В 14-й том собрания сочинений Василия Михайловича Пескова вошла, кроме рубрик «Проселки» и «Окно в природу», самая известная его документальная повесть о семье отшельников Лыковых, которую нет нужды представлять особо, — «Таежный тупик».
1.0 — создание fb2 из djvu
«Таежный тупик», серия рассказов Василия Михайловича Пескова о жизни ушедшей в тайгу давным-давно семьи староверов Лыковых, просто взорвал страну. Я хорошо помню, как мама вырезала и подклеивала репортажи Василия Михайловича, а когда вышла книжка — лучшего подарка просто не было. Вся редакция потихоньку потянулась к Пескову за автографами для мам, пап, бабушек, детей. «Таежный тупик» читали все! Семьями, поголовно.
И конечно, рассматривали фотографии Лыковых, нехитрого их скарба, избушки.
Открыл Лыковых не Василий Михайлович, в местных газетах были про них заметки. Но только Песков увидел в жизни этих отшельников уникальную историю семьи и людей, оставшихся вне мира, один на один с тайгой. Песков ездил к ним чуть ли не ежегодно, о чем вы сами прочитаете в нескольких томах его собрания сочинений. И каждый раз привозил новые и новые фото. В какой-то мере он стал им человеком близким. Но очень любопытно знать (читая «Таежный тупик>), сколько сил и хитрости Василий Михайлович положил на то, чтобы мы всё увидели своими глазами.
Он так сам рассказывал эту почти детективную историю:
«Особый случай в моей фотографической практике — встреча в тайге со староверами Лыковыми. История этой семьи была ошеломляюще интересной. Поверить в нее можно было, только увидев снимки робинзонов тайги. Но тут возникла проблема: Лыковы никак не хотели сниматься — «греховное дело!». Я был в большом затруднении, пытался снимать украдкой, издалека, но это разрушало доверие, уже возникшее при общении. И никакие уговоры не помогали. «Неможно!» — и все.
Я со временем понял причину неприятия фотографии. Староверы крайнего толка (секты) по названию «бегуны» считали, что с «миром» жить «неможно», от «мира» надо бегать и таиться. Так они и жили со времен царя Алексея Михайловича, при котором произошел церковный раскол. «Бегуны» о фотографии узнали в конце позапрошлого века и должны были определить к ней свое отношение. Они сообразили, что фотография лежит на ином полюсе их бытия, — они таятся, а фотография их как бы обнаруживает, делает известными «миру». И они наложили на «нечистое дело» запрет или, как говорят, табу. Табу всегда сильнее, если носит религиозный характер. Но это мои размышления. А Лыковы получили в наследство от предков своих не поддававшийся толкованью запрет: «Дело греховное. Только лик Божий лицезренъя достоин». Вот и мыкался я, ежегодно прилетая в тайгу, пытаясь хоть что-нибудь снять. Избу, хозяйственную утварь, огород, запасы еды, постройки — снимай, пожалуйста, а лики — «неможно». Увидев камеру, Агафья и отец ее Карп Осипович немедленно уходили в избу или падали в траву. «Хороший человек Василий Михайлович, — жаловался Карп Осипович, — но уж больно обвешан «машиночками».
Однажды я привез Лыковым несколько хорошо отпечатанных снимков в подарок, полагая, что этим смягчу отношение их к фотосъемке. Не получилось! Утром я обнаружил снимки скатанными в трубочку в кладке кедровых поленьев.
Но вода точит камень. Кто бы ни появлялся в таежной «усадьбе» Лыковых, все непременно хотели их снять. Хорониться отцу и дочери надоело, махали только рукой — «баловство это».
После смерти отца Агафью мне удалось убедить, что «грех» съемки на нее ложиться никак не может, этот «грех» я беру на себя. Агафья это размышление приняла — перестала страшиться «машинок», висевших у меня на груди, но поднятый к глазам аппарат она все-таки не терпела и либо закрывала лицо рукою, либо куда-нибудь со смешком уходила, обращая желание ее снять в некую игру в прятки. Но я нашел способ одолеть и этот рубеж — ставил в камеру объектив с широким углом обзора.
Такой объектив не требует точной наводки на резкость, и я, поправляя наводку рукою на шкале резкости, не подымал к глазам фотокамеру и щелкал, не прерывая какого-нибудь разговора. Это давало неплохой результат. Один из снимков сделан как раз таким образом. Агафья стояла против меня в трех шагах.
Говорили о чем-то, ее занимавшем, и во время этого разговора, следя за лицом собеседницы, я нажимал кнопку. Агафья щелчки фотокамеры, конечно, слышала, но либо не понимала, что идет съемка, либо мудро делала вид, что не понимает.
На снимках, сделанных украдкой, Агафья разная — то лицо блаженного человека, то излишне серьезное, то ракурс невыгодный. Нос у нее «лыковский» — великоватый, и в профиль я снимать ее избегал, не попросишь же «стань вот так». Последние годы, впрочем, с фотографией таежница почти примирилась. С шутками-прибаутками я открыто снимал ее стоящей на чердачной лестнице, во время ловли рыбы, доенья козы, игры с собакой. Частенько приходилось ей стать среди летчиков или среди навестивших ее людей — всем хотелось сняться со знаменитостью. Снисходительно улыбаясь, Агафья все это терпела, но ни разу не попросила привезти фотографии… Я предложил ей однажды посмотреть фотографии. Посмотрела, отмахнулась с улыбкой: «Баловство это!»
Без фотографий представить себе историю Лыковых просто невозможно, поэтому мы постарались дать в книге гораздо больше снимков, чем было в газетных публикациях «Таежного тупика».
Наслаждайтесь!..
В Максютово из Уфы приехала гостья. Важно, неторопливо ходила она по улице, откровенно показывала наряды. А когда пошла купаться на Белую, полезла в воду, не снимая цепочек, колец, перстней и браслеток. Кто-то сказал, что в воде от камней и песка золото, мол, «худеет», стирается. Эта полунасмешка богатую щеголиху всерьез озаботила, однако лишь на минуту.
Махнула рукой: «Поживем — наживем…»
Землячка, откопавшая вдалеке от родной деревеньки секреты «позолоченной жизни», легко понять, в глухом Максютове занимала воображение старых и молодых. Одни смеялись, другие вздыхали. Эти насмешки и вздохи на весах деревенской молвы пришли в равновесие. И, наверно, поэтому молчаливый обычно Заки Мустафьин бросил на эти весы и свою житейскую гирьку.
Неужели не понимаете, стыдное это золото! — сказал Заки, прислушиваясь возле дома к разговору парней и девушек. — Можно ль трудом все это нажить? И надо ль? Только в носу кольца не хватает…
Я застал конец затихавшего разговора, который свелся к главному из вопросов: в чем счастье, в чем в жизни богатство? Присев, неизбежно пришлось участвовать в разговоре.
Вспомнили одного из самых богатых людей — иранского шаха, улетавшего из страны своей в самолете, загруженном драгоценностями, как пещера Али-Бабы; вспомнили умершего несколько лет назад в Ташкенте от сердечного приступа индийского премьер-министра Шастри.
Он, оказалось, был бедняком. Кто был счастливее в этой короткой, быстро текущей жизни: жестокий, надменный шах или скромный, по заветам Ганди живущий индус?
Я вспомнил людей, которых знал лично. Одного смерть застала в момент, когда он, сидя на полу, пересчитывал кипу сторублевых бумажек и нанизанные на бечевку кольца. Другой, это был известный московский писатель-натуралист Дмитрий Зуев, не имел ничего в доме, кроме бумаг, чайника, ружья и болотных сапог. Зная, что умирает, он сожалел об одном только — что не увидит больше лесную поляну где-то под Луховицами. «Ты обязательно съезди… И меня вспомнишь…»
Заки, точивший на камне стамеску, в этой беседе, я чувствовал, был моим главным союзником.
В момент, когда все умолкли, он вдруг скрылся в амбаре и вернулся с зеленым обшарпанным сундуком. Поставил его на пенек, неторопливо открыл.
— А мое богатство — вот!..
И все увидели хорошо знакомые вещи: пилки, стамески, рубанки, фуганок, шершебки, отборник, рейсмус, отвес… не могу всего по памяти перечислить.
Интереса ради стали считать железки и деревяшки — сорок три добротно сделанных инструмента! Оказалось, сделал Заки все сам, исключая лишь пилки, да и то фабричные рукоятки ему не понравились — переделал по-своему.
— Ну и к этому надо иметь еще руки… — Заки растопырил над столярным своим богатством узловатые, в сухих мозолях и царапинах пальцы. — Считаю, это и есть богатство. Ставь рядом сундук с золотом и скажи «выбирай!», выберу этот вот, с инструментами.
Заки помолчал, аккуратно закрыл зеленый сундук и за ременную ручку понес его в мастерскую. В затянувшемся споре об «умении жить» была поставлена умная, четкая, всем понятная точка.
Когда все уже разошлись, я попросил Заки снова открыть сундук и подержал в руках каждый из инструментов. Все от долгого постоянного применения «обмаслилось» — поблескивало, было покрыто следами смолы и воска, пахло амбаром, где сохли дощечки, висели пучки сухих трав, мотки пряжи, пчелиные рамки, конская упряжь, связка каких-то железок, овчинный тулуп, долбленая бочка для меда.
— Тут мы с Маратом работаем в зимние дни. А летом — вот там, под навесом.
Профессия Закия Мустафьина — лесник-бортник (добытчик дикого меда). Но, как и всякий башкир, жизнь которого протекает в лесах, Заки до страсти любит пилить, строгать и долбить древесину. Все до мелочи в домашнем своем хозяйстве сделал он сам. Высокий, нарядный, просторный дом с большими окнами и крыльцом сработан его руками. Ульи, кровати, скамейки, долбленки из липы для меда, изящная табуретка для дойки коровы, портретные рамки, посуда для сбивания масла, сундучки, банная утварь, верстак, корыто, обеденный стол и стол на кухне, санки для ребятишек, игрушки — все это сделал Заки, испытывая, как он сказал, «горячее удовольствие» от работы.
Его инструмент в сундуке в идеальном порядке — бери в любую минуту. Собрались мы утром побриться — Заки положил на стол обычного вида ножик в кленовых ножнах.
Я решил, что задумана шутка над гостем. Но Заки, не заметив недоуменья, быстро очистил свой подбородок и подвинул ножичек вместе с зеркалом мне. Чудеса! — неподатливую мою щетину ножик резал без всяких помех. При столярных работах бывает нужда в таком инструменте. Этот же ножик служит за бритву. Особого сорта редкая сталь? Да нет, куплей ножик в местной бревенчатой лавке за 76 копеек, но умело, с величайшим терпеньем наточен и является частью богатства, хранимого в сундуке…
Во время поездки в лес по бортным делам я спросил у Заки, есть ли наследники сундука.
— Пожалуй, что есть, — отозвался Заки охотно. — Вот этот чиляк из липы долбил Марат.
Зимою он сделал рамы для окон, помогал, работал со мной наравне, когда рубили и ставили дом. А этим летом, как я понимаю, устроил себе экзамен. Вернемся из леса — увидите результат…
У дома Мустафьиных весь день кипела работа, и мы застали ее окончанье. Рядом с незаселенным пока еще домом стоял новый сруб, какого вчера еще не было.
Оказалось, от основной постройки остались запасы сосновых бревен, и Марат попросил разрешенья срубить небольшое жилье. Сказал: «Отец, ни слова подсказки, не поправляй. Все сам». Целое лето парень тесал, строгал бревна, подгонял их друг к другу, выбрал самую сложную вязку углов. Отец подходил, смотрел, но молчал.
Соблюдать уговор было ему легко. «Все у Марата получалось, пожалуй, лучше, чем у меня».
И вот наступил день — Марат позвал друзей своих помочь ставить сруб. Так всегда бывает в Максютове: сборка нового дома — праздник для всей деревни. На этот раз собрались одни молодые. Парни плотничали, девушки варили обед.
Нехитрое, кажется, дело поставить сруб.
Бревна пронумерованы — клади одно за другим, топоры, мох, веревки — все под рукой. Однако нужна и сноровка, она дается лишь опытом. Экзамен, который устроил Марат для себя, был экзаменом и для всех.
Мы застали ребят вспотевшими, перепачканными смолой, возбужденными. Но было уже видно — экзамен идет успешно: все бревна легли как надо, все было подогнано, проконопачено, сверху на сруб подняли матицы, наметили точки, где ставить стропила.
Заки слез с лошади. Обошел сруб. Постучал в двух-трех местах обухом топора и остался доволен: «Ну, теперь к самовару!»
Стол был накрыт во дворе, прямо около сруба. Мать Марата, сестры и соседские девушки несли на стол тарелки и чашки с варевом, поставили мед, навалили на блюдо коржей с черемухой. Я с любопытством ждал: появятся ли бутылки? Нет, питье было только из самовара.
Отсутствием аппетита молодость не страдала. С шутками, балагурством, с веселыми подковырками по поводу завершенного дела десять друзей Марата учинили разгром всему, что в этот день жарилось, парилось и пеклось. Расходились уже в сумерках, когда опустился туман над Белой и пущенные кормиться лошади уже позвякивали коваными колокольцами. Вот так же встретиться за столом друзья договорились на проводах Марата в армию.
…В последнем письме из Максютова я узнал, Марат уже в армии. Значит, эту заметку о нашей осенней встрече он прочтет среди новых своих друзей.
Первый год службы труден, и можно представить, с каким теплом вспоминает сейчас максютовский парень Марат Мустафьин родную деревню, друзей, отцовский дом, двор со скотиной, амбар-мастерскую, где сохнут сосновые доски, где стоит отцовский зеленый сундук с инструментами. Вдалеке от дома это все обязательно вспоминается. Вспоминается с нежностью.
Часто издали только начинаешь ценить все, что было простым, естественным и доступным, как воздух. Но Марату служба, я уверен, будет даваться легко, потому что вовремя, с раннего детства прошел он рядом с отцом очень важную школу: уменье все делать своими руками, во всем себя испытать. Это очень ценится в армии.
Это всю жизнь потом будет служить человеку.
Хорошей службы, Марат! И счастливого возвращения к дому.
Фото автора.
К зиме страсти тут утихают, но летом, до сентября, когда вниз по Белой плывут караваны резиновых лодок, пещера в осаде. Перед входом, как в древнем замке, нет разве что пушек и подъемных мостов, все остальное есть: стена из массивных металлических прутьев, глубже ко входу — стальная решетка, тяжелые двери, замки, свирепого нрава собака, четыре лесника-сторожа меняются круглосуточно. Нешуточная защита. И все же время от времени прорывается нарушитель в пещеру — то, подобно духам или гипнотизерам, проходят люди через заслоны, не открывая ворот, то (бывало такое) свяжут ночью охрану, отнимут ключи, а в знак того, что лично против охранника ничего не имеют, оставляют гостинец в бутылке, а с юмором люди еще и записку: «Если нельзя, но очень хочется, то можно».
Читатель уже смекнул: что-то очень уж интересное есть в пещере, если такая строгость с одной стороны и всесокрушающая страсть проникнуть в пещеру — с другой. Действительно есть. Есть таинство огромного подземелья, притягательное само по себе, есть в пещере и ценности, хотя это вовсе не сундуки с серебром.
* * *
Речь идет о пещере известной. И я, признаться, тоже давно мечтал в нее заглянуть.
Главный хранитель пещеры (любящий ее и знающий не хуже собственного дома), местный житель Саша Антонов постучал камнем по заржавевшим замкам, оглядел — подходяще ль обуты? — и мы оказались под каменным сводом.
Это не была нора, ведущая в подземелье. Это был громадный торжественный вход («портал» — назвал его Саша), обещавший нечто столь же объемное и значительное.
Из самой пещеры текла торопливая речка. («Шульган, — сказал Саша, — это она, работая тысячи лет под землей, соорудила пещеру».)
Прощально, словно бледная занавеска, мелькнул за спиною рассеянный солнечный свет, и в темноте мы сразу притихли. Сашин фонарь выхватывал глыбы острых и скользких камней, под ногами блестела жидкая глина, в подставленную ладонь сверху падали частые капли воды. Помогая себе руками, мы едва поспевали за Сашей. Лучик света от фонаря то упирался в нависающий каменный потолок, то терялся в пространстве, не достигая высокого свода. Подобно тому как речка имеет то узкое русло, то широкие плесы, пустота под землей то тянется коридором, то образует вдруг необъятную гулкую полость.
— Зал Хаоса… — Луч фонаря обегает громадные глыбы камней. Мы говорим «да…» и Саша, довольный произведенным эффектом, ведет нас дальше. Залов в пещере много: Арочный зал, Бриллиантовый, Хрустальный, Радужный, Водопадный. За два часа путешествия обойти их все невозможно. И нам остается лишь позавидовать тем, кто неспешно обошел все чертоги и имеет полное представление о пещере.
Однако и за два часа увидели мы немало.
Увидели толщи знаменитых сталактитов и сталагмитов, увидели кружевные натеки кальцита на сводах пещеры, увидели стены, по которым блестящим холстом струилась вода, мы подымались по шатким металлическим лестницам круто вверх, на третий этаж пещеры. В каком-то месте, притихнув, слушали, как в тишине подземелья с секундной точностью со свода вниз падали капли воды.
Главной точкой всего маршрута был зал Рисунков. Тут Саша дал волю своему красноречию, призывая представить, как многие тысячи лет назад «вот тут примерно, на этом вот камне, сидел первобытный художник в звериных шкурах и охрой на этой вот стенке рисовал волновавшие его образы… Вот видите лошадь?» Луч фонаря уперся в плоскую стену, но дробное освещение и блестки натеков мешали увидеть знаменитую, широко известную теперь лошадь. «Да вот же она!» Взглядом следя за указкой, мы увидели лошадь. И теперь она, уже не теряясь, стояла перед глазами, красноватая, слегка размытая в очертаньях, подернутая налетом солей, лошадь времен, называемых в истории людей палеолитом. Рядом с лошадью в «каменном эрмитаже» сквозь корку натеков проглядывали очертания мамонта, носорога и отдельно еще — головы этих животных. Всего семь рисунков, ценность которых определяется очень коротко — «они бесценны».
Обратный наш путь был более скорым, хотя по пещере быстро ходить опасно. На солнечный свет мы вылезли перепачканные глиной, слегка намокшие, с небольшими ушибами, но, конечно, счастливые. И Саше, запиравшему входы, я сказал откровенно, что вполне понимаю ребят, которые осаждают пещеру, и не строго бы их судил.
— Я тоже их понимаю, но так вот случилось, есть указание: стоп, и ни шагу! Кроме замков, говорят, надо еще и пломбы…
* * *
Капова пещера на Южном Урале — одна из самых известных и знаменитых в нашей стране.
Название грандиозному подземелью дали наросты кальцита, очень схожие с капом древесным. Но не менее интересно и другое предположение: пещера для древних охотников была убежищем и святилищем — капищем.
Местные люди, живущие на реке Белой, знают пещеру тысячи лет. В книжное описание она попала в 1760 году после обследования ее Петром Рычковым (журнал «Ежемесячные сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие»). С тех пор интерес к пещере не ослабевает. Для «пользы и увеселения» ее посещают ученые и любознательные люди, местные жители показывают ее приезжающим как угощение.
Более двух столетий подземелье измерялось, исследовалось, описывалось. Издано много книг и статей о пещере, маршруты к пещере и по пещере входят в туристские путеводители. Однако поныне не все известно о подземелье. В 1959 году в пещере были открыты никем до того не замеченные рисунки людей каменного века. Рисунки стали сенсацией в археологии. Считалось, что только в Европе (во Франции и Испании) есть подобные памятники древнейшей культуры людей.
Оказалось, пещерные люди «умели рисовать» также и на Урале.
Подземный «эрмитаж» сделал пещеру еще более привлекательной. По реке Белой в последние двадцать лет утвердился один из самых популярных в нашей стране туристских маршрутов. Пещера на этом пути стала главным местом паломничества. И возникло, естественно, беспокойство за судьбу и пещеры, и прилегающей к ней живописной природы.
Законами РСФСР и Башкирской автономной республики пещера и примыкающий к ней район были объявлены заповедными. Посещение подземелья попытались кое-как упорядочить.
А в Уфе родился проект создать близ пещеры туристский комплекс (бетонированная дорога, энергетическая линия, площадка для вертолетов, стадион, гостиница, хозяйственные постройки, иллюминация подземелья). Проект дорогостоящего предприятия, можно предположить, рождался под впечатлением коммерческого успеха кавказской Ново-Афонской пещеры (билеты продаются на многие дни вперед).
Воплощение уже сделанного проекта в бетон и камень, однако, затормозилось по той причине, что даже только по Белой идущий туристский поток стал «размывать» уникальные ценности подземелья — колят и уносят на память тысячелетние натеки солей; на камнях запестрели надписи и рисунки, от которых в негодование приходят не археологи только. Что касается древних бесценных рисунков (им 40 тысяч лет!), то возникла угроза их быстрой утраты. Нарушение светового и температурного режимов при массовых посещениях, а также акты прямого варварства всполошили комиссию археологов. Она потребовала закрыть пещеру. Пещеру закрыли, выделив Башкирскому заповеднику штат охраны из четырех человек.
И вот уже четыре сезона длится изнурительная война — туристы ведут осаду; заповедник, изнемогая, обороняет пещеру. И все жалуются: туристы — на охрану, охрана — на туристов, ученые — на туристов и на охрану. И вместе с тем оживился как будто уфимский проект — провести к пещере дорогу и сделать большое туристское стойбище прямо у подземелья. «Мы не знаем, как лучше выйти из положения, — признались в Москве в управлении заповедников.
— Очень просим: посмотрите на месте и скажите свое сужденье».
* * *
Разумное разрешение запутанных сложностей, разумеется, существует. И сделать все можно с учетом всех заинтересованных сторон.
Первое, от чего надо бы уберечься, — от добавочного усложнения проблемы. Усложнения эти таит уфимский проект. Зачем нужен еще один туристский канал к заповеданной территории, если даже один существующий (по реке Белой) создал ситуацию кризиса?
В начале 70-х годов имела хождение мысль, что заповедники, мол, надо «открыть для людей».
Что из этого вышло, сейчас в обсуждении не нуждается. Масса туристов и экскурсантов любой заповедник способны обратить если и не в пустыню, то в нечто такое, что заповедником называть уже невозможно. Исправлять такие ошибки — дело нелегкое. Я помню, сколько сил потратил Окский государственный заповедник для ликвидации базы туристов, которую он опрометчиво приютил у своей территории. Шум, мусор, постоянные нарушения всех режимов охраны природы… Бороться с этим — выше сил и возможностей заповедника. Выход был только один — ликвидировать базу. Но попробуй ее ликвидировать, если она построена, если вложены средства, если существование базы значится в сотнях разных бумаг. Пришлось написать многие ходатайства (я принимал в том участие), заповедник пошел на выплату крупной суммы отступных денег, прежде чем очаг разрушения заповедности был ликвидирован. Зачем же создавать такой же очаг у Башкирского заповедника, у самой его жемчужины, справедливо названной бесценным памятником природы?
Составлявшие проект базы, разумеется, позаботились, чтобы деньги, запроектированные для строительства, не только окупились, но чтобы пещера стала доходным местом. Но какой ценой этого можно достигнуть? Максимальным искусственным привлечением людей! Иллюминация пещеры, превращение ее в сугубо зрелищное место дали бы, наверно, какие-то деньги. Новое это дело? Нет. В Соединенных Штатах я опускался в две такие пещеры. Скажу откровенно: толпы людей у входа, торопливое, рассчитанное по минутам пребывание многочисленных групп под землей и пресловутая иллюминация (Малиновый грот, Голубой, Золотой) оставили ощущение дешевого пошловатого балагана. Природы никто там не видел.
Это был вариант луна-парка с эффектами, которых можно достигнуть, даже не опускаясь под землю — Диснейленд прекрасное этому доказательство.
Пещера в Новом Афоне тоже иллюминирована и приспособлена к посещению массой людей. Дело вкуса — восторгаться эффектами освещения в ней. Но подобный подход оправдан хотя бы тем, что кавказская эта пещера расположена в зоне массового скопления людей, жаждущих зрелища. Другое дело — Урал. Люди едут сюда отдохнуть от огней и «городского благоустройства», испытать радость общения с природой, еще не тронутой человеком. На этом пути приготовить им световой балаган было бы просто кощунством, не говоря уже о том, что от света неминуемо пострадали бы доисторические рисунки.
Нелишне напомнить еще и о том, что любое чудо природы поражает и впечатляет нас лишь в случае не слишком легкой доступности.
Чудо, к которому можно подъехать вплотную и глянуть на него с сиденья «Жигулей», быть чудом перестает. Не забудем также пчелу-бурзянку — один из важнейших объектов заповеданной зоны. Она не терпит близкой человеческой суеты с огнями, вертолетами, гостиницей, стадионом. С любой стороны посмотреть, реализация существующего пока на бумаге проекта была бы очень серьезной ошибкой. И, конечно, особое право на вето в подобных проектах имеют ученые. Капова пещера хранит несомненные ценности для науки. Утратить их «увеселения ради» было бы непростительно. И решительность археологов удивления не вызывает.
Однако можно понять и туристов, среди которых, конечно, не каждый — варвар. Увидеть пещеру для многих плывущих летом по Белой было мечтой. Значит, надо найти пути примирения ученого и туриста. Путь такой, мне кажется, существует. Я обсуждал его с Александром Антоновым и молодым директором заповедника Владимиром Беляниным. Черта примирения лежит не у линии нынешней стражи, а глубже, примерно в ста пятидесяти метрах от входа в пещеру. Сюда следует перенести запор со всеми замками (и пломбами, если нужно!). Природные условия пещеры способствуют этому как нельзя лучше — тут пролегает температурный барьер подземелья, тут есть перемычка, удобная для запора. Таким образом природный музей приобретает «запасник», доступный только ученым и специалистам — спелеологам, а туристы — законное право входа в пещеру.
Для большинства туристов 150-метрового путешествия с фонарем вполне достаточно (Саша: «И вымокнут, и в глине испачкаются, и страху наберутся»). Все остальное о пещере можно было бы узнать, выйдя из нее на лужайку, в небольшом, но хорошо оборудованном музее (план и макет пещеры, цветные диапозитивы с большого маршрута, копии наскальных рисунков, необходимые справки). Такой музей заповеднику могли бы помочь спланировать и оборудовать археологи, управление заповедников могло бы выделить для этого нужные средства, да и небедные профсоюзы, по чьим путевкам приезжают туристы на Белую, могли бы внести свою лепту в разумное разрешение спора. Таков компромисс, кладущий конец никому не нужной, никого не устраивающей войне у входа в знаменитое подземелье.
Разговор пространный по этому частному случаю уместен, мне кажется, потому, что за этим конфликтом стоит явление характерное.
Замечательные памятники природы, уникальные заповеданные ценности становятся жертвами своей популярности. Уберечь их можно, только разумно регулируя и регламентируя паломничество. И компромисс, заключенный в грубоватой, но верной старинной мудрости «и волки сыты, и овцы целы», во многих случаях может быть спасителем.
Фото автора.
На днях я проделал маленький опыт: пятерым разного возраста людям задал один и тот же вопрос: где родился Пушкин? Трое недоуменно подняли брови: как где? — в Михайловском…
Пушкин родился в Москве. Но деревенька не случайно держится в нашей памяти как место рожденья поэта, очень уж многое в поэтическом облике Пушкина связано с этой деревней.
Не будь Михайловского в жизни поэта, мы наверняка бы знали иного Пушкина. Несомненно, иного.
Не по своей воле оказавшийся в деревенской глуши, двадцатипятилетний Пушкин положенье свое вначале нашел ужасным. «В первые дни ссылки деревня показалась Пушкину тюрьмой.
Бешенству его не было предела. Все его раздражало. Он хандрил, скандалил, бывал во хмелю… Уединенный дедовский дом казался ему пещерой, а сам он отшельником. Его пугали лукавые сны и печальные мысли…» Но проходит немного времени, и вдруг все меняется коренным образом: «он стал чувствовать себя в деревне, как у бога за пазухой». Что же случилось?
Ответ на этот вопрос для нас существует со школьной скамьи. С прополотого разлинеенного петербургского огорода молодое, непокорно вьющееся растение брошено было (авось зачахнет!) в глухое, диковатое место. Но растение поболело лишь малость. Молодыми корнями оно вдруг почувствовало надежную плодородную землю. И все остальное на открытом ветру пространстве — дождь, солнце, снега, соседство диких трав и цветов — дало поселенцу мощную силу. Растение буйно зазеленело и расцвело. Курьез, но сегодня мы должны быть почти благодарны царю Александру за ссылку молодого Александра-поэта в глухую деревню.
Он там как будто второй раз родился…
Примерно так я, помню, писал в сочинении, оцененном за прорехи в грамматике тройкой, но отличенном устно «за образность и понимание сути». Наш доброй памяти учитель литературы Николай Васильевич Ларченко не уставал говорить: «Любите деревню. Поэты вырастают в деревне». В доказательство он называл российские деревеньки и первой — Михайловское.
Михайловское в судьбе Пушкина было сначала местом изгнания, потом реально существующим Лукоморьем, потом убежищем, надежным жизненным тылом и, наконец, «милым пределом». Вблизи Михайловского, в Святогорском монастыре, весной 1836 года Пушкин хоронил мать. Незадолго до кончины она со слезами просила увезти ее тело из Петербурга.
Словно предчувствуя и свой уже близкий конец (до января 1837 года оставалось несколько месяцев) и размышляя грустно, где упокоиться, Пушкин купил себе место на кладбище. В книге приходов-расходов Святогорского монастыря за 1836 год есть запись: «Получено от г-на Пушкина за место на кладбище 10 рублей…»
Можно представить себе этот последний приезд поэта в дорогие места. Можно представить, какие думы одолевали затравленного жизнью и беспредельно любящего жизнь еще не старого человека. Он чувствовал, что в последний раз видит милые сердцу пригорки, речку, сосны, облака, деревеньки, летящих с юга на север птиц. Наверное, он очень хотел, чтобы память о нем была связана с этим углом России.
Еще раз Пушкин вернулся сюда лежащим в гробу. Возок с печальной поклажей сопровождал окоченевший от горя и от мороза «Савельич» — дядька поэта, спутник всей его жизни Никита Тимофеевич Козлов, так же дорогой для Пушкина человек, как и няня Арина Родионовна.
(Дядька с няней состояли в родстве — Никита Тимофеевич был женат на ее дочери.)
Из Святогорского монастыря, где после холодной дороги поставили гроб, дядька побежал в Михайловское с последней службой для дорогого ему человека — звать михайловских мужиков рыть могилу. И загудел колокол. Тот самый, в который, забираясь на колокольню, так любил звонить Пушкин в золотые (ссыльные!) годы пребыванья в Михайловском. Было это ровно 145 лет назад, в студеном феврале 1837 года…
Гете, кажется, говорил: если хочешь узнать поэта, побывай у него на родине. Думаю, иностранец удовлетворится и много поймет, если ему покажут Москву со словами: Пушкин родился тут. Пушкин так велик, что самым первым из всех нас имел бы право сказать, окинув взглядом пространства, на все четыре стороны лежащие от Москвы: это моя Родина.
Но поскольку большие явления, как и большая река, начинаются все же с малого — с ключа, с родника, с ручейка, нас, соотечественников поэта, как магнитом притягивает деревенька Михайловское, шутка ли — более миллиона паломников в год! Более миллиона. И так ли уж велика ошибка, когда говорят: Пушкин родился в Михайловском?
* * *
Заметки эти — следствие только что прочитанной книги.
Немало найдется людей, прочитавших все, что написано Пушкиным. Немного найдется людей, знающих все, что написано о Пушкине.
Литература о великом поэте безбрежна. И каждый год появляется что-нибудь новое. Нарядная, еще пахнущая печатной краской книга «Пушкиногорье» — большой обстоятельный рассказ о Пушкине, обо всем, что его волновало, радовало и вдохновляло во время жизни в Михайловском, о том, как живет Михайловское и все Пушкиногорье сегодня, о том, как все тут было порушено во время войны и как восстало из пепла. Эта книга — о людях, знавших поэта при жизни, и о тех, кто приходит поклониться ему в ныне бегущие дни. Книгу я закрыл с сожаленьем, что она кончилась (часто ли так бывает?), с благодарностью Пушкину и тому, кто поведал о нем.
Как определить жанр этой книги — повесть? путеводитель? исследование? мемуары? По отдельности — все неточно, а вместе — то в самый раз. Автор книги соединил в себе историка, литературоведа, музейного работника, экскурсовода, бытописателя-краеведа, тонкого знатока природы, сердечного друга поэта и, наконец, литератора, у которого «легкий домысел парит над всем открытым, увиденным и познанным в ходе долгой жизни в сельце Михайловском».
Не новостью будет сказать, что Пушкину очень повезло на своего преемника в нынешнем Михайловском. Имя этого человека — Семен Степанович Гейченко — стало по справедливости славным. Если бы «юноше, обдумывающему житье» надо было привести пример цельной, осмысленной, плодотворной, а потому и счастливой жизни, я бы немедленно вспомнил Семена Степановича. В Михайловском он живет уже во много раз дольше, чем сам Александр Сергеевич, — почти сорок лет. И все эти годы неустанных поисков и труда отданы памяти Пушкина. Книга «Пушкиногорье» рассказывает, что тут увидел автор, еще молодой тогда Семен Гейченко, после ухода с псковской земли войны.
Казалось, что все потеряно безвозвратно: дом поэта фашисты сожгли, усадьбу разрушили, знаменитый вдохновлявший Пушкина парк изрыли окопами и утыкали минами, спилили для блиндажей вековые деревья («сорок тысяч сосен»), заминировали могилу Пушкина. С этого нуля в 1945 году началось возрожденье Пушкиногорья. Все, кто сумел побывать в Михайловском, знают итоги этих трудов. Прочитавший книжку увидит, как шло возрожденье.
Нелегкое дело — по случайным рисункам, по описаньям, воспоминаньям, осколкам, обломкам восстановить прошлое. Но пройти добросовестно этот путь — лишь половина дела.
Нередко реставрация старины подобна восковой кукле — все до мелочи точно, похоже, однако холодно и мертво. «Заставить говорить вещи, постройки, дорожки, деревья!» — такую задачу поставил перед собой Гейченко в Пушкинском заповеднике. И все, кто бывал там, знают: эта высокая цель достигнута. Опыт Гейченко сейчас перенимается, изучается. Пушкинский заповедник стал эталоном музейного дела. Книга Семена Степановича посвящает нас в тайны «одушевленья вещей» и всего, что могло окружать жившего тут полтора века назад дорогого нам человека.
Сам Александр Пушкин, конечно, очень помог Семену Гейченко. Стихи поэта, написанные в Михайловском, и отголоски деревенского житья в более поздних стихах служили «справочником» и точным камертоном в воссоздании пушкинской атмосферы. Однако в делах реставратора есть вещи, подобные кладу без какого-либо свидетельства, где он зарыт.
Таких кладов Гейченко откопал множество. Например, куст сирени, увиденный им случайно в диком густом лесу, заставил подумать: сирень обычно растет у постройки, не тут ли стояла часовня, о которой написано: в «часовне ветхой бури шум, старушки чудное преданье…»? Стали искать. «Нашли куски старых бревен, доски, оконное стекло, кованые гвозди, медные старинные монеты и… разбитую гончарную лампаду». Это лишь эпизод (превосходно описанный в книге!) долгой и кропотливой работы, в которой мы чувствуем очень усердный труд, сопряженный с мудростью жизни и знаниями, но также и вдохновенье творца, глубоко постигшего личность и судьбу Пушкина.
Книга «Пушкиногорье» — повесть о двух жизнях в Михайловском: о жизни Пушкина и о жизни хранителя его памяти. Обе сплетены воедино, и обе нам одинаково интересны.
Семен Степанович не только воссоздал и сберег в Михайловском «мир Пушкина», он неотлучно живет в этом мире. Друзья не однажды склоняли уже немолодого теперь человека сменить «первобытное житье» в рубленом доме с печью на жилье с нынешними удобствами неподалеку от Михайловского. Но ответ был всегда одинаков: «Приобрету — вот столько.
А потеряю безмерно». И много лет по сей день Семен Степанович, проснувшись утром, чистит снег у порога, идет с ведрами за водой, топит печь… — ведет деревенскую жизнь, какая так много дала поэту и которая много дает для постиженья его. «Я тут как домовой — все знаю. Знаю, в какое окошко заглянет первый луч солнца, знаю, какая птица первая утром подает голос, знаю, какие звери наследят ночью (иногда я вижу этих зверей и думаю: вот так же видел их Пушкин), знаю, как воет вьюга в трубе, иногда мне кажется: слышу, как в росную зорю растет трава…»
«Это мог видеть Пушкин… Это Пушкин мог слышать», — любит говорить Семен Степанович своему деревенскому спутнику. «Вот иволги… Скажи-ка, при Пушкине они пели иначе? А зяблик, сорока? И скрип этих сосен… Все было так же!»
Семен Степанович верно и глубоко понял, какое место в жизни Пушкина тут, в Михайловском, занимала природа. И он заставил природу заговорить, сделал ее едва ли не самым главным «экспонатом» музея-заповедника. Уже на пути к дому мы слышим разноголосый хор птиц, зимой на снегу видим следы лесных обитателей, следы гусей, собаки, кота, летом ветер в доме колышет занавески на окнах, в комнатах пахнет цветами, деревом, спелыми яблоками, на старом кресле в июле лежит букетик увядающих васильков, а в августе будут лежать ромашки. Все подлинно и естественно, все наполнено жизнью. Приходящим сюда кажется: Пушкин здесь, он отлучился лишь на минуту…
В книге просто и интересно рассказано, как достигалась эта магия подлинности, как ненавязчиво приходящим сюда внушается: «Все даже самое значительное на земле питается обыкновенными жизненными соками».
Книга «Пушкиногорье» дает возможность побывать в заповеднике, не приезжая в него. Кое-что в таком «посещении» мы теряем, но очень много в этом книжном знакомстве с пушкинским миром и преимущества. Пушкин не был домоседом, он исходил и изъездил верхом большую округу, бывал в церквах, на ярмарках, на крестьянских дворах, «в дымной хате рыбака», в помещичьих усадьбах, на постоялых дворах, водяных мельницах. Быт времен Пушкина Семен Степанович изучил превосходно и умеет показать его в сочных красках и точных звуках («Топая, как лошадь, поп вошел в комнату»).
Он показывает эту жизнь в очень интересных для нас подробностях — чем торговала лавка, что ели, во что одевались, какие песни играли, что росло в огородах, какое варили варенье, как выглядел табор цыган, какими были кулачные бои…
И люди! Не всякий роман вмещает в себе такое число колоритных и ярких фигур. В отличие от героев литературных эти существовали реально. Пушкин их знал, оставил о них свидетельства, либо сами они (например, игумен Святогорского монастыря Иона с его колоритным талантливым дневником на «сахарной синей бумаге») оставили свидетельства о поэте и о его времени. Няня Арина Родионовна, дядька поэта Никита Козлов, отец, мать, друзья, царь Николай — все предстают в книге живыми, ярко очерченными людьми.
Не упустил возможности автор «Пушкиногорья» поговорить (и бережно сделать запись бесед!) с людьми «дотелевизионного» поколения, говорившими образно, ярко и точно.
О Пушкине они знали от своих предков, и, возможно, не все было ценным в рассказах-легендах. Но послушайте, как говорил один из этих людей, названный в книге «дед Проха» («Умер дед Проха весной 1946 года, когда всем нам было трудно жить»). Вот как дед говорил:
«…У меня в деревне Савкино байня дюже хорошая. Без трубы, одна каменка. Топлю я ее, покуда от ней не пойдет вопль и она не станет сладкая. Тогда я открываю в потолке душник и выпускаю зной, беру веник и иду мыться. Хорошо драть свое естество веником, когда оно еще не умылось. Иногда хожу в байню не один, а два раза. Зайду, попарюсь, обомлею, потом уйду в избу. Ежели воды и тепла много, то обязательно схожу в баньку пострадать еще разок. Не пропадать же такому веселью и прелести. Ежели сам второй раз не схочу идти, гоню жену, а сам иду квас пить. Выпью шесть-семь кружек, успокоюсь — и на печь… От моей байни я имею одну восторженность и сладость во всем теле… Без байни как без порток — тоскливо и простудно!»
А, каково?! Савкино — это деревня, где Пушкин бывал очень часто. Мог он слышать такую вот речь? Несомненно! Вот они, соки, питавшие гения, истоки его народного языка.
Сам автор «Пушкиногорья» тоже принадлежит к поколению «дотелевизионному», и весь язык книги — образец яркой народной речи, точный, благоухающий русский язык, каким сегодня, увы, не пишем.
Интонация книги простая и задушевная.
Мы чувствуем человека, который «с Пушкиным на дружеской ноге» подлинно. Временами автор озорничает, как Пушкин, но всюду мы ощущаем трепетную любовь, понимание и уваженье поэта, чувствуем: друг Пушкина, как добрый Савельич, постоянно с ним рядом, постоянно на страже его немеркнущих мыслей, неувядающих чувств.
Хорошая книга! Как зрелый плод доброго дерева, она полна солнца, всяких полезных для души читающих «витаминов», а урони во взрыхленную почву семечки из плода — непременно будут хорошие всходы.
Давний житель Михайловского, поставив последнюю точку в одном из трудов, созданных в деревеньке, радостно восклицал: «Ай да Пушкин, ай молодец!» Поэту было в тот радостный час двадцать шесть лет. Хранителю его света и очага сегодня в три раза больше. Возрасту свойственна сдержанность. «Слава богу, окончил, успел», — сказал Семен Степанович, отдавая книгу издателям. Сейчас эта книга на пути к читателю. И можно позавидовать всем, кто встретится с ней.
* * *
В нашем издательском деле «Пушкиногорье» — тоже событие. Найдена форма книги, хорошо сочетающая в себе литературу и документы, большие объемы текста и обилие прекрасных цветных фотографий. Этой книгой в «Молодой гвардии» обозначился ряд изданий со словом Отечество на обложке. Нетрудно предвидеть, какой плодотворной может стать эта линия. Воспитание любви к Отечеству, глубокое познание истории и культуры страны, ее природы и священных ее уголков — насущная наша забота. Вслед за книгами ЖЗЛ и «Эврики», сделавших славу издательству, серия «Отечество» может стать магистральным многолетним изданием. Книга Семена Степановича Гейченко о пушкинских родниках — прекрасный образец в начале благородного и благодарного дела.
Фото из архива
Мороз под сорок. Снег сначала по пояс, а в зарослях, к берегу ближе, — по самые плечи. Движенье — со скоростью черепахи. Зато какая награда! На звуки нехитрой песни («Фью-цы-цы, фью-цы-цы!») дойдя до каньона речки Шульган, я вижу птицу, о которой много слышал и много читал, но первый раз встретил.
Оляпка… Птица сидит на покрытом инеем камне у водопада. Брызги воды ледяным бисером оседают вокруг.
То ли по природной привычке, то ли от волненья, что видит рядом с собой человека, оляпка, как заводная игрушка, смешно приседает, сопровождая движения песней.
Оляпку зовут кое-где водяным воробьем. Но почему? Ни в облике, ни в повадках воробьиного нет ничего. Будь подлиннее хвост и будь оляпка крупнее телом, принял бы ее за дрозда. Но хвост у певуньи напоминает хвостик крошки-крапивника — задорно торчком вздернут кверху. Изящен наряд у оляпки — куртка бархатно-черная, манишка белизною поспорит со снегом. И странно плясунья меняет форму: то похожа на шарик с головкой, а то вдруг становится веретенцем — точь-в-точь барсучок-поползень.
В веретенце моя знакомая обращается сразу, как только прыгает с камня на мокрую гальку и начинает проворно ворошить ее клювом.
Охотясь за козявками и жуками, она забредает в речку. И вдруг, не замедляя резвых движений, уходит под воду.
Вода в текущем из пещеры Шульгане кристально чистая. Все же мне видно лишь темную тень оляпки и перламутровый шлейф из пузырьков воздуха, отмечающий ее бег под водой.
Движенья те же, что были на отмели, и добыча, как видно, та же: козявки, личинки. Но вот попалась, кажется, рыбка величиною со спичку. С этой сверкнувшей на солнце добычей охотник выбежал из воды, порхнул на камень, и вот он уже превратился в черный с белой отметиной шарик. И успокоенно задремал.
У меня от мороза онемел нос, руки не слушаются, фотокамеру, чтобы не отказала, держу за пазухой. Приятель мой наверху, над Шульганом, слышу, пляшет на месте — замерз. А оляпка после хождения под водой сладко дремлет.
Две птицы поражают воображение человека на зимнем холоде. Клест, который именно в это суровое время выводит птенцов, и оляпка, «по морозу ходящая в воду за пищей».
Оляпка не принадлежит к привычным для нас водным и водоплавающим птицам (гуси, утки, поганки), у нее на лапках нет перепонок. Оляпка, подобно дроздам, трясогузкам, скворцам, добывала когда-то свой корм на суше, предпочитая, как видно, берега речек. Забредая иногда ~в воду, она приспособилась постепенно полностью погружаться в нее. Оперенье оляпки приобрело необычайную плотность и обильно смазано жиром — тело птицы в воде остается сухим. Ноздри у птицы закрываются клапанами, а уши — складками кожи. Водолаз в полной форме!
И вот живет оляпка теперь исключительно у воды и лето, и зиму, выбирая потоки, не скованные морозом. Такую воду встретишь зимою только в горах и предгорьях. Но старики говорят, что жили оляпки раньше и на равнинах — у водяных мельниц. Возможно, этим объясняются редкие, удивляющие орнитологов залеты птичек в равнинную полосу.
В горах и предгорьях почти любая незамерзшая речка, любой ручей обжиты оляпками.
Корма в воде на зиму хватает едва. Потому вопрос территории для оляпки — наиважнейший.
Зимует оляпка почти всегда в одиночестве, и лишь к весне ближе образуются на ручьях парочки.
Такое сообщество я и встретил в южно-уральских предгорьях на речке Шульган. Птицы, кажется, отводили душу после долгого одиночества — покормившись, они носились вперегонки над самой водой, повторяя все изгибы прихотливой речонки.
…До сих пор стоит в ушах скрип морозного снега, журчанье воды и веселая бодрая песенка «Фью-цы-цы! Фью-цы-цы!» — песенка водолаза-оляпки.
Фото из архива
«Меня грозятся убить…» — писал он в последнем своем письме. Я хорошо понимал, насколько реальна эта угроза в пустынных калмыцких степях. Ночами при свете фар браконьеры убивали сайгаков десятками, пока не наполнится кузов грузовика. Инспектор-охотовед Улдис Кнакис твердо встал на пути этих разбоев.
И развязку можно было почти предвидеть. Улдис был человеком неробким, честным и твердым, а те, кто грабил степи, были алчны и беспощадны.
Стычка произошла сентябрьскою ночью. Улдис, выследив браконьеров, стал их преследовать. Из кузова грузовика его машину осветили слепящей фарой. Началась перестрелка. Улдис стрелял по шинам автомобиля, браконьеры целились прямо в сердце и не промахнулись…
Смертельная рана Улдиса Кнакиса до сих пор кровоточит и в сердце у всех, кто знал этого человека. Это была жертва не слепого случая. Это была смерть в бою, когда сошлись непримиримые силы, обозначенные сегодня не только фронтом охраны природы. Это была схватка людей, по-разному толкующих старую мудрость «живем один раз». Честный, смелый и благородный Кнакис, не соблазнившись после блестящего окончания иркутского института легкой научной карьерой, жил в казенном степном домишке, где печь топилась отслужившими, собранными в степи автомобильными покрышками и постель накрывалась шинельного сукна одеялом. Его счастьем была природа, которую он понимал, любил и охранял не только по долгу нелегкой, сознательно выбранной службы, но и потому, что был убежденным ее защитником, потому что видел в ней одну из высших ценностей жизни, народное добро, взывающее к защите. И он от боя не уклонился. «Живем один раз, и жить надо достойно…» — писал Улдис Кнакис друзьям.
Его противника, его врага в лицо мы не знаем. Он скрылся. И этот человек живет среди нас. Газета с упоминанием Улдиса, возможно, попадется ему на глаза, возможно, он вздрогнет, а может быть, ухмыльнется: «Живем один раз…» Три этих слова он понимает совсем иначе, чем Кнакис. Мир житейских его интересов и понимание ценности жизни лежат далеко от той печки, которую Кнакис в полупустыне топил отслужившей резиной. Рви, греби под себя, хватай, тяни поскорее — вот его философия. Он ее исповедует убежденно, со взведенным курком против тех, кто станет у него на пути. Одинока ль эта фигура? Если бы так…
Все мы видим: замки, запоры, запреты, законы, мораль не служат препятствием для жирно живущего паразита, он научился изощренно все обходить, он знает ходы, лазейки и недогляды и особенно нагло ведет себя там, где охрана добра затруднительна, запущена, где добро соблазнительно плохо лежит.
Богатства природы относятся к ряду ценностей, охранять и беречь которые очень непросто. На степь, где пасутся сайгаки, на лес, на таежную нерестовую речку замок не повесить. И потом соблазны запустить руку в кладовую природы приняли угрожающие размеры.
Редкий номер газеты сейчас обходится без сообщений о браконьерстве — о вооруженных стычках, об использовании современной техники для грабежа природы, о судах, снисходительных к браконьеру, о причастности к браконьерству должностных лиц.
На что покушаются? «На все, что бегает, плавает и летает», — сказал мой друг Борис Алексеевич Нечаев, пресекший в последние несколько лет пятьсот с лишним вооруженных вторжений в угодья, где он успешно разводит фазанов и зайцев. «Поражаюсь жажде в обход закона застрелить зайца. Отбираю ружья, штрафую, предаю гласности имена — все равно лезут! Но это случай, когда лезут не за наживой: просто чешутся руки взять зайчишку на мушку и оставить с носом бдительного Нечаева. А вот примеры больших грабежей.
В Красноярском крае некие Сухов и Сидоренко убили в прошлом году без малого сотню ондатр. (Помножьте все это на стоимость шапок, и вы ощутите размер обогащения.)
В. Хлебников, запустив лапу в Алтайский государственный заповедник, отловил шестьдесят соболей. Дело дошло до того, что стали стрелять уже зубров. Этих почти исчезнувших с лица земли животных ценой огромных многолетних усилий и немалых затрат в нашей стране отвели от линии вымирания. Каждое животное было на особом счету, каждый новорожденный зубренок заносился в специальную родословную книгу. Возрождение зубров стало гордостью нашего государства, наших зоологов, нашего народа. И вот зарегистрировано уже несколько случаев преступной охоты на зубра. Последний случай: трое людей (О. Торба, X. Чачибая, Р. Барганджия) в лесу Кавказского заповедника убили семь зубров и на вертолете увезли мясо в курортную зону… на шашлыки. Я знаю ученого, который слег при этом известии — всю свою жизнь старик посвятил возрождению зубра. «С чем сравнить злодеянье?! — говорил он, хватаясь за грудь. — Представим, чья-то рука поднялась растащить деревянную церковь в Кижах на дрова. А ведь случилось злодейство именно этого ряда. Зубров — на шашлыки!..»
Более «рядовую» добычу — лосей, сайгаков, оленей, косуль, медведей — бьют повсеместно. (В Приморском крае, действуя в паре, браконьеры М. Корнеев и В. Журавский в прошлом году уложили из карабинов 33 (!) оленя.)
Особое распространение получило механизированное браконьерство. Животных бьют с вертолетов (такие сигналы поступают с Камчатки, Чукотки, из Пермской области), с вездеходов, снегоходов. И повсеместной стала ночная автоохота с фарами. Ослепленные светом животные становятся легкой добычей. Зачастую кабанов, оленей даже и не стреляют, а просто сбивают машиной.
Читатель вправе спросить: а как же охрана? Разве не существует специальная служба контроля охоты и пресечения беззаконий? Существует. Только за прошлый год и только по Российской Федерации задержано около 70 тысяч браконьеров и отобрано при задержании 20 тысяч единиц огнестрельного оружия. Легко представить себе, сколько драматических столкновений было при этом. И все же пресечения, отраженные в цифрах, — стакан воды на пожаре.
Огромное число преступлений в природе остается нераскрытым, незамеченным или «покрытым» охотинспектором — сплоховавшим, уступившим угрозам или нашедшим общий язык с браконьерами.
Не спешите, однако, с негодованием. Человек на должности этой стал сегодня фигурой почти драматической. Нередко на миллионы гектаров угодий один охотинспектор противостоит сотне-другой нарушителей и откровенных грабителей. «Только половина работников охотнадзора обеспечена транспортом» (данные Главохоты РСФСР). Браконьер же действует на мотоцикле, на гусеничном вездеходе, на «газике», грузовике, вертолете. Вооружение у браконьера безотказно надежное: ружье, карабин, самодельные большой убойной силы винтовки.
И представим себе обстановку, в какой происходит столкновение браконьера со стражем законности и порядка. В городе милиционер преследует преступника необязательно вооруженного. Охотинспектор имеет дело с человеком вооруженным всегда. И в обстановке «с глазу на глаз», в местах безлюдных, глухих, где на помощь рассчитывать не приходится. Очень часто задерживать браконьера приходится ночью, а решившийся на грабеж всегда десятка неробкого — на мушку одинаково смело берет и оленя, и человека… Кто хочет пойти в охотинспектора?.. Не много желающих. Не будем, стало быть, удивляться, что не все состоящие на этой должности ей соответствуют.
И все же немало людей, которые честно едят нелегкий охотинспекторский хлеб. Их добросовестная работа граничит с подлинным героизмом. Но что происходит с героями? Мы их чествуем, награждаем, однако нередко с горькой припиской: посмертно. Что ж, эти люди менее расторопны, чем браконьеры, неметки, несмелы, малорешительны? Нет. Просто разное положение в момент схватки у браконьера и у этих людей. Улдис Кнакис, напомним, стрелял по колесам автомобиля, его же неизвестный убийца бил наповал. И эта ситуация характерная. Соблюдая инструкцию по применению оружия, охотинспектор упускает секунды, которых браконьеру всегда хватает, чтобы выстрелить первым.
А бывает ли «потерпевшей стороной» браконьер? Изредка это случается. Но охотинспектор и тут попадает в положение незавидное. В глазах мечтающих поживиться это «изверг», стрелявший из-за какого-то кабана.
«Извергу» угрожают сжечь дом, подстерегают на глухой тропе, грозятся изувечить его детей.
Но хуже другое. Суд, неизбежно возникающий в случаях столкновений, очень часто, если даже инспектор действовал в рамках инструкции, склонен видеть в его поведении «превышение», «нарушение». Человек, стоявший с риском для жизни на страже закона и государственного добра, оказывается на скамье подсудимых.
Причем браконьеры в этих случаях автоматически выглядят не браконьерами, а невинно пострадавшими «советскими гражданами», инспектор же превращается в «преступника».
Дело инспектора Медведева (Иркутская область) — характерное в этом смысле. Ночью Медведев и лесник Шаповалов в печально известной набегами браконьеров Кырменской пади выследили машину, при свете фар искавшую в поле косуль. Попытка ее задержать привела к столкновению. Машина, не сбавляя скорости, неслась на инспектора. Он успел отскочить, а вскрикнувший Шаповалов упал.
Остановить машину можно было, только стреляя ей по колесам. После двух выстрелов «газик» остановился — в этой до крайности напряженной ночной суматохе был ранен один из сидевших в машине. К несчастью, рана оказалась смертельной. И возникло судебное дело, по которому охотинспектор Геннадий Медведев был обвинен в «превышении служебных полномочий»: применил оружие, когда, мол, реальной угрозы не было. То, что машина совершала наезд на людей при попытке ее задержать и являлась оружием столь же опасным, что и винтовка, судом игнорировалось. «Нельзя допустить, чтобы уважаемые личности — директор совхоза В. Домничев и главный инженер совхоза Л. Мантатов — могли решиться наехать на человека» — странные доводы для людей, отправляющих правосудие. Но итог разбирательства был таков: явные браконьеры отпущены с миром, а инспектор Медведев, определенный судом как «преступник, представляющий большую общественную опасность», получил пять лет строгого режима.
Уверенный, что действовал в полном соответствии с инструкцией и законом, Медведев обжаловал приговор. Пока дело его плыло по волнам судебных инстанций, «уважаемое лицо» — главный инженер совхоза «Память Борсоева» Леонид Борисович Мантатов снова попался на браконьерстве, причем на том же самом месте, в Кырменской пади. И опять останавливать его пришлось не иначе как выстрелами, теперь уже другому инспектору. Такой оказалась «воспитательная сила» суда.
Дело Медведева дошло до Генерального прокурора СССР, было изучено. И вот заключение: «Дело прекратить из-за отсутствия состава преступления… Данное дело является грубой ошибкой следственных и судебных органов».
Несут ли суд и следствие какую-нибудь ответственность за ошибки? Наверное, должны бы нести во избежание ошибок грядущих…
Что касается Медведева, то он, несмотря на все пережитое, вернулся на прежнюю службу, на нелегкий инспекторский хлеб. И за это ему спасибо, пост его нынче до крайности важен.
Но вот перед нами новое дело — как две капли воды похожее на иркутское. О нем мы расскажем в следующем номере.
На этот раз развязка драмы случилась под Усманью, городком в Липецкой области, широко известным производством махорки и еще тем, что соседствует он со старейшим в нашей стране Воронежским заповедником.
Заповедных границ и столбов с упреждающими надписями животные не признают.
У них свои тропы, свои законы передвиженья и обитанья. Олени и кабаны, например, выходят ночами на поле, большим языком входящее в массив заповедника. И браконьер тут как тут.
Способ добычи хорошо отработан. Автомашина «челноком» чешет поле. Попавшее в полосу света животное не спеша берется на мушку или вовсе без шума убивается скорым наездом автомобиля.
Заповедник, расположенный в густонаселенной сельскохозяйственной и промышленной зоне, в последние годы очень страдает от браконьерских набегов. Охрана заповедников работает в изнурительном напряжении. Для усиления ее пришли добровольцы, студенты-биологи из Воронежа.
В ночь на 26 сентября прошлого года инспекционный патруль — пять работников заповедника и три студента — отправился в зону, где браконьерство случалось особенно часто. Возглавлял группу охотовед Николай Митрофанович Комов.
После полуночи на поле, прилегающем к заповедному лесу, патруль заметил одну, потом еще две машины, совершавшие характерный, хорошо знакомый охране поиск животных с помощью фар. Это была слаженная, явно коллективная «работа»: машины сближались, расходились, снова сближались, шли параллельно.
Понаблюдав за охотой более получаса и размышляя, как преступников задержать, патруль занял позиции в двух местах, где машинам пришлось бы с поля выезжать на шоссе…
В первой из задержанных машин (это был служебный «Москвич» председателя Усманского горисполкома) было двое: за рулем шофер председателя Виктор Тарлыков, рядом — Иван Попов, шофер еще одного учреждения Усмани.
Оба пьяные. На сиденье автомобиля лежало заряженное пулей ружье. Остановив попытки сигнализировать светом из «Москвича» машинам на поле, патруль занял позицию для задержания этих машин. Кульминационная точка драмы приходится на 1 час 30 минут ночи. И все бы тут было в точности как в иркутской истории.
На сигналы остановиться одна из машин — микроавтобус «Кубань» все из того же исполкомовского гаража — резко прибавила скорость.
Находившийся на дороге Николай Комов успел отскочить, а студент, стоявший сзади него, закричал. Полагая, что сбит человек, Комов стреляет по колесам уходящей машины. В то же мгновенье вторая машина (светло-желтого цвета «газик»), нанеся телесное повреждение пытавшемуся ее задержать студенту Виталию Юшманову, быстро уходит. Все это длилось две-три секунды. Ночью. При обстановке, в какой, припомним, действовал Улдис Кнакис, в какой чаще всего приходится действовать охотинспекции.
Дальше события потекли медленней, но не менее драматично. Желтого цвета «газик» скрылся, а микроавтобус, проехав с полкилометра, остановился — оказалось, что рикошетом пуля задела одного из людей, сидевших в машине. Им оказался Николай Смольянинов, шофер горисполкома. Патруль немедленно оказал пострадавшему помощь и отправил в больницу. Ранение к числу тяжелых отнесено не было, и патрульная группа, явившись в милицию, попросила немедля взяться за поиски третьей машины.
Без труда было установлено, сколько в районе «газиков» светло-желтого цвета. В течение двух утренних часов было установлено также: все они, за исключением одного, находились ночью на месте. Отсутствовал в гараже лишь «газик» одного районного учреждения.
Его дождались к вечеру. Сидевший за рулем комендант учреждения Владимир Никонов при виде милиции и работников заповедника «растерялся и даже дал задний ход», но быстро оправился. Въехав во двор, он солидно сказал: «Не лезьте, не знаете, чья машина…»
И следствие у этой точки событий вдруг сразу увяло и действительно никуда «не полезло», несмотря на требования Комова и других участников патруля действовать по горячим следам.
Реальные возможности либо сразу исключить «газик» из событий минувшей ночи, либо серьезно его заподозрить были. Одна из них — сличенье следов от колес. Однако и шага к этим следам следствие сделать не захотело.
Между тем неожиданно, пожалуй, даже загадочно, на десятый день пребыванья в больнице, когда уже почти был на ногах, шофер Николай Смольянинов умер. Хирург В. В. Буянков на суде чистосердечно развел руками: «Неожиданный сеспис. Справиться не могли: пострадавший оказался аллергиком к примененным лекарствам».
После печальных вестей из больницы следствию неизбежно пришлось шевелиться. Шевелилось оно довольно долго — четыре месяца.
«Менее опытного» следователя сменил «более опытный», и угол зрения на события стал таким: никакого браконьерства, никакой незаконной охоты не было. Сентябрьской ночью на поле случайно, каждая по своим делам, оказались машины, принадлежавшие горсовету. А коли так, заповедный патруль и возглавлявший его охотовед Комов представали некоей разболтанной братией с карабином, стреляющей куда попало, в кого попало.
И вот собрался в Усмани суд.
