Рэн Экейн еще не знал, что хрупкий мир вокруг него внезапно разбился. В его старом доме, в городе Эттон-Крик, что затерялся среди густых, заснеженных лесов, было тихо. Тихо, не считая плаксивого голоска Джульетты МакГоу:

— Рэн, ты уже два часа смотришь в одну точку, — пожаловалась она, положив ему на плечо руку, и нежно массируя мышцы. Ее ногти, окрашенные красным лаком, норовили проткнуть бледную кожу сквозь рубашку.

— Зачем ты пригласил меня, если хотел побыть один?! — вспылила девушка, затем раздраженно соскочила с постели, пересекла комнату, и заперлась в ванной. Экейн не обратил на подругу внимания. Все еще глядя в ковер стеклянными глазами, он автоматически застегнул две пуговицы на рубашке, что успела расстегнуть Джульетта. Все его мысли сейчас занимала Аура Рид. Он был обеспокоен тем, что она не отвечала на звонки; его мучили вопросы, куда она отправилась, и почему он не может ее найти. Всегда мог. Почему не сейчас?

Рэн чувствовал себя беспомощным, осознавая, что Аура сейчас наедине с Адамом. Знание того, что он не может контролировать ее, заставляло его нервничать как никогда в жизни, заставляло внутри все сжиматься от беспокойства, — с тех пор, как она появилась в Эттон-Крик, все пошло прахом. Все больше не так, как ему бы хотелось.

Джульетта вышла из душа, и надменно спросила:

— Ты не собираешься устроить мне сюрприз?

— Зачем мне делать это? — глухо отозвался Рэн, даже не глядя на девушку, стоящую позади него. Джульетта встала перед ним, в одном только полотенце, и положила руки на талию:

— Потому, что я уезжаю в университет!

— Я забыл об этом, — равнодушно ответил Рэн. Джульетта властно взяла парня за подбородок, и откинула голову назад. Рэн бесстрастно посмотрел в чарующие, магнетические глаза Джульетты, и то, что девушка увидела на его лице, — безразличность, отчужденность, холодность, — заставило ее медленно отступить.

Она привыкла к тому, что Экейн обычно искренен с ней, и никогда не скрывает своих чувств, но это, тем не менее, выбивало ее из колеи, и злило. Потому что Джульетта так же привыкла получать то, что хотела. Чего бы ей это не стоило, она всегда получала то, что хочет, прилагая для этого минимальные усилия, и то, что Рэн не поддается ей, заставляло ее гореть в адском пламени желания.

— Ты продолжаешь думать о той девчонке, — Джульетта с усилием сдерживала ярость, чтобы та не отразилась в голосе. — Ты отвратителен!

— Тогда почему ты все еще здесь? — невозмутимо спросил он, по-прежнему глядя на девушку снизу вверх. Он не задерживался взглядом на ее красивом лице, но впился глазами в глаза Джульетты, провоцируя. — Почему бы тебе не уйти, и не оставить меня в покое? Дверь вон там, — Рэн неуловимо кивнул в сторону, но Джульетта не сдвинулась с места. Ее голос сочился презрением, когда она произносила:

— Ты думаешь о ней постоянно. Ты представляешь ее на моем месте? Или может, ты даже думаешь, что я это она? Если нет, что тогда? Может, мне стоит прочесть ее дневник, который ты прячешь в сейфе?! Или лучше стоит… — она испуганно запнулась, оттого, что Экейн резко встал с кровати, но дрогнувшим голосом закончила: — Или лучше отдать его в полицию? Думаю, там будет много интересного…

Экейн с неуловимой угрозой в движениях, сократил расстояние между ними:

— Откуда ты знаешь о нем?

С ног до головы он погрузился в запах геля для душа, что окутал чистое тело Джульетты; он стоял так близко что мог рассмотреть ее длинные ресницы, стоял так близко, что внезапно ему пришла в голову мысль: «А почему бы и нет?». Да, он позвал ее, но уже не помнил, почему.

— Я много чего знаю, — смело отозвалась Джульетта, и он проследил за тем, как она произнесла это. Ее розовые губы манили, обещая сладкие поцелуи; ее иссиня-черные волосы, собранные на макушке в пучок, притягивали пальцы Рэна, — он желал прикоснуться к Джульетте сейчас, почувствовать ее, испить ее…

Он так скучает по ней, по своей возлюбленной, которой больше нет, что иногда, например, сейчас, внезапно не может ни о чем думать.

Рэн медленно выдохнул, напряженные мышцы лица расслабились.

Это не может больше продолжаться. Он не должен мучить ни себя, ни Джульетту. Рэн должен разорвать с ней всякие отношения. Это несправедливо по отношению к ней.

— Я хочу… — начал Рэн, и зажмурился до боли. Он вдруг вспомнил аромат той, которую любил очень давно, и которую, как оказалось, любит до сих пор; внезапно ощутил болезненные отголоски пламенной страсти, которая должна была давно умереть, вместе с той, которую он так отчаянно любил.

— Я хочу прекратить все это, Джульетта, — сказал Рэн; его голос тонким бархатом рассыпался в тишине, покоящейся между ними. Он распахнул глаза, когда Джульетта взяла его лицо в теплые ладони, и приподнялась к нему на носочках.

— Я не знаю, что с тобой происходит, но я хочу знать о тебе все, — прошептала она, пальцами зарываясь в черные волосы Рэна, и вызывая этим мурашки вдоль его позвоночника. — Скажи мне, что с тобой? Я пойму. Я люблю тебя так давно, что, кажется, больше ничего не могу делать. Каждая моя мысль, каждое мое действие связано с тобой. Я хочу, чтобы ты мне доверял.

— Я не могу дать тебе то, что ты хочешь, — прошептал Рэн. — Я люблю другую девушку.

Джульетта в ужасе прошептала:

— Это Аура Рид?

Рэн покачал головой, физически ощущая прикосновения Джульетты.

— Она мертва. Уже давно.

Девушка опустила руки. Она выглядела растерянной и подавленной; в голове перемешались мысли, и чувства, а грудь внезапно сдавили слезы. Она хотела рыдать не потому, что сожалела о смерти девушки, которую любил Рэн, а потому, что его сердце до сих пор не свободно. Его любовь к той девушке настолько сильная, что она затмевает все другие чувства, и Джульетта хотела заплакать от того, что не знала, что Рэн способен на подобное; она хотела плакать, потому что бороться с любовью к мертвому человеку в сотни раз сложнее, чем к живому.

Понимающе кивнув, Джульетта стала натягивать на себя облегающее шерстяное платье. Она застегнула молнию на спине, когда ей в голову пришла мысль, и брюнетка замерла:

— У тебя никогда не было девушки, Рэн. — Джульетта обернулась, подозрительно сощурившись. — Как это возможно, что я впервые слышу о ней?

Рэн присел на кровать, и отозвался скучающим тоном:

— Никак. Я солгал тебе.

Джульетта выпрямилась, полностью оборачиваясь:

— В какие игры ты играешь?

— Я просто хочу, чтобы тебя здесь не было.

— Ты ужасен! Как ты можешь сочинять подобное?! Как ты можешь лгать о таком?!

— Потому, что я ужасен?

Сейчас его заботило другое: почему он разоткровенничался рядом с Джульеттой? Он никогда ни с кем не обсуждал это, даже с Кэмероном и Лиамом, и сказал это человеку, с которым не хочет, не желает иметь ничего общего.

— Ты эгоист! — рявкнула Джульетта, подлетая, к постели, и швыряя в него чулком.

— Что ты делаешь? — Рэн встал с постели. На его лице была гримаса отвращения, которая еще больше взбесила Джульетту:

— Ты так сильно ненавидишь меня, что готов солгать о своей любви к другой девушке? К мертвой девушке?! Ты просто ужасен!

— И я спрашиваю, как ты можешь продолжать любить меня, — невозмутимо поддакнул он.

— Ты псих!

— Согласен…

— Заткнись! — рявкнула Джульетта, ударяя Экейна в грудь кулаком. Рэн не испугался, а скорее удивился тому, как отреагировала Джульетта, ведь она даже никогда не повышала на него голос. Через секунду его грудь затряслась от смеха.

Раздраженно фыркая, Джульетта уничтожающим взглядом смерила юношу:

— Знаешь, если бы ты говорил правду, думаю, это было бы неудивительно, что она умерла! Я бы сама покончила с собой, если бы мы были вместе!

— Мы итак вместе, Джульетта, — со смешком напомнил Экейн.

— Хватит шутить! — проревела она, как рассерженный динозавр, и Экейн фыркнул — ему уже давно не было так весело.

Но девушка внезапно залилась слезами, и Экейн отшатнулся. Он никогда не видел, как она плакала. Она всегда была сдержанной и холодной, словно лед.

Рэн растерянно пробормотал:

— Прости…

Все просто. Она похожа на нее.

Он так давно не ощущал ее, что теперь погрузился в состояние шока.

— Прости, Джульетта, прости…

Она захлебывалась слезами, усиленно вытирая лицо.

Он испугался.

Он ощущал в своей голове нарастающий шум, причиняющий ему боль; мысленно он стоял на утесе, где бушевал яростный ветер, бросающий его волосы во все стороны, свистящий, казалось бы, в его голове, с каждой секундой все сильнее; и Рэн должен был решить, что сделать — ступить вниз, или отступить назад, и бороться с ветром, пытаясь жить дальше с болью в душе.

Рэн поддался ветру; он наклонился к Джульетте, и прильнул к ее губам, сначала мягко и осторожно, затем, настойчиво требуя ответного поцелуя, и Джульетта ответила, приподнимаясь к нему.

Он падает в пропасть.

Руки Экейна скользнули за спину Джульетты. Пальцы нашли молнию. Он потянул вниз, и платье скользнуло к ногам девушки. Экейн прижал Джульетту к себе, и осторожно уложил на постель, чтобы сильнее поцеловать ее, и чтобы она изогнулась под ним; ее горячее тело соприкоснулось с его, вызывая дрожь; ее осторожные руки легли на его грудь, расстегивая пуговицы на рубашке, проникая ногтями под кожу, желая прикоснуться к его раскаленному от желания сердцу. Зажмурившись до боли, Рэн прильнул губами к ее обнаженному плечу, такому теплому, такому приятному…

Он сильнее поцеловал Джульетту, позволяя себе отдаться эмоциям, позволяя ветру захлестнуть его тело, обвить ледяными потоками. Все еще болезненно хмурясь, он прикоснулся губами к ее волосам, по привычке, как раньше целовал ее…

— Рэн, почему ты плачешь?

Свист в голове резко прекратился.

Упираясь одной рукой в шелковые темно-синие простыни, другой он вытер слезу, скатившуюся по щеке.

Он разбился внизу об острые камни на тысячу осколков, и разлетелся во все стороны. Здесь, внизу, его не ожидало ничего хорошего, лишь боль.

— Уходи, Джульетта, — сказал Рэн гробовым тоном. Шумно всхлипывая она встала с постели, схватила свое платье, и выбежала вон из комнаты. Рэн зажмурился, стискивая зубы. Из его горла донесся яростный стон, а затем крик, и он уже срывал на себе рубашку, голыми руками разрывая в клочья.

Это случалось всякий раз, когда он пытался переступить через себя, когда он пытался забыть о ней, когда пытался что-то сделать, как-то переключиться. В его теле зашкаливали чувства, но он ощущал беспомощность. Он никогда не сможет забыть ее…

Экейн ударил кулаками по постели, продолжая вопить на весь дом, потому что боль разрывала его. Как это могло с ним случиться? Неужели кто-то способен любить до такой степени? Неужели такие чувства существуют?!

— Кэмерон! На помощь! — В дверном проеме появился Лиам. — У него опять приступ!

Кэмерон и Лиам схватили Экейна за руки, стаскивая с постели, и волоча в ванную. Там они бросили его под ледяную воду, и держали в душевой кабине, несмотря на то, что сами промокли, пока Экейн не пришел в себя, и пока не перестал вырываться. Он лежал на полу, шумно дыша; вся его одежда пропиталась водой, и прилипла к худощавому телу.

— Все? — раздраженно спросил Лиам, запыхавшись: — Ты пришел в себя?

Экейн сел, опустив голову. С его волос стекала вода, с отчетливым стуком падая на пол.

— Рэн, — Кэмерон опустился на корточки рядом с юношей, — ты больше не можешь устраивать такое. У нас нет времени на подобные выходки, не усложняй все.

— Я не усложняю! — рявкнул Экейн, пригвоздив старшего брата взглядом. — Я вытащил всех нас из задницы, и почему-то еще не слышал слов благодарности!

Лиам предостерегающе опустил руку брату на плечо, но Экейн скинул ее:

— Я устал! Сколько еще лет Аура будет мучить меня?!

— Аура ничего не вспомнила, — успокоил парня Кэмерон. Он выпрямился, отступая. — Не стоит сейчас паниковать, она еще ничего не вспомнила. И не вспомнит. Мы не позволим, Рэн, мы ей не позволим.

Экейн выдохнул, и поднялся на ноги, затем достал из шкафа полотенца, и набросил на свою голову, все это время игнорируя, как переглядываются братья.

— Мы понимаем, как для тебя это сложно, — Кэмерон был понимающим, словно Мать Тереза. — Тебе все время приходится выбирать, но когда-нибудь, все встанет на свои места, я обещаю.

Экейн заметил, как Лиам бросил на брата скептический взгляд, и усмехнулся.

— Да, понимаю, — невпопад сказал он, убирая влажные волосы с лица. Рэн все еще ощущал на своем теле запах Джульетты; вкус чувствовался даже на языке, что вывело парня из себя, поэтому прежде чем вернуться в свою комнату, он принял душ, и переоделся, затем уже сменил постельное белье. Ни Кэмерон, ни Лиам никак не реагировали на это, терпеливо дожидаясь, когда Рэн закончит, и вот когда он успокоился, и его лицо вновь стало невозмутимым, Кэмерон произнес:

— Я обзвонил все отели, и мотели, но результата нет. Я думаю, они остановились в одном из домов Адама.

Он стоял у кровати, рядом с ним — Лиам. Рэн опустился на кровать, сосредоточившись на происходящем, а не на том, что случилось ранее.

— Я нашел настоящую мать Ауры, — добавил Лиам, скрещивая руки на груди. — Она все еще в церкви святой Марии.

Рэн уставился на него:

— Ты спятил? А если они найдут ее?

— Это ты спятил, придурок, — не выдержал Лиам, и Экейн вскинул бровь. — Как, по-твоему, я должен был заставить ее приехать сюда?! Изабелла ненавидит Ауру!

— Мы должны следить за тем, кто посещает этот монастырь, — вмешался Кэмерон, предчувствуя драку. — Если Аура найдет его, тогда у нас не останется никакого выбора.

Лиам посмотрел на Кэмерона тяжелым взглядом:

— Ты ведь понимаешь, что пока возле нее ошивается этот Адам Росс, которому я хочу отвинтить его тупую башку, у нас ничего не получится? Этот крот раскопает правду, и принесет Ауре на блюдечке. Что смешного?! — Лиам сверкнул глазами в сторону Рэна.

— И все же, — поспешно встрял Кэмерон. — Мы должны установить слежку за монастырем.

Все посмотрели на Лиама.

— Что? — он вскинул брови. — Вы хотите, чтобы я занялся этим?! Там одни монахини!

— Это пойдет тебе на пользу, — мстительно протянул Экейн, криво усмехнувшись. Кэмерон посмотрел на него, и сухо произнес:

— Ты будешь сидеть дома, и следить за дневником. Я чувствую, что Аура придет за ним. И она будет не одна…

— Открутить голову… — начал Лиам, и Кэмерон снова проигнорировал его, обращаясь к Экейну:

— Поэтому ты будешь тщательно следить за ним.

Лиам кисло улыбнулся, но это была болезненная улыбка, ведь он бы предпочел спать с дневником под подушкой, чем ошиваться в женском монастыре. Он ревностно спросил старшего:

— А что ты будешь делать?

— Я буду продолжать поиски Ауры. Кроме того, вы не забыли о том, что кто-то убил того парня, который преследовал ее в лесу?

В день, когда Рэн вернулся домой с дневником Ауры, он обнаружил на своем заднем дворе подарок, завернутый в простыню. В местном отделении полиции, ДНК убийцы, не сумели вычислить.

— Кто бы это ни был, он знает о происходящем, — рассуждал Кэмерон. — Мы не знаем мотивов его поступка, но знаем, что это личное, раз тело оказалось на заднем дворе Рэна.

— Может, они хотели, чтобы Аура увидела труп? — предположил Лиам, переведя взгляд серых глаз с одного брата на другого. — ОС любят вмешиваться в наши дела.

— Нет, — Кэмерон задумчиво нахмурился. — Я думаю, это было не для нее, а для нас. Этот кто-то хочет показать, что он владеет ситуацией. И, кажется, я знаю кто это, и это не ОС… — пробормотал он, и замолчал не договорив, потому что Лиаму позвонили:

— Стой, это Стив звонит, — сказал Лиам, незамедлительно отвечая на звонок: — Алло, Стивен. Да…что? Ты, наверное, шутишь…да, я сделаю это. Да, и ты береги себя.

Договорив, Лиам безвольно опустил руку с мобильником:

— Я был прав. Нужно было убить этого урода, еще при первой встрече. Они нашли свидетельство о рождении.

Я притаилась; завернувшись в ватное одеяло от которого пахло уютом, в доме Адама в Дарк-Холле, я невидящими глазами смотрела в его сторону, пока парень лежал рядом на кровати, в ореоле желтоватого света от светильника, делая вид, что читает. Его глаза не двигались. Он был сосредоточен на том же, на чем и я.

Как это возможно? Как Кэмерон может быть сыном Ридов, и в то же время быть братом Лиама и Рэна? Эта мысль выводит меня из себя, заставляя внутренности пылать. Что, если… а что, если Рэн и Экейн узнали, что Риды отдали их на усыновление в семью Коллинзов, и потому возненавидели их? А что, если я видела, как это случилось, и потому они…

Это сумасшествие. Я схожу с ума.

Чужим голосом, я спросила:

— Это правда?

Адам медленно перевел на меня взгляд. Он был встревожен, его скулы были напряжены, между бровей залегла морщинка.

— Что правда?

Я выпуталась из одеяла, освобождая нижнюю половину лица, и повторила вопрос:

— Это правда, что было написано в том документе? Это правда, что я приемная дочь? Это правда, что мама и папа не мои настоящие родители?

— Аура… — Адам вздохнул, закрыл книгу и отложил ее. У него не было ответов на мои вопросы. Точнее был, но один, и он мне не нравился. Адам выключил светильник, со своей стороны кровати, спустился по подушке, и повернулся ко мне:

— Я тоже ничего не понимаю. Но если мы ничего не понимаем сейчас, не значит, что объяснения не существует. Оно где-то есть, и мы узнаем…

Я перевернулась на спину, все еще завернутая в одеяло. Оно помогало сохранить тепло моего тела, оно помогло мне не рассыпаться… как волшебный пластырь.

— Не знаю, хочу ли я знать это, — произнесла я. Это был мой голос, мои слова, мои мысли, и мне казалось, я поступаю правильно. Но эта безысходность слишком напоминала мне прошлое, дни, проведенные в больнице, когда меня «лечили». Я не хотела восстанавливать воспоминания. Мне казалось, что ни к чему хорошему это не приведет, и это правда — я лишь сильнее запуталась, вопросов прибавилось, и моя неуверенность укоренилась.

Я снова хочу сбежать.

— Аура… — Адам осторожно убрал с моего лица волосы, и подперев голову рукой, тихо продолжил: — Ты должна быть сильнее этого. Будь сильнее своего страха, контролируй его. Борись с ним, иначе он проглотит тебя.

Некоторое время он молчал, вглядываясь в мое лицо, потом задумчиво произнес:

— Ты знаешь, я говорил тебе, что от правды не скрыться. Даже если сейчас ты уйдешь, решив сдаться, это не будет ничего означать. Через некоторое время — через год, или пять лет, она вновь вернется. Будет сводить тебя с ума, будет мучить тебя ночами, желая заставить разгадать эту загадку. И ты вернешься.

Я с трудом проглотила комок в горле, и прошептала:

— Я бы хотела, чтобы все оказалось кошмаром. Я проснусь, и увижу, что все закончилось. Нет, даже не так, — я глянула на Адама, и он посмотрел на меня сквозь прикрытые веки. Он все еще хмурился, принимая близко к сердцу мои слова. — Я проснусь, и окажется, что ничего не начиналось. Просто ничего и не было…

— Ты можешь превратить происходящее в еще одно плохое воспоминание, — пообещал он.

Я слабо улыбнулась. В этом весь Адам. Поддерживает даже тогда, когда знает, что я втянула его в неприятности. И я не должна сейчас жаловаться: ему тоже пришлось несладко, я сама его подвергла опасности, чего не должно было произойти. Я не должна жаловаться и ныть, но я чувствовала, что выдыхаюсь. Я молчала, потому что боялась, что, если открою рот, произнести хоть слово, из него вырвется раскаленная лава.

— Аура… — осторожно пробормотал Адам. Вероятно, он не хотел, чтобы я утонула в собственных мыслях, как в вулканической лаве, которая плескалась у меня в мозгу, обжигая мыслями, и всевозможными догадками.

— Я хочу увидеть маму.

Я не сразу поняла, что это я сказала, а лишь после того, как Адам уставился на меня, как на пришельца из космоса. Его глаза стали просто огромными; он резко сел, щелкнул светильником. Я изумленно спросила:

— Что?!

— Ты сказала, ты хочешь увидеть свою биологическую мать. Но… ты…ты уверена?

Он еще сильнее нахмурился, если это вообще возможно.

Пока Адам смотрел на меня, словно моя голова внезапно клонировала сама себя, я обдумала эту мысль, и потому смогла закончить:

— Да… Я хочу знать, почему она меня отдала. Хочу все узнать…

— Ну… в этом есть смысл. — Адам произнес это голосом, полным сомнения. — Как ты собираешься ее искать?

Я задумалась. Оторвала взгляд от все еще изумленного лица друга, и перевела в потолок. Это разумный вопрос. Как я собираюсь ее искать?

Я медленно вздохнула.

Ощущение безнадежности отступало, освобождая дорогу зарождающейся надежде. Может, еще не все потеряно? Может, еще есть шанс начать свою жизнь заново? Я еще могу все исправить, стать обычной девушкой.

У меня может быть мама.

Она сможет мне все объяснить; может, и она меня ищет? Мне представилось, как я бегу ей навстречу, и моя мама непременно мне улыбается, мы вместе плачем от счастья, и я крепко обнимаю ее, а моя мама говорит, что любит меня. Потом, она говорит, что никогда не хотела меня оставлять, и она любит меня больше всех на свете, и я ей верю; ведь неважно, что произошло, — главное мама меня любит, и она нашла меня.

— Аура, как ты ее найдешь? — Адам повторил вопрос, и я, вздрогнув, вернулась в реальность.

— Я не знаю.

Мы вновь погрузились в ночную тишину, но я уже не могла вернуться к мечтам — я слышала дыхание Адама, видела кусочек месяца, глядящий на меня, сквозь шторы розовой комнаты.

— Я должна найти ее, и… я наконец нашла ее.

Адам удивился, а я неуклюже села, и зажмурилась. Сердце в груди глухо отбивало ритм.

— Что с тобой, Аура? Тебе плохо?

— Я писала о ней.

— О ком? Где? — Адам все еще выглядел озадаченным.

Я выбралась из одеяла, встала на ноги, прошлась по комнате. Мысль была такой яркой, такой обнадеживающей, что казалась живой энергией, пронзившей мое тело. Я облокотилась о письменный стол у окна, и медленно сказала:

— Я вспомнила об этом. Я писала о ней. В своем дневнике.

Наверное, я говорила безумные вещи, потому что брови Адама взлетели вверх:

— Вспомнила?

Ну, я не могла ему сказать о том, что Лиам преследовал меня длительное время, посылая мне записки, поэтому я солгала:

— Ну, да. В моем дневнике была запись о ней. Я написала о том, что я нашла ее.

Адам подозрительно прищурился. Его встрепанные волосы сейчас делали его похожим на ворона. Подозрительного ворона.

— Я почти знаю, о чем ты думаешь сейчас, Аура, — тон его голоса был бескомпромиссным. — Ты думаешь, что этот дневник, где ты возможно писала о своей биологической матери, был в твоем форде, который теперь принадлежит Экейну.

Я скрестила руки на груди:

— Что значит «возможно»? Я писала о ней. Это был мой почерк. Я искала ее. И нашла. Во-вторых, Экейн присвоил себе мою машину, поэтому она ему не принадлежит. Я хочу вернуть ее, и свой дневник.

Адам покачал головой, не веря своим ушам.

— Ты понимаешь, — его голос был строг, — что именно поэтому они могли прятать его? Чтобы ты больше мучилась?.. То есть… если у них нет мамы, почему она должна быть у тебя?

Я уставилась на Адама.

Его предположения были ужасны и жестоки, но кто сказал, что они могут быть не верны? Разве они не похитили меня? Разве Лиам не подкидывал мне издевательские записки, заставляя думать о том, что я могла убить отца и мать?

Они способны на все.

— Да, может быть ты прав, — пробормотала я.

— И все? — парень облокотился о спинку розовой кровати, невозмутимо скрещивая руки на груди.

— А что еще? — я была так же невозмутима сейчас. «А что еще?», — спросил Экейн несколько недель назад, когда я уточнила «Экейн» это имя или фамилия. Я прогнала из головы его образ и прислушалась к Адаму. — Я заберу дневник. И все.

Он фыркнул, впрочем, в голосе не было и доли веселья:

— Ты туда не пойдешь. Если хочешь, я сделаю это.

Что за бред? Если с ним что-то случится, я себя никогда не прощу.

— Нет, я так не думаю. Ты не пойдешь туда ни один, ни со мной, ни с кем-либо. Они ненавидят тебя за то, что ты мне помогаешь. Так что будет лучше, если ты просто останешься в машине в нескольких кварталах от дома. Они не станут убивать меня. Если бы хотели, сделали бы это давно. Они просто хотят, чтобы я мучилась — ты сам сказал.

— Смерть не самое худшее, что они могут с тобой сделать, Аура, — мрачно известил Адам. — Что, если ты нужна им для того, чтобы продать тебя на органы? У тебя ведь нет вредных привычек? А еще, на черном рынке весьма успешно приторговывают отдельными частями тела. Руками, ногами, например.

— Ты всерьез думаешь, что твоя ерунда меня испугает? — я надменно вскинула бровь (я не испугалась только потому, что не позволила этой мысли дойти до мозга). — Если бы это была правда, я бы давно уже была в мешке для трупов. Я заметила, ты отлично осведомлен в торговле органами, — добавила я, и посерьезнела: — Даже если это ловушка, я не испугаюсь, Адам. Пусть они боятся. Экейн теперь знает, на что я способна. Он знает, что, если в первый раз, моя рука не дрогнула, второй раз этого тем более не случится.

Адам хмуро слушал меня.

— На что ты способна? О чем ты говоришь?

— Я могла убить его, — пробормотала я, даже не поморщившись. Я ответила взгляд от шокированного лица Адама, уставившись на ночь за окном. — И, если бы в том пистолете были бы пули, я бы убила его.

— Ты стреляла в Экейна? — парень затаил дыхание. Я не знала, о чем он думал, но он явно не испугался и не ужаснулся; он не считает, что я какое-то чудовище.

Потому, что я не чудовище.

Это они — монстры. Те, кто сделали это со мной.

Все мы делаем это — боимся изо дня в день; живем со страхом, дышим им как воздухом, привыкли к его ежедневному сопровождению; и мне было так страшно, что хотелось повернуть назад, спрятаться в укромном месте, пока все не уляжется, так страшно, что дрожали руки и ноги, а вся левая сторона тела, вплоть до кончиков пальцев заледенела.

Но я все равно целенаправленно шла к дому Рэна Экейна, сереющему в сумраке ночи, и света уличных фонарей. У меня есть план. Я попрошу Экейна вернуть мне дневник в обмен на молчание. Я пообещаю забыть обо всем, что он сделал мне: о похищении, о том, что случилось три года назад, о том, что Экейн пытался утопить меня в озере, — я забуду обо всем, если у меня будет возможность заглянуть в дневник, и узнать крупицы информации о моей маме. Возможно она тоже меня ищет. Я не знаю почему она отдала меня, поэтому могу надеяться, что она сожалеет об этом. Возможно мама ждет меня; ждет, когда я найду ее.

Я остановилась на противоположной стороне улицы, напротив двухэтажного дома Экейна. В окнах не горел свет. Я вспомнила как слишком давно, словно в прошлой жизни, я провела здесь ночь, когда наговорила ему много нелестных слов. Экейну было неприятно, и возможно обидно, но он не сделал мне ничего. Возможно… возможно, что я смогу убедить его оставить меня в покое? Возможно, я смогу убедить его в том, что я и Адам больше никогда не причиним ему неприятностей, что мы не попадемся ему на глаза, и ему не придется «разбираться с нами»? Хуже всего это — я не знаю, что может случиться там, в этом доме. Экейн непредсказуем. Он может сделать что угодно, а потом об этом никто не узнает. А что, если он не один, а вместе с Кэмероном? Или с Лиамом?

Я сделала несколько глубоких вдохов, и перешла дорогу. Ни машин, ни людей, что не удивительно — время близилось к полуночи. Надеюсь, и меня скоро здесь не будет — я вернусь в безопасное место, подальше от этих людей.

Шаг за шагом, я приближалась к дому.

Тело сводило судорогой. Казалось, я сейчас просто упаду в конвульсиях в снег. В животе образовался ураган, и он стягивал в воронку все мои чувства и рефлексы, оставляя только животный страх. Нечто отдаленное я ощущала, когда мне пришлось выступать на кафедре с докладом, который Кристина и Лиам помогли мне подготовить. Сейчас было хуже: мне казалось, что я отправляюсь на казнь, хотя все говорит о том, что братья не хотят причинить мне вреда. Возможно, в прошлом да, но не теперь. У них было много возможностей, и они не воспользовались ни одной. Они просто хотят, чтобы я молчала. И я буду.

Я уже была у двери.

К горлу подкатывала тошнота. Изо рта вырывались облачка пара, и я слышала в ночной тишине собственное дыхание. Все смешалось: дыхание и сердцебиение было синхронно. Я моргаю. Слышу стук сердца. Открываю глаза, смотрю на дубовую дверь передо мной.

Что я здесь делаю?

Закрываю глаза, словно в замедленной съемке.

Открываю. Моя рука на двери.

Я стучу.

О Боже…

Я задерживаю дыхание. Дрожу.

Дверь никто не открывает.

Игнорируя судороги во всем теле, я открываю дверь, и она поддается.

Я оказываюсь в полной темноте дома Рэна Экейна.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он, как только дверь за мной закрылась. Я содрогнулась, резко оборачиваясь.

Он ничего мне не сделает.

Он ничего мне не сделает.

Если повторить сто раз, поверю?..

— Откуда ты знал, что я приду? — прохрипела я. Мне было страшно до смерти. В сумраке прихожей Экейна я не могла рассмотреть его лицо, — видела лишь часть, и мне не нравилась эта невозмутимая маска.

— Потому, что ты всегда приходишь, Аура, — сказал он. Мне показалось, что в его голосе проскользнула нотка сожаления, но я, должно быть, ошиблась. Экейн вышел из тени, и я поразилась выражению его лица: скупое, холодное, и бесстрастное одновременно. Как и его голос, когда он заключил:

— Рано или поздно ты бы пришла за своим дневником.

Я очень сильно хмурилась, ожидая опасности, но спокойный голос Экейна, в котором не было и грамма угроз, внушал доверие. Возможно, мой план сработает, и я смогу убедить вернуть мне мои вещи, в обмен на молчание?

— Я должна была сделать это, потому что я должна все знать.

— Ты не узнаешь, — тем же тоном сказал Экейн. Я сглотнула.

Ты не узнаешь.

По моей спине прокатилась волна холода.

Происходящее заставляло меня думать, что я во сне; в очередном жутком кошмаре, как раз там, где присутствует Экейн. Состояние сюрреализма грозило помешать мне нормально думать, и я уточнила:

— Ты сказал, что я не узнаю…ты имел в виду, что ты меня убьешь?

Хотелось бы засмеяться сейчас, но мышцы лица словно окаменели.

— Нет. Я приготовил для тебя нечто более эксцентричное. Тебе понравится.

Он поднял глаза поверх моего плеча:

— Забирайте.

— Аура Рид, вы арестованы по подозрению в убийстве Марка и Фелиции Ридов, убитых 12 ноября, 2011 года.

Я хотела бы абстрагироваться от происходящего. Я знаю, что некоторые люди так умеют — могут мысленно отсутствовать. Я, как выяснилось, не обладаю этой способностью.

Я сидела в комнате для допроса. Седовласый, подтянутый лейтенант Гаррисон, стоял у зеркала, скрестив руки на груди, и хмурясь своими белыми бровями; его напарник детектив Ларс, лет тридцати, сидел напротив меня, с бесстрастным выражением на лице, выкладывая на металлическую поверхность стола, фотоснимки с места преступления.

Я зажмурилась.

Меня морозило. Я сложила ладони между коленей, чтобы согреть пальцы.

Я не стану ничего говорить. Все, что я скажу, не оправдает меня, ведь долгое время я сама думала, что сделала это.

Детектив Ларс пододвинул ко мне фотографию, и я откинулась на спинку неудобного стула, желая быть как можно дальше от всего этого.

Я не хочу здесь находиться! Не хочу!

Лейтенант отступил от стены, и сел рядом с детективом Ларсом. Я сжалась. Он пугал меня; цепкий, подозрительный взгляд, напряженное выражение лица, и недоверчивость ко мне отталкивала.

— Аура. — Голос лейтенанта был спокойным, деловитым. — Твой брат уже вызвал адвоката. Сейчас у тебя есть возможность рассказать о том, что произошло.

— Он не мой брат, — сказала я, дрогнувшим голосом. С тех пор, как меня схватили, я произнесла едва ли пять слов.

Я была готова ко всему, только не к этому. Я и предположить не могла, что они решат убрать меня таким способом. Я не учла, что Кэмерон решит использовать мое прошлое против меня.

Детектив Ларс, и лейтенант, украдкой переглянулись.

— А кто он вам, Аура? — осторожно спросил детектив Ларс, прищуриваясь. Взгляд его серых глаз пробирал до костей. Особенно из-за того, что он был немного похож на Чейза Кроуфорда, любимчика Кристины.

Я помедлила. Стоит ли рассказывать детективам о том, что я узнала ночью?

— Он мой сводный брат… Меня…меня удочерили. Я просто хочу найти свою настоящую маму.

Лейтенант встал на ноги:

— Знаешь, что я думаю, Аура? Думаю, ты убила своих родителей, и затем, чтобы оправдаться, придумала эту историю с удочерением.

— Это не правда! — выпалила я, вскидывая голову и пронзая лейтенанта Гаррисона взглядом. — Я видела свидетельство о рождении! В нем сказано, что…

— Что Марк и Фелиция — ваши биологические родители, — закончил за меня детектив Ларс, своим меланхоличным голосом, таким же рассудительным, как и его взгляд Чейза Кроуфорда (когда тот не улыбается). На столе, рядом с фотографиями кровавых тел появился ранее виденный мною документ.

— Я видела настоящее свидетельство о рождении, — дрожащим голосом произнесла я, — и видела, что в нем было написано. Я слышала, как Кэмерон разговаривал с Рэном Экейном. Они братья!

— Рэн Коллинз? — уточнил детектив Ларс, вскидывая брови, но ответить я не успела, потому что лейтенант задал еще один вопрос:

— Ты считаешь, они подменили документ?

Похоже, лейтенант сделал какие-то выводы по этому поводу. Он сел обратно на стул, внимательно глядя на меня:

— Как ты думаешь, зачем они это сделали?

В моей душе забрезжил крохотный свет надежды, что лейтенант Гаррисон поверит мне. Он умный, и рассудительный, он сможет разобраться во всем.

— Они похитили меня три года назад, и удерживали неизвестно для каких целей. А теперь пытаются скрыть улики, и запутать следствие.

— Вы думаете, вас похитили, и удерживали целый год? — вставил детектив Ларс, чем вывел меня из себя:

— Я не думаю, я знаю это! А теперь, когда я стала все вспоминать, и пытаться разобраться в прошлом, они решили сделать это! Пытаются засадить меня за решетку!

В глазах защипало.

— Никто не пытается засадить вас за решетку, — голос детектива смягчился. — Вы обвиняетесь в убийстве, совершенном два года назад. Вы сбежали в места преступления. Повсюду были обнаружены ваши отпечатки.

Что?.. В прошлый раз меня отпустили… никаких отпечатков не было… что это значит?

Меня начало трясти.

— Там не могло быть никаких отпечатков! В прошлый раз, меня допрашивали, и отпустили!

— Ты сбежала, — поправил суровым голосом лейтенант Гаррисон. — Ты сбежала, и пряталась целых два года. И твои отпечатки были повсюду. На двери, на комоде…

— Я поскользнулась на крови!

— Твои отпечатки были на телах, — повысил голос лейтенант, указывая на снимки, и я замолчала, словно у меня внезапно исчез голос.

Я не прикасалась к ним.

— Расскажите, что произошло в тот день, Аура, — сказал детектив все тем же ласковым тоном. Я вытерла глаза рубашкой, злясь на себя за то, что плачу сейчас.

— Я очнулась в каком-то странном переулке. Недалеко от дома. — Я шмыгнула носом. Все внутри сдавливало тисками от воспоминаний. — Я шла домой, спрашивая дорогу, и люди шарахались от меня. А когда я пришла в дом родителей, я увидела их там…

— Почему вы не пришли в полицию?

— Потому, что вы бы сказали, что это я! — воскликнула я, проглатывая слезы. — За мной гналась женщина и кричала что я убийца! Я не знаю… это все было… я не помнила, кто я… потом я встретила Кэмерона, и он мне все рассказал. — Я уставилась на лейтенанта, и мой голос окреп: — Понимаете? Они сделали это специально! Они заперли меня в психушке, потому что знали, что если я расскажу правду, то их посадят в тюрьму!

— Какую правду, Аура?

— Я думаю, что я видела, как Кэмерон и его братья убили родителей. Они что-то сделали со мной. — Я постучала себя по виску: — Они вытащили мою память, и поэтому я ничего не помню. Но это они…

Лейтенант встал, и меня разозлил скрип отодвигаемого стула. Ну почему ему не сидится на месте?!

— Твой брат кое-что рассказал мне Аура, — сказал он, и я с радостью сосредоточилась на звуке его голоса. — Все это время ты была в клинике Дарк-Холла, верно?

Кровь отхлынула от моего лица.

Лейтенант выжидающе скрестил руки на груди, и я увидела пистолет в кобуре, выпирающий из-под пиджака. Он выстрелит в меня, если я не стану отвечать?..

Детектив Ларс напомнил о себе:

— Два года вы провели в психиатрической лечебнице «Снейкпит». С 2010 по 2013 год, вы считались без вести пропавшей. Мы связались с вашим лечащим врачом, доктором Гарднером…

Это какой-то бред… я не была без вести пропавшей… я разговаривала с полицией…

На меня нахлынула новая волна безнадежности. Я пролепетала:

— Но я…на самом деле, я не больна…

Детектив Ларс мрачно сказал:

— Это нам еще предстоит выяснить.

В комнату вошла невысокая женщина, в расклешенных джинсах, и шерстяном свитере. Она обратилась к лейтенанту Гаррисону:

— Ее брат здесь. С адвокатом.

У них снова какой-то план.

Лейтенант вышел в коридор, с детективом Ларсом. Через окошко, они видели, как адвокат — высокая молодая леди, в строгом костюме беседует с Аурой Рид.

— Вы верите ей? — спросил детектив Ларс, неотрывно следя за девушкой за столом, которая была напугана происходящим. — Вы верите в то, что она сказала?

— Я верю, что она верит в то, что говорит, — ответил лейтенант, потирая подбородок. Это дело ему не нравилось. Что-то здесь не вязалось, словно у него в наличии были куски от разных паззлов, и он пытался собрать их в одну картинку. И, казалось бы, что они подошли, но картинка не получилась такой, какой должна быть.

— Лейтенант, вы думаете, девочка не в себе?

— Тихо, Ларс, — шикнул на детектива лейтенант. — Сюда идет ее брат, и я хочу с ним поговорить.

Лейтенант выпрямился, и предложил подошедшему молодому мужчине, поговорить в его кабинете. Кэмерон согласно кивнул, и они направились по коридору.

— Итак, — лейтенант закрыл дверь, и посмотрел на старшего брата задержанной. Он ему не нравился. — Я бы хотел задать вам ряд вопросов, которые помогли бы прояснить ситуацию.

— Я арестован? — пошутил Кэмерон, присаживаясь на жесткий стул, рядом со столом лейтенанта. Тот даже не улыбнулся:

— Я хотел бы знать, почему вы утаили, что Аура была в лечебнице для душевнобольных, когда ее разыскивала полиция.

— Моя сестра больна, сэр.

— Я не сэр. Я лейтенант Гаррисон.

— Хорошо. Моя сестра очень больна, лейтенант Гаррисон, и она ни в чем не виновата. Она не могла сделать то, в чем вы ее обвиняете. Она не причинила бы боли нашим родителям.

— Но она утверждает, что Марк и Фелиция не ее настоящие родители, — задумчиво сказал лейтенант, решив таким образом спровоцировать Кэмерона на откровение. Но молодой мужчина все так же бесстрастно произнес:

— Я вынужден повторить еще раз: моя сестра очень больна. Два года она лечилась в лечебнице для душевнобольных. У нее посттравматическое стрессовое расстройство, поэтому я не хочу, чтобы вы давили на нее.

Лейтенант внимательно смотрел на Кэмерона Рида, пытаясь вычислить, правду ли он говорит. Ничто не указывало на то, что он лжет.

— Она многое пережила. Мы до сих пор не выяснили, где она была целый год, — продолжал Кэмерон. — Мы нашли ее в лесу, без сил, в ужасном состоянии, и я хочу, чтобы вы аккуратнее с ней разговаривали. Я надеюсь, мы поняли друг друга, лейтенант.

— Лейтенант! — в комнату ворвался детектив Ларс, и седовласый мужчина вздрогнул от плохого предчувствия. — У Ауры Рид приступ! Мы вызвали скорую! Она не дышит!

Впервые в этом месяце, утреннее небо было чистым, ярко-розовым, с белыми разводами над горизонтом. Вдоль шоссе белели тусклые сугробы. С одной стороны дроги на другую, пружинистыми скачками, переместился маленький комок сереющей шерсти, с белыми ушами. Он скрылся за деревьями как раз в тот момент, когда звенящую тишину леса настиг шум проезжающей машины. Парень за рулем, в черной толстовке, со светлыми встрепанными волосами, каждые несколько минут косился на свою соседку, сидящую на пассажирском сидении: блондинку в кожаной куртке и свитере. Ее глаза были закрыты, но он знал, что она не спит. Каждый раз, когда он поворачивал голову, он рассматривал то ее губы, то светлые волосы, выбившиеся из беспорядочного пучка на макушке, который выглядел смешно, но в то же время привлекательно.

Они давно не разговаривали, и эта поездка была них своеобразным испытанием.

— Лиам, ты меня уже достал, — буркнула девушка, открывая глаза, и цепко глядя на парня. Он отвернулся, уголки его губ приподнялись:

— Я на тебя не смотрел. Ну, почти. Немного.

— Ты задумал новую пакость? — подозрительно спросила Кристина, пронзая его взглядом, и тут же ее щеки залил румянец. Лиам серьезно глянул на нее, заставив все внутренности свернуться в предчувствии. Он промолчал. Это напомнило Кристине о том, что в последнее время между ними все идет не так гладко, как хотелось бы.

Лиам отрешенно проинформировал:

— Еще немного осталось.

Кристина медленно выдохнула, чтобы не выдать волнения, заправила за уши волосы, и задала сразу несколько вопросов:

— Они нас ждут? Как это вообще принято делать у монахинь? Ты им позвонил?

Попытка скрыть нервозность провалилась, но парень сделал вид, что не заметил дрогнувшего голоса Кристины:

— Да. Они будут рады нам в любое время.

— Ясно.

Снова повисло молчание, но Кристина не позволила ему затянуться. Преувеличено бодрым голосом она спросила:

— Как Аура?

— Она в больнице, — сдержанно ответил Лиам, теперь избегая смотреть на Кристину. Он старался быть осторожным, потому что эта тема была зажженной спичкой, которая могла заставить девушку вспыхнуть, как факел. — С ней все будет хорошо. Кэмерон позаботился об этом. Рэн придумал хороший план.

Ошибка.

Кристина скрипнула зубами, и насмешливо сказала, внезапно, заинтересовавшись своими ногтями, которые почему-то выглядели ужасно, с бесцветным лаком, который она предусмотрительно нанесла вместо черного, перед поездкой в монастырь:

— Не сомневаюсь, что это был отличный план, как и все, что придумал твой брат.

Лиам бросил на Кристину напряженный взгляд:

— Когда ты уже простишь его, Крис? Он здорово держится, и он помогает нам.

Кристина рассмеялась сухим, неприятным смехом, глядя на друга уничтожающим взглядом:

— Кому нам? Мне? И не зови меня, пожалуйста «Крис», я по-твоему, мужик?

Итак, механизм запущен, но Лиам не мог сдержаться:

— Что же ты не пришла к нам с собственным планом? — он страдальчески вздохнул. — Прости, я не подумал…

— Ты не подумал, — подтвердила Кристина, неотрывно глядя прямо перед собой, пустым взглядом. Ей неожиданно стало холодно в ее куртке. — А я подумала. И знаешь, что? — не дожидаясь ответа, девушка выпалила: — О том, что никто из вас не соизволил меня предупредить об этом вашем отличном плане. Я замешана во всем этом, без собственного согласия.

— Ты устала. Остановимся в мотеле.

Кристина шокировано уставилась на Лиама. В ее зеленых глазах была злость и разочарование:

— Ты прав, я устала. От того, что я обычная девушка, и я не хочу быть во всем этом. Я не преступница. У меня никогда не было серьезных правонарушений, а теперь каждое воскресенье я хожу в церковь.

— Ты ходишь в церковь не поэтому, — спокойно возразил Лиам. Он разумно рассудил, что если не станет заводится, то и Кристина перестанет кричать, что часто срабатывало.

— Не важно, почему, главное, что теперь… — Кристина сделала глубокий вздох. — Знаешь, все это не важно… ты прав.

Она отвернулась к окну, погрузившись в печальные мысли. Лиам бесстрастно смотрел на дорогу; он знал, о чем она думает. «Они преступники», «Это их нужно засадить в психушку», «Аура одна», «Она не справится», — и все в том же духе. Лиам хотел бы разрушить негативное настроение Кристины, и, если бы знал, как, — давно бы сделал это. Но она права. Это они, — Лиам, Рэн и Кэмерон во всем виноваты, они и должны все исправить.

Около пятнадцати минут они ехали молча. Кристина переживала о том, что высказала столько неприятных вещей, человеку, который был ей особенно дорог, но, тем не менее, она не хотела забирать свои слова назад, потому что все, что она сказала — чистейшая правда. Они убийцы. Они сделали столько ужасных вещей, что теперь их грехи никак не искупить. Больше всего ее расстраивало то, что приходилось лгать своей лучшей подруге. Кристина вспомнила тот дикий ужас и непонимание на лице Ауры в день, когда Экейн забрал этот чертов дневник, которого лучше бы не существовало! Кристина предала ее; единственную подругу, почти сестру…

Кристина моргнула, и по щеке скатилась слеза.

— Остановимся в мотеле, у дороги, — повторил Лиам.

Девушка ничего не ответила. Лиам знал, что теперь это надолго. Она будет длительное время дуться, несмотря на то, что ненавидит это, но так уж вышло, что отстаивать собственную точку зрения для нее важнее, чем идти на компромисс. Лиам хотел этого. Пусть Кристина остается самой собой, несмотря на то, что сейчас происходит, даже если каждодневно придется выслушивать ее истерики.

Время близилось к девяти утра, когда они подъехали к придорожному мотелю, и заняли домик номер 11.

— Это не здесь… — начала было девушка, даже забыв о том, что не разговаривает, и Лиам ее перебил:

— Да, это случилось здесь.

Лиам и Кристина приблизились к домику, в котором судьба свела их два года назад. Парень стряхнул с ручки двери замерзший снег, и приглашающе пропустил блондинку вперед себя.

— Помнится мне, ты тогда топала словно слон, — сказал он за ее спиной, заставляя девушку резко обернуться, и пригвоздить его взглядом:

— Я хочу об этом забыть, и ты, вместо того, чтобы помочь, подарил мне этого дурацкого слона.

— Ты его любишь.

— Я в душ, — категорично буркнула Кристина, и заперлась за дверью ванной. Лиам незамедлительно услышал, как льется вода из-под крана, но он знал, что девушка его слышит:

— Эй, Аура настойчиво просила меня рассказать о том, откуда он у тебя, и почему так тебе дорог. — Парень попытался поддеть Кристину, и у него это получилось:

— К твоему сведению, я вынуждена была послать Ауру в прачечную за ним, потому что знала, что ты будешь шататься по коридору, и пойдешь за ней. Я хотела, чтобы она обратила свое внимание на кого-то другого. Не на Экейна. Потому что, если она влюбится в него снова, это будет означать смерть.

Лиам опустился на двуспальную кровать, кстати, единственную во всем номере, и глухо произнес:

— Чему быть, того не миновать.

— Что ты там бормочешь? — буркнула Кристина, недовольная тем, что не расслышала, и Лиам уже громче заявил:

— Жду не дождусь, когда ты выйдешь из ванной.

— Маньяк.

Шум воды стих, и Кристина вошла в комнату. Она вытерла лицо полотенцем, и снова завязала шелковистые волосы в пучок. Лиам пристально наблюдал за ней, а девушка игнорировала его взгляды.

— Я хотела, чтобы Аура влюбилась в кого-нибудь другого. — Кристина безуспешно пыталась не выдать горечь в голосе. — Я все время думала только о том, чтобы обратить ее внимание на кого-то другого. И она обратила.

Кристина стянула с себя куртку, и свитер, оставшись в красной клетчатой рубашке, затем села на стул рядом с убогим письменным столом, и закинула ногу на ногу, грустно уставившись на Лиама. Он мрачно сказал:

— Кристина, мы говорим об Адаме. Помнишь его? Адам Росс.

— Ах да. Адам, который постоянно пытается разрушить ваш план.

Лиам встал на ноги, и Кристина тоже поднялась, собираясь защищаться. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и вся циничность Кристины сдулась, оставляя разочарование от самой себя. Наверное, это ее собственное разочарование отразилось в серых глазах Лиама, когда он внезапно спросил:

— Ты так сильно меня ненавидишь?

Прозвучало так, словно он уже давно думал об этом, словно давно задавал сам себе этот вопрос. Кристина на секунду растерялась, полотенце выпало у нее из рук, но она не обратила на него внимания:

— С чего ты… Лиам… ты здесь не причем. Твой брат… Это все Рэн. Тебе не кажется, что он перегибает палку?..

— Рэн рассудительнее всех нас, — отчеканил Лиам. На его скулах заиграли желваки. — Я пойду… принесу чего-нибудь перекусить.

Кристина, не раздумывая, загородила ему путь. Она знала, что он специально хочет уйти, потому что ему стало неуютно в ее обществе.

— Прости! — выпалила она. Сердце пустилось в пляс. — Я просто… не понимаю…

Лиам опустил на нее взгляд:

— Что здесь не понятного? — невозмутимо спросил он. — Я говорю о том, что Адам может все разрушить. То, что мы планировали годами.

— Но это неправильно… — забормотала Кристина. В ее зеленых глазах было столько доверия сейчас, что сердце Лиама сжалось. — Я думаю, вы сгущаете краски.

— Я ухожу, — оборвал парень, делая еще несколько шагов к двери, но Кристина раскинула руки в разные стороны, все еще блокируя дверь.

Он шумно вздохнул.

Он чувствовал, что вымотался. Ему хотелось завалиться в постель и проспать неделю, так почему Кристина никак не примет свою роль в этой ситуации, и наконец не успокоится?

— Ты, правда, хочешь оставить меня здесь одну? — зачем-то спросила девушка, поставив Лиама в тупик. Он скептически изогнул бровь:

— Разве тебе не будет безопаснее одной? Разве я не подверг опасности и тебя тоже?

Ее зеленые глаза с бахромой длинных ресниц, шокировано распахнулись; она безвольно опустила руки:

— Почему ты сказал это?

— Я ведь тоже псих, разве нет?

— Но я говорила про Экейна…

— Он мой брат, Кристина, как ты этого не поймешь! — рявкнул Лиам. — Так. — Он исступленно выдохнул. — Я возьму себе другой номер. Вдруг я нападу на тебя, посреди ночи.

— Но ты не такой, как твой брат!

Кристина хотела уладить ситуацию, но сделала лишь хуже — Лиам заорал:

— Вот как ты считаешь?! Я УБИЛ МНОГО ЛЮДЕЙ!

Она схватила парня за щеки:

— Не вини себя в их смертях!

Он потрясенно выдохнул, отступая:

— Вот именно, Кристи, я и не виню. Я должен был сделать это.

Глаза Кристины заволокло слезами обиды. Она положила руки на плечи Лиама, сдавливая пальцами. Она уже не слышала, что говорил парень, она лишь сосредоточилась на его голосе, и его губах, которые были как раз на уровне ее глаз.

— Лиам, давай успокоимся, хорошо? Я думаю… — дыхание перехватило. В глазах Кристины появилось недоумение. — Мне кажется, что я хочу тебя поцеловать?..

Лиам вскинул бровь, уточнив:

— Разве ты не боишься, что я откушу тебе голову, или еще что?

Он не был удивлен ее поведением, а Кристина, больше не подчиняясь голосу разума, привстала на носочки, и потянулась к парню. Вопреки ее ожиданиям он не наклонился к ней, и не ответил на поцелуй. Девушка сморгнула горячие слезы:

— Ты не хочешь меня поцеловать?

— По-твоему я выгляжу как парень, который хочет этого? — он все еще хмурился. — Почему тебя так заводит, когда я много говорю?

Кристина не была смущена, потому что Лиам уже давно предупреждал, что она влюбится в него и они, загоревшись азартом, даже два раза спорили на это.

Сейчас она была уверена, что он хочет, чтобы она его поцеловала.

— Пока не извинишься, ничего не будет, — категорично заявил Лиам. Кристина опустилась, и ее руки упали с его плеч. В ее глазах возник вопрос, она недоумевала, не ослышалась ли, и поэтому Лиам бесстрастно повторил:

— Ничего не будет. Пока ты. Не. Извинишься.

— Я не стану извиняться, — отрезала она, скрещивая руки, и отодвигаясь от него в сторону, открывая проход.

— Не станешь? — Лиам вскинул брови, пристально следя за ней. — Пока ты не научишься признавать свои ошибки, между нами ничего не будет, Кристина. И, пока ты не увидишь, что я пытаюсь сделать, пока ты не будешь на моей стороне, тоже. Я буду ждать, когда ты сдашься. Но сейчас… сейчас действительно не время для твоих фокусов.

Судья города Эттон-Крик, — Оливия Хард была очень обеспокоена тем, что лейтенант Гаррисон заинтересовался делом Ауры Рид. Нервно хмурясь, и глядя в одну точку, — на стену, с грамотами, она продолжала размышлять о происходящем. Затем, испустив яростный вздох, набрала домашний номер. На том конце послышался робкий голос дочери, и затем скрип кровати — девушка встала:

— Мама? Что-то случилось?

— Ясмин, — деловито сказала Оливия, выпрямляясь в своем кресле. — Ты что-то узнала о нашем деле?

В ответ продолжительная тишина, затем:

— Мам, ты уверена, что это хорошая идея? Правильно ли мы поступаем, открывая охоту на Ауру? Может, стоит еще подождать?

— Ясмин, я задам несколько вопросов, — безапелляционным тоном сказала Оливия. — Во-первых, ты все выяснила о девочке?

— Да, мам, — покорно сказала Ясмин, вздыхая. — Я все выяснила.

— Она дочь Изабелль?

— Да, мама, она ее дочь.

— Ты наблюдала за Кэмероном?

— Да. — Вздох. — Мама, мы еще не уверены…

— Мы не можем долго ждать, Ясмин, — прервала дочь Оливия. — Разве наш человек из ОС, который пошел за ней в лес не оказался в итоге мертв? Разве Аура сейчас не с Адамом?

— Мама, Аура в психушке, — возразила Ясмин.

— Мне кажется, что я слышу в твоем голосе неприкрытую злобу. Надеюсь, это лишь мои догадки, но скажи, ты ведь не подружилась с Аурой? Я была не против, когда ты стала встречаться с Кэмероном, по видимым причинам, но твои дружеские отношения с ней это уже слишком.

— Нет, мам…

— Что — нет, мам? Это не игры, Ясмин. Это то, от чего зависит твоя жизнь. И моя, и еще сотни тысяч других людей.

— Но почему мы должны делать это именно с ней?..

— Неужели ты хочешь взяться за Адама, наивная девчонка? — насмешливо спросила Оливия, и, не дожидаясь ответа, сказала: — Неважно, чего хочешь ты, Ясмин. Мы должны делать то, что делаем, и неважно хотим мы этого или нет.

— Аура в психушке, — пробормотала Ясмин. — Я не смогу туда попасть. И Кэмерон не доверяет мне. Я не знаю, что мне делать. Я не могу связаться с Изабеллой.

— Я лишь надеюсь, что никто из них не доберется до нее первым, — с видимым беспокойством пробормотала Оливия, снова утыкаясь напряженным взглядом в стену с грамотами.

Она подумала, что должна позвонить Кристоферу Грину, и сообщить новости.

На часах восемь вечера, за окном — снежные сугробы, серая, тягучая ночь, и они все еще не разговаривают; Кристина была упрямой девчонкой, поэтому не могла извиниться за то, что считает Экейна сумасшедшим. Это было иронично, учитывая то, что похоже она влюбилась в его младшего брата.

Кристина не знала, в какой именно момент она это поняла — сегодня, или, когда Лиам спас ее от мучений два года назад, или возможно, она даже родилась для этой любви… Так или иначе, это случилось, что было глупо отрицать. И, что самое главное, Лиам достоин этого. Он не раз приходил ей на помощь, и даже теперь он не ненавидит ее, и не злится, а лишь с напускным равнодушием предвкушает момент, когда она извинится, и она подумала: почему бы и нет? Почему бы не извиниться, ведь она действительно виновата, и она уже устала дуться, ведь у нее даже не было занятий, чтобы отвлечься от мыслей о Лиаме, в то время, как он, казалось и вовсе не переживал, ожидая важного звонка из женского монастыря.

Кристина не знала, о чем думал Лиам, и ей было весьма любопытно, думает ли он о ней, потому что он смотрел на нее, как-то по-особенному.

Он любил смущать девушек — возможно, это было главное отличие от серьезных братьев, вечно погруженных в заботы. Лиам всегда был более раскованным, и остроумным, и легким на подъем, но, тем не менее, в его взгляде проскальзывала и серьезность, характерная для их семьи. Сейчас Лиам занимался своим любимым делом — пытался вывести Кристину из себя. Возможно это по-детски, но ему нравилось, когда девушка злилась. Не по-настоящему конечно, когда в его груди все начинало сдавливать от раздражения, а как сейчас, когда она уже готова к нему подойти, но упрямство не позволяет это сделать. Он просто смотрел на нее, запоминая ее движения, когда она расчесывала свои длинные, восхитительные волосы, когда наклоняла голову, чтобы задумчиво глядеть в окно, и когда она словно бы случайно проходила мимо него в ванную, надеясь, что он первым заговорит, и разрядит напряженную для нее обстановку. И Лиам действительно хотел это сделать, но он понимал, что Кристина тоже должна вынести урок из их ссоры; она должна понять, что следует относиться к их нелегкому делу более серьезно.

