Самый крупный из современных биографов Гитлера — Иоахим Фест — в 1995 г. сказал, что со временем портрет Гитлера становится все более расплывчатым и неясным^{4}, а автор одной из наиболее интересных и относительно недавних биографий Гитлера Райнер Цительман подчеркивал, что «исследования истории Гитлера только начинаются»^{5}. Эти исследования тем более важны, что в истории современного мира (в политическом и нравственном отношении) Гитлер сыграл столь значительную роль, что, как писал Перси Шрам, «определение своего отношения к фигуре этого странного и страшного человека составляет первостепенный политический долг каждого»^{6}. Немецкий социолог Ю. Кока считал, что любое адекватное объяснение нацизма и особенностей истории общества в Третьем Рейхе возможно лишь при выяснении несводимой ни к каким структурным проблемам немецкой истории роли Гитлера в этих процессах^{7}. В обеих тоталитарных системах XX в. — советской и нацистской — трудно переоценить роль харизматических лидеров. Огромной трагедией современного мира было то, что в России в лице Ленина и в Германии в лице Гитлера демократия имела врагов исключительно большого калибра, они воплощали собой волю к власти в уникальной для нашего времени степени. И Гитлер и Ленин были продуктом эпохи сильных политических страстей, оба чувствовали себя в своей тарелке только в среде, где стремление к власти через заговоры, агитацию и силу было главной целью бытия. В этой безрадостной политической стихии Гитлер, как и Ленин, был полным властелином. Гитлер обладал таким же интеллектуальным эгоизмом, никогда не сомневался в себе, был безжалостен в личных отношениях, предпочитал силу дискуссии и, что особенно важно, был способен сочетать абсолютную верность одной долговременной цели с ловким оппортунизмом^{8}.

Биографию Гитлера следует рассматривать как биографию Бисмарка, Ришелье или Кромвеля; историку уже нет необходимости внушать, что Гитлер был отвратителен, что он — главный злодей XX в., а Третий Рейх — ужасен: такие метафизические и морализаторские позиции уже не помогают на пути продвижения к истине, что, собственно, составляет цель истории. Несмотря на справедливость обличений, обвинений и морализма в отношении истории Третьего Рейха, все же следует констатировать, что первоначальный успех, которого добился Гитлер, является беспрецедентным в немецкой истории, а его некоторые военные достижения вообще не имеют себе равных в современной истории. С другой стороны, существует опасность, что, ограничивая повествование личностью Гитлера, можно легко фальсифицировать историю, даже не отходя от исторической правды. Сейчас очевидно, что немцы верили скорее в фюрера, чем в обскурантистскую доктрину нацизма, соответственно и Гитлер чувствовал себя неким универсальным гением, наподобие Фридриха Великого^{9}; наверное поэтому Гитлер и не терпел фамильярности.

Как писал один из самых проницательных биографов Гитлера Перси Шрамм, Гитлер, исходя из объективно ясных и определенных посылок, действовал совершенно безрассудно, почти полностью теряя контроль над собой, при этом под тяжелейшим бременем ответственности его нервы напрягались до такой степени, что он переставал быть адекватным и словно превращался в медиума. Соответственно, указывал Шрамм, сложно прийти к заключению, до какой степени к действию его побудила логика, а до какой — врожденный инстинкт^{10}. К тому же Гитлер был очень скрытным человеком, поэтому оппоненты обычно его сильно недооценивали; эта недооценка во многом и была причиной его сенсационных успехов на первом этапе карьеры. Необыкновенный для немца темперамент Гитлера, его невероятную энергичность и эмоциональный напор часто объясняют тем, что он был психически больным человеком, психопатом, злые на язык берлинцы говорили, что от злости Гитлер кусает ковер (называли его Teppichbeifier). Вероятно, Гитлер в самом деле был психопатом, как и Лютер, Торквато Тассо, Жан-Жак Руссо, Наполеон, Бетховен, Маркс, Бисмарк, Ван Гог, Ницше. Немецкий психолог Ланге-Эйхбаум писал: «Психопатическая аффективность может стать побудительной причиной, которая развивает талант, расширяет и углубляет его. Внутренняя нервозность, беспокойство, изменение настроения позволяют увидеть многие вещи в самом различном освещении. Таким образом, взгляд на возвращающееся, на постоянное, на существенное обостряется. Психопат — с его быстрыми изменениями представление о жизни, вечной жаждой раздражения, жадностью к новому — проникает в многочисленные области. Это расширяет горизонт, развивает внутренние возможности, даже раскрывает неведомый до сих пор талант»^{11}. Известный итальянский судебный криминалист Чезаре Ломброзо утверждал, что гений — это безумие.

Как бы там ни было, но мнимая или истинная психопатия Гитлера усиливала действие его харизмы на людей. Иные историки усматривали причины гитлеровской харизмы в другом: итогом гитлеровской биографии Вернера Мазера является утверждение о том, что Гитлер — это результат интенсивного кровосмесительства (Produkt einer dichten Inzucht); биограф перечисляет при этом 250 предков фюрера^{12}. Это исследование показывает кровосмесительные связи у предков Гитлера, но вряд ли дает ясную перспективу в интерпретации его исторической роли.

Прежняя марксистская историография предлагала интерпретацию не Гитлера и его харизмы, а национал-социализма в целом, поэтому в данном вопросе она помочь не в состоянии. Представления марксистской историографии о Гитлере как о циничном узурпаторе и кровавом маньяке, действовавшем в интересах реакции, следует отбросить: уничтожение политических противников, гибель огромного количества народа в концентрационных лагерях и холокост не были для Гитлера самоцелью, но лишь побочными продуктами войны. Если попытаться релятивировать происшедшее в Третьем Рейхе, может быть, Гитлер уже и не будет казаться сумасшедшим или глупцом? Может быть, логичнее будет считать, что вряд ли найдется человек, начисто лишенный добродетелей или хотя бы благих порывов? Может быть, следует избегать желания представить Гитлера смехотворным и жалким по той причине, что он в итоге проиграл: ведь Наполеон тоже проиграл. Слишком много разумных людей ему доверяло — в 1958 г. Голо Манн писал: «Если бы Гитлер имел толику умеренности, то для Германии начался бы легитимный период истории и Гитлер правил бы до сих пор»^{13}. То, что смог сделать Гитлер до 1938 г. — это беспрецедентная революция в дипломатии. Фест в своей великолепной биографии Гитлера повторил ту же мысль: если бы Гитлер умер в 1938 г., его рассматривали бы как самого значительного государственного деятеля в истории^{14}. Не случайно уже к 1935 г. 1133 улицы и площади во всем мире были названы именем Гитлера^{15}. У него была глубокая политическая интуиция, бесспорный стратегический дар, великолепная память (составляющая главный компонент интеллекта), он необыкновенно быстро читал, умел точно и убедительно излагать свои мысли. Гитлер прилично изъяснялся на французском языке: он изучал его в реальной школе 5 лет по 5 часов в неделю, а на фронте совершенствовал свои знания. Иозеф Попп, долго проживший в Америке, оценивал знание Гитлером английского языка как поразительно хорошее^{16}. Из философов Гитлер больше всего читал и часто цитировал Шопенгауэра^{17}. В библиотеке Конгресса США хранится личная библиотека Гитлера. Собрание состоит из 2 тысяч книг и прочих материалов, найденных в Рейхсканцелярии в Берлине, в Бергхофе, или в Бергене у Берхтесгадена. Там много литературы псевдорелигиозного содержания, книг о нордическом духе и расистской литературы. Характерные пометки Гитлера свидетельствуют о его внимательном чтении этих книг. Гитлер читал в переводах Софокла, Гомера, Аристофана, Горация, Овидия. Особенно он любил старые немецкие сказания и почти наизусть помнил 25 тысяч строк «Парсифаля». Его живейший интерес вызывали Лютер, доминиканский монах Савонарола, Цвингли, Кальвин, учения Конфуция и Будды. В заключении в Ландсберге он читал Трейчке, Ранке, Маркса и мемуары Бисмарка^{18}.

Гитлер обладал бесспорными светскими талантами (очевидцы отмечали его австрийскую манерность и склонность к жестикуляции^{19}); он умел втереться в доверие к обиженным и неимущим слоям общества и сохранить их уважение во времена духовного упадка; у него было великолепное чутье момента и почти сверхъестественная способность извлекать выгоду из ошибок, совершенных его политическими противниками. Он смог быстро и безжалостно расширить ограниченную власть, которая попала ему в руки в январе 1933 г., и по прошествии двенадцати месяцев стал хозяином страны.

Как и многие диктаторы до него (Наполеон или Цезарь, например), Гитлер, обладая прекрасной памятью, был жадным читателем, умел отыскивать и запоминать факты, чтобы затем при любой возможности их использовать, подкрепляя свои идеологические посылки. Особенно большое впечатление производила его способность удерживать в голове огромное количество фактов и цифр: Гитлер часто спорил с адмиралом Редером о калибрах английских кораблей и неизменно выходил победителем. По мнению Редера, Гитлер, благодаря упорным занятиям и изучению технической документации, имел весьма обширные познания в разных сферах организации и строительства ВМФ, а в знании деталей, благодаря своей превосходной памяти, превосходил даже специалистов^{20}. Аргументацию подкрепляли его удивительные способности рассказчика; он мог импровизировать на любые темы из своего прошлого или фронтовых переживаний^{21}. Шпеер, во время войны регулярно обсуждавший с Гитлером проблемы вооружений, не уставал поражаться его компетентности: Гитлер всегда знал, какими видами вооружений и боеприпасов оснащен вермахт; он помнил калибр снарядов, длину стволов орудий и дальность их стрельбы, количество важнейших видов военной продукции и запасов снарядов, хранящихся на складах, объем их месячного производства. Шпеер писал, что Гитлер легко ориентировался в технических процессах и легко разбирался в планах и чертежах, его вопросы свидетельствовали о детальном знании. За короткое время доклада он успевал схватить суть даже самых сложных обсуждаемых проблем^{22}. С другой стороны, стоило Гитлеру столкнуться с ясным и незамутненным сознанием, он сразу утрачивал свою силу убеждения. Так, вспоминают, что на одном из совещаний двое молодых офицеров прервали его и с фактами в руках доказали, что приводимые Гитлером сведения устарели. После этого тот, даже не пытаясь спорить, покинул помещение^{23}.

Шпеер, попавший под месмерическое влияние Гитлера, писал, что «при обсуждении строительных планов в полной мере проявлялась способность Гитлера быстро схватывать суть проекта, зрительно соединять горизонтальную проекцию и виды в разных ракурсах в единое пластическое целое. При обилии дел государственного уровня, при том, что речь шла о 10–15 стройках в разных городах Рейха, он, даже имея дело с измененными проектами, месяцы спустя немедленно разбирался в чертежах и вспоминал, на каких изменениях он настаивал прежде»^{24}. Объем познаний Гитлера об архитектуре (не бывая прежде в Париже, в июле 1940 г. он для своих спутников провел экскурсию в только что захваченной французской столице на таком уровне, будто долго жил в этом городе и специально его изучал) и его потрясающее умение схватывать исторические и архитектурные детали общеизвестны. Это, без сомнения, указывает на то, что у Гитлера были хорошие профессиональные задатки архитектора. Мемуары Шпеера особенно интересны по той причине, что их «неискренние разоблачения Гитлера задним числом» вызывали у современников, и после 1945 г. оставшихся лояльными Гитлеру (например, у скульптора Арно Брекера), негативную реакцию^{25}. Напротив, апологетические воспоминания о Гитлере оставил архитектор Герман Гислер^{26}, который также был фаворитом Гитлера.

Конечно, невелико удовольствие погружаться в гитлеровское мировоззрение до тех глубин, где нет ясных ответов, где все начинает зависеть от вкуса и посторонних обстоятельств, но это нужно сделать, так как в этом и заключается смысл изучения истории. В процессе изучения гитлеровской идеологии и ее критического переосмысления оказывается, что одна из самых больших проблем в том, что истоки этой идеологии элементарны и имеют прежде всего инструментальное значение. Важно понимать, что, как и уничтожение мирового капитала для большевиков, так и ликвидация евреев для Гитлера были скорее метафизическими принципами, способом мобилизации, нежели настоящей целью идеологии.

Ядро гитлеровской идеологии составляет расизм, который, как и представления Гитлера о «жизненном пространстве», основывался на мнимых «научных» представлениях того времени. Гитлер, как это он обыкновенно делал, создал свой расизм на основе чтения всевозможной литературы и бесед, содержание которых он удерживал в памяти и всякий раз ловко приспосабливал к новым обстоятельствам. Расовую концепцию Гитлера определили тексты Гобино, Дарвина, Чемберлена и большого числа популярной литературы часто случайного характера. Установить всех авторов трудно: в отличие от Гиммлера или Геббельса, скрупулезно фиксировавших книги, которые они прочли, Гитлер этого не делал и редко ссылался на авторов — то ли по причине забывчивости, то ли из желания выдать ту или иную концепцию за свою собственную.

Показательной для гитлеровских идеологических ценностей является речь от 13 августа 1920 г., когда он выступил с обоснованием собственного антисемитизма; эта речь так и называлась: «Почему мы антисемиты». В выступлении фюрер в первую очередь сосредоточился на арийцах и их созидательной роли в истории; Гитлер считал, что именно они создали древнеегипетскую, античную и персидскую цивилизации. Евреи же не обладали истинной культурой, которая отразилась бы в достижениях изобразительного искусства, архитектуры (их храмы, по словам Гитлера, строили чужаки) или музыки. Гитлер утверждал, что для «арийцев» работа — это этическое понятие и общее дело, а у евреев — это наказание за первородный грех. Они «трудятся» лишь на собственное благо и исключительно из эгоистических побуждений, что проистекает из их материализма и погоней за наживой^{80}. Гитлер говорил, что гениальнейшей идеей еврея Маркса является организация рабочих против национального капитала и во благо интернациональному капиталу, то же относится и к мировой торговле. В той речи Гитлер проводил ясную линию различия между национальным промышленным капиталом, который приносит пользу народу и государству, и международным капиталом, существующим за счет спекуляций и никакой пользы никому, кроме евреев, не несущим. В заключительной части своей речи Гитлер развивал мысль о том, что со времен Древнего Рима евреи проникали в другие государственные образования, разрушая при этом последовательно расу, культуру и государство. Разрушение государства, подрыв трудовой этики и расовой чистоты народа — вот, на его взгляд, три основных цели евреев. Для него не было плохих или хороших евреев — по его мнению, все они действовали в соответствии со своей расой и кровью. Гитлер говорил, что быть социалистом означает быть антисемитом, ибо социализм — это противоположность материализму и «маммонизму», социалист должен действовать исключительно в интересах нации. Таким образом, по Гитлеру, социализм, антисемитизм и национализм — нераздельны. Гитлер-идеолог часто употреблял слова «раса», «народ» и «племя» как синонимы, хотя как политик — практик Гитлер (и Геббельс) отвергал последовательное внедрение расовых комиссий, ибо они должны были бы отправить в отставку большинство нацистских вождей^{81}. При этом Гитлер указывал, что немцы как раса не являются однородным организмом: основная масса народа состоит из разнородных, часто неарийских элементов; истинные «представители расы господ» (Herrenmenschen) составляют небольшое меньшинство. Основная масса немцев состоит из людей, не способных приказывать; это «женские типы», которые прежде всего стремятся к подчинению. Такие люди сначала будут сопротивляться, — как женщины сначала сопротивляются мужчинам, — твердой власти арийских господ, но в конечном счете они подчинятся закону природы и покорно последуют за расой господ.

Издавна повелось, что Гитлера в первую очередь стремились представить как исторический персонаж, не только лишенный каких-либо положительных свойств (что соответствует действительности), но и как фигуру несамостоятельную, зависимую от ряда обстоятельств; как деятеля, который стремился к реализации целей заимствованных, неоригинальных, уже имевших место в истории. Это последнее обвинение кажется несправедливым: К. Маркс некогда написал работу «18 брюмера Луи Бонапарта», в которой хотел показать, что Луи-Наполеон — только жалкий подражатель своего дяди. Но не подражал ли сам Наполен Цезарю, когда высадился в Египте и в битве у пирамид доказал свое подобие римскому императору? Коронация Наполеона в 1804 г. была тоже цитированием Карла Великого, который короновался за тысячелетие (в 800 г.) до этого. Наполеоновское поражение при Ватерлоо и его возвращение к власти — это тоже цитирование, на этот раз позднесредневекового римского диктатора Кола ди Риенци (1313–1354), который дважды в XIV веке пытался возродить в Риме империю. Часто указывают, что Гитлер цитировал Наполеона, когда напал на СССР в тот же день, что и император французов, а когда 12 апреля 1945 г. умер Рузвельт, то, отождествляя себя с прусским королем Фридрихом Великим, Гитлер представил, что Рузвельт — это «его» царица Елизавета Петровна, смерть которой спасла Пруссию от гибели в 1761 г. Эти гитлеровские «цитирования» были невольными, то есть Гитлер не был менее оригинальным в своих целях, чем какой-либо политик до него, или более зависимым от старых имперских мифов, чем его предшественники. И все-таки Гитлер, по всей видимости, никогда не будет рассматриваться «отстраненно», точно так же, как никогда нацистские преступления не будут релятивированы или даже сопоставлены с преступлениями других режимов (даже сталинского) по причине их последовательного антисемитизма. Венгерский философ Дьердь Лукач в своей известной книге об очередном «закате Европы» хотя и высказал вполне определенно традиционную гуманистическую точку зрения по отношению к уничтожению евреев нацистами, но одновременно отмечал, что принимаемое либеральными мыслителями как очевидное утверждение о том, что нацизм — это более преступное чем сталинизм явление, проистекает исключительно из положения еврейского населения в Третьем Рейхе. На самом деле, по количеству жертв, по чудовищности преступлений и по масштабам антигуманности и жестокости сталинизм — вне всякой конкуренции, он не может быть поставлен рядом с нацизмом. Однако если сталинизм был направлен прежде всего против собственного народа, то нацизм — вовне нации, и антисемитизм был его краеугольным камнем. Только по этой причине Гитлера никогда не будут рассматривать как государственного деятеля ранга Наполеона, о наследии которого подчас отзываются положительно вследствие бесспорных военных и административных успехов^{109}.

Как тут не вспомнить Мишеля Фуко, который писал: «нам хорошо известно, что говорить можно не все, говорить можно не обо всем, и, наконец, что не всякому можно говорить о чем угодно». Представляется все же, что до некоторой степени искусственное сужение свободы суждений и мнений на любую тему является недопустимым. Скорее следует подчеркнуть, что каждый человек, формируя свое мнение на тот или иной счет, обязан помнить о необходимости морализации и учитывать ее в той степени, в какой он в состоянии это сделать, не разрушая собственных представлений о предмете. Это не значит, что автор выступает за реабилитацию Гитлера: чем больше изучаешь гитлеризм, тем более он кажется отвратительным, но прийти к этому нужно добровольно… Хотя, следует признать, что когда долго занимаешься какой-либо исторической проблемой, когда кажется, что начинаешь что-то понимать в происшедшем, то происходит и неосознанная релятивация оценок этого прошлого. Клод Лянцман, чей фильм «Шоа» принес ей мировую известность, принципиально отвергала всякие попытки объяснять Гитлера, так как любое объяснение является оправданием, преуменьшением преступления^{110}. Голо Манн указал на это обстоятельство в рецензии на сдержанную и взвешенную книгу Иоахима Феста о Гитлере: «Чем дольше мы занимаемся этим героем, его происхождением, мотивами его поведения, его психологией, тем больше мы склоняемся к тому, чтобы понять его, и — только один шаг к прощению, а затем и к восхищению»^{111}. Каких-либо признаков «восхищения» Феста своим героем в книге не прослеживается и хотя в принципе мысль авторитетного критика вполне ясна, но вовсе отказываться от попыток понять даже самые страшные злодеяния — недопустимо.

Для Гитлера государство, как и партия и экономика, были лишь средствами для достижения цели — сохранения расы и создания Германского Рейха немецкой нации. Гитлер считал, что миссия всех, кто борется под знаменем со свастикой, состоит в том, чтобы противостоять большевистской угрозе и еврейской опасности. С оглядкой на собственную социал-дарвинистскую идеологию и исходя из тактических соображений, Гитлер вплоть до написания своего политического завещания избегал выказывать однозначную позицию по отношению к роли государства в собственных планах. 27 апреля 1920 г. Гитлер заявил, что нельзя однозначно высказаться в пользу монархии или республики: выбор формы государства зависит от конкретных обстоятельств. Все зависит не столько от самой формы правления, но от наличия эффективного правительства, обладающего необходимым авторитетом и властью: «Мы боремся не за монархию, — сказал Гитлер на процессе по делу о “пивном путче”, — и не за республику, мы боремся за наше немецкое отечество»^{151}. Во второй главе «Второй книги» Гитлер, рассматривая проблемы государства, приходит к выводу, что определения государства дать невозможно; с целью критики и анализа Гитлер выделяет три подхода к проблеме государства. Первый — гегелевский подход — обожествление государства; при этом, по словам Гитлера, не государство служит людям, а, наоборот, люди обязаны служить государству. Подобное обожествление государства Гитлер отвергал как неплодотворное. Второй подход к роли государства сводится к необходимости ограничения его деятельности только экономикой; такой подход исчерпывает либеральную оценку роли государства, также для Гитлера неприемлемую. Третий подход в классификации Гитлера сосредоточен на создании и сохранении национального государства, но даже и сторонники этого подхода в итоге скатывались, на его взгляд, на позиции беспредельного обожествления государства. Сам же Гитлер был сторонником восприятия государства не как цели, а исключительно как средства политики^{152}. Весьма характерно его высказывание в 1930 г. во время судебного процесса в Лейпциге над тремя офицерами рейхсвера, обвиненными в причастности к НСДАП: «Когда мы будем располагать соответствующими конституционными правами, мы сформируем государство в таком виде, в каком сочтем необходимым»^{153}. Очевидно, что это будет не парламентская система, ибо, на взгляд Гитлера, парламентаризм страдает существенными слабостями: принцип большинства, основывающаяся на эгоизме и плюрализме политика, демократия как выражение господства капитала, всеобщее вырождение и слабость^{154}. Стараясь утвердить негативное отношение к демократии, за несколько дней до «пивного путча» Гитлер заявил: «Масса состоит из посредственностей, из демократов, но тысяча слепых не могут в сумме дать зрячего, тысяча трусов — героя, сто тысяч парламентариев — государственного деятеля. Трусы выбирают вождем самого трусливого, чтобы не допустить появления храброго человека, а глупые выбирают наиглупейшего с тем, чтобы чувствовать, что они чуть умнее его. Народ, который подчинен принципу большинства, обречен на гибель»^{155}. Подобной аргументации не откажешь в изобретательности, тем более что эти суждения часто соответствовали истине.

Гитлер клеймил продажность парламентариев, их зависимость от лобби; он обещал, что как только окажется у власти, то законодательным образом обеспечит независимость министров, чиновников и партийных функционеров от промышленности. 15 января 1936 г. Гитлер заявил: «мы победили своих врагов на их собственной демократической основе и по их правилам игры»; 30 января 1941 г. он говорил, что НСДАП «в демократии демократию сломила демократией» (in der Demokratie mit der Demokratie die Demokratie besiegt)^{156}, что он объяснял собственным умением бить врага его же оружием.

Какое же государство Гитлер хотел создать вместо Веймарской республики? Партийная программа настаивала на сильном авторитарном государстве, значение представительских институтов отрицалось. В соответствии с собственной теорией отрицания необходимости принципа большинства, Гитлер писал в «Майн кампф»: «Нет и не может быть принятия эффективных решений большинством голосов, поэтому слову «совет» следует вернуть его первоначальное значение. Любой сведущий человек может советовать, но решение принимает один ответственный государственный деятель». Парламент, по Гитлеру, мог сохраняться, но его функции должны быть в корне изменены; голосования также могут проводиться, но из способа принятия решений они превратятся в простые рабочие инструменты^{157}. Парламенту, таким образом, отводилась функция «сокращенной» (по сравнению со всей нацией) аккламации.

В «Майн кампф» Гитлер высказывался за унитарное устройство: «Поскольку для нас, национал-социалистов, государство само по себе есть только форма, и более важным является его содержание, то есть нация, народ, раса, — то ясно, что суверенным интересам такого государства должны быть подчинены все. Поэтому мы не можем допустить в рамках единого государства какие-либо суверенные интересы и права отдельных земель»^{158}. После прихода к власти Гитлер сделал все, чтобы создать централизованное государство, но он не спешил закрепить эту форму юридически; он опасался лишить нацистское движение его динамики, революционного порыва и «созидательной силы». Гитлер подчеркивал, что фундаментальной ошибкой юристов и законодателей является их убеждение, что таким образом они благотворно воздействуют на жизнь. Он писал, что конституции могут вытекать из реальной общественной практики, а не навязывать последнюю^{159}. Подобным образом Гитлер реагировал и на предложение создания сословного государства: «К таким вещам нельзя принуждать. В обществе ничего нельзя искусственно конструировать. Понимаете? Такие вещи должны вырасти снизу. Вы знаете, как творят художники? Так же и государственный деятель для такого рода изменений должен дать созреть не только собственным мыслям и представлениям, но и реальным общественным силам». Он подчеркивал, что никогда не действовал по определенным рецептам^{160}. Именно поэтому в 1935 г. Гитлер запретил письменные или устные дебаты о будущей государственной форме Рейха. Он хотел получить в свое распоряжение элиту энергичных людей, которые смогли бы решать поставленные задачи: «Я ставлю перед партийцами задачу; если они ее выполняют, значит, они на своем месте, а если нет — значит, им нужно искать замену. Но если я не нахожу никого подходящего, то это верный признак того, что время решения этой задачи еще не приспело. Существует абсолютно закономерная связь между задачей и теми людьми, которые в состоянии ее разрешить»^{161}.

Частые антисемитские высказывания Гитлера даже в партии сначала воспринимали как «заскок Адольфа» (Hirngespinst von Adolf); но очевидно, что, несмотря на заскоки, он смог удержать под контролем центробежные силы в партии. Гитлер с самого начала не упустил контроль над государством, что свидетельствует о его прекрасно развитом инстинкте политика и государственного деятеля. В соответствии с представлениями Гитлера, государство не следует втискивать в определенные рамки и структуры — ему нужно позволить развиваться органически^{162}. Веймарская конституция, на его взгляд, была слишком «механистичной» и «слишком легальной», «переузаконенной» (zu legalistisch)^{163}, по Гитлеру, она более была ориентирована на индивидуума, чем на национальную общность; для того, чтобы способствовать развитию адекватного новой национальной общности государства, Гитлер на некоторое время планировал сохранить структуры старой Веймарской системы, по частям заменяя ее новыми органами. Началом движения по этому пути стало основание министерства народного просвещения и пропаганды.

После рейхстага вторым важным препятствием на пути утверждения нацистской диктатуры в Германии были права земель и рейхсрат, представлявший интересы земель. По этой причине на первом этапе нацистского государственного строительства (вернее, перестройки нацистами государства для своих целей) важнейшей целью нацистов стала унификация земель, то есть захват власти в землях, обладавших традиционной в Германии и довольно широкой автономией; это стремление нацистов ни для кого не было секретом. Надо отметить, что требование нацистов о необходимости унификации земель не было их изобретением — дело в том, что в Веймарскую республику самостоятельность земель рассматривали как обременительную и бесполезную, и в Веймарской конституции пытались ее ограничить^{191}. Многие немцы были убеждены в необходимости сильного центрального правительства, и унификация земель многими воспринималась как преодоление старого немецкого партикуляризма и земельной разобщенности, иногда даже враждебности немцев разных регионов и исторических областей Германии^{192}. Не нужно также забывать о духе эпохи в целом: после 1929 г. авторитарные режимы в Европе с их тотальными претензиями повсюду были на марше, казалось, что именно им, а не демократии принадлежит будущее, что было как нельзя более кстати для Гитлера. При этом на руку Гитлеру было и то, что еще до 1933 г. начался демонтаж земельной автономии и возрождение старой кайзеровской традиции слитного существования имперской власти и Пруссии: 20 июля 1932 г. власть в Пруссии была перенята правительством Рейха, что и положило начало разрушению федерализма в Германии. Насильственное прекращение самостоятельности Пруссии дало после 30 января 1933 г. неограниченную власть в Пруссии в руки Геринга и стало моделью для будущей унификации непрусских земель.

В момент прихода Гитлера к власти ненацистские правительства были в Гессене, Саксонии, Гамбурге, Бремене, Любеке, Баварии, Бадене, Вюртемберге; правда, нигде эти правительства не имели большинства в ландтагах. Самой важной проблемой для Гитлера была Пруссия, в ландтаге которой 2 февраля 1933 г. была провалена нацистская резолюция о его самороспуске. Вопреки воле прусского ландтага, четыре дня спустя гитлеровцы по собственному произволу внедрили в Пруссии в качестве главы исполнительной власти имперского комиссара (им стал Геринг). 16 февраля рейхсрат первоначально вынес решение о сомнительной законности этих комиссарских полномочий, но в суд на имперское правительство подавать не стал. 18 мая Геринг наряду с комиссарскими полномочиями получил и полномочия главы правительства Пруссии; в прусском ландтаге он заявил, что «является прежде всего верным паладином фюрера», а не прусским министр-президентом — такой тон был совершенно новым явлением в политической жизни земель: он предвещал унификацию^{193}. Таким образом, была осуществлена узурпация власти в Пруссии, которую начал еще Папен. Нацисты почти сразу избавились от старых прусских консервативных управленческих кадров: уже к марту 1933 г. только один из семи прусских обер-бургомистров остался на своем месте. Интересно отметить, что после утверждения собственной власти в Пруссии Геринг не был заинтересован в сильных позициях партийных инстанций, в частности, гауляйтеров, которых почти безоговорочно поддерживал Гитлер — это был первый признак грядущей борьбы компетенций в Рейхе. Пруссия в силу ее величины и традиционных местных различий (Саксония, Гессен-Нассау, рейнские земли, Ганновер, Силезия, Бранденбург, Шлезвиг-Гольштейн, Померания) была поделена на 21 гау^{194}. Таким образом на место прежних прусских правительственных округов встали гау во главе с гауляйтерами, найти управу на которых Герингу часто было довольно трудно: парадоксально, но традиционная немецкая местная автономия вылилась в самоуправство гауляйтеров…

31 марта 1933 г. вышел «предварительный Закон об унификации земель в Рейхе», по которому все ландтаги распускались и формировались вновь без проведения дополнительных выборов в соответствии с результатами выборов в рейхстаг 5 марта 1933 г., когда НСДАП в условиях террора[16] и давления на избирателей со стороны СА получила 17,3 млн. голосов (43,9% голосов — всего на 6% больше, чем в свой триумф в июле 1932 г.), СДПГ — 7,2 млн., партия Центра — 4,4 млн., НННП — 3,3 млн., ННП — 0,431 млн. голосов. Голоса, поданные за коммунистов при этом не учитывались: КПГ перешла на нелегальное положение после пожара рейхстага в ночь с 27 на 28 февраля 1933 г. Несмотря на то, что Гитлер «преодолел» влияние коммунистов таким узурпаторским способом, совершенно не считаясь с правовыми нормами, сам факт исчезновения КПГ из политической жизни за границей и в Германии по большей части приветствовали^{195}.

«Революционный» переворот в землях достиг пика после упомянутых выборов в рейхстаг, когда при нейтралитете рейхсвера Гитлеру и его сторонникам удалось сместить земельные правительства в Гессене, Бадене, Вюртем-берге, Баварии, Саксонии, Шаумбург-Липпе, Гамбурге, Бремене, Любеке, — и самим прорваться к власти. Слабость земельных правительств в 1933 г. состояла в отсутствии у них большинства в ландтагах. Нацисты и воспользовались этим обстоятельством для организации внепарламентского давления путем всевозможных провокаций, «спонтанных» демонстраций против земельных правительств. Так, 6 марта под смехотворным предлогом, что гессенское правительство якобы не в состоянии сохранить спокойствие и порядок и со ссылкой на чрезвычайный закон от 28 февраля 1933 г., главой местной полиции был назначен нацистский ставленник. Последний уравнял в правах полицию и СА — они стали отрядами вспомогательной полиции. 13 марта «под давлением народа» (это давление инсценировали те же СА) гессенский ландтаг избрал нацистского активиста доктора Вернера главой земельного правительства^{196}. В Гессене узурпация власти нацистами осуществлялась как смесь революции и театральной инсценировки, в процессе развертывания которой главная роль отводилась вооруженным отрядам СА и С.С. Следуя указаниям местного нацистского руководителя Вернера Беста и назначенного оберпрезидентом земли члена НСДАП принца Филиппа Гессенского, они захватили общественные здания, даже здание полиции^{197}.

В тех землях, где попытались создать законные ненацистские правительства, нацисты вводили комиссаров с чрезвычайными полномочиями, которые силой принуждали правительства к отставке. Чуть иначе развивались события в Гамбурге, где в местном сенате после исключения социал-демократов нацисты заявили претензии на пост полицайпрезидента, а когда сенат им отказал, они заняли ратушу и повесили знамя со свастикой на здании полиции. В дело вмешался министр внутренних дел Вильгельм Фрик: он назначил командира местных штурмовиков полицейским комиссаром Гамбурга на том основании, что сенат якобы не в состоянии обеспечить порядок в городе. Бургомистру и сенату ничего не оставалось делать, как подать в отставку, что практически означало унификацию Гамбурга, обладавшего земельным статусом вольного города.

Подобным же образом осуществлялась унификация и в других землях, практически завершившаяся уже к 15 марта 1933 г. — в то время как на имперском уровне речь шла о сотрудничестве с различными правыми силами, на земельном уровне нацистская унификация уже завершилась. Унификация в землях всегда начиналась с требования предоставления нацистам полицейской власти, затем следовали инсценированные митинги, выражавшие «волю народа», все обычно завершалось вывешиванием нацистского стяга со свастикой на общественных зданиях. Земля за землей попадали в руки нацистов. Насколько смехотворными были претензии на легальность, показывает высказывание Мура, гауляйтера Вюртемберга, после узурпации власти в этой части Германии: «Новое правительство будет жестоко подавлять всякие попытки противодействия. Мы не говорим “око за око, зуб за зуб”, нет: кто нам выбьет глаз, тому мы оторвем голову, а тому, кто выбьет зуб, мы свернем челюсть»^{198}. Дольше всех сопротивлялось земельное правительство Баварии, но и оно сдалось 16 марта 1933 г. — вся власть была передана баварскому гауляйтеру и по совместительству штатгальтеру Адольфу Вагнеру. Мотором унификации земель были СА — жесткие, дисциплинированные, организованные, сумевшие на улице доказать свое превосходство над всеми прочими партийными войсками, включая даже коммунистический «Союз красных фронтовиков», который штурмовики считали единственным достойным соперником. Парадоксально, но впоследствии бывшим членам КПГ, отрекшись от своего прошлого, легче было пристроиться в СА, чем членам какой-либо буржуазной или социал-демократической общественной организации^{199}.

Самым существенным признаком власти в Третьем Рейхе, как это ни покажется странным, была анархия компетенций различных ветвей государственной власти и партийных инстанций. Так, одно из ключевых министерств — МВД — сразу оказалось в руках нацистов: министром стал старый член партии, юрист по образованию Вильгельм Фрик, сразу начавший проводить партийную линию. Именно Фрик нес ответственность за жесткие меры против оппозиционных политических партий, профсоюзов, критиков режима и евреев; он принимал активное участие в организации 30 июня 1934 г. «ночи длинных ножей» и в унификации земель. Важнейшей частью его министерства была полиция, которая, вопреки сопротивлению Фрика, вскоре перешла в руки рейхсфюрера СС Г. Гиммлера. Помимо полиции, важными отделами МВД были отдел здравоохранения во главе с Леонардо Конти, отдел «имперской трудовой повинности» (Reichsarbeitasdienst) во главе с Константином Хирлом, отдел «Гитлерюгенда» во главе с Бальдур фон Ширахом и отдел «опросов мнения народа, статистики и обмеров» (Volkstumsfragen, Vermessungswesen und Statistik)^{206}. В каждом из этих ведомств было заметно партийное влияние, а Фрик всегда стремился защищать интересы государства перед вторжением партийных инстанций, но перед авторитетом Гитлера он был совершенно бессилен. Даже после отлета в Британию Гесса надежды Фрика на восстановление примата государственной власти хотя бы на среднем уровне не оправдались: деятельность Бормана в качестве проводника интересов партии оказался более успешной, чем ранее это удавалось Гессу. В глазах Гитлера Фрик был крайне жестким и упорным централистом, стеснявшим активность его гауляйтеров. Для положения Фрика было чрезвычайно важно то, что существовавшее в Германии традиционное земельное право на осуществление полицейских функций также перешло к Рейху. Впервые в немецкой истории возник общенемецкий полицейский центральный орган — 12 июня 1934 г. Гиммлер был назначен шефом немецкой полиции, оставив за собой пост рейхсфюрера С.С. Формально Гиммлер первоначально подчинялся Фрику как министру внутренних дел, но фактически он был самостоятелен в своих действиях. Уже во время войны, 24 августа 1943 г., он сам стал министром внутренних дел, а Фрик был назначен рейхспротектором Богемии. Теоретически это означало усиление традиционных государственных инстанций (прежде всего — ущемленных в правах ландратов) и ослабление власти гауляйтеров. Воодушевленный поначалу перспективой истинной централизации Рейха, Гиммлер, однако, вскоре разочаровался, так как 28 февраля 1944 г. Гитлер особым распоряжением подчинил гауляйтеров себе лично, сохранив эту партийную инстанцию в прежнем виде. Поэтому в своей сфере компетенций гауляйтеры считались непосредственными представителями Гитлера. Пользуясь таким положением, гауляйтеры комбинировали разные факторы власти: личные связи, региональные особенности тех районов, где они работали и т. д. для расширения и укрепления своей власти. О том, что имя Гиммлера было для гауляйтеров пустым звуком, свидетельствует высказывание гессенского гауляйтера Якоба Шпренгера[17]: «Гиммлер мне не может ничего приказать. Если он захочет провести какое-то решение, то он должен действовать через фюрера. Мы не намерены подчиняться кому-либо, помимо фюрера»^{207}. По указанию Гиммлера полиция была разделена на полицию уголовную и полицию для поддержания общественного порядка, хотя наряду с этим существовала и политическая полиция (гестапо), которая действовала тайно и была одним из важнейших инструментов тоталитарного контроля и унификации, но она, вопреки распространенному в отечественной историографии мнению, не была всесильна. В частности, всемогущие гитлеровские штатгальтеры, как правило, имевшие прямой выход на фюрера, совершенно игнорировали «империю СС» и постоянно против нее интриговали. Однажды Гитлер весьма точно назвал гауляйтеров «вице-королями» Третьего Рейха^{208}. Более того, даже во время кризиса Третьего Рейха, когда Шпеер имел неограниченные полномочия в сфере организации экономики, его никто не ставил в известность о личных планах партийных руководителей; гауляйтеры и краисляйтеры сосредоточили в своих руках огромную власть. Шпеер писал, что он их совершенно не контролировал и крайне редко мог наложить вето на их решения. Более того, они вообще не обращали внимания на его запреты^{209}. Большинство рейхсляйтеров занимало настолько прочное положение в обществе, что не нуждалось в нацистской партии и могло бы обеспечить карьеру и при другом режиме; то же касается и властных позиций большинства гауляйтеров^{210}.

