Была воскресная ночь середины марта. До настоящей весны всему остальному Лос-Анджелесу еще оставалось несколько дней, а здесь, в «Джаз-вертепе» уже царило знойное лето. На меня буквально пыхнуло жаром, когда я вошел в зал, где лихорадочным голосом пела Лилли Лоррейн. Ее слова повисали в дымном воздухе, как искра костра.

Лилли казалась не менее зажигательной и опасной, чем ацетиленовая горелка. Когда она выдала «Люби меня или оставь меня», вся публика приварилась к стульям. Если бы она спела «Звездно-полосатый флаг», США понадобился бы новый гимн.

Я нашел свободное место у стойки, когда Лилли вливала свое «или оставь меня ради кого-то еще» в уши и другие потаенные органы посетителей, особенно мужчин.

По фотографиям из полицейского архива я узнал Домино. Он сидел за столиком у площадки с тремя парнями. Высокий, красивый, с пышными черными вьющимися волосами, в которые женщины любят запускать коготки и даже, как я слышал, ноги. Своей шевелюре я не даю отрастать больше, чем на дюйм, так что в нее едва ли можно погрузить мизинец. К тому же она белая, стоящая дыбом и... Но вернемся к Домино.

Ники Домано, известный в преступном мире как Домино, пожирал глазами Лилли с видом человека, не только принимающего ее послание, но и отвечающего на него: «Я и ты, только мы, детка!» Он не походил на гангстера. Но троица рядом с ним — ни дать ни взять головорезы.

Я не встречался с ними раньше, как, впрочем, и с самим Домино. Но я наслышан о нем. И весьма вероятно, по его приказу сегодня ночью в одного парня всадили четыре пули. У меня не было стопроцентной уверенности, но одно точно — парень мертв.

— Кукурузное с водой, Шелл?

Я взглянул на бармена.

— Ага, как всегда, спасибо.

Он знал, что я пью, ибо я, Шелл Скотт, здесь уже бывал. Ради удовольствия. Но на этот раз меня привел сюда бизнес.

Я частный детектив с конторой на Бродвее в центре Лос-Анджелеса и трехкомнатной холостяцкой квартирой в Голливуде. Во мне шесть футов два дюйма росту и двести шесть фунтов веса между приемами пищи. У меня загар с оттенком слегка поношенной кобуры и — вы уже знаете — волосы цвета зимы, упругие, как пружина, длиной приблизительно с мизинец ноги. Под сломанными посредине белыми бровями торчат серые глаза, незаметный шрамик над правым глазом и столь же неприметное отсутствие отстреленного кусочка левого уха. Нос я считал вполне приличным, пока его не перебили. Ах да, я же говорил о Ники Домано.

На нем был черный костюм, за который он, наверное, заплатил двести пятьдесят чужих баксов, белая рубашка с воротником, едва не закрывающим уши, и переливающийся белый шелковый галстук. Он выглядел так, что вполне мог носить трусы с монограммой. Или даже шелковое белье с нанесенным на него полным именем. И, может быть, портретом.

Вы правильно догадались — Ники Домано был мне не по душе.

Больше того, данный момент отнюдь не был самым радостным на неделе. Я-то предвкушал ночь безумия с ирландско-египетской исполнительницей танца живота по имени Сивана, с ее рассказом о наиболее подходящих драгоценных камнях, вставляемых в пупок, и других трепетных вещах. Она даже обещала принести свой собственный бесценный талисман. И вместо этого я здесь.

Причиной тому была невиннолицая, пышнотелая, извращенно смышленая несовершеннолетняя Зазу, девчушка не менее невероятная, чем ее имя. Я стал жертвой подросткового вымогательства. Эта Зазу меня наколола, шантажировала и лишила сопротивляемости.

Но к делу. Открыв свои огромные глаза, Лилли огляделась, увидела меня и, когда я поднял вверх стакан, склонила голову в небрежном приветствии сначала в одну сторону, потом в другую. Я показал пальцем на ее гримерную в задней части клуба, и она еле заметно кивнула, заканчивая песню. Лилли широко раскинула руки, потом скрестила их на своем удивительном бюсте, словно обнимая себя и прикрываясь от обрушившихся на нее аплодисментов. Мужчины вперились в нее со сверкающими глазами и раздувающимися ноздрями.

Однако один из подручных Домино пялился не на Лилли, а на меня. Он было отвернулся, потом снова уставился. В Лос-Анджелесе и его окрестностях я довольно широко известен, особенно среди гангстеров. И меня нетрудно узнать даже в темную и туманную ночь.

Парень был толст и телом, и головой, со слишком широким, словно расплющенным, лицом и с видом человека, вспоминающего без всякого удовольствия это мордобитие.

Наконец он отвернулся и заговорил с сидевшим справа от него стройным седовласым мужчиной лет на двадцать старше его. Самому плоскоголовому было около тридцати, как и мне.

Затем несколько секунд все четверо за этим столиком взирали на меня с нескрываемым интересом, но никто из них не помахал мне рукой. Я допил свою кукурузную, спустился с табурета и прошел в конец зала. Небольшая, загроможденная комнатка Лилли находилась в конце темного узкого коридора, и из ее открытой двери струился желтый свет.

— Привет, Лилли, — сказал я. — Ты сегодня великолепна! Впрочем, как и всегда.

Она смотрелась в зеркало над туалетным столиком и повернулась ко мне с улыбкой.

— Откуда тебе знать, Шелл, ты ведь видел только половину программы.

— Но я слышал, как дышали мужики, и видел, как лопались сосуды в их глазах, я чувствовал... Нет, не скажу, что я чувствовал.

Она рассмеялась.

— С тобой хорошо, Шелл. Хоть я и не верю ни одному твоему слову, мне нравится слышать это. Но спорю, ты пришел не для того, чтобы высказать мне комплименты.

— Нет, как ни грустно признаваться в этом. Я здесь по делу. Хотел бы задать тебе несколько вопросов о некоторых постоянных посетителях.

Лилли Лоррейн — высокая зажигательная красотка, с глазами и губами, объясняющими жар ее джазовых композиций. Пяти футов и девяти дюймов, отнюдь не худенькая. Но даже те, кто посчитал бы, что в ней имелось несколько лишних фунтов, — а я был не из них, — признали бы, что каждая унция отличалась исключительной красотой, находилась в нужном месте и стоила своего веса.

Ей не было и тридцати — скажем, двадцать восемь. Кожа, как сметана, волосы персикового цвета, длинные ноги, вызывающе женственные бедра, подчеркнутые резко зауженной талией. Другие женщины пытаются добиться этого с помощью всяких там приспособлений; Лилли в них не нуждалась.

На ней было блестящее платье цвета ее синих глаз с таким глубоким вырезом, что становилось очевидным: и здесь она обходилась без всех этих ухищрений — поднимателей, расширителей, разделителей, возвышителей, толкателей, разминателей, соскодержателей, сжимателей и первоапрельских надувателей, появившихся с тех пор, как из моды вышли обычные бюстгальтеры, и сделанных так привлекательно, что возникает желание оставить девушку дома и отправиться на танцы с ее приспособлением.

Да, Лилли и я прекрасно подошли бы друг другу, если бы не одна закавыка: она увлекалась громилами, а это меня охлаждало. И поскольку я известен как своеобразный антигромила, она не находила меня привлекательным. Мы были дружны, несколько раз выпивали и развлекались беседами, но не более того.

Лилли принадлежала к той породе красоток, что получают извращенное удовольствие от общения с головорезами. Их больше, чем можно было бы предположить: найдется по крайней мере одна для каждого бандита, а последних — будь здоров!

— Когда банда Александера перестала пару месяцев назад ошиваться здесь, — наконец заговорил я, — я уже подумал...

— Не надо называть их бандой.

— ...что все мазурики решили держаться подальше от «Джаз-притона»...

— Зачем ты называешь их мазуриками?

— Дорогая, Александер и его приятели составляют сплоченную группу мазуриков, то есть, банду. И в этом нет сомнений. Так почему мне не называть их соответственно?

Она пожала плечами.

— Как бы то ни было, — продолжил я, — но в последнюю неделю или что-то в пределах этого здесь обосновалась другая подобная им команда.

— Ты, наверное, имеешь в виду Домино?

— Угадала. И раз уж именно ты притягиваешь все взоры, как крючок с соблазнительной наживой, я поставлю восемь против пяти, что ты можешь, если захочешь, рассказать мне более чем достаточно о Домино и его банде мазуриков.

— Ну, они тут обретаются дней семь-десять, и они неплохие.

— Они замечательные!

— Они говорят, что скоро займут всю зону Лос-Анджелеса...

— Помедленней немного. Я не совсем понимаю...

— Я считаю их вполне серьезными.

— Кому как не тебе знать это.

— И позволь, Шелл, сказать тебе еще кое-что.

— Вперед!

— Они не просто серьезны, они вполне способны провернуть задуманное. Эти парни самые крутые из тех, кого я когда-либо знала.

— Что-то не верится.

— Тебе лучше поверить в это. И если ты встанешь на их пути, они тебя просто пристрелят.

— Минутку. Я теряю голову, мне кажется. Да, именно так и происходит. Не так уж плохо потерять башку. В самом деле это очаровательно. Продолжай. Я всегда жил, подвергаясь опасности. Почему? Почему они меня пристрелят?

— Они хотят контролировать весь город, вот и все. И никто и ничто не остановит их.

— Обалдеть можно от их наглости.

— Почему это тебя интересует?

— Меня всегда это интересовало. С детских лет.

— Но почему именно они?

— Ну, они такие выдающиеся. Какой глупый вопрос ты задаешь, Лилли?

— Они прилетели сюда из другого города.

— Чего?

— Из Питсбурга или откуда-то еще. Мне кажется, из Питсбурга. Но ты, наверное, уже сам знаешь, откуда?

— Нет. Ты просто насмехаешься надо мной.

— Но, Шелл, зачем мне это? Я сообщаю тебе только то, что они говорили в открытую.

— Без шуток. Как ты думаешь, они не откажутся поговорить со мной?

— Почему бы и нет. Но будь с ними осторожен.

— Как скажешь.

— Я думаю, что они уже убили одного человека.

— Полагаю, они вполне на это способны.

— Ты собираешься сделать с ними что-то сегодня ночью, Шелл? Поэтому ты здесь?

— Ну... Я что-то запутался немного...

— Что ты все лепечешь? Ты сегодня какой-то не такой, не в себе.

— В этом все и дело. Мне не следовало слушать весь твой вздор, Лилли.

— Можешь называть мои слова вздором, но я слышала все от самого Ники, то есть от Домино. А он главный в... в банде, как ты ее называешь.

— Домино. Ага. Помолчи минутку. Я, кажется, врубаюсь.

— Кто пробудил у тебя интерес к Ники? — прервала она меня. — Полиция? Твой друг капитан?

Она знала, что капитан Фил Сэмсон из центрального отдела по расследованию убийств — мой лучший друг и что он и другие ребята из отдела нередко помогали мне, когда я занимался каким-либо срочным делом.

— Нет, не полиция. Один клиент... э-э... нанял меня, можно сказать, для того, чтобы покончить с бандой Домино. Во всяком случае я постараюсь засадить хоть некоторых или сделать этот: район неуютным для них. — Я усмехнулся. — Может, даже заставлю улететь обратно в Питсбург.

Но я тут же перестал усмехаться, испугавшись, что сказал слишком много. Лилли могла наболтать мне о Домано в надежде, что я проговорюсь и она сможет передать сказанное мною Ники. Я в этом сомневался, но нельзя было исключать такого подвоха. Ники вполне мог ей нравиться, несмотря на ее неуважительные замечания.

Я пытался мысленно классифицировать, что именно она сообщила о нем. Но тут Лилли спросила:

— Шелл, ты же вроде закрыл дверь, когда вошел?

Я резко обернулся. Дверь я закрыл, но сейчас она была приоткрыта почти на дюйм. Если кто-то там в коридоре подслушивал, мне следовало принять кое-какие меры. Я уже напряг мышцы ног, чтобы встать, когда в проем просунулась голова Ники Домано. Он дружески кивнул мне и обратился к Лилли:

— Могу я попросить тебя выйти на минутку, дорогуша? — голос его был слаще торта.

Она поколебалась, потом кивнула и встала. Я тоже поднялся. Домано придержал открытой дверь для нее, и она вышла.

Секунд через десять он вернулся вместе с двумя мужиками. Один — толстомясый, плоскомордый с безрадостным выражением лица, другой — парень из-за столика Домано, высокий, узкобедрый и широкоплечий, с бледной физиономией и родинкой на левой щеке. Вполне обычное лицо, если бы не глаза.

Мне приходилось видеть подобные. Глубоко посаженные, пустые, как космос, и холодные, как центр ада. Я считаю, что ад должен быть холодным. Огонь — это энергия, энтузиазм, мощь, теплота. В его глазах ничего этого не было, во всяком случае никакой теплоты. Они выглядели так, словно их украли у трупа.

И он был молод — не старше двадцати пяти. Интересно, что за каких-то двадцать пять лет сделало его глаза такими холодными?

Домано заговорил все еще приторным, располагающим голосом:

— Вы ведь Шелл Скотт, не так ли?

— Верно, — я сделал шаг назад, чтобы видеть их всех сразу.

— Я слышал о вас, Скотт. Мы — я смело это говорю — находимся по разные стороны забора.

— Ага. Вас понял.

— Я случайно услышал, что вы говорили Лилли перед моим приходом.

— Случайно?

— Именно. Пришел повидать Лилли и не знал, что она не одна. В общем, я услышал немного из вашей беседы. Но я предпочитаю разговор насилию или стрельбе.

— Пока возражений нет.

— Пока разговариваешь — не стреляешь, так?

— Ага, для этого создали ООН. Что дальше?

— Я не хочу неприятностей с вами, Скотт. У вас есть репутация. Даже там, откуда я приехал. Я хочу, чтобы все были счастливы и дружелюбны. Живи и давай жить другим!

— Мир — это замечательно!

Я вел себя не совсем так, как ему, очевидно, хотелось. Но я подозрителен, не верю всему, что говорят люди. Тем более, если они бандиты или лжецы.

— Вы пришли сюда, чтобы сказать мне это? — поинтересовался я. — Вы и два ваших... друга, втроем?

Раздражение промелькнуло на его красивом лице. Красивом, если вам нравятся типы, похожие на сутенеров. Конечно, у него черные волосы, волнистые, как море в шторм, но на них было слишком много гусиного жира или чего-то похожего. Прекрасный римский нос, правда, немного тонковатый. Полные губы, большие белые зубы и сносный подбородок. Не было ничего дурного в его чертах по отдельности, но собранные вместе они выдавали какую-то слабину. Может, у меня просто было такое ощущение? Может, меня обижало то, что он был гораздо красивее меня. Но на самом деле я об этом не думал, тем более, что практически любой мужик красивее меня.

— Вы любите болтать, не так ли? — спросил он.

— Мне это говорили.

Он снова примерил на себя приятное выражение лица.

— Ладно, это не имеет значения. Я говорю вам правду. Мы не хотим неприятностей. Я привел ребят, чтобы вы познакомились с ними, знали их и не наделали ошибок. — Он сделал паузу. — Вы, наверное, знаете, что я Ники Домано?

Я кивнул.

— А это — Чарльз, — он указал на толстую, мускулистую обезьяну. — Чарльз Хэйнер. Его также зовут «Башка». Вы слышали, вероятно, о нем?

— Ни разу.

Башка улыбнулся несколько глуповато и протянул руку со словами:

— Все правильно. Никто из нас не хочет неприятностей.

Может, они действительно имели это в виду, но сомнения не покидали меня. Однако я пожал его руку. Сначала я напружинил ноги, потом схватил кончики его пальцев, чтобы он не мог сжать мою ладонь, и продолжал наблюдать краем глаза за Домино. Как я и говорил, я — подозрителен. Может быть, слишком подозрителен.

— А это — Джэй, — продолжил Домино. — Джэй Верм.

Я взглянул на Джэя, когда он стремительно придвинулся ко мне. Слишком быстро. Я все еще косил глазом на Домано, несмотря на это слишком быстрое движение, и случайная мысль пронеслась в моем мозгу. Домано сказал, что привел двух подручных познакомить со мной, но перед этим он также сказал, что не знал, что Лилли была не одна. Так как же он привел их, не зная, что я здесь?

Но не время было играть в головоломки, как и не время было обращать столько внимания на Джэя Верма. Но это сочетание его движения и моей мимолетной мысли задержало мой взгляд на нем на лишнюю секунду, повернуло мою голову затылком к Домано.

Это оказалось настоящим угощением для Ники Домано — мой затылок. И он его получил. Короткая дубинка появилась в его руке так неожиданно, что она несомненно была на пружине. Я услышал ее шелест, когда он только извлекал ее из костюма или когда она уже приближалась к моему затылку, не знаю — больше я уже ничего не слышал. Зато я прекрасно ощутил удар обтянутого кожей металла по черепу и почти слышимый рев боли в голове и шейных позвонках.

Я знал, что коленки подгибались, но я не чувствовал их движения. Однако я ощутил, как они ударились об пол. Джэй не остановился в своем движении ко мне и размахнулся ногой, целясь в бок. Я ухитрился подставить руку на пути его ноги, но это не помешало носку его ботинка врезаться в мои ребра.

Потом пришла очередь Башки. Я все еще держался прямо, хоть и стоял на коленях, но когда его огромный кулак опустился на мое правое ухо, я упал.

Не знаю, терял ли я сознание или нет, но в следующее, казалось, мгновение я увидел лицо Ники Домано как бы плавающее надо мной в воздухе. Он спокойно улыбался, его голос был мягким и приторным:

— Я сказал вам, Скотт, что мы не хотим неприятностей. Но вы, видимо, не поняли, что я имел в виду. Теперь понимаете?

Я, кажется, лежал на боку, потому что вдруг почувствовал острую боль — вероятно, дал знать о себе мысок ботинка Джэя. Плохо соображая, я все же пытался придумать, как дотянуться руками до Домано, но не мог найти своих рук.

— Я не хочу неприятностей, особенно неприятностей с «мусорами», Скотт. Терпеть не могу убивать мужиков по одному — слишком много возни, а я стараюсь избегать возни, понял? Поэтому ты до сих пор жив. Держись подальше от меня, не надоедай мне или в следующий раз откинешь копыта. Понятно?

Я нашел одну руку, выпрямил ее, напряг пальцы и ткнул ими в его глаза. Правда, промахнулся, но большой палец оцарапал его щеку, оставив на ней узкую бороздку. Я успел увидеть, как она стала окрашиваться в красный цвет.

И на этот раз я увидел его дубинку.

Потом лицо Домано, дубинка, комната — все испарилось. Боль потускнела и исчезла. Темнота вздыбилась вокруг, как шторм, подхватила меня и превратилась в черноту.

Мир — это замечательно...

Мир кончился. Вот-вот должна быть объявлена война.

В себя я пришел в своей машине, распростертым на переднем сиденье. Первые двадцать минут я едва двигался, ибо боль терзала меня в нескольких местах, но я добился главного — ухитрился сесть.

Все кости казались целыми. Если не считать костей черепа, в чем я не был уверен. Но по крайней мере меня не убили. Больше того, мой специальный кольт 38-го калибра все еще гнездился в пружинной кобуре под левой подмышкой, и я сидел в своем небесно-голубом «кадиллаке» с откидным верхом. Так что ребятки оказались не совсем плохими — всего на девяносто девять процентов.

Часы показывали около одиннадцати ночи — без сознания я пробыл почти три часа. Я посидел в «кадиллаке» еще несколько минут, потом выбрался наружу и обошел его пару раз. Я мог двигаться. Кольт был заряжен. Я положил его в карман и вернулся в «Джаз-вертеп».

Столик у танцплощадки оказался пуст, чего я собственно и ожидал. Не было ни Домано, ни Верма, ни «Башки», ни худого седого типа. Я вернулся к «кадиллаку», завел двигатель и проехал фута три. Выбравшись из машины, я осмотрел колеса. Все четыре шины были такими же плоскими, как моя голова, более плоскими, чем моя голова — я ощупал голову и обнаружил шишки на ней. Они не просто спустили воздух из шин, а орудовали острым ножом.

Сев за руль и закурив, я матерился некоторое время.

Потом принялся размышлять. Как я вляпался в эту передрягу? Почему я в нее вляпался? Ах да, Зазу. Милая, маленькая Зазу.

С выражением, вероятно очень похожим на виденное мною на физиономии Башки, я сидел и вспоминал то вожделение, с которым я ожидал сегодняшнего вечера. Пока, Зазу...

Было шесть тридцать, темнота уже сгустилась вокруг квартирного отеля «Спартан», и все, включая меня, было готово, хотя оставался еще час до того момента, когда я должен был заехать за Сиваной, моей исполнительницей танца живота. Ну, на самом деле она не была моей. Пока. Прошлой ночью я познакомился с ней в одном заведении после ее последнего выступления.

Во время особенно очаровательного движения ее рубин выскочил из пупка и подкатился к моим ногам, поэтому, естественно, я поднял и сохранил его. Я даже согрел его для нее. К тому времени, когда она подошла крадучись ко мне, чтобы забрать свой бесценный камень, я успел узнать у бармена, что пила Сивана, и на столе ее уже ожидали две «Растворенные жемчужины». Там же стояли два стаканчика кукурузного с водой для меня.

Когда мы их выпили, Сивана сообщила по секрету, что обладает «абсолютным мускульным контролем» и что ее рубин никогда не выскакивает сам. Она выстреливает им. И даже может попасть в цель.

— Абсолютный мускульный контроль, вот как? — поразился я. — Приходите завтра ночью в мою маленькую старенькую квартиру и захватите с собой свой рубин, а я достану свой шарик, и мы посоревнуемся. — Каким бы невероятным это ни казалось, она посчитала, что это может быть интересно. — Может — подтвердил я. — Это будет самая замечательная игра в шарики, какую когда-либо видел Лос-Анджелес.

Я взглянул на нее и кивнул на стакан с напитком.

— А что намешано в «Растворенной жемчужине»? Молоко? О, Боже! Вы пьете молоко?

— Только на работе, — ответила она.

Завтра ночью она бы выпила мартини. Могу я приготовить мартини? Ха! Я приготовлю такой мартини, что ее рубин выскочит сам и вместо него у нее в пупке окажется перченая олива или даже помидор с укропом.

Да, но в ее распоряжении будет только пара часов — она должна поспеть на шоу в десять. Ух! Пара часов? Ну... О’кей, начнем хоть с пары часов.

Так размышлял я в своей скромной квартирке в «Спартане». Я навел в ней чистоту, накупил всякой вкуснятины в ближайшем еврейском магазинчике деликатесов, подобрал пластинки, подходящие для танца живота, и намешал большой кувшин мартини. Кувшин отдыхал в морозилке, охлаждаясь до предела. В нем было на один стаканчик меньше, чем надо, поскольку я опробовал свой продукт и остался им удовлетворен — он уже начал согревать мне желудок, словно раскаленный рубин.

Клинг-клонг. Это зазвонили колокольчики на моей входной двери. Еще не было и семи. Сивана пришла раньше. На целых полчаса, не дождавшись, когда я заеду за ней. Я бросился к двери и распахнул ее.

— Добрый вечер, мистер Скотт.

Я ее не знал, и она меня не интересовала. Я ждал Сивану.

В коридоре же стояла маленькая блондинка, глядя снизу вверх на меня кроткими карими глазами. Вероятно, маленькая — не совсем верное слово: пять футов четыре или пять дюймов. Белый плащ, застегнутый на все пуговицы, вполне мог скрывать прелестную фигуру, судя по тому, как он выпячивался на ее груди. Но она была молода — не старше двадцати-двадцати одного, прикинул я, возможно, девятнадцать. Этакая серая мышка. Однако ее лицо имело приятные, правильные черты — может, все дело было в отсутствии косметики?

Я с надеждой спросил:

— Вы не ошиблись квартирой?

— Нет. Мне очень нужно поговорить с вами, мистер Скотт.

— О чем же?

— Можно мне войти? Впустите, пожалуйста!

Я заколебался. Однако на желтых страницах в телефонной книге фигурируют мои телефоны — рабочий и домашний. У меня оставалось еще полчаса. Я мог уделить этой мышке минут десять-пятнадцать.

— О’кей, — я отступил в сторону и, когда она вошла, затворил дверь.

Она села на диван, а я плюхнулся на один из пуфов.

— Что вас привело ко мне, мисс?

— Вы детектив. И хороший. Я много слышала о вас, мистер Скотт. Считаю вас лучшим детективом в Лос-Анджелесе. И честно думаю, что вы можете сделать то, чего не сделает никто в мире!

— Спасибо, — сказал я. — Но что именно вы хотите, чтобы я сделал?

— Я хочу, чтобы вы помогли моему папочке.

— Так. Что за проблема у вашего папочки, и чем я смогу помочь ему?

— Понимаете, он бизнесмен, а другие бизнесмены пытаются выжить его из бизнеса!

Все, что она говорила, было весьма драматичным, отмеченным восклицательными знаками. В общем, я убедился, что она была милой маленькой мышкой. С очень живым голосом, полным энергии и воодушевления. Чуть-чуть искусно наложенной косметики, и она превратилась бы даже в очень привлекательную женщину. Но она была слишком молода. Во всяком случае для меня.

Правда, мне и самому-то всего тридцать. Но некоторое время назад, когда я занимался делом Джонни Троя, один подонок убил молоденькую девочку в моей квартире. Изнасиловал и убил. Напарники подонка пустили слух о моей виновности. И хотя позже я доказал голословность таких утверждений — и даже застрелил главного ублюдка, я пережил весьма неприятное время. Так что с тех пор я старался был осмотрительным, по крайней мере на публике, и появлялся в городе только со вполне зрелыми красотками.

Сиване, например, было года двадцать три-двадцать четыре. Может, на год больше. Да, Сивана! Пора закругляться и отправляться за ней.

— Послушай, золотце, — мягко заговорил я, — это не совсем по моей линии. Как правило, я работаю по делам об ограблении со взломом, шантаже или убийстве. А обычная деловая конкуренция не моя специальность.

— Но она вовсе не обычная, — возразила она с широко распахнутыми глазами. — Эти другие бизнесмены скорее всего замочат папочку.

— Замочат? — Это слово показалось иностранным в ее свежих, юных, ненакрашенных устах.

— Они скорее всего застрелят его.

— Застрелят? Они...

— Они уже попытались застрелить его сегодня.

У меня появилось подозрительное ощущение, как у человека, севшего в лужу. Я знал об одном сегодняшнем убийстве, но...

— Они пытались застрелить его? — наконец пришел я в себя. — Сегодня?

Она энергично кивнула.

Я почувствовал, как стал холодеть мой позвоночник. Как если бы кто-то игриво вылил на него мартини. И тут я начал думать о напрасно смешанном мартини.

— Золотце, — вкрадчиво произнес я. — Как вас зовут?

— Зазу.

— За... Еще раз, пожалуйста?

— Зазу. Я — Зазу Александер.

Это имя ничего мне не говорило, но иное дело — фамилия Александер. Так, во всяком случае, мне показалось, и я спросил:

— А ваш отец?

— Мой папочка — Сирил Александер.

Сирил Александер — самый главный мафиози города. Лос-Анджелес чище многих других городов, во всяком случае в том, что касается всевозможного рэкета, но в любом большом городе хватает грязи. А Александер контролировал почти всю грязь.

Сирил Александер был по званию и по делу главой «банды Александера», а то немногое, что она не контролировала в Лос-Анджелесе, и не стоило контроля. По сути дела, в последние два-три года у них даже не было какой-либо конкуренции, заслуживающей упоминания — просто другие гангстеры в законе держались подальше от Города Ангелов.

До сегодняшнего дня. Сегодня после полудня Сирил Александер и его охранник, здоровенный темнокожий черноусый стрелок по прозвищу «Старикашка» вышли со стоянки подержанных машин, принадлежавшей Александеру. Кто-то медленно проезжал мимо в черном седане и выпустил шесть пуль, четыре из которых сделали дырки в Старикашке — две в его огромном брюхе, одну в сердце и одну в голове. Александер отделался легким испугом, если не считать помятого костюма — это, когда он нырнул в канализационный люк.

— Зазу, дорогая, — я говорил все еще мягко, но твердо, — ваш папочка — не бизнесмен, а мазурик.

Она даже не моргнула.

— Неважно, как вы его назовете. Он в беде, и я хочу, чтобы вы ему помогли.

— Я не работаю на жуликов.

— Знаю. Но я подумала, что в этот раз вы пойдете на это. Всегда бывает первый раз. Я все обдумала очень тщательно, мистер Скотт.

— Очень может быть. Но первого раза не будет.

— Вы же большие друзья с капитаном Сэмсоном, не правда ли?

Я кивнул.

— Его наверняка интересуют убийства, о которых пишут газеты, особенно случившееся сегодня?

— В этом вы правы.

Сэм как капитан отдела отвечает за расследование всех бандитских налетов, как и за множество других вещей, а недавно в центральном районе случилась пара убийств, пока еще не раскрытых. Одной из жертв был известный и состоятельный мужчина. Газеты, естественно, наседали на полицейское управление Лос-Анджелеса, особенно на отдел по расследованию убийств. Несколько дней назад шеф даже вызвал Сэма на ковер и устроил небольшой костер под сиденьем его стула.

В общем-то все это было рутиной, хоть и неприятной. Но теперь добавилось сегодняшнее покушение. Оно имело все признаки бандитского, с еще одним трупом на улице.

Войны банд с уличными перестрелками ушли в прошлое десятилетия назад. Но все еще остаются гангстеры, устраивающие подобные разборки. Вполне возможно, одна из них состоялась и сегодня. Полиция подхватила слухи о том, что какая-то приезжая шайка появилась в Лос-Анджелесе и это вызвало беспорядки, но подтверждения эти слухи не получили, разве что таким подтверждением могло стать убийство толстяка Старикашки. Но этого не знали ни полиция, ни Сэм, ни я.

Но если дело обстояло действительно так, главным для Сэма — да и в какой-то степени для меня — был тот факт, что возмездие, а значит и новые перестрелки, могло привести к смерти не только гангстеров, но и невинных горожан. Сегодня пара пуль едва не поразила пенсионера, заинтересованного в покупке трехлетнего «шевроле». Он быстро потерял к нему интерес из-за легкого сердечного приступа.

Ему оказали помощь в больнице и выпустили, но в следующий раз все могло бы быть гораздо хуже. В следующий раз пуля сразит кого-нибудь, может быть, женщину или ребенка. Девочку вроде Зазу, например.

— Если папочка отделается от этих других бизнесменов.., — она замолкла, потом улыбнулась в первый раз — при этом очень симпатичной улыбкой... — от этих жуликов, вы ведь поможете и вашему другу Сэмсону, не так ли?

Очко в ее пользу, не мог не признать я.

— Верно. Но это ничего не меняет, — я почувствовал себя обязанным сказать ей что-нибудь еще. Она заверила, что тщательно все продумала, и очевидно не шутила. Интересно, что еще держала она про запас.

— Папочка ведь оказал вам немало услуг.

— Тоже в определенном смысле верно. Но не от доброты души.

Она намекнула на то, что Сирил Александер несколько раз накапал мне и полиции на некоторых головорезов, которые осмелились действовать на территории, которую Сирил считал безраздельно своей. В результате несколько парней попали в тюрьму Сан-Квентин. А у Сирила оказалось на столько же соперников меньше. Ничего не скажешь, он сообщил информацию, которая помогла мне закруглить два-три трудных дела.