Время было готовиться ко сну; парень едва ли не в воздухе ощущал тяжесть и напряжение, которое чувствовала Кристина. Она думала, что если она сейчас не попросит прощения, если сейчас не заговорит, то время будет упущено, и Лиам сидел в кресле, наблюдая за тем, как она пытается завязать пучок на голове перед сном, и тем самым специально оттягивает время. Ей нужно было подумать, и время было уже на исходе. Для Кристины будет невыносимо лежать рядом с ним, и не разговаривать. Зная обо всем этом, парень сидел в кресле, подперев щеку рукой, и продолжая пялиться с полуулыбкой предвкушения, на подругу. Он рассмотрел в ней все; изгиб шеи, татуировку в виде розы на правом плече, которую ему хотелось поцеловать. Он рассмотрел ее тело: тонкую талию, длинные, стройные ноги, и татуировку в нижней части спины. Ее он тоже хотел поцеловать. Лиам рассмотрел в девушке все, в том числе и гнев, который распространялся сейчас на нее саму. Она уже не могла думать ни о чем другом, кроме того, что сейчас ей придется лечь в одну постель с Лиамом, после того, что она ему наговорила и после того, что она узнала о себе. О своих чувствах. Ей понадобилось одна секунда, чтобы влюбиться в него, и два года чтобы понять, что это случилось.

Стоя у зеркала, Кристина пыталась заплести волосы, чтобы не лезли в глаза и рот, или еще хуже, не щекотали Лиама, потому что, им придется лежать вдвоем в постели, и думала о том, когда же все-таки это произошло. Когда ей захотелось его поцеловать? Два года они знакомы. Они много раз ночевали вместе, обмениваясь шутливыми (а иногда не очень), оскорблениями. Продумывали схему того, как не позволить навязчивой Ауре проникнуть в суть собственной памяти, готовились к сессии по биохимии, и ни разу… ни разу Кристина не подумала, о том, что хочет прикоснуться к его щеке, чтобы почувствовать гладкость его кожи, никогда ей не хотелось провести ладонями по его светлым, мягким волосам, а сейчас же ладони буквально чесались от желания.

— ЧЕРТ ВОЗЬМИ! — рявкнула девушка, опуская руки. Ее длинные, светлые как у ангела волосы спустились до самой талии. Она встретилась взглядом с серыми глазами Лиама в отражении, и тут же приказала себе держаться. Она не сдастся, ведь именно этого добивается этот шутник.

«Ха! Он меня не поцелует, если я не извинюсь! Да кому нужны его мерзкие поцелуи! Интересно… НЕТ!».

Кристина раздраженно сорвала покрывало с постели, и осторожно легла. Судороги в ее желудке усилились. И почему ей в голову не пришло взять домик с двумя кроватями? Потому, что никто не мог предположить, что ей вдруг захочется наброситься на Лиама с поцелуями…

А он не захочет этого…

«Нет! Он хочет, но я должна извиниться. А почему я должна это сделать? — про себя размышляла Кристина. Лиам тем временем, отправился в душ. — Я должна извиниться, потому что я сказала то, что думаю. И, кроме того, если я извинюсь, то Лиам решит, что я сделала это, потому что хочу, чтобы он меня поцеловал. А я этого не хочу. То есть, хочу, но не так. И вообще, после того, что он меня шантажировал, я не должна хотеть его целовать. А почему он решил, что я извинюсь за поцелуй? Неужели этот болван понял, что я чувствую? Хотя, если поразмыслить, я ведь не чувствую ничего особенного. То есть я не уверена, ведь как понять, что ты любишь, если ты никогда никого не любил? А как другие люди понимают, у них, что встроенный радар? Или может они тоже никого не любят, а просто говорят, что любят? А зачем? И вообще, кто решил, что любовь существует?».

Кристина вздрогнула, не заметив, когда Лиам сел на кровать, и скользнул под одеяло. Ее сердце стремительно понеслось в дикий пляс, а желудок снова сжался судорогой волнения. Оказывается, размышляя «о важных вещах», она уснула, так и не решив, как поступить, потому, что логическое размышление завело ее в тупик, а тут уже Лиам вышел из душа, одетый в пижамные штаны, и черную футболку.

Кристина медленно выдохнула, беспокоясь о том, не слышно ли ее колотящееся сердце, и мучаясь в раздумьях, о чем подумал Лиам, когда увидел ее реакцию. Наверное, про себя рассмеялся.

Ни слова не говоря, но наверняка смеясь в своей мерзкой душонке, Лиам положил обе руки за голову. Кристина осторожно скосила глаза в его сторону, и сквозь сереющий сумрак комнаты, увидела, что он лег на самый край двуспальной кровати. Подальше от нее.

Кристина нахмурилась. Ее возмутило и обидело то, что он не лег к ней поближе, как обычно. «Наверняка, думает, что так я извинюсь. Нет уж!».

Девушка внезапно вспомнила о чувствах Ауры к Рэну. Вспомнила о том, как ее раздражало поведение подруги, — ее бессмысленное отрицание своей влюбленности, когда все было очевидно, когда Кристина знала правду. Аура вновь влюбилась в Рэна. Как раньше.

Что бы подруга сказала сейчас? Посмеялась бы, или сочувствующе покачала головой? Или наоборот разозлилась, от того, что Кристина, поучая ее, сама вляпалась в подобную ситуацию?

Зная ее, нельзя предугадать ответ.

Кристина в полутьме закатила глаза. Она чувствовала на себе взгляд Лиама. Или, возможно, не чувствовала, а просто знала, что он смотрит на нее, потому что это на него похоже. Наверное, смотрит, и насмехается. Кристина не выдержала:

— Я хочу, чтобы ты первый извинился.

Щелкнул включатель, и с его стороны загорелся свет от ночной лампы. Парень снисходительно осведомился, приподнявшись на локте:

— За что я должен извиниться?

— За то, что хотел, чтобы я первая извинилась, — отозвалась Кристина дрожащим от нервного возбуждения голосом. Она смотрела прямо перед собой.

— Постой…ты хочешь, чтобы я извинился за то, что заставил тебя извиниться? То есть, ты извиняешься?

— Нет! — Кристина резко посмотрела на парня, как раз в ту секунду, когда он стер с лица улыбочку. — Я хочу, чтобы ты извинился, за то, что манипулировал мною!

— Этого не будет. — Лиам упал на подушку, и выключил ночник. Кристина так и осталась лежать на спине, с прижатыми к груди руками.

В голове мелькнула мысль, что может быть ей еще сильнее хочется его поцеловать от того, что он так упрям и дерзок, и все никак не хочет сдаться? Ее мысли стали безумными. Кристина медленно выдохнула. Почему-то вдруг захотелось плакать. Она и думать забыла о том, что Аура сейчас в лечебнице, что они приехали в это место, для того, чтобы встретиться с ее биологической матерью. Мысли были лишь о том, какие губы у Лиама.

«Может поцеловать его, когда он уснет?».

— Я даже не знаю, почему хочу этого, — сказала Кристина вслух.

— Ты просто хочешь этого, — ответил Лиам в темноту. — Я никогда не понимал людей, которые пытаются все объяснить. Зачем? Ведь не имеет значения, сумеешь ли ты объяснить происходящее или нет, оно уже происходит. Не нужно анализировать, нужно просто делать.

Кристина нашла в темноте ладонь Лиама, их пальцы сплелись. Он приподнялся на локте, и пронзительно посмотрел на девушку, изучая ее лицо. Кончики его шершавых пальцев, едва касались ее лица, когда он убрал ее волосы за уши. Кристина затрепетала; захотелось зажмуриться, но она продолжала смотреть в лицо Лиама, едва различимое в темноте. Он медленно наклонился к ней, и ее сердце сжалось, а глаза непроизвольно закрылись.

— Ты не станешь извиняться, верно? — тихо спросил он. Кристина была готова извиниться за что угодно; она уже не знала, кто она, и где она, она лишь чувствовала колено Лиама рядом со своим бедром, она чувствовала его пальцы на своей щеке, а затем она почувствовала, как его мягкие губы осторожно касаются ее губ. Этот целомудренный поцелуй, затронувший в ее сердце потаенные чувства был самым лучшим в мире, потому что она была с правильным человеком. Если бы Кристина не лежала на постели, укрытая одеялом, она бы, наверное, упала, потому что сейчас ей казалось, что ее ноги и руки онемели. Она чувствовала на губах Лиама улыбку, когда он ее целовал, и ее саму, внезапно потянуло на смех. Когда Лиам наклонился для следующего поцелуя, девушка запрокинула голову, и рассмеялась. Лиам приподнялся выше на локте.

— Что? — в его голосе тоже был смех.

— Не знаю. Просто странно… мне вдруг неожиданно захотелось смеяться.

— Ты чувствуешь то, что чувствую я, — объяснил Лиам, ложась на бок, и подпирая щеку рукой. Кристина шокировано повернулась к нему:

— Что это значит?!

— Ты улавливаешь мое настроение, потому что мы с тобой связаны. Наверное, это произошло, когда я исцелил тебя. Теперь ты чувствуешь тоже, что и я, когда эмоции особенно сильны.

Кристина в ужасе отстранилась:

— Хочешь сказать, что мои чувства — это отражения твоих? То есть, я смеюсь, потому что смешно тебе, и я хочу поцеловать тебя, потому что хочешь ты?

— Да. — Лиам не стал лгать. Он пообещал Кристине никогда не лгать, и сейчас тоже не стал.

— Это значит, что я…не хочу…ничего не хочу?

Лиам улыбнулся.

Кристина очень любила, когда он улыбался.

— Кристи, ты говоришь так, словно я манипулирую тобой, — томно протянул он, но Кристине было не до шуток.

— А это не так?! — вскинулась она, быстро садясь на кровати, и включая лампу со своей стороны, чтобы видеть Лиама. Он со снисходительным смешком сел:

— Что ты сейчас чувствуешь, Кристина?

— Я?! Злость, потому что ты заставил думать, что я хочу тебя поцеловать!

— Я сказал, что ты чувствуешь то же, что и я. Ты видишь, чтобы я злился?

— Что это значит? — осеклась Кристина. На лице Лиама было все то же снисходительное выражение, словно он объяснял глупышке элементарные вещи.

— Это значит, что, когда мы с тобой чувствуем одно и то же, это усугубляется от связи. Я сильнее тебя, и мои эмоции тоже, поэтому ты ощущаешь все гораздо сильнее, чем раньше.

— Так я хочу этого или нет?! — вышла из себя Кристина. Ее пальцы сжали одеяло. Она не хотела поддаваться Лиаму, но она хотела быть сейчас с ним.

— Нужен ли тебе ответ на этот вопрос? — Лиам приблизился к Кристине, взял ее за плечи, и уложил на постель. Кристина неосознанно положила свои руки ему на талию, притягивая к себе. И Лиам с нежностью поцеловал Кристину. Их поцелуй затянулся, потому что, наверное, как и говорил парень, их чувства смешались, увеличиваясь, подпитывая друг друга, и умножаясь в прогрессии. Была ли это связь, или истинное чувство, но эти двое были сейчас вместе; их любовь росла словно огонь, словно яростный ураган, который поглощает все вокруг, уничтожает; они лучшие друзья, которые перешагнули через свою дружбу, и это оказалось не так уж и плохо.

Губы Лиама были мягкими и приятными, и словно бы родными. Они заставляли Кристину ощущать жар, словно температура ее тела поднялась до сорока градусов, словно девушка зашла с мороза, в теплую комнату, и медленно стала отогреваться, пока ее тело не стало мокрым, и горячим.

— Ты помнишь нашу встречу? — прошептал Лиам, целуя ее татуировку над сердцем.

— Ты был болваном.

— А ты была очень милой, — Лиам обернул руки вокруг Кристины, и откинулся на подушку. Сквозь ткань его футболки, Кристина слушала его размеренное сердцебиение, и улыбалась.

Несчастья стороной обходили Кристину Грин ровно до девяти лет, — до того, как мама умерла. С тех пор то все и началось. Дрейк винил отца в ее смерти. Он ему прямо в лицо говорил, что считает, что тот избавился от матери, но Кристина никогда так не считала, хотя бы потому, что отец должен был быть дома, и испытывать хоть какие-то чувства. Он не чувствовал ничего; он любил лишь работу, компанию, акции; детей он воспринимал как хлам, находящийся за гранью интересов.

Кристина привыкла. Когда Дрейк окончил школу, отец пытался заставить его поступить в Стэнфорд, но брат уперся, потому что хотел учиться в академии искусств. И, когда Кристине было четырнадцать, Дрейк сбежал. Она отчаянно хотела, чтобы брат взял ее с собой, но он сказал, что она должна понять, чего хочет от жизни. Отец рассвирепел, и впервые ударил Кристину за то, что она слишком громко плакала.

Отец пил, и много. В школе, Кристину обижали; некоторые потому, что она не была на них похожа, другие, потому что просто завидовали — Кристина училась лучше них, одевалась лучше, и, в общем, делала все лучше. Она была согласна на то, чтобы поменяться с кем-то местами, и жить обычной жизнью; не ходить на курсы, по углубленному изучению математики, не посещать каждый понедельник собрания акционеров, вместе с отцом, как единственная наследница его компании (потому что отец благополучно забыл о том, что у него когда-то был сын). Кристина хотела жить нормальной жизнью, но каждый день, приходя домой, она запиралась в собственной комнате, в их огромном доме, и кричала в подушку, чтобы не слышали горничные; а иногда она просто лежала, глядя в потолок, часами, представляя, что все происходящее — сон. У нее не было друзей, и не было подруг; тот, с кем она могла говорить — ее брат, бросил ее, потому что не смог терпеть того, что творил отец, с его жизнью, и когда Дрейк спрашивал, что именно интересно Кристине, она говорила, что не знает. Когда-то Кристина любила балет. Мама водила ее в балетную школу, но после ее смерти отец запретил подобные занятия, в страхе, что дочь слишком полюбит это, и, как и брат-художник не будет восприимчива к деньгам.

А когда уехал Дрейк, и отец совсем сошел с ума, заставляя Кристину думать, что она унаследует компанию, девушка не выдержала. Ее душа с каждым днем превращалась в нечто ужасное, и она до смерти возненавидела отца. Он отобрал у нее все — маму, брата, и даже балет. И, черт возьми, если бы можно было продать душу, чтобы избавиться от этого монстра, Кристина бы сделала это.

В конце апреля, когда ей исполнилось шестнадцать, отец заявил о том, что собирается завещать компанию Кристине, потому что его дочь не «сопливая девчонка». Она проигнорировала его, втайне подав документы, для поступления в колледж Эттон-Крик, где сейчас жил Дрейк; добросовестная учеба, и преждевременное окончание школы обеспечило девушке полную стипендию, но вырваться из лап отца было не так-то просто. Пока она не услышала кое-что, в корне изменившее ее жизнь. Что-то, что разрушило ее окончательно.

Вернувшись из спортзала, где била грушу с такой силой, что едва не заработала вывих плечевого сустава, она случайно услышала тайную беседу отца с адвокатом. Конечно же, никто и предположить не мог, что она подслушает. Кристины никогда не было дома, — она часто пропадала с друзьями-байкерами, стараясь всячески нарушать правила, и порочить имя их семьи, но Кристофер Грин, давно понял, что чтобы его дочь не сделала, она примет компанию в наследство. «Ее переходный возраст пройдет». Конечно, каждая татуировка на ее теле, действовала на него, как красная тряпка на быка, и он жестоко наказывал дочь за это, однако, со временем, он понял, что никакие пытки больше ей не страшны.

В тот день, Кристина вернулась рано, потому что она не спала уже вторую ночь подряд, ухаживая за своим приятелем, который едва не умер от передозировки наркотиков. И, не выполнив свою норму упражнений на день, и пропустив курсы менеджмента, Кристина пришла домой, и в ужасе замерла у неосторожно приоткрытой двери в кабинет отца. Не потому, что скрипнула половица, или еще что-то, нет. Кристина остановилась, затаив дыхание, потому что она услышала, что отец говорит о ее матери, о которой он говорил не часто, точнее даже сказать, никогда.

Это насторожило девушку, и она еще сильнее прислушалась.

— Крис, — обратился адвокат к отцу, — я не хочу вмешиваться в это дело, и тебе не советую. Копы рыщут повсюду, подозревая тебя, и ты уже никак не избавишься от этого, а твои тестирования на животных, не приносят результата.

— Заткнись, — буркнул отец. — Когда ты говоришь об этом, я вспоминаю Кэтрин. Она говорила точно так же, как и ты.

— Надеюсь, ты не собираешься сделать со мной то же, что и с ней, Крис, — полушутливо-полусерьезно проворчал адвокат.

Кристина замерла у двери, ее грудная клетка не двигалась. Девушка тут же вспомнила слова брата о том, что это отец убил маму. Она ненавидела отца, и в какой-то степени даже себя, за то, что похожа на него. Даже не любила свое имя, ведь когда отец называл ее Крис, ей казалось, словно они похожи больше, чем ей того хотелось бы. А теперь, Кристина могла узнать то, что позволит ей возненавидеть отца по-настоящему.

— Если продолжишь в том же духе, у меня не останется выбора. Я надеюсь, ты не предашь меня, как она. Кэтрин хотела разлучить меня с ребенком. Я не мог этого ей позволить.

— Но Дрейк все же ушел из дома.

— Плевать, он не был моим сыном. Кэтрин забеременела от какого-то репортера, а я лишь взял на себя ответственность. Мне это было не сложно, но мальчишка не был моим сыном. А Крис — моя дочь, она часть меня, и я не позволю, чтобы она узнала что-то о моем деле, и моих планах на нее. Она должна унаследовать ОС. Я воспитал ее правильно, моя дочь, хороший солдат. Я вовремя остановил Кэтрин, и не жалею о том, что она ушла.

«Что это — ОС»?

— Она не ушла, Крис. Твоя хладнокровность меня поражает. Но и вдохновляет.

— Ты мой адвокат, а не друг.

— Я твой брат, а не твой адвокат. Я лишь заметаю следы, и я не хочу, чтобы кто-то знал о том, что мы сделали.

— Вместо того, чтобы капать мне на мозги, найди того репортера, который крутится возле меня. Я надеюсь, ты поступишь правильно, и сделаешь то, что должен. Чтобы он не успел пойти в полицию.

— Ты уверен, что он что-то знает?

Повисло молчание, которое Кристина расценила как угрозу. Она вытерла ладони о спортивные штаны, и тихо-тихо вздохнула.

— Разумеется. Кэтрин хотела уйти к нему, после того, как они засадят меня за решетку. Мне пришлось предпринять что-то, прежде чем это произошло.

— Ты думаешь, что Дрейк был его сыном?

— Мне все равно! Я бы убил и его, если бы он не сбежал. Порождение тьмы…

— Мы можем его отыскать, — как бы, между прочим, сказал адвокат отца. Кристина сглотнула, порываясь тут же броситься в свою комнату и позвонить Дрейку, чтобы предупредить, но отец сказал, что он не станет искать Дрейка, и надеется, что все вскоре о нем забудут.

Кристина побрела по коридору к своей комнате. Ее ноги стали ватными.

Она знала, что отец — чудовище, и думала, что уже ничто не сможет ее удивить, но оказалось, что он перешел все границы. Он убил мать, и хотел убить Дрейка. И впервые за все время Кристина была счастлива от того, что ее брат не рядом с ней, не в этом ужасном месте, а где-то далеко.

В эту ноябрьскую ночь, Кристина впервые напилась. Она никогда не переходила собственные границы, она лишь делала вид, но в этот день, ее прежней не стало. Дрейк оказался ее…сводным братом, и Кристина даже ощутила зависть, ведь, получается, Дрейк никак не связан с этим монстром Кристофером Грином, в отличие от нее самой. Кристина ощутила себя самым настоящим ребенком дьявола. Она его дочь, она его кровь. Значит ли это, что она похожа на него, что она тоже убийца? Что она зло?

Следующее утро не принесло ничего хорошего: отец хорошенько проучил дочь за то, что та засветилась в известном ночном клубе, в пьяном угаре, и лежа в ванной, с холодной водой, чтобы остудить тело, испещренное ссадинами и синяками, Кристина обдумывала свой план.

Отец ясно дал понять, что убьет ее, если она еще что-нибудь выкинет в подобном роде. Он озверел, когда услышал в ответ: «ты сделаешь со мной то же, что и с мамой?», и влепил, своей дочери затрещину столь звонкую, что у нее до сих пор звенело в голове.

Кристина ушла под воду, наслаждаясь тем, что боль потихоньку уступала из-за воздействия обезболивающего и холодной воды. Девушка не пыталась покончить с собой, хоть эта мысль и посещала ее довольно часто. Теперь ей вздумалось, показать отцу, что значит быть униженным, избитым. Она хотела наблюдать крах компании, потому что лишь это может причинить Кристоферу Грину боль.

Когда отец ушел в ресторан, отпраздновать, новый удачный для него контракт, девушка уже окончательно решилась. Она отправилась в полицию, на своем байке, который купил отец, за лживое обещание «не высовываться».

Туманная осенняя ночь была приятной, но раздражающе шумной, и, входя в полицейский участок, она вспомнила о своем брате, который наверняка сейчас занят своими картинами…

Было около семи вечера, когда Кристина попросила офицера о важном разговоре с лейтенантом. Молодой мужчина, который часто видел Кристину в отделении полиции, куда приводили ее, и ее банду, мигом согласился, потому что побаивался этой «Адской Блондинки», и ее всемогущего отца, который мигом вытаскивал дочь из неприятностей.

— Проходите, — запинаясь, сказал парень, и Кристина, даже не подшутив над беднягой, прошла в кабинет лейтенанта.

— Я хочу сделать заявление!

— Секундочку… — лейтенант говорил по телефону. Он кивнул Кристине на стул, и девушка на секунду замешкалась. — Да, Кристофер, я обещал, что сделаю это.

Какова вероятность, что говоривший на том конце провода — ее отец?

Лейтенант положил трубку.

— Итак, Кристина. Что ты хотела? О каком заявлении идет речь?

Кровь отхлынула от лица девушки:

— Вы говорили с моим отцом?

— Да.

Теперь Кристина должна была решить, как поступить. Что сделать…

— Мне кажется, что, я ошиблась, придя к вам сегодня, — поспешно пробормотала она, выбегая за дверь. Казалось, сердце колотилось от панического страха не в груди, а где-то в голове, между ушами. Если отец узнает о происходящем, он ее убьет.

«Он сделает это», — подумала Кристина, на мгновение успокоившись — в любом случае этот кошмар закончится.

Кристина запрыгнула на байк.

Раздался звонок.

Сердце сжалось в тиски.

Звонил отец.

Он знает.

Домой больше нельзя.

Она может отправиться лишь в одно место. До весеннего семестра в университете Эттон-Крик, Кристина сможет пожить у своего брата, или в охотничьем домике, который приобрел Дрейк.

Не теряя больше ни секунды, Кристина вернулась домой, собрала все необходимое, и тогда, стоя на пороге особняка, она поняла, что больше никогда не вернется сюда. Было что-то грустное, в этом. Этот дом хранил много ужасных вещей, но были и хорошие моменты; моменты, когда была жива мама, когда Дрейк был рядом, и отец не был тем чудовищем, которым он стал теперь. Этот миг хотелось запечатлеть на пленке, как нечто, что будет доказательством ее ужасного прошлого, как напоминание о том, что она сумела выкарабкаться. И она сможет, Кристина не сомневалась.

Она осознавала, что ее жизнь с этого момента круто изменится.

Она была милой девочкой, но даже с милыми девочками иногда происходят страшные вещи. В ночь, когда она сбежала из дома, действительно произошло что-то страшное.

И ее жизнь действительно изменилась.

… Ночь была очень жаркой, спина взмокла, пока Кристина добралась до Эттон-Крик, на своем мотоцикле; ее зубы были крепко сжаты, от нервного напряжения, пальцы твердо сжимали руль. Сердце билось ровно и медленно.

Отец убил маму, за то, что она хотела сбежать с журналистом, который накопал на него много грязи, и который был биологическим отцом Дрейка, а теперь отец начнет догадываться, что Кристина в курсе происходящего, и даже хуже того — он станет искать ее, и когда найдет, ей не будет прощения, он не примет ее назад. Отец никогда никого не прощает, и мама тому доказательство.

Кристина чувствовала что-то непонятное внутри себя, словно ее одолевала лихорадка, и ей срочно нужно было прилечь. С ее телом что-то происходило… что-то непонятное, что-то ужасное.

Девушка остановилась в придорожном мотеле, и выбрала домик, номер одиннадцать, потому что это было ее любимое число. Управляющий мотеля, когда показывал ей домик, странно посмотрел на девушку, и спросил есть ли у нее документы, но Кристина вручила ему приличную сумму, назвавшись другим именем, и заперлась внутри.

По пути сюда, ей хотелось принять ванну, и отдохнуть, а потом позвонить брату, и рассказать, что произошло — не все конечно, а умолчав о том, что он сын журналиста, о котором они ничего не знают, но теперь Кристине хотелось лечь в постель, принять горизонтальное положение; она бросила рюкзак, и забралась в кровать, не удосужившись включить хотя бы лампу, или снять одежду.

Аххх….

Из горла вырывались хрипы.

Аххх…

Ее тело сковывала боль, словно проводилась операция на жизненно важные органы без анестезии. Кристина закричала, изгибаясь, и даже не осознавая, что она сжимает в кулаках простынь. Ее крики превратились в стоны, и всхлипы.

Боль отступила так же неожиданно, как и появилась, давая Кристине передышку. Ее щеки жгло, в горле пересохло.

Кристина разжала пальцы. Они не слушались. Осторожно вздыхая, боясь новой волны боли, девушка медленно потянулась к молнии на мотоциклетной куртке, когда боль насквозь пронзила ее тело, словно раскаленный прут.

Кристина завопила; дикий крик смешался со слезами, такими обжигающими, и горячими, какими они не были никогда.

— НЕТ! Нет, нет, НЕТ!!!

«Что со мной?».

Аххххх….

Как больно.

Это больнее чем сотни наказаний, которые ей пришлось вытерпеть за всю свою жизнь.

Что-то происходило и с наружи, и внутри нее самой.

— Кристина. Кристина, очнись! Не теряй сознание!

Кто-то взял ее за голову, отбросил прилипшие ко лбу волосы, назад, и провел ладонью по волосам. Это отец? Это Дрейк? Все смешалось.

— Что…

— Кристина! Открой глаза. Я прошу тебя, открой глаза. Ты не можешь умереть, все не так…

Кристина со второй попытки открыла глаза, но ничего увидела, — лишь темноту. И в темноте странный, белый свет, который манил ее вперед. Ее тело было податливым, и этот кто-то, кто настойчиво говорил с ней, не повстречав сопротивления, быстро стянул с нее верхнюю одежду, затем джинсы, и, подхватив на руки ловким движением, понес неизвестно куда.

В голове и ушах до сих пор был непонятный шум, который мешал думать.

Она уже ничего не понимала, лишь хотела, чтобы неясная, ослепляющая боль прекратилась.

Наверное, она умирает.

Ее голова безвольно лежала на плече человека, сотканного, словно из света.

Она больше не дышала. Она больше не двигалась. Значит, она умерла.

Тогда почему она ощущает прикосновения этого незнакомца?

Ее безвольное тело, наполненное светом, погрузилось в ледяную жидкость; голова была тяжелой, но чьи-то руки не позволили уйти ей вниз, под воду.

Неужели, этот человек считал, что вода спасет ее от смерти?

— Кристина, послушай меня. Кристина, ты не умираешь. Ты не умираешь. Не уходи. Прошу тебя, не бросай меня. Кристина, не уходи, открой глаза.

Ее веки были словно свинцовыми, но неожиданное любопытство пересилило боль, и она открыла глаза. Голова по-прежнему была в ладонях этого человека. Его руки не позволяли ей дезориентироваться в пространстве, заставляя смотреть в его серые, как пасмурное небо, глаза, в мягкое, сопереживающее лицо.

— Ты ангел? — разлепив губы, с запекшейся кровью, спросила девушка. Именно этот вопрос она хотела задать. Не что с ней, и что будет дальше. Не почему она лежит в ванной в нижнем белье.

— Я Лиам.

— Я умираю, — зачем-то поставила Кристина в известность ночного гостя. — У меня внутри кровь. — При последнем слове, у нее из уголка губ скатилась струйка крови, и капелька упала в воду.

— Ты не умрешь, Кристина. — Этот парень, Лиам, наклонился к девушке, и, совсем не боясь запачкаться в крови, мягко и аккуратно поцеловал ее в щеку, касаясь уголка губ.

Утром, в шесть двадцать девять, раздался звонок из женского монастыря.

Лиам мгновенно проснулся, и ответил. Звонила сестра Мария, и она, бодрым голосом, сказала, что сестра Изабелла готова их принять. Почему в такой ранний час, никто не стал объяснять, а Лиам не стал спрашивать; он сказал, что через час и сорок минут они будут там, и разбудил Кристину.

— Что еще? — буркнула она сквозь сон, кутаясь в одеяло, и даже не открывая глаз.

— Звонили из монастыря, они ждут нас.

Кристина открыла глаза.

— Одевайся, Кристина.

Лиам назвал ее по имени таким тоном, что сразу стало ясно — шуткам пришел конец. На Кристину сразу обрушилось все: Аура, ее лучшая подруга сейчас в лечебнице; Кристина сегодня встретится с ее настоящей матерью, о которой Аура узнала совсем недавно… вчера все это казалось страшным сном, который длился около двух лет, но сейчас все обрело более реалистичные формы.

Ничего из того, что ощущала Кристина, она не сказала Лиаму, потому что не хотела расстраивать.

Перекинувшись едва ли парой слов, они выписались из номера, сели в машину, и преодолевая снежные заносы, выехали на главное шоссе, с которого им придется свернуть, через шестьдесят минут, чтобы заехать в лес, туда, где находился женский монастырь.

Только-только рассветало, но небо по-прежнему оставалось серым, и над лесом — черным; приближалась буря; совсем скоро снег превратился из мелкой едва различимой крупы, в огромные хлопья.

Лиам обеспокоено включил стеклоочистители.

— Что тебя беспокоит? — спросила Кристина, нервно глядя на друга. Она сама ощущала в душе непонятную тревогу.

— Не знаю. Словно сама природа не желает, чтобы мы достигли цели.

— Тогда может не стоит ехать туда? — в голосе Кристины слышалась слабая надежда.

— Мы не можем, — Лиам твердо глянул на подругу. — Мы должны быть там, чтобы контролировать ситуацию. Изабелла снова может попытаться убить Ауру.

Кристина зло хмыкнула:

— Вы заперли ее в психушке, так что до нее никто не доберется, тем более Изабелла. Она никак не выберется из монастыря.

— Ты удивишься… — Лиам не договорил, потому что неожиданно они услышали поразительный, оглушающий хруст, словно ломается лед, а затем прямо перед ними на дорогу упало дерево, рассыпая вокруг себя льдинки, словно бриллианты, сверкающие в свете фар.

Кристина вскрикнула, вжимаясь в сиденье, а Лиам ударил по тормозам, но машина проскользила по дороге еще несколько метров. Когда изогнувшиеся ветви дерева, были в опасной близости от лобового стекла, автомобиль, наконец остановился.

Несколько секунд парень шокировано смотрел на дорогу, затем, быстрым взглядом оценил Кристину:

— Ты в порядке?

Она медленно кивнула, судорожно выдыхая.

— Я очень испугалась. Что произошло?

— Как я и сказал, сама природа хочет помешать нам.

Лиам вышел из машины, и направился прямиком к дереву. Кристина неуклюже выбралась вслед за ним. До ее ушей донесся его снисходительный, злой смех.

— Лиам, не смейся. Мне страшно.

— Ты и должна бояться, — он обернулся и внимательно посмотрел на подругу. — Мы должны поспешить в монастырь. Я боюсь, мы можем не успеть.

— Успеть? Что?

— Изабелль уже может не быть.

Из монастыря больше не звонили, и так же никто не отвечал на звонки; Лиам беспокоился, утверждая, что время потерянно, а Кристина вжималась в сидение нервно покусывая внутреннюю сторону щеки.

На въезде в лес, пришлось снизить скорость — машина постоянно подскакивала на кочках, разбрасывая вокруг себя снег.

Лиам, чувствуя нервозность девушки, сидящей рядом, мог лишь сказать ей не беспокоиться, и сжать ее пальцы.

— Что мы будем делать потом, когда поговорим с Изабеллой? — спросила Кристина, чтобы как-то отвлечься от тревожных мыслей.

— Мы останемся с ней, — ответил Лиам. Его трясло из стороны в сторону, когда машина подскакивала на ухабах.

— Зачем? — Кристина уставилась на парня, широко открытыми глазами. Перспектива остаться рядом с Изабелль ее не обрадовала.

— Мы должны проследить, чтобы она не выбралась из монастыря. Мы останемся там, чтобы сдерживать ее безумие. Кэмерон считает, что мы с тобой способны убедить ее оставить Ауру в покое, но я так не думаю. Этот план она вынашивала с самого рождения Ауры, и не отступится от него.

— Почему мы не можем все рассказать Ауре?

— Потому что ты знаешь, как она поступит. Аура хотела убить Рэна, ты ведь помнишь. Ты знаешь, что это значит. Все это усугубилось в ту ночь, когда Рэн пошел за ее дневником на озеро. Труп мужика, который ее преследовал оказался на нашем дворе в качестве предупреждения, и я знаю, кто это сделал. Мы все знаем. Осталось еще немного, Кристина. Еще немного потерпи.

— Зачем? — тихо рассмеялась Кристина, но ее смех не был веселым. — Это ведь никогда не закончится. Когда-нибудь Аура узнает, что мы сделали, и тогда все изменится. Мы не можем все время ее прятать от них. Всегда будет кто-то, кто захочет забрать ее у нас. И они будут сильнее предыдущих.

Повисла краткая тишина, потом Лиам бодрым тоном укорил подругу:

— Эй, Кристи, не сгущай краски. Это ослепит мое божественное зрение, из-за чего мы попадем в аварию.

Кристина промолчала. Она довольно хорошо знала Лиама и эту его ненавистную привычку: как только все казалось безвыходным или слишком пессимистичным, этот парень начинал нести чушь, и делать вид, что ничего из ряда вон выходящего, не произошло.

— Я вижу ворота монастыря, — через некоторое время объявила Кристина и с облегчением вздохнула. Больше не нужно спешить.

Лиам остановил машину у высоких ворот из частокола, которые, к сожалению, не открылись сами по себе, и они с Кристиной вышли из машины. Девушка тут же продрогла, и обхватила себя руками. Никто им не спешил открывать, а когда Лиам звонил по телефону, никто не ответил на звонок. Кристина начала раздражаться:

— Интересно, нас арестуют, если мы просто войдем туда? Или это еще и посчитается за грех?

— Кристина, будь терпеливой, — снисходительно посоветовал Лиам. Он в своем легком сером свитере, выглядел вполне уместно среди лестной местности, на фоне монастыря — ангел, спустившийся с небес. — Иди в машину, и посигналь. Может тогда нас услышат, и встретят.

Кристина ушла, а потому не видела обеспокоенного лица юноши, глядящего куда-то в небо. Буря все не проходила, тучи так и продолжали нависать над лесом. Все это очень плохо, и странно, и не предвещает ничего хорошего.

Лесную тишину разрезал оглушающий звук клаксона, и Лиам вздрогнул от неожиданности.

Все это плохо закончится, он чувствует это.

Кристина вышла из машины, прижимая ладони в варежках к ушам.

— У меня плохое предчувствие, — обеспокоенно произнесла она.

Лиам промолчал.

Он ждал, когда откроют ворота, и он все еще сжимал в дрожащей руке телефон. Что он скажет своим братьям? Кэмерон возможно станет продумывать новый план, но Экейн будет явно раздражен, и обеспокоен. Он так долго пытался спрятать все улики, что теперь, когда все идет наперекосяк, он просто сойдет с ума.

— Кто-то идет, — прошептала Кристина, почему-то испугавшись.

Ворота открылись, и к ним выступила пожилая женщина, в черном шерстяном платье.

— Доброе утро. У вас назначена встреча?

— Доброе утро. Мы должны встретиться с сестрой Марией, — почтительно произнес Лиам, возвышаясь над женщиной в платье на целых две головы. — Вы не могли бы предупредить ее, что приехал Лиам Коллинз, по поводу того, о чем мы говорили утром?

— Боюсь, это будет невозможно, — пробормотала женщина. Несмотря на то, что она была довольно легко одета, похоже, холода она не испытывала.

— Почему? — нахмурился Лиам.

Вот оно.

Это то, что должно было произойти.

— Она умерла, — лицо женщины в платье исказилось печалью, и скорбью.

— Соболезную. Как это случилось? — спросил Лиам сдержанным тоном, хоть ему и хотелось орать во все горло, и срочно звонить Экейну, чтобы предупредить.

— Инфаркт. Сестра Мария была тяжело больна. — Несколько секунд женщина помолчала, затем продолжила: — Я сестра Елизавета. Могла бы я помочь вам в том, для чего вы преодолели такой путь?

— Я и моя подруга, приехали навестить сестру Изабеллу. Сестра Мария, позвонила нам утром, и пригласила. Но… теперь…

Пусть она скажет, что Изабелль здесь, что она до сих пор в монастыре.

— К сожалению, я не могу этого сделать. Сестра Изабелль покинула монастырь со своим сыном, час назад.

— В это же время скончалась сестра Мария, — закончил Лиам. Глаза женщины непонимающе расширились, но, тем не менее, она сделала для себя какие-то выводы.

— Вы должны уйти, вам здесь не место.

Кристина схватила Лиама за руку, испугавшись неожиданной враждебности женщины из монастыря. Вообще, Кристина была не из пугливых, но это место по какой-то причине наводило на девушку страх.

Над их головами с каркающим криком кружила стая ворон.

Мир окрасился в серый цвет.

Кристина неуверенно подергала Лиама за руку, но он сжал ее пальцы, удерживая.

— Сестра, опишите этого человека. Сына сестры Изабелль.

Женщина попятилась назад, в панике. Лиам сделал несколько шагов к ней.

— Не приближайтесь! Сестра Мария специально пригласила вас на рассвете! Демонам нет входа на священную землю!

— Что? Каким еще демонам? — изумилась Кристина, забывая про страх. Ее одолело возмущение.

— Как выглядел этот человек? Опишите его, прошу! — умолял Лиам, но сестра Елизавета бросилась за ворота, поспешно закрывшись изнутри на засов. — Сестра, прошу! Какого…

Лиам обернулся к Кристине, яростно выдыхая облачко пара.

— Что, Лиам? — спросила Кристина, осторожно подступая к юноше. Она уже знала ответ. — Что?

— Просто… — он хотел что-то сказать, как-то объяснить происходящее, но слов просто не было. Лишь отвращение к самому себе.

Еще никогда в жизни Лиам не испытывал страх. Он не знал, что это за чувство. Все люди описывали его по-разному. Есть ли это беспомощность человека, перед происходящим, — тем, на что мы не можем повлиять? Или же это что-то, как химические яды, отравляющее мозг?

Он и сейчас не знал; просто чувство, высасывающее изнутри все хорошее, было именно страхом.

Лиам очнулся, набрал телефон брата, и сказал:

— Рэн. Изабеллы нет. Он забрал ее.

Тик…так…

Тик…так…

Я в доме Экейна. Вспышка. Пришла забрать свой дневник, чтобы найти свою биологическую маму, чтобы понять, зачем она отдала меня, чтобы иметь плот, который спасет меня посреди этого тихоокеанского ужаса. Нет. Позже.

Я в полиции.

Вспышка.

Я вижу, как Кэмерон идет по коридору мимо кабинета, в котором я сижу, и я смотрю в его глаза, не в силах оторвать взгляд, потому что знаю, что он здесь из-за меня.

Все словно в замедленной съемке.

Вспышка.

Я чувствую резкую боль, сдавившую мое горло.

Вспышка.

Мое горло внезапно обжигает, руки и ноги дергаются в конвульсиях, я падаю, заваливаясь набок, и ударяюсь головой. Резкая боль, я теряю сознание.

Вспышка…

… Я сильно вздрогнула.

Надо мной склонилась незнакомая девушка, и она щелкала затвором фотоаппарата, снимая меня. Вот откуда были эти вспышки. Мое сердце резко заколотилось. Я забарахталась на постели, в панике содрогаясь.

— Ты кто? Где я? Что ты делаешь, прекрати! — рявкнула я, быстро ориентируясь в пространстве. Комната, с двумя постелями, и маленькими окошечками под потолком; стены без обоев, обычные, белые.

Все это смутно напомнило мне кое-что.

— Ты здесь, потому что ты убила своих родителей! — воскликнула девушка, вновь исподтишка сфотографировав меня.

— Я никого не убивала. Прекрати меня снимать! — Я была на взводе. В моей голове события восстанавливались с головокружительной скоростью.

— Я делаю это, чтобы потом могла отличить тебя.

Я моргнула, непонимающе глядя в безумные голубые глаза девушки. Кстати, у нее были выкрашенные в черный цвет волосы, постриженные симметрично до плеч, словно она сама это сделала.

— Тебя могут подменить, как подменили моих родителей, и сестер. — Девушка опустила фотоаппарат, и прошипела: — Только тсс-с! Никто не должен знать об этом, а то все решат, что я сумасшедшая!

Боюсь, уже все итак знают.

Мы в психушке.

— Как я здесь оказалась? — спросила я, решив разговаривать спокойно, словно мы не в больнице для психов, и я не заперта в одной комнате с этой странной девушкой.

— Ты не помнишь? — подозрительно спросила голубоглазая брюнетка. Я нахмурилась. Она что, думает, что и я — не я?

Пришлось сказать:

— Я ударилась головой, при допросе в полиции.

— Ты, правда, убила своих родителей?! — восхищенно воскликнула девушка, присаживаясь ко мне на постель, и я рефлекторно отшатнулась, но та словно не заметила: — А что, их тоже подменили? Моих подменили.

— Я никого не убивала, — повторила я. — Моих родителей никто не подменял. И я не сумасшедшая.

— Да. Они все так говорят. Меня зовут Рокси, а тебя?

— Э-э…меня зовут Аура.

— Теперь мы станем подругами. — Она снова щелкнула затвором, несмотря на то, что объектив фотоаппарата упирался ей в колени. — А зачем ты убила своих родителей, если их не подменили?

— Я НИКОГО НЕ УБИВАЛА! — рявкнула я, и поспешно извинилась. — Прости, Рокси.

Девушка заплакала:

— Почему ты на меня орешь?..

Я в ступоре смотрела, как у нее по щекам скатываются слезы, затем облокотилась об стену, откидывая голову назад. Как мне справиться со всем этим, если я здесь? Нет. Нет, я не позволю такому пустяку сломить меня, после того, что я пережила. Я уже близка к тому, чтобы знать правду.

— Прости, Рокси. Я не хотела на тебя кричать. Просто… я не убивала родителей. — Я повернула голову в сторону девушки, и наткнулась на ее открытый, доверчивый взгляд. — Я никого не убивала. Я не делала ничего.

— Тогда почему ты здесь? — спросила она, обиженным тоном.

Рокси ведь не сильно больная, верно? То, что ей кажется, что всех вокруг подменили, еще не значит, что она сумасшедшая.

— Ну, — я попыталась выглядеть благоразумно, когда говорила: — Некоторые люди меня преследуют.

— Ты продала душу дьяволу?

— Что? — Мое лицо вытянулось. Рокси важно закивала:

— Да. Да. Здесь полно демонов, в нашем городе. Они все, собирают души, — она наклонилась ко мне, доверительно прошептав: — И едят. Едят души.

— Итак. Демоны.

Что еще я могу делать? Только говорить с другими людьми.

С другими психически нездоровыми людьми.

Рокси вертела фотоаппарат в руке, и ловким движением снимала мои ноги в светлых штанах, свисающие с кровати. Меня это немного раздражало, но не так, чтобы разозлиться всерьез.

— Что еще ты можешь рассказать? — спросила я.

Мы будем с ней в одной комнате? И каждую ночь… или день, мне придется жить под щелканье затвора на ее фотоаппарате? Прикрыв один глаз, Рокси снова сделала снимок. Мне интересно, а в психушке не должны отбирать такие вещи?

Или это сделают врачи, или я!

— И все же? — я скрипнула зубами, желая забраться под одеяло с головой. Я успокаивающе вздохнула. С другой стороны, я ведь не должна так раздражаться. Вообще не помню, чтобы я когда-либо испытывала это чувство, но внезапно оно стало словно… родным.

Рокси положила фотоаппарат на колени, и убрала неровную прядь сухих волос за ухо:

— Ко мне тоже приходили демоны.

Опять она за свое!

— … но я не стану работать на стороне зла.

На стороне зла? Это еще как, черт возьми? А, «черт возьми», уместно в подобной ситуации? Хм…

— … и тогда мне пришлось бы склонять другие души на сторону зла.

О. Она еще и должна была склонять души на сторону зла. Просто блеск.

Как бы прискорбно это ни было, но из-за легенд, что рассказывала мне Рокси, периодически предлагая просмотреть ее фотографии, я смирилась с тем, что заперта в лечебнице. Точнее не смирилась, а ощутила непонятное спокойствие, которое не ощущала уже давно. Нет, я, разумеется, волновалась за Адама, ведь он там один с этими монстрами, настоящими демонами, но я решила, что один день, я могу абстрагироваться от всех этих кошмаров. И где? В психушке. Здорово, правда? Этот голос, что звучит в моей голове, почему-то слышится мне голосом Кристины.

Рана от предательства больше не кровоточила, а точнее, она затянулась, и все благодаря тому, что поверх той, как теперь кажется, незначительной царапины, были нанесены удары гораздо больнее, и хуже.

Я схожу с ума, да?

Поспать мне так и не удалось, и не потому что меня преследовали кошмары — к ним я привыкла. В этот раз, кошмар обрел уже другие, реальные очертания: ко всем остальным болезням Рокси, как оказалось еще и приписывается бессонница. Это она мне сказала сама, поздно ночью, когда я только сомкнула глаза. Дело в том, что Рокси стало любопытно, проснусь ли я от того, что она меня сфотографирует со вспышкой, потому что ее родители, которых подменили, не реагировали. Я вот что думаю: несчастные родственники этой девицы привыкли ко всему, поэтому, наверное, смогли бы уснуть на поле, с ядерной бомбой.

— Рокси, ложись спать, — сказала я, приподнимаясь на локте, и убирая волосы с лица. Я хотела выспаться сегодня, потому что завтра наверняка будет плохой, очень плохой день. Учитывая то, что я пришла в себя после отбоя, никто из врачей меня уже не навещал. И это хорошо, потому что лишний раз мне не хотелось вспоминать, что я нахожусь в психушке.

Только во сне можно забыть, где я. Нет этого специфического запаха лекарств, нет белых стен, и скрипучей кровати, с тонким одеялом, под которым я начинала мерзнуть.

Когда я была с Кэмероном, мне никогда не было холодно. В моей палате всегда было теплое, пушистое одеяло, и подаренная им, мягкая игрушка. Здесь все иначе.

— Я хотела поздравить тебя с Рождеством.

Я резко распахнула глаза. За одну секунду мое сердце в груди превратилось в лед.

Еще ведь не Рождество.

Или Рождество?

Нет. Просто у Рокси очередной… синдром подмены. Времени года.

Но внезапно я подумала: а что, если мне придется провести Рождество здесь? В этой палате? Как в прошлом году?

Я перевернулась на спину, и посмотрела на Рокси. Она смотрела на меня, словно знала, о чем я думаю. Но она не могла знать, что в моей голове. Рокси не догадывалась, что у меня за мысли, и уж явно на моем лице не было никаких эмоций.

— И тебя тоже с Рождеством, — только и сказала я.

Мне самой стало интересно, о чем она думает. Хочет ли она увидеть своих родных? Или же у нее их нет. Мы ни о чем не говорили, кроме того, что ее родственников подменили. Хотя с другой стороны, если она думает, что их подменили, она явно не хочет видеть их, потому что даже не считает, что они ее родственники. А что думают они? Как они отнеслись к тому, что их дочь не узнает их? Не узнает своих родителей, своих друзей. Все эти мысли промелькнули у меня в голове за доли секунд, но и этого было достаточно, чтобы испортить мне настроение.

В Рождество у меня всегда плохое настроение.

Но сейчас — начало декабря, пришлось напомнить себе.

— Спасибо. Хочешь посмотреть мои фотографии? — спросила Рокси, возвращая меня в реальность. Все по-прежнему. Я в психушке, а рядом навязчивая Рокси, пристающая со своими фотографиями. Хорошо хоть она меня ночью не огрела чем-то, проверяя, не подменили ли меня.

— Рокси, я обещаю, что посмотрю твои фотографии завтра, если ты сейчас же ляжешь спать.

Прежде чем договорить, я мысленно ужаснулась тому, сколько у Рокси может быть фотографий, но отступать было поздно. Я ведь не могла сказать о том, что забираю свои слова назад, потому что мне не интересны части тела людей, которых я даже и не видела.

— Обещаю, что посмотрю, — решительно повторила я. Мне хотелось уснуть, чтобы забыть, как поступил со мной Кэмерон. Он обещал, что в этом году, он будет со мной, что мы поставим елку, что мы будем смотреть комедии. Но ничего этого не будет, потому что он снова запер меня в психушке.

…Я не спала всю ночь, в то время, как Рокси, мигом уснула, приняв мое поспешное обещание. Я все думала о том, во что превратилась моя жизнь. Какие выводы будут в конце моего жизненного пути? Я знаю лишь то, что со мной еще ничего хорошего не происходило, лишь одни несчастия. Лишь боль, страх, отчаяние, с краткими мгновениями счастья, которые в итоге были лишь самообманом. Я никому не нужна, и никто не удосужится прийти ко мне, просто для того, чтобы проверить, как я.

К утру моя подушка была влажной от слез. Я крутилась на скрипучей койке, безуспешно пытаясь согреться под тонким одеялом, потом, наблюдала как по стене ползет дорожка света, через окно под потолком, а теперь у меня болела голова, и болели глаза.

Рокси проснулась как по часам, едва солнечный луч достигло ее кровати. Брюнетка увидела, что я не сплю, и потянулась к камере. Я предупреждающе выпалила, прежде чем, она сделала компрометирующий снимок:

— Давай, сегодня никаких снимков, договорились? Просто просмотр твоих фотографий. Ты ведь не забыла о том, что я тебе пообещала посмотреть их?

Рокси неохотно отложила фотоаппарат, принимая вертикальное положение в постели.

— Да, я помню. Просто рефлекс.

У обычных людей нормальные рефлексы, хотела сказать я, но промолчала.

— Лучше введи меня в курс дела, вместо того… — чтобы маяться ерундой. — … чтобы делать фотографии.

Я встала, поежилась.

Какой дикий холод!

Рокси сказала:

— Скорее надевай форму, — она подошла к низкому шкафчику, в котором, как она сказала, были полотенца, и одежда, и вытащила оттуда серые шерстяные штаны, белую футболку с длинными рукавами, и еще одну, которую нужно одевать поверх первой. Синего цвета. Нестандартная одежда для больных. Но никаких шнурков. Поразительно.

Я вскинула брови.

Рокси вновь словно прочла мои мысли:

— Это не совсем нормальная больница, уж поверь мне, я знаю, о чем говорю. Это современный центр со всеми удобствами.

— И пол без подогрева.

— Здесь легче, чем в других местах. Там, где я была, общий душ, лишь цветочки.

Я поежилась, от перспектив купаться в общем душе, и Рокси понимающе усмехнулась. Я наконец-то поняла, в каком ужасе очутилась. Здесь нет Кэмерона, который сможет меня защитить, и здесь нет никого, кто мог бы мне помочь. Что мне делать?..

— Одевайся, Аура, а то простынешь.

Я решила последовать совету девушки, и быстро оделась. Мне было все равно, кому принадлежала эта одежда до меня, потому что холод уже пробрался до костей. Я одела сразу оба комплекта, и по телу тут же распространилась чесотка.

— Что у нас по плану? — спросила я, подворачивая штаны.

— Арт-терапия.

После посещения ванной комнаты, Рокси добавила:

— Но думаю, перед терапией тебя ждет встреча с твоим лечащим врачом.

Меня прострелил страх.

Кэмерон. Он может быть здесь, как помощник психиатра.

Я выдохнула. Нет, мне уже все равно. Ничего плохого со мной точно не может произойти. Больше нет.

Итак, встреча с моим психотерапевтом была именно такой, какой я и предполагала: у меня не было наивных надежд, что все скоро закончится. Я была готова к вопросам, и к тому, что, когда отвечу на них, мне никто не поверит.

Я сидела на жестком стуле, в кабинете доктора Андерсон, с каменным лицом, и была смелой; неожиданно я поняла, что я уже не та, что была раньше. Во мне больше нет страха, нет глупых надежд, что когда-нибудь, в моей жизни произойдет что-то хорошее.

Это никогда не закончится.

— Аура, как ты себя чувствуешь? — спросила доктор Андерсон — высокая женщина в светлом брючном костюме, и с замысловатой прической. В ее волосах я заметила седину, а в глазах — стальной блеск. Мне она не нравилась: было в ней что-то странное, что-то… плохое.

— Чувствую, что мне холодно, — кратко ответила, незаметно потирая пальцы.

Доктор Андерсон не оценила моей краткости:

— Аура, ты должна отвечать на мои вопросы.

Это и был ответ на вопрос. Я вздохнула:

— Я чувствую себя хорошо.

Мне было неинтересно, что она записала в своем блокнотике с зеленой обложкой, потому что все, что она думает — неверно. Доктор Андерсон отложила его в сторону, положила локти на стол, задумчиво переплетая пальцы.

— Ты знаешь, почему мы здесь?

— Да, — отчетливо сказала я. А знаете ли вы истинную причину моего пребывания здесь?

— Почему ты здесь, Аура?

Я сделала глубокий вдох.

— Тебя раздражают мои вопросы?

— Вовсе нет, — вежливо ответила я, и так же вежливо продолжила: — Я здесь, потому что моя биологическая мама отдала меня в семью Ридов, в то время как они сами отдали двух своих детей, Лиама и Рэна. Когда эти трое встретились, они узнали, кто я, и что сделали их родители. Они решили отомстить им, а мне промыли мозги.

Доктор Андерсон вернулась к своему блокноту, а я не сводила с нее глаз. Наверное, пишет, что у меня какой-нибудь трудноизлечимый психический синдром, почище, чем у Рокси.

— Ты утверждаешь, что у Ридов было еще двое детей?

— Да.

— Ты считаешь, что эти дети убили Марка и Фелицию?

— Да, — повторила я.

— Это серьезные обвинения, Аура, — произнесла доктор Андерсон, вновь откладывая блокнот. Я чуть не фыркнула. Значит это — серьезные обвинения, а то, что меня заперли в психушке, словно я сумасшедшая, это вполне нормально!

— Да. Вы правы.

С ней, похоже, нужна другая тактика, чтобы она оставила меня в покое — нужно просто соглашаться с тем, что она говорит. Мне это не составит труда, пусть эта женщина избавит меня от проблем тем, что будет думать, что я апатичная пациентка.

Выйдя из кабинета доктора Андерсон, которая упрямо доказывала мне, что Риды мои настоящие родители, я сразу же столкнулась с лейтенантом Гаррисоном. Он деловито поздоровался со мной, и сказал, что желает побеседовать наедине. Я была не против, мне уже было все равно. И даже любопытно, в чем еще они хотят обвинить меня на этот раз. Лейтенант провел меня в комнату с длинным столом, и характерными белыми стенами. Под потолком я увидела камеру, и, не удержавшись, вскинула брови. Лейтенант сказал:

— Звука нет, поэтому мы можем спокойно разговаривать. Он присел на стул, положив папку, которую держал в руках на стол. — Ты хорошо выглядишь, Аура.

— Да, эта одежда мне к лицу, — без тени улыбки сказала я. Я не знала, почему так себя веду — лейтенант не виноват в том, что со мной случилось. Я понимала это, но не могла иначе.

— Я решил немного поглубже рассмотреть это дело, Аура. — Казалось, лейтенант не замечал моего сарказма, что к лучшему. — Потому что, признаюсь, некоторые детали меня насторожили. Я заново допросил братьев Коллинзов, и твоего брата тоже.

Я приоткрыла рот, в ужасе, мысленно пытаясь предугадать следующий поворот событий.

— Они всячески были против того, что являются братьями. Говорят, виделись один раз.

Ха! Чего и следовало ожидать. Мерзкие лжецы!

— И поэтому, я провел некоторые исследования… — замялся лейтенант, открывая папку, и доставая оттуда какой-то документ. — Час назад пришли анализы ДНК — твои и твоего брата, и они полностью идентичны.

— Этого не может быть, — слабо сказала я. — То есть… я сама слышала… они… они братья! Они точно братья! Я видела свидетельство о…

Я поняла, что веду себя, словно сумасшедшая, поэтому глубоко выдохнув, я произнесла:

— Лейтенант Гаррисон, здесь ошибка. Я понимаю, что вы мне не верите, и все улики против меня. Наверное, я сама себе не стала бы верить, однако я знаю, что говорю.

— Судья Хард отклонила мою попытку возобновить дело. Оно закрыто, Аура. Мне действительно очень жаль.

Доктор Элис Андерсон только что завершила разговор со своей старшей дочерью, и со вздохом облегчения опустила трубку на телефонный аппарат. Она была рада, что дома все хорошо. Значит, все еще ничего не изменилось. Кэмерон Рид сказал: «Если ты не поможешь нам, твоя семья, и все, кого ты любишь, умрут». Вот и все. И, каждый раз, когда Элис звонила домой, ей чудилось, что Кэмерон стоит за ее плечом, наблюдает за ней, слушает и анализирует каждое слово, которое она говорит. Элис сразу сказала ему — что бы он и его братья не предприняли, что бы они не сделали, будущего они не смогут изменить; Аура вспомнит, кто она, и что с ней произошло. Будущее нельзя оттянуть, оно неминуемо наступает, каждый час, каждую минуту, и этого не изменить.

Доктор Андерсон заварила себе чашечку чая, когда дверь ее кабинета без предупреждения распахнулась, и вошел Кэмерон Рид, как обычно, в одном из дорогих костюмов, и в зимнем пальто; на его плечах все еще были едва различимые крупинки снега.

— Кэмерон! Я ждала тебя полчаса назад! — укорила Элис, вставая из-за стола, и выходя к нему.

— Прошу прощения, Элис. — Он хотел еще что-то сказать, однако женщину было не остановить:

— Ты будешь слишком удивлен, когда узнаешь, что мне звонила судья, Оливия Хард, и расспрашивала о том, как ты себя чувствуешь, под предлогом того, что вы с Ясмин расстались? Хотела знать, не удручен ли ты, и в хорошем ли настроении.

— Нет, я не буду удивлен. — Новость не произвела на Кэмерона должно эффекта. Он подошел к окну, и стал следить за дорогой, ведущей, к главному входу в здание. — Она спрашивала это не для того, чтобы выяснить информацию. Таким образом, Оливия предупредила меня, что она готова с минуты на минуту перейти в наступление. Она говорит, что время приближается. ОС следит за нами.

