<p>Галина Яхонтова</p> <p>Черная роза Анастасии</p>

Уже неделю Анастасия жила в Марининой комнате, читала мудрые книги из ее „профессиональной“ библиотеки, старалась не сталкиваться с Коробовым в коридорах и ждала, когда же наконец благодетели отремонтируют сгоревшую дотла „хрущобу“.

Однажды вечером она все же столкнулась нос к носу со своей большой любовью в грязном подземелье, удобренном плевками и пучками волос, ведущем к двум облупленным душевым: женской и мужской. Он уже направлялся к лестнице, с полотенцем через плечо, благоухающий французским дезодорантом, который ему подарила Настя. А она только что спустилась, шла в милый уголок старого здания, где, на удивление, еще встречается такое чудо, как горячая вода. Настя почувствовала, что пакет с мылом и шампунем сделался вдруг неестественно тяжелым. Они даже не поздоровались. Хотя поздороваться было бы, наверное, еще нелепее.

Но потом пришло счастье: стоять под серебристым теплым дождем и намыливаться пушистой пахучей мочалкой. Какая радость — смывать с себя вместе с отшелушивающейся кожей тяжелые мысли и вселенскую тоску. Какое счастье, непонятное многим крестьянским и пролетарским писателям, — просто чистить зубы, тереть их щеткой и ощущать во рту свежий морозец „Бленд-а-меда“, заглушающий привкус всех на свете поцелуев.

А потом, когда Марина ушла на „ночное дежурство“, она стала читать „Невыносимую легкость бытия“ Милана Кундеры. И нашла в тексте много созвучного своему нынешнему состоянию.

„Почему, впрочем, он должен был испытывать к этому ребенку, с которым его не связывало ничего, кроме одной неосмотрительной ночи, нечто большее, чем к любому другому?

Так, в течение короткого времени, ему удалось избавиться от жены, сына, матери и отца. Единственное, что они по себе оставили в нем — это страх перед женщинами. Он желал их, но боялся. Между страхами и желанием ему пришлось создать некий компромисс: он определял его словами „эротическая дружба“. Он убеждал своих любовниц: лишь те отношения, при которых нет ни следа сентиментальности и ни один из партнеров не посягает на жизнь и свободу другого, могут принести обоим счастье.

И желая заручиться уверенностью, что так называемая эротическая дружба никогда не перерастет в агрессивность любви, он встречался с каждой из своих постоянных любовниц лишь после весьма длительных перерывов. Он считал этот метод совершенным и пропагандировал его среди друзей. „Следует придерживаться правила тройного числа. Либо видеться с одной женщиной в течение короткого промежутка времени, но при этом не более трех раз. Либо встречаться с ней долгими годами, но при условии, что между свиданиями проходит по меньшей мере три недели“.

Среди мужчин, гоняющихся за множеством женщин, мы можем легко различить две категории. Одни ищут во всех женщинах свой особый, субъективный и всегда один и тот же сон о женщине. Другие движимы желанием овладеть безграничным разнообразием объективного женского мира.

Одержимость первых — лирическая: они ищут в женщинах самих себя, свой идеал, но их всякий раз постигает разочарование, которое гонит их от женщины к женщине, привносит в их непостоянство некое романтическое оправдание, и потому многие сентиментальные дамы способны даже умиляться над их упорной полигамностью.

Вторая одержимость — эпическая, и женщины не находят в ней ничего трогательного: мужчина не проецирует на женщину никакого своего субъективного идеала; поэтому его занимает все, и ничто не может разочаровать. Именно эта неспособность быть разочарованным и несет в себе нечто предосудительное. В представлении людей одержимость эпического бабника не знает искупления (искупления разочарования)“.

Настя отложила в сторону книгу и попыталась пропустить сквозь сито предложенной классификации некоторых знакомых мужчин. Валентин? Потенциальный эпический бабник. Ростислав? Этот скорей лирический. И действующий… Валера? Этот напоминает импотенциального бабника. Евгений? О нем она не знала ничего или почти ничего.

За окнами снова шел снег, белый, как песцовая шубка Екатерины Лисицыной.

— Развелось всяких Екатерин! — негодовала Настя. — Одной покупают песцовую шубу. Имя другой повторяют во сне. Могла бы — извела бы и Екатерину I, и Екатерину II…

Марина вернулась раньше обычного, и было заметно, что настроение у нее не ахти.