Я много лет и хорошо знаю Николая Митрофановича Комова. В охране заповедника он всегда был опорой. Дисциплинированный, мужественный, до щепетильности бескорыстный, пришедший к профессии охотоведа по призванию, преодолев немало житейских трудностей. Охрану природы Комов всегда считал не только служебным долгом, но и делом человеческой совести. Так же как Улдис Кнакис, Комов не раз видел направленный в его сторону ствол ружья, ему грозили расправой, но, получая заданье на несомненно опасное дело, он никогда не сказал и, я уверен, даже не подумал: «А что, мне больше всех надо?»
Более подробно и точно так же характеризовал Комова коллектив заповедника. А общественный защитник, известный в стране биолог, преподаватель Воронежского университета Леонид Леонидович Семаго сказал на суде: «Мы в университете отдаем себе полный отчет: патрулирование по охране природы — дело опасное и ответственное. Комов относится к числу людей, которым можно доверить воспитание студентов. И мы ему полностью доверяем».
На суде Комов и члены его патруля дали четкие, ясные, не вызывающие сомнений показания. Другая сторона участников драмы предстала перед судом лишь в роли свидетелей. Изворачиваясь, не сводя концы с концами в своих показаниях, явно нарушая присягу «говорить правду и только правду», усманские шоферы пытались выдерживать роль случайной жертвы, оказавшейся на пути патруля… «Мы друг друга не видели… Каждый был по своему делу».
Какие же «дела» привели шоферов в осеннюю полночь на поле у заповедника? На этот вопрос двое из «Москвича» ответили так: «Приехали выпить и поиграть в карты…» На микроавтобусе в полночь на поле приехали тоже затем, чтобы «выпить бутылку водки и послушать музыку» (показания И. Кудряшова, сидевшего в момент задержания рядом со Смольяниновым). Вот такая компания выезжала на шоссе в поле после полуночи.
Все подробности судебного разбирательства не оставили сомнения в том, что люди на трех машинах занимались незаконной охотой, что применили при задержании обычный для браконьеров способ: прибавить скорость и, не считаясь с тем, что могут сбить человека, уйти безнаказанными… Действия патруля в такой ситуации несомненно были оправданными. Тем не менее усманский прокурор В. И. Самсонов, согласившись со следствием и, по существу, игнорируя все, что было услышано в зале суда (в том числе элементы несчастного случая в этой драме: рикошет пули и «медицинский момент» происшедшего), счел охотоведа Николая Митрофановича Комова виновным и потребовал строгого наказания — пятилетней изоляции со строгим режимом.
Старая Усмань вряд ли знала судебный процесс, собравший больше людей, чем этот.
Три дня зал городского суда был набит до отказа. И были тут не только любопытные. Сидели рядом, глотая таблетки, мать и отец погибшего Николая Смольянинова. Горе застилает глаза. Но, может быть, только тут, на суде, люди почувствовали: сына их погубила не встреча с патрулем заповедника, погубила компания, в которой он оказался. В зале суда сидела почерневшая, ставшая тенью жена Комова.
В зале было много людей, кричавших время от времени: «Из-за какого-то кабана!..» И тут же сидели работники заповедника, обязанные сохранять этого кабана (оленя, бобра). Для них, хорошо знающих, какое это трудное дело — охрана, осуждение Комова было бы приговором самой возможности уберечь что-либо под боком Усмани. Подвыпившая компания местных парней крутилась у входа в суд, откровенно угрожая расправой Комову и «всем остальным».
И были на этом суде молодые ребята, приехавшие и прилетевшие с разных концов страны. Это были студенты биологических факультетов различных вузов, участники патрулей по охране природы, завтрашние охотоведы-инспектора — люди, которым придется стоять на страже природных богатств страны.
Съехались на процесс журналисты областных и центральных газет. Не было в зале суда лишь представителей местной газеты. Не было на суде представителей районной власти. А им было бы что тут послушать…
Судья Н. А. Устинов отложил вынесение приговора. Приговора нет и поныне, спустя почти два месяца после суда. Будем надеяться, после «выяснений и консультаций» решение судьи будет мудрым и справедливым.
Любопытный факт: в те самые дни, когда в Усмани шел многолюдный, шумный процесс, рядом, в заповедном лесу, опять дерзко действовал браконьер. Он взят с поличным возле убитого кабана. Это был вызов: судите-рядите, а мы свое дело знаем…
Укоротить браконьеру руки! Эту нелегкую, непростую задачу надо решать сейчас повсеместно. И общее наше дело — всеми возможными средствами предупреждать покушения на природу. Есть ли у нас тут какие-нибудь рычаги, резервы, общественные возможности? Несомненно.
Вот этот усманский случай. Его ведь могло и не быть. Уже несколько лет Воронежский заповедник борется за создание охранной, буферной зоны вокруг своей территории. Речь идет о полосках земли шириной от сотни метров до километра, не изымаемых из хозяйственного пользования колхозов и совхозов, но контролируемых заповедником. У колхозов и совхозов на этот счет нет никаких возражений. Воронежский облисполком (заповедник находится на территории Воронежской и Липецкой областей) проблему разрешил сразу. Буферная зона тут существует уже несколько лет, и налицо результат: на этой линии браконьерства почти не бывает.
А вот Усманский исполком и Липецкий облисполком многочисленные ходатайства заповедника либо не удостаивали ответом, либо начинали объяснять заповеднику, что-де олени и кабаны не такие уж редкие звери, чтобы о них так заботиться.
Объяснение этой странной с виду позиции очень простое: хотелось иметь хорошую, добычливую охоту у самой черты заповедника.
И охоту эту имели. Стоит ли удивляться, что вся граница заповедных лесов на липецких землях стала зоной махрового браконьерства.
Все, что случилось сентябрьской ночью, — лишь частный случай этой распущенности. В охоте, повлекшей за собой драму, принимали участие шоферы двух ответственных в Усмани учреждений. Охота проводилась на государственных машинах, машинами пользовались бесконтрольно, без путевых листов, ночью. Люди в машинах были пьяные. Транспорт с такими людьми — угроза не только злосчастному кабану в поле, но и любому встречному на дороге.
Прокурор на суде ни единого слова укора не обронил в адрес высоких усманских учреждений. Так пусть же в этих заметках с суда прозвучит слово «виновны»!
И важно, чтобы слово это услышали повсеместно, где попустительствуют использованию автомобилей, вездеходов, вертолетов, катеров, снегоходов для подсудной охоты, именуемой браконьерством.
И наши суды… Я знаю лишь редкие случаи, когда браконьерство каралось с подобающей строгостью. Всего же чаще наблюдается снисходительность либо судьи разводят руками — «рамки закона…»
Сколько, вы думаете, получили стрелявшие в заповеднике зубров? От двух с половиной до четырех лет. И это за преступленье, принесшее обществу не только большой материальный, но, главное, огромный моральный ущерб. Наказанье как за телушку, уведенную с фермы.
А как наказали охотников, застреливших на Дальнем Востоке 33 оленей? Их осудили на три года… условно. Вот так! Зато инспектор, окажись он настойчивым, неподкупным, неробким, — сплошь и рядом фигура неудобная, нежеланная, и не только для шоферов, но, случается, и для тех, кого шоферы возят. И уж если по обстоятельствам нелегкого своего дела инспектор окажется перед судом, тут ему, охраннику народного добра и защитнику всего живого, снисхождения не бывает. «С одной стороны — пуля, а уберегся — решетка маячит.
Такая у меня должность», — написал в газету охотинспектор из Пермской области. Грубовато, но все так и есть. Но так не должно быть, иначе Нечаевы, Комовы, Медведевы могут сказать: «Что же, нам больше всех надо?» А место их тут же займет охранник, чья песня хорошо нам знакома: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу».
Недавно принятый Верховным Советом страны закон «Об охране и использовании животного мира» обязывает нас не давать в обиду людей, стоящих на страже закона. Требуя от них твердости, неподкупности, мужества, общество обязано заботиться об их служебной неприкосновенности, авторитете, их жизненном статусе, престиже их дела. Представляется справедливым в определении охотинспектору льгот, выслуги лет, отличий и поощрений приравнивать их к тому, что имеет работник милиции, — тяготы службы и риск у людей одинаковы.
И разборы конфликтов в судах… Браконьерство должно быть наказуемо более строго.
Сумму иска за причиненный государству ущерб надо сделать такой, чтобы браконьерство стало делом «неокупаемым». Примеры преступной охоты на зубров, на соболей, массовые истребления оленей, охота на редких животных, занесенных в Красную книгу, требуют особо строгого наказания. И это Уголовным кодексом надо предусмотреть.
Судебная практика требует также внимательно приглядеться, почему в экстремальных случаях охотинспектор так часто оказывается в положении «превысившего полномочия».
Не нуждаются ли существующие положения кодекса в пересмотре либо толкование их требует специального разъяснения Верховного суда СССР? Суды, которым еще не раз предстоит разбирать конфликтные ситуации в связи с покушением на природу, не должны упускать из виду: по обе стороны от границы крайнего риска стоят силы полярно противоположные: один — защитник, другой — грабитель. Один «целится по колесам», другой, чтобы скрыться, целится прямо в сердце.
Затронутая проблема сегодня волнует всех. Но особо, кровно она касается тех, чья судьба, чья служба связаны с охраной природы. Вот что пишут в редакцию студенты факультета охотоведения Иркутского сельскохозяйственного института:
«…Горестные известия о гибели наших друзей приходят в институт постоянно. Но никто из нас не струсил, не пал духом, не отступился от избранного пути. Мы хотим только, чтобы положение наше было улучшено. Надо пересмотреть законы, карающие браконьерство. Они должны быть более суровыми. И наша личная безопасность… Работник милиции, находясь на службе, неприкосновенен. Наша служба, наша ответственность требует такого же отношения».
Следует 204 подписи.
Этот голос завтрашних наших защитников природы, надеемся, будет услышан.
Пора эта очень недолгая — дней десять всего. Снег земля скинула, а в зелень еще не оделась.
Половодье утихло, но в бочагах и канавах много воды. Вода сочится под сапогами. В посветлевшую воду глядятся ивы и ольхи. Преобладающий цвет у земли — рыжевато-белесый. Полеглые, отбеленные снегом травы, листья и бурьяны подсыхают, хрустят под ступней. А там, где снег еще только сошел, рыжеватая корка земли хранит отпечаток великой мышиной жизни под снегом: туннели, гнезда из мягких стеблей, шахты, кладовки, трассы отважных странствий под снегом.
Зимой только лисы знают про эту жизнь. Теперь же мышиные царства доступны глазу. Они похожи на древние городища, лишенные жизни.
Но ведь не смыли же вешние воды мышиный народец. Где-то он тут, под ногами — затаился, укрылся от снежной воды.
Вороны, сидящие неподвижно в центре мышиного государства, отлично знают: терпенье вознаграждается. И вот одна из них шумно взлетела с добычей — видно, как возле клюва мотается гибкий мышиный хвост.
Неодетый лес прозрачен, светел и голосист.
Горланят дрозды, свищет скворец, рюмит перед дождиком зяблик. На гулком сосновом суку творит любовную песню дятел, кричат чибисы на опушке, звенит невидимый жаворонок.
Среди громких и сильных звуков вдруг слышишь шорох. Кто бы это?.. Да муравьи! Дубовые листья возле прогретого солнцем жилища подсохли, и муравьиный топот по ним отчетливо слышен.
Лимонного цвета бабочка замелькала между деревьями. Провожая ее глазами, вдруг видишь в буроватом сквозящем пространстве брызги лилово-розовой краски. Цветет волчье лыко. Цветут в это время еще орешник, осина, желтыми звездами на суглинистых бугорках показала цветы мать-и-мачеха. Но царствуют в неодетом лесу цветущие ивы. Семейство у этих кустов и деревьев большое — ива ломкая, ива шелюга, ива бредина… И цветенье многообразное: то видишь большие желтые фонари, то жемчужную мелкую россыпь, то большие серебряные барашки. Мягкая «шерстка» на этих цветах — утепленье на случай морозов.
Буровато-рыжее время… На припеках, однако, прошлогоднюю ветошь уже проткнули зеленые шильца травы, показалась молодая крапива, и уже до предела набухли древесные почки. Дело теперь за теплом. Два-три погожих солнечных дня — и землю накроет пахучий зеленый дым. Время неодетой весны истекает: зеленый дым и следом — зеленый шум. А потом и все остальное, что приносит на землю раньше и раньше встающее солнце.
Фото автора.
«Антон Чехов» — самый большой и красивый теплоход на Енисее. Когда он стоит у причала, матери приводят детей показать им белое чудо, ходящее по реке до самого Ледовитого океана.
Превращенный в музей колесный дедушка — пароход «Св. Николай» рядом с многоэтажным «Антоном Чеховым» кажется малой двухтрубной избушкой. Два этих судна поучительно видеть одновременно. Два символа времени на бесстрастно текущей воде. И два великих имени связаны с этими ходоками по Енисею.
На «Св. Николае» из Красноярска в Минусинск весной 1897 года плыл Ленин. Теплоход же назвали в память о встрече Чехова с Енисеем.
Тридцатилетний Антон Павлович в 1890 году предпринял великое для него путешествие — проделал путь от Москвы до острова Сахалина.
Сегодня это одиннадцать часов полета. Чехов же был в дороге одиннадцать с лишним недель. И он не делал длительных остановок — в Красноярске у Енисея задержался всего один день.
Этого было, однако, довольно, чтобы почувствовать величие вод, текущих по самой середине Сибири. «В своей жизни я не видел реки великолепнее Енисея», — писал Чехов.
Легко понять, как дорого это свидетельство всем енисейцам. Любая книжка об этом крае непременно содержит знаменитые строчки. И когда заложили на верфях достойный великой реки большой теплоход, его нарекли «Антон Чехов».
Строили теплоход далеко — на Дунае. Беседуя с капитаном, коренным енисейцем Иннокентием Васильевичем Копеевым, я спросил: как же эту махину доставляли с Дуная на Енисей?
Оказалось, путь такой существует. Его интересно хотя бы мысленно проследить: Дунай — Черное море, Азовское — Дон — Волго-Донской канал — Волга — Рыбинское море — озера: Онежское, Ладожское — Нева — Финский залив — Балтийское море — крюк по Атлантике вокруг Норвегии, Ледовитый океан… «Ну а дальше — рукой подать до устья батюшки-Енисея», — сказал капитан.
В год, когда спустили на воду теплоход, его нынешний штурман (второй штурман) Николай Шашеро, выросший на брянской маленькой речке Сновь, сидел над картой, размышляя, какое место выбрать для жизни. Образцово окончив морское училище в Ленинграде, он получил право выбора. И выбрал он Енисей.
Знаменитых чеховских слов о реке он не знал.
Выбор помогла сделать книга «Царь-рыба» — о Енисее и енисейцах.
С «Антоном Чеховым» Николай встретился вблизи енисейского устья, в Дудинке. И пока шли с севера в Красноярск, опытный капитан мог присмотреться, кто чего стоит из новичков. Так брянский парень стал енисейцем.
У речников река почти всегда становится рекою-судьбой. Переезд на иной водный путь — дело нечастое, чрезвычайное. И не потому, что дом, семья, друзья-товарищи держат. Держит река. От рейса к рейсу, от года к году в памяти лоцмана, штурмана, капитана водный путь запечатляется в дополнение к картам и лоциям.
Поменять реку — значит сразу сделать ненужным многолетний, по крупицам собранный капитал. Капитал этот особенно важен на реках «с характером». И Енисей как раз такая река.
«Река сильная, своенравная и коварная. Ее полагается знать наизусть», — сказал капитан Иннокентий Копеев, посвящая новоприбывшего в речники. И вот четыре года уже Николай Шашеро постигает крутой енисейский характер. Много всего тут надо запомнить.
В разных местах разное у Енисея течение.
Тысячи речек и рек вбирает в себя «таежная Амазонка» по пути к Ледовитому океану. Среди них есть очень большие. С Ангарой, например, Енисей сливается как равный с равной. И сразу становится вдвое мощнее. Вниз идет теплоход — к его скорости (очень немалой — 25 километров) прибавляется скорость течения. Птицей летело бы судно в каменных берегах. И много мест на реке для такого полета. Но часто приходится скорость убавить до самой малой. Камни! Ложе у Енисея из камня. Местами камни откровенно торчат из воды, но много их спрятано. (Речные названия на карте: Анамоновские камни, Подъеминские камни, Предивинские камни, Бурмакинские камни, Пономаревские камни… «Все не сможете записать, — улыбнулись штурман и капитан, — их очень много».)
Есть место на Енисее, известное со времен казаков-землепроходцев, — Казачинские пороги.
Тут скорость воды над камнями почти равняется скорости проходящих судов. Весь енисейский флот: катера, баржи, большие и малые теплоходы покоряются тут Енисею и прибегают к помощи, существующей только на этой реке.
Специальный буксир-туер, наматывая на лебедку закрепленный намертво трос, как альпинист по веревке, взбирается против течения и ведет за собою суда. Проход Казачинского порога — всегда событие. Сам капитан выходит на мостик, вся команда и пассажиры следят за проходом, и все облегченно вздыхают, когда на опасное место можно глянуть уже с кормы.
А сколько мест на реке, опасность которых знает лишь штурман. «Между днищем «Антона Чехова» и каменным ложем реки иногда остаются не те желанные «семь футов», а всего лишь минимальные двадцать сантиметров. Ничтожный просчет — и ты на камнях».
«Знать наизусть реку» — задача серьезная и нелегкая. К счастью, она совпадает с ненасытным желанием человека узнавать, узнавать…
(«Капитан: «Сорок лет хожу по реке — сорок лет не могу наглядеться». Молодой штурман: «Иногда хочется разбудить пассажиров: смотрите!..»)
Путь Енисея — это разрез Сибири по линии север — юг. В июле рейсом до Диксона «Антон Чехов» уходит из Красноярска, когда жара размягчает асфальт, когда бульвары пестреют цветами. А всего через шесть дней штурман ведет теплоход уже между льдинами. Белые ночи. Лежат на льдинах тюлени. Летают полярные птицы. Енисей в этом месте уже не река, а море — между берегами до сорока километров.
У водной линии север — юг лежат сибирские жаркие степи, желтеют поля хлебов, зеленеет тайга, о которой Чехов сказал: «…одни только перелетные птицы знают, где она кончается».
Но имеет край и тайга. Безлюдные, непролазные, подходящие к самой воде леса постепенно становятся лесотундрой. Потом уже тундра со стадами оленей, с гусиными стаями, с коврами ярких цветов, с полями белой пушицы проплывает справа и слева по борту.
И вот уже батюшка Ледовитый океан качает «Антона Чехова» на волнах. (Капитан: «Дело привычное, сорок лет пролетели, как одна навигация». Молодой штурман: «А я никак не привыкну, кажется, вижу долгий счастливый сон».)
Енисей — основная дорога на огромных пространствах Сибири. Сухопутная жилка дороги от Красноярска доходит лишь к Енисейску.
Дальше — только водою. Водою движутся люди.
Водою — грузы. Множество грузов: лес, горючее для моторов, продукты питания, станки, машины, домашняя утварь, рыба, добытые у Норильска металлы. И всюду лишь возле воды видишь на карте точки селений, старинные сибирские села, для которых тайга с Енисеем — опора всей жизни. (Наверное, есть тут любимые остановки? Капитан: «Для меня это Ворогово — родился в нем, вырастал. Когда подходишь, старушки выползают на пристань: «Иннокентий приплыл…» Молодой капитан: «Да, Ворогово. И еще Ярцево — в «Царь-рыбе» как раз это место затронуто».)
Хорошо было бы говорить о реке, проплывая по ней. Но я на «Антоне Чехове» был в момент, называемый речниками «вооруженьем». Разумеется, никаких пушек, никакого оружия!
Вооруженье — это возвращение судну всего, что с него удалили на время зимней стоянки.
И теперь заново комплектовалась команда, вешались занавески, по трубам пустили воду. Прогревалась машина. Ставились находившиеся в починке и на проверке приборы. Восемьдесят человек экипажа усердно готовились к навигации.
У Красноярска река была безо льда. Но день был серый, со снежной поземкой. И, глядя из рубки на воду, я пытался представить выходящего тут из дорожной коляски Антона Павловича, пытался представить его настроение, состояние, дошедшее к нам в очень сильных словах: «…не видел реки великолепнее Енисея, — добавил штурман. — Но Чехов не ошибся. Он верно почувствовал эту реку, угадал ее красоту. Его бы к нам пассажиром…»
Рядом с нестарым еще капитаном штурман выглядит совсем юношей. Но Енисей уже стал для него рекою-судьбой. На «Антоне Чехове» Николай Шашеро показал все лучшие качества человека, комсомольца и речника. И когда пошел разговор о посланцах на съезд комсомола, «делегатом от Енисея» назвали его.
— Как бы вы совсем коротко сказали о Николае? — спросил я Иннокентия Васильевича Копеева.
— Аккуратен, трудолюбив, имеет хорошую память, полюбил реку, надежный товарищ. В нашем деле это лучшая аттестация, — сказал капитан.
— Мало-помалу может стать капитаном на Енисее?
— А отчего ж нет? Мы, старики, ведь не вечны.
«Нет того понедельника, который не уступил бы своего места вторнику». Это я, между прочим, тоже у Антона Павловича прочитал…
Размышляя о судьбе Николая, я подумал: очень повезло парню, что попал он с брянской своей речушки на Енисей, на большое хорошее судно и к хорошему мудрому капитану.
Фото автора. Красноярский край.
Эту птицу наверняка слышал каждый. Ее нехитрую песню ни с чем не спутаешь. «Ку-ку!.. Ку-ку!..» — и мы замедляем шаги, считаем. Меланхоличный, чуть грустноватый голос заставляет подумать о жизни, о быстро бегущих днях.
А где же певец? Увидеть его не всегда удается. И все-таки облик кукушки, немаленькой птицы, напоминающей ястреба, многим известен. Специалистам и любознательным людям известна и частная жизнь этой птицы, очень своеобразная жизнь, в которой много еще загадок. Известно, что кукушка не вьет гнездо, а двадцать примерно своих яиц с большим искусством и вовремя кладет в чужие гнезда. Известно, что кукушонок, едва покинув скорлупку, немедленно избавляется от «молочных» своих братьев — выталкивает из гнезда яички или уже птенцов. Известно, какого труда стоит приемным матери и отцу воспитанье подкидыша — рядом с кормящей птичкой он выглядит страшным, прожорливым великаном. Известно, что какой-нибудь королек (самая малая наша птица), сбиваясь с ног, продолжает кормить кукушонка, когда тот может уже летать, но еще не приспособлен как следует сам прокормиться. И никакой в ответ благодарности! Став на крыло и окрепнув, молодые кукушки отдельно от взрослых улетают зимовать в Африку или в Индию (кто подсказывает им дорогу?), чтобы, явившись весной к месту рожденья, начать все снова по известному кругу, заведенному у кукушек. (а в других местах земли, кроме них, еще дятлов, ткачей, трупиалов) отказаться от столь милого каждой птице «домашнего очага» с детворой и продолжать свой род столь необычным способом? На этот вопрос убедительного ответа пока что не существует. Что касается поведенья кукушки в момент гнездования птиц, поведенья кукушонка и его приемных родителей, то тут сделано много тщательных наблюдений. А фото- и киносъемка лесную тайну, доступную раньше только немногим натуралистам, сделали драматическим зрелищем для миллионов людей, сидящих у телевизоров.
Фото- и киносъемка гнезд с кукушонком — дело нехитрое, важно лишь отыскать такое гнездо. Иное дело первая фаза драмы — кладка яйца-подкидыша. Вероятность оказаться с фотокамерой в нужной точке и в нужное время ничтожна. И тут мы доверяемся лишь рассказам и записям. Многочисленность наблюдений позволяет установить: жертвами кукушек становятся более полутораста мелких птиц Европы и Азии, от королька до дрозда (знакомые нам: камышовки, малиновки, трясогузки, зарянки, чижи, крапивники, пеночки, корольки… соловей, случается, тоже растит кукушонка).
Энергии, старанья, изобретательности, какие тратит пара кукушек на поиски нужных им гнезд, на кладку яиц, на охрану избранной территории от других кукушек, вполне бы хватило на житье «своим домом». Но таков зигзаг эволюции этих птиц. Прилетая в наши леса в момент появления первой зелени, кукушка-самец «столбит» свою территорию кукованьем и постоянным облетом.
Кукушка-самка (она не кукует, издает лишь хохочущий звук) прилетает чуть позже. И весь май у кукушек идет охота за гнездами.
Наблюдатели отмечают: птицы внимательно и прилежно осматривают свою территорию. Сходство с ястребом помогает им сеять панику и обнаруживать гнезда, с которых слетают птицы. Однако не любое гнездо остановит вниманье кукушки. У разного вида птиц яйца имеют свои размеры, свою окраску. Кукушки к этому приспособились — их яйца почти копируют яйца избранной жертвы. Кукушка должна иметь на примете множество нужных ей гнезд. С промежутком в два дня сносит она яичко и кладет его с точным расчетом туда, где время насиживания совпадает с интересами будущего кукушонка.
Как ведут себя птицы при виде кукушки возле гнезда? Протестуют! С криком они пытаются отогнать ее от гнезда. Но кукушка, пассивно обороняясь, делает свое дело. И, выбрав момент, когда хозяева гнезда отлучились, «осчастливливает» их подкидышем.
Замечают ли птицы перемены в гнезде? Замечают. И кукушка этот момент учитывает.
Оставляя свое яйцо, она из «законных» яиц одно похищает. Но не бросает. Зачем добру пропадать? Кукушка съедает яйцо. И это ей крайне необходимо — непрерывно занятая кладкой яиц в нужные гнезда, она не имеет времени как надо кормиться. Иногда голод заставляет кукушку уничтожить всю кладку и не положить в гнездо своего яйца.
О подвохе в гнезде почти все птицы догадываются, этому способствуют нарушенья кукушкой самого гнезда. Но лишь некоторые из них настроены решительно. Одни надстраивают новый этаж гнезда и делают новую кладку.
Другие, например, маленький бдительный королек, иногда ухитряются выбросить чужое яйцо. В крошечном клюве яйцо поместиться не может, королек его пробивает и только тогда ухитряется выкинуть. Но чаще всего, упустив главный момент тревоги, птицы успокаиваются, садятся насиживать яйца. А когда появляется кукушонок, начинается в гнезде разбой, приемная мать равнодушно наблюдает, как из гнезда исчезают ее законные дети и начинает расти чудовище, непрерывно требующее еду.
Сложный, тысячами лет отлаженный поведенческий механизм кукушки иногда дает сбой.
Бывает, она откладывает яйцо в дупло и выросший кукушонок становится его пленником. Иногда для снесенного яйца не оказывается нужного места, и оно остается лежать на пеньке, на земле.
Был спор: каким образом помещает кукушка яйцо-подкидыш в гнездо?
Утвержденье, что птица сначала кладет яйцо на землю, а потом в клюве доставляет его в гнездо, подтверждается этим снимком (фотограф-натуралист Пауль Третшель, ФРГ). Но есть наблюденья: кукушка сносит и прямо в гнездо.
Все, о чем тут рассказано, как раз сейчас происходит в зеленом майском лесу. Кукованьем птицы сопровождают свои большие заботы. Эти заботы не следует мерить нашей человеческой меркой. У природы свои законы.
Она ничуть не страдает от того, что детеныш кукушки вырастает в чужом гнезде. В этом, наверное, есть какая-то целесообразность. Мы же должны благодарными быть кукушке за то, что она есть, за то, что единственная из наших птиц способна поедать вредителей леса — волосатых гусениц, и за то, что лес с ее песней обретает манящую глубину, становится радостным, обитаемым.
Фото из архива
Сегодня, 6 июня, — день рождения Пушкина. Всюду, где ступала нога поэта, сегодня будет много людей, и особенно тут, в Михайловском.
Однако большинство из нас побывают в этом псковском сельце лишь мысленно. И этот снимок, сделанный три дня назад, может помочь нашему воображенью. Такими дом и все, что к нему прилегает, видят птицы, летящие над Михайловским.
Пушкин жил тут более века назад. Легкие его шаги помнят лишь самые старые из древес — отдельные липы и ели в парке, да, может быть, ворон, живущий в лесу по соседству и ревниво круживший, пока мы с псковским летчиком Юрием Соловьевым искали лучшую точку съемки. Дом, кусты сирени, молодые деревья, караси в пруду, иволги, желтыми челночками шнырявшие в кронах берез, — потомки всего, что видел тут Пушкин. Дом этот — пятый по счету на старом месте. Время все заставляет ветшать. И в минувшей войне как раз по этому месту проходила линия обороны фашистов. Все было изрыто траншеями. Прямо в доме немцы поставили пушку. Глядя на снимок, легко представить линию боя, идущего на высотке… От построек ничего не осталось. Даже деревья тут умирали от осколочных ран, а земля местами представляла собою сплошное минное поле.
И вот перед нами чудо. Все возродилось! Дом построен, каким он был при Пушкине. Все тот же зеленый дерновый круг перед домом, за кругом — деревянный амбарчик, в котором хранились лен, зерно, крупа. Справа за деревом виднеется крыша домика няни. Июньская пышная зелень скрывает постройки слева от дома, пасеку, сад.
Но хорошо видны ступеньки, с холма бегущие к Сороти. А дальше за домом — парк со знаменитой въездной еловой аллеей и дорожка у лип, где Пушкин встретился с Анной Петровной Керн. И еще дальше, уже за кадром, — «лесов таинственная сень».
Пушкин, взглянув на этот снимок, наверное, заметил бы перемены. Даже при жизни, увидев усадьбу после долгого перерыва, он приветствовал вечное обновленье природы: «Здравствуй, племя младое, незнакомое!» Не знающая остановок живая природа меняет свои одежды, но она осталась тут пушкинской. И усадьба, претерпевшая множество временных перемен, сейчас максимально приближена к давнему облику.
Но пушкинский мир Михайловского — это не только дом и усадьба. Лесные чащи, озера, Сороть, холмы, деревеньки, дороги по косогорам, валуны у дорог, облака, птицы, цветы на лугах, старые городища, тропинки в травах — все это в необычайном по красоте сочетании являет приходящим сюда мир бесконечно близкого и дорогого нам человека, помогает понять истоки бессмертных его творений. И в который раз убедиться: все великое питалось все-таки обычными жизненными соками, доступными каждой отзывчивой и открытой душе…
Около миллиона людей ежегодно проходят по этим песчаным дорожкам. Половодье людей ежедневно! Но приходит перед вечером час, когда река экскурсантов-паломников иссякает и наступает в сельце Михайловском благословенная тишина. Слышно лишь суету и пение множества разных птиц.
В такое время и сделан снимок. Буйно цвела сирень. Деревья с молодою листвой светились волшебным светом первых дней лета. Одинокий петух ходил по дорожкам усадьбы. Три лошади паслись на поляне. Змейками разбегались с холма дорожки — к озеру Маленец, к Савкиной горке, к городищу Воронин, к стоящей над Соротью мельнице, к переходу в заречную деревеньку с названием Зимари…
А сегодня в Михайловском людно. Сюда на праздник соберутся десятки тысяч людей.
В шестой день июня так бывает уже многие годы.
Поклон тебе от нас, святое место России!
Фото автора.
В Тригорском парке около самой «скамьи Онегина» я увидел двух странных ворон: сидят в неестественных позах и как будто совсем не страшатся людей. Подошел ближе — молодые вороны, видимо, только что из гнезда.
Подпустили к себе вплотную. Протянул руку — не шевелятся. Тронул одну за клюв, чуть повернул голову — застыла в навязанной позе, как будто ее слепили из пластилина. У второй осторожно раскрыл клюв, переставил на сучок одну лапку, намеренно сделав позу до крайности неудобной, — застыла как под гипнозом. И ни единого звука протеста. С ума сходили родители: неистово долбили клювами ветки (это выглядело как стучание кулаком по столу у людей) и так орали, что всполошили всю воронью слободку в Тригорском. А молодые сидели спокойно в забавных неестественных позах. И так продолжалось до той минуты, когда я, пятясь, удалился на почтенное расстоянье. Сердитые крики старых ворон прекратились, и сразу же два несмышленыша «разморозились»: потянулись, зевнули, разинув клювы, показали родителям, что не прочь закусить. В бинокль было видно: в ход пошли червяки и поделенный между едоками птенчик какой-то маленькой птицы.
После еды молодые вороны чуть задремали. Потом стали ерзать и двигаться по сучку. Но стоило мне подойти, все повторилось: птенцы немедленно затаились, оцепенели. Крик родителей, угрожавших обидчику, для них был сигналом: «Замрите, не шевелитесь!»
Такая картина в июне наблюдается повсеместно. У многих птиц молодежь покинула гнезда. О мире, окружающем слетков, представленья еще никакого. И единственное средство себя защитить у всех одинаково: замереть, затаиться, не шевелиться. Пенечком, корявым сучком, подняв клювики кверху, сидят дрозды; неслышно, как неживые, в чаще прячутся сорочата. И все, все, кто покинул гнезда, ведут себя в эти дни тише воды, ниже травы.
Благое дело, увидев слетка, не думать, что он обижен судьбою, одинок и забыт, и не пытаться его спасать. Странная неподвижность — проверенный способ остаться никем не замеченным, кроме родителей. А родители находят его по крику: «Я тут, я голоден!» Непременно находят, кормят и согревают, самоотверженно, притворясь ранеными, отводят от слетков врагов. А через неделю, глядишь, подросток уже ума-разума накопил, уже понимает, что к чему в этом мире, да и крылья уже готовы — раз и вспорхнул!
Случай особый — это птенец серой цапли. Он не вылетел из гнезда, а упал. Такое бывает. Неосторожность, излишнее любопытство, сильный порывистый ветер — и вот птенец уже не в гнезде высоко в соснах, а на холодной мокрой земле.
Голоден, перья только-только начали расти, да к тому же ушибся. Он был обречен. У цапель «что с воза упало, то пропало» — о птенцах, оказавшихся на земле, ни малейшего беспокойства, упавший считается «браком». Обыкновенно это добыча лисицы, ворон, муравьев. Но в этот раз птенца заметил доброй души человек. Обогрел, накормил мороженым хеком. Не очень вкусно, но голод не тетка. И вот оперяется цапля, растет, поставлена на довольствие местными рыболовами. Любит греться на солнце. Знает в лицо свою покровительницу. Для всех остальных наготове длинный, как острога, клюв.
Много хлопот с долговязым и неуклюжим приемышем. Но милосердие вознаграждается. Скоро серая цапля сможет уже и сама рыбачить на мелководьях у речки Сороть.
Фото автора.
День был солнечный, но сильно ветреный. Вода в Великой, коричневатая от торфяного настоя питающих ее речек, отражала синеву неба и оттого казалась густо-сиреневой.
Я ждал на мосту «Ракету» из Тарту. Она была мне очень нужна для снимка. Во-первых, желанный для фотографа и естественный тут на реке «передний план», во-вторых — перекличка времен (старое — новое) и в-третьих — бегущий современный снаряд белизною сочетался бы с белизной древностей, столь характерной для Пскова. Но «белая современность» на водном пути из Тарту выбилась где-то из расписания.
Было холодно, но не скучно. Забегая вперед, скажу: я и позже подымался на мост — еще и еще раз взглянуть с этой точки на круглые башни, на могучие стены, на величавый белый собор, не покоренный ни временем, ни страстями, ни войнами.
Я видел это впервые. И глаз не насыщался, обследуя светлые тропы возле стены, щербины и щели бойниц в серой кладке, блики на куполах, прихотливую ковку флагов на башнях.
Я даже был благодарен опоздавшей «Ракете». За два часа стояния на мосту можно было не только как следует разглядеть псковскую крепость, но и как-то почувствовать толщу лет, ею преодоленную.
Псков, возможный ровесник Киева, начинался на этом вот месте, на этом мысу, лежащем у слиянья Псковы и Великой. Хорошее место — перекресток водных торговых путей; надежное место — вода и высокие берега служили серьезной преградой для нападавших; величавое место — откуда ни глянь, суровая крепость «веселуется храмами».
Тысячу лет назад крепость была деревянной. Дубовый тын возвышался над берегами. Под его защиту в виду неприятеля псковитяне сбегались, своими руками сжигая дворы «окольного» поселенья.
Крепость свою псковитяне называли Детинцем и Кромом (укромным и безопасным местом, где хранились зерно, боевые припасы и все, что было необходимо для обороны).
Псковитяне оборонялись всю жизнь. При всех нападениях с запада первым встречал неприятеля Псков. «Страж земли русской» — таков давнишний титул города-воина.
Псков торговал, производил для торговли много ценных и славных товаров, но постоянно был начеку, постоянно крепил, совершенствовал Кром.
Изначальная крепость на полоске земли у слияния рек со временем уже не могла укрывать всех жителей росшего Пскова. Да появились и ценности в «окольном граде», какие в крепость не унесешь. Был один только выход — опоясать город новой стеной. Так поступали на протяжении трех столетий несколько раз.
И вырос «пятиградый» каменный Псков. На Руси в XVI веке было две только каменных крепости, стены которых охватывали всю городскую территорию, — Псков и ближе к Москве стоявший «град новый» — Смоленск.
Все, что сегодня нас поражает во Пскове, — остатки некогда грандиозных сооружений.
«Это лишь «кость», по которой, подобно биологам, мы судим об облике некогда живших строений», — сказал археолог, с которым мы обходили крепость. А вот свидетельство человека, видавшего крепость четыреста лет назад.
«Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж! Помоги нам, боже, с ним справиться!» Так записал в походный дневник польский ксендз Пиотровский, участник осады Пскова (1581 год) войсками Стефана Батория.
Для Пскова это был наиболее грозный час в многовековой его истории. Обложило город огромное войско, первоклассно вооруженное, с талантливым полководцем, с решительной целью — испепелить, уничтожить главный форпост Руси у северо-западных рубежей…
Стоя на мосту над Великой, я пытался представить себе этот штурм. Отвесные неприступные стены, и возле них — муравейник людей, пушечный дым, сверкание шлемов и лат, подкопы, лестницы… А сверху — пальба, камни, бревна летят… Нет, с этой наречной, западной стороны крепость неуязвима. Штурмовали ее у южной «напольной» стены. Пятьдесят (!) раз войско Батория шло на приступ. Методичным пушечным боем осаждавшие проломили огромной толщины кладку и устремились в пролом. Но псковитяне у пролома успели построить стену из бревен, и штурм захлебнулся. Крепость, обороняясь, напрягала все силы — «ядра ковались из железной кровли церквей». Но и Баторий, положив у псковской стены пять тысяч войска (большие потери по тем временам!), истощил свои силы и, сняв осаду, «ушедши в пустее» (ни с чем). Псков остался непобежденным.
Славу далеких времен хранят стены и башни городского первоистока. Но немало древностей сохранилось и в современном, нынешнем Пскове. В первую очередь это церкви. Во Пскове они особенные! Они встречаются там и сям неожиданно — как игрушки, лепятся под боком современных построек, сидят грибами-боровичками в кустах сирени, «перебегают» улицы. Они маленькие, приземистые, с неровными гранями стен, с небольшими оконцами, с единственной луковкой-главкой, со звонницей, совершенно непохожей на высокие колокольни всех церквей мира. И все они — сверкающей белизны. Древнейшие из построек! Глядишь на них и понимаешь, чем вдохновлялся Рерих, проникая в своих полотнах к самым истокам Руси.
— Почему они такие? — повторил мой вопрос археолог. — Ну, во-первых, они «потонули» в земле, в двухметровом «культурном слое». Но главное, эти церквушки строили не из кирпича, а из плиток известняка, недорогого, лежавшего под рукой камня. Камень этот непрочен — высокую колокольню не возведешь. К тому же все в древнем Пскове носило печать крепостной оборонной застройки — отсюда приземистость, толщина стенок, оконца-щели. Кладка камня была неровной. Ее покрывали тщательной, но не гладкой обмазкой, придававшей каждой постройке почти лепную скульптурную выразительность. И обязательно все белилось! Так возникла века пережившая «псковская белизна».
Из подручного материала, без лишних затрат, но с величайшим вкусом и тщанием возводились постройки, восхищающие нас сегодня теплотой линий и граней, добротностью, умелым сочетаньем объемов, дерзкой асимметрией, игрою света и тени на белом.
Граненая величавость собора, глядящего здесь через стену, его пятиглавье и высокая колокольня — это уже влияние зодчих Москвы. Принося сюда свое мастерство, они многому научились и у строителей-псковитян.
И надо сказать в заключенье — нынешний Псков гордится своей стариной, бережет ее, давая в этом пример многим другим городам.
День, проведенный в городе на Великой, — это день важных для каждого человека открытий, это приобщенье к истории, к делам и подвигам предков, прирастание сердцем к Отечеству.
…«Ракету» я все же дождался. Омытая брызгами рек и озер, она спешила к пристани Пскова. Оставляя пенную белую полосу на воде, этот быстрый летучий снаряд мелькнул, как секундная стрелка на часах Вечности.
Фото автора.
Постоянные наши читатели помнят: в 1980 году (4 мая и 18 июня) в «Комсомольской правде» было рассказано о дружбе и о судьбе двух людей — швейцарца Карла Келлера и русского Петра Билана.
Восстановим в памяти эту историю…
В Швейцарии, случайно встретив советского журналиста, учитель-пенсионер Карл Келлер рассказал, как в 1942 году из немецкого концлагеря вплавь через Рейн бежал в Швейцарию молодой советский солдат. До последней степени изможденного человека приютили, выходили, спрятали в горной деревне. Тридцатилетний тогда учитель Карл Келлер и солдат — студент Одесской художественной школы — Петр Билан стали друзьями. «Должен признаться, лучшего друга в жизни у меня не было», — закончил рассказ журналисту седой швейцарец.
Об этой дружбе в суровое время мы написали с надеждой: а вдруг Билан жив и откликнется?..
Откликнулся! «Жив-здоров. И все помню!»
Судьба Петра Ильича Билана сурова. Раненым оказавшись в плену, солдат испытал ад лагерей смерти, однако не потерял воли к жизни, к сопротивлению. Приговоренный за саботаж к повешенью, в ночь перед казнью он решился вплавь пересечь быстро текущий в Альпах, холодный в весеннем разливе Рейн… Благодарная память сохранила всех, кто помог беглецу в нейтральной тогда, но ощущавшей угрозу фашизма Швейцарии. «Дружба с Карлом — это особые дни моей жизни. Все помню и очень хочу увидеть этого человека», — сказал художник, заключая рассказ о прожитом.
Прошлым летом швейцарский учитель Карл Келлер гостил у Петра в Киеве. Вместе друзья побывали в Москве, Ленинграде («Комсомольская правда» от 23 июля 1981 г.). А недавно киевский художник Петр Ильич Билан был гостем Карла в Швейцарии. Здесь вы прочтете рассказ о новой волнующей встрече старых друзей.
* * *
14 мая Петр Ильич помахал провожавшим его друзьям с трапа самолета, улетавшего в Цюрих из Киева. Ровно через неделю я получил открытку.
«Чудеса — утром вылетел, утром и прилетел. С вычетом двух часов поясного времени путь занял пятнадцать минут… Нахожусь в объятиях Карла». И вот уже звонок из Киева: «Я дома. Пока не остыл — приезжайте».
Пять недель был наш художник в гостях. Сидим за столом, заваленным снимками, пленками, картами, — вопросы, расспросы.
— Что было главным в этой необычной поездке?
— Главное? — Петр Ильич задумчиво перебирает снимки. — Вот поглядите на этих людей.
Они встречали меня как родного. Я тоже, надеюсь, оставил добрую о себе память. Это и есть главное.
* * *
За пять недель учитель Карл Келлер много сумел показать другу в своей «альпийской державе». Они побывали почти во всех больших городах, у знаменитых озер, на самых живописных точках в горах, посетили многие исторические памятники, в том числе ленинские места, перевал Сен-Готард, развалины римских построек, старинные швейцарские деревеньки, мельницы, сыроварни…
Но это не была одна сплошная дорога.
Через два-три дня друзья возвращались в свою «столицу» — деревеньку Мондах, в домик, где живет Карл.
Самое первое, что они сделали, — побывали в местах, памятных для Петра по 42-му году. Они разыскали место, где изможденный, измученный, приговоренный к повешенью пленник переплыл ночью бурный весенний Рейн.
«Сейчас все было в легкой кудрявой зелени, но вода неслась с бешеной силой, с водоворотами и воронками. Как я смог тогда переплыть?! Раскрыл этюдник, попытался что-нибудь сделать на память. Но рука от волнения не слушалась…»
Разыскали друзья и домик, где беглеца приютили и обогрели. «Я поразился — ничто не переменилось! Вот оконце, в котором светился спасший меня огонек. Вон — видно в окошко — печка с черной чугунной дверцей, на которой хозяин мелом поставил крестик и написал имена, свое и мое».
Хозяйка дома вышла, опираясь на палку, не сразу сообразила, кто перед ней. И только увидев Карла, все поняла. «Петер…» Она говорила, сбиваясь, несложная ее мысль сводилась к тому, что на девятом десятке у человека радостей очень немного, а сегодня у нее радость…
Амалия Мерке с мужем приютили во время войны более сорока русских солдат, бежавших из плена. Петр был первым. И она его помнила…
На ферме, где Петр батрачил, люди тоже состарились. Хозяйка, седая, сухощавая, Лидия Дублер смутилась, не зная, как называть гостя — как раньше, «Петер» или «господин Билан»?
«Вы, наверное, теперь большой человек, если смогли приехать?..»
Гость попросил глянуть на сеновал, заглянул в каморку, где стояла когда-то кровать батрака. Все было как прежде. Сохранилась даже буковка «П», вырезанная ножом на бревне.
Хозяин фермы Макс Дублер лежал в больнице. Визит Петра и Карла очень его растрогал.
«Я всегда говорил: «Петр — хороший работник и порядочный человек…» На прощанье он попытался подняться, проводить гостя, но молодая сиделка ласково погрозила старику пальцем…
Сам разыскал Петра Юлиус Урех. Полный седой человек еще издали закричал: «Приехал! Приехал!.. Узнаешь ли, Петр, бывшего парикмахера?!» Сорок лет назад парикмахер Юлиус Урех делал маленький бизнес, покупая русскому краски и сигареты и забирая его этюды. Сейчас шумный и энергичный Урех хотел показать, как преуспел и какого полета он человек. «Петер, если Карл согласится, я оплачу эту твою поездку!» Карл улыбнулся: «Нет, Юлиус, Петер — мой гость». «Ну ладно, ладно, но ужинать будем вместе!..»
Очень теплой, очень сердечной была встреча в доме Агафьи Петровны Бузер. Сорок лет назад эта женщина попросила Петра написать портрет ее дочки. Портрет удался. Особо Агафья Петровна была довольна тем, что это «работа русского живописца». Сама Агафья, как оказалось, до 1910 года жила где-то у Барнаула, фамилия ее была Плотникова. «Вышла замуж за иностранца, носились по свету, осели в Швейцарии. На судьбу обижаться поздно. Но признаюсь: постоянно думаю о местах, где прошло детство. Умирать соберусь, последние мысли будут о Родине».
Сейчас старушке восемьдесят пять. Узнав от Карла, что в доме Биланов в Киеве берегут подаренную ею когда-то на память золотую монету, она растрогалась, разволновалась, попросила Карла непременно доставить гостя к «старой Агафье».
«Когда мы вошли с Карлом, на столе зажгли свечи. Старушка вышла навстречу, трогательно меня обняла. Попросила стоявшую рядом миловидную и смущенную женщину показать давний, писанный мною портрет девчушки.
И представила женщину: «Так выглядит сейчас оригинал. Это моя дочь. Зовут Маргарита. А это внучка — зовут Мария».
Дочка и внучка по-русски не знали ни слова.
Бабушка тоже язык почти забыла. Но все трое сказали Петру: «Мы русские».
Во время застолья, когда вспоминались подробности 42-го года, Агафья Петровна сделала внучке знак. Та появилась, держа на ладонях заляпанный красками старый этюдник. «Я сразу его узнал. Ящичек, чтобы краски не высыхали, семья хранила в прохладном подполье. Открыл…
Помятые тюбики с охрой, берлинской лазурью, краплаком. Знаю: лучше всего сохраняется красный кадмий. Надавил — пахучий живой червячок краски скользнул на салфетку. Понюхал я краску. И неожиданно разволновался…»
Начитанный, много знающий Карл стал рассказывать об удивительном свойстве человеческой памяти — запахи память хранит надежней всего. Внимательно все это слушавшая Агафья Петровна сказала: «Верное наблюдение.
Я многое позабыла. Но помню аромат земляники в алтайском лесу. Так помню, как будто это было вчера».
* * *
«Русский Петер» навестил всех, кого помнил, и приобрел множество новых друзей. Почти все они живут в деревушке Мондах. Тут гостя ждали с особенным интересом и любопытством. Дело в том, что Карл, вернувшись в прошлом году из поездки в Советский Союз вопреки опасеньям селян вполне живым и здоровым, сразу же стал рассказчиком нарасхват. Домик его осаждало множество разных вопросов. И Карлу пришлось устроить публичный отчет о своем путешествии. Клуба или иного просторного помещенья в Мондахе нет. Посовещались с местным священником. Он не возражал против сугубо мирской беседы во храме.
Людей на беседу собралось столько, что яблоку негде было упасть. Пришедший вместе со всеми послушать Карла и не лишенный юмора патер пошутил: «Ходили бы так на проповеди…»
Двухчасовой рассказ Карла имел такой успех, что продолженье беседы пришли послушать уже не только жители деревеньки, но и целой округи. На этот раз люди стояли даже на паперти и умоляли о тишине, чтобы всем было слышно.
Карл тепло и сердечно поведал своим землякам, что увидел на родине у Петра, о всех местах, где он побывал, о людях. «Поверьте, они такие же, как вы и я. В Киеве и в Москве я чувствовал себя так же, как будто иду по Женеве или Лозанне». Подробно было рассказано о семье Петра Ильича, о его доме, о мастерской, о друзьях художника, с которыми познакомился гость из Швейцарии.
О необычной «церковной встрече» подробно писали газеты. А когда крестьяне увидели своего учителя-пенсионера еще и на телеэкранах, деревенька Мондах им показалась уже значительной точкой на карте.
Деревенька, между прочим, постарше самого Киева. На гербе деревни — осанистый негр с большим кольцом в ухе: по преданию, черный раб древнеримской империи поселился первым в этих местах. Триста жителей деревеньки — все сплошь крестьяне, за исключением учителя и попа. Фамилии в большинстве — Мерке и Келлер. Земли у крестьян — 554 гектара. Скот — коровы и овцы. Кроме жилых домов с дворами, в деревне есть сыроварня, магазин, ресторан, церковь и почта, работающая два часа в день.
Легко представить любопытство и возбужденье в Мондахе, когда стало известно: к Карлу едет друг из России!
«Я еще спал, когда скрипнула дверь и чей-то голос сказал: «Это молоко гостю…» потом стали приносить лук, редиску, свежий печеный хлеб, сливы, клубнику. И все со словами: «Гостю…»
Карл представлял приходящим либо самого гостя, либо, если гость ушел рисовать, портрет Суворова, написанный еще в Киеве для подарка музею у Сен-Готардского перевала.
Молва о портрете Суворова достигла каждого дома в Мондахе, и представители местного «сельсовета» пришли просить о помещении портрета в витрину деревенского магазина. У портрета стояла толпа любопытных, но, конечно, наибольшее любопытство вызывал сам художник. Через неделю он был уже своим человеком в Мондахе. С ним здоровались со дворов, когда он шел по деревне, в разговоре спрашивали о здоровье жены, зятя и дочки.
Особое удовольствие селянам доставляло смотреть, как художник работал. «Любопытный, опираясь обычно на вилы, с интересом ребенка наблюдал, как на холст перекочевывала знакомая ему с детства горушка. Одобренье работы почти всегда выражалось словами: «О, я бы так не сумел!» И вслед за этим я получал приглашенье: «Пойдем, посмотришь моих коров…»
Петр побывал во многих домах, и везде в ритуале гостеприимства были смотрины коров.
«В каждом дворе коровы содержались, как королевы. Кое-где чистоты ради даже хвосты у коров были подняты на упругих тесемках к шесту. Хозяин называл имена десяти — пятнадцати пестрых своих любимиц. Говорил, сколько каждая дает молока, какой жирности молоко, как ведется в целом хозяйство. Теперь уже наступала моя очередь восклицать: «О, я бы так не сумел!» Счастливый владелец коров хлопал меня по спине, и в этом дружеском жесте я чувствовал много всего хорошего».
Домик Карла в Мондахе — один из самых маленьких и едва ли не самый старый — ему без малого триста лет. Под этой крышей Петр ощутил полную меру гостеприимства и искреннее дружеское тепло. Карл живет с двумя старушками-сестрами, обожающими младшего брата. После каждой поездки за пределы деревни Мария, старшая из сестер, манила гостя присесть: «Ну, Петер, рассказывай…» Петр Ильич, вполне воскресивший в гостях свой немецкий язык, умел на нем еще и очень занятно представить их с Карлом странствия по Швейцарии.
Старушка во всех интересных местах прерывала рассказ одним и тем же вопросом: «А Карл? Что сказал Карл?..» Петр в лицах изображал поведение свое и Карла. Старушка, довольная, улыбалась: «Да, Карл у нас замечательный человек.
И тебя, Петер, мы тоже считаем братом. Ваши истории с Карлом — удивительная человеческая история!»
Гостеприимство в Мондахе венчал торжественный ужин, устроенный «сельсоветом».
В этот вечер в местном маленьком ресторане столы были сдвинуты вместе. Председатель совета, выполняющий эту должность без отрыва от крестьянского производства, открыл застолье прочувствованным словом о человеческой дружбе, о радости встреч, об узнавании людьми друг друга. В заключение гостю вручили книгу об истории и хозяйстве села. Все сидящие за столом расписались в книге, а председатель подышал на печать и оставил памятный оттиск: осанистый негр с серьгой в левом ухе и под ним — название деревни, которую будто бы он основал.
* * *
«У путешественника нет памяти — записывай!» — с такой пометкой я подарил Петру Ильичу карманную книжечку. Поездка его была праздничной. В такой поездке человек неизбежно видит лишь внешние стороны жизни.
Но и эти мимолетные наблюдения, занесенные в книжечку, любопытны.
«Мондах — село. Но от города отличается лишь тем, что пахнет коровами, сеном, цветами. Необычайная чистота! В первый день я машинально бросил спичку и почувствовал, как она «лезет в глаза», заметна на безукоризненно чистой асфальтированной улице. Почему-то я сразу вспомнил наше метро — тоже ведь спичку не бросишь! Одни и те же причины заставляют человека быть аккуратным там, где об аккуратности и чистоте постоянно заботятся».
«Все, с кем встречаюсь, считают долгом сказать мне все, что они когда-нибудь слышали о Советском Союзе. Все удивляются размерам нашей страны. Один крестьянин, уловив подходящий момент, спросил тоном, требовавшим предельной искренности: «Петер, неужели у вас в самом деле нет гор?»
«На всех званых обедах и ужинах центральное блюдо — рыба. Карл сказал: «Этим хотят подчеркнуть уважение к тебе, рыба — блюдо у нас почетное». Сам же он удивился, когда во время визита с ним в магазин в металлическую корзину я положил аккуратный брусочек сала. А это, говорю, то, без чего украинец жить не может».
«Ели дыню. Я приготовился выбросить в мусор корки, но Карл остановил: «Отнесу соседскому поросенку…» В другом доме хозяйка после обеда порезала на мелкие кубики остатки хлеба и вынесла на дощечке на солнце — «превосходная вещь для супа!» И так, я заметил, везде — даже крошка хлеба не пропадает. Это ни в коем случае не скаредность, это разумная бережливость, без которой зажиточность невозможна».
«Высшая тут похвала человеку — сказать, что он хороший работник. Работают в Мондахе с восхода солнца до темноты. Все без исключения! Желая показать особый пример трудолюбия, Карл повел меня в дом бывшего своего ученика Ганса Фогта. У него 35 гектаров земли, 30 дойных коров, 15 телят, 1000 фруктовых деревьев, дом, постройки. Все хозяйство в идеальном порядке. Работников двое: Ганс и его жена. Я покачал головой: как же вы управляетесь? Ганс показал мне свои ладони. Они были как рашпиль — в мозолях и трещинах…
Никакое благополучие с неба не падает — надо работать!»
«Учитель, давний друг Карла, с которым мы вспомнили 42-й год, сказал: «У нас, возможно, это не все понимают, но то, что вы сломали Гитлеру шею, имеет громадное значение и для нашей судьбы. Если бы победили фашисты, они бы проглотили и маленькую Швейцарию».
«В Мондахе раз в год «сельсовет» устраивает туристскую автобусную поездку для пенсионеров. Нас с Карлом тоже включили в группу.
В течение дня каждый из сорока экскурсантов считал своим долгом со мной побеседовать. И во всех разговорах вопрос: «Ну как вам наша Швейцария?» Ответ известен заранее, но все равно спрашивают. А один милый старик с глазами доброго и послушного мальчика решил вопрос усложнить: «А что лучше — Швейцария или Россия?» Я ответил в том смысле, что очень трудное дело — сравнивать людям, чья мать лучше. Все одобрительно заговорили. А старик, вернувшись на место рядом с дородной своей супругой, я видел, получил от нее порицание за милую свою наивность».
«От войны осталась залетевшая и сюда, в Швейцарские Альпы, «Катюша». В мою честь хлебнувшие вина пенсионеры грянули еще игривую песню на мотив «Стеньки Разина».
«Думаю: что же переменилось в Швейцарии с тех пор, когда я был тут после бегства из плена? Обнаружил: мне трудно ответить на этот вопрос. Я батрачил тогда в глухой деревушке и мало что видел. Но Карл говорит: перемен много — молодежь отхлынула в города, построено много дорог, фуникулеров, огромных отелей. Туристов сейчас в Швейцарии больше самих швейцарцев».
«Мне трудно судить о сердечности отношений между людьми. Но я ни разу не слышал перебранок или даже ворчаний в общественном транспорте или в других местах, где люди могут причинять друг другу временные неудобства.
Этому следует поучиться. Взаимная вежливость так же хороша, как и культ чистоты и порядка.
Они не дают накапливаться всякому мешающему жить мусору».
«О нашей встрече тут с Карлом писали газеты. И, конечно, мне было приятно прочесть: «Шестидесятилетний русский художник покорил всех сердечностью, трудолюбием, юмором. В маленьком Мондахе он достойно представлял свою большую страну».
Мы перелистывали с Петром Ильичом его пометки в карманной книжке, когда Нина Викторовна (жена художника) вынула из почтового ящика письмецо из Мондаха. Карл Келлер вослед улетевшему гостю посылал привет своих земляков. Письмо кончалось словами: «Дорогой Петр! Все, что с нами случилось, очень похоже на сказку. Но ведь все это правда! Все это было на самом деле! И это согревает мне сердце».
Фото автора.
В энциклопедиях Сороть не значится — невелика речка. Зато в пушкинских книжках или в книжках о Пушкине вы ее сразу найдете: «тихоструйная Сороть», «прихотливая», «голубая».
В жизни Пушкина было две реки, о которых можно сказать: река-судьба. Нева, в дельте которой расположился великий город, и эта деревенская синяя речка, текущая на Псковщине.
В Михайловском мы обсуждали план «проплыть по реке от истока». Хранитель пушкинских мест Семен Степанович Гейченко сам решил участвовать в этой маленькой экспедиции. Но сидевшая тут же за чаем жена не потерявшего любознательность восьмидесятилетнего человека сказала: «Семен…» — и перечислила доводы, исключавшие самого адмирала из списков команды.
— Ну вот, — засмеялся Семен, — как говорится, артиллерия не стреляла по двадцати причинам, во-первых, не было снарядов…
Не переставая шутить, Семен Степанович стал «вычислять» спутника для меня.
— Лучше всего Генка Петров — служит в ОСВОДе, умел, здоров. И ничего, кроме воды из Сороти, в рот не берет. Благословляю!
* * *
И вот мы с Генкой — в Новоржевском районе Псковщины, у истоков реки. Сверяем с картой места. На карте все зелено, покрыто синей штриховкой и голубыми кружками — озерный болотистый край у отрогов Валдая. Всюду — ивняк, ольховый кустарник, низкорослые стайки берез, и всюду — блестки воды.
Одичавшая белая лошадь с любопытством взирает на двух пришельцев и нагибается, пьет из бегущего в травах ручья. Небоязливо летают и шумно падают в воду утки. Кричат чибисы. Поет в черемухе соловей. Неторопливо и высоко, дожидаясь, когда исчезнет туман над водою, летает скопа.
— Или что потеряли, добрые люди? — спрашивает невесть откуда возникший пастух в треухе и полушубке.
— Да вот ищем, откуда Сороть берется.
— Сороть… Да чего же искать. Вот она, Сороть! — пастух поболтал в воде резиновым сапогом. — А вытекает из озера. Оно рядом, но туда не пробьешься: на лодке — маловато водицы, а пеше — мокро.
Все было в соответствии с картой. Озеро Михалкинское. Деревня Кузино. Двумя протоками вытекает из озера речка и почти тут же впадает в другую под названием Уда. В Уде воды больше, но почему-то победило название Сороть.
До впадения в Великую отсюда шестьдесят километров. Интересно, бывал ли Пушкин в этих местах? Очень может быть, что бывал.
Тогда он видел эти низкие берега, из которых вода вот-вот растечется по сторонам. И она действительно растекается. Русло местами можно угадывать лишь по верхушкам затопленных ивняков. Всюду вода желтая от купальниц, и лишь островками — ольхи, ветлы; копенка старого сена с сидящим на ней лунем, гривка елового леса.
Разливы воды уходят за горизонт, речка, кажется, потерялась в этих разливах. И все же течение есть. Плывет по течению белый гусиный пух, удаляется брошенный с лодки спичечный коробок.
И вот уже Сороть снова в объятьях сухих берегов. Они стали выше. Уже не только ивы, ольха и черемуха опушают синюю воду. Уже дубы и сосны маячат по берегам. Стада коров и телят, не привыкшие к шуму, провожают нас взглядом черных гипнотизеров, а пастухи без отрыва от производства занимаются тут рыбалкой — то и дело видишь над водою жерлицу.
Сидел ли с удочкой у воды Пушкин? В изученной до мельчайших подробностей михайловской жизни поэта указаний на это, кажется, нет.