В основу территориальной партийной организации были положены избирательные округа, которые в соответствии со старинной традицией, восходящей к организации франкской империи Карла Великого (742–814), именовали гау. В 1938 г. гау было уже 43, включая организацию немцев за границей^{211}. Границы гау не были точно определены и часто получалось, что один и тот же населенный пункт оказывался подчинен разным инстанциям, что, впрочем, было обычным делом при анархии компетенций в Третьем Рейхе. Весьма характерен пример с компетенциями Бюркеля, гауляйтера Рейнпфальца, который, не оставляя упомянутого поста, в 1935 г. стал штатгальтером вновь присоединенного к Рейху Саара. Бюркель, пользуясь своими чрезвычайными полномочиями, начал постепенно «изымать» властные компетенции у традиционной бюрократии и в 1938 г. по существу объединил Саар и Рейнпфальц. 1 апреля 1940 г. Гитлер назначил Бюркеля своим полномочным доверенным лицом в «Восточной марке» (Ostmark — так гитлеровцы навали Австрию), а поскольку Бюркель был гауляйтером, то он мог влиять на принятие политических решений. Таким образом, был реализован примат политического руководства, а влияние центральных имперских ведомств сильно ослаблено. После того как Бюркель вернулся в Пфальц, его власть расширилась за счет объединения поста имперского комиссара Саара и регирунгспрезидента Пфальца. С момента же слияния поста имперского комиссара Пфальца и вновь созданного поста шефа гражданского управления Лотарингии в ведомстве имперского штатгальтера Западной марки 11 марта 1941 г., Бюркелю удалось создать собственную Западную империю, которая была вассальной по отношению к Гитлеру^{212}. В этом огромном гау Бюркель распоряжался гражданскими и партийными инстанциями с оглядкой только на Гитлера. В качестве шефа гражданского управления Лотарингии, он мог приказывать СС и полиции, а также полиции безопасности и С.Д. Такая логика развития власти привела Бюркеля к острому конфликту с Борманом, отстранившего Бюркеля от власти в сентябре 1944 г. 24 сентября 1944 г. Бюркель покончил с собой^{213}. Этот пример свидетельствует об отсутствии определенной последовательности нацистов в процессе унификации государства — они хотели только разрушить существовавший порядок земельного и коммунального администрирования. Менее серьезные расхождения с центральными имперскими ведомствами были и у других гауляйтеров, как, например, у одного из 4 бессменных с 1925 г. до 1945 г. гауляйтеров Роберта Вагнера, которого раздражало отсутствие лично у него контроля за деятельностью гестапо в собственном гау^{214}.

Сначала казалось, что ключевые позиции во властных отношениях займет партия, так как Рудольф Гесс сразу по приходу Гитлера к власти получил статус министра, но это впечатление было обманчивым. Партия даже при гораздо более влиятельном и энергичном заместителе Гитлера по партии Мартине Бормане могла только косвенно влиять на всемогущих гауляйтеров, подчинявшихся непосредственно Гитлеру. Партийное влияние на СС, на геринговское управление четырехлетнего плана и на СА было весьма узким. Главное, для чего создавалась партия — пропагандистская и агитационная деятельность, — в условиях тоталитарного государства лишилась смысла, и партия ограничилась всевозможными социальными программами, вроде «Зимней помощи».

Министр внутренних дел Вильгельм Фрик развил впечатляющую активность и, казалось, за счет унификации земельной бюрократии он был близок к желанной рационализации и упрощению (особенно после объединения прусской и общенемецкой администрации). Вскоре, однако, выяснилось, что выросшие компетенции Фрика все равно не перекрывают компетенций гауляйтеров, поднаторевших во внутрипартийной борьбе и склоках, а также, что особенно важно, имевших прямой выход на Гитлера. По этой причине не достигли своей цели ни планируемая Фриком реформа управления Рейхом, ни им же планируемые изменения в конституции. Первые годы Фрик стремился взять под собственный контроль штатгальтеров, и в январе 1934 г. он, казалось, добился своего: очередной гитлеровский закон подчинил имперских штатгальтеров главе МВД, но после бурных протестов штатгальтеров, требовавших прямого подчинения Гитлеру, особым распоряжением фюрера была принята поправка к этому закону, и все устремления Фрика к контролю над местной властью пошли прахом^{215}. Сладить с гауляйтерами не смог даже всемогущий Гиммлер. Это можно объяснить тем, что Гитлер зависел от гауляйтеров и поэтому всегда оказывался на их стороне в любого рода конфликтах компетенций, будь то конфликты с СС, государственными инстанциями, с вермахтом, с ДАФ или с Г.Ю. Некоторые партийные руководители, например, баденский гауляйтер Вагнер, вообще ратовали за ликвидацию поста штатгальтера и формальную передачу всей власти гауляйтерам в целях экономии кадров^{216}, но не добились этого.

Несостоявшееся реформирование администрации Рейха имело следствием постоянные недоразумения в определении границ компетенций между центром и должностными лицами на местах: оберпрезидентами, министр-президентами, обербургомистрами; хотя все эти должности были партийной номенклатурой и беспартийный, как правило, их занять не мог, борьба за власть все равно возникала при любом удобном случае.

Как говорилось выше, самым существенным для МВД было то, что Фрик потерял бразды правления полицией; несмотря на его яростное сопротивление, их прибрал к рукам Гиммлер. Гитлер не верил в эффективность государственной бюрократии — отсюда проистекают огромные полномочия нетрадиционных организаций нацистов — ведомства четырехлетнего плана, организации Тодта, С.С. В разгар войны в Третьем Рейхе насчитывалось 11 специализированных организаций^{217}. Все они были выведены из-под государственного контроля и напрямую подчинялись Гитлеру, который тщательно избегал институционного контроля и вообще всякой институционализации собственной власти. Логическим следствием недоверия к институтам государственной власти стала их замена принципом личной преданности, лояльности. Имперский пресс-секретарь Отто Дитрих писал, что «Гитлер за 12 лет своей власти создал в государственном управлении такую неразбериху, которой никогда не было ни в одном цивилизованном государстве»^{218}. Баварский министр внутренних дел Адольф Вагнер в 1934 г. писал имперскому министру внутренних дел Вильгельму Фрику: «В соответствии с нынешним положением Вам, как имперскому министру внутренних дел, подчиняются все имперские штатгальтеры. Адольф Гитлер является имперским штатгальтером Пруссии. Он делегировал свои полномочия прусскому министр-президенту, а Вы сами являетесь прусским министром внутренних дел. Адольф Гитлер, таким образом, подчинен Вам в качестве прусского министр-президента. Поскольку Вы одновременно являетесь и прусским министром внутренних дел, то Вы подчинены опять же прусскому министр-президенту и самому себе в качестве имперского министра внутренних дел. Я не правовед и не историк, но, мне кажется, что такая правовая конструкция нигде ранее не встречалась»^{219}. Это похоже на анекдот, но Вагнер совершенно точно проследил последовательность компетенций, которая с формальной точки зрения была полной белибердой.

В нацистском государстве не было таких сфер, за которые не отвечало бы сразу несколько инстанций; повсюду в Рейхе и в оккупированных областях Гитлер намеренно создавал состояние двойственности и тройственности всех инстанций власти, систему «специальных уполномоченных» без определенных границ компетенций и тому подобное. Занимавший поначалу второе место в нацистской иерархии Геринг со временем терял все больше и больше в компетенциях; Геббельс тоже находился в постоянном напряжении, под угрозой давления конкурентов, ревниво следя за объемом своих полномочий. В 1942 г. Геббельс записал в дневнике: «Каждый делает то, что хочет, так как ни на кого не найти управу. Партия идет своей дорогой и никого не слушает»^{220}. Даже Гиммлер не был вполне спокоен за свое «государство СС»; представления о всевластии и абсолютном доминировании СС в системе власти нацистской Германии очень преувеличены. На каждого функционера, на каждую инстанцию имелся противовес: так, в немецком посольстве в Голландии было два генеральных комиссара — один от СС, а другой от партии, и подчинялись они не рейхскомиссару в Голландии Зейсс-Инкварту, а соответственно Гиммлеру и Борману. Министр сельского хозяйства Дар-ре воевал с Шахтом, Шахт боролся против вмешательства в экономическую политику ДАФ, Гесс отбивался от чрезмерно энергичной позиции лидера ДАФ Лея, который одновременно был руководителем орготдела партии (Reichsorganisationsleiter). Крайсляйтеры (партийные функционеры) и ландраты (государственная номенклатура) ожесточенно боролись за компетенции. Гауляйтеры рейнских земель перессорились потому, что только один из них — Тербовен — имел прусский титул оберпрезидента. Интересно, что некоторые гауляйтеры были штатгальтерами, некоторые — имперскими комиссарами обороны, другие — министрами или, как упомянутый Тербовен, оберпрезидентами… Никакой унификации и единообразия не было — это не соответствует прусской традиции с ее прозрачностью и стройностью иерархической структуры. Конфликтовали друг с другом министр труда Зельдте и Лей. Непрерывно противостояли друг другу заместитель Гитлера по партии Борман и руководитель «канцелярии фюрера НСДАП» Филипп Булер. Символы и институты политической деятельности Гитлера соперничали и противостояли друг другу: рейхсканцелярия для руководства государством, ОКБ для осуществления приказной власти в армии; соперничали даже канцелярии: одна для партии (Борман), другая для протокольных мероприятий (Мейснер), третья — для личных дел (Булер).

В жилищной политике творился настоящий кавардак компетенций. Напряженная «подковерная» борьба шла между гауляйтерами и СД, которая превратилась со временем в настоящую контрольную инстанцию. В оккупированной Польше воевали друг с другом генерал-губернатор Франк и руководитель тамошних СС обергруппенфюрер Крюгер. Борман жаловался Гитлеру, что в армии не ввели запрет на посещение и покупки в еврейских магазинах и что солдаты ходят в церковь в униформе. Министр церквей Керрль критиковал партийного идеолога Розенберга за планы воссоздания языческой веры и обрядов. Весьма острыми были противоречия между Гиммлером и данцигским гаулейтером Ферстром, публично заявившим, что, имей он внешность Гиммлера, он никогда бы не осмелился заговорить о чистоте расы^{221}. Этот список можно продолжить, так как главным принципом системы было отсутствие системы, но при этом ни разу ни с одной стороны конфликтная ситуация не была доведена до «наказания» врага и его смерти.

В то же время, как справедливо указывал Нольте, нельзя говорить и о поликратии в Третьем Рейхе, ибо при ней несколько самостоятельных носителей власти сами распределяют между собой полномочия и задачи, а верховная власть их только ратифицирует. Так в 1941 г. в Японии сухопутные войска были за нападение на СССР, а военно-морской флот выступал за экспансию в Тихом океане; военные моряки оказались сильнее, и император утвердил последний путь. Такая ситуация в гитлеровской Германии была немыслима^{222}. Третий Рейх был монократией ярко выраженного типа, писал Нольте, и именно по этой причине он мог допустить поликратию на нижних этажах власти. Каждый нацистский функционер старался прикрыться авторитетом фюрера, одного слова которого было достаточно, чтобы отстранить любого начальника. Гитлеру не нужно было даже прибегать к принципу «divide et empera»: если бы он сомневался в лояльности Гиммлера или Геринга, те ни секунды не удержались бы на своих постах^{223}. Некоторые историки называют Гитлера «слабым диктатором» по той причине, что многие решения он стремился переложить на других, но логичнее считать, что Гитлер таким образом просто отдавал дань «плюрализму» на нижних этажах власти, что не было свойственно советской тоталитарной системе. Вполне может быть, что система бесчисленного умножения инстанций, умножения числа функционеров разных рангов, которые чувствовали себя ответственными только перед Гитлером, имела целью, как указывала Ханна Арендт, создать необычную ситуацию, когда каждый из этих функционеров мог чувствовать себя соприкасающимся с волей фюрера^{224}.

СС[18] в немецком обществе занимали особое место: они, по словам гауптштурмфюрера СС Дитера Вислисени, чувствовали себя «религиозной сектой нового образца с собственной формой и обычаями»^{232}. Элитный характер СС и отличал их от СА. Конрад Гейден указывал, что в отличие от революционных СА, в СС были воплощены консервативные ценности и принципы^{233}. В отличие от СА, в котором — как и во «фрайкорах», добровольных вооруженных отрядах фронтовиков после Первой мировой войны — царила преданность и лояльность к непосредственному командиру, в СС на первом месте стояла личная преданность Гитлеру; чувство чести и безукоризненная дисциплина, а также готовность к самопожертвованию — таков был эсэсовский символ веры. Весьма важным было то обстоятельство, что принадлежность к НСДАП в СА была необязательной, а СС были задуманы как часть партии, ее элита^{234}. СС достигли положения элиты общества благодаря трем следующим факторам: во-первых, партия довольно быстро превратилась в массовую организацию, занимавшуюся более интеграционными проблемами и пропагандой, чем политикой, а для осуществления последней Гитлер, как известно, предпочитал специальные организации. Положение НСДАП начало меняться только в конце войны, когда под влиянием Бормана партия стала наращивать политический вес и теснить СС. Во-вторых, после 1934 г. СА превратились в аморфное массовое образование, лишенное былого влияния и занимавшееся допризывной подготовкой, пропагандой и физкультурой. Третьим и наиболее значительным фактором была деятельность и активизм Гиммлера и Гейдриха и их бесспорные организационные достижения^{235}.

Поначалу эсэсовская концепция создания и воспитания новой нацистской элиты вызывала в партии смех — все это походило на принципы разведения кур, тем более что по образованию Гиммлер был агрономом и как опытный селекционер (он на самом деле одно время занимался куроводством) требовал от кандидатов в СС определенного роста (1,80 м) и ясной родословной до 1750 г.; все это казалось нелепым, но со временем к этому привыкли, тем более что все более притягательным становилось понятие элиты. Дело в том, что все те, кто не мог себя причислить к элите общества по образованию, происхождению или имущественному положению, увидели в СС свой шанс… Эти люди ожидали от СС и продуманной системы иерархии, и организации ритуалов, и культивирования чувства элиты. Жесткость и иерархия также нашли отклик у молодежи, поскольку в немецком национальном характере необыкновенным образом сочетались жесткость и романтика^{236}. Молодежь из средних слоев также охотно шла в СС, справедливо надеясь, что там легче можно будет сделать карьеру. Нельзя упускать из виду и то обстоятельство, что эта молодежь находилась в мире ценностей и представлений антибуржуазного движения «бюндише» с его культом лидерства, авторитаризмом, протестом против старого общества — все эти интенции нашли отклик в С.С. Также важно отметить, что насколько велико было в СС значение солдатских достоинств, настолько велико было для Гитлера значение С.С. Большой смысл имела и эстетическая сторона дела: СС собирались превзойти всех не только в насилии, но и в красоте. Черная форма, черные сапоги и белые перчатки: В этом был драматизм и затаенная угроза. Доминирующим типом функционера в СС были холодные, трезвые и несентиментальные технократы, богом которых была власть и эффективность; для них не возникало дилеммы «плохо — хорошо», но — «эффективно — неэффективно». Несмотря на фанатичную приверженность Гиммлера национал-социализму, при подборе кадров он совершенно не интересовался партийным стажем кандидата; Гиммлер искал умных, старательных и энергичных людей. Самым последовательным воплощением культивируемого в СС типа был руководитель полиции безопасности и СД Райнхольд Гейдрих, которого швейцарский дипломат Карл Буркхардт назвал «юным злым богом смерти»^{237}. Гейдриха даже его окружение называло «белокурой бестией» и он на самом деле олицетворял тип энергичного и вездесущего функционера СС, отличавшегося феноменальным профессионализмом и большими способностями^{238}.

Возникновение и практика СС указывает на то, что никакое государство, будь то демократическое или (особенно) диктаторское, не может обойтись без элиты. Несмотря на элитный, «орденский» характер, СС была огромной организацией: 45 тыс. чиновников и служащих гестапо[19], 65 тыс. служащих полиции безопасности, 2,8 млн. полиции порядка, 40 тыс. охранников в 20 концлагерях и в 160 рабочих лагерях, 950 тыс. солдат Ваффен-СС, 100 тыс. информаторов в С.Д. Итогом деятельности СС стала гибель 6 миллионов евреев, 2,5 млн. поляков, 200 тыс. цыган, 473 тыс. советских военнопленных, а также 100 тыс. неизлечимо больных (по программе эвтаназии)^{239}. Не было такой сферы в жизни общества, в которую не проникли бы СС: СД, гестапо, Ваффен-СС, расовое и переселенческое ведомство СС (РУСХА), «Аненэрбе», «Лебенсборн», концлагеря, экономическая деятельность. Однако чрезмерно подчеркивать «монопольное» положение СС в системе власти Третьего Рейха не следует. Злодейский характер СС не вызывает никаких сомнений, но историки несколько перестарались, пытаясь представить СС не только злодейской, но и всесильной, всемогущей и вездесущей организацией, узурпировавшей всю власть в Третьем Рейхе; это является сильным преувеличением и искажением действительного места СС в немецком обществе и системе власти. В борьбе компетенций Третьего Рейха СС часто добивались успеха, но монополией на власть они не располагали и каждый раз должны были доказывать свои полномочия и свою эффективность. Словосочетания «империя смерти», «государство СС», звучат красиво, но не соответствуют настоящему положению дел, более того, государство в Третьем Рейхе трудно даже считать тоталитарным: оно представляло собой невообразимый хаос компетенций и борьбу всевозможных ведомств и полномочий, и СС были одним из этих факторов или центров силы, причем часто не самым значительным. Тотальной в Третьем Рейхе была только власть Гитлера, который по собственному разумению и управлял 80-миллионным народом. Эта власть подчас действовала эффективно, но, несмотря на кажущуюся адекватной нацистскую критику неэффективности парламентской системы власти, на самом деле война компетенций в Третьем Рейхе в более значительной степени подрывала эффективность государства^{240}. Один из ведущих руководителей СД, интеллектуал Отто Олендорф, в 1946 г. таким образом характеризовал государство: «Фюрер не только отрицал государство как самоцель, но и принизил его значение в столь больших масштабах, что оно уже не могло служить инструментом власти. На место государства выступил плюралистический произвол верховных иерархов режима»^{241}.

В этом хаосе не было места монополии со стороны СС: партия и армия часто опережали СС в борьбе за власть. Генерал-губернатор Польши Франк, к вящему удовольствию армии и СА, оттеснил на второй план обергруппенфюрера СС Крюгера. Да и сам Гитлер не всегда благоволил к СС, часто сетуя, что новая полиция так же плоха, как и старая; к Гиммлеру он относился как к неразумному школяру и никогда не усматривал в нем своего преемника. Плохо относились к Гиммлеру и в партии. Большинство партаппаратчиков, жадных до денег и наслаждений, откровенно смеялось над морализированием Гиммлера, над его орденскими представлениями и прочей мистической чепухой. В своем кругу Гиммлер говорил, что порядок в Германии будет установлен только тогда, когда все гауляйтеры будут висеть на телеграфных столбах^{242}. Гауляйтеры, соответственно, отвечали СС тем же. Как рассказывал Шпееру гауляйтер Нижней Саксонии Ханке, Гиммлер, решив положить конец независимому положению некоторых местных руководителей, начал передавать им распоряжения через командиров расположенных на территории их гау частей С.С. Борман, однако, с невероятной оперативностью смог добиться от Гитлера запрета на эти меры, граничащие, по его словам, со злоупотреблением властью. Об отдельных гауляйтерах Гитлер мог отзываться с презрением, но в душе он был искренне привязан к людям, вместе с которыми в двадцатые годы он совершил восхождение к власти; можно даже сказать, что Гитлер был сентиментально предан им. И ни Гиммлер, ни СС оказались не в состоянии заставить его забыть о прежних чувствах. В дальнейшем Гиммлер удовлетворился тем, что поставил под свое начало не обладавших большим политическим влиянием обер-бургомистров и начальников окружных управлений^{243}. По словам Гитлера, Гиммлер был человеком, не понимавшим искусства, а это в глазах фюрера был большой недостаток. Когда эсэсовцы без ведома Гитлера вмешались в румынские дела, он в ярости закричал, что в один прекрасный день истребит «черную чуму». Вермахт долгое время вовсе не допускал СС во Францию; после балканского похода военные, несмотря на попытки Гиммлера, не пускали СС в Югославию и Грецию.

Один из наиболее самостоятельных и радикальных партийных функционеров, гауляйтер Рейнпфальца Бюркель, указывал, что его не устраивает в СС, во-первых, их элитарный дух, который противоречит партийным представлениям о национальном единстве и общности; во-вторых, то, что Гиммлер чрезвычайно несимпатичный человек и прожженный бюрократ; в-третьих, то, что СС — это просто-напросто жадная до власти клика.

В своем гау Бюркель против воли гестапо поддержал одного офицера вермахта, критиковавшего претензии СС на статус армии; тот считал, что СС — обычные вспомогательные отряды полиции, а вовсе не элита нации^{244}. Бюркель содействовал освобождению тысяч узников концлагерей в своем гау; однажды он даже отменил полицейское распоряжение шефа гестапо Мюллера — разумеется, не по гуманистическим соображениям, а из «принципа». Свидетельством отсутствия монополии власти СС даже по отношению к евреям является пример с рейхскомиссаром Белоруссии Кубе, который обвинил офицеров СД в преступлениях против евреев. Немецких евреев, которых эсэсовцы хотели транспортировать в Минск для уничтожения, Кубе взял под свою защиту, мотивируя это тем, что некоторые из них в годы Первой мировой войны служили в германской армии и имели боевые награды. Кубе даже допускал утечку информации о планировавшихся акциях опергрупп полиции безопасности и СД на населенной евреями территории, что позволяло потенциальным жертвам скрыться. Гиммлер был только рад смерти Кубе от партизанской бомбы.

Большим организационным достижением Гиммлера было объединение всей немецкой полиции в единую организацию — до этого полиция в Германии находилась в ведении отдельных земель. 17 июня 1936 г. Гиммлер стал шефом всей немецкой полиции, таким образом была осуществлена не только централизация всей полиции, но произошло ее полное подчинение СС. В титуле Гиммлера — «рейхсфюрер СС и шеф немецкой полиции» — отображалось не только слияние СС и полиции, партийной и государственной должности, но, что гораздо важнее, изъятие полиции из юрисдикции государства. Гиммлер получил пост статс-секретаря МВД и в принципе был подчинен министру внутренних дел, это противоречие в иерархии, впрочем, было явным лишь для посвященных. Как рейхсфюрер СС, Гиммлер подчинялся только Гитлеру, а как статс-секретарь МВД — министру внутренних дел; ясно, какое подчинение было более существенным для власти… Полиция была практически исключена из государственного аппарата, она стала ненормативным исполнительным органом гитлеровской власти. Это последнее обстоятельство и позволило Гиммлеру организовать полицейскую деятельность по-новому: например, 9 марта 1937 г. Гиммлер (на основе только агентурных полицейских сведений) приказал арестовать обозначенных в картотеках рецидивистов и отправить их в концлагеря Заксенхаузен, Заксенбург, Лихтенбург и Дахау^{270}. Эта акция открыла новую главу в истории уголовной полиции в Германии — превентивную борьбу с преступностью. На следующий год превентивные аресты коснулись всех асоциальных типов, за которыми — в строгом смысле — вообще ничего криминального не числилось; их арестовывали просто за определенное «поведение». Находясь под превентивным арестом, эти люди должны были работать в каменоломнях или на кирпичных заводах — это делалось в целях приучения их к производительному труду. Гейдрих объявил целые группы населения вредоносными для нации и приказал действовать невзирая на юридические «условности». У полиции, между тем, не было правового обоснования превентивным арестам. Доктор юриспруденции эсэсовец Вернер Бест обосновывал действия полиции тем, что она является частью народа и выражает его волю. По словам Беста, полиция помогает преступникам, помещая их на перевоспитание в концлагеря. Несмотря на то, что вспышки преступности в Германии не наблюдалось, Гейдрих распорядился регулярно проводить превентивные аресты и отправлять арестованных в концлагеря. Помещению в концлагерь подлежали рецидивисты (трижды сидевшие в тюрьме не менее чем по 6 месяцев), асоциальные элементы (спекулянты, бродяги, цыгане, проститутки, гомосексуалисты, алкоголики, психопаты, хулиганы, нарушители правил дорожного движения), а также тунеядцы (2 раза отклонившие предложенную на бирже работу).

Пример превентивных арестов показывает, какой властью обладал в Германии Гейдрих. С тех пор как в 1936 г. Гиммлер стал шефом немецкой полиции, а Гейдриху, руководителю СД, было передано руководство полицией безопасности, последний получил в свои руки власть такого масштаба, каковой не обладал ни один полицейский чиновник за всю историю Германии. Правда, в отличие от СССР, где НКВД арестовывала судей, прокуроров и кого угодно, в Германии гестапо так далеко не заходило, но неугодного адвоката или неудобного свидетеля вполне могли подвергнуть «превентивному аресту» и отправить в концлагерь.

По распоряжению Гиммлера вся полиция была разделена на две части: полицию безопасности (Sipo, в нее входила и уголовная полиция, и гестапо), подчиненную Гейдриху (который руководил и СД — внутренней полицией партии), и полицию порядка (Orpo — Ordnungspolizei), подчиненную Курту Далюге (он имел звание «генерал полиции»). Обе полиции подчинялись Рейхсфюреру СС и были подразделениями МВД, но органического единства между ними не было ни до, ни после образования РСХА. Гейдрих пытался интриговать против Далюге, но тот был слаб для открытой борьбы и никаких амбиций не имел; однако препятствием для Гейдриха был огромный престиж и авторитет прусской полиции, зеленые мундиры которой долгое время были воплощением авторитета государства и олицетворением блестящей традиции правопорядка в Пруссии. Зеленые мундиры насчитывали первоначально 150 тыс. человек, затем ¹/₃ из них вступила в вермахт, а остальные, собственно, и составили полицию порядка. Хотя Гейдрих превосходил Далюге по властным полномочиям, последний в иерархии СС был формально выше^{271}, поскольку в полиции порядка к 1945 г. служило 3 млн. человек; к тому же Далюге распоряжался и пожарными. Именно Далюге в октябре 1941 г. подписал первый приказ о депортации немецких евреев на Восток.

Одной из наиболее зловещих организаций СС было гестапо, созданное Герингом в Пруссии еще в 1933 г., а потом перешедшее к Гиммлеру; это была политическая полиция: в ее задачу входило выявление и подавление любой независимой политической мысли, а также уничтожение всякой оппозиции гитлеровскому режиму. Гестапо было тайной организацией, поэтому гестаповцы носили черные эсэсовские мундиры со знаком СД. В странах, оккупированных Германией, гестапо, как правило, принадлежали функции исполнительной власти, поэтому оно (с 40 тыс. сотрудников) было более крупной организацией, чем СД (3 тыс.) или уголовная полиция (15 тыс.). В 1943 г. в РСХА гестапо занимало наиболее важные позиции и именовалась «отдел IV», которым руководил зловещий Генрих Мюллер. Этот отдел имел следующие подразделения (рефераты): IVA — коммунизм, марксизм, реакция, оппозиция, либерализм, IVB — политический католицизм, политический протестантизм, церкви, масоны, IVB4 — политические церкви, секты, евреи (руководителем этого отдела был Эйхман), IVС — предупреждение преступности, IVD — иностранные рабочие, иностранцы, эмигранты. В высшей иерархии СС Мюллер занимал особое положение: в отличие от других нацистских боссов, он был высококвалифицированным полицейским, равнодушным к идеологическим вопросам. Благодаря исключительной способности разбираться в людях, Гейдрих сразу почувствовал в Мюллере полицейский талант и не ошибся в своих ожиданиях: Мюллер был гением сыска и хорошим организатором. Правда, вследствие открытой аполитичности Мюллера, его карьере едва не пришел конец. Гордясь своими профессиональными достижениями, он даже не вступал в партию, хотя по торжественным случаям иногда надевал мундир генерала СС^{272}. Партийцы в Баварии относились к нему с недоверием и характеризовали его как карьериста, которому свойственно нетоварищеское поведение и чудовищное самомнение. Но Мюллер, чувствуя свое профессиональное превосходство, мог себе позволить относиться свысока и к Гиммлеру, и к Борману, и к Гейдриху, и к сменившему последнего Кальтенбруннеру, выходцу из Австрии, который не был ветераном войны (шрамы на лице он получил на студенческих дуэлях).

Если СД (Гейдрих) была глазами и ушами режима, то гестапо и полиция — его руками. Для огромной страны гестапо, в принципе, было небольшой организацией: 40 тыс. чиновников контролировали 80 млн. населения; для сравнения — Штази (полиция государственной безопасности) в ГДР насчитывала 102 тыс. агентов, контролировавших 17 млн. населения. Один гестаповец приходился на 2 тыс. населения, а один агент Штази — на 166 человек^{273}. Сравнительная малочисленность гестапо не препятствовала, однако, его эффективности, поскольку в Третьем Рейхе существовала разветвленная сеть сексотов.

СС не только прибирали к рукам полицейские функции, но и неустанно расширяли их: в 1937 г. Гиммлер заявил, что перед политической полицией стоит задача создания нового политического порядка, а не охрана старого, при этом ее деятельность протекает вне всяких законов и ничем не ограничена; главное — ее соответствие указаниям руководства. Другими словами, из политической необходимости по отношению к гражданам Германии могло быть совершено какое угодно действие. Даже такой ярый нацист, как Ганс Франк, в 1942 г. констатировал, что любой немец без всякой надежды на защиту мог быть отправлен к концлагерь на любое время; ощущение беззащитности порождало всеобщий конформизм и аполитичность.

СС понимали себя не как функциональная, а как общественная элита, которая насилием стремилась к созданию новой национальной общности. В идеологии и политической практике нацизма насилие играло столь значительную роль, что нацизм и насилие, СС и насилие — стали почти синонимами. Тактика террора развивалась параллельно движению, и одними из основных носителей террора со временем сделались СС. Эсэсовский рациональный, бюрократический, безличный террор и насилие заменили «эмоциональный» и стихийный террор СА. Юридически террор оправдывался статьей 48 Конституции, в соответствии с которой чрезвычайное положение было введено 28 февраля 1933 г. в связи с поджогом рейхстага, а затем периодически продлевалось. Таким образом, в обход государственной бюрократии и судов осуществлялась практика террора, основным орудием которого были СС, возникшие как личная охрана Гитлера. СС, в отличие от СА, не были традиционной военизированной партийной армией, обычной для Германии Веймарской республики. СС были созданы как своеобразное ядро НСДАП, как своего рода внутренняя полиция партии, функции которой, впрочем, с 1931 г. целиком переняла С.Д. Создателем и вдохновителем этого тайного контрольного органа нацистского движения был злой гений движения Гейдрих. Как пишет Шелленберг, Гейдрих обладал исключительным чутьем на моральные, человеческие, профессиональные и политические слабости людей и умел эффективно этим качеством пользоваться^{274}. Ни один из персонажей в верхушке нацистов не вызывал столько споров, как Райнхольд Гейдрих: выдающийся спортсмен-десятиборец, фехтовальщик, прекрасный скрипач; в 27 лет он уже стоял во главе СД, а в начале войны возглавил ядро СС — РСХА. В 1941 г. Гитлер назначил его штатгальтером в Прагу, чем молодой шеф РСХА был чрезвычайно польщен. Ко всеобщему изумлению, поведение Гейдриха в Праге было совершенно нетипичным для жесткого стиля СС. Новый штатгальтер смог обеспечить Чехию достаточным количеством продовольствия; с чехами — при условии их трудолюбия и законопослушания — он обращался вполне лояльно. Как Гейдрих, так и Карл Вольф, были живыми опровержениями представления об эсэсовце, как о грубом и неотесанном профессиональном убийце: оказывается, среди эсэсовцев встречались высокообразованные, высококультурные люди, говорившие на многих языках, знатоки немецкого и международного права, находившие общий язык с коронованными особами и высшей аристократией^{275}. Покушение на Гейдриха и его смерть не были следствием давления нацистской власти в Чехии (положение в Польше было во сто крат хуже), а следствием действий диверсантов, направленных чешским эмигрантским правительством из Лондона. После смерти Гейдриха его пост в Чехии занял (до 28 августа 1943 г.) Курт Далюге, потом ненадолго — Вильгельм Фрик, а с 1943 г. имперским министром Богемии стал Карл Франк^{276}.

В отличие от Чехии, в Польше СС проводила политику давления, насилия, убийств, дискриминации и унижения местного населения; итоги этой политики были плачевны для поляков. Гейдрих же политикой кнута и пряника смог за короткий срок превратить протекторат в образцовую оружейную мастерскую. Даже внешне он, в отличие от большинства нацистских бонз, соответствовал расовому нацистскому идеалу: высокий белокурый саксонец из Галле. Один из биографов называл его Сен-Жюстом и Фуше Третьего Рейха в одном лице^{277}. Именно Гейдрих был истинным творцом-технократом адской машинерии СС. Эффективность, а не идеологические постулаты Гитлера, была его богом: шла ли речь об уничтожении целых групп населения, об интригах разведки, о фехтовании, о музыке, о вылетах на самолете в тыл врага, чтобы доказать своим подчиненным, что он тоже солдат.

Главным организационным достижением Гейдриха было создание СД, которая первое время занималась исключительно внутрипартийными делами и защитой партии извне; в ее задачи входило выяснение и пресечение оппозиционной деятельности внутри партии. Как в вермахте офицер Генштаба отдела Iс отвечал за сбор сведений о противнике, так и в высшем руководстве СА отдел Iс отвечал за сбор информации; в 1931 г. в мюнхенском руководстве СА его возглавил Гейдрих. Из этого Ic-отдела в 1932 г. и возникла СД (служба безопасности)^{278}. Она была элитой СС — почти 40% офицеров СД имели высшее образование (в целом среди немцев — 2–3%)^{279}.

После того, как Гиммлер стал руководителем всей немецкой полиции (1936 г.), СД была полностью реформирована Гейдрихом и ему же подчинена. Сначала из-за юридических препон СД сама не производила арестов — это делало гестапо. Огромную роль в работе СД играла деятельность многочисленных доверенных лиц (Vertrauensmcinner или V-Manner), информаторов СД. Располагая значительным числом информаторов, СД получала от них сведения из различных фирм, учреждений, школ, из частной жизни немцев — все эти сведения сосредотачивались в Берлине, где они классифицировались и систематизировались. Руководство СД таким образом формулировало задачи своих доверенных лиц: «Каждое доверенное лицо должно повсюду (в семье, в кругу друзей, на работе, в транспорте) бдительно следить за состоянием общественных настроений и откликами немцев на важнейшие политические события и состояние экономики страны, а также повседневной жизни и своевременно об этом доносить, не пренебрегая даже самыми малозначительными деталями»^{280}. Если обнаруживались враги, то их предавали гестапо под началом Мюллера.

Кроме того, в СД было VI ведомство (иностранные дела), которое первоначально возглавлял Хайнц Иост (потом этим отделом руководил Вальтер Шелленберг); этому ведомству подчинялось специальное подразделение диверсионной деятельности «Ораниенбург» (им командовал Отто Скорцени), личный состав подбирался из полка диверсантов «Бранденбург»[23]; VII ведомство СД во главе с профессором Зиксом занималось мировоззренческими вопросами.

23 сентября 1939 г. Гейдрих объединил систему специальных подразделений СС в РСХА; это управление включало политическую полицию (гестапо во главе с Мюллером), уголовную полицию во главе со старым асом утрозыска Артуром Небе[24] и СД, в задачу которой входило преодоление вражеской деятельности и за пределами Рейха. Слияние СС и полиции, правда, противоречило орденским представлениям СС, но зато давало огромные политические возможности. Интересно отметить, что немецкая общественность по-разному относилась к различным подразделениям полиции: с полным пониманием, симпатией и готовностью помочь — к уголовной полиции, к гестапо же с настороженностью, а иногда даже с открытой враждебностью^{281}. СД, занимавшаяся мировоззренческими противниками режима (коммунисты, масоны, евреи, католики), была вообще вне поля зрения общества. Сферы активности СД и гестапо соприкасались, и между ними часто возникали трения. В отличие от чинов гестапо (в прошлом, как правило, профессиональных полицейских), офицеры СД отличались интеллектом и образованием. В сферу деятельности СД входила контрразведка, но эта служба обладала ограниченными возможностями для ареста; контрразведчики презрительно относились к «мясникам» из гестапо, так как те ограничений для арестов не имели и часто влезали в сферы, за которые отвечало С.Д. В 1937 г. Гейдрих разделил сферы деятельности: гестапо достался марксизм, государственные преступления, эмиграция, а СД — наука, искусство, воспитание, народоведение, воспитание, партия, государство, конституция, заграница, масоны. Гестапо должно было сосредоточиться на государственных преступлениях, а СД — на противонародных. Трения, однако, продолжались, поскольку полностью разделить компетенции было невозможно. Кроме того, со временем СД все активней вторгалось в сферу деятельности армейской разведки, «Абвера», во главе которой стоял Канарис. Гестапо (около 40 тыс. сотрудников) было несравненно более многочисленной организацией, чем СД (около 3 тыс. человек); гестапо финансировали неограниченно, а СД с трудом «пробивала» финансирование своего ведомства. Кроме того, гестаповцы пользовались большими пенсионными льготами, а сотрудники СД — нет.

Реорганизация полицейской службы Третьего Рейха и возникновение РСХА соединило СД и полицию безопасности в единую унифицированную систему полицейского надзора,, но на деле слились лишь некоторые отделы этих организаций; в целом они и в дальнейшем вели раздельное существование, пытаясь отобрать друг у друга компетенции. Мечте Гейдриха об единой организации так и не удалось осуществиться. РСХА не имело официального статуса, тем не менее сразу после начала войны управление получило право «исправлять» приговоры судов. Министр юстиции Франц Гюртнер (не являвшийся членом партии), которого уважал Гитлер, пытался противостоять правовому беспределу СС; иногда ему это удавалось, и поэтому вплоть до его смерти (он умер в январе 1941 г.) власть РСХА имела некоторые рамки. После смерти Гюртнера министерство возглавил статс-секретарь Франц Шлегельбергер, значительно менее влиятельная фигура. Ко всему прочему, в августе 1943 г. Гиммлер стал преемником вышедшего в отставку министра внутренних дел Вильгельма Фрика: с этого момента вся сфера внутренней политики и формально оказалась в руках СС.