— Что случилось?

— Нечто ужасное. — Она залилась слезами.

— Но что же, что, Марина? — тормошила ее за плечо Настасья.

— Представляешь, получаю заказ с номером телефона, а под ним имя: „Авдей“.

Настя начала смутно соображать, что к чему. Поскольку имя это было по нынешним временам уж очень редкое.

— И что же дальше?

— А дальше провожу сеанс, как всегда. Говорю, говорю. А клиент молчит. И, как ребенок, сопит в трубку. Ну, думаю, занялся человек делом, а он возьми и спроси, да так жалобно: „Марина, это ты?“

— А ты что?

— А я ему от неожиданности и выпалила: „Я“. И тут он стал всхлипывать, и в трубке послышались короткие гудки…

Марина налила полную рюмочку орехового ликера из початой бутылки, чудом застоявшейся среди порожней стеклотары, и залпом выпила благородный напиток.

— Вот так, Настя, — очень тихо произнесла она, готовая заплакать.

„Ну как они похожи“, — впервые пришло в голову Насте. А вслух она произнесла:

— Конечно, неприятная вышла история. Но драмы, по-моему, устраивать не стоит.

— Как — не стоит?! Он же всем расскажет, этот ублюдочный Петропавлов! Меня же выгонят из аспирантуры.

— Теперь за такое не выгоняют.

— Но все будут знать… И к тому же я лишусь возможности служить в фирме, потому что одно из наших незыблемых правил — конфиденциальность. Клиенты не должны знать нас в лицо.

Она, словно в подтверждение последней фразы, закрыла лицо руками и горько заплакала.

— А ты не думаешь, что он будет молчать?

— Как же, — сквозь слезы пыталась ответить Марина, — такая „клубничка“!

— Он будет молчать, Марина.

— Почему? — Она перестала всхлипывать.

— Мне кажется, он к тебе неравнодушен.

— Кто? Петропавлов?

— Да. Петропавлов.

Марина залилась истерическим смехом. Она повалилась на тахту, Гера прыгнула на нее, топча лапками и играя прядями ее волос. Может быть, бывшая питомица несчастного Авдея чуяла больше, чем это дано людям?

— Алло, Евгений, это Настя Кондратенко! — кричала она в трубку.

— Да, Настя! Очень плохо вас слышно. Вы в общежитии? Я приеду через полчаса. — Звуки гудели, таяли, рассыпались на комочки эха.

— Что-что?

— Через полчаса! Никуда не уходите!

На этот раз Настя расслышала все.

— Я жду вас.

— До скорого!

В телекомнату стекались зрители. Наверное, скоро должны были начаться мультики или урок аэробики — что-то из общежитских „хитов“.

— О, Настя! — окликнул ее Володька Старых.

Настя поразилась его виду, потому что властелин „Сибири“ преобразился до неузнаваемости. Он был в хорошем костюме, рубашке в нежную полоску и даже при галстуке, со вкусом подобранном к его воловьей шее.

— Куда это ты принарядился?

— Секрет, — улыбнулся Володька, и она впервые отметила, что у него ровные и крепкие зубы. Эффект „новизны“, очевидно, возник потому, что Настя никогда не видела Старых чисто выбритым.

— Ни пуха ни пера, — на всякий случай пожелала она.

— К черту, — обрадовался Володька и добавил: — Кстати, сегодня обсуждение творчества твоего… Ну, Ростислава. Так что вечером будем либо славить, либо поминать…

Настя никак не отреагировала на это сообщение, хотя отсутствие реакции стойло ей больших усилий.

Клетчатая юбка на шотландский манер, новый, совсем недавно связанный свитер в тон к основной клетке. Что еще? Беретик — контрастный свитеру. Настасья Филипповна стояла перед зеркалом и любовалась собой. Черно-горчичная гамма очень шла к ее каштановым волосам. Она взяла на руки Геру, и мохнатое черное пятно на горчичного цвета свитере придало ее облику мистический оттенок. Ну вылитая выпускница школы ведьм! Гера подмигнула Настиному отражению зеленым глазом. Уж она-то понимала, что хозяйке очень хочется превратить все оглушительные поражения в ослепительные победы.