Зазу помолчала немного, потом сказала:

— В общем, хватает причин для того, чтобы вы избавили моего папочку от этой банды, мистер Скотт. Разве нет?

— Оставим это. Во-первых, мы даже не знаем о существовании другой банды.

— Я знаю. Это шайка Домино. Ники Домано. Плюс пятнадцать подручных.

Ее голос приобрел твердость. Я заморгал, ибо сказанное ею совпадало с данными полиции. Но полиция не знала, сколько у Ники Домано мальчиков.

— Очень интересно, — признал я. — Что еще вы можете сообщить?

— Ничего, если вы не пообещаете помочь мне.

— Да поймите вы, я не собираюсь помогать вам, я не работаю на жуликов. И я не буду делать грязную работу для Сирила Александера.

Она бросила почти небрежно:

— Я знала, что вы так скажете.

Я посмотрел на часы. Я никак не мог заставить ждать Сивану. Я подозревал, что у нее ирландско-египетский темперамент. Но каким бы он ни был, мне не миновать взбучки.

— Итак, милая, маленькая Зазу, — весело проговорил я. — Вам лучше уйти. Вы сделали неплохую попытку, и я могу понять ваше беспокойство о папочке. Святый боже!

Она встала, словно собралась уходить, но не ушла.

Я еще раньше обратил внимание на большие пуговицы на ее плаще, но под ними была молния. Она расстегнула ее и выскользнула из плаща в белых юбке и блузке. Юбка была сильно смята, а блузка — разорвана и бесстыже обнажала ее груди.

Бюстгальтер был разорван посередине, и его розовые кружева виднелись в дыре блузки. Одна большая, высокая упругая грудь высовывалась наружу.

Это меня шокировало. Несколько секунд от неожиданности я просто пялился, потом пришел в себя и медленно проговорил:

— Ничего не получится, детка. Эта хохма стара как...

— Еще как получится, — решительно произнесла она.

Она снова села на диван, положив рядом белый плащ и держа руку в одном из его карманов. Только не говорите мне, подумал я, что у нее там одна из папочкиных пушек.

Я склонился в ее сторону, и она быстро проговорила:

— Не надо. Даже не пытайтесь притронуться ко мне. Я закричу!

— Не сомневаюсь.

— Я могу кричать громче всех.

— И в этом я не сомневаюсь. Все равно ничего не получится.

— Обязательно получится, — она вынула руку из кармана плаща. Это оказалась не пушка, а розовые трусики. И тоже порванные. Не сильно, немного сверху. Она швырнула их на край дивана.

Я, видимо, пошевельнулся, потому что она подняла обе руки к лицу и широко раскрыла рот.

— Подождите, — воскликнул я. Мне нужно было подумать.

Она улыбнулась. Без шуток, улыбка была чудесной.

— Я читала все о том случае, — ехидно проронила она, — как и миллионы других.

— Вы прекрасно знаете, черт побери...

— Я убеждена, что вы этого не делали. И многие тоже. Большинство. Но не все. А теперь многие поверят в вашу виновность, Очень многие. Я все продумала, посвятив плану весь вечер. С того момента, когда они пытались убить папочку.

Я постарался сообразить, что сказать, но ничего не приходило в голову. Нечаянно бросил взгляд на дверь.

— Вы ведь закрылись? Вот будет здорово! Если я закричу, они прибегут и найдут дверь запертой. А я такая растерянная...

Я открыл, потом закрыл рот, так и не придумав ответа. Но когда-нибудь я додумаюсь. Это не могло быть таким уж сложным. Это маленькое чудовище ничего не добьется своим шантажом. Только не со мной.

Она продолжила, все еще улыбаясь:

— Конечно, мистер Скотт, вы можете попытаться силой надеть трусики на меня. Может, это и выручит. Я же буду сопротивляться и кричать, кричать, кричать. И когда они увидят, как я борюсь с вами в таком виде...

Она могла не вдаваться в детали. Поверите ли вы мне, что рот, наполненный горячей слюной, высыхает за какие-то три секунды? Я пытался проглотить ком в горле и чуть не проглотил язык.

Она меня достала!

Да, мне будет нелегко. Будет скандал, наверняка большие заголовки в газетах. Но я как-нибудь переживу это.

— Давайте, орите, — сказал я. — Когда затихнет эхо, я начну работать над вашим папочкой. Пройдет немного времени, и он будет гнить в Кью.

— Кью это Сан-Квентин?

Ага, она знала жаргон. Почему бы и нет?

Я начал вставать с пуфа.

Она не закричала. Пока. Взамен она сказала:

— В эту—то тюрьму вы и отправитесь, мистер Скотт. Мне только семнадцать. И они обязательно засадят вас в Сан-Квентин. Если папочка не убьет вас. И все остальные люди...

Она продолжала говорить, но я уже не слушал. На самом деле я пропустил почти всю ее тираду.

Как уже было сказано, я начал подниматься с дивана. Но только начал. В критический момент я замер в согнутом положении.

Медленно, но до меня дошло.

В действительности я услышал лишь «...надцать».

Девятнадцать? Нет.

Восемнадцать? Тоже нет.

Я замер в полусогнутом состоянии и попросил:

— Не кричи, Не произноси ни звука. Минутку. Сейчас я соображу. Но не кричи.

Семнадцать. Вот, что она сказала. Точно. В этом я был уверен в тот самый момент, когда она произнесла это слово. Но вся моя нервная система должна была восстановиться, прийти в себя, запульсировать вновь, прежде чем я осмелился бы посмотреть правде в лицо.

— Детка, — пролепетал я. — Именно детка. Тебе только...

— Семнадцать, — договорила она за меня. — Восемнадцать мне исполнится только через двадцать два дня.

— Великолепно. Замечательно. О, мама!

— Вы нормально себя чувствуете, мистер Скотт?

— Конечно. Никогда в жизни не чувствовал себя более больным, вот и все.

— Вы ведь против, чтобы я сказала папочке, что вы приставали ко мне?

— Пожалуй, да.

— Или рассказала это толпе? Или закричала?

— Да, разумеется, да, — я сделал паузу. — Ты же не захочешь, чтобы твой папочка убил меня или чтобы меня растерзала взбесившаяся толпа?

Медленно я вернулся обратно на пуф. Моя спина окаменела от слишком долгого стояния.

— Ладно, Зазу, — тупо проговорил я. — Я так полагаю: когда твой папочка откинет копыта, ты станешь бугром в его шайке.

— Возможно.

Она улыбнулась, а я нахмурился.

Ты, черт возьми, подумала обо всем, моя сладкая. Мне вот что пришло в голову: ты случайно не напала на бедного маленького мальчика.... А, забудь об этом. Мне совсем не нравилась ее улыбка. И не желал я этого знать. Я хотел мартини.

Мартини — Сивана. О ней я тоже мог забыть.

Моя жизнь превратилась в руины.

— Очень сожалею, мистер Скотт. Очень. Но я должна думать о папочке. Я очень люблю своего папочку, мистер Скотт.

— Да прекрати ты ради Бога звать меня мистером Скоттом! Ведь я же только что изнасиловал тебя, разве нет?

Она снова заулыбалась. Вообще она много улыбалась. Еще бы — она делала это за нас обоих.

— Так вы поможете? Поможете папочке?

Я посмотрел на обнаженную грудь Зазу и рассеянно проговорил:

— Знаешь что? Ты выглядишь гораздо старше семнадцати!

— Я начала развиваться, когда мне едва исполнилось двенадцать. Это меня жутко стесняло.

— Ага.

— Когда мне исполнилось четырнадцать, все старшие мальчики...

— Ага.

— Вы не поверите, сколько неприятностей это мне доставляло.

— Ага, — я походил на больного жука.

Конечно, размышлял я, это могло доставить невероятные неприятности Зазу. Но я мог бы поспорить почти на что угодно, что они не могли идти ни в какое сравнение с теми неприятностями, которые доставит мне она...

Я сидел в своем «кадиллаке» со спущенными шинами рядом с «Джаз-вертепом», ощупывая шишки на голове и громко постанывая. Не из-за боли в голове и ребрах, практически во всем теле, а из-за мыслей о Зазу, вгрызавшихся в мой мозг, как термиты—людоеды.

И не только из-за мыслей о Зазу. Была еще и Сивана. Она больно измочалила мое ухо, когда я позвонил ей всего лишь с десятиминутным опозданием, чтобы отложить нашу игру в шарики из-за того, что я потерял свои шарики. Я узнал, что из себя представляет ирландско-египетский темперамент. Я правильно догадывался — в нем не было ничего приятного.

От ее голоса у меня чуть не лопнула барабанная перепонка. Мне не следовало выслушивать все, но я пытался вставить хоть слово. Поэтому жуткий шум от брошенной ею трубки почти не произвел впечатления. Уронив свою трубку, я стоял, держась за ухо и размышляя. Все, подумалось мне. Потом пришла в голову иная мысль: к черту ее вместе с пуговицей в пупке! Есть и другие пупки.

Прежде чем уйти из дома, я поговорил еще десять минут с Зазу, поглаживая ухо. Она действительно много знала обо мне. Например, раз я пообещал ей что-то, то выполню это, если только меня не убьют. Пусть даже она вырвала у меня заверение с помощью шантажа. Поэтому-то я должен быть очень осторожен со своими обещаниями. В конце концов, я согласился посвятить двадцать четыре часа ее делу, постараться навести ужас на Ники Домано и на всю банду Домино. Я, мол, приложу к этому максимум усилий. Но, само собой разумеется, она уже никогда не проникнет в мою квартиру. Уже никто не попадет сюда. Разве что только со свидетельством о рождении. Так что у нее другого такого больше шанса не будет. Хочешь, решайся, хочешь, нет. Она решилась.

Потом она сообщила, что шайка Домино ошивалась в «Джаз-вертепе», который одно время был штаб-квартирой папочки и его головорезов. Она знала, кто пытался убить Александера, но застрелил вместо него Старикашку. Я не согласился с ее логикой, но мне нужно было знать, кто прихлопнул Старикашку. По ее словам, Александер видел стрелявшего. Она назовет его, когда я вернусь. Если я вернусь...

Да, Зазу все еще находилась в моей квартире, одев, естественно, плащ.

Оставив «кадиллак» на месте, я вызвал такси, потом позвонил в круглосуточно работающий гараж, заказал новые шины и попросил сделать все побыстрей.

По пути домой я обкатывал в голове несколько идей.

Не очень-то ловок я оказался.

Я работал на мазурика. Мне это совсем не нравилось. И мне полагалось внушить ужас другим мазурикам. И ничего хорошего из этого не вытанцовывалось.

Когда я вошел в квартиру, Зазу рывком поднялась с дивана. Она осмотрела меня с ног до головы, вернее то, что от меня осталось. Широко раскрытыми глазами она изучила голову, перепачканный и измятый костюм, огромную шишку на лбу слева, потом сказала:

— Вы их нашли.

Как вам это нравится? Ну не милашка ли она?

— Уноси отсюда свой семнадцатилетний зад!

Я очень редко ругаюсь и не рычу на маленьких девочек. Даже на таких сверхразвитых, как Зазу. Но я был не в себе. Сегодня я пережил... может, слово «ад» было бы слишком сильно сказано. А, может, и нет.

— Уноси свой...

— Что случилось? Что случилось? — она казалась искренне взволнованной.

— А как ты думаешь? — ласково спросил я. — Они выспались на мне, вот что случилось.

— Очень жаль. Вы... убили кого-нибудь из них?

— Ха. Вот оно что! Ты хотела бы, чтобы я отправился туда с автоматом и перестрелял всех. Ты хотела бы, чтобы я изрезал их большущим ножом, извлек сердца и съел их. Ты...

— Мистер Скотт, я... — попыталась она прервать меня.

— Не смей звать меня мистером Скоттом. Я подарил тебе лучшую ночь моей жизни, я отдал тебе голову, по крайней мере одно ребро и, может быть, печень. Неужели непонятно? Мы теперь друзья.

— Шелл, — проговорила она. — Шелл, я надеялась, что все будет по-другому. Я же говорила, что считаю вас способным совершить то, что не в силах сделать никто в целом свете. Поэтому я пришла сюда. Я знаю: если кто-то...

— Лесть тебе не...

— ...и поможет папочке, так это вы.

— К черту папочку!

Это ее поразило.

— Что?!

— К черту папочку! Если мне удастся, я пришью твоего папочку.

— Вы хотите сказать, что нарушите свое слово?

— Нет. Я обещал тебе, что потрачу двадцать четыре часа на изничтожение шайки Домино. Я передумал. Я потрачу на это всю оставшуюся жизнь, если выживу сам. Не ради Сирила Александера, а ради себя самого. Если твой папочка обрадуется этому, прекрасно. Но ему тоже лучше не встречаться на моем пути. Я сделаю тебя сиротой. По крайней мере наполовину... — я умолк, припоминая, был ли Александер женат.

Я точно слышал что-то о миссис Александер. Обычная, старая боевая кобыла, как мне помнилось.

Я посмотрел на Зазу.

— Разве твоя мамочка не будет волноваться, что ты не дома так поздно? Да еще в квартире холостого мужчины?

— О, мамочка знает, где я. Это была моя идея, но мамочка помогла все вычислить.

Ну что мне оставалось? Приблизившись к одному из пуфов, я врезал по нему ногой так, что он пролетел до фальшивого камина под «Амелией». «Амелия» — неистовая обнаженная в квадратный ярд, которую я откупил в каком-то ломбарде, «Амелия», выглядывающая из-за своей восхитительной попочки. Но даже она меня не утешила.

Я подошел ко второму пуфу и бухнулся на него.

— Что я такого натворил? Что я сделал? Я ведь совершил что-то такое, за что расплачиваюсь сейчас. Может, все дело в этих многочисленных женщинах, что...

— Шелл, — Зазу приближалась по золотисто-желтому ковру. — Шелл, скажите мне одну вещь.

— Тебе не интересно послушать? Это обычно многим нравится. Их было...

— Шелл, вы ведь не оставите это дело?

— Я же уже сказал.

— О, я так рада, — она наградила меня сияющей улыбкой. — Это все. что я хотела узнать.

— Счастливого Рождества!

— Шелл, я так рада.

— Чудесно. Поедем куда-нибудь и отпразднуем. Рванем в «Трокадеро». Правда, его уже нет, но я все равно тебя отвезу в «Трокадеро». Я могу сделать все. Может, ты желаешь отправиться в Рай? Я способен организовать и это... Нет, кое-что не могу даже я. Но в пределах разумного...

— Шелл, вы просто восхитительны, — она стремительно нагнулась и поцеловала меня в губы.

Это вовсе не был поцелуй маленькой девочки. Разумеется, она же говорила, что начала развиваться с двенадцати лет.

— Пока, — пропела она и направилась к выходу.

Дверь со щелчком захлопнулась.

Я сидел, барабаня пальцами по краю пуфа. Потом медленно поднялся, дотащился до ванной и попытался смыть душем кровоподтеки и ссадины.

Некоторое время я лежал в постели без сна. Завтра предстояло многое сделать. Во-первых, нанести визит Сирилу Александеру. И, ей-богу, я забыл спросить у Зазу, кто убил Старикашку. Ничего удивительного. Теперь ничто уже не удивит меня. К примеру, то, что к пятидесяти годам, если она доживет до них, Зазу будет владеть всем миром.

Даже мои сны не потрясли меня. Но вам остается только догадываться, о чем они были.

Проснулся я злым и больным. Во всем теле было ощущение, что вот-вот наступит трупное окоченение. Было утро. Превосходное. Чудесное. Еще одно утро. Все та же старая хохма день за днем.

Я долго простоял в душе. Горячий, холодный, опять горячий под полным напором. Он не придал мне лучшего вида: я насчитал шесть разных мест — на боку, на спине, на груди — выглядевших гангренозными, но почувствовал я себя легче, и это самое главное. Затем, сидя у телефона в гостиной, я проглотил три чашки крепкого кофе.

За полчаса я уже запустил свои щупальца куда следует. Я поговорил с семью моими лучшими источниками информации: четырьмя бывшими уголовниками, одним отставным полицейским, — одной парикмахершей — женщины рассказывают чертовски занимательные вещи своим клиентам — и одним барменом. Пока достаточно. Они сообщат другим. К полудню уже человек пятьдесят будет работать на меня в расчете на выгоду. Они будут вознаграждены, только если сообщат нечто ценное. Таково свободное предпринимательство.

Уже пошла молва, что Шелл Скотт интересуется Ники Домано и членами шайки Домино, особенно тем, что они тщательно скрывают. Пусть знают, что я объявил им войну и что в дело вступили мои агенты.

Одновременно я запросил идентичную информацию о Сириле Александере и его головорезах. Был шанс, что я окажусь куском мяса между двумя стаями алчных гиен. Но если александеровцы решат отомстить доминовцам за смерть Старикашки, я должен знать об этом по возможности заранее.

После этого я позвонил в гараж и справился, поставили ли уже на ноги мой «кадиллак». Он-таки был там. Мне необходимо также было повидать Сэмсона.

Отдел по расследованию убийств полицейского управления Лос-Анджелеса расположен на третьем этаже. Увидев там пару ребят из дневной смены, пьющих кофе из бумажных стаканчиков, я помахал им рукой и подошел к закрытой двери кабинета капитана. Кто-то за моей спиной произнес:

— Привет, Шелл. Что привело тебя...

Он умолк, когда я повернул к нему свое лицо. В самом деле я был не так уж и плох. Шишка на моем лбу еще не уменьшилась в размерах и прямо-таки светилась всеми цветами радуги; правое ухо было красным и немного поцарапанным, а правая щека припухла и уже синела; я уж не говорю о фингале под глазом.

— Доброе утро, Билл, — поздоровался я.

Это был лейтенант Ролинс, еще один добрый друг в отделе. После Сэмсона, который уже редко выбирался сам на задания, Билла Ролинса я считал наиболее профессиональным сыщиком. Он был в штатском: отутюженный темный костюм, накрахмаленная белая рубашка и серо-голубой галстук. Красивый мужчина на два года старше меня.

— А ты что делаешь здесь? — поинтересовался я. — Я и не думал, что ты в дневной смене.

— Нет, я не в дневной. Просто прихватываю сверхурочные после вчерашней стрельбы.

— Ты имеешь в виду Старикашку?

— Ага. Его настоящее имя — Гарри Дайк, если тебя это интересует.

— Интересует. Что-нибудь стало известно?

Он покачал головой: ничего, мол, стоящего.

— Может, у меня будет что-нибудь попозже.

Но точно не уверен.

Билл приподнял одну бровь.

— Узнаешь, кто его прикончил?

— На это пока не рассчитывай. Но, возможно, узнаю его имя... э-э-э... от одной ведьмочки.

Он давно меня знал, так что почти не отреагировал, сказал только:

— Ага. Чудесно. Сообщи мне, когда будет что. Ты так и не объяснил, кто это так поработал над тобой?

— Ники Домано и пара его горилл.

Он сразу посерьезнел.

— Без шуток. Я полагаю, ты сам напросился?

— Я посетил трущобы.

— Мы поняли, что Старикашка — его рук дело, но не можем навесить это на него. Пока. Но чем ты так ему не понравился? — Он наклонился, разглядывая мое лицо, и добавил: — Он тебя случайно не прикончил?

Я рассмеялся.

— Заходи и послушай, что я расскажу Сэму. Он у себя?

Билл кивнул, мы постучали в дверь и вошли.

Сэмсон сидел за своим письменным столом, выглядя таким же широким и твердым, как этот стол. Крупный и крепкий мужчина, с солидной челюстью, которая, казалось, вышла бы победителем в столкновении с грузовиком. Таков капитан Фил Сзмсон, лучший мент, которого я когда-либо знал.

Он поднял глаза от заваленного бумагами стола и остановил свой острый взгляд на моем лице. Потом взял из пепельницы незажженную черную сигару и сунул в рот.

— Так, — пробурчал он, — смотришься ты прекрасно.

— Чувствую себя еще лучше, — я наклонился и пригляделся к нему так же, как минуту назад приглядывался ко мне Ролинс. — Ты никак забыл сегодня побриться, Сэм?

Конечно же, он ничего не забыл. За годы нашего знакомства только дважды я видел щетину на его розовом лице. А ведь вполне могло быть, что он провел всю ночь за своим столом.

— Сломал свое лезвие из нержавейки, — хрипло ответил он. — Какого черта тебе здесь нужно?

Я сел верхом на деревянный стул, а Ролинс прислонился к стене, пока я рассказывал, что произошло прошлой ночью, касаясь основных моментов и упомянув кое-какие детали. Закончил я так:

— Отсюда я собираюсь поехать к Сирилу Александеру. Если повезет, то повидаю и его дочь-чудовище и узнаю у нее имя парня, который продырявил Старикашку. Дьявол, она и сама могла это сделать!

Сэмсон засмеялся. Чего он нашел смешного?

Затем он поскреб свои серо-стальные волосы, хохотнул еще пару раз и немного успокоился.

— Вот так хохма! — Он еле сдерживал смех. — Классно! — Казалось, он снова расхохочется, но все же удержался.

Сэм выдвинул ящик стола, достал плотный пакет, открыл его, нашел нужную страницу и пробежал по ней толстым пальцем.

— Ага. Вот оно. Я так и думал. Шелл, ты осчастливил меня. Я-то был в унынии, а ты... Ха-ха!

—— Забавно, — сказал я.

Сэм заморгал и вгляделся в место, прижатое его пальцем:

— Зазу Александер, все верно. Это его дочка прошлой ночью... посмотрим... ей было семнадцать дней и двадцать два года.

— Нет, Сэм, семнадцать лет. Ты перепутал. Ей только семнадцать, она сама сказала...

Я замолк.

Сэм снова захохотал.

— Фуй, — сказал я. На самом деле я сказал не «фуй», а жутко отвратительное слово, о котором даже вспоминать не хочется. — Фуй, фуй, фуй! — повторил я несколько раз.

Я думал, что Сэм свалится со своего чертова стула. Когда он немного поостыл, я сказал:

— Я ее сделаю.

— Мне кажется, — хихикнул Ролинс, — ты уже упустил свой шанс, Шелл.

— А ты помолчи, понятно?

— Самая лучшая новость, какую я когда-либо слышал, — радостно ухмыльнулся Сэмсон. — Ты работаешь на мафиози против самой кровожадной — есть все основания так считать — шайки бандитов, которая когда-либо появлялась в нашем городе, и тебе даже не светит вознаграждение.

— Конечно, нет, — отозвался я. — Мне нравится моя работа. Я ею занимаюсь из чисто спортивного интереса.

Ролинс вставил:

— Что будет, когда ребята узнают об этом!

Он меня определенно достал.

— Ты, сукин сын, — сказал я. — Не смей ни слова никому говорить!

— Слишком хороша хохма, чтобы скрыть ее.

— Я тебе всыплю. Да поможет мне Бог, я всыплю тебе!

— Попробуй, усмехнулся он. — Пока дышу, не устану говорить: «Скотта заделала девочка из банды, а он даже не рёхнулся...»

Вмешался Сэмсон:

— Ролинс, сообщи всем ребятам. Отделы ограблений, наркотиков, хозяйственный...

— Бригада по охране нравственности. — Ролинс аж хлопнул в ладоши.

— ...взломов, дорожного движения, по работе с подростками — нельзя забывать про подростков...

— ...и связи.

— Точно. Особенно связи. И это приказ, лейтенант.

Меня чуть не стошнило.

— Спасибо, друзья, — я замороженно улыбнулся. — Вы хотите погубить мою жизнь. Но для чего еще годятся друзья?

Только минут через пять мы добрались до дела, и в заключение я сказал:

— Все, ухожу. Ты не против, Сэм, если я воспользуюсь твоим телефоном? Мне хотелось бы позвонить Александеру именно отсюда.

— Неплохая мысль. Такой тупой парень, как ты, нуждается в полицейской охране.

Предчувствие говорило мне, что они долго еще будут насмехаться надо мной. Сэмсон предложил:

— Я сам соединю тебя с ним.

Вот, молодец. Он не был таким уж занудой. В конце концов, у людей, постоянно имеющих дело с изнанкой жизни, вырабатывается несколько грубоватое чувство юмора.

Сэма соединили с имением Александера — так это называлось: десять акров, тридцать с чем-то комнат, три акра одной только травы. Сэм назвался и попросил позвать к телефону Сирила Александера. Послушав с минуту, он протянул трубку мне:

— Он сейчас подойдет. Вчера мы его несколько часов продержали здесь.

— Что-нибудь узнали?

— Обычный треп и четыре адвоката.

Тут в моем ухе прозвучал гнусавый голос, который я сразу узнал, ибо слышал его уже несколько раз:

— Капитан Сэмсон?

— Он только соединил нас. С вами говорит Шелл Скотт. Просто я звоню из кабинета капитана.

Воцарилось молчание. Потом он спросил:

— Скотт? Привет. Чем обязан такой чести? — Да, он выражался высокопарно, но все же обычно его можно было понять.

— Я хотел бы посетить вас сегодня утром и поболтать. Вы не против?

— Ax... Конечно же. Разумеется, вы можете приехать. Поболтать о чем?..

— Скажу, когда приеду, хорошо? Примерно через час?

— О’кей.

— Скажите своим мальчикам, что я — блондин с синяком под глазом на случай, если у вас есть новенькие, которые еще не знают меня. Не хотелось бы быть подстреленным.

— Быть чего? Я не понял...

— Дай мне поговорить с ним, — Сэм отобрал у меня трубку.

— Мистер Александер? Здесь капитан Сэмсон. Я буду очень благодарен вам за тесное сотрудничество с мистером Скоттом.

С минуту он слушал, потом добавил:

— Я уверен, что вы не менее нас жаждете, чтобы был схвачен убийца мистера Дайка.

После Лос-Анджелеса я быстро проследовал через Голливуд и Беверли-Хиллз. Несколько минут ехал по шоссе, проложенному в малонаселенном районе с редкими поместьями. Вот наконец и владение Сирила Александера.

Я остановился у перекрывающих подъездную дорожку к дому богато украшенных и очень прочных ворот. Их открыл худой, почти изможденный парень и пригласил жестом проехать.

За воротами справа от себя я увидел два коттеджа комнат на пять каждый, а слева за огромным ковром зеленого газона — большой розовый двухэтажный дом, с четкими контурами на фоне неба. Примерно ярдах в тридцати от въезда на газоне под ярким цветным парусиновым навесом сидела группа мужчин. Сомнений не было: сам Сирил и часть его мафии.

Я припарковался у дома и по пружинящей траве направился к компании.

Когда я подошел, Сирил помахал рукой, и один из его подручных подвинул ногой ко мне свободный стул. Я сел, поприветствовал всех кивком головы. Большинство из них я встречал в разное время и, по крайней мере, внешне знал остальных.

— Выпьешь, Скотт? — спросил Александер.

— Спасибо, нет.

— Клара принесет еще. Уже готовое. Тебе даже не придется смешивать.

—— Нет, я хочу только поговорить.

Сирилу Александеру было около пятидесяти, среднего роста, с худым, жилистым телом и кожей, свидетельствовавшей о парилках и массажах, с загаром, приобретенным от кварцевой лампы, — на солнце он нечасто выбирался — и с крашеными — как я случайно узнал — редкими черными волосами.

В своем облачении — розовые брюки, свободная красная шелковая рубашка и сандалии цвета соломы — смотрелся он ужасно. Под стать одеянию были удивительно большие глаза, грязно-коричневые, а под ними малоприятные бледно-серые мешки.

Тем не менее я предпочел бы его по крайней мере трем из шести других. В ярде слева от меня сидел Стэйси с таким красным и блестящим лицом, что оно походило на кусок рубашки Александера. У него было что-то не так с кровяным давлением, и он выглядел настолько сгоревшим на солнце, что не сегодня-завтра кожа на его лице могла отшелушиться.

За ним сидел тип с очень подходящей кликухой — «Жмурик». Если в Стэйси было пять футов и пять дюймов и сто двадцать фунтов, то в Жмурике, при его шести футах, веса было едва ли больше. И насколько Стэйси был красен, настолько Жмурик был бел. Лицо его напоминало кусок мела. Если он оставался неподвижным, вполне можно было подумать, что он мертв. Он словно умирал с голоду, продал всю свою кровь, чтобы купить поесть, и потерял бабки.

Справа от меня за типом по имени Омар — подручным Александера, занимавшимся его бухгалтерией, сделками, инвестициями, неуплатой налогов и тому подобным — сидел головорез по кличке «Пробка», который — я точно это знал — убил троих. Он отсидел один срок за оскорбление действием, но не за убийство. Пяти футов восьми или девяти дюймов, примерно сто восемьдесят фунтов мускулов, с искаженным жестокостью лицом: сломанный нос, раздавленное ухо и ножевой шрам на другом ухе. Одна бровь поднята выше другой.

В общем, ни один из парней не вызывал моих симпатий.

Рядом с Александером восседал Мэтью Омар, выглядевший немного лучше других. Около шести футов, с широкими плечами, тонкий в талии и бедрах, но с ногами несколько коротковатыми в сравнении с телом. В целом он казался вполне приятным мужчиной. К тому же он был не «качком» или стрелком, как остальные, а человеком цифр. Лет сорока, он был, вероятно, самым тщеславным из этой апатичной команды и несомненно единственным способным контролировать многочисленные предприятия Александера, если последнему придется надолго поселиться в Сан-Квентине или отправиться на небеса.

Ему было что контролировать: Сирил Александер владел примерно двадцатью предприятиями в Южной Калифорнии: магазинами подержанных машин, химчистками, ночными клубами, ресторанами, парой моек автомобилей, многоквартирными домами.

Другие два парня, присутствовавшие на этом очаровательном сборище, Ладди и «Смурной» — по совершенно очевидным причинам — были простыми амбалами. С мощными плечами, мускулистой грудью, угрюмыми глазами, толстыми руками, безмозглыми головами. Правда, Смурной мне казался немного смышленее Ладди.

Мы все сидели. Ладди ковырял в носу, а Смурной наблюдал за ним. Краснолицый Стэйси громко рыгнул — он пил пиво — почти в ухо Жмурика, но даже это не отразилось на трупной усталости последнего. Омар ласково улыбался. Пробка пялился на меня с постоянно поднятой бровью, придававшей ему чудаковатый вид.

— Так вот как живут богатые, — сказал я.

— Ага, — ответил польщенный Александер. — Чертовски противно жить в городе, верно?

— Пожалуй.

— Тебе следовало иногда приезжать сюда. Почему ты никогда не наведывался?

— Не хотел быть подстреленным.

Он рассмеялся:

— Я бы не стал тебя подстреливать.

— Ну, это мог бы сделать кто-то другой.

Ладди перестал ковырять в носу, чем порадовал меня, но Смурной казался слегка разочарованным.

Видимо, мало что интересовало его по-настоящему. Я продолжил:

— Это одна из причин, по которой я приехал сюда, мистер Александер.

— Чтобы быть подстреленным?

— Нет-нет. Вовсе нет. Наоборот. Я хотел сообщить вам, что я... э... некоторым образом работаю на вас. Я буду кое-что разнюхивать. И если известие об этом дойдет до вас, вы и ваши мальчики должны знать, на чьей я стороне.