Весьма любопытным поворотом в деятельности СС было то, что одно из их подразделений — СД — взяла на себя функцию критики нацистского режима. Один из руководителей СД, профессор Райнхольд Хен, внушил своему подчиненному Отто Олендорфу, что поскольку открытая критика нацистского режима невозможна, то эту задачу должна взять на себя СД: вскрывать недостатки и указывать на возможные варианты социально-экономического или политического развития. Умный и энергичный организатор Олендорф рьяно взялся за дело. Из многих опасностей для режима он выделил две наиболее существенные: условно он их называл «большевизм» и «фашизм». «Большевизм», на его взгляд, выражался в коллективистских тенденциях и в усилении влияния «немецкого рабочего фронта» (ДАФ) во главе с Леем, а также с идеологом «Имперского продовольственного сословия» Дарре. Опасность «фашизма» Олендорф усматривал в усиливающемся при поддержке партии и юристов цезаризме, в росте влияния олигархов. Олендорф и Хен всерьез полагали, что смогут таким образом повлиять на решения и политику руководства Третьего Рейха^{282}. Хен и Олендорф поставили своей задачей своевременное и объективное информирование руководства о настроениях и позиции различных слоев населения по отношению к Третьему Рейху. В 1937 г. Хен рекомендовал назначить Олендорфа руководителем крупного центрального отдела СД 112, в рамках которого было создано три больших штаба, которые должны были освещать истинное положение дел по различным направлениям. Отдел 1121 — культура, наука, воспитание, народ, отдел 1122 — право и администрация, высшая школа и студенты, отдел 1123 — экономика. Со временем сводки Олендорфа, рассылавшиеся нацистским иерархам, становились все более критическими; Олендорф называл вещи своими именами, критикуя расширение власти крупных концернов, безоглядную финансовую политику Рейха, «коммунистический» коллективизм ДАФ, угнетенное положение в Рейхе среднего сословия, на которое нацисты первоначально делали ставку, манию величия партийных боссов. Разумеется, доклады Олендорфа нравились не всем партийным иерархам, поэтому Хен вскоре пал жертвой интриг: он лишился своего поста и был переведен с понижением. Олендорф же остался, так как Гиммлеру, способному понять и принять даже неугодное мнение, нравились доклады Олендорфа, дававшие относительно объективную картину происходящего в Рейхе. Старые партийцы относились к Олендорфу не так благосклонно: их раздражала критика, казавшаяся надуманной и искусственной. С ними Гиммлер вынужден был считаться, поэтому однажды он вызвал и отчитал Олендорфа. После этого Олендорф хотел вообще уйти из СД, но Гиммлер и Гейдрих его не отпустили. По существу, Олендорфом был создан институт исследования общественного мнения, который регулярно выпускал бюллетени для нацистского руководства — «Вести из Рейха». Эти интереснейшие документы были опубликованы немецким историком Боберахом и составляют ныне важнейший источник по изучению социальной истории Третьего Рейха^{283}. В мае 1945 г. во время допроса группенфюрер СС Олендорф таким образом определил место своего «бюро новостей» в СД: «Заменить политическую и общественную критику руководства своевременным и объективным информированием оного о состоянии и тенденциях развития общественных настроений в Германии»^{284}. Наряду с донесениями местной администрации и полицейских инстанций, «Вести из Рейха» были важной частью демоскопических исследований в Третьем Рейхе; они сыграли важную роль в принятии ряда политических решений: Гитлер серьезно относился к этой информации. В разговоре с врачом Гиммлера Олендорф однажды сказал, что в Германии «Вести из Рейха» играли такую же роль, как общественное мнение в демократических странах^{285}. Это весьма точное сравнение, поскольку иначе выяснить, как, собственно, немцы относились к тем или иным событиям в жизни страны, было невозможно: выборы в стране носили чисто формальный характер. Несмотря на упорство Олендорфа, после смерти Гейдриха СД в конечном счете капитулировала перед партией в завершающей стадии войны; у СД осталось только две функции — иностранный шпионаж и террор в Восточной Европе^{286}. После открытия Второго фронта 6 июня 1944 г. «Вести из Рейха» перестали выходить. С июня 1941 г. до июня 1942 г. Олендорф возглавлял оперкоманду полиции безопасности и СД на Восточном фронте, за что получил генеральское звание. За участие в преступлениях американским трибуналом он был приговорен к смерти и казнен 8 июня 1951 г. в Люнебурге^{287}.

Интересно отметить, что параллельно Олендорф возглавлял отдел экономики СД; в этом отделе работало много крупных интеллектуалов — экономистов. Одно время в нем подвизался и будущий отец «немецкого экономического чуда» Людвиг Эрхард. Олендор был сторонником рыночной экономики, поэтому в памятной записке «Экономика в национал-социалистическом государстве» он указывал, что вооружение Рейха привело к значительной напряженности, так как крупные монополистические предприятия усилили свою роль, а мелкие — ослабили; это следует рассматривать как ущербное развитие. Кроме того, следствием государственной политики вооружений и растущих государственных закупок стало нежелательное и чреватое неблагоприятными последствиями ослабление частной инициативы^{288}.

Гитлеровские представления о том, какой должна быть партия, в принципе были весьма схожи с ленинскими представлениями о «партии нового типа», с той лишь разницей, что Гитлер предпочитал проводить линию раздела не между буржуазными и пролетарскими партиями, а между партиями политическими и мировоззренческими. При этом Гитлер без обиняков утверждал: «политические партии сами считаются со своими противниками, а мировоззренческие не считаются ни с кем и ни с чем, объявляя себя непогрешимыми»^{309}. НСДАП Гитлер причислял именно к мировоззренческим партиям. Так же, как и в вопросе с антисемитизмом, так и в вопросе создания партии он принимал решения в соответствии с собственными представлениям о враге. Гейден передает, правда без ссылки, что Гитлер хотел назвать партию «Социал-революционная партия», подразумевая русских эсеров — антимарксистов и противников большевизма^{310}. Это странно, так как среди эсеров было довольно много евреев; может быть, именно по этой причине в итоге он остановился на другом названии, приняв предложение австрийского инженера Рудольфа Юнга.

Сначала ни в идеологическом плане, ни в политической ориентации, ни в акценте на социальные проблемы НСДАП никак не выделялась из многочисленных групп фелькише в Баварии. Сразу после войны в Австрии также были подобные группы, например, «Немецко-социальная рабочая партия», основанная еще до войны австрийским адвокатом Вальтером Рилем и вышеупомянутым инженером Рудольфом Юнгом. Эта партия в 1918 г. приняла название «Немецкая национал-социалистическая партия», партийным символом была признана свастика, издавна считавшаяся символом и знаком австрийских антисемитов. Эта партия делилась на две части — австрийскую и судетскую, к которым в 1920 г. присоединилась и баварская группа, а затем и «Немецкая социалистическая партия» дюссельдорфского инженера Альфреда Брауна, нюренбергским отделением которой руководил Юлиус Штрайхер. В 1920 г., на совместном заседании в Зальцбурге, сошлись на новом названии партии — НСДАП, новая партия переняла у австрийских пангерманистов приветствие «Ней!», сопровождавшееся поднятием правой руки, а также черно-бело-красное знамя со свастикой.

С 29 июля 1921 г. Гитлер перенял единоличную власть в партии, а ее председатель, рабочий мюнхенских железнодорожных мастерских Антон Дрекслер, оставался лишь номинальной фигурой и почетным председателем партии, с которым Гитлер практически не считался. Нужно отметить, что Гитлер не сразу добился безоговорочного авторитета и преобладания в партии — этот процесс начался с конца 1922 г., когда Герман Эссер провозгласил Гитлера «немецким Муссолини», предрекая по примеру «марша на Рим», осуществленного фашистами, подобный же «марш на Берлин» нацистов. ФБ в начале 1923 г. писала, что Гитлер — тот вождь, которого с нетерпением ожидает Германия^{311}. Начальные позиции Гитлера были довольно оригинальны: в 1923 г., в момент оккупации Рура французами, Гитлер выступал против участия в общенациональных акциях протеста, утверждая, что главный враг не французы, а внутренние предатели. Этим Гитлер стремился оградить партию от растворения в национальном блоке — разумность такой тактики стала очевидной несколько позже.

Неудачу же «пивного путча» 8 ноября 1923 г. (полиция расстреляла демонстрацию нацистов, погибло 16 членов партии — они и стали «мучениками движения») следует отнести исключительно к неопытности партии и ее вождя. Как писал Роберт Берне, «путч не может кончиться удачей, когда он победит, его зовут иначе», то же и «пивной путч»: он не привел к революции, но помог Гитлеру осознать, что сможет он добиться власти в Германии легальными способами. Когда 20 декабря 1924 г. Гитлер вышел из тюрьмы, уже начался период относительно благополучного развития Веймарской республики, и в новых условиях партию нужно было создавать заново, ибо то, что от партии осталось, не соответствовало представлениям Гитлера об эффективной политической организации, да и численность ее была небольшой, в СА было всего 1 тыс. членов^{312}. К тому же партия была преимущественно региональной баварской организацией — из 607 местных групп НСДАП в 1925 г. половина приходилась на Баварию. В этот момент большую помощь Гитлеру оказал Грегор Штрассер, человек весьма образованный (он читал Гомера в подлиннике) и политик левых убеждений, к тому же обладавший выдающимися риторическими и организационными способностями. Верным помощником Грегора был его брат Отто — также интеллектуал и блестящий полемист. Оба брата воспринимали национал-социализм как доктрину преимущественно социалистической направленности, — в отличие от Гитлера, который делал акцент на нации, хотя и повторял, что социализм и нация — это синонимы.

В начале 1925 г. Гитлер предложил Грегору Штрассеру самостоятельное руководство партийными организациями Северной Германии. Благодаря огромной самоотдаче Штрассера и его продуманной ставке на рабочих в промышленно развитой части Германии, НСДАП делала несомненные успехи: с 1925 до 1928 гг. число членов партии увеличилось во много раз. Одним из самых важных факторов успеха нацистов среди рабочих было то, что, несмотря на относительную экономическую стабилизацию, настроения рабочих вследствие французской оккупации Рура склонялись в благоприятном для национализма направлении, а социалистическая революционная программа Штрассера была весьма уместной в рабочей среде. В 1925 г. был создан даже «комитет северо-западных гау НСДАП», активными членами которого стали братья Штрассеры, Карл Кауфман, Виктор Лютце, а также один из интеллектуальных вождей левых национал-социалистов Северо-запада Германии — 28-летний доктор филологии Иозеф Геббельс, бывший одним из партийных функционеров гау Северный Рейн. Геббельс нашел в Штрассере родственную душу: он и сам был таким же радикалом и революционером. В органе северных нацистских организаций «Национал-социалистические письма» Геббельс писал: «Мы — прежде всего социалисты и являемся врагами современной капиталистической экономической системы с ее эксплуатацией и подавлением экономически слабых, с несправедливостью распределения социального продукта. Мы решительно настроены разрушить эту систему при любых обстоятельствах»^{313}. По существу братья Штрассеры и Геббельс были весьма близки национал-большевистской части немецкой «консервативной революции»; оппортунизм и карьерные соображения побудили Геббельса пересмотреть свои политические позиции, а Штрассеры остались им верны до конца.

Столкновение с левыми в НСДАП по поводу предложенного социал-демократами референдума о конфискации имущества бывших владетельных князей произошло летом 1925 г.: верные Штрассеру организации поддержали референдум, а Гитлер высказался против участия в нем, полагая, что это льет воду на мельницу классового противостояния в обществе. В ответ на это на собрании северо-западного партактива Геббельс потребовал «исключить мелкого буржуа Адольфа Гитлера из партии»^{314}. Чтобы скрыть разногласия, Гитлер решил провести закрытое собрание; 14 февраля 1926 г. он собрал в Бамберге активистов партии, причем не пригласил на это собрание многих сторонников Штрассеров и Геббельса. На этом собрании Гитлер в блестящей пятичасовой речи смог склонить присутствующих к собственной точке зрения; он доказал необходимость отклонения социалистических элементов программы левых, а конфискацию княжеских имуществ отверг под неожиданным предлогом: во-первых, НСДАП, якобы, защищает право и собственность, а во-вторых, плебисцит не касается действительно нужной конфискации имуществ еврейских банковских и биржевых магнатов. Эмоционально насыщенная речь Гитлера выбила козыри из рук левых фрондеров. Грегор Штрассер пытался противостоять эмоциональной аргументации Гитлера, но поскольку сам обращался исключительно к рациональным мотивам, не имея привычки и склонности аргументировать эмоционально, его речь находилась в другой плоскости, чем речь Гитлера, и не достигла цели. Геббельс же, напротив, с этого момента стал безоговорочным союзником и преданным сторонником Гитлера. В итоге в знак примирения Штрассер вынужден был протянуть руку Гитлеру, левая программа северной организации была отвергнута без всякого обсуждения, а участие в референдуме отклонили. Бамбергское совещание стало важным этапом на пути формирования фюрерской партии. В сентябре 1926 г. — для контроля над Грегором Штрассером — Гитлер сделал его членом центрального руководства партии (ответственным за пропаганду, вместо Германа Эсера), а позже и главой ПО (политической организации партии) в противовес СА во главе с Эрнстом Ремом: Гитлер и здесь остался верен себе, столкнув в борьбе за влияние две инстанции. Немецкий историк В. Хорн констатировал, что «несущие признаки нацистской фюрерской идеологии, в частности, идентификация «идеи» и персоны вождя (принцип фюрерства), обозначилась уже в начальной стадии развития нацистского движения в 1920-е гг. и потом уже не изменялась, разве что в несущественных нюансах»^{315}. Кажущаяся ясность и четкость принципа фюрерства противоречила хаотичным организационным структурам и бесконечной борьбе компетенций внутри партии. Это противоречие вытекало из того, что Гитлер не хотел быть высшим партийным функционером, но средоточием симпатий и надежд партийцев, символом партии.

Геббельса Гитлер назначил сначала главой столичной организации партии, затем, 9 января 1929 г., Геббельс принял пост руководителя пропаганды партии, а Грегор Штрассер стал главой ПО; этот пост он занимал вплоть до 8 декабря 1932 г., когда вовсе отошел от партийных дел. Гитлер весьма осмотрительно не давал ПО больших полномочий — по этой причине центр тяжести партийной работы находился на местах, в гау. Хотя Штрассер и стремился к контролю над гауляйтерами, поощряя наиболее послушных, но это не сыграло никакой роли. Когда в декабре 1932 г. Штрассер, вопреки позиции Гитлера, с целью создания коалиции в рейхстаге попытался установить контакт со Шлейхером, гауляйтеры его не поддержали и встали на сторону Гитлера. Грегор Штрассер был отстранен от руководства ПО, а в «ночь длинных ножей» убит вместе с «социальным генералом» Шлейхером. 9 декабря 1932 г. Гитлер поставил во главе ПО Роберта Лея.

До 1933 г., в период борьбы за власть, униформированные подразделения партии выдвинулись в республике на первый план благодаря анархистским и террористическим методам борьбы, которые, в свою очередь, наложили на них глубокий отпечаток. После прихода Гитлера к власти эта тенденция пришла в противоречие с проповедуемыми партией и правым спектром принципами сильного государства и безусловного подчинения этому государству, которое якобы последовательно разрушала демократическая система. По всей видимости, именно апелляция к сильному государству и привело в 1929–1932 гг. к росту симпатий немцев к НСДАП. Их побуждала голосовать за Гитлера традиция авторитарного государства в Германии, а также тяжелейшая социально-экономическая ситуация после Великого кризиса 1929 г., выход из которой многие немцы видели в жесткой власти. Большинство выборщиков Гитлера более прельщала военная дисциплина и стройность рядов СА, нежели революционные идеи, владевшие умами некоторых руководителей СА.

Нужно помнить, что после 1933 г. НСДАП была не единственной силой, которая наслаждалась преимуществами политической унификации: большие преференции получила и государственная бюрократия, освободившаяся от парламентского контроля, а также военные. Вопрос о том, будет ли партия ведущей политической силой общества или государственной партией, как в иных европейских диктатурах, будет ли она играть роль вспомогательного средства в общественной мобилизации фюрере -кого государства или займет в государстве довлеющую позицию (как большевистская партия в Советской России), — был крайне важен с самого начала нацистской диктатуры. До конца Третьего Рейха этот вопрос так и не был разрешен. Также нельзя говорить о дуализме партии и государства, так как оба они были всего лишь производными от харизматической власти фюрера. Следует, скорее, вести речь о поликратии государственных и партийных инстанций, которую фюрер сам и регулировал или просто терпел, наблюдая за тем, кто окажется сильнее и проворнее в бесконечном противоборстве компетенций — иногда это давало положительный эффект в решении каких-либо конкретных задач, а иногда — нет. Представляется, что можно говорить даже о триализме властного базиса Третьего Рейха: партия — государство — фюрер. Решающим фактором в формировании этого триализма было то обстоятельство, что процесс захвата власти нацистами не имел линейного характера, а представлял собой чередование революционных и контрреволюционных фаз, а подчас и их бессистемное смешение^{327}.

Вопрос о месте партии в нацистском государстве был в центре внимания партийцев после 1933 г. — на собрании гауляйтеров 28 сентября 1933 г. Гитлер заявил о необходимости создания министерства СА или сената национал-социалистического движения. Идея последнего, по всей видимости, была навеяна итальянским Большим фашистским советом (Gran Consiglio del Fascismo). Но эти идеи не были реализованы — наверное, по причине справедливых опасений Гитлера, что такое собрание нацистских «революционеров» из СА будет неуправляемым^{328}.

Вместо этого 1 декабря 1933 г. был обнародован «Закон об обеспечении единства партии и государства», в котором партия была определена как субъект общественного права (Korperschaft des offentlichen Rechts), носительница государственной идеи, неразрывно связанная с государством. Для заинтересованных в усилении партии нацистов это был прогресс по сравнению с прежним официальным статусом НСДАП как «зарегистрированного общественного объединения» (eingetragener Verein). Для обеспечения более тесного контакта и сотрудничества партии и государства заместитель Гитлера по партии и начальник штаба СА включались этим законом в правительство. Упомянутый закон, однако, при ближайшем рассмотрении имел более декларативный характер — партия объявлялась не носителем государственной власти, а только «государственной идеи», то есть никаких властных и законодательных функций не имела; закон выражал лишь пожелание расширения влияния партии^{329}. Даже формально финансирование партии как общественной организации осуществлялось министерством финансов, то есть существовала формальная зависимость от государственного учреждения; хотя министерские чиновники редко осмеливались возражать против претензий партийных инстанций в финансовые вопросах. Назначение Гесса и Рема министрами правительства ничего партии не дало — они не имели определенной сферы компетенций и никакой конкретной властью кроме той, которую смогли отвоевать сами, не располагали.

Если Гитлер получил власть 30 января 1933 г., то НСДАП начала пробираться к власти только после успеха на выборах в рейхстаг 5 марта 1933 г. Успех партии на выборах Гитлер активно использовал в процессе унификации земель. Это расширение власти партии вылилось в то, что СА и СС приобрели функции вспомогательной полиции, а также была создана система комиссаров партии. Назначение ведущих представителей партии рейхскомиссарами в отдельные земли дало толчок тому, чтобы эти функционеры стали требовать новых полномочий для проведения требуемой сверху унификации земель. После того, как власть перешла к нацистам, региональное и местное руководство НСДАП, СА, СС и НСБО не только узурпировало полномочия земельных и коммунальных властей, но и активно вмешивалось в предпринимательскую деятельность. «Вспомогательные» функции СА и СС использовались таким образом, что инициативу в реализации власти на местах имели не офицеры полиции, а руководство СА и СС. Смущенные и даже испуганные неожиданной мощной динамикой штурмовиков, их активизмом и самоорганизацией[27], полицейские руководители беспрекословно подчинялись новой власти.

В политической чистке особая роль принадлежала партийным старостам и доверенным людям партии на предприятиях и в органах местной власти. Эти активисты порой самостоятельно присваивали комиссарские полномочия или обращались «куда следует» для проведения политической чистки. Таким образом, уже в марте — апреле 1933 г. в почти всех без исключения имперских и земельных министерствах действовали особые партийные уполномоченные комиссары, которые занимались смещением неугодных чиновников или служащих (левых или евреев).

Наряду с назначенными рейхскомиссарами на предприятиях, в профсоюзах, в органах местной власти действовали неформальные, спонтанно назначенные местными партийными организациями уполномоченные с комиссарскими функциями. Именно на них и на их сомнительную легитимность и жаловалось руководство предприятиями и местные власти, адресуя свои обращения к консервативным коллегам Гитлера. В числе недовольных оказались и руководящие нацистские деятели, получившие государственную власть и рассматривавшие несанкционированные ими действия местных активистов партии как вредоносные и противоречащие принципу фюрерства, подрывающие авторитет новой власти, а также создающие ненужный ажиотаж вокруг вопросов, требующих внимательного рассмотрения и последовательных действий. Особенно явно претензии партии на власть выявились в Баварии, земле, которую нацисты считали родиной их движения. Там после столь очевидной победы на выборах 9 марта 1933 г. штурмовики рассчитывали на особенные полномочия и власть. Эрнст Рем, 14 марта назначенный баварским государственным комиссаром с особыми полномочиями, распорядился передать полицейскую власть в отдельных баварских округах назначенным им самим особым комиссарам СА^{330}. Рейхсфюрер СС Гиммлер в то время еще подчинялся Рему как руководителю СА, поэтому он сосредоточился на получении СС узких, но конкретных полномочий политической полиции в Баварии. В СА Рем видел прежде всего средство давления на государственную власть, а также средство расширения нацистами государственной власти как таковой. Несмотря на то, что Рем формально и номинально имел комиссарские полномочия только в Баварии, он, будучи начальником штаба САРА:, стремился распространить свои действия на весь Рейх, повсюду назначая комиссаров СА (например, в Берлин группенфюрера Эрнста или в Брес-лау обергруппенфюрера Хайнеса; оба были отчаянными головорезами). Правда, полностью реализовать систему полномочных комиссаров СА ему удалось только в Баварии. Революционная энергия и активизм СА были дополнены властными претензиями отдельных наиболее энергичных гауляйтеров — Штрайхера в Нюрнберге, Бюркеля — на Рейне и многих других. Важнейшей особенностью нацистской системы являлась сильная власть на местах, часто выступавшая за свою максимальную автономию без всяких законных оснований. Гауляйтер Тюрингии Заукель довольно остроумно сравнил свое положение с положением английского короля, который при помощи симпатий к себе и интриг сможет добиться в политике чего угодно, но помимо закона^{331}.

10 марта 1933 г. Гитлер призвал СА к дисциплине, к тому, чтобы они не препятствовали нормальному функционированию государственных учреждений, но, с другой стороны, в том же воззвании он требовал жестких и последовательных мер для преодоления сопротивления «расширяющейся национальной революции»^{332}. Такой же двойственностью было отмечено обращение к гауляйтерам, которое по поручению Гитлера составил Лей. В марте 1933 г. существовала реальная опасность узурпации партией кадровой политики новой государственной власти, поэтому Геринг и Фрик выступили за скорейшее принятие закона о реставрации немецкого служилого сословия (7 апреля 1933 г.). Этот закон имел целью ввести хаотичную чистку государственного аппарата партийными активистами в формальное и определенное русло. В подготовке закона, надеясь легализовать чистки, принимали участие даже консервативные политики (как министр финансов Пруссии Попитц). Тенденции к упорядочиванию и успокоению партийного активизма противостояли настроения многочисленных партийных лидеров на местах — в землях, гау, провинциях, городах и коммунах. Даже Рем 30 мая 1933 г. призвал СА к успокоению, к тому, чтобы прекратить «празднование» прихода Гитлера к власти; сам начальник штаба СА был недоволен тем, что позиции рейхсвера, бюрократии, церкви и промышленности остались неизменными…

Гитлер не разделял этой точки зрения Рема и в течение нескольких месяцев до 30 июня 1934 г. систематически и последовательно осуждал поведение и образ жизни руководителей СА, благо последние поставляли для этого обильный материал. При этом главными союзниками Гитлера были, кроме Геринга и Геббельса в Берлине, — рейхсвер и СС. В начале 1934 г. Гиммлер и Гейдрих поначалу только в Баварии, а затем и во всем Рейхе взяли под свой контроль всю политическую полицию, что было важной предпосылкой успешной деятельности против С.А. Эта унификация коснулась даже Пруссии — гестапо перешло в юрисдикцию Гейдриха, который в качестве шефа въехал в известное всему Берлину здание на улице принца Альберта. Таким образом, было осуществлено слияние государственной (сначала только прусской) политической полиции и партийного органа (СД) во главе с методично и целеустремленно расширявшим свои компетенции Гейдрихом.

Пресечение нацистской революции снизу, предпринятое Гитлером, выразилось не только в известных действиях против СА и в некотором ограничении власти гауляйтеров, но и в общем снижении числа и интенсивности многочисленных партийных инициатив в программе и практической деятельности. Не случайно именно в 1934 г., после ослабления СА, начался спад надежд на «социализм» нового государства, на его активную среднесословную политику или серьезные шаги в направлении создания корпоративного государства. Прекращение революции многими старыми партийцами было воспринято как предательство Гитлером идеалов движения. Началась дедогматизация нацизма и решительное оттеснение идеологов, фанатиков и горячих голов НСДАП, не искушенных в технике борьбы за власть. Процесс «отсеивания» регулировал сам Гитлер, выбирая, что приемлемо и что пригодится в дальнейшем, а что — нет^{333}.

Всего высших иерархов партии — рейхсляйтеров — насчитывалось 20. Центральный аппарат партии состоял из двух частей — одна занималась практическими вопросами партийной работы: организацией, финансами, пропагандой и пр.; другая была своего рода теневым кабинетом, который готовили для перенятая государственной власти. Отдельные ведомства теневого кабинета занимались вопросами внешней политики (Розенберг), военным, юридическим, аграрным и пр. вопросам. После прихода к власти они, собственно, стали лишними, но были сохранены с целью идеологического контроля за соответствующими государственными органами.

В 1935 г. Гитлер таким образом определял задачи партии: «Назначение государства состоит в том, чтобы продолжать историческое развитие национальной администрации в рамках и с помощью закона. Партия же решает следующие задачи: 1) осуществляет развитие и укрепление своих внутренних организаций таким образом, чтобы они всегда были устойчивыми и жизнеспособными центрами национал-социалистической доктрины; 2) прививает нации естественную привязанность к идеям национал-социализма; 3) поставляет государству идеологически воспитанных работников, как руководящих, так и рядовых. Обе эти силы должны взаимно уважать друг друга и признавать компетенции другой стороны»^{334}. В партийном ежегоднике для функционеров НСДАП говорилось: «Государство родилось из необходимости организовать жизнь народа в соответствии с определенными законами, поэтому главным признаком государства является власть по отношению к отдельным людям, составляющим государство. Государство вправе потребовать от каждого члена народного сообщества, чтобы он действовал в соответствии с законами. В отличие от государства партия — это сообщество единомышленников, и легко можно себе представить, что они сольются воедино. Такое идеальное единение, однако, является большой редкостью в истории. Поэтому прямой обязанностью партии и ее долгом является вливание свежих сил и новых идей в государственный аппарат. Эту свою функцию партия должна осуществлять в полном сознании опасности слияния с государственным аппаратом и превращения в его придаток. В истории всегда бывало так, что после каждой политической революции полное преобладание получает государственная бюрократия, которая быстро сводит завоевания революции на нет. Единственное исключение составляет национал-социалистическая революция, в которой партия всегда была и остается на шаг впереди государственной бюрократии. Задача партии — добиться, чтобы народ не просто послушно следовал за государством, но активно и сознательно ему содействовал»^{335}. Понятно, что на практике такие декларации означали не ограниченные никакими законами «свободные» действия тоталитарной партии, которая могла интерпретировать политическую практику в собственных идеологических и воспитательных целях.

В конце 1933 г. было осуществлено удачное решение о разделении НСДАП на собственно политическую организацию (ПО) и различные примыкающие организации; это позволило нацистской партии сохранить характер политического ордена, не отказываясь от услуг квалифицированных специалистов в примыкающих организациях, что обеспечило этим организациям высокую степень эффективности^{336}. В отличие от СС, ПО была органом с сильными федералистскими началами; ее сила проявлялась не в центре, а именно на местах, в гау. Поэтому можно сказать, что в 1933 г. Гитлер оказался не во главе единой партии со штабом в лице ПО, а скорее 32 (в 1933 г.) или 43 (в 1941 г.) партийных организаций в гау. Поэтому следует помнить, что НСДАП — это прежде всего гауляйтеры, являвшиеся полновластными хозяевами в своих «доменах». Гитлер сознательно не допускал усиления центрального политического руководства, предпочитая свободных в инициативах гауляйтеров. Бесспорно, в НСДАП отсутствовала внутрипартийная демократия в том смысле, в котором она привычна для нас, но, с другой стороны, нельзя переоценивать монолитности партии и власти центра… После скандального устранения Грегора Штрассера во главе ПО оказался совершенно лояльный Гитлеру человек — Роберт Лей. Гитлер, однако не удовлетворился и этим и в противовес ПО создал «Политическую центральную комиссию» во главе с Гессом, который, сам того не желая, стал конкурентом Лея. В сферу компетенций Лея входило: НСБО, нацистские сословные организации торговцев и ремесленников, служащих, учителей, студентов, НСВ, партийное ведомство коммунальной политики, партийное бюро науки и техники, организация партийцев-ветеранов Первой мировой войны и нацистская организация памяти жертв войны^{337}. Руководство партийными организациями в гау входило в сферу полномочий не слишком энергичного и честолюбивого Гесса, которого 21 апреля 1933 г. Гитлер назначил своим заместителем по партии, что сделало партийную иерархию еще более непроницаемой для понимания ее логики. С июня 1933 г. Гесс имел право принимать участие в заседаниях правительства вместе с главой СА Ремом. Со 2 мая 1933 г. Лей оказался во главе самой богатой в финансовом смысле организации Третьего Рейха — ДАФ, что еще более усилило его позиции, тем более что ДАФ была одной из самых эффективных организаций Третьего Рейха, заслуги которой в социальном сплочении нации Гитлер безоговорочно признавал.

В отличие от КПГ, НСДАП не имела собственной ясной руководящей бюрократической структуры, хотя схема организации партии была проста: фюрер — заместители — 18 рейхсляйтеров — 32 гауляйтера — 827 крейсляйтера — 28 376 ортсгруппенляйтеров — 89 378 целленляйтеров — 463 048 блокляйтеров^{338}. В соответствии с принятым 1 мая 1936 г. порядком, блоки должны были насчитывать 40–60 домашних хозяйств (160–240 человек). Ячейка (Zelle) насчитывала 4–8 блоков. Центральной фигурой низовой партийной организации был блокляйтер, являвшийся настоящим доверенным лицом партии, над которым не было дисциплинарной власти со стороны целленляйтера. В народе блокляйтеров именовали «блокварт» (Blockwart) — этот термин можно перевести как «сторожевой блока»; в Третьем Рейхе он был «цепным псом» нацистского режима: доносчик, постоянно шпионящий за соседями, услужливый и вездесущий носитель тоталитарной системы, приводной механизм взаимодействия власти и людей. Занятые многообразными задачами организации жизни на местах, блокляйтеры были полностью информированы о жизни своих подопечных. Средние немцы имели дело с партийными функционерами низших инстанций, которых, как правило, рекрутировали из мелкой буржуазии. Их образовательный статус был невелик; в отличие от высших партийных бонз, имевших большие зарплаты и многочисленные льготы, они получали мало и были склонны к коррупции, что, конечно, не способствовало росту уважения к партии и ее представителям.

Обязанности партийных функционеров определялись в партийных инструкциях и наставлениях; там проводилась четкая линия разделения задач отдельных партийных руководителей, но целленляйтеры, блокляйтеры, блокхельферы, а также многочисленные функционеры примыкающих к партии организаций были для простых немцев на одно лицо — блокварты. Это было следствием многочисленных переименований должностей в местных организаций партии, но в строгом смысле слова блокварт — это функционер отдельного самостоятельного подразделения противовоздушной обороны^{339}. Каждая местная организация НСДАП разветвлялась на несколько ячеек, каждая из которых, в свою очередь, подразделялась на 4–8 блоков. К примеру, в 1937 г. в Штуттгарте было 53 местных партийных организаций, в каждой — в среднем по 8 ячеек и 49 блоков. В каждый блок входило от 40 до 60 домов. То есть, под надзором у каждого блокляйтера находилось около 170 человек. В соответствии с принципом фюрерства каждый партийный функционер обязан был безоговорочно подчиняться вышестоящему начальнику; беспрекословное повиновение было обязанностью и рядовых членов партии. К партийным низовым функционерам примыкали и низовые функционеры ДАФ, НСФ, НСВ. Все они находились в двойном подчинении: с одной стороны, они были включены в собственные иерархии соответствующих примыкающих организаций партии, а с другой стороны — в соответствии с принципом фюрерства они должны были подчиняться политическому партийному функционеру. По крайней мере каждый пятый член партии был политическим руководителем какого-либо ранга, каждый третий — активистом какой-либо примыкающей к партии организации. После присоединения Судет и Австрии в Германии было около 2 млн. блоквартов разных рангов. Брахер справедливо указывал, что «немцы — это народ вождей. Все должны повиноваться, но многие также являются начальниками, участвуя в реализации принципа фюрерства»^{340}. В 1935 г. в донесениях информантов правления СДПГ в эмиграции говорилось: «Большинство членов партии имеет какой-либо пост, при этом партийная общность распадается на части. Партия превратилась в огромную организацию, которая существует преимущественно только на бумаге. Не имея собственной духовной жизни, она не в состоянии развить собственную динамику, поскольку расколота на сотни тысяч партийных постов и синекур»^{341}. Вместе с тем должность блокварта не имела особенного социального престижа, поэтому члены партии часто стремились избежать этой работы. Найти на должность блокварта по-настоящему подходящих по характеру людей было нелегко: постоянная обработка и моральное давление на «фольксгеноссен» требовала определенных человеческих качеств, которыми обладали немногие. Нехватка кадров уже до начала войны вынудила руководство использовать на должностях блоквартов бывших функционеров социал-демократии, а после 1939 г., в связи с призывом в армию, нехватка стала еще более острой^{342}. В мае 1943 г. свыше 40% «политических руководителей» партии было призвано в армию, но в целом они гораздо реже призывались в армию и служили гораздо меньше, чем их сверстники.

С начала Нового времени Германия была страной с высокоразвитым правосознанием, сформировавшимся под действием прусской традиции, и Гитлер со своим враждебным отношением к правовым процедурам и законности и со своим презрением к юристам представлял диссонанс с немецкой традицией. Правопорядок и законность, особенно в Пруссии, а после нее и в других немецких государствах, были плоть от плоти немецкой традиции с ее властью закона и независимостью суда. В 1794 г. прусские законы по указанию Фридриха Великого были сведены в «общее прусское право»; законы стали «обязательны для всех членов общества без различия сословий, ранга или пола, каждый житель государства обязан был требовать защиты своей личности и достояния»^{375}. Этот свод был принят почти одновременно с американской конституцией 1787 г., и эти оба документа можно рассматривать как значительный вклад в развитие прав человека. Как бы ни отличались национальные законодательства, но независимого правосудия, равного для всех — богатых и бедных, сильных и слабых — они придерживались в равной степени; практика могла отличаться от теории, но Фемида изображалась с повязкой на глазах, поскольку правосудие было едино для всех без исключения.

Можно привести великое множество примеров независимости прусского суда; были случаи, когда пруссаки судились даже с королем Вильгельмом II (по спорным арендным договорам) и выигрывали. О Фридрихе Великом, которого фюрер почитал более других исторических деятелей Германии, Гитлер любил рассказывать следующую историю: однажды король вызвал к себе начальника полиции, чтобы упрекнуть его за то, что он предоставляет меньше сведений, чем его коллеги при дворах других европейских владык. «Все дело в том, — ответил полицейский, — что я не имею права использовать для наблюдения те же средства, что в других странах». На что король ответил, что, если это так, тогда ему ничего и не надо^{376}. Это указывает на развитое правосознание, поощряемое к тому же монархией и подкрепленное привычкой немцев к неукоснительному соблюдению формальных установлений, а также контролем со стороны прекрасно налаженной административной системы. Последнее обстоятельство особенно важно, ибо какие бы хорошие законы ни принимались, работать в коррумпированной системе они все равно не будут.

Можно привести забавный случай, свидетельствующий о высокой интегральности закона в немецком сознании: после захвата власти нацистами СА пришли конфисковывать велосипеды спортивного клуба, основанного коммунистами, но хозяин гостиницы отказался выдавать велосипеды так как это частная собственность; после Второй мировой войны велосипеды были возвращены законным владельцам^{377}. Такие инциденты не были единственной юридической проблемой — после прихода к власти нацистам сложно было преодолеть положение в сфере трудового права, и коллективное трудовое право периода Веймарской республики было нацистами либо отчасти ликвидировано, либо заменено представительством произвольно назначаемых доверенных лиц, либо регулировалось временными актами. При этом ликвидация профсоюзов создала массу правовых проблем, так как не все суды были готовы признать ДАФ правовым восприемником профсоюзов^{378}; власти каждый раз просто принуждали суды принимать решения на основании собственных административных распоряжений, что было довольно хлопотно.

О высоком правосознании немцев свидетельствует также и судьба еврейских кладбищ в Рейхе: в 1952 г. кладбищенская комиссия центрального еврейского совета в Германии насчитала в Германии около 1700 еврейских кладбищ^{379}. Почему же в Германии сохранилось так много еврейских кладбищ? Почему их не закрыли, не сравняли с землей, как того требовали многие нацисты и как это сделали с синагогами? Дело в том, что закрытие и уничтожение еврейских кладбищ вступало в противоречие с действовавшим земельным правом. Получалось парадоксальное положение: евреев нацистские власти всячески вытесняли из страны, а с еврейскими кладбищами власти обращались также, как и с христианскими, выделяя на уход за ними необходимые средства^{380}. Кроме того, в Пруссии действовало правило, в соответствии с которым закрывать кладбище можно было только по истечении 40 лет после последнего захоронения, и чиновники категорически отказывались это правило нарушать.

Короче говоря, когда Гитлер пришел к власти, Германия, может быть, имела не слишком развитую демократическую традицию, зато это была страна фундаментального правопорядка — правопорядок и независимость судебной власти утвердились в Германии с XVIII в., а в XIX в. они расширились и утвердились. Нацисты могли отрицать теоретическое значение либеральной концепции конституционного правопорядка (что они и делали), но удалить все правовые либеральные нормы из судебной и административной практики и вернуться в XVII в. они были не в состоянии. Без определенного минимума правового государства не может функционировать современная экономика, невозможно управлять обществом, да и сам нацистский режим потерял бы всякую опору. Кроме того, в Германии правовая традиция была столь значительной, что (в отличие от Советского Союза) к радикальному переделу либеральной правовой системы нацисты так и не прибегли — либо не смогли, либо не захотели; правда, без радикального революционного изменения всего общества это и не было возможным. Поэтому позиция нацистов по отношению к прежней либеральной правовой системе и традиционной независимости судебной власти была в равной степени негативной и оппортунистической.

Следует обратить внимание еще на одно обстоятельство, связанное с тяжелыми политическими условиями первой немецкой республики: политические особенности развития Германии после Первой мировой войны повлияли на то, что правовое государство в Германии начало выхолащиваться еще в 1919 г.; это значительно облегчило Третьему Рейху дальнейшее разрушение права. С падением монархии Гогенцоллернов немецкая юстиция утеряла свой традиционный вид, так как в относительно спокойных и благоприятных условиях кайзеровского государства немецким юристам и в голову не приходило использовать юриспруденцию в политических целях. Попав под сильное политическое давление после 1919 г., немецкая юстиция оказалась не в состоянии противостоять настойчивому давлению. По большому счету, и отряды «фрайкора» и «черный» рейхсвер были нарушением закона, но большинство юристов закрывало на это глаза. «Грехопадение» немецкой юстиции произошло в 1922 г. вследствие принятии закона о защите республики. С принятием этого закона были нарушены некоторые основополагающие права человека, а также юридические принципы. Опираясь на этот прецедент, после пожара рейхстага нацисты ввели чрезвычайное положение, а также внедрили систему особых судов, к которым сначала принадлежал и пресловутый «народный суд» (Volksgerichtfhof)^{381}. Дезориентации немецкого правосудия способствовала его политизация, в процессе которой многие правовые принципы были нарушены и извращены, что и облегчило «интеграцию» юристов Веймарской республики в Третий Рейх.

