пребываем, повинуясь этим силам, в безостановочном танце, мы лавируем и кружим подле предмета нашей любви, всегда слишком близко, всегда чересчур далеко, томясь по единению и в то же время страшась его.

Я помню волшебство любви. Еще бы мне не помнить. Иногда вдруг тебя коснется что-нибудь — косой луч солнца в саду поутру, пение ли, запах или чья-то рука, — и тело вспомнит, что такое любовь, и воспарит душа, сызнова уверовав в своего Творца, и все твое существо опять трепещет от воспоминаний о том высоком восторге, который некогда так властно преображал бедный наш одержимый разум, бедное одержимое тело.

Ничего хорошего из этого для нас не вышло.

Марджори, Грейс и я. Как мы безрассудно любили — и как губили. Произвели, на троих, шесть человек детей и, как бы для ровного счета, отправили на тот свет человек шесть родных и близких. И хотя такие деяния не принято считать убийством, мы-то в глубине души знаем, что убили. Никто из них не лежал бы сейчас в гробу, когда бы не наше небрежение — ну а иных мы свели в могилу, желая им смерти, отравляя при жизни воздух, которым они дышали. На кого-то взвалили непомерную тяжесть материнской или супружеской любви, задавили, задушили.

Наша вина.

По вине Грейс не стало ее Кристи. Это произошло наутро после того, как он в третий раз женился, теперь уже на Калифорнии. Всю ночь Грейс не давала ему спать, сперва названивала по телефону, потом звонила в дверь, потом принялась выкрикивать через дверь непристойности, давая Калифорнии наставления, покуда ее не прогнал полицейский. Утром, в изнеможении, Кристи на своем новом «мазерати» вылетел с автострады № 1 на обочину, перевернулся и погиб — не сразу и в адских мучениях. Алименты с его смертью прекратились, и Грейс осталась ни с чем (по ее представлениям), не считая запущенного дома на северо-западе Лондона, в Сент-Джонз-Вуде. У Калифорнии, невзирая на принадлежность к «детям-цветам»[1], обнаружились толковые адвокаты и брачный контракт, не обесцененный в глазах закона сугубой мимолетностью брака, а потому в то же утро она проснулась миллионершей.

По вине Марджори не стало ее Бена, с которым (прибегая к расхожему в то время обороту) она жила во грехе. Как-то вечером Бен полез менять лампочку, потянулся взять новую у неповоротливой Марджори, упал со стула, ушиб себе шею и спустя немного пошел на травматологический пункт выяснить, почему так болит.

Через три часа из больницы позвонили, чтобы Марджори забирала его. Она пришла, ее встретил старичок в разбитых ботинках и белом халате и повел в очень холодную, облицованную кафелем комнату, где за матовыми окнами тускло светила полная луна. Он выдвинул из стены ящик, в ящике лежал Бен, мертвый. При падении, сказали ей потом, у него треснул позвонок, а когда он сидел, дожидаясь своей очереди, две половинки кости терлись друг о друга и по невероятной случайности перетерли какой-то жизненно важный нерв.

Марджори была на седьмом месяце и медлительна в движениях — потому-то, несомненно, Бен потянулся так далеко и упал. Ребенок родился недоношенный и не выжил.

Две смерти на счету у Марджори. Ее даже не позвали на похороны — Бенова родня также сочла, что во всем повинна она, проклятая совратительница. А у ребеночка похорон не было. Врач завернул его в пеленку и унес, как ветеринар уносит мертвого щенка.

Что касается меня, Хлои, по моей вине не стало мамы, которую, не считаясь с ее волей, я положила на гинекологическую операцию. Маленький, просто крошечный за ненадобностью орган оказался поражен не фиброзом, как полагала я, а все-таки раком.

Странно, стоит лишь произнести роковое слово, как болезнь, тлеющая, пока ее не распознали, мгновенно вспыхивает, бурно разгорается. Тело словно подхватывает поданную ему мысль и потом уже не может от нее отказаться. Мать не хотела ложиться в больницу, это я настояла. Меня раздражало ее бездействие, я полагала, что оно вызвано физиологическими причинами, скрытыми в глубинах ее женского естества. Если только их вырвать оттуда, думала я, отсечь раз и навсегда, мать почувствует себя лучше, займется собой, не будет больше страдать, не будет понимать и прощать — меня, моих детей, мужа, подруг и свою собственную обездоленность.

А она вместо этого умерла, как будто бесполезный крошечный орган заключал в себе всю ее жизненную силу.

Иниго везет свою мать Хлою на станцию Эгден. Он ведет машину без колебаний и страха, спокойно, со знанием дела, явно рассматривая ее как полезный инструмент, а отнюдь не средство дать выход неким своим затаенным и предосудительным наклонностям.

Хлоя не может понять, за какие заслуги достался ей в сыновья этот образец совершенства — широкоплечий, с дружелюбным взглядом, смуглой гладкой кожей и глянцевитой упругостью черных волос, такой похожий на отца внешне и такой непохожий складом характера. Этот сын, который держится с нею ласково, с отцом — с церемонной почтительностью, лишь самую малость тронутой иронией, сдает экзамены, не злоупотребляет наркотиками, сторонится врагов и понимает друзей — им же имя легион — и сейчас не просто отвозит ее на станцию, но сам вызвался это сделать.

Возможно, размышляет она, у эссекской плоской земли, столь гнетуще невзрачной, что можно впасть в тоску, пригодной разве что для капустных и летных полей да строительства поселков городского типа, набрался Иниго того, что есть в ней добротного и несуетного, а еще вероятней, сам сотворил себе микросреду обитания, полную гармонии и красоты, коль скоро господь бог для него такую сотворить не удосужился.

Не видно даже знакомых с детства живых изгородей — выкорчеваны во славу прогресса и капустоуборочных машин. Солнце ушло. Ушли надежды, которые сулило раннее утро. Редкие уцелевшие деревья стоят бурые, заскорузлые от прошлогодних плетей, цепляющихся за них; поля неопрятны от мусора, который накопился за зиму.

Что за прихоть судьбы, думает Хлоя, обрекла ее жить всю жизнь на этих считанных квадратных милях английской земли? Сперва, давным-давно, — в Алдене, дочкой Гвинет, подружкой Марджори и Грейс. Теперь, после короткой передышки, — в Эгдене, на десять миль дальше по железной дороге, женою Оливера.

А там, где сейчас эгденский торговый центр, стояла раньше деревенская больничка, в которой родилась Грейс, первый и единственный отпрыск Эдвина и Эстер Сонгфорд. Так по крайней мере считали они — Грейс склонна была не признавать в них родителей, а за собой — дочерних обязанностей по отношению к ним. И притом не без оснований, пусть самых шатких и сомнительных, ибо примерно через год после того, как родилась Грейс, городок Эгден и окрестные деревушки всколыхнула скандальная история, которая положила конец существованию сельской больнички: старшая медсестра, особа немолодая и со странностями, изобрела новый научный метод опознавать новорожденных не по бирке, а по отпечатку, снятому с большого пальца ноги, что привело к замешательству среди персонала и неизбежной путанице среди младенцев, которых, в количестве шести душ, три с лишним года спустя возникла необходимость перераспределить между шестью парами родителей, на основании анализа крови, внешних данных, установленных черт характера и, разумеется, родительского инстинкта. К несказанному восторгу газетчиков, как отечественных, так и зарубежных. С шестью разобрались, а как насчет других? Все детские годы, а случалось, что и после, Грейс тешила свое воображение, мысленно определяя себя в дочери то к одной, то к другой богатой и знатной супружеской паре. Уверенность, что тебя перепутали при рождении, — явление довольно обычное среди маленьких девочек, а Грейс дай только палец в образе полоумной медицинской сестры, она и всю руку откусит, и не допросишься, чтобы помогла матери мыть посуду, даже в те дни, когда у прислуги выходной.

Сонгфорды жили в Алдене, в массивном особняке, построенном при Эдуарде VII, в первом десятилетии века, и носящем название «Тополя». Дом был обсажен тополями, имелись также обширный сад, детские качели, теннисный корт, просторные мезонины, садовник, приходящая прислуга, кладовая, уставленная банками с домашними компотами и вареньем, гостиные со шторами английского ситца, с пухлыми диванами, персидскими ковриками, китайскими коврами, обилием бамбуковой мебели, с восточными безделушками — память о военной службе Грейсова папеньки в Индии, откуда его с позором выставили, — и одиноким книжным шкафчиком, где помещались Британская энциклопедия в двенадцати томах, разрозненные путеводители, географический атлас, два романа Дорнфорда Йейтса, три полицейских романа Саппера и «Свет погас» Редьярда Киплинга.

Сюда, в этот дом, эвакуировалась Марджори в 1940 году, приехав на поезде, который по ошибке остановился в Алдене. Хлоя же по ошибке оказалась в этом поезде, и лишь по упомянутой счастливой случайности им с Гвинет, едущей наниматься подавальщицей в трактир «Роза и корона», привелось сойти в Алдене.

Когда мы еще дети, столько всякого вокруг случается по ошибке. Потом мы вырастаем, мы приучаемся видеть за событиями некую схему и вынуждены признать, что такой штуки, как случайность, не существует. Мы ляпаем бестактности, потому что хотим обидеть, ломаем ногу, потому что не желаем идти пешком, выходим замуж не за того, потому что не можем себе позволить такую роскошь, как счастье, садимся не на тот поезд, потому что вовсе не жаждем доехать до места назначения.

А что сказать, когда поезд делает остановку не на той станции, высаживает там, где не надо, шестьдесят человек детей, и от этого меняется весь ход их жизни, — что тогда?

Теперь вообразите себе картину: 1940 год, осеннее утро; поезд, в котором сидят Марджори и Хлоя, приближается к Алдену. На станции с отцом, некоронованным королем деревушки, ждет Грейс, принцесса, одетая как принц — в брюки и свитер — вопреки материнской просьбе, но в полном соответствии с сокровенным материнским желанием. Ее мать хотела мальчика.

Стук-перестук, пых-тит паровоз по плоским полям. Не в Игрушечном ли это городке происходит? Похоже. День жаркий, безветренный, лучезарный. В Лондоне — паника, здесь — ничего похожего. Где-то на юго-востоке война, возможно, нависла черной тучей, сюда она долетает легким облачком, благодаря покровительственным ценам на продукты и субсидиям в помощь фермерам. Наконец-то полная занятость среди местного населения — на алденском пустыре прокладывают взлетно-посадочные полосы для «спитфайров». И, спасаясь от черной тучи, катит на ясное солнышко поезд — локомотив и два вагона. Белый дымок мило стелется над полями, где местные поселяне вырывают луковицы нарцисса и сажают картошку.

Внутри игрушечного поезда наблюдается несколько менее идиллическая картина. Вагоны (и два-то выкроили с трудом) набиты до отказа, дети перепуганы, они ревут, буянят, блюют и делают в штаны. Уборной в поезде нет. На полу — моря и горы. Это — эвакуированные из Лондона. Им второпях нацепили на шею таблички и спровадили в безопасное место, подальше от гитлеровских бомб. Многие не успели попрощаться с родителями, большинство не понимают, что это с ними делают. Есть такие, и их немало, которым кажется, что бомбежки в тысячу раз лучше.

Посреди этого бедлама благонравно и чинно, разумеется, сидит маленькая Хлоя, крепко ухватясь за руку Гвинет. Матери в этом поезде определенно большая ценность. Что до Гвинет, она просто вся исстрадалась. Кругом грязь и ужас, а она безоружна, нет под рукой привычных средств от всех напастей — воды, мыла, ведра и тряпки.

Мало того, в этом поезде Гвинет очутилась по чистой случайности, перепутав платформу № 7 с платформой № 8, и вследствие этого разминулась со своими чемоданами, в которых, аккуратно упакованное, расправленное, переложенное папиросной бумагой, находится все ее земное достояние. И теперь ее гложет забота: в шелковом, схваченном резинкой кармашке того чемодана, что поменьше, вместе со свидетельством о рождении мужа и его бережно свернутыми в рулончик миниатюрными пейзажами лежит карточка с историей его болезни. Гвинет стащила ее в больнице, где он умер, и с тех пор терзается опасением, как бы кто-нибудь из начальства не хватился и не уличил ее в преступлении. Но уничтожить улику у нее не хватило духу. Теперь она ругает себя за это. Вдруг содержимое чемодана вздумают проверить, наткнутся на краденые бумаги и посадят ее в тюрьму? Что тогда будет с Хлоей?

Что будет с Хлоей. Этот припев Гвинет повторяет на разные лады вот уже десять лет.

Она решает, как только чемодан придет в «Розу и корону», тотчас уничтожить карточку. Гвинет начинает новую жизнь — подавальщицы и прислуги за все в обмен на кров и стол для себя и Хлои плюс к этому пять шиллингов в неделю на карманные расходы.

Хорошо, что Гвинет так любит наводить чистоту, вдове с ребенком будущее вряд ли может сулить что-либо иное.

Напротив Хлои и Гвинет сидит некрасивая, тощенькая девочка и, насупясь, поглядывает на них исподлобья полными слез, бесцветными, глубоко посаженными и чуть косящими глазами. Марджори. У нее копна мелкокучерявых каштановых волос с частоколом коричневых металлических заколок, чтобы не лезли в глаза. Она не привыкла к такому языку и поведению, как у других детей в вагоне. До недавнего времени ее оберегали и ограждали. Потом Дик, отец Марджори, к всеобщему огорчению, пошел добровольцем в армию, и Элен, ее мать, забрала ее из частной загородной школы и отдала в обыкновенную, по месту жительства, которая в срочном порядке закрылась. Не успела открыться опять на недельку, как ее эвакуировали, а с нею вместе — Марджори.

Или, как Марджорина мать, прелестная и высокопринципиальная арийка Элен, только вчера вечером писала своему красивому, мятущемуся духом и высокопринципиальному еврею-мужу, а Марджориному отцу:

«В этом бедствии мы все на равных. Пусть Марджори разделит общую участь. Их везут, кажется, куда-то в Эссекс. С такими прыщами полезно побыть на свежем воздухе. От лондонского они, увы, размножились неимоверно. Я съезжу проведаю ее при первой возможности, хотя сам знаешь, какая теперь свистопляска с поездами, и, вообще, я предложила разместить у нас в доме приют для польских офицеров и взяла на себя обязанности хозяйки, так что можешь себе представить, как буду занята. Не беспокойся, все твои книги и бумаги я в целости и сохранности убрала на чердак, а библиотеку освободила для танцев. Бедные, что за кошмар эта война, и, если кто-то пригреет их немножко, они с лихвой это заслужили».

Дику, отправленному куда-то в Шотландию руководить производством сапог-веллингтонов для Женской королевской (вспомогательной) службы артиллерийских войск, довольно затруднительно чему бы то ни было препятствовать. Да, Элен забрала Марджори из частной школы, не спросив его совета, — но ведь и он пошел в армию, не спросив совета Элен. Явился в один прекрасный вечер домой, с опозданием, хотя знал, что будут гости, и сказал: так, мол, и так, — а назавтра его и след простыл. Ну кто так себя ведет?

Да, Элен убрала его книги и бумаги на чердак, где протекает крыша, но он сам виноват, надо было позаботиться о починке крыши (она ему сто раз напоминала), а не бегать по митингам. И если она пожелает изменить ему, то так и сделает, и поделом, и он знает это. Ибо в ту ночь, когда родилась Марджори, Дик спал с женой друга — второй женщиной за всю свою жизнь, а жена друга, то ли в порыве мстительного злорадства, то ли со скуки, сказала Элен, Дик все это знает и потому бессилен.

А вот свою дочь Марджори Дик почти не знает. Сперва она жила под опекой няни, потом уехала в школу. Он говорит себе, что с нею все обойдется. Обидно, что дурнушка, жаль девочку, но его жизнь отныне — это армия. С Гитлером он способен воевать. С Элен — нет.

Что касается Элен, она просто понять не может, за какие провинности в чудесные, развеселые бездетные годы ее замужества ей после досталась в дочери Марджори. Уродина и подлиза, чье рождение стоило Элен мужа.

И вот маленькая Марджори, потерянная, никому не нужная, сидит с табличкой на шее, смотрит, как надежно лежит в руке Гвинет Хлоина ручка в белой перчатке, и, не выдержав, плачет. Хлоя, которой хочется для верности табличку на шею, как у других, не выдерживает гама, вони от рвоты и нечистот и тоже плачет.

Гвинет тоже не может сдержать слез. Она вынимает из кармана белоснежный носовой платок, прикладывает к лицу дочки, потом к своему, потом заодно и к Марджориному, раз уж ему случилось очутиться рядом.

Так прибывает поезд в Алден. Ему полагалось бы, как мы знаем, проехать дальше, в Эгден, — в Алдене должен был сделать остановку лишь дополнительный поезд, с платформы № 6,— но машинист был невнимателен, читая путевой лист.

На платформе комиссию по встрече эвакуированных возглавляет отец Грейс, Эдвин. Плотный, лысый, с истошным смехом и, как принято было выражаться, бравой военной выправкой. Иными словами, привычкой стоять, неестественно выпятив грудь и вздернув подбородок. Так же браво, грудь колесом, весь подтянутый, собранный, без единого признака малодушия или горечи, подставлял он руку под трость, которой его наказывал отец, когда он приносил из школы плохие отметки — а приносил он их постоянно; с этой же горделивой выправкой он принимал в дальнейшей жизни воинские награды и с нею же стоял перед военным трибуналом, когда его увольняли из армии, без которой он не мыслил себе существования. Стоять в такой неестественной позе человеку вредно, и у Эдвина часто болит спина.

Эдвину скоро пятьдесят, и он считает, что недурно освоился с гражданской жизнью, хоть и поныне, через пятнадцать лет, ему порой дико бывает просыпаться в ситцевом уюте, под журчание женских голосов, а не топот сапог, лязг оружия и рык команды. Тогда он подолгу лежит в постели, охваченный отчаянием, и призывает смерть, а Эстер внизу все неистовей гремит посудой, напоминая о завтраке. Глаза у него воспаленные, близко посаженные на узком лице, под нависшими веками. Нос — тонкий и длинный, усы рыжеватой щетинистой полосой перерезают лицо и поникают вниз, скрывая чуткий рот.

Он — занятой человек, хотя нигде не работает. Пусть его выгнали из армии — а в деревне знают об этом, — но дворянином он остался, а это налагает обязательства. Выставки цветов, деревенские праздники, служение обществу, принципы, излагаемые в местном трактире. Бесконечные поездки в Лондон на переговоры с юристами, препятствующими ему в получении наследства. Тревоги о судьбе опрометчиво вложенного капитала, забота о том, чтобы ни крошки от него не отломилось на прожитие, вопреки мотовке (как он считает) жене. Да еще справляйся с собственными сильнейшими приступами беспокойства и тоски. Да теперь еще сколачивай отряды местной обороны. Да каждый вечер наведывайся в «Розу и корону» — там от восьми тридцати до закрытия король общается с пародом. Пить он, как и подобает джентльмену, умеет. По крайней мере так считает он сам.

Его жена имеет основания считать иначе, но помалкивает. Грейс у Эдвина одна. Муж и жена в равной мере огорчены тем, что у них нет других детей, но откуда им взяться, когда интимные отношения между супругами вот уже который год как зашли в тупик?

Что до Грейс, она стоит на платформе в самом скверном расположении духа.

У Грейс нет ни малейшего желания жить под одной крышей с какими-то эвакуированными. Она негодует, что отец так безропотно покорился предписаниям, принуждающим ее к этому. Притом она мечтала, что, когда ей исполнится двенадцать, ее пошлют в пансион, а теперь, когда грянула война и что-то не похоже, чтобы отец заполучил когда-нибудь пресловутое наследство, и акции, которые он держит, падают день ото дня, ее, видно, уже не отпустят из дому.

К тому же, если придется ходить в деревенскую школу — а похоже, придется, — ее наверняка ждет там глубокое унижение. Она не переоценивает свои способности к наукам, вполне резонно, и подозревает, что чумазая голытьба может свободно обставить ее по письму и арифметике.

Грейс — тоненькая, красивая, надменная девочка с точеным скуластым личиком, зеленоглазая, с шелковистыми рыжими волосами и нередкой при таких волосах матово-молочной кожей. Она ни в мать, ни в отца. Когда ей действуют на нервы, она хамит, когда в чем-нибудь перечат — закусывает удила, а сколько она себя помнит, ей вечно действуют на нервы и перечат.

Вот какой разговор происходит в то утро в «Тополях», за завтраком, приготовленным любящими, но неумелыми руками Эстер Сонгфорд, матери Грейс и супруги Эдвина. Эстер подает овсянку, яичницу с ветчиной, почки, гренки, грибы — пережарены, правда, но по крайней мере свежие, она собрала их, встав спозаранку, — и джексоновский «утренний» чай.

Карточную систему, понятно, ощущают на себе до поры до времени только в среде городских пролетариев. На гастрономических привычках имущего сословия она еще не сказалась. Война на страницах газет — не та сила, которая способна подорвать извечную услужливость бакалейщиков. В недалеком будущем настоящая война сделает из них всесильных тиранов, которые будут только рады возможности сквитаться с теми, кто еще недавно кичливо и мелочно тиранил их самих. А пока обстановку за завтраком в «Тополях» портит не столько нехватка продуктов, сколько избыток раздражительности. Грейс сидит, красная от злости.

Обыкновенно на станции Алден — тишина и благодать. Редко когда соберется за раз больше пяти человек пассажиров, а у добросовестного, домовитого начальника станции мистера Фелла всегда вдоволь времени и охоты вылизывать ее и лелеять. На платформе — чистота и порядок, название станции выложено живыми цветами на зеленом, ухоженном дерне насыпи, комната ожиданий отделана в викторианском стиле, освещается газовыми рожками и отапливается камином. Формально комната ожидания предназначена лишь для пассажиров первого класса, но в зимнее время двери ее, по воле мистера Фелла, открыты и для пассажиров третьего.

Сегодня на станции шум, толкотня, неразбериха, у мистера Фелла — приступ астмы, он задыхается и судорожно ловит воздух, уединясь у себя в кабинете. Церковные колокола приветственно разносят по окрестности радушный трезвон — в последний раз, ибо завтра правительство надолго запретит звонить в колокола по всей стране, из тех соображений, что это может каким-то образом способствовать немцам; паровоз, которому решительно не положено делать здесь остановку (про что никто не знает, кроме мистера Фелла, а мистер Фелл знает, но не может сказать из-за астмы), спускает пары; ответственный за эвакуацию, нимало всем этим не смущаясь, бодро выкликает по списку имена детей, которых здесь нет и в помине.

Дети ревут, взрослые возмущаются, собаки заливаются лаем.

Бразды правления привычно берет в свои руки Эдвин Сонгфорд. Он повергает в молчание колокола, паровоз и ответственного за эвакуацию. Он дает мистеру Феллу хлебнуть коньяку из карманной фляжки (стекло, оправленное в кожу и серебро) и выясняет то, что и без того давным-давно ясно: либо на станции остановился не тот поезд, либо поезд привез не тех детей.

Ждали эвакуированных из Хакни, иначе говоря — Ист-Энда. Приехали дети из Килбурна, то есть уэст-эндской части Лондона.

Ничуть не обескураженный, напротив, скорей воодушевленный сим обстоятельством — ибо среди приличной английской публики уже успели снискать себе печальную известность эвакуированные из Ист-Энда, которые не разбирают, где кресло, где сортир, и за которыми повсюду неотступно следуют их хваткие, злющие как ведьмы сквернословки матери и их не отпугнешь ни подчеркнутой учтивостью, ни ссылкой на отсутствие свободной кровати, ни указом правительства, — Эдвин отдает распоряжение собравшимся местным жителям, как тем, кто почище, так и из простых, разбирать уэст-эндских детишек, кому какой по вкусу. Плечистые мальчики и хозяйственного вида девочки идут нарасхват.

Марджори остается.

Грейс глядит и видит существо, которое наверняка будет как никто угнетать своим присутствием ее мать и раздражать отца. Она дергает Эдвина за рукав.

— Давай возьмем эту, — говорит Грейс.

— Придется, — говорит Эдвин. — Других не осталось.

Раз-два и готово, решилась судьба.

Возможно, впрочем, если вникнуть поглубже, обнаружится, что люди лучше, а фортуна добрей, чем нам кажется на первый взгляд. Возможно, Грейс остановила свой выбор на Марджори не со зла, а из желания помочь, угадав, как совпадают те чувства, которые Марджори выдает наружу, а она сама прячет в себе.

И возможно, не из расчета выбрала себе Хлоя «Тополя» вторым домом, Эстер — второй матерью, Грейс и Марджори — в подруги, а прозрев их тайные горести, их душевную неустроенность. Суть не в том, что она воспользовалась ими или они — друг другом в корыстных интересах, просто они льнули друг к другу, ища поддержки и утешения.

Как знать.

Теперь станция Алден закрыта, снесена с плеч железной дороги топором доктора Бичинга[2]. По путям слоняются бродяги. Вдоль путей тянутся изумительные россыпи полевых и садовых цветов, память о чудаке, который изъездил когда-то вдоль и поперек всю Англию по железной дороге с мешками цветочных семян, пригоршнями разбрасывая их из вагонного окна по встречному эдвардианскому ветру.

Станция Эгден, что в десяти милях, осталась нетронутой. Здесь Иниго высаживает взрослую Хлою, и она успевает на лондонский поезд, имея еще две минуты в запасе.

Как и предсказывал Иниго.

В «Итальяно» Хлоя приходит минута в минуту. Марджори — нет. Марджори опаздывает, ее, бесспорно, задерживают важные дела. Хлоя в сомнении, радоваться ли ей за Марджори или сердиться за себя.

Девочкой Марджори лезет из кожи вон, стараясь всем угодить. Если держаться молодцом, думает она, не хныкать, вести себя примерно, приедет мама, которую она любит, и заберет ее домой. Это — прямой вызов богу, но бог что-то не обнаруживает готовности принять его, хотя Марджори исправно ходит с Эстер в церковь не только по утрам в воскресенье, но и в среду вечером. (Грейс, безбожница с младых ногтей, в церковь ходить отказывается, точнее, каждый раз, как ходит, хлопается там в обморок, что, в сущности, одно и то же.)

А Элен все не торопится приехать за дочерью и взять ее домой.

Вскоре Марджори, как все единодушно признают и каковы бы ни были ее побуждения, становится для Эстер замечательной дочерью, какой в жизни не была ее родная дочка Грейс.

Марджори застилает постели, за столом ест и похваливает, напускает Эдвину ванну, скачет по дому, треща без умолку, всегда на подхвате, учится музыке, лучше всех сдает экзамены, тычется головой в колени Эстер, когда ей плохо, приносит Эстер полевые цветы, когда ей хорошо, советуется, что надеть и кому что сказать.

А Элен, родная мать, не только не приезжает за нею, но даже письма не напишет.

Марджори робеет перед Эдвином, но превозмогает робость так успешно, что ей сообщают о диспозиции союзных и вражеских войск, после чего она год за годом сопровождает его в передвижениях, вслед за войной, по Европе, Африке и Азии, совершаемых по карте, разложенной на столе в библиотеке.

А Дик, родной отец, тоже не приезжает за ней. Да и как ему приехать? Он находится во Франции и, может быть, даже пишет ей, на имя матери, но то ли письма не доходят, то ли мать забывает пересылать их, почем мы знаем?

Что касается Грейс, война ее не занимает. Грейс отреклась от родителей, этих серых, скучных людишек, которые теперь в восторге от Марджори, кукушки в чужом гнезде; Грейс решает, что ее определенно подменили. Она дуется, она болтается без дела, она ноет. Она забывает застилать постель, но никогда не забудет доставить неприятность. Грейс — натура артистическая и гордится этим. Она рисует. Она занимается живописью. Она лепит. Она подолгу сидит перед зеркалом и закатывает истерики при лунном свете. Она поверяет свои секреты Хлое. Хлоя, хотя и дочь простой официантки, прекрасно воспитана, умна, занятна, на взрослых — за исключением родной матери, Гвинет, — смотрит как на равных и видит в них врагов. Однако в отличие от Грейс умеет держать свое мнение при себе. Эдвин и Эстер со своей стороны смотрят на Хлою с облегчением, уповая, что она послужит благим примером для Грейс, и зазывают к себе в дом. Она приходит — чистенькая, вежливая, сдержанная, почтительная к старшим. На Грейс и Марджори ее присутствие действует как некий катализатор.

При Хлое Грейс способна вести себя в отношении Марджори вполне пристойно и даже выказывать что-то вроде дружеского расположения.

Марджори в саду учится выращивать к рождеству морозник, оберегать его бледные, нежные цветы от слизняков и сырости.

Грейс снисходит до выращивания брюссельской капусты под руководством отца и в 1942 году получает первую премию на школьном конкурсе.

Хлоя, которая ютится вдвоем с матерью в дощатой каморке за «Розой и короной», учится подрезать те самые розы, от которых у Эдвина разыгрывается астма.

А Элен по-прежнему не пишет.