— Горяч характером был, — говорит Генка. — Удочка любит спокойствие. Но сети Пушкин помогал рыбакам вынимать, это известно.
Во времена оны ловля сетью браконьерством не почиталась. Имение в Михайловском славилось «изрядными» урожаями, богатым был лес, луга кормили много скотины, но особо отмечено тут обилие рыбы. Муж сестры Пушкина Н. Павлищев так и писал: «а рыбы без числа».
С тех давних пор речка, конечно, переменилась — уже стала и мельче. Однако обычной жалобы «рыба исчезла» мы не услышали.
В среднем течении ширина Сороти двадцать пять — тридцать метров. В жаркое время река мелеет — даже лодка с мотором пройдет не везде.
Но в старые времена Сороть являлась частью водных путей по Руси. В 30-х годах ходили по Сороти пассажирские пароходишки. В войну пароходишки потопили. А недавно отыскали с них якоря. Один хранится в Михайловском, другой в какой-то из деревенек.
Деревеньки к Сороти льнут с обеих сторон. Названья их сохранились со времен Пушкина: Дедовцы, Зимари, Петровское, Слепни, Жабкино, Марково, Соболицы, Житево, Кузино, Селиваново. А дальше от берега еще и Лопатино, Авдаши, Клопы, Козляки… Милые тихие деревеньки с песчаными тропами к речке, с гнездами аистов, с баньками у воды, с мостками для полосканья белья, с обязательной грудой замшелых камней у околицы («Камни на нашей земле растут. Свезешь их с пашни, а через год, глядишь, новые появились», — сказал старик в Соболицах).
Не болит ли душа у тех, кто покинул эти селенья? Не тянет ли воротиться? Не снится ли в городе кроткая, тихая речка, эти холмы с перелесками, этот прозрачный пахучий воздух, эта щемящая благодатная тишина? «Реки не текут вспять, а люди могут вернуться. Кое-кто возвращается. И не жалеют. Условия подходящие открываются для обратной дороги» — так сказал в Зимарях Никита Ювенальевич Ювенальев (есть в пушкинском крае такие фамилии-имена!). Работал Никита Ювенальевич трактористом и кузнецом. Сейчас на пенсии. Обрастает хозяйством, коим недавно пренебрегал.
Завел корову, овец, теленка. Мы застали старика на лугу. Был он в соломенной шляпе, в чистой белой рубахе и держал в руке ведерко-подойник.
Оказалось, пришел в полдень доить корову, но не умеет (иль не решился) пока доить, ожидал помощи от соседки. Та, сидя на маленькой табуретке возле черной своей буренки, помахала рукой: «Я сейчас, Ювеналич!»
А в Пискунове, состоящем сегодня из двух обветшалых домов, мы говорили со стариком, который с войны, с 44-го года, после ранения в позвоночник прикован к постели. Когда мы причалили в деревеньке, дочь старика — сама уже бабушка с двумя городскими внучатами — полоскала в речке белье. После знакомства она попросила: «Зайдите к старому. Он уже месяц людей не видел».
Мы присели возле кровати неподвижного старика. Поговорили о нестойкой погоде, о войне, о страданиях от войны, о чем-то еще уместном при такой встрече. Украдкой старик достал из подголовья жестянку от чая.
— Откройте, там медаль у меня. И книжка к медали. Все честь по чести: Белов Николай Николаевич — «За отвагу»…
Когда мы были уже на крыльце, дочь старика позвала:
— Зайдите еще, батя хочет спросить…
— Забыл я сказать, — попытался подняться с подушек старик. — Когда тут Пушкину дом рубили, я тогда мог сидеть. На табуретке сидел, выводили меня на крыльцо — и сидел. Все помню: как сруб на берег свозили, как в половодье по Сороти все пошло. Людей было пропасть. И деревенька наша была еще справной…
Как дом-то? Стоит?.. Вот, говорите, с больших пространств съезжаются люди. А я тут рядом — и не увидел… — старик заплакал и, как ребенок, стал кулаками вытирать слезы…
В Пискунове мы углубились в лес. Разыскали делянку, где сразу после войны зимою 46-го года рубили лес для сожженной и разоренной фашистами усадьбы в Михайловском. По чертежам реставраторов при горячих хлопотах Семена Степановича Гейченко в этом лесу срубили дом, каким был он при Пушкине. На санях бревна и разобранный сруб подтянули на берег.
А весной в половодье все пущено было вниз по течению. Сороть стала купелью возрожденного дома в Михайловском.
Делянка, где на святое дело были взяты самые лучшие сосны, дремала сейчас под пологом молодого, уже возмужавшего леса. Пеньки от спиленных тут деревьев изъедены муравьями, издолблены дятлами. А стволам, пахучим сосновым стволам суждена долгая и почетная жизнь в постройках, стоящих над Соротью. Сосновый пушкинский дом обжит непрерывным потоком идущих в него людей, омыт дождями, прокален солнцем, обвит плющом, поцарапан коготками ласточек и скворцов. Крышу дома ночами белят своими отметками совы. На окнах цветы.
Михайловский дом лучше всего видеть издали, с Сороти. Явственно просматривается похожий на старое городище холм. Серебристое очертание дома врезано в темную зелень парка, видны ступеньки к воде, змейки дорожек…
Место для жизни предками Пушкина выбрано безошибочно! На всем протяжении Сороти это самая живописная ее часть. И река словно бы не торопится покидать это место — отдает свои воды двум прилегающим к ней озерам, прощально изгибается «лукоморьем», ветвится протоками.
Ничто — ни современного вида постройка, ни столб с проводами, ни транспорт — не нарушает пушкинского пейзажа. И нам кощунственным показалось плыть в этом месте с мотором. Пересели вблизи Михайловского в весельную лодку и плыли, не торопясь, переговариваясь вполголоса, отмечали: тут Пушкин мог к реке подходить… тут бултыхался в воду, нахлеставшись веником в баньке Тригорского. Тут сидел на скамье у обрыва…
Проплыли слева зеленые насыпные бока Савкиной горы и городища Воронич — места давно известные тут, над Соротью, героической стражей, ратными схватками с иноземцами. Кажется, сама вечность задремала на этих буграх.
Несомненно, такое же ощущенье испытывал тут и Пушкин. Он любил бывать на высотках у Сороти. Возможно, что проплывал и на лодке вниз до Великой. Наверняка проплывал! И если было это в начале лета, то так же густо цвела сирень, оглушительно щелкали соловьи, пролетал, отражаясь в Сороти, аист, сновали в затишье стрекозы и будоражила душу иволга — любимая его птица.
— Ну вот и кончается Сороть. — Генка и я вслед за ним ополоснули лица водой. И вот уже лодку несет течение реки Великой.
Генка был огорчен, что не смог показать мне разницу в цвете воды. По его уверению, в солнечный день хорошо видно: в одном русле какое-то время текут две реки — слева коричневатые воды Великой, справа — синяя Сороть.
* * *
— «Прибежали в избу дети, второпях зовут отца…» — как всегда весело, встретил водных странников Гейченко. — Ну, извольте держать отчет!
Рассказывал больше, однако, Семен Степанович сам. Рассказывал о реке, о прудах и озерах, об особой роли воды в облике заповеданных пушкинских мест и в поэзии Пушкина, об опыте реставрации всего, что было разрушено временем, нераденьем, врагом. Оказалось, воды труднее всего поддаются починке. «Можно вырастить лес, сад, по строго научному методу можно восстановить постройки и вдохнуть в них жизнь (на примере возрожденного дома Пушкина это доказано). Но если «сломалась» вода, «чинить» ее трудно!
Все воды стареют: зарастают и исчезают пруды, озера в течение многих лет стареют и умирают.
Вода текущая долговечней. Реки более стойки к «поломкам», но тоже, как знаем теперь на многих примерах, уязвимы и смертны. Застрахована ли пушкинская река от этой участи?
К сожалению, нет. И это сильно беспокоит Семена Степановича и должно беспокоить нас всех. Беда грозит Сороти в самой ее колыбели.
Основную массу воды река получает в болотах Новоржевского района. В последнее время эти болота оказались в поле зрения мелиораторов.
Конкретных «осушительных планов» пока что вроде бы нет. Но от разговоров, известно, недолог путь и к делам. И потому важно сегодня уже остеречься и помнить: первое — упуская из оборота старинные пашни, допуская зарастание их мелколесьем, вряд ли разумно взамен их «искать землю в болотах»; второе — горький опыт показывает: многие из осушенных мест превратились в бесплодные пустоши; и третье — в этом конкретном случае нельзя забывать о судьбе Сороти. Дорогая нам, как и множество других малых рек, Сороть является еще и частью общей нашей святыни.
Без нее нетленный мир пушкинских мест сразу поблек бы. Допустимо ли это? Ответ для всех очевиден.
…Белой июньской ночью мы вышли из дома на край Михайловского холма. Луга, косогоры, окраины леса были окутаны перламутровым сумраком. И в нем серебристой светлой дугой виднелась Сороть. Постояли, слушая, как щелкает соловей, как, скрипя перьями, низко небоязливо пролетела запоздалая цапля. Семен Степанович сдернул видавшую виды кепчонку с седой головы и прочел известный пушкинский стих, где слышался взволнованный, благодарный поклон тихоструйной воде, поклон всему, что ютится у ее берегов.
Фото автора.
Рассказ Николая Устиновича
В феврале этого года мне позвонил, возвращаясь с юга в Сибирь, красноярский краевед Николай Устинович Журавлев. Он спросил: не заинтересует ли газету одна исключительная человеческая история?.. Через час я уже был в гостинице и внимательно слушал сибирского гостя.
Суть истории была в том, что в горной Хакасии, в глухом малодоступном районе Западного Саяна обнаружены люди, более сорока лет совершенно оторванные от мира. Небольшая семья. В ней выросли дети, с рождения не видавшие никого, кроме родителей, и имеющие представление о человеческом мире только по их рассказам.
Я сразу спросил: знает ли это Николай Устинович по разговорам или видел «отшельников» сам? Краевед сказал, что сначала прочел о случайной «находке» геологов в одной служебной бумаге, а летом сумел добраться в далекий таежный угол. «Был у них в хижине. Говорил, как вот сейчас с вами. Ощущение? Допетровские времена вперемежку с каменным веком! Огонь добывают кресалом… Лучина… Летом босые, зимой обувка — из бересты. Жили без соли.
Не знают хлеба. Язык не утратили. Но младших в семье понимаешь с трудом… Контакт имеют сейчас с геологической группой и, кажется, рады хотя бы коротким встречам с людьми. Но по-прежнему держатся настороженно, в быту и укладе жизни мало что изменили. Причина отшельничества — крайняя форма религиозного фанатизма, корнями уходящего аж в допетровские времена. При слове Никон плюются и осеняют себя «двуперстием», о Петре I говорят как о личном враге. События жизни недавней были им неизвестны — ничего не слышали о войне; электричество, радио, спутники — за гранью их понимания.
* * *
Обнаружили робинзонов летом 1978 года. Воздушной геологической съемкой в самом верховье реки Абакан были открыты железорудные залежи. Для их разведки готовились высадить группу геологов и с воздуха подбирали место посадки. Работа была кропотливой. Летчики много раз пролетали над глубоким каньоном, прикидывая, какая из галечных кос годится для приземленья.
В один из заходов на склоне горы пилоты увидели что-то явно походившее на огород.
Решили сначала, что показалось. Какой огород, если район известен как нежилой?! Белое пятно в полном смысле — до ближайшего населенного пункта вниз по реке 350 километров…
И все-таки огород! Поперек склона темнели линейки борозд — скорее всего картошка. Да и прогалина в темном массиве лиственниц и кедровника не могла сама по себе появиться. Вырубка. И давнишняя.
Снизившись, сколько было возможно, над вершинами гор, летчики разглядели у огорода что-то похожее на жилье. Еще один круг заложили — жилье! Вон и тропка к ручью. И сушатся плахи расколотых бревен. Людей, однако, не было видно. Загадка! На карте пилотов в таких безлюдных местах любая жилая точка, даже пустующее летом зимовье охотника, обязательно помечается. А тут огород!
Поставили летчики крестик на карте и, продолжая поиск площадки для приземленья, нашли ее наконец у реки в пятнадцати километрах от загадочного местечка. Когда сообщали геологам о результатах разведки, особо обратили внимание на загадочную находку.
Геологов, приступивших к работе у Волковской рудной залежи, было четверо. Трое мужчин и одна женщина — Галина Письменская, руководившая группой. Оставшись с тайгою наедине, они уже ни на минуту не упускали из виду, что где-то рядом таинственный «огород».
В тайге безопаснее встретить зверя, чем незнакомого человека. И, чтобы не теряться в догадках, геологи решили без промедления прояснить обстановку. И тут уместней всего привести запись рассказа самой Галины Письменской.
«Выбрав погожий день, мы положили в рюкзак гостинцы возможным друзьям, однако на всякий случай я проверила пистолет, висевший у меня на боку.
Обозначенное летчиками место лежало на километровой примерно отметке вверх по склону горы. Поднимаясь, мы вышли вдруг на тропу. Вид ее, даже глазу неопытному, мог бы сказать: тропою пользуются уже много лет, и чьи-то ноги ступали по ней совсем недавно. В одном месте стоял у тропы прислоненный к дереву посошок. Потом мы увидели два лабаза.
В этих стоявших на высоких столбах постройках обнаружили берестяные короба с нарезанной ломтиками сухой картошкой. Эта находка почему-то нас успокоила, и мы уже уверенно пошли по тропе. Следы присутствия тут людей попадались теперь все время — брошенный покоробленный туесок, бревно, мостком лежащее над ручьем, следы костра…
И вот жилище возле ручья. Почерневшая от времени и дождей хижина со всех сторон была обставлена каким-то таежным хламом, корьем, жердями, тесинами. Если бы не окошко размером с карман моего рюкзака, трудно было бы поверить, что тут обитают люди. Но они, несомненно, тут обитали — рядом с хижиной зеленел ухоженный огород с картошкой, луком и репой. У края лежала мотыга с прилипшей свежей землей.
Наш приход был, как видно, замечен.
Скрипнула низкая дверь. И на свет божий, как в сказке, появилась фигура древнего старика. Босой. На теле латаная-перелатаная рубаха из мешковины. Из нее же — портки и тоже в заплатах. Нечесаная борода. Всклокоченные волосы на голове. Испуганный, очень внимательный взгляд. И нерешительность. Переминаясь с ноги на ногу, как будто земля сделалась вдруг горячей, старик молча глядел на нас. Мы тоже молчали. Так продолжалось с минуту. Надо было что-нибудь говорить. Я сказала:
— Здравствуйте, дедушка! Мы к вам в гости…
Старик ответил не тотчас. Потоптался, оглянулся, потрогал рукой ремешок на стене, и наконец мы услышали тихий нерешительный голос:
— Ну проходите, коли пришли…
Старик открыл дверь, и мы оказались в затхлых липких потемках. Опять возникло тягостное молчанье, которое вдруг прорвалось всхлипыванием, причитаниями. И только тут мы увидели силуэты двух женщин. Одна билась в истерике и молилась: «Это нам за грехи, за грехи…» Другая, держась за столб, подпиравший провисшую матицу, медленно оседала на пол.
Свет оконца упал на ее расширенные, смертельно испуганные глаза, и мы поняли: надо скорее выйти наружу. Старик вышел за нами следом. И тоже, немало смущенный, сказал, что это две его дочери и что они в первый раз в жизни видят людей.
Давая новым своим знакомым прийти в себя, мы разложили в сторонке костер и достали кое-что из еды.
Через полчаса примерно из-под навеса избенки к костру приблизились три фигуры — дед и две его дочери. Следов истерики уже не было — испуг и открытое любопытство на лицах.
От угощения консервами, чаем и хлебом подошедшие решительно отказались: «Нам это неможно!» На каменный очаг возле хижины они поставили чугунок с вымытой в ручье картошкой, накрыли посуду каменной плиткой и стали ждать. На вопрос: ели они когда-нибудь хлеб? старик сказал: «Я-то едал. А они нет. Даже не видели».
Одеты дочери были так же, как и старик, в домотканую конопляную мешковину. Мешковатым был и покрой всей одежды: дырки для головы, поясная веревочка. И все — сплошные заплаты.
Разговор поначалу не клеился. И не только из-за смущенья. Речь дочерей мы с трудом понимали, — продолжает Галина Письменская. — В ней было много старинных слов, значенье которых надо было угадывать. Манера говорить тоже была очень своеобразной — глуховатый речитатив с произношением в нос. Когда сестры говорили между собой, звуки их голоса напоминали замедленное, приглушенное воркованье.
К вечеру знакомство продвинулось достаточно далеко, и мы уже знали: старика зовут Карп Осипович, а дочерей — Наталья и Агафья. Фамилия — Лыковы.
Младшая Агафья во время беседы вдруг с явной гордостью заявила, что умеет читать.
Спросив разрешения у отца, Агафья шмыгнула в жилище и вернулась с тяжелой закопченной книгой. Раскрыв ее на коленях, она нараспев, так же как говорила, прочла молитву. Потом, желая показать, что Наталья тоже может прочесть, положила книгу ей на колени. И все значительно после этого помолчали. Чувствовалось: уменье читать высоко у этих людей ценилось и было предметом, возможно, самой большой их гордости.
«А ты умеешь читать?» — спросила меня Агафья. Все трое с любопытством глядели, что я отвечу. Я сказала, что умею читать и писать. Это, нам показалось, несколько разочаровало старика и сестер, считавших, как видно, уменье читать и писать исключительным даром. Но умение есть умение, и меня принимали теперь как равную.
Дед посчитал, однако, нужным тут же спросить: девка ли я? «По голосу и в остальном — вроде девка, а вот одежа…» Это позабавило и меня, и троих моих спутников, объяснивших Карпу Осиповичу, что я умею не только писать, читать, но и являюсь в группе начальником.
«Неисповедимы твои дела, господи!» — сказал старик, перекрестившись. И дочери тоже начали молиться.
Молитвою собеседники наши прерывали долго тянувшийся разговор. Вопросов с обеих сторон было много. И пришло время задать главный для нас вопрос: каким образом эти люди оказались так далеко от людей? Не теряя осторожности в разговоре, старик сказал, что ушли они с женой от людей по доброй воле.
Так-де требовала их «старинная вера». «Нам неможно жить с миром». Мы должны жить отдельно.
Принесенные нами подарки — клок полотна, нитки, иголки, крючки рыболовные — тут были приняты с благодарностью. Материю сестры, переглядываясь, гладили руками, рассматривали на свет.
На этом первая встреча окончилась. Расставание было почти уже дружеским. И мы почувствовали, — сообщает Галина Письменская, — в лесной избушке нас будут теперь уже ждать».
Можно понять любопытство четырех молодых людей, нежданно-негаданно повстречавших осколок почти «ископаемой» жизни.
В каждый погожий свободный день они спешили к таежному тайнику. «Казалось, мы все уже знаем в судьбе добровольных изгнанников, вызывавших одновременно любопытство, удивленье и жалость, как вдруг обнаружилось: мы знакомы еще не со всеми в семье».
В четвертый или пятый приход геологи не застали в избушке хозяина. Сестры на их расспросы отвечали уклончиво: «скоро придет». Старик пришел, но не один. Он появился на тропке в сопровождении двух мужчин. В руках посошки. Одежда все та же — латаная мешковина. Босые. Бородатые. Немолодые уже, хотя о возрасте трудно было судить. Смотрели оба с любопытством и настороженно. Несомненно, от старика они уже знали о визитах людей к тайнику. Они были уже подготовлены к встрече. И все же один не сдержался при виде той, кто больше всего возбуждал у них любопытство. Шедший первым обернулся к другому с возгласом: «Дмитрий, девка! Девка стоит!» Старик спутников урезонил. И представил как своих сыновей.
— Это старший, Савин. А это — Дмитрий, родился тут. Люди ему неведомы были…
При этом представлении братья стояли, потупившись, опираясь на посошки. Оказалось, жили они в семье по какой-то причине отдельно. В шести километрах вблизи реки стояла их хижина с огородом и погребом. Это был мужской «филиал» поселенья. Обе таежные хижины соединяла тропа, по которой туда и сюда ходили почти ежедневно.
Стали ходить по тропе и геологи. Галина Письменская: «Дружелюбие было искренним, обоюдным. И все же мы не питали надежды, что «отшельники» согласятся посетить наш базовый лагерь, расположенный в пятнадцати километрах вниз по реке. Уж больно часто мы слышали фразу: «Нам это неможно». И каково же было удивление наше, когда у палаток появился однажды целый отряд. Во главе сам старик, и за ним «детвора» — Дмитрий, Наталья, Агафья, Савин. Старик в высокой шапке из камуса кабарги, сыновья — в клобуках, сшитых из мешковины. Одеты все пятеро в мешковину. Босые. В руках посошки. За плечами на лямках — мешки с картошкой и кедровыми орехами, принесенными нам в гостинцы…
Разговор был общим и оживленным. А ели опять врозь — «Нам вашу еду неможно!» Сели поодаль под кедром, развязали мешки, жуют картофельный «хлеб», по виду более черный, чем земли у Абакана, запивают водою из туесков. Потом погрызли орехов — и за молитву.
В отведенной для них палатке гости долго пробовали, мяли ладонями раскладушки.
Дмитрий, не раздеваясь, лег на постель. Савин не решился. Сел рядом с кроватью и так, сидя, спал. Я позже узнала: он и в хижине приспособился сидя спать — «едак богу угодней».
Практичный глава семейства долго мял в руках край палатки, пробовал растягивать полотно и цокал языком: «Ох, крепка, хороша! На портки бы — износа не будет…»
В сентябре, когда на гольцах лежал уже снег, пришла пора геологам улетать. Сходили они к таежным избушкам проститься. «А что если с нами? — полушутливо сказала «девка-начальник». — Поселитесь где захотите, избу поможем поставить, огород заведете…» «Нет, нам неможно!» — замахали руками все пятеро. «Нам неможно!» — твердо сказал старик.
Вертолет, улетая, сделал два круга над горой с «огородом». У вороха выкопанной картошки, подняв голову кверху, стояли пятеро босоногих людей. Они не махали руками, не шевелились. Только кто-то один из пяти упал на колени — молился.
* * *
«В миру рассказ геологов о находке в тайге, понятное дело, вызвал множество толков, пересудов, предположений. Что за люди? Старожилы реки Абакан уверенно говорили: это фанатики-староверы, такое бывало и раньше. Но появился слух, что в тайгу в 20-х годах удалился поручик-белогвардеец, убивший будто бы старшего брата из-за жены и скрывшийся вместе с нею.
Николай Устинович Журавлев отчасти по службе, отчасти по краеведческой страсти ко всему необычному решил добраться в таежный угол. И это ему удалось. С проводником-охотником и сержантом милиции из райцентра Таштып он добрался к таежному «огороду» и застал там картину, уже описанную. Пятеро людей по-прежнему жили в двух хижинах, убежденные, что так и следует жить «истинным христианам».
Пришедших встретили настороженно. Все же удалось выяснить: это семья староверов крайнего фанатичного толка, известного под названием «странники», «бегуны». В тайгу семья удалилась по собственной воле, вернее, так поступили мать и отец, дети родились и выросли тут.
Старику Лыкову Карпу Осиповичу было 83 года, старшему сыну Савину — 56, Наталье — 46, Дмитрию — 40, младшей Агафье 39-й пошел. Житье и быт убоги до крайности. Молитвы, чтенье богослужебных книг и подлинная борьба за существование в условиях первобытных.
Вопросов пришедшим не задавали. Рассказ о нынешней жизни и о важнейших событиях в ней «слушали, как марсиане». О войне узнали Лыковы от геологов. «Ведь это что же такое, германец повторно полез!» — удивился старик.
Николай Устинович был у Лыковых менее суток. Узнал: геологи теперь уже из расширенной партии бывают «на огороде» сравнительно часто, одни из понятного любопытства, другие — помочь «старикам» строить новую избу, копать картошку. Лыковы тоже изредка ходят в поселок. Идут, как и прежде, босые, но в одежде появилось кое-что из дареного.
Деду пришлась по душе войлочная шляпа с небольшими полями, дочери носят темного цвета платки. Савин и Дмитрий сменили портки домотканые на сшитые из палаточной ткани…
Рассказ Николая Устиновича был для меня до крайности интересным, но вызвал много вопросов, на которые полных ответов у рассказчика не было. Не вполне ясен путь четы Лыковых в крайнюю точку удаления от людей. Интересно было на примере конкретных жизней увидеть следы Раскола, о котором так много было в свое время написано. Но более важным для меня, чем вопросы религии, был вопрос: а как жили?
Как могли люди выжить не в тропиках возле бананов, а в сибирской тайге со снегами по пояс и с морозом под пятьдесят? Еда, одежда, бытовой инвентарь, огонь, свет в жилище, поддержание огорода, борьба с болезнями, счет времени — как все это осуществлялось и добывалось, каких усилий и умения требовало?
Не тянуло ли к людям? И каким представляется окружающий мир младшим Лыковым, для которых родильным домом была тайга? В каких отношениях они были с отцом и матерью, между собой? Что знали они о тайге и ее обитателях?
Как представляют себе «мирскую жизнь» — они ведь знали: где-то есть эта жизнь.
Немаловажная вещь: существуют вопросы пола, инстинкта продолжения жизни. Как мать с отцом, знавшие, что такое любовь, могли лишить детей своих этой радости, дарованной жизнью всему сущему в ней? Наконец, встреча с людьми. Для младших в семье она, несомненно, была потрясением. Что принесла она Лыковым — радость или, может быть, сожаленье, что тайна их жизни открыта?
Сидя в московской гостинице, мы с Николаем Устиновичем выписали на листок целый столбец вопросов. И решили: как только наступит лето и затерянный край станет доступным для экспедиции, мы посетим Лыковых.
Тот край
Сейчас, когда я сижу над бумагами в подмосковном жилье с электричеством, телефоном, с телевизором, на экране которого плавают в невесомости и, улыбаясь, посылают на Землю приветы четверо мужчин и одна женщина, все, что я видел в июле, представляется нереальным.
Так вспоминаешь обычно явственный длинный сон. Но все это было! Вот четыре блокнота с дождевыми подтеками, кедровой хвоей и размятыми меж страниц комарами. Вот карта с маршрутом. Вот, наконец, разрезанная, разложенная по конвертам пленка с ее цветной, недоступной для памяти убедительностью, воскрешающая все подробности путешествия.
* * *
Окиньте на карте взглядом середину Сибири — пространство, лежащее у реки Енисей.
Этот край, именуемый Красноярским, имеет много природных зон. На юге, где в Енисей вливается Абакан, не хуже, чем в Астраханских степях, вызревают арбузы, дыни, томаты. «Сибирская Италия» — говорят иногда об этих местах. На севере, где Енисей превращается уже в море, олени добывают под снегом скудную пищу и люди живут исключительно тем, что может дать разведенье оленей. Тысячи километров с юга на север — степь, лесостепь, широченный пояс тайги, лесотундра, полярная зона.
Мы много пишем об освоении этого края. И он освоен уже изрядно. Но мудрено ли, что есть тут еще и «медвежьи углы», и «белые пятна», места неезженые и нехоженые!
Место нашего интереса лежит на юге Сибири — в Хакасии, где горный Алтай встречает хребты Саяна. Отыщите начальный хвостик реки Абакан, поставьте на правом его берегу отметку на память — это и есть место, куда мы стремились и откуда с трудом потом выбирались.
В свои молодые годы Земле угодно было так смешать, перепутать тут горные кряжи, что место сделалось исключительно недоступным. «Тут нет никакой проезжей дороги и даже сносной тропы. Едва приметный, скрытый тайгою след пригоден для сообщения людей сильных, выносливых, и то с некоторым риском» (из отчета геологической экспедиции). «Для проникновения сюда надо преодолеть несколько барьеров, каждый из которых по мере продвижения вглубь становится выше и круче», — читаем в другом отчете.
В Сибири реки всегда служили самым надежным путем для людей. Но Абакан, рождаемый в этих краях, так норовист и так опасен, что лишь два-три сорвиголовы — старожилы-охотники на лодках, длинных, как щуки, подымаются вверх по реке близко к истоку. И река совершенно безлюдна. Первый из населенных пунктов — село-городок Абаза лежит от поставленной нами точки в трехстах пятидесяти километрах.
Забегу вперед, расскажу. Возвращаясь с таежного «огорода», мы попали в полосу непогоды и надолго засели в поселке геологов в ожидании вертолета. Все, чем можно было заняться в дождь при безделье, было испытано. Четыре раза парились в бане, несколько раз ходили в тайгу к бурильным станкам, собирали чернику, снимали бурундуков, ловили хариусов, стреляли из пистолета в консервную банку, рассказали все байки. И когда стало уже невмочь, заикнулись о лодке, на приколе стоявшей в заводи Абакана.
«Лодка?.. — сказал геолог, начальник разведки. — А если кончится путешествие траурной рамкой и подписью «группа товарищей»? Вам-то что, а меня к прокурору потянут». Мы с Николаем Устиновичем смущенно ретировались. Но на десятый, кажется, очень дождливый день слово «лодка» опять потихонечку всплыло. «Ладно, — сказал начальник, — рискнем! Но я поплыву вместе с вами».
И мы поплыли. Шесть человек, 300 килограммов груза: фотографический сундучок, бочка с бензином, мотор запасной, шесты, топор, спасательные пояса, плащи, ведро соленого хариуса, хлеб, сахар, чай — все вместила видавшая виды абазинская лодка. На корме у мотора сел Васька Денисов, бурильщик, ловкий, бывалый парень, но пока еще лишь кандидат в то считанное число молодцов, уверенно проходящих весь Абакан.
У страха глаза большие, и, возможно, опасность была не так велика, как кажется новичкам.
Но ей-ей, небо не раз виделось нам с овчинку в прямом и образном смысле. В тесном таежном каньоне Абакан несется, дробясь на протоки, создавая завалы из смытых деревьев, вскипая на каменных шиверах. Наша лодка для этой реки была деревянной игрушкой, которую можно швырнуть на скалы, опрокинуть на быстрине, затянуть под завалы из бревен. Вода в реке не текла — летела! Временами паденье потока было настолько крутым, что казалось: лодка несется вниз по пенному эскалатору.
В такие минуты мы все молчали, вспоминая родных и близких. Но хвала кормчему — ничего не случилось!
Васька нигде не дал маху, знал, в какой из протоков и в какую секунду свернуть, где скорость держать на пределе, где сбавить, где вовсе идти на шестах; знал поименно скрытые под водой валуны, на которых летели щепы от многих лодок… Как транспортный путь верховье реки Абакан опасно и ненадежно. Но кто однажды этой дорогой в верховьях прошел, тот будет иметь особый отсчет в понимании дикой, нетронутой красоты, которой люди коснулись пока лишь глазом.
Природа нам улыбнулась. Половину пути мы плыли при солнце. Обступавшие реку горы источали запах июльской хвои, скалистый сиреневый берег пестрел цветами, небо было пронзительно синим. Повороты реки то прятали, то открывали глазам череду таинственных сопок, и в любую минуту река могла подарить нам таежную тайну — на каменистую косу мог выйти медведь, марал, лось, мог пролететь над водою глухарь… Все переменчиво в жизни. Больше недели мы кляли погоду, не пускавшую к нам вертолет. Теперь же мы благодарны были ненастью, толкнувшему нас в объятия Абакана.
Два дня с ночевкой в таежном зимовье заняло путешествие. Но оно показалось нам более долгим. 350 километров — и ни единого человеческого жилья! Когда мы с воды увидели первый дым над трубой, то все заорали как по команде: «Абаза!!!» Первый поселок на Абакане в эту минуту нам показался центром Вселенной.
Таким было наше возвращение из тайги после свиданья с Лыковыми. Небольшую повесть о встрече с людьми необычной судьбы я начал с конца, чтобы можно было почувствовать и представить, как далеко от людей они удалились и почему лишь случайно их обнаружили.
* * *
В Абазе мы заночевали и как-то совершенно по-новому воспринимали теперь этот пограничный с тайгою село-городок. Он действительно был столицей этого края. У пристани на приколе стояло несколько сотен лодок, подобных той, на которой мы прибыли из тайги.
На них возят тут сено, дрова, грибы, ягоды, кедровые орехи, уплывают охотиться и рыбачить.
На берегу у пристани плотники строили новые лодки. Старушки выходили сюда посидеть на скамейках, тут вечером прогуливались парочки, сновали у лодок мальчишки, парни опробовали и чинили моторы или вот так же, как мы, вернувшись с реки, рассказывали, кто что видел, в какую переделку попал.
Прямо к пристани выходили палисадники и огороды уютных добротных сибирских построек. Зрели яблоки возле домов. Огороды источали запах нагретого солнцем укропа, подсолнухов. Шел от домов смоляной аромат аккуратно уложенных дров. Была суббота, и подле каждого дома курилась банька. На широких опрятных улицах городка траву и асфальт мирно делили телята и «Жигули». Афиши извещали о предстоящем приезде известного киноартиста. А на щите объявлений мы без всякого удивленья прочитали листок: «Меняю жилье в Ленинграде на жилье в Абазе». Тут живут горняки, лесорубы, геологи и охотники. Все они преданно любят уютную, живописную Абазу. Таков село-городок у края тайги.
Мы тут искали кого-нибудь из тех смельчаков, кто ходил к верховью реки: расспросить о природе тех мест, обо всем, что не успели и упустили узнать у Лыковых и геологов. Застали дома мы охотника Юрия Моганакова.
И просидели с ним целый вечер. «Тайга там не бедная! Много всего растет, много чего бегает, — сказал охотник. — Но все же это тайга.
В горах снег выпадает уже в сентябре и лежит до самого мая. Может выпасть и лечь на несколько дней в июне. Зимой снег по пояс, а морозы под пятьдесят. Сибирь!»
О Лыковых Юрий слышал. А в прошлом году любопытства ради поднялся до их «норы».
На вопрос, что он думает об их таежном житье-бытье, охотник сказал, что любит тайгу, всегда отправляется в нее с радостью, «но еще с большей радостью возвращаюсь сюда, в Абазу». «Замуровать свою жизнь в тайге без людей, без соли, без хлеба — это большая промашка. Сам старик Лыков, я думаю, понял эту промашку. Но легко ли признаться, что жизнь изношена наизнанку?!»
Еще мы спросили, как смогли Лыковы так далеко подняться по Абакану, если сегодня, имея на лодке два очень сильных мотора, лишь единицы отважутся состязаться с рекой? «Они лодку вели бечевою и на шестах. Раньше все так ходили, правда, недалеко. Но Карп Лыков, я понял, особой закваски «кержак». Прошел!
Недель восемь, наверное, ушло на то, что сегодня я пробегаю в два дня».
…А вертолет до «таежной норы» шел всего два часа. В десять утра поднялись, а в двенадцать уже искали глазами место посадки.
Дальнейший рассказ — о том, какой была встреча с людьми, «износившими жизнь наизнанку».
Встреча
Два часа летели мы над тайгою, забираясь все выше и выше в небо. К этому принуждала возраставшая высота гор. Пологие и спокойные в окрестностях Абазы, горы постепенно становились суровыми и тревожными. Залитые солнцем зеленые приветливые долины постепенно стали сужаться и в конце пути превратились в темные обрывистые провалы с серебристыми нитками рек и ручьев.
— Выходим на точку! — прокричал мне на ухо командир вертолета.
Как стекляшки на солнце, сверкнула в темном провале река, и пошел над ней вертолет вниз, вниз… Опустились на гальку возле поселка геологов. До лыковского жилища, мы знали, отсюда пятнадцать километров вверх по реке и потом в гору. Но нужен был проводник.
С ним был у нас уговор по радио до отлета из Абазы. И вот уже дюжий мастер-бурильщик, потомственный сибиряк Седов Ерофей Сазонтьевич «со товарищи» кидают в открытую дверь вертолета болотные сапоги, рюкзаки, обернутую мешковиной пищу. И мы опять в воздухе, несемся над Абаканом, повторяя в узком ущелье изгибы реки.
Сесть у хижины Лыковых невозможно. Она стоит на склоне горы. И нет, кроме их огорода, ни единой плешины в тайге. Есть, однако, где-то вблизи верховое болотце, на которое сесть нельзя, но можно низко зависнуть. Осторожные летчики делают круг за кругом, примеряясь к полянке, на которой в траве опасно сверкает водица. Во время этих заходов мы видим внизу тот самый обнаруженный с воздуха «огород».
Огород! Поперек склона — линейки борозд картошки, еще какая-то зелень. И рядом — почерневшая хижина. На втором заходе у хижины увидел две фигурки — мужчину и женщину. Заслонившись руками от солнца, наблюдают за вертолетом. Появление этой машины означает для них появление людей.
Зависли мы над болотцем, покидали в траву поклажу, спрыгнули сами на подушки сырого мха. Через минуту, не замочив в болоте колес, вертолет упруго поднялся и сразу же скрылся за лесистым плечом горы.
Тишина… Оглушительная тишина, хорошо знакомая всем, кто вот так, в полминуты, подобно десантникам, покидал вертолет. И тут, в тишине, меняя мокрые носки на сухие и надевая болотные сапоги, узнали мы подтвержденье печальной новости, о которой уже слышали в Абазе: в семье Лыковых осталось лишь два человека — дед и младшая дочь Агафья.
Трое — Дмитрий, Савин и Наталья — скоропостижно один за другим скончались в минувшую осень.
— Раньше, бывало, впятером выходили, если слышали вертолет. Теперь видели сами — двое…
Обсуждая с нами причины неожиданной смерти, проводник оплошно взял с болотца неверное направленье, и мы два часа блуждали в тайге, полагая, что движемся к хижине, а оказалось — шли как раз от нее. Когда поняли ошибку, сочли за благо вернуться опять на болото и отсюда уже «танцевать».
Час ходьбы по тропе, уже известной нам по рассказам геологов, и вот она, цель путешествия — избушка, по оконце вросшая в землю, черная от времени и дождей, обставленная со всех сторон жердями, по самую крышу заваленная каким-то хозяйственным хламом, коробами и туесами из бересты, дровами, долблеными кадками и корытами и еще чем-то, не сразу понятным свежему глазу. В жилом мире эту постройку под большим кедром принял бы за баню. Но это было жилье, простоявшее тут в одиночестве более сорока лет.
Картофельные борозды, лесенкой бегущие в гору, темно-зеленый островок конопли на картошке и поле ржи размером с площадку для волейбола придавали отвоеванному, наверное, немалым трудом у тайги месту мирный обитаемый вид.
Людей, однако, не было видно. Не слышно было ни собачьего лая, ни квохтанья кур, ни других звуков, обычных для человеческого жилья. Диковатого вида кот, подозрительно изучавший нас с крыши избушки, прыгнул и пулей кинулся в коноплю. Ни воробья, ни еще какого-нибудь спутника человека.
— Карп Осипович! Жив ли? — позвал Ерофей, подойдя к двери, верхний косяк которой был ему ниже плеча.
В избушке что-то зашевелилось. Дверь скрипнула, и мы увидели старика, вынырнувшего на солнце. Мы его разбудили. Он протирал глаза, щурился, проводил пятерней по всклокоченной бороде и наконец воскликнул:
— Господи, Ерофей!..
Старик явно был встрече рад, но руки никому не подал. Подойдя, он сложил ладони возле груди и поклонился каждому из стоявших.
— А мы ждали, ждали. Решили, что пожарный был вертолет. И в печали уснули.
Узнал старик и Николая Устиновича, побывавшего тут год назад.
— А это гость из Москвы. Мой друг. Интересуется вашей жизнью, — сказал Ерофей.
Старик настороженно сделал поклон в мою сторону.
— Милости просим, милости просим…
Пока Ерофей объяснял, где мы сели и как по-глупому заблудились, я мог как следует рассмотреть старика. Он уже не был таким «домоткано-замшелым», каким был открыт и описан геологами. Дареная кем-то войлочная шляпа делала его похожим на пасечника. Одет в штаны и рубаху фабричной ткани. На ногах валенки, под шляпой черный платок — защита от комаров. Слегка сгорблен, но для своих восьми с половиной десятков лет достаточно тверд и подвижен. Речь внятная, без малейших огрехов, свойственных возрасту. Часто говорит, соглашаясь: «едак-едак…», что означает: «так-так». Слегка глуховат, то и дело поправляет платок возле уха и наклоняется к собеседнику. Но взгляд внимательный, цепкий.
В момент, когда обсуждались огородные виды на урожай, дверь в хижине приоткрылась и оттуда мышкой выбежала Агафья, не скрывавшая детской радости от того, что видит людей. Тоже соединенные вместе ладони, поклоны в пояс.
— Летала, летала машинка… А добрых людей все нету и нету… — проговорила она нараспев, сильно растягивая слова. Так говорят блаженные люди. И надо было немного привыкнуть, чтобы не сбиться на тон, каким обычно с блаженными говорят.
По виду о возрасте этой женщины судить никак невозможно. Черты лица человека до тридцати лет, но цвет кожи какой-то неестественно белый и нездоровый, вызывавший в памяти ростки картошки, долго лежавшей в теплой сырой темноте. Одета Агафья была в мешковатую черного цвета рубаху до пят. Ноги босые. На голове черный полотняный платок.
Стоявшие перед нами люди были в угольных пятнах, как будто только что чистили трубы.
Оказалось, перед нашим приходом они четыре дня непрерывно тушили таежный пожар, подступивший к самому их жилищу. Старик провел нас по тропке за огород, и мы увидели, где проходила два дня назад страшная «линия фронта».
Деревья стояли обугленные, хрустел под ногами сгоревший черничник. И все это в «трех бросках камнем» от огорода.
Июнь этого года, затопивший Москву дождями, в здешних лесах был сух и жарок. Когда начались грозы, пожары возникли во многих местах. Тут молния «вдарила в старую кедру, и она занялась, аки свечка». К счастью, не было ветра, возникший пожар подбирался к жилью по земле.
— Огонь мы с тятенькой заливали водой, захлестывали ветками, копали землю. А он все ближе и ближе… — сказала Агафья.
Они уверены: это «господь» послал им спасительный дождик. И вертолет сегодня крутился тоже по его указанию.
— Машинка нас разбудила. Когда улетела, а вы не пришли, опять улеглись. Много сил потеряли, — сказал старик.
Наступило время развязать рюкзаки. Подарки — этот древнейший способ показать дружелюбие — были встречены расторопно. Старик благодарно подставил руки, принимая рабочий костюм, суконную куртку, коробочку с инструментом, сверток свечей. Сказав какое полагается слово и вежливо все оглядев, он обернул каждый дар куском бересты и сунул под навес крыши. Позже мы обнаружили там много изделий нашей швейной и резиновой промышленности и целый склад скобяного товара — всяк сюда приходящий что-нибудь приносил.
Агафье мы подарили чулки, материю, швейные принадлежности («Наперстник!..» — радостно показала она отцу металлический колпачок). Еще большую радость вызвали у нее сшитые опытной женской рукой фартук из ситца, платок и красные варежки. Платок, желая доставить нам удовольствие, Агафья покрыла поверх того, в котором спала и тушила пожар. И так ходила весь день.
К нашему удивлению, были отвергнуты мыло и спички — «нам это неможно». То же самое мы услыхали, когда я открыл картонный короб с едой, доставленной из Москвы. Всего понемногу- печенье, хлеб, сухари, изюм, финики, шоколад, масло, консервы, чай, сахар, мед, сгущенное молоко — все было вежливо остановлено двумя вперед выставленными ладонями. Лишь банку сгущенного молока старик взял в руки и, поколебавшись, поставил на завалинку — «кошкам»…
С большим трудом мы убедили их взять лимоны — «вам обязательно сейчас это нужно».
После расспросов — «а где же это растет?» — старик подставил подол рубахи, но сказал Агафье, чтобы снесла лимоны в ручей — «пусть там до вечера полежат». (На другой день мы видели, как старик с дочерью по нашей инструкции выжимали лимоны в кружку и с любопытством нюхали корки.)
Потом и мы получили подарки. Агафья обошла нас с мешочком, насыпая в карманы кедровые орехи; принесла берестяной короб с картошкой. Старик показал место, где можно разжечь костер, и, вежливо сказав «нам неможно» на предложение закусить вместе, удалился с Агафьей в хижину — помолиться.
Пока варилась картошка, я обошел «лыковское поместье». Расположилось оно в тщательно и, наверное, не тотчас выбранной точке. В стороне от реки и достаточно высоко на горе — усадьба надежно была упрятана от любого случайного глаза. От ветра место уберегалось складками гор и тайгою. Рядом с жилищем — холодный и чистый ручей. Лиственничный, еловый, кедровый и березовый древостой дает людям все, что они были в силах тут взять. Зверь не пуган никем. Черничники и малинники — рядом, дрова — под боком, кедровые шишки падают прямо на крышу жилья. Вот разве что неудобство для огорода — не слишком пологий склон. Но вон как густо зеленеет картошка. И рожь уже налилась, стручки на горохе припухли… Я вдруг остановился от мысли, что взираю на этот очажок жизни глазами дачника.
Но тут ведь нет электрички! До ближайшего огонька, до человеческого рукопожатья не час пути, а 350 километров непроходимой тайги.
И не сорок дней пребывает тут человек, а уже сорок лет! Какими трудами доставались тут хлеб и тепло? Не появлялось ли вдруг желание обрести крылья и полететь, полететь, куда-нибудь улететь?..
Возле дома я внимательно пригляделся к отслужившему хламу. Копье с лиственничным древком и самодельным кованым наконечником… Стертый почти до обуха топоришко…
Самодельный топор, им разве что сучья обрубишь… Лыжи, подбитые камусом… Мотыга… Детали ткацкого стана… Веретенце с каменным пряслицем… Сейчас все это свалено без надобности. Коноплю посеяли скорее всего по привычке. Тканей сюда нанесли-долго не износить.
И много всего другого понатыкано под крышей и лежит под навесом возле ручья: моток проволоки, пять пар сапог, кеды, эмалированная кастрюля, лопата, пила, прорезиненные штаны, сверток жести, четыре серпа с пятиугольным знаком качества на рукоятке.
— Добра-то — век не прожить! — Вздохнул неслышно в валенках подошедший Карп Осипович. Сняв шляпу, он помолился в сторону двух крестов. — Царствие небесное, им ни серпов, ни топоров уже не надобно…
Старик показал мне лабаз на двух высоких столбах «для береженья продуктов от мышей и медведей», погреб, где хранилась картошка, очаг из камней у самого порога хижины, где Агафья готовила на маленьком костерке ужин.
Разглядел я как следует крышу хибарки. Она не была набросана в беспорядке, как показалось вначале. Лиственничные плахи имели вид желобов и уложены были, как черепица на европейских домах…
Ночи в здешних горах холодные. Палатки у нас не было. Агафья с отцом, наблюдая, как мы собираемся «в чем бог послал» улечься возле костра, пригласили нас ночевать в хижину.
Ее описанием и надо закончить впечатления первого дня.
Согнувшись под косяком двери, мы попали почти в полную темноту. Вечерний свет синел лишь в оконце величиной в две ладони. Когда Агафья зажгла и укрепила в светце, стоявшем посредине жилья, лучину, можно было кое-как разглядеть внутренность хижины. Стены и при лучине были темны — многолетняя копоть света не отражала. Низкий потолок тоже был угольно-темным. Горизонтально под потолком висели шесты для сушки одежды. Вровень с ними вдоль стен тянулись полки, уставленные берестяной посудой с сушеной картошкой и кедровыми орехами. Внизу вдоль стен тянулись широкие лавки. На них, как можно было понять по каким-то лохмотьям, спали и можно было теперь сидеть.
Слева от входа главное место было занято печью из дикого камня. Труба от печи, тоже из каменных плиток, облицованных глиной и стянутых берестой, выходила не через крышу, а сбоку стены. Печь была небольшой, но это была «русская печь» с двухступенчатым верхом. На нижней ступени, на постели из сухой болотной травы спал и сидел глава дома.
Выше опять громоздились большие и малые берестяные короба. Справа от входа стояла на ножках еще одна печь — металлическая. Коленчатая труба от нее тоже уходила в сторону через стенку. «Зимой тут можно было волков морозить. Ну и сварили им эту «буржуйку». Удивляюсь, как дотащили…» — сказал Ерофей, уже не однажды тут ночевавший.
Посредине жилища стоял маленький стол, сработанный топором. Это и все, что было в жилище. Но было тесно. Площадь конурки была примерно шесть шагов на пять, и можно было только гадать, как ютились тут многие годы шестеро взрослых людей обоего пола.
— Бедствовали…
Старик и Агафья говорили без напряженья и с удовольствием. Но часто разговор прерывался их порывами немедленно помолиться. Обернувшись в угол, где, как видно, стояли невидимые в темноте иконы, старик с дочерью громко пели молитвы, кряхтели, шумно вздыхали, перебирая пальцами бугорки лестовок — «инструмента», на котором ведется отсчет поклонов. Молитва кончалась неожиданно, как начиналась, и беседа снова текла от точки, где была прервана…
В условный час старик и дочь сели за ужин.
Ели они картошку, макая ее в крупную соль. Зернышки соли с колен едоки бережно собирали и клали в солонку. Гостей Агафья попросила принести свои кружки и налила в них «кедровое молоко». Напиток, приготовленный на холодной воде, походил цветом на чай с молоком и был пожалуй что вкусен. Изготовляла его Агафья у нас на глазах: перетерла в каменной ступке орехи, в берестяной посуде смешала с водой, процедила… Понятия о чистоте у Агафьи не было никакого. Землистого цвета тряпица, через которую угощенье цедилось, служила хозяйке одновременно для вытирания рук. Но что было делать, «молоко» мы выпили и, доставляя Агафье явное удовольствие, искренне похвалили питье.
После ужина как-то сами собой возникли вопросы о бане. Бани у Лыковых не было. Они не мылись. «Нам это неможно», — сказал старик.
Агафья поправила деда, сказав, что с сестрой они изредка мылись в долбленом корыте, когда летом можно было на солнце согревать воду. Одежду они тоже изредка мыли в такой же воде, добавляя в нее золы.
Пола в хижине ни метла, ни веник, по всему судя, никогда не касались. Пол под ногами пружинил. И когда мы с Николаем Устиновичем расстилали на нем армейскую плащ-палатку, я взял щепотку «культурного слоя» — рассмотреть за дверью при свете фонарика, из чего же он состоит. «Ковер» на полу состоял из картофельной шелухи, шелухи от кедровых орехов и конопляной костры. На этом мягком полу, не раздеваясь, мы улеглись, положив под голову рюкзаки. Ерофей, растянувшись во весь богатырский свой рост на лавке, сравнительно скоро возвестил храпом, что спит. Карп Осипович, не расставаясь с валенками, улегся, слегка взбив руками травяную перину, на печке. Агафья загасила лучину и свернулась, не раздеваясь, между столом и печкой.
Вопреки ожиданью, по босым ногам нашим никто не бегал и не пытался напиться крови. Удаляясь сюда от людей, Лыковы ухитрились, наверное, улизнуть незаметно от вечных спутников человека, для которых отсутствие бани, мыла и теплой воды было бы благоденствием.
А может, сыграла роль конопля. У нас в деревне, я помню, коноплю применяли против блох и клопов…
Уже начало бледно светиться окошко июльским утренним светом, а я все не спал.
Кроме людей, в жилье обретались две кошки с семью котятами, для которых ночь — лучшее время для совершения прогулок по всем закоулкам. Букет запахов и спертость воздуха были так высоки, что казалось, сверкни случайно тут искра, и все взорвется, разлетятся в стороны бревна и береста.
Я не выдержал, выполз из хижины подышать.
Над тайгой стояла большая луна. И тишина была абсолютной. Прислонившись щекою к дровяной поленнице, я думал: наяву ли все это? Да, все было явью. Помочиться вышел Карп Осипович.
И мы постояли с ним четверть часа за разговором на тему о космических путешествиях.
Я спросил: знает ли Карп Осипович, что на Луне были люди, ходили там и ездили в колесницах?
Старик сказал, что много раз уже слышал об этом, но он не верит. «Месяц — светило божественное. Кто же, кроме богов и ангелов, может туда долететь? Да и как можно ходить и ездить вниз головой?»
Глотнув немного воздуха, я уснул часа на два. И явственно помню занятный путаный сон. В хижине Лыковых стоит огромный цветной телевизор. И на экране его Сергей Бондарчук в образе Пьера Безухова ведет дискуссию с Карпом Осиповичем насчет возможности посещения человеком Луны…
Проснулся я от непривычного звука. За дверью Ерофей и старик точили на камне топор. Еще с вечера мы обещали Лыковым помочь в делах с избенкой, сооружение которой они начали, когда их было еще пятеро.
Разговор у свечи
В этот день мы помогали Лыковым на «запасном» огороде строить новую хижину — затащили на сруб матицы, плахи для потолка, укосы для кровли. Карп Осипович, как деловитый прораб, сновал туда и сюда. «Умирать собирайся, а рожь сей», — сказал он несколько раз, упреждая возможный вопрос: зачем эта стройка на девятом десятке годов?
После обеда работу прервал неожиданный дождь, и мы укрылись в старой избушке.
Видя мои мученья с записью в темноте, Карп Осипович расщедрился на «праздничный свет», зажег свечу из запаса, пополненного вчера Ерофеем. Агафья при этом сиянии не преминула показать свое уменье читать. Спросив почтительно: «тятенька, можно ль?», достала она из угла с полки закоптелые в деревянных «корицах» с застежками богослужебные книги.
Показала Агафья нам и иконы. Но многолетняя копоть на них была так густа, что решительно ничего не было видно — черные доски.
Говорили в тот вечер о боге, о вере, о том, почему и как Лыковы тут оказались. В начале беседы Карп Осипович учинил своему московскому собеседнику ненавязчивый осторожный экзамен. Что мне известно о сотворении мира?
Когда это было? Что я ведаю о всемирном потопе?
Спокойная академичность в беседе окончилась сразу, как только она коснулась событий реальных. Царь Алексей Михайлович, сын его Петр, патриарх Никон с его «дьявольской щепотью — троеперстием» были для Карпа Осиповича непримиримыми кровными и личными недругами. Он говорил о них так, как будто не триста лет прошло с тех пор, когда жили и правили эти люди, а всего лишь ну лет с полсотни.
О Петре I («рубил брады христианам и табачищем пропах») слова у Карпа Осиповича были особенно крепкими. Этого царя, «антихриста в человеческом облике», он ставил на одну доску с каким-то купцом, недодавшим староверческой братии где-то в начале века 26 пудов соли…
* * *
Драма Лыковых уходит корнями в народную драму трехвековой давности, названье которой раскол. При этом слове многие сразу же вспомнят живописное полотно в Третьяковке «Боярыня Морозова». В образе этого фанатичного человека сфокусировал Суриков страсти, кипевшие на Руси в середине XVII века.
Но это не единственный яркий персонаж раскола. Многолика и очень пестра была сцена у этой великой драмы. Царь вынужден был слушать укоры и причитанья «божьих людей» — юродивых; бояре выступали в союзе с нищими; высокого ранга церковники, истощив терпение в спорах, таскали друг друга за бороды; волновались стрельцы, крестьяне, ремесленный люд. Обе стороны в расколе обличали друг друга в ереси, проклинали и отлучали от «истинной веры». Самых строптивых раскольников власти гноили в глубоких ямах, вырывали им языки, сжигали в срубах. Граница раскола прохладной тенью пролегала даже в царской семье.
Жена царя Мария Ильинична, а потом и сестра Ирина Михайловна не единожды хлопотали за опальных вождей раскола.
Из-за чего же сыр-бор? Внешне как будто по пустякам. Укрепляя православную веру и государство, царь Алексей Михайлович и патриарх Никон обдумали и провели реформу церкви (1653 г.), основой которой было исправление богослужебных книг. Переведенные с греческого еще во времена крещения языческой Руси киевским князем Владимиром (988 г.), богослужебные книги от многочисленных переписок превратились в некий «испорченный телефон». Переводчик изначально дал маху, писец схалтурил, чужое слово истолковали неверно — за шесть с половиной веков накопилось всяких неточностей, несообразностей много. Решено было обратиться к первоисточникам и все исправить.
И тут началось! К несообразностям-то привыкли уже. Исправления «резали ухо» и, казалось, подрывали самое веру. Возникла серьезная оппозиция исправленьям во всех слоях верующих — от церковных иерархов, бояр и князей до попов, стрельцов, крестьян и юродивых. «Покусились на старую веру!» Таким был глас оппозиции.
Особый протест вызывали смешные с нашей нынешней точки зрения расхождения. Никон по новым книгам утверждал, что крестные ходы у церкви надо вести против солнца, а не по солнцу; слово аллилуйя следует петь не по два, а три раза; поклоны класть не земные, а поясные; креститься не двумя, а тремя перстами, как крестятся греки. Как видим, не о вере шел спор, а лишь об обрядах богослужения, отдельных и в общем-то мелких деталях обряда. Но фанатизм религиозный, приверженность догматам границ не имеют — заволновалась вся Русь.
Было ли что еще, усугублявшее фанатизм оппозиции? Было. Реформа Никона совпадала с окончательным закрепощением крестьян, и нововведенья в сознании массы народа соединились с лишеньем его последних вольностей и «святой старины». Боярско-феодальная Русь в это же время страшилась из Европы идущих новин, которым царь Алексей, видевший, как Русь путается ногами в длиннополом кафтане, особых преград не ставил. Церковникам «никонианство» тоже было сильно не по душе. В реформе они почувствовали твердую руку царя, хотевшего сделать церковь послушной слугой его воли. Словом, многие были против того, чтобы «креститься тремя перстами». И смута под названьем раскол началась.
Русь не была первой в религиозных распрях.
Вспомним европейские религиозные войны, вспомним ставшую символом фанатизма и нетерпимости Варфоломеевскую ночь в Париже (ночь на 24 августа 1572 года, когда католики перебили три тысячи гугенотов). Во всех случаях, так же как это было и в русском расколе, религия тесно сплеталась с противоречиями социальными, национальными, иерархическими.
Но знамена были религиозные. С именем бога люди убивали друг друга. И у всех этих распрей, вовлекавших в свою орбиту массы людей, были свои вожди.
В русском расколе особо возвышаются две фигуры. По одну сторону — патриарх Никон, по другую — протопоп Аввакум. Любопытно, что оба они «простолюдины». Никон — сын мужика. Аввакум — сын простого попа. И оба (поразительное совпадение!) — совершенные земляки.
Никон (в миру Никита) родился в селе Вельдеманово, близ Нижнего Новгорода. Аввакум — в селе Григорово, лежащем в нескольких километрах от Вельдеманова… Нельзя исключить, что в детстве и юности эта люди встречались, не чая потом оказаться врагами. И по какому высокому счету! И Никон, и Аввакум были людьми редко талантливыми. (Царь Алексей Михайлович, смолоду искавший опору в талантах, заметил обоих и приблизил к себе.
Никона сделал — страшно подумать о высоте! — патриархом всея Руси.)
Но воздержимся от соблазна подробнее говорить об интереснейших людях — Аввакуме и Никоне, это задержало бы нас на пути к Абакану. Вернемся лишь на минуту к боярыне, едущей на санях по Москве.
Карп Осипович не знает, кто такая была боярыня Морозова. Но она, несомненно, родная сестра ему по фанатизму, по готовности все превозмочь, лишь бы «не осеняться тремя перстами».
Подруга первой жены царя Алексея Михайловича, молодая вдова Феодосья Прокофьевна Морозова была человеком очень богатым (восемь тысяч душ крепостных, горы добра, золоченая карета, лошади, слуги). Дом ее был московским штабом раскола. Долго это терпевший царь сказал наконец: «Одному из нас придется уступить».
На картине мы видим Феодосью Прокофьевну в момент, когда в крестьянских санях везут ее по Москве в ссылку. Облик всего раскола мы видим на замечательном полотне. Похихикивающие попы, озабоченные лица простых и знатных людей, явно сочувствующих мученице, суровые лица ревнителей старины, юродивый. И в центре — сама Феодосья Прокофьевна с символом своих убеждений — «двуперстием».
И вернемся теперь на тропку, ведущую к хижине над рекой Абакан. Вы почувствовали уже, как далеко во времени она начиналась. И нам исток этот, хотя бы бегло, следует проследить до конца.
Раскол не был преодолен и после смерти царя Алексея (1676 год). Наоборот, уход Никона, моровые болезни, косившие в те годы народ многими сотнями тысяч, и неожиданная смерть самого царя лишь убедили раскольников: «бог на их стороне».
Царю и церкви пришлось принимать строгие меры. Но они лишь усугубили положение. Темная масса людей заговорила о конце света. Убеждение в этом было так велико, что появились в расколе теченья, проповедовавшие «во спасение от антихриста» добровольный уход из жизни. Начались массовые самоубийства.
Люди умирали десятками от голодовок, запираясь в домах и скитах. Но особо большое распространение получило самосожжение — «огонь очищает». Горели семьями и деревнями. По мнению историков, сгорело около 20 тысяч фанатичных сторонников «старой веры».
Воцаренье Петра, с его особо крутыми нововведениями, староверами было принято как давно уже предсказанный приход антихриста.
Равнодушный к религии, Петр, однако, разумным счел раскольников «не гонять», а взять на учет, обложить двойным казенным налогом. Одних староверов устроила эта «легальность», другие «потекли» от антихриста «в леса и дали».
Петр учредил специальную Раскольничью контору для розыска укрывавшихся от оплаты.
Но велика земля русская! Много нашлось в ней укромных углов, куда ни царский глаз, ни рука царя не могли дотянуться. Глухими по тем временам были места в Заволжье, на Севере, в Придонье, в Сибири — в этих местах и оседали раскольники (староверы, старообрядцы), «истинные христиане», как они себя называли. Но жизнь настигала, теснила, расслаивала религиозных, бытовых, а отчасти и социальных протестантов. Старообрядчество распалось на множество разных течений — «согласий» и «толков», обусловленных социальной неоднородностью, образом жизни, средой обитанья, а часто и прихотью проповедников.
В прошлом веке старообрядцы оказались в поле зрения литераторов, историков, бытописателей. Интерес этот очень понятен. В доме, где многие поколения делают всякие перестройки и обновленья: меняют мебель, посуду, платье, привычки, — вдруг обнаруженный старый чулан с прадедовской утварью неизменно вызовет любопытство. Россия, со времен Петра изменившаяся неузнаваемо, вдруг открыла этот «чулан» «в лесах и на горах». Быт, одежда, еда, привычки, язык, иконы, обряды, старинные рукописные книги, предания старины — все сохранилось прекрасно в этом живом музее минувшей жизни.
Того более, многие «толки» в старообрядстве были противниками крепостного режима и самой царской власти. Эта сторона дела побудила изгнанника Герцена прощупать возможность союза со староверами. Но скоро он убедился: союз невозможен. С одной стороны, в общинах старообрядства вырос вполне согласный с царизмом класс (на пороге революции его представляли миллионеры Гучковы, Морозовы, Рябушинские — выходцы из крестьян), с другой — во многих «толках» царили косная темнота, изуверство и мракобесие, противные естеству человеческой жизни.
Таким именно был «толк» под названьем «бегунский». Спасение от антихриста в царском облике, от барщины, от притесненья властей люди видели только в том, чтобы «бегати и таиться». Старообрядцы этого «толка» отвергали не только петровское брадобритье, табак и вино. Все «мирское» не принималось — браки, законы, служба в армии, паспорта, деньги, любая власть, «игрища», песнопенье и все, что люди, «не убоявшись бога, могли измыслить».
«Дружба с «миром» — есть вражда против бога. Надо бегати и таиться!» Этот исключительный аскетизм был по плечу лишь небольшому числу людей — либо убогих, либо, напротив, сильных, способных снести отшельничество.
«Бегунов» жизнь все время теснила, загоняла в самые недоступные дебри. И нам теперь ясен исторический в триста лет путь к лесной избушке над Абаканом. Мать и отец Карпа Лыкова пришли с тюменской земли и тут в глуши поселились. До 20-х годов в ста пятидесяти километрах от Абазы жила небольшая староверческая община. Люди имели тут огороды, скотину, кое-что сеяли, ловили рыбу и били зверя. Назывался этот малодоступный в тайге жилой очажок Лыковская заимка. Тут и родился Карп Осипович. Сообщалась с «миром» заимка, как можно было понять, через посредников, увозивших в лодках с шестами меха и рыбу и привозивших «соль и железо».
В 23-м году добралась до заимка какая-то таежная банда, оправдавшая представление «бегунов» о греховности мира — кого-то убили, кого-то прогнали. Заимка перестала существовать. (Проплывая по Абакану, мы видели пустошь, поросшую иван-чаем, бурьяном и крапивой.) Семь или восемь семей подались глубже по Абакану в горы, еще на полтораста верст дальше от Абазы, и стали жить на Каире — небольшом притоке реки Абакан.
«Жизнь была там вельми тяжела. И слабые утекли в мир». Карп Осипович и его жена Акулина Карповна были людьми неслабыми. И решили в 1936 году удалиться от «мира» еще подальше. Забрав из брошенного поселка «все железное», кое-какой хозяйственный инвентарь, иконы, богослужебные книги, с двумя детьми (Савину было одиннадцать, Наталье — год) Лыковы приискали место «поглуше, понедоступней» и стали его обживать.
* * *
Свеча на пенечке-лучиннике в этот вечер сгорела до основанья. Остаток ее расплылся стеариновой лужицей, и от этого пламя то вдруг вырастало, то часто-часто начинало мигать — Агафья то и дело поправляла фитилек щепкой.
Карп Осипович сидел на лежанке, обхватив колени узловатыми пальцами. Мои книжные словеса о расколе он слушал внимательно, с нескрываемым любопытством: «Едак-едак…»
Под конец он вздохнул, зажимая поочередно пальцами ноздри, высморкался на пол и опять прошелся по Никону — «от него, блудника, все началось».
Дверь в хижине, чтобы можно было хоть как-то дышать и чтобы кошки ночью могли сходить на охоту, оставили чуть приоткрытой.
В щелку опять было видно спелую, желтого цвета луну. «Как дыня»… — сказал Ерофей. Новое слово «дыня» заинтересовало Агафью. Ерофей стал объяснять, что это такое. Разговор о религии закончился географией — экскурсом в Среднюю Азию. По просьбе Агафьи я нарисовал на листке дыню, верблюда, человека в халате и тюбетейке.
«Господи…» — вздохнула Агафья. Прежде чем лечь калачиком рядом с котятами, пищавшими в темноте, она горячо и долго молилась.
Огород и тайга
В Москву от Лыковых я привез кусок хлеба.
Показывал друзьям — что это такое? — только раз я услышал ответ неуверенный, но близкий к истине: это, кажется, хлеб. Да, это лыковский хлеб. Пекут они его из сушеной, толченной в ступе картошки с добавленьем двух-трех горстей ржи, измельченной пестом, и пригоршни толченых семян конопли… Эта смесь, замешенная на воде, без дрожжей и какой-либо закваски, выпекается на сковородке и представляет собою толстый черного цвета блин.
«Хлеб этот не то что есть, на него глядеть страшно, — сказал Ерофей. — Однако же ели. Едят и теперь — настоящего хлеба ни разу даже не ущипнули».
Кормильцем семьи сорок пять лет был огород — пологий участок горы, раскорчеванный от тайги. Для страховки от превратностей горного лета раскорчеван был также участок ниже под гору и еще у самой реки. «Вверху учинился неурожай — внизу что-нибудь собираем».
Вызревали на огороде: картошка, лук, репа, горох, конопля, рожь. Семена, как драгоценность, наравне с железом и богослужебными книгами сорок шесть лет назад были принесены из поглощенного теперь тайгой поселенья. И ни разу никакая культура осечки за эти полвека не сделала — не выродилась, давала еду и семенной материал, берегли который, надо ли объяснять, пуще глаза.
Картошка — «бесовское многоплодное, блудное растение», — Петром завезенная из Европы и не принятая староверами наравне с «чаем и табачищем», по иронии судьбы для многих стала потом основною кормилицей.
И у Лыковых тоже основой питанья была картошка. Она хорошо тут родилась. Хранили ее в погребе, обложенном бревнами и берестой. Но запасы «от урожая до урожая», как показала жизнь, недостаточны. Июньские снегопады в горах могли сильно и даже катастрофически сказаться на огороде. Обязательно нужен был «стратегический» двухгодичный запас. Однако два года даже в хорошем погребе картошка не сохранялась.
Приспособились делать запас из картошки сушеной. Ее резали на пластинки и сушили в жаркие дни на больших листах бересты или прямо на плахах крыши. Досушивали, если надо было, еще у огня и на печке. Берестяными коробами с сушеной картошкой и теперь заставлено было все свободное пространство хижины. Короба с картошкой помещали также в лабазы — в срубы на высоких столбах. Все, разумеется, тщательно укрывалось и пеленалось берестяной одеждой.
Картошку все годы Лыковы ели обязательно с кожурой, объясняя это тщательной экономией пищи. Но кажется мне, каким-то чутьем они угадали: с кожурою картошка полезней.
Репа, горох и рожь служили подспорьем в еде, но основой питания не было. Зерна собиралось так мало, что о хлебе как таковом младшие Лыковы не имели и представленья. Подсушенное зерно дробилось в ступе, и из него «по святым праздникам» варили ржаную кашу.
Росла когда-то в огороде морковка, но от мышиной напасти были однажды утрачены семена.
И люди лишились, как видно, очень необходимого в пище продукта. Болезненно бледный цвет кожи у Лыковых, возможно, следует объяснить не столько сидением в темноте, сколько нехваткою в пище вещества под названием «каротин», которого много в моркови, апельсинах, томатах… В этом году геологи снабдили Лыковых семенами моркови, и Агафья принесла к костру нам как лакомство по два еще бледно-оранжевых корешка, с улыбкой сказала: «морко-ов-ка…»
Вторым огородом была тут тайга. Без ее даров вряд ли долгая жизнь человека в глухой изоляции была бы возможной. В апреле тайга уже угощала березовым соком. Его собирали в берестяные туеса. И, будь в достатке посуды, Лыковы, наверное, догадались бы сок выпаривать, добиваясь концентрации сладости. Но берестяной туес на огонь не поставишь. Ставили туеса в естественный холодильник — в ручей, где сок долгое время не портился.
Вслед за березовым соком шли собирать дикий лук и крапиву. Из крапивы варили похлебку и сушили пучками на зиму для «крепости тела». Ну а летом тайга — это уже грибы (их ели печеными), малина, черника, брусника, смородина. «Истомившись, сидючи на картошке, вкушали божьи эти дары обильно».
Но летом надлежало и о зиме помнить. Лето короткое. Зима — длинна и сурова. Запаслив, как бурундук, должен быть житель тайги. И опять шли в ход берестяные туеса. Грибы и чернику сушили, бруснику заливали в берестяной посуде водой. Но все это в меньших количествах, чем можно было предположить, — «некогда было».
В конце августа приспевала страда, когда все дела и заботы отодвигались — надо было идти «орешить». Орехи для Лыковых были «таежной картошкой». Шишки с кедра (Лыковы говорят не «кедр», а «кедра»), те, что пониже, сбивались длинным еловым шестом. Но обязательно надо было лезть и на дерево — отрясать шишки. Все Лыковы — молодые, старые, мужчины и женщины — привыкли легко забираться на кедры. Шишки ссыпали в долбленые кадки, шелушили их позже на деревянных терках. Затем орех провевался. Чистым, отборным, в берестяной посуде хранили его в избе и лабазах, оберегая от сырости, от медведей и грызунов.
В наши дни химики-медики, разложив содержимое плода кедровой сосны, нашли в нем множество компонентов — от жиров и белков до каких-то не поддающихся удержанию в памяти мелких, исключительной пользы веществ.
На московском базаре этой весной я видел, среди сидельцев-южан с гранатами и урюком, ухватистого сибиряка с баулом кедровых шишек.
Чтобы не было лишних вопросов, на шишке спичкой был приколот кусочек картона с содержательной информацией: «От давления. Рубль штука».
Лыковы денег не знают, но ценность всего, что содержит орех кедровой сосны, ведома им на практике. И во все урожайные годы они запасали орехов столько, сколько могли запасти.
Орехи хорошо сохраняются — «четыре года не прогоркают». Потребляют их Лыковы натурально — «грызем, подобно бурундукам», толчеными подсыпают иногда в хлеб и делают из орехов свое знаменитое «молоко», до которого даже кошки охочи.
Животную пищу малой толикой поставляла тоже тайга. Скота и каких-либо домашних животных тут не было. Не успел я выяснить, почему. Скорее всего в долбленом «ковчеге», в котором двигались Лыковы кверху по Абакану, не хватило места для живности. Но, может быть, и сознательно Лыковы «домашнюю тварь» решили не заводить — надежней укрыться и жить незаметней. Многие лета не раздавалось у их избенки ни лая, ни петушиного крика, ни мычанья, ни блеянья, ни мяуканья.
Соседом, врагом и другом была лишь дикая жизнь, не бедная в этой тайге. У дома постоянно вертелись небоязливые птицы кедровки. В мох у ручья они имели привычку прятать орехи и потом их разыскивали, перепархивая у самых ног проходившего человека. Рябчики выводили потомство прямо за огородом. Два ворона, старожилы этой горы, имели внизу по ручью гнездо, возможно, более давнее, чем избенка. По их тревожному крику Лыковы знали о подходе ненастья, а по полету кругами — что в ловчую яму кто-то попался.
Изредка появлялась зимою тут рысь. Не таясь, не боязливо она обходила «усадьбу».
Однажды, любопытства, наверное, ради, поскребла даже дверь у избушки и скрылась так же неторопливо, как появилась.
Собольки оставляли следы на снегу. Волки тоже изредка появлялись, привлеченные запахом дыма и любопытством. Но убедившись: поживиться тут нечем, удалялись в места, где держались маралы.
Летом в дровах и под кровлей селились любимцы Агафьи — «плешки». Я не понял сначала, о ком она говорила, но Агафья выразительно покачала рукой — трясогузки!
Большие птичьи дороги над этим таежным местом не пролегают. Лишь однажды в осеннем тумане Лыковых всполошил криком занесенный, как видно, ветрами одинокий журавль. Туда-сюда метался он над долиной реки два дня — «душу смущал», а потом стих. Позже Дмитрий нашел у воды лапы и крылья погибшей и кем-то съеденной птицы.
Таежное одиночество Лыковых кряду несколько лет с ними делил медведь. Зверь был не крупным и не нахальным. Он появлялся лишь изредка — топтался, нюхал воздух возле лабаза и уходил. Когда «орешили», медведь, стараясь не попадаться на глаза людям, ходил неотступно за ними, подбирая под кедрами что они уронили. «Мы стали ему оставлять шишки — тоже ведь алкает, на зиму жир запасает».
Этот союз с медведем был неожиданно прерван появлением более крупного зверя.
Возле тропы, ведущей к реке, медведи схватились, «вельми ревели», а дней через пять Дмитрий нашел старого друга, наполовину съеденного более крупным его собратом».
Тихая жизнь у Лыковых кончилась. Пришелец вел себя как хозяин. Разорил один из лабазов с орехами. И, появившись возле избушки, так испугал Агафью, что она слегла на полгода — «ноги слушаться перестали». Ходить по любому делу в тайгу стало опасно. Медведя единодушно приговорили к смерти. Но как исполнить такой приговор? Оружия никакого! Вырыли яму на тропке в малинник. Медведь попался в нее, но выбрался — не рассчитали глубины ямы, а заостренные колья зверь миновал.
Дмитрий осенью сделал рогатину, надеясь настигнуть зверя в берлоге. Но берлога не отыскалась. Понимая, что весною голодный зверь будет особо опасным, Савин и Дмитрий соорудили «кулемку» — ловушку-сруб с приманкой и падавшей сверху настороженной дверью.
Весною медведь попался, но, разворотив бревна ловушки, ушел. Пришлось попросить ружье у геологов. Дмитрий, зная медвежьи тропы, поставил на самой надежной из них самострел. Эта штука сработала. «Однажды видим: вороны воспарили. Пошли осторожно и видим: лежит на тропке — повержен».
— Отведали медвежатины?
— Нет, оставили для съедения мелкому зверю.
Тех, что лапу имеют, мы не едим. Бог велит есть лишь тех, кто имеет копыта, — сказал старик.
Копыта в здешней тайге имеют: лось, марал, кабарга. На них и охотились. Охоту вели единственным способом: на тропах рыли ловчие ямы.
Чтобы направить зверя в нужное место, строили по тайге загородки-заслоны. Добыча была нечастой — «зверь с годами смышленым стал». Но когда попадалась в ловушку хотя бы малая «кабарожка», Лыковы пировали, заботясь, однако, о заготовке мяса на зиму. Его разрезали на узкие ленты и вялили на ветру. Эти мясные «консервы» в берестяной таре могли храниться год-два. Доставали их по большим праздникам или клали в мешок при тяжелых работах и переходах. (В Москву я привез подарок Агафьи — жгутик сушеной лосятины. Понюхаешь — пахнет мясом, но откусить от гостинца и пожевать я все-таки не решился.)
Летом и осенью до ледостава ловили Лыковы рыбу. В верховье Абакана водится хариус и ленок. Ловили их всяко: «удой» и «мордой» — ловушкой, плетенной из ивняка. Ели рыбу сырой, печеной в костре и непременно сушили впрок.
Но следует знать: все годы у Лыковых не было соли. Ни единой крупинки! Обильное потребление соли медицина находит вредным. Но в количествах, организму необходимых, соль непременно нужна. Я видел в Африке антилоп и слонов, преодолевших пространство чуть ли не в сто километров с единственной целью — поесть солонцовой земли. Они «солонцуются» с риском для жизни. Их стерегут хищники, стерегли охотники с ружьями. Все равно идут, пренебрегая опасностью. Кто пережил войну, знает: стакан грязноватой землистой соли был «житейской валютой», на которую можно было выменять все — одежду, обувку, хлеб. Когда я спросил у Карпа Осиповича, какая трудность жизни в тайге была для них наибольшая, он сказал: обходиться без соли. «Истинное мученье!» В первую встречу с геологами Лыковы отказались от всех угощений. Но соль взяли.
«И с того дня несолоно хлебати уже не могли».
Случался ли голод? Да, 1961 год был для Лыковых страшным. Июньский снег с довольно крепким морозом погубил все, что росло в огороде — «вызябла» рожь, а картошки собрали только на семена. Пострадали корма и таежные.
Запасы предыдущего урожая зима поглотила быстро. Весною Лыковы ели солому, съели обувку из кожи, обивку с лыж, ели кору и березовые почки. Из запасов гороха оставили лишь один маленький туесок — для посева.
В тот год с голоду умерла мать. Избенка бы вся опустела, случись следом за первым еще один недород. Но год был хорошим. Уродилась картошка. Созревали на кедрах орехи. А на делянке гороха проросло случайное зернышко ржи. Единственный колосок оберегали денно и нощно, сделав возле него специальную загородку от мышей и бурундуков.
Созревший колос дал восемнадцать зерен. Урожай тот был завернут в сухую тряпицу, положен в специально сделанный туесок размером меньше стакана, упакован затем в листок бересты и подвешен у потолка. Восемнадцать семян дали уже примерно с тарелку зерна. Но лишь на четвертый год сварили Лыковы ржаную кашу.
Урожай конопли, гороха и ржи ежегодно надо было спасать от мышей и бурундуков. Этот «таежный народец» относился к посевам как к добыче вполне законной. Недогляди — останется на делянке одна солома, все в норы перетаскают. Делянки с посевами окружались давилками и силками. И все равно едва ли не половину лыковских урожаев зерна запасали себе на зиму бурундуки. Этот милый и симпатичный зверек для людей в этом случае был «бичом божиим». «Воистину хуже медведя», — сказал старик.
Проблему эту быстро решили две кошки и кот, доставленные сюда геологами. Бурундуки и мыши (заодно, правда, с рябчиками!) были быстро изведены. Но все в этом мире имеет две стороны, возникла проблема перепроизводства зверей-мышеловов. Утопить котят, как обычно и делают в деревнях, Лыковы не решились.
И теперь вместо таежных нахлебников вырастает стадо домашних. «Много-то их!..» — сокрушается Агафья, глядя, как кошки за шиворот таскают котят из темных хором наружу для принятия солнечных ванн.
Еще один существенно важный момент.
В Москве перед полетом в тайгу мы говорили с Галиной Михайловной Проскуряковой, ведущей телепрограмму «Мир растений». Узнав, куда и зачем я лечу, она попросила: «Обязательно разузнайте, чем болели и чем лечились? Наверняка там будут названы разные травы. Привезите с собой пучочки — вместе рассмотрим, заглянем в книги. Это же интересно!»
Я эту просьбу не позабыл. На вопрос о болезнях старик и Агафья сказали: «Да, болели, как не болеть…» Главной болезнью у всех была «надсада». Что это был за недуг, я не понял. Предполагаю, что это нездоровье нутра от тяжелых подъемов, но, возможно, это и некая общая слабость. «Надсадой» страдали все. Лечились «правкою живота». Что значит «править живот», я тоже не вполне понял. Объясняли так: больной лежит на спине, другой человек «с уменьем» мнет руками ему живот.
Двое из умерших — Савин и Наталья, очевидно, страдали болезнью кишок. Лекарством от недуга был «корень-ревень» в отваре. Лекарство, скорее всего, подходящее, но при пище, кишок совсем не щадящей, что может сделать лекарство? Умерли оба от кровавых поносов.
В числе болезней Агафья называла простуду. Ее лечили крапивой, малиной и лежаньем на печке. Простуда не была, однако, тут частой — народ Лыковы закаленный, ходили, случалось, по снегу босиком. Но Дмитрий, самый крепкий из всех, умер именно от простуды.
Раны на теле «слюнили» и мазали «серой» (смолою пихты). От чего-то еще, не понял, «вельми помогает пихтовое масло» (выпарка из хвои).
Пили Лыковы отвары чаги, смородиновых веток, иван-чая, готовили на зиму дикий лук, чернику, болотный багульник, кровавник, душицу и пижму. По моей просьбе Агафья собрала еще с десяток каких-то «полезных, богом данных растений». Но уходили мы из гостей, торопясь, близилась ночь, а путь был неблизкий — таежный аптечный набор остался забытым на кладке дров.
Вспоминая сейчас разговор о болезнях и травах, я думаю: были в этом таежном лечении мудрость и опыт, но заблуждения были тоже наверняка. Удивительно вот что. Район, где живут Лыковы, помечен на карте как зараженный энцефалитом. Геологов без прививок сюда не пускают. Но Лыковых эта напасть — по дереву постучим! — миновала. Они даже о ней не знают.
Тайга их не балует, но все, что крайне необходимо для поддержания жизни, кроме разве что соли, она им давала.
Добыванье огня
— Я зна-аю, это серя-янки! — пропела Агафья, разглядывая коробок спичек с велосипедом на этикетке.
— А что это, знаешь?..
Велосипеда она не знала. Не видела она ни разу и колеса. В поселке геологов есть гусеничный трактор. Но как это — ездить на колесе?
Для Агафьи, с детства ходившей с посошком по горам, это было непостижимо.
— Греховный огонь, — касаясь содержимого коробка, сказал Карп Осипович. — И ненадежный. Наша-то штука лучше.
Мы с Николаем Устиновичем спорить не стали, вспомнив: во время войны «катюшами» называли не только реактивные установки, но и старое средство добыванья огня: кресало, кремень, фитиль. Именно этим снарядом Лыковы добывали и добывают огонь.
Только трубочки с фитилем у них нет. У них — трут! Гриб, из которого эта «искроприимная» масса готовится, потому и называют издревле трутовик. Но брызни искрами в гриб — не загорится. Агафья доверила нам технологию приготовленья трута. «Гриб надо варить с утра до полночи в воде с золою, а потом высушить».
С сырьем для трута у Лыковых все в порядке. А вот кремень пришлось поискать. Горы — из камня, а кремень, что золото, редок. Все же нашли. С две головы кремешок! Запас стратегически важного материала лежит на виду у порога, от него колют по мере необходимости по кусочку…
Но огонь — это не только тепло. Это и свет.
Как освещалась избенка? Лучину я уже называл. Но все ли знают, что это всего лишь тонкая щепка длиною в руку до локтя. Предки наши светились сальными и восковыми свечами, недавно совсем — керосином. Но всюду в лесистых местах «электрической лампочкой» прошлого была древесная щепка — лучина. (Характерный корень у слова: луч — лучи солнца — лучина.) Сколько песен пропето, сколько сказок рассказано, сколько дел переделано вечерами возле лучины!
Лыковы были вполне довольны лучиной, ибо другого света не знали. Но кое-какую исследовательскую работу они все-таки провели, задались целью выяснить, какое дерево лучше всего для лучины подходит. Все испытали: ольху, осину, ивняк, сосну, пихту, лиственницу, кедр. Нашли, что лучше всего для лучины подходит береза. Ее и готовили впрок. А вечерами надо было щепку лишь правильно под нужным углом укрепить — чтобы не гасла и чтобы не вспыхнула сразу вся.
В поселке геологов, увидев электрическую лампочку, Лыковы с интересом поочередно нажимали на выключатель, пытаясь, как двухлетние дети, уловить странную связь между светом и черной кнопкой. «Что измыслили! Аки солнце, глазами больно глядеть. А перстом прикоснулся — жжет пузырек!» — рассказывал Карп Осипович о первых посещеньях семейством мира, неожиданно к ним подступившего.
Одежда, обувь… На снимках видно, что это было. На всех одинаковые рубахи из конопляной ткани. У женщин это мешки с рукавами, перехваченные у пояса веревочкой, у мужчин тоже рубахи «мешком» и штаны «трубочкой».
Ткань для одежды добывалась с величайшим трудом и усердием. Сеялась конопля. Созревшей она убиралась, сушилась, вымачивалась в ручье, веялась. Трепалась. Из кудели на прялке, представлявшей собой веретенце с маховичком, свивалась грубая конопляная нить. А потом уже дело доходило до ткачества.
Станочек стоял в избе, стесняя жильцов по углам. Но это был агрегат, производивший продукцию жизненно необходимую, и к нему относились с почтеньем. Продольные нити… поперечная нить, бегущая следом за челноком слева направо, справа налево… Нитка к нитке… Много времени уходило, пока из стеблей конопли появлялось драгоценное рубище.
Из конопляной холстины шили летние платья, платки, чулки, рукавицы. Из нее же шили «лапатинки» и для зимы: между подкладкой и внешней холстиной клали сухую траву — власяницу. «Мороз-то крепок, деревья рвет», — объясняла Агафья.
Берегли «лапатинки»! Мы, пленники моды, часто бросаем в утиль еще вовсе крепкое платье, примеряя что-нибудь поновее, поживописней.
Лапатинки» живописны были лишь от заплаток.
Легко понять, какою ценностью в этом мире была простая игла. Иголки, запасенные старшими Лыковыми на заимке, береглись, как невозобновляемая драгоценность. В углу у окошка стоит берестяной ларец с подушечкой в нем для иголок. Сейчас подушечка напоминает ежа — так много в ней принесенных подарков.
А многие годы существовал строжайший порядок: окончил шитье — иголку на место немедля! Уроненную однажды иглу искали, провевая на ветру мусор.
Для самой грубой работы младший из сыновей Дмитрий ухитрился «изладить» иглы из вилки, принесенной в числе другого «железа» с заимки.
Для всякого вида шитья из холстины и бересты, а позже из кожи были все те же конопляные нитки. Их ссучивали, натирали, если надо, пихтовой «серой», пропитывали дегтем, который умели делать из бересты. На рыболовные лески шла конопляная нитка. Из нее же вязались сетки, вились веревочки, очень в хозяйстве необходимые.
Кто из наших читателей видел, как растет конопля? Ручаюсь, очень немногие. Я сам три года назад удивился, увидев в Калининской области на огороде делянку высокостеблистой, характерно пахнущей конопли.
Зашел спросить: отчего не забыта? Оказалось, «посеяли малость — блох выводить». А было время — совсем недалекое! — коноплю непременно сеяли возле каждого дома. И в каждом доме была непременно прялка, был ткацкий стан. Коноплю, так же как Лыковы, «брали», когда созревала, сушили, мочили, опять сушили, мяли, трепали… Из далекого теперь уже детства я помню вкус конопляного масла.
Из холста — наследство мамы от бабушки, — лежавшего на дне семейного сундука, во время войны сшили нам с сестрой по одежке, окрасив холстину ольховой корой.
«Конопляное ткачество» Лыковых было для меня живой картинкой из прошлого каждого дома в русской деревне. Но если в деревне холст при нужде можно было и выменять или купить, то тут, в тайге, коноплю надо было обязательно сеять, бережно сохранять семена и прясть, ткать… Сейчас заниматься этим у Лыковых уже некому, да и незачем. Но коноплю, я услышал, наряду с картошкой и «кедрой» Карп Осипович помянул благодарно в своей ежедневной беседе с богом.
Такого же уважения в здешнем быту заслужила береза. В молитвах Лыковых, наверное, места ей не нашлось — в тайге березы сколько угодно, недоглядел — березняк прорастает и в огороде. Но сколько всего давало это дерево человеку, судьбой заточенному в лес!
И прежде всего береза Лыковых обувала. (Липа в этих местах не растет, и плетенной из лыка обувки у Лыковых быть не могло.) Что-то вроде калош шили из бересты. Тяжеловата была обувка и грубовата. Набивали ее для созданья ноге тепла и удобства все той же сушеной болотной травой. Служили калоши во всякое время года, хотя какая уж там обувка при толще снега в полтора метра!
Лишь когда Дмитрий подрос и научился ловить зверей, а старший Савин овладел умением выделки кож, стали Лыковы шить себе что-то вроде сапог. Геологов калоши из бересты почему-то поразили больше всего, и они растащили их все на память, оставляя взамен Лыковым сапоги, валенки и ботинки…
Но назначение главное бересты — посуда! Тут Лыковым изобретать было нечего. Их предки повсюду в лесах делали знаменитые туеса — посуду великолепную для всего: для сыпучих веществ, для соли, ягод, воды, творога, молока.
И все не портится, не нагревается, не «тратится мышью». Посуда легка, красива, удобна. У Лыковых я насчитал четыре десятка берестяных изделий: туеса размером с бочонок и с майонезную банку, короба громадные, как баулы, и с кулачок у Агафьи — класть всякую мелочь.
Берестяной у Лыковых рукомойник. Им подарили жестяной, наблюдая, как часто они «омывают персты», но Лыковы этот фабричный прибор запихнули под крышу и держат по-прежнему в хижине берестяной. В хозяйстве у Лыковых там и сям лежат заготовки — большие листы бересты, распаривай и делай из этого материала все что угодно. Когда прохудилось единственное ведро и затыкание дырки тряпицей эффекта уже не давало, из ведерной жести Дмитрий сделал сносное решето для орехов, а железную дужку пристроил к ведерку из бересты. Оно до сих пор служит. Именно этим ведерком Агафья с отцом носили воду к лесному пожару.
Одна слабость у берестяной посуды — нельзя на огонь ее ставить. Воду (и хорошо!) согреть можно, опуская в посуду каленые камни. Но в печь туес не поставишь. И это было очень «узкое место» в посудном хозяйстве. С заимки Лыковы взяли несколько чугунков. Но чугун хрупок, и к приходу геологов «печная посуда» исчислялась двумя чугунками, сохранность которых защищалась молитвой. Сейчас Агафья вовсю гремит кружками, котелками и мисками из «чудного железа» — из алюминия. Но старый испытанный чугунок в убогом ее хозяйстве, как заслуженный ветеран, стоит на самом почетном месте. В нем варит Агафья ржаную кашу.
Много в хозяйстве и деревянной долбленой посуды. Корытец больших и малых я насчитал более десяти. Любопытно, что «хлебово» (картофельный суп) до появления алюминиевых мисок и чашек ели из общего небольшого корытца самодельными ложками с длинными черенками.
Слово дефицит Лыковым неизвестно. Но именно этим словом они бы назвали постоянную острую нехватку железа. Все, что было взято с заимки: старый плужок, лопаты, ножи, топоры, рашпиль, пила, рогатина, клок толстой жести, ножницы, шило, иголки, мотыги, лом, серп, долото и стамески — все за многие годы сточилось, поизносилось и поржавело. Но ничто железное не выбрасывалось. Подобно тому как бедность заставляет перелицовывать изношенную одежду, тут «лицевали» железо.
Мы сделали снимки мотыг, которыми ежегодно и много трудились на огороде.
Это крепкие сучья березы с крючком, «очехленным железкой». Я видел лопату всю деревянную и только по нижней кромке — полоска железа. Кто-то из Лыковых сделал самодельный бурав — вещь, в хозяйстве необходимую. Но как ее сделать без кузни?! Все-таки сделали! Примитивный, неуклюжий бурав, но дырки вертел.
Есть в хозяйстве тесло для долбления лодки и самодельные инструменты — вырезать ложки. Оттого что ими пользовались нечасто, они хорошо сохранились. Все остальное изъедено временем и точильными камнями.
Если б, придя к геологам в гости, Дмитрий увидел возле их новых домов самородки золота или еще какие-то условные ценности нашего мира, он бы не удивился, не стоял бы растерянно-пораженный. Но Дмитрий увидел возле домов (каждый представит эту картину!) много железа: проволоку, лопату без черенка, согнутый лом, зубчатое колесо, помятое оцинкованное корыто, ведерко без дна, а около мастерской — целую гору всякого лома… Железо!
Дмитрий стоял, потрясенный таким богатством. Примеряя, что для чего могло пригодиться, он ничего не осмелился взять — сунуть в мешок или хотя бы в карман, хотя признавался потом, улыбаясь: «греховное искушение было».
Лыковы
Понемногу о каждом из Лыковых… Одиночество, изнурительная борьба за существование, одинаковый быт, одежда, пища, жесткие формы религиозных запретов, одинаковые молитвы, предельно замкнутый мир, наконец, «гены», казалось, должны бы сделать людей предельно похожими, как бывают похожи один на другой апельсины или инкубаторские цыплята. В самом деле, похожего много. И все же у каждого был свой характер, привычки, ощущение своего «я» на маленькой, всего в шесть ступенек, иерархической лестнице. Была у каждого своя любимая и нелюбимая работа, разными были способности понимать одно и то же явление, ну и много всего другого, интересующего обычно социологов и психологов. Сказать о каждом непросто — четверых уже нет, только воспоминания…
Карп Осипович
В «миру» он, несомненно, достиг бы немалых высот. На селе был бы не менее как председатель колхоза и в городе шел бы в гору. По характеру от рождения — лидер. И можно почувствовать даже теперь, когда годы человека смиряют: место «начальника» (не в смысле должности, а в смысле «начала», возглавления чего-либо) для натуры его необходимо. Он возглавлял на заимке Лыковскую общину. Он увел людей еще дальше — на реку Каир. Когда община его, изнуренная глухоманью, «попятилась, разбрелась», Карп Лыков — ему было тогда тридцать восемь — не только не пошел за людьми, но углубился в тайгу еще дальше. За ним безропотно последовала жена его Акулина Карповна с двумя ребятишками на руках.
В семье Карп Осипович был и отцом, и все тем же строгим «начальником». Его, и только его должны были слушаться в работе, в молитвах, в еде, в отношениях между собою. Агафья зовет его «тятенька». Так же звали и трое умерших детей, хотя Савину было под шестьдесят.
«Начало» свое старик поддерживал всячески. «Картошку тятенька не копал», — сказала Агафья не в осужденье отца, а с пониманием места его в делах семейной общины. Его сыновья носили на голове что-то вроде монашеских клобуков из холстины, себе же отец справил высокую шапку из камуса кабарги. Это было что-то вроде «шапки Мономаха», утверждавшей власть его в крошечном царстве, им образованном.
В свои 84 года Карп Осипович бодр. До сих пор лазит на кедры, когда «орешат», и ни на что в здоровье не жалуется, кроме того лишь, что «стал глуховат».
Но глухоту, как мог я заметить, старик регулирует. Когда вопрос ему непонятен или, может быть, неприятен — делает вид, что не слышит.
И напротив, все, что ему интересно, «усекает», как сказал Ерофей, очень четко.
В разговоре старик постоянно настороже. Сам вопросов не задает, только слушает или «кажет сужденье». Но один вопрос все же был.
«Как там в миру?» — спросил он меня после очередного преданья анафеме Никона и царя Алексея Михайловича. Я сказал, что в большом миру неспокойно. И почувствовал: ответ старику лег бальзамом на сердце. «Неспокойствие мира» сообщало душевное равновесие старику. Неглупого, но темного, фанатичного человека, несомненно, посещает иногда холодная и опасная, как змея для босой ноги, мыслишка: а правильно ль прожита жизнь?
Старик не потерял любознательности. Посещая геологов, «услаждает душу беседой»
и всюду заглянет. Не испугался Карп Осипович войти в вертолет, отказавшись, однако, подняться — «не христианское дело». Из всего, что могло его поразить, на первое место надо поставить не электричество, не самолет, у него на глазах однажды взлетавший с косы, не приемник, из которого слышался «бабий греховный глас» Пугачевой, поразил его больше всего прозрачный пакет из полиэтилена. «Господи, что измыслили — стекло, а мнется!»
Акулина Карповна
Восьмиконечный староверческий крест на могиле ее почернел. Возле него качается на ветру иван-чай, картофельные посадки подходят прямо к светлой земли бугорку. Умерла Акулина Карповна двадцать один год назад от «надсады» (тяжело подняла) и от голода, доконавшего слабое тело. Последние слова ее были не о царствии небесном, ради которого она несла тяжелый свой крест на земле, а о детях: «Как будете без меня?»
Кроме Агафьи и Карпа Осиповича, никто образ женщины уже не помнит. Была она, несомненно, подвижницей, решившись разделить с Карпом «все муки за веру». Муки были великие. Она секла лес, ловила рыбу бечевой, идя по берегу, тянула лодку, помогала класть сруб, корчевать лес, рыть погреб, «залезала на кедру», сажала и рыла картошку. Забота об одежде была ее заботой. Печка, приготовленье еды — тоже ее дела. И было еще четверо ребятишек, которых терпеливо надо было всему научить.
Родом будто бы из алтайского села Беи, Акулина Карповна еще девочкой постигла от богомольцев старославянскую азбуку, научилась писать и читала церковные книги. Этой «великой мудрости» научила она и детей. Где же тетрадки и хотя бы простые карандаши для учебы детей в тайге? — спросите вы. Да, конечно, ни тетрадок, ни даже огрызка карандаша не было у Акулины Карповны. Но была береста. Был сок жимолости. Если макать в этот сок заостренную палочку, можно на желтой стороне бересты выводить бледно-синие буквы. Всех четверых научила писать и читать!
В разговоре об этом я попросил Агафью написать мне в блокноте что-либо на память.
Агафья достала с полки подарок геологов — «карандаш с трубочкой» и написала старославянскими печатными буквами: «Добрые люди к нам прибыли, помогали нам 4 (17) июля дня от Адамова лета 7490 года. Писала Агафья».
— Мамина память, — сказала Агафья, любуясь своими каракулями.
Савин
«Савин был крепок на веру, но жестокий был человек», — сказал о старшем сыне Карп Осипович. Что скрывалось за словом «жестокий», спрашивать я не стал, но что-то было. Об этом глухо сказала Агафья: «Бог всем судья».
Два дела знал Савин в совершенстве: выделку кожи и чтение Библии. Оба дела в семейной общине почитались наиважнейшими.
Выделку кож лосей и маралов Савин освоил сам, пытливо пробуя многие средства, и нашел наконец нужную технологию. Хорошо Савин и сапожничал. Смена берестяных калош на удобные легкие сапоги была, как видно, бытовой революцией, и Савин возгордился. Мелкими, но насущными ежедневными заботами стал пренебрегать — скажет: «брюхо болит…» Живот у Савина в самом деле был нездоровым. Но понять, где болезнь, а где капризы, в подобных случаях трудно. И уже тут можем мы усмотреть очаг напряженности.
Но главное было в другом. В делах веры он был куда «правее» старшего Лыкова и был нетерпим к малейшему нарушению обрядов, соблюдения постов и праздников, подымал молиться всех ночью — «Не так молитесь!», «Поклоны кладите земные!» Богослужебные книги читал Савин хорошо. Библию знал наизусть.
Когда уставшая возле лучины читать Наталья сбивалась или что пропускала, Савин из угла поправлял: «Не так!» И выяснялось, в самом деле не так.
Стал Савин поправлять и учить помаленьку слабевшего Карпа Осиповича, и не только «в вопросах идеологических», но и в житейских.
И тут нашла коса на камень. Отец не мог позволить покуситься строптивому сыну на верховодство не только из самолюбия. Он понимал, какую жизнь устроит семье Савин, окажись он «начальником».
Геологи, знавшие Лыковых, говорят, был Савин невысокого роста. Бороденка, походка, самоуверенность делали его похожим на купчика. Был он сдержан, даже надменен со всеми, давая понять, кому какое место уготовано «там», перед судом божьим. За «своими» в поселке геологов Савин глядел в оба глаза. Именно он чаще всего говорил: «Нам это неможно!» И «вельми пенял Дмитрию за греховность в обращении с миром».
В последнее время Лыковы приходили в поселок лишь вчетвером. «А Дмитрий?» Дед уклончиво объяснял: «Дела у сына, дела…»
В прошлом году в октябре Дмитрий неожиданно умер. На Савина это сильно подействовало. «Болезнь живота» обострилась. Надо было лежать и пить «корень-ревень». Но выпал снег, а картошка не убрана. Отец и сестры замахали руками: «Лежи!» «Но вельми упрямый был человек, все содеет противоречия ради», — горестно вспоминает отец. Вместе со всеми Савин копал из-под снега картошку. И слег.
Наталья села возле него. Не отходила ни днем, ни ночью. Можно представить положение этой сиделки возле больного в жилье, освещенном лучиной, среди тряпья, среди многолетней грязи. Когда брат умер, она сказала: «Я тоже умру от горя».
Наталья
Она вместе с отцом и сестрою клала брата в замерзший снег «до весны». И свалилась без сил и надежды подняться. Умерла она через десять дней после Савина, 30 декабря 1981 года, на сорок шестом году.
Геологи говорят, что Наталья с Агафьей были очень похожи. Сходство, я думаю, дополняли одежда и манера говорить в нос, сильно растягивая слова. Но была Наталья повыше ростом. Агафья называла ее «Кресная» (была сестра ей крестной матерью, а Савин крестным отцом).
Со смертью матери старшая дочь как могла старалась ее заменить. «Пообносились мы после маменьки сильно, но Кресная все-таки научилась ткать и шила всем «лапатинки».
Удел Натальи был шить, варить, лечить, мирить, жалеть, успокаивать. Получалось все это не так, как у матери. Наталья страдала от этого. «Кресную слушались плохо. И все пошло прахом», — сказала Агафья.
У сестры на руках Наталья и умерла. «Жалко мне тебя. Одна остаешься…» — это были последние ее слова.
Агафья
Первое впечатление: блаженный, отсталый умственно человек — странная речь, босая, в саже лицо и руки, все время почесывается.
Но привыкнув к речи и как следует приглядевшись, понимаешь: нет, с головой все в порядке! Отсталость у этой неопределенного возраста женщины, как сказали бы знатоки человеческой сущности, социальная. Мир, в котором росла Агафья, ограничен был хижиной, огородом и кружочком тайги. Рассказы о мире родителей… Но что могли они рассказать, если и сами выросли на обочине жизни, были темны, суеверны и фанатичны.
Фанатизм у Агафьи не очень заметен. «Нам это неможно», — говорит она у костра, наблюдая, как мы попиваем чай со сгущенкой.
Краешком глаза она посматривает на отца — «нет, неможно». Если бы снят был запрет, она, мне кажется, с удовольствием попила бы чаю, отломила бы даже кусочек плитки со странным названием «шоколад».
Через два дня я уже хорошо понял: Агафья не только умна, но человек она с чувством юмора и иронии, умеет над собой пошутить, о серьезном деле скажет не без улыбки.
Агафья умеет шить, стряпать, владеет хорошо топором — этим летом срубила что-то вроде таежного зимовья на втором огороде, стол в хижине ею сработан. «А чего же не братья?» — «Их просишь, просишь, легче самой».
Если б Агафья заполняла своим «карандашом с трубочкой» какую-нибудь анкету, то нашла бы в ней место заметить, что человек она «не избяной», ее стихия — огород и тайга.
С Дмитрием вместе Агафья рыла ямы для ловли маралов, может зверя освежевать, она готовила и сушила над костром мясо. Знает Агафья повадки зверей, знает, «какую траву в тайге можно есть, а от какой умрешь». В позапрошлом году разрешила она задачку, которая не по силам оказалась даже и Дмитрию, знавшему «все, что бегает по тайге, как свои персты на руке». В яму попался зверь. В суматохе и в сумраке все решили, что это лосенок.
Но когда опустили лестницу в яму — заколоть зверя, «лосенок» рявкнул. Савин и Дмитрий с недоуменьем разглядывали диковинку — такого зверя они не знали. И тут Агафья сказала: «Это польская свинья. Маменька, помните, говорила, что есть такие». И в самом деле — геологи подтвердили — польская (дикая, полевая) свинья, кабан то есть. Зашли кабаны в это место совсем недавно.
Имея прекрасную память, Агафья вместе с Савином вела очень важное для семьи дело — счет времени.
Сейчас заботы Агафьи умножились. Печь, огород, заготовка продуктов на зиму, разные мелкие хлопоты. Не теряет надежды поймать и марала — «мясца-то на-адо на зиму хоть малость».
В поселке геологов бывает Агафья охотно. «Это прямо как святой праздник. Уж так со всеми глаго-олишь, глаго-олишь». Конечно, в этих беседах непременно кто-нибудь скажет: «Агафья, выходила б ты замуж. Вон какой парень у нас!» — и укажут обычно на красивого рослого Ваську-бурилыцика. Агафья шутки вполне понимает. И отвечает всегда одинаково: «Нет, это неможно. Я христова невеста».
Осторожно выясняя отношенья в семье, мы с Николаем Устиновичем спросили Агафью, кто из братьев ей больше нравился. «Ми-итя! — аж вся просияла Агафья и вдруг поднесла к глазу кончик дареного ей платка. — Ми-итя!»
Такова эта единственная зеленая веточка на усыхающем дереве Лыковых.
Дмитрий
На бумаге сейчас это имя я вывел с волненьем, такое чувство, будто я знал и любил этого человека. В семье Лыковых он был особенный. Молился, как все, но фанатиком не был. Для него богом была тайга. Дмитрий вырос в ней и знал ее превосходно. Знал все звериные тропы, «подолгу мог наблюдать всякую тварь, понимал, что тоже, как человек, она хочет жить». Это он, повзрослев, начал ловить зверей. До этого мяса Лыковы не знали и шкур не имели. Он знал, где стоит рыть ловчую яму, а где не стоит. В самодельный капкан он поймал даже волка. Превосходно зная повадки животных, он говорил: «Кабарга — зверь ленивый, весь путь ее по тайге с нашу тропку от реки к дому». Он знал, как ходок по глубокому снегу лось, а марала он мог преследовать целый день, догонял и закалывал пикой.
Вынослив Дмитрий был поразительно. Случалось, ходил по снегу босой. Мог зимой в тайге ночевать. (В холщовой «лапатинке»-то при морозе за 40!) «Рыбу ловил, — рассказывают геологи, — стоя босой на камне посредине реки. Подымает одну ногу и стоит, как гусь, на другой».
Вся таежная информация стекалась к Лыковым через Дмитрия. Знал, где, что и с каким зверем случилось. Агафье показывал птенчиков рябчика, белок в гайне. «Гляди — четыре! Холодно, вот и собрались…» С первым, «добрым» медведем Дмитрий сходился, когда орешил, вплотную. «Нас опасался, а к Мите медведь вот так подходил», — Агафья дотянулась палкой до рюкзака.
Характер у младшего Лыкова был тихий и ровный. Спорить не любил. Савину скажет только: «Ладно тебе…» Любую работу делал охотно. Берестяные туеса почти все — его производства. И бересту заготавливал он. Знал, в какое время лучше всего береза ее отдает. Печь в доме сложена Дмитрием. Ступу сделал с пестом на упругом горизонтальном шесте — стукнешь, а кверху пест взлетает как на пружине. Сделал Дмитрий станочек для крученья веретена.
«Морды» для рыбной ловли плел из хвороста — хоть на выставку!
В стане геологов Дмитрий бывал всегда охотно, хотя внешне радости не выказывал. Все осмотрит, рукою потрогает, тихо скажет: «Да…»
Увидев на картонной стенке календаря картинку, спросил: «Москва?» И был доволен, что сам узнал город, о котором слышал не раз.
В постройке, где пыхтел дизель, Дмитрий почувствовал себя неуютно, заткнул уши, закрутил головой, не понимая связи между этим шумом и светом, горевшим в домах. Но какое впечатление произвела на него лесопилка! «Он просто остолбенел, наблюдая эту машину, — сказал Ерофей. — Пильщик Гоша Сычев сразу же стал для него самым дорогим человеком в поселке».
Можно понять! Бревно, которое Дмитрий полотнил день или два, тут на глазах превращалось в красивые ровные доски. Дмитрий трогал доски ладонью и говорил: «Хорошо!..»
В сентябре прошлого года четверо Лыковых пришли с обычным своим визитом. Попросили помочь им вырыть картошку. И сказали, что Дмитрий лежит больной. Неделю назад ставил на рыбу закол, простыл в холодной воде, сейчас лежит в горячке и задыхается. Медик Любовь Владимировна Остроумова, попросившая подробно рассказать о болезни, сразу же поняла: воспаление легких! «Предложили лекарство, предложили на лодке доставить больного в поселок, сказали, что вызовем вертолет». Отказались: «Нам это неможно. Сколько бог даст, столько и будет жить».
Когда Лыковы в этот вечер (6 октября 1981 года) вернулись домой, Дмитрий лежал в приречной избушке на полу мертвым.
Схоронили его в кедровой колоде, под кедром же, в стороне от избушки.
Когда мы от Лыковых уходили, то постояли возле могилы, и я попросил Ерофея заглянуть в хижину. Она была заколочена. На правах «своего человека» Ерофей выдернул гвозди, и мы оказались в низкой, черной от копоти и холодной, как погреб, рубленой конуре. Все те же короба с сушеной картошкой, с орехами и с горохом. Одежонка из мешковины висела на гвозде, вбитом в стену. Бурого цвета стоптанные сапоги из кожи марала стояли у двери.
На окошке — огарок свечки, четыре фабричных рыболовных крючка, картинка от сигаретной коробки с изображением самолета…
— Где же он мог тут лежать?
— А вот где стоим, на полу.
Пол, как и в хижине наверху, пружинил от кедровой и картофельной шелухи, от рыбных костей.
Мы с Ерофеем, люди немолодые уже, много всего повидавшие, вдруг вместе вздрогнули, представив, как тут, на полу, в щели между затхлыми коробами умирал человек.
Ерофей заколотил дверь. Подпер ее для надежности колом, и мы пошли к Абакану. Тут, у тропы по каньону, лежала долбленая, прикрытая берестой лодка, еще не вполне законченная.
— Дмитрий мне говорил, — вспоминал Ерофей, — что будет лодка — чаще будем и видеться. Не всегда ведь вброд Абакан перейдешь…
Ерофей припомнил один разговор с Дмитрием в прошлом году как раз у этой вот неоконченной лодки. «Я сказал: ты замечательный плотник! Переходи к нам — люди нужны. И мы все тебя любим. Дмитрий поглядел на меня глазами, полными благодарности, но ничего не ответил. Я думаю, не случись эта смерть, он бы к нам мало-помалу прибился».
Житье-бытье
Сразу же надо сказать: где-то на середине тут прожитых лет глава семейства решил Савина и Дмитрия отделить — поставить для них избушку возле реки, в шести километрах от «резиденции». О причинах «раздела» разговор у нас не сложился. Но можно эти причины предположить. Во-первых, в одной избушке было тесно шестерым; во-вторых, не худо иметь форпост у реки и рыболовную базу; в-третьих, с Савином отношения становились все тяжелее; и, наконец, возможно, самое главное, надо было предотвратить опасность кровосмешения, что было делом нередким в «бегунском» староверческом толке.
Избушку поставили у реки. Летом Савин и Дмитрий жили в ней, занимались охотой, рыбной ловлей, поделками, огородом. Сообщенье между двумя очагами было почти ежедневным. Ходили друг к другу в гости — это как-то разнообразило жизнь. Но осенью братья перебирались в родовое жилище совсем.
И долгую зиму коротали опять вшестером. Безделья тут не было. Борьба за существование властно требовала от каждого доли труда.
И если даже срочной насущной работы на виду не было, Карп Осипович ее все равно для всех находил, понимая, что праздность была бы тут пагубной. «Тятенька, руки сложивши, посидеть не давал», — вспоминает Агафья.
Были тут праздники. В эти дни делали лишь то, что было необходимо, — печь истопить, воды принести, снег у двери почистить. Ранее мать, а после Наталья в праздничный день к монотонной картофельной пище добавляли что-нибудь из «лабазных припасов» — шматочек мяса или ржаную кашу. Досуг по праздникам заполнялся молитвами с возвращением к читаным-перечитаным книгам, воспоминаньями различных событий, реденьких в этой жизни, как чахлые сосенки на болоте. Развлечением было рассказать, что каждый видел во сне.
— Какой же самый интересный сон приснился тебе? — спросил я Агафью, полагая, что от вопроса она с улыбкою отмахнется. Но она серьезно подумала и сказала:
— Зимой раз что мне приснилось — чудо! Кедровая шишка с нашу храмину размером… — Агафья сделала паузу, ожидая моего запоздавшего удивленья. — Да, Митя из шишки той орехи топором выколупывал. И каждый — вот с чугунок…
Это была, как видно, классика сновидений, потому что и Карп в другом разговоре сказал: «Агафье однажды приснилась кедровая шишка, поверите ль, с нашу хибарку!»
Мир Лыковых был очень маленьким: хижина и пространство вокруг, измеряемое дневным переходом. Лишь Дмитрий однажды, догоняя марала, шел двое суток. «Ушел вельми далеко. Марал утомился, упал, а Дмитрий ничего».
В этот раз ради маральего мяса вся семья совершила путешествие с двумя ночевками у костра. И этот поход вошел в ряд событий, которые вспоминали, когда, находясь в хорошем расположении, разматывали клубочек прожитой жизни.
Узелками в этом клубочке были: эпопея борьбы с медведем; падение (без серьезных последствий) Карпа Осиповича с «кедры»; голод 61-го года; смерть матери; строительство хатки возле реки; год, когда обулись в кожаные сапоги, и день паники, когда вдруг потеряли счет времени… Вот и все, что вспомнили вместе отец и дочь.
Великим событием было появление тут людей. Для младших Лыковых оно было примерно тем же, чем стало бы для нас появленье пресловутых «летающих тарелок», реально приземлись они где-нибудь возле Загорска или тут вот, в местечке Планерная, где я сижу сейчас над бумагой. Агафья сказала: «Я помню тот день. То было 2 июня 7486 года (15 июня 1978-го)».
События, которые мир волновали, тут известными не были. Не знают Лыковы никаких знаменитых имен, не знают, что была большая опустошительная война. Когда с Карпом Осиповичем, помнившим Первую мировую, геологи завели разговор о недавней войне, он покачал головой: «Это что же такое, второй раз, и все немцы. Петру — проклятье. Он с ними шашни водил. Едак…»
Заметили Лыковы сразу, как только были запущены, первые спутники: «Звезды стали скоро по небу ходить». Часть открытия этого записана в хронике Лыковых за Агафьей. По мере того как «скорых» звезд становилось все больше и больше, Карп Осипович высказал гипотезу, смелость которой Савином была осмеяна сразу.
«Из ума выжил. Мыслимое ли говоришь?!» А гипотеза шестидесятилетнего тогда Карпа Осиповича состояла в том, что это «люди измыслили что-нибудь и пускают огни, на звезды вельми похожие».
Что «огни» не просто пускаются в небо людьми, а сами люди кружатся в них по небу, узнали Лыковы от геологов, но снисходительно засмеялись: «Это неправда…» Между тем самолеты, высоко и даже сравнительно низко над тайгой пролетавшие, они видели.
Но в «старых книгах» было сему объяснение. «Будут летать по небу железные птицы», — читал Савин.
Время текло тут медленно. Показывая часы, я спросил у Агафьи и Карпа Осиповича, как измеряют время они. «А что измерять? — сказал Карп. — Лето, осень, зима, весна — вот тебе год.
А месяц — по месяцу видно. Вон, погляди, уже ущербился. День же — просто совсем: утро, полдник и вечер. Летом, как тень от кедры упадет на лабаз — то полдник».
Счет времени по числам, неделям, месяцам и годам имел, однако, для Лыковых значенье наиважнейшее! Потеряться во времени — они отчетливо сознавали — значит разрушить строй жизни с праздниками, молитвами, постами, мясоедами, днями рожденья святых, со счетом своих тут прожитых лет. Счет времени самым тщательным образом берегли. Каждый день начинался с определения дня недели, числа, месяца, года (по допетровскому исчисленью).
Жрецом, следившим за временем, был Савин. И вел это дело он безупречно, не ошибаясь. Никаких зарубок, как это было у Робинзона, Савин не делал. Феноменальная память; какая-то старая книга; проверка счета по рожденью Луны и непременные коллективные определения утром, «в какой день живем», были частями этого житейского календаря. Не отстали, не забежали Лыковы в хронике жизни ни на один день! Это поразило геологов, когда они спросили при первой встрече: «А какое сегодня число?» Это поражает их и сейчас, когда встречаются они с Лыковыми.
«Лишь однажды, — рассказывает Агафья, — Савин испугался, что сбился». Это был день большой паники. Все вместе стали считать, сличать, вспоминать, проверять. Агафья, с ее молодой памятью, сумела схватить за хвостик чуть было не ускользнувшее время.
С нескрываемым удовольствием Агафья объяснила нам всю систему учета бегущих дней. Но люди, привыкшие к справочной службе, часам, отрывным и табельным календарям, ничего, разумеется, не поняли, чем доставили милой Агафье вполне законное удовольствие.
О людях младшие Лыковы знали по рассказам-воспоминаниям старших. Вся жизнь, в которой они не участвовали, именовалась «миром». «Мир этот полон соблазнов, греховен, богопротивен. Людей надо таиться и бояться». Так их учили.
Можно понять потрясение младших в семье, забитых и темных, но не лишенных способности размышлять, когда они увидели: «люди хоть и не молятся, а хорошие люди».
Надо отметить, геологи отнеслись к Лыковым не просто внимательно, но в высшей степени бережно. Никакого оскорбленья религиозного чувства, полное уважение человеческого достоинства, помощь, какая только возможна, участие в их заботах. Не стану перечислять всего, что было подарено Лыковым для отощавшего их хозяйства. Даже кошек и прялку из Абазы привезли сюда вертолетом.
У Лыковых появились искренние друзья.
Я попросил Агафью и старика их назвать. Назвали: «Единцев Евгений Семенович — золотой человек… Ломов Александр Иванович — помоги ему бог, тоже хорошее сердце имеет». Сердечным другом Лыковых был наш проводник Седов Ерофей Сазонтьевич. С ним старик и Агафья советовались, просили о чем-то, уговаривали взять орешков. В числе друзей значится тут повариха геологов Надежда Егоровна Мартасова, которой Агафья исповедовалась во всем после смерти сестры, геолог Волков Григорий.
«А помните ль тех четверых, что первыми к вам пришли?» «А как же: Галя, Виктор, Валерий, Григорий! — в один голос сказали отец и дочь. — Поклон им, коли увидите!»
Появленье людей вначале Лыковы приняли как печальную неизбежность. Но очень скоро из молодых кто-то робко предположил, что они «богом посланы». Савину и Карпу Осиповичу такое толкованье событий понравиться не могло. На приглашенье посетить лагерь не сказали ни да, ни нет. Однако скоро пришли.
Сначала, правда, вдвоем: отец и Савин — разведать. А позже и все заявились. И стали являться в два месяца раз.
С каждой встречей отношения все теплели.
Было обоюдное жгучее любопытство. Геологи показывали «найденным людям» все, что могло их интересовать. Савин долго стучал по фанере ногтем, разглядывал ее с торца, даже понюхал: «Что такое, доска не доска — вельми легка и прочна». Бензопила, понятное дело, повергла всех в изумление. Лодку с мотором оглядели, ощупали, проплыть не решились, но с интересом смотрели, как лихо летела лодка против течения Абакана. Хозяйственный Карп Осипович, все оглядев, оценив по достоинству, счел нужным дать начальнику экспедиции тайный совет: «Повара прогони. Нерадив. Картошку чистит, не сберегая добра. И много харчей собакам бросает».
С собаками дружба не вышла у Лыковых. Добродушные, разноплеменные, готовые всякого обласкать, облизать, Ветка, Туман, Нюрка и Ахламон никак не хотели признавать Лыковых, поднимали при их появлении лай несусветный. По этому лаю даже стали определять: не гости ли с гор? Бежали за мостик глянуть. В самом деле гуськом, босые, в занятных своих одеждах, с длинными посошками шли Лыковы. Необычный вид этих людей и запах, очень далекий, конечно, от ароматов «Шанели», собак возбуждали, и стихали они «вельми неохотно».
В поселке есть хорошая баня. И, при отсутствии прочих других удовольствий в тайге, топят ее почти ежедневно. Лыковым предложили попариться. Все наотрез отказались: «Нам это неможно».
Среди запретов, ни разу никем не нарушенных, была и еда. Уж чем только не соблазняла их повариха. Нет! Садились в сторонке под «кедрой», развязывали свои мешки и ели черный картофельный хлеб, запивая водою из Абакана. Спать, однако, соглашались под крышей.
Дмитрий, не раздеваясь, в своей «лапатинке» ложился на раскладушке — «тепло и мягко, и свет вельми добрый». Дед ложился спать у кровати.
Савин то ли по привычке, то ли из важного принципа спал полусидя на корточках, прислонив голову к стенке.
В беседах, проходивших обычно живо и даже весело, однажды дело дошло до момента неизбежно-естественного. «Бросали бы вашу нору, перебирались бы к нам!» — сказала сердобольная повариха, считавшая долгом особо печься о Лыковых-сестрах. Все примолкли и повернулись к Савину. Даже дед поднял брови.
«Им надо прясть и богу молиться», — сказал Савин.
Более к разговору на эту тему не возвращались. Но визиты взаимные не прекратились.
Отношения становились теснее и дружелюбней. Возле реки у нижней избушки Ерофей показал мне «пункт связи» — берестяной шалашик под кедром. В нем когда-то геологи оставили глыбку соли с надеждой: возьмут. С тех пор шалашик служит для всяких случайных посылок. Вверх по реке поднимается кто-нибудь — в шалашик кладет гостинец. И в нем, в свою очередь, всегда находит берестяную упаковку орехов или картошки.
Оставшись вдвоем, Карп Осипович и Агафья, по словам Ерофея, «совсем обрусели». Откровенно говорить стали: «Без вас скучаем».
А когда дошел до них разговор, что участок геологов могут закрыть, погрустнели: «А как же мы?» «Да к людям, к людям надо вернуться!» — сказал Ерофей. «Нет, нам неможно. Грешно. И вельми далеко углубились, чтобы вернуться. Тут умирать будем».
Наши с Агафьей и стариком разговоры были обстоятельно-долгими и для обеих сторон интересными. Вот деталь разговора.
В день, когда плотничали, старик спросил:
— А как там в миру? Большие, я слышал, хоромины ставят…
Я нарисовал в блокноте многоэтажный московский дом.
— Господи, да что же это за жизнь — аки пчелы во сотах! — изумился старик. — А где ж огороды? Как же кормиться при такой жизни?!
Были в общении и маленькие проблемы… Об отношении Лыковых к бане, к мылу и к теплой воде я уже говорил. В хижине возле дверей и на дереве, возле которого мы разложили костер, висят берестяные рукомойники. Общаясь с нами, старик и Агафья время от времени спешили к этой посуде с водой и омывали ладони. Не от грязи, а потому что случайно коснулись «человека из мира». Причем я заметил, мытья ладоней даже и не было, был только символ мытья, после чего Карп Осипович тер руки о портки чуть повыше колен, Агафья же — о черное после пожара платье.
Были у нас с Николаем Устиновичем некоторые трудности с фотографией. Ерофей предупредил: «Сниматься не любят. Считают — грех. Да и наши их одолели сниманьем». Все дни мы крепились — фотокамеры из рюкзаков не доставали. Но в последний день все же решились заснять избушку, посуду, животных, какие ютились возле жилья. Старик с Агафьей, наблюдая за нашей суетливо-вдохновенной работой в окошко из хижины, говорили сидевшему возле них Ерофею: «Баловство это…»
Раза четыре «щелчки» случились в момент, когда старик и Агафья попадали в поле зрения объектива.
И мы почувствовали: не понравилось старику. И действительно, он сказал Ерофею: «Хорошие, добрые люди, но что же машинками-то обвешались…»
Когда мы взялись укладывать рюкзаки, Карп Осипович и Агафья опять появились с орехами — «Возьмите хоть на дорогу». Агафья хватала за край кармана и сыпала угощение со словами: «Тайга еще народит. Тайга народит…»
Перед уходом, как водится, мы присели. Карп Осипович выбрал каждому посошок — «в горах без опоры неможно». Вместе с Агафьей он пошел проводить нас до места, где был потушен пожар. Мы попрощались и пошли по тропе. Глядим, старик и Агафья семенят сзади — «еще проводим». Проводили еще порядочно в гору-опять прощанье. И опять, глядим, семенят. Четыре раза так повторялось. И только уже на гребне горы двое нас провожавших остались. Агафья теребила кончик даренного ей платка, хотела что-то сказать, но махнула рукой, невесело улыбнувшись.
Мы задержались на гребне, ожидая, когда две фигурки, минуя таежную часть дорожки, появятся на поляне. Они появились. И, обернувшись в нашу сторону, оперлись на посошки. Нас видеть они уже не могли. Но, конечно, разговор был о нас.
— До зимы теперь разговоров, — сказал Ерофей, прикидывая, когда сможет еще навестить это не слишком людное место. — Люди же, люди — жалко!
Тропинка довольно круто повела нас вниз к Абакану.
Заключение
Вот такая история… Почти «ископаемый» случай в человеческом бытии. Можно предположить: таких тупиков фанатичная вера в силы, лежащие за чертой жизни, и бегство от самой жизни рождали в прошлом немало. За триста лет от Никона и Петра тайга поглотила множество всяких скитов, хижин, могильных крестов. Но одно дело — давнее прошлое, другое — как эхо прошлого, как находка живого мамонта, этот таежный случай.
Сложное чувство испытал я, встретившись с Лыковыми. Очень занимала возможность крошечной группы людей выжить в добровольно избранных ею условиях без соседства себе подобных, без радости улыбнуться кому-то, без возможности попросить помощи, подать, наконец, кому-то предсмертный крик. Один на один с не бедной, но беспощадной Природой.
Не с той «природой», куда мы ходим и ездим подышать воздухом, полюбоваться закатом, послушать птиц и вернуться потом в жилище с теплой водою, со светом, с магазином в пяти шагах. Тут вызов был брошен силам, с которыми люди имели дело в далекопещерные времена.
Разница между теми давними нашими предками и этими добровольными робинзонами, конечно, была. Лыковы принесли от людей багаж навыков и умения взять у природы хотя бы насущное. Но багаж этот был очень тощим. Многое надо было самим открывать, изобретать, приспосабливаться. В чистом виде борьба за существование! Борьба драматическая, как полет во Вселенную без возвращенья на Землю. Лыковы в этой борьбе, надо признать, одержали победу.
Но каков смысл победы, одержанной стариком Лыковым, пережившим свое потомство?
Эта победа бессмысленна. «Жили, страдали…» Не в радости жизни, не в продолжении себя в делах и в потомстве виделся смысл, а лишь в страданьях, чтобы заслужить «блаженство на небе» или хотя бы снисхождение бога.
Бурильщик в поселке геологов, когда это все мы вечером обсуждали, сказал: «Если бы богом был я, то, вопрошая о том, кто и как тут жил на земле, я бы, выслушав Лыковых, усмехнулся: грех, великий грех — так неразумно, так жалко распорядиться жизнью!»
Бывают в человеческой жизни ошибки — оступился в отношениях с близкими, здоровье неосмотрительно потерял, обидел кого-то, стезю в житейских делах неверную выбрал, потратил силы на что-то бесплодное, да мало ли в жизни ошибок, подчас драматических. Но целую жизнь превратить в сплошную ошибку — это трагедия!
Я не решился задать Карпу Осиповичу вопрос: не жалеет ли он обо всем, что сделано его волей? Вопрос суровый, и он, возможно, сам по себе встает ночами в седой голове старика, ибо нельзя не видеть, сколь печален конец таежного жития.
Всех Лыковых жалко. Старика жалко — впустую потратил крепость своего духа, житейский опыт, сильную волю. Акулину Карповну жалко — она как заблудшая нитка в хождениях за иголкой. Старший сын умер озлобленным против отца, фанатически убежденным, что жить было надо еще суровей, чем жили. Наталья… Гляжу на снимок: рассматривает подаренный ей платочек — минута маленькой радости. Что было отрадного в ее жизни? Пряла, варила, утешала и умерла с мукой: а как же Агафья? Дмитрий… Он, кажется, прозревал, и можно только догадываться, какие бури сомнений и трудных вопросов рождались в его душе. И Агафья сейчас… Вспоминаю ее в первый день встречи после тушенья пожара. Вся черная, валится от усталости. И передышки не видно.
Сейчас, представляю, роет картошку, а там зима с полутораметровым снегом возле избенки. И завтрашний день? Отец пока еще крепок, но 84 — это 84. Что будет с ней? С геологами мы говорили об этом. «Придумаем что-нибудь, — сказал Ерофей, — не бросим одну».
Мир человеческих ценностей… В нем много крайностей и условностей. Один строит разве что только не замок с гаражом, с заборами, с дорогой мебелью и вздыхает, несчастный: у соседа еще богаче. Другой счастлив тем, что есть у него в рюкзаке. Один даже к соседу за два квартала едет в автомобиле и в лесу сидит на раскладном стуле, другой пешком готов до полюса топать.
Один не расстается с приемником, телевизором, другому ухо радует стрекотанье сороки и гвалт воробьев. Один жаждет побыть в одиночестве, другому подай компанию… Можно и Лыковых в какую-либо самую крайнюю крайность зачислить и попытаться их как-то понять. Однако есть вещи, без каких человека представить трудно: тепло, свет, чистая рубашка, чистая постель, возможность улыбнуться кому-то, отправиться хотя бы в соседнюю деревню — узнать, как другие живут. Всего этого Лыковы были лишены.
Пятачок жизни (15x15 километров) с небом над головой был ими исхожен очень усердно. И что-то в этом крошечном мире они, разумеется, открывали. Но была еще большая Земля, постепенное открыванье которой по книгам, по картам, а потом в маленьких и больших странствиях — величайшее наслажденье и радость для человека. Этой радости Лыковы были лишены совершенно. Они не знали, что Земля — это шар, не знали, что есть на ней Антарктида, Камчатка, течение Гольфстрим, вулканы, пустыни, что большая часть Земли — океан, что люди опускались на самое дно океана и по полгода летали в небе.
Не знали Лыковы, что, кроме Никона и Петра I, жили на Земле великие люди: Галилей, Колумб, Магеллан, Леонардо да Винчи, Ленин, Толстой, Циолковский… Конечно, человек может быть счастлив и не зная всего, что было на земле до него, но познание мира — одна из самых значительных радостей жизни.
И есть в этом росте познанья особая грань, когда после всего, что дорого с детства, человек расширяет границы любви. Родными ему становятся большие пространства, он чувствует себя хозяином этих пространств, ощущает себя частицей большой человеческой общности на Земле. Это великое чувство, чувство Родины, у Лыковых было с крупинку.
Убито было в этой убогой жизни и чувство красоты, природой данное человеку. Ни цветочка у хижины, никакого украшения в ней. Никакой попытки украсить одежду, вещи. Не знали Лыковы песен. Первобытные люди в этом были богаче. Их завитушки на дошедших до нас горшках, их рисунки на стенах пещер — отражение радости бытия.
Научились писать… Но спроса на это умение не было. Лишь иногда оставляли друг другу записки на бересте: «Ушел на охоту», «Глядите нас на черничнике».
И еще одна ипостась в этой редкой истории.
Каждый человек в жизни имеет право быть хозяином своей судьбы. Лыковы Акулина и Карп свою судьбу выбирали сами. А дети? Дети Лыковых стали пленниками обстоятельств. Они были в жизненной западне. Перед любым человеком «в миру» открыто несчетное число троп и дорожек, множество разных возможностей — пробуй и выбирай. Тут же выбора не было.
И заглянем, наконец, в сердцевину трагедии: нарушен был ход самого естества жизни. Младшие Лыковы не имели драгоценной для человека возможности общенья с себе подобными, не знали любви, не могли продолжить свой род.
Виною всему — фанатичная, темная вера в силу, лежащую за пределами бытия, с названием бог. Религия, несомненно, была опорой в этой страдальческой жизни. Но и причиной страшного тупика была тоже она.
Религиозность в этих особых «бегунских» условиях издавна обрастала множеством разных «табу» и обрядов, продиктованных жизнью.
Мыло, спички «греховны» издавна потому, что где же их взять «бегуну». А вот картошка, некогда очень греховная («многоплодное, блудное растение»), стала основной пищей — куда ж без нее? Вся «мирская» еда «греховна» потому, что, отведав ее, разве станешь есть свой землистый «лыковский хлеб». И это «табу» обозначено четко и строго — грех! За все общение с геологами Лыковы не попробовали ни хлеба (у геологов он отменный — Москва позавидовать может!), ни сахара, ни молока, ни чая, ничего — грех!
Кое-что в разряд «греховного» Лыковы занесли уже тут, на горе. Баня — пример характерный. Карп Осипович в молодости парился с веничком. В таежном житье баня могла бы стать главной радостью бытия, могла «диктовать» чистоту и опрятность во многом другом, служить лечебницей. Но Лыковы опустились, и баня сделалась учрежденьем греховным…
Любопытство и сострадание вызывает эта вдруг неожиданно, сразу поредевшая группка людей. Три смерти почти друг за другом! Как можно их объяснить? Может, какой-то привычный и безопасный для «мира» вирус, занесенный сюда, оказался для Лыковых роковым?
Я это выяснял специально. И, думаю, вирусы ни при чем.
Ныне модное слово стресс Лыковым незнакомо. Но именно эта встряска коснулась их всех. Появленье людей, общение с ними, мгновенное расширение мира от пятачка до гигантских размеров было для младших Лыковых подлинным потрясеньем. Добавим сюда мучительные вопросы: «А правильно ль жили? Вон как у них — тепло, светло, весело. А у нас?»
И в это же время — Савин, с его окриками, да и внутренний голос — «нельзя, греховно!» Это был стресс такой силы, какой, возможно, не пережили люди даже при высадке на Луну. Им-то и были ослаблены силы уже постаревших людей (Савину было 56, Наталье — 46, Дмитрию — 40).
Дмитрий до этого не простужался, ходил, случалось, босой по снегу, в ледяной воде ловил рыбу. Но всему ведь бывает предел. И тут ослабленный организм с воспалением легких справиться не сумел. Пенициллин бы, возможно, помог. Но я уже говорил, как отнеслись к предложенью о помощи Лыковы: «Сколько бог дал, столько и проживет».
А дальше пошло, как в известном правиле домино: одна костяшка упала — валится друг за другом весь ряд. Савин и Наталья давно страдали болезнью кишок. Смерть Дмитрия резко болезнь обострила. Наталья прямо сказала: «Умру от горя»…
И осталось Лыковых двое.
Время поставить точку. Вчера вечером я внимательно оглядел памятные вещички, привезенные из тайги. Краюшка черного страшноватого «хлеба», еловый посошок, даренный стариком Карпом мне на дорогу, туесок, с которым Дмитрий ходил на рыбалку.
Перебрал снимки, сделанные на Абакане.
Дорогие лица друзей-геологов! Вспоминаю их с благодарностью. И не потому только, что во многом помогли журналисту. Волею случая Волковское железорудное месторождение оказалось вблизи житейского тайника Лыковых.
Аскетизм, фанатичная исступленная вера в потусторонние силы вошла в соприкосновение с нормальной человеческой жизнью. Люди, которые жили исключительно верою в бога, повстречались с людьми, у которых само слово «бог» способно вызвать улыбку. И у этой второй стороны вполне хватило мудрости, доброты, чуткости постигнуть бездну трагизма одинокой таежной семьи. Никто не соблазнился Лыковых перевоспитывать, никто над ними не посмеялся, не упрекнул, не взялся переселять их в «нормальную жизнь». Им помогли всем, чем только было возможно: материальными средствами, советом, участием в их делах. И сделано все ненавязчиво, с полным уважением человеческого достоинства, с чувством такта и меры.
Я далек от мысли, что как-то иначе отнеслись бы к людям такой судьбы в любом ином месте, — сострадание свойственно человеку как таковому. И все же в истории этой особо надо отметить то, что мы называем обычно советским характером. Не берусь утверждать, что в Минусинском геологическом управлении работают не люди, а ангелы во плоти. Человеческий мир сложен, в нем много хорошего и дурного. Но в случае с Лыковыми мы видим появление того, чем советские люди всегда гордились: доброту, сердечность, способность протянуть руку терпящему бедствие. «Без вас не можем теперь», — сказал отшельник Карп Лыков бурильщику Ерофею Седову. В этом особом случае это исключительно высокая благодарность.
…Размышляя сегодня, какое подходящее слово найти в окончание этой маленькой повести, я увидел: к двери идет почтальон. Мне письмо. От кого же? Оттуда, от Ерофея!
Пишет Ерофей, что все в порядке у них в Абазе и в дальнем таежном поселке. Буренье идет своим чередом. Крючки, посланные из Москвы на всю братию рыболовов, получены.
Лес в пойме у Абакана стоит уже золотой. Все живы, здоровы, шлют привет, вспоминают.
Главные новости две: «поставили телевизор в поселке, и приходили в гости дед Карп и Агафья».
Телевизор, как написал Ерофей, «сигнал хватает прямо со спутника связи, видимость — во!» Но поставили эту новинку уже после прихода Агафьи и деда. То-то они бы поохали: это что же измыслили!
Жили они в поселке три дня. Попросили помочь — вырыть картошку.
«Поможем! И со стройкой поможем. Мы их тут называем «подшефные». Едак!» — ввернул Ерофей под конец лыковское словцо.
Хорошая весть. Она вдохновила меня сочинить Лыковым письмецо. Исписал две страницы. Усердно печатными буквами, вспоминая реченье какого-то древнего Пимена: «Мнится, писание легкое дело, пишут два перста, а болит все тело». Попросил в письме Агафью и меня порадовать таким же писаньем. Положил в конверт письмецо — и впору смеяться: адрес «на деревню дедушке» в этом случае слишком точен. Дедушка есть, а деревня?
Послал Ерофею с просьбой о передаче по назначению.
Представляю, как долго будет идти письмо. Самолетом — до Абакана, потом почта его отвезет в Абазу. Там Ерофей положит письмо в боковой карман теперь уже зимней спецовки и «Антоном», меняющим вахту буровых мастеров, улетит к далекой таежной точке на Абакане.
Не тотчас к Лыковым Ерофей соберется — дела, и не рядом живут. Пойдет наконец, не один, «со товарищи», уже по снегу и когда Абакан можно будет по льду перейти.
Представляю путь в гору. Альпинистом тут быть не надо, но все же нелегкое дело — занесенной тропою…
Зимой избушка особенно одинока. Дымок струится из трубы в стенке. Постучат гости в дверь: живы?! Карп Осипович, лежавший на печке в валенках, вскочит немедленно: «Ерофей!» Агафья заквохчет, запоет своим голоском: «А мы жде-ем, жде-ем!» Ну, то да се. Орехи обязательно — в угощенье пришедшим.
И тут Ерофей говорит: «А вам письмо из Москвы!»
«Что, что? — скажет дед. — Ну-ка, Агафья, лучину!»
Нет, в честь гостей будет зажжена свечка. Агафья станет водить по строчкам испачканным в саже пальцем — читать мой листок таким же голосом, каким читает она «Отче наш».
Ерофей скажет, что надо бы человеку ответить на письмецо. Дед, подумав, может, с ним согласится: «Едак-едак, надо бы отписать». А уж если будет сказано так, то Агафья возьмется за «карандаш с трубочкой».
И следует ждать мне письмо с печатными старославянскими буквами. (Вот они у меня в одном из блокнотов!) Как будто из XVII века письмо…
Вот такая история… Мы, возможно, вернемся к ней в новом году. Во всяком случае, писем с реки Абакан я буду ждать с нетерпением.
Фото
Вот они в сборе у отцовского дома и рядом с отцом. Слева — младший Сергей и старший Иван, крайний справа — Геннадий и рядом с ним близнецы — Анатолий и Александр. Шесть мужиков — Садовниковы.
Отца зовут Сергей Афанасьевич. Когда снимались, он, поправляя на голове свою «мичуринку», пошутил.
— Ну, скобари, в одну шеренгу становись!
И получилось что-то вроде боевого подразделенья с веселым, признанным и почитаемым командиром отцом.
Завидно стать вот так рядышком с сыновьями. Пятеро. Один к одному. Здоровые. Веселые. Работящие. И не рассыпались, как горох из стручка, по белому свету, живут где родились. Сказал отец одному: «Собери-ка ребят» — и вот они вечером после работы явились все вместе к родному дому в семидворную приозерную деревеньку Грибно.
Ранний осенний вечер. Топится русская печь, бросает на стены красные блики света. На середину комнаты сдвинут стол — его всегда так ставят, когда собираются вместе. На столе в тарелках и чашках капуста, соленые помидоры, грибы («не зря же в Грибно живем!»). Блюдо горячей картошки, две сковородки некрупной плотвы, пойманной к ужину. Шесть крепких людей да после работы все стоящее на столе как будто за себя кинули. «Мама, что там еще?»
Мать Зинаида Федоровна, привыкшая к этим запросам, вынимает ухватом из печки чугун горячего варева.
— Как едим, так и работаем! — весело щурит глаза в подначке озорной Анатолий.
— Работяга… — Ширяет пальцем в бок Анатолию рядом сидящий Геннадий. Это на случай, если бы гость вдруг принял шутку за похвальбу.
— Секретарствуешь! Дома норовишь секретарствовать? — Анатолий хватает брата за холку, и тарелки от возни за столом начинают подрагивать.
Отец добродушно смеется. Мать грозится огреть обоих ухватом. Старший Иван, сидящий рядом со мной, объясняет: Геннадий выбран недавно освобожденным партийным секретарем, он сейчас примеряется к новой для себя роли и вполне понимает: самую первую критику, ежели что не так, услышит вот тут, за столом, от братьев и от отца.
Гость в доме. Газетчик. Приехал специально увидеть отца и пятерых его сыновей. По опыту знаю: в таких случаях душу свою нараспашку не держат. Нужно время — растопить ледок настороженной сдержанности. Тут же все настежь. Никаких недомолвок, полная откровенность.
Суждение друг о друге и о делах — с шутками, подковырками, равная доля которых перепадает и гостю.
Чувствую себя в этот вечер, как будто и я вырастал в этом доме, грелся на печке, надевал висящий у двери старенький кожушок, слушал собачий лай за окном, ел, обжигаясь, картошку, капусту, моченые яблоки.
Мать с ухватом у печки. Отец в меховой телогрейке и старых валенках у стола… Хорошо знаю: представленье о счастье у многих людей связано с такими вот встречами в отчем доме.
В сутолоке жизни возможность увидеться с матерью и отцом, с братьями, сестрами у родимого очага — как островок для плывущего в море, как ощущение прочного тыла в сраженье. Для матери и отца тоже наивысшая радость — увидеть рядом взрослых своих детей. Но ох как часто эти желанные встречи мы все откладываем — дела, далеко ехать, еще что-нибудь. И как сиротеем мы, взрослые, как остро ощущаем потерю, когда уходит под воду маленький островок.
Гляжу на Садовниковых. Они драгоценную пристань в житейском море не потеряли, не удалились от нее далеко. Подобно здоровому человеку, не знающему подлинную цену здоровья, они, возможно, даже не вполне сознают меру счастья, отпущенного судьбой. Впрочем, нет.
Все пятеро сыновей служили в армии. И за годы отлучки могли оценить, что значит для них этот вот чуть покосившийся рубленый дом, эти рябины возле окошка, эта веселая братская толкотня за столом, неспешное слово отца, заботливая суета матери. Продолжением дома был сад с замшелым колодцем, озеро за околицей, лес, поля лоскутками по холмистой псковской земле.
— У меня это все стояло в глазах, — говорит Анатолий. — Особо в первый год службы. Даже решение мелких солдатских проблем поначалу связывал с домом.
— Истоптал раньше срока солдатские сапоги. Обратиться бы к старшине. Нет, пишет домой. Ну посмеялись и послали ему сапоги, — вспоминает отец.
Пятеро сыновей не были избалованными.
История с сапогами свидетельствует как раз об обратном. «Отец всегда нас учил: ничего не берите сверх того, что вам полагается по закону и справедливости». Все пятеро после службы не соблазнились куда-либо ехать. Все вернулись сюда, на Псковщину, в родной колхоз.
Геннадий, правда, делал попытку жить в городе, и об этом особая часть разговора. Сейчас жена его Валентина сидит за столом вместе с нами.
Двое рожденных в городе ребятишек, как сверчки, притихли на печке, озорными глазами наблюдают сверху за взрослыми. Вернувшись весною из «жизненных странствий», Геннадий живет пока что с отцом. Но готов, строит уже собственный дом! Все лето по воскресеньям отец и пятеро братьев не выпускали из рук топоров — «еще четыре-пять выходных, и будем справлять новоселье».
Все братья, исключая лишь Александра, женаты. У всех ребятишки. Геннадий и Анатолий женаты на сестрах из соседней маленькой деревеньки Репищи. Из той же деревни взял жену себе младший Сергей.
— Я свою выловил аж во Пскове. Подалась из Репищей к городской жизни. А я сказал: Маша, люблю, женюсь, но место наше — в деревне. Вняла. Теперь уже корни пустили — дом, баня, куры во дворе квохчут, корову, наверное, заведем. Я, как Мичурин, люблю в огороде копаться. Вот и шляпу скоро, как у отца, заведу.
— Ты, Толя, скажи еще, что служил в ракетных войсках и самый старший в семье по званию, — поддевает брат Иван.
— И скажу. По званию старший. Должность в колхозе — шофер. А вы, сержанты, ну кто посмеет сказать, что плохой я шофер? — Вошедший в роль Анатолий победно втыкает вилку в соленый гриб и, тряхнув шевелюрой, обводит братьев глазами. — Ну вот, никто…
Анатолий — общий любимец не только в семье. Председатель колхоза Иван Степанович Сенченков, с похвалой отзываясь о всех Садовниковых, Анатолия выделил. «Этот шуткой мертвого из могилы подымет. Поручил ему развозить по работам людей. Летом возит на сенокосы и в поле еще и еду. Так вот всерьез говорят: присядет вместе обедать — еда вкуснее!
А я замечаю: там, где этот шофер побывал, исправно движется дело».
— Характер у ребят разный, — замечает отец, когда веселье за столом поутихло. — Иван вот молчун, не скажет, что в молодые годы был первым трактористом в районе. Газеты портреты его помещали, в Москву не слет выезжал.
— И заблудился в Москве! Ну признайся…
Смущенный Иван гремит у входа ведром — вылез из-за стола под предлогом помочь в чем-то матери.
— Ну конечно, мы разные! — опять зажигается Анатолий. — Вот я и Сашка. Близнецы!
Но скажите, Михалыч, разве похожи? Я, как видите сами, брехун, а у Сашки клещами слово не вынешь. Я цыган, а он почти рыжий. Ну правда же, поглядите. Я — человек положительный, семьянин, ребенок у меня на руках. А брат гири все подымает, вон в углу двухпудовые. Ну и прямо отметим: к девкам слабость имеет. Серега вон младший, а уже двое советских граждан говорят ему «папа». А ты? Ну молви словечко…
Александр запускает лапу в черную шевелюру брата, что означает: да уймись же, аспид, уймись…
Трое братьев — Анатолий, Александр и Сергей — шоферы. Иван, как сказал отец о нем с гордостью, «механизатор широкого профиля», зимой — на ремонте, летом сядет на что прикажут: на комбайн, трактор, сенокосилку, автомобиль…
Каждый из братьев имеет свой дом, свое хозяйство в усадьбе колхоза. Но любое сколько-нибудь серьезное дело — женитьба, большая покупка, стройка в хозяйстве, а также праздники, радость или беда — собирает братьев под эту крышу, за этот стол. При обсуждении — полная демократия. И, когда все свое скажут, поворачиваются к отцу: а ты, батя? Его слово во всяких спорах, во всех сужденьях бывает последним.
Сергею Афанасьевичу пятьдесят восемь. Вырастал в этом доме. Зинаиду Федоровну знает с тех пор, как помнит себя. Она вырастала в домишке рядом. Детьми они вместе лепили из песка пирожки, запирали в спичечный коробок майских жуков. Юность пришлась на войну.
Сергей Афанасьевич первый и последний свой бой принял тут, почти рядом — за Невелем. Был осколками поражен в грудь, в живот, в руки, плечи. Но выжил. «Один осколок и теперь рядом с сердцем. Когда еду на лошади — чувствую».
Поженились Зинаида Федоровна и Сергей Афанасьевич в 46-м. «Трудное время было на Псковщине, бедное. А по бедности, знаете, дети ведь сыплются, как горох».
Работал Сергей Афанасьевич трактористом и комбайнером, пас скотину, работал на ферме. Но раны частенько заставляли ложиться в больницу. «А выйдешь — опять за работу, куда же деваться. Их ведь надо было кормить, одевать, обувать, на ноги ставить. Ученых не получилось. А колхозники вышли, считаю, исправные». И Сергей Афанасьевич перечислил все, что входит в понятье исправные.
Отцовское слово слушали молча и со вниманием. Но когда я спросил: «Сергей Афанасьевич, в чем секреты этой крепкой семейной дружбы, этого братства, этой верности дому?
Другие из деревни вон уезжают и в лучшем случае только вздыхают о ней. А тут все пятеро рядом. Где собака зарыта?» Когда я это сказал, Анатолий заерзал от веселого возбуждения:
— Ну, батя, давай! Ушинского, Сухомлинского, Спока, Макаренко знаешь?.. Не знаешь. Значит, есть в нашем доме и свое кое-что. Интересно, как ты изложишь?
Сергей Афанасьевич улыбнулся, похлопал Анатолия по спине, поглядел на ходики у окна:
— Чего не успели сегодня, сделаем завтра. Пора по домам.
На этом застолье-знакомство кончилось. По домам братьев развозил спокойный и добродушный Сашка. Ему, бедолаге, по причинности «за рулем» — рюмочка из старинной посуды не перепала. «У нас с этим строго», — пояснил сам отец. Но Сашка и не роптал, прогревая потертый колхозный рыдванчик.
В автобус сели не сразу. Анатолий поманил меня пальцем к освещенному ярко окошку в крайней избе. В неприкрытое занавеской окно было видно: четыре старушки играют за столом в дурака.
— Вот это почти и все население в Грибно зимой. Сыновья и дочери в городе, а они тут. Скучно. Вот и сходятся вечерами. Я их зову «ансамбль пенеяры».
— Сашка, — сказал Анатолий, когда уже тронулись. — Не забыл? Мы обещали бабке Насте дров напилить.
— Нет, не забыл. В воскресенье напилим.
— В воскресенье баню будем рубить…
— Ну после бани…
За околицей с горки хорошо было видно: в деревне Грибно светились два огонька. Один в доме Садовниковых, другой там, где четыре старушки коротали осенний вечер.
* * *
Каждое утро Сергей Афанасьевич выводит из стойла лошадь по кличке Нейтрон и запрягает в телегу на мягких резиновых шинах. Телегу для отца изготовили сыновья, чтобы меньше беспокоил сердце осколок. Служба в колхозе у Садовникова-старшего нехитра: объезжает окрестные деревеньки, собирая в личных хозяйствах лишнее молоко. Молоко отвозит на завод в Невель и после обеда возвращается в Грибно.
Я застал его в доме уже отдохнувшим.
— Как воспитывал сыновей… Да, пожалуй, и не расскажешь. Все получилось как-то само собой…
Мы разложили старые фотографии. И Сергей Афанасьевич выбрал одну, где четверо ребятишек счастливо прильнули к отцу. «Прямо как воробьи. Одежонка — глядеть было больно, но уныния, как видите, нет. В этом возрасте все они уже нам с матерью помогали».
Размышляя о воспитании сыновей, Сергей Афанасьевич вспомнил некрасовский стих о мальчишке с лошадкой, везущей хворосту воз. «Сколько было тому крестьянскому сыну?
Шестой миновал. Вот, семи еще нет, а уже в руках вожжи. И не игрушечные! Серьезное дело у человека — «отец, слышишь, рубит, а я отвожу». Вот так и мои вырастали».
В картинке из жизни русского деревенского человека Сергей Афанасьевич видит основу всего деревенского воспитанья — посильный, осмысленный труд с возможно раннего возраста!
Старший Иван в десять лет был уже у отца на прицепе.
Отец — на тракторе, сын — на плуге. Отец заболел — сын сразу его заменил, а на прицепе уселся Генка. Пересел Иван на комбайн — Генке передал трактор. Так обучались механизации.
«Иногда жалко было будить — мальчишки еще. Подойду, поглажу ладонью по голове, морщатся — рано… А однажды, помню, сам занемог и проспал. Открываю глаза — у постели Иван: «Батя, нам пора в поле…» Век не забуду этой минуты. Все болячки мои как рукою сняло».
При таком воспитании, многие это знают, дети в деревенских домах очень рано и естественным образом постигают грамоту трудовой жизни. В десять лет ребятишки Садовниковых уже могли запрячь лошадь, водили ее в поводу бороздой, а в двенадцать каждый из них ходил уже за сохой. «Смешно было видеть: ручки сохи Генка держит на уровне головы, но шагает, ведет уверенно борозду. Свою картошку, бывало, опашет и за малую плату опашет соседям».
В тринадцать лет все пятеро сыновей умели косить, метать копны, держали уверенно грабли, вилы, топор, шило, рубанок. Умели постричь овец, починить обувь, корову могли подоить, варили обед.
Когда Ивану было пятнадцать, а Сергею два года, пятерым братьям выпал, пожалуй, самый трудный в жизни экзамен. Отца уложили в госпиталь, и в это же время тяжело заболела, надолго слегла в больницу и мать. Все нехитрое, однако и непростое хозяйство дома легло на плечи мальчишек. Иван подымался, как мать, с зарею. Доил корову, провожал ее в стадо, варил еду, кормил братьев и вместе с ними бежал потом в школу. Анатолий и Сашка мыли полы и нянчили младшего брата. Геннадий управлялся с курами и гусями, чистил корову и лошадь, кормил поросенка. И все по очереди навещали мать и отца. «Учеба, конечно, у всех в этот год маленько хромала, но по труду я мысленно всем им ставил пятерки. Их усердие, можно сказать, нас с матерью и подняло».
В деревенском труде есть особенности. Работать в горячее время надо не по часам, а по солнцу — от восхода и до заката. «В посевную, в сенокос, жатву не переводишь дыханье, полнормы спишь. Иначе нельзя. В такое время не то что день, час кормит год». Но есть в сельской жизни, у сельских работ радость, со всеми заботами сплетенная воедино. «Пашем, бывало, с Иваном.
От пыли у малого носа не видно. Завернем к озеру — раздевайся! Полчаса полощем с ним телеса, на песке полежим, малины в укромном месте насобираем, раза два наблюдали, как лоси к воде подходили… Поговорите с ребятами, они это помнят лучше, чем я. Расскажут, как строили лодку, как логово волка нашли, как подобрали на пашне зайчат, как наблюдали за цаплей, ловившей у стога мышей. Мне, взрослому человеку, воспоминания эти сейчас вот, признаюсь, согрели душу. Для них же эти радости детства воедино соединились с трудом на земле, с представленьем о нашем крае, со всем самым главным, чем живы».
Вот и вся педагогика, все секреты воспитания пятерых сыновей. Из книжных мудростей в дело пошел один лишь образ — «мужичок с ноготок». Ничего другого Сергей Афанасьевич попросту и не знал. Но опыт собственной жизни, мудрость сельского человека, личный пример сделали свое дело. «Все, что надо, умеют. Работать любят. Дружны. Мать с отцом почитают.
Местом, где живут, дорожат. Внуков нам нарожали. Чего же еще?»
— Отчего у других отцов-матерей не получается так?
Сергей Афанасьевич мнет в руках ремешок для телеги, на которой молоко возит.
— Да как вам сказать, причин-то разных немало. Вон видели двор? Немудрящий — куры, корова, лошадь, свинья, четыре овцы. Но как без двора? Нет скотины — нет и еды на столе.
Но скотина требует глаза, и рук, и всяких забот. И навоз-то он пахнет навозом! Я считаю, человек деревенский этот запах должен любить.
Сыновьям всегда говорил: «Что воняет в сарае — то пахнет на сковородке». И с детства они убедились: не пустые слова! А иные мать и отец рассуждают иначе. Мы в навозе копались — дети пусть людьми поживут.
Ну и, конечно, в доме таком дети спешат от навоза подальше.
— Счастливыми приезжают сюда?
— Кто поймет, какой оно масти, людское счастье? Иной приезжает летом на «Жигулях».
Видимость вроде бы неплохая. А слово за слово — ничего, окромя «Жигулей», за душою не сыщешь. Соберут грибов-ягод, у матери сала прихватят — и до свидания, до нового лета!
— Но, слышно, и насовсем приезжают?..
— Да, пять-шесть семей назову. Вернулись! И этих теперь уже с места не двинешь. Все повидали, о всем имеют суждение не по слухам. Наш Геннадий — наилучший пример…
Геннадий окончил в Пскове сельскохозяйственный техникум, но на семейном совете сказал: отец, я хочу поглядеть жизнь. Отец подумал и ответил в том смысле, что никому не заказано жизнь поглядеть. Езжай. Но, если почувствует сын, что лучшее для него место тут, у псковских озер, пусть приезжает без колебаний.
Геннадий уехал строить КамАЗ. Два года работал на самосвале. Потом пересел на автобус и работал еще восемь лет. Стал горожанином.
И жизнь, можно считать, сложилась вполне хорошо: получил большую квартиру, родились два сына. Каждое лето Геннадий с семьей приезжал в Грибно. Были ягоды и грибы, было купанье в озерах, но заходил Геннадий и в правленье колхоза, подолгу толковал о жизни с отцом. А в этом году весною приехал и, обнявшись с отцом и матерью, прямо на пороге сказал: «Все. Мое место тут».
— Ну и сразу же в шесть топоров стали ладить Геннадию дом…
* * *
В новом доме я застал важный момент: опробование только что сложенной печи. Из трубы, как из паровоза на крутом перегоне, валил дымище. А в звонком, ничем пока не заставленном доме пахло смоляными дровами, стружкой, подсыхающей глиной.
— Не дымит! — счастливо сказала хозяйка. — И теплая!
Двое мальчишек стояли у печи, прислонив к подсохшему ее боку ладони. Хозяин постукивал молотком — подравнивал пол, прилаживал плинтуса. Пока мы с ним говорили о разных жизненных поворотах, в новой печке поспело пахучее варево. Валентина вынула из огня щербатенький чугунок, вынула сковородку со шкварками, принесла из сенец кастрюлю с соленьем, и я, таким образом, оказался опять при застолье. Стола, правда, не было. Еду поставили на широкую доску, лежащую на козлах. Ели стоя, обжигая руки картошкой и хватая шкварки сосновыми щепками.
— Не жалеете? — спросил я хозяйку, зная, что этот вопрос ей понятен.
— Что вы, что вы!..
— Решать такие дела непросто, — сказал Геннадий, — шутка ли — десять лет городского житья. Если б не Валентина — верный союзник, мог бы и не решиться…
— О, пир горой у строителей! — Вбежавший Анатолий кинул в угол рабочую телогрейку, мячиком побросал в ладонях картошку. — Я пришел вас в баню позвать. Сергей и Сашка смыли уже солярку, батя пошел бередить свои раны. Пару навалом! Веники всякие — береза, дуб, елка. Михалыч, может, и вы?.. Да плюньте вы на билет! Уедете завтра. Сашке свистнем, он подвезет…
Гусарских выходок я не люблю. Но тут нащупал в кармане билет до Москвы, смял его в кулаке и кинул в жар печи.
И еще один вечер провел в хорошей дружной семье.
Фото
Опасная вещь на Востоке — неосмотрительно что-нибудь похвалить. Я таковую оплошность лет двадцать назад допустил во Вьетнаме. В маленькой деревушке мы задержались купить бананов и утолить жажду. У легкой хижины из бамбука, где мы присели передохнуть, на дереве висела клетка с большим попугаем. И я по привычному интересу к животным не преминул познакомиться с птицей. Попугай весьма дружелюбно щипнул мой палец, я щелкнул его по клюву. Этого было довольно, чтобы хозяин дома, добрый сухонький старичок, снял с крючка клетку, и я с опозданием понял, что нахожусь на Востоке. Попугай переходил в мою собственность. Умоляюще я поглядел на молодого переводчика Тханя, изучавшего русский язык в Москве. Но руки помощи я не дождался. «Товарис Песков, это подарок. Надо берить. Потому что хозяин очень сильно будешь обидеть».
Мы чем-то, забыл уже, отдарились. И тронулись далее в обществе здоровенного попугая, коего не смутили ни новые люди, ни тряска в машине. Он лопал бананы, находя попутное удовольствие в разрывании клювом шкурок.
Счастливым в тот день я себя не почувствовал. Предстояло трехнедельное путешествие по стране, и клетка с птицей в добавление к сумкам и фотокамерам путешествие осложняла.
В первом же городке, куда мы прибыли на ночлег, я решил искусить попугая свободой — ложась в гостинице спать, приоткрыл дверцу клетки и оставил незакрытым окно. Понаблюдав немного за птицей, я уснул, надеясь утром увидеть клетку пустой.
Проснулся от стука в дверь. «Заходи!» — крикнул я Тханю, продирая глаза. И оба разом мы увидели нечто необычайное. Весь пол моей комнаты был белым, как будто за ночь через окошко намело снегу. Пол устлан был рваной бумагой. Выбравшись ночью из клетки, попугай обнаружил связку моих газет и, надо полагать,
с наслаждением наделал из них бумажной лапши. Судя по белым «визитным карточкам», оставленным и там и сям, попугай вдоволь набегался, налетался. Несомненно, видел он и окно с шуршащими около ветками пальмы.
Но ни в грош не поставив свободу, зеленый мой друг после трудов праведных забрался в клетку и, когда мы с Тханем созерцали его деянья, благодушно дремал на жердочке.
Страсть попугая крошить бумагу делала его интересным. Забавляясь, мы давали ему листки из блокнотов, и он методично, придерживая бумагу лапой, рвал ее на кусочки — из нашей машины время от времени ветер выдувал белые облака.
Опустим трехнедельное путешествие и приключения с птицей. Когда мы вернулись в Ханой, я серьезно сказал Тханю, что не люблю держать животных в неволе, что попугай не выдержит зимнего путешествия до Москвы, что есть на границе санитарный кордон — «давай подарим птицу в Ханойский Дворец пионеров».
Тхань не стал возражать. Но вечером, к ужасу моему, пришел в гостиницу с великолепной металлической клеткой, с бумагой-сертификатом для пограничников и с документом уплаты очень немаленькой пошлины за вывоз птицы.
Я пожурил Тханя, но делать было нечего.
Утром, занося свой багаж в самолет, летевший из Ханоя в Пекин, первым делом я отыскал подходящее место в салоне для попугая.
Когда поднялись и полетели над джунглями, сразу же стало ясно: зеленый мой друг высоту переносит исключительно плохо. Он весь взъерошился, закрыл глаза и на жердочке еле держался. Все в самолете близко к сердцу приняли страдания птицы. Ну как ей помочь? На беду, самолет, столкнувшись с грозовым фронтом, набрал чрезмерную высоту. На ней даже людям стало несладко, пернатый же пассажир зеленым комком свалился на донышко клетки… Но, к удивлению моему, в себя пришел он сразу, как только снизились на подходе к Пекину — вскочил на жердочку, почистил перья, с наслаждением разорвал подсунутую ему четвертушку бумаги.
— Что я вижу… Попугай! — Это первое, что я услышал, спускаясь по самолетному трапу в Пекине. Меня встречал наш собкор Леня Корявин. После объятий он исповедался, что многие годы мечтает завести попугая. Следуя восточному обычаю, я протянул Лене клетку и облегченно вздохнул.
Но точку в этой забавной истории ставить рано. Месяцев через пять приезжает Леня из Пекина в отпуск домой. Встретились, разговорились о том, о сем. Ну и, конечно, вопрос: а как попугай? Леня смущенно признался, что подарил попугая общему нашему другу, тогдашнему корреспонденту «Правды» в Пекине Мише Домогатских.
— Надоел?
— Да понимаешь, он такое наделал!..
Все, что было рассказано Леней, меня заставило хохотать, но я вполне понимал: Лене было тогда не до смеха.
Покормив вечером попугая, жена Леонида плохо закрыла дверцу клетки. И утром семья Корявиных увидела картину, хорошо мне знакомую. Пол в рабочем Ленином кабинете походил на залу, где справляли елочный бал — белым-бело от рваной бумаги! Попугай, спокойно дремавший в клетке, не подозревал, конечно, что им растерзано: полные записей два журналистских блокнота, недописанная статья в «Комсомолку», стопка каких-то нужных бумаг.
— Подарил, — сказал толстый и добродушный Леня. — Жена настояла…
Когда в Москву приехал Миша, я жаждал с ним встречи. И первый вопрос мой касался не Китайской стены, у которой он в тот год побывал.
— Как попугай?
Миша, хорошо уже знавший, что было с попугаем у Лени и у меня, улыбнулся.
— Подарил бестию… Из-за него чуть взыскание не схлопотал.
Жертвой попугая в этот раз стал финансовый отчет журналиста, подготовленный для посылки в редакцию.
Подарил Миша теперь уже знаменитого попугая-разбойника молодому нашему дипломату.
Через год, услышав, что семья дипломата вернулась в Москву, я, сгорая от любопытства, позвонил с расспросом о попугае.
— Ничего, жив-здоров, — отвечают. — Забавно ест ложкой кашу… Приезжайте — увидите.
Свидание состоялось в высотном московском доме. В нарядной клетке под дорогой люстрой сидела царственной важности птица. Не постаревшая, с внимательным глазом, с чистым — малахит с золотом! — опереньем.
— Ну здравствуй, разбойник! — просунул я в клетку палец.
В ответ — щипок, такой же, как тогда во вьетнамской деревне.
— Кеша, будем есть кашу? — спросила хозяйка, подходя к клетке с глиняной чашкой и мельхиоровой ложкой.
Кеша не возражал.
Зрелище поедания каши было очень занятным. Зажатая в лапе ложка путешествовала от чашки до клюва более уверенно, чем это бывает у ребятишек малого возраста. Я делал снимки. И мельхиоровая ложка показалась не очень фотогеничной.
— А нет ли у вас деревянной? — спросил я хозяйку.
Ложка нашлась. Но, получив ее в лапу, Кеша о пшенной каше сразу забыл. Сама ложка завладела его вниманием! И вовсе не красота хохломского творенья пленила Кешу. Ложка была деревянной, и Кеша решительно стал ее расщеплять. В минуту у нас на глазах превратилась ложка в желтый пучок лучинок. Озадаченная хозяйка не пожалела принести еще одну ложку. Та же картина! Здоровенный клюв Кеши явно был создан природой не для еды пшенной каши.
— А как насчет бумаги?
Хозяйка понимающе засмеялась и показала два общипанных тома из собрания сочинений историка Соловьева.
— Что делать — любимец!
Я достал из блокнота листок, и Кеша, как показалось, благодарно мне подмигнул: мол, не единою кашею живы.
Хозяйка пошла к соседке за веником. А мы с Кешей, изводя листок за листком из блокнота, вспоминали первую нашу встречу в далекой и теплой стране.
Белые куропатки
Есть у самого края земли, в устье реки Колымы, село с названьем Походск. Старинное село — основано Дежневым. Колоритное село.
На привязях — ездовые собаки. На треногах — котлы для варки корма собакам. У каждого дома — лодка. Живо село охотой и рыболовством. И я нисколько не удивился, увидев за околицей парня, несшего пойманных петлями куропаток.
— Далеко ли топать пришлось? — говорю я, чтобы задержать парня и разглядеть как следует кипенно-белых на морозе окоченевших тундряных птиц.
— Да вон на бугре за околицей, — говорит парень, и вдруг глаза его с удивлением расширяются.
— Э-э… Да «В мире животных» это же вы?
Привычная сцена, привычный вопрос. Есть у меня наготове к подобным случаям шутки. Но в этот раз знакомство озябшей «телезвезды» и от мороза красного телезрителя происходит очень уж далеко от «Останкино».
— У вас тут что же, и телевизоры есть?
— А как же! — кивает парень на крышу с антенной. — Все, как везде. И балет из Большого театра, и ваши африканские крокодилы. А вы-то как оказались в Походске?
Объясняю, что идут, мол, на лыжах до полюса наши ребята. Ну вот по этому случаю…
Завязка занятной истории с куропатками начинается здесь. Благодарному телезрителю из Походска пришла вдруг идея одарить московского гостя щедротами тундры. Не успел я моргнуть, как связка из дюжины куропаток очутилась возле моих унтов. Сопротивление, уговоры, довод: «Мне же еще на полюс лететь!» — не могли побороть радушия щедрого, неподдельного. Я сдался.
Пока, вызывая безмерное любопытство скучавших ездовых собак, я обходил русское северное сельцо, мой новый знакомый забежал в из бревен рубленный магазинчик и вышел из него с аккуратной, перетянутой бечевой коробкою от шампанского.
— Держите на морозе. В Москве они будут как вчера пойманные…
Неделю картонка с дичью стояла на балконе гостиницы в Черском. Мы слетали на полюс.
Вместе со счастливыми его покорителями вернулись в поселок на Колыму. И потом полетели в Москву.
В Домодедово, получая багаж, я вдруг впервые подумал: а что же делать мне с куропатками?
У меня дома на Верхней Масловке некому обрадоваться экзотическому гостинцу… В машине по дороге в Москву я мысленно перебрал друзей своих, прикидывая, чья жена способна довести до дела неожиданный дар Колымы.
И такое семейство нашлось. Сделав немаленький крюк по Москве, я постучался в знакомую дверь. Хозяев дома не было. Картонный короб мы открывали с их дочерью-десятиклассницей. Великолепной белизны птицы походили на комья морозного снега. У одной в клюве темнела застывшая синяя ягодка. Опростав в холодильнике место, мы с Мариной сложили туда куропаток. Я рассказал, как пойманы были птицы, как занятно попали они в Москву. С тем и уехал.
За делами и суетою о куропатках я позабыл, как вдруг дней через десять вечером позвонил один мой давний приятель и после обычного «как живешь?» сказал голосом щедрого мецената:
— Вась, тут с севера нам подарок. Но мы с женою решили: только ты можешь его оценить.
— Что же такое?
— Куропатки. Белые…
Я насторожился.
— И много?
— Целая дюжина! Вон в холодильнике…
— Тебе привезли их в картонном ящике от шампанского?
— Да…
Я затрясся от смеха. И почему — всем понятно. Но приятель спросил озабоченно: «Что с тобой?» Когда я сказал, «что со мной», пришла очередь хохотать моему собеседнику. Потом мы стали вздыхать. И любопытства ради по телефону раскрутили «куропаточий детектив».
Выяснилось: за десять дней колымские птицы побывали в четырех московских домах! Прояснилась и вся картина столь необычного злоключения экзотического подарка.
«Боже мой, как хороши! Да я притронуться-то к ним боюсь», — сказала одна молодая хозяйка. В другом доме тоже ничего, кроме уже ощипанной курицы, на кухню не приносили.
В третьем доме были поопытней, но занятость, привычка к яичнице и сосискам — какие там куропатки!
Одна из хозяек решилась было на кухонный подвиг, но, заглянув в новейшую кулинарную книгу, рецепта, как поступить с куропатками, в ней не нашла. Побоявшись «опошлить простецким приготовленьем благородную дичь», тоже, как в старину говорили, запросила пардону. И круг замкнулся! Нет, мы не дали, конечно, погибнуть бесславно дару далекой безлесной тундры. Нашлась в нашем круге знакомых молодая хозяйка (да будет под Новый год всесоюзно прославлено ее имя — Татьяна!), которая не побоялась пуха и перьев, которая заглянула в старые книги, отыскала нужный рецепт, добыла неведомо где моченой брусники и приобщила к секрету приготовления редкого блюда трех своих маленьких дочерей. А всем виновникам «куропаточьего детектива» осталось только явиться к столу.
Не спрашивайте, вкусно ли было. Все вполне искренне говорили, что ничего подобного никогда не едали. И кто-то пошутил даже: «Жалко, что дюжина, а не более куропаток попалось в петли колымского парня».
Имя парня того не единожды с благодарностью вспоминали мы за столом. И этот рассказ о его куропатках, надеюсь, дойдет до Походска. Местным охотникам следует знать: в Красной книге белые куропатки пока не значатся, но уже нет их в «Книге о вкусной и здоровой пище».
И городскому заезжему гостю, дорогие походские старожилы, пожалуй, не стоит делать подарков. Одна морока с этими куропатками!
Документальная повесть «Таежный тупик», вызвавшая большой интерес читателей, вызвала и поток писем в редакцию, настолько большой, что мы лишены возможности всем ответить. Пользуемся случаем сейчас поблагодарить написавших.
Среди наших корреспондентов есть ученые-социологи, психологи.
Всем спасибо! Исключительная по своей природе человеческая драма Лыковых никого не оставила равнодушным. Читатели верно поняли драматический урок этого жизненного тупика, верно поняли истоки человеческой драмы, вызванной религиозным фанатизмом. «Но история Лыковых заставляет серьезно задуматься не только о религиозных заблуждениях, — пишет один из читателей. — Подробный рассказ о быте этой семьи и образе жизни меня заставил на многое глянуть другими глазами. Мы ко многому привыкли и принимаем как должное: свет, тепло, бытовые удобства. А оказывается, не так уж давно были лапти…
История Лыковых — это живая картинка не очень уж давней общей нашей истории. Рассказ об этом редкостном случае мне представляется исключительно важным. Он помогает серьезно подумать о главных ценностях жизни, формирует мировоззрение».
Много у наших читателей просьб и вопросов. Главная просьба: прислать газеты, а среди вопросов наиболее частый — есть ли вести от Лыковых?
Просьбу о посылке газет удовлетворить мы возможности не имеем. Что касается вестей из таежного далека, то вот они, строчки, писанные Агафьей. Мы приводим часть ее письма, чтобы дать представление о грамотности Лыковых, об их старинном письме и строе мыслей. Агафья (с припиской геолога Ерофея Седова) сообщает, что к зиме приготовились, но картошку брали уже из-под снега — без помощи геологов им бы с отцом не справиться. Пишет, что заготовили рожь и горох. «Карп Осипович, — добавляет к письму Ерофей, — осенью целый месяц сидел у реки, караулил рыбу. Кое-что заготовил. Я пришел к ним с ружьем, думал добыть марала — все-таки мясо на зиму. Но зверь ушел в горы. Зимовка у наших «подшефных» будет нелегкой».
Таковы таежные вести, датированные еще октябрем, других пока нет.
Фото автора.
На двух этих снимках — интимная жизнь природы, жизнь, обычно скрытая от стороннего глаза.
Два молодых аляскинских лося пробуют силы в осеннем турнире. Рогов еще нет, и лоси действуют, как боксеры. Свидетелем этой сцены стал фотограф-любитель Джон Уайли.
Другой снимок сделан в Южной Африке англичанином Хендриком Лоуренсом. Тут уже драма. Молодая жирафа подошла к водоему напиться. И только она наклонилась, как случилось то, что видно на снимке… Крокодилы ждут свою жертву, выставив на поверхность воды только выпуклые глаза. Бросок! И челюсти, полные острых зубов, сомкнулись.
Теперь увлечь бы жертву под воду. Но жертва для молодого охотника оказалась великовата. Обезумевшая от боли жирафа разогнула шею, и крокодил повис на мгновение в воздухе. Это мгновение Хендрик Лоуренс не проморгал.
Интересные, редкие фотографии… Такую съемку запланировать трудно. Чаще всего она бывает в результате счастливого случая. Но в то же время известно: случай идет навстречу тому, кто ищет его. По опыту знаю: каждый фотограф хотя бы раз в своей практике был свидетелем тайной жизни природы. И существуют, конечно, такие вот снимки. Читатели нашей газеты рады будут их видеть. И наше обращение к фотоохотникам: присылайте! Но помните: интересны лишь редкие снимки. Размер — не более листа обычной тетради. Положите в конверт картонку. Негативы не посылайте, но по первому требованию — шлите немедленно. Сообщите в письме обстоятельства фотосъемки. И на кон верте пометьте: «Окно в природу». Ждем ваших фототрофеев.
Фото из архива
Все живое так или иначе умеет постоять за себя — защитить свою территорию, свое потомство и свою жизнь. И каждый действует на свой лад. Сильный защищается силой; слабые против сильного — объединяются, действуют группой; лишенные силы, когтей и зубов пытаются выдать себя за сильного, прибегают к разного рода хитростям и уловкам.
Мы как-то печатали снимок: лось в окружении волков. Их тринадцать, а он — один. И лось победил. Почуяв силу здорового, крупного зверя, волки ретировались. В Африке я снимал львицу с раздробленной челюстью — не оценила силу копыт полосатой лошадки зебры. Там же, в саванне, я видел, как спокойно, невозмутимо шествовал слон — все уступали ему дорогу.
Белый медведь на нашем снимке сегодня обескуражен нападеньем собак. Он явно до этого их не встречал. Но самый крупный из хищников полон решимости постоять за себя. И если на стороне собак в конфликт не вмешается человек, медведя они оставят в покое. Сила заставляет себя уважать.
Еще один снимок, сделанный у воды в Гаграх, — пример того, как с сознанием своей силы действует лебедь. Чем досадила эта женщина птице, нам неизвестно. Но посмотрите, как решительно смело она атакует. «Все кончилось лишь испугом», — пишет нам автор снимка. Но можно представить, как ведет себя лебедь в дикой природе, защищая, скажем, птенцов. Сила крыльев у птицы очень большая — «человеку может переломить руку», известен и случай: у гнезда лебедя нашла свой конец лисица.
Сила всякого существа умножается сознаньем своей правоты, справедливости. В нередких спорах из-за территории, как правило, побеждает не тот, кто сильнее, а тот, чье дело правое, кто защищает свою дуплянку, полянку, свой охотничий участок. Добытый трудами праведными кусок тоже без боя не отдается.
Попробуйте отнять у кошки мышку, и вы узнаете силу ее когтей и зубов. Не пытайтесь взять у собаки чашку во время еды. Этого не потерпит даже самый покладистый пес. И посмотрите на снимок, так защищает добычу свою пингвин.
Самоотверженно защищает всякая мать своих малышей. Материнство силы удваивает. Возьмитесь ловить цыпленка, и вы узнаете материнский характер обычно трусливой и взбалмошной курицы. Известны случаи, когда взъерошенная, неистовая в своей решительности мать-воробьиха заставляла отступить кошку, защищая еще беспомощного воробья-слетка.
Животные крупные в такие моменты могут быть очень опасны. На Кавказе я чуть-чуть не поплатился жизнью, снимая двух медвежат — медведица-мать прекратила атаку буквально в трех шагах от меня. В Воронежском заповеднике мне пришлось спасаться на дереве от дикой свиньи, не понявшей моих намерений при съемке полосатых ее детишек. Опасной бывает лосиха с недавно рожденным лосенком. Одного известного немецкого орнитолога сова когтями лишила глаза, когда он пытался, забравшись на дерево, окольцевать птенцов. В белорусской деревне Низовцы в декабре минувшего года корова по кличке Домна взяла в оборот волка, проникшего в хлев. И дело для серого кончилось очень плачевно — буренка рогами спихнула его в выгребную яму, где утром разбойник был обнаружен людьми, вначале принявшими его за собаку.
Умножая силы свои, животные часто объединяются в группы и в стаи. Те же коровы на пастбище образуют возле теленка каре, обернувшись рогами в сторону волка. Так же на севере действуют овцебыки. Кто наблюдал дроздов, знает: эти птицы, объединившись в шумную группу, заставляют улететь ястреба.
В Крыму я наблюдал, как вороны с истошным криком провожали кота, опрометчиво поинтересовавшегося вороньими гнездами. В Африке собакоголовые обезьяны — бабуины — обычная жертва леопардов. Но известны случаи, когда обезьяны эти, собравшись в большую группу, брали леопарда в кольцо и буквально разрывали на части.
А там, где силы недостает, в дело идет сноровка, тысячелетняя приспособленность к выживанью, приемы, граничащие с мышленьем.
Заяц обычно бежит сломя голову, но, настигнутый ястребом, ложится на спину и отбивается задними лапами. Похоже ведут себя птицы-лысухи. Завидев луня, стайка лысух мгновенно сбивается в круг, опрокидывается на спину и подымает лапами столько брызг, что лунь прекращает атаку. Он, впрочем, снова готов к нападенью. Но и лысухи опять уже вместе, опять защищают себя.
Многие из животных, столкнувшись с опасностью нос к носу, пытаются устрашать: ерошат перья, подымают шерсть на загривке, выгибают спину горбом (вспомним и наше — «волосы встали дыбом») и таким образом иногда заставляют противника отступить.
Нередко звери и птицы стремятся выдать себя за кого-нибудь более сильного и опасного.
Вертишейка, выглянув из дупла, очень напоминает змею. И это ей помогает. Мой друг Сережа Кулигин (Приокско-Террасный государственный заповедник), подобравшись к гнезду коростеля, наблюдал, как птица не убежала, а, вытянув шею, пугала змеиным шипеньем.
Утверждают: орел-змееяд, когда птенцы еще маленькие, вешает у гнезда змею вместо пугала. Похожее наблюдение сделал читатель газеты П. Строителев. «В болотистой пойме Северского Донца я обнаружил гнездо серой цапли и удивился: построено оно было в самом центре грачиной колонии.
Разглядывая низко расположенное гнездо, на суку я увидел змею. Подумал: крадется к птенцам. Нет, змея убита была клювом цапли, а выглядела, как живая. Как не подумать, что птица повесила ее для острастки всех, кто к гнезду приближался?»
Подлинный героизм проявляют животные в крайней опасности, когда речь идет о самой жизни. Раненый кабан атакует без колебаний, и охотники знают, сколь опасен зверь в такую минуту. Медведь, поняв, что его преследуют, затаивается и, пропустив идущих по следу, сам нападает сзади. А вот что пишет Н. Филиппов (поселок Добринка Липецкой области): «Мои сыновья рыли во дворе яму для храненья картошки. Утром увидели в ней мышь-полевку. Сбегали за котом. Но когда опустили завзятого мышелова в яму, произошло вот что. Мышь, понимая свою обреченность, взъерошилась и неожиданно ринулась на кота. И кот испугался! — оторопело попятился и, припертый к стенке, выпрыгнул наверх… Такой героизм без награды оставить мы не могли — осторожно поймали мышку и отпустили ее на волю».
Быть или не быть? — вопрос не только людской. В хитросплетениях жизни всему живому очень важно уметь постоять за себя.
Фото читателей
По разным причинам возникают иногда ситуации, когда животных надо переместить из районов (или в районы), куда никаким транспортом, кроме вертолета, не попадешь.
В американском Йеллоустонском парке медведи, привыкшие к попрошайничеству, стали опасными для людей. Их усыпляли и в специальных сетках на вертолетах вывозили из людного заповедника в дальние горы. В Канаде похожим способом раз в год переселяют из городка Черчилла белых медведей, приходящих на местную свалку.
На этих двух снимках мы видим моменты таких операций. В Швейцарских Альпах лошадь упала в горную реку. Ее удалось вы вызволить только такими вот чрезвычайными мерами. Широко известна воздушная операция по переселению молодых африканских слонов.
Жизненное пространство для животных в результате хозяйственной деятельности человека сокращается непрерывно. В Руанде несколько сотен слонов в поисках корма стали выходить на поля. Часть животных пришлось истребить.
А молодых слонов недешевым воздушным путем переместили в один из лесных заповедников.
Несомненно, животные при таких перевозках испытывают ощущения непривычные.
Но они остаются здоровыми, жизнеспособными. К сожаленью, шум вертолета не всегда является вестником скорой помощи. Нередко эта машина приносит смерть. Сидящий в ней браконьер не оставляет животному шанса спастись.
Опасность сверху неожиданна, непривычна, неотвратима. Сайгак, медведь, лось — нередкие жертвы охоты на вертолете. Увозят добычу, разумеется, не так вот открыто. Ее прячут в кабине.
И потому в таежных наших местах очень важен особый контроль, куда и зачем полетел вертолет, с каким он грузом вернулся?
Фото из архива
Домовой
«Я в Михайловском — домовой, — любит сказать Семен Степанович в кругу друзей, а круг этот — и сидящие в его доме у самовара гости, и полная зала людей в «Останкино», где пишется популярная передача для союзного телезрителя.
«А что такое домовой? — шепчет мне на ухо юная горожанка, склонная толковать непонятное слово применительно к нынешней жизни. — Домоуправ, да?»
Пушкинский стих, звучащий со сцены, заставляет мою соседку подумать: «Домовой — это поэтичное что-то, более интересное, нежели домоуправ».
Было время, домовой «жил» в каждом деревенском доме. (У нас в воронежских селах называли его доможил.) Это невидимое существо погромыхивало ночами в сенцах, ходило по чердаку — стерегло дом, одновременно внушая почтенье и даже страх его обитателям. Домовые были добрые и недобрые. Загляните к Далю и вы получите полную справку о существе, которое не могло не попасть в поэтический мир обитателя дома в Михайловском. Уезжая из дорогого сельца, Пушкин очень хотел ему благополучия и долголетия. Молодой, не очень умелый хозяин вряд ли сумел и успел сделать деловые распоряженья по дому. Домового в стихах он просил:
Когда Семен Степанович говорит, улыбаясь: «Я — Домовой…» — мы чувствуем руку, протянутую Пушкиным этому нынешнему хранителю всего, что было дорого поэту в родимом сельце и стало бесконечно дорогим и для нас, потому что сельцо это — пушкинское.
Пушкин знал, что не будет забыт народом, но он не мог предвидеть размеров горячей к нему любви. В музее Осташкова на Селигере экспонируется жилище рабочего-революционера начала этого века. Трогательная деталь: в красном углу над столом в обрамлении полотенец вместо привычной иконы висит портрет реального человека. Кого же? Пушкина! Мог ли думать поэт о столь высоком духовном признании! Пушкин понимал: тропа человеческой памяти травою забвенья не зарастет. Но мог ли он думать, что в дорогое сердцу его Михайловское будет приходить, приезжать, прилетать ежегодно почти миллион паломников. И среди них мы видим угаданные Пушкиным лица: и финна, и жителя дальней реки Тунгуски, и степного калмыка.
Минувшим летом я видел в Михайловском эфиопа — священнослужителя. В знак уваженья к поэту по дорожке, ведущей к дому, он прошел, сняв сандалии, босиком.
Однако могло ведь случиться и так, что нечему было бы тут поклониться. Ветер времени выдувает следы былого. И примеров тому немало. Каждый скажет: да, но Пушкин — ценность особая. Верно. Любой уголок, связанный с дорогим именем, для нас — святыня.
Однако Болдино ведь не стало пока похожим на то, чем стало для нас Михайловское. И время сельцо на Сороти вовсе не берегло у себя под крылом. В войну, всем известно, именно тут, как раз по усадьбе, фашисты построили линию обороны. На вековых пушкинских деревах сидели снайперы, траншеями изрыт был Михайловский холм, прямо в пушкинском доме изуверски поставили пушку, могила поэта была заминирована.
Пепелище представляло собой Михайловское после жестоких боев 44-го года. Святыню сразу взялись восстанавливать. Но дело было исключительно трудным, если учесть, что много всего лежало тогда в руинах. И во главе дела государством поставлен был тогда ленинградский музейный работник Семен Гейченко…
Сейчас, когда всем очевидны плоды большой вдохновенной работы, принято говорить: Пушкину повезло на Гейченко, а Гейченко — на Пушкина. Эта верная мысль стала уже расхожей. Но ведь действительно повезло!
И Пушкину, и Гейченко, но самое главное, нам всем повезло на сочетание двух талантов, повенчанных судьбою в Михайловском.
Как проходило возрожденье, восстановленье Михайловского, тут рассказать невозможно, да и не нужно. Сам Семен Степанович, превосходный рассказчик и превосходный писатель, очень ярко поведал о всем сделанном-пережитом. Можно лишь пожелать, чтобы книги его стали достоянием многих. Глянем лишь на итоги.
Музей-заповедник «Михайловское» с его постройками и ландшафтом — неповторимый памятник поэту. Люди знающие говорят, что нигде в мире нет ничего равного по впечатляющей силе. Кто в Михайловском побывал, об этой магии достоверности хорошо знает.
Музея в этом музее мы не чувствуем. На день-другой мы как бы входим в мир Пушкина.
Нам кажется, что кудрявый, веселый, порывистый человек где-то рядом: он только отошел на минуту и скоро вернется. Достичь такого эффекта, начав с пепелища, — искусство редкое и большое. Все: дом, обстановка и вещи в доме, деревья в парке, мостки, дорожки, холмы, река, мельница у реки, лошадь, бродящая по лугу, — все «оркестровано» так мудро, так естественно и умело, что создает в душе сюда приходящего ощущенье свидания с Пушкиным.
И те, кто знает, чьими заботами все возродилось, проходя мимо дома Семена Степановича, оставляют у порога его цветы. Я не знаю другого музея, где бы хранителя чествовали так же трогательно.
В деревянном домишке усадьбы Семен Степанович поселился сначала по нужде послевоенного времени, но так и остался в нем, отвергнув предложенья и уговоры переселиться в дом современный, с удобствами.
И дело не только в том, что он понимал, как важен тут ежечасный хозяйский глаз домового. Житье в Михайловском помогало его постижению мира поэта. Глядя на все глазами давнего жильца усадьбы, Семен Степанович сделал множество всяких открытий и наблюдений, одушевивших обитель Пушкина. Вспоминаю его кормящим с руки воробьев и синиц, вспоминаю, как умеет он толковать, различать шорохи всякой живой мелюзги в травах — «все это мог видеть и слышать Пушкин».
Все примечали: супруги, счастливо прожившие долгую жизнь под одной крышей, характером становятся схожими. Нечто подобное случилось и тут, в Михайловском. Привычка глядеть на жизнь пушкинским глазом наградила нынешнего старожила сельца дорогими для нас пушкинскими чертами. Любознательность, мудрость, почти детская радость от всего хорошего в жизни, доброта, щедрость, со всеми равное обращенье, открытое сердце, веселое озорство.
Все, кто знает Семена Степановича, согласятся: да, он таков. И тут удивляться, пожалуй, нечему — «с кем поведешься…»
Хочется предположить еще: молодость пушкинских лет тоже привилась и живет в хранителе дома. Зная возраст Семена Степановича, невозможно не удивиться его способности с восходом солнца быть уже на ногах и всюду успеть в немалых заботах.
С одним из работников заповедника мы столбиком на бумажке пометили роли, в каких пришлось и приходится выступать Гейченко тут, в Михайловском: администратор, хозяйственник, экскурсовод, краевед, архивариус, историк, землемер, архитектор, садовник, орнитолог, ботаник, литературовед, писатель, бытописатель, лектор, хранитель и собиратель реликвий… «Добавьте еще: подметала…», — с обычной шуткой сказал Семен Степанович, когда мы решили прочесть ему список.
Шутка насчет «подметалы» имеет резон. Нелегкое дело на пепелище возродить Дом и Мир Пушкина. Столь же нелегкое дело при миллионе почти посетителей поддерживать тут порядок.
Известны два людных места, безукоризненно чистые: московское метро и заповедник в Михайловском. При всем уменье людей сорить и мусорить в этих местах не увидишь мятых бумажек, апельсиновых корок, окурков — обстановка воспитывает! Хотя, конечно, в миллионе паломников встречаются и паршивые овцы. Но все немедленно убирается, подметается, чистится. Сам директор не гнушается этой работы — «святое место ничем не должно оскорблять ни чувства, ни глаза».
Среди забот хранителя пушкинских мест есть одна не предусмотренная никаким расписанием, ни сметой, ни планом, забота обременительная, постоянная, неотвратимая — гости!
Дом директора стоит прямо у самой дорожки, по которой проходит тот самый миллион любознательных, очарованных странников. И в этой массе паломников к Пушкину есть какой-то процент ходоков к самому Гейченко — по делу, по дружбе, по любопытству. И так получается, что это жилище в Михайловском без гостей почти не бывает. Постоянно шумит самовар на столе.
Тихая, добрая Любовь Джалаловна Гейченко непрерывно печет пироги и оладьи. И странное дело — привычка или натура? — но, кажется, Гейченки не могут жить без этих дружеских непрерывных нашествий. Я, грешный, тоже сиживал не единожды у кипящего самовара с людьми самыми разными — один раз с Райкиным и с лесоводами из Ленинграда, другой — с делегацией учителей, певцом из Большого театра и старушкой историком. Для всех у хозяев дома — чай-сахар, доброе слово и добрые шутки, и даже подарки на память.
— Семен Степанович, дорогой, как на все и на всех вас хватает?! Может, и правда, лучше бы жить в стороне?
Отшутился:
— Домовому полагается жить при доме.
Самовары
Через стекла веранды проходящие видят в огромном числе самовары. Ну и, конечно, стучатся в двери — взглянуть. Пришлось повесить дощечку: «Это не музей. Тут живут». Ну а тот, кто входит в дом гостем, сразу же оказывается в окружении самоваров. Сам хозяин точно не знает, сколько их набралось. Всякие — огромные, на несколько ведер, и маленькие, чуть больше литровой кружки, домашние и походные, пузатые вроде купцов и стройные, как девицы, самовары простецкие и знаменитые, из которых пивали люди известные.
История этой одной из самых крупных теперь коллекций в стране самоваров довольно простая. Собирая в музей предметы старинного быта, Семен Степанович имел естественный интерес к самоварам. Добра этого по чердакам, по закутам деревенским оказалось немало, и дарились они охотно. Семен Степанович с благодарностью принимал, освящая все подношенья старинным реченьем: «Всякий дар для доброго дела совершенство есть». И уже бы довольно — стоит самовар в доме няни, запасник музея самоварами полон, а их все несут. Пришлось приютить самовары у себя в доме. А, увидев их, гости считают долгом коллекцию пополнять — самовары привозят, приносят, почтою шлют.
И вот уже полки от пола до потолка уставлены самоварами. И редкое чаепитие тут обходится без разговоров, без расспросов о самоварах. Владельцу богатства этого есть, конечно, что рассказать, и он это делает ничуть не хуже самого Андроникова.
«Этот бывал в руках Пржевальского. Возле этого сиживал путешественник Семенов-Тян-Шанский… Из такого походного мог согреваться чайком Александр Сергеевич…» И много всего другого узнают сидящие за столом гости. Узнают, например, что в старое время, снаряжая детишек в поездку, в сани, чтобы не мерзли, ставили самовар. Во время войны на Псковщине, прячась в лесах, люди в числе самых необходимых вещей уносили с собой самовары. «Редкий дом в России обходился без самовара. Теперь чайник… Но, согласитесь, други мои, разве способен чайник произвести уют, какой мы имеем хотя бы сейчас вот. Сидя у самовара!»
Сколько ж их всего? Беремся считать и кончаем на цифре 324.
Между тем открывается дверь — на пороге человек с самоваром: даритель.
— Ну, до кучи, до кучи! — благодарно принимает Семен Степанович позеленевший, слегка помятый медный сосуд с трубою. Сажает нового гостя за стол, потом находит на полке место для самовара.
Чаепитие продолжается.
Колокола
Летними вечерами, когда поток посетителей схлынет, в селе Михайловском раздаются, бывает, звоны колоколов. Иногда озорные, иногда стройные, с неким музыкальным порядком. Это значит: Семен Степанович либо, озорничая, демонстрирует гостю старинные звуки, либо, если гость музыкален, на пару с ним извлекает из бронзы что-то вроде мелодии, заставляющей человека остановиться и слушать.
Звонницу, кто в Михайловском побывал, все видели. Она расположена у сарайчика, как сюда, в пограничную зону, послал свой подарок — колокол. Назначение колокольного звона — будить, подымать дух людей — хорошо понималось. Полуторастапудовый набатный колокол, дареный Иваном Грозным, в тихий похожий день был слышен в округе на двадцать пять верст.
Во времена Пушкина в колокола ударяли по праздничным и торжественным дням, во время похорон, свадеб, ярмарок. Оркестром из множества разноголосых снарядов искусно владели святогорские звонари. А на пасхальной неделе на колокольню подымались звонить — кто хотел.
В числе таких доброхотов был и Пушкин, очень любивший колокольную музыку. «Можно ль было оставить восстановленную звонницу беззвучной?.. И мы начали собирать колокола».
Есть у Семена Степановича в его домашнем «научно-исследовательском институте» более сотни папок с надписями, смысл которых не нуждается в объяснении: «Няня Арина Родионовна», «Ветряные и водяные мельницы», «Травы и древеса», «Звери и птицы», «Часовни», «Наталья Николаевна Пушкина в Михайловском», «Строительство дома» и так далее. В каждой папке — кропотливо собранные за многие годы документы, наблюдения, письма, рисунки, извлечения из архивов — все, что имело отношение к Михайловскому и окрестностям. Есть на полке и папка «Колокола». Заглянув в нее, узнаешь, где и как добыты, найдены были восемнадцать нынешних колоколов для звонницы, и то, что осталось в избытке, в запасе. И что ни колокол, то история. «Три больших, треснувших попытались лечить. И удачно! Свозили в Москву. Там, изучив состав сплавов, трещины заварили. Несколько колоколов нашли в деревнях. Один оказался древнейшим — четыреста лет назад отливался».
Узнав о заботах музея, стали слать, привозить колокола разные люди — моряки, пожарники, лесники, железнодорожники. Так оказался тут колокол с берегов Ладоги («висел на вышке»), из пожарного депо Пскова, с корабля в Мурманске.
«И пришел однажды ко мне из соседней деревни дед Кирилл, кротолов. «Закопан, — говорит, — у меня в земле колокол. Продам за 60 рублев».
«Почему же, — спрашиваю, — за шестьдесят, а не за тридцать или за двести?» «Так решил!»
«Ну, — говорю, веди, показывай». Откопали — целехонек!»
Так постепенно собрали все, что требовалось для звонницы. «И ведь поднять их надобно было! А это не фунт с осьмушкой поднять — один из колоколов весил сорок пудов. Подняли!»
И летом 1978 года в день рождения Пушкина под звуки глинковской «Славься!» грянули пушкиногорские колокола. «Великий был праздник. Я прослезился даже!»
Ну а колокола и колокольцы путями разными продолжали идти в Михайловское. И находят приют у дома и в доме хранителя памяти Пушкина
14 февраля к звоннице в Михайловском обязательно подойдут и ударят в колокол, самый звонкий и самый большой. Повод особый — день рождения Семена Степановича. И если надумают каждый прожитый год обозначить, то ударить придется восемьдесят раз.
80 лет — возраст почтенный. Лев Толстой говорил: хорошо прожитая жизнь — это долгая жизнь. Немногим из человеков до этой даты удается пройти. И уж совсем немного людей способны в этом возрасте сохранить радость жизни, жажду деятельности, способность сказать: «Други, жизнь — прекрасная штука!
Умейте ее ценить, спешите украсить ее делами достойными». Таков юбиляр. Вот он, у своих колоколов. Седой, без руки, потерянной на войне.
Но кто же скажет, что это старик? Это наш ровесник по духу. Низкий поклон вам, Семен Степанович, за все, что вы сделали для людей!
Фото автора.
Погода шалила во все времена. В этом году известные свои строки Пушкин мог бы написать и так: «Снег выпал только в феврале». До этого земля у Сороти была голой. Река не замерзла и разлилась половодьем, затопила мостки, ведущие от дома Пушкина в заречные Зимари.
Всякая рыба из Сороти почему-то переместилась в озеро Маленец, где обычно зимовали лишь караси и лини. Стволы деревьев в михайловских рощах теплая сырость покрыла зеленым налетом. Экскурсантов в такую погоду было немного, и местные кабаны осмелели до крайности, заявились однажды прямо к воротам усадьбы…
Это все я услышал в Михайловском уже «настоящей зимой», когда одна февральская ночь все побелила, осветила, развеселила. Мир пушкинских мест мгновенно преобразился.
От мороза утробно покрякивал лед на озерах.
Дятел, как дровосек, пожелавший согреться, без устали барабанил по сухому отростку ветлы. Сойки, распушив перья, недвижными шарами сидели на старой липе близ дома Пушкина. Белка, от которой снег спрятал припасы, приставала на дорожках к прохожим и, получив кусочек печенья, пряталась в ветки знаменитой Еловой аллеи. Синицы, воробьи, поползни таскали из кормушек овес. Заяц, давно одетый по-зимнему, при виде белого снега, наверное, облегченно вздохнул и за ночь отважно исходил всю усадьбу. Неторопливый его следок вьется от дома к аллее Керн, дальше — к сосне с колесом для аиста на верхушке, и баньке, и киоску, где днем туристы покупают открытки и книжки о заповеднике. В этом месте зайцу, как видно, пришла полезная мысль сбегать за реку в Зимари, где сложено в копнах сено, где у банек низко висят в погожую пору припасенные веники из березы. След через озеро по прямой линии убегает туда, где сверкают на солнце снежные крыши деревни.
И санный след… На дровнях — два конюха заповедника, а следом за ними в маленьких, почти игрушечных санках несется местный цыган
Петька Степанов. Он пятый раз приехал сюда, в заповедник, пытается обменять свою мохноногую, преклонного возраста лошаденку на молодую кобылу. Давно получив отказ у завхоза, молодой настойчивый цыган надежды все же не теряет. Теперь он хочет увидеться с «самим Гейченко» и выложить главный свой козырь: «Пушкин любил цыган».
Шансов заполучить в свои руки молодую лошадку у Петьки немного, но ему по душе сам процесс разговора о лошадях и возможность побыть в заповеднике. Когда две подводы тронулись вниз с Михайловского холма, цыганская лошадь, хватая сено с передних саней, тоже резво засеменила. А Петька вожжами одобрил ее желание пробежаться…
Старые сосны. Прозябший, заиндевелый тальник у замерзшего края воды. Мельница.
Три лошадки, легко бегущие по дороге. Слышен говор людей, сидящих в санях, скрип полозьев по снегу — на дровнях обновляют путь… А между тем это не начало зимы, а ее окончанье. Над михайловской рощей летают, резвятся в брачном полете два ворона. Какую весну в своей жизни готовятся встретить эти, живущие дольше людей существа? Могли они видеть тут Пушкина? Соблазнительно думать: могли. С непокрытой головой стоял, возможно, он тут, на холме, очарованный блеском снега, скрипом саней и предвесенней игрою воронов в небе. И, наверное, хотелось ему надолго, навсегда оставить в памяти все, что он видел и слышал в это мгновение жизни.
Фото автора.
Поймайте снежинку и дайте растаять ей на ладони… Холод почти незаметен. Но слепите из снега комок — в руке без варежки держать его неприятно. Снег — это холод. Э-э, нет, скажет знающий человек, снег для всего живого — тепло, надежное одеяло, берегущее от мороза.
Бесснежные зимы опасны для жизни многих растений, в том числе для озимых хлебов. Снег служит укрытием для наших куриных птиц — глухарей, рябчиков, тетеревов. В большие морозы из дупел под снег слетаются ночевать дятлы, мелкие птицы ищут в снегу защиты от крепкого холода. Заяц чем холоднее, тем глубже зарывается в снег.
И есть животные, чья жизнь протекает всю зиму под снегом. Ежи, змеи, ящерицы, лягушки засыпают, полностью полагаясь на снежное одеяло. Разница температур на поверхности снега и в глубине у земли достигает 20 градусов. Но если снега немного или морозы очень сильны, вся эта спящая мелкота вымерзает.
Жизнь под снегом пребывает, однако, не только в состоянии спячки. Проезжая полем на лыжах, мы даже не подозреваем, сколько скрытых коммуникаций лежит у нас под ногами.
Неисчислимый народец ведет под снегом активную жизнь: навещает припасенные с осени кладовые, ходит в гости, плодится, совершает дальние путешествия. Бесчисленными мышиными тоннелями пронизана толща снега.
Мыши под снегом дышат. Им нужен кислород, им важно удалять углекислый газ. И это предусмотрено мышиным устройством под снегом — из тоннелей к поверхности идут вертикальные шахты. Подымется мышка, подышит и снова по лабиринтам в гнездо. Иногда она соблазняется сделать пробежку по поверхности снега, оставляя ровную, как на швейной машине прошитую, стежку следов.
Мышиная жизнь зимой не беззвучна. Забавы и страсти под снегом сопровождаются писком. Мы этот писк не слышим. Но проследите за лисьим следом. Вот он вьется по вашей лыжне и вдруг резко ответвляется в сторону. Метрах в пятнадцати от лыжни снег раскопан. Чуткое ухо лисицы уловило мышиные звуки, побудило ее в нужном месте быстро-быстро работать лапами. И с успехом! — на снегу желтеет растрепанное мышиное гнездо.
Слышат мышей под снегом также и совы, безошибочно запуская когти в нужное место. В толще снега мыши тоже не в безопасности. Есть у них враг, способный еще быстрее, чем они сами, двигаться по тоннелям. Враг этот — ласка, изящный, красивый хищник, от которого редкая мышь ускользает. Смертельная гонка заставляет жертву, подобно вот этой, запечатленной на снимке, пулей выскакивать из тоннеля. Гонка продолжается на поверхности, но шансов спастись у мыши тут еще меньше.
Следы и капелька крови — последняя точка в маленькой снежной драме.
Но неизбывен мышиный народец. Неся потери, он восполняет их плодовитостью и доживает благополучно до теплых дней. Однако случаются годы, когда снежное одеяло тонко, а мороз крепок. В такие годы вымерзают даже и мыши. Стало быть, снег — это благо для жизни.
Фото автора.
В природе Средней России есть зоны, особо приятные глазу: речные долины, лесные поляны, островки леса в поле и лесные опушки.
Есть какая-то сила, влекущая и человека, и зверя к лесным опушкам. Идешь полем — глаз дразнит неровная синяя линия леса. Подходишь ближе — тянет идти вдоль опушенной кустами стены деревьев. И в траве у опушки обязательно обнаружишь торную тропку — не ты первый заворожен границей леса и поля, многих опушка вела куда-то извилистым краем: по одну руку таинственный полог деревьев, по другую — пространство, залитое солнцем. И зимой — обратите внимание — вдоль опушки обязательно вьется лыжня. В поле ветрено, скучновато, в лесу местами — не продерешься. А опушкою — хорошо! И строчка лисьего следа тоже вьется вблизи опушки. Вот видно: стояла лиса, прислушивалась, приглядывалась к заснеженному жнивью из-за кустика терна. Вот мышковала возле стогов, а испугавшись чего-то, быстро метнулась к опушке и сразу остановилась, обернулась мордою к полю: я тебя вижу, ты меня — нет.
Заяц тоже топтался у края леса. В поле беляку делать нечего, а опушка для него интересна — можно погреть на солнышке бок, и корма на этой освещенной солнцем границе древес гораздо вкуснее, чем в чаще. Об этом знает не только заяц. Знают и лось, и олень. Следы выдают места их кормежки.
А что касается зайцев, то в конце зимы на опушке, где-нибудь около тальников, у молодого осинника или поваленной ветром старой осины, они учиняют при лунном свете игры и свадьбы с бешеной скачкой, с прыжками друг через друга. Утром, если пороша не скрыла свидетельства заячьих радостей, видишь сильными лапами утрамбованный снег, орешки помета, на колючках — белые прядки пуха. Опушка леса для зайцев — все равно что околица у деревни для человека. Корма — кормами, но кто возьмется утверждать, что заячье сердце не бьется от радости в лунную ночь на этой волшебной границе света и тени — лесной опушке.
На опушках кормятся и любят просто так посидеть на березах тетерева. И не только тетерева. У птиц, я заметил, есть ритуал прощания с солнцем. Каждый знает, как волнует человека момент, когда солнце у вечернего горизонта краснеет, становится странно большим, дымится и вот-вот мигнет на прощание глазом.
Момент ухода светила волновал, надо думать, и наших далеких предков, рождал в первобытной их голове множество мыслей и чувств.
И мы, появляясь на свет, имеем наследство тысячелетнее — щемящее чувство радости и тревоги при виде заходящего солнца. «Красно солнышко», «Заря моя вечерняя…» — во скольких песнях запечатлено это вечернее волнение, ощущение красоты и таинства мира. Любопытно, что днем шествие солнца по небу принимается нами без особых эмоций. А вот окрашенная пурпуром граница дня и ночи заставляет нас задумчиво стоять у окна, заставляет замедлить шаги, притихнуть, если мы даже очень спешим, в дороге.
Что-то похожее на закате солнца переживают, наверное, и птицы. Я много раз наблюдал: шум-гам в лесу, но вот зарумянились шишки на елках, заиграли красные отблески на верхушках берез, и лес затихает. Чуть позже, когда сумрак из-под полога леса поднимется кверху, звуки возобновятся. Переговариваясь, птицы будут устраиваться на ночлег. Но в момент, когда лучами заката освещены верхушки деревьев, птицы стихают и сидят в вышине неподвижно — прощаются с солнцем. Я это много раз наблюдал. А однажды, проходя по холму в стороне от знакомой опушки, был остановлен заходом солнца. Закат был огненный, а солнце большое и кроткое. Глядеть на него можно было даже через бинокль. Размышляя — с кем разделяю радость вечернего света? — я навел стекла на лесную опушку и поразился. Там и сям на верхушках деревьев, головою на запад, недвижно, молчаливо, торжественно сидели вороны, два канюка, голуби, сойки, сороки, дрозды. Заснять всех собравшихся на опушку проводить солнце было нельзя. Но на листке блокнота я спешно зарисовал все, что видел в бинокль. И сейчас, разглядывая листок с торопливым карандашным наброском, я до малейших подробностей вспоминаю тот вечер, свое волненье и птиц, прилетевших к опушке молчаливо проститься с солнцем.
Той опушкой, выходящей к шоссе с направлением на Калугу, я возвращался не менее сотни раз, в разное время года, в разное время дня, но чаще всего это был вечер. Я помню, кто и как готовится к ночи. Вороны после заката летят с окраины леса в город, сороки, напротив, после промысла в деревнях собираются в лес и ночуют большой компанией. Я видел мерцающий стайный сорочий полет, слышал, как, покрякивая («все спокойно!»), сороки устраиваются в густом плотном ельнике. Проходя на опушке в более позднее время и желая проверить, на месте ль завсегдатаи ночлежки, я ударял по дереву посошком, и сейчас же в сумерках начинался невообразимый сорочий гвалт, настоящая паника перепуганных птиц. На той же опушке в непролазном молодом ельнике спали обычно дрозды.
Зимой у окраин леса на репейниках держатся стаи щеглов, на рябинах и на терновнике — свиристели. Вылетают из заснеженной части полущить семена конского щавеля снегири. И уже много лет на этой опушке я веду занятные игры с ушастыми совами. Днем эти птицы хоронятся в чаще, как будто их нет. Но смолкнет после заката щебет дневных обитателей леса, наступает час сов. Иногда я сажусь специально дождаться этого часа.
На земле уже сумрак. Густеет синева неба, но на нем еще хорошо видно силуэт бесшумно пролетающей птицы. Совы из лесной глубины собираются на опушке у края пшеничного поля и сидят, готовые к ночной охоте. В этот момент попищи мышью, и вот она, таинственная ночная птица с широкими мягкими крыльями. Она, разумеется, видит тебя и все же делает разворот, услышав желанные звуки, бесшумно скользит в трех метрах от твоей головы, улетает, но возвращается снова.
Иногда я эту игру усложняю. Ложусь под низким пологом на опушке растущей ели и там притворяюсь мышью, сопровождая писк еще и легким шуршанием листьев. Однажды осенью эта игра привлекла целый выводок молодых сов — шесть штук! Писк и легкое шевеление пальцев в опавших листьях заставили сов каруселью носиться в воздухе друг за другом.
Атакуя, они опускались к земле и взмывали кверху у самой моей ладони. Минут десять продолжалась эта игра. Губы мои от подражания мыши одеревенели. Озадаченные совы сели передохнуть на голый ольховый куст в трех метрах от скрывавшей меня хвои. Это было похоже на сказку. Полдюжины крупных птиц, навострив уши, силуэтами темнели на угасающем небе — коллективно решали, возможно, первую в жизни загадку: что за странная мышь там под елкой? Я снова пискнул, но, видно, не очень искусно — три птицы слетели и скрылись, но три опять начали летать и снижаться. Возможно, они понимали, что вовсе не мышь схоронилась под елкой, но очень уж сладки совиному сердцу вечерние писки и шорохи на опушке. Они играли с этими звуками, как котенок играет с клубочком пряжи…
Геологи знают: на границе двух сред (в данном случае леса и поля) жизнь всегда гуще, разнообразней, подвижней. И растения, и животные на подобных размытых границах взаимно проникающей территории лучше используют свет и тепло, легче находят корм и убежище, а возможно, так же, как мы, звери и птицы находят и радость побыть на околице леса и поля.
На опушку ранее, чем в другие места, приходит осень. Но и весну замечаешь в первую очередь тут. В лесу еще сумрачно и морозно, а на опушке возле деревьев в снегу уже ямы. Уже видишь тут вдавленный солнцем в снега недавно слетевший дубовый листок. Тут раньше, чем в чаще, рассыпают березы свои семена. И это ль не чудо — в воздухе минус пять, но вереница лыжников скользит вдоль опушки, раздевшись по пояс! В чистом поле было бы зябко от ветра, в лесу прохладно без солнца, а тут хорошо — тихо и уже припекает. Да ведь и время, опушка простилась уже с февралем.
Фото автора.
Николай Семенович Тихонов как-то сказал, что он «прожил несколько жизней». Он имел основание так сказать. Четыре войны… Большие странствия по земле… Большая литературная жизнь… Блокадный Ленинград… Жадный интерес к людям, и следствие этого — множество друзей… Громадная многообразная общественная работа… Стихи… Ненасытный, почти детский интерес ко всему сущему на земле…
С любовью к природе, с пытливым интересом ко всем ее проявлениям Тихонов, как, наверное, все поэты, родился. Во времена молодости воображение его (читайте — стихи!) волновали величественные явления на земле: водопады, сияние снегов на горах, жара пустынь, кипение речек в ущельях. Это все отвечало романтической душе поэта. Все интересное на земле Николай Семенович хотел видеть и много увидел. Он исходил пешком весь Кавказ, Среднюю Азию, побывал на всех континентах (жадно расспрашивал об Антарктиде — «не удалось побывать»). Он был странником очарованным, любознательным, страстным. Уже с седой головой неутомимо продолжал он «обследовать землю». А когда пришло время утихомириться, в последние свои годы вдруг открыл для себя еще один «континент» — клочок земли, лесную дачу под Москвой, в Переделкине
Дача как дача. Но сколько, оказывается, всего интересного можно тут обнаружить! Звонит однажды Николай Семенович: «Приезжайте… Мы вчера видели тут орла, который землю копал…»
При встрече, расспросив хорошенько об орле-землекопе, я сказал, что это был осоед. Николай Семенович, мне показалось, даже чуть огорчился, что загадка разрешалась так просто.
Уголок леса у дома Тихоновых был чем-то привлекателен для зверей и для птиц. Их тут подкармливали. Но, возможно, звери и птицы чувствуют к себе расположение и появляются там, где хотят их видеть и не обидят.
На даче Тихоновых у кормушки белки устраивали озорную возню с дятлом, ворона водила странную дружбу с котом, ежи собирались большой компанией есть гречневую кашу. «Семь ежей уселись вокруг каши и начали свой пир, не торопясь. Это было прелюбопытное зрелище. Они сидели и пожирали кашу, чавкая и облизываясь.
Ежи — дед и бабка ели отдельно. Если приближался кто-нибудь помоложе, они фыркали и делали вид, что хотят уколоть… Поев, вернее, очистив поднос от каши, они долго этот поднос облизывали и, довольные, дружной толпой удалились».
Николай Семенович очень хотел, чтобы чудеса эти я мог заснять и показать телезрителям. Но я то занят, то был в отъезде, а чудеса повторяться не любят. Все же заснял я однажды совенка, невесть откуда появившегося возле порога.
Рассказчиком Тихонов был превосходным. Это знают все, кто сиживал с ним. Рассказов ждали. И Николай Семенович уговаривать себя не заставлял — в его «нескольких жизнях» было много всего, что интересно было услышать.
Помню удивительный его рассказ о воробьях. О старом и молодом. «Молодой влетел в рабочий мой кабинет случайно. Испуганный, он обследовал комнату в поисках выхода, летал, зарывался в газеты, забегал под диван». Событие невеликое — пишущий человек, улыбнувшись приключениям воробья, углубился в бумаги.
«Но вдруг с балкона в комнату вошел, именно вошел, не торопясь, серьезный старый воробей, спокойный, не обративший на меня никакого внимания». Сидевшего за столом человека поразило, что этот старый воробей в точности повторил весь путь по комнате, совершенный только что молодым. «Молодой воробей, выбравшись на волю, рассказал старшему о своей невольной экскурсии, и старый сам лично прилетел удостовериться, так ли все было. И удостоверился: все правильно, молодой не соврал». Николай Семенович был убежден, что все именно так у воробьев и произошло. В этом была и мудрость, и милая, почти детская наивность.
В тот вечер мы говорили о языке животных, мнимом и подлинном, о разных повадках птиц и зверей. И Николай Семенович поразил меня не только точностью наблюдений в природе в разные годы жизни, но и любопытным толкованием поведения животных. Он их не стремился очеловечивать, как это нередко бывает, но все животные в рассказах Николая Семеновича обретали душу, становились яркими, запоминались.
— А чего бы вам об этих ваших знаменитых знакомых не написать книжку?
Тихонов прищурился, улыбаясь. Он явно прикидывал: хорошо ли поэту-патриарху, депутату, Герою Труда, секретарю Союза писателей и прочее писать, скажем, о воробьях?
— А Лев Толстой… — сказал я, угадав ход его мыслей.
— Да, верно… — улыбнулся хозяин дома.
Этот маленький эпизод в разговоре я уже позабыл, как вдруг однажды, делая утром зарядку, услышал по радио очень знакомый, чуть глуховатый голос. Говорил Николай Семенович Тихонов. Он рассказывал. Рассказывал о старом и молодом воробьях, о дятле и белках, о ежах, приходивших есть кашу, о дружбе кота и вороны… «Удивительные маленькие истории» — так называлась эта передача. И она вся была удивительной. По точности наблюдений, по словам, мыслям. Поэт, натуралист и рассказчик выступали в одном лице. Я позвонил Николаю Семеновичу и поздравил его с успехом. Чувствовалось — он понимает этот успех.
— Удивительно, но уже семь человек позвонили, и все говорят хорошо…
Воодушевленный этим успехом, Николай Семенович задумал большую «Звуковую книгу».
Он вполне сознавал, какую большую и богатую жизнь он прожил, сознавал, что устное слово его находит благодарного слушателя, сознавал также, что жить осталось немного. И он торопился сказать о прожитом. Все помнят его рассказы по радио — интересные, яркие, темпераментные. «Обо всем рассказать невозможно. Буду говорить о том, что меня самого волновало. Звуковую запись буду править для книги с большой осмотрительностью. Хочу сохранить аромат устного слова».
В печатном виде «Звуковую книгу» свою Николай Семенович не увидел. Но исток замысла — рассказы о животных — книжка «Удивительные маленькие истории» — порадовал его сердце. Вот она на столе, эта книжка с прекрасными рисунками художника Н. Устинова, с дорогой для меня дарственной надписью. Маленький шедевр, предназначенный детям. Но и я, взрослый, искушенный в делах природы человек, в который раз перечитываю ее с наслаждением. «Воробышек…» — назвал, вспоминаю, эту одну из последних своих книжек сам автор…
Птицы сопровождают человека всю жизнь. В детстве он видит воробьев, ласточек. А потом что кому судьба уготовит. Николай Семенович называл себя «человеком дороги». И ему в зрелые годы часто приходилось видеть орлов. Но в конце жизни дорога привела к дому. И тут странник вновь как следует разглядел, полюбил воробьев. И об этой любви рассказал.
Книжка-«воробышек» ничуть не уронила человека, имевшего в жизни полет орлиный. Она подчеркнула все человеческое в этом добром, талантливом человеке.
Фото автора.
Каракумский канал. Сидим на песке возле воды и наблюдаем любопытное зрелище. Камышинка в заводи тихо подрагивает и вдруг исчезает. Глядим в неглубокую воду и видим: камышинку жует огромная рыба. Съела. За новую принялась…
Неосторожным движением мы спугнули вегетарианца. Но в месте поглубже увидели вдруг картину еще более интересную. Большие серебристые рыбы выпрыгивали из воды, с ловкостью акробата хватали нависающий над каналом камыш и увлекали его под воду…
В 1957 году я видел, как строили этот канал.
Видел песчаные голые скучные берега. И в них мутноватую амударьинскую воду. Рыбе, зашедшей сюда из реки, нечем было кормиться — на дне канала ни живности, ни травинки. И мы — поверите ль? — сазанов с палубы земснаряда ловили удочкой на живца, на маленьких пойманных сеткой сазанчиков. Рыбы-вегетарианцы стали тут с голода хищниками.
Спустя два года я снова увидел канал и поразился. Теперь берега его были в богатой зеленой опушке. Камыши и рогоз непролазной стеной стояли возле воды и в воде. Вода в союзе с теплом делала тут чудеса. Сазанам и лещам было приволье. Но строителей канала это зеленое буйство совсем не радовало — течение воды растительность замедлила втрое, из водной живой магистрали канал грозил превратиться в болото. Растительность пытались срезать на лодки поставленными косилками, двумя тракторами таскали по руслу тросы и цепи. Но, оказалось, дорого и совершенно непроизводительно! Зелень росла со скоростью десяти сантиметров в сутки и поднималась над водой вслед за прошедшей механикой. Химический способ очистки тоже не подошел — и дорог, и убивал все живое.
Быть каналу или не быть? — почти что так заостряла вопрос неожиданная помеха. Тогда и вспомнили о дальневосточных растительноядных рыбах — амуре и толстолобике. Несколько миллионов мальков, привезенных с Приморья в канал, сразу же в нем прижились, и скоро подросшие рыбы показали, на что способны.
Водяные зеленые джунгли на глазах у людей начали редеть, и скоро вода потекла в русле с предназначенной скоростью.
Наблюдения показали: белый амур поедает зелень с огромной жадностью — за сутки съедает столько же, сколько весит сам, сотня десятикилограммовых амуров поглощает за сутки целую тонну зеленой массы. С чем сравнить такую прожорливость? Саранча…Да, пожалуй. Но саранча усваивает лишь малый процент поедаемой зелени. Амур же имеет рекордный КПД усвояемости. Ни одно из наших домашних травоядных животных с этой рыбой сравниться не может.
На канале таким образом одним выстрелом убили двух зайцев: коренным, эффективным, здоровым способом разрешили проблему очистки вод от растений и сразу в несколько раз повысили их продуктивность. Кто из жителей Каракумов до этого слышал о рыбе? Теперь она стала обычным блюдом. Начался ее промышленный лов. В канале водятся сом, сазан, жерех, усач, плотва, щука, лещ, но чаще всего попадаются рыбакам новоселы — толстолобики и амуры. Рыбакам промысла амуры поначалу задали много хлопот — прыгучая рыба легко уходила из неводов. Но рыбаки приспособились не в воде, а в воздухе подхватывать акробатов.
Возле одной из плотин мы наблюдали эту занятную ловлю. Чернотелый от солнца рыбак садится с сачком у стока в плотине. Возбужденная сильным течением рыба начинает играть, делает «свечи», и тут не зевай подставить сачок.
Все это мне рассказал и показал, пока мы ехали вдоль канала, туркменский ихтиолог Джомарта Самедович Алиев. Это его старанием дальневосточные рыбы прижились в Каракумах.
Переселение животных из одной зоны земли в другую, как показал опыт, дело рискованное, с непредвиденными последствиями. Дальневосточные аборигены — рыба ротан и енотовидная собака, — в разное время привезенные в европейскую зону страны, в одном случае по оплошности, в другом — с сознательной целью, благом не оказались. Что касается растительноядных рыб, то тут дурных побочных явлений как будто не обнаружено. А выгоды, и немалые, налицо. Это действительно тот редкий случай, когда единым выстрелом добыли сразу двух зайцев.
Фото автора.
Было чему удивиться: по лесу змеился след одной (!) лыжи.
Любопытства ради я пошел следом и на опушке, близ деревни Щеблыкино, догнал человека с ружьем и с собакой на поводке
— Охотник?
— Зимой охотник. Летом грибник, — приветливо отозвался мужчина, вполне понимая причину расспросов.
— И как же стреляете?
— А вот так… — Один костыль с кружком от лыжной палки в мгновение ока выставлен был вперед для упора, и вслед подброшенной рукавице прогремел выстрел.
Собака радостно сбегала за «добычей». Охотник столь же радостно протянул мне прошитое дробью вещественное доказательство того, что зайцам надо со всей серьезностью относиться к неуклюжей с виду фигуре с ружьишком.
— И давно ли вот так?..
— Охочусь всю жизнь. А вот Джоном Сильвером — десять лет. В 72-м сделался я треногим…
За чаем в деревне Щеблыкино состоялось продолжение разговора, и я узнал: в этом старом домишке ровно шестьдесят лет назад мой знакомый родился. «Я родился охотником, — шумно отхлебывая из кружки чай, говорил Виктор Васильевич. — Десятым сыном был в доме. И с самого детства меня почему-то тянуло в лес. Мальчишкой ловил кротов, лукошками носил ягоды и грибы. Тетерева — поверите ль — токовали прямо за огородом. Зимой бежишь — из-под лыж подымались. С ружьишком я исходил всю округу. И все знал тут не хуже лешего. Завяжите глаза — ощупью проберусь».
В четырнадцать лет Виктор Васильевич Новиков стал пекарем в городе Красноармейске.
«Бывало, после ночного дежурства горячую булку в мешок — и прямиком в лес. И там для меня праздник в погоду и в непогоду, зимою и летом… Вернувшись однажды из леса, узнал: война началась».
Было в том году Виктору Новикову восемнадцать. И попал он во взвод истребителей танков, обучен был метанью гранат и бутылок с горючей смесью. И все шло у него лучше, чем у других, — помогала лесная закалка.
Однако первый же бой на Смоленщине стал для охотника за танками и последним. «Ночью началась заваруха, и попали под минометный обстрел. Смерти не боялся. Не хотелось калекой остаться. И, надо же, так и случилось. Бегу в темноте, «ура!» кричу для ободрения, хотя кричать там было не нужно. И вдруг как палкой вдарили по ноге. Как тащили меня санитары, как приводили в чувство, не помню. В палатке подают мне пол кружки спирта: пей! А я не могу, ни разу не пил. Пей! — говорят, для наркоза…
Очнулся уже в повозке на пути в госпиталь. А в госпитале, как поглядели, говорят, отымать надо. Да, думаю, отохотился и за танками, и за лисами…»
На плите булькает чайник. В углу избы стоят одна широкая лыжа и два костыля с кружками от лыжных палок. У ног рассказчика свернулась клубочком, преданно смотрит собака.
В 41-м году ноги Виктор Новиков не лишился. «Седой, сильно ученый профессор взял меня в руки. И какое-то чудо сделал с размозженной осколком ногой, не стали ее отымать.
Ушел из госпиталя хоть и на костылях, но с двумя ногами. Провожавший профессор сказал: «Нога послужит. Но будь готов — в старости она о себе заявит».
Так и случилось. Виктор Васильевич жил в своей деревеньке, как все здоровые люди: растил детей, имел огород, скотину, работать ездил на текстильную фабрику в Красноармейск. Ну, и, конечно, во всякий свободный час либо с лукошком, либо с ружьишком — в лес. Нога хоть и побаливала, но служила. А на 50-м году, как было предсказано стариком доктором, «нога о себе заявила». «От боли на стенку лез. По многу ночей глаз не смыкал. И началась гангрена. Сам сказал докторам: режьте…»
Когда вернулся Виктор Васильевич домой из госпиталя, собрались «обмыть» его горе друзья-охотники. Один, захмелев, попросил уступить ему собаку — зачем хороший охотничий пес одноногому человеку? «И тут я стукнул об пол костылем: тебе, говорю, Степан, не уступлю на охоте!..»
Дело было осенью, и, как выпал снежок, стал я оснастку для себя делать. Лыжу широкую выбирал, на костыли кружочки пристроил. И стал понемногу выползать к лесу: сперва на опушку, потом поглубже, потом километров двенадцать прошел — ничего, держусь и стрелять приловчился. А когда компания собралась по зайчику с гончими, я из всех единственный и добыл белячка. Все с таком вернулись, а я, хоть и сзади плетусь, а с добычей. И всем от этого радость была».
И вот уже десять лет человек, судьба которому уготовила сидение на печке дома, не покорившись судьбе, живет дорогими для него радостями. «По секрету скажу, лисы и зайцы — только предлог. Просто в лес меня тянет. Сяду на пенечке передохнуть, сниму шапку, пот вытру, прислушаюсь, как снегири посвистывают, как синицы перекликаются, — и хорошо на душе.
Радость это не купленная, самим собой завоеванная. Так я говорю? А зайцы… Признаюсь, сидячего зайца не бью. Только если бежит от собаки. Специально такое правило завел для себя».
До глубокого вечера сидели мы с Виктором Васильевичем, прислонившись спиной к натопленной печке. На прощание он предложил мне подарок — мягкую белую заячью шкурку: «Заболит поясница — первейшее средство». Я отказался. Тогда охотник, погремев костылями возле комода, достал патрон от двустволки. «Ну это возьмите. Если я вижу зайца, но не стреляю, — патрон вынимаю и прячу в карман, на память. Десятка два набралось. Считайте, живого зайца вам подарил».
Такая вот встреча. Напоминанье: судьба человека, бывает, скрутит в бараний рог, а человек не сдается, не поднимает покорно руки. И побеждает. И других побеждать учит.
Фото автора. Пушкинский район, Московская область.
Гнездо аистов на Псковщине. Зимняя шапка снега на нем растаяла, и теперь уже скоро наступит день, когда, празднуя возвращенье, застучат на гнезде красноклювые птицы. Где они зимовали? Откуда и как летели? Каково им было в дороге?
Родившись в Европе, все аисты зимовать улетают в Африку. Этот рисунок лучше любого рассказа дает представленье о путях перелета и местах их зимовок… Европейские аисты делятся на «западных» и «восточных». «Западные» с территории ФРГ через Францию и Испанию, собираясь по пути в крупные стаи и обходя Средиземное море, перелетают Гибралтар на просторы Северо-Западной Африки. Более многочисленные восточно-европейские аисты с территории Польши, Чехословакии, Румынии, Болгарии, Австрии и западной территории нашей страны к осени собираются в тысячные стаи и летят (опять же в обход Средиземного моря!) в Восточную, Центральную и Южную Африку, достигая оконечности континента.
Чем вызвана «водобоязнь» аистов, почему они избирают путь длинный, но идущий непременно над сушей? Объясненье простое: аисты — птицы парящего полета, им, как планерам, необходимы потоки восходящего воздуха. Над морями такие потоки не возникают. И тысячи лет парящие птицы на зимовку и обратно домой летают в обход морей.
На узком перешейке суши между морями — Черным и Средиземным в «часы пик» плотность пролетающих птиц исключительно велика.
Тысячи аистов на высоте примерно двух или трех километров летят на юго-восток. Частично этот пролет совпадает с пролетом тоже парящих орлов. Воздушные завихрения перемешивают птиц, они начинают кружиться. И тогда с земли кажется: в воздухе разразился грандиозный воздушный бой.
Не быстро, делая всего лишь по 150 километров в сутки, приближаются аисты к Африке.
Наиболее трудный участок пролета — Синайское плоскогорье. Безводье, жару в лишенном ветра пространстве птицы одолевают с потерями. Из молодых каждый третий падает мертвым на раскаленный песок.
Не просто добыть и еду на этих путях. Пролетая Турцию, аисты держатся берега моря, собирают тут крабов и мертвую рыбу. В пустынях же кормом служит им исключительно саранча.
Углубляясь в Африку, наши аисты пролетают до десяти тысяч километров. Путь у западных их сородичей покороче. Желая выяснить, как поведут себя птицы, если «спутать им перелетные карты», несколько аистов из Восточной Европы отвезли на запад территории ФРГ, в общество здешних птиц. И что же? Помеченные кольцами восточные аисты к Гибралтару не полетели, сразу же повернули на юго-восток, к привычной своей дороге. Из этого сделали вывод: навигационная программа достается аистам по наследству.
Для африканских жителей аист — «своя», хорошо знакомая птица, невесть куда исчезающая на полгода. Впрочем, не все аисты улетают из Африки. Молодняк остается. Только через три-четыре года, достигнув зрелости, устремляются птицы на север и с поразительной точностью находят в Европе родительское гнездо. Родственные отношения к этому времени птицы, разумеется, забывают. И отец с сыном могут поспорить из-за жилья.
Чаще всего молодняк поселяется где-нибудь рядом с родительской территорией. Было бы вдоволь пищи.
На зимовке птицы нужды не терпят. Я наблюдал их в Кении и Танзании, подозревая в каждом из аистов своего знакомого из какой-нибудь нашей деревни.
Аисты ходили под ногами у зебр и жирафов, ловили лягушек под боком у дремавших в теплой воде бегемотов. Я видел их на ночлеге сидящими чуть ли не сотенной группой на сухом, развесистом дереве, причем в обществе местных стервятников.
В африканской стране поражаешься странной тяги многих животных к огню. Но, подъехав поближе к границе горящей травы, видишь, в чем дело. Огонь выгоняет из зарослей всякую мелкоту: змей, грызунов, ящериц, насекомых. Идет большая охота. И наши аисты самые смелые на пожаре.
Путь с африканских просторов на родину повторяет путь на зимовку. Малыми группами из саванны с речек, озер и болот аисты тянутся к северу, образуя постепенно большие стаи. Западнее Красного моря они летят уже тысячами.
У них все те же трудности с водой и пищей, да надо остерегаться еще и охотников. В Северной Африке и Аравии аисты столь же желанная дичь, как у нас утки. Бывает, что стрелы здешних охотников аисты в теле своем приносят на родину.
Сейчас любимые наши птицы на пути к дому. Вот-вот в это гнездо на Псковщине опустится и радостно застучит красным клювом великий странник. Умел бы он говорить — сколько всего любопытного рассказал бы!
В Европе повсюду аист остается любимой, оберегаемой птицей. Но живется ему не везде одинаково. В Голландии, Франции, Швейцарии, скандинавских странах аисты исчезают. Каждая пара — величайшая редкость. Причины: осушение болот и лугов, химизация, электролинии.
В Восточной Европе аисты — птицы достаточно многочисленные. В последние годы наблюдается смещение зоны их обитания на восток.
Гнезда аистов появились в Московской и Калининской областях, на юго-востоке — даже в Воронежской.
У нас аисты гибнут чаще всего на сельских линиях электропередачи и особенно часто у трансформаторных будок. Таким образом, мало теперь водрузить на дерево колесо для гнезда, надо думать о безопасности птиц. И это вполне по силам сельским электрикам и всем, кто хочет видеть рядом с жильем прекрасную, доверчивую птицу.
Фото
Большую печь третьеклассница Иришка Цыганова сама пока что не топит. Пока это утром перед уходом на работу делает мать. Но управляться у печи Иришка умеет. Я это видел. Пришла из школы, на гвоздик у печки — пальтишко, на печку — промокшие валенки. Прислонила к теплой беленой стенке ладони, постояла, касаясь печи спиной. Согрелась. И за обед.
Ухватом достала Иришка посуду со щами, с гречневой кашей, достала кринку топленого молока. Мы с директором совхоза Васильевым Сергеем Александровичем с готовностью приняли приглашение отобедать. Еда не хитрая. Но было все горячее, вкусное. А топленое, коричневато-белое с пенками молоко для меня было как подарок из детства.
Иришка после обеда, прихватив книжку, шмыгнула на печь. Там рядком стояли валенки, сушился шоферский отцовский кожух, висели на шесте в уголке связки лука.
Спешу сказать: дом Цыгановых — не реликвия прошлого. Это год назад по типовому проекту построенный дом. И все в нем вполне современное: обои, хорошая мебель, телевизор, нарядные шторы на окнах. А вот печь в доме — «бабушкина». Сложили ее, нарушив предписание архитекторов, по-своему расположив перегородки в доме. И очень довольны, что именно так поступили.
Пока Иришка, с любопытством поглядывая на нас с печи, рассеянно читает книжку о Карлсоне, который живет на крыше, мы с директором совхоза ведем разговор о печи, точнее сказать, о русской печи, которая тут, в деревеньке Рыкайлово, по словам Сергея Александровича, «переживает эпоху возрождения».
Все по порядку. Директор — человек молодой, ему двадцать девять. Вырастал он на этой лесистой псковской земле, с детства знает деревенский быт и хозяйство. И когда назначили его в далеко не передовой овцеводческий совхоз, он, приехав на место и все как следует оглядев, понял: первое, за что надо взяться, — строительство.
Все деревенские руководители хорошо знают великолепно изданную в Москве книжку с проектами сельских домов. Но листают эту книжку почти повсюду со вздохом. «Хорош храмина, но где я возьму камень, кирпич, где столько леса возьму, где квалифицированные рабочие руки, чтобы сделать все, как тут нарисовано, — говорил мне один председатель колхоза. — Вон, поглядите в окошко, очень старались, но на картинке одно, а в жизни вышло совсем другое».
Молодой директор совхоза «Локнянский» тоже держал роскошную книгу в руках, тоже вздыхал и вниманье остановил на самой скромной «храмине». И прежде чем строить, поехал разведать к соседям, как служат дома. Везде сказали: «Дома — ничего, отопление — слабое место».
Отапливались дома «котелком» (заводское название КМЧ-1). Директор показал мне этот стандартный, много лет выпускаемый сотнями тысяч отопительный агрегат. Он прост: металлическая колонка с топкой и небольшим котелком — как в городских квартирах, вода согревает жилище. Но простота — единственное достоинство «котелка». А что касается недостатков — их много, и все серьезные. Первое — «котелок» требует высококачественного топлива (нефти, угля, брикетов). Второе — требует около себя постоянного присутствия, иначе потухнет и система окажется замороженной («не покидай меня» — деревенское прозвище «котелка»). Третье — «котелок» может дом лишь отапливать. Готовить пищу, сушить одежду, варить корм для скота на нем нельзя. Требуется еще плита.
«Сплошная мука», — сделал вывод директор совхоза. И поскольку ничего другого для сельских домов промышленность не выпускает, стал смотреть директор: как на псковской земле поступает хозяин, строящий дом по своему проекту, своими силами, на свои средства? Оказалось, кладут в доме печь, старинную русскую печь, решая при этом четыре проблемы одновременно: обогрев дома, приготовление пищи, приготовление корма скотине и сушка одежды. Испытанный дедовский агрегат топят дровами, а их на Псковщине, известное дело, вдоволь.
Решив прислушаться к жизни, покусился директор на ломку проекта серийных домов. Для пробы, выкинув «котелок», сложил он русскую печь в собственном доме. Одной зимы было вполне довольно, чтобы решенье окрепло. И, благо хороший печник оказался в своей деревне, стали строить дома в совхозе с печами. «И свет увидели!» — сказала Иришкина мама Елизавета Николаевна Цыганова
То же самое я услышал во всех домах, где сложены печи. Новых домов совхоз к минувшему году построил десяток. В этом намечено выстроить столько же. И твердо решили в совхозе: «Без печи домов не ставить!» Решили и в ранее возведенных домах сложить печи.
«Жилье становится малость теснее, но для житья оно приспособлено лучше».
Так считают не только в совхозе «Локнянском». Так считает секретарь райкома в Локне Анатолий Васильевич Нестеров. В Пушкиногорском районе Псковщины я говорил с секретарем райкома Анной Федоровной Васильевой — та же тенденция возвращения к русской печи. Веками проверенный на Руси тепловой агрегат, приспособленный к быту и климату, еще способен, как видим, поспорить за место в жизни.
* * *
Место у печи в деревенском житье-бытье всегда было прочное и почетное. Само понятие дома составляли стены, крыша и печь. И не было в деревнях ничего прочнее и долговечнее русской печи. Люди постарше нас знают: война сжигала дотла деревеньки — ни кола, ни двора, ничего, а печи стоят! В обычной жизни нередко приходил в ветхость дом, а печь-старушка продолжала служить.
Кто жил в деревне, знает, как много значила печь для дома. Очень нетребовательная к топливу (любые дрова, солома, кизяк), массивная печь очень быстро вбирала в себя тепло, а отдавала его постепенно. Тепло это было сухое, здоровое, ровное. Пришел с морозу и надо согреться — скорее спиною к печи; простуду надо прогнать, старые кости согреть — на печку, на горячие кирпичи! Одежда, обувка — все сушилось у печки, на печке. Для этого были на ней приступки, шестки, печурки.
И хорошо помню: когда печь топилась, всех в доме тянуло к огню. Было у красноватого пламени печи какое-то магическое организующее начало. Особым был день, когда печь накалялась для выпечки хлеба. Наслаждением было глядеть, как мать загребает кочергой угли, как подметает печь чисто вымытым помелом, как на большой покатой деревянной лопате с опорою на каток, играючи, отправляет в зев печи огромные хлебы и замечает на ходиках время, когда их следует вынуть.
Все, что связано с детством, мы склонны идеализировать. Это понятно. И все же вкус каши, сваренной в печке, отчетливо помню, был каким-то особым. Испеченная целиком тыква, топленое молоко, еда под названием «калина» (мука, груши, яблоки и калина), домашние пироги с пода — это все творения печи. Приготовленная утром еда, если ее поставить в подгребенные к устью угли, оставалась горячей до позднего вечера. В утробе печи упревало варево для домашней скотины. А наверху, на печи, сушился солод, стояла корзина с луком, осенью на печи «доходили», становились коричнево-мягкими груши.
Когда тепло для дома было ненужным, мать в устье печи под таганком зажигала маленький костерок, и еда варилась на нем. А где-то перед войной наша печь превратилась в целый комбайн — появилась у печи плита с духовкой, отдушники, чугунные дверцы для чистки дымных ходов и отверстие с крышкою на цепочке для подключения самоварной трубы.
Увлекся… Но знаю, кто подобное пережил, меня понимает. Русская печь у всех оставила добрую память, как главная, организующая часть деревенского дома, «семейный очаг» в изначальном, подлинном смысле.
* * *
В печники!.. О людях этой профессии много написано и рассказано. Печник на селе почитался и уважался вровень с попом. И если над попом еще кто-то отважился посмеяться, над печником — нет, слишком серьезная штука — печь в доме, пошутит в отместку печник — горя с печью не оберешься.
«Нынче настоящий печник перевелся, — сказал мне как-то в районном автобусе на верхней Волге перепачканный глиной человек. — Перевелись. Вот я кладу, потому что просят: сложи. Но я ж не печник! Я был на комбайне. За это дело, — рассказчик щелкнул по шее пальцем, — меня тово. Ну я на печи и перешел.
Но как кладу… Кладу, чтобы дым скорее из печи ушел. Дыму в избе не бывает. Но и тепла тоже от печек моих пригоршня…»
Грустная правда. Настоящий печник перевелся. Но, проезжая по деревням, я постоянно о печниках спрашивал, не теряя надежды встретить настоящего, «хрестоматийного» мастера. И вот в деревне Рыкайлово в Локнянском овцесовхозе такого именно встретил.
Еще не старый, полный достоинства, но очень приветливый человек. Одежда в стружках — кроме кладки печей, еще успешно в совхозе столярничает. Представился так: «Владимир Николаевич, печник». И в ожидании вопросов степенно сложил на коленях ладони.
Интересный получился у нас разговор.
Через пару часов я уже знал: Владимир Николаевич Прокофьев — мастер с районной известностью, на двадцать километров вокруг только его ожидают — очередь на два года. На вопрос — что же, нет других печников? — Владимир Николаевич ответил, что есть и другие, но «люди их не обожают». Почему же не обожают? «Да как вам сказать, у них дым под лавку, а у меня в небо. Их печка, притронься — холодная, а моя пышет».
Печник не хвалился, простецки он объяснял, в чем суть халтурной работы и в чем состоит мастерство, которое «обожают».
Владимир Николаевич сложил в округе почти полтораста печей. «И, поверите ль, ни одна не дымит! Сам удивляюсь, поскольку знаю: бывают и у мастера неудачи. А тут ни одна не дымит, все служат исправно. И от этого мне уваженье. По деревне иду, как какой-нибудь космонавт, — пальцем показывают: печник пошел…
И еще за то добавляется уваженье, что не то что в дымину, вообще пьяным никто не видел меня. При расчетах, случается, прибавляют: «Это за то, что не пьешь».
Берет за работу свою Владимир Николаевич «по четвертной в день». Четыре дня кладки — сотня рублей. Вполне божеская цена при работе нелегкой, ответственной, важной, отмеченной всеми знаками качества.
«Печи меня берегут. Случается, дом перестроят, а печь не тронут, вокруг печи новые стены кладут… Есть ли какие у меня чертежи и бумаги? Нету. Все — в голове. Все ходы и проходы для дыма записаны тут. И печь любую сложу — маленькую, большую, с фасонами, без фасонов».
Вот такой он, печник в деревне Рыкайлово на Псковщине. Молодой директор совхоза печника мне показывал, как редкий жизненный экспонат. «В совхозе у нас Владимир Николаевич на окладе. И все работы его, столярные и печные — в ажуре. И потому мы охотно его отпускаем на доброе дело, даже отвозим в иную деревню. А очередь к нашему печнику регулирую я, директор совхоза, соображаю: мы вам печку поставим, а вы нам тоже чем-нибудь помогите…
Вот такие они, печки-лавочки в нашем псковском краю. Шевеленье в деревнях началось. И спрос на русские печи — признак хороший», — закончил молодой задорный директор.
* * *
Рискую навлечь упрек: вот тебе раз, ориентируем деревню на городские удобства, а тут матушка-печь… Ну, возразим, не все городское приемлемо для деревни. Многоэтажный дом, например, как жизнь показала, не решает деревенских проблем, а, пожалуй, их усложняет.
Порадуемся появленью сельских поселков с централизованным отоплением, электричеством, газом. Но не будем забывать: семьдесят процентов сельских жителей в ближайшие обозримые годы буду жить в домах с автономным отоплением. В старых и новых домах.
В принципе это вовсе неплохо. Сельскому жителю автономия по душе. Но надо срочно придумать замену пресловутому «котелку». И вроде уже придумали что-то похожее на него, но более совершенное. «Человека возле себя держать он не будет. Положите в бункер уголь, дрова и десять часов можете дома отсутствовать. Котел не остынет», — сказали мне проектировщики в московском специализированном институте.
Благая новость. Но агрегат пока что в пеленках — его надо еще как следует испытать, найти заводы, готовые выпускать его многотысячными сериями. Много воды утечет, пока этот новый водяной агрегат попадет к деревенскому жителю. Но опять же это будет лишь отопленье. Варка пищи, приготовление корма скоту потребует печи: электрической, газовой, угольной, дровяной. Где-то нефть, уголь, газ, электричество — под боком. А куда-то (в Локнянский район, например) их надо доставить из мест весьма удаленных. Да и разумно ли повсеместно тратить уголь и газ, если сушняк в лесах почти повсюду сейчас остается невыбранным.
Значит, есть места, где предпочтительна печь дровяная. А коли так, то не стоит ли в одном агрегате совместить отопление со всем, что удовлетворит и остальные нужды деревенского дома? И агрегат этот не надо изобретать. Он опробован и веками доведен до поразительного совершенства и целесообразности.
Русская печь! Ею вовсе не пренебрегают. Строя собственный дом, за двадцать — тридцать километров находят редкого ныне мастера-печника, готовы заплатить ему, сколько запросит, лишь бы обзавестись настоящей, добротной печью.
И, если она удалась, весь быт сельского дома налажен. Так поступают те, кто строит дом на свой вкус и на свои деньги. В деревне такое строительство поощряют. Реальность, однако, состоит в том, что нынешний молодой житель деревни предпочитает получить дом задаром, дом, построенный государством или колхозом. И с этим необходимо мириться: работник на земле — проблема проблем. Но строительство государственное ведется индустриально, по разработанным, утвержденным проектам. И если мы заглянем в эти проекты, то русской печи не обнаружим. Вообще печи есть. Я видел альбом с тридцатью чертежами. Разные печи: прямоугольные, круглые, «шведки», «голландки», нарисован даже камин. Назначенье печей — быть добавлением к отоплению водяному, «живым огнем», создавать в доме уют; служить для варки пищи. Нет русской печи в альбоме, печи, которая в комплексе все бы решала и которая не имеет равных в теплоотдаче — двенадцать — семнадцать тысяч калорий в час! Тогда как самая «сильная» печь из альбома дает лишь часть этой мощности — четыре тысячи.
Почему же обходят проектировщики русскую печь? Я говорил с ними. Объяснения сводятся к следующему: «Несовременно, в мире — газ, уголь, а мы — с дровами». «Где найдешь печника?». «Секреты печи потеряны». «Громоздка, занимает большую площадь, трудно ее вписать в интерьер».
Возразим по порядку. Погоня за «современностью» без учета климатических условий страны уже заставила нас почесать рукою затылок. В Москве, например, отапливать сплошь стеклянные дома-громады — означает отапливать атмосферу. И так ли уж современно пренебреженье дровами и упованье на привозные газ, уголь, нефть при растущем дефиците энергии?
Что касается печников, то они действительно вывелись. Вывелись потому, что многие годы деревня не строилась. Теперь, когда стройка идет, надо срочно подумать о печниках. Надо учиться этому делу.
Надо приставить парня к тому же Владимиру Николаевичу — пусть вникает, перенимает. Да и классным порядком можно профессию возродить. Кладка печи — дело тонкое, безусловно, но все же печник не бог, можно профессии обучиться.
Утерян секрет русской печи…
Смешно. В каком-нибудь брошенном, старом доме разберите бережно печь, составьте чертежи ее кладки, и секрет окажется на бумаге.
Да и сколько печей еще очень исправно служат деревне!
Громоздка печь… Верно, громоздка. Иной в морозной стране быть она не могла. Масса печи должна быть большой, чтобы долго и много хранить тепла. Трудно архитектору найти ей место при планировке дома…
Легко согласиться, трудно. А каково мужикам в псковской Локне приспосабливать печь в уже готовый проект! Разумнее сразу от печи и танцевать. Найти ей место можно вполне, хотя бы в одном-двух проектах домов из множества существующих.
Потребность такая сейчас очевидна.
И псковские архитекторы это движение жизни уже уловили. Готовясь модернизировать существующие проекты, они сложили две «опытные» русских печи: одну в деревне Демидово Великолукского района, другую — под Псковом. В минувшую зиму эти две печи топили ученые люди, «тщательно все измеряли-теплоотдачу, расходы дров». Занятный, конечно, процесс после многовековой службы печи русскому мужику. Однако не будем смеяться, наука — есть наука.
Будем надеяться, что сиденье у «экспериментальных» печей пойдет на пользу не только в псковских краях, но и всюду, где русскую печь примут традиционно теплым к ней отношением.
Печь в доме — дело очень серьезное.
Фото автора.
Это сообщение я пишу на борту теплохода «Башкирия», идущего из Антарктиды. На корабле домой возвращаются люди, работавшие на ледяном континенте. Их 219. Двадцать из них перенесли труднейшую драматическую зимовку на станции «Восток». К «восточникам» традиционно относятся с особым интересом и подчеркнутым вниманием: станция «Восток» — труднейшее место зимовки во всей Антарктиде.
На этот раз у зимовщиков случилось большое несчастье — и в такое время, когда на помощь им по суровым условиям Антарктиды невозможно было прийти.
«Выживут или не выживут?» — так остро стоял вопрос. Они выжили. Как? Какими усилиями? Как проходила зимовка? Как чувствуют себя ребята сейчас? Эти нетерпеливые вопросы побудили вылететь им навстречу. В порту ЛасПальмас (Канарские острова) я встретил «Башкирию» и стал 220-м ее пассажиром. Спешу сообщить родным и близким зимовщиков: все в порядке! Ребята здоровы, чувствуют себя хорошо. До встречи в Одессе уже сосчитаны дни и часы.
Раньше меня на борт «Башкирии», еще в Мапуту (Мозамбик), сели двое врачей-исследователей. Подобно тому, как космонавтов обследуют сразу же по возвращении на Землю, зимовщиков с «Востока» всесторонне расспрашивают о всех деталях «суперэкстремальных» условий, в которых люди находились более семи месяцев.
Что же произошло на «Востоке»? По необходимости буду писать ясно и коротко, а детали антарктической драмы отложим до возвращения.
В ночь на 12 апреля 1982 года на станции «Восток» случился пожар. Причины пожара пока не вполне ясны. Вероятней всего, загорелась проводка. Из-за крайней сухости воздуха в Антарктиде пожарная опасность всегда велика.
Пожары преследуют зимовщиков постоянно. На этот раз загорелась ДЭС (дизельная электростанция). Если сравнивать станцию с живым организмом, то ДЭС — это сердце, без нее ни жизнь, ни работа тут невозможны. Четыре дизельных двигателя (два работают, два резервных) обеспечивают зимовщиков теплом, светом, дают энергию для работы приборов и механизмов.
Радиостанция, кухня, туалет, приготовление воды из снега — все требует энергии, и непрерывно.
И вот сигнал о пожаре дежурного на ДЭС. Ночь. Мороз — 69. В трусах на тушение не выскочишь, надо одеться, тушить пожары в Антарктиде — величайшая сложность. Плотные плиты снега, когда их кидают в огонь, кажется, только помогают огню. Несмотря на все усилия, ликвидировать загорание не удалось. С пристройки ДЭС пламя перекинулось на помещение, где еще продолжал стучать движок и где стояли баки с горючим.
Нынешние антарктические постройки собраны из блоков: снаружи — листы дюраля, внутри — бакелитовая фанера и пенопласт. Этот пожар показал: все материалы горючи. Пенопласт и бакелит сгорели, выделяя едкий, удушающий дым. Дюраль плавился и горел ослепительным магниевым пламенем.
Усилия людей были тщетны. И, когда это стало ясно со всей очевидностью, люди остановились глянуть: все ли уцелели? Одного человека не было. Начальника ДЭС Алексей Карпенко. Последний раз его видели вбегающим в помещение электростанции. Он стал жертвой трагедии.
Судьба остальных в этот момент тоже повисла на волоске. Огонь добрался до емкостей с топливом, и языки пламени от пожара накрывали основной склад с горючим, расположенный в восьми метрах от электростанции.
«Если сгорит и он, побегу к магнитофону сказать прощальные слова родным», — признался мне один из зимовщиков. Брезент, которым пытались прикрыть баки, загорелся, и вся надежда была на мороз. При здешних температурах солярка густеет. К счастью, огонь только разжижил содержание баков, а изменивший направление ветер повернул пламя в сторону…
Пепелище всегда печально. В этом же случае люди стояли на краю пропасти. Погиб товарищ, спасение остальных тоже было большой проблемой, и каждый это вполне понимал.
«Восток» — особая станция в Антарктиде. От побережья и основной базы Молодежной она удалена почти на 1500 километров.
Снабжение ее всегда представляет проблему. Горючее и тяжелые грузы сюда доставляются исключительно трудным путем, санно-тракторными поездами. Люди и легкие срочные грузы доставляются самолетом. Но транспортная артерия действует только в сравнительно теплое антарктическое время (октябрь — март). С началом зимовки она прекращается. И не может быть возобновлена ни при каких, даже самых драматических, обстоятельствах. Причина: полярная ночь, большая (3500 метров) высота станции над уровнем моря, жестокие холода.
«Восток» является полюсом холода на планете. Температура минус 70–80 градусов — обычное дело. Рекордный холод здесь зафиксирован — 88,3. При такой температуре и при большой разреженности воздуха двигатели теряют мощность. Лыжи по снегу перестают скользить, самолет не может взлететь.
В этих условиях все полеты в Антарктиде прекращаются. Невозможен в летнее время и тракторный переход. Отказывает техника, изменяется состав горючего, опасно пребывание на морозе людей.
На полгода «Восток» уподобляется автономно живущему космическому кораблю.
Связь — только по радио. Даже без всяких случайностей работа на станции — трудное испытание для человека. Зимовка требует большого напряжения — физического и душевного.
«Кто на «Востоке» не бывал, тот Антарктиды не видал» — это известно любому полярнику.
Улетающий зимовать на «Восток» знает это особенно хорошо. И нетрудно понять состояние 20 человек, оставшихся 12 апреля на пепелище. Зимовка в самом начале. Через девять дней солнце в последний раз покажет макушку над горизонтом и появится только 23 августа. Четыре месяца полярной ночи. Температура уже достигла минус 70 градусов и скоро перевалит за 80. Быстро остывает жилище. Нет света. Морозом будут схвачены продукты, медикаменты.
Обесточено радио — нет возможности сообщить сразу о своем положении…
Надо было что-то предпринять, не теряя ни единой минуты. Во что бы то ни стало надо было выйти в эфир! Вспомнили о давно не работавшем небольшом запасном дизеле у буровой.
Скорее к нему! Скорее отладить и запустить! Не дать замерзнуть радиостанции! Иначе при включении выступит влага, и станция выйдет из строя. Чем согреть? Бросились к «капельнице» — давно стоявшей без употребления печке, питающейся соляркой. Это был первый маленький очажок тепла в царстве холода. Скорее к нему — медикаменты, продукты, сюда же и сами — хоть чуть-чуть согреться…
Движок механик Сергей Кузнецов и буровик Борис Моисеев отладили и запустили без промедления, и 13 апреля к вечеру начальник станции Петр Астахов передал в эфир короткое сообщение о случившемся.
Радиограмму приняла станция Молодежная, где радисты хорошо понимали: на «Востоке» что-то случилось, уже более суток не снимали наушников. Часом позже о ЧП в Антарктиде узнали в Ленинграде и в Москве. Там отчетливо понимали положение станции и запросили немедленно: «Надо ли принимать чрезвычайные меры?» Речь могла идти о сбросе с тяжелого самолета, посланного из страны, всего, что крайне необходимо.
Ответ в Москву тщательно обсудили и ответили твердо: «Посылка самолета в данное время — дело крайне рискованное. Топливо у нас есть. Продукты есть. Перезимуем». Добавили к сказанному: «Движок пока работает ненадежно. Возможное наше молчание не воспринимайте трагически».
И началась на полюсе холода драматическая зимовка. Благополучие людей зависело теперь от их самообладания, от их смекалки, умелых рук, способности преодолеть проблемы, неизбежно вызываемые скученностью людей при крайне тяжелых бытовых условиях.
С самого начала шла борьба за тепло.
Две фабричные керосиновые печки-«капельницы» не могли обогреть всех. Стали мастерить печки из баллонов от газа. И сделали их постепенно пять штук. Агрегаты эти нещадно дымили. Топливо из-за недостатка кислорода сгорало не полностью, поэтому через день из трубы и поддувала печки выгребали два ведра сажи. «Сажа стала бичом зимовки, — вспоминает геофизик Дмитрий Дмитриев. — Она плавала хлопьями в помещении, набивалась во все щели, уши, в одежду. Гарью от пожара и сажей пропитался снег вокруг всей станции. Растопишь его, а в воде — сажа. Все мы походили на трубочистов и очень нуждались хотя бы в какой-нибудь бане».
Баню соорудили. Основой ее была все та же самодельная печь с надетой на нее бочкой.
В этот «самовар» загружали плитами снег, растапливали его, и к вечеру группа по 3–4 человека могла хоть немного очистить себя от сажи. «Иногда из крана нашего «самовара» текла вода, похожая на чернила. Значит, набрали нечистого снега, и баня переносилась.
На другой день снова пилили снег, возили его на санках. Тяжелый труд. Но баня была нужна, и труда не жалели».
Самодельные печки были неприхотливы, но создавали опасность пожара. Возле них надо было постоянно дежурить. Тепло распространялось неравномерно. «Около печки садились в трусах, а в трех метрах, у стенки, уже надо было надевать унты». Перепад температур у пола и потолка достигал иногда 30 градусов.
Со стен постоянно надо было скалывать и выносить ведрами лед.
У печек в трех небольших помещениях ютилась вся жизнь. Рядом с постелями стояли мешки и ящики с продуктами. На печках из снега получали воду, готовили пищу, приспособились постепенно печь некоторое подобие хлеба.
Но, кроме тепла, бесконечной полярной ночью нужен был свет. В первые дни пространство вокруг себя кое-как освещали карманными фонариками. Потом кто-то вспомнил о запасе парафина на складе, завезенного для геофизиков. Наладить производство свечей из шпагата и парафина было делом несложным.
Вся зимовка прошла при этих свечах. (Огарки их, толщиною с банку сгущенки, ребята сейчас везут как сувениры домой. И вчера вечером я, потушив свет в каюте, попытался при этом свете читать.)
Понемногу, с великим трудом, терпением и смекалкой налаживался быт на зимовке, и люди приспосабливались к этому быту. И уже не было ни у кого сомнения, что все они выживут. И сразу же после этой уверенности возникло стремление: сколько можно — продолжить работы, ради которых они на «Востоке» оказались.
Это было непростым делом. Главным образом из-за крайнего недостатка энергии.
Единственный движок берегли для радиосвязи и самой необходимой электросварки. Но все работы, где требовалась только человеческая энергия, возобновлены были сразу.
Метеоролог Велло Парк свои наблюдения за погодой и посылку их в международные службы погоды прервал лишь в день пожара. В дальнейшем, давая пример всем остальным, он вел работу, будто ничего не случилось.
Вслед за Парком возобновил работы, подогревая приборы, магнитолог Михаил Гусев.
Важной частью программы «Востока» была работа бурилыциков-геофизиков. Но тут без электрической энергии было не обойтись. Производство ее наладили, восстановив взятый со свалки и всеми давно забытый раздрызганный дизель. Работа по его реставрации и наладке отняла много сил, времени и умения. Но двигатель заработал. Буровая группа приступила к работе, и метр за метром, как было намечено планом, проходила антарктический лед.
К этому зимовщиков, конечно, никто не понуждал. Побуждали их к этому долг и необходимость занять себя осмысленным делом. Без этого любая, даже более легкая зимовка превратилась бы для людей в ад.
Свободного времени тут было немного. «К вечеру от усталости с ног валились. И, казалось бы, сон должен прийти немедля. Но все мы мучились от бессонницы. И только с возвращением солнца все понемногу наладилось».
Единственным развлечением на «Востоке» было кино. Велло Парк методично крутил каждый вечер два кинофильма. Кассеты с пленками заранее размораживали где-нибудь в стороне от печки. И в нужный час все собирались к экрану. Фильмов на станции было немало. Что смотрели? На этот вопрос ответы единодушные: комедии, легкие развлекательные фильмы. Рекордное число раз показывали, кажется, «Мимино». Известный фильм «Экипаж», в кинотеатрах делавший полные сборы, тут до конца досмотреть не могли. После первой серии, когда на экране начался пожар, закричали хладнокровному Парку: «Выключай, выключай!».
Так проходила зимовка. День за днем. С лютыми морозами. Без солнца. При недостатке кислорода. В крайней скученности. Никому из двадцатки она не досталась легко. Но все ее выдержали. Люди не только выжили, что само по себе много значит в столь исключительной обстановке, но и сохранили самообладание, волю, способность работать. Своими телеграммами к близким они не дали повода для беспокойства.
«Восточники» вряд ли будут вспоминать Антарктиду с любовью. Но чувство благодарности может у них проявиться. Антарктида многому их научила. И я не удивлюсь, если кто-нибудь снова сюда соберется. Известно немало людей, которые, пережив очень большие трудности в Антарктиде, снова к ней возвращались. Да что ходить далеко? Велло Парк, один из двадцатки, нашел в себе силы остаться у берегов шестого континента на корабле «Профессор Визе» («обработаю материалы зимой») и вернется домой месяцем позже.
* * *
О каждом из зимовщиков на «Востоке» еще будет возможность сказать. Сейчас же надо не позабыть: антарктическая станция, важнейшее место исследования ледового континента, — в строю. Новая группа — 21 человек — приступила к работе. А тех, кто провел на «Востоке» драматическую зимовку, «Башкирия» с каждым часом приближает к Одессе.
Вот только что судовое радио объявило: «От Антарктиды пройдено 18 150 километров. До Стамбула — 1690 километров, до Одессы — 2030 километров».
Фото автора. Борт теплохода «Башкирия».
Сегодня утром теплоход «Башкирия» бросил якорь в порту Одессы. На Родину вернулись люди, долгое время проведшие в Антарктиде. Среди них — 19 ребят, зимовавших на «Востоке». На самой трудной антарктической станции. Всегда трудной. Но в минувшем году тут случился пожар. На пороге долгой антарктической ночи люди почти мгновенно лишились тепла и света. Температура в ту злополучную ночь была минус 72. От этой ночи начался отсчет мужественной борьбы сначала за то, чтобы выжить, а потом и продолжить работу.
В драматической схватке с природой на полюсе холода люди победили.
С борта «Башкирии» я уже сообщал обстоятельства этой труднейшей зимовки. А сейчас представлю ребят. На этом снимке в заднем ряду слева направо стоят: врач-хирург Валерий Струсов, инженер-ионосферист Виктор Баланенко, инженер по радиолокации Николай Фролов, инженер-буровик Борис Моисеев, инженер-буровик Валерий Лобанов, механик Сергей Касьянов, электрик Валентин Морозов, повар Анатолий Калмыков, врач-физиолог Аркадий Максимов и начальник станции Петр Астахов. В середине слева направо сидят: механик Петр Полянский, инженер-магнитолог Михаил Гусев, инженер-электрик Владимир Харлампиев, инженер-геофизик Дмитрий Дмитриев, радист Валерий Головин. Внизу слева направо сидят: врач-терапевт Геннадий Баранов, инженер-астроном Владимир Панфилов, механик Сергей Кузнецов, инженер-аэролог Иван Козорез.
На снимке нет двух людей, начинавших вместе со всеми зимовку. Нет метеоролога Велло Парка, он добровольно на месяц задержался в Антарктике, обработать добытые материалы. И нет на снимке инженера-механика Алексея Илларионовича Карпенко, погибшего на «Востоке» при тушении пожара.
Вчера исполнился ровно год со дня его драматической смерти ночью 12 апреля 1982 года.
Вечером почтить память друга в кают-компании теплохода собрались его друзья по «Востоку». Я услышал много теплых, хороших слов о человеке, навечно оставшемся в Антарктиде. Ребята вспомнили все лучшее, что было в его характере, вспомнили о его самоотверженной работе по подготовке станции к зимовке, вспомнили его близких — мать, жену, дочь…
От антарктического «Востока» ребят отделяют 86 дней и 39 тысяч километров, пройденных на самолетах и теплоходах. Это достаточное время, чтобы прийти в себя. И все они в форме. Но о чем бы ни пошел разговор, он почти неизбежно возвращается к драматическим дням Антарктиды.
Возраст «восточников» разный. Старшему (начальник станции) — 50. Младшему (радиотехник) — 26. В Антарктиде большинство — новички, но есть и такие, что в пятый раз были на континенте. Места их жизни в стране различные. Большинство — ленинградцы. Но двое из Одессы сегодня уедут в Архангельск. Есть в группе жители Фрунзе, Якутска, Москвы, Красноярска. Врач Геннадий Баранов поедет в маленький городок Боровичи Новгородской области.
Заботы, интересы и характеры у людей разные, но в эти последние дни все они жили ожиданием встречи с близкими. Один поглядывает в зеркало и, чувствую, озабочен появившейся сединой. «Архангельский мужик» Сергей Кузнецов, наоборот, весел, объявил, что по приезде домой сразу устроит свадьбу. Подстригал сегодня усы. Спрашиваю: антарктические? «Что вы, я с усами родился!».
Укладывают в короба и чемоданы гостинцы, купленные в дороге и прихваченные в Антарктиде. У одного в коробочке камень с жестким колючим мхом, яйцо пингвина.
Другой везет толстенную самодельную свечку из парафина — символ зимовки. Валерий Головин заканчивает гравировку медалей, изготовленных на «Востоке» в честь 25-летия станции.
Дорога из Антарктиды с заходами на остров Южная Джорджия, в Рио-де-Жанейро, на Канарские острова помогла ребятам «оттаять», стряхнуть груз зимовки. Позавчера мы вместе ходили по стамбульским мечетям-памятникам, посетили фантастический по размерам базар, кое-кто прямо с борта нашей «Башкирии» удил рыбу. На пути от Канарских островов два события были особо волнующими. 7 апреля в Средиземном море между островами Сицилией и Мальтой вахтенный теплохода прямо по курсу «Башкирии» увидел мину. Немедленно прозвучала команда: «Лево на борт!». И все мы увидели справа по борту заржавевшее, как видно, недавно всплывшее на поверхность, рогатое чудовище минувшей войны. «Нам только этого не хватало!» — сказал стоявший рядом со мной «восточник».
Мину отметили сброшенным рядом плавучим сигналом. И об этой средиземноморской находке «Башкирия» сразу по радио оповестила идущие корабли и ближайшие порты. Долго, передавая друг другу бинокли, мы наблюдали уходящую в дымку мину. Успеют ее обезвредить или кто-то столкнется?
Другой всех взволновавший момент пережили позавчера. Из Стамбула шли по Босфору. Неширокий пролив. Живописные берега почти сплошь застроены — древние крепости и дома современные. Тепло. Чайки висят над кормой. Пахнет не морем, а берегом — дымком, цветущими садами. Но вот Босфор расширяется, и мы выходим на залитый светом простор.
Черное море! По традиции на «Башкирии» в эту минуту включили радио. И мы услышали теперь уже старую песню: «Самое синее в мире, Черное море мое!». Знакомые, запетые даже слова, но какая в них сила. У меня комок в горле. И ребята притихли. У одного вижу слезы…
Важный момент возвращения домой. Особенно издалека, особенно из Антарктиды, особенно с «Востока»…
С ребятами я подружился. И много часов провел в разговорах. А вчера раздал им анкету нашей газеты с одним вопросом: чему тебя научила Антарктида и трудная эта зимовка? И вот передо мной стопка листов с ответами. Интересные! И мы к ним скоро вернемся. А сейчас лишь выдержки из ответов.
Владимир Харлампиев: «Понял, насколько свойственно для обычного человека недооценивать свои возможности. Если бы перед поездкой я узнал, что мне предстоит сделать и через что пройти, то никогда бы не поверил, что смогу все это…»
Иван Козорез: «Мне пришлось, не скрою, очень трудно. В самом полном смысле этого слова. Может быть, что-то и не так делал. Но стремился одолеть трудности. Остро чувствовал: дома ждут меня дети, жена. Им без меня было бы плохо… Ни на минуту не сомневался, что выкарабкаемся, победим».
Михаил Гусев: «Антарктида научила меня осторожности и предусмотрительности в подходе к неизведанному… Научила лучше разбираться в людях, отделять наносное, поверхностное от сердцевины… Осознал: максимальное удовлетворение от работы получаешь, выполняя ее в экстремальных условиях… Ни о чем не жалею».
Сергей Кузнецов: «Глубоко почувствовал: Антарктида ничего не прощает… Своим делом тут надо владеть в совершенстве. Я стремился к этому и раньше. Но тут получил особую школу».
Валерий Струсов: «Чувство Родины было для меня понятием книжно-газетным. Теперь хорошо понимаю, что значит это чувство для человека…»
Дмитрий Дмитриев: «Из трех моих зимовок на «Востоке» эта, конечно, наиболее трудная.
Как никогда раньше, ощутил степень риска, какому подвержен каждый полярник, проникающий в глубь Антарктиды…
Эта зимовка укрепила во мне решение никогда больше не возвращаться в Антарктиду, не испытывать судьбу в этой суровой, враждебной всему живому пустыне. Впрочем, подобные мысли посещали меня всякий раз, когда возвращался из Антарктиды».
Валерий Головин: «Научился лучше понимать людей. И, несмотря ни на что, верить в человека, в свои собственные силы… Трудности пережиты большие. Но в Антарктиду, если меня пошлют, снова поеду. И попрошусь на «Восток».
…И вот Одесса. На пристани много людей с цветами. Играет оркестр. Много людей на палубах теплохода. И вдруг между берегом и медленно, боком, пристающим к нему кораблем, сквозь шум винтов и звуки оркестра, как искра — ликующий детский крик: «Папа!!!». И сразу же множество голосов с двух сторон: «Коля!.. Люба!.. Нина, Нина!.. Борис!.. Папа!!!». Объятия. Слезы.
Женские руки нежно гладят мужскую рыжую бороду: «Толя, милый, вернулся…». Это прилетевшая из Ленинграда с двумя ребятишками жена повара Анатолия Калмыкова не может сдержать своих чувств.
«Как с фронта…» — говорит стоящая рядом со мной старушка, вытирая платком бегущие слезы. И верно. Как с фронта.
Митинг. Прилетевший из Москвы старый полярник Е. И. Толстиков приветствует прибывших из Антарктиды. Все. Дома. Слегка растерянные и счастливые зимовщики принимают цветы из рук окруживших их ребятишек.
В Одессе сегодня плюс 14, а на «Востоке», как сообщили со станции по моей просьбе, было минус 69.
Фото автора. Одесса.
Моря соленые не от того, что в них когда-то плавала селедка. А Канарские острова называют так не потому, что это родина канареек.
В переводе с латинского Канарские — значит собачьи острова. Так их назвали первооткрыватели, пораженные обилием и величиною обитавших тут псов.
Не случайно, однако, представление о Канарах для многих связано с канарейкой.
Благословенные певчие птицы начало свое ведут отсюда, с Канар, встречаясь, впрочем, также и на островах Азорских.
Ступая недавно на один из Канарских островов (их тринадцать, семь населенных и шесть — безлюдных), я ожидал увидеть диких аборигенов, от которых пошло великое разнообразие ныне существующих канареек. Увы, собак я увидел, правда, обыкновенных, ленивых, изнывающих от жары, спящих под ногами у проходивших людей.
Увидел воробьев, до предела нахальных, хватающих пищу с тарелок на уличных столиках.
Видел голубей, чаек. С канарейками не повезло. Ни одной! Целый день мы колесили с другом по острову, я держал фотокамеру наготове. Нет! Не догадался спросить: почему же нет? Возможно, природа Канар изменилась, и острова перестали быть раем для птиц и людей, о котором пишут историки и древние моряки. Тринадцать вулканических островов изнывают от жажды. Воду тут ищут, как золото или нефть, прорубают в горах километровые штольни, чтобы выудить в недрах земли тощий ключик воды.
С водой обращаются, как с драгоценностью. Где она есть — там очажок жизни и зелени: пальмы, бананы, лимоны, плантации помидоров. Но эту зелень видишь лишь редкими островками. И она вся нуждается в постоянном поливе. Самостоятельно борются с сушью лишь кактусы, уродливые и величественные спутники многих пустынь.
Но были Канарские острова и более зелеными, и более богатыми жизнью. Пением канареек встречали они моряков-путешественников и солдат-завоевателей. Неутомимое, громкое, очень приятное пение европейским пришельцам пришлось по душе, а птицы, названные канарейками, оказались неприхотливыми, легко переносящими неволю.
Канарейки были, наверное, главным товаром, который в древности увозили с Канар. В Испанию уплывавшие корабли были уставлены корзинами с серо-зелеными птицами, и, поразительное дело, корзины эти пели в пути множеством голосов — птицы не тяготились неволей.
Вначале по дорогой цене — князьям, королям, шахам, султанам, вельможам — продавался драгоценный товар. Но постепенно канареек научились разводить в неволе. И стали выходцы с атлантических островов домашними, любимыми птицами на всех континентах от Испании до Японии и Китая, от Норвегии до Новой Зеландии. И уже не богачи, а бедняки повсюду заводили веселых, жизнерадостных птиц, помогавших людям скрашивать серую повседневность.
С канарейкой экспериментаторы-селекционеры сделали то же самое, что и с собаками, голубями, — вывели множество разных пород, часто с предками совершенно не схожих. Селекция шла по двум линиям: выводили канареек разных по цвету и формам и выводили мастеров пения. Результаты поражают воображение!
На Канарах, не увидев диких аборигенов, я увидел множество совершенно не похожих на своих прародителей птиц. Едва ли не каждый дом в Лас-Пальмасе (столица Канар) выставляет на балкон клетки с канарейками, и весь город полон канареечных трелей. Турист, сходящий на берег, сразу же понимает, куда он попал.
Песни разные, сложные и простые, но все без исключения звонкие, жизнерадостные. Наблюдая за птицами, я подумал, что канарейка, пожалуй, единственная из живых существ, которая не только не тяготится неволей, но даже славит ее.
Что касается внешности и окраски певцов, то трудно было поверить, что перед тобой, в сущности, одна птица — канарейка.
Серовато-зеленые, лимонно-желтые, коричневые, малиновые, соломенного цвета, однотонные и со странной помесью всех цветов сразу, птицы и формой существенно различались. Были с венчиком на голове, с какими-то буклями по бокам, были размером вдвое крупнее всех остальных. Против моего номера в гостинице в изящной клеточке на балконе азартно музицировали две, размером не меньше скворца, оранжевые с пестринкой птицы. Они ничем не походили на маленькую, лимонного цвета птицу, живущую у моего соседа в Москве, на Масловке. Но пение было одинаковым — канарейки!
В России канарейки в числе разных иных европейских новинок появились в петровское время. И сразу же неутомимая голосистая птица стала любимицей у народа. А лет через сто у городских жителей клетка с канарейкой была такой же почти обязательной принадлежностью дома, как нынче транзистор и телевизор. Существовали специальные хозяйства для выращивания птиц — «канареечные заводы», владевшие секретами производства и обучения птиц. Особо такими заводами славились Павлово на Оке, местечки в Калужской области, уездные городки Брянщины — Стародуб, Сураж, Новозыбков. Канареек привозили на главную ярмарку России — в Новгород и продавали тут многими тысячами. «Канароводство в России в некоторых районах было если не самым главным, то во всяком случае одним из очень существенных источников побочных доходов населения».
Русские канарейки славились особенным «овсяночным напевом». Мастера обучать канареек пению добивались больших успехов.
В учителя канарейкам привлекали соловьев, жаворонков, коноплянок, славок. Шел отбор наиболее способных и голосистых певцов. Югетка с канарейкой была непременной принадлежностью каждого трактира. В этих прибежищах бедняков канарейка заменяла оркестр. И, понятное дело, каждый трактирщик старался заполучить певца первоклассного. Послушать пение птиц собиралось много людей. Среди них, мы знаем, бывали Горький, Шаляпин.
Канарейка сделалась столь приметной деталью быта городского небогатого люда, что стала именоваться «символом мещанства».
В борьбе с мещанством канарейке не поздоровилось. Она исчезла. Мещанство, увы, оказалось живучим. У него появились символы новые и куда более дорогие, чем клеточка с канарейкой.
Справедливости ради надо сказать, канароводство подорвано было не только борьбой с мещанством, две мировые войны (до канареек ли было!) во всем мире разрушили эту некогда процветавшую отрасль. Сейчас канареек разводят только любители. Но разводят повсюду, во всех странах, в том числе, как видим, и на Канарских островах.
Организм канарейки необычайно пластичен. Изменяя условия кормления и состав пищи, можно изменить цвет оперения птиц. Что касается пения, то канарейки весьма способные ученики. И в Харькове, например, сейчас есть оркестр, где канарейки умело и четко ведут свои партии при исполнении сложных музыкальных произведений.
Но даже бесхитростное природное пение канарейки доставляет много радости. И если, проходя по улице города, вы услышите задорную, почти непрерывную трель и, глянув на балкон, увидите желтую птичку в клетке, знайте: это канарейка.
…Возвращаясь с Канар, я все же увидел дикую канарейку, и совсем неожиданно. На теплоходе «Башкирия» мне сказали: «Зайдите в каюту радиста…» Я зашел. И увидел серо-зеленую птицу. Очень бойкую, жизнерадостную, вполне обжившую каюту радиста Александра Александровича Арзамасцева. В прошлом году,
когда «Башкирия» шла вдоль Африки у Канар, на палубу опустились, как видно, унесенные с островов штормом несколько птиц. Одна была сильно истощена, и радист взял ее выходить. Птица быстро привыкла к человеку, к обстановке каюты, к зернам и семенам, купленным для нее, и, несмотря на часто открытый иллюминатор, не захотела покинуть корабль…
«Башкирия» сходила в Антарктику и возвращалась теперь в Одессу. Весь долгий путь вместе с людьми проделала канарейка. Каждое утро она будила своего покровителя. Это была самочка. Песня ее небогата. «Но сколько радости она доставила мне постоянной возней, дружелюбием, кокетливым охорашиванием возле зеркала.
Мой настоящий, преданный друг!» — взволнованно рассказывал мне бывалый моряк, пока я фотографировал приседавшую возле зеркала канарейку.
Вот такая она, птица с островов, которые, если глянуть на карту, как клецки, плавают в океане юго-западней Гибралтара.
Фото автора.
По Оке от Мурома до Коломны весна разливает великое море воды. Все Мещерское равнинное понижение заливается. Луга, болота, леса — все в воде. В иные годы вода поднимается так высоко, что заливает скворечники, висящие на деревьях. У Оки обозначен лишь правый высокий берег. Но есть места, где русло теряется в море воды, и лишь по бакенам можно угадывать потонувшую реку.
Величественное зрелище — мещерское половодье! В тихий погожий день на многие километры видишь зеркало с отражением синего неба, робкой зелени ивняков, темных деревьев, пролетающих птиц.
Все живое за тысячи лет приспособилось к этим разливам. Кто как приспособился. Мыши и землеройки сидят на корягах, на плывущем по воде мусоре. Ондатры сжались в комочки на плотиках из травы и ветвей. Бобры пускаются в странствия, становятся почему-то небоязливыми. Но даже их, обитателей вод, разлив утомляет — можно увидеть бобра отдыхающим, крепко спящим где-нибудь на коряге.
Зайцев, лосей, кабанов, лис, барсуков вода выжимает на «горы». Так на Мещере зовут лоскуты суши среди половодья. На «горах» одновременно можно увидеть лисицу и зайцев, лося и кабанов — терпят соседство в общей беде.
Раздолье в такое время для птиц. Пируют вороны, нападая сверху на мышиную мелкоту. Легко находят добычу коршуны и орланы. И великий праздник для всех, кто плавает и летает, кому половодье — и стол, и дом, и защита.
Самой заметной птицей на Мещере в эти недели являются гуси. После зимовки в Бельгии и Голландии эти крупные птицы летят гнездиться на север, в тундру. Караваны их видят в Германии, Польше, в Литве, Белоруссии. Подобно большим самолетам гуси летят непрерывно десять — двенадцать часов и покрывают за это время около тысячи километров. Сесть покормиться, переждать непогоду стая может везде в облюбованном сверху месте. Но есть на великом пути из Голландии в нашу тундру три большие «станции», где птицы кормятся, отдыхают, набираются сил. Первая остановка в приморских районах Польши и ГДР. Вторая — разливы Оки на Мещере. Тут птицы живут почти месяц. С точки зрения человека, это, наверное, лучшее время в гусиной жизни. Забот никаких. Опустилась стая на пятачок полузатопленной суши, щиплет молодую траву, греется на припеке, ночует, не подвергаясь опасности.
Что-либо спугнуло чутких гусей — перелетели с гоготанием на другой остров. Там, где птицы паслись, находишь помет, потерянное перо, на влажной земле — характерные отпечатки перепончатых лап…
Примерно семьдесят тысяч гусей ежегодно находят приют на Мещере. Они тут держатся до середины мая. И потом вдруг в один день сразу становятся на крыло и нескончаемым караваном улетают на север. Еще одна остановка будет у них на разливах Вятки. На Мещере же ни единого гуся не остается. Это лишь станция, привольное место в большом путешествии птиц.
Фото автора.
На пепелище
12 апреля «Восток» не вышел на связь. Проспал радист? Такого в Антарктиде не бывает, связь — дело святое. И все-таки ну живой же радист человек…
В сутки «Восток» на связь по графику не выходил девять раз. Когда он не вышел в эфир во второй установленный час и третий, все поняли: что-то случилось…
Отсутствие связи — уже происшествие чрезвычайное. Но что за этим стоит?
Размеры беды на «Востоке» в тот день никто предвидеть не мог.
* * *
Вечер 11 апреля был на «Востоке» обычным.
После бани поужинали. Смотрели фильм «Расследование». Поговорили в связи с этой картиной о житейских делах на далекой земле. Кто-то вспомнил: «Завтра День космонавтики… И весна. Уже на ивах, поди, барашки. Вода. И землей пахнет…». Вздохнули. Тут, на «Востоке», апрель — глубокая осень. Солнце еще встает ненадолго над горизонтом. Но через десять дней — все, светила не будет — одна непрерывная, долгая ночь…
Механики-дизелисты Алексей Карпенко и Сергей Кузнецов кино в этот вечер, как обычно, не посмотрели. С начала зимовки механики, хорошо понимая, что жизнь станции целиком зависит от исправности четырех, стоявших рядком, дизелей, работали по пятнадцати часов в сутки — перебирали по косточкам два запасных двигателя, пока два остальных, ни на минуту не замирая, снабжали станцию теплом, светом, электричеством для приборов, механизмов, радиостанции.
В тот вечер после бани механики дали себе передохнуть. Сергей сейчас старательно вспоминает: о чем же они говорили в тот вечер?
«О дизелях, конечно! О них обязательно каждый вечер шел разговор…» Еще говорили «за жизнь». Карпенко поведал Сергею, почему решился поехать сюда, в Антарктиду, рассказал, что в последний момент раздумал, «но отказаться было уже неудобно». Рассказывал Алексей о своей студенческой жизни, об инженерной службе. Вспомнил места под Ленинградом, где любил бывать летом. «После этих снегов мы, Серега, совсем по-другому будем глядеть на землю…». Обычный был разговор. Уже выключив лампочку, два механика уточнили, что будут делать завтра в первую очередь. Их жилье примыкало к ДЭС (дизельной электростанции). Всегда был слышен гул дизелей. Друзья пожелали друг другу хоть во сне не видеть свои механизмы.
Никто не знает, что снилось инженеру Карпенко в эту последнюю для него осеннюю апрельскую ночь…
Позже всех, как обычно, лег спать радист Валерий Головин. Быстро, в минуту он перегнал в «Мирный» столбик цифр зашифрованной метеосводки — давление, облачность, влажность, температура. Температура с вечера была минус 67. В заключение своему другу в «Мирном» Василию Прошкину Валерий отстучал «73» — «наилучшие пожелания», щедро добавил еще «88» — «обнимаю». И радисты расстались до завтра.
* * *
Сергей Кузнецов проснулся от запаха дыма. Включил свет. Прошел из «спальных апартаментов» в дизельную, где дежуривший в эту ночь третий механик Сергей Касьянов мыл в керосине поршневые кольца. Вместе прошлись, принюхиваясь, по ДЭС-ничего. Оделись, вышли наружу и сразу увидели пламя. Оно пробивалось сбоку жилой пристройки ДЭС. Механики бросились бить тревогу. Один побежал к телефону, другой — будить Карпенко…
Ночь. Мороз за 70. И пожар. Подобные ситуации в последние годы стали модными в фильмах ужасов. В мягком кресле кинотеатра сидишь, наблюдая, как мечутся люди, застигнутые бедой. Тутже была реальная жизнь. Живые люди бежали, поднятые криком «Пожар!». И все это происходило все равно как на космической станции — любой из бегущих хорошо понимал, что значит глубоко в Антарктиде, в самой хо лодной точке ее, на пороге полярной ночи мгновенно лишиться тепла и света. Никакая самая доброжелательная рука помощи не в состоянии сюда дотянуться…
Каждый делал, что мог, для спасенья. Синяки, ссадины, кровоподтеки, ожоги, сломанное ребро обнаружились позже. В эти же четверть часа отчаянной схватки ранений никто не почувствовал.
Но сражение, сразу же стало видно, проигрывалось. Негорючие с виду стены (алюминий и бакелит с прокладкой из стекловаты) горели, выделяя удушающий дым. А что касается наполнения всей постройки, то все в ней, пропитанное соляркою и маслами, казалось, только и ждало огня.
* * *
Надо знать Антарктиду. Она действует, как знакомый нам бытовой холодильник: вымораживает, иссушает. Все превращается почти в порох. Сухость такая же, как в Сахаре. И пожары — бич Антарктиды. Сколько их было тут — зарегистрированных и не помянутых на бумаге, с жертвами и без жертв! Первыми горели англичане на своей станции Хоп-Бей.
Свирепствовали пожары в зимовку 1960–1961 годов: у нас в «Мирном» погибли восемь аэрологов (сгорели в занесенном снегом жилье), у американцев на Мак-Мердо огонь поглотил на четверть миллиона долларов ценнейшего оборудования. Пожары случались в идущих по Антарктиде санно-тракторных поездах. Из вагонов люди выскакивали, как из горящих танков, и катались по снегу, сбивая огонь на одежде.
А случалось, не успевали выскакивать. «Пожар тут, кажется, может возникнуть и от плевка», — мрачновато шутят полярники.
И в Антарктиде пожары трудно тушить. Нет воды. Курьез. Ведь именно тут скопился пресноводный запас планеты. На три четверти материк Антарктиды состоит из воды. Но вода эта твердая.
* * *
…Брусками пиленого снега тщетно пыталась бороться с огнем горстка людей в ночь на 12 апреля 1982 года. Уже через двадцать минут опытный Борис Моисеев, чувствуя, как крыша ДЭС начинает «дышать» под ногами, крикнул: «Всем вниз немедленно!»
Электрический свет погас. Но дизели еще какое-то время стучали в забитой дымом постройке. Потом стихли — пламя набросилось на стоявшие рядом баки с горючим.
Сражение проиграно. И все ли целы? При багровом свете едва узнавали друг друга — закопченные, в прожженной одежде, кровоподтеках. Одного не было! Не было начальника ДЭС Алексея Карпенко. «Кто видел его последним?!»
Видел Карпенко с одеждой под мышкой бегущим в глубь помещенья Сергей Кузнецов. Сам Сергей выполз из едкого дыма на четвереньках в полуобмороке.
Магнитолог Михаил Гусев бросился разбивать плексигласовое стекло окошка. Плексиглас не поддался. Да и напрасным был этот порыв — броситься, обвязавшись веревкой, в помещение станции, — в толще ядовитого дыма уже светились языки пламени…
Останки Алексея Карпенко нашли через день уже на остывшем пожарище. Анализируя его действия, поняли: Карпенко пытался тушить огонь изнутри запасом имевшейся там воды.
Увидев тщетность усилий, схватил одежду и побежал в щитовую обесточить проводку. Так поступить предписывала инструкция. (Оголяясь огнем, проводка могла стать причиной жертв при тушении.) Но, выключив свет, сам Карпенко оказался в ловушке. В темноте и в едком дыму, теряя сознание, он, как видно, споткнулся у самой входной двери.
* * *
Равнодушная Антарктида уже давно ведет счет своим жертвам. Первой из них была пятерка англичан во главе с Робертом Скоттом. Дойдя пешком до Южного полюса (1912 год) и возвращаясь назад, англичане погибли от мороза и истощенья. Сам капитан с двум я спутниками замерз, не дойдя до склада с керосином и продовольствием всего несколько километров.
С тех пор в Антарктиде осталось уже немало людей. Погибали от морозов и от пожаров, проваливались на тягачах в ледяные трещины, гибли при посадках самолетов на лед, при авариях вертолетов, погибали при обвалах ледяного барьера у океана. Из наших первым в 1956 году погиб в Антарктиде молодой парень тракторист Иван Хмара. В Антарктиде мне показали кинохронику высадки первой Антарктической экспедиции. Тогда все еще было в новинку, все было неведомо. На морском льду рядом с кораблем забуксовал трактор. Горячий молодой Иван Хмара попытался вытолкнуть трактор из опасного места. У оператора, снимавшего в эту минуту панораму высадки экспедиции, не дрогнула в руках камера, и остались на пленке две секунды драматической гибели человека. Трактор нырнул под лед, как грузило, а за ним, встав на дыбы, ушли деревянные сани.
Две секунды, и все. Оторопевшие люди стояли у зияющей полыньи.
С тех пор прошло почти тридцать лет. Антарктида многому научила, заставила приспособиться к суровому своему нраву. Теперь существуют жесткие правила жизни и поведения человека на континенте: как одеваться, дышать, питаться; как строить жилища, ходить, на чем ездить, в какое время летать, как преодолевать трещины; что можно и что нельзя делать при здешних ветрах и морозах. Но возможно ли предусмотреть все? Сколько возникает непредвиденных ситуаций! И снисхожденья у Антарктиды не жди.
Чаще всего случается так — человек исчезает без последнего слова. Исключение — самая первая жертва Белого континента. Роберт Скотт, медленно погибая, до последней минуты делал записки. Последняя строчка из его дневника: «Ради бога, не оставьте наших близких». Эти пронзительные слова должны обязательно оживать в нашей памяти при каждом печальном известии с пути исследователей.
…Хоронили Алексея Илларионовича Карпенко 17 января 1983 года на острове Буромского возле «Мирного». По совпадению в этот же день предавали неласковой здешней земле прах капитана Ивана Александровича Манна.
Прославленный полярник, с чьим именем связана вся история советских исследований в Антарктиде, умер дома, в постели, от старости. Перед смертью он попросил похоронить его в Антарктиде. Над могилой сказали: «Он пришел сюда в последний раз, чтобы остаться».
Антарктида прочно входит в судьбу каждого, кто в ней побывал.
* * *
Вернемся, однако, к утру 12 апреля. Пылает вся постройка ДЭС. И уже нет никакого смысла лихорадочно бросать в огонь бруски снега.
Двадцать человек, сбившись в тесную группу, бессильные что-либо сделать, наблюдают, как на глазах у них исчезает основа всей жизни «Востока», то, о чем со дня основания станции говорили грубовато, но точно: «Если в зимнюю пору на «Востоке» что-либо случится с дизельной — кранты!» И вот случилось. «Лицо обжигало, стоять ближе тридцати метров нельзя, а в спину упиралась морозная ночь — минус 70.
Мы вполне понимали: через час такой холод заберется во все пока еще теплые уголки станции. А до ближайшего в Антарктиде тепла — 1500 ничем не преодолимых сейчас километров». (Из дневника А. М. Врач-исследователь Аркадий Максимов вел на «Востоке» дневник. В этих заметках часто будут встречаться строчки из дневника.)
По-настоящему люди испугались только теперь, когда кончилась суета и когда отчетливо прояснилось все, что их ожидало. Но надежда еще была. Надежда темнела баками, стоявшими на санях в десяти шагах от огня. Загорятся или не загорятся? В ту минуту люди не знали еще, как смогут без дизелей распорядиться теплом, заключенным в солярке. Солярка, горевшая в баках ДЭС, посылала языки пламени и на этот главный запас топлива станции. Борис Моисеев: «Я думал: обязательно загорятся. Вначале ближние баки, потом и все остальные. И этот огонь будет для нас последним». Двадцать баков с соляркой стояли в эти минуты между жизнью и смертью двадцати человек. Огонь уже жадно лизал эти баки. Но мороз — диалектика! — мороз был по этому пункту судьбы союзником у людей.
Огню еще надо было разогреть, растопить загустевшую до состояния джема солярку. И пока он эту работу проделывал, вдруг изменил направление ветер. Борис Моисеев: «Спасением это назвать еще было нельзя, но мысль лихорадочно заработала: шанс появился! Сделаем печки-капельницы… на буровой есть движок, если запустим — будет радиосвязь… продукты есть, надо лишь уберечь от мороза».
Биологи доказали: пчела в отдельности каждая долго не проживет. Только сообщество пчел с разделеньем труда и функций приспособлено выжить. Двадцать людей разного возраста, специальностей, разного опыта выжить могли, лишь уподобившись пчелам. В тот драматический час людей мгновенно сплотила стихийная сила грозной опасности. Действовать!
Без промедления, но без паники. Разумно, целенаправленно, без ошибок — действовать! Не позабыли заснять пожар. Спустили воду из всех систем отопления: «Что бы там ни случилось, придет час, на «Востоке» появятся новые люди. Надо максимально облегчить введение станции в строй». К первому очагу тепла «керосинке» под названием «Алма-Ата», установленной в кают-компании, быстро, как только могли, стали таскать продукты со склада.
Первая радость — в восемь часов Борис Моисеев запустил до этого позабытый всеми старый движок. Врач Геннадий Баранов: «Когда я услышал это слабое тарахтенье, подумал: реанимация, пульс появился — значит, возможна жизнь». Но только к вечеру удалось разыскать, приспособить, протянуть кабель от движка к радиостанции. Радист Валерий Головин, как наседка цыплят, согревавший приборы еще одной керосинкой, с опаской подключил радиостанцию к незнакомому источнику тока… Все в порядке! И они вышли в эфир.
Они сообщили обо всем, что случилось, на Молодежную. В тот же час сообщение ушло в Ленинград и в Москву…
Антарктида между тем властно входила в лишенные тепла жилые постройки. Из дневника А. М.: «Температура в моем уголке уже минус 31. Писать можно только карандашом. Зубная паста сделалась каменной. Для пробы заколотил тюбиком в деревянную стойку гвоздь…
Алюминиевые стены дома страшновато, как натянутый до предела канат, звенят. И лопаются. Обои на стене разрываются, как будто их разрубили саблей, и скручиваются… С этим натиском холода воюем пока тремя «керосинками» — одна в кают-компании, одна у радистов, одна на буровой у движка. Около этих точек и жмемся… Я в Антарктиде не новичок.
И не склонен к лишнему драматизму. Но положение отчаянное. Вслух об этом — никто ни слова. Но думают все несомненно. Такого тут еще не бывало. На Молодежной, в «Мирном» и на Большой земле, узнав сегодня о нашей трагедии, кто понимает, скажут: «Не выкарабкаться ребятам». Я бы и сам так сказал. А надо выкарабкаться!.. Пока писал, температура понизилась до 34. Пальцы не держат карандаш».
Спать в этот вечер они легли, вернее, свалились, у трех керосинок, не раздеваясь, не снимая обувки, прижавшись друг к другу.
* * *
14 апреля было днем серьезных решений.
Из Москвы пришла радиограмма за подписью очень ответственного лица. Спокойная, взвешенная, заботливая телеграмма. Суть ее: нужны ли чрезвычайные меры для спасения людей?
Чрезвычайные меры… О них, разумеется, думали тут. Но какие меры возможны в этой особой, исключительной обстановке? Практически никакие. Тяжелый транспортный самолет с грузом на парашюте? Но эта мера — со множеством неизвестных и очень рискованная, возможные жертвы обострили бы без того тяжелую ситуацию. Начальник станции Петр Астахов, сам для себя решение уже принявший, счел обязательным знать мнение каждого из зимовщиков.
Новички не спешили, молчали. И тогда сказал несколько очень простых, всем очень понятных слов Белло Парк, метеоролог с многолетним антарктическим стажем и опытом альпиниста. Он сказал со своим обычным эстонским акцентом: «Ребята, какие чрезвычайные меры! Продукты есть. Топлива много. Руки целы. И головы мы, я наблюдаю, не потеряли. Перезимуем».
В этом смысле и подготовили телеграмму в Москву. Добавили: «Движок пока работает ненадежно. Возможное наше молчание не воспринимайте трагически». Договорились: родным — ни полслова обо всем, что случилось, ни даже намека. Возможные перебои с телеграммами объяснять плохим прохождением радиоволн.
Легко сказать — перезимуем… Печка, у которой Валерий Головин отбивал радиограмму с этим решением, нещадно чадила. Свет у карманных фонариков иссякал, и надо было срочно что-то придумать. Движок решили беречь и запускать только на время радиосвязи. К нему приставили наиболее грамотного и бдительного механика Сергея Кузнецова — прогревать, следить за режимом, «беречь пуще глаза». Надо было решать проблему приготовления пищи, добыванья воды.
Прозаическая вещь — туалет — при минус 70 градусов становился большой проблемой.
«Скученность, как в теплушке, идущей на фронт. Необходимость большого объема физической работы на зверском морозе. Тяжесть на пороге стоящей полярной ночи… Большие испытания нам предстоят» — так записано в дневнике.
Испытания предстояли не день-другой, не пару недель — девять месяцев! Из них четыре — полярная ночь. И все это, не позабудем, на полюсе холода.
«Временами казалось: календарь остановился. Земля прекратила движенье. И только звезды в ясную ночь и радиограммы с далекого милого Севера сообщали уверенность: Земля жива и по-прежнему вертится» — это записано было в середине зимовки. А в середине апреля люди еще только-только взвалили на плечи свой тяжкий крест. И чтобы понять, сколь тяжела была эта ноша, интересно узнать: а как живется-зимуется на «Востоке», когда ничего особого не случается?
«Восток»
Вот он, «Восток». Давайте вместе рассмотрим снимок, сделанный с низко пролетавшего самолета. Все на виду — богатство и крайняя скудность одновременно. Богатство потому, что каждый килограмм груза, завезенного сюда, стоит десять рублей. Но вот оно все перед нами — это богатство. Два темных, похожих на вагоны, продолговатых бруска — это жилье, научные лаборатории, кают-компания, радиостанция, баня, кухня, медпункт. Нетрудно представить себе вагонную тесноту в этих хранящих тепло оболочках. Тепло и свет давал «Востоку» третий слева брусочек с пристройкой. Это ДЭС. Четыре двигателя стояли под этой крышей. В пристройке жили трое механиков. Высокая будка с полосатым шаром на крыше — святилище аэрологов. Отсюда запускаются в небо шары с измерительной аппаратурой, отсюда за ними следит локатор. Сооружение с башнями — установка для бурения льда.
В середине снимка мы видим запасы горючего в баках. Правее стоят тракторы-вездеходы, походный домик-балок. В правом верхнем углу на постаменте из бочек — старенький вездеход. Он покоился тут на свалке.
Но время идет, вспомнили: на этой машине пришел сюда в 1957 году основатель «Востока» полярник Алексей Трешников. Реликвия! Так появился тут монумент. Что же еще… Еще мы видим три домика для научных работ, следы тракторов, видим флаг, возле которого установлен столб-указатель: до «Мирного» 1410 километров, до Москвы — 15621. Вот и весь легендарный «Восток», «не блещущий красотой хутор, заброшенный в глубины Антарктики», — сказал в своей хорошей шутливо-серьезной книге об Антарктиде писатель Владимир Санин.
«Восток» — подводная лодка в погруженном состоянии. Так же тесно, так же трясемся над каждым киловаттом энергии и так же не хватает кислорода…», — сказал четырежды тут зимовавший начальником станции Василий Сидоров. «Труднейшая станция», — сказал ее основатель Алексей Трешников. «Кто на «Востоке» не бывал, тот Антарктиды не видал», — гласит полярный фольклор. Таков этот «хутор».
* * *
Двадцать лет назад, прилетев в Антарктиду, я, помню, ждал случая попасть сюда хотя бы на пару часов. И настоял, взяли. Поколебавшись, правда: что важнее для «Востока» — мешок картошки или корреспондент?
Помню дорогу — шесть часов лета в глубь Антарктиды. Высота по приборам — 4000 метров, а Земля, точнее сказать, антарктический лед — вот он, под крыльями. Материк не круто, не пиками гор, но подымается выше и выше. Самолет как будто собрался садиться — тень его рядышком. Ан нет, все пилит и пилит. И не на чем глазу остановиться внизу — полторы тысячи километров безжизненной белой пустыни.
Впрочем, нет, попадались все же черные точки: бочка… еще одна бочка… брошенный трактор…
Это следы идущего на «Восток» из «Мирного» поезда.
Где-то на полпути мы увидели этот поезд — одиннадцать тягачей с грузом. Сначала следы, очень странные в этой пустыне, потом — поезд.
По радио знали, что мы летим, на минуту остановились. Видим людей с поднятыми кверху руками. Нам интересно, волнуемся. Им же просто необходимо это мгновенье — почувствовать, что не одни на этой трудной дороге.
Шесть часов самолетом и то изнурительно долго, а каково шесть недель при морозах под пятьдесят, при поломках-починках в дороге, при болтанке на застругах, при жидком на высоте воздухе. И в пути ни единого ориентира — «ходим, как в океане, по компасу». Нет на земле дороги труднее, чем эта. Но раз в году обязательно снаряжается этот поезд. Он везет для «Востока» горючее и тяжелые грузы. Один раз не сумели послать этот поезд, и станцию на год пришлось покинуть.
Людей, продукты и легкие грузы возят сюда самолетом. Тоже дело нелегкое, непростое.
Самый первый полет на «Восток» был беспересадочным — самолет не нашел станцию. Летал, летал в искомом районе, сжег строгий запас горючего и повернул в «Мирный». Радиокомпас теперь, как по нитке, ведет самолет, но проблемой осталась загрузка машин — за счет полезного груза горючего надо брать «на туда и обратно». И загрузку тщательно контролируют, считают до килограмма.
Полсотни рейсов за лето делают самолеты, отправляясь из «Мирного» рано утром и вечером возвращаясь. Но это условное лето (мороз на «Востоке» 30–50 градусов) быстро кончается, и уже в феврале наступает тут время, когда транспортный путь прерывается на полгода.
Полярная ночь, морозы под восемьдесят и ураганные ветры в «Мирном» заставляют авиаторов «складывать крылья» — самолеты на кораблях уплывают на Родину. Тракторный поезд тоже не может двигаться Антарктидой в это жестокое время. «Восток» таким образом уподобляется кораблю в дальнем космосе. Что бы тут ни случилось — на помощь прийти невозможно. Только радио связывает горстку зимовщиков с окраины Антарктиды с теплым миром. Только по радио могут их поддержать, посочувствовать, посоветовать.
* * *
Перед посадкой летчики предупредили: не бегать, не суетиться, все — шагом, неторопливо. Но как же неторопливо, если этим же самолетом мне улетать, а надо все успеть посмотреть, по возможности снять. Бегал и суетился, влезал на трактор, на какую-то крышу. Ну и, конечно, через десять — пятнадцать минут почуял себя карасем, вынутым из воды: грудь ломит, дыхание частое, сердце, как воробей в кулаке, в глазах круги, голова не моя. Помню, с кем-то здоровался, обнимался, кого-то расспрашивал, записывал… Обратный полет до «Мирного» прошел, как в бреду. Только после крепкого чая и какой-то таблетки пришел в обычную норму.
Листаю сейчас пожелтевший блокнот.
Двадцать лет… Пометка: «Никто не вздумал шутить надо мной, хотя на «Востоке» пошутить любят. То, что чувствовал я, в первые дни тут чувствует каждый».
Выйдя из самолета, человек на «Востоке» оказывается как бы на вершине Эльбруса — иное давление атмосферы, жиденький воздух (кислорода вдвое меньше обычного). По правилам новичка дня на четыре кладут в постель, не разрешают двигаться, упаси бог подымать тяжести. Лежит бедолага, зеленый. Постепенно организм к высоте и к тощему воздуху привыкает. Но не у всех. Кое-кого после рвоты, после резкого похудения, с симптомами горной болезни увозят вниз, в «Мирный».
Те, кто остался, месяца через два привыкают к необычной среде, но правило — не бегать, не суетиться! — они должны соблюдать и в дальнейшем, гипоксия (кислородная недостаточность) сейчас же напомнит: ты на «Востоке»!
В два раза тут чаще надо дышать. Любая тяжесть тут тяжелее в два раза. И путь в два раза длиннее, и любая работа много сложнее. «В «Мирном» бочку берешь и катишь один. Один ставишь ее на попа. На «Востоке» эта простая работа требует трех человек».
Для интереса сюда привезли однажды здорового крепкого пса Волосана. Нахожу в старом своем блокноте запись о медицинско-житейской истории. «Примерно час собака бегала по «Востоку». Потом легла. И уже не вставала. Не прикасалась к пище. Перестала подымать голову. Глаза открывать перестала…
В самолет, уходивший с «Востока», пса относили в спальном мешке… В «Мирном» собака в тот же день отошла». Тяжело всему живому на скудном кислородном пайке.
Нет на «Востоке» микробов, но любая рана, любая царапина долго не заживает — кислородная недостаточность в тканях. Воспаление легких на этой станции требует срочной эвакуации человека. Но как это сделать в то время, когда самолеты сюда не летают? За двадцать пять лет «Восток», по счастью, не пережил такого стечения обстоятельств, а на соседней (теперь закрытой) станции «Комсомольская» зимовщик Валерий Судаков умер. «Морозом опалил легкие. Спасти могла лишь срочная эвакуация. Но не летали уже самолеты. Три дня — и все».
Моторы кислородную скудность тоже тут чувствуют. Дизель в семьдесят сил дает всего пятьдесят. Самолет на «Востоке» взлетает с трудом — слабо тянут моторы и плохо по здешнему снегу скользят самолетные лыжи.
Что лыжи и сани в глубине Антарктиды «тащишь, как по песку», было замечено еще Робертом Скоттом. Особенным снег тут делает сильный мороз. Не так давно полюсом холода на Земле считался район Оймякона. Антарктида оказалась много суровее. Тут нормальные зимние холода — 70–80 градусов. Рекордный мороз, отмеченный 24 августа 1960 года метеорологом Игорем Ивановым, — минус 88,3 градуса!
«Снег при таком холоде выпадает игольчатыми кристаллами и подобен кварцевому песку». И все, на «Восток» привезенное, ведет себя необычно и непривычно. «Гвоздь в доску не входит, а колет ее, как стеклянную. Как стеклянная, рассыпается от удара кувалды металлическая труба. Резина — всякого рода трубки, прокладки, изоляция, шланги — крошится, как зачерствевшая булка. Солярка густеет — не вылить из бочки. Бензин, как белая каша, сунешь факел в ведерко — он гаснет. Ртуть в термометре замерзает».
Ничему живому тут места нет. Никакой жир, никакая теплая шерсть организм защитить не способна. Лишь человек приспособился жить и работать. Две антарктические «прелести» — высота с разреженным воздухом и космический холод тут существуют и действуют одновременно, дополняя и усиливая друг друга. Добавим к этому крайнюю сухость воздуха. «Кожа трескается, слизистая в носу кровоточит, в горле как будто еловая шишка застряла. Постоянно хочется пить. Чай и компоты поглощаются тут в невероятных количествах».
И надо еще не забыть ее величество Полярную Ночь («обнажает все лучшее и худшее в человеке»), не забыть, что «Восток» оторван и удален бесконечно от всего, что привычно и дорого человеку, что зимовщик познает тут голод, называемый информационным, а монотонный безжизненный белый пейзаж рождает еще и «зрительный голод». «Прилетаешь после зимовки в «Мирный», первое чувство — зависть: море, пингвины, айсберги, темные скалы — курорт!» Зимовщику в «Мирном» этот «курорт» в печенках сидит, он ждет не дождется корабля с Родины, но «восточника» он поймет, он знает: если уж все в Антарктиде справедливо называется «линией фронта», то «Восток» — это взвод, это горстка смелых людей в глубоком тылу противника, сильного, беспощадного, равнодушного.
Есть у этой дальней антарктической точки и достоинства, заставляющие человека выносить все лишения, тратить немалые средства: как при полетах в космос, рисковать жизнью.
Тут у двух полюсов, температурного и геомагнитного, на вековых толщах льда наука получает важнейшую информацию о природе планеты и окружающем Землю пространстве.
В Антарктиде сейчас действует около сорока больших и малых научных станций. «Восток» среди них — едва ли не самая важная. Научная ценность «Востока» значительно выше, например, станции Амундсен-Скотт (США), размещенной на Южном географическом полюсе. Но и жизнь на «Востоке», лежащем выше, чем точка Южного полюса, значительно тяжелее.
По каким-то законам многие ценности и ключи от загадок Земля хранит в местах суровых и малодоступных. Как в сказках, человек должен пройти испытание и невзгоды, чтобы стать обладателем ценности, важнейшая из которых — знания. И человек на этом пути не знает ни колебаний, ни остановок. Именно тут, в Антарктиде, на памятнике первым ее жертвам начертали слова: «Бороться и искать. Найти и не сдаваться!»
* * *
Все, кто летит на «Восток», вполне понимают: зимовка даже без всяких ЧП, обычная, благополучная зимовка — нелегкое испытание человеку. И слово «восточник» двадцать пять лет произносится с уважением.
На этот раз «Восток» уже в самом начале зимовки уготовил людям очень суровый экзамен.
Из дневника А. М.: «25 февраля. После кино отправился спать. В час ночи меня разбудил прибежавший радиотехник Полянский: «Юрке плохо, скорее!..» Прибегаю в медпункт. Механик Юра Астафьев лежит на кушетке, на себя не похожий. Хрипы, конвульсии. «Помогите! Воздуха, дайте скорее воздух!» На Памире я такое уже наблюдал — начало отека легких. А это значит — опасность самая крайняя. Днем, как и ждали, подскочила температура. На фоне отека легких развивается пневмония. Антибиотики и все, что положено в этом случае. Ясно: Юрку надо немедленно эвакуировать. В «Мирном» ситуацию понимают, но самолет подняться не может — у них там ветер двадцать пять метров в секунду и видимость почти ноль».
«26 февраля. Дежурю возле больного. Радисты сказали: летчики будут к нам пробиваться. Но возможно ли это? — температура у нас 58,7, всего 1,3 градуса до критических 60, когда полеты уже невозможны».
Самолет все-таки прилетел, забрал больного. И это было его спасеньем.
«7 марта. Получили радиограмму от летчиков. Вчера два борта покинули «Мирный» курсом на Молодежную. Там один самолет законсервируют на зимовку, другой повезут в Союз на ремонт. Все. Теперь, если что-либо случится, помощь не прилетит…
И вот он, подарок судьбы, — случилось! В час получения телеграммы в медпункт пришел взволнованный инженер Михаил Родин с жалобой на одышку и нарастающее удушье. Та же картина, что и у Юрки, — начало отека легких и пневмония… В глазах у нашего друга мучительная тревога. И чем мы можем его утешить?
Мы говорим, что сделаем все возможное. Но Мишка-то понимает: спасение — самолет. А слово это мы даже вслух не можем произносить — 12 марта мороз под семьдесят, какие могут быть самолеты».
«14 марта. Бессонная ночь у постели больного. Наш Михаил догорает, как свечка. Держится только на кислороде, гормонах и на сердечных. Губы едва шевелятся. Сказал: может быть, все-таки самолет?.. Кислородных баллонов осталось пятнадцать, в сутки уходит один баллон».
«14 марта с «Востока» на Молодежную ушла телеграмма, в которой взвесили каждое слово: «У одного из зимовщиков тяжелая форма горной болезни. Был консилиум. Решили: дальнейшее пребывание на станции связано с риском для жизни. Просим авиаторов отреагировать».
Посылавшие телеграмму вполне понимали: просить, настаивать, требовать невозможно, нельзя. Телеграмма была адресована сердцу летчиков. И цели она достигла.
Нам неизвестно, как долго командир экипажа Евгений Кравченко взвешивал «за» и «против», прежде чем принял решение, ответственное и рискованное. Антарктиду Евгений Кравченко знал хорошо, он был в ней десятый раз. Он знал: никто никогда не летал на «Восток» во второй половине марта. Это запрещает инструкция, здравый смысл, опыт. Долететь можно, а взлет?..
Командир пришел к экипажу, паковавшему чемоданы перед посадкою на корабль, и сказал, что срочно надо лететь на «Восток». Друзья засмеялись, понимая, что это веселая шутка. Командир положил на стол телеграмму.
Молчали. Говорили. Взвешивали. Просчитали все варианты, все тонкости операции…
15 марта рано утром Ил-14 с бортовым номером 41 508 взял курс на «Мирный».
На «Восток» пошла телеграмма: готовьте полосу!
Из дневника А. М.: «16 марта. Все до единого на полосе. Температура под 70. Снег, как песок, самолет, конечно, не сможет взлететь. Надо хотя бы метров на 200–300 оледенить полосу.
Пробуем ее поливать, но вода в емкости замерзает. Изготовили спешно из железных уголков раму, положили на раму три старых матраса, тряпье, облили бензином и подожгли. Волочили этот костер в надежде, что он поможет образоваться ледяной корочке на снегу.
Два дня работы. Обморожены и измотаны до предела. Все опасаемся, как бы эта работа не прибавила нам больных. Теперь мы особенно хорошо понимаем, что значит тут гипоксия в союзе с морозом. Неделю назад наш Мишка был крепко здоровым, цветущим парнем».
«17 марта. В глазах круги. Сердце колотится уже не в груди, а в горле. Но все волочим «костер» в конце полосы. Терпимо, когда идешь против ветра, а когда под ветер — дым, совершенно нечем дышать, хоть падай. Мороз — 68. И результат нашего «боронирования» равен нулю — ледяной корочки нет. А самолет вылетел».
Самолет из «Мирного» приближался к «Востоку». На борт передали, что корочку льда наморозить не удалось, и командир принимает решение не садиться, а ограничиться сбросом медикаментов и барокамеры для больного.
Но вот момент… Люди такие моменты запоминают на всю жизнь: метеоролог Велло Парк прибежал с известием: температура повысилась! Редкостный случай: на фоне солнечной тихой погоды, когда обычно мороз усиливается, невесть откуда пришел относительно теплый воздушный фронт. Температура — 63!
Для посадки она все равно не годится — самолет не может взлететь. И летчики, сделав круг над «Востоком», бросают контейнер с грузом. Но опытный Велло догадался измерить температуру у поверхности полосы, и она на солнце от копоти сделалась чуть теплее, чем окружающий воздух — минус 60 градусов! С этим известием Велло, задыхаясь, бросился в радиорубку: «Женя, на полосе 60! Можно садиться.
Беру всю ответственность на себя». С самолета спокойный голос Евгения Кравченко ответил: «Хорошо, Велло, я знаю твой опыт. Я тебе верю. Садимся».
Из дневника А. М.: «Самолет, чтобы лыжи не прихватило, все время бегал по полосе. Скорее, скорее доставить больного. Закутанного, как куклу, Мишку примчали на тягаче.
Самолет на минуту, может быть, на две остановился. Бежим, на руках несем Мишку. Задыхаемся, ветер от винтов забивает рот и нос снежной пылью, обжигает огнем — температура с учетом ветра не менее 90. Подымаем друга нашего в самолет. Дверь захлопнулась… И вот уже с замиранием сердца следим, как бежит самолет по нашей закопченной полосе. Тысяча метров… тысяча пятьсот, две тысячи — отрыва нет. Две тысячи пятьсот — нет отрыва. Полосы остается, очень хорошо знаем, всего пятьсот метров. И вот уже в самом конце, чуть не касаясь застругов снега, натужно ревя, оставляя шлейф дыма, самолет отрывается… Вздох облегченья.
Смотрим друг на друга. Собираем на полосе брошенные мешки, в которые кутали Мишку. И, еле передвигая ноги, идем домой.
Когда я разделся, то мокрыми были не только две рубашки, но даже носки. Каэшка наверху была покрыта звенящей коркой льда.
Подшлемник снять сразу не мог — так сильно примерз к бороде. У многих ребят обморожены веки».
Вечером из «Мирного» на «Восток» сообщили: больной доставлен благополучно. Даже для Антарктиды, много всего повидавшей, операция эта по спасению человека была из ряда вон выходящей. Летчики (командир Евгений Кравченко, второй пилот Владимир Кузнецов, штурман Игорь Игнатов, механик Виктор Маслов и радист Юрий Пустохин), летчики проявили высший класс мастерства, проявили опыт и мужество, а также решительность пройти по самому острию бритвы, соблюдая регламенты строгой работы, но помня также о человеческом долге. Молодцы! — сказали о летчиках в Антарктиде. Удостоенных такой похвалы тут долго помнят. Тут еще скажут, как сказал Евгений Кравченко Велло Парку в минуту, когда все решалось: я тебя знаю, я верю тебе…
С «Востока» летчики получили сердечную благодарность. Сами они тоже послали «Спасибо!»
«восточникам» за все, что ими сделано было в критической обстановке. Москва — Ленинград поздравили тех и других. Все было сделано по хорошим законам и правилам Антарктиды.
Из дневника А. М.: «Теперь осталось два дня подождать, убедиться, что никто у нас на «Востоке» не простудился, не заболел. Холодного воздуха нахватались сверх всякой меры. На морозе в 65 по здешней норме находиться можно 30–40 минут, а мы находились шесть — восемь часов. Одна надежда: как на войне, сработает то, что мы, врачи, называем «защитные силы организма». «Восток» есть «Восток». Но такого тут не бывало».
Эта запись помечена 17 марта. Ни автор записок и никто из зимовщиков не могли тогда знать, насколько более грозное испытание ожидает их впереди.
* * *
Вернемся к снимку. Третий слева домик с пристройкой — ДЭС. С пристройки в ночь на 12 апреля начался пожар, мгновенно лишивший людей в этой самой далекой обитаемой точке планеты тепла и света.
О самом насущном…
О тепле, о свете, о еде и воде. Срочно необходимым было тепло! Без него, даже будучи сытым, тут, в самой холодной точке Земли, быстро протянешь ноги. Тепло на «Востоке» всегда берегли. Сейчас надо было вести за тепло подлинную войну. И обязательно ее выиграть.
Две керосинки «Алма-Ата» не могли одолеть Антарктиду. Надо было срочно что-то придумать.
На «Восток» подбираются люди бывалые и смекалистые. Мысль о печках-капельницах сразу же высказал Борис Моисеев. Что касается изготовления печек, то за это дело взялись инженер-буровик Валерий Лобанов и электрик Валентин Морозов. Дело было нехитрым, если бы действовать сваркой: окошко в баллоне, дверца, трубочка для солярки вовнутрь, краник снаружи, подающий горючее каплями… Но движок берегли исключительно для радиосвязи, и печки начали делать слесарным путем, оставляя на холодном металле кожу…
В конце концов к электросварке все же пришлось прибегнуть. И семь самодельных «буржуек» вскорости задымили на полюсе холода. Сразу же обнаружилось: движком опять придется рискнуть. Солярка в баках возле сгоревшей ДЭС была густой, как гудрон, «палкой тычешь — едва проминается». Опустили в солярку тэн. (Многим знакомый бытовой электрический кипятильник дает представление об этом приборе. Но воду в стакане мы греем две-три минуты, тут же движок гоняли весь день). Перекачали потом горючее в бочки, перекатали бочки к местам потребления. Из дневника А. М.: «Обращаясь постоянно с соляркой, неизбежно там плеснешь, тут капнешь — запах солярки нас будет преследовать всю жизнь. Все: одежда, пол в помещении, наши бороды, одеяла, приборы, вещи — все пропитано этим запахом. Кажется, даже в жилах не кровь течет, а солярка».
Свои самодельные печи они сейчас вспоминают с любовью и содроганьем. Как не любить, когда жизнь спасена. Но сколько хлопот они доставляли! Обжегшись на молоке, известное дело, дуют на воду. И поначалу возле каждой печки, как египетский жрец, сидел дежурный. Называлось это: нести печку-вахту.
Потом пробовали, уходя, выключать агрегаты, но, возвратясь, находили в помещении мороз градусов 15–20. И попробовали доверять печкам.
В пожарном смысле эти «буржуйки» ни разу не подвели. Но требовали за собой ухода. По недостатку кислорода солярка горела с большой копотью. Копоть оседала в трубе так густо, что через день-другой надо было забираться на крышу и чистить. Поленился вовремя сделать работу, потухшая печь заставит тебя проснуться от холода. А приятно ли лезть из постели на крышу при морозе 78? Из дневника А. М.: «Генка ночью чистил трубу. Интеллигентный человек, но какие глубокие знания народного языка обнаружил! Излишне сильно начал он наверху швабрить. А дверца у печки возьми и откройся. Сажа завалила практически все наше антарктическое купе. Выгружали маслянистую грязь, мыли пол горячей водой с порошком, оттирали соляркой…. Нет, если печь подает голос «пора меня чистить!», то надо чистить без промедленья».
У каждой печи был свой характер. Одна булькала, другая присвистывала, третья сопела. По этим звукам постепенно научились угадывать, «что печка хочет», и всячески ей угождали, чтобы не проснуться от нестерпимой жары или зверского холода. И примерно 60–70 раз за зимовку каждую чистили.
Распределенье тепла при таком отоплении было своеобразным: «У печки — Сочи, у стены — Антарктида». Особенно велика была разница температур по вертикали. «Сидишь — голове жарко, а ноги в унтах и, смотришь, к полу примерзли». Спали на койках в два яруса. «Верхний бедолага-зимовщик лежит в трусах. Нижний предпочитает одеться возможно теплее. А в самом низу по углам и у стен — лед. Ко льду привыкли. Когда его становится слишком уж много, берем топоры и ведрами носим эти дары Антарктиды наружу». Так обстояло дело с теплом.
* * *
Последний луч света — тощий, прощальный — они увидели 22 апреля. Солнце лишь показало макушку и сразу скрылось — наступила полярная ночь, сначала с зарей, а скоро потянулся один сплошной черный нескончаемый холст времени. И полная темнота!
Но для жизни нужен какой-нибудь свет.
Раньше на станции горел прожектор, светились окна. Теперь все погрузилось во мрак. От дома к дому по тропинкам ходили ощупью, считали шаги, чтобы не ошибиться. Из дневника А. М.: «Темно и метель. Когда возвращался из кают-компании (по часам середина московского дня!), то маханул мимо своего дома. Где я? Ничего не вижу. Испугался. Щупал свои следы руками, как собака, на четвереньках вернулся к исходной точке… Мысленно посмотрел на себя со стороны — смешно и грустно».
Между тем были тут у людей совершенно неотложные, жизненно важные работы. Их приходилось делать в темноте, ощупью. «Мы прямо, как совы, кажется, даже зрение обострилось».
Что касается помещений, то тут поначалу на освещение пошел керосин. «Если б его наливали в снарядные гильзы — наши жилища были бы очень похожи на фронтовые землянки».
Но кто-то вспомнил об изрядных запасах парафина, хранимого астрофизиками, и пошло производство свечей! Изощрялись, кто как умел.
Шпагат — на фитиль, а форма: труба из картона, банка от порошкового молока, глубокая миска. Тут каждый почитал себя мастером, и свечей понаделали много.
Но довольными этой иллюминацией не были. Свечи коптили. (Все та же кислородная недостаточность плюс спертый воздух.) Свечная сажа плавала в воздухе непролазными хлопьями, набивалась в волосы, уши, пропитала одежду.
Сажу ложками, как пенки, снимали в баке с компотом, ловили в тарелках с супом. На покрытой сажей стене пальцем можно было писать всякие мудрые изречения. «Сморкнешься — из носа, как у дьявола, черные брызги».
Свечкам стали искать замену. Инженер-радиолокаторщик Николай Фролов, приспособив стекло от приличных размеров старой радиолампы, сделал лампу керосиновую — но тоже сильно коптила. Позже трудами великими стали вырабатывать электрический свет. Но до того благословенного дня сажа так в людей въелась,
так донял их мороз и так уже прикипела к телу одежда, что слово «баня» однажды робко, мечтательно кем-то было произнесено. Все промолчали, какая баня, когда спят одетыми и раз в день имеют возможность ополоснуть руки…
Сделаем отступленье. Баня в Антарктиде на любой станции — важнейшее учреждение.
Баня, кто понимает, и на Большой земле — радость первостатейная. В Антарктиде же баня — праздник, лечебница, наипервейшее удовольствие. Сам испытал. И наблюдал: кое-кто даже время тут меряет банями, в банный день отрывают сразу пятнадцать календарных листков, и получается вся-то зимовка: 25–30 бань.
Легко понять наших пропитанных сажей «восточников». «Тоска по бане стала просто нечеловеческой, о бане говорили уже ежедневно.
И однажды Борис Моисеев сказал: все, разобьемся в лепешку, а баня будет!»
Разбивались в лепешку Валентин Морозов и Валерий Лобанов, опять рискуя движком, варили то, что позже названо было «большим самоваром» — все та же солярная печка с рубашкой-бочкою для воды. Борис Моисеев и врач Геннадий Баранов взялись столярничать: соорудили скамейки, полок, навесили в банном чертоге двери. Ровно неделю возились при коптящих свечах. И вот желанная весть: баня затоплена!
Сутки топили печку, чтобы изгнать Антарктиду из бани. Потом стали греть воду.
Бруски каленого семидесятиградусным морозом снега не очень-то скоро тают, забирают в себя тепло. И все же час наступил, можно было растелешиться. Из дневника А. М.: «Белье черное и сами — как жители Африканского континента. Но какое блаженство! И целых три таза горячей воды на брата — мойся, стирай!
На верхней полке достойная любой бани жара, внизу же снег лежит и не тает. Но этот контраст для бани даже хорош. Свечка моргает. Воняет соляркой. Но, я уверен, ни от какой бани, ни от какого в жизни мытья подобного удовольствия мы не испытывали».
Я говорил со всеми: какой день зимовки после пожара был самым памятным? Все в один голос: «Когда заработала баня!» Были тут, казалось бы, более серьезные радости: отремонтировали, запустили найденный на свалке дизель, электричеством заменили свечную иллюминацию, приступили к работам по научной программе, подъемом флага встретили появление Солнца, дни рождения были, пробились сюда походом из «Мирного» люди. И все же в первую очередь — баня! До этого говорили с надеждой: перезимуем. Теперь уже уверены были: перезимуем! Баня была не только крайней необходимостью, она показала: многое можем сделать.
Банились первый раз 1 мая. Для каждого заготовили веселый билет-приглашенье. За стол после бани (вызов копоти!) сели в сорочках с галстуками. И в тот же день впервые после пожара устроили развлеченье. Из дневника А. М.: «Неслыханно — смотрим кино! Единодушно выбрали «Женщину, которая поет». В большом человеческом мире картину эту справедливо корили за пустоватость, а нам сейчас она в самый раз… Подводили итоги житья-бытья от пожара до бани. Чувствуем: жили и действовали правильно».
* * *
О хлебе насущном, о еде и воде… С водой в Антарктиде дело обстоит так. Вблизи побережья есть озера пресной воды, и тут проблем никаких — хоть залейся. В «Мирном» воду, помню, вытаивали изо льда — в ледяную толщу опускали электрический нагреватель и из каверны качали воду. На «Востоке» воду всегда «пилили».
Загодя, в не самое лютое время, каждому из зимовщиков полагалось напилить тысячу штук снежных блоков. Этого вполне хватало на щи, на чай, на компоты, на баню, на мытье посуды, на все остальное.
Снег заготовили, напилили и в этот раз, но пожар его съел. И теперь заготовка воды стала делом ежедневной необходимости. Снимок, который здесь публикуется, дает представленье об этой работе. И вот как его комментирует инженер-геофизик Дмитрий Дмитриев: «Мы похожи тут на блокадников. В сущности, так ведь и было — блокада. Одно отличие — не бомбят и с харчами в порядке. Мороз — 76, санки по здешнему снегу тащатся еле-еле. Но надо было идти пилить Антарктиду, без воды, как без тепла, — крышка. И это еще ничего — светло! Скверно было пилить в потемках — частенько привозили снег с сажей. Однажды сутки топили баню, а натаяли воду — из крана пошли чернила. Забавно вспомнить, тогда же мы чуть не плакали от досады».
На «Востоке» много воды идет на питье. Антарктида, все высушивая, вымораживая, с этой же меркой подходит и к человеческому организму. Обычную долю влаги из воздуха организм на «Востоке» не получает. Как в жаркой пустыне, тут постоянно хочется пить. И потому постоянно наготове был чай — растопленный снег, сдобренный ароматами тропиков. Знаменитая фраза: чай не пьешь, откуда силы будут — тут иронией окрашена не была.
А с хлебом так: ели сначала сухари, но они скоро кончились. Надо было печь хлеб. Муки много, и мороз ей — ничто. Но как пекарню наладить на керосинке? Экспериментировать взялся аэролог Иван Козорез — начал с пресных лепешек на сковородке. Ничего, ели эти проткнутые вилкой «для пышности», подгоравшие и вкусом, конечно, далекие от самаркандских лепешки, окрещенные «козорезиками». Потом обнаружилось: дрожжи мороз не убил. Стали пробовать квашеный хлеб выпекать. Получился не сразу — снизу горит, а средина сырая. Вот тогда и придумал Иван Козорез нашумевший в газетах «хлебный комбайн».
Я, полагая, что буду сейчас посвящен в секреты еще не патентованного открытия, подкатился на теплоходе к Ивану с большим блокнотом: ну-ка выкладывай все без утайки. «И вы про «комбайн»! — взмолился уже читавший статьи Козорез. Ребята хихикают, того и гляди, диплом какой-нибудь ради смеха преподнесут».
Зарисовал я пекарню: сковородка на печке слегка приподнята и поставлена на пустую консервную банку, сверху же все накрыто большой кастрюлей. В целом — что-то вроде духовки.
Агрегат немудреный, но тем и хорош, что прост.
Один недостаток был у пекарни — ничтожная производительность. Месит, квасит Козорез тесто, печет три часа, а результат — три кило хлеба. На большую ораву с большого мороза пришедших людей это как ленинградская норма в блокаду. И по этой причине пек хлеба свои Козорез непрерывно: один — на завтрак, два — на обед, два — на ужин. Всю зимовку при хлебе и состоял. Работа «не фронтовая», с точки зрения людей, пиливших, рубивших, ворочавших на морозе железо. Будем, однако же, справедливы: всякий фронт без хлеба вскорости скиснет. И потому: пекарю пекарево полагается воздавать.
И в заключение надо сказать: не хлебом единым всегда жила Антарктида. Зимовщики первых лет помнят в столовых блюдо с икрой для всех, кто желает. (К Антарктиде тогда относились, как к космосу!) Но за три десятка без малого лет рыба икру стала метать куда экономней. За это же время Антарктиду обжили так, что вполне прижилась в ней икра кабачковая.
И очень ее тут любили. Но в этот раз многие банки железные и стеклянные мороз разорвал.
Попортил мороз картошку (спасенной хватило лишь до июня), убил лук. И хотя продуктов было немало, того, что «хотела душа», было либо в обрез, либо не было вовсе. И поскольку еда в Антарктиде — фактор исключительной важности, особенно на «Востоке», особенно при такой драматической зимовке, возникли тут некоторые напряжения вокруг пищи.
Чего же особо «хотела душа»? «Хотелось кефира, картошки, свежего лука, овощей, сока.
Кое-что из того, что «хотела душа», было в наших руках: пельмени, к примеру. Но повар Анатолий Калмыков при всем желании не мог налепить пельменей на всю нашу братию. Лепили пельмени на «филиалах» камбуза и убедились: Антарктида для производства пельменей идеальное место — чего-чего, а мороза хватало».
Из дневника А. М.: «Валерий Лобанов и я улетали с «Востока» самыми первыми.
Летчики глядели на нас, как на пришельцев с того света, и спросили: ребята, а чего бы вы хотели сейчас поесть? В мечтательно теоретическом плане мы заявили: теперь бы картошки и яичницу с луком… Каково же было изумление наше, когда минут через двадцать зовут нас летчики к столу, покрытому старой антарктической картой. И что мы видим? Жареную картошку и яичницу с луком! Сразу почувствовали, что возвращаемся к человеческой жизни».
Будни
Маленький движок был ненадежен. Его берегли — давали передохнуть, заводили прогреть, сдували с него пылинки, «казалось, еще немного, и начнем приносить ему жертвы». Можно это понять: движок обеспечивал связь. Четыре раза в сутки «Восток» заявлял о себе сводкой погоды, телеграммами близким и сам жаждал вестей.
Радисты на Молодежной и в «Мирном» ждали в эфире «Восток», принимали его немедленно, поощряли объем телеграмм. Это единственное, чем можно было помочь терпящим бедствие.
«Мы были заложниками у движка. Его чиханья, его изношенные постукивания принимались как болезнь близкого, дорогого человека».
— На свалке в сугробе я сегодня откопал дизель. Завтра его посмотрим, — сказал за ужином Борис Моисеев.
Дизелями на «Востоке» не разбрасываются. И если уж дизель отправлен на свалку, то там ему место. И все же решили как следует посмотреть.
Посмотреть… Если б это был примус — принес, поглядел, выкинул, если негоден.
А в дизеле с генератором более тонны. Помножьте вес на 600 метров расстоянья от свалки до места под крышей, не забудьте, что мороз при этом 76, а воздух такой, что сердце работает на тройных оборотах. Есть трактор. Но никто никогда на «Востоке» в такие морозы трактор не заводил. Говорят, попытка пыткою и была. Стали разогревать трактор. Не факелами, конечно, как это делает тракторист где-нибудь в средних широтах при морозе в 25 градусов. Разыскали грелку для самолетов.
Зажгли в ней солярку, брезентовый тоннель подвели к трактору. Сутки грели. И начали заводить. Горемыка-трактор поддался насилию, но отозвался только двумя цилиндрами. Этой полуобморочной механической силы все же хватило протащить дизель нужное расстояние… Спасибо, трактор, ты сделал, что мог!
Теперь в дело пойдет: «раз — взяли!» На талях, с немалой смекалкой, через каждые двадцать минут согреваясь у печки чаем, затащили заиндевевший, каленный морозом списанный механизм под крышу.
Консилиум механиков и электриков показал: со списаньем машины поторопились. Но можно ль теперь ее оживить, когда поршни приржавели к цилиндрам, когда многие из деталей стали негодными? В любой ремонтной мастерской при нормальных рабочих условиях от возни с такой техникой справедливо бы отказались — мертвое дело. Тут же некуда было податься.
Я записал все этапы реанимации дизеля и генератора. Сергей Кузнецов «отпаривал» керосином к цилиндрам приросшие поршни, часами пропадал на пожарище, примеряясь, какая деталь от сгоревших машин может годиться. Борис Моисеев и Валерий Лобанов — грамотные, опытные инженеры — уходили от агрегата только поспать. Многое зависело от инженера-электрика Владимира Харлампиева.
В прошлом чья-то неопытная и неряшливая рука, ремонтируя, все перепутала в генераторе, и теперь надо было решить задачу с многими неизвестными, все заново в генераторе перебрать.
Владимир Харлампиев: «Все держалось на самолюбии и крайней необходимости».
Но пробил час испытания всех усилий!
Изобретатель Дизель, наверное, волновался меньше, когда опробовал свое детище, чем эти двадцать блокадников Антарктиды. Не сразу, почихав, покапризничав, двигатель заработал.
Не знаю, кричали «ура!» окоченевшие люди или стояли молча, как музыкой, наслаждаясь желанным гулом машины.
С этого дня многое в жизни зимовщиков сразу переменилось. Появилась еще большая уверенность в своих силах. Не надо было дрожать над единственным хлипким движком.
Долой коптящие парафиновые свечи! Может работать станок. Можно сваривать и паять. И самое главное, теперь уже можно было подумать о продолжении научных работ.
* * *
Мне трудно судить, сколь значительным был вклад в копилку науки «Востока» за эту зимовку. Ситуация тут сложилась, как при аварии на космическом корабле, не могущем какое-то время покинуть орбиту. «Перезимуйте, ребята, вернитесь живыми-здоровыми. И за то вам спасибо», — так, наверное, думали в Москве — Ленинграде. Но сами зимовщики считали важным продолжить дела, ради которых тут находились, ради которых «Восток» существует.
Правда, не все оказалось возможным. Энергоемкие исследования возобновить не пришлось.
И аэрологу Козорезу, например, волей-неволей пришлось совершенствовать хлебопечение. А магнитолог Михаил Гусев свою программу полностью выполнил. С пуском третьего дизеля (тоже раскопали в снегу на свалке!) заработала буровая установка геофизика Дмитрия Дмитриева. Нет худа без добра, уникальная возможность наблюдать человека «в суперэкстремальной обстановке» представилась врачу-исследователю Аркадию Максимову.
Образец выдержки, дисциплины, «воплощенье служебного долга» показал на зимовке метеоролог из Тарту Велло Парк. Лишь на один день (12 апреля) Велло прервал свои наблюдения. Все дальнейшее время в сутки несколько раз он пунктуально появлялся на своем полигоне. Ни единого пропуска, ни единого опозданья! Четыре раза в сутки мировая служба погоды получала известия с важнейшей точки планеты. Тех, кто знал о ЧП на «Востоке», этот ручей информации успокаивал: станция живет и работает. Полуночные сводки погоды по радио со словами — «В Антарктиде на станции «Восток» было сегодня 79» — для родных и близких зимовщиков были, конечно, тревожными. Но тревогу вызывала лишь сила мороза. Никто не знал, в каких условиях действует станция.
* * *
1982 год был для «Востока» юбилейным — 25 лет основания станции. Это давало повод вспомнить все, что тут, на «Востоке», происходило за немалое время, кто сколько раз зимовал, как проходили зимовки. Получалось: эта, юбилейная, оказалась и самой трудной.
Юбилей был отмечен. Валерий Головин подарил друзьям нарисованные им пейзажи станции. Борис Моисеев на станке наточил из бронзовой чурки медалей, а Валерий сделал на них бормашиной нужную гравировку. Был изготовлен серийно шутливо-серьезный диплом…
Антарктида между тем тоже юбилей отмечала. Рекордный для этой точки мороз ей выжать не удалось — 28 августа было «лишь» 85 градусов. Зато в августе — сентябре крайне низкие температуры держались рекордное для «Востока» время — почти двадцать дней.
И ветром тоже «порадовала» Антарктида. За двадцать пять лет впервые тут наблюдался штормовой ветер — 27 метров в секунду! К счастью, мороз и ветер тут действуют не сообща. При больших морозах наблюдается штиль. Но и 33 градуса в сильный ветер это не лучше самых низких температур. Из дневника А. М.: «При шторме сидели, как тараканы по щелям. Мне как раз «повезло» — дежурил на камбузе. Надо было напилить снегу, натаскать керосину, а я в очках».
Как уберечься от холода, если все-таки надо обязательно выходить из-под крыши? «Спасает каэшка — теплая куртка с меховым капюшоном.
Спасают унты. На голове — подшлемник, дышать надо через двойной оборот шарфа. Часто моргаешь, иначе смерзаются веки. Тут легко убедиться — природа не зря оставляет мужчинам растительность на лице: борода и усы помогают в мороз… В тепло первыми просятся ноги. Не чувствуешь ног — скорее к печке, к горячему чаю. Но не бегом, при сильном морозе бежишь, как в безвоздушном пространстве».
Можно ль привыкнуть к таким холодам? Амундсен утверждал, что нет. Однако опыт многих полярников говорит об обратном.
Привыкают люди и к холодам. Из дневника А. М.: «Погода уже теплая. Всего 60 градусов. Я не пользуюсь унтами, хожу в валенках, даже если надо работать на воздухе более часа. А Головин вчера в одних трусах «пугал Антарктиду».
Болели? Общее мнение: отделались малой кровью. Начальнику станции много мучений доставил поврежденный палец правой руки.
Палец долго, но неуспешно лечили и пришлось его все-таки ампутировать. Других серьезных болезней не наблюдалось. К врачам обращались по поводу миозитов, бронхитов, радикулитов. Но это — «семечки» для зимовки, столь необычной.
Чем объясняется это благополучие? Ведь людям, как никогда ранее на «Востоке», приходилось много работать на воздухе! Врач Геннадий Баранов: «Ну, во-первых, в Антарктиду отбираются люди крепкие и здоровые. Во-вторых, опыт двух пострадавших многому научил. И, в-третьих, встряска этой зимовки, возможно, как на войне, пробуждала защитные силы организма. Бывали случаи, мне казалось: заболеют, обязательно заболеют… Нет, проносило». Ни единого раза не заболел, не обращался к врачу якутянин магнитолог Михаил Гусев. Привычка к холоду? Может быть. Но, возможно, дело в другом: Михаил Гусев — спортсмен, гимнаст.
Здоровье его на «Востоке» — не лучшая ль агитация укреплять себя спортом!
Все на зимовке страдали расстройством сна. Это всегда тут бывало в полярную ночь. В этот раз положение усугублялось отсутствием четкого ритма работы. «Многое делать пришлось авральным порядком, а потом отсыпались». Нервное напряжение было очень высоким, «к октябрю истощили запас транквилизаторов». И запись в дневнике Аркадия Максимова в этом смысле красноречива: «Ночь до крайности всех измотала. Психологическое напряжение достигло предела, прямо ощущается взрывоопасная ситуация. Одному из наших стали мерещиться «гуманоиды». Это они-де шлют нам напасти. Мы не на шутку встревожились. Но с появлением солнца «гуманоиды» улетучились. Сон постепенно у всех наладился».
* * *
В этих суровых буднях были, конечно, светлые дни и часы. 22 июня, у полярной ночи на полпути и как раз в середине зимовки, отмечается в Антарктиде «День перевала». Все станции, как журавли ночью, перекликаются по радио, поздравляют друг друга. Теперь дело пойдет к теплу и свету, подъем на гору завершился, теперь будет с каждым днем легче, а там, глядишь, и — домой.
Но долго после пиковой точки еще тянется ночь на «Востоке», 5 августа заметили первый робкий рассвет, короткую весточку: солнце живо-здорово, и оно никого не забыло. И каждый день эта весть подтверждалась. А 23 августа все вышли встречать светило. Из дневника А. М.: «На солнце можно положиться, оно взойдет обязательно. Вышли его встречать. И оно в точном соответствии с космическим расписанием появилось. В 13 часов 30 минут все построились у флагштока. Укрепили и подняли новый флаг, прибереженный Валеркой Головиным, старый на ветрах и морозе истрепался до маленьких лоскутков. Момент — сердце разрывается от волнения. Над горизонтом — шар солнца, а тут, на мачте, подымается флаг нашей Родины. Ощущение такое, будто новая жизнь начинается.
Хороший и такой естественный тут, на «Востоке», праздник, конечно, отметили. Выпустили даже стенную газету с названьем «Горит восток зарею новой».
Еще одним праздником было сообщение: из «Мирного» на «Восток» вышел санно-тракторный поезд — четырнадцать «Харьковчанок» и тягачей с грузом. Было это 20 октября.
С того дня радист Валерий Головин каждое утро вывешивал бюллетень: сколько прошли, какие помехи в пути, что чинят, что бросить пришлось на дороге.
Поход на «Восток» — адская, нечеловеческая работа. В 1963 году я летал к такому поезду в глубь Антарктиды — возили запасную коробку передач. Пятнадцать человек на руках выхватили нас из самолета — так были рады!
Помню обветренные загорелые чумазые, однако на удивленье веселые лица. Как ставили привезенную нами запчасть при морозе 44, при сильном ветре, на высоте три тысячи метров?!
Представить себе не могу. Мы улетели, они остались. С того дня храню ощущенье: нет работы на земле тяжелее, чем эта, в походе по Антарктиде.
На этот раз поход торопился. Вел поезд Николай Филиппович Зайцев, хорошо понимавший, как ждут на «Востоке» прорыва блокады. Шли с потерями, неизбежными на этом пути. Из четырнадцати тягачей и «Харьковчанок» добрались до цели лишь десять.
А на «Востоке», конечно, ждали. По радио точно было известно, в какой день, на каком километре поход. Стали забираться на крыши: не видно ль дымков?
И вот 23 ноября дымки показались. Дымки. А потом и темные точки. С опереженьем всех прежних сроков санно-тракторный поезд пришел на «Восток». Прибывающих вышли встречать далеко за околицу. Грянули залпы ракет из самодельной двадцатиствольной «катюши». Крики, объятья… Кому непонятна эта минута! Врач Валерий Струсов: «Мы обхватили друг друга с Анатолием Филимоновым, и пока, наподобие Чука и Гека, катались по снегу, разбрызгивая по Антарктиде слезы радости, «Харьковчанка-4» самостоятельно тронулась и прошла без водителя к станции треть километра…»
Принимая гостинцы, «восточники» и походникам тоже сюрприз приготовили: «Добро пожаловать в баню!» Ничего для походника нет важнее бани в этот момент. И она их ждала с водою из чистого снега, с чаркою после пара…
Через неделю, 2 декабря, оставив грузы, уже налегке, поход отправился в «Мирный».
В этот день начальник станции Петр Астахов зафиксировал редкое для «Востока» явление: появился поморник. Птицы эти живут исключительно на побережье. Какая сила заставила поморника пролететь 1500 километров в глубь безжизненных льдов? Летел по следам поезда, подбирая отбросы, или птицам, как и людям, ведомы страсти исследователей?
* * *
В буднях было напряженное время работы. Но были часы, когда надо было себя куда-нибудь деть, чем-то занять. Чем? На этот вопрос было много разных ответов. Аркадий Максимов много фотографировал и вел дневник. Иван Козорез в паузах хлебопечения тоже изливал дневнику свою душу. Грубоватый и доверчивый, как ребенок, сварщик Валентин Морозов обладает золотыми руками в сочетании с хорошим вкусом. Это он дарил ребятам на именины ювелирной работы парусники из нержавеющей стали, африканские маски, корабли викингов.
Валерий Головин рисовал. Ученый человек Дмитрий Дмитриев прославил себя вязаньем из распущенного каната первоклассных банных мочалок. Петр Астахов любил стрелять дробью по пустым взлетающим с помощью специальной машинки банкам. Валерий Струсов находил удовольствие просматривать одни и те же цветные снимки. Уже на корабле, увидев его за этим занятием, я попросил разрешения глянуть.
На снимках был весенний березовый лес, деревенский двор с курами и гусями, на одном снимке — молодая женщина, на другом — девчурка лет четырех с веником… Любопытно, что эти снимки у Струсова часто просили посмотреть то один, то другой. И, пожалуй, излишне объяснять, почему.
Общим для всех развлечением было кино. За несколько лет на «Востоке» скопилось более шестисот фильмов. Из них «полный кассовый сбор» могли тут сделать лишь три-четыре десятка картин. Остальные — целлулоидная макулатура, которой прокат Антарктиду снабжает по принципу: бери, что дают. Но в этой особо драматической обстановке какая была избирательность, что «хотела душа» зимовщика долгой полярной ночью? Выясняя это, я вспомнил беседу с Константином Симоновым. На мой вопрос — о чем просили фронтовики, когда он, корреспондент центральной газеты, собирался в Москву? — Симонов рассказал, что в ряду прочего просили сказать «кому надо» не присылать фронту фильмы о фронте. «Мы от натуральных бомбежек чуть живы, а нам их еще и в кино». Вот и тут тоже: фильмы драматические и, пуще того, трагедийные, с разного рода бедствиями, тут не шли. При демонстрации «Экипажа», собиравшего всюду полные залы, все тут с мест повскакивали: «К черту этот пожар!
Выключай, Велло!» Зато «Мимино», например, смотрели множество раз. В числе любимых назвали ленту «А зори здесь тихие…»
— Но драма…
— Да, верно. Зато какая там баня! Помните?..
Киномехаником на «Востоке» добровольно был Велло Парк, заслуживший прозвище Киноман. Он загодя приносил и оттаивал от печки в стороне два фильма. Ежедневно оба показывал. Хочешь — смотри, хочешь — как хочешь.
Сам Велло нередко в полном одиночестве досматривал оба фильма.
Что читали? Все перечислить в ответ на этот вопрос зимовщики не могли. Сказали только: в Антарктиде об Антарктиде не очень читалось. Эти книги лучше читаются дома. Особо выделили Платонова, многие только тут его и открыли. Все прочитали Распутина «Живи и помни». И все в один голос просили сказать спасибо Виктору Конецкому за его хорошие книги о странствиях, за «Соленый хлеб», за «Рассказы матроса Ниточкина».
Ну и (каких чудес на земле не бывает!) дошла сюда, в Антарктиду, прошлогодняя публикация нашей газеты «Таежный тупик». Читатели, я надеюсь, поймут: не похвальбы ради автор решился сказать об этом. Просто очень уж любопытно: как восприняли вдалеке взволновавшую всех нас историю Лыковых? Газеты в «Мирном» зачитали до дыр, но кто-то их отложил, сберег как подарок «восточникам». И походом вместе с другими гостинцами газеты им привезли.
Читали по очереди, и, конечно, было о чем поговорить, поразмышлять. Два тупика. Две схожие и несхожие ситуации. В одном месте трагедия — добровольное от людей бегство. В другом тоже трагедия — отрезаны от людей. И стремления прямо противоположные: к людям и от людей…
— А что если б деда Лыкова в Антарктиду? Крепкий. Выдержал бы или нет?
— Пожалуй, сказал бы, что — ад, что это ему за грехи…
— А ты в который тут раз?.. В четвертый. И опять, поди, будешь проситься?
— Что сделаешь, тянет «белый магнит»…
На борту теплохода я не только расспрашивал. Ответил на множество разных вопросов.
Люди очень скучали по всему, что делалось в мире, пока они вдалеке зимовали.
Люди
Сейчас они разъехались по всей стране. Большинство — ленинградцы. Но двое живут в Архангельске. По одному — во Фрунзе, Тарту, в Москве, Якутии, Красноярске. Доктор Геннадий Баранов после отпуска будет принимать своих пациентов в маленьких Боровичах Новгородчины. Такова география жизни.
Возраст тоже неодинаковый. Самому старшему, начальнику станции, Петру Астахову — пятьдесят, младшему, Петру Полянскому — двадцать пять. Большинство — новички в Антарктиде. Четверо были в ней во второй раз: двое в третий, а один — в пятый.
У каждого своя судьба. И все двадцать навсегда связаны тем, что пережили вместе.
Там, на «Востоке», они даже внешне походили один на другого. Вот как на этом публикуемом снимке. Каждый может сказать: это я.
На фотографии, сделанной на борту теплохода, они уже другие. Уже в городском платье. Успели даже загореть. Об Антарктиде напоминают лишь бороды и усы, да еще кое у кого седина не по летам ранняя. По лицам можно судить о характерах, хотя, когда в редакции снимок рассматривали, ошибались в характеристиках.
Рассматриваю лежащий передо мной снимок. Какое лицо наиболее утомленное? Пожалуй, вот это, с бородкою клинышком, — повар Калмыков Анатолий. На корабле я долго его пытал про варку щей-борщей в Антарктиде, а он в разговоре то и дело сворачивал на рассказ о семье, о работе своей в Ленинграде. Видно было: соскучился. Я очень обрадовался, увидев в Одессе его в объятьях жены и двух ребятишек.
Причем повар, как полагалось в тот важный момент, на возвышении стоял, под флагами.
Но жена и дети не выдержали, подбежали к трибуне, запустили руки в рыжеватую бороду и что-то очень дорогое для сердца полярника говорили, говорили, вызывая вздохи и слезы сочувствия у всех стоявших перед трибуной.
В Антарктиду поваром ленинградский профессиональный слесарь попал, сам он сказал, «как кур во щи». Была у слесаря слабость — кухарил. Сначала дома, потом, чтобы устроить сынишку в лагерь, взялся там помогать. Позже на поварские курсы подался и работал в лагере уже «поваром натуральным». И вздумалось человеку испытать любимое свое дело не где-нибудь — в Антарктиде.
Три фигуры в этом краю считаются наиважнейшими — радист, механик и повар. В годы первых экспедиций поваров сюда приглашали из ресторанов, причем из лучших. По сию пору живут в Антарктиде легенды о кулинарных фантазиях этих ребят. Чудеса делали! Ныне ресторанных асов романтика Антарктиды почему-то привлекать перестала. Но чудес от повара ждут по-прежнему, ибо две только радости доступны тут человеку — еда и баня.
Не знаю, что вышло бы в эту зимовку у тонкого ресторанного мастера, но повар Калмыков Анатолий был на «Востоке» надежным, изобретательным, безотказным. Кроме похвал, перепадали ему и ворчания — все сносил. И всю зимовку три раза в день в тесноте на керосиновой печке на двадцать ртов было у него: первое, второе и третье. «И тут не то, что в кафе каком-нибудь городском — одно меню на полгода, тут надо было разнообразить, изобретать и действовать без оплошки — потому как нет ничего свирепее промерзшего и голодного мужика», — улыбается повар. В анкете на мой вопрос: «Чему научила тебя Антарктида?» — Анатолий Калмыков написал: «Терпенью и чуткому отношению к людям, уменью прощать минутные вспышки и слабости».
Таков один из новичков Антарктиды.
О каждом из двадцати мне хотелось бы рассказать. Каждого эта зимовка сурово проверила и чему-нибудь научила. Но должен признаться, не со всеми на теплоходе успел как следует побеседовать. А Велло Парка, например, и вовсе не видел, он остался в Антарктиде еще на месяц метеорологом на теплоходе «Профессор Визе».
Факт этот сам за себя говорит. После всякой зимовки, после этой особенно, сердце рвется домой. Но хладнокровный, уравновешенный Велло сказал: «Ладно, надо так надо…»
Вот на снимке моем в самом заднем ряду стоит Валерий Лобанов. О нем говорили, как о самом трудолюбивом, — «свое делает и чужое прихватит». Он и в анкете на первое место поставил труд: «Качество всего, что ты сделал. Антарктида проверяет сурово и беспощадно. Тут нельзя абы как, тут все должно быть надежно. Расплатой за небрежность или халтуру может быть жизнь».
«Тут в дело идет все полезное, чему успел научиться до этого», — мог бы сказать Геннадий Баранов, получивший тут, на «Востоке», лестное прозвище «терапевт-плотник». Школа строительных студенческих отрядов для Геннадия не прошла даром. Уменье держать в руках молоток, гвоздь, топор оказалось не менее важным, чем опыт врачебный.
«Оглянувшись назад, могу сказать: во многом я был зеленым до Антарктиды. Теперь чувствую: многому научился и не только в профессиональном смысле, но, главное, в понимании людей, их возможностей и своей ответственности. Прожитый год смело можно посчитать за два, а то и за три», — Сергей Касьянов, механик.
Это все говорят новички, впервые узнавшие Антарктиду. И любопытно было почувствовать: трагизм всего, что случилось, они восприняли как-то иначе, чем ветераны: «Ну говорили, что в Антарктиде трудно. Убедились — действительно трудно».
Такая точка отсчета жизненных трудностей очень важна, и особо возмужавшими, как мне показалось, возвращались домой два человека, совершенно не схожие ни внешностью, ни характером, ни образом всей предыдущей жизни. Когда из Стамбула мы шли по Босфору, на палубе теплохода я снял их стоящими рядом. И могу сейчас вглядеться в их лица. Совершенно не схожие! Один степенного вида очкарь-профессор, корректный, вежливый, несколько замкнутый. Это инженер-электрик Владимир Харлампиев. Другой — механик Сергей Кузнецов — похож на озорного мальчишку. Со всеми свой человек, весел, задирист, хотя, как мне показалось, сам к задирам не очень терпим и обидчив. Имеет два прозвища. За умелые руки и редкое трудолюбие — Макарыч. За щуплость и маленький рост (похудел на зимовке на семь килограммов) — другое очень веселое прозвище. Сергею тридцать. За словом в карман не лезет. На мой вопрос: «Усы добыл в Антарктиде?» — выпалил: «Я, Михалыч, с усами родился!» Всему «Востоку» на теплоходе Сергей объявил, что сразу по приезде в Архангельск намерен жениться. Из Стамбула он вез невесте подарки.
Себе купил экстравагантную черную куртку с орлом на спине. Если куртку надеть наизнанку, она становится белой и на спине птица уже другая. Сергей был очень доволен покупкой, ждал одобрений и, конечно, их получал, не замечая иронии и улыбок.
Владимир Харлампиев рос в Ленинграде в интеллигентной семье единственным сыном.
Думаю, не без значительных колебаний решился он покуситься на Антарктиду. Допускаю, вопрос возмужания, жизненной школы имел существенный вес, когда принималось решение…
Сергей Кузнецов рос в Архангельске, в семье рабочего. Вырастал девятым ребенком и, понятное дело, небалованным. «Семья у нас вся техническая: три сестры — инженеры, шесть братьев — механики и шоферы». Сергей с восемнадцати лет на море. Исходил сначала холодные воды, потом плавал и в теплых. «Мое рабочее место — в трюме возле машины. Машина всегда сверкала, и от этого в трудовой моей книжке благодарностям просто тесно». Любит морской механик слегка прихвастнуть, но делает это в высшей степени простодушно, с правом человека, для которого труд — это жизнь, который много всего успел повидать и уверен в себе.
В том, что выдюжил на «Востоке», ничего особого он не видит. Так и должно быть, Кузнецовы — крепкая кость.
У Харлампиева все иначе. Он признается, что испугался всего, что случилось. Испугался, что не готов к неожиданно вставшим трудностям, испугался, что окажется слаб и будет унижен своим положением. Мы говорили об этом с Владимиром много ночных часов. Я покорен был искренностью и деликатностью этого человека. Чувствовалось: он счастлив, что все сумел одолеть, что ни в чем слабость не показал, что был на уровне всех остальных, хотя, несомненно, было ему труднее, чем всем, уже из-за одних только его очков. (Посмотрите на публикуемый снимок и представьте, что человеку надо было еще и очки надевать!) «На морозе очки в мгновение индевели, а снимешь — сразу слепой. Только самый чуткий из всех, Борис Моисеев, понимал особые мои трудности и, чем мог, облегчал».
Профессионально Владимир Харлампиев заслужил всеобщее уважение. Сергей Кузнецов: «Володька сделал все возможное и невозможное. Пять раз перебрал генератор — и он заработал!» Сам Владимир об этом деле сказал: «Было не только позарез нужно, было потрясающе интересно добиться нужного результата. Возможно, первый раз в жизни я очень остро почувствовал элемент творчества».
Ответы Владимира на анкету — «Чему научила тебя Антарктида?» — мне показались самыми интересными.
1. Понял, насколько свойственно для обычного человека недооценивать свои возможности. Если бы перед поездкой я узнал, что мне предстоит сделать, через что пройти, то никогда не поверил бы, что смогу все это.
2. Еще раз убедился в правомерности истины о том, что человек познается в беде. Даже обычная зимовка на «Востоке» достаточно трудна, но так хорошо узнать друг друга нам позволили лишь неожиданности, которых было хоть отбавляй.
3. Научился ценить жизнь, те большие и маленькие радости, которыми тут она изредка оделяет.
4. В какой-то степени изменились взгляды на многие жизненные явления, что-то отошло на задний план, что-то выступило вперед, но самое главное, что эти изменения произошли (и происходят еще) не в худшую, кажется, сторону.
5. Научился видеть в людях основное, не концентрировать внимание на мелочах.
* * *
Лидер? Да, он, конечно, немедленно обнаружился, как только люди оказались у грани опасности. В такие минуты люди, как к магниту, тянутся к человеку, не потерявшему голову, к человеку, решения которого безошибочно верные, «к человеку, с которым я сразу почувствовал: не пропадешь», — сказал самый молодой из «восточников» Петр Полянский.
Таким человеком оказался инженер-буровик Борис Моисеев. В редакции я предложил друзьям-журналистам по снимку определить лидера. Все ошиблись. Я и сам обнаружил Бориса в крайнем заднем ряду — еле виднеется за плечами друзей худощавая его фигура. Один из хорошо знающих инженера ребят сказал: «В обычной обстановке Борис всегда вот такой. Застенчив и скромен до крайности. Таким в жизни достается обычно самый постный кусок. В обычной жизни в лидеры он не проходит». А там он был подлинным лидером. С самой первой минуты драмы. Это он, точно оценив ситуацию на пожаре, крикнул: «Ребята, немедленно вниз — крыша сейчас провалится!» Сам он спрыгнул последним. Это он сразу же вспомнил — на буровой есть забытый движок — и побежал его заводить. Движок нуждался в наладке. Борис все сделал, и движок заработал. Борису принадлежит идея спасительных печек. И это он, обнаружив на свалке дизель, сказал: «Ребята, чего бы нам это ни стоило, — восстановим!» Омертвевший на морозе трактор ухитрился завести он, и дизель удалось вытащить к месту ремонта.
Баню построить Борис настоял, предложил под нее жилую свою комнатушку, «был прорабом» на этой жизненно важной стройке…
Тут нет возможности перечислить все, что придумано, предложено и сделано руками инженера-буровика в критические моменты зимовки. Делая записи, я спросил у ребят: все точно, не перехвалим? Сказали: все справедливо!
«Борис Моисеев — талантливый, грамотный инженер. Хорошо владеет токарным станком, прекрасный слесарь, электрик, хорошо разбирается в дизелях. И опыт — пятый раз в Антарктиде!» Это слова человека, делившего с инженером все технические заботы.
Возможно, этих забот и довольно, чтобы люди в критический час к тебе потянулись? Говорят: нет, только этого мало. И добавляют вот что:
«Абсолютной честности человек… За самое трудное берется первым. Пока не закончено дело, не успокоится. Не ждет похвал… Человек мягкий и добрый. Не дожидается, когда попросят помочь, сам видит, где трудно, и без слов помогает… Ничего — очертя голову: сначала подумает, потом делает. Обязательно посоветуется. И тебе посоветует, но мягко и не обидно…
Иногда нужно, чтобы с тебя не только спросили, но поддержали, поняли, вошли в твое положение. Борис и это умеет… Верит в людей. Ему всегда хочется, чтобы все было хорошо. И сам он для этого делает все возможное. Его любимое обращение: «Мужики!..» Любимый тост за столом: «За любовь!..»
Таков лидер. Такие качества ценят люди в сложной, критической обстановке.
С Борисом Сергеевичем Моисеевым, сорокадвухлетним инженером Ленинградского горного института, я говорил уже перед самым приходом в Одессу. В каюте сидел худощавый стеснительный человек, не склонный к пространному разговору о пережитом. Сказал: «Было трудно. Невыносимо трудно. Особо, думаю, новичкам…»
Мы пили чай, говорили о том о сем — о Стамбуле, о Чукотке, где когда-то Борис работал, о пяти поездках его в Антарктику. И неизбежно вернулись потом к этой последней зимовке. Я много о ней узнал от Бориса. Приведу тут вопросы из разговора и ответы на них.
— Что все-таки было труднее всего — ночь, мороз, удаленность, крайняя неустроенность быта?..
— Для меня мучительным было возникшее напряжение в группе. Но эта трудность закономерна. У всех ведь характеры, свои вкусы, привычки, разные представления о жизни.
И все оказалось тут на виду, обнажилось и обострилось. Были у нас и ошибки. Не обижайтесь, разбор их для прессы не предназначен. Сами все разжуем в Ленинграде…
Коснулись в беседе средств, помогающих разрядить обстановку. Борис Моисеев: «Средства эти известны: мудрость, терпение, юмор…
В этот раз я как-то особенно ощутил отсутствие среди нас Василия Теркина. И, пожалуй, тут, на «Востоке», понял всю мудрость и жизненность главной поэмы Твардовского. В трудных длительных испытаниях крайне нужна большой прочности, неунывающая, находчивая, всех притягивающая натура».
— Сами не пробовали расшевелить ребят?
— Смешно сказать, пробовал. Но чего не дано — того не дано. Теркиным надо родиться.
— С кем работалось легче всего?
— Если настаиваете, назову врача Геннадия Баранова и радиста Валерия Головина. Эти ребята-по мне. Прямые, искренние, работящие, очень надежные. Такие — достойная смена нам, старикам, в Антарктиде.
— А поедут, не напугала ль зимовка раз навсегда?
— Не думаю. Отбор естественный существует, конечно. Без пережитых трудностей кое-кто, однажды побывав в Антарктиде, больше туда не просится. А пережитые трудности, по моим наблюдениям, человека лишь закаляют…
В ответах ребят на анкету эта мысль человека, пять раз побывавшего в Антарктиде, подтверждается. Михаил Гусев: «Осознал: максимальное удовлетворение от работы получаешь, выполняя ее в экстремальных условиях.
Ни о чем не жалею!» Иван Козорез: «Многому научился. И если суждено еще побывать в Антарктиде, то колебаться не буду — «Восток»!
Петр Полянский: «Соберусь ли еще? Это решат домашние обстоятельства. Что касается моих устремлений, то Антарктидой я заболел». Валерий Головин: «Если меня пошлют, поеду. И попрошусь на «Восток».
Такие они — «восточники».
«А надо ли туда ехать?»
Древнейший вопрос: надо ли с риском для жизни куда-то плыть, ехать, идти? Ответ тоже древний. В латинском отчеканенном изречении он звучит так: «Плавать по морю необходимо.
Жить не так уж необходимо». Эта старинная мудрость предполагает сознательный риск во имя открытий, познаний. На том стоит человек. Иначе по сей день мы бы думали, что Земля наша плоская, как нижняя часть хлебного каравая.
Антарктика. Антарктида (это одно и то же)… Не так уж давно никто не знал, что она существует. Во времена молодого Пушкина, в 1819 году, из Кронштадта, в далекое плавание отправились два русских парусника «Восток» и «Мирный». (Название нынешних антарктических станций — благодарность потомков тем, кто считал: плавать по морю необходимо!) Это была не первая попытка проверить предположение, что где-то на карте, в самом низу, должна быть земля.
Найдя Австралию, морские скитальцы стремились увидеть, а что же там дальше на юге. Но Земля туда не пускала. «Риск, связанный с плаваньем в этих покрытых льдами морях в поисках южного материка, настолько велик, что я смело могу сказать: ни один человек никогда не решится проникнуть на юг дальше, чем это удалось мне. Земли, что могут находиться на юге, никогда не будут исследованы». Сказано сильно и кем — Джеймсом Куком, знаменитым путешественником, открывателем, прославленным капитаном! Тем значительней подвиг двух капитанов российских — Фаддея Беллинсгаузена и Михаила Лазарева. (Две нынешние станции в Антарктиде носят их имена.) 16 января 1820 года русские моряки увидели ледовую землю, Антарктида существовала!
751 день были русские моряки в плавании, из них 100 дней — в антарктических льдах.
Любой нынешний капитан, знающий все коварства южного льда, снимет шапку перед подвигом «Мирного» и «Востока» — парусные суда, лишенные маневренности нынешних кораблей, в любой момент могли оказаться в ловушке. Между тем корабли обогнули всю Антарктиду, девять раз приближались к ее берегам и в общих чертах определили размеры и контуры континента. Немецкий географ Петерман писал: «За эту заслугу имя Беллинсгаузена можно прямо поставить наряду с именами Колумба, Магеллана…» Таков начальный вклад нашей страны в исследование Антарктиды.
Ледовый континент после его открытия осторожно, но непрерывно стали «ощупывать». Однако он долго оставался «терра инкогнито», землей неизвестной, казавшейся воплощением всех опасностей. (Названье материку придумал англичанин Мерей: Антарктида — «лежащая против Арктики».) Лишь в 1895 году люди впервые ступили на материк. То были норвежцы, капитан Кристинсен и четверо его спутников. Их вылазка длилась считанные часы. Но все всегда начинается с первого шага. Шестнадцать лет спустя пять норвежцев и пятеро англичан двумя группами, соревнуясь, решили двинуться в глубь Антарктиды и достичь ни много ни мало — Южного полюса.
И они достигли его. Они увидели материк Антарктиды. Их впечатления? «Великий Боже, какое ужасное место!» — записал Роберт Скотт, возглавлявший экспедицию англичан, погибшую на пути с полюса.
Место действительно самое неуютное на Земле — суровая, безжалостная, ледяная пустыня. Достойно ли это место внимания человека? Излишний вопрос. Уж коли мы покусились узнать, что представляет собою Луна, как выглядят, «чем дышат» Венера и Марс, то Антарктида — огромная часть нашего дома, Земли, — неизбежно должна была стать объектом тщательных изучений. И ни в каком другом деле народы не проявили столько согласия, солидарности, взаимовыручки, помощи, целенаправленных общих усилий, как в изучении Антарктиды.
* * *
Редактор
Редактор-составитель
Дизайн-макет
Корректоры
Верстка
Подписано в печать 04.12.2014.
Формат издания 60x84/8. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 10. Заказ № 107544.
Издательский дом «Комсомольская правда».
125993, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23.
Адрес для писем: kollekt@kp.ru
Отпечатано в типографии «PNB Print», Латвия