Непосредственным поводом для создания нацистами «народного суда» был пожар рейхстага: СА и СС получили право на превентивные аресты; таким образом нацистское руководство стремилось укрепить свою властную автономию[29]. Гитлеру и Герингу очень не нравилось то, что поджог рейхстага стал предметом следствия имперского суда; оба они по праву опасались, что следствие может прийти к выводам, которые не будут согласоваться с политическими потребностями и целями нацистов, что на деле и произошло. 28 февраля 1933 г. был опубликован чрезвычайный декрет «О защите народа и государства», который положил основу формирования «правовых» начал диктатуры. Гитлер обосновывал декрет следующим образом: «Показателем высокого уровня развития культуры является отнюдь не личная свобода… Если не ограничивать свободу личности, то люди начинают вести себя, как обезьяны… Чем примитивнее люди, тем более воспринимают они любое ограничение своей свободы как насилие над собой»^{391}. На заседании правительства 7 марта 1933 г. Гитлер и Фрик потребовали, чтобы следствие вовсе не затевали, а Люббе публично повесили бы в связи с очевидностью его вины. Поскольку действовавший в Германии уголовный кодекс за поджог предусматривал «только» каторгу, а дополнения к кодексу о смертной казни за поджог рейхстага были утверждены уже после поджога Люббе, то в отношении этого конкретного преступления Фрик потребовал в виде исключения применить к закону обратную силу и казнить Люббе. Это было грубейшее нарушение права, которое не могла себе позволить никакая культурная страна, и в министерстве юстиции возникли возражения. Процесс о поджоге рейхстага все-таки состоялся, он протекал для нацистов крайне неблагоприятно, поскольку все обвиняемые, кроме несчастного ван дер Люббе, были оправданы. Тем не менее, 29 марта был опубликован «закон Люббе», и виновник поджога по этому закону в итоге был казнен. Однако вследствие сопротивления президента Гинденбурга и министра юстиции Гитлер вынужден был допустить следствие имперского суда. Иными словами, нацисты смогли создать прецедент, но органы правосудия формально отстояли свои компетенции^{392}.

Партийное руководство было недовольно действиями судебных инстанций и задумало создать для государственных преступлений специальное судопроизводство. Статс-секретарь министерства юстиции Рональд Фрайслер сыграл ведущую роль в дискуссии по этому поводу; именно он смог настоять на создании в начале 1934 г. чисто политического судопроизводства, компетенции которого распространялись на дела, связанные с государственными преступлениями. Интересно, что в 1915 г. Фрайслер попал в русский плен, выучился там русскому языку, после революции стал большевиком, был комиссаром и оставался в России до 1920 г. До 1925 г. был убежденным коммунистом, а затем переметнулся к нацистам; работал адвокатом, был избран депутатом рейхстага от НСДАП. В 1935 г. он стал статс-секретарем министерства юстиции и получил чин генерала СС (бригаденфюрер)^{393}. Фрайслер был настоящим садистом, «нашим Вышинским», как его называл Гитлер. Стремление к политизации юстиции у Фрайслера, очевидно, было от большевиков…

По предложению Фрайслера, каждый из назначенных в «народный суд» юристов должен был чувствовать себя, как «солдат закона», обязанный быстро и жестко покарать врагов государства^{394}. Первым президентом такого суда был назначен Фриц Рен, но в сентябре 1934 г. он неожиданно умер, после чего в течение двух лет этот пост оставался вакантным — в этот период не было вынесено никаких суровых приговоров. Недостаточная жесткость «народного суда» привела к критике в его адрес со стороны руководства министерства юстиции. После этого президент был, наконец, назначен — им стал член партии со стажем Отто Георг Тирак; именно под его руководством «народный суд» превратился в эффективный инструмент политического давления. Ради этого компетенция суда была расширена на преступления, связанные с саботажем и попустительством на производстве. Несмотря на декларированное Тираком усиление судебных преследований, судьи придерживались умеренного курса^{395}, но только до поры до времени…

С момента пожара рейхстага в Германии под сенью перманентного чрезвычайного положения постепенно созидалось фюрерское тоталитарное государство: Закон о предоставлении чрезвычайных полномочий правительству от 24 марта 1933 г. является в такой же степени противоречащим Конституции, как и унификация земель. Дальнейшие нарушения посыпались, как из рога изобилия — вплоть до узурпации поста президента, что противоречило статьям 41–43 Конституции. Фактически Веймарская конституция были ликвидирована в 1933–1934 гг., и продление чрезвычайных полномочий в 1937 г. и 1938 г. уже ничего не меняло. Спектакли по продлению чрезвычайных полномочий устраивались каждый раз 30 января.

Большое значение для процесса юридической унификации Рейха имел Закон о главе государства от 1 августа 1934 г. Закон гласил: «пост рейхспрезидента объединяется с постом рейхсканцлера. Вследствие этого прежние полномочия президента переходят фюреру и рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру». Специальным указом от того же дня Гитлер распоряжался впредь более не употреблять термин «президент». После этого самозваный «фюрер немецкого Рейха и народа» утвердился в качестве пожизненного диктатора и легализировал свое назначение «свободным народным волеизъявлением». Во время референдума 19 августа 1934 г. 4,3 (10,1%) миллиона немцев проголосовало против, а 1,98 млн. вообще не явилось на избирательные участки^{396}. Юридическим сальто-мортале от 1 августа 1934 г. разделение властей, являющееся главным элементом современного конституционного порядка, было ликвидировано. Диктатор стал главой исполнительной власти и главнокомандующим армией. Рейхстаг, избранный 12 ноября 1933 г., также беспрекословно подчинялся фюреру, так как там остались только члены НСДАП, которые повиновались его приказам хотя бы в силу того, что Гитлер был главой партии. После речи Гитлера с объяснениями убийств 30 июня 1934 г. («ночь длинных ножей») и объявления их «необходимой самозащитой государства» Геринг, председатель рейхстага и верный паладин фюрера, сказал: «Мы все всегда будем одобрять то, что делает фюрер». Марионеточный характер такого парламента был очевиден. В той речи Гитлер «обосновал» узурпацию судебной власти: «В этот час я был ответственным за судьбу всей немецкой нации и таким образом стал и высшим судьей немецкого народа»^{397}. Карл Шмитт пустил в обращение формулу «фюрер защищает право»; вскоре это стало лейтмотивом многоголосого хора славословий в адрес Гитлера. Известный юрист Эрнст Рудольф Хубер поддержал Шмитта: «выступая в час опасности высшим арбитром, фюрер защищает право от самого худшего злоупотребления им. Действия фюрера — это реализация высшей справедливости. Фюрер не подчиняется правосудию — он сам правосудие». Хубер решительно выступал против политического плюрализма и разделения властей, которое «окончательно устранено политической тотальностью национал-социалистического государства». Все эти формальные изыски ученых юристов не могли скрыть того факта, что Веймарская конституция 1919 г., формально до конца не ликвидированная, была сведена на нет серией незаконных актов.

Презрение нацистов к законному порядку выразилось и в амнистии убийцам Маттиаса Эрцбергера, а день памяти убийц Вальтера Ратенау (1867–1922) был обставлен нацистскими режиссерами как торжественный государственный акт. 7 августа 1934 г. Гитлер объявил об амнистии для нацистов, проявивших до 1933 г. излишнее рвение (uhereifrige NS) и вступивших в конфликт с законами Веймарской республики. Напротив, в августе 1934 г. было расстреляно 2 коммунистов из Дортмунда, в 1932 г. зарезавших в драке штурмовика, хотя они еще в Веймарскую республику подпали под амнистию, а на время совершения преступления смертного приговора в уголовном праве не было. Убийца автора текста нацистского гимна Хорога Весселя коммунист Али Холер (Аli Hohler) был намеренно вызволен нацистами из тюрьмы и убит^{398}. Убийцы, разумеется, никакого наказания не понесли.

Большую роль во время войны сыграли «особые суды» (Sondergerichte), которые были созданы в Германии еще в 1933 г. и состояли из трех профессиональных судей. Эти «тройки» выносили судебные приговоры после упрощенного следствия. Приговор «тройки» обжалованию не подлежал и приводился в исполнение немедленно. Председатель «народного суда» Роланд Фрайслер именовал судебные «тройки» не иначе как «судами внутреннего фронта»: их задачей было преодоление «внутренней контрреволюции».

По важным делам в дополнение к «особым судам» использовался созданный в 1934 г. «народный суд» (Volksgerichtshofj, исполнявший схожие с судебными «тройками» функции. Этот суд сразу стал судом первой инстанции по делам о государственной измене — до этого подобные компетенции имел только имперский суд в Лейпциге. «Народный суд» был политическим судом; он состоял из 5 судей (из них только два были юристами), которых назначал Гитлер. Фрайслер не сразу возглавил «народный суд», но после его назначения и без того высокая степень политизации этого суда стала еще выше.

В преддверии войны этих судебных мер нацистам было недостаточно, и с 1938 г. Гиммлер получил от Гитлера полномочия по осуществлению иных (помимо судебной власти) «мероприятий». Когда началась война, Гитлер обновил его полномочия. 3 сентября 1939 г. руководитель РСХА Гейдрих выпустил циркуляр «Об основах внутренней безопасности во время войны», в котором говорилось о возможности прибегать к прямым действиям исполнительной власти помимо судебных инстанций «для обеспечения решительности и воли немецкого народа к борьбе во имя победы»^{418}.

В соответствии с этими решениями с началом войны судебная практика ужесточилась, приговоры стали приводить в исполнение быстрее, но настоящая радикализация юстиции, на которой настаивали Гитлер, Тирак, Геббельс и Гейдрих, началась в 1941 г., после смерти несколько тормозившего произвол министра юстиции Гюртнера. В августе 1942 г. министром юстиции был назначен сторонник крайних мер Тирак, а Фрайслер занял его место председателя народного суда. С этого момента число смертных приговоров, выносимых «народным судом», резко возросло: только до конца 1944 г. зарегистрировало 16 500 смертных приговоров^{419}. Гитлеровская судебная система была тесно слита и зависима от исполнительной власти, поэтому она в той же степени ответственная за преступления перед человечностью. В «особых судах» подсудимые и надеяться не смели на честное ведение процессов. Сенаты «народного суда» являлись первой и последней инстанцией рассмотрения дел о государственных преступлениях, поэтому они комплектовались юристами, доказавшими свою безусловную преданность режиму и являвшимися членами партии. Как подготовку к государственному преступлению «народный суд» рассматривал прослушивание радио Москвы, хранение и распространение антинацистской литературы, оказание помощи государственным преступникам.

Как уже говорилось, с началом войны правовые нормы, особенно система наказаний, значительно ужесточились. К тому же с расширением полномочий и компетенций СС право все более выхолащивалось. В согласии с манихейским мировосприятием как враг рассматривался каждый, кто хоть как-то выделялся (или казалось, что выделялся) из народной общности. При этом страх перед повторением общественной ситуации Ноябрьской революции сочетался со страхом, навеянным нацистской пропагандой — страхом биологически-расовой дегенерации. «Особенностью задач правосудия в войну, — писал один из нацистских юристов, — является необходимость отделения преступных элементов, которые в критический момент могут нанести удар ножом в спину сражающемуся фронту (как это однажды сделали подобные элементы в Ноябрьскую революцию в 1918 г.). Это тем более важно, что в войну действует отрицательный отбор и лучшие погибают на фронте, а в тылу процветают неполноценные элементы»^{420}. Поэтому наиболее опасными считались: правонарушения, имевшие следствием снижение обороноспособности страны (Wehrkraftzersetzung), саботаж (Wirtschaftssabotage), мародерство (Volksschaden), которое совершали в условиях суматохи воздушных тревог и бомбежек, что считалось особенно отягчающим обстоятельством. После отбытия наказания ни немец, ни инородец не обязательно освобождались — об близящемся освобождении суд за несколько недель уведомлял гестапо, а оно решало, не следует ли взять отбывшего наказание под превентивный арест. Для инородца концлагерь был гарантирован всегда, для немца — почти всегда^{421}.

Во время войны число статей УК, требовавших смертной казни, увеличилось в несколько раз. Введение драконовских мер было усугублено и требованием властей «упростить» судопроизводство. Было введено в практику внесение отзыва судебного приговора (außerordentliche Einspruch): если вышестоящей судебной инстанции приговор казался недостаточно жестким, то она могла его изменить по своей воле и ходатайствовать в имперском суде о передаче дела в специальную штрафную инстанцию (Strafsenat)^{422}. Для разрушения правовой немецкой традиции нацисты не брезговали и мобилизацией эмоций граждан, возмущенных действиями бандитов. Так, когда 13 октября 1939 г. судьи особого суда Берлина приговорили грабителей банка Лятакца и Якобса к 10 годам лишения свободы, то — по сведениям СД — многие немцы возмущались столь мягким наказанием; и через два дня Гитлер приказал расстрелять обоих преступников. Впрочем, закон от 5 сентября 1939 г. гласил, что опасные преступления, совершенные в условиях военного времени, караются смертной казнью. Несмотря на жесткость наказаний, в войну преступность быстро росла. Введение в судебную практику экстраординарных мер нацистские юристы оправдывали необходимостью усиленной борьбы против преступности, как этого требовал Гитлер и практиковал Гиммлер. На самом деле эта жесткость выходила далеко за рамки разумного и достаточного. Количество смертных приговоров, вынесенных гражданскими судами, непрерывно росло, о чем свидетельствуют следующие данные^{423}:

Такие показатели, по всей видимости, не удовлетворяли Гитлера: в годы войны он жестко критиковал судей и систему правосудия в целом, называя юристов «вредителями» и «преступниками». 26 апреля 1942 г. — на последнем заседании рейхстага (больше он не созывался) — он выступил с речью, в которой подверг резкой критике немецкую юстицию, а также потребовал полномочий (и получил их) по своей инициативе смещать судей, выносивших неугодные нацистскому режиму решения. В специальной литературе это решение Гитлера обычно изображают как поворотный пункт в развитии юстиции в условиях Третьего Рейха, так как независимость судей этим решением de facto ликвидировалась. Некоторые авторы писали даже о конце немецкого правосудия. Однако, как показали новейшие немецкие исследования, это мнение оказалось ложным^{424}.

Дело в том, что в почти часовой речи Гитлер посвятил правосудию всего три предложения — он больше говорил о ситуации 1939 г., приведшей к войне, дал исторический анализ положения Британской империи и ее предстоящего краха, упомянул мировое еврейство, которое якобы активно действует во всех враждебных Германии государствах, коснулся и зимнего кризиса 1941–1942 гг. на Восточном фронте. Он обрушился на чиновников и служащих, цепляющихся за свое право на отпуск, выходные и отгулы, в то время как солдаты на Восточном фронте терпят невыразимые лишения. Гитлер заявил, что немцам следует забыть о своих правах и привилегиях, поскольку в условиях войны у всех остались только обязанности, и потребовал права в интересах дела смещать любого чиновника, какой бы пост он ни занимал. И только потом Гитлер обрушился на «формалистов-судей», которые якобы игнорируют политические потребности воюющей страны. Гитлер сказал, что он не в состоянии понять судью, который дает пять лет тюрьмы преступнику, до смерти забившему свою жену, в то время как на фронте миллионы немецких солдат отдают свои жизни за то, чтобы защитить своих жен и детей от врага. Гитлер имел в виду приговор земельного суда Ольденбурга от 14 марта 1942 г. по делу некоего Эвальда Шлитта, который по его личному распоряжению был повешен. Гитлер подчеркнул, что в подобных случаях он намерен решительно вмешиваться в такие дела, а судей, не понимающих политического значения своих решений, — отстранять от должности^{425}. На деле, однако, эти полномочия Гитлера ничего не значили, поскольку еще 26 января 1937 г. был принят закон о немецких чиновниках (Deutsche Beamtengesetz), в соответствии с которым судьи, не разделявшие национал-социалистического мировоззрения, могли быть лишены полномочий и отправлены на пенсию только после полного служебного расследования. Кроме того, принудительное отправление на пенсию не могло быть следствием какого-либо конкретного приговора. Гитлер вынужден был признать этот порядок, подтверждением чему является дело судьи Пауля Фабига, который отказал одной партийной активистке в праве на бесплатного адвоката и бесплатный судебный процесс (Armenrecht). В принципе, предоставление права на бесплатный суд было исключительно компетенцией судьи, но дама оказалась очень настойчивой и с жалобой дошла до канцелярии Гитлера, который приказал в течение 24 часов лишить судью полномочий и уволить. Начальник личной канцелярии Гитлера информировал начальника рейхсканцелярии Ламмерса о том, что министр юстиции Гюртнер должен сместить этого судью. Ламмерс же, в обязанности которого входило следить за соблюдением формально-юридических правил, написал Гитлеру, что министр юстиции не обладает правом смещать судей — это можно сделать только после проведения дисциплинарного расследования. С тем, чтобы не дезавуировать только что принятый Закон о немецких чиновниках, Гитлер согласился с доводами Ламмерса^{426}. Судья Фабиг остался на своем посту, хотя сам министр сделал ему строгое внушение.

Легко себе представить, как ограничение власти действовало фюреру на нервы. 20 марта 1942 г. Геббельс записал в дневнике: «До сих пор фюрер не в состоянии самостоятельно смещать неугодных судей. Как можно вести войну, если такая важная сфера общественной жизни является недосягаемой для политического руководства?»^{427}.

Эти обстоятельства и вызвали критику правосудия в речи Гитлера в рейхстаге 24 апреля 1942 г. Вскоре возникла возможность проверить действенность полномочий Гитлера: 10 апреля 1942 г. берлинский судья Пауль Грамзе за неуплату аренды вынес приговор о выселении из квартиры вдовы погибшего на Восточном фронте лейтенанта. Эсэсовская газета «Der schwarze Korps» писала, что этот лейтенант пал, защищая в том числе и этого злополучного судью, и такое обращение с родственниками героев, сражающихся за родину, недопустимо. 24 июня 1942 г. Гитлер распорядился лишить полномочий судью Грамзе, поскольку приговор «не соответствует национал-социалистическому правосознанию». Но и в этом случае Грамзе не был смещен, поскольку для этого требовались формальные процедуры и служебное расследование. Что касается вдовы лейтенанта, то Гитлер распорядился впредь не взимать квартплаты с родственников солдат, павших на фронте^{428}.

Итак, решения рейхстага от 26 апреля 1942 г. имело скорее психологическое значение — как средство давления на судей, — а не формально-юридическое: изменить что-либо в этой сфере ввиду сильных традиций немецкого правосознания было очень непросто. Ни один судья так и не был отстранен от должности.

Некоторой компенсацией безотрадного (для Гитлера) положения с «регулированием» деятельности судей был «народный суд», который под руководством Фрайслера превратился практически в партийную инстанцию. Выступая в роли прокурора или судьи, Роланд Фрайслер угрожал, высмеивал, издевался над подсудимыми; его пронзительный голос был слышен в коридорах суда^{429}. В то же время не следует преувеличивать роль Фрайслера в процессе унификации правосудия: некоторые немецкие историки права решительно выступают против тенденции, воцарившейся в историографии после войны — валить всю вину немецких юристов на Фрайслера. Убежденный нацист, Фрайслер все-таки был не один. Эти историки справедливо указывают на ужесточение позиций и трибуналов вермахта, и имперского военного суда, и других «особых судов», которые были нисколько не гуманнее, чем «народный суд»^{430}.

Не менее одиозной фигурой был Отто-Георг Тирак (Thierack), в середине 1942 г. взявший на себя руководство имперским министерством юстиции и предпочитавший не ссориться с могущественным РСХА. 19 марта 1942 г. Геббельс отметил в дневнике, что министерство юстиции после смерти Гюртнера «осиротело», а «буржуазные элементы» в этом министерстве тормозят нововведения. Действенные меры для борьбы с оппортунизмом Геббельс порекомендовал Гитлеру Тирака, который и стал министром юстиции^{431}. Одновременно он являлся главой нацистского «Союза сохранения немецкого права» и президентом «Академии немецкого права». Его задачей было ориентирование юстиции на национал-социализм. Разумеется, никто из чиновников министерства юстиции не рискнул критически высказаться о новом министре, к тому же многие считали, что Тирак — это меньшее зло по сравнению с нацистским фанатиком Фрайслером^{432}.

Тирак не обманул ожиданий руководства: по его словам, — поскольку юстиция не в состоянии была оказать реальную помощь в процессе истребления «асоциальных элементов», евреев, русских и цыган, — контроль юстиции следует поручить Гиммлеру, предоставив СС полную возможность для «уничтожения работой» упомянутых групп. В ноябре 1942 г., по распоряжению Тирака, служащие министерства начали осуществлять селекцию «асоциальных элементов» и отобранных передавать СС: до 30 апреля 1943 г. было передано 14 700 человек. Чуть позже — 30 июня 1943 г. — РСХА известило, что русские и поляки входят в юрисдикцию СС, а не судов и полиции. Судебное разбирательство над этой категорией лиц должно проводиться только в том случае, если суд гарантирует вынесение смертного приговора^{433}. Таким образом, государство юридических норм окончательно превратилось в государство произвольных полицейских мер, чему всячески способствовал Тирак, стремившийся добиться расположения фюрера добровольной уступкой компетенций в пользу СС и полиции. Так, Тирак сошелся с Гиммлером во мнении, что содержащиеся в тюрьмах Германии уголовные преступники должны быть переведены в концлагеря (большей частью — в Маутхаузен) и там подвергнуты «уничтожению работой»^{434}. Тирак сразу высказался за то, чтобы преследование провинившихся польских и советских рабочих на территории Германии осуществлялось полицией, без участия судебных инстанций. 30 июня 1943 г. новый шеф РСХА Кальтенбруннер разъяснял подчиненным, что судебное расследование по факту преступления «остов» нужно проводить только в том случае, если при помощи судебных инстанций полиции нужно будет дополнительно легитимировать свои действия. Таким образом, отношения между полицией и правосудием были поставлены с ног на голову. С вступлением войны в радикальную стадию ведущие нацистские функционеры решили воспользоваться ситуацией и окончательно сломить дуализм государства и партии в пользу последней. Особенно это было заметно по отношению к правосудию: именно в трудный для государства момент ему собрались окончательно сломать хребет.

С помощью концлагерей, пыток и убийств полицейский аппарат боролся не только с «политическими», но занимался «профилактической борьбой с преступностью»: сначала в небольших масштабах, затем — устраивая облавы, вследствие которых число людей «асоциального поведения» и рецидивистов, помещенных в концлагеря, выросло с 2848 в конце 1937 г. до 12 921 в конце 1938 г. Несмотря на это, число особо тяжких преступлений с 1933 г. по 1939 г. выросло более чем в 10 раз. Тому способствовала сама система правосудия, которая не дифференцировала вины, осуждая людей в соответствии с их расовой принадлежностью или индивидуальными особенностями. Все было подчинено принципу «общее благо выше личного» (Gemeinnutz geht vor Eigennutz), иными словами, права отдельных людей были подчинены коллективным интересам. Нацистское правосудие вовсе не учитывало не отмененную при Гитлере конституцию Веймарской республики, гарантировавшую, между прочим, свободу вероисповедания и политические свободы. Высшим законом в Третьем Рейхе стала воля фюрера и интересы «народной общности» (Volksgemeinschaft), которые формулировал тот же фюрер… Каким образом он трактовал существо этих интересов в рациональных понятиях выразить было невозможно, поэтому от судей требовали «национальной укорененности» и «народности». Принадлежность к «народной общности» в конечном счете определялась расой, приобретая в этой связи все большее значение.

Недовольные «неповоротливостью» судов в борьбе с «врагами государства», подопечные Гейдриха постепенно перешли к систематической проверке и перепроверке их работы. С апреля 1935 г. по приказу Гейдриха стали составлять списки неудовлетворительно мягких приговоров, по которым затем делали выводы либо о политической близорукости судей или прокуроров, либо об их враждебности национал-социалистическому государству. Часто решения судов «корректировали», отправляя оправданного человека в концлагерь или в тюрьму. В войну судопроизводство ужесточилось, «особые суды» расширили свои полномочия. Такие преступления, как утаивание продуктов питания (например, несанкционированный убой скота), прослушивание вражеского радио или помощь военнопленным — карались тюрьмой или каторгой. Чтобы высвободить больше людей для отправки на фронт, мелкие окружные суды упраздняли, следовательно, полномочия все больше переходили к «особым судам»^{435}. Например, в 1943 г. «особые суды» Гамбурга и Бремена брали на себя 73% всех судебных процессов. В военных законах туманно толковались понятия некоторых преступлений. Так, не было точно определено, что такое «ограбление» в обстоятельствах, связанных с войной. Все четыре статьи закона судьи могли толковать совершенно свободно и за одно и то же преступление, например, присвоение чужой собственности во время налета вражеской авиации — можно было получить смертную казнь или 15 лет каторги. Число преступлений, каравшихся смертью, увеличилось к 1943 г. до 46. Начало массовых бомбежек немецких городов повлекло за собой увеличение приговоренных к смерти: в 1941 г. их было 1292, в 1942 г. — 3660, в 1943 г. — 5336.^{436}

Какие же конкретно преступления заслуживали смерти? 26 июня 1943 г. служащая военного завода, вдова солдата, была осуждена на смерть за такой анекдот: Гитлер и Геббельс стоят на смотровой площадке берлинской башни для радиоантенн. Гитлер спрашивает, какую бы радость доставить немцам? Геббельс отвечает: спрыгнуть с башни… Несчастной еще припомнили, что она поддерживала контакты с чешскими рабочими и в разговорах с ними предсказывала поражение в войне. 23 октября 1943 г. «особый суд» Вупперталя осудил на смерть некоего инвалида за то, что на руинах после бомбежки он нашел и присвоил полотенце и серебряную ложку. Некий строительный рабочий украл и продал в общей сложности около 70 велосипедов; другой рабочий сбывал поддельные карточки на одежду и спекулировал радиоприемниками. «Особым судом» в Вуппертале оба были приговорены к смертной казни; 31 августа 1942 г. и 22 мая 1943 г. соответственно. Некий литовский рабочий взял на улице три алюминиевые миски, выкатившиеся из разбитой бомбой лавки. 8 марта 1943 г. «особый суд» Эссена, указав на тяжелые моральные последствия грабежей при бомбежках, приговорил несчастного к смерти. «Остов», то есть рабочих из Восточной Европы, могли приговорить к смерти и за более ничтожные проступки^{437}.

В XIX в. Германия более, чем любая другая страна, жила по строго определенным половозрастным правилам и предписаниям: каждый знал свое место и предназначение в обществе и соответствующие ему правила поведения, но за десять лет до Первой мировой войны в Германии возник ранее неизвестный нигде в мире феномен — широкое самостоятельное и самодостаточное молодежное движение, стремившееся создать свой мир, свои правила и отделиться таким образом от взрослого общества. Причиной становления этого движения было нежелание подрастающего поколения терпеть давление взрослых и господство традиции и старины, а также интенсификация всех общественных процессов в связи с общим ростом культуры и просвещения. То, что это произошло именно в Германии, объясняется особенно динамичным характером развития страны на рубеже веков по сравнению с другими европейскими странами, в которых самостоятельные массовые молодежные организации появились позже. В период Веймарской республики немецкая молодежь смогла существенно расширить эту традицию и создать целую систему молодежных организаций: ни одна страна в мире не располагала таким деятельным и многочисленным молодежным движением как Веймарская Германия^{454}, но нацисты смогли его сначала нейтрализовать, а затем и унифицировать в чрезвычайно короткие сроки. Прежняя плюралистическая молодежная культура Веймарской республики, которой трудно подыскать аналог в современном мире (сейчас даже в сфере молодежного движения в мире доминируют вкусы, навязываемые средствами массовой информации, которые пестуют конформизм или нонконформизм подрастающего поколения — в зависимости от ориентированной на рынок поп-культуры), была вытеснена «Гитлерюгенд». Влияние и масштабы последней были так велики, что многие наблюдатели в Германии и за границей вообще воспринимали национал-социализм почти исключительно как молодежное движение, призванное спасти Германию от хаоса демократии и от беззакония[31]. На самом деле, «Гитлерюгенд» была самой большой в мире молодежной организацией, в которой «молодые руководили молодыми», но сами молодежные фюреры во многих отношениях были только колесиками и винтиками огромной машины тоталитарного государства.

«Завоевание молодежи» — эта цель с самого основания НСДАП фигурировала в качестве одной из центральных; в этом отношении партия располагала большими возможностями: у нее были большие молодежные и студенческие организации и их пропаганда была нацелена на разрешение проблемы поколений в духе лозунга «старички, пора освобождать места». Большинство изменений в Третьем Рейхе были связаны со сменой поколений: 30-летние занимали ведущие позиции в государственной иерархии, и привлекательность нацистской «революции» не в последнюю очередь состояла в том, что она открывала молодежи широкие возможности для карьеры. Сила нацистского движения не в последнюю очередь состояла еще и в том, что режим давал выход молодому воодушевлению и агрессивности. Особенно прочными позиции нацистов были в студенческом движении; «Нацистскую студенческую лигу» возглавлял Ширах, в 1932 г. он, собственно, и включил ее в «Гитлерюгенд». В университетах Грейфсвальда и Эрлангена нацисты получили большинство в студенческом самоуправлении еще в 1929 г., в 1930 г. — в вузах Бреслау, Гисена, Ростока, Иены, Кенигсберга и в Техническом институте Берлина^{455}. Причинами сближения студентов с нацистами были материальная нужда студенчества, социальная и духовная неустойчивость и антиреспубликанские установки значительной и активной части немецких студентов, особенно старых националистических студенческих корпораций. Хорошим тоном в студенческой среде были выпады против «системы» (так называли тогда в Германии Веймарскую республику); в этой среде весьма благосклонно встречали праворадикальные, активистские, антисемитские лозунги. Будучи хорошо осведомленным о настроениях студентов, Гитлер еще в 1921 г. заявил: «В немецких студентах-фелькише воплощаются те силы, которые только и могут преодолеть еврейство»^{456}.

Для привлечения молодежи нацисты использовали и склонность молодых людей к романтике обновления и возвышенной утопии. Молодежи нравилось, что нацисты смеялись над стремлением бюргеров к безопасности, к гарантированности существования, над их мещанством, посредственностью и банальностью. Потребности бюргеров в безопасности нацисты противопоставляли идею динамичного жизненного начала, сорелевского «elan vital» (жизненного порыва). В стремлении к утверждению молодой энергии, силы и готовности к испытаниям нацистское молодежное движение в лице «Гитлерюгенд» было сходно с итальянскими фашистами: в первые годы их власти в Италии на каждом углу висел лозунг со словами Муссолини «vivere pericilosamente» (жить рискуя). Нацисты и сами смогли представить и мобилизовать все атрибуты юности — силу, риск, решительность, романтизм, жертвенность; нацистские лидеры и сами были молоды: Гитлеру в 1929 г. было 40 лет, Розенбергу — 32, Гессу — 35, Штрассерам — 37 и 23 года, Геббельсу — 23, Гиммлеру — 30. Это положение сохранилось и после прихода к власти: средний возраст нацистского правительства составлял 40 лет, американского — 56 лет и английского — 53 года^{457}. Собственно, захват власти нацистами и был сменой поколений и общественных элит. Молодежь привлекала возможность реализовать юношеский идеализм, готовность к жертвенности, спонтанное стремление к действию и к активности любого рода. Эти возможности в полной мере могла удовлетворить ГЮ, которую без преувеличения можно характеризовать как самую эффективную молодежную организацию в европейской истории. Для многих миллионов немецких юношей и девушек в 1933–1945 гг. «Гитлерюгенд», наряду с семьей и школой, был важнейшим средством социализации. Интересно отметить, что в воспоминаниях немцев, состоявших в ГЮ, представлены порой совершенно полярные суждения: одни называют ее в высшей степени аполитичной организацией, в которой молодые люди занимались только тем, что им было интересно; для других же ГЮ была связана с юношеским идеализмом и с искренней политической верой, которой нацистские политики злоупотребляли в своих целях. Ближе к истине последние, ибо программа ГЮ была скудной и конъюнктурной, она была направлена на то, чтобы реализовать гитлеровские лозунги и сделать юношей «проворными, как гончая, твердыми, как крупповская сталь и эластичными, как хорошо выделанная кожа»^{458}.

«Гитлерюгенд» была создана в 1926 г.; ее первым руководителем стал Курт Грубер[32]. Несмотря на первоначальную малочисленность, ГЮ сразу приобрела известность из-за грубости ее членов и постоянных драк с противниками. Подобной активностью ГЮ демонстрировала тотальное презрение ко всему тому, что имело хотя бы косвенное отношение к интеллектуализму. В 1929 г. в дополнение к ГЮ возникает Национал-социалистический школьный союз (NS-Schulenbund) под руководством Адриана фон Рентельна; в 1930 г. появляется Лига немецких девушек (БДМ). Будущий лидер ГЮ Бальдур фон Ширах сначала был руководителем Национал-социалистического студенческого союза (NS-Studentenbund) и одновременно редактором общего для всех молодежных нацистских организаций журнала «Немецкое будущее». Ширах происходил из дворянской семьи, его отец был директором придворного театра великого герцога в Веймаре, а мать — американка; они поженились в 1861 г., и будущий лидер ГЮ до 6 лет не знал ни слова по-немецки^{459}. Ширах вступил в партию в 1925 г. в восемнадцатилетнем возрасте. Он был сентиментальным мечтателем, рвущимся к свершениям во имя высоких целей, любителем поэзии, баллад и литературных дискуссий. В 1932 г. Ширах с карьерной точки зрения удачно женился на Генриетте Гофман — дочери доверенного лица Гитлера и его личного фотографа Генриха Гофмана, который имел исключительное право фотографировать Гитлера. Ширах отличался развитым политическим инстинктом, что и предопределило его успех в борьбе за власть. Своевременно реагируя на любую опасность в бесконечной борьбе за компетенции, Ширах оказался наиболее спосбным из всех конкурентов, и 30 октября 1931 г. Гитлер назначил его имперским молодежным фюрером в рамках СА (Reichsjugendführer der NSDAP) в ранге группенфюрера СА (генерала) (вместо Рентельна)^{460}. Шираху были подчинены ГЮ, Студенческая нацистская лига и Школьная нацистская лига. Более высокую степень автономии Ширах приобрел в 1932 г., когда власти республики запретили СА, после чего ГЮ вышла из СА и по приказу Гитлера стала самостоятельным подразделением партии. С 1933 г. Ширах стал верно служить новому государству, которое он считал передовым и революционным и которое дало ему возможность почувствовать себя не просто человеком, причастным к великой культуре, но и «одним из тех, кто имеет возможность принести свет в этот унылый, тусклый мир»^{461}.

В годы активного сотрудничества и боевого содействия СА (до 1933 г.) 21 член ГЮ погиб в уличных схватках с коммунистами^{462}; в этих схватках в силу лучшей организации СА почти одерживало верх^{463}, и это притягивало в ряды ГЮ новых членов. Неограниченное самопожертвование было главным требованием ГЮ — «честь знамени выше, чем смерть»; на воротах летних лагерей ГЮ висел лозунг: «Мы рождены для того, чтобы умереть за Германию». Несмотря на суровые требования, с января по март 1933 г. Ширах смог привлечь в ряды ГЮ 250 тысяч новых членов. К спешке Шираха побуждало то, что рейхсвер стремился взять под свой контроль Имперский комитет немецких молодежных лиг (Reichsausschluss deutscher Jugendverbande, RDJ): военные хотели воспользоваться тем, что во главе этой организации стоял отставной генерал Фогт.

Ширах сразу почувствовал опасность, когда в начале 1933 г. в нацистском руководстве рассматривался план создания министерства молодежи и объединения многочисленных групп бюндише в Великогерманскую молодежную лигу (Großdeutsche Jugendhund). Путем участия в этой Лиге и посредством верноподданнических деклараций бюндише надеялись избежать нацистской унификации и первоначально им удалось реализовать свой замысел, но ненадолго. Известие о создании Лиги значительно ухудшало позиции Шираха, но он смог повернуть вопрос так, что уже 17 июня 1933 г. добился у Гитлера своего назначения не только руководителем партийной молодежи, но всей молодежи Германии (Jugendfuhrer des Deutschen Reiches)^{464}, а вопрос о компетенциях Лиги по указу Гитлера был закрыт. Заняв ключевую позицию в молодежном движении, 26-летний Ширах стал укреплять свои претензии на власть: он получил права надзора за всем молодежным движением и в этом новом качестве первым делом распустил организацию бюндише и формально объявил об их включении в Г.Ю. По большей части, однако, бюндише не присоединились к ГЮ не по причине принципиальных идейных соображений (их у бюндише и не было), а потому, что тотальные претензии «Гитлерюгенд» ущемляли их гордость и чувство независимости^{465}. Исключение составил Союз артаманов, в котором одно время состоял Гиммлер. В 1934 г. этот союз был целиком включен в состав ГЮ, получив на некоторое время (до 1935 г.) отдельный статус аграрного и колонизационного подразделения. Некоторое время самостоятельность сохраняли и скауты из «Следопытов» (Pfadpfinder), но и они в 1934 г. были распущены и унифицированы.

Что касается упомянутого выше Комитета молодежных лиг, то Ширах, действуя явочным порядком, застал его руководство врасплох, и 5 апреля 1933 г. 50 членов ГЮ во главе с Карлом Набербергом заняли помещения этой организации. Затем в течение нескольких дней городские штаб-квартиры и летние лагеря молодежных союзов были захвачены ГЮ^{466}. Отставной генерал Фогт уступил свое место Шираху, а сам пошел служить в ГЮ на должность ответственного за военно-спортивное обучение и туризм. Некоторое время спустя Ширах исключил еврейские и социал-демократические левые политические молодежные организации из Комитета молодежных лиг; все прочие политические молодежные организации шаг за шагом были ликвидированы или самораспустились. После унификации политических молодежных организаций для ГЮ уже не представляло труда унифицировать профессиональные или спортивные организации. Возглавлявший молодежный союз «Великая Германия» адмирал фон Трота на приеме у президента Гинденбурга протестовал против унификации Ширахом молодежного движения. В результате, по наущению Шираха, на адмирала пало подозрение в неблагонадежности; его дом подвергли обыску и вся его деятельность тщательно расследовалась. Только в 1936 г. шумиха улеглась, и Трота стал почетным фюрером военно-морского отделения ГЮ^{467}.

После этого Ширах взялся за религиозные молодежные организации — в 1933 г. было заключено соглашение с имперским епископом Людвигом Мюллером о включении 800-тысячной евангелической молодежной организации в Г.Ю. Сделать то же самое с католическими молодежными организациями сразу не удалось — они были защищены конкордатом. Но ГЮ всячески ограничивал их деятельность на региональном уровне, вводились всевозможные запреты на вступление в молодежные организации католиков. Католические молодежные организации под защитой конкордата просуществовали до 1937 г.^{468}

Таким образом обеспечивался численный рост ГЮ: если в 1932 г. в организации было 107 956 членов, то в 1934 г. — 3 577 565, а в 1935 г. — 3 943 303 юношей и девушек при общей численности этой возрастной группы в 8 172 000 человек^{469}. Например, в Дюссельдорфе унификация школьников и ликвидация социал-демократических, еврейских и прочих молодежных организаций осуществилась довольно быстро — в 1936 г. более 90% школьников уже было членами ГЮ^{470}. Такая оперативность стала возможной только вследствие давления официальных властей: в 1935 г. власти распорядились вывешивать в каждом классе рекламные плакаты ГЮ, учителям было приказано проводить разъяснительную работу среди тех родителей, которые противились вступлению своих детей в ГЮ.