Марджори прилежно учится, выходит на первое место по всем предметам, кроме спортивных игр, рисования, пения и физкультуры. У окружающих она вызывает одновременно жалость и восхищение. Все сладости, какие полагаются ей по карточкам, она раздает, чаще недругам, но, случается, и друзьям — кому мятный леденец, кому фруктовую подушечку. Покупает себе любовь, скажете вы — ну что ж, ей, бедняжке, сойдет и такая, купленная.

А Элен все не едет.

Ныне Марджори куда как осмелела и заставляет Хлою ждать себя. Хлою сажают за столик между дверью на кухню и туалетом. Чтобы скоротать время, она заказывает аперитив — кампари, и ей приносят дюбонне. Хлоя не выражает недовольства. Хлоя понимает, что у официанта могут быть свои сложности, и прощает его. Да и потом, при всех обстоятельствах Хлоя заранее на стороне официанта, а не обедающего.

Так и Гвинет в те давние годы, вкалывая не за страх, а за совесть в «Розе и короне», редко когда выражает недовольство.

Гвинет не унывает, только ужасно устает и по выходным непременно проводит утро в постели. Она встает в полседьмого и редко ложится спать раньше полуночи, а выходной у нее раз в неделю.

По утрам, свежая и бодрая после мертвецкого сна, Гвинет полна энергии. Она с удовольствием распахивает окна, выгоняя из трактира нагретый, спертый воздух и впуская свежесть и прохладу. С удовольствием вытирает со столов кольца от пивных кружек, а после, когда средства для полировки мебели исчезают с прилавков, скажет только: «Не беда! А руки на что!» — и трет еще усердней.

Даже мужское поклонение Гвинет принимает с удовольствием, покуда ее и их разделяет трактирная стойка, а поскольку скоро в десяти милях от Алдена появляются как военный лагерь, так и авиабаза, то в «Розе и короне» всегда полно мужчин в военной форме, как офицерского звания, так и рядовых, которые поклоняются ей. У Гвинет хорошенькое, ясное личико, полная грудь и стройные ножки.

Гвинет не гнушается никакой работой, даже когда речь идет о том, чтобы подтирать воскресным утром блевотину после вчерашней попойки или мыть сортиры. В конце концов, это напачкали защитники ее страны. Должен же кто-то убирать, а мужчины, когда напьются, плохо владеют собой. Это жизнь.

Гвинет умеет и сготовить и подать, и, когда мистер и миссис Ликок решают завести в трактире горячие обеды, Гвинет делает и то и другое за счет своего обеденного перерыва.

Гвинет привораживает клиентов и никогда не дает повода для сплетен.

Ликоки только диву даются, как это они прежде обходились без Гвинет.

Работали больше, очень просто.

— Ты не хочешь попросить прибавки? — пробует как-то подсказать ей Хлоя, улучив редкую минуту, когда Гвинет при ней открыто жалуется как на форму, так и на содержание своей жизни. Ликоки открыли в «Укромном уголке» буфет — что это лишняя работа, еще куда ни шло, но что они даже не заикнулись о своем намерении — это для Гвинет обида.

Просить о прибавке? Гвинет поражена, что Хлое могла прийти в голову такая мысль.

— Сами прибавят, если найдут, что я того стою, — говорит она. — Притом не забывай, как я им обязана. Многие ли согласились бы взять женщину с ребенком? У нас есть крыша над головой, Хлоя, нам повезло. К тому же сейчас война, нехорошо думать о себе. Глупости, это я так, оттого что нездоровится. Буфет в «Укромном уголке», конечно, будет очень кстати.

— Может, тебе поговорить с Ликоками, чтобы наняли вторую женщину? — настаивает Хлоя. — Ты не можешь делать все одна.

— Это будет нехорошо. Пусть лучше та женщина работает для фронта. Что, если какому-нибудь летчику не достанется парашют из-за моего эгоизма?

— Тогда тебе, может быть, уйти и устроиться на другую работу? — не унимается Хлоя, которой надоело носить платья, сшитые из клетчатых скатертей, прожженных сигаретами и потому признанных негодными. Платья Хлое шьет Гвинет, в те вечера, когда ее отпускают с работы.

В общем — да, Гвинет согласна, что так было бы разумней, но она страшится перемен. У нее есть подозрение, что, как ни худо здесь, по ту сторону горы может оказаться в тысячу раз хуже, ну а кроме того, господь непременно вознаградит ее за муки и долготерпение.

Правда, пока что подобных поползновений с его стороны отнюдь не наблюдается.

Наоборот, можно подумать, что господь бог определенно недолюбливает Гвинет. Для начала он отнимает у нее отца, который гибнет во время аварии на шахте, и мать, которую сводит в могилу горе. Затем, когда она — славная уэльская девушка, первая в классе по домоводству — живет у своей няни, преподносит ей в суженые красивого молодого шахтера по имени Дэвид Эванс.

С благосклонной улыбкой взирает Всевышний Лицемер (Марджорина аттестация) на свадьбу, посылая ради такого случая безоблачный, лучезарный денек. Для того только, чтобы примерно через месяц раздуть пожаром искру таланта, которая до сей поры тлела себе неприметно в груди молодожена, вследствие чего молодожен проникается убеждением, что незачем ему до самой смерти прозябать на рудниках, а надо ехать в Лондон, писать картины и водить знакомство с художниками и писателями.

Забросив молодых в Лондон и водворив на Каледониан-роуд, бог вслед за тем насылает на Гвинет беременность, притом тяжелую — хоть, кажется, никто ревностней ее не ходит в церковь, — лишая ее тем самым возможности работать, а Дэвида — зарабатывать на пропитание иначе как малярной кистью. Далее он обрушивает на Лондон ненастную погоду — а так как он позаботился отправить Дэвида в забой с двенадцати лет и испортить ему легкие, Дэвид заболевает туберкулезом, неуклонно чахнет год от года и, когда Хлое исполняется пять лет, отбывает наконец в объятья всевышнего, предоставляя Гвинет исключительно самой себе.

А из картин, написанных Дэвидом в санатории, то ли по предпочтению, то ли из-за нехватки сил, времени, холста одна лишь превышала размером 5X3 (в дюймах), да и то ненамного: 6X4, да и та пошла хозяйке в счет квартирной платы за последнюю неделю.

После чего Гвинет — которой некуда податься, потому что у нее есть на руках Хлоя, нет денег, а няня умерла, — не остается другого выхода, как только согласиться на первое прибежище, какое посылает ей господь в образе Дэвидова друга, ирландца-пацифиста Патрика, который любит ее и готов о ней заботиться.

Гвинет поселяется с Патом на Кэнви-Айленде, в фургоне, оборудованном под жилье, и не унывает. Здесь ей никто не мешает спокойно растить Хлою, вести нескончаемую борьбу с грязью, которая то и дело приливной волной подбирается к стенкам фургона. Спасибо господь позаботился, чтобы у Пата все больше энергии уходило на речи и выпивку и соответственно все меньше ее оставалось на плотские утехи и Гвинет не слишком страдала бы от сознания, что грешит, изменяя мужу, который ей все-таки муж, даже после того как господь оставил от него одни сухие кости.

Тем не менее, когда начинается война и Пата интернируют как элемент, представляющий опасность для государства, а в фургоне при поисках вещественных улик учиняет разгром полиция, Гвинет не без облегчения понимает, что господь тем самым вновь повелевает ей перебираться на другое место.

Знакомый священник сводит ее с Ликоками.

Короче, учитывая все это, Гвинет решает, что во избежание дальнейших крайностей со стороны всевышнего ей теперь лучше сидеть и не рыпаться.

Кроме того, Гвинет влюблена в мистера Ликока.

Что до девочки Хлои, она ходит в деревенскую школу, где, сидя между Марджори и Грейс, постигает премудрости древнегреческого и латыни и хитросплетения феодальной системы, а в небе над ее головой тем временем дяденьки в самолетах ведут войну, развязанную не ими.

А после уроков, если все в порядке, если Грейс не повздорила с нею и не разругалась на всю жизнь с Марджори, Хлоя нередко идет пить чай в «Тополя», где ее привечает Эстер. Ни для кого в деревне не секрет, как из Гвинет выжимают соки на работе и как невесело живется сиротке Хлое. В кондитерской хозяйка норовит потихоньку сунуть ей в кармашек мятных конфет, а учителя в школе почти никогда не придираются к ней. Хлоя не помнит времени, когда ее не старались бы пригреть, пожалеть, приласкать за ее невзгоды.

После чая Хлоя возвращается в «Розу и корону», в комнатку на заднем дворе, где живет вдвоем с матерью. Здесь, за столиком, который с трудом помещается между двумя жесткими койками, она делает уроки. Одежда висит в углу за занавеской. Их пожитки немногочисленны. Рулон с отцовскими картинами, надежно завернутый в плотную бумагу, хранится у матери под кроватью. На картинах — копер той самой шахты, которую он так ненавидел и боялся, хотя она, быть может, оказалась бы для него меньшим злом, чем Лондон, с его туманами и холодами. Возможно, он и сам пришел к такому заключению перед смертью, во всяком случае, шахты написаны так правдиво, с таким любовным вниманием к деталям, словно художник стремился передать очарование дорогих ему мест.

А под Хлоиной кроватью, в картонной коробке, где лежат свидетельства о рождении, браке, смерти, есть альбом семейных фотографий, приданое Гвинет. Гвинет в детстве, Гвинет с родителями, дядьями и тетками, двоюродными братьями и сестрами. Куда они все подевались? Хлоя не знает. Разъехались кто куда, затерялись. Здесь же и свадебные фотографии — памятный лучезарный день, резкие тени от фигур жениха и невесты на стене часовни.

Хлоя подолгу рассматривает фотографии, но не часто. Она боится, как бы крапчатое черно-белое изображение не вытеснило мало-помалу у нее из памяти зыбкие черты отцовского лица. Конечно, в конце концов так и происходит.

Отцовский температурный листок Хлоя знает наизусть. Краденую историю болезни она прячет под матрасом. В день, когда он умер, отмечает она, температура у него была нормальная. ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД — размашисто написано на карточке красным карандашом.

Прощай, отец.

В семь Хлоя с матерью ужинают на кухне «Розы и короны». Это скудная трапеза. Ну что ж, на то и война. Гвинет разрешается брать из буфета пироги, но ей неловко.

После ужина Хлоя помогает матери мыть пивные кружки. Ей не платят за это, но, как говорят Ликоки, работа отвлекает ее от проказ.

К тому же Гвинет любит бывать в это время с дочерью, пользуясь им, дабы наставлять Хлою в житейской мудрости.

Откуда ей знать, что затасканные истины, которые она преподносит девочке, почерпнутые из ненадежных источников вроде дешевых журналов, церковных проповедей и чувствительных застольных откровений, сплошь да рядом резко не совпадающие с истинами, которые почерпнуты ею из личного житейского опыта, чаще всего ложны, а случается, и опасны? Гвинет пятится от правды, жмется к невежеству и обнаруживает, что полуправда и суеверие, сплетаясь, образуют симпатичную подушечку, на которую так удобно опираться в жизни кроткому созданию, которое ни за что ни про что невзлюбил его Создатель.

Без десяти час в «Итальяно» появляется Марджори. На ней все дорогое и кожаное, но от этого в ней прибавилось не обольстительности, а опасения, как бы не испортилась погода. На Хлое, высокой, очень стройной, — пастельных тонов шелковая блузка и замшевые брюки. У нее маленькие руки и ноги, ясное, изящных очертаний лицо и коротко стриженные темные волосы. Она щедро тратит Оливеровы деньги на одежду, постоянно опасаясь, как бы вновь не наступили дни, когда придется ходить в платьях, сшитых из скатертей с дырками от сигарет.

— Ты совсем мальчишка, — говорит Марджори. — Полагаешь, ничего?

У Марджори в руке ярко-зеленая пластиковая сумка из прачечной самообслуживания, набитая влажным бельем.

— И потом, разве можно сидеть за таким столом, — говорит Марджори. — Ты что, с ума сошла? Мы же фактически въехали в мужской туалет.

— Оставь, неважно, — молит Хлоя, но Марджори настаивает, и их спешно пересаживают за столик у окна. Сумку с бельем она засовывает под стул и награждает официанта милой улыбкой; он отвечает ей враждебным взглядом. Они заказывают закуску. Им подают пересушенную фасоль, крутые яйца под магазинным майонезом, сардины из консервной банки и дряблую редиску, красиво разложенную на салатных листьях из ярко-зеленого пластика.

Марджори уписывает за обе щеки. Хлоя с изумлением наблюдает.

— Что ты не прикончишь ее? — спрашивает Марджори, подразумевая Франсуазу. — Хочешь, могу дать таблетки.

— Да я вполне счастлива, Марджори, — говорит Хлоя. — Я не подвержена ревности. Это низменное чувство.

— Кто тебе сказал? Оливер?

— Каждый живет, как умеет, — говорит Хлоя, — и каждый, разумеется, вправе удовлетворять свои потребности, когда и как ему угодно.

— Ага, они, значит, удовлетворяй, а ты нет.

— А у меня их и не так-то много в последнее время.

— Это кто говорит? Оливер.

Но Хлое, когда речь идет о них с Оливером, трудно вспомнить, кто что первым сказал.

— Я очень дурно обошлась с Оливером, — говорит Хлоя. — Если это он мне в отместку, то еще очень по-божески. Можно стерпеть. Только давай оставим эту тему. Чье это белье?

— Патрика.

— Я думала, ты этим больше не занимаешься, — говорит Хлоя.

У Марджори утомленный вид. Лицо усталое, осунулось, непослушные кудряшки торчат во все стороны.

— Кому-то же этим надо заниматься, — говорит она.

— Не обязательно, — говорит Хлоя. — Мог бы держать белье как есть, пока городские власти не отдадут распоряжение о принудительной дезинфекции.

— До этого у Патрика еще не дошло, — говорит Марджори.

— Я, возможно, совсем мальчишка, — говорит Хлоя. — Но не странно ли, что ты, видный продюсер на телевидении, должна таскать в стирку Патриково белье? Ты ему не жена.

— Мне знаешь что обидно, — говорит Марджори, — как ведут себя его другие дамы. У многих в доме наверняка стиральные автоматы, непонятно, отчего бы им тоже не вносить свою лепту. Если их хватает на то, чтобы спускаться к нему по этой его лестнице — местные хиппи в последнее время устроили на ней что-то вроде общественной уборной, — значит, хватит и на то, чтобы разбирать его грязное белье. Я свое все отдаю в прачечную, а вот отдать Патриково не хватает духу. Деньги бы ладно — но как-то совестно.

— Извини, о Патрике мне бы тоже не хотелось разговаривать, — говорит Хлоя. — Это не к добру.

Листья несъедобного салата давно пустуют. Официант отводит глаза под взглядом Марджори. Марджори, которой неблагоприятные обстоятельства всегда придают сил, заметно оживляется. Беседа — тоже. Итак.

К тому времени, как официант забирает у них пустые тарелки, в «Итальяно» почти безлюдно. Марджори, невзирая на это, изучает меню и заказывает себе с Хлоей сладкий крем сабайон. Никогда не сдается, думает о ней Хлоя, никогда не щадит себя. Набивается на неприятности затем, чтобы после их преодолеть. Вечно, словно в губительном омуте, барахтается в кромешной гуще чрезвычайных происшествий, того и гляди пойдет на дно, то захлебывается, то опять всплывает на поверхность, возмущенно отдуваясь, упорно отказываясь протянуть руку и схватиться за спасательный круг.

— Как твоя мама? — осведомляется Хлоя. Элен первая столкнула Марджори в омут, потому-то она и не желает выбраться из него.

Ну да. Вот послушайте ее.

— Мама? Великолепно! — говорит Марджори. — Ей на будущей неделе исполнится семьдесят. А в том месяце про нее напечатали в «Боге». Ты не видела? Неужели? Я уверена была, что ты читаешь «Вог». Она устраивает фешенебельные обеды для политиков, которые предпочитают мальчиков девочкам. Все очень лихо и с душком. Не знаю, отдает ли она себе отчет в том, что происходит, но для старушек немало значит, когда их замечают и ценят — верно? — и они обожают друг друга среди цветов, за кружевными скатертями и «петухом по-тунисски», приготовленным бесподобным маленьким Сулейманом, которого вывезли с Босфора.

— Надеюсь, это он стирает кружевные скатерти, — говорит Хлоя, для которой скатерти всегда сущее наказанье, потому что ее мужу Оливеру без них кусок не лезет в горло, а стиральной машины у нее нет.

— Скатерти ей стираю я, — говорит Марджори. — Забираю в воскресенье, стираю вручную в теплой мыльной воде, до вечера они сушатся у меня во дворике, а в понедельник утром я с работы отсылаю их назад на такси. Хорошо бы мне поселиться с нею и смотреть за ней как следует, но ты же знаешь, у нее всегда был слишком независимый характер.

— Я вижу, стирки у тебя хватает, — говорит Хлоя. — Матери — столовое белье, Патрику — нижнее.

— А чем еще мне заполнять свободное время? — спрашивает Марджори. — И кто еще согласится это делать для них?

Сабайон, как ни странно, приносят густой, горячий, вкусный. Официант, подавая его, даже удостаивает их улыбкой. Возможно, это не неприязнь его грызла раньше, а обыкновенный стыд. Марджори улыбается ему в ответ. Она все-таки одержала победу.

— Могла бы прачку нанимать, — отваживается Хлоя.

— Что ты. — Марджори поражена. — Она не может сорить деньгами. Знаешь, как люди в старости тревожатся за будущее — оттого, видимо, что у них его осталось всего ничего. Ей вот даже приходится продавать Фрогнал-хаус.

— И давно пора. — Хлоя невзлюбила Элен с того самого дня, когда подслушала, как она осуждает за излишний либерализм Эстер, которая позволяет дочери якшаться с деревенскими детьми. Иначе говоря, с официанткиной дочерью Хлоей. Так, во всяком случае, Хлоя истолковала ее слова.

Фрогнал-хаус, в котором Элен провела первые, счастливые годы совместной жизни с Диком, уже пятнадцать лет стоит нежилой, а Элен все раздумывает, продавать ли его. Время от времени туда самовольно вселяются бездомные или хиппи и выселяются снова, когда им вздумается.

— Он ей дорог как память, — говорит Марджори. — Ей с ним нелегко расстаться.

— Его, вероятно, и ремонтировать-то уже нельзя, — говорит Хлоя. — А она как раз того и дожидается. Его придется снести, городские власти разрешат построить на этом месте многоквартирный дом, и она разбогатеет.

— Да ничего похожего, — говорит Марджори. — Фрогнал-хаус никогда не развалится. Это же сплошной бетонный монолит. Она вовсе не так уж расчетлива, ей просто нужны деньги.

Элен уже много лет продает картины, собранные Диком в двадцатые годы. И очень недурно нажилась на этом. К несчастью, первые издания, за которые можно было бы выручить еще больше, в конце концов погибли, сгнив на чердаке под дырявой крышей.

Когда Дик ушел воевать, на крыше отставала одна-единственная черепица, но в Хампстед-Хит, сотрясая землю, забухали зенитки, и от толчков отстали еще тридцать две. О чем и сообщил однажды Элен доброволец пожарной охраны, который дежурил на крыше с ведром песка на случай, если немцы сбросят зажигалки. А Элен в дождливый день сходила на чердак и, обследовав плесневеющие страницы, не удосужилась даже переложить книги в другое место, где не течет.

Его книги. Его вина. Упустишь случай пеняй на себя.

— Не понимаю, почему бы тебе самой не жить во Фрогнале, — говорит Хлоя, хотя прекрасно знает почему и какая это для Марджори больная тема. Просто, по мере того как Марджори оттаивает, веселеет, Хлою все больше разбирает желание говорить ей гадости. — Столько места пропадает даром.

И:

— Надеюсь, у нее хотя бы хватает совести приглашать тебя на свои шикарные приемы, в благодарность, что ты все это ей стираешь. — Прекрасно зная, что Элен этого не делает.

И наконец:

— Ты Патрику только нижнее белье стираешь или постельное тоже? На котором он спит с леди Икс и леди Игрек, пока ты топчешься за порогом?

Кажется, ей удалось не разозлить Марджори, а только огорчить.

— Ты сегодня не похожа на себя, — говорит Марджори. — Что-то у тебя стряслось. Вот почему ты захотела со мной встретиться. Впрочем, все мы знаем, что стряслось. Ты двадцать лет замужем за неподходящим человеком и не порываешь с ним — в основном из трусости, тщеславия и алчности.

Хлоя молчит. Марджори, выждав минуту, замечает:

— Сама не пойму, зачем только я хожу в этот гнусный ресторан. Обслуживают из рук вон, кормят тухлятиной, официант с приветом, и это нас нарочно посадили на самом сквозняке.

— Правильно, — говорит Хлоя.

Марджори прыскает. Хлоя всхлипывает.

— Ох, Марджори, — говорит Хлоя.

— Вот именно — ох, — говорит Марджори. — Ничего никогда не меняется.

— Нет, меняется, — говорит Хлоя. — Обязательно должно меняться.

Наконец! В Алден навестить свою дочь является Элен. Как она хороша, как элегантна, как неподвластна времени! Как пленяет она Эстер Сонгфорд, кокетничает с Эдвином — кладет алый ноготок на запыленный лацкан, завораживает.

Приезжает на машине с шофером. Не женщина, а сливки и розовые лепестки. Чулочки — чистейший шелк, краешек нижней юбки оторочен кружевом. Широко открытые невинные глаза на овальном личике и пушистые завитки очень светлых, коротко стриженных волос.

(Где-то за тридевять земель Дику, голодному и холодному, снится Элен в объятьях вражеских офицеров на полу в библиотеке, под дырявой крышей — и недаром снится… Элен спит без сновидений.)

— Ах, милые, — приговаривает она, — милые мои. — И обнимает всех вместе и каждого в отдельности, но Марджори почему-то реже других. И Эстер, которая не привыкла ни до кого дотрагиваться, восхищена и очарована пожатием бархатной теплой ручки, мягким, ласковым прикосновением нежной щечки к своей щеке.

— Какие страшные времена, — горестно вздыхает Элен, — война — это ужасно. Я перед вами в неоплатном долгу, что вы приютили Марджори. Она так славно прижилась у вас.

— И пусть живет сколько хочет, — говорит Эстер Сонгфорд. Какой нескладной ощущает она себя в этой поношенной коричневой юбке и вязаной кофточке, как она жаждет заслужить одобрение Элен.

— Видите ли… — начинает Эдвин.

— Только пока мы не подыщем себе что-нибудь за городом — в Лондоне сейчас так опасно, — я буду каждую неделю посылать вам на нее гинею, — говорит Элен. — Обязана, хоть такую малость. Конечно, мне нелегко живется. Я ведь, по сути дела, совсем одна на свете. Родители мужа, к сожалению, знать не желают девочку. Они, видите ли, евреи, и очень ортодоксальные, не признают ребенка, а себя, естественно, тем самым избавили от лишних расходов! Я уверена, все сводится к этому. Но мне от того не легче.

Так Марджори впервые узнает, что у нее отец — еврей. Что ж, поделом, не подслушивай у замочной скважины.

— Мы позаботимся о ней, — говорит Эдвин. — Бедная маленькая Марджори. Это наш святой долг, черт возьми. Подкормить, вернуть ей румянец, сделать из нее настоящего мужчину. — Он потрясен несправедливостью ортодоксов. Он человек не злой — в отношении кого угодно, кроме Эстер. — Детям сейчас не место в Лондоне. Я слышал, Ист-Энду крепко досталось.

— Да, но какова в народе сила духа — невероятно! — говорит Элен. — Наверху сущий ад, а люди сидят в бомбоубежище и поют. Я, знаете, тружусь день и ночь. Впрочем, всем приходится трудиться, время такое. Оказываю поддержку молодым матерям. У них, несчастных, кругом соблазны. Если мужа призвали в армию, жена получает за него всего двадцать восемь шиллингов — в неделю! Подумать только! Как можно на эти гроши содержать семью? Невозможно, разумеется, притом в Лондоне столько солдат на холостом положении, что, боюсь, надо ждать полного падения нравов. Да, в Лондоне детям определенно не место.

— Но, мам… — Марджори ухитрилась каким-то образом проникнуть в комнату и дергает мать за рукав, как будто специально вознамерилась вывести ее из терпения. — Все эвакуированные давно вернулись в город. Я одна осталась, во всей деревне.

— Марджори, — строго говорит Элен. — Помни, дареному коню в зубы не смотрят, Сонгфорды столько сделали для тебя, а ты? Фу, как неприлично.

Марджори вспыхивает. Из глаз у нее брызжут слезы.

— Такая хныкса, вы уж не взыщите, — говорит Элен. — Боюсь, это у нее наследственное. Не ребенок, а ходячая Стена плача.

— Марджори — прекрасная девочка, — мужественно вступается Эстер.

— Ну что ж, — говорит Элен. — Мне пора.

— Не останетесь ли к чаю? — предлагает Эдвин. — Нельзя ли соблазнить вас кусочком орехового торта?

— Я бы с удовольствием, но долг не велит. Сегодня вечером у меня в Приюте встреча молодых солдаток, — говорит Элен. — Мне по-настоящему вообще не полагалось бы бросать их и приезжать сюда, но я не могла не убедиться, что Марджори устроена и благополучна.

— Мам, останься, пожалуйста, — не выдерживает Марджори. — Сейчас еще рано.

— Не приставай ко мне, девочка. Мы должны вернуться в Лондон засветло. Не забудь про затемнение.

Шофер распахивает перед ней дверцу. Это молодой блондин, красивый, пышущий здоровьем, одет в какую-то форму, только трудно сказать — в ливрею или военный мундир.

Эдвин усаживает ее в машину, укутывает меховым пологом.

— Ах, эта война, — шелестит она задушевно и женственно, — эта война! Поразительно! Она перевернула мне всю жизнь. Я была такой эгоисткой. Нет все же худа без добра. Какое чудо этот мир, ах, какое чудо!

Эдвин зачарованно таращит глаза.

Мурлычет мотор. К машине подбегает Марджори.

— Мама, а как отец? — говорит она. — Где он?

— Совершенно не имею представления, — говорит Элен, — но это ничего не значит. Письма теперь идут целую вечность. Ни на что нельзя рассчитывать.

— Но как же, мама…

Элен обворожительно улыбается, треплет дочь по щеке, закрывает окно — и уносится прочь.

Однако в алденском воздухе она надолго всколыхнула невидимые потоки.

— Поразительно, — говорит Эдвин жене поздно вечером за чашкой какао. Эстер варит какао не на молоке, а на воде.

— Что?

— Ее возраст.

— Что же в нем поразительного? — спрашивает Эстер.

— Вы с нею, должно быть, одних лет — а посмотреть на нее и посмотреть на тебя. — И Эстер больно уязвлена, а Эдвину, взбудораженному и растревоженному, этого и надо.

Шелковые нижние юбочки, отороченные кружевом! Блондины шоферы!

— Когда я вырасту, — сообщает Грейс перед сном Марджори, — я буду как твоя мама.

Марджори хлюпает носом у себя в постели и не отвечает.

Ложь и алые ноготки!

В полумиле от «Тополей», в комнатенке за «Розой и короной», лежит и не спит Хлоя. Грубые простыни, тонкое одеяло, пружины железной кровати проржавели, очесы грубой шерсти, которыми набит матрас, свалялись комками. Неужели так будет всю жизнь, думает Хлоя. Из открытых окон «Укромного уголка» доносится пивной смрад и обрывки песен. Там ее мать — улыбается, подает, моет, вытирает, подавляя брезгливость. Хлопают двери, орут голоса. Во двор, налакавшись пива, выскакивают мужчины, блюют, справляют нужду. По субботним вечерам, когда из Стортфорда наезжают заводские работницы, по всему двору обнимаются парочки — возня, стоны. Хлоя при свете карманного фонарика читает Библию.

«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни…»[7].

А что, если придут?..

Второй раз Элен вынуждена ехать поездом, а не на машине. Бензина не хватает. Зато ее сопровождает галантный польский офицер. Он щелкает каблуками, он кланяется, он ни слова не говорит по-английски. Теперь Элен тоже одета в форму. Форма — загадочного происхождения, но мешковатое хаки сильней оттеняет хрупкую прелесть Элен. Можно подумать, она нарядилась в маскарадный костюм.

Элен бледна и трепетна, она покидает польского офицера на озадаченную Эстер и уводит Эдвина прогуляться по лесу. Где между ними происходит такая примерно беседа.

Летом 1943 года Марджори на день едет в Лондон к матери. Воскресенье. Фрогнал-хаус, построенный в 1933 году одним из ведущих архитекторов в виде как бы бетонного корабля с иллюминаторами вместо окон, теперь больше напоминает обшарпанный ковчег, сидящий на мели в непролазных дебрях кустарника и ползучих сорняков. Всех молодых садовников призвали в армию, а старые предпочитают наниматься к менее прижимистым хозяйкам.