— Не могу поверить своим ушам. Ты работаешь на меня?

— Некоторым образом.

— Как это случилось?

— Ну, это не столь важно. Во всяком случае, сейчас. Главное, что я постараюсь очистить всю округу от Ники Домано и некоторых членов его шайки. А это не сделает вас несчастным.

— Это сделает меня счастливым. Я жажду прикончить этого сукина сына. Пришить всех его ублюдков.

— Среди прочих и этот вопрос я собирался обсудить с вами. Я точно знаю, что капитан Сэмсон не будет счастлив — и практически никто не будет счастлив, — если вы решите убить всех этих ублюдков. Капитан просил меня передать вам: предоставьте полиции — или мне, если придется — заняться Ники Домано и его ребятами. Он велел нам держать ваши пушки холодными, иначе вас всех отправят за решетку. Понятно?

Он еще шире раскрыл свои огромные глаза и выпучил их на меня.

— Я просто трепался, Скотт. А за это ведь не сажают? Живи и давай жить другим — таков мой девиз.

— Угу. Только вот Старикашка уже не живет, так?

— Что верно, то верно. Собираемся хоронить Старикашку завтра. Очень жаль, что тебя не будет на поминках.

Интересно, что именно имел он в виду под этим «очень жаль».

— Это будут строго семейные похороны, — продолжил он. — Только семья и сотрудники по бизнесу. И близкие друзья, вроде нас. Но простимся шикарно. Один ящик потянет на две с половиной штуки. Специальный катафалк, лучшее место на кладбище, всякие там цветы, венки...

— Ну, вы даете! Он никогда так не жил! — откликнулся я. — Но я имею в виду распространившийся слух о том, что Старикашку прикончили боевики Домино, и что вы собираетесь отомстить. А это-то как раз и не нравится капитану Сэмсону.

— Ему не о чем беспокоиться. Во всяком случае в отношении нас, — Александер посмотрел большими глазами на своих мальчиков. — У нас нет никаких злых умыслов. Ведь так, ребята?

Ему ответил хор голосов: «Ага», «Сам знаешь», «Нам на это начхать» и тому подобное, с выражением такой преувеличенной чистоты и невинности, от которого у них должно было свести челюсти. Они походили на пацанов с полными пригоршнями печенья, спрашивающих: «Какое печенье?» Так что не составляло труда догадаться: они намереваются перебить всех этих сукиных сынов.

Но я сказал Александеру:

— Рад слышать, что улицы не будут завалены трупами. Лос-Анджелес и без того не очень чистый город. По крайней мере, вы не против того, чтобы я надавил немного на Домино и его корешей?

— С чего мне быть против? Я надеялся, что ты попытаешься отквитаться.

— Отквитаться?

Он посмотрел вверх, в пространство, словно следил за полетом шмеля, потом повернулся ко мне и спросил:

— Или кто-то другой отделал тебя так, что тебя хоть в гроб клади?

— Неплохо. Нет, это действительно был Домино и пара его дружков. Может, вы мне подскажете, где они ошиваются в дневное время?

Он покачал головой:

— Мы сами пытались най...

Александер резко оборвал себя, недовольный самим собой. Если бы он соображал чуточку быстрей, у меня возникло бы подозрение, что ему известно, где находится Домино, и он только делает несведущий вид. Но, очевидно, Александер действительно понятия не имел, где его искать.

Он посмотрел куда-то за меня, и я оглянулся. От дома к нам приближалась женщина с большим подносом, уставленным стаканами.

— Наконец-то Клара соизволила появиться, — небрежно бросил Александер.

Клара. Его жена. Она крякнула, поставив поднос на стол, безмолвно повернулась и пошлепала обратно к дому.

Ее надо было видеть, это я вам говорю. Несколько галлонов слабительного пошло бы ей на пользу. Но этого было бы недостаточно. Приземистая, объемистая, мускулистая, с фигурой борца, не проигравшего ни одной схватки. И с лицом — каким лицом! Произойди что угодно, это никак не отразилось бы на нем. Как у типа с «магнумом» 44-го калибра в кобуре под мышкой. Да, деньги — все же не всё. Я, например, даже не послал бы ей воздушный поцелуй, хоть за миллион.

Александер, раздавая напитки, обратился ко мне:

— Ты дернешь чего-нибудь?

Я чуть было не взял стакан, но все же воздержался:

— Нет, спасибо. Так вы не знаете, где я мог бы найти хоть одного из приятелей Домино?

— Зачем?

— Ведь кто-то именно из них пришил Старикашку?

— Понятия не имею.

— Но вы же были там и могли видеть...

— Ничего я не видел, кроме люка — я еле в него втиснулся.

— Ну, Александер. Среди причин, приведших меня сюда, была надежда, что вы мне поможете немного. Хоть я и признаю, что сотрудничество между нами — вещь почти невероятная в этом мире.

Он рассмеялся.

— В этом ты не ошибаешься.

— Если вам известно, кто застрелил Старикашку, даже если вы подозреваете кого-нибудь, стоило бы назвать его мне. Когда полиция навесит убийство на нескольких подручных Домино, хоть на два-три человека их будет меньше за вашей спиной. Это же вам на руку!

— Конечно. Но я просто ничего не знаю, Скотт.

Вот и все. Помощи от него ждать не приходилось. Как и от его жутких корешей. Все они вели себя неспокойно, словно не в силах были видеть меня живым. Однако, по крайней мере на некоторое время, между нами было установлено определенное перемирие. Никто не знал лучше меня, каким длительным оно окажется, но все же это было лучше, чем оказаться между дулами двух шаек.

Парни начали терять терпение. Пробка опустил свои брови так, что они оказались почти на одном уровне. Ладди снова принялся ковырять в носу. Остальные задвигались, усаживаясь поудобнее. Один Мэтью Омар вел себя нормально. Откинувшись на спинку стула и скрестив короткие ноги, он щупал глубокую ямочку на подбородке, улыбаясь, будто его рассмешила некая тайная шутка. Омар, единственный из всей компании, несомненно, усек иронию ситуации и наслаждался ею.

Когда Клара приносила выпивку, я заметил Зазу, — во всяком случае, я догадался, что это была она, — вышедшую из дома в пляжном костюме. В том направлении, куда она пошла, большое пространство было огорожено красным забором шести футов в высоту.

Я встал и объявил:

— Я сообщу капитану Сэмсону то, что вы мне сказали, Александер.

— Ага, скажи ему.

— Когда похороны Старикашки?

— В два тридцать. А что?

— Да так. Это в «Вечном покое»?

— Откуда, дьявол тебя возьми, ты знаешь это?

— Из утренней газеты. Просто я забыл время церемонии.

— Газета? Черт, почему?

— Обычное дело. Последнее «прости» с местным бизнесменом Гарри Дайком — что—то в этом роде.

— Я и не подозревал, что сообщение так скоро появится в газетах.

Он явно забеспокоился. И я догадывался почему. Если Ники Домано и его братва хотели застукать банду Александера где-то за пределами этого огороженного и хорошо охраняемого поместья, они могли это провернуть завтра в два тридцать. Там будут Александер, сидящие здесь гады, еще сорок-пятьдесят членов семьи, сотрудников по бизнесу и близких друзей — половина всех грабителей и убийц Лос-Анджелеса.

Тем более, если уж суждено случиться войне банд, лучшего места, чем кладбище, не подберешь.

— Прекрасно тут у вас, Александер, — сказал я. — Не будете возражать, если я здесь прогуляюсь?

После некоторых колебаний он согласился:

— Конечно, посмотри.

Через некоторое время семерка покинула тень под брезентом и отправилась в дом. А я небрежной походкой направился к выстланной плиткой дорожке, ведущей через газон к красному забору. Пройдя по ней, я нашел широкую калитку и вошел внутрь.

Бассейн не был уж очень большим. Вероятно, его построили одновременно с теми двумя коттеджами. Я знал, что Александер купил их и окружающую землю, а потом возвел свой розовый дом примерно посредине участка.

Скомканный пляжный халат Зазу лежал на мате из пенопласта. По воде еще расходились круги там, где кто-то недавно нырнул. По бетонному бордюру я приблизился к изогнутым металлическим поручням лесенки, уходящей в глубину.

К ней под водой приближалась Зазу. По поверхности бежала рябь, отбрасывая солнечные блики и слепя меня, но вода была прозрачной, и я отлично разглядел Зазу. Во всяком случае я думал, что это она. На пловчихе либо было самое последнее изобретение в области купальников либо вовсе ничего.

Доплыв до лесенки, она начала подниматься по ней, беспечная, как птица.

Я был прав по обоим пунктам: никакого костюма, и это была Зазу.

Зазу встряхнула головой, отбросив назад мокрые белокурые волосы, и... заметила меня.

Она издала пронзительный писк, потом прокричала:

— Вы же знаете, что сюда нельзя заходить!

Зазу не сразу узнала меня. Смаргивая воду из глаз, она очевидно приняла меня за одного из подручных Александера. И, конечно, им было запрещено показываться здесь.

Она уже поднялась до половины лесенки и теперь начала спускаться снова, продолжая говорить:

— Когда папочка узнает, он... О!

Она узнала меня.

— Привет! — радостно поздоровался я.

Она застряла где-то на полпути — вода покрывала ее по пояс.

— Как видишь, я весь в работе, — сказал я. — Мы забыли о твоем обязательстве по сделке, Зазу. Кто застрелил Старикашку?

Рот ее округлился, а карие глаза широко раскрылись. Она моргнула ими еще пару раз. Сейчас она выглядела вполне привлекательной молодой леди.

— Говори же, кто продырявил Старикашку?

Она глубоко вздохнула, опять моргнула и наконец сказала:

— Человек по имени Верм. Джэй Верм. Такой высокий...

— Мы встречались с ним вчера ночью, после того, как я «изнасиловал» тебя.

— О!.. Ну...

— Откуда ты знаешь, что это был Верм?

Она наконец догадалась соскользнуть вниз, погрузившись в воду по подбородок. Не спуская с меня глаз, Зазу пояснила:

— Папа видел его и уверен, что это был он. Так говорит папа.

— Хорошо, Зазу. — Я обратил внимание на то, что последние предложения она произнесла голоском маленькой капризной девочки. Она пыталась снова войти в образ. Как же, удастся ей теперь! Даже если бы я все еще думал, что ей только семнадцать, ее слишком взрослые формы выдали бы ее.

— Ну что ж, — с грустью проговорил я. — Пожалуй, все.

Глаза ее опустились вниз, потом снова поднялись.

— Ты всегда купаешься голышом?

— Да. Я одна плаваю в бассейне по утрам, — она вдруг задумалась, а мыслителем она была очаровательным. — Это так приятно. Я наверное не буду делать этого, когда стану взрослой.

— Именно тогда-то женщины и делают это.

— Я получаю большое удовольствие.

— Ха! Мне хотелось бы прыгнуть к тебе, Зазу. Там хватит места для двоих. Сейчас я прыгну и тоже получу удовольствие.

— Нет! Пожалуйста, не надо! — У нее ничего не получалось: не было времени отрепетировать свою роль.

— Зазу, — нежно обратился я к ней, — поднимись по лесенке.

— Что?..

— Поднимись по лесенке. Можно не до конца.

— Но зачем?

— Я скажу. Поднимись поближе ко мне — я могу только прошептать.

Она зажмурилась и выпятила нижнюю губу, словно от напряжения мысли.

— Можете не говорить. Я... э-э-э... не желаю ничего знать.

Кажется, она начала уже понимать, в чем дело.

— Вверх по лесенке! Быстренько!

— Я не...

— Ну что ж, тогда я спущусь к тебе.

Она стала карабкаться по лесенке.

— Ух! Достаточно. Не будем перебарщивать.

Вода крутилась вокруг ее бедер и сбегала с ее больших белых грудей. Я склонил голову в одну сторону, потом в другую.

— Я так и думал. Похоже, — я понизил голос до шепота, — на тридцать восемь, двадцать один, тридцать шесть и двадцать два.

Ее карие глаза сосредоточились на моих губах, и она прожужжала в ответ:

— Тридцать восемь, двадцать один, тридцать шесть... двадцать два? Что значит двадцать два?

— Ты знаешь, что значит двадцать два.

В Лос-Анджелес я возвращался, опустив верх «кадиллака» и подставив лицо свежему ветерку. Время от времени я улыбался. Она все же покраснела, эта Зазу. Даже ее большие белые груди приобрели цвет дома ее папочки. Нет, не так. Они порозовели совсем иначе.

На ленч я остановился на Стрипе и позвонил из телефона-автомата Сэмсону, доложив ему о Верме и всем остальном — мне не хотелось появляться в полицейском управлении без особой необходимости.

Сэм спросил, как отреагировал Александер.

— Легко и непринужденно. Он не имеет зуба против того, кто сделал четыре дырки в Старикашке. Живи и давай жить другим. И ни о чем не беспокойтесь.

— Плохо.

— Это ты мне говоришь? Если бы он бушевал и порыкивал, я бы чувствовал себя лучше.

— По нашим данным, что-то несомненно заваривается. Что бы ты ни узнал. Шелл, сообщи нам. Даже если тебе это покажется пустяком.

— Обязательно, Сэм. А ты должен лишь закрыть рот Биллу Ролинсу, чтобы он не...

— Поздно.

— Поздно?

— Слишком поздно.

— Я боялся этого.

— Я очень беспокоюсь, Шелл.

— Я тоже беспокоюсь. Дьявол побери этого Билла. Ты не можешь упрятать его за решетку...

— О, помолчи. Наши источники сообщают, что Домано и его головорезы готовят какую-то крупную акцию сегодня или завтра. И она порадует Александера не больше, чем убийство Гарри Дайка. Узнать бы, что за акция. Мы могли бы что-нибудь предпринять...

— Вы арестовали кого-нибудь из мальчиков Домано?

— Мы не можем их найти. И это тоже беспокоит меня. Их нет ни в одном из притонов, в которых они обычно обретаются.

— Странно. Я спросил Александера, где их можно найти, и он ответил, что понятия не имеет. Больше того, я ему верю. Еще одно, Сэм. Вчера Александер договорился о похоронах Старикашки, и я видел извещение в утренней газете. Когда я сказал об этом Александеру, он здорово запсиховал. Очевидно не ожидал, что известие просочится в прессу так быстро. Вполне возможно, что парни Ники появятся там.

— Об этом мы, естественно, подумали. Мы направим туда две-три патрульных машины. Кроме того, я лично предупрежу Александера о присутствии полиции, если не на самой панихиде, то поблизости, и что каждый головорез с пушкой будет арестован. Ни один из этих бандитов не имеет разрешения на ношение оружия.

— Я тоже запросил свои источники, Сэм. Когда будут новости, позвоню.

К десяти часам я уже был без сил. Не столько от хождения, сколько от его бесполезности. Это не вдохновляло, скорее удручало. Я накрутил на спидометре пятьдесят миль и исходил пешком еще десять, разговаривая с осведомителями, пытаясь разузнать, где скрывались Ники Домано и его шайка. И ничего. А «Джаз-вертеп» по понедельникам не работал.

В десять вечера я расслаблялся у себя дома со стаканом в руке, подводя итоги дня и пытаясь предугадать дальнейшее развитие событий. В одном я был уверен: скоро случится что-то весьма неприятное.

Зазвонил телефон.

Я перекатился по дивану, поднял трубку.

— Скотт?

— Да.

— Мэт Омар.

Я даже выпрямился. Впервые подручный Александера звонил мне.

— В чем дело? — спросил я.

С полминуты он ходил вокруг да около, вспоминая мой утренний визит к Александеру. Я не выдержал:

— Кончай бодягу. Ты позвонил по какому-то делу, Омар. Так говори, что за дело.

Он тяжело вздохнул. Это совсем не походило на обычного Мэтью Омара, холодного и собранного. Голос его был пронзительней, чем обычно, напряжен, словно он был на взводе, нервничал, даже психовал.

— Дело в Алексе. В Сириле. Я ожидаю его с минуты на минуту и собираюсь убраться отсюда, как только...

В трубке не слышалось даже дыханья.

— Что там с Сирилом?

Молчание. Потом я услышал, как он тихо выматерился. Все же он был у телефона и задышал опять. Что это он пытался выкинуть? Потом в трубке раздались частые гудки.

Я не знал, откуда звонил Омар, но мне было известно, что он жил вместе с Пробкой в небольшом доме на Пайнхерст-Роуд в Голливуде. Его номер и адрес значились в телефонной книжке. Я поднялся с дивана, и телефон зазвонил опять. Я схватил трубку:

— Омар?

— Кто? Это ты, Шелл?

— Да. Кто говорит?

— Билл. Билл Ролинс.

— Ты еще не спишь?

— Мне позвонил Сэм, когда я ехал домой, чтобы завалиться спать. Он все еще в управлении.

— Что-то случилось?

— Можно сказать и так. Мы нашли Джэя Верма. Его только что подстрелили.

— Черт! Как он!

— Мертв.

— Где это произошло?

— В «Маделейн». В одном из «люксов» на верхнем этаже.

«Маделейн» — это роскошный многоквартирный дом в Северном Голливуде. Неподходящее место для типа вроде Верма.

— Отсюда я позвонил Сэму, — продолжал Ролинс, — и он велел поставить тебя в известность. Ты, наверное, захочешь приехать и посмотреть, что тут и как. Ты ведь знаешь их обоих — и Верма, и дамочку, которая утверждает, что застрелила его.

— Дамочку?

— Ага. Лилли Лоррейн.

— Я уже еду.

Когда я примчался, эксперты все еще работали. Ролинс и детектив по имени Госс, оба в штатском, стояли у бара из темного дерева и черной кожи. За ними через стеклянную стену сверкали миллионы огней ночного Голливуда. Комната была окрашена в приглушенные тона: бледно-серые стены, еще более светлый серый ковер, тяжелая мрачная мебель, темно-синий диван у стены справа от меня. На нем содрогалась от рыданий Лилли. Третий человек в штатском сидел рядом с ней и что-то говорил.

Безжизненно обмякшее тело Джея Верма простиралось в двух ярдах от входа в квартиру, окрасив кровью серый ковер. В пятнадцати футах дальше по гостиной, у открытой двери, через которую я увидел постель, покрытую многоцветным стеганым одеялом, в серый ворс ковра впитывалась еще Одна лужа крови.

Верм лежал плашмя, и подвернутая правая рука приподнимала его с одной стороны. Лицо прижималось одной щекой к ковру, челюсть немного отвисла, глаза были раскрыты. Эти холодные, как космос, как ад, глаза выглядели такими, какими они мне запомнились живыми.

— Любопытный случай, — тихо проговорил Ролинс.

— Что произошло?

Ролинс посмотрел на Лилли, потом на труп Верма:

— Она рассказала нам историю, полную дырок, и ей это сошло бы, если бы речь не шла о Верме.

— Она застрелила его?

— Говорит, что она. Пришла домой... — Он взглянул на Госса. — Принеси-ка оружие. — Потом продолжил: — Открыла дверь, направилась к спальне, что-то услышала, достала свой револьвер и включила свет. Верм был там... — он показал на спальню, — шел в ее сторону. И «та-та-та!». Вернее «та!» — она выстрелила один раз.

— Где у Лилли был револьвер и почему она держала его при себе?

— В сумочке. Она всегда его носит с собой. Среди ее знакомых немало типов, задержавшихся на низком уровне развития и не воспринимающих отказа. А у нее есть ценные драгоценности.

— Драгоценности?

— Я до этого дойду. Верм упал у двери в спальню. Поднялся. Упал опять там, где лежит сейчас, и уже не поднялся.

Возле первого кровяного пятна на сером ворсе ковра блестели с полдюжины небольших предметов, которые я не заметил при первом беглом осмотре.

— Вот эти безделушки? — спросил я.

— Точно. Лилли уверяет, что вор держал их в руке; он уже собрался уходить, когда вдруг появилась она. А вот и «пушка».

Госс принес короткоствольный «смит и вессон» 38-го калибра. Конечно, они все выглядят страшновато. Вполне деловая пушка, никакого хрома, перламутра или других украшений.

— У нее есть разрешение на ношение оружия?

— Нет, конечно. Один из ее приятелей подарил ей пистолет. Очень давно, и она говорит, что уже не помнит ни когда, ни, естественно, кто. — Веки Билла закрылись. Он просто засыпал на ходу. Я понимал, до чего он вымотался.

— Да, непростой случай. Насколько я понимаю, Верм был убийцей номер один в шайке Домано. Телохранитель и убийца. Он вряд ли будет воровать побрякушки. Раз он явился сюда, то лишь для того, чтобы убить кого-то.

— Верно. Но кого?

Я открыл было рот, потом захлопнул его.

— Билл, я разговаривал с Лилли прошлой ночью перед тем, как нагрянули Домино, Башка и вот этот тип. Они подслушали, по крайней мере, часть из того, что она мне рассказала, а рассказала Она многое. Я не очень-то вслушивался в ее откровения, но они явно говорили не в пользу Ники Домано.

— Ты полагаешь, что он мог послать своего «мальчика» сюда, чтобы пришить ее?

— Очень может быть. Надо поговорить с ней.

— И я хочу, чтобы ты поговорил с ней. Ты ее знаешь гораздо лучше и сможешь выведать то, чего не смогли мы.

— Ну, мы не так уж и близки. Так, здоровались, иногда пропускали по стаканчику.

На его лице промелькнула усмешка: не то, мол, что твои интимные отношения с Зазу...

— Билл...

— Ага,— он посмотрел на диван и сделал знак глазами сидевшему там сыщику. Тот поднялся и подошел к нам. Билл перекинулся с ним несколькими словами, потом сказал мне:

— Она в твоем распоряжении.

— Пусть посидит пару минут и подумает спокойно.

— О’кей. Твое впечатление?

Я посмотрел на два пятна крови в пятнадцати футах друг от друга.

— Наверное кто-то был с ней. Этот кто-то обменялся выстрелами с Вермом, и последнему не повезло.

— Мы проверим эти пятна. Если они оставлены разными людьми, значит, Лилли лжет, ведь так?

— Точно.

— Мы не обнаружили пулевого отверстия ни в стенах, ни в мебели. Если был еще один выстрел, пуля должна была в кого-то попасть.

— Можно, конечно, справиться у медиков. Если в этого некто попали, пуля должна остаться в нем... Минутку! — Я задумался. — Когда это случилось, Билл? Только поточнее по возможности.

Он достал из кармана пиджака записную книжку и раскрыл ее:

— Дежурному сообщили в девять сорок семь. Я был в машине на пути домой, когда Сэм позвонил мне через две минуты — в девять сорок девять. Сюда, в «люкс», я поднялся в девять пятьдесят четыре. Связался с Сэмом и с тобой в десять ноль пять.

— Дежурному позвонила Лилли?

— Она.

— В девять сорок семь. Скажем, Верм был застрелен непосредственно перед этим или несколькими минутами раньше... Билл, в десять ноль одну или десять ноль две, прямо до твоего звонка, я разговаривал с Мэтью Омаром.

— Ты позвонил ему?

— Нет, он. Вот почему мне это кажется важным. — Я рассказал ему о состоявшемся разговоре.

— Странно, — проворчал он.

— Может, это покажется еще более странным, но позволь мне высказать одну дикую догадку.

— Давай.

— Омар был здесь с Лилли. Верм явился сюда, чтобы пришить Лилли, и обменялся выстрелами с Омаром. Омар мозговитый парень, он ловок с цифрами, с бухгалтерией, но он вполне может иметь при себе и «пушку». Верм рухнул там, где лежит сейчас. Омар тоже потерял немного крови на этом вот месте... — я показал на пятно у двери в спальню... — потом быстро договорился о версии с Лилли и ушел до того, как она позвонила в полицию.

— И позвонил тебе? Зачем? Ради алиби?

— Может быть. Все дело во времени. Он сказал, что звонит из дома — и это вполне возможно. Отсюда до его дома минут пятнадцать — двадцать. Но он мог говорить откуда угодно, даже из автомата.

— Остаются кое-какие пробелы.

— Может быть. И, может быть, мы их заполним. Больше всего меня удивил его звонок. Он так и не сказал, зачем звонил.

— Но он показался тебе...

— Нервным, взвинченным, напряженным. Но он мог быть и раненым.

— Давай-ка проверим.

Я дал Биллу адрес Омара и Пробки, и он пообещал позвонить.

Я пересек комнату и подошел к темно-синему дивану, на котором сидела Лилли Лоррейн.

— Привет, Шелл, — сказала она, когда я опустился рядом.

— Привет, Лилли.

— Ты выглядишь ужасно.

— Ага. А ты выглядишь прекрасно.

Лилли была в жемчужно-сером платье из джерси или из какой-то новомодной чудодейственной ткани, и на ней оно смотрелось чудесно. Вырез почти достигал пупка — перед моим внутренним взором моментально возникло видение Сиваны, — но нижняя половина глубокого декольте была перехвачена тремя крошечными пуговками. Чтобы держать вместе края верхней половины, понадобились бы, на мой взгляд, три здоровенных болта с шайбами. Ее манера одеваться отвлекала внимание от ее лица. Я все же пригляделся к нему: пухлые красные губы, кремовая кожа, ярко-голубые глаза, чуть менее яркие, чем обычно, из-за недавних слез.

— Это ты убила его? — спросил я.

— Да. Ужасно, просто ужасно!

— Ты чудесная девочка, Лилли.

— Ужасно! О!.. — Она зарыдала. Несколько слезинок, подлинных слезинок выдавились из ее глаз. Целых три. — О!.. — повторила она. — Шелл... у меня потекла краска?

— Да нет. Так, размазалась немного. Расскажи-ка мне все с самого начала.

— Ну, я пришла домой. Он, должно быть, рылся в моих ящиках и нашел мою маленькую зеленую шкатулку.

— Твою... зеленую?

— Где я храню свои камушки.

— Без шуток?

— И я выстрелила в него.

— Я тебя не виню.

— Я зажгла свет в гостиной, а он как раз выходил из спальни с моими драгоценностями. Они сверкали, и мне показалось, что у него в руке наган, и я испугалась.

— Ага.

— И выстрелила. Он упал, потом поднялся и пошел. Я отступила к входной двери, а он надвигался на меня. Но не дойдя немного, упал опять. Потом я позвонила в полицию.

— Лейтенант Ролинс сказал мне, что у Верма не было оружия. А он всегда ходит вооруженным. Так что случилось с его наганом?

— Не знаю, Шелл.

— О’кей. Кто был с тобой, когда ты его продырявила?

— Со мной? Не понимаю, о чем это ты.

— Я имею в виду, кто кроме Джея Верма? Твой друг, любовник, подруга, тетя, дядя?..

— Никого.

— О’кей. Тебя не было дома. Куда ты ходила?

— В кино.

— В таком наряде?

— Разумеется.

— О’кей.

Мы поговорили еще с минуту, потом я поднялся и подошел к Ролинсу.

— Чего-нибудь добился? — спросил он меня.

— Ага. Стреляла не она.

— Как ты это понял?

— Сам не знаю.

— Мы заберем ее в управление и допросим.

— Лучше сделать это по телефону.

— Не понимаю.

Я постепенно приходил в себя, освобождаясь от чар Лилли.

— Может, все дело во мне самом, — ответил я. — В следующий раз я пошлю ей телеграмму. Узнал что-нибудь об Омаре?

— Ага, мне только что отзвонили. Ребята побывали у него дома. Его не оказалось, но там его кореш Пробка. Он уверяет, что только-только переступил порог и понятия не имеет, где Омар. Сам Пробка в большом подпитии. Патруль все еще осматривает дом. В углу гостиной стоит письменный стол с телефоном. Рядом с ним ковер, который ребятам показался не на месте. Они его сдвинули и обнаружили свежую кровь.

— Вот как? И никакого следа Омара? Никакой другой зацепки?

— Именно так. Интересно вот что. Эта Лоррейн жила здесь только последние два месяца, а до этого в гостинице «Уилмингтон». Ты представляешь, сколько стоит здесь проживание? Штуку в месяц.

— У нее наверное есть друг. Она легко вызывает расположение мужиков...

— Это верхний, четырнадцатый этаж. На самом деле здесь только тринадцать этажей, и после двенадцатого следует четырнадцатый. Два «люкса» имеют свой собственный лифт.

— Два?

— Ага, этот и другой, через холл. Два месяца назад мужчина, назвавшийся мистером Эймсом, снял второй «люкс», заплатив вперед за шесть месяцев. Высокий, привлекательный, с низким голосом, как описали мне его. — Ролинс сделал паузу. — Я бы не обратил внимание на это описание, если бы мы не говорили о похожем парне. — Он сообщил мне другие подробности рассказанного администратором «Маделейн», включая глубокую ямочку на подбородке мистера Эймса.

— Мэтью Омар?..

— Очень похоже на него. Все сходится.

Ролинс взглянул на Лилли.

— Ты серьезно считаешь, что она не стреляла?

— Почти. В одном у меня нет сомнений: Верм явился сюда не за брошами и серьгами. Или она убила его по другой причине, или кто-то еще застрелил его, а она прикрывает этого кого-то. Я склоняюсь к последней версии.

— Я тоже так считаю, — Ролинс пожевал губу. — Меня не убеждает безоружный Верм. Если он пришел убить ее, сто против одного, что результат был бы иным. Разве что она гораздо лучший стрелок, чем мы предполагаем.

— Ага. Однако она могла опередить его — у нее такая пара неотразимых стволов... Нет, они не подействовали бы на парня с такими глазами, как у Верма.

Санитары выносили в этот момент тело.

Мы с Ролинсом поговорили еще пару минут. Он пообещал сообщить мне результаты анализа крови из двух луж, а также известить, если они откопают что-нибудь еще или найдут Омара.

Когда я садился в «кадиллак», от дома отъехала «Скорая» с телом Джэя Верма. Она направилась в морг, куда чуть раньше Верм отправил Старикашку.

И опять утром я пил черный кофе, когда в спальне затренькал телефон, номер которого не фигурирует в абонентной книге. Звонившим мог быть только кто-то из знавших этот телефонный номер моих осведомителей. Так и оказалось.

— Тебя интересует, что случилось с Омаром прошлой ночью? — спросил он.

— Еще как. Что у тебя?

— Слушок такой: трое громил из банды Домино проникли в его пещеру и укокошили. Он был один, иначе они бы убрали и других. Ты уже слышал об этом?

— Нет пока.

— Хорошо. Помни, что я был первым.

— Обязательно. Но почему ты говоришь «первым»? Ожидаешь, что будут другие звонки?

— Об этом говорит весь город.

Странно, подумалось мне. Не нужно большой фантазии, чтобы вообразить головорезов Домино, убивающих Омара или любого другого подручного Александера, но едва ли бы они трепались об убийстве. К тому же Омар зачем-то звонил мне.

— Тебе не стоило труда добыть эти сведения? Не волнуйся — меня не колышет, как ты их добыл. Главное, что добыл.

— Черт, я слышал об этом уже в трех местах.

Походило на то, что слух был запущен преднамеренно. Я представил себе Омара — вероятно, раненого и притаившегося где-то, который сам распространил известие о своем убийстве. И, естественно, совершенном шайкой Домино.

— А где его тело? — спросил я.

— Не знаю.

— Дома его, стало быть, не нашли. Ведь все случилось у него дома, так?

— Ага. Ну, наверное, его куда-то утащили.

— Может быть. Или Омар уехал сам.

Мой осведомитель рассмеялся.