Кэмерон сделал вдох. Он выглядел усталым. Несмотря на то, что он был гладко выбрит, что его волосы были уложены в стильную прическу, и на нем был отглаженный костюм, — один взгляд на его лицо, давал понять, что этому человеку нужен длительный отдых.

— И все это ты узнал лишь потому, что Оливия спросила у меня, почему ты расстался с Ясмин? — иронично спросила доктор Андерсон. Кэмерон все еще смотрел в окно:

— Я узнал это, потому что она заметила, как я занервничал, когда понял, кто такая Ясмин. Она думает, что я теряю контроль над ситуацией, и потому, готовит наступление.

— ЧТО?! — поразилась Элис. Кэмерон отвернулся от окна:

— В любом случае, это тебе знать не обязательно, ведь ни к чему подвергать себя опасности, верно?

— Я уже в опасности, и вся моя семья тоже, — тоном, не терпящим возражений, заявила доктор Андерсон. — Когда-то давно я согласилась вам помочь, но я не думала, что что-то подобное когда-нибудь случится.

— Никто не думал.

— Но ты…

— Так. — Кэмерон резко оборвал попытки возразить. — Я пришел, чтобы сказать, что сюда привезут мою сестру, и ты должна диагностировать у нее синдром Капгра, или еще что-нибудь, что не позволит ей выйти отсюда.

— Что? — прошептала женщина, зажимая рот рукой. — Что?..

— Аура начинает все вспоминать. Не без помощи Адама Росса, ты ведь уже слышала о нем, верно? — Женщина слабо кивнула, подтверждая. — Теперь Аура знает, что ее удочерили.

Элис плюхнулась на стул, предназначенный для посетителей. Ее сердце замедлило ритм.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Я хочу, чтобы ты держала Ауру здесь как можно дольше, — тон Кэмерона смягчился. — Она будет говорить, что ее удочерили. Отрицай. Она будет говорить, что Рэн и Лиам мои братья. Отрицай. Все отрицай! И, если у нас все получится, тогда Аура будет здесь в безопасности. И Оливия Хард тебе больше не позвонит.

— Она пригласила меня на ужин в честь дня рождения ее мужа, — буркнула Элис, недовольная этой перспективой.

— Что ж, почему бы и нет? Так ты дашь ей понять, что никак не связана со мной, и со всей этой историей, и тем самым отведешь от себя подозрения. Только… думаю, на ужин ты должна одеть что-то менее официальное.

— Спасибо за совет, — мрачно поблагодарила женщина. Она не могла избавиться от мысли, что все зашло слишком далеко… упрятать в психушку ребенка?

Кэмерон ушел, а Элис осталась в кабинете, ожидая, когда привезут девушку. Время тянулось словно жвачка, прилипшая к ботинку: медленно и неприятно. Элис погрузилась в состояние апатии, изредка выныривая из глубин подсознания, когда ей мерещились странные звуки. Тогда она выглядывала в окно, проверить, не машина ли приехала с Аурой.

Элис нервничала все сильнее.

Еще час.

Часы показывали начало девятого. Элис жутко устала за день; не от того, что у нее были непрекращающиеся потоки пациентов, а потому, что день ото дня она думала о том, к чему катится ее жизнь, и жизнь ее семьи.

Элис вздрогнула от неожиданности, когда тишину прорезал звук, похожий на вой серен. Затем этот шум перешел в яростный крик:

— Я ведь говорила! Я не сумасшедшая! НЕ СУМАСШЕДШАЯ! ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!

Элис бросилась из своего кабинета.

— ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ! Я ВАС НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ!

Элис спустилась на лифте на первый этаж. Флуоресцентные лампы были для нее настолько тусклыми, что сцена, которую она увидела в конце коридора, у входных дверей, была шокирующей. В общей сложности их было пятеро: Аура, двое санитаров, держащих ее за руки, еще один, пытающийся схватить ее за ноги, и знакомый психиатр доктор Филлипс, командующий всем этим безобразием:

— Эш, вколи ей успокоительное, — приказал он.

— Что здесь происходит?! Что вы делаете? — рявкнула Элис затормозив перед ними.

— ОТСТАНЬТЕ! Я ВЕДЬ ГОВОРИЛА, ЧТО ТАК И БУДЕТ! ОН ХОЧЕТ ЗАПЕРЕТЬ МЕНЯ ЗДЕСЬ! ЭТО ЕГО ПЛАН! НЕЕЕЕЕЕТ!

Элис хотелось зажать рот обеими руками. Эта малышка, почти ровесница ее младшей дочери!.. Это кошмар!

— Прекратить! — громко сказала она, стараясь перекричать плачь Ауры. — Прекратить!

— Колите. — В то же время приказывал Филлипс. Эш — один из санитаров — ловким движением ввел в плечо Ауры лекарство. Она успела укусить другого санитара за палец, и тот вскрикнул.

Аура обмякла, и наступившая тишина стала оглушающей, затем девушка умиротворенно вздохнула. Один, затем второй раз. Филлипс смотрел на Элис, вскинув бровь.

— Давайте отведем ее в палату. — Все еще дрожащим голосом скомандовала доктор Андерсон. Филлипс кивнул санитарам, и они подхватили Ауру на руки. — В двести первую.

Они потащили ее вперед, а Элис, с психиатром поспешили следом.

— Надеюсь, тебе не придет в голову сказать, что она целиком здорова, — сказал ее старый знакомый с сарказмом.

— Нет, не придет, — протянула доктор Андерсон. Теперь она понимала, какую Кэмерон совершал ошибку. Они не убили Ауру, но теперь она просто сойдет с ума. В голове женщины до сих пор слышались крики девочки. Голос доктора Андерсон окреп: — Нет, она останется здесь.

Тем более, если Элис скажет, что Аура полностью здорова, ее посадят в тюрьму по обвинению в убийстве первой степени тяжести. Это все очень серьезно.

— Она останется здесь, — более решительно повторила женщина. Их группа поднималась по лестнице на второй этаж.

— Я рад, что мы поняли друг друга, — многозначительно сказал Филлипс. — Я не знаю, почему это дело поручили тебе, потому что девчонка явно больна. Ей нужен хороший судебный психиатр.

Элис начинала злиться, потому что ей не нравилось то, что Фил говорил так о девочке, которая на самом деле не была больна. И вообще, разве человек может оставаться здоровым после того, что произошло? Даже человек с железными нервами почувствует встряску.

— Палата двести один, — объявил один из санитаров. Группа опустила Ауру на ноги; она покачнулась, но мужчины удержали ее от падения. Элис отперла дверь, и они внесли спящую девушку. Рокси, не спавшая третью ночь подряд из-за бессонницы, караулила их у двери — наверное, услышала шаги, и как только дверь открылась, она стала щелкать фотоаппаратом, как одержимая.

— Рокси, опусти фотоаппарат, — спокойно попросила Элис, и девушка послушалась. Она отступила к своей заправленной постели, пропуская мужчин в палату. Они положили Ауру на свободную кровать, и сказали, что будут ждать внизу. Филлипс оценил палату, больше похожую на камеру, и с мрачным удовлетворением произнес:

— Надеюсь, ей здесь понравится. Это точно лучше тюремной камеры. Никто не виновен в том, что произошло осенью, 2011. Бедные родители. Печально. Очень печально. Пообедаем, Элис?

— Ты хочешь обсудить это здесь? Уходи.

Элис не готова была к новым отношениям, после смерти мужа, и уж явно не хотела обсуждать это здесь, в палате с больными. Филлипс подмигнул в камеру Рокси, когда она его сфотографировала, и ушел.

Элис вздохнула, и, заперла дверь за навязчивым психиатром.

— Рокси, пожалуйста, прекрати снимать все подряд. — Доктор Андерсон присела рядом с Аурой, и подозвала Рокси. Несмотря на свой эксцентричный вид, она была очень доброй, но немного странной. Как и все в этом месте. — Когда она очнется, пожалуйста, не пугай ее.

— Кто она? — Рокси наклонилась, пристально рассматривая Ауру.

— Она твоя новая соседка по комнате. Пожалуйста, не пугай ее, и не фотографируй ее. Не делай ничего, что могло бы ее испугать.

— Док, я поняла, — прервала Рокси. — Не пугать ее.

А еще Рокси была умной девочкой; до того, как случилось несчастье, она училась в Гарварде на факультете искусств, и подавала огромные надежды. А теперь ее родители, заперли свою дочь здесь, в этом богом забытом городе, чтобы она не испортила их репутацию.

— Утром отведешь ее ко мне. Я должна буду оценить ее состояние. Новый комплект одежды лежит в шкафу. — Доктор Андерсон поднялась на ноги, — ну, все, девочки. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, доктор Андерсон, — сказала Рокси приобнимая Элис. — Вы мне как мама. Вы ведь знаете, что, если бы моих родителей не подменили, они не отправили бы меня сюда, и не заперли здесь?

Элис моргнула.

Скоро все это закончится, — напомнила она себе. — Должно закончится.

Если бы не Рокси, мне кажется, что я действительно сошла бы с ума. Это, конечно не исключает того, что подобное случится потом, но Рокси действительно в какой-то степени меня спасала. Через пару часов, проведенных вместе, я привыкла к ее безумной мании фотографировать все подряд, и даже к тому, что она все время болтала о чем-то. В основном описывала других запертых здесь:

— Это Кевин, — сказала моя эксцентричная соседка, когда мы вошли в общую комнату, и обнаружили тесную группу подростков, играющих судя по всему в игру на раздевание, потому что парень-заводила стянул с себя свитер, обнажая торс и ужасные ожоги на груди и животе. Я поежилась, Рокси продолжила: — С ним мы никогда не дружили, потому что он все время лезет с поцелуями. У него слюнявый рот. И он не любит, когда его фотографируют.

Я отвернулась от Кевина, к которому, кстати, уже приближались охранники лечебницы, и спросила:

— Ты знаешь Кэмерона Рида?

— О, он ведь твой брат? — Рокси оживилась, а у меня внутри все сжалось. — Да, он иногда заходит на наш этаж, делает проверку. Он милый. Тебе повезло.

Ну, я так не считаю.

— Или… может, ты его не помнишь? — Рокси тут же подозрительно сощурилась.

Ну вот, она опять думает, что меня подменили.

— Я помню его Рокси, — мягко сказала я. — Еще бы я его не помнила — из-за него я здесь. Кэмерон, и его два брата-самозванца упрятали меня сюда.

— Да, и они прилетели из космоса, — закончила за меня девушка. Я вскинула брови, так как не предполагала, что она выдаст нечто подобное. Рокси пожала плечами, падая в старое бабушкино кресло, с зеленой обивкой. — Тебя поместили сюда по направлению суда, чтобы провести стационарную судебно-психиатрическую экспертизу. Я знаю, о чем говорю, поверь мне. И если ты, правда думаешь, что кто-то по какой-то причине тебя здесь запер, лишь судебный психолог, и психиатр могут вытащить тебя отсюда. Если в заключении они напишут, что ты здорова, то тебя выпишут, но тогда…

— Меня посадят в тюрьму, — закончила я, присаживаясь напротив Рокси в точно такое же кресло. С моего угла было видно практически всю общую комнату.

— Да, к сожалению, это будет неминуемо, — Рокси сокрушенно кивнула своей маленькой черной головой. — Так или иначе, когда ты будешь здорова, тебе придется сделать то, что требует закон. Но знаешь, что странно?

— Что? — Я наклонилась ближе к своей не совсем нормальной соседке по комнате, игнорируя голос Кевина, который упрашивал какую-то девушку уединиться с ним в каморке с ведрами.

— Странно то, что тебя определили именно сюда. Значит, кому-то это выгодно.

— Да, выгодно. Тем, кто не хочет, чтобы я рассказала правду, — с сарказмом сказала я.

— Нет, ты не понимаешь, — зашипела девушка, вытаращив свои голубые глаза. — Они тебя защитили от того, что тебе предстояло.

— Рокси, не говори того, чего не понимаешь, — я покачала головой выпрямляясь. Этот разговор перестал быть нормальным, и я вновь оказалась в лечебнице, с сумасшедшими. Кевин уговорил охранников не прогонять его, взамен пообещав одеть дополнительную футболку.

Лучше бы они ее мне отдали, потому что не похоже, чтобы Кевину было холодно. Охранники подозрительно покосились на меня, когда проходили мимо. Впрочем, я не сильно обратила внимание на это, потому что казалось, что здесь все смотрели на всех.

— Я понимаю то, что вместо того, чтобы спать в тюремной камере, ты спишь в одной палате со мной, здесь, в этом уютном местечке, — так же с сарказмом ответила девушка, поиграв красивыми бровями.

— Все считают меня психом, вот почему я здесь.

— Нет, Аура. Ты здесь, потому что тебя защитили от внешности. Мои папа с мамой тоже хотели бы этого. Но их подменили, поэтому я здесь. Не все что ты видишь, кажется таким. Это павильон для малолетних преступников, Аура, и тебе придется прикидываться больной, чтобы не выйти отсюда.

Рокси говорила странные вещи. Все звучало так, словно она и сама прикидывается, что больна. Я не успела обдумать это, потому что к нам подошла дежурная медсестра, и сказала, что меня ждет доктор Андерсон.

Я встала на ноги, и Рокси сказала мне вслед гробовым тоном:

— Ты просто должна выбрать, чего ты хочешь от будущего.

Я пошла вслед за медсестрой, по светлому коридору, мимо больных.

— Кабинет доктора Андерсон, — объявила медсестра, останавливаясь у двери, где я была утром. Она коротко постучала, открыла дверь, и впустила меня внутрь: — Доктор Андерсон, Аура Рид пришла.

— Присаживайся, Аура. — Доктор Андерсон растянула губы в усмешке.

Я села. Первая мысль: она хочет заслужить мое расположение вежливостью? А вторая — почему я становлюсь таким параноиком?

— Разве мы не разговаривали с вами утром?

— Да, разговаривали, но я думаю, мы должны побеседовать с тобой еще раз, чтобы обсудить то, что сказал лейтенант Гаррисон.

— Откуда вы знаете, что он сказал?

— Потому, что он сказал мне тоже самое, что сказал и тебе. Он сказал, — доктор облокотилась о подоконник широкого окна с геранью, скрестив руки и ноги, выдерживая паузу, для драматизма. — Он сказал, что был вынужден сделать несколько анализов для того, чтобы убедиться в том, что ты являешься родной дочерью Ридов. И анализы подтвердили, что твое ДНК и ДНК Ридов совпадают. Что ты об этом думаешь, Аура?

Я хотела сказать, что Кэмерон все подстроил, однако, промолчала.

Тебя хотят защитить… выбирай будущее…каждый прикидывается, что он болен…

— Почему ты молчишь, Аура? — спокойно спросила доктор Андерсон. Ее лицо не менялось, но мне казалось, что она сделала какие-то выводы по этому поводу.

— Я молчу, потому что я уже говорила то, что думаю, — сказала я каменным тоном. Я не желала с ней разговаривать, и я не желала прикидываться больной, делать вид, что я все придумала.

Никто не заставит меня думать, что я сошла с ума. Я знаю, почему здесь, и знаю, что сделал Кэмерон со своими братьями. Я видела документ. Когда я выйду отсюда, я найду свою мать, и спрошу, почему она так поступила, и каким бы ни было объяснение, я пойму. Мама — моя последняя надежда; я знаю, чувствую, что она жива.

Доктор Андерсон предложила мне чай, и я приняла. Мои руки обхватили кружку с травяным настоем, пальцы обожгло огнем, но я не ставила кружку на стол, — меня морозило.

— Аура, скажи мне первое, что ты помнишь, после того, как пришла в себя в незнакомом месте, два года назад, — ни с того, ни с сего сказала доктор Андерсон. Эта просьба выбила меня из колеи:

— Я…я…

— Скажи, — настаивала она, наклоняясь вперед, и упираясь худыми руками о подоконник. — Скажи, не бойся.

Я не боялась. В конце концов, что может быть хуже того, что есть уже сейчас? А с другой стороны, так я думала неделю назад.

— Я была на поле, — меланхолично произнесла я. Это воспоминание тревожило, но я продолжила: — Я видела прекраснейшее небо, нежно-голубое, с разводами бледно-розового, на горизонте. Солнце вставало. Мое сердце колотилось как сумасшедшее от осознания этой красоты. И мне было больно. Боль была сильной, и мне было страшно, потому что я не понимала, откуда она взялась. Все мое тело пылало в огне…

— Что случилось дальше? — доктор Андерсон опустилась в кресло, с невозмутимым лицом. В ее карих глазах читалось неподдельная искренность и любопытство.

— А затем, перед моими глазами, эта картина, — небо, поле, на котором я лежала, вдыхая аромат цветов, и боль, сокрушающая меня, — все рассеялось. Я осталась одна. Открыла глаза, и поняла, что я не на поле, и нет красивого неба. Вокруг меня была темнота. Я слышала, как капает вода с крыш домов, стоящих близко друг к другу. Я слышала, как копошатся крысы в мусорных баках. А на мне была кровь.

— Чья это кровь, Аура?

Я словно очнулась. Вот и закончился мой период откровений. Я сосредоточила мрачный взгляд на докторе Андерсон:

— Зачем вы спрашиваете? Я не знаю, чья это кровь, ведь у меня нет переносной лаборатории.

— Хорошо, — спокойно качнула головой доктор Андерсон. У меня было чувство, словно она так разговаривает со мной, потому что боится, что я выйду из себя. — Что было дальше? После того, как ты очнулась?

— Я посмотрела, что у меня было в карманах. Нашла водительские права. Я нашла свой дом, и вернулась туда.

Мой загробный голос не передавал и сотой доли тех эмоций, которые томились в моей душе сейчас.

— Что было потом?

— Зачем вы спрашиваете?! — наконец, я не вытерпела. Пришлось отставить кружку с чаем на стол, чтобы случайно не опрокинуть на себя.

— Потому что я хочу знать, что произошло.

— Я не знаю, что произошло, ясно?! Я пришла туда, но увидела лишь окровавленные тела! Вы это хотите узнать?!

— Тише, Аура. — Доктор Андерсон говорила тем же тоном, и она никак не отреагировала на то, что я наорала на нее. От этого я стала еще сильнее злиться. — Я просто хочу удостовериться, все ли ты помнишь?

— Что я должна помнить?

— Аура, ты знаешь, почему ты здесь?

— Чтобы вы провели какую-то экспертизу? — предположила я, вспомнив слова Рокси.

— Да. Я считаю, что у тебя серьезное расстройство психики. — Доктор Андерсон произносила эти слова с трудом. — На месте убийства найдены твои отпечатки, Аура. Твои, и больше никого.

Наступила пауза.

Это не я.

Я не делала этого, они все подстроили! — мысленно кричала я, но вслух я ничего не произнесла, словно в рот засунули кляп.

— У меня есть основания полагать, что ты могла причинить вред своим родителям, неосознанно. Поэтому, твой организм пытается защитить тебя, таким образом, блокируя болезненные воспоминания.

— Что? — мой голос ожесточился. — Неосознанно?!

Доктор Андерсон вытащила папку, которая лежала в ящике стола, и открыла ее.

— Я просмотрела твое дело, Аура.

— Какое дело?

— Твою медицинскую карту, из больницы «Снейкпит» в Дарк-Холле. — Женщина заглянула туда. — Тут сказано, что у тебя с детства наблюдаются некоторые симптомы болезни. Тебе казалось, что тебя преследуют тени, желающие причинить тебе зло.

— Это не правда, — я покачала головой, дыхание участилось от подкрадывающейся паники. — Это Кэмерон…

— Аура, твой брат не имеет никакого отношения к тому, что здесь написано.

— ОН НЕ МОЙ БРАТ! — рявкнула я, и дверь резко распахнулась, а я испуганно подскочила на стуле. В проеме стоял высокий, долговязый медбрат, с пшеничными волосами.

— Все в порядке док? Мне позвать доктора Филлипса?

— Нет нужды, Эштон, — спокойно сказала доктор Андерсон. — У меня все под контролем.

Дверь закрылась, и доктор Андерсон сосредоточила на мне свои карие глаза:

— С самого детства, Аура, ты была не вполне обычна. Ты говорила, что тебя преследуют тени, что ты находишься в опасности. Тебя поставили на учет в больницу, в которой ты была несколько лет назад. Кэмерон следил за развитием твоей болезни, он наблюдал за тем, как тебе становится все лучше, но потом, ты внезапно исчезла почти на шестнадцать месяцев. — Пауза. — А когда вернулась, твои родители были мертвы.

— Я не убивала их! — настойчиво повторила я. То, что сказала эта женщина, просто не укладывалось в голове. — Я никого не убивала! Кто-то другой сделал это! У меня не было причин!

— Аура, сядь пожалуйста.

Я осознала, что я стою, дрожа всем телом. Я опустилась на место.

— Но что, если ты думала, что они не твои настоящие родители? — мягко спросила доктор Андерсон.

— Я не думала! Так и есть. Как вы не понимаете, я видела этот документ! Я его видела! Со мной был парень по имени Адам Росс.

— Аура, Адама Росса не существует.

— Что?.. — я отшатнулась. Через секунду рассмеялась. Это ведь не правда.

— Я сказала, что парня по имени Адам Росс не существует.

— Я знаю, почему вы это делаете, доктор Андерсон! Вы хотите меня запутать! Думаете, я сумасшедшая?! Это не правда! Адам существует! Он реальный! Его видели многие! Он учится в моем университете!

— Аура, — женщина сочувствующе вздохнула: — В университете никогда не учился парень по имени Адам Росс. Мне очень жаль.

— Нет! Нет! — я снесла рукой подставку под документы. Моя кисть вспыхнула болью. — НЕТ! АДАМ РЕАЛЕН! ОН МОЙ ДРУГ! ОН ЕДИНСТВЕННЫЙ В ЭТОМ МИРЕ, КТО ЗНАЕТ МЕНЯ! ОН ЕДИНСТВЕННЫЙ НЕ ПРЕДАВАЛ МЕНЯ!

— Аура, мне жаль, но его не существует. Ты выдумала его, чтобы убежать от реальности. Но я помогу тебе…

Доктор Андерсон вышла из-за стола, протягивая ко мне руки:

— Аура, я помогу тебе.

— НЕТ! Зачем вы это делаете?! Это Кэмерон вас попросил?! Вы с ним заодно?! Вы с ним заодно! НЕТ! НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ КО МНЕ! НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ!

Я опустилась на колени, уткнувшись лицом в ладони.

— Нет! Адам реален! Он был все время со мной! Он помогал мне скрываться от Кэмерона. Он…реален… Адам…был со мной! Он спас меня!

— Аура, пожалуйста.

Дверь открылась. Я вскочила.

— Док. Успокоительное.

— НЕЕЕТ! Я НЕ ПОЗВОЛЮ КОЛОТЬ ЭТО! НЕТ! ДОКТОР АНДЕРСОН, ПОЖАЛУЙСТА!

Я стала барахтаться, в руках медбрата. В кабинет прибежали еще двое.

— Что, снова она?

— Да. Коли, Брэд. Доктор Андерсон, вы все еще хотите, вести беседы с ней здесь? Я бы надел на нее смирительную рубашку.

В мое предплечье погрузилась игла. Язык во рту, стал ватным.

— Мне…доктор Андерсон…Адам…

Сквозь туман, в который превратилось пространство перед моими глазами, я увидела слезы в глазах доктора Андерсон, но подумать, почему она плачет, не успела.

Снова вспышка.

Адам Росс не существует…

Вспышка.

— Рокси, — прошептала я.

— Аура? Ты в порядке? — ее голос раздался рядом с моей головой.

— Я не могу открыть глаза, — прошептала я. — Трудно дышать.

— Тебе вкололи сильнодействующее успокоительное. Еще некоторое время твои мышцы будут не поддаваться тебе. Я ведь просила тебя, чтобы ты солгала. Тогда не было бы этого.

— Она сказала, что Адам не существует, — прошептала я. — Они сказали… — мои губы задрожали, — что я придумала его.

— Кто такой Адам? — тихо спросила Рокси. Я открыла глаза, и первое что увидела — ее прическа, затем ее искренние голубые глаза. — Это твой друг?

— Да. Он единственный, кто был со мной. Он единственный кто помог мне. Не Кэмерон, и не Рэн…никто, кроме него…а теперь они говорят, что его не существует, что я выдумала его, чтобы уйти из реальности потому что…я убила родителей.

Я это сделала?

Нет…

А что, если да?

— Я хочу спать…

— С Триш тоже такое случалось, иногда. Нервные срывы.

Кто такая Триш? Ее подруга?

— Я не сумасшедшая…

— Твоего друга тоже подменили?..

— Я не знаю…

Я ни в коем случае не хотела, чтобы мой приступ повторился. Я вошла в кабинет доктора Андерсон, с небывалой осторожностью, и сразу же увидела на краю стола бутылку с водой, и характерный стаканчик с таблетками. Так и хотелось спросить, чем я заслужила такую привилегию, чтобы принимать лекарства в кабинете психиатра, под ее тщательным присмотром, но не стала. Я медленно подошла к столу, ежась от ее внимательных глаз, взяла таблетки, и тут уже не удержавшись, спросила:

— Что это за лекарства? — В стаканчике, было две таблетки — одна белая, а другая подозрительно синяя. Я чувствовала, как мой лоб хмурится.

— Это поможет тебе вылечиться, Аура, — спокойно сказала доктор Андерсон. — И выйти отсюда.

— Хорошо. — Я поднесла стаканчик ко рту, но снова опустила: — А я не усну от этих таблеток?

— Нет, ты не уснешь от них.

Поразмыслив, я выпила.

Я не хотела, чтобы меня принуждали к чему-то, иначе я опять выйду из себя.

— Теперь я могу идти? — спросила я, оборачиваясь к двери, и делая шаг.

— Стой, Аура, — остановила меня доктор Андерсон. Я зажмурилась. Открыла глаза. Обернулась, вздыхая. — Присядь, мы не договорили с тобой на прошлом сеансе.

— Но разве разговор не был утром? — в плохом предчувствии спросила я. Мой желудок сжался в тревоге.

— Был, и мы не закончили, Аура. Пожалуйста, присядь, — повторила просьбу доктор Андерсон, и что-то в ее словах меня насторожило. Мне стало жутко.

Я села, и стала щелкать ногтями.

Щелчок.

Щелчок.

— Я заметила, что ты стала нервничать, когда мы заговорили о твоем друге Адаме Россе. Расскажи мне о нем.

Не хочу.

— Аура, пожалуйста, расскажи мне о нем.

— Я не хочу о нем говорить, ведь вы даже не верите, что он существует. — Я не хотела открывать рот, потому что знала, что потом, так или иначе, выйду из себя. Нужно просто выслушать то, что говорила женщина, и сделать вид, что понимаю. И солгать. Солгать обо всем. Но тогда я никогда не выйду из этого места, и тогда Кэмерон победит.

— Я верю, что ты веришь.

— И что это должно значить? — я воззрилась на доктора с неприкрытой злостью. — Вы думаете, что я сумасшедшая, и постоянно выдвигаете нелепые теории о том, как я могла убить своих родителей, о том, как я выдумала Адама. А может быть, вы выслушаете мою теорию? О том, что происходит?

— Хорошо, я выслушаю, Аура. Только я хочу, чтобы ты не кричала, и чтобы пыталась контролировать свои эмоции.

— Я считаю, что все подстроил Кэмерон, я уже говорила. Это он запер меня здесь. Рэн похитил меня три года назад, я знаю это. Моя подруга Ава сказала, что я встречалась с этим парнем, Экейном, в школе. А потом мы с ним исчезли. Что он делал со мной тогда? А потом я появилась в Дарк-холле, в крови. А мои приемные родители мертвы?! Думаете это совпадение?! Нет, я так не считаю!

— Аура, у Рэна Коллинза есть алиби. Он не исчезал из города. В это время, он был в Южной Африке, у родителей.

— Вы шутите? — отшатнулась я.

Разве он не говорил мне лично, что он учился в бизнес-школе?!

— Мне кажется, Аура, что ты говоришь это, потому что пытаешься как-то оправдать свои поступки.

Мое сердце оглушительно заколотилось.

— Я ничего не делала! Я не должна себя никак оправдывать!

— Твои обвинения не обоснованы, и строятся на догадках. Ты должна понимать, что лейтенант Гаррисон ни в коем случае не сможет начать новое расследование, на основании того, что ты сказала.

— Почему?! Потому, что я психопатка?! — с вызовом спросила я.

— Я прошу не употреблять это слово.

— Я НЕ сумасшедшая! — Я хочу схватить доктора Андерсон за волосы, и потянуть на себя, чтобы до нее наконец дошло. — Это ОНИ хотят сделать меня такой, как вы не понимаете?! Они хотят запереть меня в психушке, чтобы никто не раскрыл их тайну!

— Какую тайну?

— Я НЕ ЗНАЮ! — я всплеснула руками. — Откуда я могу знать, что у них за секреты, вы ведь не позволяете мне узнать, что произошло! Вы держите меня здесь!

— Аура, думаю, мы итак знаем, что произошло, — спокойно произнесла доктор Андерсон; ее тон выводил меня из себя. — Но я хочу задать еще один вопрос. Я хочу знать, чем обоснована твоя ненависть к родителям. Они как-то обижали тебя?

— Нет, они меня не обижали!

— Но я чувствую твою злость.

— Я ЗЛЮСЬ ОТ ТОГО, ЧТО ВЫ МНЕ НЕ ВЕРИТЕ, И СПРАШИВАЕТЕ О ТАКОЙ ЕРУНДЕ!

— Аура, я спрашиваю об этом, потому что пытаюсь докопаться до правды, — сказала доктор Андерсон. Она не стала нервничать, не стала повышать голос, словно ее слова были заученными фразами. Я едва не засмеялась:

— Вы просто хотите запереть меня здесь, это ваша работа!

— Моя работа, установить, нужно ли тебе лечение или нет.

— Значит, выпустите меня, потому что я не больна! Я НЕ БОЛЬНА! Я просто должна со всем разобраться. Вы должны мне поверить! Я просто должна выйти отсюда. Мы с Адамом нашли настоящие документы, я буду пытаться снова и снова, пока все не вспомню!

— Твой друг Адам, опиши его.

— Он… — Я захлебнулась воздухом, и прокашлялась. — Вы можете спросить о нем у любого! Он учится на факультете физики. Недавно он расстался со своей девушкой.

— Я не могу расспросить о нем, Аура.

— О Боже…

Я действительно схожу с ума…

Что?..

— Я ведь говорила, что Адам реален! Я не придумывала его! Вы специально это делаете! Если вы пытаетесь заставить меня сомневаться в себе, это значит, что я уже близка к правде! Я выйду отсюда!

Перед моими глазами стало все расплываться. Доктор Андерсон что-то говорит, или мне это мерещится?

— Нет, Аура, такого человека не существует. Мне очень жаль, правда. Я думаю, что подобные иллюзии могут лишь усугубить твое состояние. С детства ты была особенной девочкой, и тебя все любили. Но твоя особенность была в том, что ты видела странные тени, которые повсюду преследовали тебя, и родители вынуждены были отправить тебя в клинику. Через три месяца, ты стала вполне здоровой. Но в шестнадцать, ты едва не разбилась на машине, потому что сказала, что тебя вновь преследовали странные люди, и даже фигуры. А затем, ты сбежала. — Я слушала женщину, затаив дыхание. Даже мой рот был приоткрыт от ужаса. Они и ей промыли мозги! — Тебя считали пропавшей без вести, но потом ты вернулась. Я считаю, без специального лечения, болезнь развилась, уничтожая нервные клетки.

— Так я все придумала? — меня окатила волна злости. Яростная, испепеляющая злость. О нет, эта женщина мне не поможет; она мне ни в коем случае не поможет, если будет продолжать считать, что меня преследовали какие-то тени…

Это все Кэмерон, Лиам, Экейн, Кристина…

Если бы я была Кэрри, из знаменитого романа Стивена Кинга, в этот миг здесь бы все взлетело на воздух.

Я ненавижу их.

Я убью их.

Это могло бы быть единственным решением, здесь. В моей жизни. Это могло бы быть единственным выходом.

Я сделала вдох.

Злость клокотала во мне, словно вулкан. Сейчас даже не могу объективно судить, но знаю одно — я выйду отсюда! Никто не удержит меня здесь, в этом месте, тогда как психи, что сделали это со мной, разгуливают на свободе, зная, что я ничего не вспомню!

Я их ненавижу.

Мною завладела решимость совершить что-то ужасное. Я готова к этому. И даже более того, как бы ужасно это не звучало, я хотела это сделать. Для меня это значило, что мои несчастья закончатся. Мне не нужно будет прятаться. Мне все равно, что случится со мной потом. Все когда-нибудь закончится. И пришло время, чтобы закончился мой персональный кошмар. Как я смогу восстановить справедливость, если все, что я делаю, потом отбирают? Как я могу показать события в другом свете, если Кэмерон подбрасывает постоянно улики? Никак.

Можно ли назвать это убийством? Нет. Я спасу мир, избавив его от этих чудовищ. У меня нет иного выбора. Иначе никто так никогда и не узнает о том, что они совершили со мной.

— Что ты думаешь об этом, Аура?

— О, я думаю, вы должны выпустить меня, доктор Андерсон.

Я наклонилась к своей правой ноге, где в шерстяном носке был спрятан нож для резки бумаги.

Я украла его из подставки для ручек на столе доктора, когда она готовила для меня чай, в прошлый раз. Я не стану причинять ей боль, я просто хочу заставить ее выпустить меня.

— Нет, Аура, очень жаль, но я не могу сделать этого. Я уже высказала свою точку зрения.

— Мы обе высказали. — Я встала, со стула, сжимая в кулаке нож. — И моя говорит, что вы должны выпустить меня немедленно!

— Аура? Что ты делаешь?! — Доктор Андерсон испуганно вскочила на ноги, и меня это почему-то развеселило.

— Я не знаю, ведь так? — со смешком спросила я. — Я ведь сумасшедшая. Я обогнула стол, доктор вжалась в стеллаж, с книгами, который, я уверена на все сто, стоял там лишь для того, чтобы подчеркнуть ее профессионализм, и эрудицию.

— Аура, опусти нож, — попросила она, выставив вперед руки, с растопыренными пальцами, — пожалуйста!

— ХВАТИТ! — меня вывело из себя, что она строит из себя жертву. — Я просто хочу, чтобы меня выпустили! ЖИВО!

— НЕТ! ЭШ! ЭШ, СЮДА!

От ее визгливого голоса, я даже испугалась. В комнату ворвались медбратья, и я резко рванулась к женщине, приставив нож к ее животу. Мое сердце ускоренно колотилось в груди, но не от страха, а от адреналина. Я способна на что угодно, твердил мне мой рассудок.

— Аура, опусти нож, — приказал Эштон, исподлобья глядя на меня. — Не делай глупостей.

— ЭТО ВЫ НЕ ДЕЛАЙТЕ ГЛУПОСТЕЙ! — я прижала нож к плоти доктора Андерсон, затем, потащила ее к проходу мимо книжных стеллажей и стола, защищаясь ей как щитом. В моей голове пульсировала боль, но она делала меня еще решительнее и агрессивнее.

— ЖИВО! ОТОЙДИТЕ ОТ ДВЕРИ!

— Аура, ты не выйдешь отсюда.

— ЗАТКНИТЕСЬ! ЗАТКНИТЕСЬ!

Медбратья отступили от двери, но их глаза, пристально смотрели на меня, следили, словно ожидая, когда я сделаю ошибку. Но я не собиралась делать ошибок. Я выйду отсюда, так или иначе, и мне все равно, каким образом.

— Я УБЬЮ ЕЕ! ЕСЛИ НЕ ПОЗВОЛИТЕ МНЕ УЙТИ, Я ЕЕ УБЬЮ!

В подтверждение своих слов, я сжала горло доктора Андерсон, затем опустила нож на ее яремную вену. На тыльную сторону моей ладони капнула ее слезинка. Она глухо прошептала:

— Аура, пожалуйста…мы поможем тебе…

— Мне не нужна помощь! — рявкнула я ей на ухо. Женщина сжалась, и в голос заплакала. Я пихнула ее вперед, в коридор, и тут же испуганно обернулась, опасаясь, что кто-то нападет меня. — Не подходите! Не подходите! НЕ ПОДХОДИТЕ!

Я словно загнанное животное отступила к стене, и двинулась вдоль нее, дальше по коридору.

— НЕ ПОДХОДИТЕ!

— Если ты убьешь ее, тебе некуда будет идти. Тебя будут разыскивать повсюду, тебе негде будет спрятаться, — сказал второй медбрат, имя которого я не знала. Я едва его услышала, казалось сердце из груди, перекочевало в мозг.

— ОТОЙДИТЕ!

— Эй! Что здесь происходит!? — позади себя я услышала шаги, и обернулась. В свете флуоресцентных ламп, я увидела двух людей в белых халатах, и в моей голове мысли заметались, словно бабочки сбиваясь в стаи, и стуча крылышками по черепу.

Я испугалась, словно загнанный в клетку зверь; меня охватила паника.

Я должна выйти! Я должна выйти.

Я должна выйти.

Доктор Андерсон продолжала плакать.

— НЕТ!

Меня схватили сзади, выбили из руки нож. Я заметалась.

— Нет! Нет! Нет!

— Вызовите скорую! Быстро! Зовите доктора Филлипса!

— Со мной все в порядке! Я в порядке!

— У вас кровь!

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! — Я наступила охраннику на ногу, и меня сзади обхватили руками.

— НЕЕЕЕТ!!! Я НЕ ПОЗВОЛЮ СНОВА СДЕЛАТЬ ЭТО! НЕТ!!!

— Вколоть успокоительное, — скомандовал мне незнакомый мужской голос. — Надеть смирительную рубашку.

— НЕЕЕТ!!!! — Я металась в чьих-то руках. — Нет! Пожалуйста, отпустите меня! Отпустите!!!

— Ты не выйдешь отсюда, Аура Рид. Никогда.

Доктор Андерсон выпроводила Филлипса, и бросилась к телефону. Она наизусть знала номер, и быстро дозвонилась:

— Кэмерон! Боже, Кэмерон, я так больше не могу! Пожалуйста!

— Что случилось? — в голосе молодого человека зазвенело беспокойство.

— Я не могу… — Элис заплакала.

— Успокойся, Элис. Все хорошо. Расскажи, что произошло. Что-то случилось с твоей дочерью? Они добрались до нее?

— Что? — Женщина шмыгнула носом. — Нет…я… это Аура, Кэмерон! Она совсем вымотана! Я довела ее до такого состояния, что она угрожала мне, Кэмерон! Все очень плохо! Мы не можем держать ее здесь, иначе все лишь ухудшится!

— Элис, послушай.

— Нет, это ты послушай! Мы делаем лишь хуже для нее! Ее состояние ухудшается, я боюсь, что она может сойти с ума. У нее появляются идеи. Она пыталась сбежать из больницы, и я полагаю, что ей кажется, что единственный выход из всего этого — это лишить тебя жизни. Мы должны выпустить ее, Кэмерон.

— Мне лучше знать, что делать, а что нет, — отрезал он, — она моя сестра, не забывай.

— Она не твоя сестра! — в ярости воскликнула женщина. Она была очень зла на Кэмерона за то, что он заставил лгать всем, и на себя, за то, что поддалась ему. — Не забывай, я знаю правду, и меня тебе не удастся одурачить.

— Я надеюсь, ты не сделаешь ошибки, Элис, — мягко произнес молодой человек.

— Ты… — Женщина запнулась от изумления и ярости. — Ты угрожаешь мне?!

— Нет, в этом нет нужды, Элис. Ты итак знаешь, на что я способен. Мне очень жаль, что ты питаешь надежды, что я не прибегну к грязным способам, чтобы утаить от Ауры правду.

Элис Андерсон молчала. Ее глаза были расширены от ужаса, и в них было столько скрытой злобы, что она не могла и слова вымолвить, — все они застряли в горле.

— Иначе говоря, я желаю, чтобы Аура оставалась там, где она сейчас остается, — хладнокровно сказал Кэмерон. — Я вылетаю первым рейсом. Буду через несколько часов. Прошу, не спускайте с нее глаз. Я не хочу, чтобы она навредила сама себе.

Он отключился, прежде чем Элис сказала ему, что они навредили ей гораздо сильнее, чем она сама себе, и ели есть еще хоть крохи надежды на то, что ее можно спаси, Элис постарается. Женщина вытерла слезы салфеткой, привела себя в порядок, и вышла из кабинета. Аура, наверное, еще без сознания. Если да, Элис будет легче попросить прощения за все, что она сделала. Для себя. Для Ауры. Для них обеих.

— Доктор Андерсон, — рядом мгновенно возник Эш. — Я надеюсь, вы не собираетесь пойти к сумасшедшей, она укусил…

Он замолчал, наткнувшись на взгляд Элис. Сглотнул.

— Я могу вас проводить. Для безопасности.

— Не стоит, Эштон, благодарю за беспокойство.

Женщина быстрыми шагами двинулась по коридору. Она услышала, как парень за ее спиной пробормотал:

— Я беспокоюсь за всех нас.

Элис поднялась на второй этаж, а затем и на третий где были самые опасные, неконтролируемые пациенты. Она вынуждена была поместить сюда Ауру. Все должны думать, что она больна, однако, если Кэмерон продолжит в том же духе, это станет вовсе не симуляцией, а реальностью.

В этом коридоре, третьего этажа, было ко всему прочему еще и плохое освещение, и лампы то и дело мигали под потолком, со странным скрежетом.

«Я сама превращаюсь в параноика, что совсем не странно в свете последних событий».

Элис остановилась у двери, с маленьким квадратным окошечком, и с испугом увидела, что Аура вовсе не спит. Она сгорбившись сидит на кровати, свесив одну ногу, и уставившись в пол.

«Я должна попросить прощения», — повторила про себя Элис и, отыскав в связке ключей нужный, отперла дверь, и вошла.

Включила свет.

Она попыталась принять добродушное выражение лица, запирая за собой дверь, и стараясь не глядеть на девушку.

— Привет, Аура, как ты себя чувствуешь?

Нужно как-то начать этот разговор. Почему бы не спросить, как самочувствие? Элис нисколько не удивило то, что ответа не последовало. Наверняка, Аура еще злится, подозревая их всех в обмане. Что, в общем-то, правда.

Элис подошла к Ауре, и в ужасе замерла.

Ауры не было с ней.

То есть, ее тело было здесь, но разум отсутствовал.

У Элис пошли мурашки по коже.

— Аура? — женщина наклонилась. Ее пробрал страх.

Аура медленно моргнула, глядя в пустоту.

Она не видела доктора Андерсон, она не видела ничего. Она не думала ни о чем.

О Боже…

— Аура, пожалуйста, прости меня! — доктор Андерсон опустилась перед ней на корточки, взяла ее руки в свои. — Аура, дорогая, ты меня слышишь?

Она не слышала.

Аура уже ничего не слышала.

Элис заплакала. Она превратила маленькую, беззащитную девочку в человека, способного напасть на живое существо, причинить ему боль.

Что она скажет своей дочери?

Как она сможет теперь смотреть ей в глаза, после того, что сделала с беззащитной девочкой, так похожей на нее?

Разве она сама сможет считать себя достойным человеком?

Она держала Ауру здесь, против ее воли, довела до безумия.

Что теперь?

Все закончилось? Это конец?

Элис встала.

Вытерла слезы. Осознание беды помогло ей понять, что она натворила. Элис приобняла Ауру, уложила ее на постель, и заботливо накрыла шерстяным покрывалом; пригладила черные волосы.

Аура закрыла глаза, словно понимая, что теперь должна спать. Губы Элис вновь задрожали, от сдерживаемых слез. Теперь она ждала Кэмерона в нетерпении; она хотела обсудить с ним одну важную деталь, и настроена была решительно.

Я могла с уверенностью сказать, что лежу в горизонтальном положении. Но я не могла пошевелить руками. Что-то не давало. Я в панике задышала, когда открыла глаза, и увидела перед собой лишь темноту.

Где я?! Почему не могу пошевелить руками? Что-то в темноте не дает мне.

— Рокси? — позвала я девушку, в надежде, что она отзовется, но мои опасения, оказались не напрасны: я была здесь одна, в этой комнате. В смирительной рубашке.

Что происходит?

В моей голове смутно крутились воспоминания. Я угрожала доктору Андерсон ножом для открытия писем. Это все жуткий кошмар.

Я не хотела плакать, но я заплакала. И не потому, что я жалела о том, что сделала, а потому что я скучала по той девушке, которую помнила. Я была милой, я была наивной, а кто я теперь?

Я чудовище. Я угрожала людям.

По моему виску скатилась слезинка. Неприятное ощущение.

Слезы градом покатились из глаз.

Я специально моргала, чтобы это скорее закончилось.

Мне было больно от этих слез.

Людям, особенно больно тогда, когда они понимают, что должны скрывать свою боль. Здесь, в палате не было никого, кроме меня, но я понимала, что я не могу плакать. Это неправильно. Я могла бы плакать, если бы оставалась прежней. Но не сейчас.

Я сумасшедшая.

Я немного подумала над этим.

Я действительно сумасшедшая.

Сумасшедшая.

Что, если все происходящее, это плод моих воображений?

Это точно так и есть. Я могу понимать, что я здесь. Может я пойму, что было реально, а что нет?

Тени. Я вспомнила что-то из моего прошлого, когда мне казалось, что меня преследуют. Я видела тени, но не видела людей.

Это моя реальность. Реальность, наполненная галлюцинациями. У меня ведь и прежде были галлюцинации; еще тогда, два года назад, когда я лежала в психбольнице, я уже тогда видела странные вещи. Что, если это — то, о чем говорила доктор Андерсон? Она права? Я сумасшедшая? Что, если я больна? Очень сильно больна, и на самом деле, все происходящее — только в моей голове? Там, в моем мирке происходили странные вещи; на меня охотились; Кэмерон строил заговор. Здесь есть Адам. Милый, добрый, забавный Адам готовый мне помочь, готовый сделать что угодно ради меня. Может, потому что в душе я ему хоть немножечко нравлюсь? Несмотря на все мое сумасшествие? Это мой мирок. Не похожий на другие миры. Реальный.

Но что, если есть еще один реальный мир? Тот, в котором есть я, но нет моего разума? Этот, другой мир видят они — другие люди. Люди, у которых есть свои фантазии, отличные от моих, и в том мире, моя жизнь другая. Что, если там, я просто убила своих маму и папу? Просто потому, что я другая? Или потому, что они другие?

В том мире у меня не было никого, кроме моего друга Адама. Он хороший, и он нравится мне. Он был милым, добрым и заботливым. И он был моим воображаемым другом.

— Да… — прошептала я в сумрак. — Он в моей голове. Адам?

Я посмотрела в темноту.

Я нахожусь в одиночной палате; здесь есть лишь койка, на которой я лежу в смирительной рубашке.

Внезапно зачесался нос. Я потерла его плечом.

Руки устали, спина затекла. Было неудобно лежать вот так.

Мои ноги замерзли, и как только я подумала об этом, вздрогнула. Повернула голову в сторону.

Рядом лежал Адам, — на боку, между стеной и мною; он смотрел на меня, нежными глазами. Его рука потянулась к моему лицу, он заправил мне волосы за ухо, и нежно прошептал:

— Ты очень красивая, Аура. Безмятежная.

— Ты можешь мне помочь освободиться? — шепотом спросила я. Мне хотелось выпутаться из смирительной рубашки, чтобы обнять юношу, чтобы показать, как я счастлива, от того, что я могу его видеть сейчас.

— Нет, это нужно тебе. Ты ведь не хочешь, чтобы я исчез?

— Нет, — в смятении прошептала я в ответ. — А ты можешь?

Когда он улыбнулся, вокруг его глаз собрались морщинки — я видела в темноте. Его рука опустилась мне на плечо. Я чувствовала это. Если он нереален, это возможно — чувствовать его?

— Да, но я всегда буду в твоих мыслях.

— Я сумасшедшая, — сказала я, и я хотела, чтобы это прозвучало как вопрос, но прозвучало, как утверждение. — Я нашла связь между моими двумя мирами, и я поняла, насколько безумна.

— Но кто сказал, что безумие не может быть правильным? И кто решил, что твой мир нереален, если он существует для тебя?

— Ты не думаешь, что я сумасшедшая? — с надеждой спросила я, наблюдая за безмятежной улыбкой Адама.

— Я думаю, что ты красива.

— Я безумна.

— Ты особенная, Аура.

Ты особенная, Аура.

— Так меня называла доктор Андерсон, — некстати вспомнила я.

— И она права, — снова улыбнулся Адам. Он положил мою голову себе на плечо, и пригладил волосы. Я закрыла глаза, которые начало жечь, желая лежать в тишине и спокойствии вечно. Но это невозможно.

— Ты не настоящий? — спросила я. Это было не столь важно, но просто хотелось знать. Я уже знала, что ответит Адам. Я знала, потому что доктор Андерсон повторяла это не один раз: я выдумала Адама. Просто я хотела знать, как он себя ощущает, зная, что я его придумала.

— Я реален для тебя, Аура, разве этого недостаточно? Я всегда рядом с тобой, я всегда помогаю тебе, разве этого мало? Что с того, что другие меня не видят? Я только твой.

— Ты только мой, — повторила я. Мне нравилось, как это звучит. Это все лишь мое. Никто кроме меня этого не видит, только я. — Это здорово?..

— Да, — повторил Адам. — Это очень здорово.

Я зевнула. Меня стал одолевать сон.

— А когда я проснусь, ты будешь со мной? — спросила я, пытаясь лечь поудобнее, в своей смирительной рубашке.

— Только если ты сама захочешь.

Я улыбнулась, собираясь сказать, что хочу, чтобы он всегда был со мной. Чтобы он никуда не уходил. Никогда. Ведь, в конце концов, никто и не видит его кроме меня, ведь так? Это может быть довольно удобно. Радость, и вслед за ним безнадежность: да что вообще хорошего в моей жизни? Я слышала, что у каждого человека есть и счастье, и печаль, и радость… а когда у меня наступит этот момент? Те крохи происходящего, что я близоруко принимала за счастье нельзя назвать счастьем. Всякое счастье в моей жизни оборачивалось трагедией. И не потому, что после счастья неизменно следует в противовес печальное событие, чтобы уравновесить, а потому что мое счастье не есть таковым. Это замаскированная трагедия, а я не в состоянии понять это с первого взгляда.

Зачем я делаю это?

Зачем стараюсь выкарабкаться из всего этого? Ведь очевидно, что ничего хорошего меня не ждет впереди. Печаль, скорбь, и мое персональное кладбище людей, которых я любила, и которые, как я думала, любили меня.

У меня есть только Адам Росс.

Адам, который живет в моей голове.

Когда доктор Андерсон вошла в палату, она испуганно ахнула, а Эш тут же прокомментировал:

— Как, черт подери, она сняла смирительную рубашку?!

— Эш.

— Да.

Он приподнял меня, а доктор Андерсон закрепила за моей спиной ремешки. Я ничего не произносила.

Они уложили меня на кровать.

Она скрипнула.

Как же это? Как это могло со мной случиться? И почему именно со мной? Я думала это за то, что я, возможно, совершила что-то ужасное в прошлом, но теперь я думаю о том, что это просто моя судьба.

Мне бы хотелось раствориться, в воздухе, чтобы не чувствовать сейчас ничего. Это может быть сложно: испытывать сразу столько ощущений и чувств. Это сложно для меня, потому что я никогда не пылала яростью, не злилась, не раздражалась по пустякам. А теперь все это во мне. Это я. Теперь я состою лишь из этой отрицательной энергии. Во мне нет даже желания продвигаться вперед. Ничего.

Моя безнадежность усиливается, и накатывает депрессия.

Я проснулась от холода.

Доктор Андерсон, когда приходила перед ужином, сняла с меня смирительную рубашку, за хорошее поведение, но мои руки все равно затекли.

В окно лился серый свет. Я поерзала, застонала, и с трудом села. Я хотела найти свое одеяло, и вновь уснуть, чтобы немного оттянуть время этого кошмара, который длится уже который день.

Я съежилась под одеялом, притянув ноги к груди. Я мечтала о горячем чае, без сахара, о постели, о прежних временах. Что, если бы я никогда не узнала о том, что Кэмерон не мой настоящий брат? Неведение было бы подарком для меня. Я бы не была здесь, в лечебнице, а спала бы в своей постели.

Я уже не помнила, что было вчера.

И что было позавчера, и неделю назад.

Глаза щипало, но я не могла уснуть от холода. У меня стали замерзать уши, и я накрыла их ладонями.

— Эй!

Я распахнула глаза, сердце заколотилось.

— Ты что, спишь? Я в это время ищу пути к победе, а ты устроилась себе в уютненькой палате с психами?

Я села, прищурившись. Боялась, что могу ошибиться, или что приму фантазии за действительность.

— Адам?

— Не похоже, что ты рада. Что, ждала другого красавчика? Джонни Депп сегодня занят, прости.

Адам стоял в дверях, скрестив руки на груди. У него была щетина, и волосы гораздо сильнее отросли. На его привлекательных губах играла улыбка.

— Адам, это ты? — прошептала я болезненно морщась.

— Ну конечно, это я, — сказал он так, словно это было очевидно.

Что ж, это странно.

Он раскинул руки, для объятий, и мне не оставалось ничего, кроме как пойти ему навстречу, и позволить ему крепко стиснуть себя.

Он поцеловал меня в макушку. И тут я заревела, и начала ему сквозь слезы рассказывать о том, что со мной случилось, после того, как я вошла в дом Экейна; как меня допрашивали в полиции, как меня кололи успокоительным. Рассказала, что мне никто не верил, и что меня убедили, что Адам не реален.

— Тш-ш… — прошептал парень. Он взял мое лицо в свои ладони, и сказал: — Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

— Они не позволят, — возразила я, шмыгая носом.

Адам провел меня к постели, и я села, не отрывая от него взгляда.

— Как ты попал сюда?

— У меня есть кое-какие навыки… ну ладно, пришлось заплатить кое-кому. — Адам растянулся в смущенной улыбке, но тут же посерьезнел и добавил: — Я нашел твою маму.

— Что? — спросила я. Несколько секунд шока, затем я пролепетала: — Что? Ты ее нашел? Ты сказал ей обо мне? Как она выглядит? Чем она занимается?!

Адам тихо засмеялся:

— Похоже, в ее существование ты верить не переставала. — Он запнулся, наткнувшись на мой испепеляющий взгляд. — Ладно, шучу. Я нашел твою маму, и это дорогого стоило. Мне пришлось вытащить ее из женского монастыря, а это оказалось чертовски сложным. За ней уже приехали Кристина и Лиам.

— Что? — Сердце тревожно защемило. — Зачем?

— Не знаю, — протянул Адам. Но это его «не знаю», было неуверенным. — Может, затем, чтобы не осталось свидетелей твоего удочерения? Но я вовремя подоспел, и привез ее сюда. Я должен был подготовить тебя, для встречи с ней, поэтому пришел. Ну, и конечно, потому что соскучился.

— Мама в Эттон-Крик? — поразилась я. Это значило для меня очень много. Моя мама здесь. Теперь я смогу с ней познакомиться, посмотреть, какая она. Ну и конечно радовало то, что хоть один раз, но мы с Адамом обошли их планы. Какими бы ни были эти планы. Наверное, хотели заткнуть рот нам всем. Боже, это смешно и так нелепо! Они заперли меня в психушке, потому что я все выдумала, по их версии, и в тоже время, они разыскивают мою маму. Зачем им это нужно, если я все выдумала?

— Адам, как ты ее нашел? — я снова уставилась на парня, не веря своим глазам: я действительно решила, будто бы придумала его. Как такое возможно? Вот он здесь; реальный как я сама; высокий, хмурый, и одновременно улыбчивый. Он немного смутился, когда произнес:

— Э-э…мне помог один друг. Главное, что она теперь здесь, и завтра ты ее увидишь, разве не этого ты ждала так долго?

— Не так уж и долго…

— В чем дело, детка, ты боишься?

— Нет. Просто я ведь здесь, в этой больнице… и никогда не видела свою маму, а значит она не знает кто я. Что если… что, если я ее разочарую?

— А что, если она тоже боится тебя разочаровать? — спросил Адам, внимательно глядя на меня. — Она ведь оставила тебя. И она может винить себя в том, что с тобой теперь происходит. Но я думаю, что вы должны познакомиться. Вы единственные, кто есть друг у друга. Я думаю, завтра будет хороший день, который нужно будет потом отметить, — со смешком добавил парень, и драматично пожал плечами: — Ну, когда ты выйдешь.

— Ха-ха. Для начала я должна выжить, ты так не считаешь?

— Я считаю, что ты умная, и сильная.

Повисло молчание; я думала о маме, представляла, как она выглядит сейчас. Что она делает? Когда мы с ней встретимся, как она отреагирует на то, кем я стала?..

Адам поднялся на ноги, возвращая меня к реальности:

— Теперь я должен уйти. Никто не должен знать, что я был здесь. — Он покрутил головой, осматривая мою палату: — Это место давит мне на психику. Вдруг я тоже сойду с ума? Шучу, не смотри так. Я просто пытаюсь тебя поддержать, а не жалеть, потому что ты сильная, и не сдашься. Ты столько пережила, что такой пустяк, как психушка не сломают тебя. Надеюсь, мы скоро увидимся, Аура Рид.

Адам вышел, и я услышала, как скрипит задвижка на двери. Он оставил меня с чувством грызущей тревоги, с чувством, что он только что простился со мной.

На следующий день, мне позволили выбраться из своей камеры строгого режима, но мне не хотелось выходить. Не хотелось видеть этих людей. Но в понедельник — а это, оказалось, был именно он, после приема каждодневных лекарств («А я не стану наркозависимой от этого?»), мне пришлось посетить этот дурацкий кружок, что-то вроде разговорной терапии, где подростки болтают о том, что их тяготит, и какие у них (нас) проблемы.

Итак, первой начала говорить рыжая девушка с хвостиками. Я хмуро слушала ее рассказ, в то время, как другие больные словно витали в облаках. Казалось, что только я, и доктор Андерсон слушаем ее. Итак, возвращаюсь к этой девушке. Она весьма заинтриговала меня этим рассказом о пришельцах, похитивших ее, и ее родителей. Похоже, что кто-то пересмотрел «секретных материалов». Теперь этой девочке (я не запомнила ее имени), кажется, что в ней микрочип для слежения и контроля ее мыслей. Что ж, весьма безумно, вы так не считаете?

К моему ужасу, следующая очередь была моей.

— Можно пропустить? — спросила я, не особо надеясь на положительный ответ.

— Нет.

— Я не хочу говорить здесь о том, что я чокнутая.

В нашем полукруге поднялся шум и мальчик, сидящий слева, покосился на меня со страхом.

— Что? — непонимающе спросила я. Что такого в том, что я не хочу рассказывать здесь о происходящем, ведь мне все равно никто не верит. И мне не станет легче от того, что я выболтаю все свои безумства сейчас.

— Аура, пожалуйста не говори так, — спокойно сказала доктор Андерсон.

— Хорошо, — мой голос прозвучал более злобно, чем мне хотелось. Какая разница, как называть ЭТО, ведь суть не меняется — нас все равно считают психами.

— Расскажи, прошу.

Мне кажется, у меня начал дергаться глаз.

— Э-э… хорошо. — История с пришельцами не прокатит. — Меня преследуют странные тени. — Вот и вся история, черт возьми. — Они преследуют меня. — Что, и это все, на что ты способна? — И мне кажется, что эти тени даже здесь, в зале.