Элен, впрочем, не падает духом. Она по-прежнему устраивает приемы, и от гостей отбою нет. Польские офицеры всех мастей, проводящие в Лондоне отпуск, два-три знакомых по Союзу обета мира, отрекшихся за это время от былых заблуждений; художники, которые раньше едва перебивались картинами, а ныне уверенно подвизаются на ниве военного плаката; бывшие писатели-авангардисты, ныне военные корреспонденты с хорошим заработком — все ищут отдохновения и отрады у нее в доме. Торговцы, небезразличные к чарам Элен, щедрой рукой отпускают ей продукты сверх нормы, и приемы устраиваются на широкую ногу.

Элен не может бросить гостей, и Марджори никто не встречает, ей приходится самой добираться с Ливерпуль-стрит в Хампстед на автобусе, который везет ее по еще дымящимся развалинам Сити — из-за груды кирпичей высовывается предмет, который она, с высоты второго этажа, принимает в первую минуту за мешок, а потом догадывается, что это верхняя половина трупа. Решает сказать кондуктору, но передумывает. Вероятно, об этом знают и без нее. Она боится поставить себя в глупое положение.

Она пытается рассказать про мертвеца Элен, но Элен не слушает, ей не до того. Она занимает гостей, рассказывая, какой самостоятельной стала Марджори благодаря тому, что живет за городом и ходит в сельскую школу. Марджори, накрывая на стол к обеду, ловит обрывок разговора матери с одной из ее знакомых.

Вот какой.

— Я знаю, в чем беда, — говорит Марджори, когда они ждут кофе, — и твоя, и моя. Это все плакат «Оставайтесь на местах». Он врезался нам в сознание намертво.

Ах да. Плакат «Оставайтесь на местах» на доске объявлений — в церкви, в трактире, в школе, в «Женском институте»[15], на станции, рядом с рецептами морковных коржиков и картофельной запеканки с треской, рекомендованными Министерством питания.

ЧТО Я ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ,

если услышу, что на британских берегах высадились немцы? Оставаться на месте. Сказать себе: этим займутся наши парни. Где бы я ни был — на работе или дома, — я не скажу: «Надо удирать отсюда», я не тронусь с места.

— Я не трогаюсь с места на работе, ты — дома, — говорит Марджори. — Ай да пай-девочки мы с тобой.

Чик, чик, чик, стрекочут ножницы продавца, отстригая талоны у карточек. Маленькие пачечки маргарина, совсем малюсенькие — масла, квадратики сыра переходят из рук в руки через прилавок. Дынный джем, молочный порошок. Вот и все на эту неделю. Залистанные, растрепанные книжечки продовольственных карточек. Удостоверения личности — предмет гордости для мелюзги. Так значит, вот кто я такой! Число самоубийств резко сокращается. Уровень здоровья подскакивает вверх. Когда негде взять жареную картошку, поневоле жуешь морковь. Дети военного времени вымахивают вверх, на дюйм обгоняя довоенных. Час твоего торжества, Великобритания!

В автобусах полно женщин в косынках, повязанных тюрбаном, это работницы с военного завода едут к началу смены. У хозяйки кондитерской убит на фронте сын. Брат пекаря возвращается безногим. Садовник, который когда-то помогал Эстер ухаживать за цветочными бордюрами, пропал без вести. Молодые ребята с аэродрома, завсегдатаи «Розы и короны», веселые, шумные, красивые, не появляются в трактире в привычный час. Их места занимают другие, точно так же облокачиваются на стойку, толкутся, спрашивают себе ту же выпивку. Как отличить, где те, где эти.

По ночам Гвинет изредка плачет. О чем? Хлоя не знает. О себе, может быть, или о том, что делается на свете. Утром она снова подтянута, расторопна. Делает с Хлоей по радио утреннюю зарядку, хотя в комнатенке негде повернуться. Хлоя, размахивая руками, попадает по стене и ломает себе мизинец. Что же — война. Лишения, которые ты терпишь, больше не на твоей совести.

Милях в полутора от деревни сбивают немецкий бомбардировщик. Обугленные останки, самолетные и человеческие, оцепляют. Через неделю Марджори натыкается в какой-то канаве на оторванную человеческую руку в форменном рукаве.

Всегда — Марджори.

— Плакат тут ни при чем, — говорит Хлоя. — Я люблю мужа.

— Люблю! — фыркает Марджори. — Что за новости? В твои-то годы?

Она встает, идет к кофейному автомату и наливает себе и Хлое кофе. Официанта нигде не видать. Хлоя ждет не дождется, когда они уйдут из ресторана, но Марджори не намерена сдаваться.

— Так можно дойти черт-те до чего, — говорит Марджори. — С какой стати ты миришься с Франсуазой?

— Потому что она украшает жизнь Оливеру, — говорит Хлоя.

— А тебе?

— А мне она жизнь не портит, — сдержанно говорит Хлоя.

— Не портит? А надо бы, — говорит Марджори.

Тебе-то почем знать, гневно думает Хлоя. Ты не замужем, никогда не была, никогда не будешь, а туда же, с такой уверенностью судишь, что надо, что не надо.

— Ты в мамочку пошла, — вкрадчиво продолжает Марджори. — Всем без конца спускаешь. Долготерпение — это недуг, и ты заразилась им от нее.

— Все это вопрос альтернативы, — говорит Хлоя. — Какой способ выжить оставался матери, если не мириться? Что оставалось делать Эстер, как не терпеть Эдвина? Как она иначе могла бы жить? Женщины живут не по выбору, а сообразуясь с необходимостью.

— Когда не зарабатывают, — говорит Марджори.

— Я пробовала, — говорит Хлоя. — Стала зарабатывать, и с этого все пошло вкривь и вкось. Кстати, что ты ни говори, а Эстер Сонгфорд жилось не так уж худо. В семейной жизни это не редкость, это ТОЛЬКО СО стороны все выглядит так ужасно.

— Не выглядит, — говорит Марджори. — А есть.

— Она жила своим внутренним миром, его ничто не могло затронуть.

— Неправда, — говорит Марджори. — Затрагивало, и ранило, и разрушало. Эстер безумно страдала, когда Эдвин над ней измывался или Грейс начинала ей грубить, я это точно знаю. Мне приходилось наблюдать, как она храбрится.

— Все было не так, — говорит Хлоя. — Были у нее свои радости, и немало. Цветы в саду, дом, заботы, чтобы всего на всех хватило. А какой она становилась резвушкой в отсутствие Эдвина!

И правда — Эстер подчас резвилась как котенок ветреным вечером, кружила по кухне, дурачась, пританцовывая, напевая, к восторгу и замешательству девочек.

— Нам не страшен серый волк! — распевала она, но в полдвенадцатого, когда отворялась парадная дверь и возвращался из трактира Эдвин, ей было страшно, и недаром.

Как-то воскресным утром Хлоя приходит в «Тополя» раньше обычного и застает Эстер в слезах, среди немытой с вечера посуды. Правый глаз у нее заплыл, под глазом — синяк, из губы сочится кровь. На ней старенькое платье из зеленого вельвета, ткань выцвела от времени, обрела благородство. От слез глаза ее кажутся огромными, горе разгладило морщинки, протравленные заботой. Она похожа на очень хорошенькую девочку. И говорит она Хлое вот что:

— Понимаешь, свалилась с лестницы. Никак не приду в себя. Ты не поставишь чайник, Хлоя? Выпьем с тобой по чашечке? Не выношу, когда в доме уныние, а ты? А задавать тон — это дело жены и матери, я всегда так считала. Мужчины, вообще говоря, угрюмый народ, воспринимают решительно все как личную обиду, ну и стараешься разрядить обстановку где шуточкой, где прибауткой. Как ты сегодня мило выглядишь, Хлоя. Всегда такая чистенькая, опрятная — умница девочка. Грейс, наверно, еще храпит, и ее отец тоже. Это он после «Розы и короны» — патриот называется! Целый вечер наливаться пивом, потом целое утро валяться в постели, а в промежутках взрываться по каждому поводу! Впрочем, мне грех жаловаться. Спасибо, что вообще вышла замуж, — я, признаться, была невзрачной девушкой и с мистером Сонгфордом встретилась довольно поздно. Знаешь, я ведь всегда мечтала стать певицей, но внешность подкачала, да и родители, конечно, не позволили бы ни под каким видом. Вот капрал Бейтс предлагает, чтобы я спела на сельском празднике «И пробил час»[16], но боюсь, муж даже слышать не захочет. Тем более он, к сожалению, так настроен против самого капрала — признаться, он по натуре отчасти расположен впадать в крайности — и просто слушать не желает, чтобы праздник устроили у нас в саду, говорит, пускай устраивают, как издавна повелось, в саду у священника. Я объясняю, что это неподходящее место, среди солдат так много ирландцев-католиков, но боюсь, он не самый рассудительный человек на свете. Я так сочувствую капралу Бейтсу, так он, бедняга, старается, и что бы там ни говорили — вот уж кто поистине джентльмен. Никогда в жизни не поднимет руку на женщину, я уверена.

Однако даже школьнице Хлое очевидно, что джентльменом Патрика Бейтса не назовешь. Архангелом Люцифером до падения — еще куда ни шло, выскочкой — пожалуй, но никак не джентльменом.

Джентльмен не станет трезвонить о своих амурных похождениях, а Патрик Бейтс способен и не на такое.

Ему двадцать два года, Патрику Бейтсу. Отец, алкоголик и уголовник, погиб (как он говорит) по пьяной лавочке в поножовщине. Мать (как он говорит) — манчестерская проститутка. Патрик, плод сего злополучного брака, воспитывался (как он говорит) у незамужней тетки в Морнингсайде, этом тонном пригороде Эдинбурга.

Патрику Бейтсу (как он сам говорит) все нипочем — мужья, отцы, братья, собственная натура. Он коренаст и крепок. Блестящие синие глаза, жесткие рыжеватые волосы.

Все зрелые женщины в деревне охвачены любовным томлением по Патрику Бейтсу, все молоденькие девушки сохнут и чахнут. В чем та особая сила, которой наделен Патрик, — не только в том, вероятно, что он пронзает взглядом самую глубь женских смятенных глаз, что окружает женщину сосредоточенным и восхищенным вниманием?

Марджори по прошествии лет утверждала, что в присутствии Патрика женщина чувствовала себя достойной такого внимания. Столь ненасытна была его тяга к женскому началу, что сметала на своем пути все побочные соображения, и женщина уже не думала, слишком она стара или чересчур молода, грудаста или плоскогруда, неопытна или искушена, доступна или излишне чопорна, — женщина попросту ощущала себя женщиной и знала, что Патрику этого вполне достаточно.

Грейс утверждала, что не женщин, а себя он расценивал как предмет вожделений и этим покорял.

Хлоя же в те дни просто видела в нем доброго, участливого, чуткого человека. Это после, когда отлетели молодость и задор, когда яства, которых он алкал, оставили у него во рту полынную горечь, — лишь тогда, на самой вершине, застопорилось что-то в громыхающей колеснице Патриковой фортуны, дало сбой, и она покатилась вспять, расплескивая по пути лужицы сердечности и благодушия, взбаламучивая со дна изначальную вязкую муть — сумбур, и скаредность, и скверну.

Патрик Бейтс отвечает за зрелищное обслуживание[17]местной летной части. У священника повышается кровяное давление, и какое-то время за танцы, вист, праздники урожая, сбор макулатуры и металлолома и тому подобное в деревне отвечает тоже Патрик. Он как будто озадачен, что ему досталось такое занятие, а впрочем, оно, несомненно, предпочтительнее, чем быть, допустим, хвостовым стрелком, вроде тех, чьи останки регулярно вымывают шлангом из вернувшихся с задания самолетов. Не для того он, Патрик, так далеко пошел, едва начав жить, чтобы так унизительно кончить, о чем он и заявляет во всеуслышание в «Укромном уголке».

Не всякого будут после таких слов угощать выпивкой, но популярность и обаяние Патрика Бейтса безграничны.

Один Эдвин Сонгфорд, как ни странно, относится к нему в эти дни с недоверием, видит губительный оскал за белозубой улыбкой, чует паразитический душок конечного умысла, смутно прозревает в будущем опустошенность и распад. Да только кому в эти дни охота прислушиваться к суждениям Эдвина Сонгфорда? В мире столько перемен, в Эдвине Сонгфорде — никаких. Брюшко у Эдвина оттопырилось от пива, что ни вечер он с пеной у рта громит тех, кто вынашивает идеи социализма, бастует, нанимает на работу женщин, — он требует, чтобы махинации на черном рынке и половые извращения карались смертной казнью. Кто будет слушать, когда он излагает свои сомнения касательно Патрика? Разве что Эстер, да и то по необходимости.

Миссис Сонгфорд берет из рук Хлои чашку чаю.

— Спасибо тебе, милая. У меня страшная сухость в горле. Не проходит со дня концерта. Должно быть, перенапрягла связки. Эдвин, вероятно, совершенно прав — незачем выставлять себя на посмешище. Воистину не стоит труда. Да и горло меня тревожит. Моя мать умерла от мучительной болезни — она сперва поражает одно, а потом расползается повсюду. У нее перешла на горло. Отец требовал, чтобы мы каждый кусок пережевывали шестьдесят четыре раза, для сохранения слизистой желудка. Чудеснейший был человек, однако, как я теперь вижу, не без причуд в отношении еды. Говорить за едой нам воспрещалось строго-настрого. Мать, естественно, ничего не могла поделать, раз вышла замуж — терпи, но атмосфера в доме была безрадостная. Унывать никак нельзя, и я бодрюсь изо всех сил, не хочу стать такой же, как мама, а когда подумаешь, каково на фронте нашим бедным солдатикам, то видишь, что в сравнении с этим все твои горести — ничто.

Не последняя среди горестей Эстер — Грейс, бутон, для которого близится пора расцвета. В пол-одиннадцатого, когда мать уже в постели, а отец дотягивает последнюю кружку в «Розе и короне», Грейс крадется прочь из «Тополей». Она подстерегает Патрика, когда он выходит из общего бара. До ворот лагеря, в котором размещается летная часть, они с Патриком идут вдвоем.

Что происходит по дороге?

Кто знает… но вид у Грейс лукавый и ублаженный, и Хлоя ненавидит ее, как никогда раньше и никогда потом — хотя и не последний раз в жизни.

На Хлою в присутствии Патрика нападает столбняк. Грейс при нем выставляет себя напоказ, Марджори его развлекает; Хлоя способна лишь сидеть с пересохшим ртом и пялить глаза.

Все три учатся теперь в Челмсфордской классической школе. Темно-синие сарафаны в складку, перехваченные на поясе (о талии пока говорить не приходится) шнуром. Белая блузка. Галстук в полоску. Панама летом, фетровая шляпа зимой, и отсидка после уроков, если поймают с непокрытой головой. Черные, штопаные фильдеперсовые чулки и — в зимнее время — комбинация.

Комбинацию (слово имеет двоякий смысл, но употреблялось всегда лишь в одном) натягивали на голое тело. Она начиналась у горла и кончалась почти у колен. Из жесткой, кусачей желтовато-белой шерстяной фланели, у горла застегивалась на дряблые пуговицы, которые с трудом пролезали в тугие петли (обметанные по тесьме, чтобы не лохматились), а снизу — на два встречных язычка, которые удобно расстегивать в уборной.

Зимой Грейс поутру выходит из дома в комбинации и на автобусной остановке снимает ее за кустом, даже когда идет снег.

Для Марджори и Хлои важнее не мерзнуть.

Марджори перестала писать отцу. Культура больше ничего не значит. В пятнадцать лет все силы девичьей души поглощены самокопанием. (От которого ее всеми силами старается отвлечь классическая школа, заставляя часами готовить уроки.) Из Нью-Йорка приходит письмо от Элен, с припиской, что ее настигло наконец извещение Организации военнопленных, в котором сказано, что Дик, отец Марджори, жив и частично сохранил зрение в одном глазу.

Хлоя, помимо Патрика, влюблена в учителя истории. В обоих случаях ее любовь безнадежна, мучительна и, как уверена Хлоя, свидетельствует о ее испорченности.

Боже сохрани заикнуться о ней кому-нибудь. Хлоя приучается страдать молча.

Грейс не намерена страдать ни в коем случае. После долгих уговоров она вырывает у матери признание, что уже доросла до лифчика. Покупается лифчик. На нем стоит государственный знак: «Практичная одежда»[18]. Он сшит из прочной ткани и имеет сугубо практическое назначение. Дня два Грейс, как другие девочки, ходит с горизонтальным уступом на месте бюста.

Грейс не смиряется с уступом. Снова и снова она кипятит в кастрюле топорный предмет, пока каленая ткань не теряет первоначальные свойства. Потом красит лифчик в черный цвет.

Таким он бросается в глаза учительнице физкультуры, когда, за отсутствием комбинации, беззастенчиво просвечивает сквозь сетчатую спортивную аэртексовскую[19] майку Грейс во время игры в травяной хоккей.

И вызывает нижеследующий диалог.

Марджори, Грейс и Хлоя.

— Ты что-то неважно выглядишь, — говорит Марджори Хлое, когда они наконец покидают «Итальяно». — Нездоровится или из-за того, что ведешь такую жизнь?

— Нездоровится, — говорит Хлоя. — Я веду вполне нормальную жизнь.

— Ты, кстати, знаешь, какой сегодня день? — не унимается Марджори.

Хлоя провожает ее до Телецентра; они шагают по направлению к стадиону «Уайт-сити», мимо вопиющего худосочия парка Шепердс-Буш-Грин. Дизельная гарь щекочет им ноздри.

— Не знаю, — говорит Хлоя. — Какой?

Сегодня.

Сегодня Хлоины дети — плоть от ее плоти, от ее одержимости, ее любви — размечают на английской лужайке площадку для бадминтона. Они сыты; у них нет ни глистов, ни трахомы, ни чахотки. По телеэкрану они знакомы с идеей насилия во всех ее проявлениях, в действительности могли получить о ней представление самое большее по взрыву шутихи на школьной перемене или по разбитой машине, которую, проезжая мимо, увидели на дороге. И незаметно, чтобы они уж очень дивились своей счастливой судьбе.

А ведь кто мог поверить при их появлении на свет, что их ждет такое завидное будущее? Между тем незаметно, чтобы они уж очень ценили жертву Хлои, хоть это ей обязаны тем, что все сложилось для них так благополучно, — если только считать, что это жертва, ибо, в конечном счете, не то ли мы делаем, что хотим?

Это внушает Хлое Оливер, когда она жалуется, что ей трудно справляться с детьми. И кто дает деньги, спрашивает он? Не ты, а я. Верно, думает про себя Хлоя, но тебе-то деньги даются легко. Я же отдаю свое время, энергию, самое жизнь. Дети набираются сил за счет матери; по мере того как крепнут они, она слабеет.

Иниго и Имоджин. Кевин, Кестрел и Стэноп. Бедный Стэноп.

Сегодня Хлоя обедает с Марджори. Затем едет повидаться с Грейс. Кто бы мог подумать, после всего, что им когда-нибудь будет снова приятно видеться друг с другом?

Сегодня Эстер Сонгфорд нет в живых. Там, где некогда росли розы — о луке и капусте мы поминать не станем, — вырос пяток одноэтажных дач. «Тополя» приобрел какой-то подрядчик. Он использует дом как складское помещение для стройматериалов и ждет, когда он обрушится и на его месте разрешат построить роскошный многоквартирный дом. Скоро построят автостраду. Меловой карьер засыпали; там, где когда-то боролись за жизнь и нашли смерть сыновья Блаженной Голубки, пролегла дорога к автостраде.

Сегодня мистер Сонгфорд живет в борнмутском доме для престарелых. Грейс навещает его редко.

Сегодня работы Патрика стоят от семисот пятидесяти (те, что побольше) до двух тысяч (самые крошечные) фунтов стерлингов. Женщины на его картинах любят, рожают, умирают или уже мертвы; размыто маячат в несметных волнах домашней стихии.

В 1947 году Хлоя показывает Патрику Бейтсу картины или, вернее сказать, миниатюры своего отца. Он приходит для этого в комнатенку за «Розой и короной» в десять тридцать вечера, когда Гвинет еще не кончила мыть пивные кружки. Хлоя ложится ничком на пол и шарит у матери под кроватью, стараясь обнаружить среди картонок и ящиков рулон с отцовскими работами. Она находит его в глубине, у самой стенки. Теперь она уже почти вся под кроватью, на виду только ее семнадцатилетние ноги.

Пол такой чистый, что Хлоино клетчатое платьице даже не запылилось. Не будь Гвинет такая чистюля, Хлоя, может быть, давно прекратила бы поиски, и Патрику никогда не привелось бы увидеть живопись Хлоина отца, а заодно и гладкие, вытянутые Хлоины ноги.

Вот так, на радость или на беду, решается наша участь. Иниго, Имоджин, Кевин, Кестрел, Стэноп — ниточка тянется назад, к Дэвиду Эвансу, мужественному, изнуренному недугом человеку, который сидит на больничной койке, готовый в который раз ощутить во рту вкус крови, и с безукоризненной точностью наносит краски на квадратики холста, движимый то ли одержимостью, то ли оптимизмом. Мужество не напрасно, мучительные усилия вырвать из уродства красоту не пропадают даром. Думаешь, что они забыты, никчемны, погребены и истлели где-то под толщей земли, а они, глядишь, непонятно как выбились наружу, взвихрили новые токи жизненной силы.

Патрик смотрит на работы Дэвида Эванса с потрясенным лицом.

— Да, — говорит он. — Очень интересно.

И снова молчит.

— Ну и ну, — говорит он. — Чем не способ избежать смерти.

Хлоя вся раскраснелась, елозя по полу.

— А тебе не хотелось бы иметь от меня ребеночка? — спрашивает Патрик, и Хлое кажется, что лучшего ей для себя невозможно желать. К несказанному Хлоину изумлению и радости, Патрик тотчас же, тут же, на кровати ее матери, переходит от слов к делу. Важность этого события непомерна, хотя удовольствие от него среднее, оно, как переход ко сну или как пробуждение от сна, открывает для Хлои совершенно иной мир. Она догадывается, что мир этот небезопасен, стоит в нем оступиться — и полетишь в тартарары, однако в нем-то и обитают избранные.

Через полчаса Патрику пора возвращаться в лагерь.

— Никому не говори, — наставляет он ее. — Снаружи — забудь напрочь. Про себя, внутри, — помни. Это пойдет тебе на пользу.

Наутро, когда Хлоя встает, ей почти не верится, что все это было на самом деле. Патрик с этих пор не глядит в ее сторону, и страдания вновь возвращают ее к действительности.

Ребеночка у нее от Патрика не предвидится, ВО всяком случае на этот раз. Хлоя этим недовольна — богоподобность Патрика существенно подорвана.

— Нет, — говорит Хлоя. — Я не знаю, какой сегодня день.

Сегодня девять месяцев, как в дом к Рудорам водворилась Франсуаза. И три месяца, как у нее завязались близкие отношения с хозяином. У Хлои они почти год как прекратились. Обездолена ли этим Хлоя? Она и сама не знает.

Пока Хлоя спит вместе с мужем, ее не оставляют надежды — не только что ей воздастся ночью, но и что днем заполнятся пустоты в ее душе.

Заботься обо мне, взывает к нему каждый ее вздох во сне и наяву, лелей меня, люби меня, жалей. Будь безупречен. Безупречен не в твоем понимании, а в моем. Будь совершенством не только в отношении меня, но и по отношению к нашим детям. Всем нашим детям. Не сиди за работой, не пей, не раздражайся — это отвлекает тебя от дела. Твое дело — я. Заполняй меня, заполняй мои пустоты. Довершай меня.

Хотя в душе Хлоя знает, что заполнить ее невозможно. Иные раны проникли слишком глубоко, защитные оболочки прорваны, и их уже не залатаешь. Сколько бы он ни изливал на нее заботы и любви, они всегда будут капля за каплей сочиться наружу, оставляя ее в конечном счете такой же опустошенной.

И все-таки, пока она делит с ним ложе, она не в силах заглушить в себе надежды.

Когда же ей в нем отказано, они больше не тревожат ее. С нею дурно обошлись, зато избавили от надежд. Плетись себе в сторонку с поля боя, уноси свои раны, и нет уже надобности прикидываться, будто ты цела и невредима. Какое облегчение! Лишь бы дети ничего не замечали.

Но они замечают, конечно. Иниго и Имоджин, Кевин и Кестрел. Стэноп — тоже.

— Ладно уж, — уступает Хлоя, — говори, что сегодня за день.

Мимо, сотрясая землю, проезжает тяжелый джаггернаут[20], держа путь на автостраду № 4 и по ней на запад.

Не грозит ли ей прямая опасность стать героической размазней на семейном фронте, такой, как мать, как миссис Сонгфорд — та по крайней мере сумела хотя бы умереть опозоренной. Такой, как миллионы и миллионы женщин, постыдно и до последнего вздоха плетущихся в кусты.

— Сегодня, — говорит Марджори, — ровно восемнадцать лет, как я пошла в больницу забрать Бена и увидела покойника в ящике. И ровно неделя, как я ходила к врачу и он сказал, что мне нужно все вырезать — дикость, что я каждый раз теряю столько крови, — и я не знаю, что делать. Только ты, Хлоя, будь добра, не давай мне советов, я на тебя больше не полагаюсь. С тех пор как возникла Франсуаза. Ты не представляешь себе, до чего меня это расстроило. Я надеялась, что хотя бы ты сумеешь найти счастье.

Что Хлое сказать на это? Ей плакать хочется — о себе, обо всех.

Сегодня Грейс живет с Себастьяном, который на пятнадцать лет ее моложе. Или, верней сказать, Себастьян живет с Грейс. Деньги, возможно, у Грейс, но талант, обаяние, будущее — у Себастьяна. Это он выбирает, с кем ему жить, и придирчиво выбирает. Грейс ныне склонна довольствоваться тем, что подвернется. Себастьян — кинорежиссер, то есть был бы кинорежиссером, если бы ухитрился раздобыть денег на постановку картины. Режиссуре его учили в частной школе, колледж он кончал по специальности «визуальная коммуникация».

Сегодня Грейс живет в недостроенной квартире на верхнем этаже большого дома в Холланд-Парке. Она живет здесь шесть месяцев, из них последние три — с Себастьяном. Сюда и приходит Хлоя с ней повидаться.

Рабочие начали ломать стены, объединяя три комнаты в одну, но на полпути бросили работу и ушли. В квартире и на подступах к ней навалены груды оббитой штукатурки, влажные вороха содранных обоев; недоклеенные полосы новых обоев до сих пор раскатаны на козлах. В открытых банках затвердевает краска. Хлоя машинально закрывает банки крышками.

Грейс, присев на полу, сушит перед электрообогревателем густые рыжие волосы. Она расчистила себе жизненное пространство у окна, застелила пол коврами, разбросала подушки, установила проигрыватель, воткнула в розетку электрический чайник и маленький холодильник и обитает на этом пятачке.

— Ничего не убирай, — говорит Грейс. — Я, возможно, подам в суд. Пускай видят, какой разгром, — чем хуже, тем лучше.

С годами Грейс определенно приобрела вкус с сутяжничеству. Когда-то она стояла в суде и что-то выкрикивала в беспамятстве, заливаясь слезами, — теперь судебная процедура доставляет ей удовольствие. И вот какой разговор происходит у нее с ее подругой Хлоей.

Январь 1945 года. Элен вернулась из Нью-Йорка и внезапно объявляется в «Тополях». Восемь часов утра, землю припорошил снежок. Элен сует в дрожащую руку Марджори десять шиллингов и преподносит Эстер Сонгфорд банку лососины. Эстер заметно отяжелела — у нее отекают ноги, ее мучает одышка, — задыхаясь, она с грехом пополам бормочет слова благодарности.

— С Эстер все благополучно? — Элен, сама участливость, увлекает Эдвина в сторону. — Она ужасно выглядит!

Элен не заглушила мотор своего «бэби-остина». Она приехала всего на минутку. Ее пассажир, с лицом серым и перекошенным, стоит на дороге, притоптывая ногами от холода, и отказывается войти в дом. Он, как объясняет Элен, политический деятель, лейборист.

— Эстер просто растолстела, — говорит Эдвин. — Объедается картошкой. Совершенно распустилась.

— Сейчас никому нельзя распускаться, — говорит Элен. — Мы выигрываем войну, но нам еще предстоит выиграть мир.

Элен, даже в восемь утра, элегантна. На ней тонкое темно-синее платье в точечку, с подложенными плечами и юбкой в складку, меховое манто и нейлоновые чулки, доселе не виданные в Алдене. Туфли — нового фасона, на танкетке. Волосы, высоко поднятые спереди, гладко обтекают голову, а у плеч вновь вздымаются полукругом, точно морская волна, которая раздумала обрушиться. Подобный эффект достигается ценой немалых усилий, однако последняя мода требует, чтобы волосы меньше всего напоминали самих себя, то же относится и к лицу. Природные изъяны кожи скрыты под толстым слоем густых, как тесто, апельсинового оттенка румян; бантик из ярко-красной помады вносит существенные поправки в очертания рта, каким его замыслил создать господь бог.