— Где это ты видел разгуливающий труп?

— Тебе неизвестно, какие именно парни пришили его?

— Нет, только то, что они работают на Домино.

— В какое время это случилось?

— Понятия не имею. Прошлой ночью. Хочешь, чтобы я попытался это раскопать?

— Нет... Я, пожалуй, знаю, когда это произошло.

В восемь я связался с полицейским управлением, и меня соединили с капитаном Сэмсоном. После взаимных приветствий я передал ему известие о предполагаемом убийстве Омара.

— Да,— откликнулся он, — до нас эта новость дошла несколько часов назад. Нам даже сообщили пару имен: парень по кличке Башка и другой головорез, прозванный Обманщиком.

— Я знаю Башку. По крайней мере, знаком с его кулаками. Но ничего не слышал об Обманщике, — Я прикурил сигарету от окурка. — Может, так оно и было.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Просто думаю вслух, Сэм. У тебя есть еще что-нибудь для меня?

— Пара вещей. Кровь в «люксе» в «Маделейн» и в доме Омара все еще изучается. Пока доказано только, что это кровь группы О. Мы получим окончательные результаты немного позже.

— Оба пятна в «Маделейн» группы О?

— То-то и оно.

Как я слышал, более сорока процентов южан имеют кровь группы О, так что пробы еще ни о чем не говорили, но это был шаг в правильном направлении. Меня, однако, больше порадовало бы, если бы пятна в «Маделейн» дали разные результаты.

— Никакого следа Мэтью Омара? Или его тела?

— Нет, — Сэм выругался. — Меня волнует, что мы до сих пор не напали на след Домано и его ублюдков. Было бы просто замечательно, если бы где-то обнаружили их трупы.

— Вряд ли, Сэм, с возрастом ты становишься пессимистом.

— Вероятно, — пробурчал он. — Я почувствую себя лучше, когда зароют Дайка.

— Дайка? Ах да, Старикашку. — Сэм был прав. Похороны должны состояться сегодня на кладбище «Вечный покой». Один гроб за две с половиной штуки! — Ты уже предупредил Александера о том, чтобы его «мальчики» оставили свои пулеметы дома?

— Еще бы! Я сам разговаривал с ним. — Сэм вздохнул. — Я отправил несколько патрулей в район кладбища и сам поеду туда. Мне не нравится это сборище головорезов в одном месте, особенно после сообщения об убийстве Омара шайкой Домино. Как мы слышали, банда Александера бурлит. Они и так уже бушевали после смерти Дайка.

И мне самому ситуация казалась весьма взрывоопасной, но я постарался успокоить его:

— Как-нибудь обойдется. Не забывай, я на твоей стороне.

— Это-то и беспокоит меня. Я бы хотел, чтобы ты вступил в полицию, тогда я мог бы держать тебя под контролем...

Я прервал его:

— Вы ведь забрали вчера Лилли Лоррейн?

— Мы продержали ее здесь пару часов. Сняли отпечатки пальцев. Ничего. Или она была в перчатках, — что она отрицала перед пробой, — или она не стреляла...

Вот и все новости. Я пообещал Сэму созвониться с ним попозже и отправился на кухню. Заглянул в холодильник. Выбирать можно было лишь между кашей и яйцами. Что бы я ни стряпал, приготовленная мной еда лишала меня аппетита. Поэтому я ограничился стаканом молока.

Я нацепил сбрую с револьвером в кобуре и надел пиджак, когда зазвонил телефон. Опять в спальне. Я схватил трубку.

— Скотт?

— Да.

— Не хочу себя называть. Но три месяца назад я дал тебе интересные сведения. Понял, кто я?

— Ну, — голос был мне знаком, однако я не мог припомнить, кому он принадлежал.

— Ты отвалил мне сотенную, почти три месяца назад.

Память сработала: приземистый худой парень по имени Кахн, Бен Кахн. Около года он занимался грабежами, потом отдыхал два года в Сан-Квентине. Он сравнил то и другое и, будучи в целом смышленым, решил завязать. Однако он не терял связей со своими бывшими корешами, не ставя их в известность о том, что вышел из игры.

— Все. Понял.

— Встретимся на том же месте?

— О’кей. Я уже выхожу. Дай мне двадцать минут.

«Тем же местом» была бензозаправочная станция на Катуэнга, принадлежавшая компании «Шелл».

Через девятнадцать минут после звонка Бена Кахна, я оставил «кадиллак» у колонки, попросив служащего залить полный бак, и зашел в мужской туалет.

В нем никого не было видно, но дверца одной кабинки была закрыта, и я произнес:

— Бенни?

Он вышел и закурил сигарету:

— Здорово, Скотт. Может, мне причитается еще кусок?

— Будем надеяться, Бенни, — я-то очень надеялся, что его информация стоит того.

Он не стал терять время:

— Тебя все еще интересует, где хоронятся Ники Домано и его люди?

— Еще как.

— Не знаю точно, но, кажется, я засек их. С час назад я подъезжал к городу по Кипарисовой. Несколько парней в большом «империале» обогнали меня, несясь, как черти — я давал шестьдесят, — и я разглядел парня, сидевшего с моей стороны. Это был Пит Питерс. Его кличут «Ирландец» Пит — он пьет ирландское виски. Знаешь его?

Я отрицательно покачал головой.

— Он пашет на Ники. Службу он проходил в саперных частях, рвал мосты и все такое. На гражданке стал рвать сейфы. Спец, отвешивает с точностью до унции взрывчатку, необходимую для вскрытия любой жестянки. Ловкий тип. Но главное — он работает на Ники.

— Ты видел только его?

— В машине было еще трое-четверо, но я узнал только одного. Достаточно. В миле от меня они свернули на проселок слева. Я не стал там задерживаться, но примерно в полумиле на возвышенности стоит одинокий дом. Вокруг ничего, кроме кипарисов. Вероятно, это их пристанище. Ну, эта информация стоит куска?

— Да, если ты уточнишь месторасположение.

— Нет ничего проще. Чуть дальше за проселком, на который они свернули, я проехал мимо большого старого деревянного дома, готового вот—вот рухнуть. Там был старик, рассыпающийся, казалось, на ходу. Он копал ямки, как он сказал, под вывеску «Звероферма Эбена». Если поедешь отсюда, в миле или чуть меньше за этим зоопарком увидишь проселок справа.

— Зоопарк? Животные под тентом?

— Ага, только без тента, просто несколько загонов во дворе. Оттуда я не мог видеть дома, куда направились «мальчики» Ники, значит, и они не могли видеть меня. Поэтому я остановился поболтать со стариком. Я спросил его, не знаком ли он с соседями. Он никого не знает. Сам только что переехал из какой-то дыры в пятидесяти милях оттуда, где брал по паре монет с местных фермеров за показ своих животных. А может, и за то, чтобы посмотреть на него. Если посадить его в клетку, я сам заплатил бы пару монет за такое удовольствие. Мог бы насладиться таким зрелищем раз четыреста.

Он намекал. Я достал бумажник, выудил стодолларовую банкноту и протянул ему.

— Не убирай пока свой бумажник. У меня есть еще новость. И большая.

Я улыбнулся. Может, не очень искренне, но улыбнулся:

— Большую новость ты припас напоследок?

— Это мой бизнес, Скотт.

Я вынул полсотни, две двадцатки и десятку и убрал бумажник.

— Настолько большая?

— Еще бы. Ты даже не поморщишься.

Я сложил банкноты пополам и протянул ему:

— Вперед.

— Твой телефон на подслушке.

Я вытаращился на него.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Точнее, оба твоих телефона подслушиваются.

Я отдал ему сотню.

— Ты ведь знаешь «Тропикс»? — спросил он.

— Конечно, — это был бар с музыкальным автоматом в центре Лос-Анджелеса. Им владел через подставное лицо один рецидивист с двумя отсидками за спиной, которому нравилось общество родственных птичек. В его баре недавно освободившийся из тюрьмы клиент мог спокойно выпить и насладиться общением с корешами. Случайно забредшим в него туристам этот бар показался бы скучным и бесцветным. Но если ты не турист и сечешь по фене, ты можешь иногда услышать весьма любопытные и красочные разговоры.

— Я был там вчера ночью, — продолжал Бенни, — пил пиво и прислушивался ко всему, что могло бы заинтересовать тебя. И кто бы ты думал зашел туда? Один из твоих коллег — Нил, не знаю его фамилии. Маленький, круглолицый парень с толстым задом.

Я понял, о ком он говорил: бывший частный детектив, лишенный своего патента, но не потерявший своих энциклопедических познаний в электронике и умения устанавливать подслушки. Мы поддерживали вполне дружеские отношения, но теперь им пришел конец.

Бенни продолжал рассказывать:

— С ним была шикарная блондинка, на два фута выше его, роскошно сложенная. — На его лице промелькнула усмешка. — Они заняли заднюю кабинку рядом с мужским сортиром. Оба уже здорово набрались и продолжали пить неразбавленное. — Он открыл дверь кабинки и швырнул туда окурок. Послышалось шипение, свидетельствовавшее, что он попал точно в цель. — Короче, я зашел в сортир, оставив щель в двери. Нил старался произвести впечатление на эту бабенку, но ему никак не удавалось уговорить ее. Наконец он похвастался, что только что установил подслушку на пещеру Шелла Скотта. Сказал: «Я так опутал сукина сына проводами, что он даже икнуть не может без того, чтобы я этого не записал». Это произвело впечатление на девицу.

— Так и сказал: «сукина сына»?

— Ага. Для начала. Хочешь услышать, как еще он тебя называл?

— Забудь об этом. Он устроил подслушивание только телефонов или всей квартиры?

— Как я слышал, только телефонов.

— Он не проговорился, для кого сделал это?

— Нет.

— Не в курсе, где я мог бы найти его сейчас?

— Опять же нет.

— Почему ты не позвонил вчера же ночью?

— Я звонил. Он и блондинка появились в баре около одиннадцати. Я позвонил где-то в полночь. Ты не ответил. Да и не очень-то мне хотелось звонить по подслушиваемому телефону. Отложил на утро. Черт, ты должен сказать спасибо за то, что я вообще позвонил!

— Я больше чем благодарен...

— Я провел сорок минут в этом треклятом нужнике. Сорок минут прижимая ухо к щели и зажимая нос. — Он оглядел белые стены. — Сортиры... История моей жизни...

— Ты хочешь сверхурочной оплаты, Бенни?

Он покачал головой.

— Я хотел два куска и получил их. Я доволен. А ты?

— Пожалуй, больше, чем ты.

— Хорошо. — На его лице снова промелькнула улыбка. — Теперь, когда я живу честно.

Время шло к полудню, когда я съехал с шоссе в сторону Голливуда, намереваясь побывать на Кипарисовой дороге и осмотреть район, где — может быть — шайка Ники Домано устроила свою штаб-квартиру.

Остаток утра я потратил на проверку звонков, которые зафиксировала Хэйзел, телефонистка с коммутатора здания «Гамильтон», где находится мой офис, и на попытки найти Нила. Звонки, как оказалось, не имели отношения к делу Александера-Домано.

В «Тропиксе» я узнал имя блондинки, с которой накануне ночью гулял Нил, но никто не мог сообщить, где можно отыскать ее или самого Нила. Когда я наконец найду его, я задам ему такую трепку, что у него будет полное основание называть меня «сукиным сыном».

По боковому шоссе я выехал на Сенсет, остановился у перекрестка, но невнимательно проверил Бульвар слева. Услышав звериный рык клаксона, я врезал по тормозам — в футе от моего переднего бампера проревел огромный красный бензовоз.

Я ухитрился все же влиться в поток машин на Сенсете, ни с кем не столкнувшись и не испытав сердечного приступа. Можно умереть и не от пуль, подумал я. Для этого есть множество способов. Хватит и малейшей неосторожности...

Тут-то меня и осенило.

Мысли проносились в моей голове, как маленькие красные бензовозики.

Говорят, перед глазами умирающего человека проскакивает вся прожитая им жизнь. Со мной этого не случилось, но бензовоз, проскочивший так близко от меня, сдвинул немного тумблеры в моей голове. Все случившееся с того момента, как Зазу позвонила в мою дверь, пробежало перед моим мысленным взором, и я сказал вслух:

— Черт! Почему бы и нет?

Я обкатал эту мысль, взвесил ее. Остановившись перед красным светом, я протянул руку под приборную доску, взял трубку радиотелефона, назвался и попросил соединить меня с отделом по расследованию убийств. К тому времени, когда зажегся зеленый, мне ответил Сэмсон.

— Сэм, здесь Шелл. Кажется, я знаю, как найти тело Мэтью Омара.

— Тело? Ты так уверен, что он мертв?

— Ясно, мертв.

Сэм выругался. Я как-то и не подумал, что ни к чему ему еще один труп с дырками.

— И ты можешь это доказать?

— Да нет. Но...

— Так я и думал, Шелл, через десять минут я встречаюсь с шефом. В его обеденный перерыв и мой тоже. А через пару часов на похоронах Гарри Дайка соберется около сорока головорезов, кипящих злобой к Домано и его бандитам. Мало было смерти Дайка, так еще убили и Верма. Если же появится и труп Омара...

Его голос замолк. Не то, чтобы он перестал говорить, — просто мой радиотелефон был на последнем издыхании. Он барахлил уже с неделю. Я плохо соображаю во всяких там микросхемах и тому подобном, но до сих пор я ухитрялся налаживать его. Для этого нужно было всего лишь удачно стукнуть ногой по маленькому ящичку, и он опять начинал фурычить. Какое-то время.

— Минутку, Сэм, я тебя не слышу...

Я замолчал — он тоже вряд ли слышал меня. Чувствовал я себя глуповато, как любой набравший номер и услышавший в ответ: «Вы ошиблись номером». Я поднял ногу, прицелился и — бац! Попал точно. Надо или починить радиотелефон, или купить новую пару туфель. Однако и на этот раз сработало.

Сразу после «баца» послышалось:

— ...Они выслушают панегирик о том, каким замечательным парнем был их кореш, потом пройдут мимо гроба, чтобы посмотреть на него...

— О’кей, Сэм, я понимаю, что ты занят.

Таким разговорчивым Сэм бывает не чаще раза в год. Я знал, что он испытывал большое давление. Газеты наседали на отдел, а шеф наседал на Сэма, и ему, как я догадывался, нужно было хоть изредка спускать пар. К тому же он наверняка не спал последние сутки, если не дольше. Поэтому и не был расположен к выслушиванию сложных объяснений.

Я катил по Сенсету, приближаясь к Винной, перестроился в левый ряд и продолжил:

— Забудь все, что я говорил, Сэм. У меня появилась другая идея.

— Мне не нравится...

— Есть что—нибудь новое из лаборатории?

— Кровь в «люксе» в обоих случаях группы О, резус-фактор отрицательный. Под ковром в доме Омара — положительный. Но это мало что дает. У Омара может быть любая группа. Мы этого не узнаем, пока не найдем самого Омара. Или его тело.

— Блестяще.

— Чего там блестящего...

— Я найду его для тебя... Так я думаю. Сэм, не беспокойся об этом. Только сделай одолжение. Подожди у телефона, пока я не перезвоню, хорошо?

— Я же сказал, что через десять минут... черт, уже через пять...

— Сэм, я почти дома, — я был уже близко, тормозил у дорожного знака на Винной. Через несколько кварталов Винная переходила в Россмор, на которой находился отель «Спартан». — Мне нужно сделать еще кое-что, но я позвоню тебе, как только переступлю порог дома. Не позже, чем через пять минут. О’кей?

Он еле слышно выругался, потом сказал:

— О’кей.

— И не обращай внимания на то, что я буду говорить, просто подыграй мне. Договорились?

— Договорились, — он сделал паузу. — Я надеюсь, черт тебя побери, что ты знаешь, что делаешь?

Я тоже надеялся. Но этого я Сэму не сказал. Сделав левый поворот на Винную, я опять схватил трубку.

Было пять минут пополудни. У меня ушло три минуты на то, чтобы дозвониться до нужного мне человека — Джима Нельсона с 14-го канала местного телевидения. Каждый вечер в семь тридцать он выпускал получасовую программу общенациональных и местных новостей. Гвоздем программы были сцены, зафиксированные телекамерой с вертолета, довольно остроумно прозванного «Колун-14».

Его экипаж из двух человек снимал пожары, бедствия вроде наводнений и землетрясений, пробки на дорогах. Когда же не случалось ничего достаточно кровопролитного или катастрофичного, они просто заглядывали с неба в различные уголки Города Ангелов и Голливуда, делая зарисовки их дневной и ночной жизни.

К тому времени, когда Джим наконец ответил, я уже припарковался за «Спартаном» и оглядывался вокруг — я всегда делаю так, поскольку частенько вызываю нездоровый интерес со стороны нелучшей части лос—анджелесского населения, а уж сегодня — думалось мне — тем более.

— Джим, это — Шелл Скотт.

— Привет, Шелл. Что ты по...

— Джим, я чертовски тороплюсь. Послушай меня, позволь мне попросить тебя об одном одолжении и непременно скажи «да».

— Если бы даже это был не ты, я бы не сказал «да»...

— Пошли своих ребят на вертушке за мной сюда...

— Минутку. Куда это сюда?

— Я сейчас в «Спартане», так что им нужно сесть напротив на территории Клуба «Уилшир» и...

— Ты сбрендил...

— ...подхватить меня. Земля здесь ровная, и я буду уже ждать...

— ...точно, спятил.

— Может быть, Джим, но, пожалуйста, не прерывай меня.

Было уже десять минут первого. Именно в этот момент Сэм должен был сидеть или стоять, или даже отдавать честь перед внушительным письменным столом еще более внушительного начальника полиции Лос-Анджелеса. Я быстро продолжил:

— Послушай, ты мне ничего не должен. Но сделай это, и я буду тебе очень обязан. Даю тебе слово: как только тебе потребуются услуги частного сыщика, позвони мне, и я брошу все и буду пахать на тебя. Бесплатно. Круглосуточно. Столько, сколько тебе понадобится.

Я передохнул, пока он выдавил из себя:

— Ух, — подумал несколько секунд, потом сказал:

— Забавно. Ты вполне можешь мне понадо... Ладно, это потом. Зачем тебе вертушка?

— Забрать меня отсюда и полететь, куда я скажу — пока еще не знаю, куда именно. Но если все получится, твои ребята сделают отличную съемку для вечерней программы: как головорезы откапывают труп.

— Какие головорезы?

— Пока точно не знаю.

Я пытался думать одновременно о многих вещах. И меня обуревали сомнения. Может, проскочивший Мимо меня здоровенный бензовоз просто перемешал мои шарики. Все казалось таким очевидным, таким логичным. К черту всякие сомнения!

— Чей труп? — спросил Джим.

— Мэтью Омара.

Это его заинтересовало:

— А, знаю. Так он мертв?

Я проглотил ком в горле. К черту сомнения, напомнил я сам себе.

— Да.

— И «Колун-14» сможет заснять бандитов, вырывающих из земли его тело?

— Да, — я проглотил еще один ком. — При условии, Джим, что я не спятил на самом деле.

— Насколько я знаю, ты точно чокнутый.

— Если бы это зависело только от меня, я бы настаивал на девяноста процентах вероятности. Но для тебя это пятьдесят на пятьдесят. — Я сделал паузу. — Подумай только, Джим. Если ты покажешь такое сегодня вечером, какой это будет успех, настоящий триумф...

— Не захлебнись от восторга...

— Громилы вскрывают могилу убитого человека, вырывают его — блеск! Может, ты даже получишь Нобелевскую премию...

— За это не дают. Но...

— Или Пулитцеровскую пре...

— И ее не...

— Черт, ну Оскара или что там еще. Подумай о доброй службе, которую ты сослужишь обществу...

— Хорошо-хорошо, успокойся. Дай подумать. Пожалуй, я это сделаю. Попытаюсь. Но только в этот раз.

— Джим, другого такого раза не будет.

— Я член клуба и, наверное, смогу договориться с администрацией. Но как быть с другими членами...

— На это нет времени.

— Шелл, наверху «Башни Ли» есть вертолетная площадка. Почему нельзя подобрать тебя там?

— Джим, на это просто не будет времени. После того, как я позвоню Сэму, у нас будет только две-три минуты... — я замолк, размышляя, потом продолжил скорее для себя, чем для него. — Да, Сэм ждет моего звонка. Уже может быть поздно. Если мы не поторопимся, громилы могут уехать на кладбище...

— Омар на кладбище? — прервал меня Джим.

— Нет, я думал о похоронах. Джим, мне нужно бежать. Позвони вертолетчикам и подыми их в воздух. Пока они будут лететь, ты договоришься со своим клубом. Ты всегда сможешь отозвать их...

— Хорошо, Шелл. Но если эта хохма не выгорит...

Его голос смолк. Телефон шелестел. Бац! Ничего. Я ударил его еще раз. Ничего. Дурная примета.

Я бросил трубку на крючок, выпрыгнул из «кадиллака» и метнулся в «Спартан».

В двенадцать четырнадцать я уже набирал телефон в своей квартире. Ответил Сэм.

— Сэм, это — Шелл. Я...

— Дьявол те...

Я боялся, что случайно под влиянием момента он может сказать что-то не то, и поспешно прервал его.

— Послушай минутку, старик. Мы с тобой уже говорили о Мэтью Омаре и кровавом пятне под ковром в его доме.

Сэм овладел своим голосом:

— Верно.

— Тебе нужен Омар, чтобы сравнить группу его крови с кровью, найденной в доме. Ну что ж, я надеюсь найти вскоре Омара, вернее его тело.

Короткое молчание, потом Сэр отлично включился в игру:

— Его тело? Ты думаешь, он мертв?

— Черт, конечно, мертв, — сказал я так, как говорил ему всего несколько минут — столько уже минут назад! — Я известил своих людей по всему городу и через несколько минут буду знать точно, где он похоронен. Сейчас я ухожу, чтобы встретиться с моим осведомителем. Ты понял, Сэм.

— Ясно.

Я хотел, чтобы было абсолютно ясно, что информацию о трупе я получу не дома, не по домашнему телефону. Поэтому я повторил:

— Я уйду сразу после нашего разговора, Сэм. Уверен, что через несколько минут буду знать, где искать Омара. Когда вы получите его тело, то проверите группу крови, но я полагаю, что вы сравните и пули с теми, что были извлечены из других трупов. Так?

— Естественно.

— Начни с пуль, выпотрошенных из Старикашки.

— Из Старикашки? — он удивился, но тут же пришел в себя. — Ты имеешь в виду Гарри Дайка. Да, конечно...

Голос его стих. В трубке слышались какие-то звуки — он, кажется, двигался, может быть, вставал. Потом я услышал:

— О, приветствую, шеф.

Вот и все. Я слышал, как заговорил другой голос, но не мог ничего понять — так, отдаленное журчание приливной волны. Шеф говорил низким, спокойным, тихим голосом, что не предвещало ничего хорошего. Паршиво.

Но я довел свою роль до конца:

— Я тебе позвоню, как только все узнаю. Спасибо. И извини, что задержал тебя, Сэм.

Положив трубку и мысленно пожелав Сэму удачи, я помчался.

Вертушка висела уже над головой, когда я выбежал из дверей «Спартана». Поцарапав руку, я перемахнул через проволочный забор Клуба «Уилшир». Вертолет завис в нескольких футах над прекрасным полем для гольфа. Однажды я уже побеспокоил в этом клубе игроков, и они гнались за мной, размахивая клюшками. Теперь же с этим вертолетом, взявшимся неизвестно откуда, — нет, я даже думать об этом отказывался.

Вертолет сел, слегка покачиваясь. На его выпуклом боку откинулась дверца, я быстро забрался внутрь и прокричал:

— Вверх! Вверх!

И мы понеслись вверх.

Отдышавшись немного, я сказал пилоту, куда лететь, и велел поторопиться. Лопасти над моей головой стремительно закрутились, когда Он дал газ. Я уселся на заднее сиденье за его спиной, пока он быстро поднимал вертолет и разворачивал его.

Пилот обернулся, посмотрел на меня и спросил:

— Не будете ли так добры сказать нам, в чем, черт возьми, дело?

Это был черноволосый мужчина с морщинистым лицом, лет сорока. Справа от него сидел оператор — парень помоложе, с кустистыми бровями над маленькими глазками, с плотно сжатыми губами, с выражением постоянного недоумения на лице. Я не знал их, мы раньше не встречались.

— Меня зовут Шелл Скотт, — сказал я.

— Это нам уже известно. Джим велел нам подобрать некого Шелла Скотта в Клубе «Уилшир» через дорогу от «Спартаны» и поступить в ваше полное распоряжение. Это все, что он сказал. Я заставил его повторить это дважды.

— И вы узнали меня сверху?

— Кто еще ждал бы там вертолет?

— Ага. Тут вы правы. Итак, примерно через минуту...

Я замолк, стараясь разглядеть, что там внизу. С высоты в милю было довольно далеко, и мне показалось, что я мог уже различить большой розовый дом Сирила Александера.

— У вас есть бинокль?

— Конечно, — ответил оператор.

— Можно им воспользоваться?

— Вы — наш босс.

Он достал тяжелый большой бинокль и протянул мне. Я сфокусировал его на розовом доме Александера, который узнал по полосатой парусине на лужайке и двум коттеджам сразу за металлическими воротами. Не было видно никакого признака активности ни в поместье, ни на Олеандровой дороге, если не считать машины, делавшей двадцать-тридцать миль в час, но она явно не могла меня заинтересовать. Я присмотрелся к бассейну — пусто, не повезло. Вероятно, Зазу плавала только по утрам.

Потом я поднял бинокль чуть выше и повел им влево. Я знаю неплохо район Голливуда, но снизу. Сверху же все выглядело иначе. Но через несколько секунд я все же нашел обсаженную деревьями Кипарисовую дорогу. Она проходила в трех кварталах от дороги, на которой стоял особняк Александера. По Кипарисовой я повел биноклем на запад, в сторону океана.

Этот дом находился в пяти-шести милях к западу от поместья Александера в том месте, которое в этой части Южной Калифорнии приблизительно могло называться лесом. Единственное здание на вершине небольшого холма, и я был уверен, что именно это место описывал Бенни Кахн. Не только потому, что к нему вел проселок от Кипарисовой, но и потому также, что за ним стояли три... нет, четыре автомобиля.

В полумиле от дома, на этой стороне Кипарисовой, виднелось ближайшее к нему здание — несомненно та самая упомянутая Бенни развалюха, где приютились то ли зоопарк, то ли ферма.

Когда я повел бинокль обратно к поместью Александера, там развернулось стремительное действие.

Бежали четыре мужика — не трусили, а бежали во весь опор — от одного из коттеджей к светло-синему седану, стоявшему на красной гаревой дорожке, и каждый нес нечто похожее — отсюда, сверху — на зубочистку.

Но я усек, что они несли — вовсе не зубочистки, а лопаты.

Меня немного удивило, что они из ворот повернули налево, в сторону Беверли-Хиллс и Голливуда. Может, потому, что я имел в виду штаб-квартиру Домино милях в шести на запад, и ожидал, что они поедут туда.

Но они рванули на скорости восемьдесят миль или даже больше на восток по Олеандровой дороге. В десяти милях от поместья Александера на Олеандровой находились похоронное бюро и кладбище «Вечный покой», и какую-то минуту мне подумалось, что они направляются туда за час или два до назначенного прощания со Старикашкой.

Но они проехали только половину этого расстояния и резко свернули налево на двухполосную асфальтовую дорогу. Мне стало понятно, куда они держат путь. Во время предыдущей поездки они заехали сюда с Сосновой дороги в Голливуде.

— Следуйте за этой машиной, — сказал я пилоту.

Оператор проговорил:

— Ха, прямо как в кино.

— Пленки у вас достаточно? — спросил я.

— Больше, чем достаточно.

— На каком расстоянии мы можем держаться от них, чтобы получить отчетливые кадры?

— С двух-трех миль мы сможем разглядеть даже волоски на подбородках, если вы хотите заснять людей.

— Именно людей. Четверых живых и одного мертвого. Четверо в машине — головорезы...

— Головорезы? — удивленный пилот повернул свое морщинистое лицо ко мне.

— Да, бандиты, мазурики и убийцы. Прошлой ночью кто-то из них похоронил здесь одного жмурика. Сейчас они его откопают. Именно это желает заснять Джим для вечерней программы. Может, крупным планом труп и не получится, но все остальное должно быть интересно.

Рот оператора разжался, и на его лице промелькнуло удовлетворение:

— Вы не шутите? Это мы и будем снимать?

— Точно. Вы можете снять сейчас машину, до того, как они начнут раскапывать могилу.

Пилота я попросил держаться подальше от машины, чтобы ее пассажиры не заметили, что мы наблюдаем за ними сверху. По идее они не должны были догадаться о слежке с вертолета. Проехав три-четыре мили по асфальтовой дороге, седан остановился.

Шоссе было обсажено эвкалиптами, а чуть дальше виднелись дубы и перечные деревья. Земля слегка поднималась, потом, ярдов через пятьдесят, опускалась в глубокий овраг, похожий на высохшее русло реки, а за ним высился низкий холм. Людей в овраге нельзя было бы увидеть с дороги. Конечно, прошлой ночью в темноте им было легче справиться со своей задачей, не то что сейчас, при дневном свете.

Водитель, видимо, сообразил это. Он свернул с дороги и медленно поехал в сторону оврага. Сверху было видно, как машина закачалась На выбоинах и колдобинах. Я слышал также, как стрекотала кинокамера в кабине.

— Нам лучше не приближаться, — сказал я пилоту, — пока не увидим, куда они направляются. Как только они начнут копать, вы спустите меня на землю.

— Вы полагаете, — спросил пилот, — что они едут в этот овраг?

— Похоже на то.

— Тогда я снижусь за этим холмом и высажу вас?

— Хорошо, там они нас не увидят. Я очень не хочу, чтобы они меня засекли.

— Зачем тогда вам нужно высаживаться?

— Вы меня оставите и поднимитесь, чтобы снимать дальше. Фильм заинтересует полицейское управление и определенного капитана. И как только вы увидите труп, позвоните в полицию или Джиму Нельсону, чтобы он направил сюда полицию. До их прибытия я задержу этих типов.

Я достал свой 38-й калибр, освободил цилиндр и, если быть честным, проверил его несколько нервозно.

Пилот спросил:

— Эти типы, они, — он взглянул на мой кольт, который я вложил обратно в кобуру, — вооружены?

— Непременно.

— И они будут стрелять?

— Надеюсь, что до этого не дойдет. Если все пойдет, как нужно, они будут ошарашены, и я сомневаюсь...

— Отличный получится фильм! — радовался оператор.

Я нахмурился, но, видимо, только этого и следовало ожидать от киношника, снимавшего всякие катастрофы.

Синий седан остановился на полпути к оврагу. Им оставалось пройти двадцать-двадцать пять ярдов по открытой местности туда и обратно. А обратно им будет сложнее.

Громилы вылезли из машины — четыре головореза с четырьмя лопатами. Я направил на них бинокль. Они не смотрели наверх, а вертолет держался от них дальше, чем мне хотелось бы, но двух из них я узнал. Стэйси совсем не трудно было различить по его ярко-красному лицу, а второй был таким здоровенным и широкоплечим, что это мог быть только Ладди или Смурной. Он оглянулся, и я убедился — Смурной.

— Давайте сядем с другой стороны холма, — попросил я.