Мои «коллеги» одновременно посмотрели на меня, когда я упомянула о том, что здесь могут быть какие-то страшные тени, — одни с недоверием, другие с насмешкой, третьи с испугом. Доктор Андерсон смотрела на меня с напряжением.

Мне хотелось забрать свои слова назад, потому что то, что я произносила, было безумием. Но я не стала. Потому, что тогда мне пришлось бы выдумывать новую историю, а мне казалось, что эта женщина в любом безумии найдет частичку меня самой.

— Хорошо, — после недолгого молчания сказала доктор Андерсон, и неохотно переключила свое внимание на Кевина, он, кстати, тоже был здесь.

— Я не стану ничего говорить, доктор Андерсон, — категорично заявил он. — Вы знаете мою историю, и они знают. Кроме новенькой. Но, я думаю, у нее итак достаточно проблем с этими ее тенями.

Я испепеляюще посмотрела на выскочку, но он лишь улыбнулся мне одними губами.

— Кевин, — спокойно начала доктор Андерсон, и я поняла, что сейчас начнется психоанализ. — Мы здесь, потому что вам это нужно.

— Что нужно мне, так это выйти отсюда, — отчеканил он.

— Сколько прошло времени с тех пор, как ты завязывал драку? — загадочно спросила доктор Андерсон. Я уставилась на нашего главного красавчика. Он? Вступал в драку? Это «Мраморное Лицо»?

Тем временем, лицо Кевина ожесточилось; он встал, и стремительно покинул нашу комнату. Я старалась ничем не выдать своего изумления: с какой стати, ему позволили уйти?!

Я начала злиться, ощущая себя как загнанный зверь, но быстро успокоилась, вспомнив, что сегодня ночью придет моя мама. После вчерашних странных мыслей больше не переживала по тому поводу, что она во мне разочаруется. В конце концов, это она бросила меня, а не я ее. Я была совсем младенцем, так что не могла ее ни расстроить, ни разозлить. Но мне было любопытно, обрадуется она нашему знакомству, или нет. Я хотела увидеть ее. Очень хотела. Но я уже не знала, что именно движет моим желанием.

Я вышла из «класса» доктора Андерсон, и прямо в дверях столкнулась с кем-то. Я решила, что это Рокси, и уже приготовилась к ее очередному снимку, и язвительному комментарию, но это не была Рокси. Его грудь была словно камень. Подняла глаза, и меня обуяло много эмоций; сокрушающих эмоций: страх, ненависть, злость, и все это сталкивалось между собой, образуя внутри меня нечто вроде черной дыры.

Мой разум прострелила паника, и я бросилась бежать по коридору, но ОН слишком быстро настиг меня, и схватив за запястье, и не обращая внимания на мои вопли вытащил на лестничную клетку, отделенную от остальных людей железными дверьми.

Зажегся свет, и я перестала вопить, но продолжила вжиматься в стену, изо всех сил желая съежиться до крохотных размеров, или просочиться сквозь штукатурку, и камень, и очутиться в своей палате, в безопасности. Но я не могла это сделать, а Экейн судя по его взгляду, не собирался отпускать меня. Его длинные, горячие пальцы все еще были на моем запястье. Когда я сосредоточила на нем взгляд от выпустил меня, но не отступил.

— Милая пижама, — вот и все, что он сказал.

Мой подбородок задрожал, а глаза заволокло слезами.

Несколько раз я сглотнула, прежде чем суметь поднять голову, и встретиться с его лицом, поглощающим мои эмоции. Сдержанное, хладнокровное, бесстрастное. Он был той самой черной дырой, в которую внезапно затянуло все мои ощущения, кроме одного: остался страх.

— Не бойся.

Я молчала.

Мне кажется, что сквозь мое тело пропустили электрический разряд, заставляя содрогаться, и сжиматься от плохого предчувствия. Он сделает мне больно? Зачем он здесь?

Похоже, Экейн действительно может читать мысли, потому что он донес до моего сведения:

— Я здесь по личным причинам. Но решил проведать и тебя.

— Как и два года назад? — вырвалось у меня, до того, как я приказала себе молчать. Лицо Экейна смягчилось, но прежде чем он что-то сказал, я добавила: — Мне все равно никто не верит, Рэн. Можешь не бояться.

— Я не боюсь, — бесстрастно ответил он. Словно робот. Словно у него нет сердца. На глаза снова накатили слезы, но я сдержала их. Шумно вздохнув, произнесла:

— Я хочу, чтобы ты исчез навсегда из моей жизни. Прямо здесь и сейчас хочу убить тебя.

Я не должна так говорить. Но я хочу видеть, как после сказанных мною слов меняется лицо Экейна. Он вскинул бровь, а его ледяные, поглощающие мои эмоции глаза стали еще холоднее. Тем не менее, он мягко произнес:

— Я понимаю, что ты злишься, но ты должна понять…

— Разве я злюсь? — перебила я. — Я вовсе не злюсь, нет. Ты всего лишь поступил так же, как и всегда. Ты оставил меня здесь, боясь, что я что-то расскажу посторонним. Тебе доставляет удовольствие приходить и видеть меня такой?

Экейн молча слушал меня с безразличным выражением, но я знала, что внутри него что-то происходит. Должно что-то быть. Я не могла остановиться:

— Я не злюсь, я просто ненавижу тебя. Больше всего на свете, и поверь мне, если бы мысленно люди могли убивать, ты был бы мертв уже тысячу раз.

Повисло молчание, в течение которого Экейн смотрел на меня, изучая. Пытаясь понять, говорю я правду или нет. Я сама не знала, что сказала сейчас. Зачем? Чтобы напугать его? Кого мне удалось напугать так это саму себя — все это… это просто не я. Не та я, какой хочу быть. Но я не стала отказываться от своих слов, и минуту спустя Экейн подтвердил:

— Да, в тебе много ненависти.

В его глазах было что-то отдаленно напоминающее сожаление. Или мне показалось, потому что я хочу, чтобы этот человек испытал что-то ко мне. Мои глаза снова заволокло слезами, и я проскрипела:

— Ну, ведь это не тебя заперли в психушке, верно?

— Успокойся, — жестко ответил он, потянувшись ко мне, и я, словно дикое животное, отшатнулась от него, врезаясь в стену.

— Не трогай меня! — сердце зашлось в диком ритме, от одного воспоминания о том, как он пытался утопить меня; как держал мою голову под водой, как его пальцы зарывались мне в волосы, с нежностью окуная меня в вязкий омут.

Сквозь шум в ушах, я услышала обещание Экейна:

— Я не причиню тебе боли, Аура. Обещаю.

В его глазах было столько искренности, что я едва не засмеялась.

— Ты можешь говорить что угодно, но на самом деле, это не влияет на твое поведение, я уже поняла это. Ты всегда обманывал меня. С того самого момента, как мы встретились. — Я шумно втянула воздух, и набравшись смелости продолжила: — И я выйду отсюда. И тогда, обещаю, я узнаю, что ты сделал.

Мою грудь сдавила невыносимая боль, и желание расплакаться. Эта язвительность, совсем не присущая мне, словно высасывала из меня жизненную энергию, но я продолжала смотреть в холодные глаза Экейна, ни капли не смягчившись.

— Тогда я прослежу, чтобы ты никогда не вышла отсюда.

Сказав эти слова, Экейн оставил меня наедине со своим обещанием. Погрузившись в тишину, я согнулась пополам, и в голос заревела.

Что со мной? Я не хочу этого! Не хочу. Столько злости… она меня поглотила…

Я опустилась на корточки, громко всхлипывая и издавая звуки, похожие на рев раненого бегемота. Но слезы прекратились так же неожиданно, как и начались. Эта перепалка, которую я совсем не ждала, иссушила меня. Но я поступила правильно. Я должна была сказать все то, что сказала ему — он это заслужил. Я могу гордиться собой — я почти не испугалась его.

Я вытерла дорожки слез, разъедающие щеки.

Я молодец. Я молодец.

Фух-х-х.

Скоро придет моя настоящая мать, и у меня будет доказательства того, что я не сумасшедшая.

Мысли все разом покинули мою голову, когда я услышала за дверью шаги, затем она распахнулась, и на мгновение я решила, что Экейн вернулся по одним известным ему причинам, но это всего лишь доктор Андерсон. Наверное, ее привлек вой раненого бегемота.

Я прочистила горло, и неуклюже поднялась на ноги.

— Аура, что ты здесь делаешь?

— Прячусь от преследующих меня теней.

Я закрыла за собой дверь в свою палату, впервые ощутив себя так, словно оказалась дома. Я пропустила ужин, и мне пришлось солгать доктору Андерсон, что у меня разболелась голова от таблеток. Она назначила на завтра анализы, и ушла.

Время тянулось ничтожно медленно, и с каждой минутой мое сердце колотилось все сильнее. Мне удалось убедить себя в том, что я не боюсь предстоящей встречи, но все больше и больше вопросов терзало меня. Например, как ее зовут, как она отреагирует на то, что я здесь? Я хочу спросить, почему она отдала меня, и искала ли потом. Сожалела ли? И я была готова к тому, что могу, ей не понравится. Я сама себе не нравилась, и вследствие этого я готовила для себя защиту — я могла предъявить в ответ собственные обвинения.

Мучительно.

Если бы были часы, я могла бы слушать тиканье. Я могла бы следить за тем, как двигаются стрелки, приближаясь к ночи, к заветному часу. Но часов не было. У меня все тело гудело от тревоги, и волнительного предвкушения.

Я знала, что стоит мне пережить лишь эти тягостные часы ожидания, и потом станет легче. Вот только от того, что время тянулось медленно, я все сильнее нервничала. У меня потели ладони, и я панически представляла картины возможного развития событий.

Что, если она скажет, что не хочет видеть меня, потому что я никчемная дочь, и что она тоже считает меня убийцей? Тогда я этого не переживу. Нет, этого не должно произойти. Адам ведь, наверное, рассказал ей обо мне, и описал то, где я нахожусь, рассказал о том, что со мной происходит. Наверняка она мне поможет выйти из этого положения, она ведь моя мама, а мамы всегда защищают своих детей.

Понемногу страх и неуверенность стали отступать. Я не должна нервничать. Это не я ее бросила, а она меня, кто должен нервничать так это она. Стоп. В моей голове не должно быть таких жестоких мыслей. Это неправильно по отношению к ней, ведь у нее могли быть сотни причин так поступить со мной. Что, если у нее не было денег прокормить нас, и она вынуждена была отдать меня в более обеспеченную семью? Или может быть, что-то угрожало ее жизни, и не оставалось иного выбора, как отдать меня Ридам? Не важно. Все это не важно, раз сегодня мы с ней встретимся, и поговорим. Главное, что теперь я увижу ее. В конце концов, я уверена, что она выбрала хорошую семью, ведь мистер и миссис Рид были хорошей парой. Мое детство было безоблачным, не считая конечно Кэмерона, и его психованных братцев. Тут мои мысли вновь вернулись к утреннему инциденту с Рэном Экейном. Зачем он приходил? Сейчас, ночью, мне вдруг вновь захотелось его увидеть.

Я закрыла глаза, погружаясь в темноту, позволяя воссоздать тот момент.

Он хотел сказать что-то важное, но я была так зла и в то же время напугана и сбита с толку тем, что он неожиданно появился в лечебнице, что не стала выслушивать его. Да и что он мог мне сказать? Сейчас, я могла сосредоточиться не на своих чувствах, а на Экейне. Что испытывал он, как он выглядел.

Он высок, и строен, и когда я стою рядом с ним в опасной близости, мои глаза упираются прямо в его грудь; теперь от моего взгляда не могло ускользнуть то, как облегала его черная футболка, под курткой; как привлекательно сидели на нем темные штаны, почему-то пыльные на коленях.

Мне хотелось зарыться пальцами в его волосы, прикоснуться языком к его нижней губе, обнять его тонкую талию, прижать к себе…

Я открыла глаза, внезапно ощутив на языке аромат Экейна. От него пахло домом, уютом, и в то же время опасностью.

И это привлекает меня.

Я зажмурилась. Нет, я не стану думать о нем.

Не сейчас. И никогда.

Он неизвестный. Он вырвал кусок моей жизни. Он вызвал полицию, чтобы меня арестовали, и он запер меня здесь.

Я не должна о нем думать.

Стоп. Мне ведь снились сны. И там Экейн был другим. Совершенно другим, не таким, как сейчас. Нет, конечно, сходство было, но тот Экейн, тем не менее, мне помогал. Он помогал мне в чем-то…

Я резко села, так, что закружилась голова.

А что если…это, конечно безумие, но что, если Экейн помогал искать мне мою мать?

Я до боли зажмурилась, боясь утерять ведущую мысль.

Что, если Экейн с самого начала мне помогал отыскать мою биологическую мать, но потом что-то произошло? Может Кэмерон и Лиам ему угрожали, и у него не было иного выхода, как бросить меня? Может именно этого он боялся? Может поэтому он навещал меня в психушке?

Нет, это выходит за все границы.

Рэн не мог и не может быть таким. И даже если он в какой-то степени мне помогал, это может означать лишь одно — что я потеряла еще одного союзника, и то, что колонна предателей получила еще одного человека.

Я закрыла глаза, а когда открыла то уже не была в своей палате. Я была в своей машине с Рэном. Он выдохнул дым, и затушил сигарету. Теперь, я просто могла смотреть на него, пока он вел машину. Я не была собой прежней, я была собой настоящей, я словно перенеслась в прошлое. И я со страхом смотрела на Экейна.

Я во сне.

Я просто во сне. Я не могу контролировать происходящее.

Я сильно вздрогнула, когда Экейн заговорил:

— Я должен тебе кое-что сказать.

Солнце светило мне прямо в глаза, и я очень сильно щурилась.

Экейн не смотрел на меня, и казалось, его мысли были где-то далеко, но снисходительный тон голоса говорил о том, что он здесь, со мной.

— Можешь не притворяться, Аура. Я призвал тебя для нашего разговора, потому что я должен сказать тебе нечто важное.

— О чем ты? — я в смятении уставилась на него.

— Я хочу, чтобы ты не общалась с Адамом Россом, — приказным тоном сказал Экейн. — Ему нельзя доверять.

— Останови машину, маньяк!

Рэн снисходительно рассмеялся, бросив на меня взгляд:

— Тебе некуда идти. Все это — сон.

Я опешила. Это не нормально. Как он может говорить о том, что я сплю, когда я сплю? Словно… Экейн заманил меня в мой сон, чтобы поговорить.

Я посмотрела в окно.

— Какой сегодня день?

— Какой ты захочешь. Это может быть ночь.

На моих глазах день превратился в ночь, и Экейн медленно затормозил машину, посреди дороги. Теперь у него есть масса возможностей причинить мне боль. Я посмотрела вправо, влево, но ясно было, что на этой пустынной дороге нет ни машин, ни людей.

— Это мой сон, разве я не могу проснуться? — осторожно спросила я. Рэн не был похож на психопата, быстро выходящего из себя, даже напротив — он полностью контролировал себя, и от этого наоборот, страшнее. От таких людей, я считаю, можно ожидать чего угодно, потому что сложно предположить, о чем они думают.

— Нет, ты не можешь проснуться. Пока я не скажу то, что должен сказать, и пока ты не услышишь меня, ничего не получится, Аура. Пока ты не поймешь, о чем я говорю, ты будешь сидеть здесь.

— Я буду слышать тебя, но не слушать.

Рэн наверняка и не догадывался что, несмотря на то, что мой голос даже не дрогнул и звучит достаточно строго и мрачно, мое сердце огромными рывками подскакивает к горлу, и обрушивается вниз, заставляя незаметно содрогаться все тело.

Этот сон был странным; больше похожий на реальность, чем все то, что мне пришлось пережить за последнюю неделю, в психбольнице.

— Лучше не слушай то, что говорит Адам Росс, — посоветовал Экейн, пронзительно глядя на меня, своим мрачновато-угрюмым взглядом. — Он не тот человек, которого ты должна слушать.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я слушала тебя?

— Для начала да.

— Этого не будет. Ты действительно глупый, если думаешь, что, делая те вещи, которые ты делаешь, ты сможешь… заставить меня слушаться тебя.

— Я не хочу так поступать, особенно с тобой.

— Ну конечно, — я саркастично засмеялась.

— В отличие от Адама Росса.

Я сжала зубы. Я была очень зла. Тем, что Экейн указывает, кому мне следует доверять, тем, что он прикидывается моим другом, и тем, что он пытается настроить меня против Адама. Поэтому сдавленным от ярости голосом, я выдавила:

— Адам единственный человек, которому я могу доверять в этом мире. Все вы — кроме тебя, потому что тебе я не верила с самого начала — все вы люди, которым запрещено верить!

— Послушай, что я говорю.

— Ладно, говори, — безмятежно скрестила руки на груди. Внезапно его рука оказалась на моем затылке, пальцы легко сжали кожу, и по моему позвоночнику прошел ток. Экейн повернул мою голову к себе, и приблизил лицо:

— В тебе не должно быть столько злости, — прошептал он угрожающим тоном, и я ему тоже шепотом ответила:

— Тебя должны поселить в соседнюю палату со мной.

Он вздохнул. Я ощутила этот вздох на своем лице. Затем, пальцы Экейна опустились на мое плечо, все еще сжимая, но я не отодвинулась. Наши носы почти соприкасались, и я начала думать о вещах, о которых не должна. Несколько секунд я пыталась взять себя в руки, и только потом сказала:

— Да, Рэн. Если бы ты поселился в соседней палате, мы смогли бы видеться иногда в общей комнате. Мы с тобой могли бы делиться страхами. Я бы рассказала тебе о том, чего боюсь больше всего на свете, и ты тоже смог бы рассказать мне.

Его глаза изучали мои. Иногда они переключались на мои губы, и мне было любопытно, думает ли он о том, чтобы поцеловать меня. Я — да. Я даже сейчас нахожу его привлекательным. Это не нормально, но это и не должно быть нормальным, потому что я не нормальная. Да и он тоже.

— Ты хочешь меня поцеловать? — спросила я. Кажется, я уже спрашивала у него об этом.

— Я хочу, чтобы ты перестала общаться с Адамом Россом. Этому человеку верить нельзя. Нельзя было с самого начала. — Экейн вздохнул, отстраняясь от меня. — Я знаю о твоей настоящей матери.

Мое сердце пропустило удар.

Что он сказал?

Он говорит, что знает о моей маме. Он, конечно, имеет в виду мою настоящую маму, ту, которую нашел Адам.

Не успели мои мысли сложиться в логическую цепочку, как Экейн сказал:

— Я знаю, что ты вспомнила те редкие моменты поиска своей матери. Из-за нашей связи, ты начинаешь понемногу вспоминать, я так думаю. Мы с тобой искали ее. — Мое сердце колотилось все сильнее с каждым произнесенным словом. Экейн говорил через силу, словно заставлял себя: — И мы нашли ее.

Зачем он это говорит? Почему именно сейчас? И здесь?

Через минуту я поняла, когда Рэн произнес:

— Мы нашли ее в женском монастыре. Мертвой.

Я исступленно выдохнула.

Он снова лжет.

— Не могу поверить, что ты снова делаешь это. Что ты снова лжешь мне, после того, как доказывал, что тебе можно верить.

— Аура…

— НЕТ, ХВАТИТ! — громогласно остановила я. — Не говори больше ни слова! Я знаю, что она жива! И она приедет, чтобы помочь мне выпутаться из ловушек, которые вы мне устроили!

— Она не может, Аура. Она мертва, — повторил Экейн, словно верил в то, что говорит.

Я зажмурилась, собиралась высказать ему все, что думаю о нем, но, когда открыла глаза увидела серые стены.

Темно. Холодно. Подомной скрипучая, неуютная кровать, а не приятное сидение форда.

Но мое сердце все еще колотилось в груди.

Словно все было реально.

Я медленно с содроганием выдохнула.

Рэн Экейн. Он говорил странные вещи, твердил, что я не должна доверять Адаму, в то время как он сам не внушает доверия, в то время, как сам снова меня обманул. Я тихо заплакала, уткнувшись лицом в подушку.

Сколько еще он будет мучить меня?

Я ненавижу свою жизнь…

Прошел еще целый час. Я считала минуты, и пока я считала их, мое сердце немного успокоилось. Я погрузилась в состояние между реальностью и сном. Я словно бы спала, но слышала, все, что происходит в комнате, я чувствовала холод, распространяющийся по моему телу, и я чувствовала под собой шершавую простынь.

Ты не должна ему доверять…

Почему Экейн сказал это? Почему он сказал именно это? Что я не могу доверять именно Адаму? Потому, что у меня есть только он, и они хотят лишить меня даже этого?

Я очень-очень устала. Сил не было даже думать о том, как все ужасно, и возможно, это никогда не закончится. Я останусь здесь, между миром снов и реальностью, и в конце концов перестану находить границу между этими мирами.

Если я умру, кто-нибудь вспомнит обо мне?

— Аура? Девочка моя, это ты?

Кровь резко отхлынула от моего лица. В комнате перестало быть темно, словно весь свет сосредоточился на женщине, стоящей передо мной. Невысокая, молодая, наверняка ей даже нет сорока. Волосы светлые, длинные, заплетены в косу.

Я встала на ноги. Я не знала, как поступить, что сказать, поэтому, просто молча сглатывала.

Она не боялась меня, не спрашивала, я ли ее дочь, не спрашивала, почему я в таком ужасном месте.

— Милая моя, — прошептала женщина, обнимая меня и прижимая к себе с сокрушительной силой. Из моей груди вырвался всхлип, горло сдавило, и я заревела.

— Девочка моя, — прошептала женщина, поглаживая меня по волосам. Мы с ней опустились на кровать, и я вдруг ощутила неловкость. Что это я так разревелась? Веду себя как размазня, реву весь день!

Я судорожно выдохнула. Хотелось отстраниться, отсесть подальше от этой женщины, в присутствии которой я допустила крупицу слабости, но я поняла, что хочу сделать это лишь для того, чтобы наказать ее. Но с какой стати она будет чувствовать себя виноватой?

— Скоро все закончится, Аура, — пообещала она. — Скоро все закончится.

Я посмотрела на нее.

— Я даже не знаю твоего имени.

— Меня зовут Изабелль, — с улыбкой произнесла женщина, словно решив, что ее имя сможет смягчить меня, и я перестану быть такой настороженной, или испытывать неловкость.

Я вымученно улыбнулась.

— Я все знаю о тебе, Аура. — То, как она произнесла это, заставило меня внутренне сжаться. Что она знает? Все-все? — Ты совсем непохожа на меня, дочь.

Я заледенела. Это звучало так, словно она отказывается от меня. Снова.

Я встала на ноги, и подошла к голой стене. Облокотилась об нее, продолжая слушать Изабелль, все еще сидящую на моей койке:

— Тот мальчик описал мне тебя, и я поняла, что ты не похожа на меня.

— Что это значит? — с вызовом спросила я, вскидывая голову.

Ты снова хочешь бросить меня? Лишь из-за того, что я не похожа на тебя, черт, ты хочешь снова отказаться от меня?! После того, как я едва узнала о тебе, и за это была лишена свободы?! После того, как на Адама объявлена охота, ты хочешь отказаться от меня?! Даже не узнав меня?!

Во мне бурлило столько злых мыслей, столько ярости, что я едва сдерживала себя, но я лишь глубоко вздохнула. Горло стали жечь слезы ярости, смешанные с безнадежной жалостью к себе. Если я не нужна собственной маме, то зачем вообще жить?

Я вздохнула.

Изабелль встала, и подошла ко мне, распахивая объятия, словно ожидала, что я вновь брошусь к ней, требуя заботы и внимания, но теперь я контролировала себя.

— Мне нужны ответы.

— Тебя забрали у меня еще младенцем, — бесстрастно сказала она, откидывая волосы, выбившиеся из косы назад, и слаживая руки на животе.

— Как это случилось? — я мрачно скрестила руки на груди. Я не хотела показывать ей, что я не осведомлена, но, тем не менее, мне было любопытно.

— Это моя вина, — уклончиво сказала Изабелль. Она действительно моя мать? Мы с ней, несомненно, очень похожи, внешне, но внутренне?..

— Я должна была стараться лучше.

Лучше для чего? Заботиться обо мне? Любить меня? Что? Ну что?!

Изабелль молчала. Это не было тягостное молчание, а скорее задумчивое, словно она тщательно подбирала слова, которые хотела сказать мне.

По моим ногам пополз холодок. Я сильнее сжала руки, чтобы сохранить то тепло, что еще оставалось в моем теле.

— Я очень долго искала ждала тебя, — наконец произнесла Изабелль, внимательным, цепким взглядом, оценивая меня, словно перед ней стоял некий ценный экспонат. У меня взгляд явно другой! — Я ждала тебя днями и ночами. В нетерпении… мы все искали тебя…

Кто — все?

Неожиданно я ощутила себя в опасности.

Я решила, что нужно повернуть разговор в нужное мне русло, пока еще не поздно, потому что эта женщина начинала меня пугать.

— Я… на самом деле, я не должна здесь находиться. Это сложная история, и мне нужна ваша… твоя… помощь, — затараторила я, чувствуя себя неловко, и от этого пряча свой взгляд. — Тут меня удерживают против воли, и это ошибка. Никто не верит, что Риды меня удочерили, потому что мой сводный брат, Кэмерон и его настоящие братья подделали документы.

Я замолчала, делая вдох, и внимательно следя за реакцией женщины. Ее глаза были стеклянными, словно она и не слышала меня вовсе. Это и подтвердили ее следующие слова:

— Я столько лет ждала…

Я сглотнула, чувствуя неладное.

— С того самого момента, как тебя забрали. Они слишком хорошо прятали тебя, Аура, и я не могла тебя найти, — глаза Изабеллы осветились фанатичным блеском. — Но меня привел этот мальчик. Он нашел меня. Только благодаря ему, я вижу тебя.

— Я знаю, что происходит, — сказала я, рассудительным голосом. Пусть Изабелла поймет, что мне можно доверять, и что у меня есть план, как выбраться из этого положения. — Я могу тебе все объяснить, но ты должна сдать тест на ДНК, чтобы доказать, что я твоя дочь. Тогда меня перестанут считать сумасшедшей и выпустят.

— Ты не выйдешь отсюда.

Мой взгляд метнулся к двери. Потом к Изабелль, затем опять к двери. Сердце сжалось. Она странная, действительно странная, и начинает меня пугать. Я решила сделать вид, что не поняла, о чем она говорит, и сказала:

— Нет. Я смогу выйти, как только докажу всем, что Кэмерон обманул лейтенанта Гаррисона, потому что именно это и произошло. Он подменил мое свидетельство о рождении.

— Я не могу позволить тебе выйти отсюда, Аура. — Изабелль продолжала буравить меня цепким взглядом.

У меня по коже пошел мороз.

Я нахмурилась:

— Почему ты не хочешь меня выпускать?

В голове мелькнула безумная мысль: а что, если она с ними?

Нет, это какой-то бред.

— Потому, что ты совершенно не похожа на меня.

Что за вздор, мысленно заорала я. Что это значит, и как это может объяснить то, что Изабелла не хочет выпускать меня из психушки?!

— А на кого я похожа? — спросила я, голос дрогнул. Я не ожидала, что мой единственный выход будет заключаться в женщине, которая сама не желает мне помочь.

— Ты похожа на чудовище. — Мое сердце пропустило удар, от отвращения, скрытого в голосе Изабелль. — Чудовище, как твой отец. Я с самого начала знала, что ты будешь не нормальным ребенком, что ты будешь как он.

Как он? Как кто? Кто он?

Я в смятении смотрела на Изабеллу, а она, все громче и громче говорила эти ужасные слова:

— И я не позволю выйти отсюда, и наслать чуму на этот мир! Ты столько лет бродила по свету, столько лет, жила во грехе, столько лет выпускала собственных демонов, лишь потому что я не сделала это раньше! Я должна была убить тебя, когда ты была в моем животе! — последние слова Изабелль выкрикнула мне в лицо, затем бросилась на меня, выкинув руки вперед, с ножом, который достала из своей юбки до колен.

Я проскочила мимо нее, к двери, с маленьким окошечком, около которого всегда дежурила охрана, опасаясь, что я опять могу выкинуть какой-нибудь фокус, и громко заорала:

— ЭШ! НА ПОМОЩЬ! ДОКТОР АНДЕРСОН! ДОКТОР АНДЕРСОН!

Я обернулась к Изабелль, и вовремя отскочила от двери — лезвие ножа с неприятным звуком скользнуло по стали. Я с криком грохнулась на колени, отползая к кровати, и уже там, вскочила на ноги, и одновременно ища защиту.

— ДОКТОР АНДЕРСОН!

Слез не было; мои вопли смешались с рыком Изабеллы. Что, если в этой палате звуконепроницаемые стены, — ведь это лечебница для душевнобольных, и наверняка, врачи, опасаясь сойти с ума из-за безумных воплей пациентов, всяческими мерами решили обезопасить себя.

Страх кольнул сердце.

— Погоди! — выкрикнула я, в надежде как-то отвлечь внимание сумасшедшей, — кто был этот человек? Кто мой отец?

— Это сам дьявол! — воскликнула Изабелль. — О Боже, что он совершил со мной! Я была невинна! О Боже, моя душа…

Я, запыхавшись, отошла к стене, не отводя взгляда от Изабелль, которая теперь голосила, словно в нее саму вселился дьявол:

— Твой отец был чудовищем!

Он что, был маньяком? Серийным убийцей?

Но меня сейчас мало заботили эти второстепенные вопросы, потому что опасность сейчас исходила не от неизвестного мне отца, а от мамы, которая была настроена весьма враждебно по отношению ко мне:

— И он передал это проклятие тебе! — зарычала она, тыча в мою сторону ножом. — Я сразу поняла, кто ты! В тебе нет ничего от меня! Лишь внешность!

— И тем лучше, ты не находишь? — не выдержала я, сжимаясь в клубок из нервов. Несомненно, мне было страшно, но еще я сейчас ощущала неведомую злость по отношению к этой женщине, которая бросила меня, а теперь заявляет, что искала меня, чтобы убить.

— Я убью тебя, маленькая дрянь, порождение тьмы!

Слова были как пощечина.

— Я ничего не сделала! — воскликнула я, пытаясь защититься. — Всю жизнь меня преследуют какие-то сумасшедшие люди, которые не могут отличить реальность от мира фантазий, и теперь появляешься ты, и говоришь о том, что я дьявол?! Ты знаешь, как я хотела тебя найти?! Как только я узнала, что у меня есть настоящая, живая мать, я хотела найти тебя, спросить, почему ты отдала меня, спросить, любишь ли ты меня! Каждую минуту, что я провела здесь, я думала о тебе! Я ОКАЗАЛАСЬ ЗДЕСЬ ИЗ-ЗА ТЕБЯ! А ТЫ ПРИШЛА УБИТЬ МЕНЯ?!

Из глаз хлынули непрошенные, ненавистные слезы, которых я стыдилась. О Боже, как я ненавидела себя за это!

— Я никогда не хотела тебя! — брызжа слюной зарычала Изабелль, наставляя на меня нож. — Никогда! Как только я поняла, что беременна, я пыталась избавиться от тебя, но они помешали! Они спрятали тебя! Думали, что смогут защитить, но знаешь ли ты, что это невозможно?! Почему они не подумали об остальных людях, — о тех, кого нужно защитить от тебя самой?!

— Я ничего не сделала! — выкрикнула я. — За что ты так со мной?! Я так хотела узнать тебя!

— Я долгие годы жила в монастыре, и я вымаливала прощение, за то, что выносила ребенка самого дьявола! Ты ненавистное людскому роду существо! Ты не должна жить с нами на земле!

— Я твоя дочь, мама! — воскликнула я, вытирая слезы. Это было сильнее физической боли. Даже если бы она изрезала меня ножом, даже если бы она убила меня сотни раз не было бы так больно от слов, сказанных ею.

— Ты не моя дочь! — потрясенно покачала головой Изабелла. — Я отреклась от тебя еще тогда. Твои глаза были моими глазами, и твои волосы были моими, и ты была похожа на меня, но это еще сильнее напоминало о том, какое чудовище я родила!

— Но я была ребенком мама, за что ты могла меня ненавидеть?! — захлебываясь слезами, спросила я. — Или я что-то сделала тебе? Я не виновата в том, что тебе причинил боль этот человек, я ни в чем не виновата!

Повисло молчание. Изабелль смотрела на меня стеклянными глазами. Я видела ее вполне хорошо: ее рот был перекошен от злобы; это была не та женщина, что вошла в комнату.

— Я тебя ненавижу, — дрожащим от зла голосом сказала она. — Я тебя никогда не любила. И я искала тебя не потому, что хотела увидеть, и не потому что хотела заботиться о тебе. Ты нужна была мне, чтобы вымолить прощение, у Господа. Я тебя родила, значит, я и должна тебя убить.

Я прислонилась к стене, противоположной двери.

Слезы совершенно ослепили меня.

Я поняла, что это была ошибка, что я родилась на этот свет. Люди рождаются для того, чтобы совершить нечто хорошее, чтобы поступать так, как велит им сердце. Люди рождаются, чтобы быть счастливыми. Но все, кого я знаю, хотят лишь одного — избавиться от меня. Они станут счастливы, если мое сердце перестанет биться, если я перестану смотреть на этот мир своими зелеными глазами, если перестану дышать. Если это говорит моя мать, тогда в чем смысл жизни, и ради чего тогда я должна жить? Есть ли что-то, что может заставить меня оставаться в этом мире?

Я могла бы сбежать, но у меня нет сил даже для этого; меня все время кто-то будет преследовать; кто-то, кто посчитает меня таким же монстром, как и другие. Или, может, они правы, и я действительно не могу оставаться здесь, в одном мире с людьми?

Я не хочу оставаться с ними, мне будет спокойнее одной.

Мои искусанные губы горели огнем от слез. Я смотрела прямо вперед, но не видела ничего.

Я не смогла бы сбежать, даже если бы хотела, да и зачем? Каждый эпизод моей жизни катился по склону в ад, туда, где как сказала Изабелль, мне самое место.

Я больше не хочу убегать. Я устала.

— Вот так, Аура, — прошептала мне на ухо мама, придерживая мою голову. Мои колени подкосились, я безвольно опустила руку на живот, и почувствовала, что больничная рубашка вся мокрая от чего-то.

Изабелль опустила меня на пол, аккуратно положив голову, и убрав разметавшиеся волосы с лица. Я рефлекторно попыталась зажать рану, но мама с нежностью отодвинула руку в сторону, что-то пробормотав. Я не слышала.

Я уже ничего не слышала.

Я видела, как моя палата превращается в пятно, которое становится, все меньше и меньше, и расплывчатее по краям, и вот оно уже способно вместить лишь счастливое лицо Изабелль, с триумфальной улыбкой. Она что-то бормотала, наверное, молитву, но я думала лишь о том, как досадно, что последнее, что я увидела перед смертью, это ее лицо.

Эти люди в разноцветных одеждах сновали туда-сюда, спешили по своим делам, торопились на свидания, на встречи, и в целом у них была какая-то конечная цель; движение не прекращалось ни днем, ни ночью.

Куда они спешат? Для Рэна Экейна время словно остановилось. Целый год, день ото дня, он проводил в своей квартире, в самом центре Манхэттена, словно заключенный. Все дела, он вел исключительно из дома, и распоряжения давал только по телефону. И казалось, это будет длиться вечно, но время подошло к концу: приближается годовщина смерти Ауры.

Рэн снова посмотрел на статью, которую только что прочел в интернете:

Рэн закончил читать, и облокотился о спинку кресла, уйдя ненадолго в раздумья. Размышляя, он рассматривал фотографию пожара из статьи, и невольно погрузился в события, того дня. Затем, через некоторое время взял свой мобильник и набрал номер.

— Алло, — ответил Кэмерон. — Разве мы не договорились держаться в тени?

— Ты должен пойти на кладбище, и положить цветы на могилу.

— Какой в этом смысл? — мрачно осведомился Кэмерон. По его голосу можно было бы предположить, что он сейчас не один, и не может разговаривать, однако, в последнее время старший брат всегда был раздражен. Рэн спокойно ответил:

— Потому, что за нами следят. До сих пор. Еще ничего не закончилось, Кэмерон. Аура мертва, но это еще не конец. Ты знаешь, что Лиам мне звонил?

— Да. Он пару дней провел в своем поместье. Дед весьма расстроен тем, что ты пропустил два обеда с инвесторами. Он хочет отправить Лиама к тебе в конце февраля.

— Я говорю не об этой дурацкой сделке. — Экейн качнулся на стуле, продолжая холодным взглядом буравить фотографию обуглившейся больницы. — Я говорю о том, что Адам до сих пор преследует Лиама с Кристиной в университете. Ты понимаешь, что это значит? Он до сих пор не верит в то, что Аура умерла. Мы должны дать ему доказательства.

— Лиам не говорил мне, что Адам еще в городе, — протянул Кэмерон обеспокоенным тоном. Он явно подумал о том, что брат предпочел рассказать все Экейну, а не ему.

— Не удивляйся этому. Ты боишься каждой тени, и ни с кем не общаешься.

— Ты тоже! — возмутился Кэмерон, впервые за долгое время, повысив голос.

— У меня — вынужденная мера предосторожности. Ты не думаешь, что Лиам не позвонил тебе именно потому, что не хотел отвлекать тебя от твоих чрезвычайно важных дел? — голос Экейна был насмешливым, когда он сказал о том, что у Кэмерона какие-то важные дела. — Может быть, Адам что-то подозревает, потому что ты ведешь себя так странно? Ты совершенно на себя не похож.

Кэмерон молчал. Может быть он решил, что брат прав, и поэтому не стал возражать, а может быть, потому что это было заложено в его характере, но он, утихомирившись, произнес:

— Хорошо, я пойду на могилу Ауры, и отдам дань уважения.

— Я рад это слышать.

Они одновременно отключились.

С похорон Ауры, братья не общались. Их пути больше не могли так часто пересекаться, ведь Адам уже их вычислил. Если пришел он, значит, будут и другие. Поэтому некоторым из них, пришлось прикидываться, что ничего не произошло, что все идет по плану. Кэмерон уехал работать в Дарк-Холл, ожидая реконструкции лечебницы, в которой случился пожар. Лиам и Кристина остались в университете Эттон-Крик, и продолжили обучение.

У Рэна было плохое предчувствие по поводу предстоящего Дня Памяти погибшим в пожаре. Эта дата вновь соберет их вместе, через год после случившегося, и это не хорошо. Что-то случится. Этот день не принесет никому из них ничего хорошего.

— Пожар, разразившийся в лечебнице для душевнобольных, в городе Эттон-Крик, был сокрушающим, — говорил диктор в утренних новостях. — Сегодня найдено еще одно тело. Следствие ведет лейтенант Гаррисон…

Рэн выключил телевизор, и опустился на табурет. В его доме была тишина. Кэмерон подготавливал документы для похорон, Лиам и Кристина помогали Элис покинуть Эттон-Крик, и перевестись в другую больницу.

Экейн поднялся на ноги, налил себе стакан воды. Подошел к окну.

Наконец-то у него это чувство, что он может вздохнуть спокойно. Наконец, все может подойти к концу. После смерти Ауры, все должно закончиться. Несчастья, что преследовали их целую вечность, должны прекратиться.

Входная дверь открылась, и Рэн непроизвольно вздрогнул, а затем обернулся. По ступенькам, вниз, спустился Кэмерон. Он выглядел вымученным, и уставшим.

— Как все прошло? — спросил Рэн, без особого интереса.

— Не хорошо. Я устал, — кратко бросил молодой человек, положив на столик свой портфель с документами, и затем снимая свое пальто.

— Все закончилось, Кэмерон, — сказал Рэн, обходя дубовый стол, и спускаясь к брату. — Наконец-то все закончилось, и мы можем вздохнуть спокойно. Мы больше не должны беспокоиться о ней.

— Не говори так, — отмахнулся от него Кэмерон. Рэн схватил брата за плечи, и тот замер, не двигаясь.

— Теперь все хорошо, Кэмерон. Мы отделались от них. Ауры больше нет. Нам не о чем беспокоиться. Повтори это.

— Хорошо, — сдался старший брат. Он опустил голову. — Ауры больше нет.

Экейн отступил от него. Он вернулся к столу, приготовить кофе.

— Ты пойдешь на похороны?

— Да, я ведь ее брат. — Кэмерон подошел к барной стойке, сделал глоток кофе, что приготовил Экейн. Его взгляд стал бесстрастным. — Я должен это сделать.

— Мы все будем там.

— И Адам Росс.

— Больше он не станет лезть не в свои дела, — равнодушно бросил Рэн. — Он не сможет безнаказанно ходить по земле, особенно после того, как убил того человека, и подкинул его тело мне во двор.

— Мы не знаем, кто убил его, — сказал Кэмерон, вскинув бровь.

— Ну да, не знаем, потому что это был святой олень. Он убил этого мужика, и бросил труп мне на задний двор.

— Рэн, будь терпеливее, — сказал Кэмерон, с укором глядя на брата.

Ну вот. Опять ему говорят, быть терпеливым. А для чего? Для чего он должен быть терпеливым?

Но Рэн лишь глубоко вздохнул, потому что он не желал спорить со своим братом, тем более, сейчас. Этот момент должен быть моментом празднования, а не ссоры.

— Теперь можешь расслабиться, Кэмерон, — Рэн похлопал брата по плечу, — и сними наконец свой дурацкий костюм, ты не вписываешься в интерьер моей комнаты.

— У тебя нет интерьера, — возразил Кэмерон, отделяясь от кофе машины, и двигаясь вслед за братом в гостиную, к камину, в котором полыхал огонь.

Кэмерон произнес:

— Похороны завтра. В двенадцать. Я надеюсь, ты придешь с Джульеттой, по понятным причинам.

— Да. Словно бы у меня мало причин, возненавидеть свою жизнь. Поэтому давай усугубим мое положение Джульеттой.

— Я не усугубляю твое положение, — сказал Кэмерон, останавливаясь у дивана, рядом с братом, принявшемся бездумно щелкать пультом телевизора. — Ты должен быть с Джульеттой, потому что все должно закончиться прямо здесь и сейчас. Ты не можешь быть с Аурой, как не мог быть с ней и тогда, три года назад. Все меняется кроме этого положения.

Кэмерон ушел, оставив Экейна в одиночестве, со стеклянным взглядом. В его висках участился пульс, в ушах зашумело, от одного лишь упоминания, о его последней встрече с Джульеттой.

Ты не можешь быть с Аурой. Как и три года назад.

Кто-то утром, столкнул Кристину с кровати, и она грохнулась на пол, мгновенно взревев, как разъяренная пантера:

— КАКОГО ЧЕРТА?!

Ее глаза быстро нашли нарушителя спокойствия, и она заорала не своим голосом:

— Адам Росс, какого лешего ты забыл в моей комнате, убирайся, пока я тебе челюсть не сломала!

Кристина попыталась пнуть его, голой ногой, но Адам извернулся и схватил ее. Девушка разъярилась еще больше:

— Отпусти!

— Хорошая нога, — оценил он. — О. У тебя новая татушка?

Он близоруко всмотрелся в надпись на японском, поэтому не заметил сокрушительного удара, направленного ему прямо под дых. Он ойкнул, отшатнувшись.

— Говори, что надо, и проваливай!

— Я сказал у тебя классная татуировка, — Адам вскинул обе руки, словно сдаваясь. Кристина встала в стойку, демонстрируя решительность вмазать ему еще раз.

— Я решил, что если застану тебя врасплох, то ты скажешь правду, — он пожал плечами.

— Ты козел и это правда, — отчеканила Кристина, забираясь в постель. Адам постоянно шатался около нее и Лиама, и девушка к нему даже немного привыкла. Адам был безобидным, по отношению к ней, потому что ему нужна была информация, но других людей он не щадил.

— Я пришел за другой правдой.

— Если ты пришел не для того, чтобы увидеть меня в трусах в пять утра, то выметайся из моей комнаты. — Кристина закрыла глаза, собираясь вновь провалиться в сон. Полумрак комнаты, плюс зимнее утро за окном, сделали свое дело: через тридцать секунд, проведенных в зловещей тишине, ее глаза стали слипаться. Но тут ее кровать под чьим-то весом прогнулась, и она с размаху опустила левую руку на рядом лежащее тело:

— Я сказала, выметайся, из моей комнаты!

— АЙ!

Кристина подскочила от того, что мужской удивленный стон, был вовсе не Адама Росса, а Лиама Коллинза.

— Ой, — сказала она, впрочем, без всякого сожаления, и напротив ее голос ожесточился, — это ты.

— Теперь я спокоен, потому что тот удар предназначался не мне, — пошутил Лиам, но Кристина не улыбнулась. Она холодно сказала:

— Встань. С моей. Кровати.

Эта угроза была более чем серьезной.

С той даты, изменилось многое. Очень многое. Лиам по-прежнему приходил к ней, но их отношения были уже не те. Не было дружеских шуток, и объятий, и когда Лиам приходил, он лишь натыкался на ледяной айсберг в виде его подруги, которая готова сокрушить его самого, как Титаник.

Лиам не встал с постели; он лежал рядом с Кристиной под ее одеялом, точнее одеялом Ауры, которое она забрала, но он не касался девушки. Она лежала слишком далеко. Казалось, между ними была стена. Китайская стена, сложенная не вдоль, а в ширину. Лиам медленно повернулся к Кристине, и наткнулся на ее лицо с закрытыми глазами; притворяется, что спит; ее брови нахмурены, лицо напряжено; хочет, чтобы он ушел.

— Кристина, ты не должна себя винить, — прошептал юноша. Кристина затаила дыхание, ее брови напряглись, и лишь спустя целую минуту она произнесла, зажмурившись от боли, чтобы не пролить ни слезинки:

— А кто должен себя винить?

— Никто. Тут нет виноватых. Просто мы справляемся.

— Мы не справляемся! — с жаром возразила Кристина. Чувство вины, и стыда, выплеснулось в ее словах. Она посмотрела на Лиама зелеными глазами, полными боли. — Я не справляюсь, Лиам. Я должна была защитить Ауру, но я не смогла сделать даже этого!

— Мы ее защитили.

— Ха! — Кристина саркастично усмехнулась. — Она все время была одна, мы ее не защитили! Никто ее не защитил!

— Если ты хочешь кого-то винить, вини меня, Кристина. — Лиам перевернулся на спину. Вздохнул. В зимнем рассвете, парень выглядел словно таинственный призрак, с прекрасными светлыми волосами, и с печальным взглядом. — Я и Рэн… понимаешь… — он набрал полную грудь воздуха, и нервно усмехнулся. Посмотрел на Кристину, и впервые в жизни она увидела, как у этого парня по щеке катится слеза. — Я не должен был втягивать тебя в это.

Ему было сложно говорить, а Кристине стало сложно сдерживать свои слезы. От того, что он — парень, который даже никогда не отчаивался, плакал теперь из-за нее, — Кристину стала одолевать двойная печаль.

— Я умираю, когда ты грустишь, ты понимаешь? — Лиам не смотрел ей в глаза, но не, потому что стеснялся, а потому что боялся, что потеряет свою ниточку, единственные слова, которые он должен был произнести сейчас. — С той ночи, когда я нашел тебя, я должен был нести ответственность за тебя. И когда ты плачешь, когда страдаешь и тебе грустно, я понимаю, что я не справился с тем, с чем должен был.

— Лиам…

— Позволь мне закончить, Кристина, — строго сказал он. Его голос был совершенно обычным, родным, но за прошедший год, он больше не был веселым, юношеским. Лиам больше не притворялся тем, кем изначально не являлся. — Теперь, ты не разговариваешь со мной. Ты прячешься. И мне больно. Я хочу, чтобы ты говорила со мной. Чтобы не скрывала то, что у тебя в душе. Я знаю, что ты скучаешь по ней. Я тоже. Мы все.

— Лиам… — Кристина прижалась к его плечу, наконец, сдаваясь, и плача: — Я не должна была ее бросать, в ту ночь, на озере. Я должна была дождаться вас. Рэна! Тогда… я просто… Аура смотрела на меня так, словно я ее предала, понимаешь? Это было больно… Я не должна была…

— Кристина, — Лиам положил ей руку на голову, и поцеловал волосы. — Ты совершенно ни в чем не виновата. Ни в чем.

— Я позволила Ауре сблизиться с Адамом, вместо того, чтобы оградить ее. Я все время говорила, что ей стоит держаться подальше от Рэна, в то время как настоящая опасность была совсем рядом. И я… я просто… мы должны были спрятать ее от Адама раньше! А я так злилась, на вас за то, что вы заперли ее в психушке! И Рэн… он… просто…

— Рэн не злится на тебя, Кристина. Никто не злится. Ты человек. Ты должна поступать так, как велит тебе сердце.

Она зарыдала, оставляя на футболке Лиама разводы от слез. Он гладил ее по спине, слушая ее бормотание, и сам едва сдерживался. Ее меланхолия убивала его. Ее слезы, ее негативная энергия впитывалась в его кожу, в его мышцы, в его кости, отравляя. Кристина продолжала прижиматься к его телу, отравляя своими слезами горечи, и сожаления, а он сгорал изнутри от боли, которую испытывала девушка. На протяжении года она ведет себя так. На протяжении года Лиам пытается утешить ее, на протяжении года, он приходит к ней, чтобы защитить ее от нее самой, защитить ее организм от саморазрушения, принося себя самого в жертву. Ради Кристины Лиам готов был убить себя. Готов был сделать что угодно… но… ради нее он не мог пожертвовать целым миром.

— Прости, — прошептала она, словно озвучив его мысли и Лиам содрогнулся. Он судорожно выдохнул, позволяя себе закрыть глаза, и позволить забыться. Позволить себе на мгновение потерять самообладание.

Его пальцы нашли пальцы Кристины под одеялом и сжали. Затем он почувствовал на своей шее горячий, влажный поцелуй, и сквозь его тело прошел электрический разряд; Лиам содрогнулся, открывая глаза, и потрясенно глядя на девушку. Кристина приподнялась, затем поцеловала его бледные губы. Лиам нахмурился, прошептав:

— Кристина, что ты делаешь?

— Я не делаю ничего, Лиам, — ответила она. Лиам почувствовал, как на шее остались следы ее слез. — Я не делаю ничего, что должна делать. Как и всегда.

Кристина не должна ненавидеть Лиама, сокрушать его своей беспричинной яростью, потому что есть человек, который действительно заслуживает ненависти — Адам Росс. Он все время мучил ее; к Лиаму подходил редко, потому что тот сразу предупредил, что, если увидит Адама поблизости от себя или Кристины, ему придется объяснить популярно, как следует правильно себя вести, поэтому Адам возникал именно в те моменты, когда Кристина была одна. Например, на ее вечерней тренировке, когда светловолосая девушка описывала круги на стадионе. Адам пристроился рядом. На его гладковыбритом лице было безмятежное выражение, словно они с Кристиной каждый вечер бегали, и вообще были лучшими друзьями. Кристина сделала вид, что не замечает его, решив, что это — единственный способ избавиться от липучки. Она никак не показывала своей враждебности, лишь ускорила темп.

Беговая дорожка на стадионе была сухой, но кое-где все еще виднелись крупицы снега. В этом году погода была на удивление безжизненной. Ни тебе дождей, снегопадов, метелей. Просто сухая снежная сыпь с мрачного неба.

— Очень здорово сегодняшней ночью, верно? Этот свежий воздух… — Адам улыбнулся Кристине, проигнорировав двух девушек, которые пробегая мимо, улыбнулись ему. Кристина была уверена, что теперь количество людей, что ее ненавидят увеличится.

— Тебе не кажется, что в этом воздухе витает некий аромат таинственности? — продолжал он, даже не запыхавшись.

Блондинка резко затормозила, и Адам, пробежав еще несколько шагов, обернулся к ней, с присущим ему весельем в карих глазах.

— В чем дело, Кристи, тебя что-то смутило? — Адам подошел к девушке, стягивая капюшон с отросших за год темных волос.

Парень знал, что она ненавидит, когда ее зовут Кристи, и поэтому так назвал. Он всегда делал то, что может доставить людям беспокойство, лишь с Аурой он был другим — чтобы одурманить и совратить ее.

— Да, кое-что все-таки меня смущает. — И хоть, и Лиам просил никогда не срываться на Адаме, не показывать ему злости потому что это будет проигрышем, Кристина не могла сдержаться: — Как такое существо может до сих пор ходить по земле? Разве тебя не должны были отослать в Ад, за то, что ты провалил свое задание?

Адам улыбнулся нежной, трогательной улыбкой, затем медленно приблизился к девушке, осторожно провел шершавыми кончиками пальцев по ее щеке, сочувствующе спросив:

— Кто сказал, что я его провалил?

Оставив девушку позади себя потрясенной, он отправился к общежитиям: после смерти Ауры, ему вдруг вздумалось переехать сюда, наверняка, чтобы доставать Лиама и Кристину. Она в смятении смотрела на его крепкую спину, со временем затерявшуюся в сумраке вечера, охватившего стадион.

Что он имел в виду, когда сказал, что он не провалил задание? Что еще держит его на земле? Аура мертва, неужели есть еще что-то?

Кстати, сегодня, я не останусь в общежитии, но ты знаешь, где меня найти!

Эти слова Адама прозвучали в голове Кристины, но она не удивилась, потому что Лиам тоже умел проворачивать подобные трюки.

С какой стати она, Кристина, отправится к Адаму по собственной воле? Весь этот год, она страстно желала, чтобы он поскорее исчез из ее жизни, и сегодня ночью, когда у нее есть возможность спокойно провести время, без этих неожиданных посещений, она не собирается идти к нему сама, словно у нее отказали последние мозги в голове.

В плохом расположении духа, Кристина отправилась в свою комнату, продолжая размышлять о том, что сказал Адам.

Что, если у него было не одно задание на земле, а несколько? Что, если Аура — не единственная, и ему нужны еще, и теперь он собирается искать их? Нет, это абсурд. Если бы Адам Росс знал о других, он бы давно оставил Кристину в покое, и уехал из Эттон-Крик, но он наоборот переехал ближе к ним, словно ожидал, что Кристина выведет его на какую-нибудь тайну. К чему все это?

В воздухе витает запах таинственности…

Когда он это произнес, Кристина почему-то решила, будто он говорит, что они скрывают от него тайны, но теперь, немного поразмыслив, она подумала: а что, если Адам говорил, что кто-то хранит тайны от нее, Кристины?

«Я буду в своей квартире».

Он думал, что она придет к нему за ответами, вот почему он это сказал.

Нет! Пусть и не надеется на это!

Завтра День Памяти, и ей не нужны никакие тайны.

Ауры нет уже год, и этот год не был лучшим из лучших в жизни Кристины. И, казалось бы, одна из ее тайн умерла, но вместо этой тайны, появилось что-то гораздо большее и страшное.

Звук бил по ушам; светомузыка расплеталась лентами перед глазами Кристины, окутывая ее в кокон сюрреализма, заставляя путать реальность и вымысел. Девушка, зажимая уши руками, пошатываясь, направилась к личному диванчику, собираясь отдохнуть. Едва она удобно устроилась, как к ней подсел какой-то парень, которого она уверена, видела впервые:

— Малышка, не хочешь меня развеселить?

Кристина дрожащими пальцами убрала волосы с лица и с усилием помотала головой, однако настойчивый парень, который при лучшем освещении мог сойти за тридцатилетнего мужчину, подсел к ней поближе, и положил свою руку ей на бедро:

— Эй, почему ты такая молчаливая?

Ярость, молнией раскроила опьянение Кристины, и она мигом стала трезвой:

— Убери руку.

— Что с тобой, детка? — мужик попытался притянуть Кристину ближе к себе, но она схватила его запястье, и с силой сжала, выворачивая. Мужик сначала удивленно ойкнул, а затем уже раздраженно заворчал:

— Ты что делаешь маленькая дрянь?! — он схватил руку Кристины своей второй рукой, собираясь взять девушку под контроль, но она резко подалась вперед, и заехала локтем извращенцу в глаз. Он заверещал, и Кристина расхохоталась. У нее началась истерика, и она смеялась и смеялась. Мужчина лежал на диване без сознания, так что больше никто не мог ей препятствовать в делах, и Кристина встала.

Завтра ей придется покинуть город; если она нигде не будет задерживаться, эти люди ее не найдут. Кристина уже не знала, от кого скрывается, — от своего отца, и его людей, которые, несомненно преследовали ее, потому что девушка теперь была тем, кто может засадить отца в тюрьму, или того психопата, с кем познакомилась несколько дней назад: парня, по имени Лиам. Он так назвался, однако, он мог солгать.

«Ты должна защитить кое-кого. Позволь мне все объяснить», — сказал он. Но Кристина не желала ничего слушать. Она не хотела, чтобы кто-то вмешивался в ее итак непростую жизнь, и наводил еще больший бардак.

Все это ей вспомнилось совершенно некстати, и Кристина даже споткнулась, когда вышла в переулок, из клуба. Одной рукой потирая висок, сдавивший болью, она медленно побрела к дороге, чтобы вызвать такси.

Такси быстро доставило ее в нужное место.

— Девочка, тебе не нужна помощь? — спросил старик, который был весьма добр к ней. Кристина хотела поблагодарить его, но боялась, что, если откроет рот, ее просто стошнит, поэтому она просто сунула мужчине деньги, и выползла из машины, грохнувшись на тротуар.

Она не должна была пить сегодня, но это был особенный день. В этот день умерла мама. Отец никогда не делал никакой поминальной службы, и теперь, когда Кристина знает, что мама умерла именно из-за него, становится понятно, почему.

Поднявшись по лестнице в свою комнату, Кристина даже всплакнула об этом, но ее опьяненный разум быстро переключился на другие темы размышления. Ее ноги подкашивались, пока она пыталась попасть ключом, в скважину. Наконец, когда ей это удалось, с триумфальной усмешкой ввалилась в комнату. Не снимая своего ультракороткого платья, девушка упала на кровать, и тут же отключилась.

Казалось не прошло и минуты, как Кристина проснулась от шока: кто-то зажал ей рот ладонью, не позволяя закричать; из горла вырывались лишь невнятные звуки паники. Не понимая, что произошло, девушка стала барахтаться на постели, расшатывая кровать.

— МММ!

— Тихо! — рявкнул рядом знакомый голос, от которого Кристину бросило в жар. Она похолодела.

Как он нашел ее?

Наверняка, кто-то видел ее, и доложил.

Может быть, тот извращенец?

Когда она перестала дергаться, и выказывать сопротивление, ее отпустили, и позволили вскочить с кровати.

— Папа?! Как ты меня нашел?!

Из темноты выступил мужчина. Высок, и по-прежнему молод; привлекательный с обаятельным лицом, и шармом; и мама Кристины влюбилась в него, чтобы потом он ее убил.

В Кристине начала закипать ненависть.

— Я тебя нашел, потому что должен был. Ты ведь не думала, что я позволю тебе сбежать, Кристина?

Отец подошел к девушке. По выражению его лица, она не могла с уверенностью сказать, что он сейчас чувствовал. Сама же она испытывала страх и ненависть к этому человеку.

— Я хочу поговорить со своей дочерью наедине, — властным тоном произнес Кристофер Грин. Его люди, которые рассредоточились по комнате, стали медленно выходить в коридор. Когда все они оказались снаружи, Кристина ощутила истинный страх. Теперь ее судьба была в руках этого непредсказуемого человека, который был способен на многое, в том числе, и на убийство. Например, он убил ее маму, и бог знает кого еще. Теперь, похоже, саму Кристину ожидала та же участь. В конце концов, если в номере мотеля будет мертвая девушка, дочь известного политического деятеля, никто не узнает, что в ее смерти виновен отец. Если кто-то вообще узнает о ее смерти.

