Молли помогла сестре взобраться на верхнюю койку и бережно подоткнула одеяло — она готова была держать пари, что в каютах первого и второго класса простыни не были такими грубыми, а подушки — такими твердыми. Но, несмотря на это, Аннемари заснула мгновенно.

С трудом стащив с себя одежду, Молли переоделась в ночную рубашку из плотного фланелета и залезла на полку напротив сестры. На нижних полках валялись чьи-то вещи, значит, место было занято, но их владельцев пока что не было видно. Впрочем, наверху все равно было лучше. Во всяком случае, им не нужно будет отворачиваться от чьей-то задницы, если соседка решит воспользоваться туалетом, расположенным между койками. Сердце у Молли упало, когда она вошла в каюту и увидела это безобразие. Она не привыкла пользоваться туалетом на глазах у незнакомцев. Унылую картину озарял тусклый свет ламп.

Молли настолько устала, что была уверена — она заснет тотчас же, подобно Аннемари. В конце концов, они не сомкнули глаз всю прошлую ночь, прижимаясь друг к другу на деревянном облучке телеги, чтобы не превратиться в ледышки, и топая ногами в тщетной попытке хоть немного согреться. В Дун Лаогейр они прибыли чуть живыми и следующие два часа провели в ближайшем кафе, выпив бесчисленное количество чашечек горячего чаю, пока опять не почувствовали себя людьми.

Выйдя из кафе, девушки обнаружили, что дует резкий, пронизывающий ветер. Он взбивал пенные барашки на свинцовых водах Ирландского моря, когда сестры садились на паром до Ливерпуля. Молли рассчитывала хоть немного отдохнуть и отоспаться, но Аннемари всю дорогу тошнило, и большую часть времени Молли провела вместе с сестрой в туалете, где та стояла, опустив голову над раковиной. Молли молилась, чтобы во время путешествия в Нью-Йорк это не повторилось.

Поняв, что сон отказывается приходить к ней, Молли взбила подушку кулаком, чтобы сделать ее мягче, но все было тщетно. Девушка изо всех сил старалась ни о чем не думать. Когда и это не помогло, она принялась считать овец, но и это оказалось бесполезным.

«Интересно, который час?» — подумала Молли. В Ливерпуле они сошли на берег в начале шестого. К тому времени уже стемнело и пронизывающий ветер превратился в ураган. Молли сказали, что «Королева майя» пришвартована у причала и что они могут подняться на борт в любой момент. Впрочем, отплывали они только на следующий день после обеда. Причал находился всего в сотне шагов дальше по оживленной улице, битком забитой лошадьми, повозками и сотнями людей с разным цветом кожи, разговаривавших на языках, которых Молли никогда не слышала. Аннемари тащилась позади, бледная и молчаливая, как призрак, и ледяной ветер насквозь продувал их пальто, трепал юбки и забирался за шиворот, отчего у сестер вскоре начали слезиться глаза и онемели уши. Молли позволила своему воображению заглянуть вперед, когда они уже будут жить с тетей Мэгги в ее квартире в Гринвич-Виллидж, «в двух шагах от площади Вашингтона», как та писала в одном из своих писем.

Вдоль борта «Королевы майя», огромного белого парохода с тремя трубами, тянулись ряды бесчисленных иллюминаторов, похожих на маленькие черные глазки, злобно таращившиеся на них. Аннемари испуганно и жалобно вскрикнула, и Молли поспешила обнять сестру за худенькие плечи.

— Все в порядке, это всего лишь пароход. — Она достала паспорта и билеты, смирившись с тем, что их чемодан будет доставлен в каюту позже, и получила распоряжение пройти к сходням, переброшенным на палубу.

На пристани, залитой светом прожекторов, царило невероятное оживление. На борт корабля грузили провизию: мешки с мукой, ящики с вином, говяжьи бока и сетки с листовыми овощами. С дьявольским грохотом и скоростью мимо проносились тележки, гигантский кран переправлял в трюм грузы, люди сновали взад и вперед — безо всякой цели и смысла, как показалось Молли поначалу. Элегантная леди в белых мехах осторожно поднималась по сходням на верхнюю палубу судна, за ней следовал мужчина в форме, нагруженный пакетами и коробками. Повсюду слышались совершенно ненужные крики и вопли.

По хитросплетениям узких коридоров стюард проводил девушек в каюту. Под ногами едва заметно успокаивающе покачивалось судно, что казалось невероятным, учитывая ужасную погоду. Чемодан уже ждал их в каюте.

Ну вот, первая и, скорее всего, худшая часть путешествия осталась позади, решила Молли, лежа на койке. Она смертельно устала, но заснуть по-прежнему не могла, хотя и насчитала столько овец, сколько не хотела бы увидеть до конца своих дней. Откуда-то из дальней части корабля доносилась музыка.

— Я без ума от Гарри! — пела какая-то женщина.

Молли поспешно укрылась одеялом с головой, когда одна из их соседок вошла в каюту, разделась и воспользовалась туалетом, кряхтя и постанывая. Каюту наполнила ужасающая вонь. Внизу заскрипела койка, когда женщина улеглась на нее.

Вторая пассажирка явилась спустя несколько часов или несколько минут: голова у Молли кружилась от усталости, так что сколько прошло времени, сказать она не могла. Снизу донесся гортанный голос:

— Я видеть вас на палуба с мужчина. Вот как вы зарабатывать на жизнь, получать плата за гулять с мужчина? Поэтому вы плыть в Америка?

— Не суй нос не в свое дело, любопытная немецкая корова. Тебе просто завидно, потому что ни один мужчина не пойдет с тобой и за сотню соверенов.

Молли приоткрыла один глаз. Похоже, свет здесь не выключается. Она увидела молодую женщину со смазливым личиком и яркими желтыми волосами, в шляпке с мятым пером, надетой набекрень, и потертой меховой накидке. Картинно поводя плечами, она сняла шляпку и накидку, сбросила сапожки, расстегнула пуговицы атласной блузки и выскользнула из черной шелковой юбки (которая выглядела слишком тонкой для такой холодной погоды), а потом юркнула в постель прямо в нижней юбке, оставив одежду валяться на полу.

— Завтра я доложить о вас стюард. Почему у вас нет багаж? Ваше место не в каюта, а в четвертый класс с остальными иммигрантами.

— Ой, да заткнись, Герти. Ты мешаешь мне спать.

— Меня зовут Гертруда Штраус, мисс Гертруда Штраус.

— Бай-бай, Герти.

В каюте воцарилась тишина, и вскоре Герти захрапела, а Молли наконец провалилась в благословенный сон.

Герти повела Аннемари на завтрак. Оливия выждала еще несколько минут, прежде чем открыть чемодан. Она давно хотела заглянуть в него, но осмелилась только сейчас и принялась изучать содержимое.

Платья выглядели слишком уж детскими на ее вкус, но те, что побольше — очевидно, они принадлежали Молли, — можно было переделать. Однако пока она ничего не возьмет отсюда. Герти, с ее крысиными глазками и способностью все подмечать, может догадаться, что они исчезли. Нижнее белье было хорошего качества — не гламурное и не вызывающее, но на первое время сойдет. В симпатичной деревянной шкатулке лежали немногочисленные драгоценности, ничего особенного, в основном серебро: девчоночьи браслеты и брелоки на цепочках, жемчужная брошка и колечко с зеленым камешком. Оливия закрыла шкатулку и положила ее в угол, на прежнее место, после чего продолжила рыться в чемодане. Туфли не ее размера и, вдобавок, слишком простые и строгие; чулки — скорее уж она согласится умереть, чем наденет их, — чересчур толстые; две премиленькие вязанные крючком шапочки — одна белая, другая — розовая.

— А это что такое? — произнесла она вслух, заметив толстый коричневый конверт, спрятанный под крышкой.

Оливия высыпала его содержимое на кровать: паспорта, свидетельства о рождении, несколько писем с американским штемпелем и обратным адресом на обороте на имя мисс Маргарет Коннелли, дом 88, Бликер-стрит, Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк — должно быть, та самая тетка, у которой собирались поселиться девочки, — и кожаный бумажник с деньгами. Сердце замерло у Оливии в груди, когда она пересчитала их: тридцать шесть банкнот по одному фунту. 

Тридцать шесть фунтов! Она еще никогда в жизни не держала в руках такой суммы, даже половины, да что там половины — даже четверти. Знает ли о деньгах Герти? И считала ли она их? Оливия ничуть не возражала бы против того, чтобы позаимствовать парочку фунтов для себя, но пока рисковать не стоило. Если она поведет себя по-умному, то ей достанется вся сумма целиком. А потом, когда она окажется в Нью-Йорке, ее можно будет поменять на доллары.

Открыв паспорт Молли, Оливия спросила себя, а не сможет ли она им воспользоваться. Фотография внутри ничуть не походила на оригинал и явно была сделана несколько лет назад. Глаза у девушки были почти закрыты, уголки губ опущены, и вообще она выглядела, как труп. Как знать, вдруг он ей и пригодится. Все зависит от того, как будут развиваться события.

Оливия сложила вещи обратно в чемодан, закрыла его и торопливо заглянула в шкафчик к девушкам. Там обнаружились косметичка, две ночные сорочки, еще два платья и стильная темно-синяя сумочка, в которой лежали щетка для волос, пара носовых платков, карандаш и маленькая записная книжка. А вот кошелька в ней не было. Должно быть, Молли взяла его с собой, а сумочку оставила.

Оливия положила сумочку на место и откинулась на подушку, напряженно размышляя. Герти была права, когда говорила, что ей следовало путешествовать четвертым классом. Оливии пришлось покинуть Лондон в страшной спешке — она попала в очень неприятную историю с братьями Саттонами, настоящими гангстерами, которые наверняка избили бы ее до полусмерти, если бы нашли, — то есть если бы не убили на месте. А все потому, что она решила немножко подзаработать на стороне и не стала отстегивать им их долю. В конце концов, это ее тело, с негодованием подумала Оливия, и непонятно, почему она должна делиться тем, что зарабатывала на его продаже.

В Ливерпуль Оливия приехала потому, что случайно оказалась неподалеку от Юстон-стейшн[7], когда узнала, что братья Саттоны объявили на нее охоту, а следующий поезд шел до Лайм-стрит. У нее даже не было времени собрать вещи. Проведя несколько дней в Ливерпуле, она обнаружила, что в Нью-Йорк отплывает «Королева майя», и обеими руками ухватилась за представившуюся возможность. Оливия видела Нью-Йорк в кино: это было место, где она сможет сделать карьеру в шоу-бизнесе, о чем женщина мечтала уже долгие годы. Билет в четвертый класс стоил всего несколько шиллингов, которые она легко заработала на Док-роуд, куда в поисках доступных женщин слетались иностранные моряки.

Нетрудно оказалось и убедить расположенного к ней стюарда отыскать незанятое местечко в каюте третьего класса — тем самым она избавила себя от сомнительного удовольствия путешествовать под палубой вместе с иммигрантским отребьем: грязными, вонючими созданиями, обремененными хнычущими детьми и отвратительными привычками. Многие даже не умели говорить по-английски.

Стюард — его звали Эшли — отыскал свободную койку в третьем классе, в каюте Герти и сестер Кенни. Он провел Оливию сюда через кухни, потому что пассажирам было строго-настрого запрещено переходить с одной палубы на другую.

— Ты уж веди себя прилично, детка, — посоветовал он. — А если тебя застукают, не впутывай меня, пожалуйста. Я поклянусь, что и в глаза тебя не видел. И сиди-ка ты лучше в каюте, вместо того чтобы фланировать по палубе.

Оливия последовала его совету, выходя на палубу только для того, чтобы глотнуть свежего воздуха. Погода была хорошей, и путешествие до сих пор проходило гладко. Ей нравилось, что она может целыми днями ничего не делать, валяться на койке и думать о будущем.

А этот Эшли ничего, нормальный парень, его можно было бы даже назвать симпатичным, если бы не косоглазие. Но даже он, при всех своих возможностях, не мог пристроить ее на довольствие в столовую третьего класса.

— Фамилии пассажиров внесены в список, и их вычеркивают, когда они приходят на завтрак, обед и ужин. Добавить твое имя я никак не смогу, — сказал он.

По ночам Эшли приносил ей кое-что из еды: булочки, обрезки сыра, фрукты и шоколад. Оливия расплачивалась с ним так, как привыкла. Чертовски жаль, что Герти однажды увидела их вместе...

В эту минуту в каюту вошла Герти. Одна.

— А где Аннемари? — полюбопытствовала Оливия.

— Она ушла на прогулка с Ровена, милой девочкой, кто искал Молли, чтобы сыграть в карты. Такая жалость приключиться с Молли. — На круглое личико Герти набежала тень. — У корабельного доктора есть дигиталис. Ей не нужно было никуда ходить и опаздывать на пароход.