Вертолету даже не пришлось приземляться — я выпрыгнул из двери, когда он был футах в трех от земли. Его лопасти закрутились быстрее, он развернулся и стал подниматься. Я помахал пилоту, чувствуя себя немного одиноким на земле.

Подобраться к компании было легко, так как густая листва перечного дерева скрывала меня от «мальчиков» Александера. Но потом я оказался на открытом месте и припустил во всю прыть, стараясь пригнуться как можно ниже. Я не спускал с них глаз, а они даже не оглянулись.

«Колун-14» завис с другой стороны от синего седана примерно в миле от меня, продолжая описывать круг. Один из «кладоискателей» поднял вверх голову и посмотрел на него, но потом принялся рыть снова. Последние тридцать ярдов я прополз по-пластунски с револьвером в правой руке. Я был готов в любой момент воспользоваться им, но пока в этом не было необходимости. Они были заняты, копали, матерились и уже начали потеть. День был теплый, а эти верзилы не были привычны к физическому труду.

Но работали они довольно энергично.

Я воспользовался стволом и ветвями перечного дерева как прикрытием. Четверка находилась от меня уже футах в тридцати, и я слышал, как лопаты вгрызались в землю.

Несколько ветвей с зелеными листьями опускались передо мной, но не мешали мне видеть их. Стэйси держался одной рукой за поясницу и опирался другой на лопату.

— Черт, — произнес он, — я, кажется, потянул спину...

— Заткнись и налегай на лопату, — произнес холодный голос, принадлежащий кустистобровому Пробке, нахмурившему свое тупое лицо. Одной рукой он смахнул пот со своего сломанного носа и уставился на Стэйси, который начал орудовать лопатой, забыв про больную спину.

Они уже вкопались фута на четыре в землю, значит, похоронили его глубоко: если уж делать что-нибудь, то делать на совесть. Смурной опустился в яму и выбрасывал из нее грунт, как машина. С другой стороны ямы усердствовал тип, которого не было вчера утром на лужайке среди людей Александера. Это был Брилл — высокий, круглоплечий, лицом похожий на грифа.

Так что с моей предыдущей встречи с Александером и компанией не хватало только трупоподобного Жмурика и более смурного, чем Смурной, Ладди. Но и эти четверо были неплохой добычей. Если удастся задержать их. Мне смертельно захотелось закурить.

Земля летела во все стороны. Наконец Брилл вылез из ямы, оставив одного Смурного копать до победного. Трое остальных наблюдали за ним, тяжело дыша. Они были явно не в форме.

Пробка посмотрел на небо — вертолет был слишком близко.

Бэмс.

Это Смурной поднял из могилы труп и бросил его на край ямы. Труп прокатился немного по траве и остался лежать затылком ко мне. Если его убили около десяти прошлой ночью, он был мертв уже почти пятнадцать часов. Окоченение было полным. Тело походило на замерзшего осьминога — одна нога была согнута, руки торчали Под неестественным углом, а ладони выглядели, как клешни.

Он производил ужасное впечатление, хотя при жизни Омар был вполне привлекательным мужчиной. Смурной выбрался из ямы и вместе с Пробкой перевернул то, что осталось от Мэтью Омара, на спину. На нем были темные брюки и когда-то белая рубашка, покрытая сейчас грязью. Я увидел, куда попали пули — одна в голову и две в сердце.

— Эй! Мне не нравится этот вертолет, — сказал Брилл. — Может, нам лучше затащить Омара под то дерево?

То дерево было моим укрытием. Пробка посмотрел вверх. Вертолет стал удаляться. — Давайте убираться поскорее отсюда.

Пробка и Брилл взяли труп за руки, а Смурной и Стэйси за ноги. Но прежде Стэйси обтер лопаты тряпкой и бросил в яму. Через несколько секунд вызывающая ужас процессия прошествовала в сторону от меня к синему седану. Впереди Пробка и Брилл, а сзади Смурной слева от меня и ворчащий Стэйси справа.

Все четверо смотрели вперед и были заняты своим грузом, поэтому я вышел из-за перечного дерева и пристроился за ними.

Когда они дотащились до края оврага, я был в шести шагах за Смурным и Стэйси. Никто из них не оглядывался назад, никто не заметил меня.

Я вальсировал за их спинами и неслышно дышал. Я полагал, что парни с вертолета видели уже все и позвонили в полицию. Но я хотел увериться в этом. Поэтому помахал им левой рукой и поднес револьвер к губам, словно говорил в микрофон.

Вертолет качнулся взад-вперед, они меня поняли. Сейчас они летели прямо на нас, но ребята Александера не проявляли пока тревоги, им было не до этого.

Брилл повернулся и сказал:

— Ну я и взопрел. Не приведи Бог делать такую работенку каждый день...

Я низко пригнулся и прицелился в него. Но он недостаточно повернул голову и не заметил меня. Я продолжал красться за ними, но дыхание у меня уже сбилось.

Поверхность земли выровнялась, и ярдах в двадцати пяти показался седан. Брилл заныл опять:

— Секунду, мужики. Дайте дух перевести.

— Ага, — задыхаясь, согласился Стэйси. — Я чертовски потянул спину. Боюсь, что позвонки разошлись.

— О’кей, только на секунду, — сказал Пробка, и они остановились.

Я же промешкал и остановился на полсекунды позже, к тому же мой ботинок задел маленький камешек. Он прокатился вперед в паре шагов от Смурного.

— Эй! — воскликнул он.

Никто не ответил ему.

— Эй! — повторил он. — Мне нужна помощь.

Не оглядываясь, Пробка огрызнулся:

— Что, черт возьми, ты там лепечешь, Смурной?

Смурной медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня, потом отвернулся и проговорил:

— Эй! Минутку! Сколько нас всего?

— Да заткнись ты!

— Нет, тут что-то не так... Посмотрим. Ты держишь руку и ты держишь руку, а ты держишь ногу, и я держу ногу, так?

... Несколько секунд все молчали. Наконец Смурной спросил:

— Черт! А что держит он?

— Он?

— Ага, он, — Смурной опять оглянулся на меня, увидел мой револьвер и, полагаю, усмешку на моем лице. — Братцы, нас пятеро.

— Разумеется, если считать Омара...

— Я не считаю Омара!

Это могло продолжаться вечность. Поэтому я сказал:

— Он имеет в виду меня. Вы арестованы, мальчики, за ограбление могилы.

Это оглушило всех четверых одновременно. Сначала они замерли, потом расслабились и повернули головы в мою сторону и почти сразу задрали их вверх на настойчивый шум лопастей вертолета, повисшего над нами. Головы у них задергались, как у зрителей вертикального тенниса.

Пробка выплюнул гнусное слово.

А я предупредил:

— Подстрелю первого же, кто отпустит Омара.

Они стояли и соображали, что делать.

— Отнесите его к машине, — подсказал я, — но и там его не бросайте.

Они задвигались. Матерясь, но пошли.

У машины Смурной взглянул на меня и спросил:

— Как ты пронюхал, что мы будем его откапывать?

— Вычислил.

— Мы его не убивали, Скотт, — продолжил Смурной на полном серьезе.

— А кто говорит, что вы убили Омара?

— Не хотелось бы, чтобы ты так подумал, Скотт. Босс сказал нам, чья это работа — Башки, Обманщика и Печени.

— Откуда у Александера такие данные?

— Он приехал туда сразу, как только это случилось, в дом, где жили Омар и Пробка.

— Только не сочиняй, что Омар сказал ему об этом перед смертью, — предупредил я, припомнив пулевые отверстия в трупе.

— Нет. Босс видел, как выходили эти ублюдки. Если бы они его заметили, некому было бы рассказать нам об этом.

Я вспомнил телефонный звонок Омара. Он сказал, что ожидал Александера с минуты на минуту. Его точные слова были, если я правильно их запомнил: «Ожидаю его здесь, дома, в любую минуту».

— А зачем Александер пошел к нему?

— Понятия не имею. Просто Омар хотел повидать его по какому-то делу, — Смурной сделал паузу, потом продолжил:

— Ты должен нам верить — мы не убивали Омара.

— Я тебе верю.

— Мы только похоронили его. Они его застрелили, а мы не могли его оставить «мусорам». Поэтому босс велел нам придать его земле.

— Я знаю.

Так оно и должно было быть. Головорезам Домино не было смысла убивать Омара и хоронить его потом. Их могли прихватить в машине с трупом. Они могли бы попасть в тюрьму только за превышение скорости. Нет, по простой логике, если они задумали убить его, то оставили бы тело на месте преступления или увезли живым в лес и пристрелили там.

Так что кто бы ни укокошил его, даже если бы Омар застрелился сам, похоронить его должны были парни Александера. Значит, и выкопать его должны были они же.

Стэйси посмотрел на меня, не скрывая своего дурного настроения, и простонал:

— Этот Омар жутко тяжелый. А я к тому же потянул спину...

— Держись за него изо всех сил, — сказал ему я. — Все четверо держитесь за него. У вас будет еще время отдохнуть.

На сей раз пилот «Колуна-14» не приземлился на площадке Клуба «Уилшир», и я его за это не винил. Вместо этого он сел на крышу Башни Ли на бульваре Уилшир, высадил меня и полетел на студию. Телеоператор горел нетерпением смонтировать отснятый фильм.

Я сам горел нетерпением увидеть себя в теленовостях в семь тридцать. Я надеялся, что фильм получился и что я выгляжу в нем храбрецом. И еще я надеялся, что доживу до семи тридцати.

На лифте я спустился на первый этаж Башни Ли, взял такси, купил газету и поехал на Уилшир. Время сильно растянулось, и мне казалось, что уже почти девять вечера, хотя было только около часа пополудни.

К могиле приехали целых три полицейские машины всего лишь через полторы минуты после того, как я велел громилам покрепче держаться за Омара. Пилот вертолета позвонил в полицию еще до того, как они откопали тело. Я поблагодарил его за оперативность.

Во всяком случае, бандитов везли в кутузку, где их ждал допрос с пристрастием и заточением в камеры. Я рассказал двум сержантам, как все было, обещал попозже заехать в управление и улетел на вертолете...

Теперь, забравшись в такси, я попросил водителя доставить меня в «Спартан». Пробежав глазами заголовки в газете, я не нашел ничего интересного. Новости об Омаре появятся только в завтрашних номерах. Я полагал, что в это время банда Александера или то, что от нее осталось, надевала черные костюмы и траурные галстуки, кольца с бриллиантами, бриллиантовые зажимы для галстуков и бриллиантовые запонки, готовясь проводить Старикашку в последний путь.

Даже за вычетом Пробки, Брилла, Смурного и Стэйси, а также Омара и Старикашки, в «Вечном Покое» соберутся около дюжины бандитов Сирила Александера плюс пятнадцать-двадцать его деловых партнеров и сколько—то там еще воров, качков, профессиональных убийц, грабителей банков и тому подобных деятелей, чтобы отдать последний долг своему коллеге.

Кроме тех, кого я знал неплохо, там наверняка появятся черноглазый и тонкоусый Тамала Уилли, убийца-мексиканец, предпочитавший пользоваться ножом; Большой Конь, который затоптал ногами до смерти двух мужчин; Грустный Мин Макгэннон, отсидевший большой срок в тюрьме Фолсом после того, как в припадке обиды застрелил из автомата нескольких своих приятелей, и другие знаменитости. Я вообразил себе это зрелище, и мне захотелось поприсутствовать на траурной церемонии.

Такси повернуло с Беверли на Северную Россмор. Я уже различал здание «Спартана» впереди справа и, как уже вошло в привычку, внимательно осмотрелся вокруг. Сначала чисто автоматически, потом более пристально.

Что-то мне не понравилось.

На верхней бетонной ступеньке стоял, прислонившись к стене, человек в форме посыльного — зеленый пиджак и фуражка с длинным козырьком. В руках он держал продолговатый пакет, походивший на коробку с цветами. Я даже разглядел высовывавшиеся из пакета гладиолусы. Явная коробка с цветами. Мне она не понравилась. Я не мог припомнить, что видел когда-либо цветы, торчащие из коробки.

Кроме того посыльный был явно староват для работы на побегушках — лет сорока, не меньше. И он внимательно оглядывал улицу перед «Спартаном», как если бы она была заполнена танцующими полуодетыми девочками. Таксист стал притормаживать. Но я откинулся на спинку сиденья и сказал ему:

— Не останавливайтесь!

— Разве вам не в это здание?

— Теперь уже нет.

Я постарался спрятаться в темноте салона. Мой «кадиллак» был припаркован за гостиницей. Если кто-то охотился за мной, возможно, он ждал, что я появлюсь на своей машине. А они меня-таки ждали.

На другой стороне улицы стоял закрытый грузовик, и рядом с ним я увидел еще одного мужика, наблюдавшего «за танцующими девочками». Я втиснулся в спинку заднего сидения. На боковой панели грузовика я не увидел надписи «Цветы».

— Куда вас подвезти?

— Вперед на два-три квартала, развернитесь, поезжайте по бульвару Беверли и поверните направо на Россмор. Повторите все снова.

— Вы хотите вернуться туда, где мы только что были?

— Верно.

Шофер покачал головой, не видя в этом никакого смысла. Мне на это было начхать — я-то видел в этом смысл.

Тот мужик на ступеньках «Спартана» возможно ожидал сухонькую старую леди, чтобы вручить ей гладиолусы. Тогда я просто заберу свой — «кадиллак» и поеду на Кипарисовую дорогу в поисках обители шайки Домино. Но я хотел убедиться в предназначении гладиолусов.

Если какой-то головорез ищет вас с дурными намерениями, то вам следует знать, когда и где. А вот если вы не знаете, когда и где, тогда вас очень даже просто могут ухлопать. На Беверли я выудил банкноту из бумажника и бросил ее на переднее сиденье.

— Здесь по счетчику плюс небольшие чаевые.

Его рука нашла деньги, и он сказал:

— Эй! Здесь многовато...

— Вы их заработаете. Перед тем, как подъедем к «Спартану», притормозите. Но не останавливайтесь. Я выскочу на ходу. Когда я уже буду на улице, уезжайте побыстрей, если не хотите неприятностей.

— Не понял. Зачем мне удирать?

Он уже поворачивал на Россмор, и у меня не было времени на препирательства.

— Вы, конечно, можете остановиться, если хотите. Но есть вероятность, что вас подстрелят.

Я достал кольт и прикрыл его газетой. Таксист обернулся и увидел мои приготовления.

— Какого черта... — начал он и тут же замолчал, отвернулся, уставился вперед и проговорил: — Понял, сэр.

Посыльный «мальчик» стоял на своем месте. Другой мужик был все там же — рядом с грузовиком. Таксист притормозил. Я держал замаскированный газетой револьвер в правой руке, а левую положил на ручку дверцы. Когда передний бампер машины оказался в десяти футах от ступенек «Спартана», я выпрыгнул на улицу и побежал к входу в гостиницу, слыша, как газанул таксист.

Я уже не бежал, а летел к входу. Если этот «мальчик» действительно посыльный, то я был всего лишь одним из проживающих в гостинице, поспешающим с газетой в руке к себе в номер.

Он выдал себя.

Когда он разглядел меня, зрачки его расширились, а с губ сорвался возглас удивления. Он развернулся, начал наклонять ко мне коробку, сунул правую руку в ее тыльную часть, прицеливаясь яркими цветами в мою сторону.

Очевидно, он собирался сразить меня гладиолусами.

Колени «мальчика» согнулись, а лицо приобрело мученическую строгость — маску смерти. Коробка в его руках стремительно двигалась и почти уставилась на меня в упор. Почти, но не совсем.

Я все же успел выпустить в него две пули.

Дважды нажав на спусковой крючок, я прыгнул вправо, а он споткнулся, и его развернуло в сторону от меня. Букет цветов взорвался. Он конвульсивно нажал на гашетку, и оружие прогрохотало, швырнув измельченные лепестки и картечь в мою сторону. Это был обрез. Картечь попала в тротуар и срикошетила. Одновременно я услышал вопль сзади себя.

На другой стороне улицы мужчина у грузовика разглядывал левую руку. Потом он ухватился за дверцы и полез в кабину. «Посыльный» стоял на коленях, но так и не выпустил из рук коробку. Маска смерти на его лице растворилась в боли и шоке, однако он все еще пытался нацелить ствол обреза на меня. Я выстрелил еще раз, и он упал.

Заревел стартер грузовика. Я услышал, как завелся двигатель и как в нескольких кварталах от места действия завыла полицейская сирена. Водитель газанул, и грузовик прыгнул вперед. Я крепче сжал в руках свой «кольт», но не успел сделать выстрел. Визжа тормозами, он завернул за угол. Сирена завыла громче и ближе. Я вбежал в гостиницу, поднялся по ступенькам и повернул в коридор, ведущий к моему номеру.

Держу пари, что машина с вопящей сиреной была уже на Россморе, почти у входа в «Спартан». Но она не могла добраться сюда так быстро после прозвучавших выстрелов — всего через несколько секунд. Когда я открыл свою дверь, звук сирены перерос в хрип и смолк. Телефон надрывался, а машина на улице явно остановилась у входа в гостиницу.

Я прыгнул к телефону. Приглушенное шлепанье ног вдруг раздалось на покрытых ковром ступеньках, по которым я только что поднялся. Поднеся трубку к уху, я услышал;

— Шелл? Ты в порядке?

Это был голос Сэмсона.

По коридору простучали шаги.

Я нацелил кольт на дверь. Она распахнулась, на пороге появился Билл Ролинс с наганом в руке.

Я и не заметил, что сдерживал дыхание. Теперь оно с шумом вырывалось изо рта, и я опустил «кольт».

— Да, Сэм, — сказал я в трубку. — Подожди секундочку.

— У тебя все в порядке?

— Да.

Я медленно вернул курок в исходное положение и засунул револьвер в его пружинную кобуру.

— Что, черт возьми, происходит? — спросил я у Билла.

Он же повторил слова Сэмсона:

— Ты в порядке?

— Разумеется, в порядке. Я даже не намочил штаны. Полагаю, ты видел там мертвого парня?

Он кивнул, грудь его поднялась и опустилась, когда он сделал глубокий вдох, лицо выражало облегчение. Он вложил револьвер в кобуру на поясе и сказал:

— Я не стал проверять, жив ли он. С ним сейчас мой напарник.

— Он точно мертв. Но кто он такой? Никогда не видел этого сукина сына. У него был обрез в коробке для цветов.

Билл кивнул. Его, казалось, это совсем не удивило. Он закрыл дверь и уселся в большом кожаном кресле.

Из трубки в опущенной руке доносился еле различимый голос Сэмсона. Я поднес ее к уху.

— Сэм, Билл Ролинс только что вкатился ко мне в пещеру. Что...

— Слава Богу. Шелл, каждый головорез в городе будет пытаться убить тебя еще до конца дня.

Я рассмеялся без особой радости:

— Ну не каждый же...

— Каждый вооруженный, — прервал он меня. — Тот, кто прикончит тебя, получит двадцать пять штук.

— Ты шутишь?

— Двадцать пять штук наличными получит тот, кто пришьет тебя. Может, уже с полсотни ублюдков жаждут получить награду. Пока у тебя никаких неприятностей?

— Ну, кое-какие, — я остановился, вспомнив наконец, что мой телефон прослушивается. Может, сейчас это не имело уже значения, но мне все же показалось целесообразным закончить телефонный разговора Сэм, остальное я узнаю у Билла, раз уж он здесь. А он доложит тебе о ситуации.

— Хорошо, что у тебя все в порядке. Билл сообщит тебе последние новости. А я собираюсь в «Вечный покой». Как бы не опоздать.

Все верно. Заупокойная служба по Старикашке начнется в два тридцать. Я взглянул на часы: уже час двадцать пять.

— У нас пока мало, нового, но мы проверяем, — продолжал Сэм, — Кое-что узнали от одного из четверых твоих задержанных. Как, черт возьми, ты ухитрился провернуть такое?

— Ух, оставим это на потом, Сэм.

— Очень неплохая работа, — нехотя признал он, — Немного неряшливо, но во всяком случае эти четверо изъяты из обращения. И слава Богу, что никто не убит.

В устах Сэмсона это прозвучало как похвала. Я ухмыльнулся и ответил:

— Так ты простил мне, что я слегка подпортил твои отношения с шефом? Я очень рад этому, Сэм. Так и...

— Ни черта я не простил! — проревел он. — Слышал бы ты...

— Ну если ты так ставишь вопрос, — радостно произнес я, — то можешь прислать сюда «Скорую». Я только что прихлопнул парня на пороге гостиницы.

В последовавшей затем тишине я повесил трубку.

— Что это за двадцать пять тысяч за мой скальп, Билл?

— Все так.

— Кто выступил филантропом?

— По нашим сведениям, Сирил Александер.

— Добрый старина Сирил? Я и не подозревал, что он ценит меня столь высоко.

— У нас нет подтверждения этому. Такие сведения всегда могут быть сфабрикованы. Если это Сирил, а не кто-то еще, мы его задержим. Но нам недостаточно заявления только одного парня.

— Какого парня? Сэм сказал, что раскололся один из четырех подручных Александера, которых я задержал.

— Ага, тот, которого зовут Смурной. Забравшие их полицейские допросили каждого по отдельности. Смурной сразу же заговорил. А трое других пока молчат.

— Значит, Смурной? Он мог сказать правду. Или то, что он считает правдой. Но его ведь очень легко ввести в заблуждение. Что именно он рассказал?

— Он настаивает на том, что убийцы Домино застрелили Омара прошлой ночью и что он, Ладди, Жмурик и Брилл вчетвером вытащили тело Омара из его дома и похоронили. Сделали они это для того, чтобы никто не знал, что Омара убили.

— Очень может быть. Как я понял, они похоронили его по приказу Александера.

— Правильно. Также по его приказу они поехали откопать его и перезахоронить в другом месте. Одновременно с этим приказом Александер всячески поносил тебя, заявив, что ты обманул и предал его.

— Предал его?..

— Смурной уверял, что именно так и сказал Александер всей своей банде. При этом он обещал двадцать пять тысяч тому, кто пришьет тебя. Его предложение было передано не только членам банды, но и всем, кого это могло заинтересовать.

— Ух! Ловко! Небольшая конкуренция заставляет приложить особые усилия, не так ли? — Неожиданная мысль пришла мне в голову, и я улыбнулся, правда, с грустью. — Было бы забавно, если бы один из громил Домино подстрелил меня и получил двадцать пять штук от Сирила Александера.

— Если за всем этим действительно стоит Александер. Пока мы не узнаем побольше, Шелл, тебе следует быть весьма осторожным, — он сделал паузу. — Что произошло здесь? Что это за малый там внизу?

— Понятия не имею. Ты его знаешь?

Билл покачал головой:

— Один из честолюбивых подонков, я полагаю.

— Он был не один, — я коротко описал Биллу все, что случилось. — Второй, конечно, избавился уже от грузовика. Как ты оказался здесь так быстро?

— Ну, известие о цене, назначенной за твою тупую башку, поступило примерно с час назад. Но я узнал об этом, когда ехал в машине в сторону Голливуда. Как только Смурной раскололся, Сэмсон передал это мне по радиотелефону. Я уже был в Голливуде, и он велел мне поспешить сюда.

Он поднялся и направился к телефону. Строго посмотрев на меня, проговорил:

— Шелл, ты не явился в управление, когда задержал тех четверых и передал их полиции, но теперь, после расправы с парнем внизу, тебе все же придется поехать со мной.

Мне это совсем не понравилось. Стоит только попасть к ним, и они продержат меня в управлении всю вторую половину дня. Такая перспектива могла нарушить мои планы.

— Нет, благодарю тебя, Билл. Я сделаю это позже. Сейчас я...

— Черт побери, не спорь со мной, Шелл. Я должен забрать тебя ради твоей же безопасности.

Я подумал: в то время, как в Лос-Анджелес, на кладбище «Вечный покой» направлялись громилы из Сан-Франциско и, может быть, даже из Сиэтла, штат Вашингтон, Билл действительно мог увезти меня в управление из дружеского желания обезопасить.

— Мой телефон подслушивается, — предупредил я его.

Билл отдернул руку от трубки, словно она была раскалена.

— Воспользуйся аппаратом в спальне. Но и он возможно на мушке, так что следи за тем, что говоришь.

Он нахмурился, собрался было что-то спросить, передумал и пошел в спальню. Когда он скрылся, я прошмыгнул через входную дверь и сбежал по ступенькам вниз.

Партнер Ролинса шел по вестибюлю в мою сторону, держа в руке черную записную книжку.

— А вот и вы, — сказал я. — Билл докладывает капитану по телефону из моей квартиры. Может, он будет рад услышать, что вы узнали.

— Что например?.. — переспросил он, но не остановил меня, когда я направился к черному ходу «Спартана».

Я поспешил к своему «кадиллаку» и через минуту уже катил в сторону Кипарисовой дороги.

По Олеандровой дороге я проехал мимо похоронного бюро «Вечный покой». Вдоль низкого серого здания были припаркованы двенадцать-пятнадцать машин. Я заметил шестерых мужчин в черных костюмах у входа в него. Полдюжины мужиков, думающих гораздо меньше о Старикашке, чем о двадцати пяти тысячах долларов, которые они имели бы шанс заколотить, если бы не эти треклятые похороны.

За серым зданием тянулись ровные акры кладбища, зеленые, как площадка для гольфа, отмеченные сотнями небольших белых точек: могильных плит и памятников.

В десяти милях за «Вечным покоем» я проскочил мимо розового дома Александера. Сирил, предположил я, находился уже в похоронном бюро. Доехав до Кипарисовой дороги, я повернул налево. Если верить Бену Кахну и тому, что я видел чуть раньше с вертолета, дом, к которому вел проселок, находился в пяти-шести милях впереди.

Я рассчитал все верно. Мой спидометр отщелкал шестнадцать миль от «Вечного покоя», когда я увидел слева развалюху и большую деревянную вывеску перед ней: «Звероферма Эбена». Ниже были приписаны завлекательные фразы: «Полюбуйтесь на диких зверей!», «Только 25 центов!», а еще ниже стояло имя фермера: «Хоумер Эбен!»

Человек, которого я принял за Хоумера Эбена, открывал еле державшиеся на петлях ворота из проволочной сетки, ведущие на подъездную дорожку к дому, когда я остановил «кадиллак» и вылез из него. На обочине дороги я увидел грузовик с длинным шатким кузовом, покрытым парусиной. Его двигатель работал на холостых оборотах.

— Добрый день, — сказал я, подходя к воротам.

Старик сильно дернул за одну половинку и, когда она распахнулась, повернулся ко мне. У него было длинное худое лицо, роскошные белые усы и белая же бородка. Длинная, как у козла, и от этого его лицо казалось раз в шесть больше в длину, чем в ширину.

— Добрый, — ответил он. — Пока еще закрыто.

Я поболтал с ним около минуты, не спеша задать вопрос, ради которого остановился.

— Так вы только-только заселились? — спросил я.

— Ага. Переезд занял два дня. Но завтра открою ферму. Завез сегодня последний груз.

— Груз?

— Моих зверушек, — старик повернулся и, казалось, показывал своей козлиной бородкой на грузовик. — Скоро буду готов для первого представления. Конечно, я не ожидаю наплыва посетителей, пока слух не разнесется по округе. Обычно это занимает пару недель.

— Пожалуй, так, — я посмотрел на грузовик. — А что у вас за зверушки?

Я ожидал, что он назовет козлов и свиней, может быть, петуха, самое большее земляного волка, но он меня удивил:

— Пара львов, медведь, зебра — она немного приболела, должно быть из-за климата.

— Или из-за смога?

— Может быть. Крокодил. Пара маленьких ласковых скунсов. — Он ухмыльнулся, показав торчащие в разные стороны зубы. — Я пока не привел их в надлежащий вид — не успел отбить их запах. Но меня очень заботит Этель.

— Этель?

— Моя зебра.

— Вы назвали зебру Этель?

— Конечно, — он посмотрел на меня, как на тупицу.

— Ну, — произнес я без особой радости, — у вас тут целый цирк, не так ли?

Он нахмурился и покачал головой:

— Нет, не цирк, звероферма. Я не заставляю их делать всякие трюки. Это было бы жестоко по отношению к ним.

— Но не жестоко, по-вашему, держать их в тесных клетках?

— Они просто стоят, а посетители смотрят на них, — пояснил он.

Итак, я узнал все, что мог о «Звероферме Эбена», поэтому перешел к делу:

— Послушайте, я нечасто бываю в здешних краях, но, кажется, поблизости есть еще один дом? — я показал туда, где видел с воздуха дом с четырьмя машинами, припаркованными за ним.

Он помахал козлиной бородкой:

— Точно. Есть такой в миле или двух отсюда.

— Там живет кто-нибудь? Видели ли вы какие-нибудь машины?

— Кто-то там живет. Вчера здесь остановилась машина, полная мужчин. Они выехали с того проселка, когда я завозил первый груз. Мы поболтали немного.

— О чем же?

— Интересовались, чем это я собираюсь здесь заняться. Я еще не установил тогда свою вывеску. Но я ничего им не рассказал. Мне не понравилось их поведение.

— Нагло вели себя?

— Это хулиганье. Мне все стало ясно по их манере говорить. «Эй, дед, — сказал один из них, — за каким чертом ты здесь околачиваешься?» Словно он владел всей Калифорнией. Даже если это и так, он не владеет мной. Я посоветовал ему быть поосторожней с выражениями, или я разобью ему нос.

— И что же они ответили на это?

— Просто рассмеялись. Потом уехали на своей большой черной машине.

Если это были мальчики Домино, подумал я, они решили, что им незачем беспокоиться по поводу старика Хоумера Эбена. Я попросил описать их, и он попытался, но мне это ничего не говорило.

— Вы хотите повидать этих грубиянов? — спросил он.

— Верно. По крайней мере, я хотел бы убедиться, те ли это грубияны, которых я ищу.

— Да вот они едут опять. Можете остановить их и познакомиться. Мне же надо заняться зверями. Особенно Этель.

— Разумеется, — откликнулся я, — особенно Этель.

Его слова наконец дошли до меня.

Они едут?.. Да, они уже приехали.

Большой черный седан «империал» катил в сторону города — уже не к «Вечному ли покою»? Не время было стоять и размышлять. Мне следовало убираться отсюда поскорее.

Машина делала около восьмидесяти миль в час, но все же, когда она проскочила мимо нас, по крайней мере, два лица были повернуты ко мне, и их хозяева, очевидно, узнали меня. Я же разглядел роскошные черные волосы, тонкий нос и заинтересованное выражение физиономии Ники Домано, а также не менее заинтересованное, хоть и более плоское и несчастное лицо Башки.

С другой стороны от Ники промелькнула то ли одна, то ли две тени, так что в «империале» ехали четыре, а может, пять профессиональных убийц.

Если бы даже я не узнал их, я сразу бы понял, что что-то было не так, ибо «империал» нырнул вниз, а его шины завизжали, когда водитель врезал по тормозам. Машину повело в сторону, потом она выпрямилась на дороге, тормоза снова схватили, машину опять повело, и... вы правильно меня поняли. Я уже не смотрел на них.

Я бежал как ненормальный к своему «кадиллаку», прыгнул в кабину и повернул ключ зажигания. Они, пожалуй, сожгли долларов на сто резины на своих шинах, пока не остановились. Они хотели меня видеть, сказал я себе.