Красная иномарка подъехала вовремя. Настя сделала по направлению к машине изящный шаг, ожидая, что изнутри откроется дверца. Но Пирожников вышел из „вольво“, поцеловал ей ручку, а уж потом открыл дверцу. Снаружи.

В это время из дверей общаги вышло несколько поэтов-семинаристов. Настя, стоя к ним спиной, чувствовала каким-то звериным чутьем, что среди них есть и Ростислав.

Евгений галантно захлопнул дверцу, сел за руль, и „вольво“ мягко вырулил на улицу Руставели.

„Они сменили замки. Слава Богу!“ — Это была первая мысль, которая пришла ей в голову, пока Евгений открывал дверь многострадальной квартиры.

— Пойдемте, мисс!

Настя вошла и… не узнала мир, в котором просуществовала целых двадцать два года. Все было белым-бело и светлым-светло, как чистая страница.

— Поразительно, — выдохнула она.

— Нравится? — спросил Пирожников тоном делового человека. — Если что-то не по вашему вкусу, то мы исправим.

„Не по моему вкусу? Да какой у меня может быть вкус в сравнении с соображениями их дизайнера, подобравшего по цвету и фактуре все эти отделочные материалы?“

Светлые тисненые обои в комнате, соединяющейся с коридором раздвижными дверями, прекрасно сочетались с „зебровым“ ковровым покрытием на полу. А пол в коридоре был выложен не то плиткой, не то линолеумом — Настя плохо разбиралась в современных материалах. Благородному серому цвету пола соответствовал цвет стен — чуть менее насыщенный.

— Посмотрите кухню, Настя.

Пол на кухне был покрыт — уж точно — линолеумом, но ярко-красным, как „вольво“. А стены облицованы белой плиткой, но не блестящей, а матовой, крупной, не похожей ни на кафель, ни на мрамор, очень уютной на вид — напоминающей, пожалуй, кожу, но невероятно ровную.

Настя потрогала пол, а потом стену руками.

— Что это, Женя?

— Это финские материалы. Прекрасно моются и не подвергаются воздействию вредных веществ, которых на кухне бывает предостаточно.

— Очень красиво. Но это, наверно, страшно дорого? Как я с вами рассчитаюсь?

Он смотрел на нее чуть насмешливо и покровительственно.

— Наша фирма называется „Феникс“, и я благодарен судьбе, Настя, что она дала нам повод оправдать это название.

— Восстать из пепла и стать еще прекраснее. — Она перешла на высокий штиль. — И причем меньше чем за десять дней!

— Да. Вот ключи. — Евгений снова погрузился в дела, далекие от сантиментов. — Я решил поменять замки, потому что ребята, которые здесь работали, вроде бы слышали, как кто-то пытался открыть дверь своим ключом, но потом испугался и убежал.

Настю охватила дрожь, и она явственно представила „тракторные“ следы на нежилом балконе.

— Пойдемте?

— Завтра-послезавтра привезут мебель. Ну, там, угловой диванчик, стеночку, стол. А еще что-нибудь мягкое я подарю вам на новоселье. Ладно?

Анастасия молчала, не зная, как реагировать на щедрые хлопья невесть откуда падающей манны небесной. И Пирожников логично принял ее молчание за знак согласия.

Машина ждала, как верный конь, у подъезда. Ее правые колеса покоились на нешироком тротуаре: Евгений так поставил „вольво“ умышленно — чтобы не мешать движению других машин, потому что двум автомобилям на узкой дорожке не разминуться.

Он открыл дверцу, и Настя вынужденно отступила чуть в сторону от вытоптанной тропинки. На нетронутом снегу она увидела несколько четких „тракторных“ следов. Она узнала бы этот рисунок из тысячи. Наследивший прошел только что, всего несколько минут тому назад, в спешке вынужденно обходя нестандартно припаркованный автомобиль.

Настя оглянулась по сторонам.

Никого…

Но ей показалось, что она явственно чувствовала чей-то прицельный взгляд.

Лист бумаги, лежащий перед Анастасией, немного страшил ее. Он казался таким чистым и таким могущественным! И в то же время он, как известно, все мог стерпеть. „Даже твою неумелую писанину, Настасья Филипповна“, — думала она.