— Да, действительно, — согласилась Оливия.

Ей и впрямь было искренне жаль Молли, которая так хорошо отнеслась к ней. В отличие от Герти и большинства других людей, Молли не смотрела на Оливию свысока, как на кусок грязи под ногами. Но, как бы там ни было, похоже, тот факт, что Молли опоздала к отплытию, пойдет Оливии на пользу. Так что сожалеть, собственно, было не о чем.

В каюту заглянул офицер, очень симпатичный мальчик. Он искал Аннемари, чтобы сообщить ей новости о сестре. Девушка ничем не показала, что слышала его, и Оливия подумала, а все ли у нее дома. Но рядом случилась Герти, которая и взяла бразды правления в свои руки.

— Я медсестра, я присматривать за бедное дитя. Ей нужны капли от врача, у нее нерегулярное сердцебиение.

С этого момента Герти взяла Аннемари под свое крыло — давала ей капли, каждый день водила к врачу, уговаривала что-нибудь съесть. Сегодня Аннемари в первый раз как следует поела. По крайней мере, обе сходили в столовую, а ела там девушка или нет — другой вопрос.

— Аннемари завтракала? — полюбопытствовала Оливия.

Было бы неумно и даже опасно ссориться с Герти и вызывать ее недовольство. Она могла вспомнить о своей угрозе сообщить о ней стюарду. А расспросы об Аннемари, похоже, приводили бывшую медсестру в благодушное настроение.

Герти скривилась.

— Она съела хлеб и выпила немного молока.

— Ну что ж, это пойдет ей на пользу.

— Совсем маленькую пользу. Молли говорит, Аннемари переносить большой шок. У нее с головой...

Герти покрутила короткими и толстыми, как сосиски, пальцами у виска, оставив Оливию теряться в догадках, что она имеет в виду. Очевидно, немка хотела сказать, что девочка не в себе и что у нее не все в порядке с головой.

У Агаты отвисла челюсть, когда в аптеку вошла Молли. Девушка как раз обслуживала покупателя, который никак не мог решить, какую мазь выбрать.

— Ради всего святого, как ты здесь оказалась? — выдохнула Агата после того, как мужчина ушел. — Я думала, что ты уже пересекла добрую половину Атлантики.

— Я тоже так думала, — ответила Молли, закатив глаза. — По крайней мере, когда прощалась с тобой. Но потом я ушла и опоздала на пароход!

Он открыл дверь, и она, пританцовывая, бросилась ему навстречу. Вьющиеся черные волосы волной рассыпались у нее по плечам.

— Мы купили пиццу у Ломбарди, Лев, твою любимую, — пропела она, — с сыром, томатами, итальянскими колбасками и оливками. — Она обхватила его обеими руками за шею и объявила: — Умираю от голода. — А он, словно зачарованный, смотрел, как грива ее роскошных волос замирает каскадом кудряшек и крупных локонов, накрыв, словно водопадом, одно плечо девушки.

— Тогда давайте садиться за стол. — Левон Зариян снял кепи и пиджак и повесил их в шкафчик в прихожей. Его волосы были такими же черными и блестящими, разве что намного короче. — А где Тамара?

— В кухне, занимается последними приготовлениями. Я ей помогала. У нас есть к ужину красное вино, а в холодильнике стоит кофейное мороженое.

Он улыбнулся — Анна всегда заставляла его улыбаться.

— А для такого пиршества есть причина? Или же мы просто отмечаем пятницу, солнечный день и тот факт, что деревья в Центральном парке уже зацвели? Я сегодня проезжал мимо, и он выглядит великолепно. Пожалуй, в ближайшее время мы должны сходить туда на прогулку.

— Не думаю, что мы отмечаем нечто особенное, Лев. — Девушка повисла у него на руке, когда он направился в кухню, где Тамара готовила салат.

— Привет, любимая. — Он потерся щекой о ее щеку, а она поцеловала его в нос. Высокая и величественная, с косами, уложенными короной на голове, — ему всегда казалось, что Тамаре не место в кухне. В Армении за них все делали слуги. — С тобой все в порядке? — Жена показалась ему напряженной.

— Кое-что случилось. Но я обо всем расскажу тебе потом. — Взгляд ее прекрасных глаз метнулся к Анне, которая пыталась открыть вино.

В животе у Левона образовался ледяной комок.

— Означает ли это, что мы можем потерять ее? — Он перешел на их родной язык.

— Нет, и, пожалуйста, говори по-английски, Лев, — прошептала Тамара, — иначе ты напугаешь ее.

Никто из них не мог понять, почему лицо Анны застывало и она выбегала из комнаты, когда они иногда забывались и заговаривали на незнакомом ей языке. Быть может, она чувствовала себя исключенной из их круга или боялась того, чего не понимала?

— Лев сам откроет вино, дорогая, — сказала Тамара. Он заметил, что Анна лишь отламывает кусочки от пробки. — Иди накрывай на стол. А я сейчас закончу нарезать салат.

Ужинали они в небольшой столовой, которую освещало заходящее солнце. За столом звучали смех и шутки и царила праздничная атмосфера. Этот ужин был так не похож на унылые трапезы до того, как появилась Анна и благословила их жизнь своей яркой улыбкой и восхитительным присутствием.

Прошло уже три месяца с тех пор, как Левон нашел ее, и ему до сих пор не верилось, что она так быстро прижилась у них с Тамарой. Всего через каких-нибудь пару дней девушка начала говорить с сильным ирландским акцентом, но не о прошлом, а о настоящем. Похоже, она без вопросов и сомнений приняла его с Тамарой, называя их по именам, словно знала их обоих всю жизнь. Левон понял, что с головой у нее что-то не в порядке: ни одна нормальная девочка не смогла бы так вести себя на ее месте.

Тамара считала, что Анна от чего-то прячется.

— От чего именно? — поинтересовался Левон.

— Откуда мне знать, Лев? Она ничем не показывает, что скучает по дому или по кому-нибудь. Она никогда не заговаривает о своем прошлом, но ведь должно же оно у нее быть! Думаю, с нами Анна чувствует себя в безопасности: она знает, что мы никогда не причиним ей вреда.

Тамара и сама превратилась в совершенно другую женщину. Она разучивала с Анной песни, которые когда-то пела на свадьбах в Армении, переводила тексты, покупала девочке одежду, украшения, ленты для ее длинных волос, кошельки, сумочки и красивые туфельки. И себе она тоже купила обновки: кружевные блузки и юбки, не такие короткие, как того требовала мода, — Тамара никогда бы не осмелилась выставить напоказ колени, — и шляпку из лепестков розового бархата, элегантно обрамлявшую ее аристократическое лицо, с которого каким-то чудесным образом исчезли морщины.

Анна не пробыла у них и двух недель, когда попросила альбом и карандаш. Тамара, всегда готовая исполнить любую прихоть девочки, зашла в ближайший магазин и купила все необходимое. Когда Лев вернулся домой, она показала ему сделанный Анной рисунок: маленького улыбающегося мальчика в ночной рубашке и со свечой в руке.

— Она говорит, что его зовут Айдан. — Оба молча изучали рисунок. — Наверное, это ее брат, — в конце концов предположила Тамара.

— Интересно, а он скучает по своей сестре?

Левон впервые испытал острое чувство вины. Он поступил глупо и безнравственно, когда в буквальном смысле похитил девочку прямо на улице. Он говорил себе, что спасает ее от людей, которые оказались настолько безответственными, что затолкнули ее в такси и распорядились доставить, словно обычную посылку, по адресу, где ее никто не ждал. Не мог же он взять и оставить ее одну дожидаться того, кто мог и не прийти! Это было бы еще хуже.

На следующий день Левон, ничего не говоря Тамаре, взял рисунок с собой, когда пошел забирать такси со стоянки, написал на обороте несколько слов и опустил его в прорезь почтового ящика на доме номер восемьдесят восемь по Бликер-стрит. Если кто-нибудь беспокоился об Анне, то теперь он должен понять, что с ней все в порядке.

С тех пор она нарисовала множество набросков: еще одного мальчика, старше первого, которого, по ее словам, звали Тедди; девушку с грустными глазами по имени Молли; молодого человека по имени Финн; женщину, ровесницу Тамары, которая сидела на облаке. Тамара, чутко улавливавшая нюансы настроения Анны, была убеждена, что это ее мать и что она умерла.

— Облако означает, что она в раю, — пояснила она.

Однажды утром Тамара взяла Анну с собой на рынок на Малберри-стрит в Нижнем Ист-Сайде, где был лоток, на котором продавались итальянские кружева. Не успели они сойти с автобуса, как столкнулись с озлобленным мужчиной, который стегал кнутом старую больную лошадку, безуспешно пытавшуюся сдвинуть с места нагруженный мешками воз. Анна пришла в такое смятение, что они были вынуждены немедленно вернуться домой. В тот же день она нарисовала портрет какого-то мужчины с черными глазами и густыми бровями, оскалившегося в злобной ухмылке.

— Она даже пририсовала ему рожки, — сообщила мужу потрясенная Тамара. — А внизу страницы написала: «Доктор».

— Где этот рисунок? — спросил Левон.

— Анна порвала его на кусочки, очень медленно и тщательно, а потом выбросила их в мусорное ведро. С ней что-то случилось, Лев, я в этом уверена.

Всю ночь шел дождь, и булыжная мостовая еще блестела сыростью, когда Молли раздвинула занавески в утро своей свадьбы. Небо было затянуто тяжелыми серыми тучами, сквозь которые не пробивался ни один лучик солнца.

Через несколько часов, ровно в одиннадцать утра, она станет женой Тома Райана. Молли не отдавала себе отчета в том, что вскоре станет замужней женщиной, вплоть до вчерашней встречи со своей семьей в отеле «Георг». С ними пришла и тетка Мэгги, приехавшая в Ливерпуль прямо из Нью-Йорка. Поначалу Молли даже не узнала ее в элегантной женщине со стильной прической «под фокстрот», в строгом зеленом костюме и туфлях на высоких каблуках, столь разительно отличавшейся от старомодной учительницы, которую она помнила.

Они крепко обнялись, прослезились и уселись, взявшись за руки, на диван, заговорив о старых временах и новых событиях в Дунеатли и Нью-Йорке, и, разумеется, об Аннемари.

— Сержант МакКлоски регулярно навещает меня, но пока что полиция не обнаружила никаких следов девочки, — сообщила тетя Мэгги и почему-то слегка покраснела. — Они разослали ее описание в другие штаты, но, боюсь, до сих пор все их усилия оказались безрезультатными.

Не прошло и часа, как к ним присоединились Финн, Хейзел и Патрик, прибывшие из Ирландии. Воссоединение семьи получилось очень эмоциональным. Хейзел напомнила Молли, что в последний раз они виделись, когда она махала им вслед, а они отправлялись в Америку на повозке Джимми Муллена.

— Кто бы мог подумать, что все так обернется? — всхлипнула она.

Финн сказал Молли, что Тедди и Айдан очень скучают по своим старшим сестрам и что Нанни передает ей наилучшие пожелания. Фран Кинкейд, которая раньше занималась уборкой, уволилась, и Нанни теперь осталась одна. Хоть она и делает все, что в ее силах, но дом постепенно приходит в упадок. Никто из них ни словом не упомянул о Докторе.

Молли баюкала на руках своего первого племянника, Патрика, крупного малыша с обаятельной улыбкой, которая грозила разбить сотни женских сердец во время долгой и счастливой, как она надеялась, жизни.

И только тогда до нее дошло: все эти люди приехали издалека на ее свадьбу. Тетя Мэгги купила в Нью-Йорке новый наряд. Шинед Ларкин сшила для Хейзел чудесное платье из кремового муслина и матросский костюмчик для Патрика. Значит, все это происходит на самом деле. Завтра она, Молли, будет стоять перед алтарем в церкви Пресвятой Богородицы и станет миссис Томас Джордж Райан. Больше никогда она не будет Молли Кенни. Не совершает ли она ужасную ошибку? Она ведь почти не знает Тома, а он едва знает ее. Быть может, еще не поздно отступить?

Хейзел подтолкнула ее локтем.

— Ты сейчас думаешь о том, во что вляпалась, Молли, верно? Это видно по твоему лицу. Когда я выходила замуж за Финна, меня обуревали такие же сомнения. Держу пари, такое случается с большинством женщин — да и мужчин тоже. Это похоже на отчаянный прыжок в неизвестность, но ты должна его сделать. Время от времени приходится рисковать, иначе в этой жизни ничего не добьешься.