Вид у Элен ненатуральный, зато прелестный. Эстер плотнее кутается в старенький капот и, прижимая к себе банку лососины, опускается на стул, облегчает нагрузку на свои несчастные больные ноги. Ей постоянно нездоровится.

— Я на одну минуту, милые, — говорит Элен, и все обступают ее, теснясь, точно пчелы вокруг банки с медом. — Марджори, собирайся-ка в конце недели обратно в Лондон.

— Что вы, как можно — под бомбежку, — подает голос со стула Эстер Сонгфорд. Элен не удостаивает ее вниманием.

— Но мне сейчас нельзя уезжать, — говорит Марджори. — Как же тогда экзамены на аттестат зрелости? И вступительные, в институт?

Эдвин, насупясь, бросает на нее неодобрительный взгляд.

— Кого ты больше любишь — отца или школу? — говорит Элен. — То-то. Есть основания полагать, что его в скором времени репатриируют, во имя гуманности. После всего, что он перенес, ему захочется, чтобы его окружали близкие. А теперь мне пора мчаться дальше. Джон спешит на очень важное совещание. Я обещала, что подвезу его, это куда уютней, чем на поезде, только нельзя выключать мотор, он потом никак не заводится. Я его уверяю, что не беда, если опоздает, такую важную персону будут с восторгом ждать хоть целый день, но он все-таки страшно волнуется.

И она уносится прочь.

Когда Хлоя рассказывает матери, что Марджори возвращается в Лондон, у Гвинет навертываются слезы.

— Что ты? — в недоумении спрашивает Хлоя. — Ведь она едет домой!

— Ох, эта война, — говорит Гвинет. — Что же она с нами сделала!

Руки у Гвинет покрыты сыпью, на них неприятно смотреть. Врач говорит, это от мытья посуды и недостатка витаминов, но, даже если так, что она может поделать?

— А мы? — спрашивает Хлоя. — Мы после войны вернемся в Лондон?

Но Гвинет уезжать не хочет.

— Тебе нужно быть здесь, пока не кончишь учиться.

Гвинет гордится Хлоей; хорошенькая, ладная, смышленая дочка — ее единственное достижение в жизни. Она расцветает от малейшего успеха Хлои в школе, приходит в смятение от малейшей ее головной боли. Она печется о благе дочери бескорыстно, ни на что не рассчитывая взамен, она успокаивает, поглаживает, поощряет, внушает — наставляет в долготерпении и стойкости.

До тех пор, впрочем, покуда Хлоины интересы не сталкиваются с интересами Ликоков. В этом случае предпочтение отдается Ликокам. Гвинет любит мистера Ликока. Разве допустила бы она иначе, чтобы Хлоя, в ущерб своему здоровью и силам, вставала зимой в шесть утра и чистила ботинки постояльцам, и накрывала столы для завтрака, и подстерегала поутру молочника, чтобы перехватить для «Розы и короны» побольше молока, а со временем, когда подросла и подучилась, допоздна засиживалась над счетами после того, как трактир закроется на ночь? И все — за так, если не считать мистер Ликоковой улыбки.

— Какая честь для нас, — говорит Гвинет. И верит в это, и Хлоя — тоже.

Гвинет некуда ехать. Ей уже за сорок, и у нее ни гроша. Жизнь в «Розе и короне» как-то образовалась, утряслась, на основе каторжной работы с примесью острых ощущений. Она уверена, что мистер Ликок ее тоже любит. Недаром же, в тех редких случаях, когда им удается остаться наедине, он говорит ей это, вперемешку с поцелуями. Они созданы друг для друга, говорит он, но их любовь не может — ни-ни — идти дальше поцелуев. Пусть Гвинет не ищет себе другое место — нет-нет, — без нее он будет несчастлив. Да, и пусть она не просит прибавки к жалованью или свободных от работы часов, иначе, не дай бог, жена обо всем догадается.

И столь сильно у Гвинет сознание вины от этих тайных свиданий, столь велико возбуждение, что она верит и не задается вопросами. Годы проходят быстро, а она все с надеждой смотрит в будущее, все старается поймать украдкой брошенный взгляд, все боится и ждет, что миссис Ликок увидит и поймет. И чем сильнее ощущает Гвинет свою вину из-за мужа, тем более теплым и жалостливым чувством проникается к жене, по-птичьи шустрой и бойкой дамочке, вынужденной довольствоваться унылым однообразием законной и гласной любви.

Гвинет уверена, стоит ей лишь заикнуться, и мистер Ликок будет принадлежать ей — и все оттягивает эту минуту, не произносит заветное слово. Так и влачат они свое существование, одинокие женщины, делая хорошую мину при плохой игре, придавая значение незначащей фразе, принимая рассчитанное сластолюбие за любовь, читая вожделение в мимолетном взгляде — надеясь, хотя надежды нет. Так старятся они в обманных лучах самообольщения, но, как знать, не лучше ли это, чем стариться в холодном свете жестокой правды.

В том углу квартиры, который служит спальней, Грейс собирается в дорогу. Иными словами — вытряхивает на пол содержимое комода, отбирает нужное и рассовывает по пухлым кожаным сумкам, обнаруживая столько же привязанности к старым драным трусикам, как к джемперу от Ива Сен-Лорана.

То и дело, роясь в тряпичных ворохах — как рылась девочкой в ворохах осенних листьев, — Грейс подносит к лицу кофточку или лифчик, понюхает и, если найдет, что дурно пахнет, либо выбросит в мусорное ведро, значит, вещь уже никуда не годится, либо, обильно спрыснув одеколоном, швырнет обратно. Хлоя, любуясь и осуждая, наблюдает.

Чем такая, как Грейс, берет Себастьяна? — размышляет Хлоя. Пролистай кипу женских журналов за целый месяц — и не найдешь ответа. Во всяком случае, не домашними добродетелями, и уж тем более не умением стать надежным и отдохновенным прибежищем среди житейского моря. Помимо строительного мусора, пол завален книгами, хлебными корками, неоплаченными счетами, мышеловками, винными пробками, порожними бутылками, коробочками из-под камамбера. По небрежно вытертым подтекам на полу видно, что в уборной недавно был засор. На балконе высится местами заскорузлая, местами блестящая конструкция, воздвигнутая Грейс из серебряной фольги от картонок, в которых отпускают на вынос еду в китайской кулинарии. Вот вам и художественный талант.

1945 год, весна. Гитлер отступает. Эстер Сонгфорд непрерывно прибавляет в весе, несмотря на строгую карточную систему. Две унции масла в неделю, три — маргарина, одно яйцо и шесть унций мяса. Хлеб и картошку тоже дают по карточкам, как, впрочем, и почти все другие продукты. Только в моркови и капусте нет недостатка. Эстер, экономя топливо, варит их в той же воде.

— Переваливаешься с боку на бок, как старая корова, — говорит Эдвин, и Эстер плачет. Ей хотелось бы снова стать молодой, быстрой, стройной и не перемогаться все время. Хотелось бы стать похожей на Элен и нравиться мужу. Она принимает по ложечкам инжирный сироп в надежде, что это поможет. Ей кто-то сказал, что толстеют от горячей пищи, и она ждет, пока обед не остынет на тарелке, чем возмущает и раздражает Грейс. Грейс в эти дни раздражается по любому поводу.

Эдвин толкует про белки и углеводы, но Эстер ничего не хочет слышать. Неглупая, казалось бы, женщина, но к пище и к собственному здоровью относится крайне неразумно.

Субботний вечер; из Лондона на субботу и воскресенье приехала Марджори — они с Грейс и Хлоей сидят за столом и играют с Эстер в «Монополию». Толстый живот мешает Эстер придвинуться ближе к столу. Юбка не сходится у нее на талии и застегнута большой английской булавкой; поверх юбки выпущена свободная зеленая блуза из тонкой бумажной ткани.

Под блузой прокатывается рябь. Видно, как под тонким ситцем что-то вздымается и выпирает у Эстер в животе. В нем определенно что-то живое.

— Смотрите! — Марджори застывает с занесенной рукой, не успев поставить «гостиницу» на Пэлл-Мэлл (Марджори по обыкновению выигрывает. Везет в азартных играх, не везет в любви). Все смотрят.

— Там что-то ворочается, — говорит Марджори.

Миссис Сонгфорд с трудом поднимается на ноги, бледная от потрясения и внезапной догадки.

— Не может быть, — говорит она. — Мне слишком много лет. Я думала, это у меня от старости.

Но это не от старости, и это может быть — и месяца через два в деревенской больничке рождается Стивен.

Конец войны — трудная для всех пора. Уровень адреналина в кровеносных сосудах народа резко падает — неизбежен и упадок в настроении. И он наступает. Страх внезапной смерти сменяется страхом за свою судьбу, кошмары наяву вновь перебираются в сновиденья. Нет больше оправданий и отговорок. Дети должны потесниться, уступая место отцам, которых они не помнят; любимые мужья теперь для жен предмет забот, а не просто разговоров; женщинам приходится бросать работу и вновь посвящать себя домашнему очагу, как и положено в мирное время всякой порядочной женщине. Пришествие Гитлера не состоится, но не состоится и пришествие мессии; расправы не будет, но не будет и спасения. Зато наблюдается лихорадочное оживление на личном фронте и скачок рождаемости, который в десятилетие от 1950 до 1960 года приведет к небывалому наплыву учащихся в школы.

А пока что в стране ощутимы пробелы в части медицинского обслуживания — не хватает обезболивающих средств, крови для переливания и тем более — врачей и сестер. В списке первоочередных надобностей страны акушерство по обыкновению занимает одно из последних мест. Эстер, бедная, после долгих мук, когда акушерка, суровая старая дева, цыкает на нее, чтобы вела себя смирно, рожает ребенка с помощью острых стальных щипцов. Младенца уносят в детскую, и все уходят пить чай, оставив Эстер без присмотра — у нее открывается кровотечение, и она умирает.

Несчастный случай, болезнь, смерть — и сообщество, именуемое семьей, доныне, казалось бы, прочное, устойчивое, рушится на глазах, обращаясь в ничто с какой-то странной готовностью, будто только того и дожидалось. Похоже, что хаос и распад — норма, а светлые промежутки — отклонение, чистая случайность. Ты живешь, и то одно, то другое у тебя не ладится, идет через пень-колоду, твои дни полны мелких и досадных неурядиц, но оглянись на них издалека, и увидишь нектар и розы. «Монополия»! Цветочные выставки! Табели успеваемости! Ежевичные пудинги и распри из-за луковых грядок!

Хорошее было, светлое время в «Тополях» — а все Эстер, все ее каждодневные хлопоты, ее усердие, хотя никому тогда не приходило в голову сказать ей за это спасибо. Знала ли она, что ее старания окупятся? Что Марджори, Грейс и Хлою она снабдила пищей, которая в трудные минуты будет поддерживать их силы до лучших времен? Или видела себя такой, какой, по его уверениям, виделась супругу — нескладехой и рохлей, медлительно пережевывающей в мозгу жвачку дней своих, как когда-то, по велению отца, снова, снова и снова пережевывала каждый кусок пищи?

В то время когда рождается младенец и умирает мать, Грейс исполняется семнадцать лет. Предполагалось, что осенью она поступит в художественное училище Слейд-скул обучаться изобразительным искусствам. Да, но как быть с сироткой, этим краснолицым орущим комочком с бессмысленными глазенками и впалыми висками? Может быть, Грейс останется дома и будет смотреть за ним?

Нет, Грейс не будет.

Эдвин, и без того сокрушенный смертью Эстер — дни его опустели, носки не стираны, обед не готов, вечера в трактире пресны, не сдобренные солью ее укоризны, — ищет спасения в безумстве и ярости. Он не желает разговаривать с Грейс, этим холодным, бессердечным чудовищем. Он отказывается платить за ее обучение в Слейд-скул, но Эстер, как выясняется, оставила дочери двести фунтов, о существовании которых он не подозревал, и это он тоже не в силах забыть или простить. Какое-то время он совершенно невменяем. Родные говорят, что нужно нанять экономку для присмотра за домом и новорожденным, а подразумевают — и за ним самим, однако он не согласен. Его будут только обманывать, пользуясь его бедственным положением, он это твердо знает. Некогда румяное лицо его побледнело, осунулось, брюшко опало, в эти дни он не меньше Эстер похож на мертвеца.

На цветочных клумбах буйствуют сорняки. Замечаете, как все сговорились против него, даже сама природа? К тому времени как Эдвин вновь обретает рассудок, он успевает продать «Тополя», купить себе в Борнмуте одноэтажный домик, а младенца отдать на воспитание жене старшего брата Эстер — добродушной вдовице по имени Элейн, которая ходит в мужской рубашке, твидовом костюме и грубых башмаках и живет душа в душу с приятельницей, которую зовут Оливия и у которой явственно пробиваются над губою черные усы.

Элейн с Оливией разводят собак в пригороде Хоршема[23], где и подрастает Стивен, без горя и забот, не считая тех случаев, когда его, заиграясь, собьет с ног неуклюжий лабрадор.

Подрастает, прямо скажем, изрядно, и к двадцати семи годам, при росте пять футов десять дюймов, набирает двести восемьдесят фунтов весу. У него такие же, как у Эстер, выцветшие глаза навыкате, сильно увеличенные толстыми стеклами очков, рыжеватые волосы и волевой подбородок. Он наделен острым умом и чутьем прирожденного коммерсанта. Работает он по рекламной части.

Грейс поначалу стыдилась Стивена. Оно и понятно: Стивен связан с тяжелым периодом в ее жизни и своим несвоевременным появлением на свет причинил ей много неприятностей. Стивен был толст, неказист и беспросветно непрезентабелен. С недавних пор, однако, на землистом Стивеновом лице заиграл отраженный рекламный глянец, черты его отвердели — неунывающий предпринимательский дух, который движет миром коммерции, наложил на них свой отпечаток, что придает ему в глазах Грейс известную привлекательность. Теперь она поглядывает в его сторону с надеждой, начиная видеть в нем уже не обузу, но ценное приобретение.

Все военные годы в Алден, точно призрак, является Блаженная Голубка. Приезжает в конце недели на лондонском поезде и бродит по деревушке, останавливает прохожих, стучится в двери, неизменно улыбаясь, неизменно заискивая.

— Вы не видали, голубка, моих сыновей? Сирила и Эрнеста?

Она раздает женщинам полевые цветы, мужчинам — поцелуи, словно предлагая выкуп в обмен на добрые вести.

— На Сириле, голубчик, зеленая фуфаечка. Я сама вязала. На Эрнесте — бордовенькая, поменьше.

Когда смеркалось, она сникала и ехала назад, сидя в поезде тихо и чинно, как всякая другая.

Сирил и Эрнест похоронены на алденском кладбище. Приехав в деревню, они назавтра же сбежали посреди ночи домой, в Лондон, и, переходя по льду в темноте меловой карьер, утонули. Их эвакуировали в Алден со школой, не предупредив родителей, не сообщив им ничего и потом, дабы сведения о детях не перехватил ненароком немецкий шпион. Говорят, Блаженная Голубка спала со школьным учителем, надеясь выпытать, куда отправили ее мальчиков, но и тогда он не смог сказать ничего определенного. Твердил только — в Эссекс, а мало ли в Эссексе деревень.

Блаженная Голубка приезжает в Алден на другой день после того, как ее сыновей похоронили. Местный священник рассказывает ей, как они погибли, но до нее это, кажется, не доходит. Он подводит ее за руку к свежей могиле, но она только смотрит невидящими глазами и говорит: «Пожалуйста, скажите, где они, я вас за это поцелую. А хотите — не только поцелую».

Не удивительно, если у священника после этого повышается давление.

Она совсем молоденькая, лет двадцати с небольшим, и хорошенькая, но вскоре на лице у нее появляется угрюмое выражение, которое старит ее. Муж у нее в действующей армии, но где именно — тайна, и вернуться ему не суждено. Он объявлен пропавшим без вести и, скорее всего, убит. Обстоятельства его смерти также держат в тайне. Тайны для нее, несчастной, сделались так привычны, что она попросту не может уже доверять тому, что ей говорят.

Перепрыгивая через две ступеньки, по лестнице взбегает Себастьян — худой, веселый, отчаянный, — взбегает, точно за ним по пятам волчицей гонится старость, не давая ему сбавить шаг. К удивлению Грейс, он как будто очень рад видеть Хлою. Он прижимает угловатую от неловкости Хлою к своей заношенной джинсовой рубашке, спрашивает, как она поживает, осведомляется даже о Марджори.

— Готовится к гинекологической операции, — говорит Хлоя.

— Черт, уже вступила, значит, в операционный пояс! — говорит Себастьян.

У Себастьяна пояс широкий, кожаный, с бронзовой пряжкой в виде змеи, заглатывающей орла. Как властвует и глумится он над миром! С каким содроганием шарахается прочь от всего, что сулит скуку и одиночество. Мир страждет, но какое Себастьяну дело!

Себастьян ничем не обязан миру — разве что, считает он, фактом своего существования и удовольствием, которое оно ему доставляет.

Себастьяновы ягодицы четко обрисованы линялыми джинсами. Хлою, к ее изумлению, неожиданно пронизывает желание — прямиком от глаз до лона, минуя стороною мозг. Не то ли самое, думается ей, ощутила Эстер Сонгфорд, когда, оторвавшись от клумбы с геранью, встретилась взглядом с Патриком Бейтсом?

Снаружи — забудь. Про себя, внутри, — помни. Это пойдет тебе на пользу.

— У Марджори всегда нелады внутри, — говорит Грейс, с откровенной поспешностью выпроваживая Хлою за дверь. — Сплошная морока. Ей будет только лучше без внутренностей.

Что ж, прощая ей, думает Хлоя, если у тебя мать умерла при родах, а родила единокровного брата одного из твоих детей, у тебя и впрямь есть основания считать, что с женскими внутренностями — сплошная морока.

— Грейс, — озабоченно спрашивает Хлоя, медля уходить, — ведь твоя мама ничего не знала про тебя и Патрика, правда?

Но в глазах у Грейс внезапно вспыхивает злорадство.

— До чего ты меня злишь, Хлоя, — говорит она. — Да разве это важно? Разве важно, к примеру, что теперь Франсуаза спит с твоим мужем? Тем более что все это — твоих же рук дело. Ты упорно подсовывала Франсуазу ему под нос. Думаешь, я не видела?

Хлою бьет дрожь, ее разумный, устроенный мир летит вверх тормашками.

— Что я тебе сделала? — спрашивает она. — За что ты меня так?

— Ты — была, этого достаточно, — говорит Грейс. — Ты и Марджори. Хорошая парочка кукушек в моем гнезде. Это вы свели в гроб мою мать. Вымотали у нее все силы.

И Грейс, зайдя в квартиру, хлопает дверью, а бедная Хлоя в расстроенных чувствах едет к себе в Эгден справляться с Франсуазой и дотемна пропалывать клумбы с геранью.

Марджори, Грейс и я.

У нас свои жгучие тайны, свои предрассудки, свои убеждения, в которых сплелись воедино правда и вымысел. Свои женские страхи, столь же обоснованные, сколь и вздорные. Свой жизненный опыт, которым мы делимся друг с другом. Нисколько не похожий на то, что мы узнавали по романам и учебникам.

Мы получали аттестаты, дипломы, степени. Прошли через выкидыши, аборты, роды. Нам с Марджори довелось лечиться в кожной клинике. Мы до сих пор стесняемся называть вслух свои причинные места. Знакомы с ними вслепую, за глаза. И во многом от них зависим.

Грейс считает, что забеременеть легче всего с непривычки. Оттого-то это случается так часто с неопытными девушками. Грейс уверена, что у нее неблагополучно по женской части. Каждый день она обследует себе грудь, ища признаков рака, — и каждый день обнаруживает у себя новые шишки и затвердения. Врачам, которые смотрят ее, она не доверяет.

От будущих детей Грейс избавляется как у сомнительных дешевых врачей, так и в дорогих клиниках. Она обожает наркоз и не испытывает потом ничего, кроме облегчения, что ее больше не мутит.

Говорят «любишь кататься, люби и саночки возить», но к Грейс эта пословица неприменима.

Марджори считает, что, единожды не справясь с задачей доносить ребенка до положенного срока, она лишилась этой привилегии навсегда. Она полагает себя бесплодной и уверена, что это к лучшему, поскольку все равно способна была бы произвести на свет только уродца. Как дала ей понять молодая дрянь, сестра из клиники кожных болезней, в которой Марджори имела несчастье проходить курс лечения, — и чему Марджори предпочитает верить.

Разве что от Патрика могла бы она, пожалуй, родить нормального ребенка, думает Марджори, но Патрик, увы, использует ее всего-навсего как прачку.

Марджори ходит по врачам, ездит по оздоровительным лагерям, отмечает у себя дома премьеры своих телефильмов и не разыгрывает недотрогу, если кому-то вздумалось остаться у нее после того, как все разошлись.

Я, Хлоя, считаю, что смысл близости — дети. Что появление ребенка, в иных случаях, предначертано — самые неподходящие люди сойдутся, произведут дитя и, совершив это, разойдутся вновь, ошарашенные содеянным. У благодушнейших здоровяков ни с того ни с сего рождаются хилые, жалкие заморыши, и нет во всем этом ни капли справедливости. Что дети, как ты им в том ни помогай, как ни препятствуй, по существу, не меняются со дня рождения и до того дня, как покинут дом.

Я, Хлоя, уверена, что, если не присматриваться и не прислушиваться, все твои органы будут функционировать нормально, острый луч пытливости вредит им.

Обследуй себе грудь сегодня, и завтра нащупаешь роковую опухоль. Не знаю, подтвердит ли это статистика, но опыт — подтверждает.

Я, Хлоя, считаю, что мое назначение — быть матерью, а не возлюбленной. Допустить, что одно совместимо с другим, я не могу — хоть разум твердит мне обратное — и потому мирюсь с тем, что Оливер спит с Франсуазой. Таким образом мне удается сохранить чувство собственного достоинства.

К тому же матери полагается всегда быть начеку. А быть начеку, предаваясь любовным восторгам, — противоестественно.

Зеленая тля облепляет жимолость пышной пеной. Это сразу бросается Хлое в глаза по приезде из Лондона. Тля плодится, подобно помелу из фильма «Ученик чародея». Зелененькие малютки попросту выползают из задней части у тех, что покрупней и постарше. О чем Хлое однажды с изумлением поведал Оливер.

Опрыскав жимолость неядовитым раствором, которым в доме пользуются по настоянию Оливера, после чего живая пена опадает примерно на одну десятую, Хлоя идет на кухню, навстречу своим семейным проблемам.

Франсуаза стоит у плиты и готовит boeuf-en-daube[24]. Электроприборы на кухне отсутствуют, не считая холодильника, без которого Оливеру затруднительно было бы охлаждать шампанское. Оливер не выносит электроприборов, их шум действует ему на нервы. Они для него символизируют то, что всего гаже, — буржуазное благополучие. Он считает, что, когда одна половина человечества пухнет с голоду, а другую губит беззастенчивый культ потребления, с моральной точки зрения более приемлемо, если посуду моют и белье стирают вручную, пол натирают, ползая на коленях со щеткой в руках, а готовят на дровяной или угольной плите, не пользуясь электрической, дабы не слишком порывать связь с природой.

Все комнаты в доме отапливаются каминами. В нарушение Указа о загрязнении воздуха, это верно, однако Оливеру совершенно очевидно, что не дымок домашнего очага отравляет воздух, а трубы промышленных предприятий. Что же касается автомашин (а их у Оливера две: универсал «пежо» и «мустанг»), то их доля в загрязнении воздуха составляет каких-нибудь ничтожных шесть процентов, и ни для кого не секрет, что нападки на владельцев частных автомашин есть всего-навсего отвлекающий маневр, инспирированный заправилами большого бизнеса.

Из года в год руки у Хлои набрякают от стирки, в них въедается пыль и зола, застревают занозы от мытья деревянных полов. В споры с Оливером Хлоя больше не вступает. В искусстве спорить ей за ним не угнаться. Да и что спорить? И так ясно — все рассуждения Оливера об окружающем мире справедливы. Она и сама знает, что дровяная плита печет лучше электрической, что руки ломаются реже, чем посудомоечные и стиральные машины, что в морозильнике продукты теряют естественный вкус и аромат, что дорогие ковры страдают от пылесоса, что безнравственно препоручать другим женщинам делать за тебя черную работу, что центральное отопление расслабляет, ковры от стены до стены свидетельствуют о наступлении старости, а неядовитая жидкость от тли сохраняет жизнь бабочкам.

Теперь Франсуазин черед жить в соответствии с принципами, которые проповедует Оливер. Родной дом ее в городе Реймсе изобилует современными удобствами, вплоть до электроножа, чтобы экономно нарезать тонкими ломтиками превосходное мясо, и автоматической овощерезки. Сегодня Франсуаза с презрением отвергает эти технические ухищрения.

Когда Хлоя приходит на кухню, лицо у Франсуазы залито луковыми слезами. Хлое приятно их видеть. Приятно видеть, как вместе с луковой шелухой слетает прочь хваленая галльская сноровка. А под нею обнаруживается все та же обыкновенная баба, покорно угождающая вздорным прихотям мужчины.

Оливер считает, что вздорные прихоти ему чужды и его требования в высшей степени основательны.

Оливер пишет киносценарии для ведущих американских кинокомпаний. Недруги (коим нет числа) утверждают, будто его сценарии — расхожая стряпня. Друзья (их раз-два и обчелся) упирают на то, что они высокопрофессиональны. Сценарии приносят Оливеру хороший доход. Заветное Оливерово желание — писать романы. Он не задумываясь променял бы хороший доход на хорошие отзывы литературных критиков.

В то время, когда Хлоя знакомится с Оливером, он — стипендиат Бристольского университета. Подобно фениксу, материализовался он из каменного пепелища разбомбленного Ист-Энда, чтобы штудировать английскую литературу. Родители у Оливера — евреи, выходцы из России. Мать недавно умерла от рака, и отец на общественные средства судится с магазином, где его жене, за неделю до смерти, продали меховое пальто, под которым она и скончалась, а теперь в магазине отказываются взять пальто назад и вернуть деньги.

— Они прекрасно видели, что она умирает, — не перестает твердить Оливеров отец, Дэнни, уже шестую неделю по шесть раз за вечер. Оливер считал. — Ничего себе магазин — продать меховое пальто умирающей женщине! По ней с первого взгляда видно было, что она при смерти.

Оливер ненавидит отца, ненавидит своих сестер, ненавидит Ист-Энд, ненавидит правительства, по воле которых с неба сыпались бомбы, убивали его товарищей, разрушили взрывом садик, любовно насаженный им на заднем дворе, между собачьей конурой и веревкой, на которой сушилось белье. Пропади все они пропадом, а с ними вместе — супчик из курочки, йом-киппур[25] и бритоголовые еврейские жены[26].

Как-то вечером, в изрядном подпитии, Оливер приходит на студенческую вечеринку. Вообразим себе эту картину.

Насквозь прокуренное студенческое жилье (время такое, курит каждый, кому по карману сигареты, о раке легких слыхали немногие, о том, что эта болезнь как-то связана с курением, — и подавно никто, хотя уносит она, надо полагать, не меньше жизней, чем сегодня), по стенам развешаны рекламы путешествий (преимущественно по Кипру), оплывают свечи (воск образует причудливые сталактитовые наросты, не то что нынче, когда аккуратный столбик свечи тает скучно и неинтересно); в оплетенных соломой бутылях — кьянти, ряды темноватых зубов обнажены в широких улыбках; молодым людям по двадцать с небольшим, за плечами воинская служба, у иных — как романтично! — даже в действующей армии, на них мятые серые брюки, белые рубашки без галстуков — как смело! — свитера приглушенных тонов, короткая стрижка; девушки прямо со школьной скамьи — ловкие блузки, юбки в складку, волосы подстрижены елочкой или застыли в волнах перманента, грим наложен густо и неумело, в душе — соответственно темпераменту — забота о том, как бы сохранить (вариант — утратить) невинность, а лучше бы, в идеале, утратив, все-таки чудом и сохранить.

На эту-то вечеринку, сразу после полуночи, когда разговоры, как водится, затихают и парочки поникают в горизонтальных и невинных объятьях, и является Оливер.

Оливер не похож на англичанина. Оливер чересчур черен, волосат, чересчур обуян духом недовольства — чересчур, скажем прямо, еврей. Не то чтобы кто-нибудь из присутствующих был антисемитом — напротив, однако у всех такое ощущение, что с Оливером трудно, и ему самому и другим. Он ввязывается в споры с преподавателями, он оскорбляет всякого, кто вздумает сунуться к нему с помощью, он не согласен с учебной программой и системой экзаменов — а не для того ли, скажите на милость, и существуют университеты? — он жалуется на мизерность своей стипендии, хотя мог бы, как все другие, и за то сказать спасибо, что получает ее, он требует себе лишнее одеяло и подушку помягче, не считаясь с тем, что в конце концов эти удобства обеспечивает ему многострадальный налогоплательщик.