На посту руководителя ГЮ Ширах развил огромную активность: его договор со спортивным руководством Рейха обеспечил ГЮ монополию в спортивной работе с детьми до 14 лет, старшие подростки могли быть членами спортивных обществ. Физическое воспитание вообще стало одной из главных задач Г.Ю. Для ГЮ и Лиги немецких девушек (БДМ) были учреждены значки спортивных разрядов; с 1935 г. подобные значки были учреждены и для «юнгфольк» (Jungvolk) и «юнгмедель» (Jungmadel). С 1934 г. стараниями Шираха суббота была объявлена государственным днем молодежи — в этот день вместо школы проводились всевозможные военно-политические мероприятия «Гитлерюгенд», а дети, которые не состояли в ГЮ, должны были в это время посещать дополнительные занятия. Между школами шло соревнование: если в какой-либо школе 90% учащихся вступало в ГЮ, то она получала переходящее знамя. На заводах плакаты предупреждали учеников рабочих специальностей, что они могут быть исключены из профессиональных училищ, если не вступят ГЮ.

Шираху следует отдать должное — на протяжении всей своей карьеры он придерживался действительно оригинальной политико-педагогической стратегии — юные должны руководить юными. Разумеется, это не означало, что нацистское руководство не могло влиять на политическую линию ГЮ и на воспитательный процесс, — нет, все было так, как и полагается в тоталитарной системе, но формальная автономия от других влиятельных инстанций Третьего Рейха была установлена и соблюдалась до конца. В принципе, вермахт, партия, СС и СА были «независимы» так же, как и ГЮ, и отношения с ними Ширах строил исключительно на договорной основе. Доказательством тому является организация в рамках «Гитлерюгенда» (под эгидой СС) так называемой патрульной службы (Streifendienst). Молодые люди, состоявшие в патрульной службе, носили на обшлагах своей формы нашивки, похожие на те, которые носили эсэсовцы; иногда они, как советские тимуровцы, оказывали помощь нуждающимся семьям^{471}. Помимо этого, патрульная служба ГЮ предназначалась для контроля за подростками: она посещала пивные залы, патрулировала железнодорожные станции, обеспечивала порядок на лагерных сборах. Попытка создать подобную патрульную службу в рамках Лиги немецких девушек, предпринятая референтом этой организации Юттой Рюдигер, ни к чему не привели — этому воспрепятствовал сам Гиммлер^{472}: он не терпел конкуренции даже в самых мелких вопросах.

Все попытки вермахта, СА и СС заполучить допризывную подготовку в свои руки, отобрав ее у ГЮ, завершились неудачей. Ясно, что совершенной самостоятельности ГЮ добиться не удалось, — она осталась подразделением партии, но упомянутого суверенитета не имела ни одна организация, ни один человек в Третьем Рейхе, кроме самого Гитлера. Иными словами, степени самостоятельности ГЮ не следует недооценивать, это довольно сложный вопрос. Можно сказать, что Ширах добился многого, но не всего — он не имел желанной финансовой самостоятельности, неудачей завершилась его попытка получить контроль за школьным образованием: министра образования Руста привела в ярость попытка ГЮ посягнуть на его полномочия. Гитлер, впрочем, одно время хотел заменить Руста Ширахом и объединить эти две сферы, но потом раздумал. Отношения ГЮ с главным нацистским идеологом Розенбергом были также весьма натянуты: последний не без оснований упрекал Шираха в стремлении создать собственную автономную организацию внутри партии; Розенберг даже пытался брать под свою защиту учителей, вступивших в конфликт с активистами ГЮ, которые своими акциями мешали учебе^{473}. Гитлер во все эти «бои местного значения» предпочитал не вмешиваться, оставляя за собой роль верховного арбитра.

Суть дела не в самостоятельности ГЮ (пусть даже во многом эфемерной), а в том, что она целиком соответствовала идеологии партии и ее политической нацеленности: пока это было так, упомянутая автономия и могла иметь место. В диссертации одного из функционеров «Гитлерюгенд» задачи работы с молодежью описывались таким образом: «Расовое учение — это исходный пункт национал-социалистической программы воспитания, из его выводов следует черпать требования к воспитанию подрастающего поколения. В соответствии с волей фюрера физическая закалка является первым и высшим долгом молодого поколения. Каждый юноша должен стремиться к тому, чтобы физически крепнуть и совершенствоваться в спорте и в играх. Его честолюбие должно быть нацелено на то, чтобы превзойти сверстников в ловкости и силе.

Сила — это единственное, что обуславливает исход борьбы, которая одна только и может способствовать истинному расовому отбору Спорту в высшей степени присуще понятие борьбы, поэтому спорт является великим воспитательным средством. Только борьба и победа могут дать как отдельному человеку, так и целой нации гордость и чувство веры в собственные силы перед лицом своих противников. Эту веру в себя нужно воспитывать с детства в каждом немце. Вся система воспитания и образования должна быть нацелена на то, чтобы воспитать в немце чувство превосходства над другими. С помощью своей физической ловкости и силы молодой немец должен прийти к вере в непобедимость своего народа в целом. Это воспитание должно пробудить в нем веру в превосходство силы и стремление подчиниться сильному»^{474}. Эти слова вполне могли принадлежать и Гитлеру, поэтому нацистскому руководству нечего было опасаться за свои тылы в молодежном движении: там все складывалось адекватно развитию режима в целом.

ГЮ в качестве общенемецкой единой молодежной организации завершила те тенденции, которые царили в молодежном движении до 1933 г. и при этом, что особенно важно, преодолела его разрозненность, социальные барьеры и конфессиональные отличия. Важно и то, что единая общенациональная организация была создана не насильственным путем, что она не была государственной организацией и всегда находилась на почтительном расстоянии от властей. Как указывалось выше, даже с СА, с СС и с вермахтом у ГЮ были только договорные отношения. Современные немецкие историки следующим образом оценивают эффективность и достижения ГЮ: «То, чего с помощью самоуправления может достичь живое, воодушевленное юношеским идеализмом молодежное сообщество — это немецкая городская и сельская молодежь впервые осознала только благодаря Г.Ю. Такой эффективности и такого чувства общности не было ни до нее, ни после»^{475}.

Вследствие целеустремленной политики унификации молодежь и дети в Третьем Рейхе были организованы следующим образом: девушки с 10 до 14 лет были объединены в организацию «Молодые девушки» (Jungmadel), они носили форму — белая блузка и длинная синяя юбка, белые носки и коричневые туфли; для девушек с 14 до 21 года существовала «Лига немецких девушек» (БДМ); наряду с этим девушки могли участвовать в деятельности организации «Вера и красота». Мальчиков с 6 до 10 лет включали в организацию с характерным названием «Пацаны» (от Pimpf[34]); мальчики с 10 до 14 лет были организованы в «Юнгфольк» (Jungvolk), с 14 до 18 лет — в собственно «Гитлерюгенд» (ГЮ). В «Юнгфольк» на каждого подростка заводилась «книжка деятельности», в которой делались записи об его успехах, включая идеологический рост в течение всего периода пребывания в молодежном движении. В 10 лет, после «Пимпфа» (сдав экзамены по физкультуре, навыкам жизни в полевых условиях и по истории), мальчик вступал в «Юнгфольк» и принимал присягу: «Перед лицом этого стяга цвета крови, который олицетворяет нашего фюрера, я клянусь посвятить всю свою энергию и все свои силы спасителю нашей страны Адольфу Гитлеру. Я стремлюсь и готов отдать свою жизнь за него. Да поможет мне Бог»^{493}.

Вертикальная структура ГЮ была строго централизованной: имперское руководство ГЮ — 36 областей (Gebiet), делившиеся на призывы (Вапп) — ствол или основа (Stamm) — дружина (Gefolgschaft) по 150 человек, делилась на 3 ватаги (Scharj по 50 человек, делившиеся на три товарищества (Kameradschaft) приблизительно по 15 человек^{494}. Структура Лиги немецких девушек была несколько другой: 5 союзов ray (Gauverbande), 21 обергау (Obergaue), 79 ray (Gaue), 212 унтергау (Untergaue), в каждом унтергау от 3 до 5 девичьих кружков (Modelringe), в каждом кружке по 4 девичьих группы (Madelgruppen), в каждой группе по 2–4 девичьих ватаги (Madelscharen), в каждой ватаге по 2–4 девичника (Madelschaften), в каждом девичнике — от 8 до 20 девушек^{495}.

Во главе ГЮ стоял имперский молодежный вождь, ему прямо подчинялись начальник штаба ГЮ, имперский референт по делам Лиги немецких девушек, ответственный за физическое воспитание, ответственный за арбитраж ГЮ, а также другие ответственные — за академию руководящих кадров ГЮ, за социальную деятельность. И вообще, вся структура руководства ГЮ была полностью иерархична.

На положении особых подразделений ГЮ существовали морская, авиационная, автомобильная, разведывательная, а также сельская и патрульная части Г.Ю. Эти части также были организованы весьма масштабно; так, морская часть принимала ежегодно 78 тыс. мальчиков, авиационная — 135 тыс., моторизованная — 295 тыс. Государство заботилось о материальном обеспечении этих подразделений, например, моторизованной части ГЮ предоставлялось 5 тыс. мотоциклов и 1300 ремонтных мастерских^{496}.

Молодежь в большинстве своем позитивно воспринимала ГЮ, ведь государство пыталось удовлетворить ее нужды: строилось много стадионов и спортивных залов, существовала система социальной помощи молодежи, уделялось много внимания профессиональному образованию молодых людей, существовали соревнования лучших по профессии, в 1938 г. был принят Закон о защите молодежи^{497}. У молодежи появилось чувство, что она является интегральной составной частью национал-социалистической государственной системы и вносит свой посильный вклад в создание новой национальной общности. Утверждение о том, что в нацистские времена немецкой молодежью просто манипулировали, является полуправдой — энтузиазм и активное участие в происходящем было»в высокой степени присуще молодежному движению в годы успехов нацизма (1933–1942 гг.).

Позитивное влияние на юношей, девушек и детей оказывало преодоление социальных барьеров и разницы в общественном положении. В системе образования ГЮ стремился ввести своеобразное равенство и ликвидировать привилегированные аристократические студенческие союзы, борясь, например, против ношения студенческих фуражек как проявления корпоративного духа и, соответственно, социального неравенства (некоторые корпорации носили исключительно снобистский характер). Именно ГЮ способствовала роспуску студенческих корпораций; в партийной прессе роспуск этот предварялся острой критикой студенческих корпораций как «учреждений феодального типа». Излюбленным объектом нападок ГЮ были также гимназии как оплот консервативной буржуазности^{498}. Кроме борьбы за социальную однородность, это соответствовало общей антиинтеллектуальной нацеленности нацистского режима в целом и молодежного движения в частности.

Бывшая активистка ГЮ, референт БДМ Мелита Машманн вспоминала, что для нее решающим моментом в обращении к нацизму был протест против кастовой буржуазности семьи: она была в восторге от того, что портниха ее матери, будучи сторонницей НСДАП и активистской БДМ, однажды потребовала у ее родителей, чтобы обеденный стол для прислуги накрывали не на кухне, а в гостиной вместе со всеми^{499}. На девочку это произвело неизгладимое впечатление, так как многие дети обладают обостренным чувством справедливости. Впоследствии Машман утратила безграничную веру в фюрера и в партию, но это уже было значительно позже. Ширах в своей программной книге «Гитлерюгенд» писал: «Единственный стяг развевается впереди колонн ГЮ. Сын миллионера и рабочий паренек носят одинаковую униформу. Поэтому только ГЮ не имеет социальных предрассудков и по-настоящему воплощает национальную общность, ибо юность — это социализм»^{500}. В мирные годы ГЮ часто посылала своих представителей — независимо от их социального положения — за границу, да и Германию до войны посетило 250 тыс. молодых людей из Италии, Японии, Югославии, Венгрии, Бельгии, Франции, Португалии, Египта, Голландии, Англии, Польши, Сирии^{501}.

Не менее значительным, чем преодоление социальных барьеров, было и возвышенное чувство причастности к новой общности, которое нацистские «режиссеры» общественного климата заботливо оформляли и направляли. Уже в 1936 г. руководство ГЮ вместе с министерством пропаганды объявило о проведении пропагандистской акции «Год Юнгфолька»; в рамках этой кампании накануне дня рождения Гитлера было приведено к присяге 90% десятилетних мальчиков. С тех пор такая акция проводилась каждый год. Дети получали новую униформу (шорты, рубашку, полуботинки, кожаный галстук, походный нож, зимнюю одежду, включая пальто, сапоги, кепи^{502} — для малообеспеченных семей это кое-что значило). До 1944 г. торжественная церемония приема в «Юнгфольк» осуществлялась регулярно и в неизменной, строго отрежиссированной форме.

После четырехлетней «службы» в «Юнгфольк» мальчик вступал в ПО. «Посвящение в обязанности» (Verpflichtung der Jungen) члена ГЮ происходило в последнее воскресенье марта. Детей собирали в специально отведенном помещении, увешанном нацистскими флагами; хор пел патриотические и партийных песни и марши. Вступление в ГЮ было приурочено к окончанию школы, и школьная администрация на этом собрании прощалась с детьми; затем дети принимали присягу ГЮ и клялись в вечной верности фюреру. При вступлении в ГЮ также выдавалась униформа: длинные брюки (вместо шортов), обувь, рубашка, галстук и часы — эти вещи олицетворяли переход во взрослую жизнь. Для друзей и соседей этот праздник, заменявший в какой-то степени обряд конфирмации, был поводом для подарков и поздравлений^{503}. После завершения службы в ГЮ 18-летних молодых людей торжественно принимали в НСДАП. Церемония проходила в феврале, в день праздника основания партии; молодым людям вручали значок члена партии и партбилет.

Наряду с физической закалкой в «Гитлерюгенд» практиковали парамилитаристские упражнения, марши, парады. Во время походов за порядком наблюдала специальная патрульная служба Г.Ю. Типичный распорядок дня был таков — подъем, пробежка, подъем флага, политинформация, физические упражнения, после короткого послеобеденного отдыха вновь физические упражнения, ориентирование на местности, стрельба из пневматических винтовок, вечерняя поверка, спуск флага, лагерный костер, заря. Уже в «Пимпфе» детей учили обращению с компасом, картой, определению расстояния на глаз и др. Это обучение затем продолжалось в Г.Ю. Особое внимание уделяли обучению стрельбе: к 1938 г. уже 1,25 млн. детей имели удостоверения об окончании стрелковых курсов^{504}. ГЮ имел свое собственное «знамя цвета крови» (Blutfahne), которое было названо в честь убитого коммунистами в период «борьбы за власть» (Kampfzeit) 16-летнего члена ГЮ Герберта Норкуса (нацистского Павлика Морозова); с этим знаменем организация торжественной церемонией отмечала и день рождения Фридриха Великого[35].

Вся жизнь в ГЮ была построена на коллективизме: юноши и девушки ходили строем, распевая песни из специально допущенных к печати и одобренных властями песенников; многие из этих песен написал сам Ширах. В клятве ГЮ говорилось, что у фюрера много врагов во всем мире, они вынашивают коварные замыслы и хотят погубить его. Но все их замыслы обречены на провал, ибо в Германии всегда найдется достаточно «доблестных меченосцев», чтобы противостоять врагам и защитить фюрера.

Вот пример инструкции Шираха, по которой в 1937 г. должно было происходить мероприятие, которое называлось «шествие со знаменем». Отряд должен был построиться, после чего дежурный рапортовал начальнику лагеря, за рапортом раздавалось приветствие начальника «хайль Гитлер, отряд», отряд отвечал: «хайль Гитлер». Дежурный сообщал девиз на день: «Внимание! Девиз на сегодня — “Герберт Норкус”». После этой преамбулы один из присутствующих руководителей декламировал:

Потом начальник лагеря кратко рассказывал о павшем борце: «24 января 1931 г. в Берлине на Безелькитц коммунистами был убит наш шестнадцатилетний товарищ Герберт Норкус. Как юный гитлеровец, он исполнял свой долг, и это вызвало ненависть у коммунистов. Из-за крови погибших товарищей никогда не может быть понимания между большевиками и нами!». Вслед за выступлением начальника дежурный командовал: «Внимание! Во время подъема флага все поют “Молодая нация поднимается на бой”. Приготовиться к подъему флага! Равнение направо! Флаг поднять!», и командиры отрядов отдавали приказ начинать шествие^{505}. Столь же строго были расписаны и другие мероприятия в ГЮ.

Различного рода кампании и сборы были перманентным состоянием в Третьем Рейхе, и ГЮ принимала в них активное участие — то ли это была макулатура, то ли металлолом, то ли деньги и теплая одежда для «Зимней помощи» или для социальных программ. Хлопотные и громоздкие организационные задачи порождали массу кадровых проблем. Молодые люди 15–18 лет, которые сами еще сидели на ученической скамье, командовали в ГЮ подразделениями численностью от 40 до 100 человек (своих сверстников); с одной стороны, в этом был и некоторый соблазн злоупотребления властью, с другой же стороны, такая ответственность способствовала формированию твердого характера и дисциплинированности. Иногда власть и безнаказанность вкупе с возрастной нетерпимостью и агрессивностью приводили к диким эксцессам по отношению к детям, по какой-либо причине не вписывавшимся в коллектив.

Острой была проблема кадров для ГЮ, их профессионализация привела не к смягчению, а к осложнению ситуации. Постоянные функционеры ГЮ (8 тысяч) перед работой обычно проходили идеологическую подготовку; 8 недель они обучались в специальной подготовительной школе, один год в академии управления, три недели на стажировке за рубежом и шесть месяцев на стажировке в Германии. Многие учителя уходили на постоянную работу в Г.Ю. Германию лихорадило от активности партии: повсюду проходили шествия, митинги, съезды; стараниями функционеров ГЮ в эту круговерть были включены и дети. Социальный состав функционеров ГЮ в 1938 г. был таков: 16% — школьники, 5,9% — студенты, 3,4% — молодые люди, работавшие в сельском хозяйством, 8,7% — техники, 25,5% — предприниматели, 20,9% — рабочие, 5,4% — учителя, 11,3% — «прочие», 2,5% — без профессии^{506}.

Муштра и «закалка» стали спутниками молодых людей, начиная с десятилетнего возраста: мальчики из «Юнгфольк» в десять лет должны были принимать участие в бесчисленных смотрах и перекличках. Прием в «Юнгфольк» осуществлялся накануне дня рождения Гитлера. Для перехода из «Пимпфа» (6–10-летние мальчики) в «Юнгфольк» (10–14-летние мальчики) дети сдавали экзамены^{507}. В первые месяцы пребывания в «Юнгфольк» мальчик готовился к «испытанию пацана» (Pimpfenprobe); это испытание состояло в том, чтобы пробежать 60 м за 12 секунд, прыгнуть в длину на 2,75 м и бросить мячик на 25 м. Помимо этого нужно было принять участие в полу-торасуточном походе, знать структуру и место своего подразделения, наизусть выучить партийный гимн «Хорст Вессель», песню ПО, а также слова торжественной клятвы: «Члены “Юнгфольк” являются жесткими, молчаливыми, смелыми и верными, они хорошие друзья, самое главное для них — честь».

Следующей ступенью было получение «значка спортивных достижений»; к прыжкам, бегу и метанию мяча добавлялось подтягивание, плавание, езда на велосипеде и бег на один километр. Мальчики должны были принять участие в строительстве палаточного городка и в разворачивании полевой кухни; они должны были уметь маскироваться, ползать, знать основные породы деревьев, уметь читать карту, стрелять из пневматических ружей, знать биографию фюрера, статистические данные о немцах за границей и о потерях Германии в годы Первой мировой войны, а также все немецкие праздники^{508}. В «Юнгфольк» и, разумеется, в ГЮ мальчики подвергались целой серии тяжелых физических испытаний^{509}. Не менее интенсивными были физические занятия и упражнения и для девочек. Один из теоретиков ГЮ писал: «Интенсивные физические занятия для девушек, осуществляемые БДМ во многих частях Германии, воспринимались почти как революционное событие. Между тем, здоровье наших жен и матерей — первопричина вечной жизни народа. Воспитательная работа Лиги сводится к доведению до сознания всех немецких девушек мысли о естественном отборе и стремлении к выживанию. Тип новой немецкой женщины должен дополнить новый тип немецкого мужчины, их союз и обеспечит расовое возрождение нашего народа»^{510}. В отношении к физическому воспитанию девочек проявился дуализм гитлеровского консервативного и революционного начал: несмотря на свой антифеминизм, Гитлер настаивал на одинаковом физическом воспитании мальчиков и девочек^{511}.

В период Веймарской республики ГЮ испытывала сильную конкуренцию со стороны молодежных организаций отдельных партий, конфессиональных молодежных организаций, движения бюндише (хотя и немногочисленного, но влиятельного) и автономных молодежных организаций. Причем эта конкуренция после 1933 г. заключалась не в массовости молодежных организаций противников ГЮ, но скорее в принципиальном отказе некоторых организаций от тотального контроля со стороны ГЮ: если в ГЮ к концу 1933 г. было 30% молодых людей в возрасте 10–18 лет, то, например, в движении бюндише всего 1,5%^{546}. Последнее отличалось устойчивым неприятием тотальных претензий ГЮ. Существенной чертой отличия молодежи бюндише от ГЮ было сплочение по принципу личных симпатий, личной привязанности и дружбы отдельных членов. Поиски сверстников для совместного проведения досуга — вот основной мотив присоединения к бюндише, а формы совместного времяпровождения были общими для всех бюндише: туризм, спорт, дискуссии, музыка (преимущественно народная, но увлекались и джазом, что встречало особенное неприятие у властей и ГЮ). В процессе совместной жизни подспудно осуществлялся процесс отбора элиты бюндише, которая утверждала необходимость служения коллективу и ответственность перед группой без всяких формальных рамок. Ответственность и солидарность в рамках организаций бюндише во многом способствовала развитию личности и индивидуальных способностей молодого человека. Идеологически бюндише могли быть самыми разными — от национал-большевиков до почвенническо-фелькише групп. К последним принадлежали организации бюндише «Adler und Falken», «Geusen», «Artamanen», «Freischar Schill». Особенно радикальным антиславизмом, антиурбанизмом и антисемитизмом отличался бунд артаманов. Члены этого бунда учредили для себя своеобразную трудовую повинность в деревне, стремясь вытеснить польских поденщиков из Восточной Пруссии и таким образом добиться национальной однородности немецкого Востока, его процветания и беспрепятственного развития народной культуры и обычаев. Когда в 1933 г. нацисты ввели трудовую повинность, им пригодился опыт артаманов в организации сезонных сельскохозяйственных работ в Восточной Пруссии^{547}. Артаманом был одно время Гиммлер, считавший антиурбанизм одним из самых важных аспектов нацистской идеологии. Артаманом в 1920-е гг. был и будущий комендант Освенцима Рудольф Хесс.

На первом этапе унификации молодежного движения главную опасность для ГЮ составляли не правые группы бюндише, но оппозиция, обусловленная принадлежностью молодежи к политическим партиям и их организациям — в первую очередь к «Коммунистическому молодежному союзу», к группе «Социалистическая рабочая молодежь», к молодежной организации «Социалистическая рабочая партия Германии» (SAPD), к «Интернациональному социалистическому союзу борьбы» (ISK) и антинацистским «национал-революционным» молодежным союзам (Jungnationalen Bunde). Очень активны в этой фазе были коммунисты, которых нацистские преследования коснулись в наибольшей степени. Молодежное коммунистическое сопротивление отличалось от молодежной антинацистской фронды поздних времен ясной политической конфронтацией с нацизмом и строгой партийной дисциплиной. Примечательно, когда руководство КПГ и СДПГ в изгнании стало детально разрабатывать тактику Сопротивления, — почти все контакты с представителями левых молодежных организаций на местах были уже утеряны. К тому же коммунисты долго находились под властью сталинских рецептов политического противоборства с социал-демократами, которых именовали не иначе как «социал-фашисты». Коммунисты ставили на одну доску и ГЮ, и католические, и социал-демократические молодежные организации, такой подход не мог способствовать полной антинацистской мобилизации. К тому же коммунисты в первой фазе нацистского господства понесли столь значительные потери, что это самым негативным образом сказалось и на состоянии коммунистического молодежного движения. Руководство КПГ предрекало решительную битву за власть с гитлеровцами и (в ближайшее время) торжество коммунизма, хотя очевидно было, что в действительности нет никаких признаков кризиса власти Гитлера и возможности революционного переворота. По этой и по другим причинам коммунистическая нелегальная деятельность к концу 1934 г. потерпела неудачу, и в последующие годы восстановить деятельность молодежного коммунистического движения не удалось, хотя отдельные попытки предпринимались. Мужество и героизм молодых коммунистов ничего не могли изменить в неблагоприятно сложившейся для них ситуации.

В отличие от коммунистов, у СДПГ изначально не было единой концепции борьбы с нацистским режимом, и одни молодые социал-демократы с разочарованием отвернулись от политики, а другие присоединились к коммунистам. Только после того, как руководство СДПГ начало работать в изгнании и после организационного оформления групп «Новое начало» (Neu Beginnen) и «Революционные социалисты» (Revolutionare Sozialisten), симпатии молодых социалистически ориентированных молодых людей вновь перешли на сторону СДПГ. К этому моменту, однако, уже не существовало консолидированных социал-демократических групп, и оппозиционная деятельность носила спорадический, а не систематических характер. Как и коммунистическое, так и социал-демократическое руководство первоначально совершенно неверно оценивало перспективы нацистской диктатуры.

Молодежь из «Социалистической рабочей молодежи» или групп бюндише власти арестовывали; молодым людям давали тюремные сроки или отправляли в концлагеря на перевоспитание. В январе 1938 г., например, 9 юных «друзей природы» (группа бюндише) было приговорено в общей сложности к 13 годам тюрьмы; очевидно, что нацисты серьезно относились к подобной активности, тем более что к политической деятельности эти молодые люди никакого отношения не имели: они устраивали вечеринки, дискуссии и вылазки на природу. В 1933–1935 гг. существовало большое количество таких групп, но постепенно практически все они исчезли.

Из конфессиональных молодежных объединений протестантским группам было тяжелее, чем католическим молодежным организациям, выдерживать четкую оппозиционную линию: часть руководства протестантскими церквями первое время активно сотрудничало с нацистами. Конфликт между евангелическими молодежными организациями и ГЮ начался не по принципиальным вопросам, а из-за разных организационных представлений. Первоначально члены евангелических молодежных организаций верили в то, что смогут сохранить свою автономию внутри ГЮ, а может и вовсе останутся независимыми. К тому же отношения ГЮ и протестантского молодежного движения развивались неравномерно: некоторые местные организации в полном составе перешли в ГЮ, мотивируя это потребностью в единстве и идеологическим родством, но другие протестантские молодежные организации сплотились в новые образования. Так, ориентировавшиеся на бюндише «Библейский кружок», «Союз христианско-немецкой молодежи» и «Христианские скауты» объединились и, пытаясь противодействовать антихристианской идеологии ГЮ, стали издавать журнал «Юная стража» (Jungenwacht), публиковавший материалы в бюндише-протестанстком духе. Тираж журнала достигал 15 тыс. экземпляров, и запрещен он был только в 1938 г.^{548}Вероятно, такое странное попустительство нацистов (в высшей степени им не свойственное) объясняется тем, что идеологи ГЮ изображали движение бюндише как состоявшее из двух направлений — одно как антинацистское и антинародное, мешающее созданию и утверждению Третьего Рейха и второе — как предтечу национал-социализма в молодежной среде^{549}. Впрочем, сам Ширах отвергал всякую причастность ГЮ к движению бюндише и подчеркивал партийное происхождение ГЮ и ее целей. Единственной реально мыслящей и действующей организацией бюндише Ширах признавал только «Союз артаманов». По всей видимости, властями двигало стремление поддержать любую пронацистскую тенденцию в молодежной среде. В целом же конфессиональные молодежные организации распоряжением Гиммлера были запрещены в 1934 г. Запрет касался ношения формы, значков, шествий и любых (помимо ГЮ) проявлений молодежной общности. Однако бороться с детской солидарностью нацистам было нелегко. Так, одна из участниц распущенной нацистами евангелистской молодежной организации вспоминает, что после роспуска и запрета на общение и ношение формы, чтобы узнавать друг друга, дети договорились покупать за 75 пфеннигов зеленые карманные календарики с желтым карандашом. И дети годами узнавали друг друга в трамвае или на улице, завязывали контакты, общались^{550}. Многие члены распущенных нацистами протестантских молодежных союзов из чувства протеста вступили в оппозиционную Вероисповедальную церковь (БК). По сравнению с протестантскими молодежными организациями католические имели некоторое преимущество, поскольку никаких обязательств и связей с ГЮ не имели. 28 марта 1933 г. все немецкие епископы подписали приветственный адрес правительству Гитлера. К этому изъявлению лояльности присоединилось, разумеется, и католическое молодежное движение. И церковные иерархи и молодежь надеялись, что после подписания конкордата интересы католиков будет представлять не партия Центра, а государство, в соответствии со своими обязательствами перед папой. Бесспорно, многое в политике новых властей верующим католикам нравилось — отрицание либерализма и марксизма, декларирование национального единства и национального достоинства, авторитарная форма власти. Однако католическая молодежь надеялась сохранить автономию своего движения. Надежды эти оказались напрасными: руководство ГЮ еще до вступления в силу конкордата устроило в разных частях Германии запреты на публичные акции католической молодежи, штаб-квартиры католических молодежных организаций захватывали участники ГЮ, их счета в банках блокировали. Несмотря на подписание конкордата, запрет на внешние акции конфессиональных молодежных организаций сохранился до ноября 1933 г. Особенно рьяно ГЮ препятствовала организации традиционного шествия католиков в праздник тела Христова.

К концу 1933 г. надежды католической молодежи на сотрудничество с ГЮ испарились, и католики начали борьбу за сохранение своей организации. На первом этапе это им удалось: например, тиражи журналов и газет центра католического молодежного движения в Дюссельдорфе в 1934 г. превосходили по своим масштабам тиражи пропагандистских изданий ГЮ. Католическая молодежная газета «Молодой фронт» в 1934 г. имела тираж 200 тыс. экземпляров (в 1933 г. — 85 тыс.), журналы для детей-католиков также повысили тиражи. Такие успехи не были следствием активной политики епископата и Ватикана — напротив, последний считал действия молодежного католического движения слишком агрессивными, а епископы в большинстве своем были склонны к конформизму. Нацистское государство, запретив параллельное членство в ГЮ и католических организациях, в 1934 г. запретило и параллельное членство в ДАФ и католических организациях, следовательно, католики лишались возможности получения полноценного профессионального образования и успешного продвижения по служебной лестнице. Политическая полиция запрещала свободную продажу молодежных газет в церквях; когда папа на пасху 1934 г. направил ободряющее письмо молодым немецким католикам, публичное чтение этого письма в церквях было запрещено властями. Придирки и мелкие запреты шли непрерывной чередой от различных местных административных инстанций, давление с каждым днем усиливалось, начались угрозы отправки в концлагерь. Дело дошло до того, что вследствие повсеместных запретов на публичные демонстрации несколько католических молодежных организаций вынуждены были провести свой традиционный слет на «экстерриториальном» пароходе посередине Рейна. На пасху 1934 г. Папа обратился к католической немецкой молодежи со следующими словами: «В первых рядах борцов за веру вы уже принесли жертву и делаете это ежедневно. Мы исполнены удовлетворения вашей убежденностью и мужеством, это воодушевляет и нас. Вопреки всем препонам, через которые ведет вас провидение, вопреки прельщению и давлению пропаганды, уводящей от Христа обратно к язычеству, вы сохраняете Христа и святую церковь в своем сердце»^{551}.

В 1935 г. противостояние между ГЮ и католической молодежью сохранялось; на пасху 1935 г. 2 тыс. юных католиков предприняли демонстративное паломничество в Рим. По настоянию руководства ГЮ в 1935 г. газету молодых католиков несколько раз запрещали. Под угрозой потери работы государственных служащих заставляли способствовать выходу своих детей из католических молодежных организаций; в профессиональное обучение брали только детей, состоящих в ГЮ^{552}. Интересно, что несмотря на все репрессии, католические молодежные организации не потеряли привлекательности, и до 1935 г. ГЮ не удалось нейтрализовать и вытеснить католическое молодежное движение, поэтому государство перешло к тактике ликвидации последних островков легальности для молодежных католических организаций. Нацистские пропагандисты стали все чаще упоминать о том, что коммунисты и католики работают рука об руку, а заверения представителя епископата кардинала Бертрама 13 августа 1935 г., что католическая молодежь всегда была нацелена против марксизма, большевизма и коммунизма, вообще не было принято во внимание. В качестве предлога для большой акции против центра молодежного движения гестапо использовало контакты между руководителями молодежного католического движения и представителями КПГ в подполье. По такому стандартному обвинению, например, 57 функционеров католического молодежного движения были арестованы, а центр в Дюссельдорфе временно закрыт. Хотя арестованные были за недостатком улик вскоре освобождены, но государство смогло продемонстрировать свою силу, продолжая оказывать моральное давление. Вслед за серией ограничений на молодежную католическую печать в 1938 г. последовало запрещение всех печатных изданий католических молодежных организаций.

Закон о ГЮ, принятый в конце 1936 г., также предполагал тотальное господство нацистской молодежной организации. Папская энциклика «Со жгучей озабоченностью» (1937 г.), однозначно осуждавшая нацизм, была особенно благоприятно встречена в молодежной католической среде; именно молодежь сыграла ведущую роль в распространении этого запрещенного нацистами документа. После выхода энциклики нацисты сначала запретили католические молодежные организации в отдельных землях, а затем — в 1938 г. — и по всей Германии; центральный орган католического молодежного движения в Дюссельдорфе был закрыт^{553}. Этот запрет, однако, не означал конец молодежной работы католической церкви — она продолжалась либо полулегально, либо в подполье, о чем в гестапо поступали все новые сведения. Ни ГЮ, ни нацистскому государству не удалось окончательно справиться с молодежной активностью в католической среде, хотя, казалось, все официальные и публичные возможности нацисты им перекрыли.

Что касается бюндише, то формальный запрет на их деятельность последовал сразу в 1933 г., а к фронтальному искоренению нелегальной деятельности бюндише гестапо приступило в 1936 г. Со своей стороны, руководство ГЮ выпустило ряд внутренних директив по преодолению нелегальной работы бюндише. Патрульная служба ГЮ (Streifendienst) регулярно докладывала о раскрытии собраний и сходок бюндише. Разведка ГЮ доносила, что многие лидеры бюндише, даже перейдя в ГЮ, не прекратили работы. Некоторые лидеры бюндише пытались руководить работой из-за границы, как это делал, например, один из наиболее влиятельных лидеров бюндише Эберхард Кебель по кличке Туск^{554}. Интересно, что бюндише пытались привлекать в свои ряды детей из младшей группы ГЮ «Юнгфольк».

За несколько недель до начала войны Гиммлер выпустил новое распоряжение о строжайшем запрете всякой активности бюндише; в нем перечислялись организации бюндише, подлежащие запрету: «Deutsche Freischar», «Freischar junger Nation», «Großdeutscher Bund», «Deutsche Jugendtrucht», «Osterreichische Jungenkorps», «Graues Korps», «Nerother Bund», «Reichsschaft deutscher Pfadfinder», «Deutscher Pfadfinderbund», «Christliche Ifadfinderschaft», «Deutsche Pfadfmderschaft St. Georg», «Quickbom Jungerschaft», «Deutschmeister Jungerschaft», «Stromkreis», «Grauer Orden», «Freischar Schill und Eidgenossen», «Bündischer Selbstschutz», «Navajo»^{555} и другие. Даже сами названия, вернее, гордые имена этих организаций бюндише, часто непереводимые на русский язык, да и на немецком звучащие загадочно и возвышенно, свидетельствуют о романтических настроениях этой части немецкой молодежи. Интересно, что некоторые из этих организаций возникли и оформились уже в подполье. Полностью искоренить бюндише нацистам так и не удалось.

Предлогом для преследований, репрессий и запретов бюндише часто были обвинения в гомосексуализме, при этом власти не стремились отделить правду от лжи и вымысла, огульно обвиняя все движение в целом. В диссертации 1942 г. Макс Ницше прямо называл молодежь бюндише гомосексуальной и большевизированной^{556}. Обвинения в гомосексуализме использовалось властями и для преследований монахов и закрытия католических монастырей. Интересно, что нацисты более лояльно относились к лесбиянству — оно просто рассматривалось как нежелательное и не особенно опасное социальное явление, так как считалось, что лесбиянки в большинстве гетеросексуальны, и не наносят существенного урона рождаемости^{557}. В любом случае, отождествление молодежного движения с гомосексуализмом была очень опасна для молодых людей. Показательно, что Гиммлер, узнав о гомосексуальных наклонностях одного из своих племянников, приказал его расстрелять, и понадобилось вмешательство фюрера, чтобы наказание было ограничено сроком в концлагере.

Аграрная сфера была единственной частью социально-экономической политики нацистов, в которой они имели относительно завершенную концепцию. Еще 6 марта 1930 г., на собрании функционеров партии, были сформированы основные идеологические и экономические принципы этой программы. Нацистская аграрная политика требовала исключения сельского хозяйства из рынка, создания сословной крестьянской организации и системы наследования крестьянских дворов с опорой на расовую теорию. Совершенно новым в программе было требование создания сословных судов и исключительного права государства на продажу и покупку земли. После прихода к власти нацисты начали осуществлять аграрную программу почти в полном объеме — другие сферы экономики так и не дождались обещанных преобразований.

Такое внимание нацистов к крестьянскому труду и аграрной сфере не было беспрецедентным в немецкой традиции: дело в том, что крестьянскую семью, крестьянский труд и жизнь на селе в Германии начали идеализировать еще во времена ранних романтиков; этот процесс усилился в период индустриального шока XIX в., связанного с феноменом отчуждения и с увеличением численности, на первый взгляд, морально никак не ориентированного и не привязанного ни к каким нравственным ценностям пролетариата. Индустриализация, с одной стороны, несла в себе новые возможности в улучшении качества жизни и поднятии уровня потребления, а, с другой стороны, она же была причиной непреодолимых социальных проблем и жесткого классового противостояния. Крестьянский же мир выгодно отличался от мира бурной и атомизированной городской жизни своей целостностью: ведь он продолжал объединять работу и праздник, хозяйственную и культурную жизнь; крестьянская семья была микрокосмом, воплощением мечты о целостном образе работы и жизни. Еще в XIX в. известный крестьянский идеолог Вильгельм Рильса писал об «аграрной романтике» и «враждебности к урбанизации»^{565}. Немецкий историк Райнхард Зидер справедливо считал, что идеализированные представления о крестьянской жизни и побудили нацистов считать ее уменьшенной моделью немецкой народной общности. Геббельсовская пропаганда представляла сельское общество как «колыбель немецкой расы и немецкой крови»^{566}.

В ранних программных заявлениях нацистов звучала враждебность по отношению к индустриализации ценностям; это было следствием фиксации Гитлера на идее «жизненного пространства» с ее аграрной романтикой и антиурбанизмом. Гитлеровские ориентиры не были оригинальными: повсюду в Европе имела место реакция общественности на урбанизацию; так, в 1942 г. французский правый публицист Дрие Ла Рошель, определяя фашизм, писал, что он представляет собой радикальную нравственную революцию, направленную на восстановление физического здоровья нации, ее достоинства, на героическое восприятие жизни в противовес большим городам и машинному производству^{567}. Именно аграрная романтика и антимодернистские представления определяли гитлеровскую концепцию общественно-политического развития немецких восточных владений, в которых, по его замыслам, не могло быть места крупной промышленности. Идеальным типом немецкого поселенца Гитлер считал крестьянина-воина, который на Востоке должен был утверждать превосходство германского расового типа.