А видеть они меня хотели, чтобы убить.

Сомнений уже не оставалось.

Они остановили наконец свой седан, и один из них высунулся, прицелился и выстрелил. Пуля попала в асфальт и срикошетила куда-то в холмы. Я включил скорость и рванул с места, потом врезал по тормозам и резко повернул руль вправо.

Хоумер Эбен сидел в кабине своего грузовика и вытягивал его длинный кузов на дорогу, чтобы заехать через ворота на подъездную дорожку. Он отваливал от обочины, а я-то был припаркован на той же стороне улицы, передком к нему, и вынужден был притормозить, чтобы обогнуть его грузовик. Но место для маневра еще оставалось, и я проскочил.

На открытой дороге я вжал акселератор до пола и поглядел в зеркало заднего вида. «Империал» уже развернулся и мчался вслед за мной. Я услышал еще два выстрела. Отвернувшись от зеркала, я увидел длинный кузов грузовика Хоумера Эбена посреди дороги, поворачивающий по большой дуге к воротам.

Потом я смотрел только вперед, развивая пока лишь тридцать миль в час и мечтая о ста и даже о ста десяти. Разогнался я только до сорока.

Раздались еще два-три выстрела, которые не причинили мне никакого вреда, и потом еще один. Сразу же после него послышалось нечто вроде «фьююю-клинг», а за ним последовало «кланк-кланк-кланк». Моя правая задняя шина спустила, и я уже ехал на ободе. «Кадиллак» резко потянуло вправо.

В общем-то выбора не было. Поэтому я не стал бороться с рулем, а позволил своей машине съехать вправо с дороги, распахнул дверцу, выпрыгнул и припустил со всех ног. Быстрый взгляд направо и налево, и я обнаружил кусты и деревья по обеим сторонам Кипарисовой дороги, но слева заросли казались гуще, и я рванул туда.

Я еще только стартовал, когда визг тормозов заглушил все другие звуки, за ним последовал дикий скрежет гнущегося и трескающегося металла. После краткого мига тишины опять раздался грохот и звон разлетающегося вдребезги стекла.

Я оглянулся и остановился.

Длинный шаткий кузов грузовика Хоумера лежал на боку. «Империал» стоял поперек дороги: вся его передняя часть была разбита и смята, капот торчал вверх. Правая передняя дверца распахнулась, и Башка растянулся на асфальте лицом вниз.

Пока он с трудом поднимался на ноги, раскрылась задняя дверца, и из нее вылез покачивающийся Ники Домано. За ним выскочили еще двое, судя по всему невредимые.

Я подумал, что раз мои преследователи пострадали в аварии, я могу вернуться в «кадиллак» и уехать даже на спущенной шине. Но куда там.

Три мужика — я даже не пытался рассмотреть, кто именно — уже мчались в мою сторону, через пару минут к ним вполне могли присоединиться еще двое. Я вытянул кольт. Однако их было слишком много, к тому же я бы ни за что не успел добежать до «кадиллака». Да и это направление не могло устроить меня — я бы приблизился к ним.

И я побежал в сторону от шоссе. Всего в двадцати ярдах от дороги были заросли плакучих ив и среди них немного берез. Я рванул туда, низко пригнув голову. И хорошо, что пригнул.

Раздалось два или три выстрела, но пули пролетели достаточно высоко. Потом прозвучал смертельный «кашель» 45-го калибра, и пуля практически прочесала мои волосы. Ничего не скажешь, даже для промаха это был отличный выстрел.

Этот причесавший меня кусочек металла впустил новую порцию адреналина в мою кровь и приделал крылья к ногам. Я кинулся к деревьям, по крайней мере, на скорости чуть ли не в шестьдесят миль в час, и был уже среди них, когда случилась странная вещь. Ощущение было такое, словно крылья на правой ноге подняли ее вверх и воспарили вместе с ней.

Ступня внезапно отлетела куда-то в сторону. В следующий момент я скользил по земле, целясь головой в ствол дерева, и тут — БЭМЦ!

Больно? Еще как! Какой-то момент я лежал без движения. Недолго. Секунду или две. Потом я сделал отчаянную попытку подняться. Я тянулся руками во все стороны, надеясь за что-нибудь ухватиться — за землю хотя бы, но я не мог нащупать и ее.

В конце концов, я оперся руками о землю и с трудом поднял себя. Проделывая это, я взглянул на правую ногу — на туфле не было каблука. Его отстрелили. Это никуда не годилось. Я вспомнил, как поступали артиллеристы: перелет, недолет, а следующий раз точно по цели. Сначала по волосам, потом в каблук. Они взяли меня в вилку.

В моей голове начало проясняться: эти ребятки не собирались шутить. И они находились совсем рядом.

Я был заряжен бежать снова, только не соображал, в какую сторону.

Когда я стукнулся головой, это, похоже, отрицательно подействовало на мой слух, но теперь звуки начали проникать в уши. Я слышал топот ног — сзади меня. Многих ног. Потом — крэк, пуля вонзилась в ствол дерева в нескольких дюймах справа от меня.

Я резко развернулся в согнутом положении и выстрелил. По крайней мере, так мне показалось. Я даже не соображал, что так и не потерял кольт, а мое движение было чисто рефлексивным. Я просто поднял правую руку и, увидев худого, седовласого мужика среди деревьев, нажал указательным пальцем на курок. Если бы я потерял свою пушку, мне был бы конец, ибо седовласый сжимал в руке кольт 45-го калибра, а в нескольких футах за его спиной было еще четверо негодяев.

Моя пуля поразила его в живот. Он упал не сразу, выронил пистолет и начал опускаться на колени.

Высокая лысая обезьяна скакала вслед за ним, я выстрелил слишком поспешно и промазал. На второй прицел я потратил немного больше времени и попал — то ли в грудь, то ли в плечо — в тот самый момент, когда раздались сразу два выстрела и пуля продырявила мне пиджак.

Двое из оставшихся мужиков бросились под прикрытие деревьев, но на открытом месте я ясно видел с пистолетом в руке Ники Домано, скользящего по листве, когда он пытался остановиться. Но он пока не целился в меня. Пока.

Мысленно я вел подсчет. Один патрон потрачен на седовласого типа, два на обезьяну. Три остаются. Хорошо считаю свои выстрелы.

Я прицелился в Ники Домано и нажал на спусковой крючок. Клик.

Что такое? — опомнился я. Что это за «клик-клик-клик»?

Мозги мои соображали еще туго, но мне все же хватило ума понять, что тут что-то неладно. Разве не должно было прозвучать «бэнг-бэнг-бэнг»?

Тут я вспомнил: три пули потрачены на того посыльного «мальчика» у гостиницы. Потом вой сирены, Сэм на телефоне, Ролинс в двери — все случилось так быстро, что я совершил непростительный грех: я не перезарядил свой револьвер.

Вот так ловкач!

Ники Домано сообразил это быстрее, чем я. Пока я размахивал своим пустым пистолетом, он вскинул руку и что-то прокричал. Я не понял, что именно, да и к чему мне было вникать. И все же сообразил — он вроде что-то приказывал своим подручным. Во всяком случае, выстрелов больше не последовало.

Очевидно потому, что Ники хотел оставить последний акт за собой. И, понятное дело, заполучить те самые двадцать пять штук.

Он направился ко мне.

— Вот так-так! — усмехаясь, проговорил он. — Как тебе это нравится? Счастливчику Скотту не повезло!

Он был прав. Конечно, я вывел из обращения даже больше чем надо головорезов и подонков вроде Домано, отправив их в тюрьму на долгие годы или на кладбище. Этого ему уже не изменить. Он же мог убить меня только один раз.

У меня не оставалось никакого шанса спастись. Домано был всего лишь в паре ярдов от меня, и три других слюнтяя все еще держались на ногах рядом с ним, направив на меня свои пушки. Седовласый мужик — теперь я вспомнил, что видел его за столом в «Джаз-вертепе» в ту ночь, когда все это началось — стоял на коленях, скорчившись, прижимая руки к животу.

На таком расстоянии они не промажут. Поэтому я и не пытался бежать. Если я должен получить свое, не буду подставлять им спину.

— Ты не желаешь попросить нас о чем-нибудь, Скотт? — спросил Домано приторно-сладким тоном, который я слышал уже раньше.

— Замучаешься, пока дождешься этого от меня, — на самом деле сказал я это гораздо грубее.

Домано покраснел, и кольт подпрыгнул в его руке, но он не выстрелил. Я понял, что он наслаждался моментом. Я же не собирался доставлять ему дополнительное удовольствие. Мне совсем не нравился его счастливый вид.

Он приподнял пистолет, направив ствол мне в лицо. Есть нечто отталкивающее в дуле автоматического пистолета 45-го калибра и в мысли о здоровенной пуле, проникающей в твой глаз. Я пытался смотреть на пистолет, но у меня не получилось.

— Могу заставить тебя встать на колени, ублюдок, — произнес он голосом, более подходящим для Ники Домано. — Достаточно прострелить тебе ноги.

С него может статься. Я соображал, есть ли у меня хоть малейший шанс прыгнуть на него и завладеть его пистолетом... Вероятно, нет. Но чем черт не шутит. Кольт все еще был в моей руке. Без патронов, но его можно швырнуть.

Позади мужиков я заметил какое-то движение, услышал кое-какие звуки. Может, остальные «мальчики» Ники спешили на эту забаву?

Домано продолжал наслаждаться:

— Мне рассказывали, что ты можешь заговорить кого угодно. Не хочешь показать свое умение, Скотт? Неужели у тебя даже не припасено последнего слова? Что-то вроде: я сожалею, что мне суждено прожить только одну жизнь...

— Ага, — отозвался я, — у меня есть последнее слово.

Я только что увидел, кто подбирался сзади, и готов уже был ухватить за штаны Домано и его свиту.

— Ну, давай, начинай, — подначивал Домано. — Мы с удовольствием послушаем.

— Да, вы получите удовольствие, — подтвердил я. — Оглянись, сзади тебя стоит огромный лев.

Ники было нахмурился, потом его порочное лицо расплылось в усмешке. Он даже хихикнул:

— Как вам это нравится, ребята? Самая старая хохма в мире, и это все на что способен знаменитый Скотт! — Он заржал во весь голос. — Спасибо, что ты не сказал, что сзади нас мужик с автоматом или гранатометом.

— Послушай, я не шучу. Клянусь, тебе лучше припустить отсюда. Твою задницу вот-вот откусят. Может, тебя даже съедят живьем. Там лев... нет там два льва! И медведь...

Тут уж они стали хохотать от души. Ники засмеялся первым, а остальные начали вторить ему, один даже перегнулся пополам и закашлялся.

— Черт возьми, это правда! — завопил я. — Два льва и медведь, а еще больная зебра по имени Этель!

Я вполне мог удрать от них в этот момент.

Они хохотали, вскрикивали и кашляли, и их голоса разносились по холмам. Ники пришлепывал себя рукой — правда, левой, а не правой, в которой держал пистолет — по бедру и всхлипывал:

— Ну, ты даешь, Скотт. Ха-ха! Ну, Скотт, ты мне почти нравишься. Если бы не нужно было тебя пристрелить...

Потом он выпрямился, смахнул слезу с глаз, выставил пистолет вперед и — я был уверен в этом — собрался уже нажимать на спусковой крючок, но тут:

РРРООААРРР!

На самом деле это прозвучало вовсе не как РРРООААРРР! Это был кашляюще-ворчащий звериный рык, в который невозможно было поверить.

Ники Домано словно поразила молния.

Он просто откинул свой пистолет.

Без шуток, он отбросил его ярдов на пятнадцать, и сделал это не преднамеренно, а чисто подсознательно. Обе его руки разлетелись в стороны, а рот открылся шире, чем могут позволить законы анатомии. Ники стоял, словно каменный крест, то есть не двигалось ничего кроме его глаз, пытавшихся вывернуться назад и посмотреть на извергающийся вулкан или стадо диких бизонов, или какую там еще катастрофу, разразившуюся за его спиной.

Домано застыл, но остальные головорезы пришли в движение. Один из них обернулся и завопил в хриплой агонии человека, который видит, как у него откусывают самые ценные для него куски тела. Другой быстро взглянул через плечо, захныкал:

— Мамочки... — но не закончил и побежал, как сумасшедший. Он увидел двух львов, медведя и зебру по имени Этель, о которых я им говорил, а впридачу и маленького черно-белого скунса. И поскольку этот тип не смотрел, куда бежал, а кругом была масса деревьев, он тут же врезался в дерево и, очевидно, потерял от удара сознание.

Много чего там еще происходило, но, по правде говоря, я не стал наблюдать за происходящим. Я сам несся во всю прыть. Когда небо дарит тебе такую удачу, ты просто произносишь короткую благодарственную молитву и не просишь большего. Тебе уже не нужно, чтобы небеса разверзлись и молния поразила твоих врагов. Нет, ты благодаришь за то, что свершилось.

Я пробежал немного по склону и спрятался за выступом скалы. Но я вполне мог не делать этого или мог просто забраться на дерево или бежать по кругу — результат был бы тот же. Из-за скалы я видел, как улепетывали бандиты.

Один, два... три. Ага, четыре.

Они добежали до разбитого «империала», завели его и со скрежетом удалились по дороге к тому дому, что находился на другом конце проселка.

Седовласого типа, которому я прострелил живот, они бросили. Я протрусил обратно до деревьев, где видел его в последний раз стонущим на земле.

Эх-ма! Ну и вонища! Может, и по этой причине четверо подонков убрались отсюда так споро. По крайней мере один скунс — хотя мне казалось, что не меньше дюжины — выпустил все, что имел. Я не винил его в том, что он избавился от столь противного содержимого.

Но кроме вони в леске не было ничего и никого: ни раненого ублюдка, ни зверушек. Я не стал терять времени на поиски седовласого типа. Столь поспешно смотавшиеся гангстеры могли прийти в себя и кинуться в погоню за мной.

Я сбежал по склону холма к своему «кадиллаку», открыл багажник, достал запаску и инструменты, домкрат. Сменив колесо, я завел «кадиллак», развернул его и поехал в сторону города. Но на уровне вывески «Звероферма Эбена» я увидел Хоумера, идущего от дома к воротам.

Я остановился, проскользнул по сиденью вправо и опустил стекло.

Его звери спасли меня, и я мог, по крайней мере, указать ему, где они были только что.

Он подошел к машине и сказал:

— Неподходящее, похоже, место для зверофермы.

— Не отчаивайтесь, — подбодрил его я и рассказал, где видел его четвероногих.

Он кивнул:

— Далеко они не разбегутся. Они совсем ручные, привыкли находиться вместе, поближе к дому.

— Ручные? Не рассказывайте об этом никому, не советую.

Мы обменялись еще несколькими словами, и я начал было скользить по сиденью влево, к рулю, но остановился. Я унюхал кое—что. Я вылез из машины и потянул носом. Хоть запах был и слабым, он явно исходил от скунса. Даже одной молекулы было бы достаточно, чтобы отличить его от любого другого. Меня заинтересовал не только он, но и откуда дул ветер.

Скорее он дул в обратном от леса направлении: или один из черно-белых любимцев Хоумера был уже дома, или это был седовласый.

Я все еще опасался, что Ники Домано и его подручные вернутся в любой момент. Поэтому попробовал свой радиотелефон, даже нанес по нему несколько ударов ногой. Но ничего не получилось.

Эбен пошел к своему дому. Я позвал его:

— Можно воспользоваться вашим телефоном?

Он оглянулся через плечо:

— Пока его у меня нет. Поставят на следующей неделе. Он зашел в дом.

Следующая неделя меня не устраивала.

Мне очень не хотелось оставаться здесь. Но несмотря на напряжение, ощущаемое мною в позвоночнике, я вылез из машины и отправился на поиски типа с моей пулей в брюхе. И нашел его только по запаху.

У старой развалюхи было крыльцо, и раненый головорез спрятался под ним. Я с трудом вытащил его наружу. Он стонал, прижимая руки к животу, и кровь струилась между его пальцами. Выглядел он неважно, а запах от него шел и того хуже.

Я обыскал его карманы. Оружия не оказалось. В бумажнике было несколько банкнот и удостоверение личности. Артур Силк, сорока девяти лет, пяти футов семи дюймов, ста тридцати фунтов. Поскольку он лежал на спине, я проверил его рану. Она не казалась смертельной. Он потерял немного крови, но кровотечение почти остановилось. Одним словом, должен выжить.

Но я ему этого не сказал.

Он застонал, закатил глаза и произнес:

— Я убит, я умираю.

Сидя рядом с ним на корточках, я покачал головой и сказал траурным голосом:

— Всех нас когда-то ждет это.

— Найди мне врача.

— Найду. Но сначала ответь на несколько вопросов.

Он принялся материться, заверяя, что ничего не знает.

— О’кей, — сказал я, — ползи обратно под крыльцо. — Я встал и направился к машине.

Он дал мне сделать три шага:

— Подожди. Вернись.

Я вернулся и наклонился над ним:

— Колись до конца.

— Да-да, только позови мне врача. Какой же ты сукин... — Он застонал. — Помираю, кончаюсь. Я вижу большой яркий свет...

— Это солнце, идиот. Теперь слушай и не трать времени на ответы. Я не намерен ошиваться здесь и ждать когда нагрянет твой босс Домано с корешами.

— Они не приедут, — он остановился и пробежал языком по губам. Похоже, он все же не желал выкладывать все, что знал.

Я опять поднялся на ноги.

— Они не вернутся, — быстро повторил он. — Который час?

Я заморгал — вопрос был странный. Все же я сверился с часами и сказал:

— Четверть третьего.

— He-а, не бойся. Все ребята будут сидеть у телевизора, начиная с двух тридцати, — он снова застонал. — Я должен был быть вместе со всеми, черт. Поэтому мы и возвратились домой.

— Вся шайка в доме, что примерно в полумиле отсюда по проселку?

— Ага.

— Сколько всего?

— Шестнадцать... Ан нет. Теперь четырнадцать, раз Джея и меня не будет там. Вызови мне доктора.

— А что такое важное произойдет в два тридцать?

Он заколебался. Но, почувствовав приступ боли, сказал:

— Как же, в это время рванет Старикашка.

Я понял, что он имел в виду время, когда кореша Старикашки соберутся, чтобы попрощаться с ним, проводить его в последний путь с цветами и прочими почестями. Мысль о цветах напомнила мне «посыльного» у «Спартана» и его смертоносные гладиолусы, и что-то шевельнулось в моей голове. Шевельнулось на короткий миг. Но неприятное ощущение осталось.

— Кто из парней Ники пришил Старикашку? — спросил я.

— Джей. Черт, Александер смотрел прямо на него, когда он сделал первый выстрел. Он знает, что это был Джей.

Это совпадало с тем, что сказала мне Зазу. Но она также уверяла, что убийца охотился за ее отцом, а Старикашка был убит по ошибке. Я не был в этом уверен. Джей всадил в Старикашку четыре пули и промазал по Александеру. Мне же казалось, что он хотел убить именно Старикашку. Но я ошибался.

— Как получилось, что Верм попал в Старикашку и не попал в его босса?

— Александер двигался слишком быстро, вот и все. Понял, в чем дело, и нырнул за машину. Поэтому Джей удовлетворился толстяком, раз уж ему не удалось пришить обоих. — Силк прикрыл на секунду глаза, потом продолжил: — Но получилось даже лучше, если принять во внимание огромное брюхо Старикашки. У Александера совсем нет живота.

— Александер, стало быть, знает, что Джей Верм пытался прикончить и его. Поэтому Домано скрывается вместе со своими ребятами?

Я едва расслышал его ответ, потому что размышлял над тем, что он мне только что сказал. Кажется, я начинал наконец понимать, о чем шла речь.

— Нет, они просто ждут сегодняшнего большого события, — ответил Силк. — Зачем рисковать без необходимости. Они просто ждут до... уже сейчас, пожалуй. — Он замолк, потом тихо выругался. — Вызови мне врача. Ты хочешь, чтобы я подох?

Он продолжал упрашивать, но меня охватывала все большая тревога. Я схватил его за пиджак и притянул к себе.

— Быстро скажи, что ты имел в виду, говоря о большом животе Старикашки?

Его глаза опять закатились вверх:

— Ники нашпиговал его динамитом. Он взорвется, как вулкан.

— Динамит? В Старикашке? Как...

— Это было нетрудно. Ники послал Ирландца и двух ребят с ним в заведение, где обряжали Старикашку в «Вечный покой». Они проделали это сегодня на рассвете. Они располосовали его, заложили бомбу, зашили снова, подсоединили часовой механизм. Так что все готово. Не очень опрятно получилось, но одеждой все прикрыто.

Бенни Кахн упомянул, что видел Пита Питерса по кличке Ирландец Пит в машине вместе с Домано сегодня утром. Специалист по взрывным работам, которого этот седовласый гад назвал Ирландцем.

— Динамит? — переспросил я. — И часы? То есть бомба с часовым механизмом?

— Ага. Он стал настоящей бомбой. Они очистили его брюхо и начинили динамитом вместо кишок. В нем достаточно взрывчатки, чтобы разнести все это похоронное заведение и полквартала вместе с ним.

— О Боже, столько народа...

— В этом и заключается идея. Ники решил устроить это прошлой ночью, когда был убит Джей. Когда Старикашка взорвется, то утащит с собой в могилу и всю банду Александера.

Я бессознательно ослабил свою хватку, и он упал на землю.

— Но там ведь будут не только Александер и его подручные, — сказал я скорее про себя. — Придут священник, женщины, дети...

— Как говорит Ники, нельзя приготовить омлет, не разбив яйца...

— Когда?

— Чего?

— На какое время поставлен часовой механизм

— А, Старикашка рванет... — он заворчал, сильно зажмурился и повернул голову в сторону... — вот-вот.

— Скажи когда, ублюдок!

— Он заведен... на два тридцать. Когда все они соберутся в часовне.

Я взглянул на часы. Пальцы у меня дрожали. Было восемнадцать минут третьего — оставалось двенадцать минут до двух тридцати, и шестнадцать миль отделяли меня от «Вечного покоя». Ощущение близкое к панике замедлило мои мысли. Телефон? Но у Хоумера Эбена его не было, а мой радиотелефон не работал. И я не успею туда доехать вовремя. Но ведь надо же как-то предупредить!..

Внезапно сердце мое дернулось, как если бы в груди разорвалась маленькая бомбочка. Я думал о тех невинных людях, которые окажутся в «Вечном покое» или поблизости. Кроме того, там будут и полицейские. Может, не внутри, не рядом с телом, но поблизости.

И капитан Сэмсон. Сэм!

— Эй! Ты же не оставишь меня...

Как же! Я его тут же оставил.

Я сидел уже в «кадиллаке», запустил двигатель и газанул по Кипарисовой дороге.

Мне было трудно дышать. Горло перехватило. Шестнадцать миль! И только двенадцать минут! Нет, уже меньше. Даже если я туда успею...

Об этом не хотелось и думать.

Я с силой сжал руль руками и вдавил в пол педаль газа.

Мне пришлось сбросить газ только однажды, чтобы повернуть в сторону Олеандровой дороги. Я делал около восьмидесяти миль в час, когда проскочил мимо поместья Александера. Позже я уже не смотрел ни на спидометр, ни на часы. Какое имело значение, на какой скорости я мчался и сколько времени оставалось. Я просто обязан был доехать туда.

Но я молился, чтобы на дорогу передо мной не выскочила ни одна машина из боковых улиц, прежде чем я доберусь до «Вечного покоя». Остановиться вовремя я просто не смог бы. Я слышал, как свистел встречный ветер, и ощущал растущую вибрацию машины. А сердце стучало в груди, как отбойный молоток.

Мили от дома Александера до момента, когда я увидел вдали «Вечный покой», промелькнули, слившись в неясное пятно калейдоскопических образов и замершей мысли. Наконец справа от меня зазеленел простор кладбища. Менее чем в полумили впереди вырисовывалось низкое серое здание, в котором у гроба собрались скорбящие, и в котором вот-вот должна была начаться или уже началась заупокойная служба. Здание все еще стояло на месте. Прочно, в одном куске.

Я крутанул руль вправо, вкладывая всю свою силу в мышцы рук. Правое переднее крыло «кадиллака» врезалось в длинный седан, припаркованный на обочине, сдвинув его вбок и вперед. «Кадиллак» содрогнулся, покачнулся и остановился. Он еще двигался, когда я выскочил из дверцы, бросив при этом моментальный взгляд на часы.

Два тридцать.

Я припустил к входу в похоронное бюро. Я уже слышал музыку органа, глубокие, округлые, полные печали звуки, донесшиеся из серого здания и омывшие меня. Весь покрытый потом, я чувствовал, как ветер охлаждает мое лицо и шею. В нескольких ярдах слева двое мужчин повернулись в мою сторону. Одним из них был Сэмсон.

Большие двойные двери впереди меня были закрыты, но когда я приблизился к ним, одна створка открылась — вероятно, кто-то заинтересовался грохотом, раздавшимся на улице. Органная музыка зазвучала громче. К дверям вели четыре цементные ступеньки, которые я преодолел одним прыжком. Мои ботинки заскользили на цементной площадке. Мужчина в дверях отпрыгнул с дороги, и в следующую долю секунды я уже влетел внутрь здания.

Слева от меня темно-красные шторы закрывали дверную арку. Глубокие, дрожащие звуки органа, раздававшиеся из-за штор, вдруг стали тише, когда заговорил мужчина. Я прыгнул к шторам, распахнул их обеими руками и резко остановился на пороге зала.

Передо мной тянулись ряды скамеек, заполненных мужчинами и женщинами в трауре. Передний ряд скамеек отделялся свободным пространством от богато украшенного гроба. На небольшом возвышении стоял священник с открытым ртом и поднятой рукой. Его голова повернулась ко мне, рот раскрылся еще шире, а рука стала опускаться.

Но я уже направился по проходу в его сторону. Я не только разглядел тяжелый гроб и множество цветов вокруг, но и тело Старикашки в нем, его огромный вспухший живот.

Видимо уже заранее, подсознательно я знал, что буду делать. По крайней мере, что попытаюсь сделать. Покрытый темно-красным ковром проход вел меня к гробу. Последние слова преподобного еще висели в наполненном благоуханием воздухе: «... собрались здесь не для...»

И больше ни звука. Пока. Ни криков, ни даже вздохов. Секунд пять, должно быть, ушло у меня на то, чтобы добежать до гроба.

Поскользнувшись на ковре, я уперся животом в его металлическую стенку, затем сунул руки в гроб, ухватил тело Старикашки и рванул на себя.

Он выскочил довольно легко и оказался в сидячем положении, со свесившейся вперед головой.

Раздался крик.

Это была волна, море, океан крика.

Мне это едва не стоило грыжи.

Но я сделал рывок и закинул труп на плечо.

Затем я повернулся лицом приблизительно к семи десяткам человек, собравшимся в зале. Включая человек тридцать, самых отъявленных преступников штата Калифорния.

Изумление их перерастало из легкого замешательства в полное обалдение.

Из нескольких глоток вырвался внезапный, резкий, воющий рев, этакая непроизвольная смесь вздохов, визгов и криков, нараставших в едином аккорде удивленного восклицания. И — тишина.

Тишина абсолютная, полная, холодная.

И в этой жуткой тишине я услышал, как Старикашка тикал.

Он лежал на моем правом плече, прижатый животом к уху, так что я отчетливо слышал:

Тик-тик-тик...

Только теперь понимание происходящего вторглось в мое сознание с почти физической болью. Сейчас я думал об этой бомбе, о фунтах динамита у моего уха. У меня вдруг возникло убеждение, что моя голова была бомбой, ее запал уже зажжен, и я слышал, как он шипел, только это было не обычное шипение, а...

... тик-тик-тик...

Тут произошло нечто странное. Звук в моей голове вдруг сделал...

...тик...

И смолк.

Между одним тиком и другим возникла дуга времени, которая текуче растягивалась, как амеба. Я отчетливо видел всех в этом зале и думал почти не спеша об увиденном.

И мне совсем не нравилось то, что я видел, и то, что я думал.

А думалось мне: я убит. Так или иначе, но без сомнения, убит. Если моя голова не взорвется, здесь находятся, по крайней мере, двадцать мужиков, которые с радостью отстрелют мне ее. Я видел нескольких типов, которые в силу чисто автоматического и — для них — совершенно нормального рефлекса выхватят свои пушки и продырявят меня.

Они сделали бы это и при обычных обстоятельствах, просто так, из чистого удовольствия. Но теперь ко всему прочему добавилась и премия в двадцать пять штук, а некоторые из этих гадов совершили бы даже самоубийство за такие бабки.

Я знал, однако, что их предупредили: если у них обнаружат оружие, то отправят всех на отсидку. Я даже был уверен, что полиция обыскала по крайней мере некоторых из них на входе. Так что у них могло и не быть пистолетов и револьверов, но в их глазах все равно светилось убийство. Во всяком случае, у многих.

Другие сидели с распахнутыми ртами и выпученными глазами.

В переднем ряду Сирил Александер поднялся наполовину со своей скамейки и разинул рот так, что я смог даже разглядеть его скрученный язык. Рядом с ним Зазу вжалась в сиденье, подняв маленькие кулачки к щекам. Следующей была Клара Александер — плотная, тяжелая, хмурая, выглядевшая сегодня вполне нормальной.

В трех рядах за ними горбилась туша Ладди с бычьими плечами и пустым лицом. Слева от него Жмурик вскочил с места, словно оживший труп. Во втором ряду сидели два ребенка, казавшихся близнецами — мальчик и девочка лет шести-семи, рядом с ними женщина, которая вполне могла быть привлекательной, если бы не визжала.

В конце зала слева красные шторы распахнулись, и в зал вбежал Сэм. А справа, почти рядом со мной, два здоровенных мужика стояли возле боковой двери. Это были наемные убийцы Большой Конь и Грустный Мик Макгэннон, старые приятели Старикашки.

Ага... Старикашка.

Тик!

Кончился промежуток между тиками.

Звуки снова ранили мои уши. Вопли, крики, ругательства, топот ног — столпотворение. Над всем довлел пронзительный визг той женщины из второго ряда.

Все, казалось, ускорилось; звуки высокие и визгливые, словно пластинка, крутящаяся слишком быстро, дерганые и стремительные движения. Мужчины вскакивали со своих мест, Александер прыгнул в мою сторону, в левом проходе шторы заколыхались, когда Сэмсон бросился в переднюю часть зала.

Я ринулся к двери справа со стоявшими возле нее двумя громилами.

Последнее, что я увидел в зале: Александер, тянувший ко мне руки, которые дергались, как у марионетки на ниточках; Сэмсон, бегущий по проходу, а в четвертом ряду Ладди пытался выбраться в проход с одной стороны, в то время как Жмурик двигался с другой. Но я уже нырнул в дверь, врезавшись вместе со своим страшным грузом в стоявших там громил.

Я проскочил между Макгэнноном и Большим Конем, прорвавшись, как профессиональный нападающий, сквозь линию защиты команды средней школы. Мой бросок развернул и отбросил их в стороны.

Я влетел в узкий коридор, в конце которого была открыта деревянная дверь, но другая, из Проволочной сетки, была закрыта. За ней яркий солнечный свет лился на зеленую траву кладбища.

Я побежал на свет, сопровождаемый адским шумом за моей спиной, стараясь держаться прямо и отклоняя свое тело немного влево, чтобы уравновесить массивный вес Старикашки на плечах.