— Присядем, — сказал Кристофер. Впрочем, это было больше похоже на приказ, чем на просьбу.

— Ты убьешь, мня? — прямо спросила Кристина, и ее нервный голос, выдал девушку с головой; ее била мелкая дрожь, и кружилась голова — явный признак похмелья.

— Нет, Кристина, — спокойно сказал любящий отец, и опустился на кровать. Нормальный человек, возмутился бы, но не стал бы спокойно реагировать на подобный вздор, но не Кристофер Грин. — С чего ты взяла, что я организовал поиски для того, чтобы тебя убить? — он усмехнулся: — Если бы я хотел именно этого, я не стал бы тебя искать. Со временем у тебя бы кончились деньги, или какие-нибудь пьяницы, вроде Эрни, из клуба, в котором ты была, изнасиловали и убили бы тебя, дочка, — с самодовольством закончил отец.

— Я знаю, что ты убил маму, — нервно сказала Кристина, напружинившись всем телом, но не двигаясь с места.

— Ты ничего не знаешь, — невозмутимо возразил Кристофер Грин. То, что он не стал возражать, задело девушку, ведь он был ее отцом, каким бы плохим он не был.

— Я слышала, как ты признался, что убил ее.

— Я защищал тебя.

— Меня?!! — она непроизвольно фыркнула. — Каким ты образом мог защитить меня, убив маму? Ты чокнутый!

Кристина никогда не называла отца чокнутым, и вот теперь она это сделала, несмотря на страх, потому что злость и отвращение пересилили голос разума, и чувство самосохранения. Он вновь никак не отреагировал, лишь бесстрастно произнес:

— Кэтрин хотела тебя убить, Кристина.

Она застыла. В голову ударили сотни мыслей, и догадок, затем она подозрительно прищурилась:

— Не могу поверить, что ты делаешь это. Ты готов выдумать что угодно, чтобы оправдать себя! Как ты можешь быть таким, это нелепо! Папа?!

Кристофер Грин никак не реагировал на вопли дочери. Он сидел, глядя на нее внимательным взглядом, а она смотрела на него с яростью, и отвращением. Она даже не хотела говорить с ним, смотреть на него!

Неожиданно он сказал такое, что заставило Кристину нахмуриться еще сильнее, а ее желудок скрутиться в тугой узел от плохого предчувствия:

— Ты не помнишь этого, верно?

— Чего не помню? — ее дыхание участилось от беспокойства.

— Не помнишь, откуда появился этот шрам у тебя на спине.

Кристину прошиб холодный пот, затем бросило в жар; она потрясенно смотрела на отца, деловито закинувшего ногу на ногу.

— Ты сказал, что я поранилась в детстве, когда каталась на коньках, — глухо сказала девушка.

— Это была ложь.

Кристина погрузилась в тишину, уйдя в воспоминания.

Все утро Кристина слушала, как по телевизору дикторы говорят лишь о том событии, что произошло год назад; о событии, которое привело ко многим смертям, и ее это жутко раздражало. Она не знала, потому ли это, что она больше не испытывает связи с другими людьми, или может потому, что для нее это была личная катастрофа, — несмотря на то, что тело не пострадало, ее душа, получила множество ранений в тот день.

Университет в этот день не работал. Все жители Эттон-Крик собрались на поминальную службу в церкви, после чего следовал поход на кладбище.

Все, как год назад.

Опять этот кошмар. Это — то, что ждет ее вечно, что будет продолжаться из года в год.

Сегодня люди были другими; никто не косился на соседа, никто не обсуждал своих дел, никто не говорил. Это — своеобразная дань уважения погибшим.

Но это фарс.

Кристина раздраженно переводила взгляд с одного лица на другое, пытаясь заметить какие-нибудь отвлеченные мысли в их глазах, но все быстро отворачивались, заметив, что она странно на них смотрит.

— Ты пугаешь людей, — прошептал Кэмерон на ухо девушке.

Они все стояли в главном зале церкви, каждый со свечой в руке. Они зажигали их и ставили за упокой тех людей, что погибли в пожаре.

Кристина с трудом отвела взгляд от Адама Росса, который пристально смотрел на нее. К сожалению, с такого расстояния девушка не могла по лицу определить, о чем он думает, но это наверняка, какая-нибудь гадость. Адам обожал посещать кладбища, и наблюдать за лицами людей, пытаясь прочесть их потаенные мысли и желания, и потом озвучить их на всю катушку.

— Это они меня пугают, — протянула Кристина, оборачиваясь, и ожидая увидеть позади себя Лиама, но его не было. Кристина посмотрела в толпу, но везде были лишь малознакомые, неприятные лица. — А где Рэн? Почему он не пришел?

— Он не смог, — коротко сказал Кэмерон, явно желая закончить говорить на эту тему. Он тоже посмотрел в толпу собравшихся, словно кого-то искал.

Трюк.

Кристина недовольно сжала губы, и вновь направила свою агрессию на людей, окружающих ее, однако Кэмерон, не терпел, когда в его присутствии отзывались о ком-то плохо, поэтому быстро пресек это:

— Я вижу на лицах этих людей, скорбь, Кристина. И ты тоже. Именно это тебя очень злит, я, полагаю. Ту боль, что ты испытываешь, не описать словами, и тебе больно потому, что кто-то тоже может испытать то же самое. Ты не желаешь верить, что кто-то тоже может скучать так сильно по кому-либо? Посмотри на эти лица, Кристина. Они полны страдания, ведь прошел лишь год, с момента катастрофы.

Кристина опустила глаза в пол. Ее сердце стало учащенно биться, а к щекам прилила кровь.

— Кристина, ты не должна скрывать боль в себе, — продолжал Кэмерон так тихо, что только она его слышала.

— Мы с Лиамом уже обсуждали это! — быстро воскликнула девушка.

— Я не думаю, что вы достигли успехов, — многозначительный тон Кэмерона заставил светловолосую девушку вскинуть голову, и хмуро глянуть на него:

— Ты на что намекаешь, господин Загадка?

— Я ни на что не намекал, но твой смущенный вид, говорит сам за себя.

Некоторое время спустя, все вышли из церкви.

— Я должна побыть наедине, — сказала она ни к кому в особенности не обращаясь, и быстро ретировалась, в сторону, затерявшись среди других людей.

Она вернулась в церковь. Здесь было пусто, и непривычно. Все ушли на кладбище, и Кристина присоединится к ним, но сначала она хочет успокоиться. Повторить про себя молитву, и попросить Бога, чтобы он помог ей справиться с болью, грызущей ее тело, ее душу.

Идя по проходу, с низко опущенной головой, она не заметила, что позади нее кто-то пристроился. Лишь когда этот кто-то схватил ее за руку, она резко обернулась, ожидая увидеть Лиама, но это не был он. Это — второй кандидат на должность дурацких и неуместных поступков — Адам Росс.

— Чего тебе?! — вскинулась Кристина, выдирая свою руку из его лап. Ее весь день, злили люди, и она решила, что это неплохая идея сорвать всю свою злость именно на том, кто достоин.

— Эй, не злись, дикая кошка! — Кристина стала таранить его как танк, желая протиснуться обратно к высоким дверям. Она не хотела быть с этим человеком наедине в здании, там, где она хотела помолиться об успокоении души Ауры.

— Стоп. — Адам потерял всякий интерес к веселью, и больно ухватив ее за руку, затащил в притвор, и заперся вместе с нею.

Негативные эмоции ударили Кристине в голову, но тут же отступили, когда Адам прижал ее к стене. Ей пришлось встать на носочки, чтобы быть дальше от его тела, но Адам не пытался приблизиться, он лишь хотел удержать жертву на месте.

— Я хочу знать, почему ты не пришла ко мне ночью, — нежно прошептал он, пытаясь словить беглый взгляд зеленых глаз. Кристина дерзко ответила:

— А ты не боишься входить в церковь?

— Нет. Ну?

— Что?

— Я спросил, почему ты не пришла. Разве ты не хочешь знать ответы?

Тогда Кристина нахмурилась, и впервые взглянула в его привлекательные, карие, похожие на теплый шоколад глаза.

— Какие ответы? — проворчала она, повторяя про себя, что ей не угрожает никакая опасность. Это ведь Адам… — Я не задавала вопроса.

— О, — с ослепительной улыбкой произнес юноша. Он был особенно красив, когда улыбался, и если бы Кристина не знала, кто он на самом деле, то решила бы что он ангел, сошедший с небес. Но Адам, далеко не ангел. — Вопрос есть. И он в твоей голове уже довольно давно.

В Кристине зародились сомнения, но она зажмурилась, не позволяя Адаму проникнуть в голову. Он всегда так поступает, — находит жертву, и высасывает ее. Кристина выдохнула:

— Нет, у меня нет вопросов. Поверь мне, — девушка горько усмехнулась, — с тех пор, как погибла Аура, меня больше ничто не интересует.

— Вот как? — он отступил на шаг, давая Кристине пространство. — Разве ты не хочешь знать, что именно произошло?

— Я не… — Кристина запнулась, уставившись невидящим взглядом на распятие, на двери, позади спины Адама.

Действительно.

Адам облокотился о дверь, с триумфальным выражением на лице. Девушка медленно выдохнула. Она ведь до конца не поняла, что произошло в тот день; как начался этот пожар; кто его устроил, и где был в этот момент Адам, ведь он бы умер сам, вместо того, чтобы подвергнуть Ауру опасности. Он убил того человека, в лесу, потому что боялся, что он причинит вред Ауре.

— Ты не понимаешь, — удовлетворительно произнес он.

Она не хотела поддаваться, ему, но любопытство перевесило:

— Как ты можешь знать ответы на эти вопросы, если тебя там не было?

— Это твой отец устроил пожар в церкви.

— ЧТО?!

— Я думал, ты уже давно догадалась, что это он, но судя по твоему изумленному лицу, и тому, что ты до сих пор ничего не сделала, это не пришло тебе в голову. Твой милый папочка виновен во всех тех смертях, и в том, что теперь ты сходишь с ума, Кристи. Когда он понял, что ему не удастся переманить тебя на свою сторону, он решил взять дело в свои руки.

— Ты лжешь.

— Нет.

— ДА! — выпалила Кристина, злясь на себя за то, что позволила себе довериться этому типу, и слушать его слова. Ни разу этот человек не сказал правду.

— Да. Кристофер был зол, что ты оставила его. Но когда Ауру, наконец, поймали, и объявили по телевизору, что арестована подозреваемая в жестоком убийстве двухлетней давности, он понял где искать свою «добычу».

— А где был ты? — с вызовом просила Кристина, вскидывая подбородок. — Ты не мог позволить Ауре умереть! Ты ведь был кем-то вроде ее охранника! Ты притащил к ней Изабелль, чтобы полностью уничтожить ее лучшую сторону, верно?! ТЫ УБЛЮДОК!

Адам рассмеялся, добрым смехом:

— Кристина, я шокирован твоим тупоумием, потому что считал, что они должны выбирать союзников, достойных себе. Я натравил на Ауру ее мать, чтобы она увидела, кто Изабелль на самом деле. Ее мать ничтожество! Я никогда не позволил бы ей умереть от ее руки! Она и не может…

Адам внезапно рассмеялся:

— Ты так глупа…

— О чем ты говоришь?

— Я должен уничтожить ее надежду на спасение.

— АУРА МЕРТВА! — заорала Кристина. Из ее глаз брызнули слезы ярости. — Прекрати говорить о ней так, словно она где-то здесь, где-то рядом! Она умерла, она погибла в том пожаре! И мой отец не мог ее убить!

— Тогда позвони ему и спроси, — стальным тоном приказал парень. — Ох, нет, ты ведь не сможешь. Папочка убьет тебя за то, кем ты стала. Убьет, не колеблясь, как твою сумасшедшую мамочку.

— ЗАТКНИСЬ! — Кристина влепила ему пощечину. Она хотела ударить его по-настоящему. Бить, пока его лицо не превратится в кровавую массу, пока он не перестанет дышать, пока не перестанет говорить эти ужасные вещи.

— Глупая, глупая Кристина.

Ее слезы еще больше развеселили Адама:

— Рэн никогда бы не позволил Ауре умереть, разве ты не поняла? Ты не поняла, на что он способен ради нее? — Адам наклонился к девушке, заглядывая ей в глаза: — Что он сделал с тобой, ради нее, Кристина?..

Она зажала уши руками, и замотала головой. Ей казалось, что сейчас из ее глаз хлынет кровь вместо слез; она не должна слушать. Не должна. Не должна.

Адам нежно взял Кристину за запястья, и убрал руки от головы, затем нежно прошептал:

— Вспомни, Кристина, что он с тобой сделал.

— Тебе не удастся настроить меня против Рэна, — зло заявила девушка, утирая слезы, и шмыгая носом.

— Когда ты все поймешь, Кристина, тогда ты сама придешь ко мне.

— Нет! — воскликнула девушка. — Ты лжец! Ты лжец, лжец!

Адам раздраженно схватил ее за плечи, и встряхнул чтобы она прекратила орать:

— Думаешь, они никогда не лгут? Думаешь, они всегда говорят правду?

— ДА!

— Тогда спроси, где ее тело.

Кладбище Эттон-Крик было мрачным и угрюмым в этот пасмурный, дождливый день, поэтому скорбящие собрались, сбившись тесными группками под зонтиками. Дождевые капли с такой силой ударяли по ткани, что заглушали проповедь священника.

Ни у одного из собравшихся не было выражения сочувствия и скорби на лице. Эти люди были толпой зевак, забредших на траурную церемонию, посвященную смерти Ауры Рид. Некоторые до сих пор считали, что она хладнокровная убийца своих родителей, и то, что с ней произошло, это кара небесная. Другие, совершенно точно знали о том, что Аура была больна и она не один день, и даже не один месяц провела в лечебнице для психически больных людей.

Сегодня здесь собралось достаточно много людей: репортеры, желтая пресса, несколько врачей, в том числе доктор Филлипс, и психиатр Элис Андерсон со своей дочерью, судья Оливия Хард, со своим мужем, и дочерью Ясмин. Здесь было много таких людей, которые при обычных обстоятельствах никогда не собрались бы вместе.

Кэмерон, Экейн, Лиам и Кристина стояли тесной группкой. Рэна не заботило, что капли дождя падают ему на пальто, что он промок, что он здесь совсем не к месту. Он стоял, склонив голову, и сдерживал ярость, потому что прямо напротив него стоял Адам Росс, и его лицо выражало скорбь.

Церемония быстро прошла; Экейн провел это время, уйдя глубоко в себя, и очнулся лишь тогда, когда толпа вокруг него разбрелась. Он расширенными глазами смотрел, как опускают гроб, как он уходит под землю. Уже никого не было вокруг. Кэмерон, Лиам, Кристина — все ушли, наверное, решив, что нужно оставить Экейна наедине с самим собой, подумать о том, что следует делать дальше, как поступить. Экейн вытер рукой губы, от дождя, собираясь уходить, но дорогу ему преградила Ава Шелтон. Она была в черном платье, высоких сапогах и пальто, и выглядела как промокшая кошка, но ее яростный, холодный взгляд, буравил Экейна с такой силой, что он забыл, что вокруг льет дождь, и что они с Авой насквозь промокли.

— Я всегда знала, что, встретив тебя, она пустила свою жизнь под откос, ты знаешь? — спросила Ава, и ее голос дрогнул. Она не спешила подходить к Рэну, и, несомненно, не позволила бы ему подойти к себе ближе хоть на шаг. — Все время, когда она думала о тебе, мечтала о тебе, я знала — ни к чему хорошему это не приведет.

Экейн не спешил спорить. Он не должен был ничего говорить, ведь Ава уже все решила. В ее груди уже распустился цветок зла, и чтобы Рэн Экейн не сказал, он будет разрастаться.

— Почему ты молчишь, Экейн? Не хочешь себя защитить?

— Зачем? — спросил он. Его слова затерялись в шуме дождя. — Ты уже все решила.

— Я хочу, чтобы ты оправдался в том, что случилось!

— Я не стану этого делать. — Экейн подошел к девушке. — Ава, ты должна понять, что все это не игры. Ты должна вернуться в Дарк-Холл, и никогда больше не появляться здесь.

— Моя подруга умерла! А ты способен лишь на то, чтобы посоветовать мне, никогда здесь не появляться?! Можешь не сомневаться, я не хочу иметь ничего общего ни с тобой, ни с этим городом! Я тебя ненавижу. — В ее голосе была не просто злость, человека, который вышел из себя. Те люди могут наговорить много такого, о чем потом будут сожалеть, но Ава говорила осознано и рассудительно: — Я не знаю, продолжала ли любить тебя Аура, но я надеюсь, что нет. Я уверена, что ты перестал ей нравится с тех пор, как она узнала то, из-за чего теперь мертва. Но если бы она была жива, она была бы с Адамом. Он тот, кто ей подходит. Он — хороший человек.

Экейн не шевелился, и ни один мускул на его лице не дрогнул, но в душе, он мысленно рвал и метал, и он уже убил Адама Росса, наверное, тысячу раз.

Но, это все — лишь его вина.

Экейн быстро пошел по размытой тропинке между надгробиями, от могилы Ауры Рид, оставив Аву. Возможно, теперь она захочет попрощаться с дорогим ей человеком.

В его ушах до сих поз звенели ее слова:

Я надеюсь, что она тебя не любила…

Адам — тот, кто ей подходит…

Господи дай ему силы справиться со всем.

Рэн в мгновение ока оказался за воротами кладбища, до сих пор обуреваемый исключительно отрицательными эмоциями, преодолел расстояние до мустанга, и с колотящимся сердцем сел на водительское сидение.

За всем происходящим наблюдал Адам Росс из своей машины, припаркованной поодаль, и он был удовлетворен тем, что слова Авы, и агрессия, которую он ей внушил, испортила Экейну все настроение. Он в нетерпении ожидал, когда все покинут кладбище. Конечно, он любил эти трагические места, любил слушать слова полные боли, сожаления, стыда, обращенные к покойникам, и внушать им какие-нибудь скверные мыслишки, но не сегодня. В этот день, все его внимание было сосредоточено на Кристине, и трех братьях. Они явно что-то скрывали, изо всех сил изображая скорбь, но Адам, мог отличить правду ото лжи. Даже малышка Кристина чувствовала себя неуютно. Она явно что-то знает.

Адам всегда был подозрительным, и любопытным, и на похоронах, наблюдая за этой компанией, его вдруг осенило. Ему пришла в голову безумная, но в то же время гениальная мысль, и вот тогда он стал ждать, когда все, наконец, уйдут, и он останется наедине с холодными каменными глыбами.

Время шло. Когда все покинули кладбище, когда дождь прекратился Адам выбрался из машины, достал из багажника лопату, и перчатки, и быстрым шагом вернулся к могиле Ауры.

Он глубоко вздохнул.

А что, если ее тело действительно там, обгоревшее, изуродованное? Что с ним будет тогда?

Он просто умрет. Он не сможет перенести очередной смерти человека, что был близок ему.

Адам возвел глаза к небу, не в молитве, нет, а, чтобы проверить достаточно ли сумрачно, чтобы никто не вздумал забрести сюда и увидеть, как кто-то откапывает труп.

Было пасмурно и темно.

По заледеневшей земле, между надгробиями и памятниками, пробирался вязкий, липкий туман, забираясь за шиворот. Адам одел перчатки, хрустнул суставами пальцев, и стал копать. Его мышцы напряглись, когда он, быстрыми махами, стал откидывать еще не утрамбованную землю с могилы. Где-то вдалеке, он слышал шум проезжающих машин, и видел скользящий свет фар по тропинке, но его уже ничего не заботило: он должен был увидеть, гроб. Аура не может быть там. Она не могла умереть, — не тогда, когда он уже почти заполучил ее.

Аура — его шанс.

Желание узнать правду, жажда докопаться до истины, заставила Адама всего за двадцать минут переворошить землю, и откопать гроб с предполагаемым телом. Даже не запыхавшись, он уже был на дне могилы. Затуманенным взглядом, он глядел на крышку гроба, черную, в свете полной луны, засыпанную липкими комками влажной земли, желая заглянуть сквозь дерево внутрь.

Адам фанатично убрал оставшуюся землю, и, не колеблясь больше ни секунды, открыл крышку гроба. Его сердце от волнения затрепетало, затем наступило облегчение.

Тела не было.

Адам выдохнул, и рассмеялся. Невозможно. И все же они снова провернули это! Они вновь вырвали Ауру из его рук. Но она жива.

ОНА ЖИВА!

Он не виновен, и не должен корить себя за то, что не смог уберечь ее. У него еще есть надежда…

Итак, теперь он должен узнать где она.

Адам вышел из церкви, оставив позади себя еще одну разрушенную душу — душу Кристины, и он был полностью удовлетворен. Теперь Кристина в его руках. Теперь, она станет думать, задавать вопросы, на которые святоши не смогут ответить, и тогда, Кристина начнет их подозревать.

Остановившись у своей машины, Адам облокотился о бампер, достал свой мобильный и набрал номер. И пока собеседник не отвечал, Адам смотрел на небо, и вспоминал тот вечер, когда он раскопал могилу Ауры.

Год назад. Целый год, он ждал Ауру, и вот она наконец вернулась… он наконец-то почувствовал ее.

Как только Адаму ответили на звонок, он с усмешкой опустил взгляд на землю, со словами:

— Ее гроб пуст. Она жива.

— Завтра в восемь, на кладбище.

— Кристи, почему ты молчишь? — Лиам провел рукой по волосам девушки.

Кристину морозило с того самого момента, как они вернулись из церкви, и Лиам отнесся с пониманием к ее состоянию, но теперь ее молчание начало настораживать. Они лежали, завернувшись в одеяло на ее кровати, полностью одетые.

— Мой отец поджег церковь, потому что решил взять дело в свои руки, — глухо сказала Кристина. Рука Лиама на ее волосах остановилась, и в эту же секунду сердце девушки пропустило удар.

Это правда.

— Аура жива, но вы все солгали об этом, — продолжала Кристина, обретая небывалую уверенность. Она села. — Вы все солгали мне о том, что моя лучшая подруга мертва. Ты позволял мне страдать на протяжении многих дней, позволял мне плакать, и мучиться, и даже ни разу не намекнул, что она жива.

Лиам резко сел. Его взгляд стал суровым:

— Я не понимаю, о чем ты, Кристи.

— Ты продолжаешь мне лгать даже сейчас, Лиам, после того, через что мы прошли. Я думала, что мы с тобой стали ближе. Ты сам так говорил, но это была очередная ложь, если даже теперь, когда я говорю тебе прямо в лицо то, что я узнала — ты отрицаешь это.

— Я не…

— Уходи, Лиам, — с трудом выдавила девушка. В горле встал ком. — Когда ты винишь других людей в том, что они грешны не забывай, кто ты сам.

Лиам ушел.

Кристина зашлась в рыданиях. Она плакала о себе; о том, во что ее превратило происходящее, и она хотела бы свалить все на Лиама, или на кого-нибудь другого, но на самом же деле, несчастья преследовали ее с самого рождения.

Она уткнулась лицом в подушку, вспоминая его слова:

— Мы связаны с тобой, Кристина. Мое тело с твоим, моя душа с твоей. Когда тебе плохо, я чувствую это. Когда тебе больно, я тоже испытываю боль. Твои травмы, становятся моими. Мы с тобой одно целое, не просто сейчас, но и всегда. Каждую секунду. Как бы далеко ты не была, где бы ни была, я найду тебя. Я чувствую тебя.

Но когда Лиам говорил эти слова, он не учел одного: это верно, что Кристина связана с ним, да. Но то, что чувствует он, чувствует и она тоже. И когда страдает Лиам, страдает она. И когда он лжет, она знает об этом.

Адам ждал встречи на кладбище в предвкушении.

Время приближалось к восьми, но ему не пришлось ждать долго: вскоре, в липком тумане, Адам увидел рассеянный свет фар, приближающейся машины, и отлепился от ворот.

Непримечательный, серый седан остановился, и Адам с кривоватой усмешкой направился к машине, предвкушая интересный разговор.

— Как ты справляешься со всем этим? — спросил знакомый голос с заднего сидения машины. Экейн посмотрел в зеркало заднего вида, спрашивая:

— Назови хоть одну причину, почему я не должен убить тебя прямо здесь, и сейчас.

Адам Росс поджал губы, словно размышляя, и постучал двумя пальцами по подбородку:

— Потому, что ты святоша? И, потому что мы находимся на кладбище где похоронили твою девушку. Но… ты можешь продолжать, если только… Аура не мертва.

Экейн внешне никак не реагировал, даже не взглянул на собеседника. Он даже не хотел быть здесь — это Кэмерон капал ему на мозги на протяжении нескольких часов, заставляя его вернуться из Нью-Йорка, чтобы убедить Адама, что Аура мертва.

— У тебя есть что-то весомое, чтобы сохранить тебе жизнь, хотя бы до вечера?

— На меня не действуют твои штучки, Экейн. — Адам скрестил руки на груди, откидываясь назад. — Ты можешь спрятать ее хоть в Аду, но я найду ее где бы она ни была. Сколько бы раз ты не инсценировал ее убийство, и где бы не прятал, я ее найду.

— Аура мертва.

— Нет, она не мертва, — стальным голосом возразил Адам. — Ты никогда бы не позволил ей умереть. Думаешь, я не знаю, что ты сделал три года назад?

Экейн сжал руль, но продолжал молчать.

— Тогда ты не смог с ней проститься. Думаешь, что теперь я поверю в то, что ты позволил ей сгореть в том пожаре?

— Она мертва. — Экейн испытующе посмотрел на Адама, сидящего с ухмылкой, на заднем сидении, даже не собираясь покинуть его машину.

— Не лги мне, Экейн, — сказал он. Из голоса уже исчезло всякое веселье. — Я ведь сказал: я связан с ней не меньше вас. Я чувствую, что она жива, и я найду ее.

Экейн зажмурился. Медленно выдохнул.

Адам Росс должен замолчать, пока не поздно…

— Ты никогда не думал, почему вас трое, а я один? — внезапно спросил он. Рэн посмотрел в зеркало заднего вида. Ему хотелось разорвать Адама на куски, и сжечь его в адском огне.

«Это я виноват», — напомнил он себе.

Адам сам ответил на свой вопрос:

— Потому, что даже господь знает — сколько бы вас не было, в любом случае, вас ждет неминуемый проигрыш.

Рэн молчал. В его груди все сдавило, словно сердце пытались запихнуть в слишком маленькую, неуютную коробку. Он сжал зубы.

— Знаешь, как я понял, что она жива? — Адам продолжал давить. — Я ее почувствовал. Не знаю, что вы с ней сделали, но я не мог ее ощутить, а лишь подозревал, что тут не обошлось без ваших фокусов. И целый год я ее искал, когда нашел пустой гроб. Я был везде — я следил за всеми вами, но я не смог ее отыскать. Но вчера, в день годовщины ее смерти, я ее почувствовал. И она почувствовала меня. Она зовет меня. Ты ведь этого не ощутил, верно? Ты ее не чувствуешь так, как раньше, верно? Она больше не твоя. Аура больше не принадлежит тебе.

— Что-то еще?

— Да. Ты скажешь мне, где она?

— Следующий вопрос.

— Не будь так дерзок, Рэн, — тон голоса Адама стал ниже, и в нем прозвучала угроза. — Ты — ничто, ясно? Все, что ты делаешь — все зря.

Лицо Рэна разгладилось. Он обернулся:

— Я ничего в жизни не сделал зря. Ни единого поступка. А ты?

— Что? — бесстрастно спросил Адам.

— 1987 год.

Глаза Адама стали стеклянными. Рэн знал, что он вспомнил. Он не мог не вспомнить этого.

— Да, — наконец сказал он. — Веселое было время.

— Тебе кажется веселым, то, что ты убил собственную мать, или что ты продал душу? — уточнил Экейн. Он затронул Адама за живое, он понял это, как только договорил.

— Я просил тебя о помощи, — сказал Адам, стараясь не выдать своих чувств, и все же, голос дрогнул. — Каждый день, я молил тебя об этом. И помнишь, что ты мне сказал тогда?

— Чтобы ты был терпимей.

— Я уверен, что ты стал бы терпимей, Рэн, — голос Адама стал пустым, бесстрастным.

— Я просил подождать.

— Стал бы ты ждать, если бы твоя мать прожигала на твоем теле ожоги от сигаретных окурков? Или, может, ты бы ее смог понять и простить, когда она заставила бы тебя спать на улице? Что ж, может быть. Но я не смог. И никогда не смогу простить ни тебя, ни ее.

— Она давно мертва.

— Не имеет значения. Даже если бы она умерла сотни тысяч раз, каждую секунду я бы провел в ненависти к ней. И к тебе. Ты не выполнил своего обещания. Своих обязанностей. Ты не сделал то, что должен был сделать, ты оставил меня. И теперь, все что происходит, это по твоей вине. Я стал таким из-за тебя. Поэтому, когда ты увидишь, сколько людей погибло от моих рук, знай: я разделил этот грех с тобой, Рэн.

Адам вышел из машины, хлопнув дверью.

Рэн Экейн еще долго не двигался. Его дыхание стало глубоким, сердцебиение замедлилось.

— Боженька, пожалуйста, — шептал малыш, стоя на коленях у кровати. Колени жгло огнем, но он тщательно молился, просил, чтобы Бог услышал его молитвы, и спас. Чтобы хоть кто-нибудь его спас.

Ему было пять лет. Два дня назад у него был день рождения, и Адам считал себя очень взрослым мальчиком, способным принимать разумные решения.

— Боженька, пожалуйста, спаси мамочку. Я хочу, чтобы мамочка изменилась, чтобы она больше не делала мне больно.

Адам, с чувством выполненного долга, но все же с неприятным осадком на душе — ведь он уже давно просил Бога сделать что-нибудь, — встал на ноги.

Может, Боженька спит?

Малыш вздрогнул и сжался от страха, когда услышал, как хлопнула входная дверь.

Мама вернулась.

«Мне уже пять лет, я должен быть смелым!» — укорил сам себя Адам, но все же быстро забрался в постель, и прикинулся спящим, надеясь, что мама не станет заглядывать в его комнату.

Но у мамы, похоже, были свои планы на вечер. Адам хмурясь, разобрал в прихожей несколько разных голосов. Незнакомых голосов. И кто-то все время требовал водки.

Адам накрылся одеялом с головой, и задрожал; его сердце колотилось, едва не выскакивая из груди, дыхание стало горячим. Внезапно кто-то дернул одеяло вверх, и малыш содрогнулся, и первое, что он увидел, это глаза мамочки — водянисто серые, расфокусированные. Она потянула за одеяло, выкрикнув:

— Я хочу, чтобы ты ушел, мне нужна эта комната, — заплетающимся языком закончила она предложение, и тут заметила кое-что под подушкой, и, отпихнув от себя Адама, она сказала: — Что это, проклятый мальчишка?!

Она вытащила маленький серебряный крестик, который малышу дала соседка.

— Почему ты прячешь его здесь, ты хочешь, чтобы Бог тебя наказал?! Он все видит! Он видит, что ты делаешь!

Малыш вспомнил слова соседки, о том, что Боженька живет на небе, и наблюдает за нами. Наверное, там сейчас находится и папа, и он смотрит на них, сверху, и улыбается. То есть, сейчас он, наверное, не улыбается, но, когда мама не кричит и она здорова, наверное, папа улыбается, и его карие, как у Адама глаза, светятся от счастья.

— Я хочу, чтобы ты убрался из комнаты. — Женщина нацепила на мальчика шнурок с крестиком.

— Мама, а где я буду спать? — спросил малыш, все еще ничего не понимая.

— Заткнись! Ты такой же как все они! — проревела женщина, сгребая сына вместе с одеялом, и сбрасывая на пол. Адам укутался в одеяло, и отошел к двери.

Наверное, у мамочки один из тех плохих дней, когда она делает плохие вещи. Но потом мамочка приносит Адаму конфетки, и Адам прощает мамочку — он же ее так любит!

— Убирайся! — Мама подтолкнула Адама к выходу в коридор, и малыш налетел на кого-то, и испуганно обернулся. В свете тусклой лампы он не увидел кто это, но это был мужчина, и он заслонял собой свет.

— Адель, что ты делаешь с этим ребенком? Кто он такой?

— Никто, — отмахнулась женщина, расправляя простынь на кровати Адама. Она даже не обернулась, взглянуть на сына.

— Что он здесь делает? — требовательно продолжал спрашивать тот же человек, и Адаму показалось, что ему не терпится избавиться от сына Адель. Малыш весь сжался от страха, предчувствуя беду.

— Ничего! — раздраженно рявкнула женщина. — Сейчас я его уберу, он не доставит нам проблем!

— Ох, какой маленький, миленький мальчик. — Адама неожиданно подхватили на руки, вместе с одеялом, и стали качать, и лишь спустя несколько секунд, он понял, что его качает взрослая женщина, с покрасневшими глазами, и короткострижеными волосами.

— Эй, отдай его сюда, — сказала Адель, выхватывая Адама из рук своей знакомой. Она его не удержала, и он шлепнулся на пол. Адам не хотел плакать, но из его глаз брызнули слезы, от обиды и боли.

Кто эти люди? Что они делают?

Они все плохие, и мама с ними!

— Мама! — захныкал Адам.

— Не беспокойтесь, я сейчас же избавлюсь от него! — Адель обратилась к дружелюбной женщине, и суровому мужчине, и дернула мальчика на себя, а затем, потащила его вон из дома.

Они жили на ферме дедушки, которую тот оставил папе, а когда и папа умер, то все перешло к маме, но мама не умеет ничего делать, и теперь преуспевающая ферма обанкротилось; постройки завалились, везде был хаос и разруха. У них никого не было, кроме собаки по кличке Сэмми, за которой ухаживал Адам. По сути вещей, Сэмми был единственным другом Адама, и теперь мама волочила сына к будке, в которой спал сейчас Сэмми.

— Сиди здесь! — приказала она, отбрасывая сына на промозглую землю. Было лишь начало октября, но в этом году, осень напоминала раннюю зиму: на деревьях, и земле были заморозки, и даже выступающие камни, вокруг будки Сэмми покрылись корочкой льда, а ведь Адам был лишь в пижаме, и даже без обуви.

— Мамочка, не надо! — он испуганно заверещал, как только понял, чего добивается мама. Она опять хочет, чтобы Адам спал в будке Сэмми. — Мамочка, мамочка! — запричитал малыш, хватаясь за ногу женщины.

— Если будешь продолжать орать, я тебя прямо здесь, придушу! Я сказала, заткнись! — вскрикнула женщина, влепив Адаму затрещину, такую сильную, что он опять грохнулся на землю. Она пошатнулась, но быстро восстановив равновесие, направилась к дому, что-то бормоча себе под нос.

Адам зашелся в рыданиях, кутаясь в своем грязном одеяле, и подогнув под себя ноги. Ему уже хотелось спать, и к тому же он был очень голоден, ведь он ничего не ел со вчерашнего дня; голова так распухла от слез, что казалось, сейчас она просто отвалится, потому что не сможет больше держаться на его тоненькой шейке.

— Сэмми, — рыдая, Адам обхватил тело собаки двумя руками, прижимая к себе. — Сэмми…

Несколько часов спустя, Адам уже дремал в будке Сэмми, вместе со своим лучшим другом. Он предусмотрительно укрыл их обоих одеялом, и еще раз помолился, сжимая в руке крестик, висящий на шее.

— Боженька, пожалуйста, помоги мне и Сэмми.

Но почему Боженька не помогает?

— Иногда с людьми происходят плохие вещи, — убедительно сказала Кристина, в ответ на оживленное возмущение соседки, что сидела рядом с ней в самолете, летящем в Нью-Йорк.

— Да, да! — согласилась женщина, кивая головой с копной крашеных рыжих волос, напоминающих львиную гриву. — Я тоже так думаю. Вчера, например, моя невестка, попала в аварию на велосипеде. Она хорошая. Никому ничего плохого не сделала, но случилось так, что с ней произошло несчастье.

Тут Кристина перевела взгляд от окна, на женщину. Наверняка ее взгляд был неодобрительным, потому что дама запнулась. Кристина вновь отвернулась к окну. Как же много таких людей, думала она. Людей, которые лгут изо дня в день. Изображают сочувствие, жалость, любовь, сострадание, а на самом деле, кто знает, что они чувствуют? Например, эта женщина, ее имя кажется на М… Она говорит, что переживает за свою невестку, однако по ее голосу, выражению лица, не скажешь подобного; везде ложь и лицемерие. Даже человек, которому она доверяла больше всех. Который четыре года говорил ей о том, что между ними сильнейшая связь — даже он солгал ей. И это не обычная, не примитивная ложь, которую можно простить. Эта ложь не потерпит прощения. Лиам солгал о смерти Ауры, после того, как на протяжении всех этих лет твердил Кристине, что она теперь связана с Аурой, что теперь в Кристине частичка ее души.

Худшая ее часть.

Кристина облокотилась о спинку сидения, абстрагируясь от болтовни женщины по имени М, проваливаясь в прошлое. В ту ночь, в 2011 году, Кристина думала, что умерла. Ее тело горело в огне. Не было сил открыть глаза, чтобы посмотреть, охвачено ли ее тело языками пламени, горят ли ее волосы, кожа, одежда, но ощущение было именно такое. Она проваливалась в беспамятство, она уже была на грани смерти, потому что ее телом завладевало что-то иное… Кристина задыхалась в жаре, проваливалась в прошлое. Это было словно кино перед смертью. Она вспомнила о смерти Кэтрин, вспомнила о том, что видела, как отец уходил на встречу с какой-то незнакомой женщиной, по имени Иззи. Для маленькой Кристины это имя ничего не значило, но потом, спустя время, она поняла, что все это взаимосвязано между собой. Кристина умирала, и она наслаждалась теми короткими мгновениями счастья, что принес ей этот фильм, в ее голове. Он помог ей забыть про боль. А потом кто-то подхватил ее на руки, и неожиданно, Кристина очутилась в ванной наполненной обжигающе ледяной водой. Она содрогнулась, от столкновения льда и пламени в ее теле, и едва не ушла под воду, но те самые заботливые руки, удерживали ее на поверхности.

Картинки из прошлого Кристины стали уходить, сменяясь расплывчатым лицом незнакомого юноши. Она его никогда прежде не видела, потому что если бы увидела, то никогда бы не забыла такого божественного, чистого лица. Его серые глаза были прикованы к ней, и в них было столько страха и переживания, сколько Кристина еще никогда не видела ни у кого по отношению к ней.

— Кристина, я думал, ты не вынесешь этого! — сероглазый притянул ее к себе, прямо в ванной, одной рукой обнимая плечи, другой голову, и совершенно не заботясь о том, что он может намочить свой белый свитер.

Он словно ангел.

— Ты ангел? — спросила девушка, до сих пор не в силах пошевелиться. Лиам убрал ее мокрые волосы с лица, и поцеловал в лоб. Еще никто никогда не целовал ее вот так, словно она драгоценная, словно от прикосновения, она может рассыпаться.

— Мне так жаль, мне так жаль! — шептал этот юноша. — Я боялся, что могу не успеть, что я не успею тебя спасти. Если бы здесь был Кэмерон, он бы смог вернуть тебя, но я не могу. Боже…

Этот парень, в чьих умственных способностях, Кристина начинала сомневаться, но который по-прежнему казался ей невероятно милым, привстал, и, погрузив свои руки в воду, и положив на талию Кристине, быстро, не прилагая особых усилий, вытащил ее из воды, разбрызгивая на серый кафель капли.

Кристина повисла на нем, и они быстро стали мокрыми.

— Тебе нужно срочно сменить одежду, — тут же забеспокоился незнакомец, — я не хочу, чтобы ты простудилась.

Он поставил ее на пол.

— Почему? — спросила Кристина. — Какая тебе разница, что со мной случится? Я тебя даже не знаю.

— Потому что теперь, я должен позаботиться о тебе. Меня зовут Лиам, я говорил.

Сказав эти слова, Лиам подхватил Кристину на руки, отнес в комнату, и завернул в одеяло.

«Лиам, — повторила про себя Кристина. — Имя не для Ангела».

Лиам сел рядом с ней на кровать, продолжая изучать ее лицо, и у Кристины вдруг мелькнула мысль, что ей хотелось бы выглядеть более достойно, и познакомиться с этим парнем при других обстоятельствах, а, не умирая в нижнем белье в ванной.

— Кто ты? — спросила Кристина напрямик, молясь, чтобы этот парень не был человеком ее отца. Это будет несправедливостью судьбы.

— Ты уже сказала кто я, — с мягкой улыбкой произнес Лиам. Кристина залюбовалась его светлыми, прекрасными волосами, более темного оттенка, чем у нее самой, но намного мягче на вид. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, пытаясь побороть желание прикоснуться к ним. Хотя бы чуть-чуть. Но, она сидит перед ним в трусах, завернутая в одеяло, поэтому это будет неуместно. — Ты уже назвала меня.

— Не припоминаю, чтобы вслух высказывала какие-то догадки, — с сомнением пробормотала Кристина, натягивая одеяло до подбородка, чтобы никакой кусочек ее кожи не был на виду.

— Я ангел Смерти, — серьезным тоном сказал Лиам, и от этого было еще смешнее.

— Мой отец хочет свести меня с ума.

— Твой отец тут не причем, — сказал Лиам. Ангел Смерти. Ха! Три раза! — Я пришел, потому что должен был удостовериться, что с тобой все хорошо, ведь Рэн чуть не угробил тебя. Вот если бы тут был Кэмерон, он бы помог…

— Стоп, стоп, стоп! — Кристина повысила голос зажмурившись. — Ты псих?! Выметайся из моей комнаты!

— Ничего страшного, что ты мне не веришь, Кристи. Но я здесь, для того, чтобы помочь тебе.

— Не зови меня так! Это тебе нужна помощь!

Он чертовски горяч, но, если он возомнил себя ангелом Смерти, ему не место здесь.

— Мой брат, Рэн уже давно присмотрел и выбрал тебя. Я не знаю, почему именно ты, но теперь, ты наша. Теперь ты с нами. Никто не спрашивает у него, из каких соображений он выносит приговор одним, и прощение другим, но он всегда верен в решениях. И сейчас он решил, что ты подходящий сосуд, для человека, которому требуется спасение.

— Что? Что? — Кристина отползла от Лиама. Вообще-то она не считала его ни опасным, ни агрессивным, а даже напротив: этот парень был действительно милым. Но, к сожалению, он считает себя ангелом Смерти. Кристина, не сдержавшись, спросила:

— А разве ангел Смерти не должен быть другим?

— Нет, он должен быть именно таким, каким я и являюсь. Если бы за умирающим человеком явилось двухголовое чудовище, он бы явно не обрадовался. И не согласился уйти.

— Уйти? — забеспокоилась Кристина. — Куда уйти?

— Тебе не нужно знать об этом. Ты никогда не умрешь. Ты с нами.

— С вами? С кем? Зачем я вам?

— Сегодня кое-что произошло.

— Я не желаю ничего знать. Ты конечно милый, и спасибо, что ты вытащил меня из ванной, и помог сбить жар, но теперь, я хочу, чтобы ты ушел. У меня много странных и подозрительных знакомых, и я не хочу, чтобы в них еще и числился ангел Смерти.

— Ты все же мне не веришь. Я понимаю.

Лиам (о Боже, он действительно прекрасен, хоть и псих!) встал, и у Кристины возникло плохое предчувствие. Она, не отрываясь, следила за тем, как Лиам берет из вазы цветок, и протягивает ей. Кристина, пораженная этим жестом, высвободила одну руку, и все еще не понимая, что этот парень творит, взяла цветок.

Их пальцы соприкоснулись, но Кристину шокировало не это. Красивый, свежий цветок медленно завял, прямо в руках девушки.

— Зачем ты сделал это?! — воскликнула она, даже не сомневаясь в том, что Лиам как-то к этому причастен. Может, он отравил воду, в которой стояли цветы?

— Я сделал это, чтобы показать тебе, что я говорю правду. Мне пришлось убить этот цветок, чтобы ты поняла, что я не шучу.

Девушка опустила цветок на подушку, в ужасе глядя на парня. Он сел в кресло рядом с кроватью, и тем же тоном продолжил:

— Ты можешь верить, или не верить, — снисходительно улыбнулся он. (Восхитительная улыбка!). — Но на самом деле, это не имеет значения. Я никуда не исчезну. Я продолжу быть здесь, рядом, потому что мое место теперь рядом с тобой.

Кристина слушала, опустив голову на подушку. Ей почему-то очень захотелось плакать.

— Сегодня произошло то, чего мы боялись. Мы едва предотвратили Ад на земле. Рэну, моему брату пришлось кое-что сделать. Кое-что, что не входило в наши планы.

— Что ему пришлось сделать? — Кристина все еще не верила ему, но раз он все равно не исчезнет, так почему бы не выслушать его?

— Ему пришлось разделить человеческую душу на две половины, — с сочувствием сказал Лиам. Его щеки стали бледными от чего-то. — И одна часть души этого человека, в тебе.

Кристина сглотнула. Она только отошла от болезненных ощущений, и вот она выслушивает всякий бред от незнакомца. Но откуда, спрашивается, эта боль? Откуда страдания, внезапно свалившиеся на нее?

— Это худшая часть. Темная половина. И она теперь в твоем теле — неотъемлемая часть тебя.

— Что ты такое говоришь?.. — с сомнением пробубнила девушка. — Думаешь, если бы во мне был кусок чьей-то души, я бы об этом не знала?

— Мне жаль, Кристина. Мне действительно очень жаль. Дело в том, что ты очень хорошая. Ты чистый человек, и Рэн решил, что тебя не уничтожит темная половина души.

— Я ЧУТЬ НЕ УМЕРЛА! — рявкнула Кристина. Она не знала в какой момент поверила этим россказням, и поверила ли вообще, но теперь она страстно желала доказать, что все происходящее несправедливость!

— Мне жаль, Кристи, — повторял Лиам, глядя на нее щенячьими глазами. — У нас не было другого выбора. Но теперь ты не одна. Мы будем с тобой, и поможем справиться. Теперь тебе не нужно бежать, мы сможем защитить тебя.

Кристина опустилась на подушки, все обдумывая.

Лиам сумасшедший, это однозначно. Но, чтобы вырваться из его безумных лап, ей придется подыграть. Это будет несложно, потому что, он говорил весьма интересные вещи. Надо же, быть чокнутым и верить в такое! Это не какие-то там инопланетяне. Хотя, может, Лиам и в них тоже верит, он ведь думает, что он — ангел Смерти, и думает, что его брат тоже такой.

— Я не хороший человек, — наконец сказала она. — Я не раз угоняла машины, и один раз мне даже пришлось пробыть целую ночь в тюрьме, потому что мой отец был на переговорах в Японии, и некому было меня забрать. А мой старший брат уехал. А еще, меня заставили целый месяц заниматься общественными работами. А еще я один раз украла белье из магазина. Просто так.

Лиам улыбнулся. Кристина не увидела, а словно почувствовала, но, когда посмотрела на юношу, он был предельно серьезен, и не улыбался.

— Я говорю не о поступках человеческих. Я говорю о твоей душе. Ты делала это не потому, что это доставляло удовольствие, а потому, что хотела любви своего отца, который на самом деле не способен на это. Ты с самого детства пыталась привлечь его внимание. Ты, как и любой другой ребенок хотела отеческой заботы, но получала лишь требования вести себя соответственно, не капризничать, и не делать вещи, что не принесут дохода, либо опозорят семью.

— Не твое дело! — рявкнула Кристина.

— Я не хотел тебя задеть, Кристина.

— Но ты все равно сделал это! Ты… откуда ты все это знаешь?! Ты не знаешь, что у меня в душе! И не смей думать, будто знаешь меня!

— Я знаю тебя. Я знаю о тебе все, и даже больше.

Что означало это даже больше? Кристина побоялась спрашивать, потому что боялась услышать ответ.

— Это зашло слишком далеко, Лиам, — строго сказала девушка, приподнимаясь на кровати.

— Когда это зайдет слишком далеко, ты узнаешь, и оценишь разницу. Просто я хочу, чтобы ты знала: все мысли, что в твоей голове, все твои ощущения, что ты испытываешь, и чувства — я все знаю.

Он блефует.

Кристина закрыла глаза.

Ее мысли сумбурно путешествовали в голове, складываясь в слова, и выныривая фразами, звучащими голосом Лиама, и когда она проваливалась в сон, она все еще слышала его голос:

— И когда ты уйдешь, Кристина, я буду знать, где тебя искать. И я приду тебе на помощь, когда буду нужен. Теперь мы связаны.

Кристине хотелось бы быть не здесь, не в этом месте, подвергая сомнению слова людей, что стали самыми близкими на свете. Кристина рассматривала отполированную дверь квартиры, вспоминая, как год назад, она пришла к Рэну, просить прощения. Она плакала, а он утешал ее. Он много раз сказал это: «Кристина, Аура мертва. Ничто не сможет вернуть ее назад. Твои слезы не помогут».

Ее и не нужно было возвращаться, потому что Аура никуда не уходила. Она прямо здесь, за этой отполированной дверью. Экейн мог прятать ее лишь там, под своим круглосуточным наблюдением. Потому, что он сделает для нее что угодно. Спрячет ее где угодно, чтобы никто не понял, что с ней произошло.

Кристина испытывала по этому поводу двойственные чувства: злость от того, что Рэн солгал. Он смотрел ей в глаза, утешал, и говорил, что Аура мертва. И он позволял Кристине считать, что это так. Боже, Кристина теперь понимала, за что Аура ненавидит этого проклятого Гробовщика! За его ложь, за то, что он не мог сказать правду, лишь окутывая ее паутиной лжи. Но еще Кристина где-то в глубине души, понимала, что Рэном движет его эгоистичная любовь — причина всех его неординарных поступков. Чтобы защитить Ауру, Рэн способен на все. Как и говорил Адам.

Кристина достала копию ключа от квартиры из рюкзака, и отперла дверь. В прошлый раз, Рэн дал ей свой ключ, потому что не мог предположить, что она придет к нему, в поисках Ауры, особенно после того, как Кристина отдалилась от них всех. Рэн подпустил Кристину так близко к Ауре, насколько мог, но она так и не поняла, что подруга жива.

Кристина с волнением ступила на порог, затем, закрылась изнутри.

Квартира была огромной, с большим арочным окном, с левой стороны. Там же стоял полукруглый диван у декоративного камина из белого мрамора. Рядом столик с документами, у противоположной стороны стеллаж с книгами. Кристина прошла вперед, осторожно ступая по мягкому ковру. Она подошла к большой, раздвижной двери, и заглянула внутрь. Спальня Рэна в выдержанных тонах; здесь была лишь огромнейшая кровать, с черно-фиолетовыми простынями, и столик; на нем лампа. Больше ничего.

Кристина вышла из спальни Экейна, и подошла к другой комнате.

Открыла дверь.

Сердце едва ли не выскакивало из груди.

Она так давно не видела Ауру, что теперь, губы Кристины задрожали, и она стала всхлипывать, и тереть глаза в бесполезных попытках остановить слезы. Хотелось рыдать навзрыд.

Кристина подошла к огромной постели, и всмотрелась в лицо Ауры. Она вспомнила, как та часто жаловалась на свою бледность, которую Кристина могла назвать аристократической, теперь же эта бледность была болезненной. Аура была похожа на привидение. Ее кожа стала тонкой и словно прозрачной, ее отросшие, лунного цвета волосы были распущенными, и лежали вдоль тела, пухлые губы обычно розового оттенка были бледными, и невыразительными.

Что, если мозг Ауры мертв? Что, если Рэн оставил ее тело здесь, чтобы душа не покинула его? Нет, Рэн Экейн так никогда бы не поступил. Он был эгоистом, но он делал всегда обдуманные поступки, и никогда не ошибался. Он ведь ангел Судьбы, и он не допускает ошибок: он решает, кто должен вынести тяжкое бремя трагедий, а кто может спокойно жить, не зная боли. Рэн не мог быть расчетливым настолько, чтобы оставить Ауру лишь потому, что она носитель особенной души. Он сделает ради этой девушки все, что угодно — он даже отнял жизнь Кристины, решив, что она достаточно сильна для всего этого. Если Аура все еще здесь, значит, Рэн знает, что она вернется.

О Боже, Аура действительно жива!

В Кристине вновь проснулась ярость. Она жива. Аура жива, а Кристина столько времени, горевала по ней. Она просила у Рэна прощения, она плакала у него на плече, она страдала, и говорила Лиаму как ей тяжело. Она отдалилась от них всех, но никто…никто не сказал ей правды! Никто не удосужился сказать, что Аура жива, что она рыдает напрасно! Никто не посвятил ее в планы, частью которых невольно стала она сама. Даже Адам Росс знал больше нее, ведь он не столь наивен и простодушен, как она.

Адам понимал, что эти трое ни за что не допустят Ада на земле, они сделают все, для того, чтобы уберечь людей. Даже Адам понимал, что здесь что-то не так, что его водят за нос. Почему они не сказали Кристине, что Аура жива?! Почему утаили правду?! Разве они не видели, как ей тяжело и больно от того, что она думает, что ее единственная подруга мертва, что у нее больше никого нет?

Кристина дотронулась до руки Ауры. Холодная, словно лед.

Словно мертвая.

Впервые девушку посетила ослепляющая злость. Яростная, проникающая в организм, как яд. Это она. Ее действие, поняла Кристина. Аура явно жива, если рядом с ней Кристина ощущает столь ослепительные чувства.

Кристина села в мягкое кресло рядом с кроватью подруги, представляя, как Рэн часами сидел здесь, наблюдая за девушкой, которую любит уже столько лет, которую так старательно оберегает. Наверняка, он сидел здесь, продолжая строить свои коварные планы, в которые он никого не хотел посвящать.

Почему Рэн всегда так своеволен в своих поступках, и решениях? Почему он никогда никому не доверяет? Он так одинок и печален, что не способен никому сказать о том, что он чувствует. Может, потому он не способен сделать правильный выбор — потому что он не знает, как это? Нет, абсурд. Почему Кристина должна пытаться оправдать его? Он ни разу не сделал ничего для нее, но сама же Кристина пожертвовала жизнью ради них. Каждую секунду она прожила ради неведомого ей самой плана, словно пешка в чужой игре. А она и была пешкой. Никто ей никогда не доверял.

Губы Кристины снова задрожали. Она ощущала себя очень странно сейчас, словно все навалилось на нее в один миг. Осознание того, что ни Лиам, ни Рэн, ни Кэмерон ей не доверяли с самого начала, ведь она «лишь человек», причиняло боль.

Кристина перевела взгляд на умиротворенное лицо Ауры, бледное, но живое. Она жива. Отец не смог добраться до нее. Этот лицемер считает ее злом, в то время как сам, прикрываясь религией, и считая, что творит правосудие, худшее зло.

Любопытно, что бы он сделал с Кристиной, зная, что она — часть этого зла.

Ответ ясен.

Один вдох.

Второй.

Грудь поднимается, опускается. Снова поднимается. Снова опускается.

Я чувствую, что совсем одна в комнате. Я слышу тишину. И я дышу.

Я вдыхаю.

Не то, чтобы я не дышала раньше, разумеется, дышала. Я всегда была в сознании, я слушала, что происходит вокруг. Я слышала их. Но они не слышали меня.

Со мной рядом всегда был он. Я ощущала его присутствие, почти физически. Он убирал с моего лица волосы, он держал мою руку, и иногда говорил со мной. Просил прощения за то, что так поступил.

Это Рэн Экейн.

И я его никогда не прощу.

За то, что я оказалась в его власти. Действительно, в его власти — не тогда, когда была заперта в психушке, а теперь, когда он запер меня в моем теле. Я не двигалась. Не могла открыть глаза, не могла вымолвить ни слова. Лишь в моей голове мои мысли перетекали из картинки в картинку. Последнее что я помню — моя мать…точнее, Изабелль убила меня. Она всадила нож в мое тело, так глубоко, что кровь хлынула фонтаном, и как бы я не прикрывала рану, я не могла закрыть ее. В конце концов, мое тело ослабло, голова опустела, и я опустилась на самое дно темноты. А потом появился Экейн. Он забрал меня. Он заключил мое тело в невидимые оковы, чтобы я не могла пошевелиться. Я не часто слушала его слова. Обычно, я плавала где-то на границе между жизнью и смертью. Каждый день в моей памяти то и дело вспыхивали незнакомые мне воспоминания — особенно, когда Рэн Экейн держал меня за руку. Словно бы это он мне посылал их в голову.

— Прости, прости… — Экейн прижал меня к себе, захватывая мое тело руками в тиски. — Прости, Аура, прости меня. Боже, прости, Аура…

Он методично гладил меня по спине и что-то шептал.

Мои собственные руки были на его талии, терзали его одежду, пальцы тянули его к себе. Мое лицо было на его плече. Я с силой жмурилась, пытаясь заставить себя потерять сознание, но мое сознание было, как оказалось устойчивее моего тела.

— Прости, Аура.

Его слова с трудом пробивались сквозь дикий рев, который исходил из моего горла. Я давилась собственными слезами, но я не могла сказать ему ничего вразумительного, чтобы хоть как-то успокоить.

Адам Росс сидел в своей машине на парковке в аэропорту Нью-Йорка, ожидая посадки самолета из Вашингтона, и с предвкушением рассматривал людишек, что сновали туда-сюда с багажом. Они все спешили, но прежде чем проскользнуть мимо Адама, он все, же успевал заметить на их лицах коварные выражения. Их мысли не отличались особым разнообразием: массовая тревога, и депрессия. Каждый спешил. Никто не останавливался, чтобы посмотреть на город через окно, все торопились покинуть здание аэропорта.

Адама должно было бы это радовать, но он был раздражен.

Почему люди такие неискренние, черствые, жестокие? Отвратительные существа, которые зависимы от материальных средств. Адам тоже должен быть таким. И ему это удается, ведь у него нет души. Нет души, значит, нет чувств. Это далось ему нелегко — лишиться души, но эти люди, так устали от нее, что предпочитают не замечать, отметают всякую человечность.

Разве раньше люди были такими?

Кажется, с каждым годом они переходят все большие и большие границы, что устанавливает общественность. Но, в конце концов, какое ему до них дело? Эти люди почти умерли. И даже хуже. Они лишились, свей души уже давно, просто еще не знают об этом. Променяли на деньги, власть, и прочее.

Адам ненавидел этих людей. Они ничто. Они совсем не боролись для того чтобы быть людьми. Они не боролись так, как он. Каждой клеткой организма, желая жить.

— Тебе кажется веселым то, что ты убил свою мать? Или то, как продал свою душу?

Ублюдок. Он не помог ему тогда, когда Адам больше всего нуждался в нем. Те мгновения, когда он пошел на преступление, те мгновения он не забудет никогда; и не забудет то, что произошло.

Это был особенно теплый весенний день 1982 года, когда Адам снова не пошел в школу, а остался дома, чтобы наблюдать за беременной матерью. Она много раз говорила Адаму, что он дьявол воплоти, что отец Адама изнасиловал ее, и на свет появился он, порождение зла, и теперь Адам боялся, что Адель решит, что малышка в ее животе, тоже порождение зла и попытается что-нибудь сделать с ней. Она уже пыталась покончить с собой, перерезав вены, но Адам остановил кровотечение, и доставил мать в больницу.