Объективная картина эволюции аграрной сферы не была утешительной для аграрных романтиков; хотя производство сельскохозяйственной продукции росло, но его доля в ВНП постоянно падала: с 1850 г. до 1913 г. — с 46% до 23%, с 1924 г. до 1932 г. 800 тыс. га было за долги продано с торгов (в 1931 г. — 5789 дворов, в 1932 г. — 7060 дворов); 30 тыс. крестьян потеряли свои дворы, полученные ими в наследство. Давление цен мирового рынка, растущие налоги и падение спроса имели следствием серьезное падение крестьянских доходов, а государственные дотации и государственная помощь доставалась преимущественно не мелким и средним крестьянским хозяйствам, а восточноэльбским юнкерам, ведущим крупное и эффективное товарное производство. Вынужденные покупать импортные корма, немецкие крестьяне после 1929 г. стояли на грани краха; социальный продукт на селе драматически сократился^{568}. Именно поэтому долгое время аграрный сектор был в центре внимания нацистских властей. После прихода нацистов к власти господствующие позиции в нацистской аграрной политике занимал эпигон мистической теории «крови и почвы» (Blut und Boden, берлинские остряки сразу окрестили ее Blubo) Вальтер Дарре, который еще летом 1930 г. возглавил аграрнополитический аппарат партии (Agrarpolitischen Apparat), Его главной задачей стало завоевание симпатий немецких крестьян на сторону нацистов.

Дарре родился в Аргентине в шведско-немецкой семье, которая в 1905 г. вернулась в Германию; он был выпускником британского королевского колледжа в Уимблдоне, в войну ушел на фронт добровольцем (был награжден Железным крестом II степени), потом учился земледелию и скотоводству в университете Галле-Заале, имел высшее аграрное образование и был женат на дочери прусского помещика. Профессиональная карьера у него не заладилась, и он обратился к публицистике. Большое влияние на его мировоззрение оказал Хьюстон Стюарт Чемберлен и книга Ганса Гюнтера «Расоведение немецкого народа»^{569}; это просматривается, прежде всего, в книге «Крестьянство как источник северной расы» (1929), «Новое дворянство крови и почвы» (1930), а также в трактате с курьезным названием: «Свинья как критерий для нордических народов и семитов». Дарре утверждал, что в противоположность номадам (особенно, по его мнению, евреям) нордическое крестьянство является подлинным творцом и созидателем европейской культуры; для него крестьянство олицетворяло сущность немецкой традиции и культуры и являлось ее единственным животворным источником. Он предлагал создать своего рода «крестьянскую аристократию», то есть коренящийся в крестьянской среде слой господ, который составил бы элиту, смысловой центр и руководящую силу будущего сословного государства. Его суждения носили отпечаток расово-биологических теорий и сводились к тому же, о чем грезил и Гитлер — поиск вечного источника возрождения и возобновления нордической расы. Большую роль сыграло и то обстоятельство, что программу Дарре поддерживал Гиммлер.

Дарре пришелся ко двору в партии. Как Гитлер, так и Гиммлер довольно долго находились под влиянием аграрной романтики, антиурбанизма и антимодернизма Дарре. Дарре занимался формированием аппарата аграрного отдела партии с 1930 г., не обладая, впрочем, необходимыми для этого задатками интригана и аппаратчика. Только благодаря случайному стечению обстоятельств после ухода Грегора Штрассера Дарре стал руководителем организационного отдела партии, который с его приходом утратил прежний вес и влияние.

Аграрная романтика Дарре простиралась довольно далеко: он стремился оставить крестьянина крестьянином, а в целом всю аграрную сферу извлечь из-под влияния естественного рыночного механизма, искусственно оградив его от пертурбаций, сопровождающих процесс развития экономики. Первоначально Дарре смог последовательно осуществлять принцип приоритета идеологии над экономикой: несмотря на огромные финансовые проблемы Третьего Рейха, налоги на крестьян систематически снижали. Нассауские крестьяне (район Висбадена) в знак благодарности даже поставили Дарре базальтовый памятник весом в 120 центнеров; средства для его создания были собраны по подписке^{570}.

Гитлеровская аграрная романтика составляет весьма существенный элемент отличия нацистской тоталитарной системы от советской; как указывал Буллок: если Сталин видел в крестьянине-кулаке главное препятствие для осуществления программы модернизации сельского хозяйства, то Гитлер провозгласил крестьянство «вечно живым источником мощи немецкой нации»^{571}. В «Майн кампф» Гитлер писал, что «огромные возможности и перспективы, открывающиеся перед нацией при условии сохранения здорового крестьянского сословия, до сих пор не получали должной оценки. Многие наши нынешние проблемы являются следствиями нездоровых взаимоотношений между городским и сельских населением. Прочная и устойчивая прослойка мелких и средних крестьянских хозяев является лучшим противоядием против социальной напряженности и конфликтов»^{572}. Символично и показательно, что каждое 1 октября на горе Бюкельберг празднование «Дня немецкого крестьянина» проводилось столь же торжественно и с такой же помпой, как и 1 мая.

«Почвенничество» в условиях нацистской Германии было естественной реакцией теряющего ориентиры и доверие к себе самому в кризисные времена самого некогда значимого и широкого крестьянского слоя^{573}. Дарре обосновывал необходимость санации сельского хозяйства не столько с экономической, сколько с духовной и расовой точки зрения; эта санация была для нацистов главной предпосылкой для того, чтобы вернуть немецкому народу выдающиеся расовые качества, которые были растеряны под влиянием индустриализации. Компоненты расовой теории в крестьянской политике также не являются специфически нацистским явлением, — они становятся заметными в крестьянской идеологии с конца XIX в. и связаны с именами Георга Ханзена и Отто Аммона. Конъюнктура для теории «крови и почвы» в конце 20-х гг. XX в. в Германии объясняется последствиями кризиса 1929 г., после которого особенно интенсивно шел процесс обнищания и деклассирования среднего класса. Крестьяне мечтали о якобы стабильном и свободном мире доиндустриального общества; это настроение было точно уловлено нацистами. Таким образом, крестьяне стали не только интегральной составляющей расовой концепции нацизма, но им выпала центральная роль в нацистской идеологии и социальной политике: настойчиво пропагандировалось ношение национальной одежды, домашнее ткачество для женщин, а также строительство крестьянских домов с традиционной крестьянской планировкой, обстановкой и мебелью^{574}. Для женщин были созданы ткацкие и прядильные курсы, модельеры разрабатывали народную одежду, на ежегодном крестьянском празднике урожая устраивались соответствующие выставки и демонстрации крестьянских нарядов. По радио регулярно шли передачи, посвященные народным обычаям.

Вследствие этого нацисты и до 1930 г. имели довольно сильные позиции как во всевозможных крестьянских ассоциациях, представлявших интересы крестьян, так и собственно на селе: в сельских округах Шлезвиг-Гольштейна с 1928 по 1930 гг. число крестьянских голосов за гитлеровцев увеличилось в 7 раз — с 5 до 35%, в целом в сельских округах, где ощущение кризиса было наиболее острым, на выборах 1930 г. нацисты в среднем получали около 40% голосов, а в некоторых — более 50%^{575}. Дело в том, что нацисты точно уловили настроения в крестьянской среде: крестьяне относительно благополучно пережили инфляцию, но падение цен на сельскохозяйственную продукцию и удорожание кредита чрезвычайно осложнило им жизнь; за долги порой можно было лишиться дома и земли.

Многим немцам это казалось совершенно недопустимым, и нацисты, пожалуй, ярче всех сформулировали политические требования, восходящие к отказу от экономических выгод или экономических закономерностей в пользу сохранения высоких моральных ценностей и устоев «святого» крестьянского труда, быта и культуры. Такое своеобразное «почвенничество» даже и вне нацистского движения имело элементы расизма, на которые первоначально не обращали особого внимания. В 1920 г. Нобелевскую премию по литературе получил норвежский писатель Кнут Гамсун (1859–1952). В романе «Соки жизни» (1917 г.) он воспел труд земледельца; это произведение стало гимном крестьянской жизни и одновременно радикальной критикой городской цивилизации. Успех романа был выражением общего кризиса того времени, откликом на ностальгические воспоминания о доиндустриальном обществе, протестом против интеллектуализма и механистического рационализма.

«Смелыми» лозунгами с требованиями земельной реформы нацистам удалось склонить на свою сторону значительную часть крестьян, особенно на севере Германии, где преобладало мелкое крестьянское землевладение. На выборах 1930 г. НСДАП получила 6,5 млн. голосов, 23% из них были крестьянским, а в июле 1932 г. — уже 28%^{576}. Причиной такого впечатляющего успеха было то, что нацисты смогли убедить крестьян в том, что именно их партия сможет достичь самых важных целей: объединения раздробленных крестьянских дворов, управления рынком продуктов питания и обеспечения экономической безопасности. На руку нацистам было и то обстоятельство, что в крестьянской среде были сильны предубеждения против «еврейских банкиров» и страх перед большевизмом. Крестьян привлекала и идея сословного государства, так как на селе особенно интенсивной была потребность выхода из-под пресса безжалостной рыночной конкуренции. Со времен организации «Союза сельских хозяев» (1893 г.) крестьяне мечтали о доиндустриальных формах хозяйства и общества, особенно им льстило обещание нацистских идеологов, что крестьяне будут основным сословием будущего корпоративного государства. В «Майн кампф» Гитлер указывал на сословные палаты как на центральный экономический парламент. Нацистская пропаганда беспрерывно твердила о «продовольственной свободе», о крестьянском «благородном сословии», о сельском хозяйстве как основе народного хозяйства. Все это создавало впечатление, что НСДАП выступает за крестьянские интересы энергичнее, чем другие партии.

После 1933 г. нацистами была преодолена раздробленность крестьянского движения: с 29 мая 1933 г. Дарре стал «имперским крестьянским вождем» (Reichsbauemführer) и руководителем «сельского сословия» (bandstand). Правда, в начале 1933 г. Дарре был разочарован тем обстоятельством, что по тактическим соображениям Гитлер назначил министром сельского хозяйства Гутенберга — ставленника консервативных кругов; и между ним и Дарре разгорелась острая борьба. Суть противоречий состояла в том, что Дарре считал необходимым увеличить цены на сельскохозяйственные продукты, а Гутенберг — уменьшить банковские процентные ставки (одно сулило снижение стандартов потребления, а другое при сохранении цен давало крестьянам финансовые преимущества). Нацистская пропаганда обрушилась на Гутенберга, именуя его не иначе как «тормозом немецкой революции» (Hemmschuh der deutschen Revolution). В конце июля, устав от бесконечных нападок, Гутенберг вышел в отставку^{577}. После отставки Гутенберга гитлеровское правительство в принципе лишь продолжало мероприятия правительства Брюнинга по удешевлению кредита для крестьян и отсрочкам по долгам. Эта политика увенчалась бесспорными достижениями: в 1934–1935 финансовых годах крестьянские долги составили всего 150 млн. рейхсмарок по сравнению 1 млрд. в 1930–1931 г.^{578} Для снятия напряженности 1 июня 1933 г. правительство наполовину простило крестьянам долги, а процент выплат по оставшимся долгам был установлен не более 4,5%^{579}. Налог на оборот сельскохозяйственной продукции нацистами был наполовину снижен, поэтому доходность крестьянских хозяйств существенно увеличилась: ее рост в 1925–1939 гг. составил 39%. Поэтому положение крестьян стало более сносным, чем положение рабочих и среднего сословия в целом. Вместе с тем, военная конъюнктура оказала давление на занятость в сельском хозяйстве: она упала с 28,9% в 1933 г. до 25,9% в 1939 г., но несмотря на это благодаря росту производительности труда уровень самообеспечения Германии продуктами питания вырос с 68% до 83%^{580}.

После отставки Гугенберга Гитлер сделал Дарре министром сельского хозяйства и четвертым национал-социалистом в кабинете. С этого момента Дарре получил возможность перейти к реализации собственной программы, предусматривавшей стабилизацию крестьянской собственности на землю, полный контроль за ценами на рынке сельскохозяйственной продукции и создание сети заготпунктов как основы территориальной системы управления сельским хозяйством. Стремясь реализовать свои намерения, с мая по сентябрь 1933 г. Дарре разработал целый ряд законов, на основе которых 13 сентября была преобразована крестьянская корпорация — ранее она называлось «сельское сословие», а с отставкой Гутенберга превратилась в «имперское продовольственное сословие» РНШ (RNSt — Reichsnahrstand), объединившее 17 млн. крестьянских хозяйств. РНШ основывалось на опыте управления немецким сельским хозяйством в Первую мировую войну и на отходе от рыночных принципов и свободы предпринимательства. Этот отход, однако, не был артикулированным поворотом к плановому хозяйству, но, скорее, серией импровизаций с регулированием цен, с контролированием процесса производства, с установлением предельного количества выращиваемых культур (контингентов отдельных товаров) для регионов страны и т. п. РНШ охватывало огромную номенклатуру продовольственных товаров — от зерна до порошка для пудингов, от мяса и рыбы до маргарина и горчицы, от пива до уксуса^{581}. К сфере РНШ относились еще и лесное и деревообрабатывающее производства. «Продовольственное сословие» насчитывало в своих рядах 17 млн. членов, что позволяло ему считаться одной из самых крупных организаций нацистского государства. Назвать «корпорацией» это формирование можно лишь условно, поскольку оно было далеко от истинного самоуправления и строилось строго по принципу фюрерства, являясь неотъемлемой и дисциплинированной частью партии. Во главе РНШ стоял «имперский крестьянский вождь» (Reichsbauemführer) — этот пост совмещался с постом министра продовольствия и сельского хозяйства, за ним следовали 20 «земельных крестьянских вождей» (Landesb auemführer), 521 «окружной крестьянский вождь» (Kreisbauernführer), 50 153 «местных крестьянских вождей» (Ortsbauernführer). Для крестьян РНШ играло такую же роль, как ДАФ для рабочих.

Самым примечательным феноменом нацистской аграрной политики^{582} был вышедший 15 мая 1933 г. закон о «наследственных дворах» — РЭГ (REG — Reichserbhofgesetz); крестьянские дворы были объявлены неотчуждаемой ни при каких условиях собственностью, что, бесспорно, было заветной мечтой не только немецких, но и всех крестьян во все времена. РЭГ касался крестьянских владений с 7,5 до 125 га и отражал традиционное стремление к полному исключению крестьянских хозяйств из рыночного механизма. Это стремление было традицией, восходящей к XIX в. — как кайзеровский Союз сельских хозяев (Bund der Landwirte), так и имперский земельный союз (Reichslandbund) времен Веймарской республики в своих программах особо важное место отводили максимальному субсидированию крестьянских хозяйств и их безопасности в условиях рынка. Социал-дарвинистские, антисемитские и сословные принципы также играли заметную роль в деятельности этих организаций и отразились в «законе о наследственных дворах»^{583}. Требование же введения обязательного родственного наследования земли тоже являлось традиционным и было связано с постоянной угрозой продажи крестьянских усадеб за долги.

Наследственные дворы не подлежали разделу или дроблению в процессе наследования, а после смерти хозяина переходили лишь к одному наследнику по старшинству. Это установление совпало с существовавшим исстари в Германии стремлением предотвратить распыление крестьянской собственности, желанием сохранить крестьянский двор как единицу эффективной хозяйственной системы. В некоторых частях Германии старые крестьянские дворы в старину формально фиксировали (кодифицировали) как неделимые владения (Anenbesitte) — так делали в Ольденбурге (с 1873 г.), в Вестфалии (с 1882 г.), Бранденбурге (с 1883 г.), Шлезвиг-Гольштейне (с 1896 г.), в Бадене (с 1898 г.)^{584}. Этот обычай перекликается и со старой феодальной традицией: в старину в Германии, если собственник земли менялся, право охоты оставалось за прежним хозяином, что указывало на то, что акт продажи земли не рассматривался как обычная продажа вещи. Право собственности было, был и коммерческий оборот земельных участков, но в особых случаях определенный участок земли наделялся личными свойствами и изымался из коммерческого оборота. Нацисты просто «реставрировали» эти старые представления, сохранившиеся в подсознании с глубины веков. Некоторую роль в формировании нацистских представлений о собственности на землю сыграли и представления Адама Мюллера, который считал владение человека продолжением его тела, и в разделении владения и бытия он винил римское право, допускавшее абстрактное владение; это право нацисты требовали заменить «немецким народным правом». В этом отношении пьеса Чехова «Вишневый сад» не о людях, а именно о саде — об имении, которому грозит уничтожение не в физическом смысле, но утрата личной определенности, вследствие чего утрачивается и историческое лицо человека, а в более широком смысле — и нации, потому что разрушается органическая целостность. Эта целостность и дух нации определяются не временем, а землей; народ и его земля — это две стороны фундаментального единства, которое нельзя разорвать, не уничтожив при этом нацию, как утверждал Адам Мюллер^{585}. Нацисты в своей аграрной политике просто воспроизвели архаические представления о земельной собственности, примешав к ним расистский компонент.

С началом войны «имперское продовольственное сословие» и де-юре стало частью государственного аппарата; мечта о сословном государстве в случае с крестьянами также оказалась миражом, как и для других сословий Третьего Рейха. В принципе, «Имперское продовольственное сословие», формально являлось самостоятельной организацией, но § 4 закона допускал полномочное вмешательство в его дела министра сельского хозяйства, поэтому оно было орудием государства и ни о какой его самостоятельной роли не было и речи. Столь же иллюзорной оказалась надежда функционеров РНШ на то, что в кадровой и воспитательной политике на селе оно будет иметь доминирующие позиции: преодолеть в этой сфере влияние всемогущих гауляйтеров не удалось. Зависимость функционеров аграрного аппарата от партийных инстанций была весьма велика и часто приводила к острым конфликтам компетенций: однажды Дарре сместил вестфальского земельного крестьянского вождя, а местный гауляйтер назначил того руководителем сельскохозяйственного отдела в своем ведомстве^{608}. То есть, по существу, решение Дарре было отменено.

Пик влияния Дарре пришелся на 1930–1936 гг.: с момента начала милитаризации экономики и с введением «четырехлетнего плана» его звезда начинает клониться к закату, а в войну Дарре и вовсе исчез со сцены, уступив место напористым оппортунистам из своего окружения: для осуществления гитлеровских завоевательных планов нужны были индустриализация и модернизация, а не реаграризация и антимодернизм. Нацистская аграрная политика была полем конфликта между расово-политическими установками и производственными продовольственными проблемами: крестьянство как «источник крови нации» должно было занять почетное место в новом нацистском государстве и национальной общности, но эта «высокая» цель противоречила потребностям производства продуктов питания и достижения автаркии^{609}. Поэтому в 1936 г. сельское хозяйство было включено в четырехлетнее планирование и в подготовку войны, идеологические постулаты стали отступать на второй план и стали усиливаться рыночные механизмы, с одной стороны, и репрессивные меры государства по отношению к производителям — с другой. С началом войны сельское хозяйство было полностью вовлечено в тотальную военную экономику, и РНШ стало простым административным передаточным механизмом. Оно должно было регулировать производство, переработку и сбыт сельскохозяйственной продукции: крестьяне не могли по собственному усмотрению распоряжаться произведенным продуктом, который надлежало сдавать государству по установленным ценам. Распоряжением «генерального уполномоченного по четырехлетнему плану» 7 сентября 1939 г. вводились специальные разрешения на свободную продажу мяса, зерна, молока. Эти меры, однако, имели и положительную сторону — заготовительные цены были устойчивыми, и крестьяне могли рассчитывать на твердый, хотя и не растущий доход. В войну были введены премии и за дополнительные сверхплановые поставки. С другой стороны, использовать заработанные деньги для расширения производства в войну было невозможно: о мелиорации, механизации и химизации сельского хозяйства в тот период не могло быть и речи. К тому же, с началом войны у крестьян начали реквизировать лошадей и урезать квоты на топливо. Во многих усадьбах стали запрягать ослов; однако, критические настроения крестьян смягчились, когда для полевых и иных работ им стали предоставлять военнопленных, которые смягчили проблему дефицита рабочих рук^{610}.

Давление на «мешочников», которые стремились избежать обязательных сдач продуктов по фиксированным ценам, иногда слишком усиливалось: в 1942 г. Гитлер даже призвал чрезмерно усердных администраторов карать только профессиональных спекулянтов, а не останавливать поезда и автомобили и не обыскивать пассажиров — если крестьянин продает своим городским знакомым оставшиеся после выполнения плана продукты, то не нужно этому мешать, чтобы не создавать дополнительной напряженности^{611}.

7 августа 1921 г. Гитлер, обосновывая необходимость сохранения в названии партии обозначения «рабочая», сказал, что если Фридрих Великий говорил о себе как о первом слуге государства, работнике, то почему нужно стыдиться этого слова? На самом деле, нацисты много сделали для того, чтобы увеличить уважение к рабочим в обществе. В соответствии с доктринально-расовой точкой зрения Гитлера, рабочие после крестьян представляли из себя «более здоровую», чем остальные, часть немецкого народа, не «выродившуюся» в расовом отношении. В этой оценке прежде всего выражалось презрение Гитлера к интеллигенции, являвшейся, на его взгляд, виновницей рассудочной политической позиции и отсутствия патриотизма. В этой связи гитлеровское толкование причин поражения в Первую мировую войну пребывало в двух плоскостях: метаисторических спекуляций (урбанизация, упадок нравов, материализм, евреи, слабоволие руководящих слоев, тотальная политическая дегенерация). Другая плоскость, находившаяся в минимальной связи с первой — предательство вождей рабочего класса («удар кинжалом в спину» борющемуся фронту).

Исходя из этой логики, первым шагом Гитлера стала ликвидация организованного рабочего движения. Гитлер считал, что «освобождение» немецкого рабочего, — в сущности, патриота и националиста, — от разлагающей идеологии «ноябрьских преступников» составляет одну из важнейших предпосылок будущей успешной войны. За ликвидацией организованного рабочего движения последовало столь же последовательное и скрупулезное уничтожение всякого подпольного сопротивления. При этом первоначальные масштабы репрессий были абсолютно беспрецедентными. Эти репрессии были следствием вывода Гитлера, что революционные и пацифистские агитаторы должны быть безжалостно уничтожены. Политику нацистов отчасти можно представить как стремление сделать опыт национального воодушевления августа 1914 г. перманентным состоянием народа, что было довольно трудно, ибо требовало постоянного подкрепления, подпитки, но нацистам это по большей части удавалось.

В соответствии с гитлеровским расовым антисемитизмом, именно еврейская интеллигенция смогла через марксистские пролетарские партии внедрить в рабочей среде классовое сознание. Вспоминая годы жизни в Вене, Гитлер писал, что крайне негативное впечатление произвело на него отсутствие патриотизма у венских строительных рабочих, а также восприятие ими законов, религии, школы и морали исключительно через призму классового сознания. Поэтому он считал, что только подъем социального положения широких рабочих масс поможет им избавиться от положения париев в обществе и вовлечет их в нацию как единое целое, а также оторвет от социалистических агитаторов^{620}.

После прихода Гитлера к власти в пропаганде вновь и вновь поднимался вопрос о том, что в Германии происходит истинная социалистическая революция, в результате которой немецкие рабочие займут то место, которое им давно пророчила НСДАП. 11 мая 1933 г. Гитлер сказал, что «Германия лишь тогда станет самой великой и мощной державой, если самые бедные немцы станут самыми верными гражданами»^{621}. Еще раньше — 10 февраля 1933 г. — Гитлер произнес программную речь в берлинском дворце спорта. Высшей целью партии он объявил «сохранение народа и устранение нелепого положения классового противостояния в обществе». Второй после крестьян опорой нации он назвал рабочих, которых «следует вернуть в национальную общность как равноправных членов».

11 ноября 1933 г., выступая перед рабочими завода Сименс-Шукерт, Гитлер заявил: «Если сейчас я обращаюсь к миллионам рабочих, то на это у меня прав больше, чем у кого-либо. Я вырос среди вас, я был одним из вас, я 4,5 года сидел вместе с вами в окопах и говорю с вами о том, что нас объединяет и что нас заботит»^{622}.

До прихода Гитлера к власти численность рабочих в НСДАП колебалась (в 1930–1933 гг.) между 26% и 38%^{623} — этого было явно недостаточно при нацистских претензиях на положение массовой партии, представлявшей интересы всей нации. Несмотря на усилия нацистской пропаганды и повышенное внимание Гитлера к вопросу привлечения на сторону НСДАП как можно большего количества рабочих, дело у нацистов не шло, так как нацистской пропаганде противостояли традиции классовой солидарности и превосходная партийная организация СДПГ и КПГ. Вслед за известным немецким историком Бросцатом следует констатировать, что «рабочий элемент выказал пренебрежение НСДАП как массовой политической организацией»^{624}. Однако немецкий рабочий класс смог сохранять дистанцию по отношению к нацистам только в условиях Веймарской демократии; после прихода Гитлера к власти дело приняло другой оборот: в условиях диктатуры и безоглядной демагогии нацисты в минимально мыслимые сроки смогли свести к нулю и пролетарскую классовую солидарность и, казалось, непоколебимую и жесткую партийную организацию СДПГ и КПГ. Большую роль в разрушении этой солидарности сыграло и то, что в Третьем Рейхе было много возможностей для социального подъема — немецкими историками подсчитано, что социальная мобильность немецкого общества в течение первых шести лет нацистского режима была в два раза выше, чем за последние шесть лет существования Веймарской республики: «различные бюрократические инстанции, — писал немецкий историк Шефер, — и всевозможные частные инициативы поглотили один миллионов человек, которые вышли из рабочего класса»^{625}.

Унификация и опека в нацистской системе не распространялась по всему обществу равномерно: рейхсвер, промышленность, церковь и бюрократия довольно долго сохраняли относительную свободу, в отличие от них рабочий класс сразу стал объектом охранительной и социальной политики гитлеровцев. Гитлер как-то сказал, что он вмешается, если деятельность крупной промышленности будет противоречить интересам нации, но не раньше; и на самом деле заметно, что если структура промышленности в целом долгое время не претерпевала каких-либо изменений, то рабочее и социальное законодательство и организация изменилось сразу и кардинально, да и гитлеровское внимание к этим вопросам носило устойчивый характер. Несмотря на уступчивую позицию руководства профсоюзов — после успешных для нацистов парламентских выборов 5 марта 1933 г. председатель АД ГБ (самого крупного немецкого профсоюзного объединения) Лейпарт в письме Гитлеру открыто отказался от ориентации на СДПГ^{626} — все равно нацисты были исполнены решимости покончить с организованным профсоюзным рабочим движением.

Для достижения этой цели еще 10 апреля Гитлер распорядился объявить 1 мая Днем национального труда; он стал праздноваться официально, сделавшись выходным днем. Таким образом Гитлер хотел заменить международный красный праздник солидарности трудящихся (официальное признание которого было мечтой многих поколений рабочих) национальным праздником, что ему и удалось сделать. 1 мая 1933 г. в Берлине на аэродроме Темпельхоф был проведен миллионный митинг, на котором нацисты призвали покончить со снобизмом и классовой борьбой и установить отношения взаимного уважения между разными составляющими нации^{627}. Под завесой эйфории, вызванной установлением нового праздника, нацисты смогли разрушить социал-демократическую профсоюзную организацию, вожди которой — Лейпарт и Грассман — надеялись, что у Гитлера не достанет смелости пойти на столь радикальный шаг; они считали, что лучше не провоцировать нацистов. В этом профсоюзное руководство серьезно просчиталось: уже на следующий день после праздника штурмовики начали действовать, и вскоре профсоюзов не стало, их имущество было конфисковано. По приказу Геринга 10 мая 1933 г. вслед за имуществом профсоюзов было конфисковано недвижимое имущество и денежные средства СДПГ, а партийную организацию запретили еще через месяц — 22 июня^{628}. За полгода до этого никому и в голову не могло прийти, что самое мощное и организованное в Европе рабочее движение будет так быстро разбито без всяких затруднений и сопротивления: для нацистов это была феноменальная удача. Для того, чтобы пресечь возрождение старых профсоюзов, в рамках ДАФ была создана собственная контрразведка^{629}.

Предпринимательские организации также подверглись унификации — 20 января 1934 г. вышел закон «О регулировании национального труда», провозглашавший равенство прав рабочих и предпринимателей; предприниматель объявлялся «вождем» предприятия, создавался доверительный совет, который в процессе руководства предприятием имел право совещательного голоса, закон также регулировал продолжительность рабочего дня, заработки, условия найма и увольнения рабочих — все было в компетенции предпринимателя. Доверительный совет формировался по представлениям предпринимателя и ДАФ, а затем утверждались общим собранием коллектива. Работодатель становился «вождем предприятия», а рабочие считались его «дружиной» (Gefolgschaft), обязанной сохранять верность своему лидеру; эта общность рабочих и предпринимателей поощрялась также в целях успешного выполнения плановых заданий. В каждом из 12 экономические районов назначались «опекуны труда» — «беспристрастные» посредники между рабочими и предпринимателями. Старосты ДАФ не пользовались на предприятиях особым весом, так как кроме права выставлять своих представителей в доверительный совет, никаких юридически оформленных прав не имели. Если в доверительном совете дело доходило до споров, то в дело вступал представитель арбитража труда РТА (R ТА — Reichstreuhandler der Arbeit) при министерстве труда, а не ДАФ. Хотя в «Майн кампф» Гитлер однозначно подтверждал полезность и необходимость существования профсоюзов^{630}, но достижение равновесия в противостоянии рабочих и предпринимателей он видел не в самой классовой борьбе, рассматриваемой как пустая трата сил, а в государственном арбитраже.

В своей практической деятельности предприниматель находился под контролем арбитража. Законом об организации национального труда от 20 января 1934 г. на предприятиях вводился фюрерский принцип и полностью исключались как стачка, так и локаут. Задачами представителей арбитража на предприятиях было формирование производственных доверительных советов (betriebliche Vertrauensrate), вынесение решений в спорных вопросах организации производственного процесса и формирование общих правил организации производственного процесса. Знаток социальной истории Третьего Рейха Тимоти Мэйсон так характеризовал положение арбитров труда: «Арбитраж был своего рода головной социально-политической инстанцией, главная задача которого состояла в том, чтобы на предмет действительной необходимости проверять массовые увольнения рабочих, следить за соблюдением приемлемого уровня условий труда и по возможности содействовать их улучшению, издавать и утверждать новые тарифные схемы оплаты труда»^{631}. Сами же правила организации труда должны были издавать «фюреры» предприятий; эти правила регулировали начало и окончание работы, периодичность и размеры оплаты труда, периодичность и размеры выплаты зарплаты, условия аккордной и сдельной оплаты, правила, размеры и способы взимания штрафов, условия увольнения.

Эти социальные ограничения должна была компенсировать ДАФ, руководитель которой Роберт Лей и его помощники Клаус Зельцнер, Рудольф Шмеер, Отто Марренбах стремились в рамках своей организации проводить такую социальную политику, которая бы обеспечила постепенное формирование бесконфликтного общества, в котором не было бы места политическому плюрализму и классовой борьбе. Лея манил «коричневый коллективизм», при котором только сон оставался бы частным делом человека. Бюрократический аппарат ДАФ был довольно мощным и насчитывал 44 тыс. функционеров, она располагала огромными финансовыми возможностями. Благодаря активности ДАФ в ряде случаев улучшились условия труда рабочих; в случае болезни, несчастных случаев и инвалидности ДАФ поддерживала пострадавших. Очень популярной была программа ДАФ «Сила через радость» (КДФ — KdF-Kraft durch Freude). Вследствие многообразной активности ДАФ, предприниматели видели в нем «чрезвычайно динамичный и мощный профсоюз», поскольку функционеры ДАФ оказывали на предпринимателей давление и требовали более высокой зарплаты, более длительного отпуска, лучших условий труда, больших сроков предварительного извещения об увольнении. Впрочем, во время войны ДАФ изменила курс на прямо противоположный: она уже требовала 72-часовой рабочей недели и ужесточения трудовой дисциплины. Лей, располагая доверием Гитлера, лелеял «наполеоновские» планы в отношении роли ДАФ в будущем: в. 1938 г. он представил на рассмотрение законы, которые в случае их принятия, по словам Гиммлера, поставили бы его и ДАФ выше, чем государство и партию. Такие перспективы стали логичным продолжением прежней линии нацистов в социальной сфере.

В Германии во время войны положение в сфере занятости радикально отличалось от других западных стран, где сохранялась высокая безработица, и массовый призыв в армию только сбалансировал занятость; в Третьем Рейхе необходимость формирования все новых крупных военных соединений действовала подобно помпе, высасывающей не только гражданские структуры занятости^{640}, но и негативно действующей на военное производство. Уже летом 1939 г. вермахт изъял из производства 2,5 млн. военнообязанных. Проблема усугублялась тем, что полная занятость в Германии была достигнута за счет форсированного производства вооружений, а заменить военнообязанных, уходящих в армию, было некем.

Если в первый период войны как солдат, так и рабочих, было достаточно, то с началом войны на Восточном фронте положение резко изменилось в худшую сторону. Приоритет, естественно, был отдан армии, и из-за призыва на военную службу ощущалась нехватка рабочих: между маем 1939 и маем 1942 гг. было призвано 9,7 млн. мужчин, оставивших рабочие места. К таким потерям нацистская система занятости не была готова; учет рабочей силы был поставлен плохо: система «трудовых книжек», созданная министерством труда, учитывала только занятых, не имеющих самостоятельного дела, и оставляла неучтенными всех остальных (крестьян, ремесленников, лиц свободных профессий); так называемая «народная картотека» (она должна была учесть все трудовые ресурсы Германии) к 1939 г. еще не была готова и только выходила из стадии планирования. В результате этой неразберихи к началу войны была учтена только половина занятых, что стало серьезной помехой для мобилизации.

Первоначально все рабочие военных предприятий получали «бронь» (освобождение от военной службы), поэтому каждое предприятие стремилось получить военный заказ и сохранить таким образом квалифицированных рабочих, машинный парк и складские помещения. Это приводило к распылению военных заказов. Хотя с началом мобилизационных мероприятий «незаменимые» специалисты (рабочие и инженеры) были освобождены от военной службы, но они рассматривались как мобилизованные и должны были считаться с отрывом от семьи, казарменным положением и снижением оплаты труда. «Бесполезные» в военное время предприятия закрывались, а специалистов переводили оттуда на военное производство, что, понятно, также не вызывало восторга у рабочих.

Потребность в «пушечном мясе» росла, и соблюдать систему «брони» (к началу операции «Барбаросса» ее имели 5 млн. немецких рабочих) уже было трудно; тогда перешли к беспрецедентной практике отзыва солдат из действующей армии и возвращения их на время в военную промышленность. Но такая практика была возможна только при среднестатистических потерях, ведь каждая фронтовая потеря ощущалась вдвойне — и на фронте, и в тылу: нужно было найти замену и погибшему или раненому солдату, и потерянному для производства специалисту. На подобный риск мог пойти лишь тот, кто был убежден в абсолютном успехе своего стратегического планирования^{641}; эта убежденность Гитлера, казалось, на самом деле сработала в сенсационной победе над Францией, где вермахт имел глубоко эшелонированные оперативные резервы, которых у вермахта летом 1941 г. в СССР почти не было, да и не могло быть хотя бы в силу совершенно немыслимых масштабов кампании.

На вакантные рабочие места первоначально начали вербовать иностранцев^{642} из Польши, Голландии, Бельгии, Люксембурга, Норвегии и Дании. Ответственным за вербовку был гитлеровский уполномоченный по рабочей силе Фриц Заукель[42] (гауляйтер Тюрингии, бывший моряк и фабричный рабочий), который пообещал быстро привлечь 5 млн. иностранцев, преимущественно западных рабочих (их не нужно было изолировать и охранять). Рабочие западных стран, однако, не особенно охотно ехали в Германию, и Заукель начал переходить к практике передач военных заказов западноевропейским заводам, которые за это освобождались от мобилизации рабочих в Германию. Эта политика, впрочем, не имела особого успеха, и Заукель организовал охоту за людьми: миллионы людей по всей Европе, — кто обманом, а кто и силой, — были вывезены в Германию для работы на полях и заводах. Интересно, что Заукель серьезно относился к обещаниям, данным людям, отправлявшимся на работу. Во Франции, например, он заключил своеобразную сделку с добровольцами: военнопленным предложили немедленное освобождение, если они подпишут контракт и поедут работать на немецких фабриках. По условиям еще одного договора предлагалось освободить одного военнопленного в обмен на трех добровольцев, которые согласятся покинуть Францию и поехать в Рейх^{643}. До конца 1941 г. призывам немецких вербовщиков в западных странах последовало 300 тысяч человек. Уполномоченные Заукеля носили армейскую форму: и сам Заукель и Гитлер считали организацию подневольного труда приравненной к участию в военных операциях.

Расово-идеологические мотивы и опасения, что все советские люди — убежденные коммунисты, препятствовали использованию 3,5 млн. советских военнопленных первого года войны; к 1942 г. 1,1 млн. из них были еще живы, даже в конце 1942 г. — лишь 0,4 млн. советских военнопленных работало в Германии^{644}, что составляло около 10% их численности в 1942–1943 гг.; гораздо большую роль в германской экономике сыграли гражданские лица, насильственно угнанные в Германию или приехавшие добровольно. В целом из СССР было депортировано 2,8 млн. гражданского населения, из которых 600 тыс. погибло^{645}.

Гитлер во время войны отказался расширять привлечение к работе женщин: до войны работали 14 млн. немецких женщин, после ее начала — столько же (6 млн. на селе и 8 млн. — в других сферах); для сравнения: в США и Великобритании число работающих женщин удвоилось, а в СССР они практически вынесли на своих плечах весь тыл. Война с самого начала была воспринята немцами без особого энтузиазма, а с увеличением издержек военного времени стало наблюдаться снижение патриотических настроений, о чем свидетельствует поведение женщин, которые стремились любыми путями избежать работы: с 30 мая 1939 г. до 31 мая 1941 г. число работающих женщин сократилось на 287 500^{646}. Гитлеровское руководство долго терпело это положение, и лишь 23 января 1943 г. вышел «Указ фюрера о всеохватывающем полном привлечении мужчин и женщин для решения оборонных задач» (Erlaß des Führers über den umfassenden Einsdtze von Manner und Frauen für Aufgaben der Reichs-Verteidigung), по этому указу еще не охваченные мужчины с 16 до 65 лет и женщины с 17 до 50 лет должны были явиться в ведомства по труду, пройти регистрацию, встать на учет и устроиться на указанную работу. Результат этого указа был мизерным: через полгода Заукель доложил Гитлеру о привлечении 1,3 млн. человек (1,2 млн. из них были женщины, 700 тыс. из которых работало неполный день); этого было явно недостаточно^{647}. Причины небольшого эффекта указа объясняются тем, что руководство опасалось взрыва социальной напряженности: ответственным за эту акцию было дано указание помнить о последствиях своих действий и не усугублять положение на «фронте тыла»^{648}.

Такими же колебаниями была отмечена нацистская политика по «вычесыванию» трудовых ресурсов из определенных отраслей промышленности или из управленческих кадров. Когда акции по закрытию предприятий торговли, различных мастерских и служб в гостиницах и ресторанах столкнулись с претензиями со стороны пострадавших, интерес к осуществлению этих мероприятий упал, и осенью 1943 г. всякая активность в реализации этих планов была прекращена из опасений «побить политический фарфор». Тем самым желание Геббельса «сделать тотальными внутренние военные усилия Германии» были сведены на нет^{649}.