Я врезался в проволочную дверь, и она разлетелась под нашим двойным весом, как тонкий лед. Я продолжал слышать Старикашку. Тиканье становилось быстрее, громче, гремело в моем ухе. Я ускорил свой бег, стараясь удержаться на ногах. Тик-тик-тик превратился в тиктиктик и потом в ТИКТИКТИК, переросший в постоянный гул. Но я продолжал бежать. Боль терзала мышцы моего правого плеча и простреливала мою правую ногу каждый раз, когда я наступал на нее.

Перед моими глазами танцевала и переливалась на солнце зелень. И в этой зелени я заметил пятно другого цвета. Яркие цветы. И темный шрам в зеленой траве. Вырытая могила. Гора цветов указывала почти без сомнения на то, что это могила Старикашки.

Да какая разница, чья могила. Главное — это была глубокая дыра в земле. И я должен добежать до нее...

Пять ярдов. Я наклонился и перебросил через себя труп. Он медленно повернулся в воздухе, прогнувшись, как огромная тряпичная кукла. Я увидел, как он ударился о землю возле могилы и покатился. В этот момент я растянулся на траве во весь рост, перевернулся и тоже покатился. Я кувыркался, катился, натыкаясь на траву, кусты и серые могильные плиты.

И на Старикашку. Мельком я заметил, как он повис на краю могилы. Но тут я сделал еще оборот, хватаясь руками за траву, пытаясь остановиться. Наконец мне это удалось.

Я остановился на самом краю могилы с правой рукой, замершей над нею, с пальцами согнутыми, как клешни, будто я пытался достать труп. Он лежал подо мной на спине с распахнувшимся пиджаком и огромным животом, натянувшим белую рубашку и с галстуком, собравшимся под подбородком. Глаза его пялились, и пряди волос покрывали его лоб, словно черные водоросли. Одно веко было опущено, словно он подмигивал мне.

Это зрелище, если я выживу, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, а если не выживу, то воспоминание о нем я унесу с собой в иной мир. Я откатился от могилы, вскочил на ноги и бросился прочь. Не очень-то быстро. Я едва двигался.

Но все же двигался.

И в какой-то миг меня озарило, что мне все же это удалось. Меня уже не разорвет. Но...

Но убегая от одной могилы, я весьма вероятно приближался к другой. Ибо, удаляясь от Старикашки, я бежал прямо на... то, что я описал бы, как целую похоронную процессию, готовую наброситься на меня.

Я так обалдел от радости, когда сообразил, что меня не разорвет на мелкие кусочки, что летел словно на крыльях.

Вот почему, вероятно, вид тридцати вопящих горилл, бегущих во всю прыть ко мне, показался мне почти забавным. Я узнал Александера, Ладди, Жмурика — разве не восторг увидеть его бегущим по кладбищу, полдюжины других знакомых лиц.

У одного из головорезов я увидел пистолет в руке, двенадцать или пятнадцать других тянулись к своим ширинкам. Вниз опустилась одна молния, потом еще две и еще полдюжины.

Что это? — подумал я.

Я не верил своим глазам.

Это зрелище ставило в тупик.

Я понял.

С замиранием сердца я сообразил, что случилось. Могло быть только одно здравое, логичное, разумное объяснение.

Я был мертв.

Старикашка взорвался. И разнес меня на мелкие клочки. А это был... ад.

Мертв?..

Я резко затормозил и остановился.

Может, я находился все же только в преддверии ада или как там еще называется это место.

В течение миллионов лет я буду нести Старикашку на своем горбу, бросать его в могилу, а он будет взрываться и убивать меня. Потом я буду бежать навстречу кровожадным головорезам, которые будут стрелять в меня, бить дубинками и резать ножами. Потом опять Старикашка. И опять головорезы...

Нет, черт возьми, так жить невозможно, подумал я.

Одно было несомненно хорошо: если я был мертв, эта похоронная процессия уже не могла убить меня. Мне казалось, что я на пороге великого открытия, но тут мое внимание привлекло нечто весьма любопытное.

Первый мужлан с пистолетом в руке остановился и стал целиться в меня. В нескольких футах за ним Фил Сэмсон пытался дотянуться до него руками. А все остальные лунатики неуклюже бегали с расстегнутыми брюками.

Один из ближайших ко мне типов нырнул рукой в ширинку и выхватил — нет, не то! — небольшой пистолет, направив его тут же на меня. Другой выхватил короткоствольный револьвер.

До меня дошло. Я врубился. Все стало на свои места.

Я не был мертв!

Мне оставалось однако прожить не менее четверти секунды.

Я уже почти пожелал быть мертвым. Ах, жизнь прекрасна. Она бывает таковой лишь в тот момент, когда остается насладиться ею всего четверть секунды. Но мне хватило даже одной шестнадцатой, чтобы сообразить, что происходит.

Кое-что мне стало ясно. По меньшей мере дюжина, а то и больше из этих головорезов явились на похороны с оружием, чтобы отразить вполне вероятную атаку шайки Домино. Зная, что служители порядка устроят обыск и не только заберут всю найденную артиллерию, но и отправят пушкарей в кутузку, они с завидной ловкостью припрятали оружие в «тайниках» — не в кобурах под мышкой или на поясе, а в трусах. Они предполагали — и, как оказалось, правильно, — что даже «мусора» не станут обыскивать их интимные места.

Если бы даже я имел шанс убежать, я не мог двинуться обратно к Старикашке. Это уж точно. Но я не мог и бежать навстречу громилам. Опять же точно. Меня вдруг осенило: лучше всего остановиться.

Ах да! Была еще одна возможность. Я мог выхватить свой кольт 38-го калибра и... Нет. На этот раз я вспомнил — кольт был пуст. О, Боже! Все кончено!

И раньше я попадал в неприятные положения. Еще в какие! Но я не мог припомнить случая, более чреватого уходом в небытие.

Это был момент истины.

И вдруг...

Сладкий, спасительный звук можно было бы описать как трескучий, гудящий, гремящий, рвущий воздух и сотрясший землю ХРРУМ! Или бэнг, или бум, или крэк, или кррааккхум. Главное, что очень громко.

Старикашка рванул.

Очень медленно земля и день вернулись в свое обычное состояние.

Сказать: Старикашка взорвался — все равно, что сказать: Везувий потек. Он распался. Кусочки Старикашки воспарили, как комары, над всем кладбищем. Старикашка заполнил воздух. Старикашка покрыл всю землю. Старикашка... но хватит.

Он спас мне жизнь. По крайней мере, на какой-то момент. Ни одна пушка не выстрелила. Не только никто не стрелял, но и можно было спорить, что пройдет немало времени, пока многие из этих снайперов вспомнят о пушках в своих руках.

С гулким треском земля ушла из-под моих ног, и порыв ветра, как морская волна, ударил меня в спину. Я рухнул. В ушах звенело, все мое тело онемело. Но через секунду я уже стоял на коленях, тряся головой.

Половина мужиков в нескольких ярдах от меня лежали на земле, двое с трудом поднимались с колен. Несколько смельчаков все еще держались за свои пушки, другие уронили их на траву.

Я медленно встал. Болезненная усталость тянула каждую мою мышцу. Я устал, как никогда в жизни.

Ярдах в пятнадцати, слева от группы бандитов, неподвижно стоял Сэмсон, поводя глазами направо и налево. Еще трое, дрожа, поднялись на ноги. Через несколько секунд все они уже стояли, глядя на меня.

Пока они не оправились, я решил перебраться поближе к Сэмсону.

По дороге я миновал большого, здорового и тупого Ладди. Его челюсть отвисла так безвольно, что даже легкий ветерок закачал бы ее.

— Эй! — обратился он бесцветным голосом ко мне. — Чего это было? Чего... Старикашка?

— Именно «было», — откликнулся я. — Старикашки больше нет. И ты, наверное, догадываешься, кто начинил его взрывчаткой? Чтобы разнести всех вас на куски. Конечно, Домано. Ники Домано. Подумай над этим, Ладди, и ты захочешь поблагодарить меня.

Мне было начхать, поблагодарят ли они меня, но я говорил достаточно громко, чтобы меня слышали все остальные. Важно было заставить их думать о Ники Домано. Пусть для разнообразия сосредоточатся на его умерщвлении.

Когда я подошел, Сэмсон посмотрел на меня и попытался несколько раз сказать что-то, но неудачно — рот его двигался, как у коровы, жующей жвачку.

— Сэм, ты давно разговаривал со своей конторой?

Он нахмурился, как бы прикусил зубы, потом произнес:

— Недавно. — Его глаза обежали ландшафт, перепрыгивая с одной могильной плиты на другую. — Я отзвонил, чтобы сообщить, что пока все... — Он поднял и уронил руки... — спокойно.

Рысцой подбежали два полицейских в штатском, казавшиеся весьма ошеломленными. Сэм поспешно сказал им что-то, и они бросились обратно к похоронному бюро, видимо, за подкреплением.

Потом Сэм осмотрел опять всю банду, откинул полу пиджака и достал пистолет.

— Что нового сообщили из лаборатории? — спросил я. — Проверили кровь Омара?

Суть его ответа в технических терминах состояла в том, что у Омара кровь была группы О, резус положительный, и она совпадала с запекшейся лужей в его доме. Оба пятна в «Маделейн» показали группу О, резус отрицательный, одинаковую и в других отношениях, насколько могла определить лаборатория. В заключение Сэм сказал:

— Итак, в «Маделейн» мы нашли кровь Верма. Пули, извлеченные из тела Омара, идентичны четырем... — Он замолк. — Почему ты настаивал на их сравнении с пулями, всаженными в Гарри Дайка?

— Старикашки?

Он кивнул:

— Идентичные отметки, никаких сомнений. — Он снова огляделся, нахмурив брови и выпятив чугунную челюсть. — Ты назвал Домано ответственным за то, что случилось с Дайком. Это правда?

— Само собой. Домано напичкал его динамитом, сделав бомбой с часовым механизмом, в надежде покончить разом со всей бандой Александера.

— Гнусный сукин... — Он замолчал, с изумлением воззрившись на меня. — До меня наконец дошло: ты чертовски рисковал, ворвавшись сюда и вынеся этого... эту бомбу только для того, чтобы спасти свору бандитов. — Уж не думал ли ты, что я...

Усмехнувшись, я прервал его:

— Ты же знаешь, Сэм, что в передних рядах сидели женщины, дети... — Я сделал паузу. — И ты тоже, Сэм.

Он поднял руку, почти положил ее мне на плечо, потом в смущении уронил ее, кашлянул, выпятил еще больше челюсть и пробурчал:

— Ну и наделал ты дел!

— Так-то ты меня благодаришь! Кстати, ты мне напомнил. От этих типов не дождешься благодарности. Они вот-вот придут в себя.

Я не шутил.

Теперь мне удалось сосчитать их: двадцать восемь типов, и каждый из них — известный гангстер. Здесь был весь цвет банды Александера, точнее то, что от нее осталось. Мысленно я скинул со счетов: мертвых Старикашку и Омара, посаженных в камеры Пробку, Стэйси, Брилла и Смурного. Остальным также предстояло отправиться в каталажку.

— Я поговорю с этими ребятами, — сказал я Сэму.

— Сначала поговори со мной. Я хочу знать...

— Нет смысла повторять все дважды, Сэм. К тому же эти гады начинают волноваться. Оно и понятно. Пока здесь не появится пара дюжих ребят из полиции, они значительно превосходят нас числом. Так что прикрой меня, хорошо? Дело-то довольно щекотливое.

— Что, черт возьми, ты надумал еще? — проворчал Сэм. — Что еще?

— С твоего разрешения, старина, я собираюсь произвести арест.

Он инстинктивно потянулся к сигаре, которая почти постоянно была зажата между его крепкими зубами и дымом которой он всегда изгонял меня из кабинета. Сообразив, что сигары нет, он зло рявкнул:

— Ты сведешь меня... Впрочем, давай! Арестуй всех ублюдков. Отвези их в тюрягу. Вывези их на пикник. Какое мне дело...

— Не всех, Сэм. Только одного.

И я пошел к толпе гангстеров и остановился перед Сирилом Александером.

Я выхватил свой незаряженный кольт, нацелил его на один из бледно-серых мешков под большими грязно-коричневыми глазами Сирила и отвел курок большим пальцем.

Потом я возвестил:

— Мистер Эймс, вы арестованы. Стойте смирно, или я прострелю вашу голову.

Рука Александера дрогнула.

Эта дрожь кое о чем говорила, ибо Сирил был одним из головорезов, что все еще сжимали пушки в руках. Он держал кольт 45-го калибра, и, когда дернулась его рука, дернулся и кольт. Если по правде, я сам немного сдрейфил. Такой уж судорожный был момент.

Но он раскрыл пасть и пролепетал:

— Чего?

Его плечи тяжело опустились. Сначала Александер их приподнял, потом уронил с выражением покорности и добавил:

— Пожалуй, моя песенка спета.

— Не спеши! — перебил его я, поскольку он не дал мне толком ничего объяснить. Он был готов исповедаться, а я еще даже не раскрыл рта. — Попридержи коней.

Оглядев убийц, стоявших вокруг меня, я сказал:

— Позвольте занять ваше внимание.

Довольно глупо — все их внимание было и так

сосредоточено на мне. Но я продолжил:

— Я полагаю, все мы знаем, что Джей Верм, подручный Ники Домано, продырявил Старикашку. Но Сирил также сказал вам, что парни Домано пришили Мэтью Омара. Так вот, Сирил солгал. Три пули в своего старого доброго друга Сирил Александер влепил сам.

Я подождал. Вероятно, в каждом из нас живет актеришка. В самом деле, я жалел, что у меня не было времени позвонить Джиму Нельсону и выпросить у него опять вертолет с телекамерой. Но нельзя же иметь все. Я помедлил еще немного.

Наконец Ладди, стоявший в четырех-пяти футах справа от меня, ковырнул в носу и пробурчал:

— Ну и ну!

— Разве не любопытно? Тебя это не... заколебало?

— Почему он пришил Омара?

Омар подсказал Джею Верму, что Сирил и Лилли Лоррейн будут вместе в «люксе» наверху «Маделейн». Омар послал Джея туда убить Сирила и, возможно, Лилли. Для Сирила существенным было то, что Омар попытался убрать его. Поэтому, избавившись от Джея, Сирил тут же разделался с Омаром.

Александер вздохнул и засунул пистолет за пояс.

— Ага, моя песенка спета, — его гнусавый голос прозвучал обреченно. — Я это понял, как только ты...

— Сирил, пожалуйста... — попросил я.

Никогда не приходилось мне видеть никого, так жаждавшего повиниться. Но, дьявол, чего хорошего в признании, которого ты не предугадал? Если не перехитрить жулье, откуда взяться ощущению победы добра над злом? Где удовлетворение от хорошо выполненной работы?

У меня промелькнула еще одна мысль. Не сказалось ли напряжение последних часов на мне непоправимым образом? Лапшу ведь можно вытягивать только до определенной длины — дальше она становится уже спагетти. Возможно ли, что в моей голове были только спагетти? Но сомнения длились недолго. Обычное острое восприятие реальности вернулось ко мне.

— Не понял, — пробормотал Ладди.

Большинство гангстеров, заметил я, потихонечку подтянулись ко мне и образовали неровную дугу вокруг Александера, Ладди и меня. В других обстоятельствах я посчитал бы угрожающим их медленное, ползучее приближение, но сейчас, сообразил я, они просто не хотели пропустить ни одного моего слова.

Уилли провел по черным усам ногтем большого пальца, пронзая меня сверкающими глазами, словно ножами. Большой Конь, смотревший на Сэмсона, повернул здоровую башку на толстой шее и опять уставился на меня, но его утяжеленная наганом рука висела у бедра. Жмурик придвинулся к Ладди, глядя на меня, как привидение.

— Ну, — продолжил я, — во-первых, согласимся: Сирил и Лилли Лоррейн были близки. Совсем не беспочвенное предположение, даже если бы мы просто гадали, так ведь нет. Начнем с Клары... Ладно, забудем. Был слушок, что Лилли Лоррейн небезразлична к громилам... э... к джентльменам удачи. А Сирил до сих пор считался главным шишкой Лос-Анджелеса. Так что их союз был естественным, особенно если иметь в виду, что вы устроили нечто вроде неофициальной «малины» в «Джаз-вертепе», где Лилли еженощно демонстрирует свою необузданную чувственность. Достаточную, чтобы разгорячить кровь любому проказнику. И уж, конечно, такому, как Сирил Александер, даже если бы он не завтракал каждый день, видя перед собой ужасную физиономию... Замнем для ясности.

— Миллион раз мне хотелось... — скорбно произнес Александер, — Миллион раз. Каждое утро мне хотелось вмазать по ней...

Я поспешил вмешаться:

— Но пару месяцев назад, когда Сирил по одному ему известным причинам,— о которых вы теперь, вероятно, догадываетесь, — ликвидировал вашу «малину» в «Джаз-вертепе», Лилли Лоррейн переселилась из гостиницы «Уилмингтон» в роскошный апартамент. Надо отдать должное Сирилу: когда он за что—нибудь берется, он делает это основательно. Вот он и снял в «Маделейн» два «люкса» — для нее и для себя.

— За две штуки в месяц, и это стоило того...

— С этого все и началось. Потом в город заявилась шайка Домино. Такова хронология, так сказать, голые факты. В воскресенье Домино послал на дело своего подручного номер один. Джей не попал в большого парня — Сирила, но пришил Старикашку. В понедельник ночью он предпринял новую попытку. Верм появился в «Маделейн». Он, конечно же, не похититель бриллиантов, а профессиональный убийца, и явился туда в этом качестве. Чтобы прикончить мистера Эймса и Лилли. Следует предположить, что он знал: мистер Эймс на самом деле был Сирилом Александером. Но тут Сирилу либо повезло, либо он просто понял, что кто-то поднимался в «люкс»...

— Никакого везения. Когда лифт поднимается выше двенадцатого этажа, в спальне включается звонок...

— ...и уложил его одной пулей из револьвера «смит и вессон» 38-го калибра. Застрелив Верма, Сирил тут же отправился убивать того, кто его подставил, кто послал Верма в «Маделейн».

Жмурик произнес первое слово. Первое на моей памяти:

— Домино?

— Омара. Никогда в жизни у Омара не было такого благоприятного — как на заказ — шанса избавиться от Сирила. Однако, чтобы убить предателя, Александеру понадобился пистолет. Не через час или позже, а немедленно. До того, как Омар что-то пронюхает и слиняет. Кстати Омар и собирался это сделать. Он даже позвонил мне и практически сказал об этом, только я его тогда не понял. Сирилу оружие было нужно немедленно, и, естественно, он не мог воспользоваться своим собственным револьвером, из которого он только что застрелил Верма. Вот почему так и не нашли пушки Верма.

Ребятки, похоже, заинтересовались. «Грустный» Мик Макгэннон придвинулся к Большому Коню и прошептал ему что-то на ухо, и тот кивнул. Жмурик выглядел почти живым. Ладди казался не менее заинтригованным, чем остальные, и я обратился прямо к нему:

— Понятно, Ладди? — Если понятно ему, значит, понятно и всем остальным.

Он высунул язык и прикусил его, сосредоточиваясь:

— Почему бы ему было не взять свою собственную пушку?

— Потому, что Лилли Лоррейн должна была солгать, заявив, что это она застрелила Верма. Но чтобы ей поверили, пули в пушке, из которой, по ее заявлению, она застрелила Верма, должны были полностью соответствовать пуле, извлеченной из его тела. Не могла же она продырявить его, скажем, 45-ым калибром и потом плакаться перед ментами с пистолетом 22-го калибра в руках?

— Ну да, — забурчал Ладди. — Это... они их кладут под увеличитель и смотрят...

— Молодец, Ладди. В том-то все и дело. Поэтому Александер оставил свою собственную пушку Лилли. Так чью он захватил с собой, чтобы пришить Омара?

— Да, действительно, чью?

Внезапно я почувствовал необычно теплую симпатию к плохо оплачиваемым, но упорным учителям, старающимся вбить знания в маленькие тупые головки.

— Посмотрим на это с другой стороны. Верм принес наган в «Маделейн», но не воспользовался им для умерщвления Сирила. Сирил же использовал свой, чтобы замочить Верма. Сирил оставил кольт у Лилли и взял с собой пистолет...

— Верма? Эй, да он взял пушку Верма. Чью же еще?

И впрямь, чью же еще. Молодец, Ладди! Оказалось, что пули, всаженные Вермом в Старикашку, и те, что позже Сирил влепил в Омара, совпали под сравнительным микроскопом, как ты правильно догадался.

Ладди был доволен. Он думал. Он чуть не откусил себе язык. И задал вполне разумный вопрос:

— Чего это босс замочил Омара?

— Сирил сообразил, что кто-то должен был подсказать Верму, где его найти: в «Маделейн» и под кликухой «Эймс». Этим кем-то мог быть только Омар — доверенное лицо Сирила во многих ситуациях. Он же и снял «люксы» в «Маделейн» для Сирила. И был одним из очень немногих, если не единственным, кроме самого Сирила и Лилли, кто был в курсе всех дел. Честолюбец Омар, посвященный в детали всех операций Александера. Мыслитель Омар, наиболее подготовленный и, без сомнения, самый жаждущий перехватить операции Александера, включая — могу поспорить — и операцию «Лилли Лоррейн». Это-то ты можешь проглотить?

Ладди и остальные двадцать семь громил, давно положившие глаз на Лилли, не только проглотили, но и, казалось, уже переваривали это. Гангстер Писк принялся жевать нижнюю губу, словно это была вырезка, а Большой Конь поднял 45-й калибр и мечтательно поскреб им щеку. Ладди наполнил воздухом могучую грудь и со свистом выпустил его. Жмурик несколько раз медленно моргнул, словно пытался смахнуть пыль с глаз.

Покончив со вздохами, Ладди выплюнул:

— Сукин сын! — Потом обратился ко мне. — Ты говорил, что Домино подслушал твой разговор о нем с Лилли, когда она все тебе выложила про него. Может, Джей отправился туда пришить Лилли?

— Может, но не только ее. Если бы Верм хотел убить только Лилли, Омар был бы жив.

— Как это?

— Очень просто. Сирила подтолкнуло убить Омара то, что он подсказал Верму, где можно найти Сирила одного, без телохранителей: в «Маделейн» с Лилли. Одним словом, это он был «мистером Эймсом». Мы уже это выяснили, — я сделал паузу. — Кроме того, могу спорить, что Верм выложил Сирилу, кто его подставил, перед тем, как откинуть копыта.

— Это кто говорит?

— Об этом говорят пятна крови в «люксе». Два пятна на расстоянии пятнадцати футов друг от друга, оба оставлены Вермом. Значит, он умер не сразу: труп же ходить не может. Он упал, поднялся на ноги и сделав пятнадцать шагов, рухнул опять. Так что у него было время...

— Для чего?

— Забудь об этом. — Сказав так, я пожалел о своих словах, Ладди вполне мог задать пару вполне разумных вопросов. Поэтому я спохватился:

— Послушай, мы можем утверждать, что Сирил был подставлен, ведь так?

— Это да. Согласен.

— О’кей. Бесспорно, что тот, кто выдал Сирила, должен был умереть внезапно, немедленно, почти моментально. Так кто умер внезапно, немедленно и почти моментально? Омар. Так кто подставил Сирила?

В глазах Ладди промелькнуло удовольствие:

— Омар?

— Верно.

— Тут что-то не так, — развязал язык Жмурик. — Мне это не нравится. Пушка Верма продырявила Омара, понятно. Так, может, Верм и пришил его?

— Нет. Омара застрелили из пушки Верма, точно, но когда это случилось, Верм был мертв, и полиция уже прибыла в «Маделейн». Омар в это время ждал дома у телефона, вероятно, звонка Верма с сообщением о сделанной работе. Но он не дождался и сообразил, в чем дело. Он позвонил мне, но поздно. Его убили прямо у телефона. Я видел сегодня его тело. В нем три дырки, а хватило бы и одной. Естественно, ведь Сирил находился всего в нескольких шагах от него и всадил в него пули с наслаждением садиста.

Ладди, почти убежденный, проговорил:

— Все так. Но босс сказал, это сделали люди Домино. Он видел их...

— Конечно же, он сказал это вам и половине Штатов. Если бы это был Домино, известие не разнеслось бы так быстро.

Ладди посмотрел на Александера и выплюнул:

— Сука!

Я выиграл. Выиграл кое-что. Но что? Голова моя болела вплоть до четвертого позвонка, но я закончил речь.

— Многое можно порассказать еще. Например, я узнал, что мой телефон на подслушке, и воспользовался этим. По телефону я сказал, что вот-вот узнаю, где искать тело Омара. Через несколько минут четыре парня понеслись к могиле Омара. Но не из логова Домино, а из поместья Александера. Одновременно были предложены двадцать пять штук любому, кто убьет меня. И сделал это не Домино, а Александер. Черт, все же ясно! Александер установил подслушку на мой телефон, и ему же было желательно, чтобы никто не нашел тело и пули в Омаре. Александер же предложил двадцать пять штук любому, кто...

Забавно. Каждый раз, как я упоминал двадцать пять тысяч долларов, двадцать восемь мужиков приходили в движение. Пока еще ничего страшного. Кто-то дернулся, у одного приподнялась губа, у другого раздулись ноздри. Мне, вероятно, не следовало упоминать об этом эпизоде. И уж не дважды подряд.

К тому же я сообразил, что, прислушиваясь к моим словам, они все ближе подступали ко мне. Уже почти наваливались на меня, и слишком многие их жесты казались беспокойными. Эти аборигены действительно волновались. Куда бы я ни взглянул, везде дергались скулы и раздувались ноздри. На этих пройдох и так-то не было радости смотреть, а тут...

Самое время закругляться и рвать когти.

Поэтому я посмотрел на Сирила Александера и сказал:

— Вот и все, Сирил. Твоя песенка спета.

— Это несправедливое обвинение,— огрызнулся он. — Факты подтасованы. Я требую адвоката.

— Чего? — вырвалось у меня.

Я вытаращился на Александера. Громилы надвигались на меня справа. И как и подобает медленному осмотрительному передвижению многоголового чудовища, масса дергающихся, вибрирующих, храпящих громил подступала все ближе.

Но было и движение слева, за спиной Александера. Чуть дальше того места, где стоял Сэмсон. Сюда бежали четыре человека, за ними еще двое и еще четверо.

Полиция! Ура!

— «Мусора»! — завопил кто-то.

Жуткий момент. Но через несколько секунд ужас кончился.

А еще пару минут спустя были собраны в кучу все пушки.

Когда ситуация стала подконтрольной, я впервые, быть может, за последнюю неделю, почувствовал земное притяжение.

Сэмсон руководил облавой, вызывал дополнительные патрули, умело вносил порядок в образовавшийся хаос. Я сидел на траве, прислонясь к могильной плите спиной, когда он подошел и присел на корточки рядом.

Сэм посмотрел на меня, потом на надгробный памятник так, как будто читал: «Здесь покоится Шелл Скотт...»

— Я не соврал. Все, что я сказал, правда.

— Ты рассказал обо всем, кроме цвета носков Александера. Ты что-нибудь выпустил?

— Разумеется, массу вещей. Например, что любительница громил Лилли проболталась, что по приказу Домино уже пришили одного типа; что Сирил знал о том, что меня исколошматили любимчики Домино; что все они знали друг о друге вещи, которые могли вынюхать где угодно, но скорее всего друг от друга. И мы прекрасно знаем, что Верм не явился бы в «Маделейн» без пушки...

— Сожалею, что спросил. Так Александер крутил любовь с Лилли Лоррейн?

— Разумеется. Но я никак не могу осудить его за это. К тому же ему приходится нести на себе чудовищный крест по имени Клара. В жизни не видел более кошмарного крес...

— Миссис Александер? Не встречал ее. Как она выглядит?

— Трудно сказать, Сэм. Не могу придумать, с чем бы ее сравнить. Одно я тебе скажу. Она вносит мрак даже в полдень. Она...

— Иди ты к черту. Нам хватает своих проблем. Тебя подвезти в город? У тебя шина спустила.

Это мне напомнило кое о чем.

— Есть еще одна штука!..

— Какая же?

— Ники Домино. На свободе все еще остается целое стадо бандитов. Мы должны, не останавливаясь, ковать железо, пока оно не остыло, нападать, пока каждый гангстер во всем свете... Ах да! Как ты узнал об этой бомбе? Тебе известно, где укрылась шайка Домино? Кстати, чего это у тебя глаза какие-то тусклые?..

— Я знаю, где они были. Возможно, и сейчас сидят там у телевизора. — Я замолк, припоминая. — И где можно найти очень вонючего ублюдка. Тусклые, говоришь?..

Было около семи тридцати вечера, и уже темнело.

Мы находились в полумиле от Кипарисовой дороги. Все было готово. Вот-вот должен был совершиться заключительный акт драмы. Мы это спланировали, но как все пойдет на самом деле и чем закончится? Кто знает?

Вонючка Артур Силк все еще находился на звероферме, там, где я его оставил. Ну, поблизости. Он прополз ярдов сто от крыльца и потерял сознание. Придя в себя, он жутко испугался и стал весьма разговорчив.

Домино и вся его команда в доме выше Кипарисовой дороги, заверил он. По крайней мере, так намечалось. Они собирались оставаться там, в ожидании теленовостей и в надежде, что обязательно сообщат, как здорово им удалось разнести в щепки похоронное бюро «Вечный покой». Они полагали, что их заподозрят, но никто не сможет доказать, что именно они заложили бомбу в Старикашку.

Ясное дело, чокнутые. Хуже, чем чокнутые. Силк повторил несколько раз, что на случай, если дело не выгорит, шайка окопается в этом доме, вооруженная до зубов практически всеми видами артиллерии, за исключением разве что противовоздушной, без малейшего намерения мирно сдаться кому бы то ни было.

Во всяком случае, Силк заключил свое повествование так:

— Можете мне поверить.

И я поверил.

Группа полицейских держала дом под наблюдением весь вечер, пока в центре города другую кучу разбойников регистрировали, фотографировали и расселяли по камерам.

Когда с наступлением темноты наша небольшая армия прибыла на место, в окнах дома горел свет. Сэмсон обратился к ним по громкоговорителю, объявил их арестованными, потребовал сложить оружие и сдаться. В общем, как обычно, если не считать, что свет в доме погас.

Итак, мы знали, что они затаились там, а они, что мы здесь. Только им еще не было известно, почему мы обложили их, поскольку в прессу не просочилось еще ни слова ни о взрыве в «Вечном покое», ни о массовых арестах. Пока не просочилось. С помощью начальника полиции Сэм ухитрился предотвратить утечку информации.

Да-да, он и шеф опять держались на уровне. Когда Сэм вернулся в управление с остатками войска Александера, с целой коллекцией воров, качков, поджигателей и прочей шушеры, причем с достаточным основанием для их ареста, шеф был, скажем так, доволен.

Оставалось только забрать гадов, едва не ставших виновными в самом крупном, кровавом и массовом убийстве в Южной Калифорнии.

Не забудем и о моем скромном участии в этом деле.