Чуть позже им подали роскошный ужин, но Молли кусок не лез в горло, а от вина, которое она все-таки заставила себя пригубить, ее едва не стошнило. Даже когда Финн предложил тост за нее и за Тома, девушке пришлось сделать над собой усилие, чтобы улыбнуться, в то время как в душе она обмирала от страха.

Это ощущение не покидало Молли, и когда она возвращалась домой на трамвае, сжимая в ладонях бархатную коробочку с чудесным жемчужным ожерельем и серьгами, которые тетя Мэгги подарила ей на день рождения. Она же дала Молли два фунта на свадебный подарок для нее с Томом.

— Ты лучше знаешь, что тебе понадобится для твоего нового дома, — сказала тетя. Тому предоставили служебное жилье в Аллертоне[32].

Пончики и впрямь оказались восхитительными. Левон съел три, прежде чем сказал себе, что хорошего — понемножку. Он с легкостью мог бы проглотить еще столько же, но после того, как Левон сменил баранку на кресло в конторе, он успел набрать лишний вес. Работая таксистом, он иногда останавливался выпить кофе. А теперь он обедал в ресторанчике Мак-Криди, расположенном через дорогу, где подавали невероятно вкусные гамбургеры, или же в более полезных для здоровья заведениях, если приглашал клиента на ленч — или клиент приглашал его самого.

Сейчас Левон зарабатывал в три раза больше, чем раньше, причем доходы его должны были неизбежно возрасти по мере увеличения клиентуры. Тамара уже поговаривала о том, что им давно пора переехать из квартиры в собственный дом с двориком, где Джон мог бы играть.

— В Бруклин или Куинс, — предлагала она.

— Посмотрим, — отделывался односложными ответами Левон.

Джону исполнилось всего шесть недель от роду, и он пока еще не мог даже сидеть без поддержки, не говоря уже о том, чтобы играть во дворе. Самому же Левону нравилось жить на Манхэттене, и переезжать он не собирался.

Все свое время Тамара посвящала Джону. Казалось, иногда она даже забывала о существовании мужа и Анны. Тамара подолгу гуляла с малышом и приходила в восторг, когда прохожие заговаривали с ней, принимая ее за мать Джона. На вид ей никак нельзя было дать сорок шесть лет, она выглядела достаточно молодо для того, чтобы родить ребенка. У них с мужем случился жаркий спор, когда она захотела зарегистрировать Джона, указав Левона и себя в качестве его родителей.

— Он вполне может считаться нашим сыном, — обиженно надула губы Тамара, когда Левон заявил ей, что по всем законам именно Анна его мать. — Она не проявляет к нему ни малейшего интереса, даже не глядит в его сторону.

— Как знать, все может измениться, когда она станет старше, — холодно ответил Левон. — Это то же, что украсть ребенка другой женщины. И даже если Анне все равно, мы не сможем воспитать Джона в полном неведении. Рано или поздно, но нам придется рассказать ему, что не мы его родители. Это будет подлостью с нашей стороны — утаить от него правду, Тамара, — добавил он, смягчившись, когда заметил горькое разочарование на лице у жены.

Итак, Джон был зарегистрирован как сын Анны Мюррей по адресу Гранмерси-парк, а в графе «отец» стояло «неизвестен». Тамара спрятала свидетельство о рождении в ящик комода, где хранились все важные документы.

— Мы расскажем Джону обо всем, когда ему исполнится двадцать один год, — сказала она, — и будем надеяться, что он не узнает об этом раньше.

Время летело быстро. Левон посмотрел на часы, затем перевел взгляд на пончики на застекленной витрине и едва удержался от того, чтобы не купить еще один, последний. Прошло уже почти полчаса с тех пор, как он оставил Анну в обществе превосходно сложенной Пегги Перельман. Левон вышел из кондитерской и по узкой лестнице поднялся на второй этаж, где пианистка — крошечная пожилая женщина, которой положили на стул две подушечки, чтобы она доставала до клавиш, — наигрывала легкую мелодию. Услышав ее, Левон подавил нестерпимое желание прищелкнуть пальцами. Анна стояла в последнем ряду танцоров, отбивая чечетку ногами, обутыми в маленькие черные сапожки, с такой лихостью, словно занималась этим всю жизнь.

Пегги заметила Левона и подошла к нему, улыбаясь во весь рот. Схватив его за руку, она потащила его за собой в кухоньку, исполнявшую одновременно функции конторы, и громко крикнула ему на ухо:

— Ваша дочь — прирожденная танцовщица! Или она уже брала уроки раньше?

— Нет, насколько мне известно. Позвольте объяснить, — поспешно продолжал Левон, — Анна не моя дочь, а дочь моего близкого друга, ирландца по происхождению. Его жена умерла, и почти в то же самое время он обанкротился, вот он и отправил Анну к нам, чтобы мы — я и моя жена — присмотрели за ней. Ее зовут Анна Мюррей.

Ему пришлось состряпать удобоваримую ложь, но ведь как-то следовало объяснить ее ирландский акцент, тогда как сам он говорил с армянским. Пегги, похоже, либо не расслышала его, либо же не придала значения его словам.

— У нее есть чувство ритма, она хорошо двигается — можно подумать, что кости у нее резиновые, — а поет она вообще как ангел. Я с удовольствием приму ее, мистер Зариян. Все мои ученики талантливы, иначе я просто не бралась бы за них, но такие, как Анна, попадаются мне не чаще одного раза в год. Когда она сможет начать? — нетерпеливо поинтересовалась Пегги. — Ей еще предстоит научиться прыжкам, — добавила она, словно оправдываясь.

— Может быть, завтра? — Левон испытывал чувство гордости, словно и впрямь был отцом Анны.

— Завтра было бы отлично, но ей понадобится куча всякой всячины: туфли для балета и степа, трико, майки, шорты и юбки... Я дам вам список. Поезжайте к Амелии на Деланси-стрит, скажите, что вы от меня, и она сделает вам скидку.

— Я поеду к ней прямо сейчас.

К черту дела; если в его отсутствие к нему явятся новые клиенты, им придется прийти еще раз.

— Я наблюдала за тобой, — сказала Лиззи Блинкер, когда Анна вернулась. — Я бы очень хотела, чтобы ты больше не делала этого, милая. Так можно и пострадать ни за что.

— Он взял деньги? — спросила Анна. — Я дала ему восемь Долларов, но он отказался брать их, поэтому мне пришлось оставить их на скамейке.

— Понятия не имею. Как только я увидела, что ты уходишь, я перестала смотреть в окно. Ты уже завтракала? — Завтрак был единственным, что готовила Лиззи — за все остальное отвечали слуги, — это помогало ей, по ее словам, не утратить связи со своими корнями. — Когда я была маленькой и жила в Манчестере, у нас почти никогда не было завтрака. А когда был, то нам доставался лишь хлеб с маргарином.

— И какой он был на вкус, хлеб с маргарином? — поинтересовалась Анна.

— В те времена — великолепным, но сомневаюсь, что я сказала бы это сейчас.

Теперь Лиззи готовила оладьи, гренки с корицей, омлет и блинчики из тертого картофеля. На столе всегда стояли вазы с фруктами и кувшины с соком.

— Что бы ты хотела съесть сегодня, милая? — спросила Лиззи.

— Все, что угодно, — ответила Анна. — Я умираю с голоду.

Они вместе вошли в кухню, длинную, вытянутую комнату с вымощенным черной плиткой полом и белыми мраморными столешницами. На окнах висели желтые пластинчатые жалюзи, отчего даже в самые серые и тусклые дни кухня казалась залитой солнцем. У стены стояла плита с шестью черными кружками, которые наливались малиновым, стоило включить электричество. Иногда, в страшных ночных кошмарах, Анна чувствовала, как кто-то прижимает ее ладонь к одному из кружков; она даже ощущала отвратительный запах горелой плоти. Стол представлял собой круглую мраморную крышку, покоящуюся на единственной черной ножке; он напоминал ей гриб.

— Мои подруги все время спрашивают меня, как ты ухитряешься оставаться худой как щепка, несмотря на то что столько ешь? — Хотя Лиззи прожила в Америке уже более тридцати лет, избавиться от манчестерского акцента ей так и не удалось.

— Она сжигает жир с помощью танцев, мам, вот как.

В кухню вошел Герби. Он был в ярко-желтом свитере и белых брюках. Выглядел он безукоризненно, зато его комната наверняка пребывала в ужасающем состоянии; повсюду валялась одежда, которую он отверг сегодня утром. Герби поцеловал их обеих.

— В таком случае мне остается предложить своим подругам заняться степом.

— Что мы сегодня делаем? — обратилась Анна к Герби. Она частенько забывала о таких вещах.

— Глупая девчонка! — ласково упрекнул ее Герби. — Через два часа у нас кастинг, забыла? Это для участия в новом бродвейском шоу, «Розы алые»...

— А фиалки — синие[49], — пропела Анна.

— Сахар — сладкий, — с улыбкой подхватила Лиззи.

— И вы тоже, — закончил Герби. — Обе, — добавил он с очаровательной улыбкой. — Я никого не хотел обидеть.

Лиззи поставила на стол кофейник, две чашки с блюдцами, сахарницу и кувшинчик со сливками. Фарфоровая посуда, украшенная золотой окантовкой и рисунком из крошечных бутонов роз, была тоненькой и полупрозрачной. Герби налил две чашки кофе: черный для себя, а в чашку Анны добавил сливок и четыре кусочка сахара.

— Сегодня двадцать второе июня, — заметила Лиззи, переворачивая оладьи на сковородке. Она выглядела совершенно неуместно в кухне в эксклюзивном кружевном пеньюаре, который наверняка стоил целое состояние в «Блуминдейлз»[50] или каком-нибудь другом дорогом магазине, завсегдатаем которых она была. — А это значит, что наступило летнее солнцестояние, самый длинный день в году. Когда я была маленькой, мне всегда было грустно в этот день, потому что с завтрашнего дня ночи становились длиннее. Не успеешь оглянуться, как мы уже сидим при свечах, а делать решительно нечего, кроме как ложиться спать.

Герби сделал вид, что зевает. Он регулярно прибегал к этой выходке, когда мать пускалась в воспоминания о детстве. Она заметила его зевок и заявила, что он не понимает, как ему повезло.

— Ты и твоя сестра никогда ни в чем не нуждались. Хотя вам не помешало бы время от времени испытывать нужду в чем-нибудь.

Сестра Герби, Мабель, была замужем, родила в браке двух детей и жила в Вашингтоне — Курт, ее муж, занимал важный пост в Белом доме.

Когда с завтраком было покончено, Герби решил, что им не помешает лишний раз порепетировать перед кастингом. Они с Анной, танцуя на ходу, выскочили из комнаты и помчались по коридору, мимо картин, которые так заинтриговали Левона, и впорхнули в зеркальное фойе, где их танцующие фигуры разбились на бесчисленные отражения, как будто они оказались в огромном бальном зале, полном танцующих пар, как две капли воды похожих на них. Возвращаясь обратно, они столкнулись с Кристиной, выходившей из комнаты Герби. Она заявила юноше, что ему должно быть стыдно за тот свинарник, в который он превратил свою спальню. Кристина, чернокожая служанка, работала у Блинкеров вот уже четверть века и никогда не стеснялась высказывать свое мнение вслух. Но Герби лишь отмахнулся и, пританцовывая, умчался прочь. Кристина улыбнулась, глядя ему вслед. Несмотря на дьявольскую избалованность, Герби был такой солнечной, жизнерадостной личностью, что все его обожали.

— Вы разбудите хозяина! — крикнула им вслед Кристина. Она неизменно именовала мистера Блинкера «хозяином», хоть и саркастическим тоном, чем изрядно раздражала его. — Он еще в постели.

— Какая нам разница? — откликнулся Герби.

Они закончили танец двойным пируэтом уже в кухне, где, отдав дань намерению не порывать с корнями и приготовив завтрак, Лиззи оставила грязную посуду для Кристины.

Анна поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться к кастингу. Подойдя к окну, она увидела, что скамейка, которую давеча занимал Бобби Гиффорд, пуста. Девушка надеялась на то, что он уже находится на пути в Лос-Анджелес. За парком, невидимые из ее окна, раскинулись Гувервилли, кое-как построенные из подручных материалов хижины, в которых ютились безработные со своими семьями. Эти строения были названы так в честь президента Гувера, который палец о палец не ударил, дабы помочь нуждающимся. Анна видела их лишь один раз и едва удержалась, чтобы не расплакаться.