Поэтому Заукель вынужден был вновь обратиться к иностранной рабочей силе: за три года своей деятельности он рекрутировал 5,3 млн. иностранных рабочих. Самые значительные контингенты шли из Голландии, Бельгии и Франции — в конце 1944 г. 20% всех рабочих в Германии были иностранцами. Летом 1944 г., на пике немецкого военного производства, в Германии работало 7,6 млн. иностранцев: 2,8 млн. советских людей, 1,7 млн. поляков, 1,3 млн. французов, 590 тыс. итальянцев, 280 тыс. чехов, 270 тыс. голландцев и 250 тыс. бельгийцев. В сельском хозяйстве иностранцы составляли 50% занятых, а в промышленном производстве — треть^{650}. Не менее значительным, чем количество, было и качество рабочей силы; исследования рабочих свойств 12 тыс. рабочих одного из оборонных предприятий дали следующий результат: по степени пригодности у мужчин наблюдалась такая очередность: французы, русские, немцы, поляки, югославы, голландцы, норвежцы, итальянцы. У женщин по качеству рабочей силы на первом месте оказались русские, затем шли польки, немки, француженки и югославки. В начале 1944 г. Имперская промышленная палата опубликовала результаты исследования о производительности труда иностранных рабочих относительно немецкой нормы в 100%: советские работницы — 90–100%, квалифицированные чешские рабочие — 80–95%, советские рабочие — 60–80%, итальянцы — 70%, рабочие из Голландии, Дании и с Балкан — 50–70%.^{651} Несмотря на довольно значительное отставание от немецкого уровня производительности труда, не может быть никакого сомнения в том, что иностранные рабочие были одним из главных факторов успехов немецкой военной промышленности в последние годы войны.

С началом отступления на Востоке рекрутирование все более сворачивалось, советских рабочих почти не поступало, поэтому весной и летом 1944 г. по приказу имперского уполномоченного по ведению тотальной войны Геббельса была предпринята последняя попытка перетрясти наличные немецкие трудовые ресурсы. Но и эти меры — расширение обязательной явки на биржи труда, введение 60-часовой рабочей недели, отмена отпусков, очередная кампания по «прочесыванию» управленческого аппарата, усиление борьбы с прогулами — оказались недостаточными и запоздалыми: они ничуть не улучшили положение с рабочей силой в военной экономике. К тому же, через несколько недель развитие военной обстановки сделало эти меры ненужными, так как полный приоритет получил призыв новых солдат, а не набор новых рабочих^{652}.

Сам Заукель признавал, что из 5 млн. иностранных рабочих только 200 тыс. были добровольцами; очень непродолжительное время поезда с остарбайтерами, украшенные цветами, прибывали на немецкие вокзалы, и смеющиеся украинцы выгружались на перрон. С 1943 г. на оккупированной территории СССР для отправки на работы в Германию были обязаны явиться все люди с 14 до 65 лет; желающих сделать это добровольно было немного, и началась настоящая охота за людьми. Впоследствии это варварство также было поставлено Заукелю в вину — Нюрнбергским трибуналом он был осужден и казнен.

Рабочие с Запада имели меньший рацион, чем немцы, а рабочие с Востока — половину немецкого рациона; восточные рабочие получали от 7 до 22% от зарплаты западных рабочих. На практике немецкие рабочие были «присматривающими», а западные рабочие занимали подчиненное положение. К тому же они были оторваны от своих семей, что создавало дополнительный дискомфорт, размещались они преимущественно в бараках, в специальных лагерях^{653}.

Для польских же рабочих все обычные положения трудового права «польскими указами» в марте 1940 г. были отменены, и вводились особые наказания за прогулы и нарушения трудовой дисциплины; все польские рабочие обязаны были носить нарукавную повязку со знаком «Р» (Pole — поляк), за ними устанавливался полицейский надзор. В дальнейшем эта особая система обращения с поляками вылилась в их полную изоляцию не только от окружающей социальной среды в Германии, но от родины и семьи. Самую же нижнюю часть пирамиды составляли «осты» и советские военнопленные. Наиболее явно дискриминация проступала в оплате труда: в начале 1940 г. для поляков, работающих в Рейхе, вводилась отдельная система расценок, а также был введен «социальный компенсационный сбор» в размере 15% от зарплаты со следующей любопытной мотивировкой — «для обеспечения немцам, по причине их высокого уровня жизни, большего вознаграждения, чем полякам». На зарплату же «остов» ввели налог, переименованный в 1943 г. во «взнос восточных рабочих», который почти полностью урезал заработок советских гражданских лиц^{654}.

Нацистская женская политика восходила к примитивному социал-дарвинизму XIX в.; собственной оригинальной женской идеологии нацисты не имели. Лозунги типа «женщина — это продолжательница рода, носительница домашних добродетелей и хранительница домашнего очага» скрывали практические цели: устранение безработицы, рост населения ради удовлетворения потребностей армии и колонизации на Востоке. Гитлер однажды так прямо и высказался: «наша женская программа сводится к одному слову — дети»^{663}. Произведя в некоторых сферах социальной политики революционные преобразования, в женском вопросе нацисты оставались традиционалистами и консерваторами; они стремились во что бы то ни стало ограничить сферу деятельности женщин домашним очагом и детьми, доктриной нацистов была «эмансипация женщин от женской эмансипации». Гитлер не раз подчеркивал, что в современном западном обществе воцарилось либеральное уравнение полов, которое является ошибочным в силу игнорирования естественного разделения полов: после 1933 г. в Германии было объявлено о разрешении женского вопроса путем возвращения женщине ее «естественной» роли продолжательницы рода, хранительницы биологического наследия нации и чистоты крови, матери, супруги, хозяйки дома. До Второй мировой войны нацисты опубликовали множество книг и статей, в которых изображалась идиллическая картина долгожданного «освобождения» немецких женщин от деградации и угнетения республиканской веймарской «системой»^{664}. На Нюрнбергском съезде 1934 г. Гитлер сказал: «мир мужчины — это государство, это борьба за общность, то есть можно сказать, что мир женщины меньше. Ее мир — это семья, муж, дети и дом. Но где был бы большой мир, если бы не было малого? Большой мир строится на малом: мужчина проявляет мужество на поле боя, женщина же самоутверждается в самоотдаче, в страдании и работе. Каждый ребенок, которого она производит на свет — это ее битва, выигранная битва за существование своего народа»^{665}. Хотя женщины были желанными «партийными товарками» (Parteigenossinen), но, как указывал партийный идеолог Розенберг, — «в одном должна быть ясность — судьями, солдатами и государственными деятелями могут быть только мужчины»^{666}. С другой стороны, отношение Гитлера и нацистов к женщинам было часто неоднозначным — пренебрежительные отклики о женском уме соседствовали порой с поощрением «неженской» карьеры той или иной представительницы «слабого» пола: вдова любимого Гитлером немецкого архитектора Пауля Трооста Герда руководила собственным архитектурным бюро, которое нацисты активно снабжали крупными заказами; Гитлер активно помогал развитию режиссерского таланта Лени Рифеншталь, чрезвычайно одаренного человека с весьма независимым характером. Без моральной и финансовой поддержки Гитлера Винфред Вагнер вряд ли смогла бы возродить Байрейтский фестиваль вагнеровской музыки и стать его патроном. При этом фюрер неоднократно повторял, что «женщина не может быть творческой натурой, равной мужской натуре художника. Ангелика Кауфман был великим художником»^{667}.[44] Это, впрочем, не мешало ему говорить, что Зигфрид Вагнер (сын композитора и дирижер) ничего не достиг бы без такой матери, как Козима и без такой жены, как Винфред. Сам Гитлер в общении с женщинами никогда не выказывал превосходства или пренебрежения. Шпеер вспоминал, что жены столпов режима, с которыми Гитлер охотно и часто общался, оказались более неподатливыми на искушения власти, чем их мужья. Они не витали в их фантастических мирах, и политические вихри, возносившие кверху мужей, стороной обходили жен. Шпеер считал, что фрау Борман так и осталась простой домохозяйкой; фрау Геринг, казалось, постоянно подсмеивалась над фанфаронством своего мужа; фрау Геббельс в умственном и моральном отношении стояла значительно выше мужа; Ева Браун никогда не использовала власть в личных целях^{668}. С этим утверждением Шпеера трудно не согласиться, и оно делает действительную картину положения и роли женщины в Третьем Рейхе более точной.

В целом Гитлер и нацисты стремились отвести женщине пассивную роль в обществе, их считали не в полной мере правоспособными. Так, в соответствии с Нюрнбергскими законами немецких женщин не наказывали за связь с евреем, что должно было указывать на неполную моральную и правовую состоятельность женщин и их зависимость от мужчин^{669}. Наказанию подлежали евреи-мужчины и немцы-мужчины, замеченные во «вредоносных» для арийской расы связях. Впрочем, в разгар войны женщин, замеченных в недопустимых с точки зрения нацистов связях, стали помещать под превентивный арест и отправлять в концлагеря.

Следует учитывать, что женская эмансипация имела во многих отношениях объективный характер и, вопреки всем нацистским теоретизированием и попыткам повернуть колесо истории вспять, эмансипация набирала обороты, а Германия в этом отношении была страной с самыми эмансипированными женщинами в мире. Например у доктора наук, дипломированного инженера и летчицы Мелитты Шиллер (в замужестве Штауффенберг) в послужном списке было 1500 вылетов на испытаниях истребителей и пикирующих бомбардировщиков; каждый из этих вылетов был смертельно опасен. Интересна судьба Беате Кестлин (в замужестве Узе), которая в войну была летчицей-испытательницей: она испытывала реактивный истребитель Ме-262. В 1945 г. Кестлин со своим сыном и маленькой дочерью смогла улететь из осажденного советскими войсками Берлина на Запад и таким образом спастись. После войны Беате Узе занялась бизнесом и сделала головокружительную карьеру, начав издателем эротического журнала и расширив свою деятельность до создания концерна, занимающегося порнобизнесом; в этом качестве она существенно повлияла на изменение сексуальной морали в ФРГ в 1960–1970-е гг. Великой летчицей, известной всему миру, была Ханна Ройтч (1912–1979); в 1937 г. Гитлер лично вручил ей диплом первой в мире женщины-командира эскадрильи (Flugkapitanj; она первой испытала вертолет (сконструированный Генрихом Фоке по знаменитому чертежу Леонардо да Винчи), первой пролетела на вертолете в помещении. Будучи уже известной летчицей, Ройтч отвергла членство в БДМ и не пожелала вступить в партию^{670}. В 1942 г. Гитлер вручил Ройтч Рыцарский крест 1-го класса за риск при испытании летательных аппаратов; она испытывала и реактивные самолеты^{671}. Правда, на фронт ее, как и других женщин, категорически не допускали.

В вермахте вообще не было женских подразделений, не было женщин-офицеров, даже в санитарной службе вермахта были только медсестры и сиделки, но не было женщин-врачей, не говоря уже о фронтовых санитарках (как в Советской армии). Лишь в люфтваффе числилось несколько женщин-пилотов, которые еще до войны были известными во всем мире спортсменками. В уставе вермахта было оговорено, что женщины в вермахте являются лишь вспомогательными силами. По мнению нацистской верхушки и Гитлера, ношение оружия не сочеталось с местом и ролью женщины в семье и обществе. Эту свою линию нацисты, впрочем, не смогли провести до конца — в самом конце войны женщин (на основе добровольности) стали привлекать в зенитную артиллерию, поэтому в марте 1945 г. вышло распоряжение, разрешающее женщинам использовать ручное огнестрельное оружие и фаустпатроны. Но даже в самом конце войны соотношение мужчин и женщин в вермахте было 20:1.^{672}

Кроме субъективного фактора (отношение самого Гитлера к женскому вопросу), в Германии, как и в прочих европейских странах, имел место и объективный процесс модернизации, начавшийся в стране в вильгельмовские времена, продолжившийся в Веймарскую республику, а после нацистов — в ФРГ. Во всех странах Первая мировая война ослабила старые ортодоксальные институты и органы власти, и по окончанию войны ни правительство, ни церковь, ни школа и семья не могли, как прежде, контролировать жизнь людей. Стало складываться более свободное от условностей общество, и женщины от этого только выиграли. Устаревшие предписания касательно того, что женщинам подобает или не подобает делать, более не пользовались доверием; потеряли свою силу и прежние табу на появление женщин в общественных местах без сопровождающих, на употребление спиртных напитков и курение табака и даже на добрачные сексуальные связи. Все это в равной степени относится как к Германии, так и к Англии и Франции. Еще до прихода нацистов к власти положение женщин в Германии сильно изменилось под воздействием экономического кризиса, который коснулся миллионов людей самых разных социальных положений и обоих полов. Надо учитывать и степень эмансипации в Германии к моменту прихода нацистов к власти. Так, в 1926 г. в конгрессе и сенате США было 3 женщины, в австрийском парламенте — 6 женщин, а в рейхстаге — 32 женщины-депутата. В начале 1933 г. в рейхстаге было 35 женщин, а в английском парламенте — 15.^{673} С другой стороны, в немецкие университеты женщины были допущены только в Первую мировую войну, а после Второй мировой войны темпы эмансипации немецких женщин отстали от других стран: если в 1919 г. в Рейхстаге было 10% женщин, то в бундестаге в 1989 г. — 7%, что значительно ниже западных стандартов. В ФРГ в университетах квота женщин хоть и выросла с 22% в 1957 г. до 40% в 1989 г., но среди штатных профессоров женщин было только 5%, такой же процент женщин наблюдался среди адвокатов, а среди высших администраторов — 3,4%^{674}. Это значительно ниже, чем в Англии и во Франции. По всей видимости, консерватизм немецкого общества и немецких женщин оказался выше, чем в других странах — этим консерватизмом и воспользовался Гитлер, за которого в 1930–1933 гг. проголосовала значительная часть немецких женщин. Весьма показательный факт: несмотря на несомненный расцвет феминистское го движения в ФРГ в 1960–1970 гг., когда среди левых радикалов и террористов было много женщин, даже Ульрика Майнхоф и Гудрун Энсселин не были феминистками^{675}.

Значительная степень модернизации немецкого общества в женском вопросе (до 1933 г.) и связанное с ней ослабление строгих правил сексуальной морали вызвали серьезные осложнения для нацистской женской политики. В 1941 г. одна из ведущих женских функционеров Третьего Рейха Рюдигер выдвинула лозунг: «Немецкая девушка, твоя честь — это верность крови твоего народа»; этот лозунг имел целью воспрепятствовать проникновению «чуждой» крови в немецкую «расу господ». Это было тем более актуальным, что со времени своего основания «Лига немецких девушек» слыла организацией, спокойно относившейся к вопросам половой морали. Ослаблению контроля в сексуальной сфере способствовало то, что девушки и молодые женщины, занятые работой в БДМ, подолгу были оторваны от семьи и домашнего контроля. Особенно большую опасность Рюдигер видела в том, что девушки соприкасаются не только с немецкими солдатами и своими сверстниками, но и с военнопленными. Связь с военнопленным Рюдигер призывала рассматривать как предательство солдат, сражающихся на фронте^{676}. Ослабление сексуальной морали отмечали и независимые источники; так, в нелегальных донесениях из Германии подпольных групп СДПГ с возмущением сообщалось, что многие 12–13-летние матери даже не знают, кто отцы их детей^{677}. Циркулировали всевозможные вариации на тему аббревиатуры БДМ — «Bund der deutschen Matrazen» (Союз немецких подстилок), «Bedarfsartikel-deutscher-Manner» (товар на потребу немецких мужчин), «Bald-deutsche-Mutter» (в скором времени рожу), «Bubi-druck-mich» (паренек, зажми-ка меня).

С сексуально и общественно приниженной ролью женщины в Третьем Рейхе обыкновенно связывают в литературе и оценки женского антисемитизма. Историки — феминистски сводят антисемитизм к изобретению мужчин: женщины-де восприняли его только под их влиянием. Наиболее известная представительница этого подхода, Маргарет Митчерлих (М. Mitscherlich), в 1985 г. пыталась доказать, что антисемитизм — это исключительно мужская болезнь, обошедшая женщин. Она настаивала на том, что есть женский и мужской антисемитизм, и женский антисемитизм питается преимущественно от мужских предрассудков. Мотив такого приспособления — страх потери мужской любви, подавленной и полностью зависимой женщиной^{678}. Если это так, то женская часть населения Третьего Рейха должна быть освобождена от ответственности за отвратительный нацистский антисемитизм.

НСДАП с самого начала отказалась от самостоятельного участия женщин в движении (участие женщин в примыкающих к нацистской партии организациях — 10% — было самым маленьким среди партий Веймарской республики)^{692}: первое крупное собрание членов партии в 1921 г. приняло решение, что «женщины не могут входить в руководство партии и других высших партийных инстанций»; в дальнейшем нацисты подтвердили это намерение — в руководстве партией было всего 3% женщин^{693}; среди 108 депутатов, одетых в коричневую униформу, в рейхстаге 1930 г. не было ни одной женщины; среди студентов при нацистах было только 10% женщин. В 1934 г. из 100 тыс. университетских абитуриентов девушек было всего 1,5 тыс.^{694} Такая низкая цифра была не следствием конкурсного отбора, но системы квот (10%), которые нацисты стали устанавливать с 1933 г.^{695} Школьные учительницы и врачи-женщины должны были уступать свои места мужчинам, а те женщины, которые смогли сохранить свою работу, стали получать значительно меньшую, чем мужчины зарплату; в 1936 г. Гитлер принял решение, что женщины не могут быть судьями и адвокатами. В октябре 1937 г. Гитлер еще раз заявил, что на высоких чиновничьих постах он хотел бы видеть только мужчин. В соответствии с этой установкой женщины — ученые, а также женщины, занимавшие высокие управленческие посты, подвергались систематическому давлению и сокращению. Число студенток в вузах хотели искусственно ограничить — 10%, и с 1933 г. до 1939 г. процент этот на самом деле снизился с 15,8% до 11,2%^{696}. В этой связи в учебных планах школ для девочек центр тяжести намеренно перемещался на домоводство и предметы, которые могли пригодиться в семейной жизни будущим женам.

Когда в 1933–1934 гг. нацисты начали борьбу за преодоление экономических трудностей, важной частью этой кампании стало удаление женщин из хозяйственной жизни. Прямого давления на работающих женщин не оказывали, но предлагали добровольно уйти с работы за 600 рейхсмарок отступных и выйти замуж^{697}. Законом от 30 июня 1933 г. предписывалось увольнение женщин с гражданской службы и открыто декларировался принцип неравной оплаты за женский и мужской труд. Когда на одном из совещаний у Гитлера глава ДАФ доктор Лей предложил ввести равенство в оплате, фюрер категорически высказался против. Мотивировал он это тем, что зарплата в нацистском государстве имеет две функции: экономическую (оплата труда) и социальную функцию, которая обеспечивает семейному мужчине более высокую зарплату для того, чтобы он имел возможность содержать семью, поэтому он должен получать больше, чем холостой мужчина или женщина. На этом же совещании Гитлер заявил, что принцип равной оплаты за равный труд противоречит сохранению национальной общности в Германии. Он считал, что в мирное время на производстве должны трудиться только мужчины, и даже неквалифицированный работник должен иметь возможность содержать на свою зарплату семью и оплачивать как минимум трехкомнатную квартиру. Его жена должна содержать дом. Если же женщина выполняет мужскую работу и к тому же растит детей, то ей следует доплачивать премии или гарантировать налоговые льготы, но основной принцип начисления зарплаты, связанный с ее социальной функцией, трогать нельзя. В заключительной части Гитлер сказал, что некоторые профессии в мирное время следует вообще закрыть для мужчин (например, профессию дамского парикмахера) или для женщин (профессию официанток)^{698}.

Вопрос женской занятости имел замысловатую историю, и для того, чтобы составить правильное мнение о женской занятости в нацистской Германии и понять, что нового привнесли в нее нацисты, нужно учесть долговременные тенденции. Женская занятость в Германии, как и в других европейских странах, росла с XIX в. — новой в этом процессе была не женская работа сама по себе, — она и в доиндустриальные времена играла большую роль, — но то, что женщины стали получать за работу деньги. Ранее трудовая и личная сферы жизни женщин были нераздельны, а после их разделения в ущербе оказалась личная сфера. Вашингтонская конвенция (1919 г.) об условиях занятости женщин установила первый декретный отпуск: неделя до родов и неделя после родов оплачивались из фондов страхования по безработице, а по возвращению на работу кормящим женщинам для кормления выделялось специальное время. Об оплате женского труда в конвенции не упоминалось. Ради справедливости надо отметить, что в Германии, как и в других европейских странах, состояние этой проблемы было столь же прискорбным: так, в Британии принцип равной оплаты за равный труд мужчин и женщин на деле был реализован только в середине 50-х гг. XX в.

Как говорилось в предыдущем разделе, в деле формальной женской эмансипации и равноправия Веймарская республика была передовым государством, предоставившим равные права женщинам задолго до других западных государств. Другое дело, что за декларированием женских прав в Европе (а не только в Германии) не всегда следовала их реализация — наиболее показательным примером был СССР, где конституции 1918 г. и 1936 г. декларировали равноправие полов, но не изменили мужской монополии в обществе: женщины оказались вдвойне нагруженными: на производстве, как «равноправные», и дома — по традиции. Правда, советские женщины стали доминировать в медицине и в народном образовании, но лишь потому, что эти сферы были самыми плохо оплачиваемыми. В 1942 г. Гитлер с удовлетворением констатировал, что жизненный уровень советских врачей мизерен: при стоимости костюма в 900 рублей, они зарабатывают 550–700 рублей в месяц, то есть 55–70 рейхсмарок.^{699} В Германии рабочий в среднем получал около 120–130 рейхсмарок, а должности доктора и учителя в Германии и в нацистские времена были престижными и хорошо оплачиваемыми. И в других европейских странах не все профессии были открыты для женщин. Иными словами, нацисты лишь формально утвердили фактическое положение в сфере женской занятости, повсеместно распространенное в Европе.

В конце Веймарской республики в общей структуре занятости женщины составляли треть от всех работников; они стали постоянным фактором производства. Абсолютный прирост женской занятости приходился, однако, на вспомогательный труд, поэтому женщины меньше мужчин выигрывали от индустриализации. Этот процесс был аналогичным по всей Европе. В 1933 г. в Германии было уже 1,5 млн. трудящихся женщин, причем каждая седьмая из них была служащей. Работодатели предпочитали служащих женщин по той причине, что им можно было платить меньше (в среднем — на 10%), чем мужчинам^{700}. Нацистские антифеминистские лозунги пришлись бизнесу по вкусу.

В новейшей литературе по истории нацистской женской политики встречается утверждение о том, что после прихода к власти нацисты радикально сократили женскую занятость, но это верно только отчасти. С 1933 г. до 1934 г. число работниц хоть и медленно, но увеличивалось: с 1,2 млн. до 1,4 млн. Во-первых, крупные промышленные предприятия совершенно не изменили свою кадровую политику. Дело в том, что в Третьем Рейхе разница между оплатой равного женского и мужского труда составляла 25%, и на производстве предприниматели охотно замещали мужчин женщинами. Вместе с тем женщины, как и мужчины, выигрывали от растущего дефицита рабочей силы, так как предприниматели платили больше и давали премии для того, чтобы удержать у себя рабочих и работниц. На берлинских заводах концерна Сименса между сентябрем 1932 г. и декабрем 1933 г., то есть в разгар кампании против женской занятости и пресловутого совместительства (Doppelverdienen), было уволено 282 мужчины и только 13 женщин, а на работу было вновь принято в два раза больше работниц, чем рабочих^{701}. Это касается, однако, только рабочих специальностей: форсированная милитаризация экономики в Германии, хоть и привела в 1936–1937 гг. к нехватке рабочих рук, но эти изменения на рынке рабочей силы позитивно никак не отразились на положении высококвалифицированных специалистов-женщин, которых повсеместно сократили сразу после 1933 г. и на прежнюю работу уже не возвращали^{702}. В военных отраслях промышленности занятость женщин была низкой и составляла 13% от всех занятых женщин (1,48 млн. из 11,6 млн.). В 1936 г. Германия стала первой промышленной страной, достигшей полной занятости и стабилизации рынка труда^{703}, поэтому именно здесь в этот период отмечался упадок трудовой морали, усталость, большое количество прогулов и больничных, что объясняется не протестом против нацизма, но снижением социальной опасности и уверенностью в том, что работа гарантирована высокой конъюнктурой. То же касается и работниц^{704}. В отношении последних нужно иметь в виду то обстоятельство, что между 1925 г. и 1938 г. число замужних работниц выросло с 3,6 до 4,6 млн. С марта 1939 г. женщин стали привлекать и на строительство «Западного вала» (по «женским» специальностям) — таким образом, еще до начала войны рынок женского труда также был отчасти милитаризован. Еще более определенный характер имела женская занятость в аграрной сфере — в годы нацизма она постоянно росла, а с началом войны пропаганда начала прямо обращаться к крестьянкам с призывами сохранить прежний уровень производства^{705}. Впрочем, в пропаганде разделение сельского труда по половому признаку продолжалось, просто его реализацию откладывали до лучших послевоенных времен. Вообще, война в пропаганде рассматривалась как переходное время, в котором прекращали действие обычные правила в отношениях полов.

Поскольку война планировалась как «молниеносная», то и Генеральный уполномоченный по четырехлетнему плану Геринг, и министр труда Зельдте предписывали подчиненным не привлекать на производство женщин для того, чтобы заменить призываемых в армию мужчин. По расчетам министерства Зельдте, в июне 1939 г. в Германии к 13,8 млн. уже занятых на производстве женщин можно присоединить еще по меньшей мере 3,5 млн. не занятых женщин. По данным статистики, 940 тыс. незамужних женщин и 5,4 млн. бездетных женщин к маю 1939 г. не были заняты в производстве. В 1940 г. распоряжением министерства труда часть работниц была переведена из невоенных предприятий на военные; они (речь о 250 тыс. женщин) были обязаны оставаться там до особого распоряжения, но это распоряжение касалось только обладательниц трудовых книжек. Такой односторонний классовый подход бросался в глаза и общественностью был воспринят неодобрительно^{706}.

Во время войны масштабы мобилизации женщин в Германии были самыми низкими из всех стран-участниц войны: даже в демократической Великобритании она была выше. Отказ нацистского руководства от использования экономического и духовного потенциала немецких женщин во время войны самым отрицательным образом сказался на развитии немецкой науки и промышленности в период Третьего Рейха. Причиной такого положения, помимо установок Гитлера, было гораздо меньшее воодушевление войной, нежели в 1914 г.; кроме того, для женщин была слаба экономическая мотивация — они и так уже получали достаточные для жизни компенсации за воевавших мужчин. Поддержка семей, призванных в армию солдат, была довольно щедрой и составляла до 85% дохода мужа или сына до его призыва в армию, включая его приработки и премиальные. Поэтому мотивация женской занятости упала, что и повлекло ее сокращение с мая 1939 г. до мая 1941 г. почти на 500 тыс. работниц. Хотя в Германии — по сравнению с Англией и США — процент женщин в рабочей силе к концу войны был все же выше: 51% немецких рабочих мест был занят женщинами; в Англии этот показатель равнялся 37,9%, а в США — 35,7%^{707}, но, с другой стороны, если число работающих женщин по сравнению с довоенным временем в Англии и США во время войны удвоилось, то в Германии оно осталось прежним, и уходивших на фронт мужчин заменяли военнопленные или вольнонаемные рабочие из европейских стран — их было более 5 млн^{708}.

Во время войны ввиду растущего дефицита рабочей силы представители вермахта, правительства и партийная верхушка разработали Закон об обязательной женской трудовой повинности; к июню 1940 г. этот закон был согласован со всеми необходимыми инстанциями, но неожиданно его отказался подписать Геринг, который еще недавно целиком поддерживал Зельдте в этом вопросе. Причины такого решения рейхсмаршала были таковы: во-первых, он считал принуждение женщин работать сомнительным по причинам социального свойства, а нехватку специалистов на военных предприятиях он собирался компенсировать отзывом их с фронта (это часто и практиковалось в войну); во-вторых, он надеялся на приток даровой рабочей силы в лице военнопленных.

Хотя технократы, военные и промышленники наставали на введении обязательной женской трудовой повинности, партийная верхушка была против социальных перегрузок, в итоге примат политики оказался решающим фактором. Вернее, не примат политики, а, как доказала в своей монографии Дора Винклер, личные убеждения Гитлера были главным препятствием введения женской трудовой повинности в полном масштабе^{709}. Руководителям экономики оставалось одно — призвать женщин сознательно и добровольно помочь стране в трудный час; развернулась широкая пропагандистская кампания, которая, правда, никаких ощутимых результатов не принесла: слишком мало женщин откликнулось на гитлеровский призыв^{710} (по указанной уже причине меньшей моральной мобилизации и патриотического воодушевления, чем в Первую мировую войну).

Годичная трудовая повинность (РАД) для женщин старше 25 лет (с 1939 г.) ничего не меняла в принципиальной ориентации Гитлера и в фактическом положении в женской занятости. Хотя женская РАД во время войны — с введением обязательной трудовой повинности для девушек в сентябре 1939 г. и с изданием в 1941 г. «Закона о вспомогательной военной службе» — превратилась в массовую организацию — на деле число работающих женщин с 1939 до 1941 гг. даже сократилось на 0,5 млн., что было обусловлено уже указанными причинами: выплаты родственникам солдат были такие, что многие женщины бросали работу или, в отличие, например, от английских жен и матерей солдат, вынужденных работать по необходимости, — довольствовались уже имеющимися средствами. К 1941 г. из 3 миллионов женщин в возрасте от 17 до 45 лет работой было охвачено лишь 0,9 млн^{711}. В июне 1941 г. Геринг попытался вернуть на производство всех женщин, покинувших работу с началом войны. В народе это было воспринято негативно, поскольку указ не касался тех, кто до 1939 г. нигде не работал; реакция была такова: «обманывают только простых людей». Доверенные лица СД доносили: простой народ недоволен тем, что дам из высоких социальных слоев не принуждают идти на фабрики^{712}. Еще раньше — 13 февраля 1941 г. — Геббельс выдвинул лозунг занятости бездетных женщин с 14 до 40 лет^{713}и началась пропагандистская кампания под лозунгом «женщины приближают победу». СД в своих «Вестях из Рейха», однако, передавала, что пропагандистские призывы не возымели на женщин никакого действия^{714}.

После поражения под Сталинградом Гитлер был вынужден принять решение о трудовой мобилизации — 13 января 1943 г. был выпущен «Указ о всеохватывающей мобилизации мужчин и женщин на решение задач обороны Рейха». По этому указу еще не охваченные мобилизацией должны были явиться в местные отделения ведомства труда: мужчины с 16 до 65 лет, женщины — с 17 до 50 лет. Исключение делалось для женщин, имеющих детей с 2 до 14 лет, студенток и беременных. В указе было много неясностей: например, было не понятно — рассматривать ли женскую работу в благотворительных организациях как достаточную для освобождения от мобилизации, или нет. Указ был нацелен на многомиллионную группу незанятых женщин, но он не имел никакого эффекта, так как предусматривал огромное количество исключений и никаких наказаний^{715}. Желающие увильнуть от работы находили в указе сколько угодно лазеек, поэтому в народе этот указ прозвали «резиновым» (Gummi-Verordnung)^{716}. Более жесткие мобилизующие средства находились в руках Гитлера, но он не желал прибегать к ним по идеологическим мотивам^{717}. Ясно, что идеологические и рациональные мотивы нацистской женской политики явно вошли в противоречия, и предпочтение было отдано первым. До конца 1943 г. 3,1 млн. женщин заявило о своем желании работать, из них пригодными к работе было признано 1 235 000 человек; причем половина была занята только часть рабочего дня. Указ принес больше вреда чем пользы, так как семьи чиновников, служащих, офицеров и людей свободных профессий были возмущены «большевистскими методами» трудовой мобилизации и вмешательством в частную жизнь. Дамы из средних и высших слоев общества избегали работы, пользуясь связями, отъезжая в деревню или получая легкую работу в каких-либо бюро^{718}.

В итоге результаты акции Заукеля (ответственного за трудовые ресурсы) были мизерными: удалось мобилизовать только 1,3 млн. человек, из них 1,2 были женщины, из них только 70% работало полный день, а остальные — полдня^{719}. Прибегать же к репрессивным мерам можно было только с разрешения Гитлера, который от них решительно воздерживался, и «тотальная» мобилизация была таковой только на словах. Министр вооружений Альберт Шпеер часто просил Гитлера заменить плохо и неэффективно работающих военнопленных немецкими женщинами, но каждый раз следовал отказ — из опасения причинить немкам психический и моральный ущерб, который мог негативно повлиять на женское психическое состояние и, следовательно, на потомстве. Шпеер вспоминал, что Гитлер в 1941 г. мог бы иметь гораздо большую армию, если бы в таких же масштабах, как в США или в Англии, увеличил женскую занятость. Тогда почти 5 млн. немецких женщин заменили бы на производстве более 3 млн. мужчин, которых можно было мобилизовать в армию и вермахт увеличился бы по меньшей мере на треть^{720}.

17 января 1943 г., с началом «тотальной войны», в геббельсовской еженедельной газете «Рейх» была опубликована передовица самого министра пропаганды, в которой констатировалось, что «тотальную войну» приветствуют во всех слоях населения Германии. Информаторы СД сообщали, что немцы говорили о том, что давно уже следовало реализовать крутые меры по мобилизации всего населения. В то же время в отчетах СД подчеркивалось, что многие немцы вовсе не были уверены, что возможно реальное осуществление этих мер. Так, никто не верил, что трудовая мобилизация коснется дам из высшего общества^{721}. В «Вестях из Рейха» прямо говорилось, что в провинциальных немецких городках никто не верил, что жену местного бургомистра или прокурора можно будет принудить к работе^{722}. На самом деле, немецкие женщины из высших слоев общества были вообще освобождены от каких либо повинностей, что, конечно, осознавалось нацистами как социальная несправедливость и противоречила их доктрине, но этот вопрос старательно замалчивали: Гитлер отвергал уравнение женщин как коммунистическое, а Геринг цинично заявлял, что кобылу хорошей породы нельзя впрягать в плуг. В этой связи у руководства женским движением возникли большие трудности с трудовой мобилизацией женщин из буржуазной среды — нужно было как-то реализовывать представления о национальном единстве и об одинаковом распределении тягот^{723}. Эти «трудности» так до конца и не были преодолены.

Геббельс был наиболее последовательным сторонником введения принудительной мобилизации женщин на производство. Жена Геббельса Магда, подавая личный пример, стала работать на фабрике, ежедневно добираясь туда и возвращаясь обратно на общественном транспорте. Геббельс, ссылаясь на донесения СД, еще летом 1941 г. указывал на «вопиющее положение», сложившееся на южно-немецких курортах, куда «беженки» из высших слоев общества устремлялись от тягот обыденной жизни и работы. В этой связи министр пропаганды предложил регистрировать всех женщин и девушек, которые находятся на курортах более четырех недель, и направлять их на военное производство. Геббельс предложил даже последовать примеру Ганновера, гауляйтер которого распорядился конфисковывать пустующее жилье «беженцев» на южные курорты^{724}. Все эти усилия Геббельса и летом 1941 г. и позже были напрасны — Гитлер ничего не хотел слушать о принуждении женщин к труду.

Ответственный за полную мобилизацию трудовых ресурсов Заукель в этом вопросе также попал под влияние Гитлера; он заявил, что «все ответственные мужчины в партии, государстве и в экономике с большим почтением и признательностью должны принять мнение нашего фюрера Адольфа Гитлера, чьей величайшей заботой всегда было здоровье немецких женщин и девушек, иными словами, нынешних и будущих матерей нашей нации»^{725}.

Одним из следствий милитаризации экономики стала большая «текучка» рабочей силы. От этого процесса значительнее всего пострадало сельское хозяйство (на военных предприятиях заработки были гораздо большими), поэтому в январе 1938 г. было принято решение о том, что все женщины до 25 лет, занятые в текстильной, швейной и табачной промышленности и служащие государственных организаций должны отработать год на селе. Это не касалось девушек из буржуазных семей, которые к этим работам не привлекались, что справедливо рассматривалось работницами как дискриминация^{726}. Крестьянки же оказались в еще более тяжелом и невыгодном положении: для них эти «помощницы на год» хотя и были значительным подспорьем, но принципиально решить вопрос нехватки рабочих рук на селе и ликвидировать огромные перегрузки на работе не могли.

Именно по причинам, связанным с упомянутой дискриминацией, с началом войны замужние женщины все больше стали оставлять работу: они видели, что тяготы войны не распространяются на представительниц привилегированных классов. Отлынивание от работы на некоторых предприятиях приняло такой размах, что производство упало до 25%, а заказы вермахта хронически недовыполнялись. Руководство предприятий часто жаловалось, что за рабочую неделю прогуливают работу до 45% работниц. Женщины были более недисциплинированны, чем мужчины; это объясняется тем, что мужчин строго наказывали за прогулы, а женщина могла отделаться незначительным денежным вычетом или вообще выговором. К тому же, никаких средств принуждения женщин к работе у администрации не было^{727}. Многие исследователи отмечают довольно слабую дисциплину труда у немецких женщин, предпочитавших прежде всего заниматься домашним хозяйством, которое стояло для них на первом месте: их социальный статус и положение в семье были важнее, чем работа^{728}. Значительная часть немок изыскивала всякие возможности уклоняться от трудовой повинности. Одной из таких лазеек было поступление в вузы. По этой причине половину немецких студентов составляли женщины. Иногда женщины предъявляли медицинские свидетельства, брали фиктивные справки о трудоустройстве у знакомых работодателей или шли на работу в общественные благотворительные организации: это освобождало от трудовой повинности^{729}.

Было совершенно ясно, что необходима была обязательная и строжайшая трудовая повинность для всех бездетных женщин: таким образом были бы разгружены работающие матери и восстановлена социальная справедливость. Вермахт, государственная бюрократия и Лей убеждали Гитлера пойти именно по этому пути. Гитлер же упорно отказывался это сделать, говоря, что пойдет на это только в случае вступления в войну США. Потом Гитлер стал приводить аргумент о биологическом вреде массовой женской занятости на производстве. В итоге женскую обязательную трудовую повинность Гитлер не ввел и после вступления США в войну. Заукель, как ни старался, также не смог переубедить Гитлера: тот упорно держался догмы, что главная задача немецких женщин состоит в том, чтобы рожать немецкому народу детей и все, что может препятствовать или вредить этой задаче, должно быть по возможности устранено.

948 тыс. немецких незамужних женщин и 5,4 млн. замужних предпочли в 1939 г. не работать; принуждать их так никто и не решился. Как уже говорилось, пособия для семей солдат были довольно велики, и никакой нужды зарабатывать деньги у женщин, оставшихся дома, не было. Если в Первую мировую войну поддержка солдатских семей ограничивалась только небольшим вспомоществованием солдатским женам (Wehrsold), то во Вторую мировую войну выплаты предназначались всей семье (Familienunterhalt); размер этих выплат был ориентирован на довоенные стандарты жизни. Объективной причиной относительно невысокой занятости немецких женщин были значительные пособия оставшимся в тылу женщинам (Untersttitzungssatzen); также большую роль играли социальные ограничения на женскую занятость: многие фирмы, опасаясь всевозможных ограничений на женский труд, предпочитали иностранных рабочих, на условия труда которых можно было не обращать внимание. Такая политика нацистов была продиктована не только заботой собственно о женщинах, но и рациональным стремлением к стабильности общества, а также желанием поддержать на должной высоте боевой дух солдат^{730}.