В чем бы они там ни выражались, конечно, эти самые налоги. Как построено общество, в котором они живут, имеют представление лишь немногие, остальные знать не знают, да им и наплевать. Оливер — знает. Недаром отец его принимался горестно причитать, а мать хваталась за сердце, когда к ним раз в полгода приходил коричневый конверт со штампом муниципального совета. Муниципальный совет? Это еще что за зверь такой?

Оливер допивает последние капли кьянти, какие еще остались на дне бутылок. Ему неприятны эти люди. Он пришел на вечеринку лишь потому, что никак не мог уснуть. Он чувствует, что мучительное прошлое и отсутствие предрассудочной узости взглядов дают ему основание считать себя выше тех, кто здесь собрался. Между тем для него не секрет, что они-то убеждены в своем превосходстве, относятся к нему покровительственно, терпят его в своей среде на правах убогого, что ли, приносящего удачу, точно ставя себе в заслугу собственное нерушимое самодовольство, а его муки обращая в некую шуточку.

А уж девушки! У, как он их ненавидит, их округлую речь, их округлую грудь, скромно выглядывающую из выреза блузки, их папочек и мамочек, их арийскую благовоспитанность. Иные, стремясь избежать исступленных обвинений в чистоплюйстве и бездушии, даже зловредно соглашаются ублажать его в постели — но и тут, когда, казалось бы, его победа неоспорима, умудряются сохранять за собой превосходство, снисходительно одаряя его лаской. Он может причинить им боль, может довести их до слез, но, как бы он, образно говоря, ни выкручивал мягкие руки их внутреннего «я», он бессилен пробудить в их душе низость или злобу.

Их благовоспитанность, их порядочность непомерны. У нормальных людей так не бывает. Нормальные люди дерут глотку и буянят, объедаются и рыгают, душат в объятиях любимых, потрясают кулаками, когда во вселенной бушует гроза, бросая вызов Создателю, который через минуту не преминет сразить их молнией. А эти английские девочки, с воркующими и безропотными голосками, с покорными сердчишками, чье самое страшное преступление — разве что мяч, посланный в свои ворота во время игры в травяной хоккей, — они ему чужие. Он волен поступать с ними, как ему вздумается, и, если обставит при этом белокурого улыбчивого мальчишку, с трезвым, осмысленным взглядом бывалого солдата, — что ж, тем лучше.

Оливер в армию не попал — из-за плоскостопия.

Ужин, судя по всему, запаздывает. Раз Франсуаза еще режет лук, значит, тушеному мясу далеко до готовности. Франсуаза вытирает глаза и с упреком взглядывает на Хлою. По вечерам, даже в хорошие дни, пронзительная живость слетает у Франсуазы с лица, и оно неряшливо обмякает, точно сомлел питающий его дух. Сегодня лицо у нее серое от усталости, уголок глаза подергивается.

Вот и хорошо, думает Хлоя. И отлично. И спохватывается — это что еще за гадость? Славно же потрудились надо мной Марджори и Грейс!

По настоянию Элен Марджори покидает «Тополя» и водворяется в хэмпстедский дом. Война, ковыляя на перебитых ногах, близится к концу.

Марджори, Грейс и я. Как справляемся мы с приступами ужаса и боли, которые обрушивает на нас наше замужество, наша жизнь? Когда мы лежим в постели без сна и знаем, что, если не предпринять что-нибудь (а предпринять мы бессильны), случится самое страшное: погибнут дети, или попадут в тюрьму, или станут калеками или же распадется наш дом, нас покинут, нам уготовано забвение и одиночество. Когда мы рыдаем и плачем, и хлопаем дверью, и знаем, что нас обманывают и предают, помыкают нами, нас не желают понять, и жизнь разбита, и уже ничего не поправишь. Когда мы одиноко бродим в ночи, замышляя убийство, самоубийство, супружескую измену, месть — и идем домой, и ложимся спать, а наутро встаем с красными глазами, и все идет по-старому.

А самое страшное — либо случается, либо нет. И не понять, действительно ли надругались над тобой или тебе только кажется. Жизнь продолжается.

Марджори справляется с ударами, уходя в болезни. Она запугивает себя сердцебиениями, смещением позвонков, вывихами, желудочными коликами. Выкарабкивается из беспричинных страхов и плюхается в депрессию. Сдает очередной экзамен, а у самой раскалывается голова и дрожат руки. Составляет очередную докладную записку. В очередной раз меняет работу. Жизнь продолжается.

Грейс — немедленно действует. Выталкивает взашей провинившегося любовника, бьется в истерике, вцепляется кому-то в глотку, разбивает семью — свою или чужую, выкрикивает по телефону непристойности, очередной раз подает в суд, требует наложить арест на имущество и, спустив пары, утихомиривается. Идет к парикмахеру и настаивает, чтобы маникюрша делала ей и педикюр. Жизнь продолжается.

Я же, Хлоя, как до меня моя мать и Эстер Сонгфорд, следую иной традиции. Не отклоняюсь от общего русла, по которому, как я подозреваю, устремляется в своих действиях и противодействиях женское большинство — когда покинутые жены нанимаются в прислуги, разведенные ходят убирать квартиры, забытые матери набирают детские прогулочные группы, а несчастные дочери уходят из дому и едут за границу помогать по хозяйству и учиться языку в семье какого-нибудь иностранца.

Скреби и мой, заглушая тоску, окунай руки в мыльную воду, выгребай мусор из раковины, утирай ребячьи носы, гни спину под бременем постылой домашней поденщины, а в конце дня уже ломит поясницу, а суставы уже сковывает артрит. Жизнь продолжается.

Грейс выходит замуж первой и приезжает в Алден покрасоваться, показать себя — на пальце кольцо, позади свадьба в белом подвенечном платье (символ невинности), рядом — Кристи.

Кто поверил бы в это годом раньше, когда Грейс едет в Лондон поступать в художественное училище Слейд-скул и провожают ее на алденской станции только Гвинет, да Хлоя, да местный священник. Мать — на кладбище, придурковатый отец — в лечебнице, «Тополя» будут проданы не сегодня завтра. Грейс, уже не тоненькая, а просто исхудалая, заметно нервничает, она словоохотлива и против обыкновения ластится ко всем.

— Жалко, нет Марджори, — говорит Грейс. Они стоят на станции, дожидаясь, когда придет игрушечный поезд. Начало октября, сырой, пасмурный день. Хлоя в эти дни не перестает дивиться непривычной мягкости Грейс. Грейс даже просовывает руку в перчатке под локоть Гвинет, а ведь обычно она держится с матерью своей подруги отчужденно, высокомерно — Гвинет, что ни говори, всего-навсего подавальщица из трактира, даром что держится как воспитанная дама и речь ее ласкает слух.

Но после смерти матери Грейс ненадолго становится скромней и тише и отвечает благодарностью на участие.

— Помните, как вы с Марджори приехали сюда в первый раз? — говорит Грейс. — Сколько было тогда народу кругом. А теперь что-то никого. Повсюду запустение.

— Страшная вонь тогда стояла в поезде, — говорит Гвинет. — Да и время было суровое, грозное. Сейчас — куда лучше.

И все-таки со щемящим сердцем вспоминают они те дни — дни невинных радостей, звонкое время роста. Послевоенный мир угрюм, сер, немолод. Лишения, работа — тоска зеленая. Летные поля закрыты, американцы вернулись домой, военных демобилизовали. Уехал даже Патрик, увозя с собой греховное возбуждение, и добродетель и благопристойность вновь воцарились в Алдене. Эстеровы клумбы заросли одичалой капустой, зато по Эдвиновым решеткам для фасоли карабкаются розы. Никто не одержал верх: ни Эдвин, ни Эстер. В конечном счете оба они оказались на равных.

— Смотри же, Грейс, будь осторожна, детка, — наставляет Гвинет. — Ты слишком молода, рано тебе пускаться одной по житейским волнам.

Священник подыскал для Грейс комнату в Фулеме[27], ее ждет место в Слейде, у нее двести фунтов в банке, и ей не терпится уехать, но Гвинет не перестает тревожиться.

— Не моложе Хлои, — говорит Грейс. Хлое на следующей неделе ехать в Бристольский университет. Гвинет никак не свыкнется с этой мыслью. Семнадцать лет она во всем подчиняла свою жизнь потребностям Хлои. Теперь, когда у нее не осталось сил, чтобы воспользоваться свободой, она свободна.

— И все-таки тебе рано, — говорит Гвинет.

— Ничего, — говорит Грейс. — В Лондоне Марджори. Я буду не одна.

— И запомни, — говорит Гвинет, — никогда не оставайся наедине с мужчиной, тогда и в беду не попадешь. Нехитрое правило. Надеюсь, Хлоя тоже его запомнит.

— Я уверен, что в Слейде есть отделение СХД, — говорит священник.

— СХД? — переспрашивает Грейс.

— Студенческое христианское движение. И в Бристоле тоже, Хлоя. Они вам помогут общаться с другой молодежью, под должным наблюдением. Мы, старые чудаки с духовным саном, не ханжи — тоже понимаем, что девочки хотят встречаться с мальчиками, а мальчики — с девочками.

Грейс вспоминается грязная канава, в которой она лежала в обнимку с Патриком. Хлое — материнская койка и не запертая за Патриком дверь.

— Конечно, — вежливо отзывается Грейс.

— Конечно, — не менее вежливо вторит ей Хлоя.

— Тебе бы повременить годик, — не унимается Гвинет.

Стоит уйти одной матери, как ее место заступает другая.

— Теперь уже поздно, — говорит Грейс.

Грейс сожгла свои корабли. Ее мать умерла, маленького братишку увезли, отец лечится от нервного расстройства. Во всем виновата она, Грейс, и она спит и видит, как бы вырваться из Алдена.

— Почему, не поздно, — говорит Хлоя. — Не садись на поезд, вот и все.

Хлоя опасается, как бы Грейс не встретилась в Лондоне с Патриком. Чего доброго — даже в Слейде. Недаром Патрик, обычно такой скрытный, обмолвился однажды, что после войны, как бывший военнослужащий, воспользуется государственной субсидией на образование и поступит в художественную школу. А вдруг Грейс известно больше, чем ей? Спросить нельзя. Хлоя и Грейс, боясь узнать ужасное, никогда не заговаривают о Патрике, и от этого главного умолчания тянется целая цепь мелких побочных умолчаний.

Все же, если тобой позабавились и бросили, уж лучше молчать об этом. Иначе крайне унизительно. Это понимают обе.

А между тем подозрения Хлои напрасны. Не в Слейд поступает Патрик, а в Камберуэллскую художественную школу в южной части Лондона и если с кем и встречается, так это преимущественно с Марджори. У Марджори, как-никак, в полном распоряжении большой дом, а платить за жилье, когда можно не платить, не в Патриковых правилах. Он отыскивает у себя в записной книжке ее адрес. Адрес дала ему Хлоя.

Кристи в том году — Завидный Жених номер один. Месяц за месяцем лежат на земле, все уплотняясь, зимние снега, пол-Европы голодает, и бомбардировщики летят в Германию не с бомбами, а с продовольствием; газ еле теплится, бессильно опадая, электрические лампочки мигают; незнакомые люди, ища поддержки и тепла, жмутся ближе друг к другу — и, как светоч надежды и упованья, сияет на Грейсовом горизонте Кристи. Образец мужского совершенства, четкий, твердый, стремительный. Мечта, предел желаний. Уже не диплом, не служение искусству, не слава и признание — нет. Один Кристи.

Грейс любит его. И как! Сердце у нее колотится при виде его, нутро млеет от томления. Но она не хочет, она не может поддаться его объятьям. Под строгим присмотром он везет ее кататься на яхте (да, он ходит под парусами); под несколько менее строгим берет с собой в горы (да, он занимается альпинизмом). Он предлагает купить ей квартиру (да, ему это по средствам), но она отказывается. Нет, Кристи, спасибо, не надо брильянтов. И часиков на руку тоже. Не надо подкупать меня дорогими подарками, мой ненаглядный. Шоколад — да, ах как мило! И орхидеи — да, и обеды в ресторане, и провожанье на такси, и поцелуй — тоже да, и — да, ты можешь положить мне руку на грудь (ая-яй, как мы нехорошо себя ведем), и — быстро, быстро — спокойной ночи, Кристи. Единственный, любимый, самый лучший. Я умереть готова за тебя, но спать с тобой — не согласна.

По дороге домой Кристи делает остановку в Сохо и проводит час с проституткой. Как еще ему остаться в живых?

Она любит его. Она стремится во что бы то ни стало выйти за него замуж. Как еще ей остаться в живых?

— Я не могу, — лепечет сквозь слезы Грейс, выскальзывая из его объятий где-то на пустынном берегу. Ночь. Светит луна. Весь мир затаился в ожидании. — Не могу. Я не такая. Я знаю, если я скажу нет, ты оставишь меня, и тогда я умру, но все-таки — нет, нет, нет. Ах, Кристи, если бы ты знал, как я тебя люблю!

Ах, как она отчаянно рискует! Кристи и впрямь близок к тому, чтобы ее оставить, она и не подозревает, насколько близок. Грейс смущает его покой, сперва ночью, а потом и днем, а у Кристи дел по горло, его ждет строительство, ждет контора, люди, его ждет впереди миллион.

Грейс получает в Слейде Первый приз, который присуждается неофициально — не самой лучшей, а самой обольстительной студентке года. Кристи остается. Он уважает успех. У Грейс невероятные глаза; кожа, в усиленной борьбе за непорочность, обретает матовую порочную бледность. При ходьбе у нее изредка подламываются колени, точно у жеребенка, который делает первые шаги. Стоит лишь подтолкнуть ее, чудится Кристи, и она упадет, точно спелый плод.

А Грейс, как ни подталкивай, не падает. И побеждает.

— Грейс, ты согласна стать моей женой?

Какого жениха подцепила, твердят все кругом в один голос! Тридцатилетний высокий красавец, выходец из Южной Африки, сын крупного землевладельца; юность в богатом доме, среди сожженного африканским солнцем вельда и чернокожих слуг, наивные представления об английской жизни, почерпнутые из кинофильмов вроде «Кавалькады», «Миссис Минивер», «Недолгой встречи», «Достань с неба звезду»; состояние, нажитое на предварительно напряженном бетоне, внедрение новых, облегченных конструкций. Оказывается, в наши дни на лондонской глине можно вести высотное строительство, какое раньше никому и не снилось. Лондон может стать Нью-Йорком. Кристи первым додумывается до этого. С коэффициентом безопасности пока неясно. Никто с уверенностью не может сказать что-либо по этому поводу. Если у кого-то возникают сомнения, Кристи не колеблясь их отметает.

Свадьбу Кристи устраивает с той же распорядительностью, с какой устраивает все остальное. От мечты устроить точь-в-точь такую же, как в кинофильме «Отец невесты», он вынужден отказаться, поскольку мать невесты в могиле, а отец — в Борнмуте и ничего общего с невестой иметь не желает, но все, что зависит от Кристи, — сделано.

Сначала — венчание, церковь в суссекской деревушке, где у Кристи живет тетка-англичанка. Потом — прием в шатре, разбитом в саду. Сияет солнце, звонят колокола, цветут цветы, невеста, непорочная, прекрасная, воздушная, идет в белом платье к алтарю. Жених становится рядом, священник благословляет их союз. Где вы еще видели такую очаровательную пару? Огуречные сандвичи, клубника, шампанское. И гроза. Смех, слезы, молодые садятся в «бентли», впереди — медовый месяц в Корнуолле, сзади, по обычаю, привязаны старые башмаки.

Ах, эти рыбацкие домики, эти безлюдные, скалистые берега. Целуйся и обнимайся, сколько душе угодно, кругом, на многие мили, — ни души. (Теперь не то. Через пять минут какой-нибудь спасатель заберет тебя за непристойное поведение в общественном месте.) Кристи насытился, Грейс, полная томности и неги, — тоже. Деликатно, но настойчиво он осведомляется насчет ее утраченной девственности. Это немаловажное обстоятельство.

Увлечение верховой ездой, говорит она.

Что ж, в конце концов, бывает и такое.

Потом — назад, в Сент-Джонз-Вуд, к обязанностям молодой супруги. И нет, казалось бы, в эту пору невинности никаких видимых оснований сомневаться, что Грейс и Кристи будут, как в сказке, жить-поживать и добра наживать в любви и согласии.

Грейс ухитряется даже забеременеть в первую брачную ночь.

Что за верный глаз, какая ловкость, удачливость! Вести так смело игру с судьбой! Какое чувство меры — точно знать, чего хочешь, и не замахиваться на большее.

Хорошее время!

В марте у Грейс рождается мальчик. Пьер. Через два года она рожает Петру. Дети — хрупкие, слабенькие, плаксивые, как будто деды и прадеды вложили всю свою могутность в родителей, ничего не оставив на долю следующего колена. Грейс любит их без памяти.

А Марджори! Марджори едет на свадьбу Грейс. (Патрика не приглашают.) Она счастлива за подругу, и кожа у нее на лице гладкая, без единого пупырышка. На ней платье нового силуэта, с мягкими, неподложенными плечами, узкое в талии и с пышной юбкой, — и, между прочим, могла бы не стараться девушка, потому что на свадьбе, спасаясь от грозы под дубом, она знакомится с Беном, которому решительно все равно, как она выглядит, но очень нравится слушать, что она говорит.

Не проходит и трех недель, как она бросает Фрогнал-хаус и перебирается в тесную квартирку в западной части Килбурна, где живет Бен. Бен учится на архитектора и приглашен на свадьбу потому, что Кристи связан деловыми отношениями с его отцом. Самому Бену те методы, которыми Кристи пользуется в делах, не говоря уже о строительстве, внушают серьезное недоверие, но он держит его при себе. Родные Бена — сионисты. Марджори в сомнении, не следует ли ей, дочери еврея, с сочувствием относящейся к этой многострадальной нации, тоже перейти в иудейскую веру? Однако Бен, который приемлет свой иудаизм скорее в политическом, нежели религиозном аспекте, считает это излишним. А пожениться — с этим они всегда успеют. Оба твердо верят, что впереди у них долгая совместная жизнь. К тому же, если пожениться, Марджори теряет стипендию, которую после многочисленных писем от адвоката и высочайших повелений от Элен из далекой Мексики ей наконец-то с неохотой предоставляют местные власти.

Хлоя тоже получает приглашение на свадьбу Грейс, но приехать не может. У Хлои сейчас совершенно иные заботы.

Хлоя вызывается приготовить ужин детям, но Франсуаза, которая уже совсем повеселела, забыв о мимолетном огорчении, слышать об этом не желает. Хлое разрешается в крайнем случае подсобить ей, но не более того. Франсуаза хозяйничает на Хлоиной кухне, как у себя дома. Хлое как-то неловко, точно не Франсуаза, а она здесь чужая.

Есть люди, думается Хлое, которые всюду умеют чувствовать себя как дома. Франсуаза, беззаботно мурлыкая себе под нос, громыхает кухонной посудой, принадлежащей другой женщине, и в ус не дует. Хлое же понадобилось самое малое лет десять, чтобы освоиться в собственном доме. Как будто, с детства бездомная, вынужденная ютиться вместе с матерью в единственной убогой комнатенке, она считает себя не вправе завести нормальный дом. Зрелые годы ее отравлены сознанием, что она в этой жизни ни на что не имеет права и может обладать лишь тем, что урвет для себя украдкой, когда никто не видит.

Чему, понятно, в немалой степени способствует Оливер, безгранично расширяя пределы своего влияния, ибо он, и он один, решает, какого цвета клеить обои в комнате для гостей, какими книгами уставить полки, каким газетам быть поутру в почтовом ящике, какими продуктами заполнять кладовую, чем опрыскивать тлю в саду и сколько должно быть денег у Хлои в кармане. И в то же время Хлоя не может не признать, что повинны здесь, как водится, обе стороны. Одна протягивает загребущие руки, другая, то ли из робости и лени, то ли по глупости, а может быть, в силу привычки, не дает себе труда отвести их. В конце концов, Хлое достаточно зайти в магазин садово-огородных принадлежностей, купить нужный ядохимикат для истребления насекомых, набрать его в опрыскиватель вместо мыльной воды — и прости-прощай, уважаемая тля.

Другой вопрос, сделает ли она это. Ответ: нет, не сделает.

Когда Оливер впервые встречается с Хлоей, она чинно восседает на подушке. Она стесняется и чувствует себя среди других не в своей тарелке. А выражается это в том, что она задирает породистый точеный носик и напускает на себя неприступность. У Хлои нет молодого человека, и ей охота, естественно, чтобы приписывалось это не неумению завлекать, а сугубой разборчивости. Тем более что она вообще мнительна и ранима, ей унизительно сознавать, что ее жалеют, а ее действительно жалеют, так как у нее нет приличного дома, приличной семьи, приличного платья — и даже, как она подозревает, приличного бюста. (Не бюст, а недоразумение, эти скромные припухлости, которые она так старательно намыливает, и ополаскивает, и вытирает по утрам. Ерунда какая-то. Правда, сравнивать ей по-настоящему не с чем — другие девушки, подобно ее матери, одеваются и раздеваются, моются и вытираются либо в одиночестве, либо занавесясь полотенцем.) И хотя за последнее время она фунтов на пятнадцать прибавила в весе — живет в студенческом общежитии и пополнела от избытка картошки и недостатка личного счастья, — этот лишний вес, похоже, целиком отложился на бедрах. Что, если ей суждено кончить с грушевидной фигурой, как у Марджори? Вот что пугает ее пуще всего. И сейчас, когда она, задрав носик, восседает на подушке, ей туго врезается в живот пояс ситцевой юбчонки. Ситчик — очень славненький, розовый в клеточку — служил некогда занавеской у входа в женский туалет в «Розе и короне», пока не выгорел безнадежно на предвечернем солнце.

Итак, Оливер приходит на вечеринку поздно, и только потому приходит, что никак не мог уснуть, а вообще хозяина он терпеть не может, гостей соответственно тоже, а про Хлою ошибочно решает, что эту девчонку, восседающую на подушке, чистюлю и недотрогу и наверняка из тех, что особенно бесят его при ближайшем знакомстве, привел председатель Студенческого театрального общества, который сидит у Хлоиных ног, положив на них голову единственно по той причине, что голова у него трещит и ему не мил белый свет. Когда же наконец он находит в себе силы встать и отправиться на поиски недопитой бутылки, Оливер занимает его место. Он поглаживает Хлоину лодыжку. Хлоя опускает глаза и видит черную курчавую шевелюру, шелковистую и буйную. Закрадывается ли к ней в эту минуту предчувствие, сколь привычна ей станет эта самая шевелюра? Сколь бессчетно ей предстоит наблюдать за завтраком, как упруго курчавится эта шевелюра, как постепенно редеет, опадает? Пожалуй. А иначе зачем бы ей оставаться на месте, и слушать, и отвечать, не повинуясь первоначальному побуждению встать и уйти или хотя бы уж, на худой конец, убрать подальше от него свою лодыжку, а вместе с нею — и свое будущее?

Плодитесь и размножайтесь. Для Марджори, Грейс и меня — задачка посложней, чем может показаться. А подумать, с какой легкостью ее решает корова, пчела, рыбка-колюшка, жаба, паучиха! Каждая, естественно, на свой лад, и, уж конечно, манера ухаживать у той же, скажем, паучихи черной вдовы куда своеобразней, нежели те приемы, к каким прибегает любая из нас. А впрочем, у них нет выбора. Они реагируют на раздражители, и только.

Покажите рыбке-колюшке красноперую спинку, и — бултых! — устремились прочь икринки искать себе долю, на собственный страх и риск. Рыбку никто и не спрашивает. Так получается, и точка. И никому не приходит в голову укорять ее. Никто не скажет, не могла, дескать, выметать икру в теплый день — поди, иззябнут малыши, — да и заводь догадалась на всей реке выбрать такую, где полным-полно щук, а под боком — быстрина, о чем ты только думала! Согласись, лучше бы тебе их вовсе не рожать, чем обрекать на такие мытарства, никудышная, безмозглая мамаша!.. Ничего похожего! Бултых — и пошли-поехали икринки, и никаких комментариев.

Бултых! — разрешилась Грейс, и в какой укромной, незамутненной, спокойной заводи! Персональные сиделки, частная больница, личный гинеколог, няня наготове, чтобы с рук на руки принимать младенца от молочной сестры.

И сын — сын, как и загадывал Кристи. И сколько денег, чтобы смягчить удар, сколько цветов!

Ибо первый ребенок — всегда удар, и не вздумайте обольщаться на этот счет. Пригнитесь ниже, почуяв его приближение. Девочка-жена становится матерью. На месте престижной красавицы — неопрятное, затюканное, беспомощное существо. Прислушайтесь к неумолчному речитативу. Помогай мне, заботься обо мне, пестуй меня, причитает она. Меня и ребенка. Мы драгоценные, мы хрупкие, да — потолок нужен голубой, на него ребенку смотреть, бревно ты этакое. А ты крась, когда приходишь с работы, и неужели нельзя приходить пораньше? ЗАБОТЬСЯ ОБО МНЕ, бессовестный! Ну как мы пойдем в гости, когда мне кормить. Нет, один ты тоже не пойдешь.

Ну а он — он невозможен, хуже всякого младенца, он привередничает за столом, кидается на людей от недосыпания, он напивается, скандалит, простужается, подкидывает, играя, ребенка к потолку и не успевает поймать. Где ты, где, любящий муж и отец? А ведь мы мечтали, что будем счастливы, неделимы, непохожи на других! Она, огромная, как гора, взрывоопасная, тяжело шлепает по дому, выпятив живот и грудь, в смятении и отчаянии спрашивая себя, что за чудовище досталось ей в мужья. То ли с ребенком нянчиться, то ли с этим бесноватым!

Tout casse, tout lasse, все ломается, все меняется.

Посмотрите, что выкинул Дик, когда Элен рожала Марджори. И видите, каких натворил бед!

Tout passe, tout casse, все течет, все приедается.

Когда Пьеру минуло две недели, Кристи, разрабатывая проект павильона мод на выставке 1951 года, допустил серьезные ошибки в расчетах конструкции и, обнаружив их, не потрудился забрать чертежи назад на доработку.

Что ж, неудивительно, Кристи целую неделю не спал, а прелестные соски Грейс воспалились и растрескались, тронешь — криком кричит, и он прогнал молочную сестру за явную и преступную небрежность, дав сестре пять минут на сборы и жалованье за пять месяцев вперед, — ну а потом, само собой, целых три дня искали другую и не могли найти, и Грейс рыдала, взывая к покойнице матери, а друзья, толпясь подле ее постели, косились на Кристи как на злодея.

Неописуемый кошмар!

Когда Иниго минуло три недели, Оливер уехал удить рыбу. Невозможно работать, когда в доме ребенок, а Оливеру нужно было срочно дописывать сценарий. Ему всегда лучше работается у воды.

Через две недели после того, как родилась Петра, Кристи, бросив ребенка дома, умчал Грейс на Багамские острова. Сказал, что ему необходимо отдохнуть от детей. Пока он был в отъезде, у недостроенного павильона рухнула крыша, придавив насмерть троих — двух строительных рабочих, это не в счет, но третий был у Кристи главным инженером. Непридавленных на месте происшествия не оказалось, так что заикнуться о преступной небрежности было некому; до ушей Грейс, например, вообще не дошел слух об этом несчастье — Грейс лежала в Багамской больнице с грудницей. Операцию сделали неумело, у Грейс по сей день на груди виден шрам. Кристи подал в суд, но добился лишь возмещения убытков в две с половиной тысячи фунтов и широкой огласки. Поскольку грудь — предмет сенсационный, а смертью никого не удивишь.

Ох эти дети! При рождении первенца удар обрушивается с сокрушительной силой, с каждым последующим немного мягчает, однако многодетные переносят его тяжелей, начиная переживать заранее. Боль, пожалуй, притупляется — саднит, но не режет.

Пока Эстер лежала в больнице в ожидании Стивена, Эдвин выкапывал картошку и сажал вместо нее луковицы нарцисса, готовя Эстер к весне приятный сюрприз. Она — как, впрочем, и он — так и не увидела цветы, не узнала, что может торжествовать победу.

Ну а Патрик? А что Патрик? Когда тихоня Мидж ждала Кевина, Патрик запечатлел на полотне каждую ступень ее беременности и помышлял запечатлеть сами роды, да только отец Мидж вовремя успел схватить дочь в охапку и увезти на «скорой помощи» — то есть, строго говоря, не очень-то вовремя: Кевин родился на больничных ступенях, и, таким образом, при большем количестве свидетелей, чем если бы родился дома, — а Патрик пришел в такую ярость, что заявил, пускай тогда отец ее и навещает, а не я. С какой стати? Больницы приносят несчастье, а я суеверен. Так и не навестил ни разу. А когда Мидж рожала Кестрел в больнице святого Георгия, Патрик сидел в родилке рядом, у постели Грейс, и держал ее за руку, пока она рожала Стэнопа. И слава богу, что хоть кто-то сидел — дело было в канун рождества, сестры распевали в палатах рождественские гимны, а молодые врачи-интерны уже успели хлебнуть.