Может, стоит позвонить Льву и рассказать ему о предстоящем кастинге, мельком подумала она. Или подождать, пока не станет ясно, получится ли из этого что-нибудь? Лучше подождать, решила девушка, хотя было бы славно услышать его голос, искренне желающий ей удачи. Проблема, впрочем, заключалась в том, что плакать ей хотелось вовсе не из-за этого — она очень сильно скучала по нему. Нет, жить у Блинкеров ей нравилось, но это все равно не шло ни в какое сравнение с теми месяцами, что она провела со Львом и Тамарой до появления ребенка, который все испортил и напомнил ей о том времени, которое она упорно старалась забыть.

С тех пор как Анна встретила Льва, она более не испытывала нужды прятаться в своем воображаемом мире. Она и здесь чувствовала себя в безопасности. Но вот присутствие ребенка в квартире лишало ее спокойствия. Анна избегала смотреть на него, боясь увидеть в нем того, кого он может ей напомнить. Так что девушка с облегчением восприняла переезд Зариянов в Бруклин, а сама поселилась у Блинкеров, хотя и представить себе не могла, что расставание со Львом причинит ей такую боль.

Финн и Хейзел жили теперь в доме Доктора вместе с Патриком и двумя своими младшими сыновьями, Кираном и Оэном. Поначалу Молли показалось, что дом остался таким же, каким она его запомнила в ту холодную февральскую ночь пять лет назад, захлопывая за собой дверь, чтобы отправиться в Америку вместе с Аннемари.

Но разница все-таки была. Едва перешагнув порог с Джоуи на руках, Молли ощутила новую, радостную и светлую атмосферу. Вошедший за ней Том держал за руки Меган и Броуди, а последним шел Финн с их чемоданом. Теперь у Финна была машина, и он встретил их на вокзале в Килдэре. Том и девочки изумленно умолкли, когда он повез их по узким и пустынным деревенским дорогам. Навстречу им не попалось ни одного автомобиля, по сторонам не было видно никаких построек, и лишь поля и холмы, поросшие изумрудно-зеленой травой, убегали к горизонту. До сих пор они выезжали только в Саутпорт или же переправлялись на другой берег реки, в Нью-Брайтон.

Стоял сентябрь. Они приехали в Дунеатли, потому что прошло уже больше пяти лет с тех пор, как Молли рассталась со своими братьями, Тедди и Айданом. Не успеет она оглянуться, как они станут мужчинами и напрочь позабудут свою сестру — точнее двух. Впрочем, Аннемари, похоже, исчезла с лица земли. Финн сказал, что каждый день ждет, когда на коврик перед дверью упадет письмо от тети Мэгги с известием о том, что их сестра нашлась, или от самой Аннемари, в котором она объяснит причины своего таинственного исчезновения. После долгого периода ухаживаний тетя Мэгги согласилась выйти замуж за сержанта МакКлоски и переехала в место под названием Куинс.

Операционная Доктора превратилась в кабинет Финна. Он открыл собственную бухгалтерскую контору в Дунеатли после того, как скончался Дорик Кеннеди, занимавшийся этим до него. Закончила свой жизненный путь и Нанни, которая тихо умерла во сне в канун Дня поминовения усопших[56]. На встречу с Создателем отправился, естественно, и Доктор, но стало ли это результатом случайности или чьего-то умысла, так никто никогда и не узнал. Отец Бирн, памятуя о презумпции невиновности, устроил ему похороны по христианскому обряду (тогда как хоронить самоубийц в освященной земле Церковь запрещала).

Хейзел воспитывала Тедди и Айдана, как собственных детей.

— У меня пятеро мальчишек, к которым, похоже, скоро добавится еще один, — сообщила она Молли, ласково похлопывая себя по огромному животу.

Малыш должен был появиться на свет в ноябре.

Тедди, которому исполнилось уже десять лет, обнял Молли так, словно она никуда и не уезжала. Он был таким же высоким и кареглазым, как Молли, — мальчик с приятным лицом, не красавец, но и не урод. А вот Айдан был точной копией Финна — симпатичный, с правильными чертами лица и синими глазами, в которых иногда вспыхивали сиреневые искорки, напоминавшие Молли об Аннемари. Он оказался намного застенчивее брата; быть может, потому, что, когда Молли уехала, ему было всего два года и его воспоминания о ней поблекли и затерялись в прошлом.

В их первый вечер Финн увел Тома в пивную О’Рейли на другой стороне площади, оставив Молли и Хейзел за кухонным столом. Посуда была уже вымыта, а маленький котенок Бабблз доедал остатки великолепной тушеной баранины, которую они ели на ужин. Дети легли спать, за исключением Тедди, который выполнял домашние задания в столовой. Молли еще предстояло покормить двухмесячного Джоуи, прежде чем самой отойти ко сну.

— Ты собираешься рожать четвертого, Молл? — полюбопытствовала Хейзел, вновь похлопав себя по животу.

Она зажгла лампу на буфете — в Дунеатли по-прежнему не было ни электричества, ни газа, хотя некоторое время назад в деревню протянули телефонную линию.

— Мне нравится число четыре — такая славная цифра, — ответила Молли, — и я предпочла бы иметь еще одного мальчика, чтобы у Джоуи появился товарищ для игр, но не стану возражать, если у меня родится девочка.

— А мы с Финном хотим девочку, но не станем возражать и против мальчика. — Хейзел рассмеялась, и ее большие карие глаза заискрились счастьем.

— Тебе повезло, — заметила Молли, — Финн работает дома. А я не вижу Тома целыми днями. Иногда он дежурит по ночам, а на следующий день отсыпается. Но я не жалуюсь, — поспешно добавила она. — Я знала, чего ожидать, когда выходила замуж за полицейского.

— Мне кругом повезло, — просто сказала Хейзел. — Ты ведь знаешь, что я выросла в приюте? — Молли кивнула, и Хейзел продолжила: — В первый раз я сбежала из дому в шесть лет. Мать тогда вышла замуж за одного парня, который оказался не готов воспитывать незаконнорожденную дочь от другого мужчины. Первые несколько лет меня каждый день наказывали просто за то, что я родилась вне брака, но, как бы они меня ни лупили, я лишь смеялась им в лицо. Их оружием был хлыст, а моим — смех. Но, Молли, — добавила Хейзел, зябко передернув плечами, — какой же одинокой и несчастной я себя чувствовала! Никто и не догадывался, что каждую ночь я засыпала в слезах. Сбежав из дому, я нашла место в одной гостинице в Килдэре, где мне не давали ни минуты покоя, заставляя стирать и гладить, таскать багаж и прислуживать за столиками. Но я лишь смеялась, словно все это доставляло мне необычайное удовольствие. Вот там я и познакомилась с Финном. Мы с ним сцепились из-за чемодана. Он настаивал, что понесет его сам, как настоящий джентльмен, а потом взял да и уронил чемодан мне на ногу. Вместо того чтобы закричать или заплакать от боли, я лишь рассмеялась. К тому времени это вошло у меня в привычку, но и Финн тоже засмеялся. Он даже попытался приподнять мою ступню и погладить ее! Я вновь рассмеялась, но на этот раз по-настоящему. Вот так у нас с Финном все и началось. С тех пор мы смеемся не переставая, и не проходит и дня, чтобы я не благословляла свою счастливую звезду, понимая, как мне повезло.

— Я уверена, что и Финн думает так же, — мягко заметила Молли. Она испуганно вздрогнула, когда Бабблз запрыгнул ей на колени и принялся умываться. — Это мальчик или девочка? — спросила она.

— Мальчик, иначе вскоре дом будет наводнен котятами, а у меня не хватит духу выгнать их вон.

— Он очень красив.

Бабблз был длинношерстым полосатым зверем, настоящим тигром в миниатюре. Молли погладила его по худой изящной спинке.

— Пожалуй, и нам стоит завести себе кота. Девочки будут очень рады.

— У Бабблза целая куча братьев и сестер, так что одного из них ты можешь увезти с собой. Нона из почтового отделения уже устала подыскивать им хороших хозяев. Тебе понадобится картонная коробка для перевозки, только в крышке надо проделать несколько дырок, чтобы он (или она) не задохнулся.

— Он, — поспешно сказала Молли. — Мне бы тоже очень не хотелось раздавать котят.

Том и Финн вернулись домой, и в то же самое время захныкал Джоуи. Хейзел принялась зажигать лампы по всему дому. Молли покормила малыша в спальне, где предстояло спать им с Томом, стесняясь обнажить грудь перед братом, хотя Финн настолько привык к тому, как кормят его собственных детей, что наверняка не обратил бы на это внимания.

Когда Джоуи решил, что с него довольно, Молли отнесла его вниз, чтобы отец помог своему сыну отрыгнуть и выпустить воздух из кишечника, на чем всегда настаивал Том, когда оказывался дома. Хейзел заварила чай и приготовила целую тарелку бутербродов с холодной бараниной.

За едой они проговорили почти до полуночи. Над Дунеатли раскинула крылья мертвая тишина, что было странно для тех, кто привык к неумолчному шуму Ливерпуля, который не спал даже по ночам. Такая же тишина сопровождала Молли и Аннемари в ту ночь, когда они крались через замерзшую площадь к дому Финна, даже не подозревая о том, что готовит им судьба.

— А мне здесь нравится, — сказал Том, когда они легли в постель. — Я бы не возражал против того, чтобы после выхода на пенсию поселиться в Дунеатли.

— Ох, Том, этого ждать еще как минимум сорок лет. — Молли поерзала, устраиваясь у него под боком, а он так крепко обнял ее обеими руками, что у нее перехватило дыхание.

— Никогда не поздно строить планы на будущее, — прошептал он.

Проваливаясь в сон, Молли слышала, как за стеной в своей спальне над чем-то смеются Финн и Хейзел.

Два письма из Управления ливерпульской полиции пришли одновременно. Первое извещало Молли о том, что, поскольку Том погиб при исполнении служебных обязанностей, ей назначена пенсия в двенадцать шиллингов и шесть пенсов в неделю. Второе предписывало ей освободить дом в Аллертоне к концу декабря. Оно лишь официально подтвердило то, о чем предупреждала ее Элси Хардкасл. Тома похоронили всего неделю назад, но Элси сочла, что Молли должна быть готовой к тому, что ей предстоит.

— Это дома для полицейских, а не для их вдов, — с горечью заметила она. — Тебе дадут три месяца на переезд. Нам с Чарли тоже предстоит съехать, когда он выйдет на пенсию.

Молли с детьми должна была жить с Ирен на Тернпайк-стрит. Мебель, которую они с Томом покупали вместе, предстояло продать. Но все откладывалось до самой последней минуты, потому что Молли хотела встретить последнее Рождество в доме, в котором они с Томом прожили пять благословенных, счастливых лет.

Лили и Паулина, в кои-то веки сойдясь во мнении, считали, что она должна уехать немедленно, дабы поскорее расстаться с домом, полным воспоминаний о Томе. Молли сочла бесполезным объяснять им, что именно поэтому она и хочет задержаться тут как можно дольше. Она была уверена, что душа Тома по-прежнему живет здесь, согревая их по ночам и оберегая днем. Кроме того, ей хотелось отложить переезд на Тернпайк-стрит на максимально возможный срок: Молли не ждала от этого переселения ничего хорошего.

Финн, приехавший на похороны, попытался убедить ее вернуться с ним в Дунеатли — и уже не в первый раз.

— Там хватит места для всех, Молл, тем более что девочкам у нас очень понравилось. Хейзел взяла с меня слово, что я попробую уговорить тебя.

Но Молли решительно покачала головой.

— Хейзел и так воспитывает Тедди и Айдана, не говоря уже о своих детях. А скоро у вас их будет четверо. Разумеется, я возьму на себя часть обязанностей, да и Рози Хьюм будет помогать, но ответственность за дом и хозяйство по-прежнему будет лежать на Хейзел. — Более того, она станет чувствовать себя лишней. Хейзел и Финн имели полное право на личную жизнь, а куда прикажете ей девать себя по вечерам и выходным? — Как бы там ни было, Ирен рассчитывает, что мы переедем к ней. Она просто убита смертью Тома: он был ее любимцем. И я буду чувствовать себя ужасно, если увезу его детей. Кроме того, я люблю Ливерпуль и попросту не хочу уезжать отсюда. — Она была членом семьи Райанов и полагала своим долгом остаться с ними, а не со своими родными.

Финн поцеловал ее в лоб.

— Жизнь — чертовски несправедливая штука, сестренка. Если кто-нибудь и заслуживает счастья, так это ты.

— В браке с Томом я была самой счастливой женщиной на свете, и это длилось целых пять лет, Финн. Даже если я больше никогда не улыбнусь, этого счастья у меня не сможет отнять никто.

Ближе к вечеру Левон вышел из комнаты, чтобы взять бутылку шампанского. Через несколько часов Пегги принесла еще одну. В ту ночь они спали рядом на кружевном покрывале — было слишком жарко, чтобы забираться под него, — и занимались любовью с таким пылом и страстью, каких Левон еще никогда не испытывал. На следующий день оба решили, что поедут домой поездом. Он заказал отдельное двухместное купе, и они любили друг друга всю дорогу до самого Нью-Йорка.