Он и сам был болен. Он чувствовал, что каждый день в обществе этой женщины, он заболевает все больше и больше. Адам мучился от состояния безнадежности, от того, что его жизнь не ведет ни к чему хорошему, но он не мог, и не собирался сдаваться. Он должен жить, чтобы позаботиться о своей сестре. Ему было всего двенадцать, но он уже чувствовал ответственность за малыша, который еще не появился на свет. Он просто должен помочь ей встать на ноги, потому что никто больше не поможет. Есть ли в мире человек, который безропотно взвалит на себя ответственность за двоих детей? Нет, поэтому Адам должен сам постараться сделать это. Он хороший мальчик, он сможет.

В этот день, Адам прятался в шкафу в своей комнате, чтобы мать не догадалась, что он дома, а не в школе, иначе тогда избиения не избежать. Но он все равно предпочел бы пожертвовать здоровым участком кожи, чтобы удостовериться в том, что с малышом ничего не случиться.

В тот день действительно ничего не произошло, и Адам зря переживал. Зато 13 апреля, здоровая и красивая, на свет появилась его сестра. Мать была уставшая и сказала медсестрам, что не хочет пока видеть свою дочь. Медсестры объяснили это тем, что у Адель Росс послеродовая депрессия, но Адам знал, что это никакая не депрессия, а просто отвращение к младенцу. Адам наблюдал за своей новорожденной сестричкой, стоя на цыпочках и вытягивая шею перед огромным окном, пытаясь рассмотреть его маленькую Надежду. Он уже придумал девочке имя, и был очень счастлив, что теперь есть кто-то о ком он будет заботиться. Мать отказывалась, называя дочь «этим существом», поэтому на каждое бранное слово в адрес сестры, Адам говорил украдкой десять ласковых комплиментов, о том, какая его сестричка умная, какая красивая и милая девочка. Главное достоинство Надежды было в том, что она спокойная. Адель терпеть не могла крикливых детей; с тех пор, как от нее ушел любовник, который и был отцом Надежды, мать ненавидела и его и дочь, и часто запиралась у себя в комнате, требуя тишины. Часто, она напивалась и лежала без памяти, а Адам боялся, что если мать умрет, то его могут разлучить с сестрой, и отдать в приют, или что еще хуже, поэтому старался не тревожить ее. Но Адель сама тревожила детей, требуя, чтобы Адам убрался с «этим существом» подальше от ее дома.

— Твой отец убийца! Он убийца, и ты станешь таким же! — кричала она, брызжа слюной. Иногда она бросала в сына кухонной утварью, но к счастью ни разу не попала. Адам тщательно запирал в свою комнату дверь, и прятал Надежду в шкафу, боясь, что мать убьет дочь, пока он будет в школе. Адаму приходилось старательно учиться, чтобы никто не догадался, что происходит у него дома. Наука, к счастью давалась ему легко, и он за все время не принес домой ни единой плохой отметки, и хвастался Надежде, какой у нее умный брат. Он обещал ей, что она вырастет такой же.

— Адам, я хочу погулять на улице, — сказала малышка, в свою пятую весну. — Идем гулять во дворе. Я хочу, чтобы ты покачал меня на качелях.

— Мы не можем этого сделать, Надежда. Ты ведь знаешь, мама будет злиться если увидит нас.

— Мне надоело сидеть в комнате, — нахмурилась малышка. Она не была капризной, просто она была ребенком, которому нужно было выходить на улицу, гулять на свежем воздухе, играть с другими детьми, а не сидеть в шкафу, днями напролет, когда Адам ходит в школу.

— Надежда, я тебе обещаю, что, если ты подождешь еще немного, все будет хорошо, — обещал ей Адам, завязывая красные бантики в ее каштановых волосах. Малышка лишь вздыхала, потому что братик был для нее как папа, а папу надо слушать. Об этом она тоже узнала от Адама. — Кроме того, два дня назад, ты уже гуляла на улице, верно? — он ей ободряюще улыбнулся.

Надежда показала Адаму два пальчика, и сказала:

— Два дня.

Адам рассмеялся:

— Правильно, малышка, два дня. Когда мама снова заболеет, мы опять выйдем гулять.

— А когда она заболеет? — с интересом спросила девочка, глядя на брата своими огромными, голубыми как у отца, глазами. Несмотря на то, что отцом Надежды был тот отвратительный человек, который избивал Адама на протяжении двух лет, и требовал от него постоянно приносить пиво из холодильника, Адам любил свою сестру. Он знал, что дети не похожи на своих родителей. Адам никогда не станет на них похож. Разве он похож на сумасшедшую мать? Или на преступника отца? Нет, разумеется, — он хороший человек.

— Я не знаю, когда она заболеет, Надежда, но я обещаю, что тогда ты обязательно выйдешь гулять.

— Хорошо.

Осенью Адаму исполнится восемнадцать лет, и он сможет забрать Надежду, и уехать в город. Он попытается вырастить ее без этого кошмарного хаоса, в котором вырос он сам; он никогда не позволит, чтобы его сестра спала в будке с Сэмми, или чтобы убегала в лес, спасаясь бегством от пьяной мамаши, которая гонится за ней с ножом, в приступе гнева, путая ее с отцом. Нет. Надежда вырастет доброй девочкой, пойдет учиться, затем найдет себе хорошего мужа. Адам все сделает для этого. Адам все сделает ради своей сестры. Нужно подождать лишь немного. 11 октября, он заберет Надежду, и с этим кошмаром будет покончено. Нужно подождать еще немного.

Его планам не суждено было сбыться. Летом того же года, Адель нашла себе нового парня. Адам с настороженностью отнесся к новому бойфренду матери, и несколько дней присматривался. Этот человек не вызвал у парня никакой симпатии: грязный, небритый тип, но довольно крепкий на вид.

С того времени, переживания Адама только усилились, вплоть до того, что он боялся покидать дом.

Когда он колол дрова во дворе, мать подошла к нему, пошатываясь, с бутылкой рома в руке, и расплескивая его себе на блузку сказала:

— Думаешь, у тебя получится забрать ее отсюда?

Адам проигнорировал ее, как делал всегда, когда Адель с ним заговаривала, но в душе весь сжался от неприязни. Прошло то время, когда он любил свою мать. Нет даже капли нежности к ней, на дне его души, в самых темных углах — лишь отвращение и ненависть. Потом его посетила мысль: как он стал таким? А потом: он никогда не позволит стать Надежде такой как он.

— Ты недееспособный, тебе никогда ее не доверят.

Адель боится, что никто не сможет ее обеспечивать, когда Адам уйдет, потому что, оформив опекунство на себя, Адель перестанут давать деньги для Надежды. Адам выпрямился. Его поясница ныла от напряжения, но его тело было достаточно крепким, и сильным, так, что он мог справиться со всеми дровами в сарае. Пот катился по нему ручьями, темные волосы прилипли ко лбу, футболка на груди и спине взмокла; он медленно выдохнул, снова принимаясь за дрова.

— Куда ты пойдешь? Не боишься причинить ей боль, какую твой отец причинил мне?

Адам тяжело выдохнул, при этом его грудная клетка дико ныла. Он закинул голову, хватая ртом воздух, и обернулся.

— Никогда в жизни я не причиню ей такой боли, какую ты причинила мне.

Адель рассмеялась так, словно она знала про Адама что-то такое, чего он не знал. Парень хмуро проследил за тем, как мать пошатываясь уходит из сарая, спотыкаясь о собственные ноги, затем упал на землю, присыпанную соломой, и обхватив голову руками стал нервно дышать, прогоняя мысли из головы.

— Мерзкий! Мерзкий! Мерзкий мальчишка! — звучало в его голове. Мать била его нещадно, жестоко. Он уже не помнил, за что, наверняка какой-нибудь пустяк, но он помнил хлесткие удары по лицу, по спине, и по ногам. Больно. Очень больно. Даже сейчас, когда она к нему подходила, были моменты, когда он вздрагивал и весь сжимался от страха. Поэтому, он во что бы то ни стало должен получить опекунство над Надеждой. Он не может позволить заботиться о сестре женщине, которая даже ее имени не знает. Она отказалась, чтобы Адам назвал его, и не терпела, когда он заговаривал с ней о сестре.

— Эй, — в сарай ввалился парень матери. Имени Адам так и не запомнил. Знал только, что его зовут как-то на П. Этот мистер П был изрядно пьян, и едва стоял на ногах. Адам, как только взглянул на него, сразу же подавил порыв тошноты от отвращения, и мигом вспомнил про Надежду. Она должна была сейчас сидеть в шкафу, но что если ей захочется немного поразмяться, и она выйдет из шкафа? Мать может увидеть ее, и отправить в будку Сэмми. Адам подавил дрожь, как только представил это. Нет, она так не поступит. Кроме того, Адам четко дал сестре понять, что с того момента, как у них живет П, она ни в коем случае не должна позволить мерзкому старику увидеть ее. Адам встал, и со скукой встретил взгляд П. Тот сфокусировал маленькие пьяные глазки на Адаме и икнув, сказал:

— Почему ты расстроил свою мать?

Адам отряхнул колени от соломы и пыли, и мрачно прошел мимо пьяного старика; тот схватил его за локоть, и юноша замер, как вкопанный. Он медленно повернул голову, и сверху вниз посмотрел на нового парня матери. Тот был крепкий, коренастый. Адам — высокий, худощавый.

— Убери руку, — с угрозой сказал он. — Или я убью тебя.

Старик, похоже, испугался, — его глазки забегали, словно у свиньи. Адама это даже рассмешило. Он вырвал руку, и ушел, но вслед старик заорал пьяным голосом:

— Твоя мать была права, ты отродье сатаны, весь в своего отца!

Адам сжал зубы и пулей влетел в дом. Он хотел помолиться. Но прежде чем сделать это, он открыл шкаф, бережно взял на руки спящую сестру, и уложил ее на кровать, которая теперь была слишком мала для него, поэтому Адам спал на матрасе на полу. Надежда что-то пробормотала во сне, и Адам улыбнулся. Малышка, не открывая глаза проворчала:

— Братик, от тебя воняет.

Адам тихо рассмеялся:

— Я еще не успел искупаться. Извини.

— Нет, ты не должен извиняться. Потому что я пошутила. — Надежда рассмеялась, со всей детской задорностью. Адам прищурившись, спросил:

— Ты была послушной, и не выходила из комнаты?

Конечно, она не выходила. Адам достаточно запугал ее, чтобы лет до десяти бедняжка не ступала за порог. Но гораздо сильнее он переживал не за свою ложь, и не за детские переживания, а за то, что кто-нибудь из старших зайдет и увидит Надежду. Особенно П, — он очень подозрителен.

— Я видела странного дядю, похожего на свинку у нас во дворе. — Надежда открыла глаза, и внимательно посмотрела на брата, желая услышать о том, как у них во дворе оказался свиноподобный дядя. До этого момента малышка его еще не видела.

— Это был не дядя, Надежда. Это страшное чудище, которое ест маленьких, и сонных девочек, таких как ты. И если ты не хочешь быть съеденной, — «этой жирной свиньей» — про себя добавил он, — ты должна меня слушать, и поэтому закрыть глазки, и спать.

— Я хочу, чтобы ты прочитал мне сказку.

— Я не могу, потому что должен учиться. Ты ведь хочешь уехать отсюда, верно?

— Сейчас я больше всего хочу сказку, Адам. Пожалуйста, прочитай мне сказку, — притворно захныкала девочка.

— Хорошо, но, если пообещаешь, что это будет одна сказка.

— Давай ты будешь читать, пока я не усну, — предложила находчивая малышка, и Адам покачал головой:

— Нет, нет, нет, маленькая хитрюга. Я знаю, что как только ты станешь слушать сказку, тебе сразу расхочется спать.

После того, как Адам все же прочел сказку, и его маленькая Надежда уснула, он все никак не мог сосредоточиться на работе. Сидя под лампой, с пустыми глазами глядя на тетрадь, он вспоминал слова матери. Что, если он действительно станет как отец? Генам свойственно передаваться от поколения, к поколению. Что, если с ним случиться, то же самое? Что, если когда-нибудь, он возьмет в руки нож, и пойдет убивать?

Адам смотрел на лампу, пока его глаза не устали.

Нет, он не может стать как отец. Ни как мать, ни как отец, — он должен заботиться о Надежде. Он должен думать в первую очередь о ней, а не о себе.

— В твоей голове слишком много ненужных мыслей, — услышал он позади себя женский голос и резко обернулся. Первым делом взглянул на кровать, и удостоверился, что его сестра в порядке, и только потом обратил внимание на женщину, что стояла посреди комнаты в высоких сапогах, штанах, и приталенном пиджаке. Женщина была похожа на наездницу; ее черные волосы были безумно длинными и красивыми.

— Кто вы? Как вы здесь оказались?

— Я могу быть где угодно и когда угодно, — пропела женщина, присаживаясь на колени перед Адамом. Он даже сумел рассмотреть морщинки вокруг ее глаз. Должно быть ей лет тридцать, однако она дерзка и красива.

— Я спросил кто вы, и как вы здесь оказались. Вы подруга моей матери?

— О нет, дорогой. — Женщина провела кончиками пальцев по щеке Адама, но он даже не вздрогнул, хотя внутренне сжался от неприятного ощущения. — Я твоя подруга.

У Адама было не так много друзей, а точнее вообще не было, потому что всем девушкам он отказывал в свиданиях, и они злились, а парни предпочитали не общаться с «этим странным парнем», поэтому будь у Адама в друзьях такая женщина, или хотя-бы в знакомых, он бы ее не забыл.

— Ты каждую ночь молишься, Адам. Ты веришь в Бога, малыш?

Адам давно не малыш, но он вздрогнул не от этого. Каждую ночь, с самого детства, он усердно просил о помощи Бога, а когда родилась Надежда, Адам вдвойне тщательнее молился, и верил, что скоро Господь услышит его молитвы, и придет на помощь.

— Неужели вы ангел? — с надеждой спросил Адам. Он почти потерял рассудок, дожидаясь ответа, почти потерял веру. Наверняка, эта женщина — Ангел, ведь она так красива, словно цветок, словно… нет слов, описать ее красоту.

— Я давно слышала твои молитвы, Адам. Но получил ли ты ответ или какой-нибудь знак? Снизошел ли Бог, до такого человека, как ты?

Сердце Адама сжалось, он повторил свой вопрос, но теперь с мрачной строгостью:

— Ответьте, кто вы, и как здесь оказались.

— Я в твоем сне, Адам.

Юноша посмотрел на свою сестру. Затем кратким взглядом осмотрел комнату. Ничто не указывало на то, что это сон, кроме странной, чарующей женщины. Она наклонилась к нему, положила горячую ладонь ему на шею, так, что у него пошли мурашки по телу, и поцеловала. Адам сидел как громом пораженный. У него перед глазами поплыли темные круги от шока.

— Кто вы? — он поспешно отстранился, прервав поцелуй.

— Я не ангел. И я пришла, чтобы сделать тебе выгодное предложение.

— Меня не интересует все, что вы скажете, — отчеканил Адам. Похоже, эта женщина решила соблазнить его своей красотой, но ведь он не дурак. Он видел немало красивых девушек, и кроме того, если бы захотел одну из них, пригласил бы на прогулку. — Я хочу, чтобы вы немедленно ушли, пока моя сестра не проснулась.

— Я ведь сказала: это твой сон. И я хочу, чтобы ты принял решение, Адам. Это выгодная сделка.

— Не может быть, — с сарказмом отчеканил Адам. — Это сон, и вы хотите, чтобы я отдал вам душу за пять серебряных монет? Вы случайно не старшая сестра этого кретина Бэна, потому что я слышал у нее характер такой же, как и у вас.

Адам отвернулся от странной женщины, и принялся заполнять анкету для работы, но женщина не спешила уходить. Ее цепкие пальцы легли ему на талию, и залезли под футболку. Адам опустил взгляд, сглатывая.

— Что вы делаете?

Что тебя смущает, Адам? — в голове юноши прозвучал ее голос, и он затаил дыхание. Ее рука уже была на его груди, на сердце. Ногти впивались в кожу. Ее рот был у его уха, когда она шептала:

— Почему ты так удивлен? Ты просил о помощи, и я решила предложить тебе свою.

Ее вторая рука легла Адаму на лоб, опрокидывая его голову назад. Женщина игриво укусила его за мочку уха.

— Если ты веришь в ангелов, ты должен верить и в меня.

Она словно змея проскользнула к нему на колени, опрокидывая юношу на пол. Адам приподнялся к ней, целуя в шею, в щеки, в губы, крепко вцепившись в ее бедра руками.

— Просто скажи «да», малыш, и я твоя.

Адам резко проснулся, потому что в его странный сон просочились посторонние звуки:

— БРАТИК! НЕТ! БРАТИК! НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Адам подскочил, опрокидывая маленький столик, за которым он сидел.

— Надежда!

Он бросился в коридор, откуда был слышен крик его сестры. В ушах по-прежнему звучал голос таинственной соблазнительницы: — Скажи, да, и я спасу твою сестру.

— НАДЕЖДА! — Адам ворвался на кухню, едва не врезавшись в косяк, он едва не потерял рассудок, когда увидел эту жирную свинью с его сестрой. Малышка вжалась в угол, ее платье было порвано. Адам издал такой яростный крик, что едва не охрип, он бросился на П, и свалил на пол, нанося сокрушительные удары.

— СВОЛОЧЬ! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОЕЙ СЕСТРОЙ! Я УБЬЮ ТЕБЯ! УБЬЮ! УБЬЮ!

Правильно, Адам, убей его…

— Адам! — Надежда еще сильнее заплакала, теперь напоминая маленькую завывающую сирену. Она была напугана и не понимала, что произошло. Но Адам понимал. И он бил этого мерзавца, разбивая собственные кулаки в кровь, выплескивая наружу ярость столько лет, бушующую в крови.

— Я убью тебя! Как ты посмел прикоснуться к моей сестре! Ей всего пять лет! Я тебя убью! УБЬЮ!

— Адааааам…..Адааааам…. аааааа……..

— Да, убей меня…

Старик улыбался окровавленными губами, и Адам заорал еще сильнее:

— Нет! Нет! Нет!

— Что ты делаешь, мерзкий мальчишка?! — на кухню прибежала мать в одном пеньюаре. Адам с яростным криком схватил нож со стола, вскакивая на ноги, и заорал:

— Заткнись! Ты знаешь, что он сделал с твоей дочерью?! Я убью вас обоих!

— Адаааааам…..

— Да, убей меня…

Старик, весь в крови, как слизняк стал ползти по полу, мерзко хихикая. Адам заорал. В его голове все смешалось — крики матери, плачь сестры, и смех старика, и он сам закричал:

— НЕТ! Мама, он изнасиловал твою дочь!

— Заткнись, мой муж не посмел бы прикоснуться к отродию зла!

Адам заплакал. Из его груди вырвался то ли смешок, то всхлип, он схватил малышку Надежду, и потащил ее на улицу. В этот момент его вера пошатнулась, — когда он лишился своего дома, своей сестры, и самого себя.

Воспоминания могут быть болезненными.

Адам сделал глоток кофе из стакана, продолжая наблюдать за людьми; краткое возвращение в прошлое заставило в его груди все перевернуться. Он уже не тот человек, что был раньше, и он совсем не скучает по себе прежнему; он не жалеет, что перестал чувствовать боль. Боль от ночи, когда случился в его жизни настоящий кошмар; ночь, когда он готов был захлебнуться в собственных слезах, осталась давно в прошлом. Адам с изумлением почувствовал, как по щеке скатывается слезинка. Он не был ни удивлен, ни огорчен по этому поводу; он испытал досаду.

Адам вытер ее пальцами, и внимательно рассмотрел. Слезы обычного человека. Почему они все еще принадлежат ему?

Что ж, по крайней мере, теперь он знает, что в его теле работают слезные железы.

Адам вздохнул. На самом деле он так устал от всего этого — алчность, жестокость, зависть — в том мире, где он живет, уже съели его изнутри; казалось ничего не осталось в нем живого, но воспоминания о Надежде, возвращают его в то время, когда он был обычным парнем, не способным за себя постоять. Он хотел, но не мог. И каждый год, он посещает ее могилу, в надежде получить прощение.

Не смешно ли это?

Нужно ли ему чье-то прощение, и почему он все еще продолжает задумываться об этом? Разве он не должен перестать быть человеком, с тех пор как отдал себя Кэтрин — той женщине, что приходила к нему во снах, и соблазняла его. Но Адам продолжает цепляться за свою умершую сестру, как за спасательный круг. И сейчас он плачет, думая о том, что ей, наверное, грустно видеть, как старший брат, который обещал счастливое будущее, сдался, и превратился в безвольную тряпку. Адам действительно тряпка. Грязная, мерзкая тряпка, которой всегда считала его мать. Разве не она день изо дня повторяла, что он станет как отец? Могла ли Адель предположить, что ее прогноз сбудется, и ее сын станет даже хуже отца? Намного-много хуже, чем самая мерзкая тварь на земле. Знала ли Адель, что ее сын станет чем-то вроде змеи, искушающей на соблазн быть проданным, быть совращенным злом?

— Где этот самолет… — с досадой пробормотал Адам, наблюдая за тем, как прямо по курсу бежит какой-то вор-карманник, перескакивая через сумки, огибая прохожих с их чемоданами. — Идиот, — пробормотал Адам, со скучающим видом, глядя на то, как вор со сверкающими скорее от испуга, чем от счастья глазами бежит прямо в его сторону.

Это может быть довольно весело, и поможет скоротать время, пока он ждет посадки самолета.

Адам как раз вовремя распахнул дверь, и вор с диким визгом рухнул наземь, но он оказался довольно проворным, и тут же подскочил на ноги, из-за чего Адаму пришлось приложить его хорошенько об капот машины головой, чтобы карманник немного сбавил темп.

— Помял пиджак, — бесцветным тоном оповестил Адам, стоя над ворюгой, испуганно моргающим, и ожидающим кары. Адам поправил галстук, и собирался уже сесть в машину, как неожиданно, даже для него, его схватили за руку, и с силой стали трясти:

— Спасибо! Спасибо огромное! Вы меня спасли! Он похитил мою сумочку со всеми кредитками! — Адам снисходительно посмотрел на неудачницу, и отметил, что она довольно привлекательна: миловидная брюнетка с волосами до плеч.

— Я сделал это лишь от скуки, — изрек он, вновь собираясь сесть в машину, но девушка, не отпустила. Адам вскинул брови, переводя взгляд на ее руку на его рукаве, затем на брюнетку, и назад. Неужели она так глупа, что будет так просто стоять с незнакомцем, и любезничать? И возможно даже предложит его отблагодарить? Ах да, она ведь не знает, кто он. Да и откуда ей знать, ведь для нее он просто красивый парень, может быть даже герой, который остановил вора. Кстати говоря, любопытно, почему он это сделал?

Адам задумчиво нахмурился. Неужели все из-за Надежды? Она смотрит на него с небес, и манипулирует его сознанием?

— Не хмурьтесь, — вдруг посоветовала девушка, отпуская его пиджак, — вы гораздо красивее, когда улыбаетесь.

«Что это?» — спросил сам себя Адам. Неужели девица его клеит? Он чуть не рассмеялся из-за этого предположения, а девушка уже представляла, какие на вкус губы Адама.

— Ты планируешь провести со мной ночь? — прямо спросил он. Девушка тут же превратилась в светофор всех оттенков красного. Она часто-часто заморгала от смущения, сбитая с толку.

— Я не…

— Или может, сделаем это прямо сейчас? — Адам наклонился к ней, с чарующей улыбкой. И эта дура потянулась к нему навстречу, что мигом умерило пыл Адама, и он с досадой выпрямился: — Уходи, ты не в моем вкусе.

Это оказалось, не так уж и весело, как ему сначала показалось; окажи незнакомка хоть какое-то сопротивление, покажи хоть какую-то гордость, возможно бы он заинтересовался. Но это лишь еще одно тело без души. Ходячий кусок мяса и больше ничего. Адам вновь забрался в машину. Ни к чему помогать таким существам. В свое время ему никто не помог. Как он не умолял, как не просил, как не молил Господа, никто не помог ему.

Тогда, он впервые осознал, что действительно может умереть. Просто, без слов, не сказав никому о том, что у него тоже были мечты, что он тоже был человеком, со своими идеалами, и со своими целями в жизни. Просто пришел конец. А как же его сестра, его маленькая Надежда, ведь он так любил ее, так хотел поставить ее на ноги, чтобы она не испытала того, что испытал он. И что из этого получилось?

Адам хотел сбежать. Хотел, но не знал куда. После того, как он пришел в больницу, для обследования его малышки сестры, в спешке пришлось бежать — Адель заявила, что ее преступник сын опасен, и совершенно не контролирует себя, так, что даже напал на отца. Отца? Как эта похотливая свинья может быть его отцом?! Даже его настоящий отец был лучше.

Адам со спящей на руках сестрой отправился на городской вокзал. Теперь ему нет места здесь, в этом городе, и в этой семье. Нет ни единого места, где он мог бы почувствовать себя в безопасности, где он не был бы малолетним преступником, или «отродьем дьявола». Он везде будет чужим.

На вокзале люди смотрели сквозь него; для них он был пустым местом, как призрак, которого никто не может видеть. В кассе он попросил дать ему билет до ближайшего города, но вежливая кассирша, сказала, что ему не хватает денег. У Адама не было выбора. Он мог бы отправить малышку к родственникам, а сам вернуться домой, но у них никого не было. Адам решил попросить денег, у прохожих. Стыда он не ощущал совершенно никакого — все его чувства словно бы отключились; Адель с детства заставляла сына просить милостыню в подземных переходах, автобусах, и поездах, и даже когда на него смотрели как на заразную, побитую собаку, он не ощущал ничего; ничто не могло повергнуть его в смятение — он был закален от насмешек и обидных замечаний в его адрес. Однако эта женщина, у которой он попросил милостыню сейчас, посмотрела на его сестру с самым настоящим отвращением. Что может испытать брат, когда на его маленькую сестру смотрят, как на монстра? Что он должен чувствовать?

Адам почувствовал, как дрожь охватывает его тело, как страх, и отчаяние сводит судорогой желудок.

— Идем, Мэри, они, наверное, больные. Посмотри на того парня, у него рубашка в крови… — солидный пожилой мужчина увел женщину от детей, и они продолжили свой путь к выходу.

Адам прижал к своей груди Надежду. Он хотел бы, чтобы малышка не слышала этих слов. Адам улыбнулся сестре:

— Неужели тебе так неудобно на моих руках, что ты проснулась?

— Почему те люди сказали, что мы больные? — Надежда внимательно смотрела на брата, ожидая ответа.

— Это они сказали не нам, Надежда. — Адам заторопился отойти подальше от больших скоплений народа, где еще кто-нибудь мог сказать что-нибудь о его сестре.

Они сели на скамейку, вздыхая. Надежда повторяла движения за своим братом, точно не понимая, что происходит, и почему они вынуждены сидеть здесь, вместо того, чтобы идти домой. В конце концов, Надежда уснула, положив ладошки под голову, и зачмокала губами во сне.

Адам с улыбкой посмотрел на свою сестру, размышляя. Одно ясно точно — сегодня им придется ночевать здесь. Он не может вернуться домой, и уехать из города тоже не может; кроме того, если он попадется на глаза полиции, его арестуют за нападение, на «отца».

Приближалась ночь, и на вокзале не осталось уже никого, кроме них; от голода, Адаму не спалось; он был уставшим, измученным, и напуганным, в голове бродили ужасные мысли и фантазии.

Адам вдруг вспомнил, как Адель пыталась покончить с собой, когда ему было всего пять лет. Он был глупым, и несообразительным, и не мог понять, почему мама так долго сидит в ванной. В двенадцать, когда все повторилось, когда Адель была беременна Надеждой, Адам уже знал, что делать; он не мог позволить несчастному малышу, который даже еще не появился на свет, погибнуть.

Сейчас, на краткий миг, ему пришло в голову, что можно избавить себя от проблем так же, как Адель, но эта безумная мысль длилась лишь секунду, за что потом он испытал острое чувство стыда. Как он может быть таким эгоистом? Если с ним что-то случится, Надежда останется совсем одна, и никто не сможет о ней позаботиться. Адам не может быть слабаком, он не имеет на это права! Когда-нибудь, все закончится…

Адам посмотрел вправо — пустой мрачный зал вокзала со скамейками; медленно повернул голову, и посмотрел в противоположную сторону, и его сердце прострелила боль тревоги. Адам стал в недоумении вертеть головой, хмурясь, не понимая, как вокзал мог превратиться в прелестную, таинственную комнату с какими-то занавесками, свисающими с потолка словно паутина. Что это за место?

— Снова сон? — спросил он сам у себя. Сбоку Адам услышал смех, а затем, он увидел ту таинственную женщину, что навестила его недавно, во сне: прелестная, длинноволосая брюнетка, взобралась к нему на кровать, и Адам отодвинулся к спинке кровати, сплошь усеянной подушками.

— Что это за место?

— Это твой сон. Это моя комната. Тебе нравится? — женщина, виляя бедрами, стала приближаться к Адаму.

— Где Надежда?

— Ее здесь нет. Она осталась с тобой во внешнем мире. Но твое сознание здесь, со мной.

— Где именно с тобой? Зачем я здесь? Зачем ты опять меня позвала?

— Я хочу поговорить с тобой наедине. Меня зовут Кэтрин. — Женщина остановилась перед ним, и Адам вдруг понял, что ей, наверное, не больше двадцати пяти.

— Говори.

— Я хочу понять, почему они выбрали тебя. Понимаешь? — как бы между прочим сказала Кэтрин, словно Адам должен был понять, о чем идет речь, но он не понял, и предпочел промолчать. Губы девушки были в нескольких сантиметрах от него, и он даже чувствовал на своем лице ее дыхание. — Я хочу знать, что их привлекло. Может то, что ты так настойчив в своей вере? Или упрям, пытаясь всеми силами воспротивиться мне?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Адам не отрывал взгляда от заманчивых черных глаз Кэтрин. Они светились улыбкой. — Кто мной заинтересовался?

— Не важно, потому что теперь тобой заинтересована я, и я хочу, чтобы ты стал моим. Тело и душа.

— Этого не произойдет.

— Никогда? — с усмешкой спросила Кэтрин. Ее ладонь легла на его колено, но Адам даже не шелохнулся. Она приблизилась к нему, рука переместилась на талию. Она соблазнительно зашептала: — Ты уверен? Ты уверен в том, что не изменишь своего решения? Как такое возможно? Ты даже не знаешь, что случится завтра, как ты можешь быть уверен, что ничего не произойдет, и что ты не предашь Бога?

— Я уверен. — Адам посмотрел на Кэтрин внимательным взглядом.

— Поэтому ты и нравишься мне. Ты непреклонен, и будет забавно разрушить тихий мир твоих иллюзий, в котором ты живешь.

Тут Адам усмехнулся, не сдержавшись:

— Каких иллюзий? Ты знаешь, кто я, и почему здесь, на вокзале, ночую со своей сестрой? — улыбка быстро исчезла с его лица. — У меня нет совершенно никаких иллюзий, по поводу мира, в котором живу. Одна женщина, сказала, что Бог посылает нам лишь те испытания, которые мы можем вынести.

— Думаешь, я пришла к тебе, чтобы испытать веру?

— Да. Но я не поддамся тебе.

Кэтрин прильнула к Адаму, привлекая его лицо к себе, и с нежностью целуя. Адам положил свои руки ей на талию, привлекая к себе, и про себя повторяя, что ничего не будет. Он не станет.

— Будет хуже, — прошептала ему на ухо девушка, покусывая мочку уха. Адам уже не слушал ее слова; он опустил Кэтрин на подушки, целуя, и совершенно позабыв о том, что он собирался сделать, но ведь, в конце концов, это всего лишь сон, не так ли?

Адам отстранился от Кэтрин, глотая ртом воздух, и вдруг обнаружил, что вблизи, она кажется еще моложе, чем он думал. Ей, наверняка, лет шестнадцать. Адам прильнул к ее губам. Какая разница сколько ей лет, если ее губы так манят, и так удивительны на вкус?

— АДАМ!

Адам резко подскочил на лавочке на вокзале, быстро оглядываясь. Он пытался понять, что произошло, и что вывело его из дьявольской дремы. Кричала Надежда, и она была в руках какого-то парня. Адам встал с лавочки, его сердце заколотилось в груди.

Будет еще хуже.

Каждый раз, после того, как Адаму снится Кэтрин, происходит что-то ужасное. Она хочет заставить его сдаться.

— Парень, отпусти мою сестру, — мирным тоном попросил Адам, протягивая руку к Надежде. В сумраке он мог различить, что рядом стоят еще двое. Четвертый из компании сидел на скамейке, и был под кайфом. Он смотрел прямо перед собой, явно путешествуя на просторах подсознания.

— Надежда, не бойся.

— Ты пришел на наше место, — сказал главарь банды, сжимая воротничок платьица Надежды своей рукой.

— Мы уйдем, — тут же сказал Адам. — Мы не хотим неприятностей.

Он буквально почувствовал улыбку главаря, поэтому заранее знал, что именно тот хочет сказать:

— За то мы хотим. Мы с парнями пришли сюда, а тут такая милая компания.

Сердце Адама бухнулось вниз, в омут тревоги, и закрутилось там. Он сглотнул:

— Отпустите мою сестру.

Адам не был слабаком. После того, как на него напал четвертый парень матери, когда ему было тринадцать, Адам понял, что это было ошибкой — выглядеть слабым, и хрупким, поэтому сейчас он с легкостью мог завалить их всех. Вот только, Надежда была у них. Малышка как будто слышала мысленные размышления Адама, и она к его неожиданности, вдруг укусила непредусмотрительного главаря за руку, и бросилась к брату. Адам крикнул ей, чтобы она убегала; парни бросились за малышкой, и Адам, не раздумывая преградил им дорогу, обрушивая все свое тело на главаря. Его отбросило назад, но Адам потянул с собой противника, накрыв своим телом, он стал его с яростью бить по лицу, потом резко вскочил, не забывая про остальных, которые наверняка хотели схватить Надежду, но он ошибся: парни и думать забыли про сестру. Они набросились на Адама, повалили его, и стали с усилием бить по ребрам, и животу. Адам согнулся, прикрывая голову от ударов, но извернувшись, он выбросил кулак вперед, повредив лодыжку одному из них, и тот с криком упал наземь. Другой с яростным рыком, принялся душить Адама, но ему было не так страшно за свою жизнь, сколько за то, что случиться с Надеждой после того, как он умрет. Поэтому он, с яростью хватался за жизнь, цеплялся окровавленными пальцами, чтобы выжить.

Адам действительно вышел из себя, когда подумал о том, что Надежда останется одна, ее вернут матери, и отчим дальше будет мучить ее. А потом, когда об этом узнают, Надежду заберут в приют, и там над ней будет издеваться кто-нибудь другой. Адам бил из последних сил, тратя все силы на то, чтобы его кулаки сокрушали тела, жизненно важные органы, и несколько раз он промазал, разбивая кулаки о пол вокзала.

Никто из них уже не мог шевелиться, все лежали без сознания. Адам без сил несколько секунд просидел на полу, хватая ртом воздух, потом нашел четвертого из их компании, проверяя, будет ли тот вести себя агрессивно, но оказалось, парень просто уснул на лавочке, положив под голову ладони. На другой скамейке сидела Надежда. Она беззвучно плакала. Адам приучил малышку не капризничать, и если она хочет плакать, то должна это делать тихо. Он помнил, что Адель делала с ним, когда он поднимал дома шум, и поэтому заранее приучил сестру быть тихой. Вот и сейчас, она сидела на скамейке, свесив ножки в новеньких туфельках, которые он сам купил, и в порванном платьице, и терла глаза кулачками, тихо хныкая.

Наверное, он ее напугал.

Адам с трудом встал на ноги, и подойдя к малышке, присел на корточки, прижимая руку к животу, словно это могло сдержать боль, обжигающую все тело.

— Не бойся, Надежда, — прохрипел Адам. Его нос нещадно болел, но не похоже, чтобы он был сломан. Губы еле шевелились, на них запеклась кровь. — Моя маленькая… Надежда…

Из его рта стекла тоненькая струйка крови. Нож вышел из его тела, и вновь вошел. Главарь, что-то сказал, выражая удовлетворение, но Адаму было все равно, что он говорит, он нашел в темноте лицо сестры, и прошептал, прежде чем завалиться на бок, без признаков жизни:

— Беги… Надежда…

Жизнь быстро покинула его;

Адам Росс умер. Никто не знал, о чем он мечтал, о чем думал, и каких целей хотел достичь. Он был никем, и умер никем.

Воспоминания о Надежде причиняли боль; нестерпимую боль, рвущую внутренности. Когда Адам впервые увидел Ауру, еще маленькой, его мир перевернулся. Его план был разрушен, решимость пошатнулась. Аура так похожа на его малышку. Раньше все было иначе, — до того, как родилась Аура, и до того, как Изабелла пыталась убить ее, но Кэмерон вовремя предупредил Ридов о том, что может произойти несчастье, — Адам просто совращал души, ни о чем не думая. Зачем ему мысли? Пустая болтовня прошлых воспоминаний, которая не привет ни к чему хорошему. Стоит ли зацикливаться на этом? Он решил, что нет, поэтому он просто запер эти воспоминания, о малышке, о себе самом в ящике подсознания, и выбросил от замка ключ, чтобы никогда не найти его, и не вернуться к себе прежнему. Это ведь было и невозможно. Ведь Кэтрин забрала его душу, и она возврату не подлежит. Больше Адам не человек, так почему сейчас так больно?

Почему больно с тех самых пор, как он увидел Ауру, как наблюдал за ее рождением? Было больно даже тогда, когда он заставил ее окунуться в Ад, для того, чтобы она сделала выбор. Откуда взялась эта боль? Многие, многие годы он не ощущал ничего подобного, ни единого помысла о том, чтобы вернуться назад, в мир сопереживания, и боли. Но она сделала что-то с ним. Виной всему то, что она слишком похожа на его маленькую Надежду, его любимую сестру. Он не смог ее защитить тогда. Он не смог это сделать.

Адам вынырнул из своих раздумий, медленно придя в себя. Да что с ним такое, черт возьми? С чего бы ему раскисать?! Его миссия скоро закончится! Наверное, воспоминания нахлынули от того, что он недавно был на могиле Надежды. Последние двадцать лет, он думает о своей погибшей сестре беспрерывно, каждую минуту, мучаясь от того, что не смог ее защитить.

Что, если ему дан второй шанс?

Что, если Аура так похожа на его сестру, для того, чтобы он смог спасти ее в этой жизни? Может, именно об этом моменте говорил Экейн? Что еще не время?

Нет.

Никто не дал ему второго шанса. Ничто не дается просто так. Кэтрин позволила Адаму продолжить существование на этой земле, когда сам Господь отвернулся от него. Он не был нужен никому, кроме нее, и она не лгала ему. Она сразу раскрыла карты, сказав, что потребует взамен за его спасение. Это его душа. Кэтрин сказала ему, что они — демоны, падшие души, должны всеми силами пытаться привлечь на их сторону больше праведных душ. Ведь нет рая на земле для демонов большего, чем Ад. А господствовать в Аду, должен ребенок дьявола, его дочь, Аура. Эта милая девочка, которая так отчаянно боролась за правду, которая пыталась понять, кто она есть на самом деле, наверняка обнаружит свой собственный Ад, когда узнает, что произошло, и что она сделала.

Сейчас, думая обо всем этом, Адам ненавидел себя за то, что собирался сделать. За то, что собирался все испортить.

«Окутать беспечную душу человека своими чарами, соблазнить, позволить упасть на самое дно Ада. Не это ли достижение для нас, воинов Дьявола? — говорила Кэтрин. — Для меня, Адам, ты был лучшим заданием. Ангелы давно заинтересовались тобой, потому что ты был чист и невинен, и это было невероятно, учитывая то, в какой обстановке ты рос. И я должна была забрать тебя к нам. Ты был бы идеальным стражем для нашей королевы. А у тебя есть свое собственное задание, и оно возвышает тебя над другими. Ты должен вернуть Ауру к нам. Ты должен забрать ее чистоту и целомудрие, должен стать ее вечным спутником, хранителем».

Эти слова были сказаны так давно, но Адам до сих пор помнил их, словно все произошло вчера. Ненавистный день. Ненавистная жизнь. Он был слишком измотан, почти на грани смерти, чтобы понимать, что он делает. Но что он понимал, так это то, что он больше не может быть на стороне Бога, после того, как он предал его. Это ведь не Адам сделал из себя чудовище, это Господь сделал его таким.

Неужели все неприятности, что даны людям, это все от того, что они могут преодолеть их? Если и так, то Адам вынес их сполна; он просто человек. Он был слабым мальчиком, который потерял волю к жизни. Он был мальчиком, который хотел забыть о боли, о страхе, о чувстве вины, и о страданиях.

Это и произошло.

И теперь Адам здесь. И ему вновь предстоит выбор, и в этот раз, Адам не допустит ошибок.

Это не шанс, просто в этот раз, он сделает все правильно.

Самолет, наконец, прибыл; прошло лишь два с половиной часа, которые для Адама стали настоящей пыткой. Следует ли говорить, что он чувствовал себя усталым, и изможденным, после того, как побывал в своем собственном прошлом, хоть и в простых воспоминаниях.

— Мой конец, — вслух сказал Адам. Звучит неплохо.

Он вышел из машины, поправил пиджак, затем набросил пальто, и облокотился об капот машины, дожидаясь ее.

Они не виделись год. То есть, Адам, конечно, наблюдал за ней издали, на всякий случай — вдруг объявится Аура, но она не видела его.

Ава.

Она стояла напротив него, с небольшой сумкой, в которой наверняка было все необходимое. Она не могла взять много в той спешке, когда узнала от Адама, что Аура, ее лучшая подруга жива, и что Экейн солгал всем о ее смерти.

Ава сделала несколько шагов. Наверняка, опасалась, что Адам рассмеется веселым смехом, или с неловкостью скажет ей о том, что это просто нелепый розыгрыш. Но это была правда. Просто жестокая правда.

Адам не шевелился. Он терпеливо ждал, когда Ава сама поймет, что это не шутка, и не его игра, что все — правда, что Аура жива. И Ава поняла. Она быстрым шагом, а затем и вовсе бегом, бросилась к нему, и повисла у него на шее.

Адам всегда знал, что нравился Аве. Но еще он знал о том, что ей нравится то, что она видит. А видит она немного. И она возненавидит его, когда узнает кто он, и что делает. Впрочем, это неважно. Тогда почему вдруг стало тяжко внутри? Это ведь еще один беспечный мирок, который ему предстоит разрушить.

— Ава. — Адам отстранился, придерживая девушку за плечи, чтобы она вновь не бросилась ему на шею.

— Это правда? То, что ты сказал? — огромные, словно зеленые блюдца глаза девушки сверкали безумным огнем.

— Да.

— Это правда, что Аура жива?

— Да.

— Но как такое возможно?!

Адам несколько секунд помолчал, размышляя. Они должны оказаться в безопасном месте, для разговора. А этот аэропорт нельзя назвать таковым. Адам взял сумку из руки Авы, и велел ей садиться в машину. Она послушно села, а Адам сперва положил сумку с вещами девушки в багажник, а затем занял водительское сидение.

Любопытно, почему вновь он испытывает это ощущение потерянности и сожаления. Разве так должно быть? Это словно он, и в тоже время не он.

Адам запер все двери внутри машины, и ощутил, что запер сам себя в ловушке.

— Есть кое-что, что мы должны обсудить, Ава. И я заранее хочу сказать, что мне очень жаль, что я втягиваю тебя во все это.

Раньше, когда он мучил ее, он не испытывал столько стыда, сколько испытывает сейчас от одного лишь предчувствия, что ей придется пережить из-за него.

Тысячу раз я пыталась заснуть, но сон все не приходил. Я была в сознании, но в то же время, я словно была в другом месте, словно я путешествовала на просторах вселенной. Я смотрела в потолок комнаты, но перед глазами все расплывалось. Я делала вдохи, но из моего горла вырывался пар; меня морозило.

Почему мне так холодно?

Что происходит?

Может, я превращаюсь в демона? Экейн утверждал, что я просто девушка, но слишком много совпадений, и доказательств обратного, и Рэн много раз совершал ошибки. Ужасные ошибки, поэтому, может показаться, что он знает все, но на самом деле не знает ничего.

Наверное, теперь, я становлюсь Дьяволом, после того, как я узнала правду.

Пространство вокруг меня растворилось, и я очутилась на тротуаре на пустынной улице города, в котором раньше никогда не была.

Нью-Йорк.

Я не слышала абсолютно ничего.

Чудовищный сон, — первый, за эти несколько дней.

Почему я ощущаю холод?

Я обхватила себя руками, оглядываясь. Сон. Все происходящее сон.

Вокруг — мертвые многоэтажные здания, и я все оборачиваюсь, пытаясь увидеть людей, увидеть хоть кого-то. Я начинаю беспокоиться, и иду быстрее. Пустынный город, открывает мне широкую улицу, с брошенными машинами, серыми магазинами, многоэтажными зданиями, и дорогой уходящей вверх.

Серость и однообразность меня шокирует.

Я делаю быстрые шаги, поднимаюсь по дороге вверх, и внезапно останавливаюсь.

Что-то лежит на дороге впереди меня, среди пустых зданий, среди брошенных машин.

Серое на красном.

Реки крови текут к моим ногам.

Я в ужасе отшатываюсь, оборачиваюсь, собираясь бежать, и тогда вижу, что дорога, по которой я пришла, больше не пустынна.

Тут и там, лежат сотни истерзанных людских тел, в море крови. Серое на красном. Шокирует. Манит.

Адам рухнул на холодный пол заброшенного здания, проваливаясь в темноту. Где-то справа от себя, он услышал шорох, затем изумленный вскрик, а потом его позвали по имени:

— Адам! Адам! Что с тобой? Ты ранен?! Что случилось?

Адам перекатился на спину, даже не собираясь прикрыть рану. Он закашлялся, и из уголка его рта скатилась капля крови. Не открывая глаз, он произнес приказным тоном:

— Ава, уходи. Не подходи ко мне.

Он приоткрыл веки, которые, казалось, налились свинцом.

— Адам! Адам! В чем дело?! — Ава зажимала рот рукой, не открывая взгляда от расплывающегося пятна крови, на его рубашке. Своей дрожащей от страха рукой она хотела прикоснуться к нему, но сдержалась. — Кто это сделал?!

— Я сам.

Они покинули мегаполис, и Адам наконец стал рассказывать Аве то, что никогда не говорил никому, а таил в глубине себя, как грязный, мерзкий секрет. Он признался, что позвал Аву, чтобы она помогла ему уберечь Ауру от беды, которая ей грозит в будущем.

— От какой беды? — спросила Ава. Она была сообразительной девушкой, и не стала тратить время на недоверчивые ахи и вздохи, тем более они с Адамом обговорили все по телефону — то есть, Ава так считала.

— Аура находится в опасности с самого рождения: за ней охотятся с детства. Я, и другие люди.

— Ты? — Ава с неподдельным изумлением посмотрела на Адама.

— Да. Я не хороший человек.

Повисла тишина, от которой у девушки поползли мурашки по спине.

Она и не считала Адама хорошим человеком. Он — игрок, и шарлатан. Он использовал ее, чтобы отвадить от себя посторонних девушек. Он делал вид, что встречается с ней, чтобы никто не приставал к нему.

Он влюбил в себя Аву. Много лет назад.

Поэтому, она не думает, что он хороший парень, но то, как он говорил о себе сейчас, и что говорил… заставило все в груди Авы перевернуться.

— Я не понимаю тебя.

— Ты знаешь, о чем я, — убедительно произнес парень.

— Адам, я не…

— Ава, у меня нет времени на все это. За мной скоро придут, потому что я не выполнил свое задание.

— Задание? Какое задание? — спросила Ава, но она уже сделала для себя кое-какие выводы. — О чем ты говоришь?

Адам тоже понял, что Аве требуется лишь подтверждение мыслей, и он не стал ее разочаровывать:

— Я должен был уничтожить чистоту Ауры. Воспитать в ней идеального властолюбивого правителя, нашей темной стороны. Падших душ, таких, как я.

— Адам, почему ты… — Ава начала улыбаться, но ее улыбка быстро сползла с лица. Она поморщилась от жуткого предчувствия.

— Я не шучу, Ава. Я должен был это сделать. Но я не смог тогда, и не смог сейчас. Я не знаю, почему Кэтрин выбрала именно меня, но она облажалась. Я не годен. Даже эти людишки из ОС, проворнее меня.

Ава молча смотрела в окно, но не видела ничего, думая о том, что говорит Адам, и пропуская его слова через фильтр. «Он говорит искренне, — подумала она. — Он явно не лжет».

— Я не понимаю, что происходит. Ты можешь объяснить подробнее? — спросила девушка. Ее голос не был робким, но ей, почему-то было страшно, несмотря на то, что Адам не казался ей опасным, и она всегда втайне симпатизировала ему.

Адам посмотрел на нее взглядом, который девушка не смогла понять, но ей показалось, что в красивых глазах юноши, промелькнуло изумление, и задумчивость.

— Аура не обычная девушка, и ей уготована необычная судьба. И я пришел, чтобы вернуть ее к жизни, которая была суждена ей. Она такая же, как и я. Падшая душа. Она сделала много ужасных вещей, на самом деле, даже не подозревая об этом. Это ее темная сторона. Она командует сейчас Аурой, и я не думаю, что она сможет выкарабкаться. Она станет падшей, станет его дочерью.

— Чьей дочерью?

— Она дочь Дьявола, Ава. Его и Изабелль. Рэн с братьями скрывали ее все двадцать лет, от Его приспешников, однако, ничто не может продолжаться вечно, верно? Я позвал тебя для того, чтобы ты помогла Ауре. Ты — человек, и ты сможешь ей помочь своей чистотой. Просто будь рядом, и направляй ее.

Ава начала паниковать:

— Адам, я не понимаю!..

Адам был терпеливым:

— Твой разум не должен отвергать мои слова. Ты умная девушка, ты должна понимать, что люди не возникли из ниоткуда, что планеты не возникли из ниоткуда, и вселенная настолько бесконечна, что то, что создало ее, должно быть поистине могущественным. Бог. Дьявол. И его дочь, Истинная Дочь, она должна сделать то, что суждено. Будет Ад на земле, как только Аура примет свою вторую сторону. Но она не должна это сделать. Она слишком…невинна. Я не могу позволить еще одному человеку пострадать из-за меня. Я так… — Адам сделал вдох. — Я сделал много такого, из-за чего пострадало множество людей, но я не могу позволить, чтобы это случилось с Надеждой… то есть Аурой. Да, Аура должна бороться изо всех сил. Если Рэн выбрал ее, если он захотел ей помочь, значит, она должна оставаться чистой. Он не зря тогда отверг все мои просьбы. Он знал, что внутри я гнилой, и не стал мне помогать, Ава, но… ты должна сделать для Ауры то, что я не смог сделать для Надежды. Я просто…

Адам вдруг выпустил руль из рук, пронзительно вскрикнув, и зажав руками уши. Он услышал страшный голос, в своей голове. Голос не похожий ни на один другой. Ава испуганно взвизгнула, и схватила руль. Она до смерти перепугалась, как в тот момент, когда Аура перебрала на вечеринке в честь нового года, и села за руль.

— Я выпотрошу тебя как твою сестру…

— Нет… — Адам схватился за горло. Дыхание перехватывало.

— Ты умрешь в страшных муках. Мы должны были уничтожить тебя еще тогда, когда Мойры обратили на тебя внимание, они заманили нас в ловушку, своими хитросплетениями. Надежда истекала кровью, пока ты мчался домой… ты был смешон, а мы знали, что получили тебя…

— Боже. Не надо…

В голове Адама раздался смех: — Он больше не поможет тебе. Никто не поможет, мы единственные, но ты никчемный человечишка, променявший свою душу на покой, настолько жалок, что мы не должны были тебе помогать. Твоя сестра плачет кровавыми слезами, глядя на то, кем ты стал. Не человек, и не демон, ты — позор! Ты не способен ни на что, и мы придем за тобой, Адам Росс, и свершится твоя казнь на Суде.

Машина слетела с дороги, и врезалась в дерево. Ава закричала, ударившись плечом о боковое стекло. Она тут же почувствовала во рту привкус крови, и испуганно посмотрела на Адама. Они были живы, но Адам не был напуган, скорее потрясен. Его грудь вздымалась и опускалась, словно он пережил самую худшую аварию в своей жизни, хотя Ава уверена, разумом этот странный парень точно не был в машине — ей одной пришлось с минимальными потерями предотвратить катастрофу.

— Ава? — Адам убрал волосы с лица, поворачиваясь к девушке. Он не прикасался к ней, но его глаза внимательно обследовали ее с ног до головы, задержавшись на лбу. — Мы должны обработать рану, чтобы не было инфекции. Прости за произошедшее.

Он сказал это так легко, словно подобное было неотъемлемой частью его повседневной жизни.

— У тебя кровь, — сглатывая произнесла девушка. Губа Адама была разбита. — И здесь… — Она с изумлением протянула руку к его голове, и дотронулась до уха. Адам дернулся, поморщившись от боли. — Здесь тоже кровь. — Ава подняла глаза на парня. — У тебя проблемы со слухом? Такое часто случается? Ты в порядке? Ты не ранен?

— Ты сошла с ума? — Адам поморщился. Он сделал глубокий вдох, быстро приходя в себя. — Забудь. Мы должны ехать, пока не стало поздно.

— Адам, ты уверен, что можешь вести? Я могу тебя заменить, у меня есть водительские права.

— Я похож на человека, которому требуется помощь? — он вскинул бровь, повернув ключ в замке зажигания.

— Да, ты похож на такого человека.

Парень проигнорировал ее, просто выехав на дорогу. Ему было абсолютно все равно, что она думает о нем, потому что сейчас это не имело никакого значения. Адам просто должен скорее спрятаться, пока не стало поздно. Он должен поговорить с Аурой, до того, как произойдет непоправимое. Экейн хорошо прячет ее, и разговор может произойти только во сне. Но это к лучшему — за Адамом никто не сможет проследить, и вычислить где сейчас Аура. Адам и сам не имел представления. А даже если бы и знал, ничего делать не стал бы. Это все — погони, предательства, то, что было чуждо ему, и что он открыто ненавидел, но по воле судьбы, должен был делать — осточертело ему так, что он готов был умереть здесь и сейчас.

Ава молчала. Адам мог бы залезть сейчас в ее душу, прочесть эмоции, но он был слишком сосредоточен на себе, и на том, что предстоит ему сделать. Он должен себя убить. Только это может искупить его грехи. Перед человечеством, перед Господом, перед самим собой, и главное, перед его любимой, его маленькой Надеждой.

Ава должна быть рядом с ним, чтобы потом, иметь возможность рассказать его историю Ауре. Чтобы она рассказала ей о тех мучениях, что преследовали его много лет, и какое мучение было теперь, вырваться из этой тьмы, что стала частью его самого. Может быть, эта история поможет Ауре быть сильнее? Но главным образом, Адам позвал Аву, потому что кроме нее, у него больше никого не было. И Адаму было страшно. Этот страх был другим, и он был новым для него, настолько новым, что он не сразу понял, что это именно страх. Он уже забыл, что это значит. Что значит бояться, волноваться, беспокоиться, но Ава, помогла все это восстановить. Он нашел ее очень давно: он сделал так, чтобы она переехала в Эттон-Крик, он сделал так, чтобы она заметила его; сделал так, чтобы она полюбила его. Ава стала кем-то, вроде его проводника к свету, — она вела его, необдуманно, неосознанно вперед, и он вышел туда, в новый мир; она не изменилась даже после того, как он сказал, что он никогда не любил ее, даже после того, как признался, что целый год, до того, как в Эттон-Крик появилась Аура, встречался с ней, лишь для того, чтобы подобраться ближе к ее подруге. Ава не обратила на это внимания. Она сразу же примчалась в Нью-Йорк, услышав, что Аура жива.

— Почему ты ничего не говоришь? — спросила девушка. Ее голос был грустным.

— Я сказал все, что хотел. Зная все это, неужели, ты по-прежнему хочешь поддерживать беседу со мной? — Адам испытывал многое, когда задал этот вопрос, но ни одно из чувств не просочилось в голос. Ему было любопытно, что она скажет. Он уже понимал, что насчет этой девушки нельзя ничего предугадать.

— Да, я хочу с тобой разговаривать. Я знаю тебя. Я знаю, какой ты, и понимаю, что ты многое пережил.

Адам молчал: его разозлили слова Авы. Почему она думает, что знает, какой он? Разве знает она, какое он чудовище? Скольким людям он исковеркал жизнь? Сколько отнял человеческих жизней, просто забавы ради? Она знает, что он сделал с ней? Для чего он только влюбил ее в себя, чтобы потом она страдала? И она будет страдать. Адам понял это, четко осознал. Такие девушки, которые отдают всю себя другому человеку, другу или любовнику, — свое сердце, свою душу, все — они остаются пустыми изнутри. Но Ава это переживет — она пережила исчезновение, а потом смерть, а затем возрождение своей лучшей подруги. Сильнее человека нельзя найти.

— Можешь говорить, а я буду слушать, — сказал спустя некоторое время Адам. Он не хотел себя так вести с ней, но не мог иначе. Ава должна его хоть чуточку возненавидеть. Это мучительно больно — знать какое уродство живет внутри тебя, и не показывая его людям, заслужить доверие и любовь.

Ава не стала ничего говорить.

— Адам! Зачем ты себя ранил?! Для чего ты это сделал?!

— Я говорил тебе, что я не… — Адам давился собственной кровью. — Не хороший…парень…

— Зачем ты это сделал… — Ава осторожно облокотила парня о свои колени, и заплакала. — Зачем… почему ты выбрал такое ужасное место, Адам? Почему мы не поехали в твой дом? На этом складе можно…

— Не хотел… уходи, Ава…

— Я не оставлю тебя! — заорала рыжая. Ее голос отразился от стен. — Адам, я тебя не брошу! У тебя нет никого, кто бы позаботился о тебе, никто даже не знает, что ты здесь. Тебе нужно в больницу? Ты сможешь вылечиться сам? Ты умеешь заживлять раны?

Адам закашлялся. Почему он все еще не умер?

«Эта особая рана, Ава, не закроется сама по себе. Я не смогу залечить ее сам. И я не хочу ее залечивать».

— Почему ты позвал меня? Почему позвал меня, зная, что умрешь? Чтобы я смотрела, как убиваешь сам себя? Ты ведь уже отверг меня, этого достаточно, я все поняла! — Ава заревела во весь голос. Ее тело сотрясалось так, что парню казалось, что он лежит на массажной кровати.

«Может, я не умираю из-за этого рева?».

Раньше Клинок никогда не давал сбоев.

— Я… — Адам уже шептал. Кровь хлестала из открытой раны так, что он иссушался на глазах. — Я позвал тебя, потому что мне было страшно… умирать одному.

Но бояться больше не нужно. Адам не один. С ним есть тот, кто по-прежнему любит его.

Недомогание в моем теле с трудом позволило открыть веки, и сообразить, что я вновь нахожусь в своей комнате в доме Рэна Экейна. Я не помнила, что случилось, и мне было нехорошо до такой степени, что хотелось снова потерять сознание. Я сделала глубокий вдох. Закрыла глаза. Снова открыла. Мой взгляд наконец сосредоточился на чем-то, что оказалось талией мужчины, и когда я подняла глаза, из моего горла вырвался испуганный хрип, и я быстро стала отодвигаться к краю кровати.

В одной постели со мной лежал Лиам Коллинз.

— Что ты тут делаешь? — я все еще помнила о том, как он напал на меня, как меня преследовал, и неважно было, о чем он думал в тот момент, — меня до сих пор подташнивало от страха.