Никогда не беременейте в марте, не раз повторяла потом Грейс, если собираетесь донашивать. Никогда не рожайте детей в канун рождества.

На пятом месяце у Хлои случается выкидыш, и она теряет ребенка. Хлоя оплакивает его, Оливер тоже. Что-то утрачено, и оба чувствуют это. Силы извне напали на них и отняли невосполнимое. А все же до чего приятно горевать сообща, знать, что твоя утрата — общая утрата, и утешать друг друга!

В суеверной поспешности Хлоя и Оливер регистрируют свой брак в Бристоле, не дожидаясь, пока стрясется несчастье пострашней. Ребенка, конечно, не вернешь, как и Хлоин диплом, но еще не поздно сохранить друг друга. Ну и потом, на женатом положении Оливер вправе получать вдвое большую стипендию, и они с Хлоей могут позволить себе жить относительно безбедно: он учится, она готовит ему и согревает его постель, и оба согласны, что в выигрыше при этом главным образом она.

Хорошее время. Холостые студенты валом валят к ним в мансарду поглядеть на семейную жизнь.

Хлоя пишет Гвинет, но не о том, что выходит замуж, а лишь о том, что потеряла ребенка. Почему? Возможно, из опасения, как бы Гвинет, которой выпало в жизни так мало счастья, не вздумалось омрачить счастье дочери неодобрением или слезами или, что еще хуже, стоять при бракосочетании, храбро улыбаясь и осуждая в душе несерьезность гражданского обряда, а возможно, в смутной надежде избавить мать от тяжких воспоминаний о собственном замужестве, о вдовстве и от сознания, что отныне ее жизнь кончена и начинается Хлоина.

Как бы то ни было, для верности или по доброте душевной Хлоя поступает жестоко и ничего не пишет.

Скрывает свою женитьбу от родных и Оливер. А он почему? Дело вот в чем — примерно в то время, когда у Хлои случился выкидыш, сестры Оливера вышли замуж, и на пышной двойной церемонии, когда смешались воедино радость и скорбь и Оливеров отец ухнул все свои сбережения на свадебный пир и свадебный ритуал, на цветы и музыкантов, Оливер не присутствует: садясь в поезд, которому предстоит везти его на свадьбу, он разрывает себе ахиллово сухожилие. Боль страшная, нельзя ступить ни шагу — как корчится и стонет Оливер на платформе! Хлоя, которая пришла его проводить (ее на свадьбу, естественно, не пригласили), едва не лишается чувств от испуга и жалости — сестры (по его предположениям, ибо они не отвечают ему на письмо) обижены, и отец (опять-таки по предположениям) тоже глубоко уязвлен черствой натурой своего ученого, но безбожного сына. Стремится ли Оливер усугубить обиду (это бывает, когда мы видим, что нечаянно обидели кого-то), скрывая собственную женитьбу, или же сама женитьба его предпринята в пику родным? Ибо, согласно традиционным представлениям, бытующим в семействе Рудоров, с шиксами спят, но на них не женятся, а кто такая Хлоя, как не типичная шикса — христианка, и притом легкого поведения?

Если бы кто-нибудь подступился тогда с этим вопросом к Оливеру, он, сделав непроницаемое лицо, сказал бы: «Моих родных совершенно не касается, кого, как, когда и почему я беру в жены».

Именно этими словами — не женюсь, а беру в жены, поскольку в этом тоже проявилась бы одна из черт его натуры.

Захочет ли Иниго, которому пошел девятнадцатый год, есть с младшими детьми рыбные палочки или дождется, пока поспеет boeuf-en-daube? Среди взрослых Иниго чувствует себя вполне свободно, сплошь да рядом обнаруживая превосходство над старшими своей искушенностью и добропорядочностью — в разговоре они невольно соизмеряются с его присутствием, как бы прислушиваясь к себе со стороны его оценивающим и чистым ухом, — но он любит бывать с братьями и сестрами, как кровными (Имоджин), так и благоприобретенными (Кевин, Кестрел и Стэноп).

У деревенских жителей нередко бытует убеждение — а среди собаководов оно практически неоспоримо, — что, если самка хоть раз покрыта самцом не той породы, она теряет способность производить чистопородное потомство. Так, можно смело сбрасывать со счетов овчарку, ежели ей вздумалось погулять вечерок с лабрадором; так, корову покрывают для верности два раза подряд двумя быками, с учетом достоинств первого по молочной линии, а второго — по мясной. Иниго — сын Оливера, однако не передалось ли ему кое-что от Патрика? Хотите верьте, хотите нет, но, при несхожести в сложении, они со Стэнопом до того похожи, что невозможно не принять их за братьев, и опять-таки вы обнаружите у Иниго и Имоджин общие черты сходства с Патриком, и никаких — с Хлоей. Отовсюду устремлены на Хлою поверх стола синие жесткие глаза — пример торжества грубой жизненной силы над духовностью.

И не подумайте, будто Хлоя вынашивала Иниго с мыслями о Патрике, — ничуть не бывало. Может быть, вспомнила мимоходом раза два за все время. Знала, что он живет у Марджори, и только, и давным-давно дала Оливеру обстоятельный отчет о том, что было между нею и Патриком на материнской койке, из-под которой она только что вылезла. Она предпочла бы изложить это событие в самых общих чертах, на обстоятельности настаивал Оливер. Оливера занимали подробности.

Теперь, предоставив Хлое чистить картошку на гарнир к рыбным палочкам, Франсуаза идет искать Иниго и выяснить, будет ли он ужинать с детьми или — в ущерб своему здоровью и силам — поздно ночью, со взрослыми.

Франсуаза — психолог, с дипломом бакалавра. Ей двадцать восемь лет. Она — единственная дочь лучшего в Реймсе ресторатора. Вообразите ее себе в одно прекрасное утро с чемоданом в руке на заплеванном, неметеном вокзале Виктория — она только что сошла с поезда, на который пересела с парохода. Из дома Франсуаза уезжала потрясенная и потерянная — жених, с которым она восемь лет как обручилась, бросил ее накануне свадьбы ради ее же лучшей подруги.

Как после этого оставаться в Реймсе, терпеть сочувствие друзей и родных? А с другой стороны, куда ей податься, приехав в Лондон?

Вот в эти-то критические минуты, когда жизнь, казалось бы, зашла в тупик, к нам, как не раз указывала Хлое Грейс, нежданно-негаданно поспешает помощь. Хлопнув дверью, уходит муж, и в тот же день на пороге возникает поклонник, о котором мы до сих пор знать ничего не знали. Попадает под машину любимый пес, а в распахнутое окно уже влетает невесть откуда ручной попугай. Вместе с извещением, что вы просрочили закладную, почта приносит письмо, что дядюшка оставил вам виллу в Испании. Глядите в оба, принимая от судьбы эти нечаянные дары, предостерегает Грейс. С ними обыкновенно сопряжены осложнения. С поклонником — беременность, с попугаем — попугайная болезнь пситтакоз, с виллой — престарелые родственники. Следуя той же логике, Франсуаза, растерянная и беспомощная, лишась прошлого и не зная будущего, не отчаивается в это утро на вокзале Виктория — и правильно делает.

Потому что на перроне к Франсуазе подходит Тереза, французская девушка той разновидности, какую особенно презирает Франсуаза, — маленькая, беленькая, робкая, целомудренная и набожная, — просит присмотреть за чемоданом и при первых же звуках французской речи заливается слезами. Тереза возвращается из самого сердца сельской Англии к своей chère maman[30], проведя страшные три недели помощницей по хозяйству в невозможном английском семействе, где все дети от разных родителей, где не признают ни бога, ни пылесоса, ни стиральной машины, ужинают зачастую в полночь, требуют много, а платят мало, хозяин дома считается крупной творческой величиной и якобы работает для кино, но на самом деле занят тем, что сидит и пишет какую-то очень важную книгу, и поэтому даже кинозвезды к нему не вхожи, а ей он делал неприличные намеки и явно рассчитывал соблазнить, а хозяйка дома, которой издательство только что вернуло назад ее роман, ходит целыми днями злая и придирается. Вчера вечером, когда Терезе предложили, как простой крестьянке, печь хлеб, она собралась и уехала. Жизнь ужас как огорчительна, правда? Снаряжая Терезу в английский дом, chère maman дала ей фартук в оборочках, чтобы открывать в нем дверь милордам, но уж какие там милорды…

Франсуаза, которая к литературному творчеству во всех его видах относится с большим почтением, выпытывает у Терезы адрес семейства и направляет свои стопы к Хлоиному порогу.

Хлоя в эти дни настроена и впрямь неважно. Лет за восемь, работая втайне от всех, побарывая неверие в свои силы, она ухитряется написать роман. Посылает его на собственный страх и риск в издательство, где, к ее немалому изумлению, его принимают если не восторженно, то, во всяком случае, горячо. Оливер рукопись не читал и не читает до тех пор, пока она не уходит в типографию.

Что ж, оно и понятно, Оливер в это время крайне занят, и не очень веселыми делами. Отснят, наконец-то, и вышел на экраны фильм по его последнему сценарию, написанному ценой изрядных издержек как эмоционального, так и денежного свойства, в котором Оливер, отступив от обычной для себя схемы — раздутая смета плюс кинозвезды первой величины плюс полицейско-детективный сюжет и в итоге коммерческий успех, — сосредоточивается на душевных переливах тонкой натуры (по утверждению иных — себя), коей изменила жена (как полагают — Хлоя), а критика принимает фильм не то чтобы в штыки, но с полнейшим пренебрежением, и никто, как в Англии, так и за границей, не рвется его показывать.

Неудивительно, таким образом, если Оливер до сих пор не удосужился заглянуть в женину рукопись. А когда удосужился, требует, чтобы рукопись немедленно изъяли из производства. Издатели не согласны. Оливер — отцовская страсть к адвокатам все-таки передалась ему — добивается через суд запрета на издание, и его приостанавливают, хоть это обходится Оливеру недешево. В мягчайших выражениях, какие только мыслимы в устах страдальца от вздорных прихотей жены, он обращается к Хлое.

Однажды утром, когда проходит полгода с тех пор, как у них водворилась Франсуаза, Хлоя стоит на кухне и торопливо допивает чашку кофе — ей пора убегать на автобус, который везет ее к поезду, который везет ее на работу в Кембридж. Учебный год в разгаре. Иниго уже ушел в школу. Имоджин, в сопровождении Франсуазы, — тоже. По вторникам Франсуаза работает в школе логопедом, что ее очень устраивает. Хлою бы тоже очень устроила такая работа, да ей в голову не пришло предложить школе свои услуги.

На кухню, в отвратительном настроении (что ей сразу заметно по его ссутуленным плечам), входит Оливер, и вот какой происходит между ними разговор.

Марджори, Грейс и я.

Марджори выпало накоротке свести знакомство со смертью. Печальные карие глаза ее будто созданы для созерцания Костлявой, крепкие ноги — для того, чтобы споткнуться о бездыханное тело на полу. Патрик Бейтс сказал однажды, что от нее разит тленом и потому она единственная в мире женщина, с которой он, переспав один раз, больше спать не желает. Даже в юности кожа у нее была шершавая — шелушилась от сухости, словно не у подростка, а у умирающей.

Девочкой Марджори смело подбирала дохлых птиц — пусть даже в них уже завелись черви — и хоронила в земле. Мы с Грейс отводили глаза.

Ей, столь привычной к смерти, стоит усилий прямо смотреть в лицо жизни. Ей проще встречаться с жизнью на страницах книги, наблюдать, как мерцают картины ее на экране. В мире поставщиков массовой информации таких беглецов от действительности пруд пруди.

Одну попытку Марджори сделала. Отдадим ей должное. Стала жить со своим Беном и шесть месяцев носила его дитя. Бен умер, и через два дня Марджори обнаружила у себя легкие — просто не о чем говорить — следы крови и ощутила общее недомогание. Позвонила врачу. Врач, к ее удивлению, тотчас явился и уложил ее в постель, болтая без умолку и отпуская шуточки, чтобы она не унывала. А у нее и в мыслях нет унывать.

— Удастся сохранить — хорошо, — говорит она. — Не удастся — тоже не страшно.

Врач был маленький, тонкий в кости — вылитый эльфик. Он ей понравился. Уж он-то много раз видел, как умирают люди.

Он сказал, какие у нее шансы на то, чтобы сохранить ребенка, избежать выкидыша. Пятьдесят на пятьдесят, не отчаивайтесь, сказал, — и она не отчаивается.

Однако к вечеру чаша весов качнулась, счет изменился — не в ее пользу.

Сильная боль. Да, это схватка. Уже прошла, но боюсь, что шансы теперь — сорок против шестидесяти. А впрочем, мало ли как еще может повернуться! Выше носик, девочка. Тем не менее он вызывает «скорую помощь».

Внезапное кровотечение так же внезапно прекращается. Тридцать против семидесяти. А ее так красит беременность. Кожа больше не шелушится, прекрасный цвет лица, на душе — мир и покой. Даже волосы сделались послушными и обрамляют ее лицо шелковистыми кольцами. Матери она ничего не сказала. Раз в кои-то веки восстала против того, чтобы нагрянула мать и все перевернула.

Снова боль, и на этот раз у Марджори искажается лицо. Она площе вытягивается на кровати. Двадцать против восьмидесяти, считает врач. Бедное крошечное дитя, как оно рвется на свободу — или, может быть, это ее потрясенная душа изгоняет его, не в силах более дарить ему приют? Как знать. Ясно одно, такому маленькому не выжить. А «скорая» все не едет. Сбилась с пути и никак не отыщет ее дом.

Снова кровь, схватка, стоны.

Десять против девяноста.

Пять против девяноста пяти.

Один против девяноста девяти.

Ноль против ста.

Прощай, малыш. Ага, вот и ты.

Жизнь обрывается.

За Грейс в этом смысле, конечно, никому не угнаться. Грейс убивает. Грейс делает аборты — шутя. Вроде как зуб выдернуть, говорит. Она заранее предвкушает это удовольствие. Так драматично, мужчина мается, наркоз — сплошной восторг, просыпаешься с полным ощущением, что перерыва во времени вовсе не было. Чудо! Марджори полагает, что, если бы Грейс в свое время исполнила волю отца и согласилась смотреть за своим маленьким братишкой, Стивеном, она едва ли впоследствии предавалась бы с таким азартом истреблению жизни в самом зачатке. Я, Хлоя, склонна думать, что тут прежде всего сыграл роль тот милый способ, каким Кристи вытравил из Грейс материнский инстинкт. Ибо некогда Грейс этим инстинктом обладала — она дикой волчицей выла по украденным у нее детенышам.

Я это слышала. Вот почему я воспитываю за нее Стэнопа, и вот почему Оливер мне это разрешает. Мы понимаем, отчего сама Грейс — не может. Мы наблюдали, как это совершалось.

Мне, Хлое, видеть мертвых не приводилось. Приводилось стоять у гроба, и думать о том, кто там лежит, и казнить себя за это. Я бы десять детей завела, будь на то моя воля, не противься этому Оливер и собственный здравый смысл. Ответом на смерть служит жизнь, еще и еще раз жизнь, потому-то нашей планете и грозит перенаселение. Во всяком случае, так утверждают.

Бросай ты Оливера, говорит Марджори. Разводись, говорит Грейс. Спасайся, пока не поздно, говорят они в один голос. Да только не очень по ним заметно, чтобы сами они обрели для себя спасение…

Иниго говорит, что, хотя ему завтра идти в школу, он подождет, пока не поспеет boeuf-en-daube. В школу он ходит последний год. Если кончит с отличием, поступит в Йоркский университет. Иниго вырос, в восемнадцать лет его поздно учить, как себя вести, когда есть, как одеваться, как преуспеть в этом мире — короче, учить его чему-либо поздно. Он распоряжается собою самостоятельно. Он хорошо сложен, с приметной, яркой внешностью, отцовским ястребиным носом, упругой черной шевелюрой — нестриженой и оттого образующей вокруг головы шарообразный курчавый ореол — и синими жесткими глазами. Он играет в регби.

От Хлои Иниго, судя по всему, оторвался окончательно. Папочкин сын, а от матери только принимает услуги. Хлоя досадует на него. Он, кажется, считает Оливера молодцом, что тот залучил к себе в постель Франсуазу — сына Оливер тоже посвятил в свои отношения с нею, придерживаясь того взгляда, что с молодежью следует быть откровенным в интимных вопросах, и Хлоя подозревает, что, слушая вдвоем пластинки или удя рыбу, они, похохатывая, делятся друг с другом опытом — ну ты, дескать, даешь, греховодник.

Хлое обидно. Для того ли она его растила? Учила понимать, прощать, терпеть, любить, воспитывала так заботливо, с такой открытой душой, терпимостью, вниманием? И что же? Вырос похотливым хищником, как мужчины ее поколения! Так что на Иниго ей тоже уповать не приходится.

Кевину — четырнадцать. Это жилистый, худой подросток, с такими же, как у отца, рыжими жесткими волосами, синими глазами, с той же ямочкой на подбородке, только Патрик — плотный, коренастый, а Кевин — жилистый. Он постоянно хочет есть. Накладывает полную тарелку, придвигает к себе и, ограждая левой рукой от всякого, кому вздумается чем-нибудь поживиться, правой набивает рот. Первые три года своей жизни он голодал. Похоже, после этого ему уже вовек не наесться досыта. Учится он в масонской школе-интернате, откуда его сейчас отпустили на пасхальные каникулы. Коротко стриженная голова, лицо покрыто нездоровой бледностью, глуховатый голос так не похож на чистый, звучный голос Иниго. Собирает все подряд — почтовые марки, полевые цветы, номерные знаки с автомашин. Вся комната его завалена блокнотами, картонками картотек. Сосредоточенно и упорно одолевает школу, занятия, каникулы в Хлоином доме и никогда не спрашивает про своего отца.

Сейчас он высказывается в пользу рыбных палочек, Кестрел — тоже.

Его сестре Кестрел двенадцать лет. День рождения у нее приходится на сочельник. Она учится в одной школе с братом, где обучение для мальчиков и девочек раздельное. Кестрел не хочет взрослеть. Ходит в носочках и сандалиях и с удовольствием носила бы все каникулы школьную форму, если бы Хлоя не отнимала силой. Коротко подстригает волосы и, куда бы ни шла, повсюду таскает с собой, как оружие, тетрадку с домашним заданием. Школу обожает; она староста в классе и, по мнению Хлои, вряд ли пользуется у одноклассниц особой любовью. Кестрел считает своим долгом поучать всех и каждого: кому, что, когда и как нужно делать — и заклеивает пластырем прыщики на подбородке. От своей матери, Мидж, она унаследовала волосы мышиной масти и наивное круглое личико, но синие, жесткие глаза и подбородок с ямочкой достались ей от Патрика.

Стэноп тоже отдает предпочтение рыбным палочкам. Boeuf-en-daube отпугивает его своим иностранным названием. Его день рождения тоже приходится на сочельник. Они с Кестрел родились в один день и в одной и той же больнице — святого Георгия, что на площади Гайд-Парк-Корнер. Мидж, мать Кестрел, поступила туда честь по чести, как положено; Грейс доставили в срочном порядке прямиком из большого универсального магазина, где она, тронув за плечо продавщицу парфюмерного отдела, произнесла: «Извините, пожалуйста, я рожаю».

В лице Стэнопа читается озадаченность и отвага. Он учится в закрытой частной школе, куда прием строго ограничен.

Внешне он похож на Кевина, которого боготворит, но черты его тоньше, одухотвореннее. Явно предназначенный природой не для спортивных состязаний, Стэноп только ими и бредит. Готов загонять себя до полусмерти, участвуя в кроссах. В прошлом триместре его пришлось уносить на носилках с гаревой дорожки, когда он свалился без сил, пробежав три четверти дистанции. Шел первым. Из школы сообщили об этом Грейс, но она забыла передать Хлое, и никто не приехал проведать его, пока он лежал в школьном изоляторе. Ни одна живая душа.

Следуя наставлениям Грейс, Хлоя вынуждена поддерживать легенду, будто отцом Стэнопа был летчик, который разбился, когда Стэнопу был от роду один день. «Худо ли, — говорит Грейс, — все лучше, чем знать, что твой родитель — Патрик Бейтс». Когда Хлоя пробует возражать, указывая на никчемность этой затеи, Грейс становится в оскорбленную позу. «Мать я ему или нет?» — вопрошает она.

Когда-нибудь, когда Стэноп возмужает, закалится, Хлоя скажет ему правду. А он с каждым новым приездом на каникулы выглядит все более хрупким, чутким, ранимым и не закаляется, хоть плачь.

Имоджин — Хлоина любимица. Камень тронется, слушая щебетанье этой плутовки. Любовь Имоджин к Оливеру беспредельна. И Оливер, который проклинает тот час, когда Имоджин родилась на свет, тает перед этой любовью.

Как же Хлое уйти? Как рассечь это хитросплетение нитей доверия, зависимости, надежды во имя такой зыбкой, ненадежной субстанции, как личное счастье?..

Франсуаза поджаривает целых две дюжины рыбных палочек. А что поделаешь? Оливер находит обе пачки в морозилке, где тесно даже его шампанскому, и с невыразимым отвращением к свежемороженым полуфабрикатам натурально извлекает их оттуда и кладет на холодильник, где они в скором времени оттаивают и размякают — либо срочно швыряй на сковородку, либо в помойное ведро.

Хлоя нарезала соломкой четыре фунта картошки. Специальной сетки, чтобы опускать ее в кипящий жир, в доме нет, так как Оливер не признает картошки во фритюре, но Франсуаза прекрасно обходится сотейником и лопаточкой, которой снимают омлет со сковородки.

Хлоя открывает две банки зеленого горошка.

Франсуаза и Хлоя садятся по обоим концам стола, дети рассаживаются между ними. Хохот, шуточки. Стэнопу посчастливилось найти запретную бутылку томатного соуса. Здорово! Оливер раньше полуночи носа не высунет из своей комнаты.

Удивительно всем им хорошо!

— Современный образ жизни много лучше, — говорит Франсуаза, когда они с Хлоей моют посуду.

В гостиной дети смотрят по телевизору фильм «Звездной тропой». Телевизор маленький, портативный. Оливер полагает, что, если уж опускаешься до уровня массовой культуры, а вернее, бескультурья, меньшее зло — купить маленький, а не брать напрокат большой. Детям, кажется, все равно. Чем труднее разглядеть изображение, тем внимательней их жадные взгляды.

— Серьезно? — с неподдельным любопытством спрашивает Хлоя. — Вы уверены?

— Такой жизни, как у моей мамы, я бы не потерпела.

— А разве у вас другая? — машинально спрашивает Хлоя, думая о своем. Настроение у нее переменилось. Почему Оливеру сегодня во что бы то ни стало понадобилось читать Франсуазе, если ей, Хлое, ему вот уже несколько недель читать нечего? Будто нарочно ждал удобного случая ее унизить, пользуясь ее отсутствием. И не просто ждал, кстати, — сам навязывал ей безделье, зная, что оно погонит ее из дому. Да нет, Оливер не способен на такое. Конечно, нет. Тем более когда речь идет о его работе.

— Чем у мамы? Еще бы, ничего общего, — возмущенно говорит Франсуаза.

— Посуду вот моете.

— Да, но суть совершенно иная. Совершенно иные обстоятельства.

Видно, что Франсуаза не на шутку всполошилась.

— Mon Dieu[31], — продолжает она, — в шестьдесят восьмом я сражалась на баррикадах. Меня забрали в полицию. Избивали, не посмотрели, что женщина. Потом выпустили. Мы с товарищами заперлись в актовом зале и объявили голодовку. Я долго не сдавалась. Но нельзя же было, в конце концов, допустить, чтобы меня исключили. Мне был нужен диплом.

— Для чего же?

— Ради моей личной свободы. Ради свободы Франции я сделала все, что могла. Я пострадала за Францию. Но мне важна была и моя свобода.

— И это вы называете свободой?

Франсуаза с таким остервенением трет стакан, что он, того и гляди, лопнет.

— Легче, легче, — говорит Хлоя.

— Виновата, — говорит Франсуаза. — Это, наверно, от усталости. Я не высыпаюсь.

— Зато я высыпаюсь, — говорит Хлоя.

Молчание. Франсуаза сливает в фаянсовую миску жир, в котором жарилась картошка. Хлоя замешивает тесто для булочек на завтрак Оливеру.

— Это временно, — говорит Франсуаза. — Вы должны понять. Дайте срок, и я найду себе работу по специальности. У подруги, на которой женился мой жених, нет высшего образования, она училась на кондитера. Мне бы открыто и свободно вступить в связь с моим женихом, как я и собиралась, а я пошла на поводу у родителей, и они принялись готовить свадьбу по всем правилам. Подруга тоже приехала на свадьбу и сманила жениха. Какое унижение! Как кондитер, подруга зарабатывала больше, чем я в отделе народного образования, и потом, она красивей. У нее тоже растет пушок на лице, но у блондинки не так заметно. И все же больно, когда тебя променяли на такое ничтожество. Я решилась ехать в Англию, ибо в этой стране отношения между мужчиной и женщиной свободные, достойные, честные. В какой другой европейской стране мы могли бы так счастливо жить втроем?

— Вот именно, — говорит Хлоя.

— Хорошо бы моя мама была вроде вас, привечала отцовских любовниц, принимала их в доме. Все равно я-то с ними водила дружбу, от меня они ничего не скрывали. Незачем делать тайну из отношений между полами.

На кой черт сдалась Оливеру эта девица, думает Хлоя. Нелепа, суха, скучна. Или, может быть, как раз поэтому?

Входит Иниго, в руках у него грязная белая майка.

— Полюбуйтесь, — говорит он сокрушенно. — Это же моя футболка. Мне завтра играть, а она не стирана.

— Я выстираю, — с готовностью отзывается Франсуаза. — Выжму как следует, повешу у плиты, и до завтра успеет высохнуть.

В знак благодарности Иниго щиплет Франсуазу за мягкое место. И психолог с дипломом, взвизгнув, подпрыгивает, фыркает, заливается краской.

Хлоя уходит от них, подсаживается к детям и смотрит, как Капитан и мистер Спок расправляются со злокозненными инопланетянами, которые то и дело проникают на космический корабль в образе прекрасных и маловыразительных дев.

Кевин, Кестрел и Стэноп подвигаются на диване, освобождая Хлое место. Это совершается молча, вслепую. Никто ни на секунду не отрывает глаз от экрана. Имоджин, забыв про свои восемь лет, перебирается с пола к ней на колени. Расступились, принимая Хлою, и вновь сомкнулись вокруг нее. У Хлои отлегает от сердца. Женский удел — дети, думает она. Все прочее — сверх программы, роскошь, подачка судьбы.

Судьба! Не будем думать, что ее так-то легко обойти, изменить заданную раз и навсегда схему нашей жизни. Фата-Моргана — дама коварная и своенравная. Мудрейшие из нас знают, как вести себя с нею — желать как бы вскользь, ненароком, никогда не ломиться напролом в надежде или страхе. Допусти самую мысль о поражении — и навлечешь его на себя, а между тем, не допустив такой мысли, поражения не избежать. Думай — но мимоходом, краешком ума. Загоришься желанием, воспылаешь надеждой — я все-таки рожу ребенка, выйду замуж, мне все-таки простится, я все-таки встану на ноги, — и судьба с неумолимой жестокостью отвернется от тебя. Ты прямо чувствуешь, с каким упорством она над тобой издевается. То, чего пуще всего страшишься, — происходит, повторяется снова и снова, и ты — да, ты, и никто другой, — тащишься к старости бездетной, калекой, с камнем вины на шее за смерть близких, и самые горькие страхи твои сбылись, и рухнули заветные надежды.

Не вожделей же, не алкай, не моли, пав на колени, — тут-то и заприметит незримое око твою склоненную голову. Не опережай судьбу, следуй за ней по пятам, крадучись, невидимкой, приноравливаясь к ее поступи. Если у тебя воспалился сустав на пальце, не жди, что завтра заживет. Иначе пройдет неделя, и у тебя станет одним пальцем меньше. Будь начеку. Ох, будь начеку!

У Иниго жар. Ему шесть лет. Хлоя просыпается от его кашля. Идет посмотреть, в чем дело. Три часа ночи, ей нестерпимо хочется спать. Она ставит ему градусник. Температура — за сорок. Хлоя снова ложится в постель. Ей снится, что наутро она находит Иниго мертвым. И что же? Что видит она, пробудясь от тяжкого забытья, когда светает и настает пора вставать? Иниго здоровехонек, температура у него упала. Что произошло, пока тянулась ночь? Ангел ли прошелестел крылами над кроваткой или на смену нерадивой бесстыднице матери спустилась с небес другая, лучшая, уберегла и спасла?