— Спасибо, Пегги, — начал было Левон, когда они ступили на перрон Центрального вокзала.

Их толкали со всех сторон, а шум стоял просто оглушительный. После всего, что случилось между ними, он боялся прикоснуться к своей спутнице из страха, что их кто-нибудь увидит.

Пегги приложила кончики пальцев к его губам.

— Не благодари меня, Лев, и я тоже не буду говорить тебе «спасибо», — прошептала она. — Мы оба сделали именно то, что хотели. И, Лев, я не жду, что мы продолжим наши отношения, оказавшись дома, на своей территории. Ты не из тех мужчин, что любят интрижки, я знаю. — Она пожала великолепными плечами. — Но если будет желание, ты знаешь, где я живу. Пока, хороший мой. — Пегги торопливо поцеловала его в губы и исчезла.

— Фу! — Меган оттолкнула от себя тарелку после первой же ложки и скорчила самую зверскую рожицу, на какую только была способна. — Какая гадость! — Одуванчик, сидя на серванте, с интересом наблюдал за происходящим, надеясь, что его угостят остатками.

— Ешь немедленно! — скомандовала Ирен. — На этой улице живут дети, которые отдали бы правый глаз за такое рагу.

— Нет, не отдали бы. — Меган отвернулась от стола и умудрилась скорчить еще более зверскую рожицу. — По вкусу оно похоже на червяков.

— Меган... — начала было Ирен, но Молли не дала ей договорить.

— Она права, Ирен. Мясо и впрямь не очень вкусное. А что скажут остальные? Оно вам нравится?

Броуди и Джо покачали головами, а Томми заявил:

— Мне нравятся червяки, — и сунул ложку в рот.

— Вот! — торжествующе воскликнула Ирен, словно это что-то доказывало.

Молли забрала у Томми тарелку.

— Не надо это есть. Сейчас я схожу и куплю нам всем рыбных котлет с картофельными чипсами. — Рыбу она позволить себе не могла. — А вы, Ирен? Купить и вам?

— Нет, спасибо. Я съем это. — К ужасу Молли, по морщинистым щекам пожилой женщины покатились две крупные слезы. — Я хотела сделать как лучше, — всхлипнула она. — Я решила хоть как-то компенсировать то, что не даю ни пенни на содержание дома. Ты платишь за все, Молли, даже за аренду, хотя тебе надо кормить четверых детей и себя. Вот я и подумала, как будет здорово, если я куплю дешевого мяса. — Она жалобно шмыгнула носом. — Я стала обузой, верно? Ужасной обузой. Если бы не ты, мне бы пришлось просить милостыню.

Молли поспешно схватила кошелек и отправила всех четверых детей за чипсами.

—  Купите шесть порций и возвращайтесь как можно быстрее, чтобы они не остыли, — распорядилась она.

— Мне придется нести их самой, правда, мамочка, потому что я — старшая?

— Да, Меган, только постарайся не испачкать платье.

— Ирен, — сказала Молли, когда дети ушли, — никакая вы не обуза. Вы мать Тома, и я люблю вас, как и все мы. — Она сомневалась, что может говорить от имени Меган. — Мы бедны, но все-таки не настолько, чтобы покупать мясо у Максвелла или испорченные овощи на Сент-Джон-маркет. — Ирен часто приносила раздавленые помидоры, упавший на землю картофель или подгнившие фрукты.

— Я думала, что помогаю всем нам! — запричитала Ирен.

— Да, так оно и есть. Не знаю, что бы я без вас делала. Разве я смогла бы ухаживать за мистером Петтигру, если бы вы не присматривали за Томми — и остальными детьми, пока они на каникулах и не ходят в школу? — Но пока Молли не было дома, она ужасно беспокоилась о том, что может случиться у Меган с Ирен, учитывая, что ее нет рядом и выступить в роли третейского судьи она не может.

— Я считала себя весьма обеспеченной, когда мальчики присылали мне деньги.

— Что ж, теперь они больше не могут этого делать, не так ли?

Брайан потерял работу диспетчера, когда «Ливерпуль тул компани» закрылась. Майку уже несколько лет не повышали зарплату, а мебельный бизнес Эноха шел далеко не так хорошо, как раньше. В Британии появилось около двух миллионов безработных, так что найти себе место стало почти невозможно. Молли, которая каждое утро читала «Таймс» мистеру Петтигру, знала, что все началось в 1929 году с краха американской фондовой биржи. Круги по воде разбежались очень далеко, затронув весь западный мир. Молли считала, что ей еще повезло, ведь у нее есть крыша над головой, пенсия в двенадцать шиллингов и шесть пенсов в неделю плюс еще десять шиллингов, которые она получала у мистера Петтигру. Мать Агаты, миссис Брофи, ставшая теперь миссис Реймонд, — порекомендовала ее компании, для которой шила перчатки, так что Молли немножко подрабатывала еще и у них. Все вместе это означало, что они кое-как сводили концы с концами. Она даже ухитрялась каждую неделю откладывать несколько пенни на одежду для детей.

— Я очень ценю то, что вы избавили меня от необходимости готовить еду, — сказала Молли, обращаясь к Ирен. — Я бы ни за что не справилась еще и с этим, помимо всего прочего. — Откровенно говоря, она бы справилась, вот только говорить об этом Ирен было бы неразумно. — Но я бы просила вас больше не покупать мясо у Максвелла.

— Хорошо, — с благодарностью пролепетала свекровь.

На нее было жалко смотреть. Все время, пока не вернулись дети с чипсами, она сокрушалась о смерти Тома, хотя минуло уже пять лет с тех пор, как он предстал перед Создателем. Молли слушала ее, поддакивая в нужных местах. Она предпочитала думать о Томе, вспоминать, каким он был, когда был жив, полон сил и планов на будущее.

После чая Молли повела свое семейство на прогулку по Скотланд-роуд. Джо и Броуди держали ее за руки, Меган шагала впереди, возглавляя процессию, а Томми тащился последним, пиная камешки и корча страшные рожицы собственному отражению в витринах магазинов.

Солнце клонилось к горизонту, и стало прохладнее. Соленый воздух нес с собой свежесть и бодрил. Молли громко чихнула. Как же приятно было хотя бы ненадолго сбежать от свекрови и вырваться из дома, в котором царила напряженная атмосфера. Когда Молли уходила, внешне все выглядело мирно и спокойно, но она не сомневалась, что новый кризис непременно разразится в ближайшие же дни.

А на Скотланд-роуд бурлила кипучая деятельность. В обе стороны мчались битком набитые трамваи, неустойчиво раскачиваясь на рельсах. Вдоль тротуаров сплошным потоком, хотя и помедленнее, двигались легковые автомобили и грузовики. Многие магазины были до сих пор открыты. У булочной Таннера выстроилась небольшая очередь — там за полцены продавали черствый хлеб. На каждом углу попадались пабы, дела которых, как всегда, шли более чем успешно. У входа в каждый из них толпились дети. Среди них попадались совсем еще малыши, надеявшиеся получить монетку у пьяниц, выходящих из дверей, хотя было еще слишком рано. Эти крошки будут стоять на своих местах до самого закрытия, одетые в настоящее рванье, босые, с огромными глазами, горящими на умудренных лицах маленьких старичков. Молли вспомнила мясо, выброшенное ею совсем недавно, и ощутила острое чувство вины. По сравнению с ними ее собственные дети питались и одевались неизмеримо лучше, да и ее жизнь была гораздо более устроенной, чем у большинства женщин. Те, кому повезло найти работу, по двенадцать часов в день и больше работали на грязных вонючих фабриках или в прачечных, где от жары и духоты было буквально нечем дышать.

Мимо прошла шумная толпа мужчин. С громким топотом они брели по тротуару, занимая и часть мостовой. Водители злобно давили на клаксоны, возмущенные столь бесцеремонным вторжением на их территорию. Один из мужчин замедлил шаг, пристроившись рядом с Молли. Она почувствовала, как испуганно прижался к ней Джо.

— Привет, Молл! — с лукавой улыбкой сказал мужчина.

Он был примерно ее возраста, очень красив, хотя и худ, как щепка, с копной черных вьющихся волос и смеющимися карими глазами. На нем была чистая, хотя и просвечивающая от старости рубашка и вельветовые брюки, подпоясанные веревкой.

— Ой, привет, Гарри. Я тебя сначала не узнала. Куда это вы направляетесь?

Мимо них в явной спешке проходили все новые и новые мужчины. Один из них обронил на ходу:

— Пошевеливайся, Гарри. Хоть на пять минут забудь об очередной юбке!

— «Чернорубашечники» идут маршем по Воксхолл-роуд, Молл. А мы с приятелями собираемся надрать им задницы. — Его карие глаза засверкали. — Пойдешь с нами?

— С четырьмя детьми?

— Заняться политикой никогда не рано, Молл.

— Политика — одно, а драка с «чернорубашечниками» — совсем другое. — Хотя она не сомневалась, что Меган и Томми с радостью присоединились бы к шествию.

— Ладно, не бери в голову. Пока, Молл.

Ускорив шаг, мужчина устремился вперед, догонять своих товарищей, расправив плечи и явно предвкушая хорошую драку.

— Пока, Гарри. Будь осторожен, — крикнула Молли ему вслед.

Гарри Бенедикт жил чуть дальше по Тернпайк-стрит и, что называется, положил на нее глаз. Он часто останавливал ее, чтобы перекинуться парой слов. Молли не возражала. Женщины табунами гонялись за Гарри, и ей льстило, что она ему нравится. Бывший докер, он потерял работу три года назад. Гарри был возмутителем спокойствия, коммунистом и постоянно сеял смуту, подогревая недовольство своих товарищей. Один из его приятелей-коммунистов нашел для него подработку на красильной фабрике Джонсона в Бутле.

— У них как у масонов, — неодобрительно ворчала Ирен. — Рука руку моет.

Ирен люто ненавидела Гарри. Он не только был сомнительной личностью, но и совершил непростительный грех, появившись на свет в семье протестантов. Один раз он рискнул постучать к ней и попросил позвать Молли, но Ирен не пустила его на порог. Мнением Молли, которая шила перчатки в гостиной, она даже не поинтересовалась. Молли хотела было хорошенько отчитать свекровь, но потом решила придержать язык. Ради спокойной жизни приходилось идти на любые жертвы.

В окне дома, где Гарри жил вместе со своей бабушкой, симпатичной старушкой лет восьмидесяти, которая, вопреки ожиданиям, явно гордилась внуком, постоянно торчали написанные от руки объявления. Они извещали о маршах, демонстрациях и митингах — ячейка компартии собиралась два раза в месяц по понедельникам в «Козленке и сапоге» на Эвертон-роу, Лига гуманистов — над «Кооп Холл» у Лондон-роуд, а антифашисты заседали по разным пабам на Док-роуд.

Иногда Молли подумывала о том, чтобы сходить на одно из таких заседаний — на них пускали всех желающих, а больше и пойти-то особенно было некуда; в кино она не была уже много лет, потому что не могла себе этого позволить. Кроме того, там непременно оказался бы и Гарри Бенедикт. Встречаться с ним открыто она не хотела — это было бы предательством памяти Тома, зато насладиться его вниманием в течение пары часов она бы не отказалась, хотя потом разверзнется настоящий ад, когда об этом узнает Ирен.

Тем временем они подошли к «Ротонде», театру, в который когда-то регулярно наведывалась по субботам Ирен вместе со своей подругой Этель, ныне покойной, и куда Молли обещал сводить Том, но так и не собрался. На этой неделе там выступали Констанция Оллбрайт и Эдмунд Уайт — музыкальный дуэт, исполняющий песенки из шоу, идущих в Уэст-Энде, если верить афишам.

Молли с детьми дружно повернули назад. Это была крайняя точка их маршрута, и Меган повела их обратно к Тернпайк-стрит.

Вдалеке раздались пронзительные свистки и крики. Молли подумала, что это, наверное, Гарри с приятелями схлестнулись с «чернорубашечниками» и теперь туда прибыла полиция, чтобы прекратить беспорядки.

Она ушла во время второго антракта, после того как Бетси подтвердила, что действительно встречается со своим парнем. Его звали Дэйв, и он работал на товарном складе на Док-роуд, — или, в просторечии, Доки. Молли уже видела заключительный акт, и теперь ей хотелось лишь одного — побыстрее добраться домой и подумать об Аннемари. Сегодня вечером ей казалось, будто сестра находится совсем рядом, живая и здоровая. Молли попыталась представить, как Аннемари выглядит сейчас, став на одиннадцать лет старше, но у нее ничего не получалось. Для нее она навсегда останется тринадцатилетней, с длинными черными волосами и фиалковыми глазами.