— Почему ты кричала? — в комнату вошел Экейн. Он перевел непонимающий взгляд на брата, продолжающего лежать на боку рядом со мной. — Лиам, что ты ей сказал?

— Ничего. Я даже не успел заметить, что она проснулась.

Экейн приблизился, и я следила за ним, не отрывая взгляда. Ко мне начала возвращаться память: странный, невероятный разговор с Адамом, его откровения, а еще я очень некстати, вспомнила наш поцелуй с Экейном трехдневной давности, который мог называться первым.

Лиам сел на кровати, и я шарахнулась от него. Я продолжала остерегаться его на физическом и эмоциональном уровне, хотя помнила, что сказал Рэн.

— Эй. — Лиам, похоже, обиделся на мое поведение. — Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Я просто лежу рядом с тобой на постели. Когда такой красавчик как я находится рядом, от него не должен никто шарахаться.

Я подозрительно смотрела на него, не произнося не слова. Мое тело было напряжено, что я могла бы сейчас сорваться с места.

Лиам посмотрел на Экейна, стоящего рядом со мной:

— Ты что, не сказал ей? Не объяснил ей моего поведения? — Лиам встал с кровати, скрещивая руки. Я заметила, что он заметно окреп, но немного похудел.

— Я сказал ей, что ты с нами.

— Знаю я, как ты все это сказал. — Лиам снова плюхнулся на кровать, и наши носы едва не соприкоснулись. — Аура, — серьезно начал он, расположив руки по обеим сторонам от меня. — На самом деле, никто не заботился о тебе больше меня. Те записки, что ты нашла в моем учебнике, это было лишь потому, что я обнаружил их раньше тебя в вашей с Кристиной комнате, и спрятал.

— Ты напал на меня, в моем доме. Не знала, что преследование называется заботой.

Лиам шлепнул себя по лбу, толи от облегчения, то ли от растерянности. Он упал рядом со мной на спину:

— Я тогда вовсе не хотел тебя пугать. Просто у меня не было выбора, я должен был знать, действительно ли Адам подобрался так близко к тебе, или нет. Но ты убежала, не дав ничего объяснить.

— Эй! — я возмутилась. Лиам изумленно вскинул брови. Он сел, и я тоже села. — Разве вы хотели мне что-то объяснить?

— Ээ…нет?..

— Если бы вы все рассказали мне с самого начала, ничего этого не было бы!

— Адам все равно нашел бы лазейку.

— Не говори про Адама! Он не хотел причинить мне боли!

— Опять двадцать пять. — Лиам встал. Похоже, он тоже начинал нервничать. — Снова ты очарована его дьявольской силой.

— Ничем я не очарована, — возразила я, и собралась подкинуть пару аргументов невиновности своего друга, как тут Экейн спокойным тоном, попросил Лиама выйти, потому что мне и ему предстоит важный разговор. Тот не стал спорить. Он злобно протопал к двери, что-то бурча насчет сомнительной «важности» предстоящего разговора, и потом исчез в коридоре, плотно заперев за собой дверь.

Я не смела поднять глаза, когда мы с Рэном остались наедине. Меня настораживала эта недосказанность между нами, царившая, уже три дня подряд. Раньше я могла игнорировать его, открыто насмехаться, язвить, пререкаться с ним, и ненавидеть, но теперь, помимо этих чувств, возникли и другие, которые мне не нравились: неловкость, стеснительность, и растерянность в его обществе. Я все не знала, как начать разговор, и поэтому молчала. Мои щеки обильно покраснели, и жар расплывался по всему телу, так, что даже вспотели ладони. Экейн тоже не спешил говорить со мной. Боковым зрением я наблюдала за его коленями, но он не двигался, и ничего не произносил.

— Я не хочу говорить про Адама, — сказала я, наконец.

— Хорошо, мы не будем говорить о нем, — сказал Рэн, присаживаясь рядом со мной. Мне нравится, как он сидит, решила я. Мне нравится, как он смотрит на меня, со всей своей серьезностью, и ждет, что я скажу дальше.

— Вы действительно братья? — спросила я, не придумав лучшего вопроса.

— Да.

Я подняла на него глаза впервые за это долгое время. Мне кажется, или его ресницы стали длиннее?

— Как это возможно? Кто вы такие?

— А ты как думаешь? — спросил Рэн. Ему, похоже, любопытно знать мое мнение. Если я скажу, что они чокнутые, он не воспримет всерьез.

— Если… Адам — падшая душа… то есть… — я боялась сделать неправильный вывод, и ляпнуть какую-нибудь глупость, — он демон, или что-то вроде этого, да? — Экейн согласно кивнул. Я приободрилась: — Если он демон, который пытался забрать у меня душу, а вы хотели, чтобы этого не произошло, значит ли это, что вы… ангелы?

Мое сердце сжалось от волнения.

— Можно итак сказать.

— Но разве вы не должны летать по небу, а не слоняться по земле? Тем более, я видела свидетельство о рождении Кэмерона. Вы его подменили, верно?

— Нет. — В глазах Экейна промелькнула искра смеха. Ясно, теперь он веселится, слушая, как я пытаюсь найти ответ на свой вопрос.

— Нет? Как это? Риды были ангелы?

— Нет.

Я выпустила воздух сквозь стиснутые зубы.

— Почему бы тебе не сказать мне как есть, или это вновь секрет?

— Нет, просто любопытно наблюдать, как ты сама ищешь ответ. Ну, ладно-ладно. Конечно Риды не ангелы. Они обычные люди. Когда мы с братьями узнали о том, что на земле пришло время к появлению ребенка, который должен решить на какой стороне ему быть, мы должны были спуститься с небес, потому что там мы не могли повлиять на твою судьбу.

— Что это значит?

— Мы с братьями… — Экейн поморщился, подбирая нужное слово. — В прошлый раз, когда я признался кто мы, ты окатила нас градом насмешек.

— Я? — изумилась я, вскидывая брови. Но то, что в прошлом я была такой смелой и боевой, мне понравилось. — И что ты сказал в прошлый раз?

— Я сказал, что мы мойры.

— Что? Кто это? — сейчас я не знала, что это значит, поэтому мне не было смешно. Уголок губ Экейна дрогнул, скрывая усмешку.

— Скажем так, Кэмерон — ангел Жизни. И это он присутствовал при твоем рождении, потому что он сказал Ридам, что на земле есть ребенок, которому угрожает опасность, и их миссия — спасти этого ребенка. Они поверили своему «сыну от Бога», и отправились в монастырь, к Изабелль, сестре Марка. Они забрали тебя в семью, и Кэмерон заботился о тебе все последующие годы, оберегая, от Теней, и Падших.

— А ты тогда… — мое сердце затрепетало от волнения. Должно быть, он какой-нибудь ангел Любви. Есть такой, вообще?

— Я ангел Судьбы, — сказал Экейн без особых эмоций в голосе. Что это значит? Ангел Судьбы? Как это… — Понимаю, ты растеряна. — Экейн сел поближе, словно боялся, что нас могут подслушать. — Мне с братьями пришлось спуститься на землю, потому что ты не обычная девушка, и мы не можем управлять твоей жизнью, как с другими людьми. Мы не можем повлиять на нее. Ни я, ни Лиам, ни Кэмерон.

— Повлиять на…на людей? Не можете повлиять на меня?

— Да. Если бы ты была обычной девушкой, я бы выбрал тебе другую судьбу. Но твоя судьба зависит от твоих собственных решений.

— Хочешь сказать, что ни один из живущих людей не распоряжается своей жизнью, как ему угодно?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что это важно! — с жаром воскликнула я. — Если ты приказываешь людям действовать как угодно тебе, значит и все зло, происходит по твоей вине.

Я внезапно вспомнила наш с ним разговор в кафе «Шерри»: Рэн сказал тогда, что Судьба не дает человеку жизнь, которую он не смог бы вынести; сказал, что все, что происходит с человеком, заслуженное. И я тогда подумала, что он говорит так, словно Судьба — живой человек.

— Я решаю, когда человек должен родиться, и когда должен умереть. Каждому человеку я даю такую судьбу, на которую он заслуживает, — повторил Экейн мои мысли.

— Как ты можешь знать, какую судьбу заслуживает младенец?!

— Каждому выпадает шанс, Аура, на хорошую судьбу. У каждого человека в жизни есть масса вариантов, я не жесток. Я предоставляю несколько путей развития событий, после испытания. У каждого человека в жизни возникает испытание, которое он должен преодолеть. Сильные люди выдерживают испытания, и тогда я вижу, что они заслужили перерыв. Но есть люди, которые затягивают себя самих в хаос ошибок.

— Почему ты такой злой? — ужаснулась я. — Почему такой жестокий? Люди не заслуживают на такое расчетливое отношение к себе!

— А каким я должен быть, по-твоему? Каким ты видишь того, кто ответствен за судьбы миллионов людей? Ты знаешь, каково это — ощущать в своей голове ежедневно сотни тысяч голосов?

— Ты что, Бог?! — я вышла из себя.

— Нет, именно поэтому я и выполняю эту работу. Я что-то вроде Божественного секретаря.

Мои глаза полезли на лоб, от такого самомнения. И хоть Экейн шутил, я не была готова смягчиться, потому что меня задело то, что какой-то странный тип может командовать будущим людей.

— И все же это не честно, тебе не кажется?

— Нет. Я считаю все довольно честным. Каждому человеку я даю судьбу и те испытания, которые он может вынести. Ни один человек не нес на своих плечах непосильный груз.

— Но люди ломаются! — напомнила я.

— Вот именно, — сказал Экейн, жестким тоном. — И это их выбор, не так ли? Я не заставляю их сдаваться на полпути. Впереди свет, но они ломаются. Это их выбор, и я на него не влияю.

— Для тебя что, люди игрушка?!

— Почему ты так говоришь? — Рэн ожесточился. — К каждому человеку я отношусь с такой теплотой, на которую он заслуживает.

— Ты ненавидишь людей.

— Я не ненавижу людей. Повторяю, я отношусь к ним так, как они заслужили. Они выбирают, на какой путь свернуть. Однако… да, — Экейн вздохнул, опустив взгляд на мои колени. Через минуту молчания, он продолжил: — Эти люди, чьи судьбы я определил, сталкиваются между собой, и иногда причиняют вред друг другу. Тогда возникают некоторые проблемы. Но есть люди… судьбы, которых я с особой тщательностью продумываю.

— Что это значит?

— Есть люди, которые могут повлиять на ход событий на земле.

— Разве не ты их выбираешь?

— Я не могу говорить с тобой об этом Аура. Ты задаешь не те вопросы, на которые я могу дать тебе ответ. Ведь я… не Бог, верно?

— Стой… — я нахмурилась. — Тогда кем является Лиам?

— Лиам ангел Смерти. Он присутствует при смерти человека, и помогает ему перейти на другую сторону. Если человек прожил хорошую жизнь он попадает в рай, если нет — в ад.

Я с сомнением поморщилась, откидываясь на подушки.

— Лиам ангел Смерти? Он совсем не похож на ангела Смерти. Разве они не должны быть… страшными… мрачными?

— Поверь мне, когда Лиам злится, он и страшен, и мрачен.

— Вот это да… — я посмотрела в потолок. — А Кристина знала о том, кто вы?

Повисло молчание. Я перевела взгляд на Экейна, а он уже смотрел на меня. В его взгляде была и вина, и грусть.

— Что?

— Кристина с самого начала знала и о тебе, и о нас. Но она ушла.

— Ушла? Куда ушла?

— Когда год назад, я спрятал тебя здесь, я никому не сказал, что ты жива. Лишь мы трое знали, что ты здесь. Кристина узнала, что мы солгали ей, и ушла.

— Она… страдала…по мне?

— Да. Кристина очень любит тебя. Фактически кроме тебя у нее никого нет.

В моей памяти вспыхнули отрывки воспоминаний дня, когда мы были на озере. Этот день вспомнился мне очень отчетливо, и то разочарование, что я испытала, когда она заперла меня в комнате, когда я поняла, что она вовсе не на моей стороне, и что я потеряла еще одного друга. Выходит, и в этот раз я ошиблась…

— Почему вы не сказали ей обо мне?

Похоже, это был еще один вопрос, на который Экейн не хотел отвечать. Он прикусил нижнюю губу, раздумывая над ответом.

— Потому что Кристина — дочь главы Ордена Света, что ведет на тебя охоту. — Мое лицо вытянулось, и Экейн поспешно сказал: — Нет, Кристина никогда не хотела причинить тебе вред. Я выбрал ее, для помощи.

— То есть, ты хочешь сказать, что скомандовал ею, как игрушкой, заставив сделать нужный тебе выбор? — вновь завелась я. Рэн выдержал мой смертоносный взгляд:

— Да, я принял за нее это решение, но я не командовал ею, как игрушкой. Я сделал это, для того, чтобы уберечь тебя от опасности. Чтобы на нашей стороне был человек из ОС. Я сделал это для того, чтобы сотни тысяч людей, продолжили жить, до появления нового дитя Тьмы, разве я поступил неправильно?

Неудивительно, почему она ненавидела его, но вместе с тем, я ощутила жалость к Рэну — ему приходится справляться со столькими трудностями, чтобы уберечь людей от меня… просто отлично, разве нет?

— Хорошо, что ты не можешь распоряжаться моей судьбой, — как бы, между прочим, сказала я, накрываясь одеялом. — Страшно подумать, чтобы тогда меня ожидало.

Экейн сел поближе, чтобы видеть мое лицо. Я скосила на него глаза.

— Хочешь сказать, что думаешь будто бы моя судьба была хуже, чем то, что переживаешь ты?

— Разве эти люди, что «сдались», не пережили плохую судьбу? Адам пришел ко мне во сне, и он рассказал мне о том, что с ним случилось. Он сказал, чтобы я никогда не была слабой, чтобы я продолжала бороться до конца.

Тут меня осенило:

— Ты тоже… повлиял на Адама?

Что, если Адам стал таким, потому что Экейн выбрал для него судьбу настолько тяжелую, что Адам просто не смог справиться?

Экейн молчал.

— Ты это сделал, да? — теперь я не сомневалась. Адам стал Падшим, потому что этого захотел Экейн. — Расскажи мне. Что ты сделал такого, чтобы Адам сдался? Какую судьбу ты выбрал для него, что он потерял в себя веру?

Экейн посмотрел в окно. Я проследила за его взглядом. Ночь прочно сковала город, черными волокнами; на небе не было ни единой звездочки. Я глянула на Рэна. Он был бесстрастен, словно мраморная статуя, божественной красоты восседающая на моей постели.

О чем он думает? Почему молчит?

У меня возникло плохое предчувствие.

— Адам не сдавался, — сказал, наконец, Экейн. Он не смотрел мне в глаза. — Такого сильного человека, как он, я не встречал никогда в жизни. Я ждал его рождения сотни лет, с тех пор, как узнал пророчество о твоем рождении. И тогда я тщательно продумал судьбу каждого из людей, которые могли направить тебя и помочь тебе сделать нужный выбор. Каждый человек, которого ты встретила в своей жизни — каждого я выбрал специально для тебя, для формирования нужной точки зрения. И Адам был главным из них. Именно на него я возлагал все надежды. Адам родился в неполной семье. Он родился вследствие насильственного преступления, и все родственники со стороны матери ненавидели его так, словно он не маленький мальчик, а чудовище в человеческом обличии. Сколько горя он вынес за свою короткую жизнь… — наши с Рэном глаза встретились. Я увидела в них сочувствие, которое видела редко. — Адель, его мать, не раз пыталась покончить с собой, и не раз пыталась убить его самого, но Адам был сильнее этого. Я удивлялся, и гордился им. Ты знаешь, он каждый день молился, прося о помощи. И я слушал его молитвы. Я не слушал никого с таким желанием, как молитвы этого мальчика. Он молился каждый день, о том, чтобы дожить до утра, чтобы его мать была здорова.

Мое горло сдавливало. Я вспомнила те вещи, что рассказывал мне Адам о своем детстве. Он не рассказал и половины того, что с ним произошло.

— Что… было потом?.. — тихо спросила я, сглатывая.

Экейн посмотрел на меня, и я быстро вытерла глаза, тыльной стороной ладони.

— Адам молился о хорошей жизни. Молился, когда мать его избивала, когда он жил у своей бабушки, которая била его изо дня в день, просто так, заставляла его голодать, он молился, когда спал в будке их собаки, когда Адель выгоняла его из дома; Адам молился постоянно. Но я ни разу не спустился к нему, и не ответил на его молитвы. Я не помог ему, потому что все, что происходило, Адам должен был вынести сам, без чьей-либо помощи. Падшие заметили, что я обратил на него внимание, и решили, что он — новое дитя, что он избран мной, для свершения правосудия, и они занялись им. Они не хотели, чтобы я добрался до него первым, и стали обрабатывать его изо дня в день, уговаривая, соблазняя, упрашивая… но Адам не поддавался. Он ни разу не откликнулся на их предложения о хорошей жизни, о том, что все это может закончиться. Адам не соглашался, потому что верил, что я приду к нему, что я помогу ему справиться со всеми бедами. А потом родилась Надежда, его сестра. Адам очень любил малышку, и прятал ее в шкафу, прося не шуметь, чтобы Адель не обнаружила ее.

Я зажала рот ладонями, но не могла сдержать слез. Они градом катились по моим щекам, обжигая. Я громко всхлипывала, желая, чтобы наконец произошло что-то хорошее, но Экейн и не думал, остановиться, и успокоить меня. С присущим ему хладнокровием, он продолжал:

— Надежде было пять. Кэтрин — глава Падших, настроилась на то, что Адам будет ее новым приемником, но он просто ходил в школу, желая достичь совершеннолетия, и оформить опекунство сестры на себя.

Я вспомнила слова Адама из моего сна, о том, что он не смог сделать правильный выбор, что он не смог защитить Надежду…

Боже, что же произошло?..

— Тогда к Адаму вновь пришла Кэтрин. Она всегда приходила к нему во снах, когда он был особенно подвержен ее чарам, но Адама пробудил крик сестры. Оказалось, что новый парень Адель пытался изнасиловать Надежду. Это все — дело рук Кэтрин. Она думала, что, повлияв на судьбу жильцов того дома поможет сделать Адаму выбор. Он едва не убил тогда того человека, но малышка Надежда, словно вернула своего брата к реальности. Тогда они ушли из дома. Они ушли, и им пришлось ночевать на вокзале, где Адама ранили ножом. Он умер на операционном столе, но Кэмерон вернул его к жизни. Лиам хотел позволить Адаму уйти, чтобы его страдания, наконец, прекратились, но я не мог этого сделать.

— Почему? — просипела я, шмыгая носом. Рэн уткнулся взглядом в мои колени:

— После того, как Адам пришел в себя в больнице, и узнал, что Надежда, вернулась домой, случился окончательный поворот его Судьбы. Его сестра была убита; девочка, ради которой он старался выжить, чтобы обеспечить счастливое существование им обоим, была убита собственной матерью. Его маленькая Надежда была убита жестоким способом, и именно это стало тем событием, в его жизни. Адам сошел с ума. В одно мгновение он лишился всего — себя, своей любимой сестры, цели в жизни. Он больше не мог быть сильным, и тогда он сделал то, что требовала от него Кэтрин — Адам убил свою мать садовыми ножницами.

Я всхлипнула, надавливая ладонями на глаза, чтобы прекратить поток слез.

— Даже тогда, Адам был сильным. Даже когда его душа была разбита. Он молился, просил о снисхождении, просил дать ему какой-нибудь знак, просил меня о том, чтобы избавить его от страданий. — Экейн посмотрел на меня, и от его бесстрастного взгляда мне стало нехорошо. — Именно после этих слов, я пришел к нему. Я пришел, и сказал, что никогда не стану помогать ему. Я сказал, что такова его судьба.

— Почему ты с ним так поступил? — простонала я, вытирая глаза уголком одеяла. — Он был всего лишь ребенком.

— Я поступил так, как должен был поступить, Аура, — голос Экейна ожесточился. — Я выбрал Адама, потому что чище и светлее никого не могло быть. И я сделал так, чтобы Падшие обратили на него внимание, именно поэтому. Я знал, что даже без души, этот человек никогда не будет полностью принадлежать им.

— Я не понимаю… — мне было сложно дышать, и сложно было держать глаза открытыми. Мое сердце ныло, словно то, что произошло с Адамом, пережила я сама.

— Адам никогда бы не смог совратить твою душу. Я знал, что, если заинтересуюсь им, Падшие воспримут это как вызов — они настолько глупы, что никогда бы не поняли моего плана.

— Так это был твой план? — мой голос преломился.

— Адаму пришлось пережить все это, потому что я не мог позволить Истинному Падшему прийти в этот мир, и попробовать совратить тебя, Аура. Ты все время напоминала Адаму его сестру, поэтому он бы никогда не смог довершить дело до конца. Я знал, что в будущем, он не забудет о своей сестре, и никогда не сможет забрать тебя на их сторону.

— Ты сделал все это с Адамом из-за меня? — спросила я, с трудом хватая ртом воздух. — Ты выбрал его, потому что знал, что он не сделает мне больно?

— Если бы Падшие выбрали другого человека, и превратили его в свою марионетку, ты не смогла бы остаться чистой. Но Адам никогда не был их марионеткой. Он продал душу, потому что он разочаровался во мне и ненавидел меня всю свою жизнь, но он не утратил остатки человечности. Я не мог повлиять на твою судьбу, Аура, но на нее могли повлиять другие люди — такие, как Адам и Кристина.

— Ты сломал их жизни из-за меня… это… это жестоко!

— У Адама и Кристины другая судьба. — Экейн убрал прилипший к моей щеке локон, влажный от слез, и заправил за ухо.

— Не прикасайся ко мне. — Я отшатнулась, продолжая давить ладонями на глаза, заставляя слезы прекратиться. — Ты убил этих людей. Адам ведь так просил тебя о помощи! Почему ты не помог ему?!

— Аура, прошу…

— Уходи… теперь, когда я знаю, как ужасно ты поступил, я… просто не могу… смотреть на тебя… я никогда не думала, что ты такой…

— Сотни тысяч людей оказались в опасности, — сказал Рэн. Хладнокровие в его тоне заставило меня поднять на него глаза. Он встал, возвышаясь надо мной, с неодобрением во взгляде. — Если бы ты сдалась, погибло бы множество людей. Я был уверен в Адаме с самого начала, и никогда не сомневался в том, что он поступит правильно. И теперь ты спрашиваешь меня, почему я так поступил? Я сделал это не потому, что хотел уберечь тебя, и я сделал это не ради тебя. Я хотел уберечь твою жизнь, чтобы сохранить их жизни.

— Ты жестокий!

— Сюрприз.

Адам думал, что умер, но смерть все не приходила. Вместо этого, он чувствовал, что лежит на постели, и чувствовал, что больше не истекает кровью. Это было странно и подозрительно: Адам распахнул глаза и резко сел. Тело прострелила боль, и он поморщился. Он сидел на незнакомой постели, без рубашки, в одних штанах. Вокруг его талии был обмотан бинт, и с боку он уже пропитался кровью.

Рядом с ним свернувшись клубком, лежала Ава. Ее рыжие волосы разметались по подушке, на ее милом личике было умиротворение. Ей сейчас снился забавный он — она в саду со своей мамой, спорит о том, какое делать варенье — из черники, или ежевики. Тут сон поменялся, и вместо матери, Аве стал сниться он сам. Адам в ее сне отлепился от дерева, и медленно направился к спящей, на ходу расстегивая черную рубашку. Когда он разделался с рубашкой, он расстегнул ширинку на штанах, и выразительно поиграв бровями, остановился рядом с краснеющей Авой, предлагая ей самой раздеть его.

Адам недовольно нахмурился, и спустил ноги на пол. Он потрогал поясницу, теперь понимая, почему он остался жив — потому что Ава остановила кровь. Смерть отступила. Это плохо.

Он перевел мрачный взгляд на спящую девушку. Она еще сильнее съежилась, словно ей неуютно было спать одной в постели, и, прижимая к груди тоненькое покрывало, что-то невнятно пробормотала.

Теперь его ждут еще сотни лет рабства у Темной стороны; еще сотни совращенных, исковерканных людских душ; еще тысячи лет тяжких страданий, неимоверных ситуаций, когда он не сможет поступить иначе, чем уничтожить людскую человечность. Но это произойдет в том случае, если до него не доберется Хозяин. Он подчиняется самому дьяволу. Хозяин совратил душу Кэтрин, а она взяла себе в помощники Адама. Но Орден Света выследил Кэтрин, и казнил; теперь Адам напрямую связан с Хозяином. Он отдаст его под суд Сатаны, что добром не кончится.

Теперь, когда он остался жив, его ждет Суд.

Адам потер лицо руками, медленно придвинулся к небольшому окну в крохотной комнатке мотеля, где очутился не по своей воле. Здесь было две небольшие кровати, с ужасным на вид, постельным бельем. Одна не тронута. Почему Ава забралась к нему в постель, если могла лечь отдельно? Странная девушка.

Выглянув в окно, Адам не увидел ничего примечательного: каменистая дорога, ведущая к шоссе; на той стороне автобусная остановка. Вокруг ни машин, ни людей.

Адам задался вопросом, как Ава смогла притащить его сюда полумертвого, и когда обернулся снова бросить на нее неодобрительный взгляд, он со смятением обнаружил, что она пристально наблюдает за ним.

Взяв себя в руки, он равнодушным тоном, спросил:

— Зачем ты это сделала?

Ава резко села, словно до нее только что дошло, что все происходящее не сон. Ее роскошные рыжие волосы рассыпались по ее худым обнаженным плечам.

— Я сделала это потому, что не могла оставить тебя. Прекрати быть занудой. — Ее голос был полностью бодрым, словно она давно проснулась. — Кроме того, как я могла тебя бросить, после того, что ты сказал? — она изменила голос, и попытавшись скопировать низкий голос Адама, с драматизмом произнесла: — «Ава, я не хотел быть один в этот тяжелый для меня час. Ты моя поддержка, и я хочу, чтобы ты была со мной сейчас».

Адам вскинул брови:

— Должно быть, я сказал это после того, как предложил выйти за меня замуж.

— Что? — Руки девушки, сжимающие покрывало, безвольно повисли вдоль тела, а рот приоткрылся в изумлении.

— Ничего, — буркнул Адам отворачиваясь, и вновь глядя на дорогу. — Где мы? Я хочу уйти отсюда.

— Ты был весь в крови, я не знала где ты живешь, и я не знала, можно ли тебя везти в больницу, поэтому мы здесь. В мотеле.

— Я ухожу, — кратко бросил парень, делая несколько шагов к старому потертому деревянному стулу, на котором лежали его вещи. Ава в панике заерзала на кровати, выбираясь из покрывала:

— Ты не можешь уйти! — она чуть не упала, запутавшись, что Адам проигнорировал. Он натянул на себя чистую рубашку, которую видимо Ава достала из машины, но не успел начать застегивать пуговицы, потому что девушка возникла перед ним, с неприступным лицом, дергая рубашку с его плеч. — Ты не можешь никуда идти, потому, что ты ранен. И это опасно. Что, если инфекция попадет в рану?!

Адам мрачно рассмеялся. От изумления он даже не заметил, как Ава раздела его, и сложила рубашку у себя в руках.

Очередная ее фантазия.

— Да уж. — Он резко перестал смеяться. — Мне все равно, ясно? Умру я от того, что заболею, или меня кто-то убьет или я сам это сделаю.

— Ты не можешь так говорить, — она вскинула рыжую голову, болезненно поморщившись. Адам видел, что все ее тело в этой жуткой майке покрылось мурашками.

— А что тут такого? — с издевкой спросил Адам. Он медленно подошел к девушке, и вырвал из ее рук свою рубашку. Ава отступила от него, врезаясь в стол. — Или ты одна из тех романтичных девочек, которая хочет спасти плохого парня от неприятностей, и надеется, что, в конце концов, он в нее влюбится и изменится в лучшую сторону?

Адам слишком сильно наклонился к ней, заставляя сжиматься от страха. Парня почему-то это расстроило, но он с горечью продолжал гнуть свое:

— Увы, с этим я не могу тебе помочь. — Он резко выпрямился, отступил. Затем, принялся одеваться. — Ты не моя девушка, — продолжил Адам, застегивая несколько пуговиц, и заправляя рубашку в штаны, — и что самое главное… никто никогда не меняется в лучшую сторону. Тот, кто опустился на самый низ, никогда не сможет достичь того верха, на который ему удавалось взобраться.

— А ты? — с вызовом спросила девушка, надменно вскидывая подбородок. — Разве ты о себе, думаешь точно так же? Разве ты думаешь, что тоже не сможешь встать на ноги?!

Он улыбнулся:

— О себе я думаю еще хуже.

— Ты поэтому хотел себя убить?

— Тебе какое до этого дело? — Адам вмиг ожесточился.

— Ты хотел убить себя именно поэтому, верно?

— Возможно.

— Разве это не показатель того что ты становишься лучше? — Ава нахмурилась, а парень усмехнулся:

— Что ты сказала?

— Я сказала, что ты решил избавить себя от жизни, и этот мир от себя только потому что ты стал лучше. Ты больше не можешь жить с этим грузом на душе, зная, сколько бед ты причинил людям. Ты хороший!

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Из голоса юноши исчезло всякое веселье. Больше ему не было ни смешно, ни любопытно знать, о чем она думает, потому что Ава стала подбираться слишком близко к его собственным чувствам, чего он не позволял никогда и никому.

Она беспокойно хмурилась, желая проникнуть в его сердце:

— Что ты сделал такого, за что не можешь себя простить? Ведь есть что-то, да? Что-то, что выбило тебя из колеи, и теперь ты сам не свой. Расскажи, как ты стал таким, Адам. Если ты расскажешь, что с тобой случилось, тогда тебе станет легче, и я смогу тебе помочь.

Ава подошла к нему с выражением миролюбия и доброты на лице. Девушка не боялась его, но это лишь от того, что она не знала, о том, о чем он думает в своей голове. Она не знала, что с тех пор как она заговорила, как начала копаться в его мыслях, с тех пор, ему хочется заткнуть ей рот. Лишить ее души, чтобы рыжая сама поняла, как это — изо дня в день, тешиться мыслью, что когда-нибудь возможно тебе снова позволят сделать выбор, искупить вину… но даже эта единственная мысль, вселяющая надежду, даже она скоро утонет в омуте страха, боли, жажды крови, потерянных душ, и смертях. Сотни человеческих смертей, что причинил лично Адам.

Рассказать ей о том, как он заставлял насиловать, грабить, убивать? Рассказать ей о том, как он заставлял людей решаться на то, на что когда-то заставила его решиться сама Кэтрин, когда нашептывала ему мысли, внедряла ему мерзкие желания?

Теперь он сам стал таким, и на мгновение он подумал о чистой душе Авы. Он бы мог совратить ее за несколько секунд. Если бы он просто позволил ей продолжать эту игру в спасительницу. Если бы он просто сдался под ее напором, они бы вернулись в постель. И он бы позволил ей завладеть его телом, и тогда она бы стала полностью принадлежать ему.

— У тебя открылась рана, — прошептала Ава, протянув руку к повязке на его талии, но Адам ее остановил, схватив за запястье. — Нужно сменить бинты.

— Рассказать тебе, что происходит, Ава? — спросил он. Его грудь вздымалась, и опускалась. Мышцы на его животе были напряжены; им овладело чувство неизбежности: он просто скажет ей и все. Тогда она уйдет, и Адам сможет завершить дело до конца. — Тебе понравится эта история.

Он и не заметил, как сильно сдавил запястье девушки, но она не жаловалась, а смотрела на него, снизу-вверх, не двигаясь.

— Сначала я убил свою мать садовыми ножницами. — Неплохо, Адам. Напугай ее. Губы Авы в смятении приоткрылись. Он продолжил: — Это было прекрасное ощущение — кровь струилась по моим пальцам, и вместе с ней, годы страданий и несчастий, что я пережил. Начало истории неплохое, верно? Мне нравится. Потом каждый день, пока я ждал появления на свет Ауры, я убивал человечность в людях. Всеми способами, что я знал. Бедняки грабили, и убивали, невинные девы становились доступными. Причиной всему этому стало лишь мое существование.

— Ты ведь не хотел этого?

Адам горько рассмеялся, покачав головой:

— Если бы не хотел, не стал бы делать верно?

— Но тебе это все надоело, разве нет?

— Какого черта ты пытаешься меня оправдать?! — он выпустил ее запястье из руки, и заметил синяк.

— Сейчас ты злишься только потому, что я права! — воскликнула Ава, отступив на один шаг назад. В этой маленькой комнатке мотеля ей негде будет спрятаться.

— НЕТ! Я ненавижу таких людей как ты, которые думают, что смогут помочь мне, ясно?! Мне никто не может помочь, и никто не хотел мне помогать с самого начала! Я столько раз молил о помощи, но никто не пришел, никто не помог! А знаешь, что я слышал в ответ?! Я слышал лишь: «Потерпи, Адам! Потерпи еще немного!». Как я мог терпеть, все это?! — Адам схватил Аву за плечи, и встряхнул, словно куклу. — Как я мог терпеть, я был ребенком! Как он мог взвалить на меня эту миссию, скажи?!

— Адам… — прошептала Ава. Ее глаза блестели от испуга, или может от жалости. Он уже не мог различать ее чувства, потому что его собственные слишком захватили его. — Расскажи мне все…

— Я не хочу говорить, — яростно прошептал он, приближая свое красивое, гневное лицо к девушке. — Я не хочу говорить о том, что я натворил, ясно? Знаешь, сколько я встретил таких как я, людей, которым нужна была помощь, разбитых, душевно израненных, — Адам наклонился еще ниже, соблазняющим шепотом, прошипев ей на ухо: — Я не помог ни одному из них, и я сделал их такими же тварями, как я.

— Ты не тварь! — завопила Ава, вырываясь из его рук. Адам безвольно опустил их вдоль тела, не собираясь приближаться.

— Разве нет? Я стал как отец. Я стал таким же, как он, и даже хуже, но разве я был в этом виноват? Они отняли у меня мою сестру! Я жил ради нее! Я ведь… — Адам судорожно выдохнул. — Я был просто… обычным парнем… я не хотел никому причинять вреда…

Ава бросилась к нему, прижимаясь всем телом, и пытаясь сжать его в своих худых руках.

— Я ненавижу тебя, Ава, — прошептал Адам вдыхая запах ее волос. Она вздрогнула от его слов, и медленно отстранилась. В ее глазах стояли слезы, ее губы, которые он хотел целовать, задрожали. — Я ненавижу тебя за то, что ты так чиста и невинна. Тебе не место в этом жестоком мире. Ты не можешь оставаться со мной, потому что я не тот, кто тебе нужен. Я не человек. В моем мозгу теплятся другие желания, и эмоции, отличные от людей. Я не испытываю тех же чувств, что другие люди. Я хочу причинить тебе боль, и я сделаю это, когда представится момент, потому что это моя суть.

Она все еще не ревела в голос, не устраивала истерик, не стонала, и вообще не издавала ни звука. Даже слезы, наполняющие ее огромные, как блюдца, зеленые глаза, не скатывались по щекам. Он почти видел свое отражение в них, и ему было жаль.

— Я бы хотел отдать тебе всего себя, полностью, но я не могу. Потому, что меня просто нет. Есть лишь оболочка. Но она тоже скоро исчезнет. Я даю тебе шанс просто уйти, и сделать вид, что ты никогда не знала меня. Это будет самым верным решением, что ты принимала когда-нибудь.

— Я хоть чуточку тебе нравлюсь? — дрожащим голосом прошептала она, наконец сморгнув слезы.

— Да. Ты — лучшее, что случилось со мной. И я только для этого заставил тебя вернуться — чтобы не уходить в одиночестве. Рядом со мной был кто-то, кто мог остаться со мной до самого конца.

Ава снова двинулась к нему, но Адам отстранился:

— Я ведь сказал тебе: ты не нужна мне, Ава. Ты должна быть в другом месте, не рядом со мной.

Девушка начала злиться:

— Хочешь, чтобы я просто ушла, после того, что ты мне сказал?! — Адам озадачился, а она продолжала вопить: — Ты не в своем уме, если думаешь, что я могу так поступить с тобой!

Она внезапно набросилась на него с кулаками:

— Ты — чокнутый эгоист, не смей мне трепать нервы своими жалкими играми, ты не сможешь манипулировать мной, даже не пытайся! — она нанесла ему последний удар в голень, и мстительно прошипела: — Я схожу вниз, купить что-нибудь съедобного. Если ты что-то сделаешь с собой, я, отправлюсь за тобой в ад, и лично убью!

Продолжая буравить его взглядом, она натянула на себя джинсы, накинула сверху толстовку, и вышла. На ее лице было самодовольное выражение, и она еле сдерживала усмешку.

Адам был удивлен, но не слишком: он слышал, о чем она думает. Считает, что теперь, после этого жалкого признания, он полностью принадлежит ей, что теперь она сможет приковать его к себе навечно.

Это смешно.

Да, Адам действительно что-то чувствовал к ней, но он не позволял этому выбраться наружу, захватить контроль над разумом, потому, что из этого ничего хорошего не выйдет. Еще тогда, когда он попросил ее притвориться его девушкой — он уже тогда понял, что Ава особенная; ему пришлось обхаживать ее, потому что она была подругой Ауры, но рядом с ней он не мог притворяться. Если сейчас он сдаться ей, если позволит находиться рядом, их рано или поздно найдут и убьют.

Он сделает это сейчас, пока Ава ушла.

Адам ушел в ванную с четким планом. В его руке был Клинок Падшего, и он крепко сжимал его, боясь передумать. Ава не должна спасти его в этот раз, иначе тогда он не сможет ее оттолкнуть. Слишком много боли.

Ванная оказалась большой и главное, с занавеской для душа. Под раковиной он нашел аптечку, и завладел всеми таблетками обезболивающего. Всего одиннадцать штук. Он высыпал их все на ладонь, и запил водой, пока горечь во рту не ушла. После этого он словил свое отражение в зеркале.

Мрачный, но решительный вид. Он привык видеть себя таким — хмурым, напряженным, вдумчивым. И сейчас он такой. Его темные волосы были всклочены, и он пригладил их одной рукой.

— Ты неудачник, — сказал он своему отражению, затем, стянул с себя рубашку, закатал штаны, и влез в ванную. Адаму не было страшно. Он уже давно был мертв, а то, что он собирался сделать сейчас, своего рода побег от более худшего существования, что он провел. Ему не нужно было ни сил, ни храбрости для того, чтобы убить себя — эта идея была в его голове уже довольно давно.

Адам вдруг вспомнил о том, что поклялся Адель, что никогда в жизни он не поступит так, как она с ним. Он никогда не сдастся, не попытается себя убить, он никогда не сделает этого. И подумать только, он оказался именно там, где было излюбленное времяпрепровождение его больной матери. Ирония судьбы.

Нужно поторопиться, иначе вернется Ава. Адам бы не хотел, чтобы она увидела его таким, и не хотел, чтобы она увидела подобное в своей жизни: она итак уже многое пережила из-за него. Он очаровал ее, и теперь должен нести ответственность, а когда он умрет, она станет свободной.

Таблетки начали уже действовать, и он облегченно выдохнул — не хотелось снова пережить мучение перед смертью. Адам включил воду, затем размотал бинт, который так заботливо обернула Ава вокруг его талии, и положил в мусорное ведро. Его живот выглядел прилично — он не умер сразу же, потому что удар был не в сердце. Он ранил себя, чтобы успеть попрощаться с Аурой, и попросить никогда не сдаваться, но в этот раз он не станет, ни с кем прощаться.

Адам набрал полную грудь воздуха, и медленно выпустил его через стиснутые зубы. Это будет больно. Очень больно. Но нужно потерпеть, ради блаженного спокойствия, после краткой ослепляющей боли. Если Адам уйдет из жизни по собственной воле, то Хозяин никогда не найдет его в тех дебрях Ада, куда запрут Адама. Вот что обнадеживает.

«Прощай Ава. Мне жаль, что я тебя обидел. Ты хорошая девушка, и ты очень вкусно готовишь. Этого я так тебе и не сказал».

Адам направил Клинок Падшего в сердце, установил прямо на груди, острым концом. Сверху, положил свою дрожащую от волнения ладонь. Все мышцы тела напряглись, так что Адам уже вздрагивал всем телом. Он еще раз вздохнул. Расправил плечи, приподнял ладонь, чтобы с силой ударить, и приготовился к боли.

— Что ты делаешь? — занавеска с резким движением отъехала к стене. Адам поскользнулся на сколькой поверхности ванной, и плюхнулся в воду, выронив Клинок.

— Какого черта ты здесь, Экейн? Как ты меня нашел? — Адам встал на ноги, позабыв про Клинок. Он убрал мокрые волосы с лица, все еще выглядя ошарашенным.

Экейн отступил назад, чтобы на него не попали брызги. Сейчас он был одет в длинную черную футболку, с надписью «Metallica», черные штаны, и ботинки. В его руке была куртка, которую он видимо, снял, прежде чем войти в номер.

— Лиам сказал, где ты.

— Ангел Смерти, — поморщился Адам.

— Может, выйдешь, и поговорим? С тебя капает вода. — Экейн надменно поморщился.

— Убирайся, тебе здесь не рады, — процедил сквозь зубы, Адам, не пошевелившись. Взгляд Рэна сильнее омрачился:

— Ты забыл, с кем говоришь? Я сказал, вылезай из ванны.

— Я не забыл, с кем говорю, — усмехнулся Адам. — Я говорю с интриганом, которому вздумалось сыграть в игру, под названием жизнь.

Экейн протянул руку, и схватил Адама за локоть, с такой силой, что тот вывалился из ванной.

— Ты что делаешь, козел?

— Тут один козел, и это ты, — сказал Экейн, вновь отстраняясь, и вытирая ладонь, о штанину. — Помнится мне, Ава с особым шармом так тебя называла.

Глаза Адама стали стеклянными:

— Ты что, шпионил за мной?

— Да. — Экейн держа парня за локоть, выволок его в комнату, и швырнул на кровать. — Я пришел из-за нее.

Адам обеспокоенно вскочил на ноги:

— С ней что-то случилось? Что ты с ней сделал?

— Зачем мне причинять ей вред, у меня нет времени на это. Ты практически занял все мои дела в этом мире. Очень печально.

— Хватит играть со мной! — Адам вспыльчиво провел рукой по волосам. Рэн слышал, как сильно колотится сердце Адама от беспокойства и страха, и на его губах скользнула насмешливая улыбка:

— Я собираюсь говорить, но ты мне не даешь из-за своих вечных истерик. Можно подумать, что ты обычный человек. Неужели, Ава сделала тебя таким чувствительным? Недавно ты едва не съедал сердца невинных дев. Образно говоря.

Адам ни капли не улыбнулся, что, впрочем, не разочаровало Экейна; он отложил куртку на стол, и облокотился о подоконник, скрещивая руки:

— Есть пара деталей, которые я хотел обсудить с тобой.

— Что за детали?

Адаму было не по себе от внезапной встречи, и еще хуже, что он чувствовал себя уязвленным перед ангелом Судьбы, словно сквозь его тело одновременно протекает и прошлое, и настоящее.

— Ты не хотел бы переодеться? Иначе все замараешь здесь.

Адам не шевелился, изучая Рэна. Тот выглядел насмешливым и как обычно высокомерным, и в то же время, в его взгляде проскальзывала усталость. Он выглядел самим собой — расчетливым, коварным, надменным, умным, и хитрым. И он наслаждался выражением потерянности и непонимания на лице сидящего перед ним парня, которого знал еще совсем юным, и ждал, когда тот задаст вопрос:

— Что это за детали?

— Ты глупее, чем кажешься. — Экейн не мог упустить возможности поддеть Адама, и тот вспылил:

— Прекрати, и если есть что сказать говори прямо!

Экейн со смешком отделился от подоконника, и опустился в кресло:

— Что я сказал тебе, много лет назад, когда ты ждал помощи?

Адам скосил глаза в сторону, вспоминая:

— Ты сказал, что еще время не пришло.

— Правильно. Что думаешь об этом? — Экейн вскинул бровь.

— Я думаю, что было бы неплохо набить тебе морду.

— Насилие не ускорит работу твоего мозга, — предупредил Экейн. — А вот мирный разговор может помочь. — Адам раздраженно встал на ноги, и Экейн тут же изменился в лице. — Сядь. Ни к чему спешить со смертью, знаешь ли. Тем более, Лиам сейчас не придет за тобой, у него есть занятия повеселее, чем таскаться с мертвым Падшим. — Адам напряженно вернулся в прежнее положение, и Экейн продолжил: — Да, тогда я сказал, что еще не время для помощи тебе. Прости за это.

— Пошел ты, — выплюнул Адам, сквозь стиснутые зубы.

— Мне действительно жаль, что тебе пришлось пережить то, что ты пережил. Я смотрел, как ты растешь, и клянусь тебе, я всеми силами хотел помочь, но не мог.

— Что значит, ты не мог? — тихо спросил Адам. Ему хотелось ударить Экейна. Избить его до крови, чтобы он сейчас мучился и страдал, как раньше страдал Адам, чтобы ему было больно до слез, как раньше было больно Адаму. — Неужели есть что-то чего ты не можешь?

— Да, есть. Я не могу выбирать человека в противовес человечеству. Это было жестокое решение, но я должен был так поступить. Я должен был тебя оставить тогда. То время, что ты провел в психиатрической лечебнице, те четыре года, что приходила к тебе Кэтрин и упрашивала сдаться, я хотел тебе помочь, — глухо отозвался Рэн, в его голос проникла печаль.

— Я сдался только тогда, когда ты пришел, и отказался от меня.

— Я знаю.

— Тогда почему я? Почему ты выбрал именно меня, неужели ты не мог найти себе другую жертву? — спросил Адам. Он был разбит. Он чувствовал, что этот разговор, где он больше не может притворяться кем-то другим, кем не является на самом деле, причиняет ему боль. — Или может ты выбрал меня, потому что знал, что у меня нет будущего? Почему ты приготовил для меня такую судьбу?

— Я выбрал тебя, потому что ты был сильнее всех, кого я когда-либо встречал. Каждую секунду я жалел, что я не выбрал для тебя другой судьбы, но я не мог поступить иначе. От твоей судьбы зависели судьбы других людей. Я должен был так поступить, чтобы уберечь Ауру.

В голосе Адама не было ни злости, ни обиды, когда он констатировал:

— Ты выбрал ее? Ты уничтожил меня, ради нее?

— Разве ты поступил не так же? — Экейн вскинул брови. — Разве ты не пожертвовал собой ради нее?

Глаза Адама заволокло слезами, он с трудом произнес:

— Ублюдок. Ты с самого начала знал, что я это сделаю?

— Я выбрал тебя, потому что знал, что ты пожертвуешь собой ради нее. Я знал, что твоя чистота и непорочность не позволят совершить такое преступление, даже для мести мне.

Адам молчал. По его щеке скатилась слеза. Он судорожно выдохнул:

— Ты… это ты убил мою сестру?

— Нет, — хладнокровно сказал Экейн. На его лице, кроме невозмутимости появилась злость: — Есть вещи, на которые я не могу влиять. Но есть существа, которые грязны настолько, что могут влиять на выбор, и вмешиваться, даже в судьбу, которую я написал.

— Падшие?

— Да. Кэтрин просто усугубила желание твоей матери причинить вред твоей сестре, и она, не задумываясь, сделала это. Если человек чист, он сможет сопротивляться нашептываниям Падших.

— Ты предвидел все с самого начала, и сделал все это с моей жизнью? — уточнил Адам. Он ненавидел себя за то, что был настолько слаб, что заплакал перед этим ничтожным ангелом Судьбы.

— Да.

— Ты сделал меня Падшим, и забрал мою душу, потому что знал, что я не заберу душу Ауры, а пожертвую собой ради нее?

— Да.

— Тогда ты добился своего, — закончил Адам. — Теперь проваливай, и не мешай мне.

— Ты не понял некоторые вещи, Адам.

— Какие, черт возьми?! — заорал он, вспыхивая. — Думаешь, я настолько тупой, что не понимаю, о чем ты говоришь?! Я понимаю! Я понял все достаточно хорошо! Ты, как разумный полководец, пожертвовал пешкой, чтобы спасти свой отряд!

— Умный полководец тот, что сумеет покончить с войной, не пожертвовав ни одной пешкой.

— О чем ты говоришь? — сердце Адама пропустило удар, и прежде чем он сумел преградить путь надежде, в мозгу зародилась мысль: «А что, если для него не все потеряно?».

— Я мог бы найти пару причин чтобы вернуть твою душу назад. На самом деле, много причин.

— Ты не шутишь? — Адам хмурился. Он не боялся показаться дураком в этот момент, потому что сейчас все было неважно — все, кроме его души, которая может вернуться к нему. Он тогда сможет вновь жить нормальной жизнью, и может быть, даже вернет Аву.

— Как я уже сказал, я пришел из-за Авы. — Экейн встал, словно прочтя мысли Адама. — Хотел уточнить, неужели ты такой дурак, что прогнал последнего человека, который искренне тебя любит, и переживает за тебя?

Адам тоже понялся, вновь спрашивая:

— Ты действительно не шутишь?

— Нет. Я обделен чувством юмора, как выяснилось несколько дней назад. — Экейн накинул куртку. — Когда пойдешь за своей девушкой, надень сухую одежду. Как я уже говорил, Лиам очень занят тем, что пытается вернуть твою душу из Ада. — Экейн сделал несколько шагов к двери, как бы между прочим, пробормотав: — Не хотел бы я с ним встретиться сейчас.

— Погоди.

— Чего еще? — Рэн остановился, и обернулся. — Кстати, твои раны заживут сразу же, как к тебе вернется душа, но ты будешь по-прежнему испытывать боль. Постоянно.

— Я хотел спросить, почему Аура так похожа на Надежду? Она ведь…

— Нет. Она не умерший дух твоей сестры, не беспокойся. Просто Аура особенная, и всегда была такой. Кое-кто, отвечает за ее судьбу лично. Но, как я уже сказал, только она может сделать выбор.

— Прости, что я заставил ее так близко подойти к этой черте, — сказал Адам, сжимая и разжимая кулаки от волнения.

— Ты сделал все правильно, Адам. Для этого тебе пришлось перейти свою черту. Ты сделал правильный выбор, в свое время.

— Ты снова прав. Как и всегда, — мрачно заключил Адам.

Рэн вышел за дверь, сразу же переставая быть саркастичным и бодрым; на него вновь навалилась усталость.

— На самом деле, я совершаю гораздо больше ошибок, чем ты думаешь, — пробормотал он.

За ночь я просыпалась несколько раз. Мне было плохо. Лихорадка, что началась прошлым вечером, усилилась. К утру, мне начало казаться, что вокруг меня собираются какие-то незнакомцы, которые хотят меня убить. Я стала звать Экейна, и тот пришел полностью одетый, и бодрый, и остался со мной. Он не стал расспрашивать, в чем дело, или как я себя чувствую, или что за сны мне снились, — наверное, потому что он чувствовал, что я не хочу отвечать.

Остаток ночи Рэн провел в кресле, читая какой-то роман на итальянском языке. Когда я в полудреме спросила, ничего ли, если он не пойдет спать, и не устал ли он, Экейн сказал, что будет любопытно понаблюдать за мной в момент болезни, и он проведет это время с пользой в обществе книги.

— Что ты читаешь? — спросила я, наблюдая за ним, погруженным в чтение. Его образ в легком свитере, и свободных штанах, сидящих низко на талии, здесь, в моей комнате, в свете лампы, заставляли меня думать о всяких неподходящих вещах.

Рэн посмотрел на меня в недоумении: он думал, я сплю. Я же просто смотрела на него в сумраке комнаты, любовалась лицом, волосами, и даже фигурой.

— «Люцифер».

— О, — раздосадовано выдохнула я, переворачиваясь на спину, и слаживая руки на животе. Он что, шутит? — Ты знаешь итальянский язык?

— Я могу говорить практически на любом языке.

Я недоверчиво посмотрела на него, затем повернулась на бок, положила ладони под голову и сказала:

— Скажи что-нибудь на латыни.

Экейн не раздумывая произнес что-то на незнакомом мне диалекте, полностью поразив меня:

— Что ты сейчас сказал?

— Я сказал, что было бы неплохо, если бы ты закрыла глаза и уснула.

Я скорчила гримасу. На самом деле, у меня такое чувство, что я сейчас точно усну, причем навсегда.

— Я не хочу спать.

— Хочешь, — возразил он, переворачивая страницу, и пробегая ее глазами.

— Нет, не буду. — Я решила проявить упрямство. Парень закрыл книгу, положил на тумбочку, и посмотрел на меня долгим взглядом:

— Почему ты не будешь спать?

— Ты, наверное, знаешь, почему, — буркнула я, переворачиваясь на другой бок, демонстрируя свое недовольство. Я услышала, как Рэн пересел ко мне на кровать, позади меня, и наклонился вперед. Перед моими глазами возникла его рука — он уперся в покрывало, нависая надо мной.

— Аура, тебе привиделись какие-то события?

Этот вопрос меня насторожил, и я резко обернулась, едва не врезавшись в него:

— Какие события?

— Ты должна отдохнуть, — спокойно сказал Экейн. Он поцеловал меня в лоб, словно маленького ребенка, и встал.

— Ты снова избегаешь ответов, — взвилась я. — Значит, что-то происходит плохое, я уже поняла. Я что-то сделала не так? Это все из-за простуды?

— Я попрошу Кэмерона с тобой побыть. — Экейн ушел, отставив меня на краткий миг в одиночестве. Я вся внутренне сжалась, и от того, что Рэн утаивает от меня важные новости, и от того, что он хочет позвать Кэмерона. После того, что происходило в психиатрической лечебнице, в Эттон-Крик, я так и не говорила с ним, и я даже не попросила у него прощения, за свои подозрения, и то, что наговорила о нем.

Кэмерон пришел через несколько минут. У него в руке была стопка с дисками, и я уже отсюда заметила, что это медицинские фильмы.

— Ты шутишь? — вырвалось у меня.

— Что? — он невинно похлопал ресницами, опустившись рядом со мной на кровать. Он протянул мне шоколадку — мою любимую. — Разве ты не любишь это?

— Нет, — мрачно подтвердила я. — Не хочу смотреть документальный фильм об операциях на сердце.

— Это легкое.

— Только тебе могут нравится такие фильмы.

— Эй, — возмутился Кэмерон. — Ты меня что, каким-то психом считаешь?! — он загрузил на ноутбуке кино, и сказал: — То, что мне любопытно смотреть документальные фильмы про операции, не делает меня странным или каким-то еще.

Я фыркнула:

— Разве нет?

— Нет! — со всей страстностью воскликнул Кэмерон, и рассмеялся.

И вот мы снова брат и сестра, которые смотрят вместе дурацкие фильмы, поедая шоколад. Нет никаких недомолвок, недоверия, ссор, и прочего: просто семья. Спустя десять минут, после просмотра, я уже не могла спокойно сидеть. Моя голова болела, но сон пропал.

— Прости, за то, как я себя вела, — сказала я.

Улыбка исчезла с лица Кэмерона, пока он наблюдал, как профессор в фильме остроумничает, объясняя лекцию студентам.

— Это ты прости нас. Мы вызвали у тебя недоверие, тем самым спровоцировав происходящее.

— Это Рэн виноват, со своими судьбоносными решениями, — мигом сказала я. Мне стало неловко, что после всего, в чем я подозревала Кэмерона, он еще и чувствует себя виноватым.

— Нет, он всегда поступает правильно, независимо от своих чувств. Этого требует его работа. У него самая тяжелая работа, на самом деле. Мы с Лиамом даем жизнь, и отбираем ее, как старший и младший из братьев. Рэн же должен распределить судьбу, решить, когда человек должен родиться, и когда умереть. Поэтому он ни в чем не виноват. Я всегда полагаюсь на его решения, да и Лиам тоже. Несмотря на буйный характер, в душе он признает, что Рэн прав.

— Ты не злишься на меня? Ни капельки?

— Как я могу злиться на свою младшую сестру? — Кэмерон удивленно посмотрел на меня. — Я разве не говорил тебе, о своей мечте? Кстати, ты этого не помнишь, но, когда тебе было пять лет, ты ходила со мной в школу, за компанию. Ты никогда не хотела сидеть одна, и везде ходила за мной.

— А ты… как вы спустились с небес?.. Я этого не понимаю, — смущенно пробормотала я.

— Рэн попросил нас с Лиамом спуститься на землю, чтобы предотвратить Ад. Я родился в семье Ридов, потому что Изабелль была сестрой Марка, а Лиам родился в семье Коллинзов, бизнесменов. Не знаю, почему.

— Тогда… а как же Экейн? Разве он не был братом Лиама? — я в недоумении посмотрела на Кэмерона. На заднем фоне рассмеялся профессор, рассказывая про инфекцию кишечника.

— Он спустился с небес не в виде человека, а в виде ангела Судьбы.

— Но разве ангелы не бесполые?

— Мы не простые Ангелы, мы Мойры, Аура. Нам с Лиамом пришлось родиться в этом мире людьми, чтобы быть рядом с людьми, но Рэну не нужно было этого делать, потому что он управляет судьбами. Он просто выбрал семью Коллинзов, для иллюзии жизни. Потому, что Экейн не так связан с людьми, как мы.

— Вот почему он как рыба, — кивнула я, понимающе.

— Рыба? — фыркнул Кэмерон. — Почему рыба?

— Скользкая и холодная рыба.

Кэмерон рассмеялся:

— Ты похожа на себя, Аура.

— Только не говори ему, — пробормотала я.

— Он уже знает, — со смешком разрушил мои надежды инкогнито Кэмерон.

— Как — знает? — я с изумлением отстранилась от брата. — Он слышит через стены? Читает мысли?

— Дело в том, что ты уже так называла его, и думаю, он этого не забыл.

— Называла… — повторила я. — Это так странно — ничего не помнить. Память вернется ко мне когда-нибудь? Как это случилось?

— Эй! — в комнату без предупреждения вошел Лиам. — Чем вы тут занимаетесь? Аура, ты почему не спишь, ты не боишься умереть?

Я посмотрела на него, с недовольством. У меня возникло ощущение, что Лиам специально вошел именно в этот момент, чтобы не позволить Кэмерону ответить на вопрос.

— А что? — спросил Лиам, словно знал, о чем я думаю. Он завалился на кровать, с моей стороны, и вырвал у меня из рук кусок шоколадки, сразу же запихав ее в рот. — Или мне нельзя было входить, потому что вы секретничали тут? Ребятишки, у вас есть от меня секреты?

— Нет, — сказал Кэмерон. Я повернулась к нему, но на лице моего старшего брата, было выражение безмятежности. Я отвернулась к Лиаму, успев заметить, что тот делает какой-то знак Кэмерону.

— Что это? — тут же спросила я. — У вас опять тайны от меня? Хотите, чтобы я надумала себе чего-то?

— Вот только не надо нам угрожать, — протянул Лиам, облизывая губы от шоколада. — Не надо усложнять нам жизнь своими угрозами. Иди, Кэмерон. Рэн тебя ждет.

— Аура, я вернусь, и надеюсь, к тому времени, ты уснешь. Лиам останься с ней.

Кэмерон ушел. У меня возникло плохое предчувствие. Они снова что-то от меня скрывают, и раз не признаются, значит, это что-то плохое. Наверное, со мной что-то происходит. Не зря, Экейн спрашивал о том, не привиделись ли мне какие-то катастрофы. И почему они не оставляют меня одну? Может, боятся, что я могу натворить что-нибудь?