Этому стишку научил Иниго его маленький товарищ, Майкл О’Брайен. Может быть, стишок его и спас? Кто бы ни спас, но только не Хлоя. Иниго мурлычет стишок себе под нос перед сном, как другие шестилетки убаюкивают себя грубоватыми считалочками, подцепленными на улице.

Иниго девять лет. Иниго свалился с крыши гаража, упал ничком. Упал и лежит. Мальчишки сбегаются посмотреть, переворачивают его. Одни в испуге разбегаются по домам, другие бегут за Хлоей. Хлоя прилетает стрелой, белая как мел, белее Иниго, в голове — сумбур и мельтешение и внезапная ясность: это конец. Чем навсегда врежется в память эта страшная картина? Шагов за двести от тебя бессильно распластан на земле мальчик. Твой? Да, твой сын. Почему это выпало тебе, не другой, безвестной матери? Почему он не подымается? Прикидывается понарошку? Или в самом деле не дышит, а ты никак не добежишь, а ноги пудовые, их не оторвать от земли, как бывает в страшном сне. Так вот что предвещали эти сны? Но нет. Иниго жив. Он дышит. Стонет. Лицо у него в грязи и крови, на виске рваная бескровная рана — что там, под этим месивом? Смотреть страшно, а как на самом деле — может, еще страшней? Что делать? Собираются соседи. И длится, длится без конца замедленная съемка. К доктору? Нет, мальчика нельзя поднимать. «Скорую»? Когда-то еще приедет. Некий добрый самаритянин приводит машину.

— Погодите минутку, — говорит Хлоя, — дайте я его чуточку приведу в порядок.

Все ждут. Кто-то подает ей влажное полотенце. Хлоя обтирает сыну лицо. Первое, что делает всякая мать в критическую минуту, — так кошка вылизывает котенка. Послюни носовой платок, оботри лицо, руки, одерни рубашечку, наведи чистоту и опрятность, вернись к привычному распорядку бытия. И уж потом — соображай.

— Зря вы это, — говорит кто-то. — Чем хуже вид, тем быстрее в больнице примут меры.

Но, глядя, как подергивается всем телом Иниго, как разливается синева по его расцарапанному лицу, никто не сомневается, что в больнице и так поспешат принять меры. Хлоя садится сзади, Иниго укладывают к ней на колени, суют ей в машину сумочку. Иниго в глубоком обмороке. Только обморок ли это? До больницы ехать одну милю.

Выжил! Три трещины в черепе, но ни одной вдавленной, мозг не поврежден, раны на лице неглубокие, на обеих ногах смещены коленные чашечки. Первые два часа он раз шесть оказывается на волосок от смерти из-за шока. А потом обошлось.

Иниго лежит в больнице три недели. Хлоя теряет девять фунтов веса. Это к лучшему, Оливер говорит, что она слишком растолстела.

Ох подруги, закадычные мои подружки, какие вы умницы, что не рожаете детей вообще или избавляетесь от них. Делайте аборты, операции, глотайте таблетки — все лучше. Дай жизнь другому, и вместе с нею ты дашь ему власть терзать тебя, тысячекратно множить твою боль, вовлекать тебя в свои страдания.

Что Иниго! — лежит себе без чувств, пока машина, поминутно останавливаясь, рывками движется по дороге. (Добрый самаритянин — не лучший из водителей, он колесит, сбивается с пути. Да, видимо, нужно было вызвать «скорую помощь».) Что Иниго! — попробуйте, каково быть Хлоей, изнывать сразу за двоих.

И от родителей — тоже держитесь подальше. Бегите от родных мест в чужую страну, на другой край света, лишь бы не ходить к ним по воскресеньям пить чай, не видеть, как рушится незыблемая некогда твердыня силы. Будьте как Патрик Бейтс. Замкнитесь на себе.

Блаженны сироты и пустоцветы, бесплодные телом и душой.

Слышно, как на кухне хохочет Иниго и взвизгивает Франсуаза. Фильм «Звездной тропой» кончился. Его сменяет международная панорама. Телевизор переводят на другой канал, где идет многосерийный американский фильм «Лесными тропами».

Хлоя сидит на диване, окруженная детьми, и размышляет, прислушиваясь к тому, что ей нашептывает на ухо змей-искуситель.

Может быть, Оливер хочет, чтобы Франсуаза родила ему ребенка? Не в этом ли все дело? У него только один свой, может быть, ему этого мало? Или позыв к творчеству, из-за которого он так богат и нищ, и шут, снова вылился у Оливера в жалкое подражание Патрику?

Не потому ли он и выбрал Франсуазу, обойдя вниманием хорошеньких, смышленых девочек, какие некогда с надеждой гроздьями вешались ему на шею? Не потому ли, что у Франсуазы широкие бедра и безмятежная повадка плодовитой самки? Меж тем как она, Хлоя, худа и издергана, и без конца у нее были выкидыши — до Иниго, после Иниго, пока не настал черед Имоджин, — словно она назло ему ввергала плоть от плоти его обратно в небытие? Возможно, Оливер не разделял с нею горе, а вынашивал обиду?

Не задумал ли Оливер сквитаться с ней? Может быть, в этом разгадка? Дождался, что Хлое поздно начинать сначала и жизнь ее уже неотделима от его жизни, хоть это вовсе не значит, что и он неразрывно связан с нею? Дождался, что ей поздно противопоставить сопернице соперника и смело обострить отношения? Это ей поздно вести войну на измор; ему — не поздно. Он знает, что она немолода, устала, ей уже не на что надеяться, и, если завтра он всучит ей дитя — на, расти, беру у тебя, так и быть, еще двадцать лет твоей жизни, — она согласно кивнет головой и будет печь на одну булочку больше.

Это ночные страхи, думает Хлоя. Им нет здесь места, покуда телевизор оттесняет тьму полчищами собственных суетных теней. Это подруги забивают ей голову вздором, это все закадычные ее подружки.

Не мог Оливер затаить на нее обиду, у него нет на то оснований.

Ведь Оливер сам выискал Патрика, сам набивался к Патрику в друзья, в почитатели таланта, в поверенные его тайн, в собутыльники, игорные партнеры — да и в сводники, прости, господи, — в те годы, пока Патрик писал портреты и был признан (не всеми) вторым Гойей и звезды театра, экрана, финансовые воротилы, видные политики поодиночке или вдвоем стучались в более чем скромные двери его «полуотдельного» (ах, как оригинально!) дома, а после (ах, как самобытно!) валом валили в надоблачный особнячок на крыше, в котором Патрик жил с Грейс, а спустя еще какое-то время, когда покончила с собою Мидж, просачивались в зарешеченный полуподвал, в котором он обитает поныне. Разве не Оливер настоял, чтобы Патрик, достигнув зенита славы, писал Хлою — буквально вынудил ее ходить и позировать ему изо дня в день, чуть ли не обнаженной? На что же еще, интересно, мог он рассчитывать?

Было это в начале шестидесятых, когда Англия, образно говоря, открыла, что бог отошел в прошлое, что юность и любовь прекрасны, старость и умудренность опытом — горьки, а вымысел важнее, чем действительность.

Вырез до пупа, мини-юбочка — дразнящий ветер перемен, а что в итоге? В итоге — Имоджин, поколение, с детства не уверенное в будущем, озабоченное вопросом, не прорвет ли сверхзвуковой «Конкорд» земную атмосферу и как бы целесообразнее распорядиться потомством в две с четвертью души, какое причитается каждому из них.

Хорошее время для Патрика — пока еще не иссквалыжничался до того, чтобы жалеть денег на краски. Его еще не бросила Грейс; он еще не отплясывал на могиле у Мидж.

И для Оливера хорошие дни. На счету — четыре киноэпопеи голливудского производства, то и дело поездки в Америку, иногда в сопровождении Хлои и Иниго с няней, иногда — без. Большой дом в Хампстеде; блестящие светские друзья с длинными неанглийскими фамилиями. Ночами он ласков с Хлоей, они смеются вместе над причудами судьбы, которая осыпает тебя непрошеными милостями и скупится уделить желаемое, ему — признание критики, ей — детей.

И все же — славные дни, покуда не закралось в них недовольство, попойки, покер ночи напролет и загулы, такие тяжкие, буйные, отчаянные, что о супружеской верности и говорить смешно, не началась эта его дружба с Патриком, когда их кружило вдвоем по Лондону, по кабакам, по клубам, по знакомым, где эти двое, такие яркие, заметные, необыкновенные, были в любой час ночи желанными гостями.

Потом домой, где Патрика ждали Мидж, завтрак и работа. А Оливера — Хлоя, рвота, похмельная тоска и постепенное прозрение, сознание, что вожделенный недуг, связь с Аполлоном по прямому проводу, достался Патрику, а на долю его, Оливера, выпали одни симптомы, связь через плохонький коммутатор, и, сколько ни толкись подле Патрика, этому горю не поможешь.

Не очень счастливая пора для Хлои.

Бедная Хлоя спит и не спит всю ночь на тонких простынях, деля мягчайшее ложе только с мягчайшей подушкой, прислушивается, не подъехал ли к дому Оливер, вздрагивает и просыпается от каждого шороха — такси ли остановилось, пробежала кошка, прислуга ли крадется в ванную — второй раз, уж не беременна ли? — а Оливера все нет. Где он сейчас? В чьей постели? Напился до бесчувствия и валяется у девки, лежит в объятьях общей знакомой, модной, прыткой, молодой? У которой, возможно, провел ночь и вчера и позавчера? Как я могу держаться с достоинством при друзьях, беспечно улыбаться в гостях, где мы бываем вместе, если я знаю и все знают, что кто угодно и что угодно тебе милей меня?

— Все дамы — моногамы, — вздыхает Оливер, увидев ее за завтраком с опухшими красными глазами. — Тирьям, тирьям, тирьям. Адамы — полигамы. Отсюда столько драм.

— Рухляди натащила, — он говорит, оглядывая прекрасную старинную мебель, которую она любовно собирает. — И зачем она тебе? Ты погрязла в быту, Хлоя. Омещанилась в известной мере. Вещи, люди. Люди, вещи. Все-то ты хочешь прикарманить, Хлоя. Напрасно, ничего не выйдет.

— Ты патологически ревнива, — он говорит. — Это признак духовной незрелости.

— Что тебе волноваться, не понимаю, — он говорит. — Другие женщины? Они не в счет. Жена моя — ты.

— Послушай, — говорит он с раздражением, — ради бога, пошла бы тоже развлеклась. Я не против.

Он врет без зазрения совести, но она верит. Ей никто не нужен, кроме Оливера. Ему (говорит он) это тягостно, он смешон в глазах других. Он превыше всего печется о ее счастье, но как быть, если творческой его натуре (говорит он) потребно каждую ночь вкушать от юной свежей женской плоти…

Мало-помалу боль стихает, во всяком случае уходит вглубь и затаивается. Хлоя отдает много времени школе, где учится Иниго, по вторникам работает в библиотеке, по пятницам водит школьников в бассейн. Она помогает в местной женской консультации и ходит на занятия в помощь будущим матерям, тая надежду вновь примкнуть к их числу.

Ох этот Оливер! Он приносит откуда-то дурную болезнь и награждает ею Хлою. Оба легко и быстро излечиваются. С такими деньгами, как у Оливера, несложно найти самых лучших врачей, какие позволят себе побалагурить с больным, но выболтать его тайну — никогда; Оливер потрясен этим эпизодом больше Хлои, и ей воздается за долготерпение — наскучив ночными похождениями, Оливер сидит дома и смотрит телевизор.

Не очень-то счастливое время и для Мидж. Ночами Патрик пропадает невесть где, днем работает как одержимый, запершись у себя в мастерской, и забывает купить для семьи продукты — впрочем, такая особенность водилась за ним и прежде, ибо сам он способен сутками ничего не есть, когда увлечен работой, а раз он сам может обходиться без еды, то почему не могут они? Разве они, Мидж и маленький Кевин, — не часть его самого? Патрик не дает Мидж денег на хозяйство (считая, что она никудышная хозяйка и, дай ей только волю, пустит его по миру, транжиря деньги на квартиру, пеленки, стиральные порошки), а определяет размеры семейных потребностей самолично.

На что у Патрика уходят деньги? Друзья качают головой, глядя на исхудалое лицо Мидж, на ее тихое, тощенькое дитя и жалкую обстановку — все раздобыто с бору по сосенке, кем-то пожертвовано; ничего купленного. Мидж знает одно — Патрик, не задумываясь, выложит десять фунтов нищему на улице, но попробуй она заикнуться, что ей не хватает на жизнь, и он взбеленится и прекратит на несколько дней с ней разговаривать. Ей важнее его благорасположение, а не его подачки. Вместе с тем ей внушает тревогу вялость Кевина, и, разрываясь меж стремлением угодить Патрику и досыта накормить сына, она наживает себе язву желудка.

Мидж на месяц ложится в больницу, а Кевина забирают на это время ее родители, и на их хлебах мальчик быстро поправляется. В ее отсутствие с Патриком в мастерской спит Грейс и сидит рядом, когда он пишет портреты своих заказчиц. Мидж и подумать не посмела бы о подобных притязаниях.

Совсем, в сущности, неплохое время для Грейс. Разведена с Кристи, безучастна к судьбе Пьера и Петры (что на двух разных языках означает «камень»), живет за милую душу с Патриком и травит вторую жену Кристи, Джералдин, из ночи в ночь тяжело дышит в ее телефонную трубку, малюет на ее «мини» пронзительной нитроэмалью «Берегитесь — убийца!», строчит хозяевам Джералдин на работу, ее подопечным, родственникам, друзьям, что Джералдин в прошлом — уголовница и проститутка, а в настоящем — двоемужница и переодетый извращенец, пока ее наконец не призывают к порядку блюстители закона.

— Джералдин тебе не сделала ничего плохого, — вразумляет подругу Хлоя. — Она не виновата. Уймись ты в конце концов.

— Какая мне разница, кто виноват, — говорит Грейс. — Мне так веселей. Хулиганство, Хлоя, очень прибавляет бодрости. Ты бы попробовала как-нибудь. До того втягиваешься, что трудно бросить.

А впрочем, Грейс относится к Джералдин с состраданием и часто звонит ей на службу в рабочее время, чтобы сказать об этом, объясняя, что Кристи не любит Джералдин и любить не может, поскольку любить ее вроде бы не за что, а женился на ней единственно затем, чтобы отсудить у нее, Грейс, Пьера и Петру.

Джералдин — инспектор социального обеспечения по детским вопросам, незлая, хотя и несколько бесцветная душа. Она в свою очередь тоже жалеет Грейс, считая ее ненормальной, о чем не прочь сказать напрямик, когда Грейс доводит ее до белого каления.

Грейс, разумеется, права, называя причины, которые побудили Кристи жениться на Джералдин. Грейс вообще раньше всех раскусила Кристи. Жаль только, говорит Марджори, что у Грейс, на поверку самой из них принципиальной — ведь вот из принципа бросила Кристи, а не из бабьих мелочных счетов, — свет исконной праведности почти не виден за нагромождением диких выходок.

И для Марджори, хотите верьте, хотите нет, тоже совсем неплохое время. Марджори пробивается наверх по служебной лестнице Би-би-си. Вооруженная дипломом с отличием по двум специальностям и свидетельством об окончании курсов машинисток-стенографисток, она становится сперва секретарем, потом научным консультантом, а потом и ассистентом все того же режиссера-венгра по имени Марко, который не умеет говорить ни о чем другом, кроме как о собственном — и в самом деле незаурядном — таланте.

Вот какой разговор происходит между Грейс и Хлоей, когда они в ту пору обсуждают свою подругу.

Для Гвинет, лишенной Хлои, это дни прозябания.

Хлоя едет в Алден повидаться с матерью. Берет с собой Иниго — ему восемь лет. Оливер купил для Гвинет домик неподалеку от «Розы и короны», в котором Гвинет спит по ночам и драит полы в выходной день, и не видно, чтобы сердце ее пылало благодарностью за такую поправку ее житейских обстоятельств.

В это воскресенье Ликоки как раз едут отдыхать в Италию. Трактир, по всей проформе, оставлен на попечение Гвинет — до сих пор это в подобных случаях лишь подразумевалось. «Роза и корона» процветает: двадцать коек для постояльцев, десять ванных, при единственной пожарной лестнице, и ресторан с большим выбором отменных вин, шеф-поваром испанцем и официантками из Португалии. Общий бар исчез, а с ним и доброе недорогое пиво местного производства; над заведением витает дух «Укромного уголка», несколько облагороженный, естественно, за счет псевдовикторианской, в розовых тонах, отделки, которая пришла на смену старой, бордовой.

Гвинет получает четыре фунта в неделю плюс харчи. Пятьсот процентов надбавки к первоначальному заработку, как любит подчеркнуть миссис Ликок. Встает теперь Гвинет в семь утра, укладывается в полночь. Официантки, отданные ей под начало, зарабатывают вдвое больше, но Гвинет вроде бы даже гордится, что ей так мало платят.

— Всего четыре фунта, — произносит Гвинет с почтительным ужасом. — Нынче за такие деньги никто не пойдет работать.

Она всегда рада Хлое и не налюбуется на Иниго, но при этом ее, кажется, очень мало занимает дочкино житье-бытье в Лондоне. Хлое так отчасти проще, но вместе с тем и досадно. Похоже, что, выйдя замуж, она стала для матери чужой.

И немудрено: сошлась с Оливером, забеременела, вышла замуж — все без ведома и тем более благословения матери, а такие поступки вряд ли рассчитаны на укрепление родственных уз. Они скорее свидетельствуют о стремлении эти узы ослабить, продиктованном безотчетной, но разрушительной тягой самоопределиться, какая подчас столь явственно и грозно прослеживается в поступках любящих дочек по отношению к их любящим матерям. Отсюда и отчуждение.

Гвинет все поняла и все простила, но от дочери теперь держится на отдалении.

— Официантки такие распустехи, — жалуется она Хлое. — Никакой выучки. За ними нужен глаз да глаз. — И хотя у нее выходной, не стряпает дома, а ведет Хлою обедать в ресторан, где можно заодно приглядеть, как, что и кому подают, принимают, готовят.

Гвинет оправдывается.

— Я почти не готовлю дома, — говорит она. — Никак не привыкну готовить для себя одной. Сколько труда — а оценить, кроме меня, некому. И вообще, как поем одна, так живот дурит. Не по себе мне от тишины. Пускай гремит посуда, тут гаркнет кто-нибудь, там поскандалят, лишь бы не безобразничали — вот это по мне.

Официант приносит Иниго гору жареной картошки — персональный знак внимания от повара. Мальчику лестно, что его так выделяют, он дарит мать и бабушку широкой улыбкой. Красивый мальчик, ясноглазый. Хлоина любовь к Иниго в этом возрасте горит таким чистым, ярким светом, что жжет ее, пожалуй, больнее, чем жгла когда-нибудь любовь к Оливеру. Хлоя едва притрагивается к ветчине и ананасу. Ей в последнее время редко хочется есть.

Дети улеглись спать. Но спит один Кевин. Едва только Кевинова голова коснется подушки, как прожитый день уже бесследно вытравлен из сознания сном, словно целым озером воды плеснули на горящую свечку. Остальные не спят. Стэноп изучает сводки о ходе состязаний на первенство страны по футболу, тая мечту стать победителем в Клубе знатоков и тем произвести впечатление на свою мамочку. Кестрел с широко открытыми глазами лежит в темноте, напрягая и расслабляя икры — тренируется для победной игры в травяной хоккей. Имоджин, развитая не по годам, читает Библию, как читала когда-то ее мать.

«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни…»

Не пришли. Хотя бы это удалось Хлое.

Иниго ждет полуночного ужина. В восемнадцать лет жизнь его обрела соразмерность. Выдержкой и достоинством Иниго может потягаться с седым стариком. В шестнадцать он необузданно предавался сексу, осаждаемый и ублажаемый табунами потерянных девочек тринадцати — пятнадцати лет, которые бились в истерике на уроках, хлопались без сил на спортплощадке, оглушенные снотворными, стимуляторами, марихуаной и ЛСД, и хватались за секс как за соломинку в море родительских страхов и тревог. Теперь, года два спустя, девочки остепенились. Зубрят перед экзаменами, чистят туфли, не подводят глаза — только что не вернули себе потерянную невинность, а на вечеринках не просто перестали отключаться, воспаряя в иные миры, но не прочь были бы танцевать вальс и фокстрот, да не умеют.

Иниго намерен заняться политикой и совершить социалистическую революцию, что столь очевидно не удалось сделать его родителям. Его кумиры — Кропоткин и Энгельс. Маркса и Ленина он считает людьми несерьезными, а увлечение ими скоропреходящей модой. Мао Цзэдуна — поэтом, и не более того. Хотя бы это удалось Хлое.

Boeuf-en-daube готов. Рис откинут на дуршлаг, салат перемешан. Франсуаза накрыла стол и украсила его весенним букетом. Нарвала крокусов. Хлое не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь рвал крокусы. Она думала, эти цветочки неотделимы от земли, в которой растут, но, выходит, ошибалась.

Иниго идет звать Оливера. Когда Оливер не в настроении, за ним обычно отряжают Иниго. Иниго — гордость Оливера, плоть от плоти его, плод его любви; его не стыдно представить знакомым, с ним можно запросто поделиться интимной тайной, и вдобавок ко всему он — председатель школьного астрономического общества! Это вам не куриный супчик и не вопль «ай-ай-ай!». Недалек тот день, когда он поступит в Оксфорд, и добиваться стипендии ему нет нужды.

Хотя бы это удалось Оливеру.

Оливер неважно провел день. Теперь сидит и угрюмо подводит неутешительные его итоги. Вот их перечень.

Хлоя лежит на кровати и плачет.

Хлою подмывает ринуться назад на кухню и выплеснуть Оливеру в лицо все, что накипело на душе: яд, желчь, упреки, оскорбления, — но она сдерживается.

Хлоя сознает, что в известном смысле одержала победу, вызвав Оливера на очевидную несправедливость. Оливер поступил ужасно. На сей раз в этом сомнений быть не может. Он сам не может это не признать. Она же вела себя безукоризненно. Правда, схватилась за нож, но Оливер повредил ей руку, и, значит, тут они квиты. Даже если он мнит, что она провинилась.

Хлое не приходит в голову принимать все, что наговорил Оливер, за чистую монету. Такое говорилось и раньше, но он же первый не придавал этому значения.

Оливер, бедный Оливер, зря он так опрометчиво швырялся словами.

Хлоя погружается в полузабытье. Горе сопровождает ее в мир сновидений, дом словно бы наваливается на нее всей тяжестью, стропила рушатся, изъеденные скорбью.

Когда-то к Хлое и Оливеру прибежала посреди ночи Грейс, в таком состоянии, как сейчас Хлоя, только причины были посущественней.

Вообразите себе эту картину. Оливер с Хлоей на переднем сиденье машины — их первая машина, «форд-англиа», — нормальные милые люди. Счастливая любящая чета, только в эту минуту приятное течение их дней омрачено бедой их друга Грейс, которая скорчилась на заднем сиденье и, рыдая, задыхается от ненависти и горя.

Они едут в Кенсингтон, где живет Кристи, вызволять от него Пьера и Петру. Кристи подстерег их сегодня после школы и забрал к себе. Похитил.

Кристи и Грейс живут порознь. Грейс с детьми — в дешевой двухкомнатной квартирке («Конура», — заявляет на суде Кристи. «Нормальный дом», — утверждает Грейс, правда не сама, а устами бесплатного адвоката из юридической консультации для малоимущих, которому трудно тягаться в красноречии с дошлыми адвокатами Кристи). Битва за детей в разгаре; пухнут папки с делом, летят друг другу вдогонку повестки. Ему не нужны дети, утверждает Грейс. Его единственная цель — навредить ей. Ей нельзя доверять детей, утверждает он. Она потаскуха. Преступный маньяк, твердит она, да только кто ей поверит? Он не любит детей, повторяет она.

И точно: Пьер и Петра, что на двух разных языках означает «камень», молчат и дичатся еще больше, когда приходит Кристи с дарами, за которые с них причитается благодарность в письменном виде. Кристи считает, что залог успешного воспитания детей — здоровая дисциплина и четкая организация. Дети, насупясь, косятся на него исподлобья. Пьер дуется, Петра то и дело хнычет. Похоже, они из чувства самозащиты вознамерились наглядно показать родителям, сколь незавиден выигрыш, за обладание которым разгорелась борьба.

Тем не менее Грейс любит их безмерно.

И вот он похитил их. Грейс бегала в полицию, но там ей сказали, что ничем не могут помочь. С сегодняшнего дня, без ее ведома, законным опекуном детей признан Кристи. Он раньше ее успел побывать в полиции и предъявить постановление суда, полученное, подписанное и заверенное свидетелями в полном соответствии с законом. Грейс имеет право обжаловать его. Значит, жди как минимум еще полгода, а тем временем дети будут находиться на попечении отца, на его содержании и под его призором.

Оливер, Хлоя и Грейс подъезжают к дому Кристи. Дом стоит на тихой, уединенной улице в Кенсингтоне. Здесь, в тиши и уединении, окопались богачи. Ни одному вору не залезть в такой дом. Он стоит на углу; на фасаде, оштукатуренном по бетону, — амбразуры окон, сад обнесен высоким кирпичным забором. Дом построен в начале века мошенником-фабрикантом, который был одержим страхом, что его могут ограбить. Как только машина останавливается, в саду начинают гавкать сторожевые псы.

Грейс звонит в дверь. Псы смолкают и вновь заливаются лаем. На звонок никто не выходит.

Оливер залезает на крышу машины, откуда можно заглянуть в высокие, ярко освещенные окна.

Ему видны картины на стенах, спинки стульев, видно, как по комнатам движутся люди. Чувствуется, что там внутри тепло, уютно, богато, — так оно и есть. Шторы не задернуты исключительно от полного безразличия к тому, что происходит за стенами дома.

Оливер, Хлоя и Грейс снова и снова нажимают звонок, стучатся дверным молотком. Никакого впечатления. Оливер идет к автомату на углу и набирает номер, который Грейс пишет дрожащей рукой на бумажке. Когда раздается гудок, кто-то на другом конце снимает трубку с рычага. И все.

Открывается и вновь захлопывается верхнее окно. Грейс божится, что в него просунулась рука Кристи. Что-то спархивает вниз и падает к ногам Грейс, которая, ухватясь за перила крыльца, выкрикивает мольбы и проклятья и потрясает кулаком. Столько рядом домов, и никто не выглянет посмотреть, не вмешается, не поможет. Молчат, отгородились, заперлись: как ни моли, как ни проклинай, хоть подохни от отчаяния — всегда полнейшая безучастность к тому, что творится снаружи. Главное, что внутри благодать.

По щекам у Грейс ручьями льются слезы. Она почти утратила человеческий облик.

— Петра, Петра, — надрывается она. — Сволочь, — орет она. — Сволочь ты, Кристи. Убийца! Убить тебя мало!

— Раз она способна так себя вести… — подавленно шепчет Оливер. — Может, Кристи и прав, может быть, ей действительно нельзя доверять детей… — Хотя сам-то прекрасно понимает — как еще ей себя вести?

А порхнула вниз из окна узенькая желтая ленточка. Бантик из Петриной косички. Веселый знак победного торжества, поданный Кристи.

Оливер боится, как бы Грейс не хватил удар. Она повалилась на землю. Она кричит не своим голосом.

— Беги вызови «скорую», бога ради, — говорит Оливер Хлое. — Скотина этот Кристи, действительно черт знает что. Так нам и в полицию загреметь недолго…

Хлоя звонит по телефону. Грейс приподнимается, подползает к дому, скребется в кремовую стенку ногтями, пока и стена и ее руки не окрашиваются кровью, перемешанной со штукатуркой…

Когда приезжает «скорая», Грейс глядит на нее с недоумением.

— Совершенно ни к чему, — говорит она. — С какой стати? Я в полном порядке.

«Скорая помощь» уезжает. Грейс остается ночевать у Хлои с Оливером. Утром она покойна, даже весела.

— Детям будет гораздо лучше с Кристи, — говорит Грейс. — А мне — гораздо лучше без них, уж это точно. Не представляю, как я могла жить в этой конуре.

И детям правда гораздо лучше, и ей тоже, и она пускается во все тяжкие. Словно ей каленым железом выжгло часть души.

После, когда Грейс беременеет от Патрика, не кто иной, как Хлоя, отговаривает ее делать аборт. Хлоя смутно надеется, что выжженная часть души возродится, но, конечно же, ничего подобного не происходит — что мертво, то мертво, и рождение ребенка, каким бы оно ни было чудом для новорожденного, отнюдь не чудо для матери. Потому-то Хлоя теперь и считает себя ответственной за судьбу Стэнопа. Его рождение — ее вина.

Потому-то, косвенно, Хлоя считает себя ответственной и за судьбу Кевина и Кестрел, которые, возможно, по сей день не лишились бы матери, если бы не родился Стэноп.

Заметьте, у Кристи были основания гневаться на Грейс.