Ах, если бы она могла поговорить о ней с кем-нибудь! Но ее поняла бы только Агата, а сейчас было слишком поздно, чтобы идти в гости к подруге. Ирен знала о ее неудавшейся попытке уплыть в Америку, но рисовала мрачное будущее, постигшее Аннемари, а некоторые из ее предсказаний были и вовсе ужасными.

Пошел дождь. Загорелись фонари, бросавшие размытые оранжевые пятна на мокрые тротуары. Молли спешила домой, на Тернпайк-стрит, когда чей-то голос произнес:

— Разве я не обещал проводить тебя домой? — И рядом появился Гарри Бенедикт. Должно быть, все это время он прождал ее у входа в театр.

— Ты что, следишь за мной? — раздраженно поинтересовалась Молли.

Капли дождя на его темных вьющихся волосах сверкали, подобно бриллиантам. Почему он не носит кепку?

— Женщине опасно ходить по Скотти-роуд по ночам одной.

— Не говори глупостей, ничего со мной не случится. Кроме того, еще не очень поздно; всего-то половина десятого.

— Ты спешишь?

— Конечно, спешу. Идет дождь, а на мне новая шляпка. — В «Т. Дж. Хьюз» она стоила девять шиллингов и одиннадцать пенсов, и Молли не хотелось, чтобы она испортилась.

— Давай зайдем сюда на минутку.

Гарри взял Молли за руку и почти втащил в дешевое кафе, где подавали рыбу с картофельными чипсами. Девушка за стойкой едва не упала в обморок, когда увидела его.

— Привет, Гарри, — игриво пропела она. — Что я могу для тебя сделать?

— Принеси нам, пожалуйста, два чая наверх, Рита, и побыстрее.

— Одну минутку, Гарри. Я быстро.

— Лестница вон там, Молл, — и он подтолкнул ее в нужную сторону.

— Вижу. Что ты, черт тебя возьми, задумал, Гарри Бенедикт?

Поднявшись по узкой лестнице, Молли вошла в небольшую комнату, обставленную разнокалиберными столиками и стульями. Ее каблук угодил в дыру в линолеуме, и она едва не упала. В углу сидел пожилой мужчина и ел чипсы из бумажного пакетика. Он коротко кивнул им в знак приветствия. Гарри сказал:

— Привет, Билл. Как дела? — И получил в ответ равнодушное пожатие плечами.

На каждом столике стояли соль, перец и бутылочка с уксусом, а вот скатертей не было.

— Это похоже на «Ритц»[68], — сказала Молли.

— Ты всегда язвишь? — поинтересовался Гарри, когда они сели.

— Нет, — призналась она. — Ты единственный, с кем я веду себя так.

А потом она вдруг спросила себя почему. Пожалуй, таким способом она старалась отвадить Гарри или хотя бы держать его на расстоянии. Если так, то у нее ничего не получалось.

Рита сдержала слово и почти мгновенно появилась с двумя кружками чая.

— Хочешь чипсов, Гарри? — Она приглашающе затрепетала ресницами. — За счет заведения.

— Нет, Рита, спасибо. Чая достаточно.

Девушка удалилась, зазывно покачивая бедрами и оглядываясь, чтобы проверить, смотрит ли Гарри ей вслед, но он не сводил глаз с Молли.

— Сегодня после обеда я был на лекции, — сказал он.

— И о чем она была? — заинтересовавшись, спросила она.

— О Гитлере и о той угрозе, которую он представляет для Европы. — В кои-то веки Гарри выглядел очень серьезным и даже озабоченным.

— Разве Гитлер представляет собой угрозу для Европы?

— И очень большую, по словам лектора, доктора Штайна. — Гарри многозначительно откашлялся. — Он преподает в университете в Лондоне. Германия в одностороннем порядке разорвала Версальский договор, ввела воинскую службу по призыву и начала программу перевооружения. Гитлеру необходимо жизненное пространство. Сначала он захватит Австрию, потом Судеты. И кто знает, куда он направится дальше? Но, куда бы он ни устремился, фашистская Италия последует за ним.

— Ты хочешь сказать, что он может попытаться покорить и нашу страну? — Молли не верила собственным ушам.

— Только после хорошей драки, — и Гарри причмокнул губами, словно радуясь тому, что она может начаться.

— Драка? Война? Но последняя война закончилась совсем недавно. — Молли отодвинула чай и вскочила на ноги. — Я не хочу этого слушать, Гарри. И знать тоже ничего не хочу.

— Нельзя закрыть глаза и заткнуть уши, Молл. — Он с сожалением посмотрел на нее, словно считал, что она слеплена из другого теста.

— Я смогу, если захочу, — упрямо заявила она, но вновь опустилась на прежнее место.

— Вся проблема в том, — сказал Гарри, — что правительство тоже закрывает на все глаза. Наша страна должна начать перевооружаться. Но находятся люди, ратующие за политику умиротворения.

— Не уверена, что понимаю, что это значит, — призналась Молли.

— Это значит, что они считают, будто нужно позволить Гитлеру делать все, что он захочет, пока он не трогает нас. — Гарри разозлился, и Молли не рискнула заметить, что такой подход представляется ей вполне разумным, хотя и трусливым.

Старик, сидевший в углу, собрался уходить.

— Закуришь, Билл? — предложил Гарри.

— Не откажусь.

Гарри достал пачку дешевых сигарет «Вудбайнз».

— Возьми пару. А спички у тебя есть, приятель?

— Есть, только дома. Спасибо, Гарри, ты славный малый. — И старик удалился шаркающей походкой.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом! — взмолилась Молли, когда его медленные шаги затихли на лестнице.

— Хорошо, — согласился Гарри и тоже закурил. — Давай поговорим о том, почему ты побледнела как смерть, когда я упомянул о том, что «Королева Мэри» отплывает в Америку. Ты спросила, направляется ли корабль в Нью-Йорк; может, ты бывала там?

— Почти, но не совсем. — Молли рассказала ему, что случилось когда-то, умолчав, по обыкновению, о том, что касалось Доктора, и закончив свой рассказ словами: — С тех пор я не видела Аннемари. Мой брат, Финн, ездил в Нью-Йорк, пытаясь найти ее, но безуспешно. Там живет наша тетя, которая продолжает поиски. Я и сама очень хотела бы побывать когда-нибудь в Нью-Йорке, но мне придется подождать, пока дети не подрастут.

— Быть может, мы поедем туда вместе?

Это представлялось Молли настолько невероятным, что она решила — не будет большого вреда, если она согласится и скажет, что да, это вполне возможно. Молли обвела взглядом убогую комнатку с разнокалиберной мебелью и грязными запотевшими окнами. Интересно, где сейчас Аннемари? В какой комнате она находится? Молли понадеялась, что та комната лучше этой, но, по крайней мере, ей было грех жаловаться на компанию.

— Чем занимается твой брат?

— Он работает бухгалтером в Ирландии, в деревне под названием Дунеатли, в которой мы все родились, Он женат на Хейзел, и у них восьмеро детей: четыре мальчика и четыре девочки. — Молли улыбнулась. Хейзел рожала очередного ребенка каждые пятнадцать месяцев. — С ними живут и мои младшие братья, Тедди и Айдан, так что у них там полный дом детей. — У нее были фотографии всех детишек. Она с удовольствием повидала бы их — и Хейзел заодно. В последний раз Молли видела свою невестку, когда была в Ирландии с Томом, девочками и Джо. С тех пор Финн дважды наведывался в Ливерпуль. — Мне действительно пора идти, Гарри.

— Я попрошу у Риты газету, чтобы твоя шляпка не промокла. — По его симпатичному лицу скользнула улыбка. — Видишь, я тоже могу быть галантным, когда захочу.

После долгого ленча, во время которого оба говорили, не умолкая, и почти не обращали внимания на то, что едят, Анна пригласила Бобби к себе в квартиру, чтобы познакомить его с Лиззи. Она уже сообщила ему, что Лиззи приходится ей свекровью, а Олли — свекром, но что «он проводит столько же времени в Лос-Анджелесе, сколько и Герби, — продюсирует картины сына».

— Это очень странно, — заметил Бобби. — Жены в одной части страны, мужья — в другой. Вас разделяют тысячи миль.

— Это очень удачная договоренность. Она означает, что Герби и Олли могут заниматься всем, чем душа пожелает, не опасаясь вмешательства со стороны своих жен.

— Не стану спрашивать, чем они занимаются, — мрачно заявил Бобби.

Анна рассмеялась.

— А я бы и не сказала вам, даже если бы вы спросили.

Когда они вернулись домой, Лиззи принимала ванну. Кристина предложила приготовить кофе, пока Анна показывала Бобби апартаменты. Он замер перед картинами, пораженный до глубины души.

— Неужели это настоящий Пикассо? — поинтересовался он, и Анна ответила, что да. Бобби с трепетом коснулся полотна рукой. — Настоящий Пикассо. Должно быть, эта картина стоит целое состояние.

— Когда Лиззи покупала ее, она стоила совсем дешево. Эта картина у нее уже долгие годы. Как и большинство остальных.

Анна широким жестом обвела полотна, написанные художниками, чьих имен она не могла вспомнить. Подобно Льву, она предпочитала картины, на которых у людей было два глаза, нос, рот и узнаваемые тела с руками и ногами в нужных местах.

— Вы восторгаетесь моей художественной коллекцией? — В комнату вплыла Лиззи в слаксах и трикотажном джемпере.

— Она поражает воображение, миссис Блинкер, — почтительно отозвался Бобби. — Это все равно что иметь собственную картинную галерею.

— Неплохо для девчонки, почти шестьдесят лет назад родившейся на задворках Манчестера, а? — весело заметила Лиззи. — Можете называть меня Лиззи. А вы кто?

— Бобби Гиффорд, мэм... Лиззи. Мы с Анной нашли друг друга в парке.

Лиззи громко расхохоталась.

— А я нахожу в парке лишь смятые сигаретные пачки да иногда перчатки. Пожалуй, мне следует ходить туда почаще, если там попадаются такие молодые люди, как вы.

Тут Кристина подала кофе. Они уселись и проговорили, казалось, целую вечность. Лиззи сообщила, что в Музее современного искусства выставлена потрясающая новая работа Пикассо.

— Она называется «Герника», в честь маленького городка, который немцы разбомбили во время войны с Испанией. Вы слышали об этом, Бобби?

— Я слышал о Гернике, да, но не о картине. — Бобби в волнении хлопнул себя по колену. — Вот почему я хотел бы работать в «Стэндард». «Стар» — провинциальная газета. Мне хочется освещать мировые новости, а не вопросы, которые рассматривает местный совет или церковь. Сомневаюсь, что кто-нибудь в Спрингфилде знает о том, что в Европе идет война.

— Ах да, война, — с мрачным видом подхватила Лиззи. — У меня до сих пор в Манчестере живут родственники, которым я иногда пишу. Кажется, у них была самая холодная зима за всю историю, и им не хватает практически всего. Я регулярно отправляю им посылки с продуктами.

— А я всегда пеку для них кекс, — вставила Анна. Она начинала чувствовать себя лишней.

— Да-да, дорогая, конечно. Наверное, это самый шикарный кекс с цукатами и орехами, который пекли когда-либо, он весит целую тонну. Ну, мне пора. — Лиззи поднялась со стула. — Я секретарь Комитета по переизбранию президента и должна присутствовать на очередном заседании. Эрик, наверное, уже ждет внизу в машине.

— Она очень мила, — заметил Бобби, когда Лиззи ушла. — Вам повезло, что у вас такая свекровь. Моя теща была сущей ведьмой. Не удивлюсь, если она занималась черной магией в кухне своего дома в Куинсе и околдовывала людей, включая меня.

— Я не знала, что вы были женаты.

По какой-то непонятной причине у Анны вдруг защемило сердце. С чего бы это? В конце концов, она сама была замужем, и какое ей дело до того, что и Бобби женат?

— Я даже не знаю, женат я или нет, — честно ответил Бобби. — Когда мы с вами встретились в первый раз, я был женат, но моя супруга вернулась к своей матери после того, как я потерял работу и вот-вот должен был потерять и нашу квартиру. Меня она с собой не позвала. Хотя я бы ни за что не пошел с ней, — поспешно добавил он. — Я бы лучше застрелился, чем согласился жить со своей тещей. Так что она могла запросто развестись со мной — моя жена, а не теща, я имею в виду. Пожалуй, мне стоит навести справки.

Анна коротко и смущенно рассмеялась.

— Как у вас все запутано!