В марте 1944 г. Геббельс провел еще одну рекламную кампанию по привлечению женщин на производство. Будучи уполномоченным по тотальной мобилизации, Геббельс распорядился прекратить симуляции и приказал даже расширить возрастные рамки с 45 до 50 лет. 30% личного состава гражданские инстанции и учреждения должны были передать военной промышленности. Театры и рестораны по его указу закрывались. Более того, женщин было приказано принимать в вермахт, и с октября 1944 г. ими стали комплектоваться подразделения зенитных прожекторов^{731}. Клемперер отмечал в военном дневнике, что 16 июня 1944 г. в «Dresdner Zeitung» была опубликована статья «Женщины у зенитных прожекторов»; автор этой статьи уверял, что помощницы зенитчиков — это не военнослужащие, а только «относящиеся к вермахту» (Wehrmacht-Gefolgschaftsmitglieder). Немецких женщин не обучали владению оружием и стрельбе, как в СССР или в Великобритании[46]. Соответственно, если немецкая женщина погибнет на своем посту у прожектора, то она погибнет не как солдат, но станет «жертвой воздушного бандита»^{732}. Иными словами, попытки нацистской пропаганды изобразить привлечение женщин к воинской службе были хорошей миной при плохой игре.

Приказы Геббельса и в 1944 г. не принесли никакой пользы. Мягкость и нерешительность нацистского руководства в этом жизненно важном для Рейха вопросе особенно бросаются в глаза на фоне необыкновенной жесткости и напора в других сферах. Причины этого ясны: до войны идеалом женщины считалась домохозяйка, а работающим женщинам сочувствовали и рассматривали их как «людей второго сорта». Пересматривать такие позиции значило признать сложность и даже безвыходность положения, в которое нацисты завели Германию.

Несмотря на то, что партия приняла решение не допускать женщин в руководящие органы, в примыкающих к партии организациях, связанных с работой среди женщин и девушек, на руководящих постах их было довольно много. В процессе организации женского движения нацисты смогли привлечь на свою сторону большое количество активисток, которые либо всерьез не воспринимали отрицательную по отношению к их активности позицию мужчин, либо примирились с ней, либо надеялись, что со временем все уладится само собой. Второстепенное положение женских организаций в Третьем Рейхе имело одно преимущество — если в мужской части партии царила строгая идеологическая муштра и надзор, то женские организации в практической работе имели гораздо большую свободу.

Непосредственная организация женского движения в Третьем Рейхе берет свое начало еще в Веймарской республике: в 1931 г. параллельно существовали две нацистские женские организации — «Национал-социалистические женщины» НСФ (NSF — NS-Frauenschaft) и «Немецкий женский орден» — НФО (NFO — Deutsche Frauenorden). Первая подчинялась непосредственно партийным инстанциям, а вторая — нет, хотя и была самой крупной женской нацистской организацией, которую иногда именовали «красной свастикой» (по аналогии с Красным крестом и в связи со словом «орден» в названии). Во главе этой организации находилась Эльсбет Цандер. В целях унификации женского нацистского движения в 1931 г. НФО был упразднен, и НСФ стала единственной женской организацией нацистов. После роспуска НФО большинство его местных организаций, располагавших значительной автономией, не вошли в НСФ: многие были недовольны отсутствием самостоятельности и приниженным положением женщин в рамках НСДАП. В НСФ женщины вступали в возрасте 21 года, после БДМ; несмотря на огромную по немецким масштабам численность, эта организация не имела какого-либо самостоятельно значения и не располагала политическим влиянием. Парадоксально, но большая часть функционеров НСФ даже не входила в партию^{741}.

Как это обыкновенно бывает в аппаратных играх, нашлась функционер, которая поддержала партийную линию. Ею оказалась руководительница нацистской организации Бадена Гертруд Шольц-Клинк; она согласилась с подчиненным положением, чем и обеспечила себе поддержку влиятельного баденского гауляйтера Вагнера^{742}. Сама Шольц-Клинк не имела собственных идей в отношении женской работы — она только повторяла партийные лозунги и претворяла в жизнь установки начальства. Поощряя ее лояльность, гауляйтер Вагнер и выдвинул Шольц-Клинк: поначалу ей поручили организацию женской трудовой службы в Бадене и Гессене[48]. Вагнер отмечал выдающиеся достижения этой службы, «особенно в сфере вспомоществования, заботы о вдовах ветеранов партии, о больных и детях партийных товарищей, заботы о поддержке пунктов питания для безработных — это заслуга нашего превосходно организованного союза»^{743}. Когда 1 января 1934 г. была создана ДФАД (немецкая женская добровольная трудовая служба), то ею (по рекомендации Вагнера) стала руководить Шольц-Клинк. В лагерях ДФАД девушек должны обучать домашнему и сельскому хозяйству, садоводству и уходу за домашними животными. Каждый лагерь специализировался на чем-то одном. Лагеря домашнего хозяйства и вспомогательной социальной работы учреждались около городов и охватывали в среднем по 50 участниц каждый. Их задачей было обучение городских девушек всем секретам домашнего хозяйства. Сельские лагеря ДФАД состояли каждый примерно из 30 участниц и имели целью обучение сельскохозяйственному труду; они должны были самообеспечиваться продуктами питания. В ДФАД могли вступать арийские девушки 17–25 лет, потерявшие рабочие места^{744}. С 1 апреля 1936 г. ДФАД была распущена, и на ее место встала организация «Трудовая повинность для женской молодежи» (Arbeitsdienst für die weibliche Jugend — ADwJ), а с ноября 1937 г. — «Имперская трудовая повинность для женской молодежи» (Reichsarbeitsdienst für die weibliche Jugend — RADwJ). Шольц-Клинк возглавляла и эту работу.

Как указывалось выше, по протекции гауляйтера Вагнера 24 февраля 1934 г. Шольц-Клинк была назначена руководительницей нацистской женской организации — НСФ^{745}. Нацистскую идеологию Шольц-Клинк воспринимала довольно узко и упрощенно, но одобряла расистские и экспансионистские идеи Гитлера. НСФ подчинялась «Национал-социалистическая немецкая организация женского труда» НСДФВ (NSDFW — Nationalsozialistische Deutsche Frauenwerk), в которую после 1933 г. включили все унифицированные женские социальные организации прежних времен. НСДФВ входила в нацистскую организацию социального народного вспомоществования — «Национал-социалистическое народное благополучие», НСВ (NSV — Nationalsozialistische Volkswohlfahrt). Обе эти организации (НСФ и НСДФВ) возглавила Шольц-Клинк, вторую организацию, правда, под эгидой Хильгенфельда. Шольц-Клинк так представляла себе свою задачу: поставить всех немецких женщин (если они не являлись расовонеполноценными или политически неблагонадежными) на службу Третьему Рейху и фюреру Речь шла не только о реализации знаменитого лозунга трех «К» — (Kirche, Ktiche, Kinder (церковь, кухня, дети)), но о полной идеологической унификации женщин в нацистской системе. Нацисты стремились к тому, чтобы устаревшее немецкое слово die Maid (дева) стало бы акронимом для обозначения добродетелей, присущих истинно немецкой девушке: der Mut (мужество), die Aufopferung (самопожертвование), der Idealismus (идеализм), die Demut (смирение)^{746}.

Представьте себе аллегорическую картинку семейной жизни (этот лубок часто можно было лицезреть в пропагандистских изданиях): мужчина стоит на валуне, его взор устремлен на восход (или заход) солнца. Рядом с ним, опираясь на его руку, стоит высокая (но чуть ниже мужа) светловолосая, полногрудая, смелая и готовая к отпору (но одновременно нежная), сердечная и теплая по натуре матрона, которая беспрерывно рожает детей. Это и есть истинная нацистская идиллия. Весьма характерно объявление в одной из мюнхенских газет: «52-летний врач, ариец, участник битвы под Танненбергом, ищет с целью обзаведения в законном браке потомством мужского пола молодую девушку арийского происхождения, без претензий, готовую к тяжелой физической работе, хозяйственную, с широкими бедрами, без серег, можно без приданого. Посредники не нужны, конфиденциальность гарантируется»^{768}.

Нацисты и в браке видели политические задачи; по своим способностям рожать детей женщины делились на несколько категорий, что впоследствии нашло отражение в наградах матерям-героиням. В нацистской публицистике говорилось о «введении в бой женщин», указывалось на «функции» женщин — дарить мужчине счастье любви и рожать ему детей; нацисты называли это есть героическими вехами в жизни женщины, поэтому женщину, отказавшуюся от родов, считали дезертиром. В 1938 г ФБ писала: «Немецкая многодетная мать должна занимать такое же почетное место в национальной общности, как герой-фронтовик: ее духовная и физическая самоотдача та же, что и у фронтовиков в грохоте сражений»^{769}. Культ матери и ореол материнства в Третьем Рейхе культивировался так интенсивно и был настолько притягательным, что приводил к нелепым и трагическим ситуациям. Так было с Каролиной Рашер (в девичестве Диль), родившейся в преуспевающей семье мюнхенского провизора, рано вышедшей замуж за антрепренера, который вскоре после Первой мировой войны умер. В 1936 г., в возрасте 43 лет, Каролина Диль познакомилась с 27-летним доктором Зигмундом Рашером, который работал в Мюнхенском университете. Поскольку Рашер был эсэсовцем, то для женитьбы ему нужно было разрешение Гиммлера.

Тот не хотел его давать из-за слишком большой разницы в возрасте, к тому же Каролина была бездетная. Каролина во что бы то ни стало хотела заполучить в мужья молодого врача — это была ее последняя надежда. В конце концов она забеременела, но беременность оказалась неудачной. Для того, чтобы создать семью, она сохранила аборт в тайне и вместе со своей кузиной украла первого ребенка. Одним ребенком она не удовлетворилась: как того требовала доктрина нацизма, Каролина хотела иметь много детей. Она стала разыскивать беременных матерей для того, чтобы либо на долгое время забрать, либо украсть у них детей. В 1944 г. она была разоблачена и казнена в Равенсбрюке, несмотря на то, что ее муж — высокий эсэсовский чин (в концлагерях он проводил садистские опыты над живыми людьми) — был в фаворе у Гиммлера^{770}.

Как уже говорилось выше, в нацизме был весьма силен гомоэротическии элемент, но верх в итоге взяла та часть партии, которая превыше всего ставила семью; гомосексуализм же по неясной причине нацисты стали рассматривать как азиатский феномен, занесенный в арийскую среду католической церковью^{771}. С другой стороны, нацисты могли сколько угодно клясться в приверженности семье и ее ценностям, но объективно они эти ценности систематически разрушали. В нацистские времена ходил анекдот о дружной нацистской семье, все члены которой круглый год заняты всевозможными акциями в СА, БДМ, ПО, НСВ, и лишь раз в год все они встречаются на партийном съезде в Нюрнберге^{772}. Интересно отметить, что — при нацистском фанатическом стремлении все организовать, — организации, занимавшейся вопросами семьи, в Третьем Рейхе не было.

Несмотря на всю риторику, цели нацистов в этой сфере были коллективистскими и биологическими, а не консервативными. Семья рассматривалась как центральная ячейка (Kernzelle) биологической тотальной общности. Нацисты стремились положить конец разнообразию стилей и образов жизни: незамужние и бездетные женщины и холостые мужчины рассматривались как ненормальное явление, которое следовало исправить; гомосексуализм рассматривался как преступление против нации^{773}. Удивительным исключением из этого правила был Гитлер, который по неясным причинам вовсе отказался от семьи и утверждал, что семейная жизнь ему совершенно чужда. Свою холостяцкую жизнь Гитлер, разумеется, представлял своей жертвой на алтарь нации. Образцом нацистской семьи могла бы служить пара Геббельсов с их многочисленным потомством, но и министр пропаганды (об этом знала вся Германия) был известным дамским угодником.

Нацистская официальная партийная идеология фактически освобождала мужчину от семейных обязанностей — он должен был только обеспечивать семью. Патриархальное разделение полов было решающей особенностью нацистской женской политики: образцом для них стала тевтонская древность, когда мужчина был воином, а женщина — хранительницей домашнего очага. На взгляд нацистов, в мужчине главным является творческое начало, а в женщине — воспроизводящее. Поэтому материнство составляло предмет постоянной заботы со стороны нацистского руководства. Исходя из этого, нацисты были против занятости женщин вне дома, они выступали против привлечения женщин в академическую среду, а феминисткам они заявляли, что мужчины и женщины равны, но не одинаковы (gleichwertig aber nicht gleichartig). Гитлер настолько высоко ставил способность женщин к воспроизводству и настолько ценил положение женщины именно в семье, что в «Майн кампф» он планировал введение для женщин по достижению зрелости особого переходного правового положения, которое только после замужества переходило бы в статус полноправного гражданства^{774}. Это намерение, правда, не было осуществлено.

В своей знаменитой книге о массовой психологии фашизма Вильгельм Рейх, неортодоксальный ученик Фрейда, справедливо указывал, что семья в нацистской Германии была бесспорно авторитарной не только в силу экономической зависимости женщин и детей от мужа и отца, но и в силу сексуального подавления женщины, которая рассматривалась нацистами не как равноправный сексуальный партнер, но исключительно как роженица, как «машина для производства детей» — прежде всего, конечно, солдат. Расовый отбор и «принципы» евгеники при планировании семьи были обязательны: так, нацисты стерилизовали женщин, не различавших цветов — Рейху не нужны были солдаты-дальтоники^{775}.

Идеализация материнства находилась в резком противоречии с бесправным состоянием трудящейся женщины. Признание женщины равной мужчине означало бы крушение авторитарной семьи^{776}. Вильгельм Рейх писал, что понимание полового акта не как возможности получить удовольствие, а исключительно для рождения детей лишает женщину достоинства и является проявлением реакционной сексуальной политики, даже если она проводится коммунистами. На самом деле, 10 июня 1924 г. Коминтерн заявил, что «революция бессильна, пока существует понятие семьи и семейных связей» и рекомендовал бигамию и полигамию^{777}, что не помешало сохранению авторитарной семьи и в СССР — старая культура и традиция возобладали. Впрочем, авторитарная семья осталась здравствовать и в демократических странах вплоть до «сексуальной революции» рубежа 1960–1970 гг., когда и начались истинные перемены в этой сфере, и семья стала эволюционировать в ином направлении. Во Франции патриархальный закон, ставивший женщину в прямую зависимость от мужа (le mari conserve toujours sa prerogative de «puissance maritale» avec son droit a Vobeissance[50]), сохранялся вплоть до 1938 г.^{778} Такого не было даже в нацистской Германии, где введение кредитов на женитьбу, декретный отпуск в один год, денежные пособия на детей и налоговые льготы должны были способствовать антиэмансипационным процессам. Дело, правда, не дошло до запрета работать, но стремление сократить женскую занятость было очевидным.

В процессе создания и культивирования национальной общности — помимо чисто социальных мероприятий и активной социальной политики нацистов — большую роль сыграли и ущемленные после окончания Первой мировой войны национальные чувства немцев. Ущемленное национальное самосознание было актуальным не только для немцев, проживавших в Германии — в терминах нацистов «рейхсдойч» (Reichsdeutsch), — но и для этнических немцев, проживавших за пределами Германии — «фольксдойч» (Volksdeutsch). Сначала в данной главе будут рассмотрены особенности немецкого национализма в Пруссии и Австрии, а затем — особенности местного национального самосознания отдельных групп фольксдойч и то, как нацисты ими пользовались в своих целях.

Французский знаток немецкой традиции Шарль Андлер указывал, что в основе немецкого национализма самыми мощными и значимыми были следующие мифы былого величия нации: миф Священной Римской империи немецкой нации, миф величия и могущества Ганзы и Любека, миф Пруссии и ее миссии на славянском Востоке Европы^{846}. Самым устойчивым оказался миф Пруссии, который после развала Австро-Венгрии сделался общегерманским мифом, тесно связанным с немецким социализмом. Если в XIX в. в национальном сознании значительное место занимал миф Священной Римской империи немецкой нации, то после 1918 г. молодое поколение отвергло южное направление распространения Рейха как суетное и бесполезное. По-настоящему великим и близким немецким интересам деянием средневекового Рейха стало считаться завоевание и колонизация земель на востоке Европы, начатые нижнесаксонскими герцогами, Генрихом Львом, Вельфами, продолженные курфюрстами Саксонии и завершенные Тевтонским орденом и Гогенцоллернами. Обширные и едва заселенные просторы средней и восточной Германии сами приглашали к заселению, колонизации и христианизации — это и является великим деянием немецкой истории, даже если учесть острый вековой конфликт между немцами и славянами. Значительная часть Германии не знала ни римского права, ни римской администрации, отсюда и нараставшее значение мифа «Drang nach Osten». В этом смысле сравнение с эволюцией национализма во Франции, Испании и Англии, находившихся под прямой властью Рима, кажется очень продуктивно. Со временем в Германии все более распространялось убеждение, что истинно национальное деяние было совершено именно на Востоке, а не в Италии и на Западе, где Рейх не смог утвердиться. Если на Западе были потеряны долина Роны, Бургундия, Валлония, Лотарингия, Швейцария, Голландия и Эльзас, то на Востоке удалось перешагнуть Эльбу (старую границу между славянами и германцами) и колонизировать южную часть Прибалтики, Саксонию, Голынтейн, Мекленбург, Померанию, Бранденбург и Силезию. На очереди уже стояли Чехия и Моравия. Благодаря этой колонизации немцы шагнули далеко за пределы империи Карла Великого и Оттона I. Саксонские, фламандские и франконские крестьяне следовали за князьями, ремесленниками и торговцами, которые основывали города, получавшие на долгое время магдебургское право.

На славянском Востоке Европы — вплоть до Таллинна и Кракова — росли немецкие города с готическими церквями, ратушами, монастырями и гражданскими строениями. Самой молодой немецкой колонией была Пруссия — творение немецкого рыцарского ордена, который сначала боролся с врагами веры на Ближнем Востоке, а потом стал обращать в христианство славян и прибалтийские народы. В XV в. преграду немецкому продвижению поставил разгром Ордена у Грюневальда, но постепенное освоение этих земель продолжалось. Объединившись с Бранденбургом и осуществив территориальные приращения по Вестфальскому миру, Пруссия смогла создать прочную военно-бюрократическую государственную систему. Прусские цвета — это черно-белые цвета орденского государства; наследницей ордена стало герцогство Пруссия.

Восточная Пруссия была для Германии и Европы тем же, чем для Америки «дикий Запад», с той разницей, что остававшиеся в стране пруссы не были краснокожими, они были индоевропейцами и либо были ассимилированы, либо долгое время сохранялись как старопрусские семьи. Язык пруссов, близкий литовскому и латышскому, постепенно был вытеснен немецким, при этом каких-либо расовых или национальных преследований или ограничений не было, так как Пруссию цементировали другие ценности, преимущественно этического, а не расового или националистического свойства. С поданными ненемецкого происхождения в Пруссии обращались так же, как с немцами. Вплоть до Фридриха Вильгельма IV (правившего в 1840–1857 гг.), прусские короли обязательно владели и польским языком^{847}. В Западной Пруссии — по переписи 1910 г. — жили немцы, поляки, мазуры и кашубы. Мазуры были евангелического вероисповедания и говорили на мазурском языке (отличающемся от польского); они расселялись в восточнопрусских приморских районах и занимали треть территории всей Восточной Пруссии. Родственные же полякам кашубы проживали довольно компактно — в двух округах Восточной Пруссии они составляли 31 и 69% населения^{848}.

Тридцатилетняя война (1618–1648) стала для Германии колоссальной травмой; она принесла не только неописуемое опустошение и обнищание, не только полное порабощение крестьян в Восточной Германии и Австрии, но и разложение и деградацию немецкой культуры и мысли. Вакуум, возникший в XVII в. в германском пространстве после победы над габсбургскими гегемонистскими устремлениями, не мог быть заполнен мелкотравчатыми и корыстными князьями, и наступило столетие французского влияния в политике, литературе, архитектуре, искусстве, языке и обычаях. То, что Германия смогла обрести новое дыхание, — во многом есть заслуга протестантской, энергичной и мужественной Пруссии. Это стало очевидным с середины XVIII в. по войнам Фридриха Великого: казалось, что Пруссия вновь берет на себя миссию колонизации и освоения Востока. После третьего раздела Польши поражение Ордена под Грюнвальдом было отмщено, большая часть прусских подданных стала после войн Фридриха II славянами, прусское знамя развевалось над Варшавой.

Наполеоновские войны и Венский конгресс на время положили конец устремлениям Пруссии: русский царь стал королем Польши, но Пруссия сохранила Данциг, устье Вислы, Познань и Силезию. Иными словами, Пруссия была потеснена со славянских земель, но значительно расширилась на запад за счет присоединения рейнских земель — это способствовало усилению экономической мощи и процветанию государства. Перенос «центра тяжести» Пруссии на Запад способствовал обострению отношений с Австрией в борьбе за господство в Германии к основанию Второго Рейха в 1871 г. Казалось, что у Бисмарка не было намерений продолжения колонизации Востока, и два поколения пруссаков, забыв о возможностях движения на Восток, расширяли промышленность и торговлю, развивали флота и приобретали заморские колонии.

Долгие годы в немецком сознании пруссачество было синтезом подчеркнуто солдатского духа и христианского евангелического этоса; оно демонстрировало особый стиль, связанный с обостренным чувством долга, скромностью, умеренностью и правовым порядком в государстве. Связывать этот стиль с тоталитарным государством Гитлера нет никаких оснований, поскольку «экстремальный радикализм национал-социализма нашел своего вождя в австрийце с католического немецкого юга, а прусский трезвый дух кальвинизма и Просвещения отвергал экстремальный национализм»^{849}.

Пруссия — как ни одна страна, ни один народ, ни одна культура в европейской истории — не вызывала столь полярных эмоций: любовь, восхищение и почитание с одной стороны и — отвращение и ненависть с другой стороны. Поразительно, что самое бедное немецкое княжество, не обладавшее никакими богатствами, население которого на 80% было неграмотным, смогло стать пятой державой континента в относительно короткий промежуток времени между воцарением Великого курфюрста (1640 г.) и смертью Фридриха Великого (1786 г.). Именно последний выбрал в жены Петру III будущую российскую императрицу Екатерину II. Звезда Пруссии в европейской политике взошла практически одновременно со звездой России — в 1640 г. к власти пришел Великий курфюрст Фридрих Вильгельм. При нем Пруссия была единственной толерантной и терпимой к меньшинствам европейской страной (в веротерпимости только Нидерланды могли равняться с Пруссией): в 1685 г., когда во Франции отменили Нантский эдикт, Великий курфюрст (кальвинист, в отличие от своих подданных лютеран) приютил 20 тыс. гугенотов, в 1690 г. из 11 тыс. жителей Берлина было 4 тыс. гугенотов, а в 1700 г. в Берлине французы-гугеноты составляли 20% населения. До гугенотов — в 1671 г. — приют в Пруссии находили евреи, потом вальденсы, меннониты и 18 тыс. лютеран из Зальцбурга, вытесненных тамошними католиками^{850}. Великий курфюрст почти все высокие должности в своем государстве отдавал единоверцам — кальвинистам, часто выходцам из Голландии. Интересно заметить, что у российского императора Петра I была та же симпатия к голландцам.

Значение Пруссии определяется тем, что она являлась ядром Германии, да и сейчас многие немецкие политические и иные добродетели имеют прусские корни. Трагично, что сразу после войны и Аденауэр (рейнский немец) и Ульбрихт (саксонец) испытывали антипатию к Пруссии, что также сыграло роль в ее послевоенной печальной судьбе. Одним из мотивов антипрусских настроений было то, что непременным качеством прусского характера считалась грубость — во времена Гете галантными слыли, в первую очередь саксонцы, и богатые англичанки приезжали в Дрезден, чтобы обучиться немецкому языку и тонким манерам в «немецком Париже»^{851}. Когда Клаус Манн спросил Аденауэра о том, какой из парламентов был самым ответственным с точки зрения интересов государства и общности, тот — несмотря на нелюбовь к пруссакам — коротко и ничего не комментируя ответил: «прусская Палата господ»^{852}. С 1917 г. Аденауэр был некоторое время ее депутатом от Кельна, в период Веймарской республики он был депутатом рейхстага, потом наблюдал работу бундестага, поэтому мог ответить с полным знанием дела. Очевидно, что преимущества «прусской Палаты господ» (Herrenhaus) были не в ее ярко выраженном сословном характере, но в особых этических прусских качествах.

Если во Франции Просвещение не коснулось широких масс, за исключением периода Великой революции, и простой народ по-прежнему шел за католическими священниками, то в Пруссии Просвещение проникло не только в государственный аппарат, но и в церковь. Просвещение стало содержанием прусского протестантизма, а протестантизм — формой Просвещения. Лютеранская ориентация на государство развилась вместе с прусским Просвещением в своего рода почитание государства, в котором слились в одно целое государственный резон и любовь к Богу^{853}, а также служение государству — беспристрастное и беспрекословное, что было совершенно несовместимо с национал-социализмом, отстаивавшим собственные принципы и цели. Служением общности (а не отдельному индивиду, как в кальвинизме) был пронизан и пиетизм прусских лютеран. Не случайно именно в Пруссии впервые дало о себе знать немецкое национальное самосознание — в 1813 г. нигде в Германии не было сравнимого с прусским национального воодушевления в связи с антинаполеоновской войной: ни в Саксонии и Тюрингии, ни на Западе Германии. Кроме того, никогда не существовало прусского партикуляризма, которым была больна остальная Германия. 17 января 1871 г., за день до провозглашения империи, старый король Вильгельм 1 в слезах жаловался: «Завтра наступит самый несчастный день в моей жизни! Мы будем хоронить Прусское королевство»^{854}. В том же 1871 г. некий польский депутат рейхстага сказал, что поляки доверяют Пруссии и хотят остаться под ее скипетром, а в единый немецкий Рейх не хотят^{855}. Мать польского министра иностранных дел Владислава Барташевского (он был министром в самом начале нашего века) в момент вступления вермахта в Варшаву говорила сыну, что немцы могут быть жестокими, но Германия — это правовое государство. Она долгое время жила в Пруссии и, хотя не любила эту страну, но была высокого мнения о ее правопорядке^{856}. На самом деле, «цитадель права» (по словам Майнеке) Пруссия в годы Веймарской республики была оплотом демократии. Прусская традиция продолжилась и после 1945 г., так как политическая культура не может быть создана искусственно или произвольно устранена. «Пруссия, — писал в этой связи известный немецкий историк Дирк Блаузиус, — была с момента возникновения ФРГ важным ингредиентом ее политической культуры»^{857}.

Однозначно оценить роль прусской традиции невозможно: прусские консерваторы были против основания Рейха в 1871 г.; Бисмарк осуществил его совместно с буржуазными партиями. После 1871 г., по словам знатока прусской истории Венора, не Германия опруссачилась, а Пруссия огерманилась^{858}. Позднее прусские консерваторы были против строительства флота и против колониальной политики, но, с другой стороны, прусский чиновничий корпус со времен Штейна и Гарденберга являлся носителем либеральной идеи, а также осторожного консервативного социализма, который долгое время был в Пруссии значительной силой; интересно, что в прусском ландтаге вплоть до 1908 г. не было ни одного социал-демократа, что, впрочем, можно объяснить и трехклассной избирательной системой. Чиновники Пруссии, под влиянием лютеранского чувства долга, кантовскои этики и воспитательной деятельности королей-кальвинистов, — часто оказывались прогрессивнее монархов; в этом отношении Пруссия являлась уникальной страной, в которой каждый пруссак мог сказать: «L'etat с'est moi»^{859}. Фридрих Дальман не менее возвышенно сравнивал Пруссию с волшебным копьем, которое так же хорошо лечит, как и больно ранит — «the magic spear which heals as well as wounds»^{860}Несмотря на некоторое преувеличение этих характеристик и оценок, следует, однако, признать, что некоторое время Пруссия была самой прогрессивной и модернизированной страной Европы.

Прусской исторической традицией в разные времена пользовались по-разному: то взывали к прусскому военному величию, то к прусскому социализму, то к прусским административным достижениям. То же относится и к пресловутому «прусскому стилю» — это был ответ на культурный плюрализм, который воспринимался как угроза немецкой культуре и идентичности. Гитлер инсценировал «день Потсдама»[53] с определенной целью — связать НСДАП с прусской традицией; кроме того, он всегда придавал большое значение идентификации с прусской историей и умел внушить немецкой публике, что является восприемником и продолжателем прусской старины. В прусской традиции его привлекало в том числе и то, что отказ от исполнения долга рассматривался как саботаж и предательство народа; к прусской традиции относится и безоговорочное признание авторитета власти. Авторитарная монархия, воспоминания о которой еще дремали в сознании немецких масс, была ловко подменена фигурой фюрера, которого нацисты представляли как правителя, впервые последовательно реализовавшего прусскую традицию и уверенно ведущего Германию по пути счастья и процветания. Великолепно функционирующая пропагандистская машина нацистов сумела представить Гитлера как истинного наследника прусской традиции^{861}.

Гитлер уважал, прежде всего, военную составляющую прусской традиции, хотя среди нацистских «старых борцов» насчитывалось всего 3,4% пруссаков, а среди командиров многочисленных дивизий «партийного воинства» нацистов — Ваффен-СС — не было ни одной старой прусской фамилии^{862}. Быть причастными к прусской традиции стремились многие: так Геринг, родившийся в Баварии, всегда, по его словам, чувствовал себя пруссаком, прежде всего прусским военным^{863}. Правда, он назначил своего бывшего шофера и «мальчика на побегушках» Пауля («Пили») Кернера государственным секретарем Пруссии, что стало нонсенсом для прусской бюрократической традиции^{864}.

Несмотря на преклонение нацистов перед прусской традицией, цвет прусского дворянства и прусской элиты практически исчезли после уничтожения гитлеровцами участников заговора 20 июля 1944 г. «Прусская дисциплина, — писал Ральф Дарендорф, — правопорядок, строгая мораль, честная и открытая прямота, но и авторитаризм прусской традиции, гуманизм, но и отсутствие гласности в политической практике прусского прошлого — все это закончилось 20 июля 1944 г.»^{865}. Впрочем, Пруссии и до того предрекали гибель и считали, что ей больше не возродиться: как 18 января 1871 г., в день основания Второго Рейха, или в 1918 г., когда германский кайзер и прусский король отрекся от короны, или 30 января 1934 г., когда нацисты осуществили унификацию Пруссии, а союзники после окончания войны повторили этот шаг 25 февраля 1947 г. (приказ № 46 Союзного контрольного совета). Пруссия в оценках иностранцев всегда идентифицировалась с восточноэльбскими юнкерами («Ostelbier»), которые, как многие считали, были главными виновниками войны — так, по крайней мере, думали Сталин и Черчилль. То, что значительная часть восточно-эльбской знати оказалась в Сопротивлении, никого не волновало.

Среди составляющих гитлеровских мифов нации — помимо Пруссии и Австрии — следует упомянуть специфический национализм фольксдойч, складывавшийся в особых условиях и имевший большое значение для культивирования национальной общности в Третьем Рейхе. К значительным группам фольксдойч в Европе относятся немецкие колонисты в Польше, Чехословакии и в других странах Европы — о них и будет речь в данном разделе работы.

Весьма многочисленная и активная немецкая община вне собственно Германии была благодатным полем деятельности нацистских пропагандистов и нацистской идеологии по объективным причинам, кроющимся в особенностях исторического развития и распространения немецкой колонизации Восточной Европы. Дунайские швабы, саксонцы Семиградья, немцы Галиции, Буковины, Бессарабии и Добруджи, Крыма, Кавказа и Волги попали туда, где они жили, не вследствие завоевательных походов и войн, а по приглашению тех, кто владел землей и к взаимной выгоде. Поселенцев приглашали на земли, по каким-либо причинам пришедшие в запустение для того, чтобы они их освоили в хозяйственном отношении и обеспечили лояльность этих территорий. Первое письменное упоминание о таком предложении относится к 1192–1196 гг., когда саксонцы были приглашены в Семиградье (по-венгерски — Трансильвания или по-румынски — Ардял) осваивать лежащие в запустении земли. В 1723 г. венгерский сейм в Пресбурге (Братиславе) создал правовые основания для немецкой колонизации вследствие того, что после войны с турками придунайские земли лежали в запустении, и поселенцы должны были вдохнуть в них жизнь. Российская императрица Екатерина II неоднократно призывала немцев селиться в неосвоенных землях присоединенного к империи юга России. Поселенцы никого не теснили: на этих землях вследствие войн и междоусобиц народу практически не было, и места хватало всем. Поселенцы много сделали для освоения новой родины: они осушали болота, превращали лесные дебри в пашню, поднимали степную целину. Необходимые для этого знания и технику они принесли с родины, связи с которой долго не порывались^{888}. В этой связи была заметна существенная культуртрегерская роль немцев в Восточной Европе.

После англичан немцы являлись, наверное, самым активным элементом западной колонизации, и при нацистах это обстоятельство всячески эксплуатировали для оправдания имперской экспансии. Во многом объективной причиной последней долгое время было отсутствие у германского мира естественных границ (таких границ никогда не имела и Россия, что также было одной из причин активной российской колонизации) и, как следствие, широкое распространение немцев по всему миру. В 1934 г. некий Шумахер опубликовал брошюру, название которой «Deutschland — Fibel» можно перевести как «Германия — объединяющее (опоясывающее) начало (фибула, пряжка) всего мира». Шумахер пришел к ошеломляющему выводу, что в начале 30-х гг. XX в. в мире проживало 99 662 000 немцев. Памятуя о вошедшей в поговорку немецкой аккуратности и точности, любопытно проследить, каким образом немецкий публицист получил эту несуразную цифру. В соответствии с подсчетами Шумахера, собственно в европейских государствах с преобладающим немецким населением проживало 73,3 млн. (Германия — 64,5 млн., Данциг — 0,348 млн., Австрия — 6,3 млн., Люксембург — 0,25 млн., Швейцария — 2,9 млн., Лихтенштейн — 0,01 млн.); в утраченных по Вфсальскому договору немецких землях — 6,2 млн. (Эльзас — 1,634 млн., Эйпен-Мальмеди — 0,05 млн., Северный Шлезвиг — 0,077 млн., Мемель — 0,098 млн., Западная Пруссия, Померания, Познань — 0,35 млн., Верхняя Силезия — 0,3 млн., Гульчинс-кий округ — 0,075 млн., Судеты — 3,5 млн., Нижний Штайермарк и Южная Каринтия — 0,04 млн., Западная Венгрия — 0,035 млн., Южный Тироль — 0,235 млн.); в прочей Европе — 3 млн. (в Прибалтике — 0,15 млн., в Польше — 0,6 млн., в Чехословакии — 0,3 млн., в Словении, Бачке, Воеводине, в южнославянском Банате — 0,7 млн., в румынском Семиградье, румынском Банате, Буковине, Бессарабии, Добрудже — 0,8 млн., в Венгрии — 0,55 млн.); в СССР — 1,1 млн. (в волжской колонии — 0,45 млн., на Черноморском побережье — 0,35 млн., на Волыни — 0,12 млн., на Кавказе — 0,07 млн.); за пределами Евразии проживает 14,3 млн. (в Канаде — 0,5 млн., в США — 12 млн., Аргентине — 0,2 млн., в Бразилии — 0,75 млн., Чили — 0,72 млн., в других странах Латинской Америки — 0,078 млн., в Австралии — 0,1 млн.)^{889}. Такая статистика производила неизгладимое впечатление и будоражила воображение, особенно в пораженной бациллой национализма послевоенной Германии, униженной Версальским миром.

Помимо «численных» эмоций, в пропаганде нацисты активно проводили мысль о культурном превосходстве немцев над их окружением в диаспоре. Принципы собственной «национальной политики» (Volkstumpolitik) нацисты разрабатывали на основе превосходства немецкого народа над всеми остальными народами; они представляли немецкий народ как расовую общность высшего типа, как «народ господ», которому должны подчиняться все другие народы. Проживавшие практически во всех европейских странах немецкие меньшинства объявлялись принадлежащими к «высшей расе», составной частью немецкой народной общности (Volksgemeinschaft). Под таким предлогом Третий Рейх присвоил себе право распоряжаться судьбой этнических немцев (Volksdeutsch) по своему собственному усмотрению, несмотря на то, что они являлись гражданами других государств. Потребностью воссоединения всех немцев в одном государстве Третий Рейх мотивировал аншлюс Австрии, присоединение Судет, перекройку границ с Польшей и т. д.

В межвоенный период, вследствие неловкой и агрессивной политики по отношению к немцам за пределами Германии (особенно в Восточной Европе), традиционно популярная в среде фольксдойч пангерманистская имперская политика была вытеснена в область национальных чувств и культурнополитических устремлений и требований и стала частью культурного стереотипа. Этот поворот в мышлении и в представлениях фольксдойч имел огромное значение. Немцы в Чехословакии, Польше, Венгрии, Румынии, Югославии, Латвии, Литве и Эстонии активизировались — это была их защитная реакция на ассимиляционную политику правящих кругов тех стран, где они проживали. Будучи сами достаточно слабыми, эти страны хотели ликвидировать в культурном, экономическом и политическом смысле национальные меньшинства, реализовав за их счет свои собственные националистические претензии. В процессе нарастающего отчуждения фольксдойч Восточной Европы следует учесть и то, что многие фольксдойч были набожны, что еще более подчеркивало их идентичность: это были немцы-лютеране среди католиков-поляков, немцы-католики среди православных украинцев или румын, немцы-баптисты или немцы-меннониты среди тех же украинцев. Соответственно, национальные чувства немецкого меньшинства подкреплялись религиозными, — впрочем, для нацистов с их враждебной церквям позицией это обстоятельство было скорее помехой^{890}.

Все это и стало причиной пробуждения национализма фольксдойч, которые до Первой мировой войны имели только ландшафтную идентичность и именовали себя швабами Баната, саксонцами Семиградья, остзейцами и т. д., а не немцами — резкий поворот произошел после Версальского мира. Обратной стороной «национального пробуждения» фольксдойч стало стремление к присоединению к Рейху, и это их стремление совпало с целями нацистских политиков и Гитлера, который всячески поощрял эти настроения. Строго говоря, Гитлер и сам был фольксдойч; вообще бросается в глаза, что в нацистском руководстве фольксдойч явно преобладали. После Первой мировой войны из Польши, Судет, Югославии, Румынии и Прибалтики в Германию устремились тысячи немцев, национальные чувства которых были чрезвычайно обострены; во многом именно они и стали разносчиками почвеннической идеологии фелькише. С распространением идеи национального государства судьба немцев в европейской диаспоре становилась все более определенной. Так, в Словении в 1910 г. было 106 тыс. немцев, в 1921 г. — уже 41,5 тыс., в 1931 г. в югославской Дравской Бановине (так называли Словению) уже всего 29 тыс. немцев^{891}. В 1881 г. в Эстонии и Латвии насчитывалось 180 тыс. остзейцев, на рубеже веков их было уже 153 тыс., накануне Первой мировой войны вследствие поселения 20 тыс. немецких крестьян в Курляндии численность остзейцев поднялась до 162 тыс. После Октябрьской революции половина остзейцев перебралась в Германию, и в 1922 г. в Эстонии было 18 319 немцев, а в 1934 г. — 16 346 немцев. В Латвии в 1925 г. их было 70 964 человек, а в 1935 г. — 621 44 человек^{892}.