Лиам не подозревая о моих мыслях, или только притворяясь, что не знает, отобрал ноутбук, и уже вовсю раскритиковал фильм Кэмерона:

— Ну и гадость вы тут смотрите. И как только ты с ним столько лет прожила? Мне кажется, я убил бы его еще при рождении. Хм… давай посмотрим военный фильм? Тебе нравятся такие фильмы?

Я оценила Лиама убийственным взглядом, и он стушевался:

— Ладно, не будем смотреть военное кино. Что тогда ты хочешь?

— Меня вот что удивляет: как Кристина могла в тебя влюбиться?

— О чем ты? — Лиам непонимающе вскинул брови. — Мы с Кристиной только друзья.

— Ну да, а я Папа Римский, — с сарказмом усмехнулась я, отбирая ноутбук у Лиама, и он от изумления уступил мне.

— Я тебе правду говорю. — Он резко сел, но я не обращала на него внимания, возясь с диском, который принес Кэмерон. Я невнятно пробормотала:

— Уверена, что так и есть. Ты просто ангельски хорош в рассказывании правды. Может, и сейчас тоже скажешь, эту самую правду? Например, что вы от меня скрываете?

— Что скрываем? — озадачился блондин. — Ничего мы от тебя не скрываем, мы чисты, как прозрачный ручей.

Я шлепнула Лиама по руке. Ну почему они до сих пор не доверяют мне, неужели так сложно понять, что я человек, и имею право знать о том, что происходит в мире? Что происходит со мной?

— Эй, ты знаешь, что если будешь нападать на меня, то можешь умереть?

— Шутишь что ли? — я сильнее ударила Лиама кулаком по бедру, и он ойкнул. — Видишь, со мной ничего не произошло. И то, смерть была бы лучше, чем сидеть с таким лгуном в одной комнате.

— Неужели ты думаешь, что я настолько плохой? — притворно обиделся Лиам, глядя на меня щенячьими глазами. — Я много хорошего сделал для тебя.

— Ну да, не отрицаю. Ты гнался за мной в моем доме, когда у тебя был приступ бешенства, потом, ты не рассказал, что Экейн — твой брат…

— Так вот оно что! — Лиам победоносно хлопнул в ладони. — Теперь, понимаю, чего ты завелась. Тебя раздражает, что Рэн тебя игнорирует.

— Вовсе нет! — заорала я. Лиам упал на подушки, самодовольно подперев щеку кулаком.

— Кричи-кричи, чтобы я оглох окончательно, и не смог слушать твои вопли, — приободрил меня он.

— Ну, ты и гад, — сделала я вывод, хотя мне от чего-то стало смешно. Наверное, Небеса что-то напутали. Лиам никак не может быть ангелом Смерти, это просто смешно! — Как только Кристина могла полюбить такого ужасного человека, как ты?.. — снова попыталась поддеть я.

— Я не человек, забыла? Я же ангел Смерти. — Лиам вдруг наклонился ко мне, так, что наши носы чуть не соприкоснулись. — Или ты ревнуешь?

— Эй, веди себя как ангел, — я оттолкнула парня от себя. — Держи дистанцию.

Мы стали смотреть какой-то комедийный фильм, на сюжете которого я не могла сосредоточиться, потому что думала о том, как ошибалась, когда считала этих парней людьми способными продать кого-то на органы.

— Почему ты смеешься? — спросил Лиам. — У тебя больше нет сладостей?

— Нет, — буркнула я. — Ты съел то, что принес мне Кэмерон.

— И не думай, что меня замучает совесть, потому что ты мне причинила массу проблем, так что тут одним шоколадом не отделаешься.

— Эй! — возмутилась я, приподнимаясь на подушке. — Ты причинил мне больше неприятностей!

— Неужели?! Я заработал язву на почве беспокойства!

— Ха! — раздраженно усмехнулась я. — Меня держали в психушке два раза, и меня убила собственная мать. Ну и у кого тут проблемы?

— Ладно, ты победила, — рассмеялся парень. Он приобнял меня так, что моя голова оказалась на его плече. — А теперь спи, а то действительно умрешь. Я не знаю, как ты можешь не хотеть спать, в таком состоянии.

— В каком состоянии? — насторожилась я, подняв голову. Лиам с силой надавил мне ладонью на лоб, возвращая в прежнее положение:

— В таком. Уставшем. Тем более, кажется, что у тебя температура. Разве люди с температурой не хотят спать? Был один мужчина, который уснул во сне. Я пришел его забрать, а он сказал мне, что не умрет, пока не проснется. Я ему пытался объяснить, что он уже никогда не проснется. Пришлось применить силу, чтобы забрать его.

— А что, если я умру во сне?

— Не говори ерунды, — проворчал Лиам. Ему не понравилось мое предположение. — Рэн не допустит такого.

— Ему-то какое дело, — пробормотала я, но мое сердце затрепетало. Лиам проигнорировал мой комментарий, хотя я уверена, что он слышал, что я сказала. Я несколько минут смотрела в монитор, но совсем не следила за происходящим. Мне вдруг в голову пришел безумный вопрос:

— А он был когда-нибудь влюблен?

— Кто? — Лиам опять сделал вид, что не понял, о чем я, — он с интересом смотрел на экран.

— Ну, вы можете влюбляться? То есть, любить?

— Он любил лишь одну девушку, за всю свою жизнь, и сейчас тоже любит только ее.

— Зачем делать вид, что не слышал?! — рявкнула я. Он любил лишь одну девушку? Как это? — А кто эта девушка? Где она сейчас?

«Она сидит рядом со мной», или «Эта девушка ты».

— С ней случилось несчастье.

Мое сердце упало.

— Разочарована? — спросил Лиам мне в волосы, наконец, обратив на меня внимание. Я сглотнула.

— Нет, почему я должна быть разочарована? — мой голос был полностью под контролем. — Мне просто было любопытно, как вы отличаетесь от обычных людей.

— Мы ничем не отличаемся, — притворно оскорбился Лиам. — Кроме того, что мы сильнее, красивее, умнее, остроумнее, и обаятельнее людей.

— И вы влюбляетесь?

— Ты, правда, хочешь поговорить со мной об этом? — уточнил Лиам, как будто знал, что-то, чего не знаю я.

— Ты видишь, что здесь есть кто-то еще?

— Ну ладно, — вздохнул парень. Он приобнял меня, так что, мы оба съехали вниз на подушках. Я закрыла глаза, не в силах бороться с усталостью. — На самом деле, конечно, мы влюбляемся. То есть, мы можем встречаться с людьми, ведь мы не совсем обычные ангелы. Мы можем ходить на свидания, и делать другие вещи, особенно, когда выступаем в роли людей. Но у каждого это происходит по-разному. Например, у Кэмерона никогда не было серьезных отношений.

— Почему? — спросила я. Мне стало жутко любопытно, обсудить эту тему, тем более с таким открытым парнем, как Лиам. Его грудь затряслась от смеха. Я озадачилась: — Что?

— Кэмерон боится, что может стать отцом десятерых детей.

— Что? Почему? — я тоже рассмеялась, но тут же сделала предположение: — Это потому, что он ангел Жизни, правильно?

— Ага. Он странный.

— Ты тоже, — парировала я. — А ты не боишься, что убьешь кого-нибудь?

— Ты же не умерла, — со смешком сказал парень, и я ткнула его кулаком в бок, от чего он дернулся: — Эй, так не честно.

— И все же… — я не могла не вернуться к прежней теме: — Девушка Экейна, она…

— Думаю, тебе лучше стоит обсудить это с ним, Аура, — из голоса блондина исчезло веселье. — Я не могу говорить на эту тему с тобой. Если тебе что-то любопытно, спроси у Рэна. Это будет лучшим выходом. Сейчас тебе стоит освободиться от всяких мыслей, и отдохнуть.

— Я не могу уснуть.

— Ты просто так считаешь. Твой мозг переполнен болезненными мыслями. Ты должна отключить сознание, и расслабиться. Хочешь, я помогу тебе сделать это? Я могу наслать на тебя иллюзию, если ты позволишь.

— В смысле, галлюцинацию? — настороженно уточнила я, быстро открывая глаза.

— Нет, я говорю про обычный сон.

— Ты умеешь это? Ты можешь заставить меня уснуть? — Не дожидаясь ответа, я сказала: — Да, я хочу это. Только пусть это будет хороший сон, ладно?

Мое состояние ухудшилось. Мне снились страшные сны: смерть, много смертей, и в каждом таком сне, мне было приятно находиться. Я хотела чувствовать запах крови, ощущать ее на моих пальцах, нежиться мыслью о том, что когда-нибудь мои сны станут реальностью. Когда я проснулась, рядом никого не было. Я с трудом подняла голову от подушки, приподнялась на локтях, оглядывая комнату, и в изнеможении вернулась обратно. Что со мной происходит? Это лихорадка?

Я закуталась в одеяло, накрывшись с головой. Потом вынырнула наружу, перевернулась на бок. Мое тело было горячим и влажным, и меня подташнивало. Я с трудом выбралась из постели, решив вдохнуть немного воздуха — Экейн всегда оставлял в комнате форточку открытой, но всегда напоминал, что я не должна подходить близко к окну.

Моим босым ногам было приятно ощутить холод, идущий от пола. С усилием передвигаясь, словно умирающая, словно мышцы во всем теле атрофировались, я добралась до окна, и вдохнула свежий воздух.

Я посмотрела вниз, шумно дыша. Голова стала тяжелой, и просто повисла на плечах. Я стала разглядывать людей, прогуливающихся внизу; внимание привлек один с виду подозрительный мужчина, в костюме. Не знаю, что в нем было не так, но он меня особенно насторожил. Он стоял рядом с каким-то парнем, который, похоже, был под кайфом, и что-то говорил ему.

— Эй! — закричала я, не ведая, что творю. Я даже не ожидала, что мой хриплый голос, вообще достигнет земли, но мужчина в костюме повернулся, и посмотрел прямо на меня, словно он точно знал, где я нахожусь. — Отойди от него, — приказала я. Мужчина растянулся в улыбке, и вернулся к разговору с молодым человеком.

Мое сердце заколотилось в бешеном темпе.

Что-то плохое. Что-то плохое случится.

Плохое.

Как только я подумала об этом, я увидела, как парень, который был словно не в себе, шагнул вперед, на проезжую часть. Я закричала. Мой крик слился с визгом покрышек, по скользкому асфальту, и сигнальными предупреждениями водителей. Я зажмурилась, сердце было готово вырваться из груди.

— Неееет! — выкрикнула я.

За окном раздался грохот. Крики, визг шин, столкновения других машин — все слилось в сплошную симфонию ужаса. Из моего горла вырывались слабые всхлипы. Я впервые в жизни видела мертвого человека. Это было ужасно. Он был прямо там, под колесами автомобиля. Я совершенно не знала этого человека, но каким-то образом, я чувствовала связь с ним. Я видела, что с ним произошло.

Что тот мужчина сказал ему, отчего молодой человек вынужден был шагнуть на проезжую часть? Почему он так поступил?

— Аура, что с тобой? — я услышала позади себя голос Экейна; он поднял меня на ноги, как тряпичную куклу, тут же с беспокойством вглядываясь в мое лицо, в поисках признаков болезни. — Тебе плохо? Почему ты упала?

Экейн посмотрел за мое плечо, выглядывая на улицу. По его лицу, я не могла понять, что он чувствует, но было ясно, что он не шокирован. Неужели, подобные сцены — обычное явление в его повседневной жизни?

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, вновь сосредотачиваясь на мне.

— Я не знаю.

Я заплакала.

— Я не понимаю, что происходит…

Прошло еще два дня.

Я больше не вставала с постели, мучительно переживая свою лихорадку; они знали, что со мной происходит. Я видела это по их глазам. Они знали, что со мной, и были очень обеспокоены, но не говорили мне, что именно творится. Я никогда не оставалась одна. Чаще со мной был Экейн; он не говорил, что мне не о чем беспокоиться, а просто молча сидел рядом со мной, а я была слишком вымучена, и иссушена, чтобы самой задавать вопросы; Кэмерон рассказывал мне какие-то глупости, и приносил шоколад, но я не ела. Я не могла есть. Мое горло словно сжалось до крошечных размеров, так, что я не могла ни проглотить еду, ни выпить воды, и мне удавалось с трудом вымолвить несколько слов; Лиама я видела редко. Когда я спросила Кэмерона, где он, и почему не приходит, тот ответил, что Лиам беспокоится за Кристину, потому что не может ее найти.

— Почему Экейн не поможет вам? — спросила я, даже не открывая глаз. Именно поэтому я не могла знать, что за выражение на лице моего приемного брата, когда он произнес:

— Рэн почти утратил свои способности.

Я сглотнула, открывая глаза. Их тут же обожгло огнем. Сглатывая, с большим трудом, сумела спросить:

— Почему? Это из-за меня?

— Нет, — солгал Кэмерон.

Я не стала изобличать его ложь; когда в следующий раз я открыла глаза, обнаружила, что рядом на постели сидит Рэн, и смотрит на меня. Его взгляд был усталым, и печальным. Я смотрела на него сейчас, не обращая внимания на боль в глазах, и горле — словно кто-то царапает наждачной бумагой, и понимала, что Рэн Экейн пуст изнутри. Не знаю, почему я вдруг поняла это. Он всегда был таким: опустошенным, мрачным, и болезненно привлекательным во всем этом. Но в Рэне никогда не было этой искры, что должна была быть у обычного человека.

Рэн почти утратил свои способности…

Я хотела спросить, что с ним произошло. Может быть, это потому, что он живет в мире людей? Или, может потому что даже здесь, он не человек, как Кэмерон и Лиам, или может потому что, ему приходится ухаживать за мной?

Я моргнула. Экейн не отводил от меня взгляда. Он изучал мое лицо, и, кажется, что-то думал обо мне; лицо было угрюмым, и отстраненным, как обычно, словно он наблюдал за мной и в то же время, думал о чем-то другом.

Может, он сейчас слышит голоса людей, недовольных своей судьбой, в своей голове?

Я вновь закрыла глаза.

Мне не хотелось спать, потому что казалось, что я уже сплю. Мне казалось, что я вновь стою на границе между жизнью и смертью, но на этот раз все серьезно.

— Я умру? — спросила я. Ответа не последовало, и я открыла глаза. Рэн спал. Или, наконец, притворился, что спит, чтобы не отвечать на мои вопросы. Он склонил голову на грудь, скрестив руки, и вытянув ноги на моей постели. Его лицо не было умиротворенным, оно не разгладилось, и не избавилось от признаков усталости.

Я посмотрела на часы, на его руке. Семь утра. Город начинает просыпаться; он вытаскивает своими щупальцами людей из постелей, заставляя окунаться в зимний холод, неприветливых асфальтов, машин, других людей, таких же мрачных и неприветливых.

Я закрыла глаза, позволяя и себе окунуться в очередной кошмар.

Я лежала в постели днями напролет, не выказывая никаких признаков жизни, кроме коротких, призрачных вдохов, которые давались мне с трудом; казалось, что я умираю. Я действительно умирала, погружаясь в иной мир, который захватывал меня. Я просыпалась все реже, и реже, и я поняла, что в конце концов, просто не проснусь.

— Аура… — услышала я над ухом голос Экейна. Как давно он был рядом со мной? Может он и не уходил? Не знаю…

Рэн убрал с моего лица волосы, и что-то тихо прошептал. Я не смогла разобрать, но его голос был подавленным, и жалким. Я почувствовала, что его губы где-то рядом с моим ухом, чувствовала, что его рука лежит на моей руке, но я не могла двигаться. Сил не было ни на что.

— Прости меня, за то, как я с тобой поступил. Ты не должна была быть одна. Я не должен был тебя оставлять.

«Ты меня не оставлял. На самом деле, я сама себя вела неправильно. Я не должна была делать преждевременные выводы, я не должна была так откровенно ненавидеть тебя, и презирать», — хочу сказать это вслух, но рот не открывается.

— В тот день, когда Адам Росс пробрался в твой сон, я должен был сидеть рядом с тобой и сдержать тебя. Но ты вышла из дома… — Экейн вновь заправил мои волосы за ухо. Внутри меня прошла дрожь, но я даже не шелохнулась. Как я могу быть в сознании и не двигаться, когда так сильно хочу этого? — Ваша связь была настолько сильной, что ты выбралась из постели… а я не заметил этого. Я должен был быть рядом, чтобы позаботиться о тебе, но я снова упустил тебя.

Я с огромным трудом, прикоснулась к руке Экейна, и он затаил дыхание.

— Ты что-то хочешь мне сказать, Аура? — прошептал он, задевая губами мою кожу.

— Останови…это… — выдавила я. Я не хочу больше этого. Если я все равно умру, если это моя судьба, почему я должна держать вокруг себя других людей и мучить их? Разве недостаточно они страдали из-за меня? Лиам и Кэмерон и Рэн, заботились обо мне все то время, когда я думала о них самые ужасные вещи. Наверное, мне было бы грустно умирать, если бы у меня был стимул жить; люди перед смертью, наверное, вспоминают прошедшую жизнь, прекрасные моменты, и сожалеют о том, что они не успели сделать. Я же не стану. Нет воспоминаний, нет мыслей, и сожалений. Что бы я хотела сделать? Я бы хотела уйти. Мне уже не важно, что произошло в прошлом, от чего я утратила память, что я сделала, и что могла бы сделать. Я устала бороться с тем, с чем попросту не могу справиться. Это сильнее меня. Моя лихорадка — это не то, из-за чего я сдаюсь. Я даже не сдаюсь, на самом деле. Как говорил Экейн, есть вещи, на которые мы не можем влиять. Жизнь, и Смерть… Что ощущает человек, когда он смирился со своей смертью? Мне это удалось легко. Я пустая, как Экейн. Я пустая внутри и снаружи. Я уже умирала, и мне не жаль уйти из жизни, потому что меня ничто не держит.

Сожаления не будет.

Не будет…

— Аура, не плачь, прошу. Ты делаешь мне больно.

Экейн провел пальцем по моей щеке вытирая слезу. Я открыла глаза, и он посмотрел на меня, немного растерянно. От изумления даже его губы приоткрылись, словно он хотел мне что-то сказать, но растерялся.

За окном была кромешная ночь, но я совершенно отчетливо видела этого парня, лежавшего рядом со мной на постели.

— Аура?..

— Кто эта девушка? — спросила я. Слезы, которые я не могла контролировать, обжигали щеки. Горло болело от напряжения. Экейн нахмурился. Его взгляд стал на мгновение рассредоточенным, словно он пытался понять, о чем я говорю, но он спешил, быстро вспомнить, чтобы не терять время. Наконец, он осторожно спросил:

— Какая девушка?

Я сглотнула, заставляя себя всякий раз открывать глаза. Сделала вдох:

— Девушка, которую ты любил…

— Аура, ты должна отдохнуть, — тут же оборвал Экейн, положив мне на лоб ладонь. Я с трудом взяла его руку, убирая, и парень поддался.

— Аура, пожалуйста… — прошептал он. — Я, правда, не хочу говорить…это больно… особенно сейчас…

— Я умру?..

— Я найду способ, чтобы этого не произошло, — заверил Рэн. Звучало так, словно у него был план, но я не знала, притворяется он или нет. Мне было все равно, я просто хотела, чтобы он ответил на мои вопросы. Всего несколько вопросов, чтобы удовлетворить любопытство. Что, если завтра я не смогу разговаривать? Не смогу спросить?

— Что это за болезнь? — последние слова я произнесла особенно тихо, но Экейн все равно услышал.

Он знал ответ. Он знал, но не хотел говорить.

— Скажи, что со мной, — упрашивала я.

Глаза Экейна остекленели. Я не могла прочесть в них ничего. Я хотела знать, о чем он сейчас думает.

— Скажи, что… со мной…

— Я не могу, Аура. Не могу.

Мои губы задрожали, и по вискам скатились слезы. Откуда взялись силы для этого?..

Почему Рэн не может сказать? Что может быть хуже того, что уже происходит? Что может быть хуже смерти?

— Ты сейчас похожа на тающий цветок. Ты так бледна, — прошептал он, нежно касаясь кончиками пальцев моей щеки. Он пристально изучал мое лицо, каждую секунду возвращаясь к моим глазам. Я видела, что его глаза блестят от слез, заставляя мое сердце глухо стучать в груди. — С твоих щек сошел румянец. Твои губы, нежно розовые, похожие на самые прекрасные цветы весеннего сада, утратили свой цвет. И твои глаза, такие блестящие, потеряли яркость. — Из груди Экейна вырвался вздох. Он сморгнул слезинку. — Ты…такая слабая… такая… ты стала такой равнодушной и несчастной, по моей вине…

— Нет. — Я хотела, чтобы эти слова, были криком возражения, горячим, искренним, но мой голос был слаб. Я повторила, так громко, как смогла: — Нет!

— Да, Аура. Ты знаешь, ты… — он набрал в грудь воздуха, и на мгновение я услышала, как его сердце колотится. — Тебя отравили, Аура, тебя… отравили демонской кровью…

Мне на грудь скользнула его слезинка. Его слезы были горячими. И я ненавидела их. Я хотела, чтобы он перестал быть таким жалким, полным страдания. Если в этой комнате будут два человека, убитые горем, углубившиеся в себя, они оба утонут в печали несчастий, и никто не поможет им.

— В тот вечер, когда ты вышла из дома… тебя… — еще одна слеза. Крупные капли падали на мою разгоряченную кожу. — Ты… люди из ОС нашли тебя, Аура, и ввели демонскую кровь в твои вены…

Тяжелое воспоминание ударило меня по затылку: я вспомнила тот эпизод, недельной давности, когда думала, что мне это снится… Изабелль, и еще какой-то мужчина… они говорили о чем-то…

— Изабелль…

— Она ввела тебе кровь, Аура. — Экейн тяжело вздохнул. — Для тебя это как яд. Душа, Аура… если бы она была, ты бы ничего не почувствовала. Но в тебе есть лишь часть души. Лучшая ее часть.

Что? О чем он говорит?

— Они все время пытаются, но не могут убить тебя, потому что Свет, данный тебе Изабелль при рождении, все еще в тебе, все еще защищает тебя. Поэтому те люди отравляют твое тело, остаток твоей души, чтобы Свет исчез. Чтобы они могли сделать это с тобой. Чтобы могли тебя убить…

В моей груди скопился воздух, когда я перестала дышать. Глаза закрылись; сердце перестало отбивать свой привычный ритм.

Рэн продолжал шептать:

— Когда… был момент, когда ты больше не могла справляться, Аура. Ты была разбита, и ты попросила меня… — Экейн приподнял мою голову, положил на свое предплечье, чтобы я могла видеть его. Я с трудом открыла глаза. Боль в его голосе, остудила меня, пронзила меня насквозь.

О чем он говорит? Что он говорит?

— Я просто разделил твою душу… чтобы тебе было легче… я сделал это, чтобы твоя боль не была так сильна, чтобы ты не была так вымучена… — Рэн нежно прикоснулся своими губами к моим волосам, продолжив: — Я забрал твои болезненные воспоминания, и позволил начать жизнь заново. Более счастливую, и более спокойную, чем прежде. Но ты продолжала искать меня, ты продолжала искать ответы, правду, и свои утерянные воспоминания. Я видел, как тебе тяжело. Прости, Аура, прости, это я виноват…

— Я не понимаю… — горло сдавливало от судорог. — Я не понимаю…

— Мне пришлось это сделать, чтобы тебя защитить. Ты была слишком слаба, чтобы сопротивляться внутренней темноте, поэтому я забрал ее… прости… прости меня… — Экейн судорожно втянул воздух. — Я не должен был скрывать от тебя, но я боялся, что ты сломаешься… ты не готова…

Это именно то. Это — то, что он скрывает — хуже смерти. Гораздо, гораздо хуже смерти. Я вглядывалась в тени на его лице, но видела лишь темноту, и обжигающе привлекательные черты его бледного, изможденного лица, освещенного светом луны, льющимся из окна.

— Из-за того, что в тебе нет темной половины… ты… поэтому ты сейчас умираешь… ты умираешь… потому что… потому что так яд действует на твое тело, — рука Рэна прошлась по моему бедру вверх, на талию. — Потому, что яд оскверняет твою чистоту…

Я сморгнула слезы. Теперь я поняла, почему он истерзан болью и страданиями. Теперь я поняла, почему он так печален, в последнее время; он винит себя в том, что я умираю… Винит в том, что теперь я не могу сопротивляться тому яду, которому я могла бы сопротивляться, если бы во мне была душа целиком.

Я приоткрыла опухшие, воспаленные глаза:

— Но разве ты не можешь вернуть мне ту часть души?

Глаза Экейна стали стеклянными. Мне казалось, если разбить стекло этих глаз, на меня выльется столько печали и скорби, что я просто утону.

— Я не могу это сделать, потому что ты сдашься, Аура, — его голос стал жестким, уверенным. — Если я верну тебе эту часть, ты не сможешь сопротивляться той тьме внутри тебя. Она поглотит тебя, всю. Клетку за клеткой, мысль за мыслью. Ты станешь истинной дочерью своего отца, и не будет равных тебе.

— Почему ты мне не веришь?

Из голоса Рэна исчезла всякая нежность, он напрягся подо мной:

— Потому что ты сдалась уже один раз. Один раз я смог спасти твою жизнь, разделив твою душу, на две части: темную, и светлую. Если я сделаю это еще раз, после воссоединения душ, ты умрешь. Ты хочешь этого?

— Я все равно умру.

Экейн сел на кровати. Он резким движением встрепал свои отросшие волосы, и раздраженно сказал, не глядя на меня:

— Я не стану этого делать. Если сделаю, в любом случае тебя ждет смерть. От моей руки! — Он встал на ноги, потрясенно глядя на меня: — Думаешь, я заботился о тебе, столько времени, чтобы убить тебя?! Потому, что это случится в любом случае, если ты вернешь душу. Ты слаба, настолько, что не сможешь даже пережить возвращения, а если переживешь, ты умрешь от моей руки, когда Тьма овладеет тобой! Думаешь, я могу пожертвовать человечеством, ради тебя?

Я не плакала, когда Экейн произносил эти жестокие слова. Я даже не думала о том, чтобы плакать, я просто поняла, какой он видит меня. Слабой, маленькой, ни на что не годной девочкой. Девочкой, которую нужно оберегать, как бы она не натворила чего-нибудь, потому что это будет не просто ошибка. Это будет катастрофа.

— Я поняла, — сказала я. Я смотрела на него в темноте, запоминая фигуру, запечатлев памяти, каждую черту его красивого лица, словно я видела его в последний раз, хотя возможно, это так и было. — Я поняла. Ты поступаешь правильно, Рэн.

Я люблю его имя. Я люблю этого парня.

Я невнятно продолжила:

— Это правильно… да… мне лучше… — что? Лучше, что? Лучше умереть? Забыть? Что? — Мне лучше ничего не делать…

Мои слова, должно быть, не задели Экейна, хотя, признаться, в душе я все же надеялась, что он скажет, что найдет выход, как спасти мне жизнь. Но он этого не сказал. Вместо этого, он с раздражением вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Он сдался даже раньше меня самой.

Кэмерону Риду позвонили среди ночи, когда он не ожидал звонка; он не спал, но он был погружен в глубокие раздумья: его тревожили события, которые назревали в мире. Неужели это и есть конец? Неужели таковым будет Ад? Они так и не смогли выполнить свою миссию. Они не смогли уберечь ни этот мир, ни девушку, которая стала дорога им всем. Неужели это и будет концом — смешным, нелогичным концом жизни на земле?

Кэмерон не видел выхода из этой ситуации, он не понимал, как можно выкрутиться. Аура умирает, и нет возврата к ее прежнему состоянию: выход один — нужно вернуть ей душу. Но Рэн никогда этого не сделает. Он просто не сможет сделать, иначе исход будет один — ему придется лишить жизни девушку, которую он любит больше всего на свете.

Что же делать?

Кэмерон никогда не мучился вопросами о происходящем — его основной задачей было поддержание баланса Жизни на земле; он просто следил за тем, чтобы на земле происходило появление людей, творений Бога. Но в последнее время этот вопрос — «что делать?», стал беспокоить его все чаще. И вот теперь он достиг своего пика.

Выхода из этой ситуации просто нет. Его и не может быть, такова воля Бога. У них был лишь один шанс, не дать Ауре стать преемницей Ада, но они не смогли сделать это. И как бы смешно это не звучало, но вовсе не демоны, не Падшие, ставили им палки в колеса, а люди. Люди, возомнившие себя Богами, стражами мира, которые на самом деле не отличаются ничем от Падших. Они уверены, что Аура — это зло, ведь она — ребенок дьявола. Она существо, которое не должно жить на этой планете. И вследствие этого, они возложили на себя миссию — уничтожить ее. И не важно, что она ничего не сделала, и никогда никому не причинила вреда, они, убежденные фанатики, должны защитить мир от зла, но сами не прочь сеять его отовсюду.

Кэмерон лежал на диване, заложив руки за голову, вот уже два часа. Время давно перекатило за полночь. За окном была густая, зимняя ночь, приправленная морозными снежинками, и крупной луной, подвешенной на небе. Все это раньше восхищало Кэмерона, так сильно, что он просто сидел у окна, и наблюдал за природой, за тем, как рождается жизнь на земле.

Поздний звонок отвлек его от тяжелых, мрачных мыслей, не свойственных его характеру.

— Слушаю, — кратко бросил он. На том конце испуганный мужской голос прохрипел:

— Вы просили звонить, если здесь будет твориться что-то странное… так вот, тут кое-что странное, сэр. Приезжайте скорее.

Кэмерон отключился.

Он ждал момента, когда зазвонит телефон, и сообщит о том, что все вновь повторяется. Что ж, в свете последних событий, это вовсе не удивительно: после того, что им всем пришлось пережить, это вовсе не странно — наблюдать за крушением личности его брата.

Место встречи — бар, на соседней улице; напитки там, на высшем уровне, да и все остальное тоже. Похоже, что сегодня бар был закрыт, потому что на входе в зал, было сказано, что он арендован на всю ночь. Кэмерон даже не прочел вывеску, а просто вошел в темный коридор с множеством дверей. Далее, в самом зеле, он уже остановился, и пристально осмотрел место.

Разгром.

Несколько столов перевернуто — это, первое, что заметил Кэмерон. Переступая через осколки, которые он четко видел в полутьме, он подошел к бару, за которым стоял с виду несчастный молодой человек, напуганный до смерти.

— Где он? — спросил Кэмерон. Молодой человек, испанец, увидев его, тут же расслабился, и даже вздохнул с облегчением:

— Девочки уложили его в постель, но он их прогнал. Пришлось запереть его в комнате, как вы и говорили. Но он чуть не убил нашего охранника. Он набросился на него, и вырубил.

Кэмерон возвел глаза к потолку.

Что не так с этим парнем? Почему всякий раз, когда что-то идет не по плану, он напивается? Было бы неплохо, если бы разок он пришел к нему, своему брату, и рассказал о том, что его беспокоит. Кэмерон бы помог. Для начала выслушал бы. Но нет, этот идиот продолжает поступать по-своему, и продолжает делать вид, что сильный. Но даже ему, на самом деле требуется отдых.

— Покажите мне комнату, — сказал Кэмерон усталым голосом. На лице бармена отразилось сразу несколько чувств: страх и неуверенность. Он замялся:

— Может быть, я просто скажу, в какой именно он комнате? Я не хочу, чтобы он и мне разбил голову.

Кэмерон со вздохом кивнул, и выслушал указания молодого бармена, и совет, держаться от «этого странного парня» подальше, по крайней мере, пока он не протрезвеет.

Кэмерон не дослушал, и чувствуя раздражение, направился к комнате «11». Он рассердился на бармена за то, что тот позволил себе высказаться о его брате, лишь из своих скорбных соображений. Если бы этот парень, Лукас Перес, приехавший из Испании три года назад, знал, что приходится выносить Рэну, и за скольких людей он несет ответственность, его слова не были бы столь опрометчивыми.

В комнате было относительно чисто. Густая темнота скопилась у стен, и Кэмерон щелкнул включателем. Первое, что он увидел, — три бутылки водки на столе. Похоже, его брат пытался сделать коктейль, а когда ему надоело, стал просто пить водку, даже не закусывая.

Рэн лежал на диване, на спине, и даже глазом не моргнул, когда загорелся свет.

Притворяется, — понял Кэмерон. Чтобы опьянеть ангелу Судьбы, нужно что-то крепче водки. Для чего тогда он разыграл эту комедию?

Чтобы его оставили в покое.

— Что с тобой? — спросил напрямую Кэмерон. Экейн никак не отреагировал. Он по-прежнему лежал, закинув одну руку за голову, а другую, положив на грудь. Кэмерон подавил тяжкий вздох. Он сел с другой стороны стола на диване, и стянул пальто.

— Знаешь, Аура кажется сильной на вид. Она сильная. Я на самом деле еще не встречал ни одного человека, так долго сопротивляющегося Дьявольской крови. — Кэмерон помолчал немного, затем продолжил: — У нее было тринадцать дней. Осталось всего шесть. Ты не должен давить на себя, придумывая идеальный план. Просто найди выход из этой ситуации, без потерь. Мне больше не важно, что сделает наш Отец за то, что мы не смогли сделать то, для чего он позволил спуститься на землю. Мы не можем бросить человечество. И мы не можем позволить умереть дорогому нам человеку из-за нашей ошибки, из-за нашей некомпетентности. Мы пришли сюда, чтобы спасти Ауру, и мы должны сделать все для этого. — Кэмерон помолчал. Он не видел ни одного проявления эмоций на лице брата, и его задевало то, что слова, которые он подбирал так тщательно остаются проигнорированными. — Почему, в конце концов, ты напиваешься здесь один? Разве только ты допустил ошибку?

Кэмерон сам того не ожидая, схватил бутылку, и стал пить из горла. Он никогда не любил это дело, потому что ему нельзя было осквернять тело алкоголем, как ангелу Жизни, но Кэмерон делал глоток за глотком, провоцируя брата на разговор. Однако, Рэн все равно не реагировал на странную выходку, Кэмерона. Тот опустил бутылку на стол, и раздраженно продолжил:

— Рэн, скажи, ты так сильно любишь ее? Ты поэтому не можешь сделать выбор, и принять решение? Или может твое эго управляет твоими поступками? Может, ты не можешь простить себе, что допустил ошибку, уже второй раз? Мне просто стало любопытно, на самом деле. Ты всегда прав. Но что это? В чем именно заключается твоя правота? Разве ты прав в том, что отделился от нас, от своих братьев, которые пожертвовали всем, ради тебя? Мне просто стало интересно, что именно это. Что руководит твоими поступками, что именно? — язык Кэмерона стал заплетаться, а ведь он опустошил всего половину бутылки. — Я никогда не мог понять твоих поступков, но я всегда был на твоей стороне. Я не понимал, но чувствовал, что должен тебя поддержать, потому что именно на тебе лежит большая ответственность, чем на нас с Лиамом. И я смог бы принять твое поведение, если бы знал, что оно значит. Я всегда думал, что твоя любовь к Ауре, так сильна, что ты не можешь отказаться от нее, не можешь потерять. Ты ради нее пожертвовал жизнью Кристины, и я был поражен твоей преданностью, и самоотверженностью, но теперь… — Кэмерон опрокинул остаток содержимого бутылки в рот, и тяжко откинулся на спинку дивана. — Но теперь я затрудняюсь, с… вы…выбором. Что именно я принял за отчаянную любовь? Разве это любовь? Я видел, что любовь — это то, что происходит между людьми повседневно, они, не раздумывая, могут пожертвовать своей жизнью… а ты… разве… любишь? Кого ты любишь, Рэн? — Кэмерон завалился на бок, и икнул. — Я просто… не понимаю тебя. Если ты любишь Ауру, почему не вернешь ей душу? Ведь через шесть дней она умрет… как ты можешь думать… над… ответом? Я не…

Кэмерон замолчал, проваливаясь в сон.

Рэн повернул голову, и посмотрел на брата. По его виску скатилась слеза. Его взгляд не был замутнен алкоголем, ведь он не выпил ни капли. Он прогнал всех, чтобы побыть одному там, где нет людей, нет никого, кто мог бы рассказать о своих проблемах.

Рэн сел, надавил себе на глаза, основаниями ладоней. Как он может плакать сейчас? Второй раз за день? Слезы — это то, что показывают люди, в моменты ощущения острых эмоций, печали или радости. Что чувствует сейчас он?

Боль. Огромную, внутреннюю боль.

Безысходность.

Эго или любовь?

Почему Кэмерон считает, что Экейном управляет эго? Разве он настолько самовлюблен? Если бы он мог совершить сотни ошибок, или отдать свою жизнь, для того, чтобы Аура жила, он бы сделал это. Любовь ли — это чувство?

Безусловно, да. Он был не так искусен в любви, как Кэмерон или Лиам. Кэмерон всегда наслаждался ею издалека, наблюдал за рождением детей, давал им жизнь, радость на их личиках. Кэмерон всегда был на стороне этого милого и нежного чувства, и осуждал младшего брата, Лиама, за то, что тот не верит в любовь. Лиам наблюдал за Смертью. Он видел, что случается из-за любви, и говорил, что это чувство — человеческая слабость. Влюбленные не способны контролировать себя, свои эмоции, поступки.

Рэн всегда был бесстрастен, он наблюдал со стороны, за дискуссиями братьев. Какое ему дело до любви? Он не знает, что это. Ведь он не Купидон, а ангел Судьбы. И так было всякий раз, когда он писал судьбу для людей. Любовь? Некоторым он давал ее столько, чтобы можно было утонуть в любви; желал проверить, на что люди способны ради любви, но все это заканчивалось на грани, где люди могли совершать отчаянные поступки. Иногда приходили Падшие, и завершали его работу. Делали Выбор.

Может у него, Рэна Экейна, тоже есть такой Падший Ангел? Может он где-то рядом, и заставляет сделать выбор? Но почему он уже не выберет, что-либо? Это освободило бы Рэна он того камня на сердце, от печали и тоски, что гложет его с тех пор, как он узнал, что Орден Света инфицировал Ауру демонской кровью бывшей жены Кристофера Грина, Кэтрин. Почему он не уследил за этим, и не предусмотрел это? Он был слишком озабочен Аурой. Он был не в силах, отойти от нее, чтобы наблюдать за судьбами других людей. Его даже не беспокоило то, откуда они узнали, где сейчас Аура, и почему им пришло в голову отравить ее демонской кровью. Почему он не предусмотрел этого? И как Орден Света узнал о том, что у Ауры нет души?

Экейн выпрямился на диване, опустил ноги на пол. Его словно окатило холодной водой: а что, если никто вовсе не раскрывал их секреты, что если…

Дверь распахнулась. Рэн поднял голову, и посмотрел на своего младшего брата. Лиам был взбешен, его руки были сжаты в кулаки, а волосы прилипли ко лбу; на его пальто, таял снег.

— Что ты наделал? — с порога спросил он. Лиам был потрясен.

Рэн встал на ноги. Они были почти одного роста — Рэн выше лишь на несколько сантиметров. Лиам бросился к нему, хватая за рубашку. Его глаза пылали яростью:

— Я спрашиваю, что ты наделал!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Лиам отбросил брата на диван, и заорал:

— ОС схватил Кристину! Ты знаешь об этом?! Ты знаешь о том, что они пытают ее, о том, что не отпускают, потому что она призналась им в том, что в ней душа Ауры?! Ты с самого начала это продумал, да?! — Лиам склонился над братом, выкрикивая ругательства на их языке. Рэн понял: вот почему, ОС решил отравить Ауру демонским ядом, — поняли, что теперь им легче будет достать ее. — Ты что, совсем спятил?! Ты забыл кто ты?! Как ты можешь жертвовать одним человеком, ради другого?! Ты забыл, для чего прибыл сюда?! Для того, чтобы пьянствовать?! Чтобы играть в свои игры?! Прошлого раза тебе не хватило?! Почему ты молчишь?! Считаешь, ты умнее остальных, верно? Думаешь, лишь тебе позволено испытывать чувства?! У меня для тебя сюрприз: мы тоже можем! ПОЧЕМУ ТЫ НИЧЕГО НЕ ГОВОРИШЬ?! — взревел Лиам, выпрямляясь, и в порыве ярости, смахивая со стола бутылки водки.

Экейн даже не вздрогнул. На самом деле, он почти не слушал младшего брата. Он сосредоточенно думал о том, как мог пропустить этот момент, когда он должен был следить за Кристиной, и поэтому подверг ее опасности, и ребенка. Что делать теперь?

Этот вопрос мучал Рэна постоянно. Что делать? Что делать с судьбой этого человека? А того? А если судьбы этих людей переплетутся, то они затронут судьбу кого-то третьего. Вся схема укладывалась в его голове слой за слоем — мир состоял, из таких точных переплетений судьбы, которые он тщательно прорабатывал. И вот теперь в этой паутине образовалась дыра. И мир может рухнуть сквозь эту темную дыру во мрак.

Орден Света столько лет готовил планы, по уничтожению Ауры, выслеживали, вынюхивали, боялись, что по достижении двадцати года, если не убьют ее, то на земле наступит Ад. А теперь он действительно мог наступить. Потому, что, если Аура умрет, мир скатится в хаос.

Лиам понял, что не добьется ничего от этого парня; он больше не считал его братом. Он не думал, что может когда-нибудь простить его за это хладнокровие и отстраненность, с которой он относится к людям.

Дверь за ним с оглушительным треском закрылась.

Рэн остался сидеть один, в обществе пьяного старшего брата.

Теперь они стали порознь: три ангела, всегда единые и согласные во всем. Кэмерон просит принять выбор в пользу любви. Говорит, что ради любви можно пожертвовать всем, даже собой. Можно совершить такие поступки, которые не поддаются логике, которые противоречат разуму. Лиам, напротив, говорил, что ради любви, этого чувства, в которое он не верит, и утверждает, что она не существует, нельзя пожертвовать другим человеком, и тем более собой. Любовь — это даже не чувство. Люди принимают за любовь вполне обычные процессы, что происходят в организме.

И он, Рэн Экейн — посередине этих двоих. Он выслушал каждого из братьев. И ни один из них не был прав. Они оба не понимали, что выбор значит для него; они с такой легкостью вздумали осудить его, не понимая, что решение, которое он примет, повлияет не на него одного, а на тысячи людей.

Если он вернет Ауре душу, наступит Ад на земле. Но, если он не сделает этого, тогда девушка, которую он любит столь горячо, сгорит у него на глазах. И как только ее не станет, Рэн умрет вместе с ней. Это его Судьба.

Дверь открылась.

Я с силой разлепила веки, и в мутной полутьме увидела светловолосого мужчину, стоящего передо мной.

— Лиам?

— Аура, — он опустился передо мной на колени, и взял за руку. Я больше не открывала глаз. Так было легче. Инфекция, или что там во мне, наверное, убивала нервные клетки, в моем теле. Мне хотелось спать. — Аура, ты меня слышишь сейчас?

— Да, — сказала я. Неужели, мой голос действительно похож на шелест опавшей листвы?

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня.

Что?

Ответа не последовало, и я поняла, что задала вопрос лишь в своей голове. Пришлось с трудом произнести:

— Что… Лиам?

Он сел поближе ко мне, я услышала, как он облокотился об кровать и зашептал:

— Я хочу, чтобы ты попросила Рэна исправить ситуацию, и найти выход. Он послушает тебя. Он всегда слушает. Я хочу, чтобы ты придумала что-нибудь, Аура. Моя Кристина находится в опасности из-за его ошибок. Ты знаешь это? Ты знаешь, что часть твоей души, находится в теле твоей подруги? Знаешь, скольким Кристина пожертвовала ради тебя, ради нас? Мы должны что-то сделать… как-нибудь помочь.

— Лиам… — я разлепила сухие губы, сглатывая. — Расскажи… о Кристине.

— Аура, я бы не стал тебя просить об этом. Я чувствую себя как последняя сволочь сейчас. Но Кристина помогла мне. Нам. — Лиам набрал в грудь воздуха. — Я должен теперь защитить ее, понимаешь? Я знаю, как ты дорога Рэну. Ради тебя он сделает все, что угодно…

— Почему? — выдавила я. Я была удивлена, что мое сердце еще помнит, как биться о ребра, как ускорить ритм от волнения, когда речь зашла о запутанных, непонятных, но интересных чувствах Экейна ко мне.

— Потому что Рэн тебя любит. — В голосе Лиама была усмешка недоверия. — Я не знаю, как называется это чувство, что он испытывает, но Кэмерон называет это чувство любовью, и когда я смотрю на своего брата, я понимаю, что доля правды есть в этих словах. Ты знаешь, он становится сумасшедшим, когда дело доходит до тебя. Поэтому я хочу, чтобы ты сделала то, о чем я тебя прошу.

— Почему Кристина? — прошептала я. Лиам взял мою безвольную руку, в свою и стал медленно массировать ладонь.

— Она была единственной, кого выбрал Рэн. Кристина была его жертвой, сосудом для твоей души: она стала вместилищем твоей темной стороны. Ваша с ней связь была очень-очень сильной, поэтому она ушла, когда узнала, что мы солгали ей о твоей смерти. Она ушла к главе ОС, и чтобы они оставили тебя в покое, она сказала, что ты сейчас чиста, что в ней заключена частичка тебя. Она думала, что отец ее пощадит, но она опять ошиблась.

Мне захотелось плакать.

Нет, отец ее не пощадил, наверное, он решил убить нас обеих, — свою дочь, на всякий случай, и меня, отравив демонской кровью.

Я уже решила, что уйду. Я уже смирилась с тем, что умру, так или иначе, и лучше раньше, чем позже. Теперь, я узнаю о том, что в Кристине часть моей души, и она решила пожертвовать собой, чтобы спасти меня.

Но что я теперь могу сделать? Чего хочет от меня Лиам? Я не могу двигаться. Я не могу говорить. Я не могу ничего сделать с самой собой, и Рэн не станет меня слушать.

Лиам вновь напомнил о своем присутствии:

— Рэн не хочет возвращать тебе твою частичку души, но, если он не сделает этого, ОС убьет Кристину, потому что они верят ей. Не зря они отравили тебя кровью Кэтрин. Это все не зря, ты понимаешь? Если Рэн не вернет тебе твою темную сторону, вы обе умрете.

Я слушала Лиама затаив дыхание. Оно скапливалось в моей груди, и вырывалось хрипами.

— В течение тринадцати дней, ты должна вернуть свою душу, иначе ты умрешь, от яда. Но если ты умрешь, Кристина умрет вместе с тобой. Я хочу, чтобы ты повлияла на Рэна, заставила его понять, что теперь дело не только в нем, в его чувствах, теперь, дело в тебе, Аура. В тебе и твоем выборе…

Лиам не договорил. Я вздрогнула и внутренне сжалась, когда услышала, как дверь в комнату распахнулась и ударилась об стену.

— Что ты ей сказал? — голос как из самого ада. Если бы я не знала, что это Экейн, решила бы, что это демоны пришли за моей душой. Я приоткрыла глаза. Сначала я не могла сфокусировать взгляд на чем-то одном, но потом разглядела Экейна и стоящего напротив него Лиама.

Не надо.

Прошу не ссорьтесь, не сейчас. Я хочу все узнать. Я хочу все понять, пока не поздно.

— Что ты ей рассказал? — с нажимом спрашивал Экейн, наступая на Лиама. Тот не сдвинулся ни на шаг.

— Я сказал ей то, что ты боялся сказать. Я рассказал Ауре про Кристину. Я не стану, как ты, сидеть и ждать, пока все уляжется само собой! — заорал Лиам в лицо брату. К моему ужасу, Рэн в этот раз не стал себя сдерживать: он с размаха ударил Лиама кулаком в лицо. Светловолосый ангел отступил на шаг, от изумления, и пошевелил челюстью.

— Ты недоумок, — выплюнул он с отвращением. — Ты уже должен, наконец, понять кто ты, и что ты должен сделать! Как ты не поймешь, Рэн, ты больше не посторонний наблюдатель, ты тоже должен принять решение!

Я хотела защитить Рэна, и тихо прошептала:

— Он каждый день делает это. — Наверное, все же, эти слова так и не слетели с моих губ, потому что ни один из парней не отреагировал на них. Экейн молчал. Его молчание было больнее, чем, если бы он напал на брата с обвинениями. Мне было так жаль этого парня, которого все вокруг обвиняют в том, в чем он не виновен, требуют от него решений, на обдумывание которых требуется время, что мои глаза наполнились слезами. Экейн бросил на меня взгляд, словно знал, что именно в этот момент я заплакала, словно почувствовал мои слезы. Затем он перевел взгляд на брата, и сказал:

— Уходи.

Лиам не стал упираться, или спорить. Он вообще не произнес ни слова, чему я была благодарна, потому что я не хотела, чтобы он сказал еще что-нибудь, о чем потом пожалел бы…

Когда Лиам ушел, Рэн немного расслабился. Его губы растянулись в привычной усмешке, немного виноватой. Глаза же остались холодными.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, медленно, и с трудом, словно пересиливая себя, приближаясь к моей постели.

— Хорошо, — удалось выдавить после нескольких секунд размышлений. Рэн опустился на колени перед постелью, глядя мне в глаза, выискивая, должно быть, новые симптомы болезни. — Все хорошо, — добавила я.

Как давно мы стали такими? Мы никогда не были близки, особенно на словах, но внутренне, мы словно всегда чувствовали друг друга.

— Аура… что тебе сказал Лиам? — наконец спросил он. Я посмотрела в потолок, закрыла глаза. Я вспомнила то, что сказал Лиам. В Кристине моя душа. В ней та темная часть, которая нужна мне, чтобы выжить. А Кристине нужно избавиться от нее, чтобы выжить самой.

Я медленно вздохнула, и Экейн наклонился ко мне, приготовляясь слушать.

— Я хочу свою душу назад.

Я посмотрела на Рэна, когда он ничего не ответил. Он не двигался, словно мои слова повергли его в шок. Я повторила:

— Я хочу назад свою душу, Рэн. — Как все же приятно называть его по имени. Его имя нравится мне. Он нравится мне.

— Нет, — категорично заявил он. Как я могу справиться с его упрямством, и нежеланием выслушать мои слова?

Я вздохнула. Снова эти ужасные хрипы в моем горле. За неделю я превратилась в развалюху. В самоубийцу.

Я перевела взгляд на Рэна, и осторожно взяла его за руку. Его пальцы сдавили мои, и я с усилием прошептала:

— Ты должен сделать это… — Чтобы спасти жизнь Кристине. Она много сделала для меня. Если Орден Света причинит ей боль, я буду виновна в этом.

— Нет, — повторил Экейн. Его глаза расширились от ужаса. Казалось, он даже не слышал меня. Почему он так упрям?

— Я умру, если ты не сделаешь этого, — настаивала я. Экейн был непробиваем:

— Мне придется убить тебя, если ты вернешь свою душу.

— Почему?

— Ты слишком слаба, чтобы сопротивляться этой тьме. Она овладеет тобой, и чтобы остановить ее, мне придется убить тебя.

— Кристина…борется с ней? — спросила я. Если она смогла, то, наверное, и я тоже смогу это сделать.

— Нет.

Что значит, нет? Она поглотила ее? Может поэтому Кристина ушла в Орден Света, — чтобы они ее вовремя остановили?

Рэн провел ладонью по моей голове, убрал волосы. Затем наклонился, и прильнул губами к моему лбу. Я чувствовала напряжение, исходящее от него, и я чувствовала, что он боится.

— Я солгал, — прошептал он. — В Кристине нет твоей души. Я не мог осквернить ее тело этой тьмой.

— Почему? — выдохнула я. Мне хотелось спросить больше. Вопросы так и копились во мне, наталкиваясь друг на друга. Но Экейн не хотел отвечать на них. — Рэн? — прошептала я. У меня возникло это плохое предчувствие, которое возникало всегда в его присутствии. Почему же он всегда все от меня скрывает? Это невыносимо, и обидно. Почему он не может мне довериться?

— Аура, пожалуйста, не проси меня… я не могу это сделать. Ты была слаба уже тогда. Теперь ты почти разрушена. Если в тебе появится еще и та тьма, от которой ты избавилась с таким трудом, она тебя полностью поглотит. Ты станешь зависимой. Ты будешь уже не с нами. Мне придется тебя убить. Мне придется сделать это, иначе умрут сотни людей. Это уже будешь не ты. Я не могу этого сделать… не могу.

— Я должна помочь Кристине… — я с трудом повернулась к Экейну, и провела рукой по его лицу, по гладкой щеке, чтобы он посмотрел на меня. Он склонил голову:

— Ей не нужна твоя помощь. В ней нет твоей души. Я не смог сделать это. — На мои глаза навернулись слезы. Ему, должно быть сложно, говорить эти вещи. Но я все равно не понимаю… я путаюсь в том, что он говорит. Не улавливаю смысла.

— Почему… именно Кристина…

Его глаза — угасающие звезды.

— Почему… Кристина?..

Почему ты всем солгал о том, что в ней моя душа?

Он больше не мог сдерживаться, и увиливать от ответа, поняла я. Он зажмурился. Открыл глаза, и сказал:

— Она беременна.

Его слова повергли меня в шок.

Что?! Кристина беременна?! Как такое возможно?! ЧТО?!

ЧТО?!

Это просто не укладывалось в моей голове.

— Это Лиам?..

— Да. Я мог по-прежнему влиять на судьбу Кристины, и прежде чем спуститься на землю, я уже знал, как поступить. Тьме всегда должно быть противостояние. Я нашел его в Кристине, потому что она твоя сестра, она дочь Изабелль. Поэтому я выбрал ее, для Сына Небес. Вы с Кристиной как две стороны одной медали, равны, поэтому я не мог загрязнить ее тьмой. Мне пришлось сказать, что в ней твоя душа, чтобы бы Падшие не следили за ней, чтобы не узнали, что она будет матерью следующего ребенка, который принесет в этот мир Свет. Они бы убили ее.

О Боже… О Боже…

Как такое возможно?

Из моих глаз хлынули слезы. Все настолько кажется очевидным, что мое сердце сжалось от боли, и от обиды, за то, что все бросаются на Рэна, словно он виновен во всех смертных грехах. На самом деле, они все забыли, какую ответственность они возложили на него.

— Кристина ее дочь? — наконец спросила я.

Дочь Изабеллы?..

— Да. Это…немного… да… — невнятно заключил он, внезапно смутившись. — Поэтому я выбрал ее. Она должна была быть с нами, чтобы Изабелль и Кристофер не настроили ее против тебя. И, в итоге, она пошла к ним в ловушку, сказав, что в ней часть тебя.

— Она знает?.. — выдавила я. Я начала осознавать, что это значит для меня — то, что Кристина моя сестра. Я вспомнила все маленькие моменты, когда мне казалось, что мы похожи, и сотни моментов, когда видела, насколько мы разные. Как такое может быть? Как Изабелль может быть матерью Кристины?! Но ведь на самом деле я не знаю о Кристине совершенно ничего.

— Нет, Кристина ничего не знает, — ответил Рэн, поглаживая мне волосы. — Я скрывал это от нее так же, как и от тебя.

Я помолчала. В моей голове расплывались мысли, становились густыми словно каша, и я пыталась уловить хоть одну.

Я снова сжала пальцы Рэна, и он склонился ко мне еще ниже, почти прикасаясь своим лицом к моей груди, когда я прошептала:

— Ты должен понять и меня.

Экейн смотрел на меня стеклянными, от притаившейся в его теле нестерпимой боли глазами.

— Я хотела умереть, — сказала я, сжимая его пальцы до боли. Каждое слово отдавалось в горле нестерпимой болью. — Мне больше не хотелось жить. Человек, потерявший все, у которого ничего нет, и, ко всему прочему, который подвергает опасности других людей, не захочет жить. Но ты пришел, и сказал, что есть кое-кто, кому требуется моя помощь. И это Кристина. Ей сейчас угрожает опасность. — Экейн замотал головой, словно пытаясь прогнать мои слова, пытающиеся проникнуть в его голову. Кончиками пальцев правой руки, я прикоснулась к его лицу. Его щеки были почти обжигающими.

Он жив, я мертва.

— Ты должен понять и меня тоже. Я не могу уйти, не рассказав Кристине правду, и не попросив прощения за то, что обвиняла ее. Я считала ее плохим человеком. — Я шумно втянула воздух. Почему я снова рыдаю? Сколько у меня еще есть слез в запасе? Казалось, я высохла, как никому не нужное позабытое озеро.

Как гнилое яблоко.

Рэн не слушал меня. Я видела по его лицу. Оно выражало искренний ужас, словно я пыталась внедрить в его голову идею, которая шла в разнобой с его мировоззрением.

Я взяла его лицо в ладони, и с усилием прошептала:

— Рэн, ты должен сделать то, о чем я прошу. Ты говорил, что не имеешь права влиять на выбор людей. Ты говорил, что они сами выбирают свой путь. Я выбрала.

— Я не могу так поступить.

— Ты можешь это сделать. Это то, что ты должен сделать. — Увы, я не обладала этой удивительной способностью зачаровать, просто глядя в глаза. — Послушай меня. — Экейн положил свои ладони поверх моих рук, желая убрать их от своего лица, но я не позволила: — Ты должен сделать это потому что я так хочу. Ты должен меня послушать.

— Если ты вернешь себе душу, мне придется убить тебя.

Его глаза заблестели от слез, и я ощутила, как мое сердце сжимается в тиски.

— Тебе не придется делать этого, — заверила я, и Рэн внезапно пришел в себя; он отстранился:

— Да, придется. Придется, потому что ты не справишься. В тебе нет совершенно никаких сил. Ты все вспомнишь, в тебе проснется ненависть, и она заставит тебя опуститься в Ад, погрузиться в ту темноту, от которой я хотел тебя уберечь.

— Сейчас я должна уберечь вас.

— Если ты вернешь душу, ты не сможешь уберечь никого, — настаивал Экейн. Его голос был решительным. — Ты лишь подвергнешь себя и всех нас опасности.

— Ты мне не доверяешь?

Конечно нет.

— Нет. Я не могу тебе доверять. — Хоть я и предполагала такой ответ, но он прозвучал жестоко и болезненно для меня. — Ты сдалась уже один раз. Я не могу позволить, этому случится вновь. Я говорил тебе, что твоей судьбой я не могу управлять. Никто не может…

— Я могу. Я сама смогу вовремя остановиться.

— В прошлый раз ты не смогла, Аура. Ты едва не потеряла рассудок, мне чудом удалось тебя спасти.

Зачем ты сделал это, если не верил, что я смогу выжить в этом мире?

— Я сделал это, потому что ты дорога мне, потому что я не смог бы жить дальше, зная, что ты больше не принадлежишь этому миру, не принадлежишь мне. Я не смогу уберечь тебя во второй раз.

— Это случится в любом случае. Чтобы ты не выбрал, и чтобы ты не сделал, конец один.

— Но я могу предотвратить смерти других людей, — сказал Рэн. Я не верила своим ушам. Его слова причиняли боль, потому что он искренне считал, что я слабая, и не смогу справиться с тем, что мне предстоит. Как я могу потом положиться на него, после этих слов? И как я могу доверять себе, если он не доверяет? Как я могу забрать Кристину из дома Ордена Света, если только не верну свою душу, и не скажу им, что вот, я пришла, заберите меня. Мне все равно придет конец, но я могу вернуть домой, в безопасность Кристину, и ее малыша.

Я сморгнула слезы.

— Я люблю тебя, — сказала я, мне не хотелось прощаться, но я должна. В моем теле совершенно не осталось сил, не осталось жизненной энергии.