— Ну, не настолько, как у вас.

— Мое семейное положение совершенно однозначно. Герби — и Олли — приезжают к нам на Рождество. Мы с Лиззи приезжаем в Лос-Анджелес, когда Олли собирается выпустить на экран очередную картину с Герби в главной роли; но я не могу уехать, когда у меня спектакль, так что я была там всего три раза.

Чему она была очень рада. Чем меньше она виделась с Герби, тем лучше, хотя до сих пор питала к нему искреннюю привязанность. Но замужество пришлось очень кстати: оно позволяло ей держать мужчин на расстоянии. Если не считать Льва, Анна не обращала внимания на представителей противоположного пола. Она вдруг поняла, что Бобби Гиффорд стал первым мужчиной, к которому ее потянуло. Были в нем душевность и открытость, казавшиеся искренними, а не напускными.

— Чем бы вы хотели заняться сегодня вечером? — поинтересовалась Анна. — Быть может, посмотрим шоу?

Слишком поздно она вспомнила о том, что Бобби приехал в Нью-Йорк повидаться со старыми друзьями. Кроме того, именно мужчина должен был приглашать женщину на свидание, а не наоборот. Проблема заключалась в том, что Анна была слишком неопытна в таких вопросах. Она бы не смогла флиртовать даже ради спасения собственной жизни и не умела вести пустые разговоры.

— Я забыла, вам нужно повидаться с другими людьми, а не только со мной.

— Другие люди подождут, — со свойственной ему прямотой заявил Бобби. — Я бы предпочел остаться с вами. — И он одарил ее взглядом, от которого по телу Анны прокатилась волна радостного возбуждения.

— И я предпочла бы остаться с вами.

Ей не следовало так говорить. Женщинам полагается изображать неприступность, но Анна не знала, как это делается, как не знала и того, что говорить дальше.

Бобби, похоже, заметил ее смятение. Подойдя к ней, он нежно поцеловал ее в губы.

— Вы замужем, — сказал он, — но у меня складывается впечатление, что вы не влюблены в Герби без памяти. Это правда? — Она яростно закивала. — Возможно, я до сих пор женат, но я не люблю свою супругу. Завтра я могу не получить работу, на которую рассчитываю. Если мне это не удастся, я подыщу любую другую, чтобы остаться в Нью-Йорке и быть рядом с вами. — Он вопросительно приподнял брови. — Ну что, остановимся на этом и посмотрим, что будет дальше?

Анна снова кивнула. Она прильнула к Бобби всем телом, а он обнял ее и зарылся лицом в ее волосы. Они просидели так очень долго, в тишине, но при этом каждый знал, какие чувства испытывает другой.

Анна пожелала сохранить в тайне тот факт, что она является матерью Джона. Благодаря Герби ее имя и так регулярно появлялось на страницах светской скандальной хроники.

— Представляете, какими будут заголовки газет? — с содроганием спрашивала она. — «АННА МЮРРЕЙ, СУПРУГА ГЕРБИ БЛИНКЕРА, ПЕЧАЛЬНО ИЗВЕСТНОГО СВОИМИ ЛЮБОВНЫМИ ПОХОЖДЕНИЯМИ, ВОССОЕДИНЯЕТСЯ С ДАВНО ПРОПАВШИМ СЫНОМ». Тут же налетит целая стая репортеров, которые непременно раскопают кучу нелицеприятных подробностей.

Об этом знали только Лиззи и Кристина, хотя позже о случившемся все-таки придется рассказать и Олли с Герби.

Лиззи, которая повела себя очень благородно, вернулась вместе с Джоном в Бруклин, чтобы помочь Айвсам подготовиться к похоронам.

— Не можем же мы оставить их в руках чужих людей, — заявила она.

Маму и папу Джона похоронили на кладбище Хоули-Кросс после того, как в соборе Святого Патрика по ним отслужили поминальную мессу. На похороны пришли сотни людей: подруги Тамары из Бруклина, друзья Джона из школы (каникулы еще не закончились) и друзья отца с Манхэттена. Джон и представить себе не мог, что папа пользовался такой популярностью — мать всегда относилась к нему, как к неудачнику, — отдать ему последние почести пришли коллеги-адвокаты, сотрудники его конторы, управляющий кафе «МакКриди», где обедал отец, и кое-кто из его старых клиентов. Были здесь и представители шоу-бизнеса: муж Лиззи, Олли Блинкер, прилетел из самого Лос-Анджелеса, чтобы сказать последнее «прощай» своему лучшему другу Левону Зарияну.

— Другого такого человека, как Лев, больше не будет, — со слезами в голосе сказал он, и собравшиеся закивали головами в знак согласия.

Когда все закончилось, Джон вместо с Блинкерами вернулся в апартаменты на Пятой авеню. Он спал в комнате Герби, где гардероб был забит вещами, в которых он бы не согласился показаться на людях даже под страхом смерти: костюмы кричащей расцветки, десятки пар белых брюк и пестрых свитеров. Стены украшали увеличенные фотографии Герби и Анны. По мнению Джона, Герби был пижоном с чересчур длинными волосами. Имей он в этом вопросе право голоса, он непременно высказался бы против того, чтобы Анна выходила за него замуж.

Было решено, что отныне Джон поселится в апартаментах на Пятой авеню, а дом в Бруклине будет продан. Когда же вернется Герби — а тот приезжал только на Рождество, — он сможет спать в комнате своей сестры.

— Если Герби это не понравится, что ж, ничего не поделаешь, — заявила Лиззи со своим смешным и странным акцентом, который умудрилась сохранить даже после того, как две трети жизни провела в Нью-Йорке.

Она попросила собрать всю одежду из гардероба и отдать ее в комиссионный магазин.

— Для Герби она стала слишком старомодной; он больше никогда ее не наденет, — заявила она. — Не знаю, почему он сразу не взял эти вещи с собой. Полагаю, он решил, что полностью обновит гардероб в Лос-Анджелесе.

В дальнейшем в стенном шкафу будет висеть одежда Джона, хотя он сомневался, что сумеет заполнить его хотя бы на четверть.

Ему нравилось, что вокруг него суетятся Лиззи и Кристина, — мать была практичным человеком и не признавала сюсюканья и чрезмерного внимания. Анна тоже не баловала его проявлениями материнской любви, но Джон полагал, что все это оттого, что она привыкла, чтобы люди носились с ней самой, и просто не знала, как это делается. Она тенью скользила по квартире, отстраненная и прекрасная, с печальной и грустной улыбкой. Анна не читала ничего, кроме театрального раздела в газетах. Иногда она садилась к большому белому пианино и принималась наигрывать что-нибудь одним пальцем, подпевая себе глубоким голосом с придыханием, при звуках которого Джон испытывал восторг и по спине у него пробегали мурашки.

— Однажды я исполняла эту песню в спектакле, — говорила она. Или: — Это из моего нового шоу. Мы еще не начали репетировать. Что ты об этом думаешь? «О Дэнни-бой, — пела она, — вставай, труба зовет, по узким долинам и горным склонам...» Это моя любимая песня. Я пела ее, когда была маленькой.

Пока что никто не заикнулся о школе. А когда Джона спросили об этом, он заявил, что хотел бы вернуться туда, где учился прежде. Каждый день из Бруклина в Манхэттен отправлялись тысячи людей, так что не будет ничего страшного в том, если он будет ездить в обратную сторону. Джон уже предвкушал, как расскажет одноклассникам о том, что живет теперь на Пятой авеню у одного из старых друзей отца. И еще он узнал, что в жилах его течет ирландская, а не армянская кровь, хотя рассказать им об этом он не мог.

Миссис Гавелок оказалась добродушной и общительной дамой лет пятидесяти с копной седых кудряшек и внушительной грудью. Она приветствовала Молли широкой улыбкой и помахала, словно веером, анкетой, которую та только что заполнила.

— Вы именно та, кто нам нужен, миссис Райан. Присаживайтесь и чувствуйте себя, как дома.

— Благодарю вас. — Молли опустилась на стул по другую сторону письменного стола.

Миссис Гавелок уложила свою могучую грудь на крышку стола и скрестила руки. Она вновь улыбнулась.

— Нам срочно требуется еще один человек в расчетном отделе, и ваше появление для нас — как подарок судьбы; ведь вы работали в банке и в билетной кассе «Ротонды» — я сама частенько ходила туда в молодости, — так что привыкли иметь дело с деньгами, и эта вакансия — как раз для вас. Получать вы будете четыре фунта, десять шиллингов и шесть пенсов, и всегда имеется сверхурочная подработка, если у вас возникнет такое желание.

Молли ощутила огромное разочарование.

— Но я надеялась получить место на поточной линии, где могла бы работать вместе с Агатой Фрейзер, той самой женщиной, которая и рассказала вам обо мне.

Было нечто романтичное в том, чтобы стоять на конвейере во время войны, и Молли уже предвкушала, как напишет об этом детям. А вот работа в расчетном отделе романтикой и не пахла.

— Видите ли, миссис Райан, — запротестовала миссис Гавелок — она по-прежнему улыбалась с таким видом, словно ничуть не сомневалась, что добьется своего, — в расчетном отделе очень нужен такой человек, как вы, умеющий обращаться с цифрами. Вы сделаете нам огромное одолжение, если согласитесь взяться за эту работу. В пятницу день зарплаты, и мне приходится самой сидеть в отделе, потому что остальные сотрудники не справляются, а это значит, что я пренебрегаю собственными обязанностями. — Подавшись вперед, она негромко добавила: — Скажу вам по секрету: для того, чтобы работать на поточной линии, особого ума не требуется — Да и зарплата там гораздо ниже.

Молли не выдержала и рассмеялась.

— Ну, хорошо, уговорили, я согласна. Но сначала я должна спросить вас кое о чем. Вы отпустите меня на рождественские праздники? Я дала честное слово своим детям, что приеду в Ирландию встретить праздник вместе с ними.

— Разумеется, — тут же ответила миссис Гавелок. Она протянула руку. — Добро пожаловать на борт, миссис Райан. А теперь пойдемте со мной, я попрошу мистера Пэрриша объяснить вам, что к чему.

— Вы хотите, чтобы я начала прямо сейчас?

Молли намеревалась вернуться в «Бон Марше» и купить платье, которое она присмотрела там вчера, но потом решила, что разумнее будет начать зарабатывать деньги, а не тратить их.

Вместо ответа миссис Гавелок взяла ее за руку и буквально потащила за собой в расчетный отдел, словно боялась, что новая сотрудница вдруг возьмет и исчезнет.

В канун Нового года Молли осталась дома, чтобы присмотреть за детьми, а Агата и Фил отправились на вечеринку. Поначалу Агата и слышать об этом не желала. Молли, дескать, пойдет на вечеринку вместе с ними, а она найдет кого-нибудь еще, кто согласится посидеть с детьми. Но Молли заверила ее, что просто не хочет никуда идти.

— Я не в настроении веселиться, честное слово, — устало пояснила она.

— Ты все еще беспокоишься о своем брате?

Она все рассказала Агате о Финне.

— Наверное, я никогда не перестану волноваться.

Но дело было не только в этом; она никак не могла забыть об Эсме и о других женщинах, чьи мужья погибли или попали в плен, в Гонконге и других городах. Молли заново переживала смерть Тома, пустоту и одиночество, которые испытывала тогда и от которых не могла отделаться сейчас, в канун Нового года.

Перед уходом Агата уложила Памелу спать, но Донни, которому исполнилось десять, ложиться не пожелал, и они с Молли играли сначала в карты, а потом — в «лилу»[82] и «лудо»[83]. Он был очаровательным мальчиком, развитым не по годам, и Молли почти все время проигрывала.

Когда им надоело играть, она приготовила чай для себя и чашку теплого молока для Донни, который явно устал. У него слипались глаза, так что он едва осилил молоко, и она уложила его в кровать.

— Теперь я до следующего года не увижу маму с папой, — сонно улыбнулся Донни, когда Молли укрывала его одеялом.

— Правильно, хороший мой. Когда ты проснешься, уже наступит одна тысяча девятьсот сорок второй год.

Пожалуй, она будет только рада, когда празднества закончатся и жизнь вернется в обычное русло.

В окружающем мире, казалось, воцарилась сверхъестественная тишина, когда Молли сошла вниз. Она отодвинула штору и выглянула в окно. Шел снег. Мимо проехал автомобиль. Он двигался так медленно, что мотор его работал почти беззвучно, а свет фар был едва виден за снежными хлопьями. На крышах домов напротив уже красовались снежные шапки. Содрогнувшись, Молли отпустила занавеску и включила радио. Вера Линн[84] пела «Мы снова встретимся». Молли выключила радиоприемник — эта песня всегда заставляла ее плакать.