Началось оно с мягкоголосого и красивого, как сводник, Ники Домино и его шайки и закончиться должно было так или иначе ими же. Забавно. Я начал с попытки досадить банде Домино, без намерения полностью ее ликвидировать. Пиком моих усилий было ранение в живот одного паршивца, но все же я помог упечь за решетку моего «клиента» и целую ораву мазуриков.

Но все это уже позади. Правда, при состоянии, в котором пребывала моя голова, нелегко было отличить, что позади, а что впереди. Ах, моя голова... Я еще доберусь до нее.

Пока банда Александера приближалась к своему справедливому и ничего хорошего не обещавшему концу, объект моего вынужденного недовольства пытался погубить меня. Сначала дубинка в тренированной руке Ники и последующий град ударов руками и ногами, нанесенных Башкой, Джеем и самим Ники. Потом сегодня днем после непродолжительного обстрела он едва не прикончил меня. И именно из-за Ники и его «бомбы» я пережил самые жуткие мгновения своей жизни.

Так что дело было не только в старой мудрости, гласящей: если позволишь бандиту — да и кому бы то ни было — беспрепятственно давить на тебя, то ты умрешь, если уже не умер. Это верно для всех, но особенно для таких парней, как я. Поскольку простить Домино для меня все равно, что саблезубому тигру остаться без единого зуба. Когда живешь в джунглях, ты либо сам кусаешь, либо даешь себя съесть.

Мои-то зубы казались мне предельно заостренными. Примерно с семи тридцати воскресного вечера до настоящего момента, на протяжении ровно сорока восьми часов, мучительная мысль о Ники Домино почти не оставляла меня. Даже когда я тащил Старикашку на своем горбу, сознательно сосредоточившись на этом ТИКТИКТИК, часть моего мозга связывала боль в голове, шее, спине, ногах и даже заду с Ники Домино, и в темных тайниках подсознания вспыхивало: «Ники, сукин сын, я тебя достану!».

Это время пришло.

Определенная ирония заключалась в том, как все развивалось. Может быть, очень скоро я нанесу ответный удар. Конечно, не только я. Я даже не знал точно, сколько полицейских собралось здесь — из местных участков Беверли-Хиллз, Голливуда и из Центрального управления Лoc-Анджелеса. Что-то около пятидесяти. И я должен дать сигнал. Тот самый сигнал к сожжению мостов, по которому куча ментов и я вместе с ними кинемся вверх по низкому оголенному холму навстречу... Навстречу тому, что должно случиться.

Все заняли свои позиции. Все было готово. Царило тревожное ожидание моего сигнала. В благодарность за то, что я сделал на кладбище, и за то, что я навел полицию на эту «малину», Сэмсон, чувствуя, как я жаждал принять хоть минимальное участие в разгроме банды Домино, представил мне эту часть. Собственно, ничего особенного на меня не возлагалось. Всего лишь нужно было сказать: «Пошли». Но для меня это означало большое счастье.

В темноте вокруг слышались шаги. Сэмсон остановился рядом со мной:

— Мы готовы. Как ты?

— Еще как готов!

Я был готов уже сорок восемь часов. Полицейские и я сосредоточились в единственном здесь укрытии — кустарник и несколько деревьев. Слова Сэмсона означали, что полицейские окружили дом со всех сторон и ждали. По моей команде половина отряда пойдет в атаку, а другая останется в засаде. В ожидании. Чтобы посмотреть, не убьют ли нас всех. Так во всяком случае воспринимал ситуацию я.

Почти как на войне: тра-та-та...

— Что ты сказал? — спросил Сэм.

— Понятия не имею. А что я сказал?

— Что—то вроде «тра-та-та».

— А, просто я думал о том, как мы двинемся. Похоже, нам не помешало бы немного музыки. Военного марша. «Вперед, вперед, ребята». В самый раз...

— Не так громко. Как ты себя чувствуешь, Шелл? У тебя был довольно трудный день.

— Великолепно. Просто великолепно.

Я действительно чувствовал себя неплохо. Ослабел, конечно.

— Ты знаешь, как пользоваться «Вокомом»? — спросил Сэм. — Новая штучка, ничего сложного.

— Да, знаю.

Он говорил о компактном радиопередатчике, который я сжимал в руке: «Ультразвуковой голосовой коммуникатор», который передавал ультразвуковую волну более высокую, чем может уловить человеческое ухо. Небольшое приспособление переводило произнесенные слова на ультразвук, который на другом конце луча превращался в разборчивую речь. Годились они только для коротких расстояний, но никто не мог перехватить сигнал, если только не обладал таким же «Вокомом».

— Он практически защищен от неосторожного обращения, — пояснил Сэм. — Нужно только нажать эту маленькую красную кнопочку.

— Ага. Маленькая красная кнопочка. — Ах, Сивана, вспомнил я.

— И говори в эту дырочку с решеточкой. — Сэм показал дырку. Он мог этого и не делать — я знал, где она. Черт, это была единственная дырка в треклятой штуке. Как ее можно было не заметить?

— Слушай, Шелл, ты в порядке? Твои глаза кажутся... Тебя словно лихорадит.

— Это, наверное, от лунного света, — я посмотрел на небо. Луна была в последней четверти — тонкая ленточка серебра, поэтически подумал я. Она выглядела так, словно дракон заглотнул ее большую часть. Я потряс головой. Нет, поэзия не была моей сильной стороной.

— Ты даже покраснел. А глаза...

— Ага, тусклые. Может, это все от беготни, которой я занимался целый день. Перегрелся.

— Ты уверен, что нормально себя чувствуешь?

— Прекрасно и превосходно. На миллион, даже на миллиард.

— Ты все понял? — спросил Сэм.

— Чего?

— Как пользоваться «Вокомом». Это важно.

— Еще бы не важно.

— Просто нажмешь кнопку и скажешь в дырку.

— Маленькая красная кнопка.

— О’кей, — Сэм показал большим пальцем в сторону. — Я буду там с Биллом Ролинсом и другими. Мы тоже пойдем на штурм. — И он слинял.

Час «ноль» почти наступил. Забавно, ноль. Это значит ничто. Почти наступил час ничто. В этом совсем нет никакого смысла. Пора насторожить людей.

Я нажал маленькую красную кнопочку, тихо проговорил в покрытую решеткой дырочку, проверил позиции. Все было в порядке.

— О’кей, — произнес я. — Ждите команды. Мы пойдем на счет три. Через несколько минут.

Опустив «Воком», я посмотрел на часы. Меня удивило, что оставалось только полторы минуты. Мне, вероятно, не следовало говорить «несколько минут». Несколько ведь немного больше полутора.

Осталась только минута. Я чувствовал, как росло во мне напряжение. Но, может, свора Домино не окажет никакого сопротивления и сдастся без боя. На это очень надеялся Сэм, рассчитывая, что все обойдется без кровопролития. Но если они не сдадутся, нас ожидал совсем не пикник. Это уж точно!

Я ощутил знакомую тяжесть в желудке. Но чего мне было нервничать? Со мной будут еще двадцать пять полицейских. Со слезоточивым газом, ружьями и прочей экипировкой, так что мы не лыком шиты. Когда атакуешь шайку вооруженных убийц, нет ничего лучше двадцати пяти ментов.

Осталось меньше минуты. Я пристально следил за секундной стрелкой, бегущей по циферблату. В глубокой тишине я даже мог ее слышать.

Она делала тик-тик-тик...

...тик-тик-тик...

Это напомнило мне о том, как тикал Старикашка. Интересно, не собираются ли мои часы взорваться? И мне в физиономию полетят пружинки, цифры, золотники и прочие детали...

Этак не годится. Где твое внимание, Скотт?

Я был на взводе. Никаких сомнений. Несколько странных вещей случилось со мной сегодня. Пару раз я даже вообразил себя задыхающимся в собственной коже и выходящим из себя, как во сне, ради глотка свежего воздуха. Будто смотрел на себя со стороны как на большую куклу.

Я мог управлять этой куклой, неуклюже, с помощью какой-то телепатической связи. Мне нужно было лишь послать ей большую молнию-мысль, и кукла начинала двигаться, словно чудовище Франкенштейна. Вот ожила одна рука. Хрум. Вот дернулась другая. Хрум. Очаровательно.

Так.

Уф. Опять эта прострельная боль. Но она быстро прошла. «Ничего, старик, живем», — пробормотал я. Осталось двадцать секунд. Потом штурм. Нет... Мы вроде бы должны подкрасться незаметно или нет?

Наблюдая, как последние несколько секунд проскакивали по маленькому циферблату, словно частицы пространства, а не времени, я чувствовал, как все больше горело мое лицо, словно кровь поднималась во мне, как ртуть в термометре.

Десять секунд и... штурм!

Пять секунд.

Две секунды.

Я поднес «Воком» к губам и произнес:

— О’кей, ребята. При счете три — штурм. Раз... два... три!

Уронив «Воком», я бросился вперед. На бегу я сунул руку под пиджак, нащупал рукоятку моего любимого кольта — теперь-то уж заряженного — и выхватил его. Всего—то пятьдесят ярдов, правда, вверх по пологому склону. Я бежал быстро, очень быстро, что—то подгоняло меня. Сердце колотилось, кровь поспешала, лилась, мчалась, била струей — и все под аккомпанемент: хрум, хрум-паф-тик-паф-тик... паф...

— Вперед, ребята, — прошептал я. Сначала тихо, потом громче. — ВПЕРЕД, РЕБЯТА!

Я не слышал топота ног, кроме своих собственных, отдававшегося дребезжанием в голове. Уже близко. Пятнадцать ярдов. Десять. Ну, парень, эти проклятые ноги здорово сотрясали мою башку.

Маленькая красная кнопочка!..

Я забыл нажать эту маленькую красненькую кнопочку.

Я решил остановиться, повернуть и бежать обратно под прикрытие полиции и даже бросил взгляд назад, через плечо, но ослепляющий свет вспыхнул вокруг меня. Только краешком мозга я понял, что свет изливался из прожекторов, установленных на крыше дома. Мозг же в целом — вернее остатки его после крушения — отметил, что вокруг не было ни души. Если не считать меня, конечно.

Я повернул голову обратно в сторону дома с кошмарным пониманием, что собравшиеся в нем уголовники слышали, как я вопил: «Вперед, ребята!».

В этот миг свет снова вспыхнул в затемненном доме. Свет в доме и во всей округе — это все, что мне было нужно.

Я уже было намеревался крутануться на месте и броситься назад, туда, откуда я прибежал, если не на полмили дальше. Но когда я поглядел вперед, я не только заметил, что дверь, к которой я несся со всех ног и от которой я жаждал умчаться также со всех ног, находилась примерно в восьми дюймах от моего носа.

Слишком поздно!

Меня снова будут убивать.

Прощай, старый болван. Возврата назад нет, как бы ни желать его. А хотелось бы. Но слишком поздно.

Слишком поздно было уже тогда, когда я забыл нажать эту маленькую красненькую кнопочку.

ТРАХ-ТАРАБАХ! ААА!

Я врезался прямо в дверь. Сначала я врезался в нее плечом, а потом уже своей глупой башкой.

Дверь треснула и расщепилась, как треснула и расщепилась моя башка. Таково во всяком случае было мое ощущение, но я уже начал сомневаться в том, что мог полагаться на свои ощущения. В одном сомнений не было — я едва не потерял сознание.

Но важно было не это. Важно то, что я влетел головой вперед в комнату. Комнату, полную кровожадных убийц.

Бах-бабах-краш-крэк-ух!

Это бахали многочисленные пушки. Бахнул и я.

Ну вот, я добился своего. Ей-богу, добился. Я здесь. Один. Нет... не совсем. Здесь были тысячи убийц с тысячами пушек. А остальные атакующие остались снаружи, ожидая моего сигнала. Что, черт возьми, они думали о происходящем в доме? Вся эта стрельба, вопли, треск... Или они решили, что бандиты стали палить друг в друга?

Все эти мысли хлестали меня молнией, пока я двигался. Не быстрее, правда, чем пули. Меня задели пару раз, но не сбили. Помогло, мне кажется, то, что большинство из них смотрело на расщепленную дверь, недоумевая, где же все остальные менты, которым я орал: «Вперед, ребята!». К тому же я нажимал спусковой крючок своего кольта практически с того мига, как ворвался внутрь.

Все это и, вероятно, какое-то чудо помешало им подстрелить меня. Пушки трещали, как фейерверк в Гонконге во время встречи китайского Нового года, но я еще жил. Так, по крайней мере, мне казалось. Трудно было быть уверенным в чем-нибудь в этом бедламе.

Больше я не вопил. Теперь вопил кто-то еще. Что-то вроде:

— Эй! Погасите свет!

Чего это они? Неужели не усекли еще, что никто больше не будет врываться сюда? Этот вопрос занял меня всего лишь на минимальную долю секунды, поскольку я пропахал комнату почти до противоположной стены, и прямо передо мной какой-то верзила уже стремительно поднимал автомат, а рядом с ним другой — это был Башка — отводил назад затвор автоматического пистолета 45-го калибра.

Я продолжал нажимать на спусковой крючок кольта. Последние две пули попали в грудь мазурика справа от меня и в могучую грудь Башки, и... В следующий миг я врезался в парня с автоматом.

Это не было частью какого-то моего плана или хитрым маневром, просто я не мог остановиться. Воздух с шумом вырвался из его глотки. Сам я тоже потерял дыхание и отскочил на пару шагов назад, а парень стал падать.

Отшатнувшись назад и развернувшись влево, я увидел высокое и широкое окно. Я согнулся, коснувшись пальцами пола, и тут вдруг комната погрузилась в темноту. Снаружи дома тоже стало темно. Кто-то вырубил свет. Но когда это случилось, я уже летел к окну.

Я надеялся, что к окну. Что если я летел в стену? Куда же меня несло сквозь темноту, в которой зажигались и гасли только вспышки выстрелов?

Когда мои ноги оторвались от пола, я утратил чувство ориентации. Казалось, я стал совсем бесчувственным. Не было даже ощущения движения. Словно я был астронавтом в свободном парении, в невесомости. Или ракетой... Что за смурная мысль, и не первая притом. Человек не может быть ракетой. Он может быть в ракете, но он никак...

ХРЯСТЬ!

Черт, мы уже никуда не прилетим. Мы потерпели катастрофу. Это было великолепное, звенящее и болезненное «хрясть». Звенящее... стекло. Память ко мне возвращалась. Ага! Внутрь — через дверь, наружу — через окно. Я уже знал, где я. В двадцати пяти ярдах от дома, я несся как ненормальный.

Именно несся в темноту, подальше от шума за моей спиной.

Шум... Он все еще вырывался из дома. Отдельные выстрелы и изредка короткие «тра-та-та» автоматов.

Я мчался к ментам, которых я звал ранее за собой. Разумеется, они были рассеяны вокруг дома в ожидании моего сигнала.

Но я наткнулся на группу из полудюжины парней, сбившихся в кучу и нечленораздельно что-то бормотавших. В слабом лунном свете я видел, как их головы двигались, качались, тряслись и вопросительно поворачивались в мою сторону.

— О’кей, ребята, — вымолвил я, отдышавшись. — Попробуем еще разок.

Прозвучал последний выстрел, смолкло последнее эхо. Ночь притихла.

Я стоял, задыхаясь и кровоточа немного, перед небольшой группой полицейских. Они, очевидно, не поняли ни слова из сказанного мною.

Пожилой седеющий сержант смотрел на уже успокоившийся дом. Его голова склонилась в одну сторону, потом в другую. Выпрямив ее, он взглянул на меня.

— В кого это они стреляют?

— В меня.

Он рассмеялся.

Шаги. Тяжелые шаги. Капитан Фил Сэмсон, начальник отдела по расследованию убийств Центрального полицейского управления Лос-Анджелеса, господин и хозяин всех, кого он инспектировал, подошел к нам.

Я постарался опередить его:

— Ну, и где ты был?

Не помогло. Он меня выматерил от и до и отрешенно произнес:

— Ты не нажал на...

— Сэм, кто старое помянет, тому...

— ...маленькую красную...

— Сэм! Я тебе врежу. Старина, вспомни, как давно мы дружим. Ты же не позволишь...

— Ты...

— С любым такое может случиться. Каждый имеет право на ошибку.

— Ха! — заревел он. — Если бы только это... — ревел он еще какое-то время, потом заключил: — Сейчас мы начнем атаку. Но на этот раз сигнал подам я.

— Да, сэр.

Заключительная атака двадцати пяти южно-калифорнийских полицейских вместе с таким слабаком, как я, будет, вероятно, вспоминаться как самый жуткий маразм в истории лос-анджелесской полиции.

Мы атаковали.

Но я участвовал в операции уже без особого энтузиазма.

Всю дорогу до вершины холма я пытался сообразить, много ли пулевых ранений я получил и не вытекает ли из меня кровь. Я не осматривал себя. На это не было времени. Впрочем, если случилось то, чего я опасался, я мог бы упасть в обморок.

После того, что произошло со мной за сутки, не хватало только увенчать обмороком завершение операции.

Итак, мы добрались до дома. Кто-то — не я — ворвался первым в дом и включил свет.

Ни одного выстрела.

Ну, братцы, надо было видеть сию картину — всех подстреленных подонков. И море крови. Это был кошмар. Это смахивало на музей восковых фигур — так много там было воскового цвета фигур.

Правда, только четверо из них отдали Богу душу. Двое были без сознания, а остальные шесть истекали кровью. Меня заметил Билл Ролинс, разговаривавший с Сэмсоном.

Он подошел ко мне со странным выражением: одна половина его лица как бы улыбалась, а другая хмурилась. Мысль застряла в моей голове, как популярная песенка, — мне даже слышалась мелодия: «Улыбаясь левой стороной... плача правой стороной...»

— Шелл, неужели все это натворил ты один?

— Ну, не совсем один, — скромно признал я. — Они тоже участвовали.

Я задумался на минутку. Ей-богу, я не был чокнутым. Я точно слышал музыку. Наконец до меня дошло.

— Эй! — радостно воскликнул я. — Смотри! Меня показывают по телеку!

И вправду. Только что закончилась реклама — ее-то музыкальную заставку я и слышал. Шла середина телехроники с кадрами, заснятыми сегодня с «Колуна-14».

Я атаковал этих крыс ровно в семь тридцать. Они, естественно, потеряли интерес к теленовостям, но не выключили телевизор. Единственное, что меня удивило, как его не повредили во время перестрелки.

Все в доме было уже под контролем, и мой голос прорвался сквозь стоны и звуки капающей крови. Все посмотрели на телевизор.

Да, это был я. О Господи...

Ужасно!

Как это могло случиться? В тот момент все казалось...

Четыре парня несли нечто похожее на мешок с картошкой, а я крался за их спинами. Вдруг я дико замахал рукой перед камерой: это было, когда я хотел удостовериться в том, что они позвонили ментам. Потом я — так это выглядело на экран — укусил ствол револьвера. Через некоторое время я внезапно как-то дико присел с жутко оскаленными зубами, молниеносно вскинув револьвер — и никто не обратил на меня никакого внимания.

Кошмар!

М-да, подумал я. Какой там храбрец — я выглядел чокнутым!

— Выключите этот дурацкий ящик, — потребовал я. — Кому охота смотреть телек в такое время?

На экране стройные, уверенные в себе полицейские надевали наручники на четырех опасных преступников. Они действительно выглядели храбрецами.

Но не только это заботило меня.

С того самого момента, как мы пришли сюда во второй раз, — в первый я его, понятное дело, даже не заметил, — меня беспокоил Ники Домино. Его не убили. Более того, его даже не ранили. Меня посетила гнетущая мысль: только хорошие люди умирают молодыми. Домино доживет до двухсот лет. А мне это было не по нутру. Мне хотелось, по крайней мере, вмазать ему.

Он был одет в шикарный бежевый костюм, одну из своих отвратительных рубашек с высоким белым воротничком и искрящимся галстуком. Он смотрелся так, словно был приглашен на чай с бисквитами или вышел полюбоваться на яхты или проверить счета в своих борделях. Очень мне хотелось врезать ему, но у меня не было повода для этого. Схватка закончилась. Но я бешено искал предлог.

Полицейские выводили бандитов по одному и парами. Я стоял рядом с дверью. Двое ментов подтолкнули Домино к ней. Наручников на нем не было, но каждый полицейский держал его за руку. Ники отнюдь не казался счастливым. Его лицо искажала гримаса ярости и отчаяния, он едва не исходил пеной.

Когда его провозили мимо меня, Домино резко повернул головой в мою сторону и попытался что-то прокричать, но полицейские завернули ему руки за спину и заставили заткнуться.

— Поспокойнее, ребята, — обратился я к ним. — Отпустите его. Черт побери, у нас есть свобода слова или нет?

Они пожали плечами, но отпустили Ники.

Он сделал шаг ко мне с разгоряченным лицом и, оскалившись, заорал:

— Ты, ублюдок! Ты, грязная тварь...

Он дал мне предлог и сердце мое запело. Я размахнулся и саданул ему по физиономии со всей силы. Получилось очень эффектно. Ролинс повернулся ко мне и к падающему уже без сознания Домино.

— Хватит. Успокойся, — крикнул он мне.

Хрясть — Домино приземлился в противоположном углу. Я нанес ему один из лучших своих ударов. Но это не отправило его к праотцам. Лицу же не поздоровилось. Может быть, и к лучшему. Он уже не выглядел красавчиком-сводником.

Билл Ролинс все еще стоял рядом со мной, когда подошедший Сэмсон прорычал:

— Что, черт возьми, происходит? Тебе все мало?

— Полегче, Сэм. Расслабься. Все уже кончилось, разве нет? О чем волноваться...

— О чем волноваться? Хм, не о чем. Ты устроил тут опустошение, ад, хаос...

— Минутку, Сэм. Пару дней тому назад все шло к кровавой войне бандитских шаек в Лос-Анджелесе. К войне между бандой Домино и бандой Александера. Ну вот, все они теперь в тюряге или по дороге к ней, разве нет? Разве все эти типы не изъяты из обращения? Сэм, ты должен быть счастлив...

— Я даже не подумал об этом в таком ракурсе. — Глаза у него остекленели. — Ужасно, но ты прав. — Его руки приподнялись, и он шлепнул себя по бедрам. — Ну, братец, и счастлив же я!

Через несколько часов, уже около полуночи, я был, наконец, дома, в своей квартире в гостинице «Спартан».

Один!

Спокойно сидел и тянул виски из стакана.

Я лишь потерял немного кожи на одной коленке и на большом пальце левой руки, с унцию своих белых волос, четыре из моих двухсот шести фунтов и, по крайней мере, полторы пинты фантастически богатой крови, вытекшей из семи ран, из которых только одна была серьезной.

Но сейчас я уже был весь починен, залатан и перевязан.

Обычно в конце каждого дела я не мог придумать ничего более омолаживающего, чем расслабиться в компании с красоткой с томными глазами, с необузданной женственностью, со сладкими губами, текучими формами и горячим сердцем. Но только не сегодня. Сегодня ночью я нуждался в слишком большом омоложении.

Поэтому я просто сидел, глотал потихонечку кукурузное виски и размышлял над двумя последними днями. Думал о Зазу и о том, как все началось. Зах-зуу-зах, Зазу! Юная мисс Александер, правда, не такая уж юная. И Лилли... С ней все обойдется. Она ведь никого не убивала — если только ее великий возбуждающий голос не нокаутировал нескольких старых слабаков. И Сивана. Ага, ух, ах! Особенно Сивана и ее маленькая красненькая пуговка...

Жмуриков хоронили, выкапывали, переносили, взрывали. Трупы почти странствующие, разгуливающие и шатающиеся. Например, я.

Такова моя проблема: практически я сам странствующий мертвяк. Живой труп. Нет, меня пока двигал собственный пар, но не так уж много его осталось в старом котле. Во всяком случае, недостаточно для Сиваны.

Я хочу сказать, что надо быть всегда в отличной форме рядом с коброй вроде Сиваны. Есть и другие пупки, все верно. Но сколько из них способно стрельнуть рубином на пятнадцать футов и попасть при этом в туфлю джентльмена? Так что где бы ни блуждали мои мысли, они постоянно возвращались к обалденной ирландско-египетской гурии.

Я уже поддавался искушению позвонить ей тут же, даже если бы я отдал концы по дороге к телефону — он был аж на другом конце дивана. Но нет, только не после гонки по холмам, не после Старикашки, не после атаки на тех грязных крыс во главе с Домино. Сегодня ночью я буду разумным. Практичным. Отдохну, расслаблюсь, поддам немного пару в остывающий котел.

Зазвонил телефон.

Отвечать?.. Почему бы и нет? Чего мне терять? Еще какую-то пинту крови, пока доберусь к телефону? Но, черт возьми, крови у меня пока хватает. Хрум — я встал. Шагнул, снял трубку.

— Алло, — выговорил я.

— Алло-о-о, Шелл?

Женский голос. Очень женский, шепчущий, ласкающий, словно покусывающий мое ухо.

— Лилли?

— Да, но это ты, Шелл?

— Я. По крайней мере, я так думаю.

— Шелл, я просто должна была позвонить. Все только и говорят о тебе — по телеку, по радио, везде!

— И что же... говорят?

— То, что ты проделал сегодня днем и ночью. В «Вечном покое», потом в «малине» Ники... И я только что видела тебя по телеку. Новости в одиннадцать тридцать...

— О! Надеюсь, ты не смотрела 14-й канал, съемки с вертолета. Не повторили же они...

— В том-то и дело, что повторили. И, Шелл, ты выглядел... таким храбрецом!

— Как? — я потряс головой. — Повтори-ка.

— Ты смотрелся жутко храбрым!

— Не хочешь ли ты сказать, что я выглядел... чокнутым?

— Это было чудесно! У меня аж мурашки забегали по всему телу!

— Ну уж и по всему.

— Ты с пушкой, рычащий, и все такое.

— Ага, — я припомнил, что действительно рычал. Вспомнил я, и каким жутко малохольным выглядел на экране, что бы там ни говорила Лилли. Должно быть, я походил на головореза. Да, было нечто определенно преступное в моем виде, моих действиях...

— Шелл, надеюсь, ты не будешь меня попрекать за Сирила?

— Мне бы и в голову не пришло...

— Это ничего не значило, понимаешь?

— Что это... значит?

— Ничего, понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Я даже рада, понимаешь?

— Что это за «понимаешь»?

— Ты все еще не понимаешь?

— Лилли...

— Тебе следует побывать в «Джаз-вертепе», Шелл. Он наполовину пуст.

Ага... Я начал врубаться. Сирил уже томится в каталажке. Больше того, практически все ее потенциальные дружки также оказались в тюряге. Черт, я бы не отказался их заменить на пару часов. Конечно, не сегодня ночью. Но на днях...

— Ты не придешь в клуб сегодня ночью, Шелл?

— Ну... не сегодня. Но скоро буду обязательно, очень скоро. — Я задумался на минутку. — Кстати, Лилли, как у тебя дела с полицией? Ввиду плачевного состояния Сирила...

— О, я считаюсь условно освобожденной. Но должна вести себя хорошо.

— И ты? Ха...

— Мне нельзя связываться с... Ну, ты понимаешь?

— Наконец-то да.

— Сегодня меня вызывали в полицию — я только что вернулась в клуб. Но они были добры ко мне. Ведь я же ничего такого не сделала. Все Сирил. Я просто испугалась. Я была беспомощна...

— Вот это я понимаю.

— Но они же не собираются засадить меня? «Мусора» не такие уж и плохие.

— «Мусора»... — я даже закрыл глаза. — Что было на тебе, Лилли, когда ты предстала перед... «мусорами»?

— То, что и сейчас — у меня не было времени переодеться...

— Естественно. Но опиши для меня, пожалуйста, Лилли.

Она описала. Это было что-то, конечно, ужасно открытое.

— Я должна бежать, Шелл. Мой выход. Заходи все же, когда сможешь. Понимаю, ты жутко утомился сегодня.

— Ну, немного. Но я уже начинаю приходить в себя.

— Пока, Ше-е-елл.

— Пока, Лилли.

Кладя трубку, я почувствовал, что улыбаюсь. Болезненно, но улыбаюсь.

Я допил кукурузное и начал наливать еще, но тут вспомнил про кувшин с мартини, приготовленный в воскресенье вечером. Вот что доктор прописал! Нет ничего лучше мартини, раз уж ты начал улыбаться.

Он почти замерз. Я же поставил его в морозилку «на несколько минут» и не открывал ее с тех пор. Я наполнил свой любимый двойной мартини, из тех, что обычно оставляют для ночей «Абсолютного безумия». И телефон зазвонил как раз тогда, когда я делал первый глоток моего двухдневной давности «безумия».

На этот раз я добрался к телефону с вполне объяснимой живостью. Немного двигаться было все же лучше, чем просто сидеть на одном месте.

— Алло?

— Шелл? Это Зазу.

— Без шуток? Вот это да!

Она тоже была в курсе всех новостей, включая и телек, и поспешила сообщить мне об этом. Ко всему прочему она добавила:

— Шелл... Я тебя прощаю.

— Ты что?.. — я перевел свой полуокоченевший язык в другое положение, соображая. — Ты прощаешь меня? Чудесно! За что же?

— За то, что ты сделал с папочкой... Ты говоришь как-то странно. Тебя ранили и в язык?

— Нет, он почти неповрежден. Просто... я немного отморозил язык о... мартини.

Помолчав, она продолжила, как будто я ничего и не говорил:

— Он в тюрьме, но это должно было случиться рано или поздно. Мама и я понимали это.

— И мама тоже?

— Да. Кроме всего прочего ты спас ему жизнь. Эта бомба... этот динамит, — она сделала паузу. — Шелл?..

— Да?

— Ты меня прощаешь?

— Ну... — мне нужно было подумать. И я пытался соображать. Она подстроила одну из самых мерзких пакостей в моей жизни. Но, с другой стороны... — Какого черта... Конечно, прощаю. Эй, тебе действительно двадцать два, я не ошибся?

— Да, — мягко, потом еще мягче: — Я, наверное, был ужасна?

— Ну...

— Но все же он мой папочка. Должна же я была его защитить?

— Пожалуй. Я тебе вот что скажу, Зазу. Если я окажусь в беде, надеюсь, ты будешь на моей стороне?

— Я на твоей стороне, Шелл. По-своему.

— Ага? Как это по-своему?

— О... ты же понимаешь.

Опять это чертово «понимаешь».

Мы поболтали еще немного, и, когда положили трубки, я вполне догадывался, «как это по-своему».

Нырнув в кухню, я вернулся обратно с мартини и сделал еще один осторожный глоток. Он все еще слишком замороженный, конечно. Но не хватало еще чего-то. Чего-то... Я же забыл перченую оливку!

При этой мысли мои глаза упали на низкий, исцарапанный столик перед диваном. На нем все еще лежал тот квадрат черного бархата. А в его центре — да-да, весь пронизанный жилками мой чудесный агат.

Нет, бесполезно. Где бы ни блуждали мои мысли, они всегда возвращались к... вы уже знаете, к чему.

Я поднял агат и бросил его в мартини. Так-то лучше. Согреет его чертовски. Даже вкус улучшит. Я старался держать глаза открытыми, пока глотал. И видел этот агатик, как он перекатывался на дне стакана. Красиво.

Я допил мартини, поставил стакан на столик и уставился на него, думая красивые думы.

И телефон зазвонил опять.

Я прыгнул к нему и схватил трубку. Так хорошо я давно себя не чувствовал.

— Аллоу? — страстно произнес я. — Сивана?