Грейс залепила ему пощечину на званом вечере, опозорила при всем честном народе — с этого-то у них и пошел разлад. Петре исполнилось в ту пору два годика, так что отнести столь дикое поведение хотя бы за счет послеродового психоза было невозможно.

Не потому Грейс залепила мужу пощечину, что он разлюбезничался в уголке с немолодой титулованной дамой — подобного рода мелочи ее обычно не задевали. А потому, что, хлебнув лишнего, пришла внезапно к заключению, что такому, как Кристи, вообще не место на званом вечере.

— Душегуб! — кричала она. — Сколько ты людей погубил, убийца!

И Кристи пришлось поневоле уволочь ее с вечера, затолкать в такси и увезти домой. Он не смог даже воспользоваться своей машиной, так как шофера, который получил указание до полуночи колесить по кварталу, поблизости не оказалось.

За неделю до того обрушилась накануне официального открытия одна из построенных Кристи гостиниц — пятьдесят девять человек убитых, двенадцать раненых. Среди убитых были:

Марджори, Грейс и я.

Хороши же мы, нечего сказать, как сограждане, как сестры!

Наша преданность друг другу мало значит в сравнении с нашей преданностью мужчинам.

Мы выходим замуж за убийцу и в душе оправдываем его. Выходим за вора и навещаем его в тюрьме. Мы утешаем генерала, спим с изувером, а если мужчина женат, то, не довольствуясь столь пассивной ролью, хладнокровно терзаем его жену.

Ну и что же. Верность этическим принципам — роскошь, которую могут позволить себе богачи, так испокон веков заведено на свете. Мы, женщины, чей удел пробавляться крохами, скрести, и мыть, и чистить, — мы стараемся ради себя и своих близких, как умеем, обходимся подручными средствами. Мы разъединены между собой. Иначе нам не выжить.

После ссоры за ужином — если подобное избиение позволительно именовать ссорой — Хлоя лежит, натянув на себя одеяло, то плача, то задремывая. Появляется Оливер.

Хлоя удивлена. Обычно, когда она плачет, он предпочитает держаться подальше. Он терпеть не может трагедий. Потом, когда она успокоится, ведет себя с нею как ни в чем не бывало, не возвращаясь больше к размолвке, которая нарушила течение их супружеской жизни.

Сейчас Оливер садится на кровать и гладит Хлою по голове. Хлоя обессилела от горя. В безутешности ее печали есть свое упоение, и Оливер играет на нем.

— Тяжелый выдался день, Хлоя, — говорит он и — небывалый случай! — продолжает: — Ну прости меня. Но ты тоже не должна так себя растравлять. И главное — из-за чего?

— Из-за того, что ты сказал. — Хлое кажется, что это самоочевидно.

— Слова, — говорит Оливер. — Ты же знаешь, им не следует придавать значения. Почему ты их воспринимаешь так болезненно?

Все это очень мило, думает Хлоя, но явно неспроста. Она приподнимается с подушек. Оливер мягко, но настойчиво укладывает ее обратно.

— Лежи-лежи, — говорит он. — Мне нужно поговорить с тобой. Я тоже к тебе прилягу. — Он вытягивается рядом.

И, глядя в потолок, Оливер говорит ей вот что.

Женщинам из рабочей среды, считает Грейс, существенно легче в жизни, чем их сестрам из среднего класса, — отвлекаясь, понятно, от пустячков вроде недоедания, болезней, работы на износ, выкидышей, вечной усталости и так далее. Они меньшего требуют от личной жизни и потому реже обманываются в своих ожиданиях. Безропотно исполняют в постели супружеский долг, получают от мужа взамен жалованье в конце недели, спроваживают его в пивную или на футбол и спокойно занимаются своими делами.

Марджори убеждена, что злейший, убийственный, кровососущий порок среднего класса — это стремление прикидываться хорошими, меж тем как хорошего в них мало. Дамочки с претензией на утонченность и/или истощенными ресурсами нервной энергии, говорит она, чуют в Патрике сермяжный дух рабочих низов, избыток грубой, нерастраченной жизненной силы, какая в урочный срок неизбежно возобладает и воцарится в мире. Что же странного, если такие дамочки штабелями ложатся к его ногам, приветствуя неотвратимое, хотя и не лишенное приятности поражение, а с ним и расплату не только за необоснованные претензии своего класса, но и за свою женскую склонность эксплуатировать — порожденную в свою очередь эксплуатацией, которой подвергаются они сами.

— Нашей Марджори повсюду мерещится Маркс, — сетует Грейс в разговоре с Хлоей, — и непременно с позиций женщины, которая покоряется мужчине. Ее можно только пожалеть. Пора бы уж ей самой покорить кого-нибудь.

Ее собственный затяжной роман с Патриком, отмеченный крушениями, постигшими каждого из них в жизни, по всей видимости, не приносит ей особого счастья — как при случае не забывает подчеркнуть Марджори.

— Грейс можно только пожалеть, — говорит Марджори, — до чего же все в ней перегорело! Заниматься сексом в виде спорта и делать на это ставку в жизни! Патрик для нее — напоминание о лучших временах, когда она еще не окончательно утратила способность чувствовать. А он возит ее на могилу Кристи не потому, что души в ней не чает, как рассказывает направо и налево, а просто назло Мидж и еще потому, что любит глядеть на очертания этих дурацких надгробий на фоне неба.

Покуда Грейс напропалую прожигает шестидесятые годы столетия и тридцатые годы собственной жизни, неукоснительно поспевая ноздря в ноздрю за модой — от водяной кровати к платьям с вырезом ниже пупа, с заоблачных высот ЛСД в пучины оккультных наук, от летающих тарелок к астрологии и биополям, находя во всем этом, конечно же, космическое обоснование той травле, которой она с необъяснимым упорством подвергает злосчастную Джералдин; примкнув к поборникам тюремной реформы после ночи, проведенной в камере за нарушение общественного порядка в челсийском питейном заведении (носящем, по странному совпадению, название «Роза и корона»); как бы умышленно соперничая с Патриком числом и разнообразием своих амурных достижений, только в отличие от Патрика — и совершенно напрасно — не положив за все это время ни единого мазка на холст, хотя бы затем, чтоб доказать миру, что недуг, которым она страдает, сопряжен с издержками художественного дарования, а не просто свидетельство вздорного и неуживчивого характера, но зато без конца делая аборты (что, по утверждению Марджори, служит внешним, зримым показателем невидимой внутренней устремленности не созидать, а разрушать), — короче, покуда Грейс, как сказано, напропалую рискует собою и своей судьбой, Марджори действует наверняка.

— Марджори правильно делает, что не выходит замуж, — говорит Грейс. — Такие женщины, как она, рождены быть вдовами. Пускай хоть пять раз выйдет замуж, все мужья перемрут один за другим — кто не от яда, тот, как говорится, из чистой добросовестности. Ну посудите сами, каков у нее послужной списочек. Сначала отец, потом Бен, потом ребенок. Нет, очень мудро она поступает, что сидит и не рыпается, обдавая дыханием смерти исключительно лишь программы телепередач.

И правда — Марджори, судя по всему, действительно предпочитает не связывать себя личными обязательствами с кем бы то ни было, помимо редакций и ведомств. Она вступает в единоборство не с людьми, а с организациями. Ведет бумажную войну, разя противника очередями докладных записок, с боями пробиваясь во главе то одного, то другого отдела к престижной позиции в списке рабочих телефонов, штурмуя вершину бюрократической пирамиды, в которую полководцы массовой информации обратили Би-би-си, и выводит-таки, в конце концов, свое имя жирными черными буквами на самом высоком уровне, какой только доступен для женщины.

— Она бегает к Патрику на свидания с собственной юностью, вот и все, — говорит Грейс, — когда еще не разучилась смотреть на жизнь с надеждой. А белье ему стирает, поскольку стирка — все же способ напомнить себе, что ты женщина. Другого-то способа у нее нет. Из всех женщин в мире она одна его не соблазняет. Не очень ей, наверно, весело это сознавать, хотя, видит бог, он теперь пованивает псиной и забыл, когда в последний раз мыл ноги.

Есть, впрочем, и у Марджори своеобразный семейный кружок. С недавних пор она водит дружбу с компанией женоподобных молодых людей, которые теснятся вокруг нее, оживленно гомоня и кудахча, точно выводок цыплят, отбившийся от клуши. Согретая их вниманием, Марджори веселеет, безмолвие ее вечеров оглашается смехом и болтовней. Они держатся с нею за руки, восхищаются ее недюжинными способностями, приносят трогательные подарки. Сообща они совершают набеги на лавочки, где торгуют старьем, хихикая, азартно роются в грудах хлама, нет-нет да и выуживая оттуда что-нибудь стоящее и даже ценное, приобретая за гроши чудесные вещицы. Без устали вызволяя из небытия — чем не достойное занятие — добротные свидетельства старины. У Марджори пробуждается эстетический вкус, в ее некогда унылой квартире есть на что посмотреть. Со знанием предмета толкует она о викторианских жестянках из-под печенья, стекле «лалик», абажурах с бисерной бахромой и готовит не просто какие-то спагетти по-болонски, а петушков под винным соусом на французский манер. Однако в скором времени, так же стихийно, как образовалась, компания распадается. Жестянки из-под печенья бросаются в глаза уже не столько своей оригинальностью, сколько ржавыми пятнами, тарелка из стекла «лалик», жемчужина ее коллекции, выскальзывает из рук и разбивается, на смену петушкам приходят снова вареные бобы из консервной банки.

— Все хорошее скоротечно, — грустно делится Марджори с Хлоей. — Едва только приняли закон, что однополые союзы совершеннолетних при обоюдном согласии не возбраняются и у них появилась возможность открыто бывать повсюду вместе, я сделалась не нужна. Пошли склоки да кляузы, уже не забавы ради, а всерьез. Я начала замечать, что меня высмеивают, используют в своих интересах — раньше они острили на эту тему, теперь это стало правдой. Понимаешь, у них отпала надобность все время ломать комедию, их жизнь стала на прочную основу, и мне в ней больше нет места. Я рада за них, но огорчаюсь за себя. Мне их не хватает. Так приятно, когда в твоем плоскогрудии видят не изъян, а достоинство.

Что касается Хлои, она крепче стискивает зубы и из последних сил держится за мужа и детей. Жизнь духовных бобылей представляется ей безрадостной.

В это утро Хлою будит чей-то смех. В первую минуту она пугается, решив, что в спальне кто-то посторонний, потом соображает, что смеялась сама.

В окошко наяривает солнце. День опять обещает быть лучезарным. Зима в этом году выдалась мягкая, короткая — потому-то, несомненно, так рано и расплодилась тля. Раз меняется климат, думает Хлоя, почему мне заказано меняться?

Время восемь. Пора вставать, проверить, как там пекутся Оливеровы булочки. Франсуаза сплошь да рядом забывает про них, слишком долго держит в духовке, и они пересыхают, не дай бог затвердеет корочка — у Оливера в последнее время все чаще крошатся зубы. Хлоя еще немножко нежится в своей непорочной постели. Комнату почти осязаемым облаком заполняет запах горелого хлеба; Хлоя в сердцах вскакивает и, накинув халат, шествует на кухню.

Франсуаза, как видно, решила сегодня изменить своему полу. На ней белая футболка, линялые джинсы и теннисные тапки с ноги Иниго. Однако природу не обманешь — из-под мальчишеской одежды победоносно выпирают мощные формы. Франсуаза едва не плачет от досады и старается задобрить Хлою, но Хлоя, не скрывая раздражения, лишь с нарочитым треском распахивает окно. Возможно ли — Хлоя не скрывает раздражения!

В то же утро звонит телефон. Это Грейс. И вот какой происходит разговор.

Оливер разделяет с Хлоей ответственность за появление на свет Стэнопа.

Это Оливер, по настоянию Хлои, едет забрать Грейс из частной лечебницы и воспрепятствовать аборту. Грейс на четвертом месяце беременности — опасный срок для аборта, но она соврала, называя срок врачу, а тот не распознал обмана. Оно и понятно, он человек занятой. По субботам у него в приемной неизменно собирается очередь.

— Живой мне, наверно, не выйти, — говорит Грейс Хлое, как будто с надеждой в голосе.

— Скажи ты ему правду, — упрашивает ее Хлоя.

— Еще чего, — говорит Грейс. — Раз сам не способен раскумекать при осмотре, стало быть, он не врач, а сапожник, а если он и вправду меня угробит, его, голубчика, привлекут к ответу и посадят — ради этого стоит умереть. Сволочь елейная.

Аборт в эти дни еще считается уголовным преступлением, как для врача, так и для тех, кто к нему обращается. Операция станет Грейс ни много ни мало двести фунтов, и делать ее будет светило из частной лечебницы на фешенебельной Харли-стрит, которое делает их по шесть штук в день, пять дней в неделю. По понедельникам — безвозмездно, этот день у доброго дяди отведен для двенадцатилетних девочек и алкоголичек, когда им сильно за сорок. Компания, которой принадлежит лечебница, берет себе семьдесят пять фунтов из двухсот, остальное достается доктору, за вычетом двадцати пяти фунтов, которые он платит за каждую операцию анестезиологу — в конце концов, тот рискует ничуть не меньше.

По воскресеньям гинеколог играет в гольф, по субботам с утра пишет статьи и готовится к выступлениям в пользу либерализации законодательства об абортах. Одним словом — занятой человек. Днем в субботу распределяет работу на неделю. Он полагает (живя в мире, которому почему-то трудно усвоить такую простую вещь), что определять долю своего участия в процессе деторождения должна сама женщина, и верит в закон спроса и предложения. Как иначе по справедливости упорядочить общество? Душа-человек, обаятельный, добрый, умный, несметный богач — и Грейс его, детоубийцу и выжигу, ненавидит.

В четвертый раз станет он в ногах ее койки, скажет, что ей нечего бояться, проснется целехонькой и невредимой, и протянет стерильно чистую (надо надеяться!) руку за конвертом с деньгами. Наличными, чеков не берем.

Анестезиолог сопровождает его во время обхода, заранее примеряясь к пациенткам приблизительно из тех же соображений, что и палач перед казнью — чтобы потом меньше с ними валандаться.

Наличные поставляет Оливер. Грейс ему после их вернет, но сейчас ей трудно собрать сразу нужную сумму. К Патрику обращаться бесполезно: глядя, как он мертвеет и трясется в ответ на просьбу ссудить деньги, чувствуешь, что совершаешь преступление против искусства, не говоря уже о простой человечности. Оливер предпочитает раскошелиться, чем быть свидетелем Патриковых терзаний.

Ранним вечером во вторник Грейс ложится в лечебницу. Наутро ее будут оперировать.

Поздним вечером во вторник Хлоя рыдает и мечется.

— Возьми у нее деньги, — умоляет она Оливера. — Это ты их дал. Езжай и потребуй назад. Это убийство.

Хлоя, бледная и взволнованная, отлеживается после очередного выкидыша. Восьминедельный эмбриончик, большое дело, — рановато для настоящего горя, поздновато для полного безразличия, хоть и вполне достаточно для потери крови и физических страданий, — но из-за этого все силы ее обманутой души сосредоточены сейчас на ребенке Грейс, которого, как объявляет она Оливеру, необходимо, необходимо во что бы то ни стало спасти.

— Езжай и забери ее оттуда, — кричит она, потрясая кулаком, Оливеру, который стоит и хлопает глазами в полнейшей растерянности. — Забери ее! Скажи, если он ей не нужен, пускай отдаст мне. Как она может, гадина! Бессердечная тварь!

И Оливер, беспомощно барахтаясь в штормовом море материнских страстей, едет, хотя внутренний голос твердит ему, что этого делать не следует. На Оливера не действуют доводы, его не пронять истерикой, но когда на Оливера надвигается первобытная стихия материнства — он делает, что ему велят.

— А как же Мидж? — спрашивает он в дверях.

— А как же я, я? — вопит Хлоя. — А как же мой ребенок?

И Оливер закрывает дверь, отгораживаясь от этого вопля, и едет забирать домой Грейс.

Месяцев через пять, в больнице святого Георгия, Грейс производит на свет Стэнопа. В соседней палате покинутая всеми Мидж рожает Кестрел. В детской новорожденных ненароком кладут в кроватки, стоящие рядом, и, когда крошку Кестрел выписывают из больницы с конъюнктивитом — от которого ее не удается вылечить долгие годы, — вину за это справедливо приписывают Стэнопу.

А у подножия больницы, как ни в чем не бывало, деловито снуют по Гайд-Парк-Корнер машины, словно все, что ни делается на этом свете, обыденно, целесообразно и приводится в движение силами, которые вполне нам подвластны.

Попранная Мидж еще два года с похвальным усердием влачит видимость существования жены и матери, а там, оставив Патрика, глазные капли, любовь и долг, отдает душу богу.

Грейс, естественно, считает, что во всем этом повинен Стэноп.

Больницу святого Стефана на Фулем-роуд, куда положили Элен, давным-давно пора сносить. Так по крайней мере говорит Хлое таксист, ползя с нею на Фулем-роуд от вокзала на Ливерпуль-стрит, мимо больницы святого Георгия, по забитому транспортом Лондону в самый разгар часа пик.

— Ну и заведение! Тараканы кишмя кишат. У меня там угробили родного дядю. Свалился на улице, они ему — чик! — и оттяпали почку. Очнулся он, сестра и спрашивает, как, дескать, чувствуете себя. «Хорошо, — говорит. — Когда первую вырезали, было гораздо хуже».

Хлоя молчит.

— Это я вам не в обиду, — говорит таксист. — Пошутил, чтобы вы не скучали. Из близких кого едете проведать?

— Да нет, — говорит Хлоя. — Не сказать, чтоб из близких.

Марджори, Грейс и я! Как мы старимся? Как суждено нам умереть?

У Марджори в активе пенсия, страховка и виды на Фрогнал-хаус, который со временем, вероятно, достанется ей в наследство от матери. Сверх этого она не загадывает, приучив себя держаться в строгих рамках реального. Эпитафией ей послужит любовь друзей, чувство утраты у товарищей по работе да две-три полки видеокассет в фильмотеке Би-би-си — покуда пленки, в целях экономии, не сотрут, чтобы использовать для новых записей. На большее она не надеется.

Грейс надеется умереть внезапно, и, если ей верить, в самом скором времени, пока не сделалась позорной развалиной. Стареть с достоинством — не ее удел. Она сражается со старостью не на жизнь, а на смерть. И уже слишком много пьет. Грейс привыкла, чтобы ею восхищались, а единственное, что в ней достойно восхищения, — это внешность. Уйдет красота, говорит Грейс, уйдет и она сама.

Я, Хлоя, живу с надеждой увековечить себя в детях. Когда умру, они будут хранить память обо мне, как я храню память о своей матери — и об Эстер, которая, подобно мне, спасала чужих детей, невзначай крадя их при этом у других женщин. Из этой-то материнской теплоты, верю я, будь она узаконенной или незаконной, и слагается бессмертие. Она сочится из поколения в поколение, удобряя собою почву, подготавливая ее для новых ростков доброты.

Коридоры в больнице святого Стефана зеленые, длинные, вдоль коридоров тянутся трубы, в тишине позвякивают металлические судки с больничным обедом, в воздухе — марево от испарений, старости и карболки.

Элен находится в маленькой четырехместной палате. Три койки пустуют. На четвертой полулежит на высоких подушках Элен. То ли спит, то ли впала в забытье. Веки поникли, закрыв большие глаза, послушные как бы не мышечному усилию, а силе притяжения. Старушечий рот ввалился — ей вынули зубы. Голова наголо обрита. И только рана на виске, беспощадно проступающая сквозь тоненький чепец, коряво сметанная на скорую руку грубыми стежками, словно бы в сознании беспомощности этой меры, выдает, что жизнь, некогда бившая ключом, еще не угасла. Рана слабо пульсирует — или это чудится Хлое?

Старый враг, поверженный в такое ничтожество. Хлоя чувствует, что у нее увлажняются глаза. У койки, гладя вялую, но по-прежнему изящную руку матери, сидит Марджори. Как редко дотрагивались друг до друга эти двое в лучшие времена. Элен, уж конечно, никогда не допустила бы при жизни фамильярности, с которой вынуждена волей-неволей мириться полумертвая.

Хлоя задремывает у постели Элен. Она сегодня не выспалась. Но вот она вздрагивает и просыпается.

— Бедная маленькая Мидж, — доносится с койки, на которой, словно вторая больная, лежит Марджори. И плачет.

Хлоя с Марджори и Грейс сидят под навесом на автобусной остановке у больницы. Моросит дождь. Такси не видно. Автобус не едет. Хлоины замшевые голубые туфли промокли и сделались у носков темно-синими. У нее зябнут ноги. Она поеживается. Некоторое время они сидят молча. Грейс поминутно трогает себя за макушку.

— А я, по-моему, опять беременна, — нарушает молчание Грейс. — Какое-то чудное ощущение. И эта чувствительная точка на макушке, когда надавишь. Помните, как мы увидели, что у мамы в животе зашевелился ребенок? Вот был ужас. Жалко, что оказалась не девочка. Девочка бы ее не убила. Я вообще предпочитаю девочек. К Пьеру, в сущности, была равнодушна, к Петре — другое дело.

— Мальчик будет, — говорит Хлоя, — если ты не ошиблась. Уж очень ты этого сильно хочешь.

Но в душе она не сомневается, что так и есть. Марджори держит на коленях материнскую сумочку.

— Что мне с ней делать? — спрашивает она. — Не в силах я разбирать ее содержимое.

— Положи в урну, — говорит Хлоя.

— Прямо как есть?

— Ну да. Кому-нибудь пригодится, подберут.

Марджори опускает сумочку в урну. Потом, что примечательно, ее находит какой-то честный человек, сдает в полицию, оттуда звонят Марджори, просят приехать, забрать — Марджори едет, и заново переживает свое горе, и ругает Хлою, но сейчас ей импонирует такой жест.

— Вот и все, — говорит Марджори. — Кончено. Хоть бы уж автобус приехал скорей. Я замерзла. До чего же паршивая страна. Ну, теперь-то меня здесь ничего не держит.

— Если б ты только верила в переселение душ, — говорит Грейс, — как всеми силами стараюсь верить я, ты не смотрела бы так мрачно на вещи. Такой, как Элен, необходимо для полного счастья красивое тело. Если я правда беременна, ее душа, скорее всего, переселится в моего ребенка. Оттого-то все так и сошлось.

— Господи, помилуй нас, грешных, — вставляет Хлоя.

— Она ничего не сказала напоследок? — спрашивает Марджори. — Зачем только я тебя послушалась, Хлоя. Не надо мне было уходить.

— Она не просыпалась, — говорит Хлоя. Правильно ли она делает, что лжет? Это так и останется неизвестным.

— Если тебе нужен Фрогнал-хаус, — говорит Марджори, — он к твоим услугам, распоряжайся.

— Зачем? — с удивлением спрашивает Хлоя.

— Жить, — говорит Марджори. — С детьми, но без Оливера. Сдашь верхний этаж, и живи на эти деньги.

— Куда ей, — говорит Грейс. — Отдай его лучше Патрику.

— Нет уж, дудки, — говорит Марджори.

Марджори, Грейс и я. Что можем мы, три сестры, три израненных ветерана, сказать вам, чем помочь? Что вам поведать о жизни и смерти, началах и концах, о тщетных усилиях и необдуманных потерях — о пути, предначертанном для нас в этой жизни не без своеобразной логики, только ее не всегда удается распознать.

Мы трое можем поделиться лишь теми крохами, какие дал нам личный опыт. Способен ли чужой опыт послужить кому-то уроком? Рада была бы поверить этому, но сомнительно. Кого и чему он научил? Когда ловушка захлопнулась, кто уцелеет и предостережет? То-то, и все мы это знаем.

Поле битвы усеяно женскими телами, да-да, их исхудалые, безжизненные руки воздеты к небесам. Не думайте, то было славное побоище. Ярко светило солнце в разгар сражения, сверкали доспехи, снопами взметались искры. И с благодарностью приемлет пролитую кровь земля. И опять вершится обновление.

А ты, хорошенькая сестричка, покойся на пуховой подушке, расчесывай свои шелковые кудри и не отмахивайся от того, что говорит тебе старшая сестра. И уж тем более — бабушка. Слушай внимательно — тогда, быть может, ты не придешь к финишу такой усталой, опустошенной, печальной, как она. Скажи спасибо, что так мягка твоя подушка, нежься на ней, покуда не прошло твое время, и пусть тебя не осудит та, чьи руки шили и набивали ее. Этот труд принес ей много страданий и мало чем вознаградил за них. И лишь одно, говорит бабушка, остается неизменным и для нее, и для тебя, и для всех нас. Хорошие дни приходят, и не успеешь оглянуться, как уходят. Уходят и приходят снова.

Умей же ценить красоту, пока она твоя, миг истины, ночь любви. У тебя нет другого богатства.

Делай семейные фотографии, не стесняйся щелкать аппаратом. Наряжайся на свадьбы, любые свадьбы. Радуйся рождению ребенка, любого. Ибо счастье дано нам на день, не на жизнь. Лови момент, другого не будет. Лишь этот день, эта ночь, эта короткая минута.

Теперь — о моих друзьях, моих подругах. Грейс лавирует, скользя на носочках меж телами поверженных, и до поры до времени не дается на растерзание стервятникам. На этот раз она оставляет ребенка, рожает девочку, нарекает ее, назло всему свету, Гипатией, живет какое-то время с Патриком и возвращается к Себастьяну, которого, то ли по праву, то ли нет, объявляет отцом Гипатии. Себастьян бросает кино и под покровительством Стивена, сына Эстер, начинает заниматься рекламой — Стивен, рекламируя продукты для тех, кто страдает ожирением, в рекламных целях проверяет их действие на себе и действительно спускает фунтов семьдесят. Как замечает Грейс, стремление к совершенству всегда дает свои плоды. Сама она умудряется большей частью быть Гипатии хорошей матерью и постепенно вносит в свою семейную жизнь с Себастьяном долю того же томного и картинного лоска, каким была первоначально отмечена ее жизнь с Кристи. Раз в месяц к ней приходит в гости Стэноп. Она угощает его огуречными сандвичами, а во всем прочем почитает за благо не трогать. Раз в неделю Грейс ездит в Борнмут проведать старика отца и исправно поливает помидоры, которые он выращивает в ящике за окном.

Вот так. Кто бы мог подумать?

Гипатия, слава богу, уродилась смирной, покладистой девочкой, никогда зря не ревет и ни капли не похожа на Элен, а скорей уж напоминает Хлою, какой та была в детстве.

Марджори, когда слегка затягиваются раны, устраняется от участия в сече и находит для себя иное, более достойное поле битвы — в Израиле. «Взыграла отцовская кровь», — говорит она. Вместе со своей съемочной группой она ежедневно играет в прятки со смертью, поспешая к месту событий, когда возникают инциденты в зоне прекращения огня. Без матери, без надежды самой сделаться матерью она, сколько можно судить, не унывает. Загорелая, обветренная, наконец-то красивая, в краю, где лишиться жизненных соков — не диво, а диво, будь ты мужчина или женщина, не лишиться жизни.

Ну а я, Хлоя, больше не живу в ожидании смерти. Я привожу в порядок свой дом, дом Марджори, и очень вовремя. Дети мне помогают. «Но ты же не можешь бросить меня на Франсуазу», — говорит Оливер. Могу, говорю я, говорю и подтверждаю это делом.

К половине восьмого сборы заканчивались. Марта загружала все вещи в машину, проверяла, как оделись дети, и усаживала всех троих на заднем сиденье, снабдив учебными играми и сухим бисквитным печеньем. Когда все было готово к отъезду, Мартин выключал телевизор, спускался вниз, закрывал дом на все замки и садился за руль.

Перед тем как уехать из отчего дома, Брайен высадил на окраине Брадфорда елку. Уже много лет деревце росло на закоптелом пустыре, где не приживалось ничего, кроме капусты. На еловых веточках топорщились темно-зеленые упругие иголки, а мохнатые лапы, как и полагается на рождественской елке, раскинулись широко и вольно. Каждый год в сочельник кто-нибудь из Смитов выкапывал ее и приносил в дом, а на крещенье ее снова высаживали в землю, и, словно благодарная за заботу, ель год от года подрастала, стройная и пушистая, и все ярче отливала глянцем хвоя. Сажа явно пришлась ей по вкусу. Посадили ель в 1948 году, когда Брайену исполнилось семь лет. Теперь ему было двадцать пять. В тот тягостный день Брайен подсчитал, что ель подарила ему пятнадцать счастливых лет.

Есть женщины, одинаково несчастливые с определенным типом мужчин — извечно, из столетья в столетье, из поколения в поколение: несчастье это передается от матери к дочери, питаясь живительной влагой из глаз растерянных девушек, черпая новые силы в сухих глазницах старух, которыми станут юные существа, — и от воспоминаний ушедшей любви остаются лишь слезы и нестерпимая боль, которую нужно вынести молча, иначе сердце перестанет биться от муки.

Эдгар, Минетта, Минни и Доля.