Повинуясь внезапному порыву, она подошла к телефонному аппарату в холле и позвонила в Дунеатли. Сегодня она уже разговаривала с детьми и пообещала снова перезвонить после полуночи, чтобы поздравить всех с Новым годом.

— Это я, — сказала она, когда Хейзел сняла трубку. — У вас там, похоже, сумасшедший дом. Что происходит?

— Айдан встретил в пабе уличного скрипача и привел его домой. Джо и Томми наяривают «собачий вальс» на пианино. Остальные наверху играют в прятки. Никто из детей еще не спит, даже Бернадетта. — Несмотря на кавардак, Хейзел, судя по голосу, была вполне счастлива. — Да, знаешь, что у нас случилось, Молл? Финн пригласил своих сотрудников в Килдэре на вечеринку и домой вернулся очень поздно — всего несколько минут назад, — но подарил мне чудесную брошку. Это золотая птичка, а вместо глаз у нее вставлены крошечные бриллианты. Ну разве твой брат не замечательный муж?

— Замечательный, — согласилась Молли.

И еще у него нечистая совесть. Она готова была держать пари, что он был с Ивонной, а не с сотрудниками из своей конторы. Молли положила трубку, жалея о том, что позвонила. Ее одолевали дурные предчувствия.

Выключив свет в коридоре, она распахнула входную дверь. На улице шел снег; с неба падали снежинки, крупные и мохнатые, как мячи для гольфа. Она уже собралась закрыть дверь, когда вдруг раздался чей-то голос:

— Это ты, Агата?

У садовой калитки кто-то остановился. Когда человек подошел ближе, Молли увидела, что это мужчина, солдат в запорошенной снегом форме цвета хаки.

— Агата и Фил ушли на вечеринку, — сообщила она ему. — А я сижу с детьми.

— А, в таком случае прошу прощения. Я просто хотел пожелать им счастливого Нового года. — Он повернулся и зашагал обратно к калитке.

— Куда вы идете? — окликнула его Молли, когда он открыл калитку, собираясь уходить.

— Не знаю. — Мужчина пожал плечами. — В паб, скорее всего. Там, по крайней мере, тепло.

— Здесь тоже тепло, и я могу приготовить вам чай, если хотите. — В такую ночь она просто не могла повернуться к солдату спиной, особенно в канун Нового года. — Вы приехали издалека? — спросила Молли, когда он перешагнул порог и затопал ногами, стряхивая снег с сапог, который отваливался крупными комьями. — Снимайте шинель.

— С нее натечет лужа, — предостерег он ее.

— Ничего страшного, это просто линолеум.

Молли отнесла его шинель в кухню и повесила ее рядом с бойлером. На рукаве у него красовались две полоски; это означало, что он — капрал. Шинель намокла только снаружи, а внутри была совершенно сухой. Молли поставила чайник на огонь и вернулась в коридор, где мужчина отряхивал свою фуражку.

— Повесьте ее вон туда, на свободный крючок, — посоветовала она, — а потом проходите в комнату и присаживайтесь у огня. Чайник скоро закипит.

Солдат прошел в гостиную и протянул ладони к камину.

— А здесь очень уютно, — заметил он.

Он был высоким и очень худым, с темно-синими глазами и каштановыми волосами. На его изможденном лице было написано голодное выражение, и Молли спросила себя, всегда ли он так выглядит или же просто давно не ел по-человечески.

— Агате и Филу примерно неделю назад привезли уголь, поэтому на Рождество мы не мерзли. Но с завтрашнего дня снова начнем экономить. — Найти топливо было очень трудно. — Откуда вы знаете Агату? — поинтересовалась она.

— Мы с Филом дружим еще со школы. Меня зовут Майк Брэдли. — Мужчина взглянул на нее прищуренными синими глазами. — Я был свидетелем на их свадьбе, и вы тоже там были. Я в этом уверен. Вас зовут Молли, вот только вашей фамилии я не помню.

— Райан, Молли Райан. Агата хотела, чтобы я стала замужней подружкой невесты, но я отказалась. Тогда я была на восьмом месяце беременности и выглядела бы совершенно нелепо. Боюсь, что не припоминаю вас. В тот день я не очень хорошо себя чувствовала, но Фил часто вспоминает своего лучшего друга Майка — вы первым поступили в университет из их школы. — Она услышала, как засвистел в кухне чайник, и пошла готовить чай. — Вы приехали издалека? — вновь спросила Молли после того, как принесла ему чай в огромной кружке Фила.

— Из Северной Шотландии. Нам дали пять дней отпуска, и я как последний дурак решил приехать домой, чтобы повидаться с женой. — Он выразительно закатил глаза, словно для того, чтобы подчеркнуть свою глупость. — Я добирался сюда два дня, ехал на поезде и автобусе, голосовал на дороге, даже шел пешком. Прошлую ночь я провел в зале ожидания на вокзале, но когда вернулся домой, оказалось, что моя жена уехала. — Последовала недолгая пауза, и он вновь заговорил тусклым, невыразительным голосом: — Я постучал к соседям в надежде, что они знают, куда она подевалась. Но там живут какие-то новые люди, и женщина, которая открыла мне дверь, сказала, что моя жена уехала со своим мужем.

— Мне очень жаль, — ласково сказала Молли. — Вам следовало предупредить ее о своем приезде.

— Я думал об этом, но потом решил не делать этого. — Майк улыбнулся, но улыбка получилась такой же тусклой, как и голос. — Видите ли, я не доверяю своей жене. Она уже изменяла мне, и я решил подвергнуть ее испытанию. На «гражданке» я был учителем, поэтому, наверное, тесты и испытания для меня — дело привычное. Разумеется, я не рассчитывал, что она будет терпеливо ждать у окошка моего появления, особенно в канун Нового года. Я думал, что она может быть у своей матери или кого-нибудь из подруг, и в этом случае собирался просто завалиться спать и увидеться с ней утром. — Он вновь помолчал, сделав глоток чаю. — Честно говоря, я бы не удивился, если бы она ушла с другим мужчиной, но никак не мог предполагать, что он живет здесь постоянно. Поговорив с соседкой, я поднялся наверх, и оказалось, что там повсюду разбросаны его вещи.

— И что вы теперь собираетесь делать?

Майк уставился на огонь.

— Я уже несколько раз задавал себе этот вопрос, с тех пор как женился на Джиллиан, и ответ остается неизменным — понятия не имею.

— Все зависит от того, насколько сильно вы ее любите, — испытывая неловкость, пробормотала Молли.

Должно быть, он уловил ее состояние, потому что снова закатил глаза и сказал:

— Простите. Полагаю, у вас был тихий, спокойный вечер, а потом явился я и выложил вам печальную историю своей незамысловатой жизни. По правде говоря, по дороге я пропустил пару стаканчиков виски. Обычно я бываю неразговорчив, а не болтлив — спросите Фила, он подтвердит.

Молли рассмеялась.

— Собственно говоря, я рада, что вы оказались здесь, — хотя ради вашего же блага я бы предпочла, чтобы это случилось по иному поводу. Донни лег спать, и здесь стало слишком тихо. Я уже начала жалеть, что не пошла на вечеринку с Агатой и Филом.

— Кстати, а почему вы не пошли с ними?

— Я была не в настроении развлекаться. Если бы я пришла на вечеринку, то все расплакались бы, глядя на мое несчастное лицо. — Она и впрямь сделала несчастное лицо, и Майк улыбнулся. На сей раз улыбка вышла искренней.

— Вы голодны? — спросила Молли. — Если да, я могу приготовить что-нибудь на скорую руку. У меня осталась курица, немножко консервированной фасоли, отварная брюссельская капуста и холодный вареный картофель — представления не имею, для чего Агата хранила все это. Если я сложу эти продукты на сковородку и разогрею, можно придумать какое-нибудь иностранное название, и получится блюдо, которого вы еще никогда не пробовали.

— У меня слюнки текут. — Майк расслабился и выглядел уже не таким напряженным и озабоченным, как вначале. — Как говаривал мой старик отец: «Мой желудок думает, что мне перерезали горло». С тех пор как вчера утром я уехал из Шотландии, во рту у меня маковой росинки не было, не считая пары бутербродов.

— Тогда я быстро. Включите радио, если хотите, но не слишком громко, чтобы не разбудить детей.

— Я лучше послушаю, как шипит и потрескивает огонь: это успокаивает.

В кухне Молли бросила на сковородку кусок сала и принялась резать картофель, когда в дверях появился Майк Брэдли.

— Я только что вспомнил: ваш муж был полицейским, и он погиб. Полагаю, вы не вышли замуж вторично, в противном случае не сидели бы одна в новогоднюю ночь.

— Вы правы, не вышла. Мне нет никакой нужды сидеть в одиночестве. У меня четверо замечательных детей, которые сейчас живут в Ирландии, где я встречала с ними Рождество, но потом решила, что должна что-нибудь сделать для победы. — Кружочки картофеля упали на сковородку и зашипели. Молли задумалась на мгновение, а жарил ли кто-нибудь брюссельскую капусту до нее. — Я поселилась у Агаты в сентябре прошлого года и работаю на той же фабрике, что и она.

— Вам повезло, — с восхищением заметил Майк и посмотрел на сковородку. — Все, у меня потекли слюнки. Лучше я пойду, чтобы не опозориться окончательно.

Десять минут спустя она передала ему готовое блюдо вместе с бутылочкой коричневого соуса и кусочком хлеба, «чтобы подчистить тарелку», и кусочек рождественского кекса на десерт.

— Это самый необычный рождественский кекс, который вы когда-либо пробовали. Я испекла его с мармеладом, потому что сухофрукты в буквальном смысле слова исчезли с прилавков магазинов, и глазури на нем тоже нет. Представляете, правительство издало распоряжение, ограничивающее использование сахарной глазури «для украшения выпечки и хлебобулочных изделий»!

— Нет, я не знал об этом. — И Майк с жадностью набросился на еду.

Молли вдруг показалось, что однажды она уже видела, как мужчина поглощает еду с таким же энтузиазмом, но не сразу вспомнила, что это был Зеке Пенн «У Чарли» — он называл паб «забегаловкой». С тех пор она ничего о нем не слышала. Каждый вечер Гарри Бенедикт провожал Зеке в отель «Адельфи», опасаясь, что кто-нибудь отберет у него куртку. Молли вдруг поняла, что, в отличие от Тома, вспоминает Гарри очень редко, что, впрочем, было вполне объяснимо — он сыграл в ее жизни эпизодическую роль.

— О чем призадумались?

Вздрогнув, Молли подняла голову. Майк закончил есть и теперь собирал остатки корочкой хлеба.

— Думаю, что не погрешу против истины, если скажу, что это было самое вкусное блюдо, которое я когда-либо пробовал. Мои поздравления шеф-повару.

Ресницы Молли затрепетали.

— Благодарю вас.

Майк спросил ее о детях, и она рассказала ему о них все, а потом сама поинтересовалась, чем он занимается в армии.

— Я переводчик. Почему я должен заниматься своим делом в шотландской глуши, остается для меня загадкой. Я рассчитывал, что буду работать в Лондоне, но армейская лингвистическая служба расквартирована именно там. Я регулярно прошу перевести меня в действующую армию, но начальство столь же регулярно отказывает мне. До войны я преподавал иностранные языки и свободно говорю по-немецки, по-французски и по-испански, так что, наверное, в этом качестве я им более полезен.

Они по очереди отвечали на вопросы друг друга. Это помогало им отвлечься от собственных проблем. Майк понравился Молли, и она догадывалась, что нравится ему, но между ними все равно сохранялась дистанция. Вместе их свели лишь обстоятельства, так что после сегодняшней ночи они запросто могут никогда больше не встретиться.

Перед наступлением полночи Молли включила радио, и они услышали, как удары Биг Бена возвестили наступление Нового года. Молли надеялась, что они обойдутся без поцелуев, и испытала облегчение, когда Майк лишь кивнул головой и сказал:

— С Новым годом, Молли.

— И вас также. — Она кивнула в ответ.

Вскоре домой вернулись Агата и Фил. Последний был очень рад увидеть старого друга, и двое мужчин говорили и никак не могли наговориться даже после того, как женщины легли спать — на следующее утро их ждали на фабрике «Гарстон электрикс».

Когда Молли, умытая и причесанная, вошла в кухню, Фил уже ушел на работу, а Агата готовила кашу детям на завтрак.

— Не заходи в гостиную, — прошептала она. — Майк еще спит на диване.

Когда они вечером вернулись домой, Майка уже не было.

— Наверное, уехал обратно в Шотландию, — предположила Агата.

Публикуется с разрешения Orion Publishing Group при содействии Synopsis Literary Agency (Россия)

Переведено по изданию: