Снова в Норвегии осень, и снова Кристиания[2] чудно как хороша, краше нет в мире столицы. Всего несколько погожих сентябрьских деньков — и город не узнать. Он преображается. Лето еще не совсем забыто, люди еще полны сил и энергии, умиротворение царит в умах и сердцах, а над фьордом по утрам высокое чистое небо сверкает голубизной надежды и ожидания, и гряды холмов вырисовываются вдруг так четко, будто являются из самой вечности… Ах, какое это счастье лицезреть Кристианию в такой вот день! Роскошные кроны деревьев шелестят листвой позади деревянных оград. И потом эти синие вечера… Несказанные. Необъятная синь осенней ночи проникает в город и нависает над его просторами. Кристианию словно заколдовали. Город-сказка, город-мистерия. Как никогда раньше чувствуешь именно теперь, что это город. В том смысле, что он — творение, создание, дело человеческих рук и человеческого ума. Отсюда проистекает это странное ощущение прочности и незыблемости. Город невелик, но расположен в центре плодородного края, и на фоне его, через воздействие контрастирующих факторов он воспринимается как настоящий, да, настоящий большой город.

В эти незабвенные дни и недели сентября город затихает, кружит как бы нехотя на пороге зимы. Нелюдимость и замкнутость, обычные для жителей северных областей, сломлены. Город как бы успокаивается, каждый готов поделиться с другим своим счастьем. В сентябре видишь только улыбки. Войдешь в магазин, и продавец тут же покидает свой прилавок и поспешает к тебе навстречу, позабыв о торгашеских интересах. Дыхание передается из уст в уста. Да, кажется, будто удары судьбы обходят двери бедняков, а разносящий счета посыльный улыбается и приветливо здоровается. Такое чувство, будто начинает действовать некий неписаный закон, обязательный для отдельного человека и для всех вместе. И еще один штрих. Амур снова достает стрелу из колчана и натягивает тетиву. Она предназначена для тех, кто не гонит от себя эрос с первой весенней ласточкой.

В эти райские дни золотой осени, однако, растет также страх перед одиночеством. Капля боли, отравляющая благостное состояние. Древний страх живет здесь на севере. Боязнь одиночества приходит всегда, когда дело идет к осени. Стоит всмотреться в синеву ночи — и ты увидишь человеческий след на траве, покрытой инеем. Стоит чутко прислушаться — и ты услышишь как бы осторожные взмахи веслами вдоль берегов… Мужчина мечтает заполучить к себе на зиму женщину, а женщина — мужчину… И пока стоят эти благословенные осенние дни, продолжают надеяться.

Народ толпится на городских улицах. Не только пенсионеры ходят и ходят без устали, пока костлявая однажды не остановит их и не приберет к рукам. Нет. Многие прогуливаются по набережной, в гавани, реже кто поднимается на высоты Холменколлена или заглядывает в район Акер. Был ли кто в осенний вечер у Бьёрвика и видел ли, как тоскуют там шхуны? А эти синие резкие тени осени, которые завораживают… Тогда с полным правом можно говорить о мистике города, тогда только замечаешь, что ты живешь в старом городе. Порт, механические мастерские, шхуны, складские помещения, подъемные краны и чуть поодаль в маслянистом расплывчатом отражении странные красные пятна: рябина, что растет наверху на Екеберге, отражается…

Но вот подул ветер. Южный ветер надвигается медленно, постепенно, волоча за собой к фьорду тяжелые светло-серые тучи и останавливая стремительный бег сопок. Наступают холодные вечера, небо грозно темнеет, нависает чугуном над каждым блаженным духом. Ах, как все неожиданно, вмиг, меняется! В походке людей появляются торопливость и беспокойство, а во взглядах просматривается враждебность. Редко теперь увидишь у кого синеву осенних ночей в глазах. Умные головы понимают, что золотые деньки на исходе, скоро совсем исчезнут. Сильные ощущения сплачивают людей, теперь же каждый сам по себе, город как бы медленно, но распадается. Грядет великое чувство одиночества. Один одинок в силу своего характера, другой обделен судьбой, третий страдает от житейских забот и так далее до бесконечности. Страх волнами прокатывается по городу. Но пока листва не опала с деревьев, ищут…

Однажды поздней осенью Вильгельм Лино познакомился с Лаллой Кобру, он познакомился с ней на вечере у адвоката Дебрица. Она оказалась его соседкой по столу, что было весьма и весьма странно. Хозяйка дома исполняла обязанности распорядительницы домашнего празднества, Лалла Кобру приходилась семье адвоката дальней родственницей, кроме того, ей было всего лишь тридцать лет, и она была вдова.

Странность заключалась в том, что Вильгельм Лино, который в частной жизни обычно не знался с коммерсантами, пришел на этот вечер к Дебрицу. Потом были приглашены дамы, а фру Лино, камергершу, не пригласили. Начиналось все так: Дебриц принадлежал к числу молодых и тщеславных адвокатов в столице, и ему поручили заняться сбором средств на строительство фабрики в одном городке с медными разработками. Действовали осторожно, сначала обратились к Вильгельму Лино, а затем сразу же к Герману Лино и предложили ему место в дирекции. И странное действительно произошло — Лино подписался на покупку акций, тем самым впервые приняв участие в предприятии, не имеющем прямого касательства к делам собственной фирмы.

Вильгельм Лино просил, конечно, дать ему время на размышление. Необходимо было выяснить отношения с сыном, его позицию. Герман хотел во что бы то ни стало получить предложенное ему место в дирекции, ведь впервые в жизни к нему обратились с просьбой и умоляли. В конце концов, Вильгельм Лино сдался и подписался на большое количество акций. «Местнический патриотизм одержал в нем победу», — утверждали некоторые. «Нужно, чтобы жизнь била ключом в каждом уголке страны», — любил говорить Вильгельм Лино.

Принятое решение, однако, далось ему нелегко. Но теперь он радовался, ибо воочию убедился, что дом Лино пользуется уважением. Как только он поставил свое имя на бумаге, сразу же, в течение нескольких дней были собраны и другие подписи. К тому же переговоры происходили, когда осень проявила себя с наилучшей стороны, у него был один из «нормальных периодов», терпимое настроение, и в обхождении с людьми он был поэтому значительно учтивее, нежели обычно. Правда, он чувствовал себя отчасти стесненно, беспокоился, что присутствующие знали о его личной жизни. Но вокруг него все равно увивались: много незнакомых лиц, ему было интересно. И Дебриц был настоящий парень из Кристиании, остряк, шутник, напичканный разными историями, он мог кого угодно взбодрить. Во всем его существе была некая дерзость, которая нравилась Лино, угадывался также прирожденный талант разбираться в обстановке, в людях, и он во всех отношениях выказывал такт, который Лино принял за проявление благородства.

Итак, по случаю удачного завершения дела Дебриц устраивал этот вечер. Из присутствующих в основном были его друзья, организаторы нового предприятия. Они неплохо потрудились для проведения в жизнь задуманного проекта, сулившего немалые барыши, и с полным правом теперь могли позволить себе веселиться и отдыхать. Еще один немаловажный факт в этом событии. Незадолго до званого обеда Дебриц побывал в конторе у Лино и рассказал ему несколько забавных анекдотов. Лино смеялся и потешался от души, настолько увлекся, что предложил Дебрицу в награду за шутки монетку в 5 эре, и вот тогда Дебриц решает пригласить Лино к себе на праздник, но одного, без фру Лино, и старик соглашается! И когда Дебриц спускается по лестнице, удивленный согласием камергера, он говорит: «Черт побери! Толкнем к нему за стол Лаллу, посмотрим, что получится!»

Общество собралось отменное. Бравая компания, большинству гостей не исполнилось еще и сорока лет. Многие дамы были в возрасте Лаллы. У некоторых кавалеров была заметна благородная седина на висках. Несколько молодящихся господ, из тех, которые никогда и никому не отказывают, считая обязательным свое присутствие на вечеринках. Много супружеских пар, именно они задавали тон празднеству. Уверенные в себе, честолюбивые люди, с большим стажем супружеских отношений, в хорошем и плохом смысле. Праздничная атмосфера давала возможность забыть о личных невзгодах, о повседневных делах, о детях — это был праздник зрелости.

И в центре происходящего находился Вильгельм Лино, а его соседкой по столу была Лалла.

Фру Дебриц была дамой лет тридцати пяти, с роскошными формами, возможно, слегка полноватой для своих лет, но зато с ослепительно белой кожей. К сожалению, у нее был один недостаток — она косила на оба глаза. Выручило искусство эскулапов, они научили ее смотреть на людей прямо, во всяком случае, некоторое время. Такая дама, конечно, не могла отдать камергера вдовствующей Лалле, не обронив, как бы невзначай, несколько колких замечаний — уста, произнесшие их, были неприятны.

Когда муж сказал ей о своем решении, она запротестовала, но Дебриц настоял на своем, несколько слов, всего несколько слов… Они поворчали, на том дело закончилось. Фру Дебриц указала Вильгельму Лино на его даму и сказала: «Знаете ли, камергер, собственно говоря, я должна быть вашей дамой, но мой супруг категорически воспротивился, он определил для вас фру Кобру. Потом, разве я могу равняться с такой соблазнительницей мужских сердец!»

И тут ее взгляд скосился. В комнате стало тихо, все смотрели в сторону Лино и фру Дебриц. Настоящая немая сцена. Вильгельм Лино вздрогнул, когда услышал это — «соблазнительница мужских сердец». Перед ним стояла молодая Лалла Кобру, молодая женщина, как казалось ему. Один художник, увидев ее однажды и узнав, что у нее двое детей, воскликнул: «Теперь я верю в непорочное зачатие!» Ее лицо ничем особенным не отличалось, но оно было достаточно привлекательным — нечто необычное было в глазах, в очертаниях носа. Волосы — темные, с коричневато-каштановым оттенком, но многие помнили ее блондинкой; форма головы; внешность неброская, одна сплошная невинность! Она не протестовала против этого выражения — «соблазнительница мужских сердец». Только слегка смутилась и покраснела. Но фру Дебриц сказала: «Камергер, как не стыдно, ни единого любезного слова на прощанье. Ну скажите же, ради Бога, что вам будет недоставать меня».

— Не смею, фру!

Вильгельм Лино поклонился Лалле Кобру. Слова он произнес насмешливым тоном, но в его поклоне заключалось старомодное рыцарское преклонение пожилого мужчины перед молодостью и красотой. Дебриц спас ситуацию, отпустил несколько острот, и все пошли к столу.

Лалла Кобру сидела молча и не участвовала в общем застольном веселье. По правую руку от нее находилась фру Дебриц, по левую, замыкающим, Вильгельм Лино. Она была меланхолически настроена. Просто сидела, безучастная ко всему на свете. Ушла в себя. Уставшая, внутренне опустошенная, у нее был плохой период в жизни, накопилось всего понемногу — мешанина странностей. Печальная, горделиво-печальная сидела она и наблюдала.

Вильгельм Лино давно не был в таком обществе. В повседневной жизни он относился не особенно дружелюбно к людям, но здесь он столкнулся с небывалым праздничным радушием… Поразительно, неожиданно для него, и он принял это радушие без оглядки. Скрытая потребность в общении с людьми, потребность веселья, чего-то нового и небывалого захватила его, и, когда подали десерт, он встал и поблагодарил за великолепный ужин. Он так расчувствовался, что не смог закончить свою речь и стал заикаться. Но ему помогли. Несколько господ встали и высказали то, что он думал, правда на иной манер, в грубоватой форме, однако он только улыбался и говорил: «Да, да!»

И женские голоса тотчас не заставили себя ждать: «Ах, какой он милый!» И даже поглаживание по голове он снес терпеливо. Он растрогался, размягчился, как воск.

Лалла Кобру слушала его внимательно, уловила скрытую горечь в его неуклюжей речи, и она удивилась. Она почувствовала ум. Равно как и другие, она знала курсирующие о нем слухи, «молву» о нем. Но не все ли равно, он был нечто!

Мужчины были красочно-нарядно декорированы. Давно уже вышло из моды надевать ордена и прочие знаки отличия на частные обеды и вечера, однако фру Дебриц настояла — ордена годятся для праздников! И она была права. Ордена прекрасно гармонировали с благородной сединой на висках, они как бы дополнительно подчеркивали достоинство тех, кто обладал ими. Но было нечто скучное в этих украшениях, они собственно не выделяли, а уравнивали всех. Орденоносцы выглядели братьями-близнецами. Орден на фраке имел еще одно примечательное свойство — он непроизвольно притягивал к себе взоры. Разве позволительно смотреть в глаза человеку с таким украшением? Может быть, как раз поэтому дельцы стремятся заполучить знаки отличия?..

Вильгельм Лино, кажется, индифферентно относился к наградам. Внешним видом он скорее походил на профессора, не придававшего большого значения этой мишуре, однако весь фрак у него был украшен. На одной цепочке слева висело несколько орденов, но даже блеск звезды Святого Улава (она сверкала подобно солнечному свету в летний день на воде) не мог придать его лицу выражение беззаботного веселья, торжественности, временного легкомыслия, внешней игривости господина высокого положения, служащего образцом, или нечто в этом роде.

Вопрос об орденах обсуждали также за кофе, и странно, что почти все с большим рвением участвовали в этой дискуссии. Лино сказал одному из гостей, бывшему без регалий, но мечтавшему однажды получить их: «Я дам вам свои». И он дал ему несколько, ведь у него их было в избытке. Большая звезда Святого Улава нашла себе пристанище на груди Дебрица. Так или иначе праздник удался, и было далеко за полночь, когда гости стали расходиться…

Лалла Кобру должна была ехать в карете камергера Лино, им было по пути. Она жила на аллее Бюгдё. Они вместе покинули тепло гостеприимно освещенного дома и вышли в сентябрьскую ночь. Дул ветер. Дебриц жил на улице Парквейен, недалеко от королевского замка. Листва с деревьев в парке кружила по тротуару, угрожающе шелестя по брусчатке. Они стояли, все еще находясь в плену праздничного настроения, и вдыхали прохладу ночи. И Вильгельм Лино рядом с молодой женщиной! Может быть, это был его единственный и последний праздник в жизни… В нем вспыхнул лучик надежды, который тотчас же погас в мучительном порыве раскаяния. Они сели в карету, карета быстро покатила и остановилась перед домом на аллее Бюгдё, где Лалла Кобру снимала квартиру. Он помог ей выйти из кареты. Пока они ехали, они почти не говорили, почти не обменялись ни словом. И сейчас они снова стояли и слушали осенний вой ветра, молчали. Напряжение росло. Поздняя ночь, нечто ранимое, тоскливое, кровоточащее…

Мимо прошел общий знакомый. Лино тотчас же поспешил сказать: «Сожалею, фру, что люди видели нас вместе в столь поздний час!»

Он выглядел таким беспомощным и подавленным, что она непроизвольно почувствовала к нему сострадание: «Почему, мой дорогой камергер, что вы хотите этим сказать?» Он не ответил, как будто не слышал ее слов, и она продолжала: «Заверяю вас, камергер Лино, у меня было много друзей-мужчин, но никогда мне не было так спокойно, как сейчас с вами. Мне кажется, будто я нахожусь за каменной стеной».

Она стояла и держала его руку в своей, как бы прощаясь, и она поняла, что ее слова обрадовали его, словно электрический ток прошел по его руке. Не нашедшее выхода буйство празднества неожиданно прорвалось в ней, и она сказала: «Поднимемся ко мне и выпьем вина, камергер, поболтаем немного».

Ему сразу припомнились многие подобного рода ночные приглашения былых дней. Он пребывал в нерешительности, не знал, что думать и что делать, вновь затеплилась надежда. Ей же показалось, что он был как бы расстроен, когда сказал «да». Он велел кучеру ехать домой.

Он поднимался по лестнице осторожно, стараясь по возможности не шуметь. В прихожей он был неловок, и она помогла ему снять пальто и бросила его на вешалку, сняла шляпу и швырнула ее наверх: «Вот так!» Было темно, она приложила палец к губам и прошептала: «Ш-ш-ш-ш-ш». Он окончательно растерялся, но она взяла его за руку и повела за собой, в коридоре, однако, остановилась. Двери в одну из комнат были открыты, там виднелись детские кроватки.

Она отпустила его руку и вошла в комнату.

Она стояла возле одной кроватки, там лежал ее любимый ребенок, стояла, погрузившись в благоговейное раздумье… Так ведут себя обычно после вечеринок, особенно в детской. Она наклонилась к ребенку, хотела поцеловать, но, прикоснувшись губами к детской щеке, почувствовала неприятный, исходивший от нее винный запах, и она отшатнулась. Потом ей стало больно, оттого что она как бы предпочла одного ребенка другому, лежащему в другой постельке. Она подошла к кроватке, где лежала маленькая девочка, и снова погрузилась в благоговейное состояние, однако, не преминув злобно прошептать: «Не поможет, не поможет». Тут в комнату вошел Вильгельм Лино и остановился на почтительном расстоянии. Она улыбнулась ему. Его мучила совесть, его терзало сомнение насчет цели этого ночного визита!.. Но здесь, в детской, на него снизошел вдруг покой, покой вечности.

Но вот долг был исполнен, молитвенное настроение прошло. Они направились в гостиную, чтобы выпить по бокалу вина, как было договорено. Он сразу же стал искать фотографию покойного мужа, ведь в квартире каждой вдовы, особенно если есть дети, в гостиной над зеркалом обычно висела фотография мужа — для назидания и для запугивания, будто пучок розог.

Но фотографии не было.

Он удивился, это было для него ново. Почувствовал, однако, облегчение. Ну, а в остальном, ничего примечательного в комнате не было. Более того, все в ней было отмечено случайностью — предметы, мебель, их расстановка… И это удивило его, удивило, потому что он не ожидал именно от нее подобной небрежности. Он интуитивно понял, что ее порицали за отсутствие фотографии мужа, ибо она тем самым вела себя не как все, противостояла общественному мнению. В мыслях возник некий неясный, приблизительный, но заманчивый женский образ. Ему показалось, что он узрел в ней новый тип человека, во всяком случае совершенно незнакомый ему человеческий тип. Тишина и покой детской захлестнули его. Мысли путались. Благодарность, огромное чувство благодарности охватило его. Он переживал нечто новое, возможно, даже собственное обновление.

— Вы приглашаете меня к себе, фру?

Она сказала: «Да, именно вас».

Он удивленно взглянул на нее: «Почему вы говорите так?»

— Потому что вы, надеюсь, понимаете.

Остро кольнуло в сердце, он все еще сомневался относительно цели этого приглашения, и он едва слышно произнес: «Да, да, естественно».

Она видела его бледное лицо, ей стало грустно, очень даже грустно. Перед ней сидел человек, характер которого, мысли которого казались ей новыми, незнакомыми дотоле или все же… знакомыми? — Таких мужчин у нее было несколько.

— Я рада знакомству с вами.

— Вы рады, что познакомились со мной?

— Да, камергер.

Тут его словно прорвало. Оглушило. Ее слова, словно елей на душу. В нем все ликовало и пело от счастья. Он чувствовал, что ему не станет легче в жизни, но он был из тех, кто терпимо относился к слабостям, умел прощать, у него было достаточно сил, чтобы выдержать предстоящие испытания. Ум его торжествовал, душа переполнилась радужными мечтами. В этот миг он вознесся, ощутил себя гордым человеком, познал свое подлинное «я».

И он сказал: «Чудно как бывает в жизни. Один миг может облагородить человека».

И она сразу, неожиданно для него отпарировала: «Неужели мужчина способен понять это?»

Они стояли и в упор смотрели друг на друга. Им овладело сомнение, внутренний голос говорил, что не следует особенно полагаться на свой инстинкт. Он колебался, был не уверен, думала ли она в том же направлении, что и он… Слишком уж необычно было бы: «Может ли женщина понять это?»

— Думаю, да.

— Тогда мир спасен!

Она улыбнулась: «Так ли?»

— Да, мой мир, фру Кобру.

— Думаем ли мы об одном и том же?

Он как бы повременил с ответом, и она поспешила добавить: «Я имею в виду, думаем ли мы о неверных, ошибочных шагах в любви, господин Лино».

— Да, полагаю.

— Я хотела бы уточнить свою мысль. Многое ведь зависит от того, каковы были предпосылки ошибочных шагов, когда бросаются сломя голову в веселье и празднества!

Он испугался: «Да, да! Веселье и празднество… не по мне, не для меня, грустно-прегрустно. Эротика… Все в прошлом, да. К сожалению! Ах, как она хороша собой и молода».

Она сказала: «Вы полагаете, можете ли вы сказать мне, что полагаете, будто с моими предпосылками… будто причины моего поведения были уважительными, когда речь заходила о веселье и празднестве?»

— Да, от всего сердца.

— А как вы посмотрите на то, если я скажу, что причины не всегда были уважительными, когда речь заходила о веселье и празднестве?

— Я скажу, фру, что вы облагородились через ваши ошибочные действия.

Она слышала очень хорошо, что он произнес именно эти слова.

— Назовите это грехом, потому что так оно и есть.

Благоговение, которое она испытала в детской, вернулось к ней.

Он прерывисто дышал: «Да, да, но почему мы говорим столь откровенно?»

— Вы хотите сказать, что мы не знаем достаточно хорошо друг друга.

— Нет, фру Кобру, поверьте мне, наконец, это не критика… Я не понимаю, как вообще возможно так разговаривать с человеком, с людьми…

Тогда она сказала: «Но вы ведь не каждый день встречаете Лаллу Николаисен».

Они продолжали обмениваться репликами. Она стояла почти вплотную к нему, разгоряченная, эмоционально взволнованная. Но вот она вдруг успокоилась, ее лицо осунулось, и он увидел перед собой самую заурядную женщину. Ее внезапная трансформация потрясла его. Он снова почувствовал себя покинутым и одиноким.

— Итак, вино!

Она ушла, усмехнувшись, как бы без всякого значения. Он стоял и слушал, и не понимал разительных перемен, происходящих в ней. Одно мгновение — будто святая, сама мадонна; другое мгновение — говорит о себе открыто, свободно; и вдруг — превращение в простую женщину, обыкновенную женщину. Необъяснимые сиюминутные перевоплощения, трудно поверить, что один и тот же человек способен на такое. Сейчас она напомнила ему хорошо знакомый мир повседневности. Он буквально замер, страшась ее возвращения. Неожиданно подумал, что этот их пылкий недавний диалог подобен разговорам, которые он часто вел сам с собой, мучительно ища ответа на вопросы… особенно после прочтения драм Ибсена. Гениальный писатель будоражил его воображение.

Теперь впервые в жизни он получил ответ.

Чудная мысль пришла ему в голову: раз она сама призналась, что была грешницей в любви, она могла бы… она могла бы разделить с ним его человеческую судьбу. Но он тотчас же отбросил от себя эту мысль как недостойную. Преклонение перед женщиной взяло вверх: «Я — старый мужчина!» Вихрь жизни пронесся над ним с головокружительной быстротой.

Она пришла с графином вина и бокалами. Села на кожаный диван, который стоял возле стены, где висела картина. Никчемная картина. Высокогорное плато, вереск, камнепад — ландшафт художника Диесена. Снова она выглядела самой обыкновенной женщиной, красивой.

— Что вы думаете о картине?

Он вздрогнул, мелькнула ужасная мысль — а вдруг она считает картину гениальным творением? Нет, нет, она не должна ей нравиться. Не должна.

— А вам она нравится?

— Как вам сказать, главное в ней — настроение, а оно мне известно. Когда я вышла замуж, мы жили одно время в Гудбраннсдалене, мой муж руководил там строительством дорог, и я часто поднималась по такой вот тропинке.

— Понимаю, вы узнаете в этой картине нечто свое?

Страх, что у нее плохой вкус, тотчас исчез. Теперь ему не терпелось услышать, что она испытывала, поднимаясь по тропинке… Она приоткрыла ему дверцу в свое прошлое, что обрадовало его и ошеломило. Предчувствие чего-то огромного, незнакомого и небывалого охватило его, плеснуло волной радости. Ему теперь хотелось одного — знать больше, больше о ней, все до мелочей. Всепоглощающее желание, и сразу же закололо в сердце — ревность!

— Идите же сюда, садитесь, — сказала она.

Он подошел и сел подле нее на диване, почувствовал всем своим существом ее близость. Одна ее рука безвольно свисала, другая лежала спокойно на подушке. Она сидела, слегка склонив голову. Он набрался смелости и взял ее руку. Он сидел, держал ее руку в своей и чувствовал разницу времени, она — это настоящее, он — это прошлое.

— Фру Кобру?

— Да.

Это ее «да» пронзило его: «Каким образом вы могли знать, что можете пригласить меня к себе?»

На ее лице мелькнуло мимолетное выражение удивления, будто она не понимала смысла его слов. Но в душе сидел все же дьявол правдолюбия, контролирующий ее слова и поступки, и она страдала и презирала себя. Она думала: «Ах, только-то и всего, что ты хочешь знать». Она, однако, преодолела желание ответить ему язвительно, посмотрела лишь в упор: «Я знала, вы — настоящий человек».

— Как вы могли знать?

— Я почувствовала это, между прочим, когда вы произносили речь. Смею сказать, камергер Лино, вы были единственным человеком, который вел себя деликатно и непринужденно на этом вечере у Дебрица… О, я чувствовала вашу непосредственность, простоту в обращении, отличавшую вас от всех остальных. В вас есть первозданность, свежесть восприятия. Мне было приятно сидеть с вами в обществе ничтожных людишек.

Ее слова ошеломили его, он не мог уловить их суть. Не прошло еще и часа, как он был с этими людьми, милыми и симпатичными, в его представлении, а теперь вот, словно лавина обрушилась с гор. Буйство праздника еще не покинуло его, она была участницей вечера, который удался, он верил себе, верил другим… Он посмотрел на нее: «Говорите, ничтожные людишки?»

И тут он понял. Он увидел себя как бы со стороны, глазами гостей этого вечера — замшелый горный тролль, которого люди выманили из его жилища и потешались над ним. Он покраснел, отвернулся. Тогда она обняла его, прикоснулась губами к его щеке. «И вы еще спрашиваете, почему я приглашаю вас к себе? Что… Вильгельм Лино, вы слишком хороши для такого общества!»

И он, который всю свою жизнь рассматривал каждого человека как собственное мерило, проверку собственной моральной стойкости… Он погрузился в свои мысли, удивленный и потрясенный… Ее рука все еще лежала на его плече. Он понимал, он видел теперь все в ином свете, будто пелена пала с глаз, и он мог прочитать, что написано. Незыблемые представления о жизни рушились: все знали его слабость, и знали всегда! Особенно один человек — Дагни. И ему припомнился один момент в его жизни, о котором он давным-давно забыл. Он боялся тогда, что он станет конкурентом, станет соперником в ее любви… Ей было всего шестнадцать или семнадцать лет, и было горько и обидно узнать, что в ее любви к нему была лишь снисходительность, ничего более… добрая, надежная и дочерняя любовь. И вот теперь он сидел вместе с молодой женщиной того же возраста, что и Дагни, вызвавшей в нем бурю чувств и эмоций. Если бы в этот момент он мог по-настоящему оценить свои чувства, он понял бы, что он предал ее, предал Дагни, оттолкнул ее от себя. Так всегда бывает с просыпающимся чувством любви, оно требует жертв, требует крови, как любая религия.

Он возвратился к недавнему событию действительности — адвокат Дебриц и его друзья. Значит, вот каким он оказался слабовольным, позволил себя одурачить, обвести вокруг пальца. Лакеи, убогие, падкие до его денег! А он, умудренный жизненным и профессиональным опытом делец, поднял бокал и благодарил, и предлагал выпить за тесные контакты с этими господами, за дружбу! Он посмотрел на нее: «Ничтожные людишки, ну, конечно, так!»

— Вы понимаете, насколько вы благородны и прекрасны? Понимаете, что для меня значит, вращаясь в этих кругах, встретить такого человека, как вы?

Он совсем растерялся от ее слов, слезы выступили на глазах. Ему было стыдно. Он смутился, сник. Ее рука на его плече… Заботливая и теплая, охраняющая его, будто в ней заключалась вся мудрость жизни.

— Повторяю, вы — благородны и прекрасны!

И он не увидел в ее словах, в ее типично женской манере говорить ничего необычного или отрицательного, потому что когда женщина хвалит тебя в таком тоне, такими словами, то часто принимаешь это за кокетство, за чисто женское. К тому же оба находились в таком душевном состоянии, когда женщина является ведущей, поскольку она ближе стоит к очагу жизненного пламени.

Он возвысился в своих чувствах, понял многое и почувствовал облегчение. «Теперь я позволю себе, наконец, закурить». Он достал сигару из коробки и разжег ее. «Выслушайте меня внимательно, фру Кобру, я хотел бы сделать вам дорогой подарок, жемчуг или нечто в этом роде… Вы должны принять его, ведь вы спасли дом Лино, если не от разорения, то все же от потери значительной суммы денег. Если бы не вы, я заключил бы новые сделки с Дебрицем и его фирмой».

Она рассмеялась: «Вы бы не сделали этого, Лино. А потом я хочу сказать, что даме в моем положении не совсем просто принимать жемчуга от своих друзей». Она продолжала смеяться и добавила: «Говорите обо мне, что хотите, но я не вымогательница».

Он нашел эти слова: «говорите обо мне, что хотите» — трогательными, странно-причудливыми. Они застряли в нем, он находился сейчас в самом решающем моменте своей любви. Серьезный, поглощенный мыслями, он тихо сказал: «Вы знаете, что обо мне говорят?»

Впервые в жизни он сказал открыто о своем личностном и впервые с необыкновенной легкостью, без всяких натяжек.

Она отвернулась и улыбнулась:

— Вы помните, о чем мы только что говорили?

— Да.

Он не совсем понял ее. Но эта женщина, которая сейчас сидела рядом с ним, как бы сняла с него груз его нечистой совести, смахнула, будто ее и не было. Он оказался прав, когда думал, когда чувствовал и когда говорил всегда: «Любовь — чудо из чудес!»

Это была реальность, это была правда, это была жизненная действительность. Волна радости захлестнула его, и он опустился перед ней на колени. Когда падают на колени в театре, стараются тем самым правдиво выразить древнейшее свойство человеческой натуры. Вот почему этот прием оказался действенным и постоянным в сценической технике. Он стоял перед ней на коленях и держал ее руки в своих: «Фру Кобру, как вас зовут?»

— Лаура Луиза, или просто Лалла.

И он нашел простые, древние, как мир, слова: «Луиза (он не знал, почему он выбрал именно второе имя), ты не представляешь, что ты для меня значишь. Все эти годы я жил не своей жизнью, сам не понимаю, как я мог. Ужасно, ужасно!»

Он замолчал. Наступила тишина. В комнате не было часов, ход которых мог бы разорвать установившуюся тишину. Тишина комнаты и холод. Холод, потому что комната не отличалась уютом, была безликая и невзрачная, и холод, потому что просто-напросто не разожгли камин. Снаружи — пронизывающая сырость сентябрьской ночи. Они слышали, как ветер шумит в каштанах вдоль аллеи. Шум города: здесь, в центре, и в такое время, ночью, было относительно спокойно. Вот проехала мимо карета, почти неслышно на резиновых колесах, но с цокотом лошадиных подков по мостовой. Особый звук, издаваемый подковами по влажному камню. Нетрудно было догадаться, что карета была пустая, она раскачивалась мягко на рессорах, лошадь двигалась свободно в постромках. Она сказала: «И так вы жили, я имею в виду ты, всю жизнь?»

Он взглянул на нее в недоумении, находясь еще во власти своих дум и звуков проехавшей кареты: «Я, право, не знаю. Да, должно быть всю, всегда!»

— Но как же ты выдержал жизнь взаперти?

— У меня всегда была, к сожалению, лазейка, далекий закуток, на задворках.

— На самом деле, никогда не было.

— Нет, к сожалению, была.

— А я не верю, не верю.

— К сожалению, так оно и есть, непреложная истина, и ты должна свыкнуться с этой мыслью.

— Надеюсь, ты не содержал эту дурочку, мадам Стремберг, подобно государственному советнику Кристенсену. Как сейчас помню, я знала об их связи, будучи ребенком, и, естественно, не понимала всего. Но мне было крайне неприятно, когда государственный советник спустился в сад, а я была там и играла с детьми Кристенсена.

— Нет, — сказал он сначала, — никогда никакой мадам Стремберг, я никогда не мог выдержать их более, чем… правда.

Но это сравнение с государственным советником рассмешило его: жирный, отвратительный мясник, один из богатейших торгашей Кристиании.

— Нет, — сказал он снова, устало улыбнувшись, — я никакой не государственный советник Кристенсен.

Она посмотрела на него: «Этот слух, о котором ты говорил, это ведь, по сути, одна болтовня. Просто для такой персоны, как ты, не подобает совершать прогулки на стороне, пусть и небольшие. Не к лицу тебе выходить за ограду своего дома, вот отсюда и слухи…»

— И моя собственная болезненная слащавая совестливость.

— Да, нечто в этом роде.

Но было другое, сказанное ею, что врезалось ему в память. То, что ей показалось неприятным, когда этот Кристенсен спустился в сад, а она была там — итак, дети! И он сказал: «У меня самого, к несчастью, дети!»

— Ах, давай не будет говорить на эту тему.

Она сидела и пристально смотрела прямо перед собой: «Когда сам совершишь несколько прогулок на стороне, знаешь, какое это чувство… Боязнь, что дети однажды узнают, что у матери был возлюбленный».

— Ты должна сохранить эту тайну про себя, пока дети маленькие. А когда они вырастут, что ж, тема перестанет быть актуальной, может, им вообще не понадобится знать прошлое своей матери. Вот мой совет, иного пути я не вижу.

— Хороший совет, нечего сказать! Нет, я знаю вас лучше, милостивые господа! Насквозь вижу! Разве ты не подумывал, когда сидел и разглагольствовал здесь о любви, о предпосылках, стать моим любовником или, когда высказывал умные мудрые мысли, а сам в глубине души помышлял о том же. Но я скажу тебе прямо, человек больше всего любит манипулировать своей порядочностью. Но ты… ты не делаешь этого.

— Нет, честно говорю, клянусь всем, что мне дорого на этом свете, и отвечаю «нет», во всяком случае, не в данный момент.

— Но ты думал так там, на лестнице?

Она вдруг захохотала и отдернула свою руку: «Да, одно нельзя поставить тебе в упрек, ты не манипулируешь своей порядочностью».

— Ах, господи, мы все немного манипулируем. Сегодня вечером, например, я точно делал это.

— Нет, нет, тебе это плохо удается. Разве что в начале нашего разговора?

— Пожалуй.

— Все равно, ты не особенно много грешил. Но теперь я предупреждаю тебя, я тоже манипулирую своей порядочностью!

Они замолчали. Снова воцарилась тишина. На улице по-прежнему — ветер, неясные шаги прохожих по тротуару. На балкон перед гостиной намело много сухой листвы, отовсюду слышалось завывание ветра, налетавшего порывами с моря.

Он сидел и смотрел на нее, как она, обхватив руками одно колено, изогнулась, что неизбежно было при такой позе, и взирала прямо перед собой. Этот взгляд ничего не выражал, он заметил лишь скорбь в нем и еще другое — жесткость, безучастность и отчужденность, которые обычно появляются, когда попадаешь в водоворот жизненных неудач. Таким образом обнаруживается горькое, ужасающее одиночество. Внизу у рта залегла складка, почти угрожающая. Ее поза, ее вид привели его в смятение. Прежней мягкости в лице не было. Он думал о ее словах: «манипулирую своей порядочностью», в общем-то, это большой грех.

Она повернулась к нему: «Но как ты выдержал эту жизнь? Ни разу не взорвался?»

— Почему же не взорвался? Было, все было, только втихомолку, втуне.

— Никогда не пытался выкинуть этак чего-нибудь дьявольского?

— Нет, кроме лазейки, нет.

— Никогда?

— Клянусь, никогда.

— Чем же ты тогда занимался?

— Ну, у меня ведь кроме всего прочего было дело.

— Хорошо. Но твоя жена?

— Моя жена?

— Твоя жена, да!

— Я женился, как обычно женятся богатые люди. Я следовал существующим традициям и нормам, верил в святость супружества, верил, что должен помогать… Сейчас я не имею понятия, где она есть и где она бывает.

— И это все?

— Да, больше мне нечего сказать.

— Я не понимаю тебя.

— Мы принадлежим разным поколениям, Лалла Кобру… Я бы мог, я бы мог быть тебе отцом!

Она подняла голову, посмотрела на него и улыбнулась, когда он начал заикаться. Улыбнулась не ради приличия, а чтобы показать, что она восприняла его слова, чтобы дать ему понять, что возраст собственно не имеет для нее значения. И снова его пронзило чувство глубочайшего удивления: «Возможно ли, чтобы было так хорошо меж двумя людьми?» И он с благодарностью сказал: «Да, не каждый день встретишь Лаллу Николаисен…»

Она ответила ему: «Не каждый способен ценить ум в человеке».

— Но ты способна.

— Да, но это дается мне нелегко. И потом чревато опасностью, создает немалые трудности в моей жизни.

Именно о своей жизни ей не терпелось теперь рассказать ему. Она сочинила целый роман о себе, рассказывала его при всяком удобном случае, и под конец сама не знала, где правда, а где выдумка. Прошлой осенью она получила первый небольшой удар-предупреждение. После разрыва отношений с ним, с этим милым искусствоведом Йенсом Бингом, она не могла найти замену, заполучить нового поклонника оказалось непросто, не как прежде. Это была одна сторона вопроса. Другая заключалась в том, что она чувствовала, что вступает на путь, ставящий ее вне высшего общества, что она превращается в так называемый элемент declassée. Несколько домов уже закрыли перед ней двери. Говорили, она, дескать, немного чересчур необузданна, немного чересчур бесцеремонна, вращается где придется и с кем придется. Двоюродный брат, Дебриц, не принадлежал к настоящему, по-настоящему хорошему обществу, во всяком случае, его круг был новым. Новые люди и люди, чье происхождение не отвечало ее собственному происхождению и происхождению ее двоюродного брата. Помимо всего прочего, его жена была урожденной Серенсен-Винге, происходила из семьи торговцев, владельцев магазина одежды. Конечно, женившись, брат получил денежки, но свою жену он лишь терпел, не более. И сама она, она никогда не знала толком, кому отдать предпочтение из тех людей, с которыми ей приходилось общаться, но, как говорили, она была именно на месте там, где она была. В последнее время ей приходилось много лгать, прибегать к разным уловкам, чтобы скрыть истинное положение дел. Она теперь вращалась преимущественно в кругах своего двоюродного брата и особой радости не испытывала. Раньше прелесть этого общества состояла именно в том, что оно считалось «неблагородным». Но теперь, когда не было выбора, когда приходилось довольствоваться малым, ей было совсем не смешно, хотелось плакать.

В супружеской жизни у нее был один необычный вечер, о котором она неоднократно рассказывала сама себе, и рассказала о нем ему, этому ретивому искусствоведу, или кем он почитал себя на самом деле. Он поверил, и из этого выросла настоящая легенда… Теперь ей хотелось во что бы то ни стало проверить ее на Вильгельме Лино, на своей последней примечательной добыче. У нее была способность зорко наблюдать за людьми, подмечать их слабости, а потом соответственно действовать.

Они молчали, хотя внутри у нее все кипело, ей не терпелось затеять игру, подвергнуть испытанию человеческий ум… Впервые в своей жизни она медлила, впервые она выжидала, потому что она предчувствовала: стоит подождать — само прорвется наружу.

Но вот Вильгельм Лино произнес: «Жизнь — удивительна и прекрасна, нужно лишь своевременно понять ее… Я мог бы кое-чего добиться в жизни, я мог бы стать… но!» И он пригладил рукой волосы, будто хотел обратить внимание — они были седые.

Она сказала: «Ах, будет, ты еще далеко не стар, не безобразен и не замшелый. Твои волосы — “густые и седые, и желанные”».

Первая ложь этого вечера. Она отозвалась в ней звонким пронзительным эхом, таким, когда стоишь под сводами собора и долго и громко кричишь. До сего момента она не лукавила, говорила чистую правду. Кроме того, «густые и седые, и желанные» была цитата, сказанная ранее другому мужчине. С самой первой минуты седые старческие волосы Вильгельма Лино угнетали ее.

Она увидела, как он радостно замер от ее лживых слов. Он повторил их и сказал: «У тебя, моя дорогая, явный талант, не разменивайся по мелочам. Ты должна писать!» Она не заметила, что радость его вдруг погасла. Он погрузился в свои мысли, думая, что не за горами то время, когда он станет «замшелым», и он спрашивал себя, останется ли она с ним, когда придет этот миг, или…

Впрочем, грустные размышления не могли омрачить его огромного, огромного потрясения, и оно было неподдельным. Он не мог еще до конца поверить, что случившееся с ним реальность, правда.

Между тем в ней все бурлило.

…В этот час, когда она была серьезно настроена, была преисполнена страха, была не с ним ни в помыслах, ни в чувствах, кроме… эти седые волосы… она не понимала, как он мог сидеть, размышлять и желать, чтобы она поняла его. Она не разделяла ни его радости, ни его наивного восхищения происшедшим. Неопытность или смущение… это не по ее части. Она игнорировала, если так можно выразиться, буржуазные предпосылки, в которых она выросла и воспитывалась. А вышла она из подлинно буржуазной среды, была дочерью директора банка и адвоката. И даже еще более — ее род принадлежал к настоящей, старинной буржуазии Кристиании, члены семьи занимали в стране высшие чиновничьи должности. Их дом был отмечен буржуазным духом прошлых дней.

Но в тот день, когда она стояла в небольшом садике своего отца и впервые увидела весенний небесно-голубой свод над крышами города, начал распускаться этот росточек, называемый Лаллой Николаисен. Он быстро развивался, укреплялся, пережил множество всяческих настроений и бесконечность собственного «я». Она бродила в одиночестве, разговаривала сама с собой, и именно тогда наметился зачаток характера, который не получил должного развития, остался лишь суммой сумбурных настроений. Она была более мечтательна, лирична, романтична, нежели ее сверстницы, необыкновенно умна, хранила в себе остаток древнейшего слоя души — мифического слоя, причем с детства, с самого раннего детства.

Благодаря уму, обширным знаниям и чувствительности она приобрела одно удивительное свойство — она умела находить контакт с людьми.

Свой небольшой зачаток характера она свято хранила как некую реликвию в себе, как сильно выраженную жажду говорить правду. И в детстве, и в юности она вела себя одинаково… Если она встречала человека, вызывавшего в ней то или иное настроение, она тотчас же привязывалась к нему, вступала в сложные отношения с ним, отдавалась им целиком, не размышляя и не раздумывая. Так она поступала с мужчинами, так она поступала с женщинами. Она принадлежала к редкому разряду женщин с ярко выраженной чертой — соблазнительница мужчин, имеющая, однако, подруг. Имевшая прежде, теперь они все исчезли.

Она жила беззаботно. Знакомилась с одним, теряла его из виду, полностью. Завязывала новое знакомство, встречала снова того первого. Никакой угнетенности, раздражения — никогда. Друзья или подруги, наоборот, чувствовали себя порой неловко перед ней, совесть мучила: забыли написать, сказать, встретиться? Но эти муки были напрасны, Лалла задавала тон, она устраивала все самым наилучшим образом.

Но она никогда не выбирала, не принимала чью-либо сторону, не чувствовала внутренней потребности.

И мужа своего она не выбирала. Он выбрал ее и получил ее. Он был старше на двадцать лет. Увидел ее как-то на одной вечеринке, поклялся, что завладеет ею. Поспорил на ящик шампанского с одним знакомым, который полагал, что Лаллу Николаисен не так легко поймать в сети. И он выиграл пари.

Он был смышленым человеком, удачно обстряпал несколько дел и выбился в люди. Он умел добиваться своего. И он получил мотылька Лаллу Николаисен на девятнадцатом году жизни. Конечно, у нее были до него друзья, но в основном молодые ребята. А здесь был мужчина, настоящий взрослый мужчина. Она влюбилась в него, всем своим существом она предалась этой любви. Да, даже небольшой зачаток своего характера она подчинила новому чувству. С пылкостью, свойственной ее натуре, она горячо желала стать лучшим человеком. Она наблюдала за своими ошибками и промахами, пробовала действительно усовершенствовать себя.

Они сняли квартиру, роскошную новую квартиру. Она вела хозяйство, и вела его умело. Все было хорошо. Она продолжала, как и прежде, порхать по жизни. В ней неугасимо жил интерес узнавания нового, новых людей, и она вела себя свободно, несмотря на влюбленность. Но ее муж никогда, ни на секунду не имел повода ревновать ее. Она, несмотря ни на что, слишком любила его и слишком была верна ему в своей любви. Она думала, что любовь будет длиться вечно, верила в нее всеми фибрами своей души. И она отдавалась ему, исходя из этой веры.

Но вскоре пришло знание, к которому постепенно приходят абсолютно все, — любовь не разрастается, во всяком случае чисто внешне. И еще одно обстоятельство имело значение в их отношениях: в ее любви было столь много чисто человеческого, что могло развиваться, улучшаться, если бы он обратил внимание, заинтересовался… Но он не замечал, знать не желал.

Молодой была ее любовь и незрелой, и она предалась ей со всей безудержностью, со всей страстностью, оказавшейся опасной для нее самой. И он, который был старше, принял ее такой, какой она была. Он делал с ней, что хотел. Ни разу не удосужился подумать о ее достоинстве. Не был с нею осторожен, ни разу не предупредил об осадке, который остается на дне всякой любовной истории.

Естественно, что грубое вышло у него наружу, когда вершина в любви была достигнута и страсть пошла на убыль. Это ее ранило, это ее больно задело, но она была далека от понимания причины происходящего. Она продолжала подчиняться ему. И чтобы повысить любовный жар в ней, он обучал ее разным, по большей части несимпатичным способам искусства любви. Она ожесточилась. Но не отдавала себе отчета. И она страдала, страдала на свой лад. Первое, что пробудило ее к действительности, это его явное, полное безразличие к ошибочным проявлениям ее характера, казавшимся ей самой безобразными и постыдными. Было больно и обидно, особенно, оттого что сама она поступала иначе. Когда она видела его ошибки, она старалась понять их, объяснить, прикрыть их. Защищала его от него самого. Он же только привычно кивал головой и равнодушно улыбался. Она не понимала, как можно оставаться безучастным, когда любимый человек так или иначе заблуждается, ошибается, причем грубо: «Ах, не все ли равно, в конце концов, и это тоже любовь, если один лишь проявляет благородство». Защищают ли или отвергают, говорят с добром, поддерживают, помогают, делают все возможное? Осторожная рука, стыдливость, деликатность в откровенности. Проявление человеколюбия? Что делать, если один влюблен и видит, что любимый человек спотыкается, совершает одну ошибку за другой, но остается все же сторонним наблюдателем, не желает подавлять его самоуважение?

Человек, проявивший однажды благородную деликатность, такт по отношению к другому, но не возжелавший защитить того от самого себя, помочь ему, может оказаться причиной страданий, хотя чувства все равно трепещут благодарностью от выказанного внимания, когда он вспоминает о нем год спустя, много, много раз.

Суть не в глупых ошибках, просто их нельзя обращать против другого.

И когда она однажды хотела спросить, хотела защищаться, сказать это, хотела молить за себя: «Не насмехайся надо мной так, не делай этого, помоги лучше!» — она была оскорблена в своем человеческом достоинстве, как она думала, потому что она вкладывала в их отношения всю себя, всю душу, а он принимал это как должное, равнодушно. Она не смела говорить открыто, боялась, что он не поверит ей!

Внутренне она надеялась, что еще есть надежда на спасение. Но она пугалась его взгляда, боялась его грубой усмешки. Несколько раз она почти уже была готова сказать: «Если мы сумели вместе нечто построить, мы никогда не сможем просто так разрушить созданное нами, давай же защищать друг друга, давай будем благородными, давай будем взаимно помогать друг другу. Не так, как сейчас. Если ты не изменишься, я не выдержу, я погибну».

Между тем влюбленность проходила, праздничное опьянение исчезало, и он не деликатничал более. Часто, часто она думала о том, что надо, наконец, сказать ему правду, объясниться с ним начистоту. Но подходящего случая как бы не представлялось: то они были в гостях и возвращались поздно, разгоряченные праздником и вином, то занимались дома хозяйством. Она пережила несколько неуемных жестоких часов, таких, когда любовь идет к закату, а потом махнула рукой и пустила все на самотек.

Она не понимала, что он был еще влюблен, даже очень влюблен, что он любил ее грубо, похотливо, как вообще может любить мужская натура.

Внешне по ней ничего нельзя было заметить. Стыд свой она искусно скрывала, не хотела лишних разговоров, широкой огласки. Никому и в голову не могло прийти, что она несчастна. Так было, пока они жили в Кристиании. Жили на широкую ногу, с приглашениями и визитами. Шумно и открыто. Знакомые лишь головой качали и говорили: «Не скажешь, глядя на нее, что она замужем. Вечная Лалла!» Казалось, ей все давалось легко — ни забот, ни тревог, они будто обходили ее стороной. Будто между прочим она родила второго ребенка и продолжала дальше, в своем духе.

В эти годы она превратила обычные беседы с людьми в настоящее искусство. Она умела слушать и выспрашивать. И многие, многие раскрывали себя перед ней, себя и свою жизнь, рассказывали в подробностях то, что было у них на уме. Таким путем она снискала уважение, ей симпатизировали, она познала многозначность жизненного бытия. Все желали, конечно, показать лучшие черты своего характера. Даже известный городской кутила проявил предупредительность в отношении к ней. О нем имели обыкновение говорить, что он тот, кто пережил большинство вечеринок в городе. Импозантный тип, между прочим, с плешью на голове, с ружейной раной на лбу после неудачной попытки покончить жизнь самоубийством, вызванной недостатком денег, но друг выручил из беды. Однажды она сказала ему: «Ты, как всегда, Лapc, при полном параде, блеск и нищета!» С тех пор ее слова стали поговоркой. Но повторяя их, конечно, думали прежде всего о нем.

Потом пришли годы жизни в Гудбраннсдалене. Он получил место управляющего строительством дорог в этом районе. Узнал о назначении утром в конторе, к исполнению обязанностей нужно было приступать незамедлительно. Он колебался: как можно Лаллу оторвать от Кристиании? Кроме того, известие пришло некстати, в самый неподходящий момент — они только что купили дом. Когда он вечером пришел домой, у него наготове было предложение: «Я не останусь там надолго, я буду приезжать и посещать тебя, часто, как только позволит служба». В ответ она только сказала: «Ага, значит снова нам предстоит переезд! Но ничего, справимся!»

Он был благодарен ей, он снова влюбился в нее. Готов был опуститься на колени и благодарить, благодарить. И они переехали. В Кристиании думали приблизительно так, как Рагнвальд Кобру: «Лалла уезжает из города? Не может быть! Ошибка!» Но Лалла нашла себе место в сельской жизни.

Все, что в замужестве не получило воплощения, вдруг как бы вновь ожило, нашло выход — в природе. Дитя города, она оказалась вдруг наедине с природой. Одно впечатление следовало за другим. Впечатления… Незабываемые.

Они приехали в долину в августе, когда пашни начали золотиться. Надвигалась осень. Она с жадностью вбирала в себя настроение каждого дня, прятала его в тайниках души, старалась запомнить надолго, навсегда. Не нашедшая выхода мечтательность ее натуры, испепеленная в супружестве, возродилась в ней. Она снова как бы обрела себя. Она чувствовала непомерную радость, что ее влечение к нему, Рагнвальду Кобру, погасло, и навеки. Страсть ушла, эрос умер, невозвратимо умер. Чувственность замерла. Теперь она чутко прислушивалась к зову собственной души, появилось настроение, бодрое, веселое настроение. И ее внутреннее состояние не зависело теперь нисколько, нисколько от него или от ее отношения к нему. Она выбросила его из головы, из мира чувств, навсегда.

Наступила зима, выпал первый снег, лег толстым покровом на пашни в долине и зеленое жнивье, прикрыл старый коричневый дом. Показывалось солнышко, и снег исчезал. Однажды вот в такой день она стояла у тына старого крестьянского двора и наблюдала, как таял снег, прислушивалась к звонким каплям с крыши… А потом снова снег, снег… Она покидала дом по утрам, брала с собой несколько бутербродов и возвращалась лишь к вечеру. Ходила по дворам, напрашивалась на кофе. Милая и приветливая, она нравилась местным жителям, хотя и совершала глупости, свойственные горожанам, попавшим в сельскую местность. Не хотела войти в комнату и отказывалась от угощения, отдельно садилась на скамью в кухне и съедала взятые в путь бутерброды. И она обращалась со всеми без исключения равно — и с хозяином крестьянского двора, и с его работниками. Для нее все крестьяне были на одно лицо.

Она стала почти фанатичной в своем восторженном преклонении перед природой и в своем стремлении к одиночеству. Она желала быть одинокой. Ту осень она хорошо запомнила. Внизу у реки было много увядшей пожелтевшей осоки. При первой возможности, особенно, когда выпадет снег, она тотчас спускалась к реке, бродила там часами, всматривалась с интересом в красновато-коричневые стебли осоки, примятые под ее ногами и вновь поднимающиеся, словно живые. Снег и жухлая трава вызывали в ней особые чувства, причудливые настроения.

А люди в округе вели за ней неусыпное наблюдение. Она была для них вроде сказочного персонажа. Прежние истории с эксцентричными женами городских чиновников, живших и работавших здесь, воплотились теперь в ней. Крестьяне перекидывались словечками, довольно грубыми, и пробовали расспросить прислугу Кобру, когда им удавалось ее перехватить. Но девушки были тоже из города и не понимали, чего от них хотят. Интересовались всегда одним и тем же:

«Ну, как там ижинер и его малышата?»

Потом наступил тот вечер, незабываемый, содержание которого она постоянно изменяла, и в конце концов получилось нечто вроде легенды, ее основной мотив она тоже не раз и не два перерабатывала. Не жалела ни сил и ни времени. Она почти не бывала дома, забросила хозяйство, семью, детей. Близких отношений у них давно уже не было, несколько месяцев. Возникшая ситуация не нравилась Рагнвальду Кобру. Он не понимал, в чем дело. Она же молчала, словно воды в рот набрала. Когда он пытался с ней говорить, она отвечало вежливо, но холодно и безразлично, однако не с таким отсутствующим видом, как при обычных семейных неполадках. Он пробовал ее умилостивить, искал повода к ссоре, но она отмалчивалась, проявляла любезность и вежливость, но не более.

В тот вечер она не сказала ни слова, сидела, упрямо поджав красные губы, а в синих глазах светилось одно раздражение. Сидела натянутая, как струна, будто в ожидании наступления нового дня, чтобы снова отправиться в путь. Он был вроде того, что чужой для нее. Он жил и работал в этой норвежской долине, за окном стояла осенняя ночь и неприветливость, он сидел в одиночестве, вслушивался в тишину и в собственные мысли, а прямо перед ним восседала женщина, которая когда-то была его женой. Насколько он мог понять, что-то в их отношениях разладилось, он начал принуждать ее…

Сначала он пытался приблизиться к ней привычным путем, но она все время уклонялась. Он шел за вином и бокалами, наливал ей: «Хочешь выпить?» Она брала бокал и пила. Он надеялся, что она откажется, тогда было бы легче начать наступление. Но она не шла на провокации, ни жестом, ни интонацией в голосе не давала основания для изменения настроения.

«Итак», — сказал он и надеялся, что она поймет смысл слов и его намерение, сдастся, во всяком случае, даст повод к ссоре, тогда он мог бы взять ее, наконец. Все что угодно, только не это безразличие, только не это ужасающее молчание и не выражение на лице, будто он для нее чужой.

— Лалла, когда ты согласилась переехать со мной сюда, я обрадовался, как никогда в жизни, — он замолчал. Потом продолжал: — Ты действительно была рада?

Она улыбнулась, нехотя. Одна и та же вежливость, одно и то же тупое безразличие.

Снова увернулась, ускользнула. И тогда он разъярился. Яростью полнокровного здорового мужчины. Он подошел к ней, повернул ее лицо к себе, грубо схватил за подбородок. Поцеловал ее. Обнял ее. Она крутилась, отворачивалась, изворачивалась, как могла, но он держал ее крепко. Она влепила ему звонкую пощечину, он покраснел.

Но закончилось тем, что он добился своего.

Это было ее поражение, которое она не могла ему простить. Она полагала, что ей удалось уйти от своего прошлого в природу, в сладостные грезы, а теперь она поняла, что супружество сидело в ней, и сидело крепко. Она бежала от городской суеты, предалась мечтам, настроениям, душевным порывам, не думала ни о чем, не хотела думать. Но в тот вечер жизнь снова пробудилась в ней. И появилась скрытая, едва сдерживаемая ненависть. Она сказала себе, что это была не его воля, что она уступила ему не по его настоянию, а потому что его близость пробудила в ней инстинктивное, подсознательное. Она сказала себе в тот вечер: «Это не он совершил, ты сама, ты». Она внушила себе эту мысль и нашла ей оправдание: она вроде того, что хотела быть честной в своем суждении о нем, хотела видеть вещи в истинном свете.

Время шло, и ненависть к нему окончательно победила, ведь он вторгся в мир ее грез и фантазий. Она начала переиначивать случившееся в тот вечер. Нашла подобающее выражение — «предпосылки покорности».

Если говорить правду, он действительно был виновен, ибо именно он обучил ее любовному искусству. В его любви не было мужского благородства, он не был защитником, помощником, он только брал. В тот вечер она, конечно, если бы хотела, могла избежать его объятий. Она знала это. Но прошлое оказалось сильнее. Характер, зачаток характера у нее был, но не хватало твердости, решимости, последовательности. И она нашла извинение своему поведению, полагая, что она, мол, с самого начала знала, что вина лежит на нем… Но и она не устояла, не выдержала испытания. Впервые она почувствовала себя по-настоящему и всерьез сломленной. Впервые она назвала себя «блудницей».

И после той ночи, события которой она пересочинила в свою пользу, она бросалась в объятия первого встречного мужчины. Она заставила Йенса поверить ей, потому что разгадала в нем его основную черту — жажду защищать. Было интересно и увлекательно наблюдать за ним, за его реакцией, хотя в душе все кричало и протестовало против этой заведомой лжи. Но ей представлялось, что она преображается, становится лучше, находясь в мужских объятиях, в объятиях заботливых рук. С того дня она охотилась за мужчинами с заботливыми руками. Внутри у нее будто пожар полыхал. Она стала грубой, игнорировала правила приличия. О ней пошли слухи. О ней заговорили! О, с каким азартом, с каким безумным ликованием и упрямством она относилась к Йенсу Бингу. В нем ведь тоже горело пламя, огромное пламя страсти, и оно было прекрасно. Но и эту связь она разорвала. Сумасбродная и бесцеремонная, она никогда не забывала, что она должна снова выйти замуж, да, должна вести добродетельный, порядочный образ жизни. К тому же, у нее было двое детей, чтобы задуматься!.. Йенс, верная благородная душа… Она ценила его таким, каким он был, он на коленях умолял ее выйти за него замуж. Имущество у него было, однако, более чем скромное, кроме того, он ничего не зарабатывал и не имел положения в обществе. Она пренебрегала такими. Он заболел, и она нашла повод для отступления. Она написала ему несколько слов: «Я не смею больше. Ты, вероятно, знаешь, что обо мне говорят в городе. Когда мои дети подрастут, они не должны знать, что их мать имела любовника. Между прочим, я — настоящая ослица, единственная и главная линия в моей жизни состоит в том, что мне не воздается по заслугам».

И это была правда.

Теперь снова перед ней сидел мужчина с заботливыми и нежными руками. В ней все возгорелось. Она должна испытать его на верность и преданность! И она, конечно, знала, что проверить это не составит для нее труда.

Она начала так: «Не понимаю, как ты выдержал в супружестве».

— Ах, не помню, давно было, забыл.

— Но было же нечто?

Он посмотрел на нее: «Что ты имеешь в виду?»

— Супружество — довольно интимная вещь. Ты сам говорил, что у тебя была отдушина, лазейка в заборе. Разве нельзя было найти ее в семье, в собственном садике?

— Нет, к сожалению. Скорее наоборот.

Она заставила его разговориться и постепенно узнала, что любой яд, по его мнению, лучше супружества, именно оно толкнуло его на путь разврата, хотя вначале он свято верил в него.

Она неожиданно сказала: «У нее ты нашел то же самое, от чего убегал от других».

— Да.

Слово за слово, и она выяснила то, чего он никогда в жизни не рассказывал другому человеку. Теперь настал ее черед представить свою историю:

— Ты думаешь, почему я не вышла замуж еще раз? В предложениях, как ты понимаешь, не было недостатка. Я боюсь, я панически боюсь снова попасть в унизительное положение, в ситуацию, что зовется браком. Ты сам знаешь, каково чувствовать себя, когда видишь, что некогда любимый тобою человек предает тебя. Да еще в результате рождается ребенок! Я боюсь, страшусь, брак — самое ужасное, что может быть на этом свете. Я знаю, все равно придется еще раз выйти замуж. Мой отец не оставил мне состояния, я не могу вести независимый образ жизни. У меня сын, которого мне нужно вывести в люди. Но именно мои дети служат мне как бы оправданием. Если они однажды узнают, что у матери был возлюбленный, они должны знать, что исключительно страх перед новыми брачными узами заставил меня переступить порог дома. Потом я хочу тебе сказать: женщина с моим темпераментом не может жить без эроса. Нельзя винить человека в том, что он не желает умирать с голоду. Если дело заходит слишком далеко, можно ведь мгновенно прервать связь, даже с лучшими мужчинами. Мне нечего сказать в свое оправдание, но что должен делать человек, когда он вкусил от древа познания? Мое положение сомнительно. Знаю. Я помню, как однажды моя подруга сказала, когда мы разговорились на сексуальную тему, что она не видит ничего зазорного в эротических связях, такими уж, дескать, создал нас Бог. Счастливая!

Она снова возвратилась к той легендарной ночи, рассказала, что ей пришлось выстрадать. Она чувствовала, как в ней снова все кипело. Она говорила против своей совести, она намеренно мешала правду с ложью, реальное с фантазией. Получалось немыслимое нагромождение, поток, хаос. И она видела, как он, мужчина, сидевший рядом с ней, воспринимал ее слова. На сей раз она выиграла, ее понимали, как она этого хотела в глубине души. Ее воля исполнилась: она увидела, какой он верный!

Вильгельм Лино словно заново родился: чтобы женщина могла вот так свободно и смело оголять себя, свою душу перед мужчиной… Необычное переживание для него. Ее исповедь он принял с распростертыми руками, заботливыми и осторожными. Он сидел и взирал на нее с благоговением, как на икону, готов был молиться. Словно в церкви на богослужении.

Он взял ее за руки, сжал их и произнес: «Спасибо, спасибо, Луиза, я в общем-то не заслужил такой откровенности с твоей стороны. Старый глупый негодяй».

Она наклонилась к нему: «Неправда, не говори так».

— К сожалению, правда.

— Ты не должен говорить так о человеке, которого я люблю!

Он склонился к ее руке и поцеловал.

— Позволь мне сказать тебе кое-что! Ты говорила недавно о своем положении, о сыне, которого нужно вывести в люди. В связи с этим я хотел бы сказать несколько слов. Можно? Если ты позволишь, я никогда не буду тебе мешать, запрещать, стеснять твою свободу, которая нужна тебе… — Но тут ему вдруг стало не по себе, он испугался, что она поймет его превратно, будто он говорит одно, а думает совсем другое, хитрит, прячет правду… И он добавил: — Что бы ты ни сделала, знай, я постараюсь понять…

Она не ответила, по-прежнему сидела, уставившись прямо перед собой, и он еще более испугался, что, возможно, зашел чересчур далеко. Он сказал: «Ах, прости меня, ты ведь понимаешь». Его руки теперь сильно дрожали.

Она молчала. И вдруг в ее голове мелькнула нехорошая мысль, непроизвольно. Она усмехнулась, улыбнулась недобро. Такие речи она уже слышала, и не раз. Верить, не верить? Внутреннее чувство подсказывало ей иное. Она понимала, что он — настоящая находка, клад, и не один раз поможет ей. Поможет?..

Она сказала: «Мой дорогой, бесценный друг, давай не будем сейчас конкретно говорить ни о чем. Я не думаю о предложении, которое ты мне сделал, я думаю о благородстве твоих мыслей».

Странно было для нее сидеть и произносить эти слова, которые были правильными, верными, но чувства… чувства… Недобрые шипы расчета вонзились в сердце. И все же, и все же… интересно, заманчиво, уж очень интересно…

Несколько минут прошли в молчании, они будто вслушивались в тишину комнаты. Но он поспешил продолжить разговор, боялся потерять драгоценное время в их общении: «Знаешь, я бесконечно счастлив, что у тебя есть дети, ты — мать! В комнате было темно, я не разглядел их. Но мне кажется, у меня такое чувство, будто они мне дороже всего на свете, дороже собственных детей. Странно! Не правда ли?»

— Ах, ты льстишь мне, дорогой! Но все равно, спасибо, спасибо тебе, — она осторожно высвободила руку и погладила его по голове. — Такого мне еще ни один мужчина не говорил!

Снова ложь. Она знала, что Йенс Бинг обожал ее детей. Но не она ли раньше уже сказала насчет манипулирования порядочностью?

Он сидел. Он думал, он всегда считал, что он пария, недостойный среди людей, и теперь он сказал: «Не смею верить, будто моя жизнь отныне не будет жалкой и одинокой, и пустой».

— Не будет, дорогой, — она взяла его руку…

Она снова углубилась в свои мысли. Что же все-таки в действительности произошло после того памятного вечера? Она придумала новую версию, в ней она выглядела в несколько ином, невыгодном свете. Она питала отвращение к Рагнвальду Кобру. Она желала, ах, что говорить… да, она от всего сердца желала, чтобы он изменял ей — он так и сделал. Она использовала это против него самого. Использовала в супружеской борьбе. Сама она обманывала его с таким искусством, что он ни о чем не догадывался. Она вела игру умело, на высоком уровне. Она играла роль оскорбленной! И все равно, несмотря ни на что, она хотела быть честной. Она презирала непоследовательность, презирала всей душой. Гадко, омерзительно, отвратительно вести себя подобным образом! Но ненависть к нему не уходила. Наоборот, разгоралась еще сильнее, когда заговаривала совесть, появлялись укоры, причем постоянно, хотя она ни в чем не раскаивалась открыто.

Особенно было нестерпимо стыдно при воспоминании о той или иной необдуманной случайной связи, когда сидишь и задним числом перебираешь случившееся. При этом она всегда думала: «Ты, ты, Рагнвальд Кобру, обучил меня». Это была правда. Но легче не становилось. Обман есть обман, измена есть измена.

Это повторялось часто в то время, когда они жили в Гудбраннсдалене, естественные вспышки злобы. И каждый раз она слепо верила: уж теперь-то она освободилась. Может, чтобы как-то извинить саму себя? Рагнвальд Кобру однажды спросил ее: «Кого из твоих друзей в городе больше всего тебе не хватает?»

Она хорошо помнит свой ответ: «Никого!» Она сказала правду.

Он разгневался: «Не говори, я все вижу!»

Это был период, когда он снова добивался ее. Год спустя он умер. Воспаление легких. Он лежал камнем в постели, с белым, как мел, лицом, белый-пребелый, мертвенный восковой лоб. Курчавые волосы, которыми она некогда любила играть, были также отмечены печатью смерти, лишь отдельные пряди все еще лежали кудрями.

Она едва ли печалилась. Но однажды, стоя возле его постели, когда он лежал на смертном одре, она неожиданно увидела тот вечер в несколько ином свете. Не подумала ли она разве: «Если он не желал считаться со мной, пусть получает по заслугам». Смерть натолкнула ее на эти мысли? Но разве тогда меж ними было только плохое? Кто знает, как сложились бы их отношения, если бы он не принуждал, оставил бы ее на время в покое. Но все вместе взятое, что произошло, сделало ее такой, какой она теперь была. И ни малейшего извинения, ни малейшего оправдания? Возможно, они были. Но любое действие неизбежно влечет за собой последствия, и она страшилась их: слово declassée не выходило из головы…

И еще одно воспоминание, не особенно приятное. В ту ночь, когда Рагнвальд Кобру умирал, он пришел на несколько минут в себя. Он открыл глаза и обратился к ней. Она думала, что никогда уже больше не услышит его голос, сидела подле него и размышляла, как сложится ее жизнь, когда она останется одна. Этот смертный час расставания был таким же, как и другие часы расставания в жизни двух людей, некогда любивших друг друга, но не сумевших стать по-настоящему близкими. Они должны разлучиться, одному предстоит дальний путь в никуда, другой остается. Тот, который отправляется в дорогу, думает о ней, тот, который остается, снова пытается организовать жизнь дальше; оба чувствуют, что они обворовывают друг друга. Пребывая в полном сознании, он спросил ее: «Ты тоже любила меня, Лалла?» Она превозмогла себя, собралась с силами и сказала, что она тоже любила его. Болезнь длилась недолго, у него еще были силы, он притянул ее к себе. В его взгляде была безмерная благодарность.

Это воспоминание пришло теперь, и когда оно приходило, оно вызывало в ней всегда бурю смятения. Сколько же вечеров она провела вне дома, принимая приглашения первых попавшихся мужчин, с которыми она в общем-то никогда бы, ни за что не хотела бы показаться вместе?

Она взяла бокал с вином, стоящий перед ней на столе. Начала возбужденно говорить о гостях минувшего праздника у Дебрица, немного злопыхательства, немного сплетен, для Вильгельма Лино — словно снег на голову. Она говорила, а сама думала: «Ты опускаешься, милочка, просто так ты не получишь этого пожилого человека, который сейчас сидит перед тобой спокойно и уверенно, не ведая горя, он цельная натура…» Смятение в душе, туман в голове. Ночь. Страх, появился страх, что он уйдет, и она останется одна. Страх обернулся паникой…

Они снова стояли в прихожей, он хотел уже надеть пальто: «Не уходи, Вильгельм Лино!»

Она видела, как его лицо просветлело, расцвело улыбкой. Она стояла перед ним беспомощная, беззащитная.

— Ты действительно хочешь этого, Лалла Кобру? Ведь я пожилой человек… Конечно, я всегда почитал за честь, если молодая дама выбирала меня. Но я в том возрасте, когда не на что надеяться. И еще ты должна знать (голос его стал тверже), я сам не смел, не думал, ни на секунду… А твои дети?

— Не уходи!

В ее голосе были и страх, и мольба. Уже забрезжил серенький рассвет. Настроение, отмеченное вином, разговором, воспоминаниями. Присутствие рядом другого человека — единственное лекарство, могущее помочь. Мир разверзся перед ней, словно перед лунатиком при его пробуждении. Он, она, они оба были не в ладу с собой. Они желали быть вместе, желали страстно, полагая, что тем самым обретут мир и покой, избавятся от внутренних тревог и сомнений. Ее «я» раздвоилось, при таких обстоятельствах возраст не имел значения — и она упала в бережливые руки.

Подул южный ветер. Далеко, там, где очертания горных гряд убегают в вечность, в серой сентябрьской утренней мгле расположилась над фьордом длинная беловатая светлая пелена дня. Вильгельм Лино спустился в район Шиллебек, но вместо того чтобы продолжать идти по улице Драмменсвейен к себе домой, он повернул и пошел в том направлении, где улица выходит к причалу Фрамнес и к морю. Воздух был душный и влажный. Он остановился и осмотрелся. Серость вокруг. Ветер усиленно занимался несколькими кленами. Они упорно не желали терять листву, жертвовали порой одним листком, который начинал носиться по улицам, петь грустную песнь и метаться в жемчужно-серой грязноватости сентябрьского утра. На набережной в Филипстаде покачивались на воде яхты.

Он остановился в волнении, пытаясь определить свое нынешнее состояние: невиновен, свободен?

Он сделал несколько шагов, повернул, снова пошел вверх, стал спускаться по улице Мункедамсвейен. Да, правильно, совершенно правильно — спасение в молодости, как он и думал, и еще верно, что душа одного человека способна обрести себя через душу другого человека. Этим другим человеком была некая Лалла Кобру. Подобно сказочному цветку распустилась она на его глазах, раскрылась, доверилась ему без остатка, будто только и ждала всю жизнь этого момента. В нем вспыхнуло прежнее чувство безграничной благодарности. Она, молодая женщина, предложила ему себя, сама. Он попробовал представить себе в мыслях, что она возможно чувствовала, испытывала, но вовремя одумался, вспомнил о своем возрасте, стало тошно, и он прервал свои размышления. Для него главнее всего, что в этом мире нашелся человек, сумевший оценить по достоинству его мужскую душу, чувства, принявший его исключительно благодаря человеческим качествам. Мир представился ему огромным сплетением веры и сомнения, и горькой истины, что он стар, причем он думал больше не о себе, нет, он с тоской думал прежде всего о ней. Может, все же обойдется? Ничего страшного? Случаются же чудеса! Ведь она благородно вела себя, рассказала правду не таясь, и его усмирила, не дала разразиться гневу.

Когда она взяла его шляпу в прихожей, возникло ощущение, будто она вела его, она шла первой. Одного он боялся, только одного — не стать посмешищем. Она возвысила его, возвысила…

Он не хотел сравнивать происшедшее нынешней ночью с тем некрасивым, что он пережил раньше. Он шел и ощущал ее в себе, в своем «я»: ах, если бы, хоть немного, быть помоложе!

Он перешел мост, спустился в район Филипстад и продолжал идти в направлении к набережной у Пипервика. Настроение причудливо менялось с каждым шагом. Проехавший по улице возок, светящийся фронтон дома говорили ему нечто свое особое.

Он встретил рабочих. Они шли в направлении к фабрике, на работу. Он понимал, что они видели его белый галстук, потому что он не носил на шее кашне. Он остановился в середине этого движущегося потока, горделиво вскинул голову, явно выказывая свое достоинство. Ничего не поделаешь, он никогда не любил толпу, рабочих. Он болезненно переживал несправедливость их бытия, да, чувствовал даже как бы свою вину перед ними. Таким впечатлительным и мягкотелым он, между прочим, был всегда. Понятно, не совсем уместная черта для человека в его положении. Но таков уж он. В детстве его мучило наличие прислуги в доме. Будучи политиком, он представлял консервативную партию в стортинге!.. Однако лозунги левых он понимал, понимал, чего они хотели и за что они боролись. Не были ему чужды и призывы социалистов, с тех пор как они заявили о себе официально. И свое собственное спасение от противоречий он видел лишь в том, чтобы следовать определенным принципам.

Теперь он оказался в толпе рабочих и оказался предметом их насмешек. Нет, он был не против, он понимал их, иначе и не должно быть. Но и они должны извинить его, что он держал свою позицию — если имеешь средства, получаешь права собственника, так он это понимал и не иначе. Лица, лица вокруг него сейчас никак не назовешь приветливыми и любезными, отнюдь нет. Рабочие видели его парадную форму, понимали, что он шел с праздника, и непроизвольно, конечно, завидовали ему, впрочем, как и все остальные представители других социальных слоев. Неспособных к рефлексии, к размышлению. Но сегодня он, исполненный счастья, преодолел холод социального отчуждения. Этот холод, если говорить честно, не всегда возникает в низших общественных слоях. Он рассказал Лалле Кобру о том, как нелегко приходится человеку с лабильным характером участвовать в дискуссиях, встречах, конференциях, вообще, где бы то ни было, поскольку в любой момент ты должен быть готов к ответу. «Чтобы реагировать моментально и правильно, успешно, — сказал он, — нужно оставаться невосприимчивым к ходу чужих мыслей. Истина в том, что ты должен сосредоточиться исключительно на своем. Нужно лишь краем уха слушать противника». Тут она засмеялась и сказала: «Дебриц». Но тем не менее он чувствовал, нет, он был просто уверен, что будущее за этими, окружавшими его сейчас людьми. Трудно смириться с фактом, но придется, а, может, и нет. Новый монумент возведен в истории, и, по всей видимости, останется в ней на века. Не исчезнет, ибо он составляет неотъемлемую часть всей новой культуры.

Он спустился к гавани и подошел близко к воде. Более красивого района, нежели этот, не было во всем городе — железнодорожный вокзал Вестбанен, площадь Торденшельда и далее крепостные сооружения. Рябь воды, бурливость течения, плеск волн о камни набережной — о, эта жемчужно-серая водная гладь. Далеко-далеко вырисовывалась яркая красная крыша порохового склада на Главном острове.

Утро, будто бы наполненное росой.

Он взял извозчика возле железнодорожного вокзала Вестбанен и поехал домой. Он приказал извозчику ехать той же дорогой, которой пришел. Ни к чему испытывать судьбу и ехать по улицам Торденшельдсгатен, Стортингсгатен и вдоль Драмменсвейен. Извозчик отвратительно усмехнулся, он тоже сразу заметил его праздничное одеяние. Но ему не привыкать. Не раз такая язвительная, всепонимающая улыбка ранила его, больно, словно осколком стекла провели по коже.

Они остановились, наконец, перед воротами виллы «Леккен»[3]. Он вышел и зашагал к дому по центральной дорожке, обсаженной по обеим сторонам елями, образующими живую изгородь. Садовник собирал опавшие листья, ему помогали женщины. Они работали бестолково, кое-как. Обычно, когда он возвращался домой в такие утренние часы, он не обращал внимания, кто и как работает, не отчитывал. Но сегодня он остановился и, словно набравшись решимости, указал на непорядок, обвинил в нерадивости. Пусть как угодно его обзывают, пусть как угодно его ругают, но он знал, что если люди почувствуют слабинку, они сядут тебе на голову.

В половине девятого Герман и Вильгельм Лино встретились за завтраком. Герман недавно женился, ходил гоголем этакий бесчувственный сухарик. Но отец заметил, что уже повеяло первой борьбой в семейном клане сына. И когда он увидел его лицо, страшно закружилась голова — Вильгельму Лино неожиданно стало неловко. Он принял ванну, побрился и, несмотря на события бессонной ночи, чувствовал себя превосходно. Он был энергичен, оживлен и заметил не без злорадства, что его бодрое настроение раздражало сына. Поэтому он начал во всех подробностях рассказывать о проведенном у Дебрица вечере, длинно и обстоятельно описывать, кто был в этом обществе и что было хорошего, да, позволил себе даже намекнуть, что он завязал приятное знакомство — фру Кобру: «Ты знаком с ней?»

— Знаком? Конечно! Весь город знаком с ней!

Вильгельм Лино был шокирован и ответом сына, и выражением его лица, но все равно продолжал в том же самом легкомысленном тоне.

— Ага, значит, ты знаешь ее?

Герман Лино посмотрел на отца и фривольно усмехнулся, но старику удалось сдержаться, так что сын ничего не заметил. Он сам не понимал в этот миг, как он внутренне ненавидел сына.

Последняя баталия разгорелась, когда они садились в карету.

Кучер приехал домой ночью с поднятым верхом, а потом, не подумав, сложил его, не протерев как следует, и скопившаяся влага уничтожила блеск лакировки. А карету только недавно покрыли лаком. И теперь всюду тусклые, тусклые пятна. Герман знал, что будет. Отец всегда реагировал болезненно на самые мелкие недостатки. Он принял руководство торговым домом в двадцать один год, работал денно и нощно, поэтому часто без надобности сердился, если где-то что-то не ладилось. Герман Лино надеялся погасить утреннее радушное настроение отца, обратив его внимание на тусклые пятна на крыше кареты.

«Ах, пустяки! Неприятно, но мир, надеюсь, от этого не погибнет. Мы заново покроем ее лаком, мой дорогой сын».

Лишь когда Вильгельм Лино оказался в своей конторе, он позволил себе расслабиться. Однако он сразу понял, что сегодня не в состоянии заниматься письмами, счетами и отчетами, громоздившимися у него на столе. Он снова надел пальто и вышел на улицу. Странно, но он чувствовал, что должен поступить именно так. Он чувствовал себя школьником, удравшим с занятий. И вдруг в голове пронеслось, ведь это дух отца, дух Георга Лино, руководил им здесь все время, ведь он работал как сын, по велению своего отца и в его подчинении. И вот впервые он вышел из повиновения. Он заметил, что служащие подозрительно покосились, когда он уходил. Вероятно, подумали, что это явно неспроста, что, Лино, вероятно, попал в затруднительное положение, идет на встречу с тем или иным директором банка.

Но Вильгельм Лино тотчас же отправился в цветочный магазин, где он нашел большой выбор осеннего красочного великолепия. Он сам собрал огромный огненный букет. Пламя осени. Сентябрьский костер. И букет выражал его чувствования: он видел ее, видел перед собой как наяву. Он испугался, внутри у него бушевала буря, шторм небывалой силы, рушивший его субстанцию, а все, что касалось ее, копилось в нем, и он ощущал каждой клеточкой своей души и тела именно то, что в ней было мирского, земного характера. Под впечатлением этого видения он написал на визитной карточке:

Лалла — зверь лесной, ее нелегко укротить. Лалла — пташка вольная, ее легко вспугнуть… — — — Лалла — сказка чудная, ее нелегко забыть!!!

Его мысли продолжали свой неукротимый бешеный бег, искорками метались в голове, складывались в строчки, которые он спешил записать и которые отвечали его сильным чувствам. «Лалла — зверь лесной», да, она была именно такой. Маленький зверек, неприрученный и неуправляемый. Она была немного диковата. Но было в ней нечто другое: «Лалла — пташка вольная». Выражение культуры в ее существе? Ее необычная способность понимания, ее особенное умение слушать. Хорошая черта характера. Но необузданность, даже, можно сказать, бесстыдство в ней неприятно, отталкивало. Он видел, он знал, что не обманывался. Лишнее жжение в его любви к ней, это знание клеймило огнем. Оно разъедало. Нет, неправда, она была еще и другой, такой, какой он желал бы видеть ее. Она была сказкой, эта Лалла Кобру!

Неожиданно возникло ощущение, будто он участвовал в чем-то нехорошем, малопристойном. Собственная проницательность терзала его, казалось, будто он совершил неблаговидный, недостойный поступок. Он должен непременно видеть ее, снова оказаться на высоте своего чувства.

Да, он должен избавиться от этого недостойного, режущего нервы видения. Но оно не уходило. Он чувствовал, что она достанется ему нелегко — если вообще достанется. Она ведь неуловима! Ее образ манил его, звал, нет, сил больше нет вынести эту муку — он должен, должен видеть ее. Он пойдет к ней с цветами…

Осень, казалось, сегодня окончательно завладела городом. Улицы странно вдруг посерели — явный признак поздней осени в Христианин, и люди, тоже под стать времени года, как бы перевоплотились на определенный манер: посерели, даже выглядели почти черными. Может быть, оттого что яркие тона исчезли в дамских одеяниях.

Улица Драмменсвейен раскинулась вширь большим потоком и захватила его, праздничная, как всегда. Но он не привык прогуливаться здесь в это время суток, поэтому он смутился и чувствовал себя неловко. Да еще огромный букет цветов в придачу! Продавщица завернула букет в красивую бумагу, закрепила булавкой, но верх оставался неприкрытым. Он подумал о себе, как о шуте гороховом. Такое чувство, будто он шел сквозь строй, будто все знали, куда он держит путь. Кроме того, приходилось постоянно кого-то приветствовать.

Наконец, он дошел до Бюгдё. Она жила в одном из первых зданий на этой улице. И как только он оказался перед дверью ее квартиры, нервное напряжение исчезло, мгновенно улетучилось. Восхождение по лестнице привело его в приятное расположение духа. Он позвонил.

В дверях появилась довольно расхлябанного вида горничная.

— Фру дома?

— Да.

— Одна?

— Госпожа еще не встала.

— Отнесите, пожалуйста, этот букет вашей госпоже и передайте, что Лино ждет ее в гостиной.

Девушка нерешительно потопталась, и он обрадовался… Значит, она не привыкла к таким посещениям. Он повторил более строго: «Отнесите, пожалуйста, этот букет вашей госпоже и передайте, что камергер Лино ждет ее в гостиной».

Он видел, что его высокий титул как бы подействовал положительно на горничную. Он вошел в прихожую, а горничная, наконец, удалилась. Он сам нашел дорогу в гостиную. Днем она выглядела еще непригляднее. Появилась горничная и сказала, что госпожа встала и скоро пожалует.

Гостиная была не особенно приятная, но все равно она как бы приглашала его, принимала любезно. Полностью, целиком. Здесь все было одушевленным. Он в волнении начал ходить по комнате, настроение было приподнятое. Он слышал шелест ветра в каштановых деревьях в аллее, он подошел к окну, отодвинул штору и выглянул на улицу.

Когда он стоял так и ждал, ему вдруг показалось, что кто-то еще находился в комнате. Он резко обернулся — перед ним стоял мальчик восьми-девяти лет. Он сразу догадался, что это был ее ребенок, а он, он сам был любовником его матери… Потом пришло странное, необъяснимое ощущение, что это был именно мальчик, будущий юноша, будущий мужчина. Он беспомощно оглянулся, чувствуя себя бесконечно виноватым перед мальчуганом и чувствуя одновременно почти мистическую внутреннюю близость с ним.

Он наклонился и подал ему руку, отметив непринужденность и естественность в позе мальчика.

— Как тебя зовут, мой друг?

— Ханс Кобру.

— А я Вильгельм Лино.

Мальчик подал ему руку. Вильгельм Лино пожал ее и задержал в своей руке.

— Я пришел, чтобы поздороваться с твоей мамой, я познакомился с ней недавно на ужине у Дебрица, ты ведь хорошо знаешь этого человека.

Он внимательно изучал лицо мальчика, стараясь что-либо прочесть на нем. Но оно внушало только доверие, ни малейшего признака неприятия или сомнения.

Вильгельм Лино воспрянул духом. Он был благодарен, он был несказанно признателен мальчику, который был сама невинность… и его матери, хорошо воспитавшей его, которая бережно вела его по жизни. Странно и удивительно, ничего подобного он не испытывал, даже к своим детям! Да! Незнакомое ему дотоле чувство нового, сильное впечатление… Мальчик будто родной ему.

Нетрудно было догадаться, что это был ее ребенок, но лицо было не ее, не грубое, и глаза были не ее. Кроткие, доверчивые мальчишеские глаза… Он будто воочию увидел лицо покойного Рагнвальда Кобру. Почивший взирал на него глазами ребенка.

Вот, значит, каким он был! Образ усопшего на миг мелькнул в воображении Вильгельма Лино. Он понимал, что мужчина страдал в совместной жизни с Лаллой. Ему недоставало рефлективного чувствования, было только одно мужское. Мужская плоть.

И совершенно бессознательно пришло огорчение от имени покойного, да, да, ничего не поделаешь…

Она появилась из спальни, появилась сияющая, улыбающаяся, но остановилась, увидев сына. Вильгельм протянул ей руку: «Я хотел только поздороваться с тобой, прости, ты, вероятно, не привыкла к таким ранним визитам».

— Какие могут быть извинения! Мило с твоей стороны, что пришел!

Близость ребенка настроила его на критический лад. Внутренний голос шептал: она говорила так многим мужчинам. В ее поведении было заметно нечто привычное, нечто театральное.

Лалла — зверь лесной, ее нелегко приручить.

— Вот цветы.

Она взяла букет и принялась распаковывать бумагу. Она хотела выйти, чтобы поставить цветы в вазу… Неплохой повод выпроводить сына из комнаты: «Ханс, ты приготовил уроки?»

Вильгельм Лино прочитал удивление на лице мальчика: «Но сегодня же, мама, свободный от занятий день».

— Тогда иди к себе в комнату.

Они вышли вместе. Что-то в ее тоне, в том, как она вела себя с сыном, не понравилось ему. Появилась боль, душу словно расчленили. И неприятное ощущение потери любви, любимого человека. Он взял себя в руки и подумал: «Дорогой ты, мой дорогой, секунду назад ты думал, что она хорошо воспитала сына, ты не увидел детской зависти, как это обычно бывает у других детей. Для нее мальчик — повседневность». Хорошие, хорошие мысли, но они требовали напряженной работы ума.

Но тут вошла она. Она вошла с его огромным многоцветным букетом, с пламенными красками поздней осени. Преобладали красные тона, были коричневые осенние, несколько огненно-красных и еще много других, холодные зеленые стебли. На ней был черный утренний халат из шелка с китайской вышивкой… Ни следа от бессонной ночи — лицо молодой девушки. И еще распущенные волосы. Губы слегка вывернуты — так, будто застыли в вечном поцелуе. Вильгельм Лино стоял и боялся шевельнуться, ничто не существовало для него сейчас кроме этой женщины, этой молодой женщины.

Она была очаровательна. Он не понимал, как ему удалось заполучить ее. Он сказал только: «Прочитай, что написано на визитной карточке».

Она прочитала: «Ой, — сказал она. — Ой! — Это прозвучало как птичье щебетанье. — Ой, как мило!»

Она читала его слова, не задумываясь над их смыслом, и ему стало неловко, захотелось убрать возможные недоразумения.

Он спросил прямо: «Тебе нравится? Мои определения? Может, чересчур прямолинейные?»

— Нет, нет, ничего, терпимо… Зато букет — роскошь, диво! Благодарю, благодарю! Какая фантазия! Надо же суметь соединить все красные тона! Смело… Это говорит о твоей чувственности.

Он сказал тихо: «Не ты, а я должен благодарить тебя за сказочную ночь».

— Ах, дорогой, не стоит.

Она отпустила его руку и села на диван.

Но ее странная холодность разожгла его, он хотел выговориться. Кроме того, что-то было в ней такое, что раздражало его.

— Лалла, выслушай меня, пожалуйста. Не знаю, как бы это точнее выразиться. Сегодня утром я не мог найти себе места. Раздумывал, анализировал, отчего я с непонятным мне рвением все дни напролет искал эротическое. И понял. Пришел к выводу, что любовь — единственное, сакраментальное, омолаживающее средство, источник жизненной силы и энергии. Суть ее метафизична, но в нее нужно верить.

Он видел, что она внимательно слушала его, и он продолжал: «Твоя открытость поразила меня, я стал себя уважать. Можешь ты понять, о чем я говорю? Я думаю также о библейском изречении: Betesda dam. Ангел, который коснулся вод, и немощные воспряли. Я один из этих счастливых немощных, а ты ангел, который коснулся вод…»

Она подняла голову и сказала: «Тебе было так плохо?»

Мгновенная реакция, искорка понимания, вселяющая надежду. Все дурные мысли сегодняшнего утра мигом исчезли.

Они сели на диван. Она сказала: «Знаешь, что поразило меня? Тебе понравилась моя грудь, все еще крепкая и упругая. Ты не забыл, что я мать… И руки у тебя, мой дорогой друг, такие осторожные, бережливые. Может быть, не стоит говорить, но, да простит мне Господь Бог, пережитое с тобой нечто совсем иное, нежели с… с Р.К.!»

Они сидели и говорили, говорили о разном, не замечая времени. Она призналась ему, что она очень ленива и очень хаотична. А он с пониманием дела говорил о положении женщины в обществе. Он говорил о том, что быть женщиной — это трагедия, но быть женщиной да еще талантливой и которую не понимают — еще хуже. Он предложил ей кое-что предпринять. Она на минутку забылась и уверовала в его слова, что сможет выйти из состояния вялой апатии: «До обеда я привыкла купаться, скажу тебе откровенно. Сижу в ванне, лежу, плещусь в теплой воде, обливаюсь».

Выяснилось, что она играет на пианино. Он предложил нанять лучших педагогов по музыке. Но она думала, что сначала нужно самой попробовать свои силы. Он обещал послать ей ноты, сонаты Бетховена. Он был чрезвычайно музыкален.

Утро такое же, как тогда. Солнечный диск, пожалуй, немного выше, разместился меж светло-серыми облаками, которые надвигаются с юга и постепенно закрывают вид на стремительный бег сопок. Желтое пламя перед солнечным диском, пожалуй, немного сильнее, и движение облаков более бурное, когда они устремляются ввысь. Тот же самый светло-серый жемчужный фьорд. Ветер, как всегда, играет с пожухлой мертвой листвой на деревьях в городе. Отныне все замкнуто, нет далей, нет перспективы, нет вечности. Уныние и грусть копились в городе. Норвегия пребывала в страдании, особенном, привычном страдании. Царило зимнее настроение.

Дагни Лино стояла на балконе и наблюдала за тем, что происходило над фьордом и городом, и всей своей душой была там. Ах, как она мечтала об этом городе в годы своей вынужденной ссылки — незабываемые пять лет! Истосковалась по городу чуть не до умопомрачения! Страшные годы в царстве смерти. Она вспомнила, как однажды, теперь уже лет семь тому назад, тетя Каролине сказала ей, когда они в осенний день прогуливались по саду: «Твое непомерное увлечение природой может навредить тебе».

Так оно и случилось, хотя она сама однажды сказала, что человек никогда не может быть несчастливым, пока существует природа. Она явно переоценила свое преклонение перед природой.

Когда она с дядей Вильгельмом приехала в Берлин и узнала, что у нее не в порядке с легкими и что она должна ехать в Швейцарию, она отнеслась к этому удивительно спокойно. Особой радости она в жизни не видела, была равнодушна и пассивна. Она привыкла считать, что она, вероятно, страдает меланхолией, поэтому, когда она лежала в санатории, она сказала себе, что если судьба ранит человека таким образом, значит, в этом есть некая неотвратимость, разумность в том, что болезнь коснулась именно ее. Неприятно, да, но… Она несла этот крест не ропща, пока хватало сил.

Эти мысли, это ощущение собственной незначительности помогли ей выстоять в борьбе с болезнью, да, тогда, когда еще были силы нести бремя грядущих дней…

Удивительно это чувствование природы, оно, словно мерило человеческой силы, и позже, как бы она ни страдала в холодных снежных просторах Швейцарии или под зимним небом в Норвегии, оно помогало ей. Ужасно неприятно, конечно, стоять одиноко со своими невыразимыми муками и взирать на этот ландшафт мироздания — вечный, неизменный, огромный, безразличный или приветливый весной, но не замечающий, как бы игнорирующий тебя.

Она хорошо помнит один вечер в марте, когда она была дома. Предчувствие весны над лесами и звездная ночь. Тогда она изучала философию, историю философии. Она помнит также хорошо, что она думала: «Да, возможно, так оно и есть, что мировая Воля у Шопенгауэра простирается над всей вселенной и собирает под собой миллионы отдельных миров. Кроме того, интересно еще, что она, эта Воля, как бы олицетворяет дробь, да, самую обыкновенную, дробь, где ей принадлежит роль числителя, а знаменатель образует ее дробление, мириады отдельных миров. Значит, если существо самого высшего, высшего порядка захочет сверху увидеть крошечную, крошечную индивидуальность, называемую Дагни Лино, оно не в силах обнаружить ее. Да, прав этот философ испанско-арабского происхождения по имени Аверроэс, живший в двенадцатом веке и бывший также судьей и придворным врачом, что наивысшее существо в эманации связано своей собственной системой. Ибо между Богом и нами пролегло пространство и звезды, и каждая звезда была особью, но между Богом и индивидуумом находилось нечто более добродетельное, которое тогдашние образованные обозначили как «гуманитас», нечто вроде суммы всего человеческого, итак, нечто рациональное. Сверху, по всей вероятности, можно было видеть «гуманитас», но судьба, индивидуальность по имени Дагни Лино была иррациональной, была просто-напросто дефектом».

Снаружи — манящее предчувствие весны в ночи, заячьи норки… И она, рыдающая мука и тоска. Она примирилась с мыслью, что должна умереть. Но немилосердие жизни, сулившей ей одни горести и страдания, угнетало, давило. Природа казалась ей теперь недругом. Она не помогала ей, не сочувствовала. Только равнодушно безмолвствовала.

Ее болезнь считали неизлечимой, и она готовилась денно и нощно к последнему дню своей жизни.

И теперь все зло, которое утро несло в своем лоне, хлынуло к ней. Нервы после ночи совсем сдали, она ощущала их в руках, во всем теле, как они трепетали. Безнадежность, абсолютная безнадежность завладела всем ее существом. Интересно, знают ли другие, что плачется особенно горше, когда остаешься один в комнате? Не потому, что становится легче и спокойнее, а потому, что просто нет мочи уже держаться и слезы льются сами собой. Ах, это ужасное бессилие!

Конечно, понятно, неприятности не обходят стороной и здорового человека, терпеть приходится многое, но разница все же есть — в самом наитруднейшем случае ты можешь двигаться. Двигаться, шевелиться, ворочаться! Открываешь дверь, спускаешься по лестнице, одеваешься, выходишь на улицу. Ничего, кажется, существенного, будто бы пустяки, однако, это означает нечто, и немалое, особенно это ощущаешь, когда все превращается в зло, непреодолимое зло, в абсолютную бессмысленность, что бы ты ни делал.

Она легко перенесла время «вдали от родных мест». Она садилась в кресло и могла часами сидеть не шелохнувшись. Время как бы останавливалось, испарялось. Иногда она проявляла интерес к чему-либо, открывала книгу, а потом вдруг забывалась, не знала, почему она это сделала, когда и зачем. Время шло, и она все более и более погружалась в свой особый мир, мир горечи и страдания, и с удивлением припомнила, что так было и в юности, что она всегда чувствовала это raison d’être, разумное основание факта, что она обречена, обречена на смерть, не оставив после себя потомства. Очень рано она уяснила для себя одну простую истину, что жизнь — это мучение, что не имеет смысла продолжать ее.

Теперь она, наконец, в городе, по которому ужасно тосковала все эти страшные годы в «царстве теней». Ей нравилось название «царство теней», вроде бы ничего особенного, но для нее оно приобретало духовный, священнодейственный смысл. Ее тоска по городу всегда выливалась в форму физической боли. Ах, какая радость снова оказаться здесь! И всего три-четыре месяца прошло, как она возвратилась — да, она приехала в июне!

Сначала она никак не могла взять в толк: все эти люди, такие же, как она, вели себя, словно высшие существа, каждый раз, когда они проходили мимо нее. Они как бы не понимали, что она могла возвратиться назад, полная сил и энергии, после семи лет нездоровья. Ведь ее туберкулез считали неизлечимым.

Но она вынесла, вынесла месяцы напролет с температурой, отхаркиванием и прочим, прочим. Когда она приехала нынешней весной домой, по-настоящему выздоровевшей, она свято верила, что снова будет жить как прежде. Но все обернулось не так, как она предполагала. Сначала она думала, что вина в ней самой, что она долго отсутствовала, потеряла вкус к жизни. Но нет, было не так. Теперь она поняла: она была обречена судьбой на одиночество. Здоровые, не ведающие болезней люди знали, откуда она явилась, и стоило ей лишь приблизиться к ним, как они непроизвольно готовились защищать себя от нее. Они подсознательно чувствовали, что тот, кто действительно хотел стать ей другом, обязан был войти в это «царство теней». Они защищались, как могли, не желая видеть ее, будто предохранялись от самой болезни. Таков мир, история дает немало примеров: жребий прокаженного нисколько не изменился, и теперь, в век просвещения, он остался тем же — нужно идти с погремушкой и предупреждать здоровых: я иду, посторонитесь!

То же самое, вероятно, чувствовал самоубийца, которому метили лоб, и другие, кому пришлось пережить необычное, из ряда вон выходящее, чувствовали это. Они все, конечно, знали, что их боялись, что их страшились, что их обходили стороной. Вот и ее время не пощадило, изнурило и подточило силы… Позади остались семь лет физических и душевных мук.

Ах, это утро! Нет, она не хотела жить, не хотела терпеть более!

…Привлекательность, миловидность юности, такой была когда-то Дагни Лино, исчезли. Болезнь не осторожничала: обезобразила лицо, выставила напоказ его черты. Вокруг глаз — плотная сеть морщинок, мелких тонких морщинок; и даже форму носа изменила болезнь. Раньше он был обычный и прямой, как у многих блондинов, а теперь заострился. Ноздри покраснели от сеточки мелких красных прожилок, и на щеках выступило нечто вроде сыпи, кожа сделалась красной и бугристой. Она вынуждена была сильно пудриться, и ветер теперь сдувал крупинки пудры, они оседали на шерстяном шарфе, плотно облегающем ее шею, и на меховой шубе, которая была на ней. Болезнь оставила свои следы и на руках. Они как бы обнажились, их строение было выставлено на всеобщее обозрение. Они никогда не были хороши, не были и прежде ухожены. Сейчас она быстро осмотрела их и ужаснулась. Пальцы слегка искривились, суставы уплотнились, кончики пальцев раздались в ширину и прикрывались большими кривыми ногтями. Ногти приобрели округлую форму, как это бывает у больных с постоянно высокой температурой. И они были неровные, слоистые — тоже признак болезни.

Теперь она привела руки в порядок. Теперь они получили трагическое обрамление из колец. Большой плоский отшлифованный изумруд, окруженный мелкими бриллиантами. Большой бриллиант, точно так же в окружении мелких бриллиантиков, кольцо с жемчужиной и несколько других. Пальцы были покрыты вплоть до суставов.

Такое ощущение, будто трагичность ее бытия стала явной для всех, особенно кольца подчеркивали это…

Она жила в комнате на втором этаже, украшенной белым мраморным камином и служившей некогда дневной гостиной. Это была лучшая комната второго этажа, и дядя Вильгельм хотел, чтобы именно она досталась ей. Она стояла на балконе, а медсестра — у нее не хватило сил расстаться с ней — прибирала в комнате.

Она хотела войти в комнату. Но снова, снова это причудливое состояние: то, что она двигалась, то, что она вошла через дверь и вышла, рисовалось ей как нечто такое, чему она не находила слов: нелепость? Стало больно, боль расползалась по всему телу, снова ощущение беспомощности, безотрадности — нет у нее цели, ради которой стоило бы жить. Пока она спокойно стояла на балконе и наблюдала, погрузившись в свои мысли, боль была, но как бы не проявляла себя активно. Но теперь она повернулась, двигалась, тем самым она как бы приветствовала наступление дня, признавала его бытие, как бы шла на уступки всему тому, к чему питала неприятие — итак, настоящая бессмысленность. Явное противоречие! С одной стороны, состояние безграничного несчастья, когда не в силах дожить один день до конца, а с другой стороны, захотелось войти в комнату, потому что снаружи похолодало. Противоречивость отозвалась болью.

Раньше она почитала за счастье, если ей удавалось объяснить себе свою боль, отыскать ее причину. Работа ума оказывала положительное воздействие — но не теперь.

Доктор Врангель пришел сегодня, так что было чем заняться… Доктор Врангель, ах, ах! Когда она возвратилась домой, ее осматривал давний друг семьи, домашний врач профессор Блох. Потом он уехал и рекомендовал этого Врангеля, сына городского лекаря, в роду у них почти все были врачами. Она наблюдала за ним и думала, не это ли потомственное общение со смертью превратило его в такого человека. Впрочем, он был настолько красив, что любая женщина почитала бы за счастье лишь находиться вблизи него. Высокий, широкоплечий, но худощавый. Походка легкая, по лестнице он не шел, а будто взлетал, как двадцатилетний, в свои сорок пять. Он был лыжником. Лицо у него было худое и суровое, можно подумать, что он был командиром эскадрона. Но вокруг рта было нечто скорбное, часто он выглядел безутешным, этот рот.

Нынешним летом она неожиданно сделала для себя обрадовавшее ее открытие, что она влюблена в доктора Врангеля. О настоящем глубоком чувстве не могло быть и речи — нечто вроде легкой влюбленности, которую она, впрочем, уже однажды пережила, которая приятно будоражит ум и приносит временное чувственное удовольствие. Ее возлюбленный должен быть желанным и одновременно мучительным. Она любила его одежду с иголочки, его галстук. Его альбом для рисования, его карандаш. Он однажды забыл его, оставил на столе, и она любила смотреть, просто смотреть на него.

Но потом пришло разочарование, возвращение домой стало разочарованием. Затем наступил кризис, и влюбленность не пережила его. Если бы чувство влюбленности не исчезло, тогда доктор Врангель вполне мог бы возместить утраченное, но, по ее мнению, он не был способен. И все равно — было нечто такое решительно мужское в нем, что пленило ее. Но она уговаривала себя: он недостаточно глубок, чтобы следовать требованию ее ума. Естественно, он не без таланта, но талант невелик, к тому же задавлен ежедневной работой практикующего врача. В общем и целом, он просто не пара ей. Все это она говорила сама себе: приятно, когда он приходил, да и только.

И влюбиться теперь всерьез в него, нет, это не устраивало ее. Но от нее не укрылось, что он проявляет к ней интерес, значит, основа для возникновения отношений существовала. Он был когда-то женат, но развелся. Постепенно, слово за слово, она выяснила, что ему пришлось вытерпеть, и немало. Да, из-за развода ему даже пришлось на время покинуть город. На несколько лет. Он возвратился в город после смерти отца, чтобы перенять его практику.

Был, был, конечно, один момент, когда, возможно, проявилось нечто большее, чем она сейчас себе представляла. Это случилось в сентябре, когда резко похолодало, и она простудилась. Высокая температура и общее состояние скверное, довольно скверное. Она хандрила, врачи ей надоели, она не хотела их видеть, но его, его она допустила. Значит, он произвел на нее впечатление? Правда, в те дни он был внимателен, предупредителен, энергичен. Она поверила ему, поверила, что возле нее оказался сильный мужчина, который не даст болезни развиться. А может быть, когда она один раз взяла его за руку, чтобы поблагодарить? Что ж, не исключено. Влюбленность в доктора Врангеля, как спешная необходимая мера, предпринятая для борьбы с паникой, овладевшей ею, чтобы не опуститься, поддержать жизненный тонус: нет, нет и нет. Она рассмеялась устало: нет, в душе ее не было места для влюбленности, не было субстанции для ее развития.

Может быть, немного грешно злоупотреблять его добротой, манипулировать им, как она намеревалась делать. Ах, ничего с ним не случится, переживет, ведь он в дружбе со смертью.

Ее познания в области эротического были не из приятных. Ничего хорошего. Не сразу, но она поняла, почему ее отношение к эротике всегда было иным, нежели у других людей. Она всегда жила с учетом своего внутреннего мира, с учетом своего умонастроения. Воздействие на умонастроение она ставила превыше всего. Но как чувствительно, как ранимо было это умонастроение, она не имела представления прежде. Обычно было так: если ее умонастроение получало импульсы, питающие, поддерживающие его, она чувствовала себя на высоте, если же просто случайность, неприятное соприкосновение, в ней все застывало. Она знала теперь, что такое эрос, и она понимала, как люди в неутомимой погоне за эросом стремятся беспрестанно находить удовлетворение, удовольствие, и как это эротическое возжелание возносит их до небес.

Такой она не была. Она обладала ярко выраженным эстетическим чувством, которое не давало себя в обиду, чутко реагировало на оскорбления. Если то, что происходило, не удовлетворяло ее, не отвечало ее внутреннему требованию, которое, подобно стражу, сидело в ней, она мгновенно затихала, никла, словно увядала. Не могла поступать необузданно, наперекор своему инстинкту.

В Швейцарии, в санатории, она познакомилась с одним мужчиной, который, по ее мнению, был деликатным и утонченным, и она уступила мягкости его существа, его слезным мольбам, его настойчивым, но не настырным притязаниям. Она отдалась ему. Оба они находились в руках смерти, чувства их были отмечены болезнью, разум у них был подточен, и этого было достаточно, чтобы их любовь приняла возвышенный характер. Но с утолением желания у него проявились признаки равнодушия и вялости, постоянное внимание, забота, тысячи маленьких способов, характерных для любовных отношений, исчезли, во всяком случае для нее. Обычное, грубое в человеке, удовлетворенное, одержало верх также и у него.

С материнской стороны он был итальянского происхождения. То, что она приняла за душу, оказалось на самом деле внешним выражением зноя юга и канцоны.

Не исключено, что вина в ней самой, но она отстрадала свое, и холодной, неэротичной ее никак не назовешь. Определение, которое, как она заметила, закрепили за ней люди.

Она постаралась вспомнить себя в молодые годы здесь, в усадьбе. Как, должно быть, она заблуждалась, обманывала себя. Она ужасно боялась этого слова, которое уже тогда было в ходу. Теперь могли говорить о ней, что угодно, да, ей было все равно, во всяком случае никто теперь не мог подозревать ее в том, что у нее «ничего такого не было», как это называется.

Странно, но когда эрос коснется тех, кто был одинок, одинок на свой лад, получается, что они, эти одинокие, поступают точно, как другие, они охотно хотят быть соучастниками в жизни. Вот и она собственно была в некотором роде «соучастницей», поступала, как все, и даже по сей день она рада, что она была одной из многих здесь, в этих краях.

Она ушла к себе в комнату. Сестра Беате продолжала наводить порядок, но комната уже была в том состоянии, что в ней можно было находиться. Она попросила медсестру пойти и принести ей два яичных желтка, которые она проглатывала каждый день, она хотела остаться одна.

Она спешно открыла маленький ящик в комоде. Конечно, вот он… Устарел правда, ведь лежал несколько месяцев, значит, он недействителен, да, недействителен! Но она невероятно умело подделывала почерки. «Reit» могла она написать почерком доктора Врангеля. Это было совсем нетрудно, когда человек писал прямо на аптечной склянке, подпись была неразборчивой. Она не чувствовала укоров совести, сделала и сделала. Наоборот. Нечто вроде душевного, но счастливого напряжения охватило ее. К тому же там лежал шприц.

Она успела задвинуть ящик, прежде чем возвратилась медсестра. Проклятые желтки покоились на дне высоких бокалов для коктейлей. Что ж, может, сейчас самое подходящее время проявить строгость, показать себя с дурной стороны? Кроме того, медсестра раздражала ее, и она в душе своей точно знала почему.

— Немного коньяку на желтки, сестричка Беате… Всего несколько капелек. Сестра Беате, вы же делали это тысячу раз, неужели забыли, как полагается подавать?

Она видела, как медсестра сразу же помрачнела от ее поучений. Вроде бы сказано любезным тоном, но злость угадывалась в голосе. А почему? Да потому, что красивая Беате была моложе ее. Она знала.

Когда она встала, чтобы спуститься вниз, она вдруг на минутку заколебалась, захотелось все бросить и рыдать и выть, но она собрала все свое мужество и пошла.

Когда нормальный взрослый человек предпринимает подобные передвижения, например: спуститься по лестнице, пройти через холл и войти в комнату, то получается, что ты будто бы бредешь мимо собственных прошлых впечатлений, ощущений, и не более. Вот так же шла она, минуя свое пережитое, которое приобрело вдруг скрытый примечательный смысл: нужна целая жизнь, чтобы воспроизвести его нормальным путем, а у нее не было времени. Осязательные ощущения действовали ошеломляюще, потрясающе сильно. Все, что было связано с этими стенами, неудержимо нахлынуло на нее, она не хотела, не хотела воспоминаний, ее здесь ничего не удерживало, но ужас, ужас, стены словно взирали на нее и напоминали, напоминали о молодости, о первых ее ощущениях, которые они бережно хранили. Слезы потекли ручьем, от сомнения и отчаяния, внутри — опустошение, крах.

Она вошла в комнату с выходом в сад. Там сидела тетя, называемая «камергерша». В высшей степени странный человек, эта тетя. По всей видимости, она была самой деликатной, самой недальновидной на этой земле, центром снобизма в снобистском кругу клана Лино — такова она была. Ее особенность заключалась в том, что она никоим образом не умела владеть собой. Нетактичная до предела, она могла ранить людей, даже людей ее собственного снобистского круга, самым грубейшим образом.

Сегодня у Дагни был день рождения, и она сказала как бы между прочим:

«Я никогда не выйду замуж, если это не произойдет сегодня»[4].

Она посмотрела на тетю, как она отреагировала на ее шутку. Несчастная страдалица, больная, ей исполняется тридцать лет, может себе позволить в таком случае многое. Тетка глазами следила за ней. Дагни знала, что, когда дядя Вильгельм определил, что она по возвращении из Швейцарии снова поселится в «Леккен», тетка категорически запротестовала, боялась заразиться. Но дядя не любил возражений и настоял на своем. Теперь она мстила ей. Взгляд ее говорил: ты? Выходишь замуж? У нее было такое ощущение, что тетка сейчас начнет говорить о туберкулезном потомстве. И, конечно, об отце, о докторе Врангеле, да, от нее не скроешься.

Немного погодя, ровно в полдень. Пришел доктор Врангель и предложил прогуляться по саду. Газоны были еще по-сентябрьски зелеными, но цветочные клумбы давно замерзли, и дневное тепло отогрело их снова; они смотрелись теперь единой коричневатой гнилой склизкой массой, из которой кое-где местами выглядывала цветочная головка, которой удалось спрятаться от холода.

Белая мраморная статуя, изображающая юношу с протянутой рукой. Его правая рука напряжена, а левая расслаблена, понятно, что запечатлен момент, когда стрела уже пущена. Огромные клены позади статуи были еще одеты в листву. В начале осени листья приобрели кроваво-красную окраску, а теперь они стали коричневатыми. Чуть подальше, в глубине сада, где сплошь стояли деревья и возвышался небольшой холмик, дорожка вела к беседке и к мостику через железную дорогу, деревья там стояли почти без листвы, голые и закоченевшие. Когда одинокий редкий лист падал сверху на голые ветки, раздавался особый специфический шорох, шуршание засохшей листвы. Тяжелый влажный ветер дул со стороны фьорда и наполнял воздух сыростью. Особой силы в ветре не чувствовалось, но в старом мокром парке он сделал свое дело — все дорожки и земля превратились в липкую жижу…

Они шли без всякой цели. Они забрели в огород и пробирались теперь с трудом через мокрые заросли спаржи. Она сорвала несколько красных ягод спаржи и бросила в него. Она гневалась. Она видела, что земля, по которой они шагали, оказывала на него странное воздействие. Ведь из осеннего перегноя пробуждалась жизнь. Она заметила это по его осанке и походке, по его взгляду и по некоторым беглым замечаниям относительно того, что они видели. Да, такова реакция здоровых людей, ей же все равно, она должна, должна умереть.

Она закашляла, чтобы обратить на себя его внимание, внимание врача.

— Вы кашляете, фрекен Лино!

И она сказала, хотя прекрасно понимала, что говорит не совсем правду: «Да, я начинаю, естественно, снова кашлять. Здешнюю зиму я не вынесу».

— Но относительно ваших легких вы можете быть совершенно спокойны. Заверяю вас. Другое дело, если здешняя зима вам не по силам. Вы можете уехать.

Его слова рассердили ее, особенно раздражало это: «Вы можете уехать…»

— Думаете, весело жить вот так? Ездить и только смотреть, смотреть и смотреть? Ходить в ожидании ночного страха.

Последние слова она произнесла с особенным ударением.

— Значит, нарушение сна.

— Да, и еще адские боли в лице.

— И ничего вам не помогает?

— Я так привыкла к снотворному, которое вы прописали мне нынешним летом, что оно почти не действует.

— Когда вы засыпаете?

— Ах, на рассвете.

— Всегда?

— Точно не могу сказать, но не так уж редко, да.

Он вошел в свою роль врача и начал монотонным голосом расспрашивать: всегда ли боли одинаковые, как часто они повторяются, кружится ли голова. Она отвечала утвердительно. «Но в любом случае спасает морфий!» Она произнесла последние слова как бы между прочим.

— А настроение каково? Непрерывный страх?

— Хорошо, что вы понимаете.

— Когда хуже всего?

— По утрам.

— Я так и думал!

— Почему вы говорите таким тоном?

— Просто потому что знаю по себе.

— Неужели существуют на белом свете врачи, которые соучаствуют в страданиях пациента? У меня создалось впечатление, что изучение медицины является лишь эффективной мерой против всех жизненных неудач.

Она видела, что он слегка оскорбился, когда она произнесла последние слова.

— Нет, нет, очень многое может ранить врача.

Она шла и рассматривала его: мужчину, который по-настоящему пленил ее. Они остановились под высокими голыми кленами. Один лист с шумом упал сверху. Чудное настроение, необычное.

Он снова заговорил: «Утреннюю меланхолию, о которой мы только что говорили, я хорошо знаю. В такое утро я рад, что у меня есть пациенты». Тут она заметила, что он понял, что сказал лишнее человеку, который нуждался в помощи со стороны, и он поспешил добавить: «Но в общем-то ничто не поможет, если что-то разладилось».

Она бросила на него быстрый взгляд: «Вы должны помочь мне, я хочу спать по ночам!»

Он помолчал, потом сказал: «Да, естественно, я могу прописать вам очень сильное снотворное, но обещайте мне не злоупотреблять, принимать через день, и в самом крайнем случае.

Он посмотрел ей прямо в глаза: «Когда человек болен и находится в нервозном состоянии, не столь уж безопасно иметь такие средства у себя под рукой».

Они стояли под деревьями, охваченные одним и тем же настроением. Старый сад, влажно, прохладно в воздухе и падающая с деревьев листва.

Она ответила несколько грубовато: «Вы тоже хороши, доктор Врангель! Говорите такие вещи своему пациенту!» Она едва удержалась, чтобы не рассмеяться, ведь он мог кое-что уловить в ее смехе. Совсем наивным, каким она считала его, он не был. Они прошли еще немного, потом он сказал: «Фрекен Лино, строго говоря, вам не нужна сестра Беате. Как вы думаете, может, для вас было бы полезнее обходиться без помощи медсестры? Ведь она постоянно напоминает вам о вашей болезни».

Прекрасно, он хорошо умел говорить, но все же он допустил небольшую ошибку. Она собралась с силами, решила использовать свой талант воздействия на людей. Теперь или никогда, посчастливится или не посчастливится:

— Доктор Врангель, у меня есть план, но боюсь, что вы посмеетесь надо мной.

— Не буду, обещаю вам, не имею права, я ведь врач.

— Сегодня мне исполнилось тридцать лет.

— Разрешите поздравить вас с днем рождения?

— Женщин не принято поздравлять, когда им исполняется тридцать.

— Но не вы ли несколько дней назад говорили о настоящем свободомыслии. Разве мои слова противоречат вашим требованиям?

— Возможно, вы правы. Во всяком случае, мило с вашей стороны, что вы говорите, что думаете. Но послушайте… У меня созрел план, безумный, но когда вы узнаете его суть, вы поймете, что я не собираюсь лишить себя жизни.

— Так, интересно.

— Я думаю, вы поймете, что, когда болеешь семь лет подряд, неизбежно возникает недоверие к медикам, постепенно накапливается серьезная критика их работы. Улавливаете смысл? Думаешь приблизительно так: «На самом деле ты мог бы лучше справиться с этой работой». Я ненавижу любой вид милосердия, говорю вам откровенно. Так или иначе, рано или поздно оно превращается в сплошное сюсюканье. Что говорить, зло разного толка существует в мире. Болезнь, должна вам сказать, доктор Врангель, как бы разъедает тебя изнутри. Итак, в жизни наступает момент, когда начинаешь думать о других — хочешь ты этого или нет. Да, я, по правде говоря, много раз испытала страх превратиться в милосердную тетю, выработать в себе это сострадание, сочувствие, которое коренится в… Ну, да ладно. Я постараюсь эту длинную историю изложить короче: у меня появилось желание изучать медицину.

Она удивилась, до чего хорошо удалось ей разыграть эту комедию. Длинное вступление, которое она сделала, эти события прошлого. Она помнила хорошо, что однажды чувствовала именно так, однажды, много лет назад, она чувствовала себя бесконечно опустошенной, оголенной, казалось, все земные и неземные страдания воплотились в ней, и тогда появилось это желание, потребность протянуть руку помощи всем, всем… и помогать, только помогать.

Давно это было, слезливая жажда милосердия, теперь она лишь сожалела об одном: о самой себе. Она продолжала развивать свою мысль:

— Поймите, я не думаю, что стану первоклассным врачом, лучше других. По всей видимости, наоборот. Но я думаю, что я, вероятно, смогла бы понять лучше, смогла бы помочь лучше пациентам.

— Вы серьезно так думаете, фрекен Лино? Учеба — нелегкое дело. Это не в игры играть.

— Вы сами говорите, что я полностью выздоровела. Разве вы не верите, что силы удесятеряются, когда есть цель? Мой дядя, самый понятливый человек на этой земле, без сомнения, поддержит меня. Он одобрит мой план.

— Вы сдали вступительный экзамен?

Итак, он попал в ловушку. Он размышлял уже над ее планом. Да, да, правда, он попался в расставленную ею ловушку.

— К сожалению, нет, но я полагаю, что мои знания латыни и философии приблизительно отвечают тем требованиям, которые предъявляются на экзамене при зачислении в университет. Как вы думаете, смогу я справиться с другими предметами уже этой осенью?

— Этой осенью?

— Да, этой осенью. Я разработала свой особый метод чтения, я лежу на диване спокойно и читаю, экономлю таким образом силы.

— Вы достойны уважения.

— Я очень выносливая.

Они еще долго беседовали, и Дагни Лино почти поверила в то, что сама придумала. Под конец полностью уверовала. Она не в меру развеселилась. Утреннее настроение как рукой сняло, будто его и не было, она вздохнула свободно. Она шагала легко и слушала доктора Врангеля, который тоже пришел в состояние необычайного возбуждения. Он шел и говорил:

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

Она повторила свое: «Вы должны помочь мне побороть бессонницу!»

Он немедленно ответил: «Естественно, помогу».

И еще она сказала: «Не беспокойтесь, я не подведу вас, не буду злоупотреблять».

Прошел час с тех пор, как они вышли прогуляться. Они поднялись к ней в комнату, оба в превосходном приподнятом настроении. Она все равно была настороже: один неверный шаг — и все испорчено. Начнутся подозрения. Он сел в кресло у письменного стола и выписал рецепт. Она стояла позади него, когда он писал.

— Шприц есть?

— Да.

— Управитесь сами?

— Да, я могу делать уколы. Очевидно, вы правы, я не нуждаюсь в помощи сестры Беате.

Они посидели еще немного, обсуждая в подробностях ее медицинские занятия. Она возбужденно ходила по комнате: «Признаюсь, я чувствую себя уже сейчас доктором».

— Видите, небольшие импульсы, фантазия, и ум ваш начинает работать…

После полудня. Дагни осталась одна, и ее наигранную веселость словно ветром сдуло. Возвышенное настроение, снизошедшее на нее во время прогулки с доктором Врангелем, тоже покинуло ее. Нельзя сказать, что она совсем пала духом, нет, но приблизительно такое чувство, если выпьешь днем слишком много, а потом ощущаешь, как в нервах подрагивает, когда хмель медленно уходит. Ни трезвая ни хмельная, ни голодная ни сытая, ни раздетая ни одетая. Нет ни отчаяния, ни сомнения, она беспокойно металась по комнате. Есть ли спасительная соломинка? Может, отложить задуманное? Как-то странно подумать, что не увидишь, как забрезжит рассвет, как наступит новый день, без тебя.

Веселого в задуманном нет. Полная неизвестность. А вдруг не получится? Хотя… снотворное, прежняя склянка с морфием и новая должны неминуемо привести к смерти. И смерти без мучений и болей.

Главное: нужно действовать решительно и быстро. Не сидеть и не настраивать себя, побороть вспыхнувшее сомнение и… поторопиться, ничего нет проще. Сверши задуманное. Пора навсегда покончить с ночным разгулом плохого настроения, прекратить прекраснодушное витание в облаках, прекратить лежать, закрыв глаза, и представлять, что умираешь. Думать, как приятно, должно быть, умирать! Хватит! Нужно действовать. Огнестрельное оружие? Пожалуй, слишком грубо. Она не способна на такое. Теоретически она знала, что все искусство состоит в том, что нужно взять револьвер, крепко прижать его двумя пальцами к виску и надавить на курок. Страх перед смертью был. Потом эта мгновенность, моментальность, ты есть — и тебя нет. Нет, ей не совладать. Здесь нужно иметь мужские нервы и мужской ум, чтобы свершить такое насилие над собой.

Не выдумала ли она все это? Револьвер к виску, револьвер в рот — и так мозг на потолке! Нет, спасибо, не пойдет. Уж лучше с ума сойти. Немного эстетики под конец необходимо. Не называется ли это умереть красиво?

Она вышла в столовую, чтобы посмотреть на заход солнца. Окна в столовой выходили на запад. Осеннее небо, тяжелое, свинцовое, с разрывами туч у сопок, там, где свет рассеивается. Несколько золотистых полосочек, одна над другой в этом уходящем угрюмом сентябрьском дне. И на фоне этого неба несколько темных лип. Угольно-черная кора, как и у всех деревьев в городе, с одинокими светло-золотистыми листиками, дрожащими на ветру. Ветер пришел со стороны Бюгдё, на воде колышется от ветра длинная серая льдина. У берега каемка чистой воды, зеркальное отражение.

Правда ли то, что первая молодость больше всего связана с сильными ощущениями? Тогда тебя интересуют другие проблемы, правильно. Но такой сентябрьский полдень, как этот, может кого угодно выбить из колеи, оттого грусть понятна, оправданна, сомнения нет. В этом есть, однако, своя прелесть. Прелесть открытия нового, впечатление. Молодости свойственен оптимизм, чувство познания, стремления реализовать себя, проверить теорию, вычитанную из книг, на практике. Подобным образом человек снова вступает во взаимосвязь с внешним миром, необъятным миром вокруг него.

Чувствительность, эмоциональность в человеке никоим образом не являются счастьем. Как только подумаешь, что приходится тащить за собой человеческие горести, разочарования, все ощущения действительности, тогда никакая твоя сверхчувствительность не поможет, хотя серенький неприглядный денек не только давит, но и несет в себе нечто эстетическое. Нет, мочи нет терпеть. Хотелось снова плакать. Она прошла быстро через комнату с выходом в сад, где сидели другие, и поднялась к себе. Нашла сестру Беате и послала ее в аптеку с рецептами доктора Врангеля. Так!

Она снова спустилась вниз. По случаю ее дня рождения вся семья была в сборе. Дядя Вильгельм сидел в кабинете, как обычно. Тетя Каролине, Рагнхильд остались дома по случаю такого торжества, Герман и его жена.

Эти молодожены действовали ей на нервы, были ей довольно wiederlich, отвратительны. От них попахивало этим особым душком молодоженов, который только они, двое, могли вынести, поскольку причина его лежала в них. Она была глупая гусыня, сидела и смотрела влюбленными глазами на Германа. Герман не сумел развить то хорошее, что было дано ему от природы. Он принадлежал к типу людей, которые словно скользят по жизни, не зная трудностей и забот. Эти люди никогда не переживали Седана[5]. И в силу своей натуры никогда не переживут его. Они слишком практичны, слишком жизнеспособны. Герман походил на мать. У него не было отцовской интеллигентности, но были сила и хватка. Он уж точно рано или поздно станет во главе дома Лино и предпримет нечто такое, на что отец в мыслях своих никогда бы не отважился. Высокомерный, без чувств и чести, он никогда не считался с другими, но ранить этих других ни за что ни про что, оскорбить, о, это он мог. Она держалась от него подальше. И все равно, несмотря на эти качества, она завидовала своему двоюродному брату. Даже восхищалась. У него было то, чего не хватало ей, у него было здоровье и эта прямолинейность, отличающая дельных людей.

Она никогда не забудет его, каким он был в молодые годы. Напористым, настойчивым. По его принуждению она и другие члены их семьи обязаны были покидать бал первыми. Он хотел всегда и везде подчеркнуть привилегированное положение клана Лино…

Бог ты мой, какая нетактичность! Подумать только, совершенно открыто, не стесняясь, тиранить других людей!

И Рагнхильд сидела вон там. Богатство не помогло ей, она оставалась незамужней. Зато любила мужской пол настолько, что мужчины убегали от нее. Она играла в бридж. Бридж заменял ей все на свете. К тому же она играла неплохо, да поможет ей Бог.

Теперь она дала согласие на участие в вечере. Герман и его жена, она сама и «камергерша». Дагни повернулась к тете Каролине, чтобы поболтать с ней. Собственно тетя Каролине разочаровала ее. Когда-то она преклонялась перед ней. Преклонялась безгранично. Она даже думала, что тетя Каролине была такая же сентиментальная, как и она, и она восхищалась ее умению сохранять при этом хладнокровие.

Они вошли вместе в красную комнату, она и тетя Каролине. Удобно расположились на диване. Тетя взяла ее за руки: «Как тебе живется, моя дорогая Дагни?»

— Ах, тетя, если говорить откровенно, умонастроение мое гораздо опаснее самой болезни.

Тетя сказала как бы невзначай: «Я думала, что ты вылечилась, окончательно…»

Дагни не ответила, сидела и смотрела на человека, которого она раньше просто боготворила. Как легко можно ошибиться! Она считала тетю героической натурой. Она внушила себе, что если кто всерьез понравится ей, то она не посчитается ни с чем, преодолеет любые преграды. Она вообразила, что тетя тогда готова пожертвовать всем, всем. Но действительность опровергла ее мнение. Тетя была слабеньким существом. Интеллигентна, да, ничего не скажешь, но без широты и размаха. Ее ответ был типичным для нее: не хотела касаться опасного момента в ее словах: «…Умонастроение мое гораздо опаснее самой болезни». Она сказала так, да.

Она встала и бесцельно кружила по комнате. Собственно она была одной из этих привилегированных людей, только не соответствовала этому уровню в жизни — у нее не было богатства в натуральном виде, недвижимого имущества, не хватало человеческого таланта. Таково было мнение о ней всех этих существ, что окружали ее, они кого угодно могли превратить в анархиста. Прочь, прочь от них. Придет день, несомненно придет, когда сила извне сметет их с лица земли, прочь из этого семейного круга!

Он не отвечал своему месту. Таких, как тетя Каролине, по земле бродит уйма, и мужчин, и женщин, все они имеют «место под солнцем», которое они не оплатили подобающе, их личный жизненный вклад невелик. Поэтому прочь от этих людей. И голодающие миллионы чувствовали это. Домье в своих литографиях запечатлел, как это было, на вечные времена. Клан Лино должен исчезнуть с лица земли!

Печально, бесспорно, что утонченные типы, стиль и культура обречены на гибель, но начавшееся брожение извне, за оградой усадьбы «Леккен», нельзя остановить, тем более местными внутренними силами. Нельзя, не справиться. Ни за что на свете!

По своему темпераменту, по складу характера она была консервативна. Все ее холодное существо подходило к консервативной атмосфере, но подспудно сидело в ней — как во всех нас — некое восхищение противником, и это была слабость, большая внутренняя слабость, которая однажды не заставит себя проявиться. Конец с кланом Лино, значит, конец и с ней, чтобы уже быть точной.

Но восхищение противником покоилось главным образом, безусловно, на том основании, что не знаешь его хорошо, этот факт следует учесть.

Вот Герман. Он настолько без чести и совести, что, без сомнения, справится с тем, что грядет, приспособится. Вместе с другими, ему подобными, пойдет на компромисс и выживет на некоторое время. Может, даже на довольно длительное. Но борьба будет жестокой, сам фундамент, связывающий духовную и материальную культуру, которой владели «старые семьи», а именно незыблемость, спокойствие, исчезнет. И тогда вообще, к чему все?

Она стояла посередине красной комнаты, отсюда частично был виден кабинет дяди. Ух, какое у него лицо сегодня, усталое и скованное. Как он постарел! Дядя Вильгельм, заменивший ей отца, да, даже можно сказать, и мать, как она в общем-то любила его! Было, конечно, немало дней, к примеру в юности, когда она не пережила еще своего Седана и не знала еще цену верности и любви по заслугам, потому что была молода, и как раз потому судила обо всем на свой лад и отторгла его за ненадобностью. Ей казалось, что он ходил и как бы наблюдал за ней, и она настроилась к нему критически. Теперь, когда она переживает кризис, она поняла и оценила его любовь. Не бывал ли он у нее постоянно, когда она болела? Не он ли приезжал в Швейцарию и навещал ее, когда она лежала и ожидала тетю Каролине, так и не приехавшую к ней. Она даже не поблагодарила его.

Чувство признательности, большой благодарности к нему охватило ее. Она хотела войти к нему, обнять его, поблагодарить за все доброе, что он сделал для нее. Ведь у нее сегодня день рождения, неплохой повод.

Она вошла. Вильгельм Лино сидел и листал книгу с иллюстрациями, чтобы как-то убить время, но в действительности он думал лишь о Лалле Кобру. И когда Дагни приблизилась к нему, он почувствовал, несмотря на то что они были близкими людьми, она была почти его ребенком, несмотря на это, он почувствовал, что она была женщиной, молодой женщиной. Она подошла к нему и хотела обнять. Он успел взять ее руки и как бы задержал их. Он не мог… Лалла Кобру… он не мог вынести сейчас прикосновения другой женщины.

В комнате было полутемно, на столе горела лампа под абажуром. Он не видел выражения ее лица… Она пошла к дверям и сказала спокойно, чеканя каждое слово:

— Спокойной ночи всем. Я устала. Спокойной ночи!

Плач человека уставшего, измученного, отчаявшегося похож на плач ребенка. Чувство безнадежности, покинутости и смирения. Дагни Лино плакала именно так, сидя на диване.

В комнате горел камин, его разожгли специально ради нее, чтобы она не ощущала сырости и чтобы постельное белье было теплым. Она не питала особой страсти ни к камину, ни к огню. Что ей за дело! Не все ли равно? Камин, огонь… Пусть другие философствуют по поводу огня и сочиняют ему дифирамбы… Она зажгла настольную лампу, она не могла более, или вернее, теперь здесь в эту непогоду следовало остановиться… Нет смысла продолжать… Она сидела так, сраженная, обуреваемая противоречивыми чувствами, с неподвижным, устремленным в пространство взглядом.

Порядок невозможен где бы то ни было. Мысли путались, появлялись, исчезали, причиняли боль. Она непроизвольно улыбнулась. Вспомнила, как один из многих лечивших ее в годы болезни врачей похвалил ее за выносливость и мужество. А теперь, значит, она оплошала? Оплошала не в смысле, что человек не может принять похвалу и при этом не радоваться. Раньше это было оправдано, мы, больные, чувствовали себя убого, сомневались в себе и в других, теряли веру во все человеческое, потому радовались любому проявлению к нам внимания или заботы, ободрения. Но то, что она сейчас вдруг восприняла похвалу доктора как нечто из ряда вон выходящее, подобно школьнице, получившей хорошую отметку, господи, как низко она пала. Она попыталась еще раз устроить проверку своей жизни, чтобы найти настоящую причину своего несчастья: Йенс Бинг. О, сколько раз она занималась анализом собственной жизни! Тогда она разорвала их отношения и уехала, так как интуитивно поняла, что это был правильный путь. Но в действительности это был эгоизм, отсутствие настоящей любви в ее действиях. Она не понимала, не хотела понимать. Она же видела, что он дал ей. Но, как многие молодые, она считала, что у нее еще вся жизнь впереди. Хорошо, Йенс Бинг отдался любви без остатка, отдался впервые, и сам ведь не мог оценить того, что давал: душа ведет иной счет, нежели разум, но именно тот всегда торжествует. Она отослала беднягу, чувствительного юношу прямо в самые труднейшие годы молодости с ноющей, незаживающей раной в чувствах. Но так уж оно было: все, что она раньше предпринимала, вся ее жизнь обратилась теперь против нее, будто она должна нести бремя безграничной вины, всегда, постоянно. Ее преследовало это чувство виновности. Что ей оставалось делать тогда? Если бы у нее в ту пору было чувство, какое должно быть, она бы, конечно, нашла выход из положения. Но она была тогда юной, неопытной, мыслила слишком скоро. Заглядывая в их будущее, думала, что, конечно, настанет день и она будет принадлежать ему. И все трудности, которые прячет в себе любовь двух людей, она ясно представила себе и… бежала от них.

Гардины не были опущены. Она подошла к окну и выглянула. Черная ночь, темнота. Несколько фонарей на железнодорожных путях, как раз за садом, и несколько газовых фонарей вдоль аллеи Бюгдё бросали длинные зеленоватые светлые полосы на осенне-черную воду пруда в парке Фрогнер. Впечатление от увиденного отразилось в ней болью, перешедшей тотчас в отчаяние.

Она взглянула на затянутое тучами небо, свет городских огней достиг отдельные, низко нависшие туманные полосы и окрасил их в красноватый цвет — подобно листу раскаленного железа, лежащему на наковальне и остывающему. Она как бы подводила итог своей несчастной жизни, своего огромного отчаяния, подводила не разумом, а чувствами.

Она снова начала плакать, всхлипывать — монотонный безутешный плач. Ходила по комнате и причитала, причитала. Кусала губы, плакала, утирала слезы, внезапно крутилась и смеялась горько, со всхлипами — именно так поступают дети, когда они, закончив плакать, вытирают нос.

— Ты — конченый человек, конченый. Господи, ты — конченый человек. Не понимаешь что ли, не понимаешь?

Слезы текли теперь ручьями. Она села у туалетного столика и стала раздеваться. Расчесывала волосы на ночь. Рассматривала свое лицо в зеркале. «Ты выглядишь совсем неплохо». Она снова высморкалась в мокрый носовой платок, и снова этот внезапный, как бы изнутри идущий смех. Ох, до чего неприятно приступать к задуманному. Боязно было принять решение. Но оно принято, она ощутила в себе дикую энергию, волнение определенности, когда начинаешь действовать как бы по инерции. Не потому что она страшилась, что придет потом. Смерть есть смерть, но было неприятно, да.

Фу, фу.

Она точно знала, какая ситуация сложилась теперь в доме. Тетя Каролине ушла, естественно, не сказав ни слова ей на прощанье и не спросив, как ей живется. Ей было бы приятно, если бы она сделала это. Дядя Вильгельм ушел из дома. Герман и его жена были в театре. Рагнхильд — в гостях. «Камергерша», у которой не было никаких приглашений на этот вечер, пошла к себе и легла, глубоко оскорбленная, чувствуя себя обиженной и покинутой…

…В коробке было девять снотворных порошков, и она проглотила их.

Но она хотела быть уверенной на сто процентов. Не хотела стоять потом, словно школьница, перед доктором Врангелем, не желала чувствовать на себе исходящий от него холод, ее слабые нервы не выдержат. Странно как, но теперь, когда страшное свершилось, она начала вполголоса причитать. Она сказало сама себе: «Бедняжка Дагни!» От нее как бы отделилось другое существо, которое с добром отнеслось к ней в этот момент. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовала странную вялость во всем теле, вернее в том далеком существе, которое отнеслось к ней с добром. Может, кто-нибудь из детства? Нет, не может быть, она помнила, что родителей своих она не любила. Однако, однако…

Теперь видение исчезло, и снова подкралось одиночество и одновременно упрямство.

Она протерла иглу спиртом, сама не зная почему. Поднесла шприц к руке и уколола. Уколола не совсем удачно, появилась боль. Морфий не потек, как надо, под кожу, на руке образовался большой пузырь красноватого цвета.

Она надавила что было силы на иглу, морфий теперь потек прямо в мышцы. Стало больно. Она терпеливо ждала. Вот появились первые подергивания в нервах, наконец, наконец, это блаженное чувство.

Она сидела и прислушивалась к себе. Небывалое состояние. Ни горести, ни боли, одно неясное всеобъемлющее блаженство. Но ум еще продолжал рефлектировать, и она выплеснула последнюю свою горечь: «Ну, что, теперь хорошо? Во всяком случае, добилась, чего хотела, вкусила сладость блаженства». Она ждала.

Нет, так не пойдет. Опасно. Доза морфия оказалась недостаточной, в ящике стола было еще немного яда. Она смогла сделать себе еще два укола и тогда почувствовала, как у нее поплыло перед глазами. Она собрала последние силы, дошла до кровати, легла и укрылась перинкой. Сделала несколько судорожных попыток понять ситуацию: «Теперь я умираю». Потом все, как в тумане, исчезло.

Вильгельм Лино возвратился домой около половины первого ночи. Лалла Кобру чувствовала себя неважно, он не остался у нее. Он вспомнил о Дагни. Что-то случилось с ней, она выглядела так странно, когда стояла в кабинете, когда прощалась… Он забеспокоился. Их спальни находились рядом, и он нередко по ночам прокрадывался к ней, чтобы проверить, все ли с ней в порядке.

Он хотел войти к ней. Но дверь в спальню оказалась закрытой на ключ, он встревожился, хотя не мог объяснить причину своей тревоги. Комната Дагни имела еще один вход, через комнату Германа. Он тотчас же поспешил туда. Мертвая тишина, свет выключен. Странно, но дверь не была заперта. Он вошел, перед дверью висела портьера. Он раздвинул ее, и вешалка, стоящая возле портьеры, упала. Когда он, наконец, оказался в комнате, он очень удивился, что племянница не услышала шума и не проснулась. (Она уже находилась в забытьи несколько часов.) Он остановился возле кровати и прислушался, дыхания не было. Он зажег свет, и когда увидел лицо Дагни, ее позу на кровати и окровавленные комочки ваты на тумбочке, он понял все. Он замер на месте.

Особенно поза на кровати была неприятна. Она лежала прямо на спине, откинув голову на подушки, шея странно вытянута. Мертвая? Если она сделала это, то он почти желал, чтобы так оно и было.

Он поднял ее руку, нащупал пульс. Пульс был, но слабый и неровный.

И он обрадовался. Он стоял и держал руку человека, который был так обделен в жизни, что хотел исчезнуть из нее навсегда. Его собственное счастье причудливо сжалось комочком. Комната давила его! Эти два дня он жил, укрывшись за горизонтом счастья. Что делать?

Он думал быстро и решительно. Естественно, почему он оказался здесь, он сумеет объяснить. Впрочем, это явно не потребуется. Тут он вдруг подумал о собственном счастье… Случившееся не должно коснуться его. Однако стало неспокойно, он лихорадочно принялся действовать.

Он послал за доктором Врангелем, который немедленно явился и занялся Дагни. Но лишь на следующий день к обеду он сообщил результат: она вне опасности, она будет жить.

Лалла Кобру поняла, что она стала близким человеком для Вильгельма Лино, она стала его возлюбленной, подругой. В последние годы она очень бедствовала. Приходилось крутиться, чтобы выплачивать долги в срок, чтобы управляться с довольно сумбурными связями. Впрочем, бедность в Кристиании ни для кого не секрет. Она здесь разительная, доподлинная, более ощутимая, нежели где-либо. Почти все образованные люди в Кристиании нищенствуют.

Вильгельм Лино спросил ее как-то о номере банковского счета. Сбережения в банке? Чековая книжка? Были, были, но давно. И у детей были сберегательные книжки. Одну из них она закрыла. Ни к чему собирать грошики! Она доставала последние деньги из своего портмоне и клала их в домашнюю копилку, чтобы дети видели и не сомневались. Когда копилка наполнялась, она несла деньги в банк, а потом снова брала в долг. Так они жили. Но в один прекрасный день она получила извещение, что на этот единственный счет в банке поступило четыреста английских фунтов. О Лалле можно было сказать что угодно, но и в бедности она не теряла мужества, оставалась на свой манер скромной, искренней, порядочной. Долги? Разве воспрещается даме иметь долги? К тому же она не скрывала своего положения.

Когда Вильгельм Лино спросил ее о номере банковского счета, она сразу догадалась, с какой целью был задан вопрос. Сначала она хотела категорично ответить отказом, но, честно говоря, она находилась в довольно затруднительном положении, к тому же Вильгельм Лино был своеобразным человеком, принимать от него дары было просто и легко. Слово «содержанка» на миг мелькнуло в голове. Но только на миг. Она сразу забыла его. Она знала ход мыслей Вильгельма Лино, знала, что он никогда не соединял воедино денежные отношения и любовные. Обычно ведь бывало как раз наоборот: в пылу первых любовных излияний мужчины готовы на любые пожертвования. Но как только страсть затихает, они мгновенно вспоминают о деньгах, о подарках, забывая почему-то, при каких обстоятельствах это происходило… Вильгельм Лино никогда бы так не подумал. Даже если наступит час, — а он может наступить в любой момент, и в этом нет ничего предосудительного, конечно, нет, их связь ведь сама по себе достаточно сложна, хотя он почти во всех отношениях all right, час, когда потребуется проявить снисходительность к ней, и даже тогда, она была уверена, деньги не возымеют воздействия на его суждение о ней. Помимо того, он был богатым человеком, действительно богатым.

Но, однако… несмотря ни на что, было неприятно, очень неприятно принимать эти деньги. Она даже не поблагодарила его как следует.

Ей нравился Вильгельм Лино. Просто невозможно было, узнав его близко, не ценить его. Все, что в ней было здорового и человечного, накопившегося в течение жизни, любило его. Она скрывала свою любовь, старалась не афишировать их отношения, но нисколько не стыдилась их. К тому же он был мужчиной, настоящим мужчиной. Он был добрым, цельным, гуманным. Но… но, многое в ней противилось этому «я», положительному «я», которое проявлялось в общении с Вильгельмом Лино.

Двоюродный брат Дебриц говорил с ней обычно в игривом тоне, допускал вольности, и она не роптала, не протестовала еще и потому, что его манера поведения находила в ней сочувственный отклик, отвечала всему грубому, ненадежному, неустойчивому, что было в ней, однако, по ее разумению, яркому, живому… да, жизнеутверждающему. Если Дебриц узнает, что она стала любовницей старика, ей несдобровать. Он не поскупится на пикантные словечки, не пожалеет. Нет! И тогда… тогда она окажется безоружной, незащищенной, станет отступницей, предаст Вильгельма Лино и себя, их дружбу, любовь. Она страшилась этого дня и часа. Дебриц, конечно, не захочет выслушать правду, он привык судить о людях по внешним поступкам. Ей придется продолжать играть роль — наполовину дамы, наполовину куртизанки. Она пойдет на предательство, но вопреки своей воли. Она прекрасно знала, что Дебриц скажет, будет величать ее, как бы оговорившись, ненароком, «камергерша» или нечто в этом роде.

Многие в городе любили ее двоюродного брата, восхищались им, но все равно… негодяем он был — и порядочным. Лет двадцать назад, когда она была школьницей, а он студентом, быть может, и был он честным и симпатичным. Но этот город испортил его, развратил полностью. Он был одним из авторов многочисленных шуток-прибауток, пустых и немудреных, но довольно метких, рассказываемых и пересказываемых на каждом городском перекрестке. Он был элегантным. Он был первоклассным денди и неплохим адвокатом в зале суда. Но хорошим юристом он не был. В молодости он хранил еще понятия чести и благородства, но постепенно забыл о них, особенно, когда женился на простолюдинке, тиранившей его, и надо сказать, по делу. Совесть свою он потерял давно, стал гнусным и подленьким существом. Расчетливым, нечистоплотным, если речь заходила о деньгах. И внешне он тоже изменился. Простота и естественность исчезли, появился цинизм. Однако она знала, что он не лишен сентиментальности. Эта его незащищенность не раз спасала его во мнении приличных людей. И еще одна неприглядная черта — безграничная, потрясающая неверность и ненадежность. Ради успеха у публики, пусть даже небольшого, он был готов идти на все — лучшего друга продаст, не задумавшись, да, он даже обнародовал и высмеял косоглазие собственной жены. Но опять же, она знала о его застенчивости, которую он пытался скрыть, подавить в себе. Он никогда не был последовательным. Зато шуток у него было хоть пруд пруди, всегда наготове. Она не любила его острот, анекдотов. В конце концов получалось, будто он высмеивал сам себя. Но она, Лалла Кобру, не срослась ли она тоже со всей этой безалаберностью?

Вильгельм Лино стал его последним коронным номером, и довольно благодатным. Лино продолжали приглашать, и у него хватило ума, чтобы не отказываться. Да, более того, он поступал очень благоразумно и говорил: «Нет, теперь моей дамой будет не фру Кобру. Сегодня вечером я желаю сидеть рядом с фру Дебриц».

Фру Дебриц была глупенькой. Серенький никчемный человечек. То, что камергер тогда предпочел ее, Лаллу, не осталось без следа. Она знала, по всей вероятности, что собственный муж делал ее предметом своих шуточек. Она даже уверовала, что Лино слегка волочился за нею, прилипала этакая. Из зависти она принялась восхвалять Лино. Восхвалять вне всякой меры.

Лалла и Лино страшно потешались над тем, что Дебриц и его подручные явно верили, что им удастся заполучить еще большую сумму денег. А вот она получила жемчуг! Пока жемчужная нить лежала в шкатулке. Пока она не осмеливалась ее надевать.

В один прекрасный день пришел большой пакет из ювелирного магазина Тострупа, и, когда она открыла его, там лежали жемчужины. Нить из жемчужин. В середине — большая жемчужина величиной с лесной орех, а вокруг нее до самой застежки — жемчужинки поменьше. Какова же цена этому жемчугу? Она никогда не задумывалась, насколько богат Лино. Дебриц, во всяком случае, постоянно высмеивал его метод вести дела. Он утверждал, что Лино держит все деньги на сберегательных книжках. Но на самом деле Лино расплачивался шестимесячными государственными облигациями, а не векселями, лишь годовые проценты оставались нетронутыми на счету. К тому же он жил весьма и весьма скромно.

Деньги пришли из Англии. Все было сделано как нельзя пристойно. Выглядело, будто ее дети получили наследство. Правда, долги тоже исчезли, даже самые мелкие, что было для нее большой, но приятной неожиданностью. Получив деньги, она как раз намеревалась расплатиться. Она обратилась к нескольким своим кредиторам, но те ответили, что получили деньги от одного городского адвоката. К ней, дескать, больше никаких претензий. Четыреста английских фунтов! Почти девять тысяч крон!

Только счета фирмы Серенсен&Винге остались неоплаченными. Она начала отдавать долг по частям, продавая облигации, доставшиеся в наследство от отца. Дебриц помогал ей.

Она искренне поблагодарила Лино и сказала, как на духу, что деньги пришлись очень и очень кстати. Он ответил, что ее счет будет подобен кувшину вдовы из Сарепта. Он будет пополняться, так сказать, сам по себе. Она ответила: «Я никогда не могла понять эту легенду. У нее, естественно, был любовник, у этой вдовы из Сарепта».

Ах, все равно, до чего приятно иметь полный дом! Не нужно говорить горничной, что, к сожалению, придется, дескать, подождать, заплатит на следующей неделе! Унизительная мелкая ложь, результат бедности… Теперь она отпала. В ней не было нужды. Посыльные не надоедали звонками в дверь, требуя денег. Она уволила прежнюю горничную. Наняла приличную домоуправительницу. Пожилую женщину, умеющую держать язык за зубами, которая присматривала за детьми.

Она не привыкла к подобному поведению мужчин, к их порядочности. Поэтому, если Лино несколько сомневался в том, что она правильно расценит его действия, она тоже не смела поначалу верить, что он поступит именно так. Бесспорно одно: Вильгельм Лино был человеком страстным, благородным, одним из немногих правдолюбов, не бросающих слов на ветер. Он никогда бы не позволил, чтобы она бедствовала, страдала, даже если бы их отношения сложились иначе, исключительно на основе доверия и дружбы.

В самом начале она была опьянена. Она устала от бестолковщины своей жизни, отказалась от нескольких знакомств и оставалась по вечерам дома. Сидела и терпеливо ждала Вильгельма Лино, и он приходил, как только позволяли дела. Так приятно было чувствовать себя снова защищенной. Она полностью определила свою жизнь по нему, как бы зачеркнула прошлое, не вспоминала о нем и сделала ставку на будущее.

Когда первые волнения улеглись, когда разум нашел успокоение, она всерьез подумала, что, вероятно, так и нужно жить. Жить просто, без зигзагов и головокружений в вальсе. Ну и что из того, что он пожилой мужчина и женат, и много родственников, и многие зависят от него. Вильгельм Лино рассказал ей о своем положении. Об отношении к Дагни — и тогда на лице у него появилось выражение мягкости и добросердечия. Он рассказал, что она единственная в семье относилась к нему с теплом. Ее внезапная попытка покончить жизнь самоубийством — продуманный, честный по сути поступок. Это потрясло ее. И у нее ведь тоже иногда возникали подобные мысли… Хотя? Нет, мужества и решительности не хватало… Она знала, что обстановка в его семье в некотором роде необычная, и она дала себе слово, что никогда, никогда не будет вмешиваться… Первый приятный покой, снизошедший на нее, первое отдохновение, пришедшее действительно в нужный момент (она сама не подозревала, насколько она устала), натолкнули ее на такие раздумья.

Но все же…

Она была человеком трезвого ума. Теперь, когда ее положение изменилось, она увидела, каким оно было шатким, увидела, что она была на краю гибели и что теперь она спасена от крайнего унижения. И все ее существо преисполнилось глубокой благодарностью к нему, ведь он помог ей и помог таким чудным способом. Именно в это время, очень короткое время, она абсолютно уверовала, что ее жизнь должна идти в этом направлении. Да, и не иначе! Ей даже страшно становилось при мысли, что все может разладиться. Она снова начала работать над собой, поставила перед собой цель — создать крепкую опору, воздвигнуть бастион против возможных опасных неприятностей, могущих угрожать ей и ее другу.

Он — пожилой мужчина, верно, и, быть может, она не так уж сильно в него влюблена. Но для женщины, испытавшей кое-что в жизни, нисколько не унизительно быть его любовницей.

Кроме того, между Вильгельмом Лино и ее детьми сложились великолепные отношения. Дети почти не помнили дедушку, отца мог помнить лишь мальчик, да и то весьма приблизительно, и Вильгельм Лино как бы отвечал их представлениям о дедушке — нечто большое, улыбающееся и добродушное, таким должен быть настоящий дедушка. Они привыкли, что в доме всегда толпился народ. Одни приходили, другие уходили. Когда они ложились спать, они неизменно спрашивали о нем. Она должна была обещать им, что он обязательно придет и пожелает им доброй ночи.

Кроме того, она теперь по вечерам сидела дома, и малыши были счастливы. Обычно они оставались дома одни. У них появилась теперь новая одежда, много новых хороших вещей и игрушек…

Она получила, как было обещано, сонаты Бетховена, и еще он сказал, что она должна много упражняться. Полезно. Она, итак, обязана хорошо играть, без всякой халтуры.

Но как раз теперь, когда она решила серьезно заниматься делом, наметилась первая трещинка, прозвучал первый сигнал тревоги. Ею овладела вдруг неописуемая леность. Голова у нее всегда хорошо работала, школьные годы не были для нее тяжким бременем, все ей давалось легко. И потом, в жизни, она сознательно избегала работы, упорной работы. Трудиться просто, для собственного удовольствия — это она умела. Естественно, она была нервной, неспокойной, оттого и трудности возникали, но нервные люди ведь принадлежат к благородным, высшим созданиям. Человек с нервами всегда найдет выход из лабиринта, а вот благоразумный застрянет в нем. Она хотела наслаждаться жизнью, сидеть и прислушиваться к себе, к внутренним голосам, к настроениям, проникающим к ней. Разве можно теперь работать? Закрыться от мира, отгородиться на долгие часы от всего живого?

Однако она любила музыку, обладала хорошим слухом и не терпела фальши. Лино тоже был музыкален, и она чувствовала, когда он был недоволен ее игрой. Кроме того, в бесконечных упражнениях таилась не только скука, но было нечто заманчивое, что прельщало ее. Она могла играть часами, играть до тех пор, пока не добивалась своего — так должно быть!

Но она давно не занималась как положено музыкой, она понимала, что потребуются месяцы и даже годы, чтобы достигнуть подлинных результатов. Она настойчиво работала, продвигалась вперед, добивалась успехов, впервые поняла, что есть нечто действительно большое и сокровенное в том, что называется работой, что, быть может, это был путь, быть может, единственный путь, ведущий к самоусовершенствованию, к которому она стремилась всей душой. Она зримо представляла его себе.

Продолжая музицировать, она внезапно, почти бессознательно, пришла к выводу, что если так будет продолжаться дальше, как сейчас, она нанесет себе непоправимый ущерб, ей придется полностью перестроить, переделать себя — а вот этого она вовсе не желала. Она хотела, хотела стать лучше, но жить анахоретом, монахиней, в изоляции, не сметь сделать то или другое — нет, у нее только и было теперь на уме, как бы согрешить. Не то чтобы очень, а так, например, несколько выкрутасов на стороне, совсем безобидных. Почему бы и нет? Запретный плод ведь сладок, ничего нет слаще его на этом свете. Уж она-то хорошо это знала!

Почему она не могла быть как другие женщины? Работают же они, но «без вреда для своей души». Почему она так устроена, что вкладывает всю себя, свою душу в то, что делает? Талант, одаренность не позволяют поступать иначе?

Но играть между тем было интересно и занимательно, играть и видеть наяву желаемые результаты. Знакомые, а их было немало, восхищались ее игрой, в том числе, конечно, и Дебриц. Он неплохо разбирался в музыке, проявлял к ней большой интерес, и, разумеется, не упускал случая блеснуть своими познаниями. Он был завсегдатаем концертных вечеров. Она играла несколько раз у Дебрица, когда собиралось общество, и она чувствовала, что играла недурственно.

И действительно: в музыке она смогла выразить себя и свой внутренний мир, все богатство многообразных настроений, подспудно владевших ею. Особенно удавались нюансы, но сама игра в целом отличалась неровностью. Сила и необузданность характера не ощущались в ее исполнении. Формой она тоже владела фрагментарно.

Она пугалась произошедших с ней перемен. Ей казалось, что работа и совместная жизнь с Вильгельмом Лино — и она чувствовала уже, как он начал влиять на нее, как она заразилась его порядочным образом мыслей — давили на нее, разрушали беспечность ее естества. Она боялась устойчивости, постоянства, определенности, непривычных для нее. Ей было тридцать лет, и, откровенно говоря, она жила еще ожиданием чуда, большого события, необычного переживания. Конечно, она хорошо знала повседневность, бытие и не питала особых иллюзий. Однако все равно — неясная тоска, томление, предчувствие необъяснимого грядущего, характерное обычно для молодых, двадцатилетних, не оставляли ее. Одновременно под влиянием здравого ясного мышления Вильгельма Лино — он наставлял ее беспрестанно, хотя она не всегда понимала ход его мыслей — она постепенно пришла к выводу, что в действительности возможностей в жизни осталось у нее немного. Во всяком случае таких, каких ей хотелось бы, какие она рисовала себе в своем воображении. Иными словами, она встала на уровень со своим возрастом, на уровень тридцатилетних.

Она всегда верила, что то грубое и беспокойное, которое пребывало в ней, постоянно напоминая о себе, составляло ее особенность, и она рассказала ему об этом, и он, оказалось, понял ее. Он знал этот феномен! Объяснил его. Общеизвестный факт. Тогда ей пришло в голову, что она имеет право в таком случае предпринять нечто, что находилось за пределами прямой, изъезженной всеми дороги и было в моральном отношении сомнительного характера, она как бы утратила свое raison d’être, разумное основание. Иначе говоря, она впервые ощутила свой возраст. Было грустно, было нестерпимо больно. Она с тоской вдруг подумала о своем прошлом, подумала, что нестабильность и бедность не такие уж страшные вещи, захотелось возвратиться к прежней жизни — почти.

Она начала искать, осторожно размышлять: если не все еще потеряно, если есть еще на белом свете возможность для большого переживания, значит, нужно создать внутри себя базис для него, нечто, называемое самоуглублением. Но этот путь тоже в некотором роде был аскетическим путем. Игривость, легкомыслие и халтура здесь тоже не помогут.

Тридцать лет… Они не сулят ничего хорошего ни для женщины, ни для мужчины. Взбираешься на гору, как сказано в писании, и видишь всю красоту мира, небесную ширь над собой, чувствуешь себя песчинкой в мироздании. Ты больше не индивидуум, выдающийся и особый, каким ты себя почитаешь, когда тебе всего лишь двадцать лет. И самое примечательное, пожалуй, что вид сверху ничего более утешительного не обещает. Не случайно, вероятно, Данте в первых строфах своей «Божественной комедии» говорит о страхе тридцатилетних.

Но все равно стремишься к пиршеству на трапезе жизни именно потому, что оно не такое, как прежде.

Путь страдания и жертвенности? К чему он? Она относилась к людям, избравшим этот путь, чуть насмешливо, чуть презрительно. Страдание и отречение? И в музыке Бетховена звучали эти ноты, довольно часто. Страсть слишком непомерно велика для этого мира.

Ее природное чутье помогало ей ориентироваться в жизни, видеть истинное положение вещей. Вот теперь ей казалось, что страшная ледяная пустыня разверзлась перед ней. И в этом причудливом, чужом и непонятном для нее мире она распознала нечто важное: свое чувство долга перед Вильгельмом Лино. Она сказала себе — это твой последний шанс. Его возраст… Ах, этот возраст, неплохо, если бы он был чуть-чуть помоложе, но человек тот же самый.

Однако эту мысль она даже наедине с собой не осмеливалась произнести вслух. Она была напряжена до предела в своем отношении к нему, что придавало их совместной жизни подлинную, прелестную задушевность. И это нравилось ей.

Когда она сидела дома одна, она, привыкшая без устали двигаться в человеческой массе, она думала подчас о том, что однажды прочитала в учебнике по естествознанию о змеях — они тихо лежат под камнями, когда меняют кожу.

А что Вильгельм Лино? Он, который вечно чувствовал себя парией среди людей. Любовь возвысила его. В начале их отношений было слепое поклонение, всецело захватившее и покорившее его. Но видение, посетившее его в то утро, когда он пришел к ней с букетом цветов, не давало ему покоя: она была порочна, да! Какой толк ходить и мучаться, ныть и страдать, ведь не поможет, все останется, как оно есть. Но любил ли он ее оттого меньше? Любовь ведь многогранна, она коснулась его одной из своих сторон и придала ему бодрость и свежесть, он словно заново родился. Не он выбирал этот путь, любовь сама настигла его. Однако в первые дни, в самом начале, когда он еще не знал силу своего чувства, не был уверен в себе, когда страх овладел им… именно тогда он послал ей деньги.

Ему нужно было время, чтобы опомниться, освоиться и разобраться в том новом, что нежданно-негаданно пришло и навсегда изменило его жизнь, заставило взглянуть на мир другими глазами. Он понял, что видел многое в ложном свете. Он пришел к выводу об относительности всего земного, что было особенно важно для него в моральном отношении. Он преодолел самоуничижение, свой комплекс неполноценности. Он встал равным возле нее.

Но здесь снова была неизвестность.

Почти сразу же он завел с ней разговор о двусмысленности ее ситуации. Так долго ведь не может продолжаться, она не может постоянно пребывать в роли любовницы. Приятного мало, к тому же положение постепенно станет явно невыносимым. Она отвечала, что теперь, когда их отношения свежие и будоражащие, глупо тратить время на всякие раздумья. Точно придет день, когда нужно будет что-то изменить в их жизни: «Ах, Вильгельм, пусть все будет так, как оно есть».

Он был благодарен ей за эти слова. Рад им. Да, он был достаточно честным человеком, чтобы, не таясь, объяснить все причины своей радости: во-первых, ему было приятно, что она теперь невольно привязывалась к нему, они проводили много времени вместе. Во-вторых, у него не хватало мужества оформить их отношения официально. Только подумаешь о родственниках, станет плохо! Развод, скандал и прочие связанные с этим неприятности. И он был благодарен ей, потому что она понимала его. Она согласилась, что семейный крах не принесет ничего утешительного.

Он, однако, не предполагал, не догадывался о самой глубочайшей причине ее понимания — о внутренней сумятице. О всеобъемлющем страхе, что отношение с пожилым мужчиной может оборваться, к тому же в любой момент.

Сам он находился под впечатлением произошедшего с Дагни. Не мог забыть охвативший его почти смертельный холод, когда он сидел подле нее, полагая, что она умерла. Поразительное раздвоение в чувствах. Ты сам сидишь здоровый, полный жизни, как будто в этом состоит твоя единственная задача, а перед тобой молодая женщина, которая устала настолько от той же самой жизни, что решила положить ей конец, вполне серьезно и осмысленно! Космическое пространство слишком велико для одной жизни, она беспомощно теряется в нем. Он думал и думал над этой проблемой… Как все в этом мире оказывается хрупким и ломким!

Кроме того, существовал еще один значительный, действительно важный момент, не дававший ему покоя, который он никак не мог преодолеть: в вопросе морали он не вполне доверительно относился к человеку, которого любил. Он не мог, к сожалению, закрыть глаза на явные недостатки, изъяны в ее характере. Неприятно, ужасно неприятно, что именно в любимом человеке он подметил отрицательное, темные черточки ее естества.

По этому поводу он размышлял беспрестанно. Может, он недостаточно свободомыслящий человек? Старомодный упрямец? Ведь вечер был какой удивительный, исполненный такого душевного порыва, что нельзя было не поверить ей. «Предпосылки верности» были в общем-то в порядке, как сказала Лалла. Когда он думал о том вечере, он оправдывал ее. Но по отдельным словам, невзначай брошенным грубым репликам, а их было не так уж и мало, он сумел заглянуть глубже в ее душу, усмотреть ее взгляд на эротическое. Не только этот вечер, в ее жизни было, несомненно, много других вечеров, он чувствовал, что они…

Глупо сравнивать Лаллу Кобру с Дагни. Дагни все эти дни была на редкость молчалива. Он нисколько не сомневался, что она чувственный человек. Он понимал ее страдания, мучившее ее одиночество. Общаться с ней было непросто, тут требовался особый подход. Ее внешняя холодность и необъяснимая подчас резкость не привлекали, наоборот, пугали, отталкивали, так что она брела по жизни одна-одинешенка. Потом она заболела. С годами развивалась ее меланхолия. Наконец, этот взрыв. Конечно, нельзя брать Дагни в качестве примера. Но все же… когда он видел перед собой ее тонкий изящный профиль, он думал о вечности… Чтобы завоевать Дагни, нужно постараться, нужно приложить усилия. Здесь необходим длительный пролог, длительный испытательный срок, если кто-то захотел бы…

И вот как раз теперь, в это трудное для него время, Лалла стала как-то бесцеремонно вести себя. Ему в голову не могло прийти, что она тем самым стремилась побороть в себе неуверенность. Ее необузданность была ему чужда и неприятна. Его чувства были чистыми, незапятнанными…

Он сделал одно интересное наблюдение над собой, которое помогло ему увидеть свою прошлую жизнь в ином свете, в перспективе.

Был вечер. Поздняя осень. Угрюмый день. Плохое настроение, меланхолия с раннего утра. Он работал с ощущением неотвратимого удара судьбы, как бы неизбежных неприятностей. Из конторы он позвонил Лалле, и они договорились, что он вечером заглянет к ней. Идти домой ему не хотелось, он пообедал в ресторане, где его появление возбудило некоторое удивление, так как прежде его не видели в подобных заведениях… После обеда он сидел в конторе и работал. Вдруг позвонила Лалла: Дебриц пригласил ее. Между ними, мол, было давнее соглашение, она не смеет отказываться от его приглашений. Потом, если они хотели, чтобы до поры до времени об их взаимоотношениях поменьше знали и не болтали, так более удобного случая не найти. Он ответил: «Конечно, само собой разумеется, конечно, само собой разумеется. Увидимся завтра».

Вот и все. Но одиночество и неприглядность обстановки — контора Лино была старая и неуютная — подействовали на него невероятно удручающе, стало жутко тоскливо, голову, словно клещами, сдавило. Разум непроизвольно искал выхода, избавления. И тут его вдруг осенило: ну конечно же, нужно навестить старую знакомую Асту Ломмеланн, даму, проживающую на улице Кронпринцен! Вмиг он мысленно представил ситуацию… вплоть до мучительного объяснения на следующий день с Лаллой Кобру.

Нет, такой план не годился. Он остался сидеть в конторе, раскурил сигару и думал: «Конечно, тяжело, Лалла оказалась для меня непосильным грузом. Но… нет, не совсем верно. Разве раньше я не испытывал этой всеобъемлющей меланхолии, гнетущей безысходности, внешне необъяснимого отчаяния? Мы все так или иначе подвержены меланхолии, зависимы от нашего дурного настроения, находимся вечно во власти иррационального, от которого нет нам избавления. И мы взрываемся! Взрываемся различно. Одни только и думают, чтобы устроить скандал. Это их способ самовыражения. Другие напиваются до потери сознания. Кто-то грешит всем назло, потому что таков уж он. Разум ищет любой, первый попавшийся, кажущийся наилучшим выход из жалкого состояния, но дорога в ад тоже, как известно, вымощена благими намерениями. Поэтому так трудно отвратить пьяницу от алкоголя, морфиниста от морфия и так далее. Эта черная меланхолия, это скверное настроение — наши враги, силы зла… Они хотят с нами расправиться, уничтожить нас. Они несут нам несчастья и смерть. Когда все пути испробованы и нет надежды, когда внезапно или постепенно подкрадывается усталость, появляется равнодушие, тогда уходят из жизни, любым путем».

Есть еще, правда, религия. К ней нередко обращаются, уверовав, что уж она-то спасет от неизлечимой меланхолии. Религия, вероятно, вне всякого сомнения самое надежное средство, но только в том случае, когда прекращаешь верить в себя, когда падаешь духом, когда забываешь о личной ответственности перед ближним, о личном моральном долге перед другими. Или когда по той или иной причине не понимаешь, что смерть есть смерть, что она означает конец. Он это очень хорошо чувствовал именно теперь. Кроме того, жизненный опыт говорил ему ясным языком: после нас ничего нет. Мораль, по его мнению, была профилактической мерой, организующей нас и неуклонно ведущей на связь с мирозданием. Конечной целью было достижение гармонии, самоусовершенствования, о котором так много говорят. Вздор, нелепица, он не верил во всю эту метафизику, важнее всего был вопрос воли.

И тут он будет непреклонен, будет незыблемо стоять на своем. Обращалась ли она с ним слегка небрежно — ну что ж! Стечение обстоятельств вызвали у него сомнения. И ее легкомыслие… Но разве именно благодаря ей он не пережил эти чудные мгновения? Наедине с ним она могла позволить себе многое. Потом был еще один немаловажный момент, о котором он думал и думал не переставая: она ведь ценила его, ставила выше всех мужчин, с которыми была знакома! Ему стало стыдно, что он смел думать… Не упомянула ли она однажды имя Рагнвальда Кобру? Вот, значит, каким он оказался слабовольным, слабохарактерным! Возрадовался ее словам, воспринял их как поощрение себе, почти как свое моральное возрождение и — однако, все равно.

Настроение не улучшилось, когда он закончил работу и отправился домой. Мрак кругом. Ничего удивительного, конец ноября. И Кристиания теперь оборачивается своей почти русской угрюмостью. Когда он поднялся по улице Драмменсвейен, весь комплекс Петерсборга[6] походил на Кремль и выглядел угрожающе. Казалось, все скорбное, сумрачное, унылое выползло наружу. Около восьми вечера он прошел мимо театра, в фойе толпилась нарядно одетая публика. Но ни вечерние туалеты дам, ни белые накидки на их головах не могли разрушить гнетущую, как бы предвещающую недоброе, меланхолию ноябрьского вечера.

Придя домой в свой «Леккен», Лино почитал немного, потом сидел и думал. Зашел к Дагни, пожелал ей доброй ночи и, как это часто бывает, внезапно заснул, истомленный душевными терзаниями.

Скоро, очень скоро придет день, когда он познает настоящую холодность Лаллы Кобру, которая проявится таким образом, о котором он не думал, не гадал и не мечтал. Новый повод для новой вспышки умствования, обильная пища для раздумий…

Лалла, она ведь меняла кожу. Она оголялась, оболочка ее души рвалась, представляла одну сплошную кровавую рану. Она боялась этой линьки, перемены. Она была слишком влюблена в прежнюю Лаллу Николаисен, чтобы навсегда расстаться с ней. Сможет ли она со временем по-настоящему измениться, превратиться в Лаллу Лино?

Стоило ей немного успокоиться, как тотчас же начиналось самокопание, самокритика: какую жизнь, собственно говоря, она вела? Она старалась забыть прошлое, не вспоминать былое, но оно не уходило, спряталось в ней, цеплялось за нее и отдавалось глухой болью, кричащей, как бы утверждавшей: с нами правда жизни, с нами ее услада и блаженство! Она не понимала, как Лино, что ее недуг был простого происхождения — внезапно обнажились недра ее души, избыток жизненной энергии искал выхода, оттого и метания, и терзания. Ей не хватало его внутренней деликатности, его боязни заполучить «в свой бокал чужое вино». Одиночество оказалось ей не силам, она чувствовала, как душа стынет, коченеет. Что же это такое? Почему? В смятении она обернулась против Лино, видя в нем причину своей безотрадной кручины.

Иными словами, она перепутала, смешала явления и приняла одно за другое. Она объяснила себе хладное дыхание тридцатилетнего возраста, которое она еще не успела прочувствовать и осознать, вероятно, за недостатком времени (и по праву, она была все еще красива и молода), тем, что выбрала в любовники пожилого мужчину. Она твердо уверовала, что странное чувство пустоты, страха, усталости, охватившее ее, происходило, оттого что она отдала свою жизненную силу ему, старому. И все же, все же… он затронул в ней нечто, быть может, самое сокровенное человеческое, что вообще существует на белом свете, любовь, независимую от внешних факторов, любовь в высоком понимании этого слова. Она любила его, просто-напросто любила его, не как любовника, а как человека. Он был первым и единственным, по-настоящему бескорыстным и добрым по отношению к ней. Он был добр, он был благороден, он был чист. Ни единой кривизны, ничего лишнего, все в нем было таким, каким должно быть, — готовность к самопожертвованию, рыцарство. И как раз поэтому… поэтому…

Разве не она сказала, что его волосы были «густые и седые, и желанные»? К тому же еще, это была цитата. Давно, на одной вечеринке она сказала так старому глупому капитану Броху, ее воздыхателю на расстоянии. Тогда это была тоже ложь, но ложь дозволительная. Тогда ее слова подхватили другие, их повторяли столь часто, что они как бы врезались ей в память. В тот вечер они были уместны. Капитан чуть было не задохнулся от восторга, услышав их.

В общем-то греха здесь нет. Вопрос в действительности в другом, что честнее — большой обман или малый? Омерзительно, конечно, хуже не придумаешь, лгать человеку по мелочам.

Ах, мелочи, мелочи, которые…

После ледяного ветра и снегопада, после холодных дней с минусовой температурой в десять-двенадцать градусов погода вдруг резко изменилась, в самом конце ноября потеплело, будто бы весной повеяло. Городские газоны и остатки травы в районе Акер не пострадали особенно от мороза, они снова как ни в чем не бывало явились миру, зеленые, да, точно зеленые светлячки под деревьями, где копилась осенняя сырость, прикрытая засохшей листвой, или прямо возле черной осенней вспашки. До чего странным казалось это весеннее оживление. Фьорд не скрывал больше многообещающего бега горных гряд, люди ходили и диву давались. Не понимали, но чувствовали этот весенний настрой. Весна поздней осенью, после того как они уже пережили и снег, и всякие неприятности! Весна, действительно будто весна, но стоит поднять голову и взглянуть на верхушки деревьев, и сразу поймешь: нет, обман, зима, зима! Ветки, ведь, совсем закоченевшие, застывшие, безжизненные!

И собаки в эти странные дни справляли свой праздник. Они бегали по газонам дворцового парка, разбрасывая во все стороны мертвую листву, и энергично рыхлили землю. На одной из дорожек стоял разгневанный садовник и бормотал: «Эти, что пишут в газетах, будто газоны в парке здесь красивые. Кто ж спорит! Пусть придут теперь сюда эти сочинители и полюбуются. Лучше б написали, чтоб народ собак попридержал и не позволял им разгуливать, где хочут, вот мой совет!»

Ночи тоже установились теплые, и небо приобрело особый, характерный нежный темно-синий цвет — весеннее небо, холодное и без звездочек. Круглый бледнолицый месяц нависал над городом, освещая его мертвенным светом.

Стоял один из таких ноябрьских дней. Улица Карла Юхана[9], главная артерия города, уже с утра была многолюдна. Но около трех часов дня, когда народ начинал подниматься к королевскому замку и прогуливаться по улице Драмменсвейен, наступал заход солнца, который воистину казался сплавленным из крови и раскаленного железа. Буйный закат. Несколько тяжелых туч круто развернулись над горными грядами на юго-западе, потом достигли улицы Карла Юхана, нависли над тротуаром возле университета и потянулись далее к западу, окрашиваясь в кроваво-красный цвет при прохождении зарева между комплексом Петерсборга и крышами домов в районе Вика. Выглядело так, будто зажгли огонь в каждом, кто поднимался к королевскому замку. Даже самые черные зимние пальто пламенели и светились, словно факелы.

Йенс Бинг приехал в город именно в такой день. Он был дома у своей матери в усадьбе священника, где она высиживала свой «обязательный год» — протоиерей умер весной. Он приехал поутру и уже успел побывать в издательстве и отдать манускрипт.

Он проходил мимо университета, когда буквально натолкнулся на Лаллу Кобру. Точнее сказать, не натолкнулся, а просто внезапно увидел ее прямо перед собой и не устоял от соблазна — подошел и сказал: «Ты не против, если я поздороваюсь с тобой?»

— Йенс, что за вопрос! Разве мы не расстались… друзьями?

— Что касается меня, да.

Они пошли вместе, и он сказал: «Вот как нам довелось снова встретиться! Настоящее пожарище, огневое освещение, будто специально для нас!» Она бросила на него мимолетный взгляд и прошептала в сторону: «Значит, он ничего не забыл. Ничего. Боже, какой он был тогда красивый и молодой!» Она спрятала и свято хранила воспоминание о его красоте и молодости в самом дальнем и потаенном уголке своей души. Не думала, не гадала, что придется еще раз встретиться. Но Йенс Бинг стоял перед ней. Она пробежала глазами по нему, сверху донизу. Особенно хорошо она знала его ладони, его руки. Она однажды сидела, ухватив его руки, и рассматривала их. Этот вид потряс ее тогда.

Он был так же элегантен, Йенс. Черное пальто сидело на нем, как литое, его шляпа, все было первоклассное. Он шел рядом: «Ты не против, если я провожу тебя?»

— Конечно, нет, Йенс. Расскажи в двух словах о себе.

— Что рассказывать, я давно уже дома.

— Твой отец умер. Я сразу подумала о тебе. Поверь мне. Ведь я знала, как ты любил его.

— Спасибо на добром слове. А как ты, Лалла?

— Я? Как будто ничего, даже можно сказать, хорошо. Я надумала «изменить» себя.

— В каком смысле? В обычном житейском?

— Как тебе сказать, все вместе взятое было тяжко для меня, ты же знаешь. Особенно тяжко, когда сидишь вечерами одна с детьми.

— Ты, одна, по вечерам?

— Да, святая правда, Йенс.

Значит, он еще не слышал последних городских новостей. Она осмелилась продолжать: «Знаешь, я неожиданно получила небольшую сумму денег, так что у меня теперь дома одно сплошное благополучие. Ни единого намека на бедность и несчастье. Хочешь верь, хочешь не верь, но многие странности в моем поведении происходили от моего бедственного положения».

Она увидела, как он буквально позеленел от ее слов. Понятие бедности было для него понятием за семью печатями. Он сказал, почти прошептал: «Лалла, ты же знаешь, я говорил тебе раньше, что всегда охотно…»

— Охотно? И ты, конечно, думал, что я тоже охотно приняла бы? Нет, нет и еще раз нет! Чтобы я отобрала у тебя твое? Ни за что на свете! То, что собрал твой отец для тебя, деньги, они нужны каждому, и ты сумеешь найти им применение.

Было странно идти рядом с ней и слушать, что она говорит. А он-то думал о ней… нехорошо… Стало совестно, пришло раскаяние, и он сказал:

— Отец давал мне деньги, сколько было необходимо, только теперь я унаследовал все, к сожалению.

— Разве ты не понимаешь, Йенс, даже если бы ты дал мне их без всякой задней мысли, все равно в действительности можно было бы сказать, что «правая рука не ведала, что делала левая», поэтому я не могла, пойми, даже если бы это был сам банкир Ротшильд, я не посмела бы принять.

— Я верю, верю тебе.

Теперь, только теперь она вздохнула с облегчением. Он не знал еще последних городских новостей, и не должен знать. Ни к чему.

Они шли по улице Драмменсвейен, там, где была насыпь, поросшая низкорослыми елями. Она сказала: «Ты ведешь себя молодцом, никаких упреков. Благородно с твоей стороны».

Он посмотрел на нее: «Лалла, можешь ты на минутку представить себе человека, настолько гордого, что он ни за что на свете не хотел бы показать, что он был уязвлен, особенно перед человеком, который глубоко обидел его, но к которому он был расположен всей душой».

— Такой человек, несомненно, очень похож на тебя.

Когда они поднимались по улице Драмменсвейен, они встретили Германа Лино. Он прошел мимо, кивнул ей слегка небрежно, прищурил при этом один глаз, как бы панибратски, весело подмигивая: «Знаем, знаем тебя хорошо!»

Йенс был только один раз в усадьбе «Леккен», но после проведенного там вечера он не любил встречаться с членами семьи Лино. Он тогда чувствовал себя обиженным до глубины души, к тому же вся эта история с Дагни… И теперь, когда он видел, как Герман Лино поздоровался с Лаллой, старая обида дала о себе знать: что за беспардонность, что за манеры и так далее. В общем, известная история.

Она думала: итак, он ничего не знает. Мысли молниями засверкали, пронеслись в голове. Вот, значит, как она глубоко его ранила… Ее поведение тогда, ее положение сейчас. Слова Йенса приглушили неприятное ощущение, вызванное приветствием Германа Лино. Какая наглость, какое бесстыдство! Одним словом, неприличие.

Они прошли еще немного, и она предложила зайти к ней: «Выпьем по рюмочке перед обедом».

Он остался сидеть у Лаллы, и довольно долго. Все здесь ему было знакомо, каждый предмет и каждая вещь, да, до боли знакомо, он не забыл эту комнату, не мог забыть, хотя миновал уже почти год. Он подошел к ней, она подошла к нему, совсем близко, они как бы не могли больше сдерживаться. Он прикоснулся к ней осторожно, боязливо, положил руку ей на плечо, но она быстро прошептала: «Обними меня по-настоящему!»

И потом, наконец, он спросил, смеет ли он снова прийти?

Сын болел коклюшем, и она сказала: «Да, но только попозже, знаешь, врачи всегда заняты. Наш обещал зайти вечером, но я уверена, что он покажется не раньше одиннадцати. Приходи после двенадцати, ближе к часу».

Он вспомнил теперь, когда бесцельно бродил по городу, чтобы как-то убить время, как странно она посмотрела на него.

— У тебя такие красивые волосы, — сказала она. — Можно, я посмотрю, нет ли седины? Она нашла одну седую волосинку возле левого уха и вырвала. — Вот так, прочь, — сказала она.

Он же думал, что ничего страшного и зазорного нет в седых волосах.

— О, не говори, они появляются, когда их совсем не ждешь, и говорят тебе, что….

Он посмотрел на нее. В ее каштановых волосах не было седых волос.

— Должен ли я тоже вырвать, если найду? — спросил он.

— Да, пожалуйста.

Но он не нашел ни одной седой волосинки…

Что же случилось, что произошло необычного, когда он увидел Лаллу перед собой, там, на тротуаре, перед университетом, в красном огненном освещении? Ведь он проклял ее тогда, проклял от всего сердца, когда лежал больной, измученный и после… когда отец умер, когда он осиротел, когда было тоскливо и одиноко. Ведь отец был для него точно большое, развесистое дерево, в тени которого можно было надежно укрыться. Не важно, живешь ли ты в одном доме с отцом, находишься ли с ним в близких отношениях. Важно знать, что есть отец, что он прибежище, защита от жизненных бед и невзгод. Несмотря ни на что… как отрадно было иметь такого отца! И чем старше он становился, тем выше ценил его. Особенно, если послушаешь, что говорят твои сверстники о своих папашах — ничего хорошего. Бедняги, несчастные, ни ума и ни сердца не передали им в наследство!

Когда его связь с Лаллой Кобру пошла на убыль и появились первые разногласия, когда ему было невыносимо плохо, отец приехал к нему в город… Это была их последняя встреча. Он стоял перед ним гордо, не скрывая своей страсти, с Лаллой Кобру в чувствах и помыслах. Он не испытывал ни сыновней покорности, ни стыда. Он знал, что отец поймет его правильно. Он понял его.

Потом отец умер. Это случилось весной. Он пошел прогуляться, его нашли лежащим на дороге. Мертвым.

Но для Йенса тот день как бы не был действительным днем отцовской смерти. В памяти запечатлелось другое — осенняя ночь, когда отец впервые заболел. Мать устроила это глупое, никому не нужное причастие, и как раз в ту ночь выпал первый снег. Он лежал, не спал, думал об отце, прислушивался к странному дуновению ветра, ему казалось, будто чья-то рука пыталась проникнуть к нему снаружи через стену — это был дух отца, не знавший покоя, будто бы.

И потом на следующий день… выпавший снег плотным покровом прикрыл осень, ту теплую по-летнему осень, которую он любил. Непроизвольно в уме сложились строки:

Ты молчишь, стало тихо вокруг, когда приходит конец. Познал вполне ты жизни бурный бег, Страшные боли, однако, всему венец. Знаешь, отец, в ту ночь выпал первый снег. Да, вот и случилось. Октябрь, осенняя ночь за окном, Севера свет и звезд пожар. Я лежал, не спал, думы неслись чередой. Вдруг, чу, звук за стеной — рука тянулась ко мне за стеклом — кто-то нежно и крепко меня обнял. Горы на севере в снежном убранстве, луна, Тихий ветер пронесся, он что-то шептал. Навечно, друг, останется этот миг для меня, Этот миг, когда ты ушел навсегда. А на следующий день было так бело, бело, Лишь березка в снегу сверкала желтым листом. Начиналась зима, легла плотным ковром. Известие о смерти в тот день пришло.

Получилось длинное стихотворение. Было время, когда он верил в свой поэтический дар, но сейчас он знал, что он не поэт.

Пришедший день он снова выразил в стихах. Он, пребывавший в тоске и печали, шагающий по талому снегу, под которым пряталось лето: ни зима, ни осень, ни весна… так чудно. Возникли строки:

Я шел, я слышал, как тает снег, тает, будто пришла весна. В чувствах — открытая рана после ночи, кровь после ночи стынет; предвестье весны, весна…

Печаль, охватившая его, не была гибельной. Нет. В ней выразилась вся его скрытая грусть, его раскаяние за те часы, когда он не проявил достаточно любви к отцу — не был благодарен достаточно, не был участлив, внимателен, оскорблялся только, поступал эгоистично.

И еще во многом, во многом он мог себя упрекнуть. Он, например, не добился в жизни ничего такого, что могло бы порадовать отца. Странно, но когда Дагни Лино уехала, он тотчас же решил работать, рисовать, рисовать без передышки. Он как раз нашел подходящее место, в то время мало кто обращал внимание на подобные мотивы в живописи. Вдали от центра Кристиании, там, где встречаются город и его окраина. Поросшие зеленой травой валы и казарменного типа многоэтажные дома для бедных, мусорная свалка и оравы, оравы детишек. И блуждая в одиночестве в этих краях, охваченный странным настроением, он представлял себе зримо, как крест поднимается над мусорной свалкой, а быть может, просто лежит там заброшенный, он не знал еще точно. Это видение с крестом, вероятно, не особенно удачно с живописной точки зрения, но в нем сидело и полыхало сомнение насчет этого злосчастного причастия. Ведь фактически уже тогда он потерял отца.

В ту осень он только тем и занимался, что рисовал, рисовал, встречался с Дагни Лино, и вдруг — все развеялось в прах. Он не мог понять, почему любовь как бы ускользнула от него. Его талант художника тоже шел на убыль. Стоило ему только почувствовать настоящую тяжесть задачи, требовавшей полной отдачи сил, как вдохновение тотчас же исчезало, его хватало только на отдельные небольшие зарисовки.

Так он начал бросаться из одной крайности в другую. Размениваться по мелочам. Занимался немного философией и немного историей искусства, немного филологией и затем снова историей искусства. Был ли он ленивым? Нет. Но он не мог довести до конца начатое дело. Он читал необычайно много из разных областей. И он привык жить, набираясь урывками знания и житейской мудрости то там то сям. Он встретился с Лаллой Кобру, когда совершал свое первое «сентиментальное путешествие»[10].

Тогда с ним произошло чудо, он как бы пробудился ото сна, особенно, когда оказался в Италии. Зиму он прожил во Флоренции.

Там он начал писать. Написал небольшое эссе о Донателло[11] и его влиянии на искусство, о том, как художник проложил совершенно новый путь в искусстве, и он объяснял, как формальный язык Донателло непроизвольно вел к стилю барокко. Но эту работу он выполнил за один вечер, в спешке, робея и волнуясь. Потом он боялся перечитать написанное, боялся, что не понравится, что все окажется выдумкой собственного воображения. В ту зиму во Флоренции он понял, что такое искусство. Что такое духовная жизнь человека. И он посвятил себя поиску, неустанному поиску самых сокровенных движущих сил современного искусства, так сказать, сути искусства, его души.

Поэтому он с жадностью набросился на чтение. Книги, книги и книги. Беспорядочное чтение, хаотическое. Новеллы Боккаччо и Саккетти[12], потом снова история искусства… И еще он упорно стремился понять античность, восхищавшую всех во все времена. В ту зиму он читал также Леопарди[13], единственного из итальянских писателей, который по сути заставил его ум работать на полную мощность. В меланхолии Леопарди, в его безграничной безнадежности он усмотрел свое личное, близкое ему. Он написал очерк о Леопарди и сегодня отнес его вместе с другими своими сочинениями в редакцию одного журнала.

Но его работы никогда не приносили ему успеха, он не был уверен в своих силах, сомневался в собственных взглядах и мнениях. В Риме он увидел нечто: там наверху, на Палатино[14], он увидел это. Упавшие капители колонн лежали на земле, покрытые роскошной, блестящей, по-майски зеленой листвой аканта. Но вот колонна, разбитая колонна с капителью, в ее орнаменте лист аканта, чудо, вот это искусство, подлинное!.. Он мыслил так, находясь вблизи, вблизи зеленого аканта у подножия колонны… Это видение стало символом всей поездки, символом его собственного художественного воображения. Вновь и вновь он поднимался на Палатино, находил это место с колонной, стоял и смотрел. Ах, весна, ах, Рим!

Но эти годы были также годами безудержной тоски, тоски. По Кристиании, по ушедшей молодости, любви… Как только раздавался звонок в дверь, он тотчас же думал, что пришла Дагни Лино, хотя знал, ведь невозможно, невозможно.

И все это давило, давило, ум разрывался, бороться не имело смысла.

Он был человеком-одиночкой, он не мог быть как все, «участвовать» вместе со всеми. Он стоял вне толпы, он был одинок. Он испугался этого невероятного своего одиночества. В своем первом «сентиментальном путешествии» он познакомился со многими женщинами. Во Флоренции — с хорошенькой молоденькой датчанкой, Евой Бирх-Томсен, она стала его любовницей. Но ни она, и никто другой из всех, с кем довелось свести знакомство, не запали глубоко в душу, не проникли настолько глубоко в его жизнь, чтобы изменить ее, чтобы подвигнуть его на действие.

Все связи терпели крушение. Его не понимали, не понимали его неуемной жажды ласки, нежности, он устал лишь давать и давать. К нему относились как к ребенку, с которым можно временно позабавиться. Врожденная галантность не позволяла ему замечать ошибки и промахи в любви, и конец был неизбежен, он разлучался с этими подругами. Обидно было, конечно, до боли, он чувствовал себя негодяем, никчемным человеком, презирал себя долгое время… Но иначе быть не могло.

Он не понимал, как, впрочем, и многие другие, что женщина одинока по-иному, нежели мужчина. Она стоит ближе к природе, поэтому она более одинокое существо. Мужчина ищет в женщине подтверждения самого нежного и хрупкого в своей натуре, в общем-то почти невыразимого. Женщина, как правило, становится «судьбой» мужчины, реже происходит наоборот, потому что она не привязывается сильно к одному определенному мужчине, но делает вид, заставляет его поверить, что она поступает именно так. Она никогда не раскрывает себя целиком, утаивает частичку своего «я», чтобы жить дальше на случай, если что-то произойдет и он погибнет. В обоих лагерях имеются различные типы, хорошо, что существуют исключения из правил.

Отношения с женщинами терпели крах: он всегда почему-то встречал женщин определенного типа, женщин по-настоящему одиноких. Потом он продолжал вести свою борьбу в области искусства. Не случайно ведь он был сыном своего отца. Проблемы морали всегда занимали его.

Кристиания, город детства и юности… Как она изменилась! Бедность, несчастные женщины, разводы, аборты, правящие круги в предчувствии грядущего в предсмертных судорогах исполняют свой последний танец ужаса. Но, конечно, было, было кое-что, напоминавшее о былых днях Кристиании, Хенрик Ибсен доживал здесь последние дни своей старости, разразившись под конец последним, довольно странным произведением: «Когда мы, мертвые, пробуждаемся»[15].

Он пережил все те терзания ума, которые уготованы чувствительным натурам. Некоторое время он буквально страдал, полагая, что у него совсем не развито чувство социальной справедливости. Как все внутренне счастливые и внутренне холодные люди, он был консервативным по складу характера. Однако он хорошо понимал, что личный консерватизм никоим образом не должен отразиться на его политических воззрениях. Хотя по-настоящему он не научился разбираться в политике, скорее всего крепко засело в нем это ощущение несправедливости и нужды, царящих в мире, оно взывало к его совести, требовало активного действия. Подошло время, когда он по возрасту мог участвовать в выборах, и он немедленно занялся изучением социальных и общественных проблем, не имея ясного представления о них и не умея отделять главное от второстепенного, хотя голова работала неплохо и в философии он разбирался неплохо. Кончилось тем, что он замкнулся в себе, в зимние вечера не имел сил подниматься на Холменколлен, не желал видеть огни, сияние города, раскинувшегося внизу. Там было зло. Он оставался дома, пребывая в бездействии.

В нем сидела давняя боль, смутное ощущение того, что «любая проблема в основе своей — проблема морали».

Кроме того, мучила собственная огромная бесполезность. Слова Кьеркегора[16], некогда впечатлившие его, слова о том, что если есть вещи, которые тебе нравятся, и если есть вещи, которые тебе не нравятся, и ты пребываешь в сомнении, не решаешься сделать выбор, в таком случае ты обязан выбрать то, что тебе не нравится, он запомнил навсегда. Он упрекал себя в том, что занимался этим якобы бесполезным искусством. Почему бы ему не заняться чем-либо другим, полезным, которое было ему не по нраву. И еще его ненависть к христианству не давала покоя, и многое, многое другое, трудное и неразрешимое для него. И чем дальше, тем больше — он боролся с нервозностью и болезненностью, они оказались в действительности серьезнее, нежели он предполагал.

Однажды, когда его отношения с Лаллой находились в самой высшей точке своего развития и он вечером ушел от нее в спокойном состоянии духа, он написал, придя домой, следующие строчки:

Дорогая Лалла,

я пишу тебе, хотя не прошло и получаса с тех пор, как мы расстались. Я пишу тебе, потому что моя душа вдруг обрела небывалый, неизвестный мне дотоле покой. Да, я с полной ответственностью говорю — мне сейчас хорошо, моя любовь к тебе отмечена боязливостью, ибо когда я ложусь спать, я не уверен, наступит ли утро следующего дня. Мои нервы напряжены до предела. Оттого я испытываю всегда муку, когда вынужден уходить от тебя. Я должен знать, чего бы это мне не стоило, что связь с тобой нерушима, что наши чувства неразделимы, мы соединены навеки. Потому что, понимаешь, если не наступит новый день, значит, нить, крепко соединившая нас, разорвалась и никогда, никогда не соединится.

Дорогая Лалла! Я докучливый друг, знаю. Но ты понимаешь меня, потому я люблю тебя так, как могу.

Твой Йенс.

Страдание подвигает, страдание предъявляет большие требования. И он обратился к искусству с ощущением всепоглощающего требования. Но даже здесь было нечто, что не удовлетворяло голод его ума. Он снова перепутал: искусство и художника, создающего произведения искусства. Каждый здравомыслящий, занимающийся искусством человек должен понять одну простую истину: он должен свыкнуться с мыслью — художник критически настроен к собственному творению. Не все поступают подобно профессору Рюбеку в пьесе Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», создающему произведения на продажу — даже если при этом приходится кое-чем пожертвовать, например, образом Ирене, отодвинув его в сторону, на периферию, чтобы не мешал выражению новых идей и настроений. Воистину человечески ценных творений в искусстве немного. Они — редкость. К примеру, те, что в Сикстинской капелле[17].

Не раз говорили прежде, и говорили правильно: художник, словно флейта Пана, словно надломленная труба. Причинность и следствие в искусстве — подчас несоизмеримые величины, страшно подумать. Иногда настолько худо бывало, что Йенс Бинг не мог работать, тошно было даже думать об искусстве и обо всем, что связано с ним.

Он был одинок на свой особый лад, жилось невесело без друзей. Он замыкался в себе, но не страдал, оттого что он был «не как все», что он не творил «вместе со всеми», что он не был одним из многих. Тогда возникла эта связь с Лаллой Кобру, она свежей росою напоила его иссохшийся ум. Тогда впервые его «я» забыло всерьез Дагни Лино. Да, легче стало после долгих, долгих лет молчания рассказать немного о себе, о том, как он страдал…

Связь с Лаллой вспыхнула удивительно быстро, мгновенно и… погасла. Потом подкралась болезнь. Как он выстоял, выдержал, он до сих пор не мог понять. Впервые всерьез задумался над вопросом, почему он не в состоянии забыться, дать волю своим чувствам, перейти границы дозволенного, как поступали многие другие. Не позволял его эстетизм? Боязнь последствий? Но теперь, в последнее лето, когда он, будучи дома, обрел полный покой, на него словно снизошла благодать. Рука потянулась к перу. Он написал небольшие статьи, которые он отдал сегодня в издательство. Необъяснимо странно чувствуешь себя, когда закончишь свои первые творения. Они орошают тебя, или, правильнее, они, словно капли росы, в уме и чувствах твоих.

Лист аканта сохраняет форму, независимо от цветовой окраски.

Сегодня вечером он снова встретит Лаллу Кобру, снова почувствует близость ее тела. Он сделал несколько неровных шагов по тротуару. Чувственность разошлась по всему телу. Ноги словно закоченели. Он метнулся в одну сторону, в другую, остановился. Не видел ли кто, какие выкрутасы он выделывал?

Далеко на юго-западе солнце опускалось медленно к ночи. Уже зажглись газовые фонари. Он должен что-то придумать, убить время до встречи с Лаллой.

Вильгельм Лино шел к себе домой, когда блеск вечерней зари еще не погас. Он поднялся по улице Карла Юхана, сделал необходимые покупки, купил также игрушки и сладости для больного сына Лаллы. Хотел зайти к ней по пути, перекинуться словечком и порадовать ее сына. Он пришел несколько минут спустя после ухода Йенса.

Когда он вошел, Лаллы в гостиной не было. Бокалы, графин с вином стояли на столе, в пепельнице лежали окурки сигарет. Но он не придал им значения, не задумался.

Она, однако, слегка растерялась, когда увидела его, и поспешила сразу объяснить, кто был у нее в гостях. Вильгельм Лино сказал, что он знаком с Йенсом Бингом, и спросил, чем он занимается в настоящее время. Ах, она всегда была уверена, что из него ничего не выйдет. Но вполне возможно, она ошибалась, инстинкт подвел ее, она перепутала понятия — стать кем-то и делать что-то, приносящее доход. Хотя взгляд у нее в общем-то наметанный на такие вещи. И она рассказала, слегка запинаясь, что Йенс Бинг как раз сегодня передал в издательство свои первые рукописи: «Тебе не кажется, что слишком поздно? Ему ведь уже двадцать семь!» Лино сидел и смотрел прямо перед собой:

— Ars longa vita brevis.[18] Моя племянница, Дагни, знает его хорошо, и он был у нас, в нашем «Леккен». Я говорил с ним в тот вечер. У меня создалось впечатление, что он не без изюминки.

Его слова подействовали на нее раздражающе: ах, снова эта вечная справедливость в оценках. Если бы каждый поступал так и воспринимал бы все с такой серьезностью, было бы безгранично замечательно… Не жизнь, а каторга тогда была бы!

Он почувствовал смену в ее настроении, однако причину не понял. (А причина крылась в ее болезненной совестливости, в ощущении злобности и легкомысленности своего поведения. Как раз в этот момент она приняла решение, что терпеть его она больше не будет.)

Серые сумерки заполонили всю комнату.

А Вильгельм Лино сидел и, как всегда, беспокоился, не сказал ли чего-то обидного, оскорбительного, недозволенного. Угнетенное состояние, его возраст… Непроизвольно стал думать об этом. Настроение весь день было не ахти какое, ему нужна была ее доброта.

Он начал расспрашивать: «Лалла, если я сказал или сделал что не так, пойми, я не хотел тебя обидеть, скажи только, объясни, и снова все будет хорошо».

Она отвечала приветливо, что, мол, ничего существенного, пустяки: «Ничего, мой дорогой, ты сама доброта». Но он хорошо слышал нетерпеливость, неприятие, прозвучавшие в ее голосе.

Поэтому он решил не продолжать разговор.

Он пошел в детскую и отдал подарки Хансу Кобру. Когда он собрался уходить, стоял и одевался в передней, он осторожно коснулся ее руки, чуть-чуть улыбнулся и спросил, когда он снова может зайти. Она поняла по тону, что он думал.

— Послушай, Вильгельм. Ты же знаешь, что в городе настоящая эпидемия гриппа. Наш врач навещает нас после работы, когда выкроит свободное время. Обычно довольно поздно, я не могу точно сказать когда. Потом я страшно устала, сегодня просидела всю ночь с мальчиком. У него была высокая температура.

Лино, само собой разумеется, уступил, не перечил. Поцеловал ее, спросил, не надо ли чего сделать, и ушел. Но выйдя на улицу, окунувшись в сумрак и неприглядность ноябрьского вечера, он почувствовал обманчивость и призрачность их встречи. Отчаяние, страшное отчаяние охватило его. Снова и снова он упрекал себя в том, что позволил себе вольность, не был предупредительным, снисходительным. Ни за что на свете он не хотел пасть в ее глазах, встать на один уровень с другими мужчинами… с ним, он не хотел произнести его имя, чтобы, чтобы…

Когда он вошел в белый холл дома «Леккен», он встретил на лестнице доктора Врангеля. Он обратил внимание на его лицо. Не совсем обычное выражение. Но не понял причины. Он поднялся к Дагни, что он делал всегда, когда приходил домой.

Дагни чувствовала себя значительно лучше. Возле кровати горела свеча. Он не сразу рассмотрел ее лицо. Но когда он подошел вплотную к постели, она обхватила его обеими руками за шею и залилась слезами, и сказала, что она обручена с доктором Врангелем.

— Не говори никому, дядя, я только тебе рассказала. Это произошло сейчас.

Ему ничего не оставалось делать, как поздравить ее, и затем постараться так или иначе успокоить ее.

Вот как все произошло.

Она обращалась с доктором Врангелем, после того как он возвратил ее к жизни, будто он был пустое место, будто он не существовал на этом свете. Она не желала постоянно находиться под надзором его бдительного назойливого ока. Сначала было так плохо, что она просто не замечала его, потом она как бы лежала обессиленная и почти в полубессознательном состоянии. Часто вопрошая жалобно, зачем он возвратил ее к жизни. Как люди, которым очень и очень плохо, она первое время напоминала беспомощного ребенка, боялась остаться одна и прочее в этом духе. Дядя Вильгельм как-то сказал ей: «Сегодня я думаю, что тебе исполнилось приблизительно пятнадцать лет, в первый же день тебе было всего семь!» Он больше всех пекся о ней. Но визиты доктора Врангеля становились для нее все более и более невыносимыми. Она несколько раз думала просить дядю вызвать другого доктора, но в последнюю минуту одумывалась, понимала, что поступать так жестоко и недостойно с ее стороны. Нельзя, не подходит. Тогда нужно заплатить сполна по счетам и — баста. Конец. Достаточно.

Но она не учла своих чувств.

Он пришел как раз в час захода солнца, когда огненно-красный свет проник в комнату. Внутри у нее царил мрак, неприятные сумерки.

Так или иначе, случайно или не случайно, но они коснулись опасной темы. Раньше не решались говорить открыто. Она сказала, что он, мол, естественно, сердится на нее, потому что она злоупотребила его доверием. Она произнесла это как бы мимоходом, обронила как бы случайно. Может быть, достаточно с сарказмом.

Он отвечал ей в том же тоне. Да, даже просто позволил себе усомниться в искренности ее намерения уйти из жизни. Сказал, что это был на редкость плохо организованный спектакль. Если человек, мол, задумал нечто в этом направлении, так он должен по крайней мере позаботиться, чтобы не было скандала!

Она буквально оторопела от его слов. Она буквально захлебнулась от переполнившего ее гнева, и… взорвалась.

Но он прервал ее излияния. Сначала он совершенно искренне извинился за свои слова, и она не уловила в его голосе фальши, он не лгал. Это подействовало на нее, и она слушала, не перебивая. Но вот он сказал: «Я никогда не встречал таких упрямых людей, как вы».

Он говорил долго. О себе, о ней, об их отношениях, о том, что она как бы подорвала его авторитет врача, что он долго терпел, но он видел ее высокомерие, ему было обидно и больно… Наконец, признание, что…

То, что произошло с ней в этот момент, она поняла лишь год спустя. Ее измученный, истерзанный ум нуждался в другом человеке, почти безразлично в ком, только бы был ей в помощь, удовлетворил бы ее потребность в покое, утолил бы ее голод. У нее не было выбора. Она бросилась, очертя голову, не размышляя. Опрометью. Она решилась в этот миг на этот шаг. Она полностью доверилась ему. Собственное самоуничижение. Она — жертвующая, дающая, одаривающая, да, к тому же более слабое существо. На нее снизошло блаженство, ее исстрадавшийся ум нашел успокоение. В мире нашелся человек, который позаботится о ней.

Он остался сидеть у нее еще несколько часов. Закончилось все улыбками и шутками, она сказала между прочим, что просто обязана справиться. Ведь недаром она раньше была обручена с врачом.

Они вдруг начали говорить о докторе Энгельсене. Врангель дал ему весьма точную характеристику. Он вел себя так, как она ожидала, как она того хотела.

После обеда доктор Врангель ушел домой, пребывая в особом, странном, светлом состоянии духа. В общем-то он сам не мог понять, что толкнуло его на этот шаг — сделать предложение Дагни. Сопротивления у женщин он не привык встречать. Это так. Он привык к победам, во всяком случае в первом туре…

Настроение Вильгельма Лино не улучшилось, когда он после обеда остался наедине с собой и размышлял над тем, что доверила ему Дагни. Странно, но это обручение, как две капли воды, походило на первое. Ко всему прочему, опять врач. Хотя, конечно, дело не в этом. В отношениях Дагни и доктора Энгельсена не было пыла, страсти, одна вымученность и надуманность, тягучесть. Он был тогда поражен, озадачен, даже впал в панику. Как впрочем и сейчас тоже. Получалась какая-то нелепица, роковая бессмысленность, что такому симпатичному человеку, как Дагни, не везло в любви. Свою связь с Лаллой Кобру он не причислял к обычным человеческим отношениям. Кроме того, он был пожилым. Иногда, особенно теперь, в последнее время, он даже был рад этому. Охватившая его усталость гасила восторг перед ней, гордость за свое моральное превосходство, которое она подтвердила. Огромная, безраздельная, безнадежная усталость подкралась незаметно и захватила его целиком. Всю его жизнь, его любовь к Лалле Кобру, все. Тут он подумал: не так уж плохо, что недолго осталось жить.

Но Дагни… Дагни молода, у нее еще вся жизнь впереди. Во всяком случае есть надежда, надежда на настоящие отношения с людьми. Подлинные и правдивые. Снова подумалось о своем, о связи с Лаллой Кобру. Многое между ними было неподдельным. Ах, если бы она хоть на минутку всерьез задумалась, насколько он был чувствителен, щепетилен, насколько он был опасно «остроумным», как говорили о нем. Он знал, однако, доподлинно ее мысли, в горестные минуты подавленности он знал…

Этот доктор Врангель, сухой бесчувственный человек, нет, нет, он не пара Дагни.

Она сейчас больна, несчастное дитя. Сама не поверит позже в то, что произошло…

Воля, безусловно, помогает выдержать испытания, суровость жизни, кроме того у каждого человека есть свои личные качества, помогающие ему не пасовать, держаться на высоте. Но несколько часов, проведенных в одиночестве, в огорчении способны вывести любого человека из равновесия и подорвать в нем опору жизненной воли и энергии. По мере того как угасал день, в нем росло ощущение несчастья и отчаяния.

Его отношения с Лаллой Кобру. Начало было блестящим. Но безоблачное счастье длилось недолго. Первое время она полностью была с ним. Он заметил по многим мелочам, что она боялась изменчивости в своих чувствах, в первый месяц она воистину была непритворна в своем счастье. Да, у него было даже такое ощущение, что ее чувство к нему представляло для нее неизмеримую ценность, что оно усмиряло ее, устраняло надрывы в ее характере. Она старалась быть такой, как он. И она не притворялась, не играла.

Они были очень откровенными между собой. Он считал, он предполагал, что для молодой женщины трудно быть любовницей старого мужчины. Но несмотря на это, он не желал молодиться, не хотел стать посмешищем и начать носить, к примеру, светлые гамаши и разноцветные галстуки. И она с большим пониманием отнеслась к этому и не предъявляла к нему требований, вела себя очень, очень благородно.

Но… но наступил момент, когда она как бы не в силах была вынести дольше. В последнее время, когда они еще были счастливы, на нее вдруг напала необузданная страсть, неистовое вожделение, так что ему пришлось собрать все свои силы, чтобы удовлетворить ее желание. Потом тот вечер, его ожидание, ее позднее возвращение с вечеринки у Дебрица.

С тех пор и пошло. Она как бы сама не своя стала. Он увидел снова этот образ, возникший у него в то утро, когда он покупал для нее цветы, когда он написал на визитной карточке стихи. Образ оказался весьма и весьма верным. Он понял ее тогда и принял такой, какой она была, невзирая на ущербность ее характера.

Но в ней было человеческое благородство, почти сказочный талант понимания другого. Даже не талант, а настоящее искусство, которым она виртуозно владела. Известно, что самый никчемный из художников способен рассуждать о самых сокровенных вещах, стоишь только и удивляешься: неужели он понимает? Так точно было с ней. Она превзошла саму себя. Но, кажется, в искусстве есть закон, согласно которому самые большие творения не просто достаются человеку, он платит за них дорогой ценой. Нужно достигнуть высот, прежде чем закон начнет действовать, но он есть, всегда пребывает. Он не думал, разумеется, что плата, которая должна быть, может быть заменена буржуазной добродетелью. Нет, плата должна быть, в той или иной форме, и золотая, неподдельная.

Есть ли что отвратительней на этом свете, нежели любить человека и не уважать его в одно и то же время?

Судить другого легко, но имел ли он право на критику? Не сама ли природа руководила ее поступками, определяла что и как. Он — стар, она — молода.

Он был окончательно сражен. Горькая правда, жестокая истина, неопровержимый факт. Да, так оно и есть. Любовь к ней жгла, полыхала огнем в его мыслях. Гадкие черные летучие мыши ревности вновь завладели им. Накрыли черными крылами, всего, снизу доверху, словно воронье над трупом.

Было ли все ложью, напрасным, ничем, все, что она дала ему? Нет. Она не была ничтожеством, лицемеркой, куклой, как он себе ее представлял. Нет. Все его существо восставало против этого упрощенного образа.

Мучительная, изнуряющая ревность превратилась в кошмар. Пойти немедленно к Лалле? Ворваться в дом? Принудить? Нет.

Когда ему было невмоготу, он имел обыкновение доставать свои любимые картины или открывать ящик письменного стола, где лежали рисунки Домье[19]. Все номера газеты «Шаривари»[20] находились в его владении.

Он достал их, они всегда настраивали его на веселый лад. Сразу успокоился. Вот серия рисунков на тему Крымской войны, герб великого князя с совами. А вот супружеская пара, обыватели, под звездами; поразительный контраст карикатурным фигурам образует природа — равнина, деревья, мягкая темная звездная ночь в окрестностях Парижа. Но вот… Он схватился руками за голову: «Смерть Анакреона!»

Ух, какая мерзость! Изображение старческого эротического маразма. Гетера, бросающая вишни на стареющего похотливого лирика. Греческий певец любовной лирики одет приблизительно как гражданин Франции времен Домье, стиль слегка архаичен. Безобразный на вид, старый Анакреон с открытым беззубым ртом сидит за столом и с вожделением готов принять вишни, которые она ему бросает — бррр! Как известно, он поперхнулся вишневой косточкой и умер.

Он чувствовал ту боль, какую чувствуешь лишь в том случае, когда становится ясно, как некстати было все затеянное тобой. Сама гравюра никак не подействовала на него, никак. Пронзительно больно было, что трагикомедия, в которой он выступал в главной роли, была известна еще в глубокой древности. Все, что было особенного, составлявшего его жизнь, его чувства, сам он и женщина, которую он любил, рассыпалось, исчезло. Значит, ничего необычного, он повторил вековой опыт человечества. Таков мир. Таков человек. Всегда. И еще вдобавок его старческая мономания, страх перед бдительным людским оком, боязнь показаться смешным.

В тот первый незабываемый вечер у Лаллы Кобру он полностью освободился от этого почти невыносимого, томительного чувства собственной неполноценности, тогда гордость пробудилась в его душе. Но теперь сам фундамент, на котором держались его чувства, дал трещину, и единственный человек в мире, который мог бы снова укрепить его, поставить все на свои места, была она: Лалла Кобру.

Самое неприятное в этой правдивой до боли гравюре — ее огромная сила обобщения. Он, она, их отношения теряли свою единичность, свою неповторимость. Он вспомнил разное, что видел или слышал о такого рода отношениях. Все несимпатичное в этой связи явилось перед глазами: стареющие мужчины, встрепенувшиеся, оживившиеся, нередко они умирали вот так, от эроса.

Но нет. Он еще не совсем потерял рассудок. Он поужинал в семейном кругу. Он заметил, какой холод возник при его появлении, как мало-помалу за столом установилась мертвая тишина.

После совместного ужина он ушел к себе, закрылся в своем кабинете. Пытался успокоиться, но взбудораженный надвигающейся ночью ум метался, бился в тревоге, он понял, что ему не выдержать этого напряжения. В десять вечера он отправился к Лалле Кобру.

Стояла мягкая ночь, светил месяц. Черно-синее небо было усыпано звездами, плыли белые шерстистые облака. Они двигались отдельно, как бы сами по себе, разделенные большим звездным небосводом. Казалось, будто эти облака избавились от власти угасшего за сопками кровавого солнечного заката и теперь приобрели свободу в своем движении. Проходя мимо луны, одинокое облако приобретало мутноватый жемчужный блеск.

Когда он поднимался по улице Драмменсвейен от Шиллебек к Лапсеторве, он видел, как тень от туч покрывала собой зимне-серую мостовую и даже безбоязненно проникала туда, где свет от газовых фонарей был самым ярким. В садиках лунный свет разливался по кустарникам, дурача, создавая иллюзию, будто уже весна. Там и сям в садиках валялись снежные комья.

Он был настолько взволнован, что воспользовался ключами от ее квартиры, которые она дала ему… Он открыл дверь машинально, не раздумывая. Так он поступил впервые. Он слышал биение своего сердца, когда он осторожно постучал в дверь гостиной. «Войдите».

Она посмотрела на него — спокойно и холодно. «Ты? Я думала, врач. Я не слышала звонка».

Он не знал почему, но он уклонился от ответа на ее вопрос. Пусть она думает, что он звонил. Он лишь сказал: «Лалла, я должен был тебя видеть». Но уже давно он научился распознавать любое выражение на ее лице. Сейчас оно было такое, когда у нее бывало плохое настроение. Белое лицо, большие красные губы и неестественно сверкающие синие глаза.

Он, однако, продолжал: «Лалла, сегодня вечером мне не по себе, мне плохо, я словно попал в водоворот. Ты можешь мне помочь, ты — и никто другой».

Она не отвечала. Откровенно неприветливой она не была. Она даже положила руку на его плечо. Вопреки интуиции, вопреки инстинкту в нем вспыхнул слабый луч надежды. «Единственное, что поможет мне, что возвратит меня к жизни — это остаться у тебя на ночь…»

Она словно онемела. Он хотел прикоснуться к ней, сделал беспомощное движение, и она тотчас заметила, каким оно было вялым и старческим. И что еще хуже, он увидел, что она подметила это. Ему стало совсем невмоготу, он растерялся и продолжал говорить почти бессвязно: «Лалла, есть дни, когда не владеешь собой, когда ищешь помощь и поддержку у того, кто ближе всего тебе. Я прошу тебя, помоги мне. Ты знаешь, ты можешь».

Он был вне себя.

Они сидели и молчали. Она была, словно статуя — застывшая и недоступная. Всем своим видом она излучала противление. Но он не отступал, настаивал, он был вне себя. Он молил:

— Лалла, если ты не поможешь мне сегодня, боюсь, что нашим отношениям придет конец. Ты же знаешь, я говорил тебе много раз, благодаря тебе я снова уверовал в себя, ты возвратила мне чувство собственного достоинства, я стал уважать себя. Разве ты не знаешь, Лалла, что такое терзания ума да еще в такой вечер, как этот, ведь все может разлететься в прах. Я даже думаю, что моя честь, мое достоинство в твоих руках, в твоей власти.

Она сказала, говоря как бы сама с собой: «Да, всегда так бывает, что самоуважение одного человека зависит от того, как его воспринимает другой, которого он любит, о котором он думает. Но тем не менее важно, как этот человек ведет себя сам, какую позицию занимает. Я рассказывала тебе, как это было у меня с Рагнвальдом Кобру, когда он возжелал меня в такие часы, когда я не могла!»

Ее белое восковое лицо приняло неизвестное ему дотоле выражение. Он почувствовал такую острую боль, что не вполне понял значение ее слов. Ему нужна была сейчас ее человеческая теплота, он не думал о чувственной близости.

Он даже не мог полностью осознать в этот момент, как страшно она обидела его. Он не мог поверить в ее жестокость и бессердечность, она ведь знала самое слабое его место и все же не преминула задеть за живое. Жестоко с ее стороны, чересчур жестоко. Но в их отношениях всегда негласно присутствовал этот момент. Не сказала ли она однажды… Р.К.?.. Их связь покоилась на сравнениях.

Он решил превратить все в шутку. Засмеялся, дабы выглядеть веселым и галантным. Ни на минуту не показать виду, что он подозревал ее в чем-то нехорошем, низком. Но она не реагировала на его шутки и самоиронию. Она оставалась непреклонной. По-прежнему белое восковое лицо и незнакомое ему дотоле выражение.

Около одиннадцати он сдался, понял, что бесполезно высиживать. Буйство разума, как бы надломившись, улеглось. Однако ощущение ненормального состояния не проходило.

Лалла Кобру продолжала сидеть на кожаном диване под картиной Диесена. Она сразу же облегченно вздохнула, когда он ушел. Сидела долго. Потом она вдруг ударила рукой по подушке, с досадой и в отчаянии: ух!

Она не узнавала себя в том, что случилось: уж слишком подло она вела себя. Она сидела и выискивала в себе корень зла, перерывала все заново. Конечно, ею овладела паника. Она боялась, что Вильгельм Лино может остаться и тогда… конец! пиши пропало!

Вот почему и сказала так. Глупо, глупо было обижать его, да еще подобным образом. Во-первых, он ведь не заслужил этого, а во-вторых, она не имела права ради самой себя. Теперь она хотела бы, чтобы он увидел ее такой, как… да, такой, какой он хотел ее видеть. Ее чувство самоуважения ведь тоже зависело от его мнения и от того, как он оценивал ее.

Что делать? Она вышла в столовую и взяла бутылку шампанского, стоящую на полу, откупорила и выпила полный бокал. Под влиянием спиртного ей постепенно стало ясно: нужно написать письмо. Она знала, ежели что пришло ей в голову, значит, нужно действовать без промедления, как бы с закрытыми глазами. Писать, и сейчас же. Еще не было половины двенадцатого. Потом опустить в почтовый ящик — он получит письмо, вероятно, уже утром.

Она написала:

Дорогой мой, ненаглядный друг!

Печально, что ты застал меня в таком настроении. Заверяю, сама не знаю, что было со мной сегодня. И потом эти мои слова: ты, вероятно, воспринял их иначе, не так, как я думала.

Она грызла ручку пера. Особой ясности эти строчки ему не дадут. Она переборщила, это так, нужно вычеркнуть все, что касается Рагнвальда Кобру и той памятной ночи. Она принялась писать дальше:

Ты видишь, что супружество все еще крепко сидит во мне. Я, как копилка, наполненная прошлым, или иначе, ты помнишь присказку: «Лежал на печи колобок, упал с печи колобок, и никому до него нет дела».

Сама не знаю, что случилось со мной, как я могла обойтись так с тобой. Но ты единственный, кто который в состоянии помочь «колобку». Загляни ко мне завтра поутру, мой бесценный друг. И прости твою Лаллу.

Последнюю строку она написала с закрытыми глазами.

P.S. Я — настоящая скотина.

Она сидела, возбужденная до крайности, чувствуя горький привкус во рту, презирая саму себя. Теперь нужно было придумать причину, почему она позволила себе так выразиться, и заставить его поверить в нее. Ей стало страшно, подумалось, ведь он может интуитивно догадаться, что она провела ночь с другим. Она снова взялась за перо:

Дорогой, бесценный друг. Ты знаешь, у женщин бывают дни, когда они неуправляемы. Тогда мы не совсем в своем уме, не знаем, что творим или говорим. У меня всегда было так, в эти дни я не могу думать об эротическом. Поэтому прости меня. Сама природа говорила во мне. Я должна была понять, конечно, что ты пришел ко мне как друг. Я совершила непоправимую ошибку, но виновна все же, однако, сама матушка природа.

Прости, если можешь, зайди ко мне завтра, я прошу тебя.

Ее буквально тошнило от собственного притворства и вранья, но она теперь хорошо замела следы за собой. Теперь он не смеет подозревать ее. Разве не сказала она раньше насчет того, что можно манипулировать порядочностью? Она должна всегда помнить об одном, о своем месте: собака, которая зарывает задними лапами след.

Если бы она помедлила еще пять минут, она разорвала бы письмо в клочья и выбросила в корзину для бумаг. Но состояние нервозности, в каком она пребывала, побуждало ее к действию. Она схватила письмо. Наклеила марки. Набросила в коридоре шаль и выбежала на улицу. Несколько минут спустя она стояла, запыхавшись, снова в передней.

— Ах, до чего отвратительно лгать! Она помнила, что поступала так много, много раз, иногда будто на нее что находило, не могла справится. Завтра рано утром он получит это гадкое письмо, ее единственный настоящий друг. Нет, так дальше не пойдет, они должны во что бы то ни стало пожениться, и как можно скорее.

Она принесла из столовой начатую бутылку шампанского, села на диван и выпила еще бокал. Она сказала себе: «Шампанское, которое ты сейчас пьешь, досталось тебе от Вильгельма Лино». И это слегка покоробило ее, однако и разгорячило. Побудило поступать вопреки. Сегодня ночью она будет пить его шампанское с Йенсом Бингом. В ней копилось зло, одно зло. Несколько дней назад Лино послал ей корзину с фруктами — виноград сорта изабелла, французские груши и цветы.

Она достала фрукты, которые стояли на буфете в столовой, и красиво уложила их на серебряном подносе. Поставила его цветы в высокую хрустальную вазу. Все это она разместила на маленьком столике в гостиной, который стоял перед кожаным диваном. И еще бутылку шампанского и два бокала.

Часы пробили двенадцать.

Сначала она хотела просто сидеть и ждать, но ей не терпелось. Вихрем помчалась в спальню и начала переодеваться. Хотела все новое, другое, с головы до пят. Она хотела надеть новое красное шелковое платье и плотные красные шелковые чулки, лаковые туфли с золотистыми пряжками филигранной работы. Нижнее белье. Новое, другое! Шелка! Шелка!

Она срывала с себя одежду. Рылась в шкафу, находила и доставала то, что хотела, надевала на себя. Она почувствовала приятный холодок, когда натягивала плотные шелковые чулки. Несколько минут — и она была готова к встрече. Стояла растерянная. Потом опомнилась. Надо распустить волосы и снова уложить их, как полагается.

Она проделала это в один миг, словно буйным ветром пронеслась по волосам. Нервное состояние побуждало ее к быстрым, нетерпеливым и ловким движениям.

На минуту она заколебалась, постояла в нерешительности, почувствовала биение сердца. Потом открыла ящик комода, достала большой футляр, где лежал жемчуг, надела на шею. Застыла, словно ее оглушили. Может быть, не стоит, неприлично, чересчур далеко зашла.

Нет, никакая сила в этом мире не заставит ее снять этот жемчуг…

Ей пришлось ждать еще двадцать минут, пока не пришел Йенс Бинг. Эти минуты показались ей вечностью, причинили настоящую физическую боль. Она бегала по комнате и думала, думала. Что сказать? Да, она расскажет ему всю правду, о жемчуге, о ее ситуации, о Вильгельме Лино, о…

Но когда он позвонил в дверь, она взяла себя в руки и решила, что самым разумным и единственно правильным будет молчать и отвечать только на его вопросы.

Ожерелье слегка покалывало и обжигало кожу вокруг шеи.

Йенс был одет в редингот. Он много думал в эти часы, долгие-предолгие часы ожидания, одно настроение сменяло другое. Сомнение, отчаяние, надежда. И, наконец, он решил, что нужно одеться «по-свадебному». Лалла как-то сказала, что ему очень идет редингот. Но потом вдруг пришла мысль, а что если «свадебное одеяние» потерпит фиаско и должного вознаграждения он не получит?

Она вскрикнула от радости, когда увидела его: «Йенс, ты, как и я, в том же настрое? Взаимное притяжение?»

Она обняла его за тонкую талию, положила руки под его редингот, ласкала шелковую гладь его жилета. Бог ты мой! Мужчина, молодой! Ей нестерпимо захотелось провести рукой сверху вниз по этой молодой спине… И он тоже обнял ее: «Лалла, ты красива сегодня, как никогда!»

В те долгие томительные часы ожидания, целого дня ожидания, он нарисовал себе в мыслях будущее, свое и Лаллы. В глубине души он надеялся, что она согласится выйти за него замуж… Он тоже знал роман ее жизни, знал о той памятной ночи.

Именно эта ее искренность, рассказ о себе без утайки привлекли его тогда. Откровенность, заслуживающая уважения. Такая душевная ранимость была понятна, близка ему. Она раскрылась перед ним, как человек! И какой человек! Даже в самые горькие часы, когда ее отношение к нему не укладывалось в рамки дозволенного, он всегда вспоминал эту сказку, которую она сочинила и, не стесняясь, рассказала ему. В ней он видел разгадку ее поведения, причину ее капризов. И сам того не ведая, он верил ей еще и потому, что тем самым как бы возмещал то недостойное, что он позволял себе в отношениях с другими женщинами…

Нисколько не сомневаясь, что она согласится выйти за него замуж, он сказал, когда жар их объятий, наконец, ослабел: «Лалла, сегодня я принял эпохальное решение, теперь я буду писать докторскую диссертацию, именно теперь. Еще несколько лет, и я буду профессором в учреждении имени Его Королевского Величества Фредерика…[21] Ну, ты понимаешь, о чем я говорю?» Последнее он произнес с улыбкой.

Она же была далека от хода его мыслей: «Так, так, Йенс. Но помнишь, ты как-то написал мне письмо о твоем отношении к искусству, ты жаловался на отсутствие уверенности. Ты преодолел его? Я помню еще, что ты сравнивал себя с зеленым акантом».

Он был тронут ее памятью и не заметил нотку недоверия, прозвучавшую в ее голосе. Он наклонился и поцеловал ее.

Странное чувство овладело ею. Она была рада, рада, но в глубине души почему-то росла тревога, ей казалось, будто ее вели на допрос, на суд Божий. Неприятное ощущение, точно она все время двигалась перед рефлекторным зеркалом, искажающим все предметы… Собственное лицо отталкивало своей безобразностью, тело словно пронзало электрическим током, током и болью. Ей стало по-настоящему плохо.

Неприятно, конечно, неприятно что и говорить! Недостойное поведение, увы! Лживое письмо. Но однако… однако, разве она не имела права? Она ведь хотела, хотела быть доброй к Вильгельму Лино. Только эта внезапность перемены, только это чувство, точно тебя приковали к стулу и ты не можешь ни двинуться, ни шевельнуться… Вот чего она не могла перенести. Внешнее положение мало ее занимало, хотя и не совсем устраивало, поэтому она противилась, чтобы Лино разорвал с семьей. Но то, что появилось в ней под его влиянием, что вынуждало ее мыслить порядочно, вынуждало принять то или иное решение, проявлять характер, быть правдивой… Никаких лазеек, никакого буйства, никаких шагов в сторону — вот чего она не могла перенести. Она хотела парить, свободно парить над вселенной.

Все, что происходило сейчас у нее с Йенсом, конечно, чистое безумие, но она не думала, не желала думать именно теперь о последствиях. Одно она отныне твердо знала: аскетизм, который она приняла на себя, сошедшись с Вильгельмом Лино (но когда она сегодня встретила Йенса и увидела, какой он красивый, молодой, она взглянула иначе на свои отношения с пожилым мужчиной, на свои потуги быть цельной), этот аскетизм остался, но приобрел как бы вольность, чувственность и необъяснимую привлекательность.

Они вошли в гостиную. Оба были возбуждены, торжественно настроены. Он осмотрелся по сторонам: да, ничего не изменилось. Все на своих местах. Диван, никчемная картина Диесена и все остальное.

Когда он сказал о картине, она обронила: «Ты тоже невысокого мнения о картине?»

— А кто еще говорит о ее безобразии?

— Ну, я просто заметила, как некоторые из моих знакомых высказали свое неприятие.

— Лалла, я помню тот день, когда ты купила ее на аукционе. Я помню еще, что немного рассердился на тебя, немного оскорбился, что ты идешь и покупаешь картины на свое усмотрение, не посоветовавшись со мной, твоим другом, который неплохо разбирается в искусстве. Между прочим, с близким тебе человеком, notabene.

Он засмеялся, не прямо, но… Он продолжал: «Да, глупее не придумаешь ситуации, твой вкус возмутил меня тогда».

Она тотчас отпарировала: «Не понимаешь что ли, я купила эту безобразную картину, потому что она напомнила мне кое-что из моей жизни. Когда мы жили в Гудбраннсдалене, я часто поднималась по крутой дорожке до самой вершины горы, а там — этот камнепад. Тропинка змейкой вилась вниз, точно как здесь на картине. Она показала пальцем, указала на то место на картине, где проходила тропинка.

Он словно онемел… Это же было в те годы!

Он стоял, а в голове сверлило, что же она чувствовала, когда спускалась по тропинке…

Она прервала его: «Шампанское, Йенс?»

— Спасибо.

— Помнишь, в прошлом году ты всегда приносил с собой шампанское, а теперь вот я угощаю! — Она произнесла эти слова скороговоркой, ибо понимала, что находилась на опасном пути. — Ужасное это слово «угощать», не правда ли?

— Ты получила наследство?

— Да, нечто в этом роде.

— Дядюшка в Америке?

— Так точно.

Она стояла и прислушивалась к собственным словам. Почему так заманчиво лгать? Особенно после того, как решился говорить правду. Будто святой себя чувствуешь. Она забыла обо всем, она снова бросилась навстречу приключению, не имеющему начала и конца, навстречу переживаниям, настроениям… прочь с пути, к которому ее принудили!

А он стоял в хорошо знакомой ему комнате и чувствовал себя страшно неуверенно. Эту женщину он любил страстно и горячо. Ощущение ее близости возбуждало, жгло, ревность глушила разум. Ему было непонятно, как именно сейчас можно говорить о столь примитивных вещах, о столь неинтересном и незначительном. Ему показалось, что он что-то просмотрел в ней. Естественно, он не мог утверждать, что знал ее досконально. Но из опыта общения с другими женщинами он мог так или иначе судить о ее характере. Уловил ли он в прошлый раз трещинки-изъяны в ее характере? А что теперь? Он был уверен, что есть нечто такое, о чем он не знает. Но с другой стороны, боже, она была единственным человеком на земле, с которым ему было хорошо, с которым ему хотелось говорить и говорить. Лалла! Ему стало горько.

Ее лицо светилось через стекло бокала с шампанским.

— За тебя, Йенс!

— За тебя, Лалла!

— Тебя что-то мучает, Йенс?

— Сказать, что гнетет меня?

— Давай сядем на диван и спокойно поговорим.

Они сели на диван. Она села там, где имела обыкновение сидеть, в левом уголке, он сел на свое старое место, точно там, где он сидел в дни их былого счастья.

— Ты обиделся на меня?

— Нет, Лалла, но…

— Говори откровенно, я догадываюсь, но хочу услышать от тебя. Давай выкладывай, ты разочаровался во мне?

— Об этом я как раз размышляю. Когда я думаю о твоем письме, в котором ты говоришь, что не смеешь больше встречаться со мной из-за детей, тогда мое уважение к тебе возрастает, и тем самым — моя любовь к тебе. Но когда я думаю, что ты бросила меня на произвол судьбы, тогда я очень и очень обижен.

Она сидела, наклонившись вперед, и слушала. Опять эта вечная справедливость, неужто человек не может позволить себе выкинуть нечто этакое сатанинское! Она сказала: «Знаешь, что меня гнетет? Обязанность выбрать позицию и жить в согласии с ней. Я с ума схожу, как только наступает этот момент выбора, сразу появляется ощущение, что ты будешь навечно привязан к одному месту, не знаешь, что можно, а что нельзя».

Он посмотрел на нее: «Это чувство мне хорошо знакомо».

— Правда? И ты такой же? Она придвинулась к нему вплотную.

— Да, Лалла, я знаю это чувство. Но во мне также живет потребность обрести почву под ногами. Не хочу больше зыбкости, хочу твердости. Как никогда в жизни, именно теперь во мне горит желание связать свою судьбу с одним человеком, с тобой, Лалла! — Он произнес эти слова, и он не лукавил, хотя в душе знал, что их совместная жизнь станет для него каторгой. У нее была власть над ним, она крепко держала его в своих руках. Она манила в опасные края, где есть добро, но есть и зло, эта женщина по имени Лалла Кобру.

— Я тоже пробовала в эту зиму как бы встать на твердую почву. Получив деньги, почувствовала вдруг ответственность, большую ответственность. Я думала, я сказала себе: ради детей ты должна поступиться всем. Я решила жить тихо и неприметно. Как я уже сказала тебе, я вела благообразную жизнь, настолько благообразную, что порою страшно становилось, что из меня получится, получится человек!

Она рассмеялась рассыпчатым смехом.

Он отвечал в том же тоне: «Да, Лалла, я понимаю тебя».

И он обнял ее крепко, крепко, пытаясь тем самым подавить в себе внутреннее волнение. Она не сопротивлялась, только медленно переворачивалась в его объятиях. Он снова попал в ее сети, вовремя, она ведь чувствовала, что он ускользал от нее в меланхолию. Она воспользовалась моментом, она знала, как его можно растрогать.

— Будь снисходителен ко мне, Йенс, я знаю, что ничего хорошего из меня не вышло. Я имею в виду полезного миру. Йенс, мне было девятнадцать, когда я вышла замуж…

Ему сразу стало тяжело, он знал об этой памятной ночи.

Она начала жаловаться на прошлое: «Из меня тоже мог бы выйти человек, а вместо этого получилась ветреная девчонка, злобная бабенка, никчемная домохозяйка».

Она лежала в его объятиях. Он наклонился к ней: «Может, все же немного больше?»

— Если бы только Рагнвальд Кобру обратил внимание на положительное в моем характере, если бы…

Йенс как бы остолбенел: «Ты ведь однажды сказала, что он любил тебя, как мог, от всего сердца!»

Она несколько разочаровалась его ответом. Она ожидала встретить сочувствие и симпатию. Она сдержалась, чтобы не встать и не уйти немедленно.

— Да, он любил меня. В общем-то очень и очень жалко, что досталась ему я, а не другая женщина, понимаешь. Трагедия и для него, и для меня. Да еще его смерть…

— Да, я знаю, Лалла, что означает эта разорванность в чувствах, страдания ума. Но как раз поэтому я люблю тебя. Я люблю тебя, потому что ты стала… такой неспокойной, это же великолепно!

Она услышала по тону, что он теперь принадлежит ей, полностью, без остатка, он попал под власть ее чар.

Она отважилась пойти дальше по этому воздвигнутому ею, но опасному мостику: «Мне так трудно сейчас, Йенс».

— В чем дело, Лалла?

— Да все деньги, понимаешь.

— Но у тебя есть деньги, как ты утверждаешь.

— Господи, но они же не вечны. Видишь ли, Йенс, один человек хочет на мне жениться. Понимаешь, все подходит. Он немного старше меня. Богатый, из благородных, все подходит. Только не самое существенное.

Он думал, что он, наконец, заполучил ее, и вдруг этот рассказ, все рушилось… Он чувствовал, как стынет, немеет тело и как каждое ее слово словно обвивало его стальной нитью. Она думала украдкой: «Скоро, скоро он узнает о Лино, но я могу оправдаться, я сумею убедить его, что это обычная дружба. Замуж я хочу выйти за другого, естественно».

Он сказал, наконец: «Господи, но почему ты не хочешь выйти за меня? Мы были бы отличной парой, неплохо бы ужились, не особенно мучили бы друг друга».

Он обнял ее крепче: «Хочешь, Лалла, за меня пойти, хочешь? Ты же знаешь, как я люблю твоих детей?»

Она снова замурлыкала: «Не соблазняй меня, Йенс».

— Почему другой, а не я?

— Обычно выходят замуж не за того, кого любят. Ты — друг мне. Приходи, когда позову! Йенс буквально окаменел, потом сказал: «Лалла, ты понимаешь, что ты мне предлагаешь? Не знаю, есть ли на свете женщина, готовая одновременно делить свое ложе с любимым мужчиной и с нелюбимым? У тебя получается так, что ты хочешь жить, проводя будни с одним, а праздники с другим. Мне кажется, что праздники тогда превратятся в будни, станут такими же серыми и непривлекательными. Человек должен иметь одного спутника… Знаешь, я очень одинок».

Она лежала у него на руках, но взгляд ее был далеко-далеко, устремлен в пространство, выражая как бы великую тоску. Она точно рассчитала его воздействие — должно выглядеть, как если бы она обдумывала нечто определенное, о котором не могла или не хотела говорить. Это постепенно возымело на него воздействие, он забеспокоился, хотел добиться ее благосклонности, чтобы она доверилась ему.

Она молчала, и он продолжал.

— Знаешь, Лалла, я уже мужчина, как говорят, в возрасте, а у меня никого, никого нет, и я ужасно, ужасно одинок, одинок.

Она помолчала, потом сказала: «Не хочешь ли ты тем самым сказать, что у тебя ни разу никого не было, мимолетного увлечения… Я не имею в виду тот случай, когда необходимо, природа требует, хотя никогда не понимала, что вас, мужчин, может привлекать в таких женщинах… Но…»

Что-то такое было в ее тоне, что насторожило его, но он все равно продолжал: «Да, но тоска, угнетенность, у меня нет человека… Всех этих бабенок я терпеть не могу. Эротика предполагает близость, интимную близость, но собственное достоинство следует соблюдать. Нельзя предаваться разгулу чувств. А это нелегко, требует большого внутреннего напряжения. Иначе я не могу поступать».

Она посмотрела на него. Она вспомнила, что она много раз была с ним несдержанна, необузданна. Хорошо помнит ту ночь, когда она сидела на краю постели, совершенно нагая, и держала в руке бокал шампанского. Помнит также, что он был именно в этот момент необычайно, необычайно любезен, хотел все время прикрыть ее.

Она покраснела, почувствовала жар в лице.

И он сразу занервничал и наклонился к ней: «Я обидел тебя, Лалла?» Вопрос был некстати, но она ответила спокойно: «Нет, что ты такое придумал?»

— Нет, нет!

И он тоже замолк.

А она думала про себя, что она жестоко обходилась с этой чувствительной натурой. Да, конечно, кто-то должен проявлять любезность и благородство, но в случае длительных отношений. А здесь… Неужели он не понимает? Сейчас ворвался ко мне бурей, опустошительным штормом, а потом я не увижу его очень и очень долго.

— Весь этот год, Лалла, я действительно держался на высоте, потому что знал, что ты существуешь, сильная, темпераментная и одновременно утонченная. Ты однажды рассказала мне о своем супружестве, я все помню.

О!.. Он был как все мужчины, в точности как Лино, слишком утонченный для этого мира. Он был молод, и он был красив, но в этот миг она хотела, чтобы сильный по-настоящему человек взял ее и избавил бы от всей этой болезненной совестливости. Он должен был бы знать это. Только один раз он написал ей, что он панически боялся, что завтрашний день не настанет… Идиотка!

Она сказала, чтобы переменить тему разговора: «Ты слышал, Дагни Лино этой осенью пыталась покончить жизнь самоубийством. Ты рассказывал мне много о ней».

Он помрачнел, притих. Его первая любовь, он обещал сам себе, клялся тогда, что будет любить вечно — так поступают чувствительные молодые люди, когда впервые возгорается пламя страсти. Стало больно-пребольно!

Она продолжала: «Насколько я могу судить по твоим рассказам, она из тех людей, которые никогда не найдут себе места в этом мире. Вечное беспокойство. Вечная пассивность. Безразличие ко всему на свете. Когда я услышала о самоубийстве, подумала: «Да, для нее, вероятно, самое правильное решение в жизни. Теперь, впрочем, она снова ожила…»

Йенс не ответил, стало горько, очень горько, он боялся снова потерять, теперь уже ее, Лаллу Кобру.

И поэтому он, окончательно потерявшись, произнес в отчаянии: «Разве мы не можем жить вместе?»

Она пристально смотрела прямо перед собой таким взглядом, который мог означать скрытую боль, разочарование, тайну — одному Богу известно, что именно. И он продолжал, еще больше волнуясь:

— Господи, Лалла, тебе нечего бояться, недостатка в деньгах не будет, в первые годы мы будем расходовать доставшийся мне в наследство капитал, позже я получу место профессора. Мне нужен человек, который поддерживал бы меня в жизни.

Она начала очень медленно: «Йенс, то, что я скажу тебе сейчас, я никогда бы не посмела сказать другому человеку. В последние годы со мной случилось много странного, я испытала то, что называют “внутренним переживанием”. Я знаю себя хорошо, я не созрела, чтобы согласиться… Почему ты не хочешь просто приходить ко мне, навещать меня изредка? Ты понимаешь, что я думаю? Сейчас я не могу… Три года прошло».

Он долго сидел и раздумывал: «Ты понимаешь, о чем ты меня просишь?.. Знаешь ли ты, что за мука любить человека? И ты предлагаешь мне ждать, выжидать…»

Сначала она не ответила, а потом сказала тихо, будто бы умоляя: «Я никогда бы не сказала такое другому человеку, только тебе доверилась».

Настроение этого вечера оказалось сумрачным. Она надеялась на веселье, легкомыслие, а все превратилось, что хоть плачь, в донельзя серьезное.

Он начал говорить о тех годах, которые, в конце концов, миновали. Потом он остановился и сделал попытку скромного боязливого сближения, просящего. Но теперь она испугалась, не хотела себя компрометировать. Она не удерживала его, когда он собрался уходить. Он не понял этой большой услады в том, чтобы манипулировать своей порядочностью, идти окольными путями, тайными тропами…

Он ушел от нее одинокий и покинутый, в холодную ноябрьскую ночь, в настроении, близком к самоубийству.

Она осталась одна и очень дивилась тому, что он не спросил ее о жемчужном ожерелье на шее.

Она даже заранее приготовила выражение лица и ответ: «Неужели не видишь, ведь это подделка, не настоящее».

На следующий день стояла такая же тихая, по-весеннему мягкая погода. Солнце на юге, казалось, пылало пожаром, надвигалось большое, напоминающее по форме крыло, облако.

Утром Лино поехал в контору. Долгая ночь раздумий миновала. Одна из решающих ночей. Сначала ревность не давала ему покоя. Ужас, кошмар, он не мог избавиться от видения: Лалла в объятиях другого мужчины. Но потом он внезапно успокоился, не мог объяснить почему. Когда страдание достигает своего апогея, переходит в агонию, когда начинается буря, потом обычно всегда наступает затишье. Словно кто-то протянул руку навстречу непогоде и произнес заклинание, и шторм улегся. Сумбур в голове исчез, он начал хладнокровно мыслить: обманывала ли его Лалла? Он не хотел долго над этим думать. Он даже улыбнулся, поскольку знал, что это так, с самого начала, знал об игривости ее характера, о его изъянах. Горько, конечно, было, но ничего не поделаешь, сам-то каков был в молодости… Тяжести нет. Причина коренилась в нем, он не сумел жить полностью в согласии со своей волей. Естественно, греха в этом никакого нет. Потребность жить в согласии с собственной волей у него была всегда, и когда эта воля получила свободу, освободилась от принуждения, проявилась вдруг слабость — клеймить другого, этак мелко мстить.

Поэтому он никогда не смел обращать внимание на женщин, полностью самостоятельных в моральном отношении. Он встретил Лаллу Кобру, да, они встретились, и в их отношениях имело огромное значение ее понимание, что слабость одного человека может облагородить другого.

Если бы он был молодым человеком, который смог бы полностью завладеть ею, все это не играло бы никакой роли. Но он был стар, и природа не позволяла ему многое. Он понимал ее, был благодарен ей за то, что она неизмеримо высоко ценила его, что все остальное не имело особой важности для нее, но жизнь требовала нечто другое. Он мог простить ее, потому что она одним взмахом своей руки избавила его личность от моральных терзаний. И потом, все неполноценное в ней — это только ответные удары его собственной жизни. Другая женщина могла бы стать его судьбой, если бы не это проклятое отчаяние, сидевшее в нем. Как только его мысли упорядочились, на него тотчас снизошел покой, возможно, впервые в жизни он почувствовал, что полностью управляет собой, своей личностью. Он не мог подобно молодому мужчине надеть теперь шляпу и распрощаться. Он, пожилой, старше ее, должен быть умнее. Да, ему воздавалось по заслугам, лучшего, нежели Лалла Кобру, он не заслуживал. Оставаться с ней, в счастье, хотя и с раной, в счастье, которое, как он думал раньше, будет расти и расти, — это единственно естественное завершение его жизни. Он не хотел пользоваться словом «примирение», поскольку ведь греха не было.

Он заснул на рассвете. Когда он проснулся, как обычно, в восемь утра, он почувствовал, что не сможет сегодня встать. Непомерная усталость охватила его. Он чувствовал себя больным и остался лежать в постели, но около десяти все же поднялся и поехал в контору.

Там его ожидало письмо от Лаллы.

В первый миг он почувствовал головокружительную радость. Все, что привиделось ему прошлой ночью, было призраком, но когда экстаз улетучился, он увидел знакомое, очень знакомое ему. Письмо было сплетением лжи и правды. Впрочем, частичная правда, содержащаяся в нем, разве она ничего не стоила? Его болезненное состояние помешало ему прореагировать сильно и критически, он устал и по сути находился в плачевном состоянии.

Он снова подумал об Анакреоне, старом поэте и молодой женщине. У него было смутное предчувствие, что смерть его не за горами. Анакреон, вишня, любовь, которая убила его. Ах, сколько раз в последние месяцы эта картина всплывала в памяти, вызывая щемящее чувство при мысли о своем возрасте, о комизме своего положения. С самого первого дня он знал это, впервые в то утро, когда пришел к ней с букетом цветов. Какую муку он перенес! Каждый человек, которого он встретил тогда, каждая вещь, которую он видел, напоминала ему о его связи с Лаллой Кобру. Он чувствовал себя Анакреоном, которого Домье изобразил как раз в фривольный момент. Перед своими детьми ему было мучительно стыдно… Интересно, чувствовала ли она то же самое? Он понял бы ее хорошо, если бы она вдруг сломалась, не устояла.

Когда часы показывали час дня, он закончил работу и поехал домой. По дороге он остановился возле ее дома и поднялся к ней.

Она ожидала его, настроение было удивительно странное. Прежде всего, она была рада, что ей не пришлось стоять перед ним с нечистой совестью. Полного обмана не получилось. Как только он вошел, она бросилась к нему и обняла за шею: «Как хорошо, что ты пришел. Ты прощаешь меня?»

Он сказал «да», и голос показался ей далеким и незнакомым. Что он собственно прощал? Ее вчерашний проступок, эту незадачливую последнюю их встречу? Нет. Бессознательно она отдернула руки, стояла перед ним растерянная, с широко распахнутыми глазами, словно провинившаяся школьница.

Она видела его бледное лицо, он сделал несколько неуверенных шагов, и они вместе вошли в гостиную. Ей стало не по себе, страшно вдруг, она не понимала почему. Страх перед неизвестным.

Когда он сел, она опустилась перед ним на колени: «Вильгельм, милый, я действительно не могла вчера, поверь мне. Прошу тебя, прошу тебя от всего сердца, прости меня».

Он наклонился и поцеловал ее: «Дорогая, я не сержусь, человек не всегда владеет собой, я тоже был не в лучшей форме».

Она приняла его поцелуй, но с недоумением — она ожидала мгновенного взрыва радости, особой благодарности за ее поведение. Потом они говорили о самых пустяшных делах. Наконец, он сказал, что должен идти домой, чувствовал себя нездоровым.

Лишь когда он ушел, у нее появилось предчувствие, что в нем, возможно, произошли некие перемены, что он, возможно, увидел ее, наконец, такой, какой она сама себя видела… Огорчилась ли она от этого, хотела ли мстить? Что делать? Как поступить теперь?

Рождественские празднества миновали, зима по-настоящему вступила в свои права. Лалла Кобру снова получила приличный подарок от Лино. Несколько сотен тысяч крон было положено в попечительском совете без права их выдачи, но проценты от этой суммы предназначались частично для нее (она могла жить на них безбедно), частично — для ее детей. Образование Ханса Кобру было обеспечено, девочка в будущем могла сделать неплохую партию. А в остальном — ничего особенного, она сидела и ожидала день за днем, когда Лино официально разорвет с семьей. По городу ползли слухи. Она твердо решила: когда это произойдет, она выйдет за него замуж.

Беспокойство, однако, не покидало ее. Прежде всего было ужасно неприятно, почти оскорбительно, что Лино положил деньги без права их выдачи. Может, он не имел прямого намерения обделить ее, обидеть, но она понимала это так. Досадно, больно до слез. Он как бы стал меньше уважать ее. Почему? Не доверял? Боялся за свои деньги?

Она пыталась утешить себя, уговаривая, что мысли ведь были отрывочными, беглыми, безосновательными, возникли в силу ее теперешней нервозности, шаткого положения в обществе — и она предприняла нечто такое, о чем и думать не думала.

Как-то на вечеринке у Дебрица она встретила Ларса — Ларса Бахе! Он напомнил ей о дерзких словах, сказанных однажды в его адрес: «Ты, как всегда, Ларс, при полном параде, блеск и нищета!» Она обрадовалась, приятно удивилась… его отличной памяти, своему умению некогда смешно и метко выражаться, потому что теперь она сникла, пала духом. Лино подрезал ей крылья.

Она много говорила с ним, он проводил ее домой, и сопровождение имело роковые последствия. Спустя день она с ужасом вспоминала о своем необдуманном поступке, о своем неожиданно прорвавшемся неистовстве. Она написала ему письмо, что все произошедшее, дескать, конечно, недоразумение. Но его не так-то легко было остановить. Он явился к ней домой и возвратил письмо с пометкой: «Прочитано Ларсом Бахе!» Ее отношение к нему было, впрочем, неровным, чрезвычайно капризным. Она вела с ним настоящую борьбу, изо всех сил, как могла. Он ведь представлял ее прошлое, которое она отвергла или как бы хотела отвергнуть.

Но трудности у нее остались прежние. Как и раньше, она не умела четко определить свою позицию, сделать выбор. Прошлое не отпускало ее. Она верила в новые принципы, которые медленно, но настойчиво крепились в ней, она верила в новые, приобретенные ею знания и пыталась действовать в согласии с ними. Она прекрасно понимала, что большинство людей не представляет особенно большой ценности, но… когда идет череда вечеров, и один лучше другого, и когда встретишь, например, при этом Ларса Бахе, когда тут шампанское и прочее, веселье в полном разгаре, разве не потеряешь голову, разве не забудешь обо всем на свете… Тут не до нового мировоззрения и прочего. Осуждать людей в минуту праздника или просто ради дела? Никогда! К тому же в последнее время она много страдала и была ужасно одинока.

Между тем внезапно произошли события, положившие конец ее постоянным мучительным колебаниям.

Она часто надевала дома жемчужное колье, которое подарил ей Лино. Надела также его в один из вечеров, когда Ларс Бахе навестил ее, и она, наконец, получила возможность произнести давно заготовленную фразу: «Ты понимаешь, оно ведь не настоящее, подделка». Непонятно, каким образом это произошло, но он коснулся жемчуга и порвал застежку. Она пошла с жемчугом в ювелирный магазин Тострупа. Она не заметила, что там как-то странно смотрели на нее. В магазине хорошо помнили, что Лино купил ожерелье несколько месяцев назад, и ради предосторожности кто-то позвонил ему домой и спросил камергершу, не обронила ли она случайно жемчужное ожерелье. Была названа также цена: камергер купил его нынешней осенью, поэтому, дескать, мы думали?..

В камергерше воспламенилась былая ревность. Поведение мужа давно не интересовало ее, и она хорошо знала, равно как и другие, молву о нем, но теперь, здесь, границы дозволенного были нарушены. Пусть он обманывал ее! Изменял! Но чтобы лавочник вмешивался в ее семейные дела!.. Ни за что на свете! Этого она не могла снести.

Вильгельм Лино держался на редкость спокойно после той тревожной ночи, ночи долгих раздумий и размышлений, когда он, наконец, достиг ясности почти во всех вопросах. Конечно, он страдал, сильно страдал в последнее время. Да еще неожиданно пришло ощущение скорого неотвратимого конца. Он чувствовал, как его силы заметно убывали, и было горько двигаться навстречу неизвестному, навстречу смерти в полном одиночестве. Но усталость, болезнь в то же время как бы взбодрили, всколыхнули его. Он слабел, исчезла потребность в эротическом, и вот теперь он понял, чего стоило Лалле Кобру быть верной тому, кто сомневался в ней, быть верной, несмотря на отсутствие большой склонности. Отчаяние, глубокое отчаяние охватило его, как в тот вечер в конторе: груз оказался невелик, но он давил… Измученный, истерзанный ум требовал отдушины… Таков был он, таков был его способ взрываться.

Когда жена набросилась на него с упреками, он не стал ничего отрицать. Вел себя сдержанно, сохраняя хладнокровие, потребовал от нее развода. Этого она никак не ожидала и еще пуще разъярилась. Она, конечно, не молчала, и история вихрем разнеслась по городу. Несколько недель Кристиания жила под знаком скандала в семье Лино.

Вильгельм Лино между тем собрал не спеша свои вещи, не забыл взять любимые картины и рисунки Домье, хранившиеся в ящике письменного стола, и переехал в «Викторию»[22], где он снял несколько комнат в старом крыле здания, которое теперь сгорело. Комната с мраморным камином в стиле Людовика XVI служила ему гостиной.

Все произошло настолько головокружительно быстро, что никто не успел по-настоящему опомниться.

Дагни в результате оказалась бездомной. Постановили, что камергерша сохранит за собой первый этаж на вилле «Леккен». Герман перебрался на второй этаж и расположился там с большими удобствами. Когда семья узнала о денежном распределении, которое было уже согласовано и подписано, узнала, что никто особенно не пострадал в экономическом отношении, в доме постепенно воцарились мир и покой.

Но Дагни, она очень изменилась. Она жила любовью, раз она решилась на этот шаг — быть с доктором Врангелем, она решилась на него всей душой. Она отдалась ему полностью. Неосознанно, но она вела с ним борьбу, хотела его тепла, беззаветной преданности. Она была слепа в своем чувстве, она сочинила себе его, она видела в нем то, что хотела видеть, а не то, что было на самом деле.

Ей пришлось покинуть «Леккен». В другой обстановке и при других обстоятельствах она, вероятно, огорчилась бы своему изгнанию, но теперь она восприняла его как само собой разумеющееся событие. Она переехала на время к тете Каролине. И единственное, что ее беспокоило, так это сумрачность дяди Вильгельма, она понимала — он страдал.

Он действительно страдал, но не от разразившегося скандала. Нет, его мучила мысль, что абсолютно все, также близкие люди, знали, как он полагал, о неверности Лаллы Кобру. Особенно смущал его ледяной взор сына Германа, да вдобавок он был настолько нездоров, что не мог работать и был вынужден передать сыну дела фирмы. И еще глаза города. Он тоже страдал от этого вечно бдительного ока, где как бы пряталось прошлое Лаллы Кобру и подстерегало его на каждом шагу.

Первой навестила его в Виктории Дагни. Не объясняясь, она дала ему понять, что она на его стороне, всегда и во всем.

Несколько иначе отнеслась к происшествию в доме Лино Лалла Кобру. Оно не совсем отвечало ее замыслам. Скандал, да, он не особенно занимал ее, в этом смысле она была непробиваема. Но она надеялась сохранить для себя на будущее общество Дебрица. Поначалу двоюродный брат удвоил свою любезность к ней, да, даже фру Дебриц показала себя с самой наилучшей стороны, хотя их отношения всегда были более чем холодными.

Дебриц сказал жене: «События развиваются, как я ожидал, и теперь нельзя тянуть, другого удобного случая может не представиться, нужно действовать — и незамедлительно!» Тогда, в первый раз, Дебрицу удалось благодаря Лино блестяще провернуть дело с постройкой новой фабрики, и теперь он надеялся на успех, тем более что Лино одряхлел и нуждался в сочувствии, и поэтому он снова в один прекрасный день появился у него в конторе с новым проектом и с новыми предложениями.

Но в ответ он получил решительное и безоговорочное «нет».

Дебриц не на шутку рассердился и поклялся мстить. Его дом стал центром сплетен и пересудов о Лалле Кобру и Вильгельме Лино. Дебриц был тщеславным человеком, и вполне понятно, что он стал искать другие связи и другие возможности для осуществления своих планов. Лалле Кобру дали понять, что ей отказано от дома.

Йенс также исчез с горизонта, и Ларс Бахе написал оскорбительное письмо. При ней остался один Вильгельм Лино, хотя она великолепно понимала, что, когда дрязги улягутся, высокое положение Вильгельма Лино изменит общественное мнение.

И он, ее друг, тоже вел себя как-то странно. Да, он, как всегда, держался по-рыцарски, но прежней пылкости, былого вожделения к ней она теперь не замечала.

Она была гордой и не искала сочувствия, всю зиму просидела одна. Ах, если бы только куда-нибудь уехать… Но на ее просьбы Вильгельм Лино неизменно отвечал, что дела фирмы, мол, не позволяют. И он не обманывал, он начал вводить сына Германа в курс дела. Кроме того, он узнал при обследовании у профессора Блоха, что у него рак, и консилиум врачей единогласно решил, что операция не поможет. Опухоль лучше было не трогать. Она не знала этого приговора, но видела, что он болен. Теперь он действительно выглядел «замшелым».

Для любящей праздники и веселье Лаллы была необычна тишина, образовавшаяся вокруг нее. Но в тиши жизнь снова заявила о себе. Главные вопросы, жизненно важный вопрос: есть ли на земле хоть один человек, кто любит меня? И в долгие бессонные ночи она производила смотр своему разуму и своим чувствам. Неуверенность в себе росла. Иногда она думала, что, может быть, Библия и псалмы помогут ей. Все складывалось не так, как было задумано, она медленно гибла, чахла, превращалась в жалкое убогое существо. В часы тиши и уединения ее воля была сломлена, появился страх, страх ребенка перед тьмой. Поговорить с Вильгельмом? Она никак не хотела понять, что по существу она вершила сама над собой суд, суд чести и совести, человеческий суд. Прежде она была желанной, ее принимали с распростертыми объятиями, а теперь вот она находилась одна, в неприятном мире своих чувств и в окружении враждебности. И теперь впервые обнаружились в ней черты, обусловленные ее воспитанием и духом отчего дома, средой, взрастившей ее.

Зима проходила, уступая место весне с оттепелью. Ее положение, однако, оставалось почти неизменным. Лино изо всех сил пытался ускорить развод и получить разрешение на женитьбу. Но камергерша встала на дыбы.

Неофициальность их связи разъединяла их. Он заходил к ней один раз в день. Часто оставался сидеть до вечера, но потом уходил, и она заметила, что он ни разу не выказал желания остаться на ночь. Теперь она хотела этого. В своем одиночестве, в своем призрачном страхе она тосковала по нему, тосковала всей душой. Он должен, должен помочь ей.

Он очень постарел за зиму, выглядел дурно. Она побледнела и похудела. Ей было больно видеть перемены в нем, причем не в лучшую сторону, видеть, что он нездоров и что она не может действенно помочь ему. Отныне она желала протянуть ему руку помощи, поддержать его, жертвовать ради него. Тот маленький зачаток характера, наметившийся у нее в детстве, но не развившийся полностью, теперь дал о себе знать. Теперь настал его звездный час. Она не спрашивала себя, любила ли она Вильгельма Лино, был ли он мужчиной, отвечавшим ее требованиям, она не знала. Одно она знала, что ей нужен был просто человек, она должна иметь его при себе, и он был добрый.

Но унижаться и просить она не умела и не хотела, слишком много пришлось ей вытерпеть в жизни. К тому же Лино мог не поверить. Вильгельм Лино стал таким странным в последнее время.

Вильгельм Лино сам себя не узнавал, не мог понять, откуда взялась эта всеобъемлющая слабость, безразличие, незнакомые ему прежде. Огромное душевное потрясение, которое он пережил с Лаллой Кобру, как бы медленно ускользало, а потом и вовсе исчезло. Снова и снова виделась ему одна и та же картина, когда он в тот вечер узрел себя в роли Анакреона, трезвая правдивая картина. Так бывает, когда пожилой мужчина влюбляется.

Уже несколько раз у него появлялись сильные боли, приходилось обращаться к профессору Блоху… Он получал морфий. Когда ему теперь становилось нестерпимо плохо или дурное настроение овладевало им, он принимал морфий и на время ускользал от всех бед и страданий. А страдал он очень, очень. Он изменился. От его радушия не осталось и следа, в манере говорить, даже в улыбке появилось нечто саркастическое. И еще — пришла безысходная тоска, рвущая все скрепы, обнажающая нутро, в котором одна пустота. Он спрашивал себя подчас, неужели можно оставаться таким равнодушным перед смертью, перед исчезновением. Его страсть к Лалле Кобру тоже потухла, он любил теперь сидеть и размышлять. Вместо живой жизни — безучастность, неизвестная дотоле его энергичной натуре, медленное погружение в меланхолию. И все же, несмотря ни на что, неясное стремление, возжелание присутствовали в нем, но не по Лалле Кобру.

Когда гаснет страсть, в чувствах образуется как бы пустынное пространство, изменить или поправить что-либо нельзя. Поздно. И еще он сделал важное открытие для себя: впервые в жизни он познал то, что зовется душевным покоем. Ум, однако, не дремал, находился в постоянном движении, правда, ограниченном личными делами. Дети Лаллы Кобру, обожавшие его, владели его мыслями.

Так шло время, странное, как бы приостановившееся в своем течении время.

Уже по-настоящему повеяло весной, а ему становилось хуже и хуже. Силы убывали с каждым днем. Скоро, скоро он станет весь «замшелым». Иногда он заходил в свою контору, но работать не мог. Посещения Лаллы Кобру (он мог часами сидеть и говорить с ее детьми) стали как бы его единственным занятием. Он заметил серьезные перемены в ее внешности. В ней появилось нечто умоляющее, покорное, трогавшее его до слез. Он хотел бы приласкать ее, но каждый раз сдерживал себя, боясь последствий. Ему не хватало духу рассказать ей всю правду.

Наступил июнь. Настоящий норвежский июнь с северным ветром и холодом. Но потом выдался теплый тихий денек, и Лалла Кобру и Вильгельм Лино выехали на прогулку.

Сопки снова выставили себя напоказ и начали свой стремительный бег, над фьордом царила такая тишина, что когда карета проезжала по набережной, по воде проходила едва заметная рябь, вызванная колебаниями воздуха. Несколько катеров стояли у причала и чуть-чуть раскачивались, приходя в движение при малейшем дуновении ветра. Они сидели, наблюдали и радовались, заметив на воде белые паруса. Время было далеко за полдень, и предчувствие летней ночи разнеслось над равниной Кристиании. Они ехали и любовались, говорили, перебивая друг друга: «Посмотри, посмотри!»

Куковала кукушка, надвигалась сине-сероватая дымка. Березки почти распустили свои листочки, цвели клены, каштаны предоставили на всеобщее обозрение свои широкие листья.

Они проехали мимо одной виллы. Они знали, что там жил брат профессора Блоха, в прошлом капитан и в прошлом светский лев. Они как раз прочитали в газете, что ему в этот день исполнилось семьдесят лет.

Вилла была недавно построена, и деревья, и кустарники были молодыми саженцами, совсем еще не окрепшими. В кустах крыжовника и на низкорослых вишневых деревьях висели японские фонарики, которые зажгутся с наступлением темноты, но пока они замерли в ожидании, ибо небо на западе излучало еще немеркнущий желтоватый свет.

В дальнем углу сада собралась странная толпа. Сам капитан (у него были взрослые дети) и, очевидно, лучшие представительницы городского населения. Красивые, молодые, беззаботные девицы в светлых летних платьях. Из беседки звучал громкий женский смех. Одна девица сидела на коленях капитана и вталкивала ему в рот пирожное. Его густой бас гремел на весь город: «Ты замучаешь меня, замучаешь до смерти, негодная девчонка!»

Они оба, как по команде, опустили глаза, но Лалла успела заметить саркастическую улыбку на лице Лино, которую она не замечала у него раньше. Она резко повернулась к нему. Тогда он сказал вдруг: «Анакреон!»

Она спросила, что он имел в виду, и он рассказал ей легенду о смерти греческого поэта. Рассказывал, не переставая иронически улыбаться. И это больно задело ее, больно-пребольно, она почувствовала холод, исходивший от каждого его слова, она почувствовала большое, прятавшееся в его словах огорчение. Он рассказал ей все, не таясь, также о рисунке Домье, не скрывая своих мыслей по поводу изображенных на нем фигур.

Она замерла от неожиданности. Он тоже словно застыл. Когда же осмелился взглянуть на нее, увидел навернувшиеся у нее на глазах слезы. Он взял ее за руку: «Я причинил тебе боль, Лалла?»

Она поехала с ним в Викторию. Он сказал: «Я должен был пощадить тебя и не рассказывать тебе своего потаенного». Она ответила:

«Почему ты должен щадить меня? Наоборот! Несчастье в том, что ты слишком щадил меня. Я думала о себе лучше. Ты был слишком добр ко мне, в этом несчастье!»

Он подошел к ней, прижал к себе: «Лалла, ты, значит, беспокоилась обо мне?»

— Почему ты спрашиваешь? Неужели я заслужила, чтобы надо мной только смеялись?

Это было так не похоже на нее. Что произошло?

— Лалла, — вымолвил он. В нем вспыхнула прежняя любовь к ней. Но он знал, что она в действительности не была прежней, ему не нужна была такая.

— Ах, Лалла, я стар, я немощен, я умираю!

Она посмотрела на него испуганно: «Как так умираешь?»

И он рассказал ей всю правду. Он сидел на стуле с пепельно-изможденным лицом. Она опустилась перед ним на колени:

— О, Вильгельм, прости меня!

Он склонился к ней и поцеловал. Она заметила, что поцелуй был вялым и старческим. Бесконечная печаль охватила ее, и, когда она так стояла, она заметила еще, что он как бы отстранился от нее, ушел в себя… Ее последний шанс в жизни уходил.

Она снова оказалась на распутье. И это после того, как она решила, что они скоро будут жить вместе. Даже если он был стар, ну что ж? Она достаточно много страдала в жизни, ей нужны были не грубые, а ласковые руки, заботливые. А теперь она снова оказалась на распутье.

Он сидел и смотрел перед собой, нечто далекое и насмешливое мелькнуло на его лице. Ведь он знал, что его чувства были вялыми, он был немощен. Он видел свой неизбежный конец, но его боль была иная, нежели ее, она-то и разъединяла их.

Она сказала: «Вильгельм, помнишь, не так давно была осень. Помнишь?»

По его ответу она поняла, что он хорошо помнил тот первый вечер, но воспоминание не мелькнуло мгновенной вспышкой, а спустилось к нему как бы издалека, прорвалось с далекого, далекого поднебесья.

Вот так пришла к ней любовь, с первыми горестями. С этого дня она осталась при нем, переехала жить к нему в Викторию.

Постепенно все окончательно образовалось. В семье узнали от Дагни, что он должен умереть, развод был утвержден, и в силу особых обстоятельств тотчас же поступило разрешение на брак.

В июле Вильгельм Лино лег в клинику Ервелла. Домой он больше не вернулся. Там, в клинике, впервые встретились Дагни и Лалла Кобру. Дагни сразу подошла к Лалле и обняла ее. Лалла разрыдалась, выплакивая свою муку.

Шло время, пришли боли. Лето стояло в полном разгаре. Солнце немилосердно жгло каждый камень. Деревья посерели от пыли, в палату, где лежал Вильгельм Лино, доносилось оживленное чириканье воробьев, обосновавшихся в небольшом, примыкающем к клинике парке. Вильгельм Лино сдавал с каждым днем. Это могло длиться еще месяц, неделю, несколько дней. Лалла и Дагни посменно сидели возле него.

Дни тянулись тихо и незаметно, медленно перед неизбежным концом.

Как-то ночью Лалла сидела у него, и тут произошло нежданное, загадочное. Весь день он лежал спокойно, с безразличным видом, но ночью внезапно вдруг заворочался, стал нервничать. Лалла хотела позвать доктора, но Вильгельм Лино попросил ее сесть к нему ближе. Она выполнила его просьбу. Он обнял ее, и, поскольку ее голова оказалась на подушке, почти вплотную к его лицу, она почувствовала силу и крепость в его объятии, такие, когда он любил ее. Он прошептал ей на ухо: «Лалла, я был глуп, неблагодарен, с тобой я пережил сладостные мгновения в своей жизни!»

Она плотнее прижалась к нему: «Вильгельм!»

И его объятие стало еще сильнее. Случилось необъяснимое, словно в сказке, она почувствовала его силу, его волю, его страсть. Словно большой лес окружал ее, и кентавр нес ее… Нечто огромное и необузданное взяло ее на руки и уносило прочь. Сказка длилась недолго, но запомнилась на всю жизнь. Она благодарила его, она прошептала ему, теперь уже честно и правдиво, что она любила его. Чудное пламя молодости, угасавшее с возрастом, возвратилось к нему в эти минуты.

Через несколько дней он умер. Дагни была в палате, когда он умирал. И была в мертвецкой, когда поздно вечером сиделка прибирала усопшего. Она обратила внимание на его лицо, оно изменилось. Она стояла и все смотрела и смотрела. Что это? Словно не дядя Вильгельм, а лицо мальчика, детское лицо проявилось под старческими чертами. Вероятно, так он выглядел, когда был ребенком.

Странно, на подушке покоилось восковое бледное лицо, а над ним как бы маячила далекая, далекая надежда на вечное.

И Дагни еще подумала: она ошиблась, когда в тот вечер сгоряча сказала — «прочь из этого семейного круга Лино». В мире много бессмысленного и неправильного, но нужны жертвы, чтобы на свет появился тот, кто сейчас умер. Человек, чья слабость была его силой.

Йенс Бинг снова готовился к отъезду. Теперь он намеревался в Париже закончить докторскую диссертацию. Но пока его путь лежал в Данию.

Однажды он случайно увидел Лаллу на Драмменсвейене, на ней была траурная вуаль. Он хотел остановить ее, но передумал. Он заметил, что она шла своим твердым чеканным шагом.

Этой осенью две вдовы в траурном одеянии скорбели по усопшему. «Идеальными вдовами» окрестили их в Кристиании.

На исходе осени Лалла тоже отправилась в путешествие, фру Лино. Она охотно пользовалась титулом мужа в поездках, и ее жизнь собственно превратилась в одно непрерывное путешествие. Титул помогал.

Автор статьи о Юханнесе Трап-Мейере в книге «История норвежской литературы» (1975) под редакцией известного норвежского литературоведа Эдварда Бейера ставит вопрос о том, имеет ли значение для современной культуры и для современного читателя творчество этого писателя или оно остается исключительно фактом «истории литературы», объектом ее «воскового кабинета».

В той или иной форме этот вопрос повторяется и в других статьях. Постановка его правомерна.

Согласно библиотечным данным книги Трап-Мейера в современной Норвегии не читают. О полном забвении, как например, это случилось с другим норвежским писателем Сигурдом Матисеном (см. на русском: Сигурд Матисен. Новеллы. М.: Импэто, 1998), не приходится говорить. О его творчестве существуют статьи, но их немного. Подчас имя Трап-Мейера ничего не говорит людям с академическим образованием и самим писателям в Норвегии. Естественным следствием сложившейся ситуации является отсутствие информации об этом писателе в иностранных справочниках и энциклопедиях.

Норвежские историки литературы пытаются объяснить создавшееся положение личными чертами писателя — его аристократизмом, консерватизмом, пессимизмом, а также тем, что он обращается в своем творчестве к проблемам прошлого.

Мы хотели бы обратить внимание на следующие моменты.

Даже если творчество этого писателя является только фактом истории литературы (ср. статью Ю. Тынянова «Литературный факт» в кн.: Ю. Н. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. 1977. С. 255–270), оно все равно значительно и представляет интерес. Литература не есть некий обособленный феномен в жизни любого общества, она — часть национальной культуры и национальной истории и, в свою очередь, неотъемлемая часть мировой литературы.

Произведения Трап-Мейера (стихи, статьи, письма, два сборника новелл и три небольших романа) были созданы в 20-е годы XX века. Эти годы называют «золотыми», «сумасшедшими», «калейдоскопическими», «лирическими». Европа после первой мировой войны и Версальского договора жила напряженно, неспокойно. Непрерывные территориальные претензии, раздоры в Лиге наций, забастовки, уличные бои, путчи, антисемитские выступления, приход к власти Муссолини в Италии. В России — гражданская война и голод. По словам одного немецкого журналиста, в Германии жили как «в зале ожидания». Преобладало настроение неизбежного конца, гибели, или «заката Европы», согласно пророчествам Освальда Шпенглера в его труде «Закат Европы» (1922). Но одновременно, как это ни странно, Европа жила активно и созидательно. Новые идеи, новые планы, новые открытия, новые пути. «Никогда в области точных наук не работали с такой энергией… Никогда философская мысль не металась так во все стороны, ища исхода», — напишет Ю. Тынянов в статье «Записки о западной литературе». Поиск велся и в теории, и в практике. В Германии возникает «школа мудрости», в Дании впервые печатается полное собрание сочинений С. Кьеркегора. Книга М. Бахтина о Достоевском оказала влияние на развитие филологической науки в XX веке, шведская поэзия в Финляндии в лице Э. Седергран, Э. Диктониуса и X. Ульсон образовала школу, романы Дос Пассоса определили особенности романной прозы последующих десятилетий. Названия книг отражали настроения, царящие в Европе: «Философия воспитания», «Философия искусства», «Основы расовой гигиены», романы «Арабески жизни» и «Разрушение» Т. Кристенсена, «Во времена джаза» К. Сеннербю, лирический сборник «Страх» П. Лагерквиста. В эти годы творили: А. Эйнштейн, 3. Фрейд, Б. Брехт, М. Рейнхардт, Луи Армстронг, Гершвин, А. Шернберг, С. Прокофьев, Ф. Ланге, Курт Швиттерс, Г. Бенн, Оскар Кокошко, Л. Коринт, Г. Деблин. 20-е годы — это серебряный век в русской поэзии. В Норвегии царила несколько иная атмосфера. Продолжали работать Э. Мунк, Кнут Гамсун. Но вся обстановка в стране была более спокойная, Норвегия недавно, лишь в 1905 г., стала независимым государством, и на первый план выдвигались скорее идеи не заката, а национального возрождения. Творчество Трап-Мейера можно понять именно с учетом всего европейского контекста 20-х годов. Неслучайно один норвежский критик назвал Трап-Мейера «ненорвежским писателем».

Массовость, массовый интерес никогда не были оценочными категориями подлинности в искусстве, скорее — наоборот. Для молодой ветви гуманитарной науки — рецепции — «случай» Трап-Мейера представляет огромный исследовательский интерес. Несомненно, причины частного характера сыграли свою роль в процессе забвения этого писателя. Он рано умер, он занимал в силу своего характера индивидуалистическую позицию, позволял себе открыто критиковать маститых писателей, например, он писал в письме, что К. Гамсун для него — «чудный монумент норвежской одаренности и норвежского недостатка культуры». (Гамсун в 1920 г. получил Нобелевскую премию, а Трап-Мейер в этом же году впервые опубликовал небольшое стихотворение!) За исключением «Смерти Анакреона» его произведения не переиздавались. Лишь к столетнему юбилею со дня рождения писателя впервые были переизданы еще два романа. Но явно есть и другие причины. Литературного характера. Вполне возможно предположить, что не все эксперименты в искусстве начала века были удачными. А. Белый, например, сказал, что в это десятилетие над европейским искусством стоит знак примитива. Вполне возможно, что норвежского читателя 20-х годов привлекла в произведениях Трап-Мейера их необычность. Положительные отзывы ведущих критиков страны и таких писателей, как Сигурд Хуль и Хенрик Понтоппидан, не могли не повлиять на вкусы читательской аудитории. Позже, во второй половине XX века перед литературой встали другие задачи. Трап-Мейер продолжал вести одинокое существование в литературном мире.

Биография писателя тоже недостаточно изучена. Он родился 4.04.1898 г. в усадьбе Стен в Рангерике, к северу от Осло. Его отец — Ханс Хенрик Вильгельм Хагельстен фон Танген Трап-Мейер был инженером, дедушка — известным архитектором. В 1911 г. Трап-Мейер приезжает в Кристианию, чтобы закончить гимназию, но не выдерживает экзаменов. По мнению некоторых биографов, из-за лености, по мнению других, в силу нервозности своей натуры. Однако он много читал и брал частные уроки греческого и латинского языков.

Материально Трап-Мейер был обеспечен и никогда не работал ради хлеба насущного. Он жил духовной жизнью. Хотел стать поэтом, живописцем. В 1918 г. он уезжает в Данию и два года учится рисованию в Копенгагене у Гренвальда, потом ездит по Европе, в основном живет в Италии, изучает искусство. Сохранившаяся в семейном архиве картина «Старый мост через Эвью» говорит о нем как о талантливом художнике. В 1923 году он становится акционером и сотрудником издательства Some&Co, где были изданы два сборника его новелл. Он был женат дважды, первый раз на дочери писателя В. Крога. В Копенгагене он заболевает воспалением легких, с тех пор его мучают физические недуги. В биографии писателя остается много неясного, к примеру, для понимания его творчества интересно было бы знать об атмосфере родительского дома, о причинах слабого здоровья, о связях в Риме, ведь в Риме существует с 1860 г. «Скандинавское объединение»!

Несмотря на отсутствие академического образования Трап-Мейер был очень начитанным человеком, «самым литературным писателем» в Норвегии. Как показывает содержание его романов, он прекрасно разбирался в европейском искусстве и литературе. Он дебютировал в 1920 г., в журнале «Самтиден» было напечатано его стихотворение «Ландшафт», написанное в свободной рифме, и статья о датском лирике Людвиге Хольштейне. Через год в том же журнале напечатан строгий по форме лирический цикл под общим названием «Парк» (четыре стихотворения: «Ветер», «Интермеццо», «Сентябрьский вечер», «Осенняя ночь»). Потом следуют небольшие сборники новелл «Сумерки», 1924, «Экстазы», 1925, и романы «Эгоисты», 1927, «Смерть Анакреона», 1928, и посмертно изданный незаконченный роман «Над инистыми лугами», 1929. Романы связаны героями, темами, их можно рассматривать как трилогию, тем более, что известно, что Трап-Мейер хотел написать трилогию под общим заглавием «Эгоисты», причем под «эгоистами» следует понимать нелюдей эгоистического поведения, а людей, живущих глубокой внутренней жизнью. Вместе с тем каждое произведение читается также как отдельный роман.

Кроме художественных произведений Трап-Мейер написал для газеты «Дагбладет» серию статей о норвежском художнике Равенсберге, запечатлевшем на своих полотнах «старую» Кристианию и южные страны, особенно Италию, Рим; статьи о норвежских писателях Александре Кьеланне и Хансе Е. Кинке. С последним его связывала дружба. По свидетельству Трап-Мейера Кинк оказал на него влияние, дал ему материал, идеи.

Значительную часть наследия писателя составляют письма. Они дают сведения, на основе которых можно делать обобщения, выводы о творчестве писателя. Прежде всего важны его высказывания об Ибсене и о культуре.

«Настроение у него так живо для меня, хотя я читал его сотни раз, больше всего помню настроение». «Я читал Ибсена, когда работал над романом… Это был мой тайный замысел». «Культура — это пожар души, культура — это мировая скорбь Хенрика Ибсена, культура — это борьба, культура — это целостность».

Имеющиеся работы о творчестве Трап-Мейера в основном касаются его романов. Исследователи отметили тонкий психологизм, биографические моменты, сочетание сценического и эпического, цветовые, эффекты, импрессионистические описания природы, города, мотив осени, интертекстуальность. Профессор университета Осло Лив Бликсрюд, написавшая послесловия к переизданным в 1998 г. романам, рассматривает три романа как одну драму в трех действиях, считает, что творчество Трап-Мейера имело значение для развития модернистского романа. Самые подробные сведения о писателе дает последняя работа канд. фил. н. Ивонны Хеуген «Юханнес Трап-Мейер — искусство и душевная жизнь», 1998 (с этой работой можно ознакомиться в библиотеке Норвежского информационного центра в Москве).

Норвежские исследователи связывают творчество Трап-Мейера с определенными именами в литературе, например, с норвежским писателем Трюгве Андерсеном или французским писателем Марселем Прустом. Заметны и ибсеновские реминисценции в его романах. Было бы интересно сравнить цикл стихов «Парк» М. Р. Рильке с циклом стихов «Парк» Трап-Мейера или с русской живописью, поэзией и прозой этого периода. Любопытно было бы сопоставить заимствования в произведениях Эзры Паунд с парафразами и цитатами в романах Трап-Мейера.

Анакреон (ок. 500 г. до н.э.) — древнегреческий поэт, автор фривольной и эротической лирики; подражание Анакреону породило «анакреонтическую поэзию». По форме и содержанию стихи В. Лино о Лалле близки этому виду поэтического творчества. Анакреон часто изображал женщин как необузданных и диких по натуре, сравнивал с животными и птицами.

Столица Норвегии Осло в 1624–1925 гг. называлась Кристиания по имени датского короля Кристиана IV.

Вилла «Леккен» в романе — бывшая усадьба Сехольм консула Олуфа Кьера и его жены Дагни (ул. Драмменсвейен, 74). Трап-Мейер доводился консулу внучатым племянником и часто бывал в этом доме. В настоящее время в главном здании усадьбы размещается посольство Российской Федерации.

«Я никогда не выйду замуж, если это не произойдет сегодня» — фраза из комедии «Любовь без чулок», главного произведения норвежского классика Юхана X. Весселя (1742–1785), поставлена впервые в 1773 г.

Седан — город во Франции на реке Мез; во время франко-прусской войны в 1870 году около Седана германские войска окружили и разбили французскую армию, что привело к падению Второй империи во главе с императором Наполеоном III.

Комплекс Петерсборг, или «Виктория-терраса», был воздвигнут в 1888 г. одной из крупнейших в Кристиании строительных компаний «Петерсборг» (по имени ее основателя ген. консула Петера Петерсена) на месте неблагоустроенного жилого квартала Рюселеккен. В строительстве комплекса участвовал дед писателя известный архитектор Хенрих Трап-Мейер.

Рагнарок в скандинавской мифологии означает гибель мира (ср. «Младшая Эдда»).

Акант — растение из семейства Acanthaceae; зигзагообразная структура листа была использована в орнаменте, впервые на капители Коринфской колонны (Крит, 300 до н.э.), позже в римском, арабском искусстве, искусстве барокко, рококо, Югендштиль.

Улица Карла Юхана — главная улица в Осло, проложена в середине XIX века от Центрального железнодорожного вокзала до Королевского дворца; названа именем короля Швеции и Норвегии Карла Юхана XIV, Бернадотте (1763–1844).

«Сентиментальное путешествие» — имеется в виду роман английского писателя Лоуренса Стерна (1713–1768) «Сентиментальное путешествие мистера Йорика по Франции и Италии», 1768.

Донателло (1386–1466) — итальянский скульптор, представитель Флорентийской школы Раннего Возрождения; ввел новый тип круглой статуи и скульптурной группы (Давид, Юдифь и Олоферн, монументальный конный памятник «Гаттамелата» в Падуе).

Франко Саккетти (ок. 1330–1400) — итальянский писатель-новеллист, образцом служил «Декамерон» Боккаччо.

Джакомо Леопарди (1798–1837) — итальянский писатель, автор книг «Песнопения», «Дневник любви», «О морали»; мышление и поэтическое творчество отмечены пессимизмом, нигилизмом, скорбью.

Палатиум — название среднего из семи холмов Рима, на котором обнаружено самое древнее поселение Рим Ромула, позже застроено императорскими дворцами и домами аристократов. В настоящее время территория Палатино — музей.

Профессор Арнольд Рюбек — главный герой пьесы X. Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», 1899; он поступился первоначальным замыслом своего основного произведения «День воскресения», в центре которого стояла «живая» модель Ирене, переделал скульптурную группу в угоду вкусам публики и после этого выполнял скульптурные работы на продажу. В 1918 г. в России поставлен фильм «Когда мы, мертвые, воскреснем?», реж. Посельский.

Серен Кьеркегор (1813–1855) известный датский философ и писатель, автор произведений «Понятие страх», «Или-или», «Повторение»; оказал влияние на экзистенциализм XX века.

Сикстинская капелла — часть музея Ватикана в Риме, сооружена как домашняя капелла для римского папы в 1473–1481 годы. Росписи выполнены Перуджино, Боттичелли, Сигнорелли и Микеланджело.

Ars longa vita brevis — лат. «Искусство — вечно, жизнь — скоротечна».

Оноре Домье (1808–1879) — французский художник и литограф; за острые сатиры против короля Людвига Филипа сидел в тюрьме. Настоящая известность пришла после смерти; кроме литографий оставил большое количество рисунков, картин, написанных масляными красками, и несколько скульптур.

«Шаривари» — фр. «сильный шум», «спектакль», «звон», «кошачий концерт» — название сатирической газеты в Париже (1830 г.), редактор Шарль Филипон был неоднократно осужден к тюремному заключению и штрафам за насмешливые, остро-сатирические статьи об актуальных политических событиях и личностях; одним из сотрудников газеты был О. Домье.

«Имени Его Королевского Величества Фредерика» — имеется ввиду университет в Осло, названный в честь датского короля Фредерика VI (1768–1839), основан в 1811 г., открыт в 1813 г.; расположен на улице Карла Юхана. Фрески зала расписаны Эдвардом Мунком; в настоящее время называется просто университет города Осло.

Переехал в «Викторию» — очевидно, в один из домов «Виктории-террасы», или комплекса Петерсборга.