Где-то звенит золотого кольца Тихое брачное счастье…

Еще глоток кофе, еще затяжка дыма, и дальше:

Прядь убираю ладонью с лица…

Гера прыгнула на стол и начала лапкой поддевать авторучку. Насте — прилив вдохновения, а ей — забава. Злясь на бедную, ничего не понимающую в поэзии кошку, Настасья выставила зверя из комнаты: пускай побегает, мышей половит. Уже не однажды она видела свою микропантеру с серым длиннохвостым клубочком в зубах. Гера рычала тогда на хозяйку, словно та могла позариться на ее в тяжких охотничьих трудах пойманную добычу.

Настя снова села за стол и закурила.

„Прядь убираю ладонью с лица…“ Она убрала с лица прядь, но дальше стихи не шли. „Вот подлая кошка, — мысленно обругала она Геру, — чтоб ты пропала!“

Где-то в коридорах не унимался обычный шум и гам. Марина ушла раздавать „половую милостыню“. Хотелось есть. И Настя отправилась на кухню — варить суп из концентрата. Благо, назло юдофобам, Марина купила несколько пакетиков чудесного израильского грибного бульона. Подруги очень любили потреблять это блюдо прямо из чайных чашек вприкуску с черным хлебом.

За шаг до порога кухни Настя услышала любимый, родной, единственный голос:

— Катя! Они ничего не понимают, я…

„Да он же пьян!“ Настя замерла, не в силах ни сделать шаг вперед, ни повернуть назад.

— Успокойся, Ростик, ты гений, — лепетал незнакомый голосок.

— Этот Удальцов, этот старый импотент, завидует мне, что все бабы вокруг от меня торчат, — объявил Ростислав. И прибавил не так уверенно: — Правда, Катя?

— Правда, рыбочка моя.

От этой „рыбочки“ Настю замутило.

— Я читал им новые стихи, я читал даже то, что написал на той неделе. Ну, тебе посвятил… А они — ты насквозь искусственный, все моделируешь. Где же, где же правда? А, Кать? А?

— Пойдем в комнату, Ростик.

— Не пойдем! Я пойду в „Сибирь“!

— Какая „Сибирь“, рыбка, Володька к бабе в Химки уехал и дверь запер.

— Не может быть! Там дверь всегда открыта.

— Ну, хочешь, пойдем посмотрим.

— Хочу. — Он грубо выругался. — Пошли.

Настасья быстро нырнула в отпорочек коридора, охваченная любопытством, и, как дрянной мальчишка, стала наблюдать.

Опираясь на Катю Мышкину, студентку третьего курса, Коробов медленно перемещался в сторону лестницы, поддерживаемый своей спутницей. Катя, девушка в теле, дебелая и литая, нелепо выглядела рядом со стройной, как корабельная сосна, фигурой Ростислава.

Настя смахивала слезы, и они капали прямо в суп…

Где-то звенит золотого кольца Тихое брачное счастье… Прядь убираю ладонью с лица. Тихая девочка Настя, Дочка моя и мое естество, Полусиротка, молчунья, Прячет лицо за зеленой листвой. Ходит в свету новолунья. В год запоздалый ее принесу В белых и теплых пеленках. Спросят: откуда? Отвечу: в лесу Девочка плакала звонко. Плакала девочка, плакала я, Плакали липы и клены, Плакала жизнь — одиночка моя, Плакал терновник зеленый…

Стихи возникали как будто сами по себе. И Настя вдруг поняла, что это пишет не она, а что строки приходят сквозь пока еще безымянную душу, которая в нее вселилась.

„Матери берут энергию у детей“, — говорил Игорь. Тот же Игорь утверждал, что у нее, скорее всего, будет сын. „Нет, дочка. Только дочка. Тихая девочка Настя“. На душе стало светлее, и Анастасия уже не чувствовала себя такой несчастной.

Евгений позвонил рано. В общежитии Настя стала чистопородной „совой“, поскольку шум и грохот утихали в этом здании только к утру. Несмотря на табу — записку со спасительным словом „Сплю!“ — на дверях комнаты, вахтерша настойчиво стучала в дверь.

— Настя! К телефону!

— Сейчас-сейчас, Анна Петровна, иду!

— Ты слишком-то не спеши. Приятель твой, ну, который звонил, о-о-чень вежливый, сказал, что перезвонит через пятнадцать минут.

Настя быстро натянула джинсы и свитер.

Общежитие было пустынно, как ночной клуб ранним утром. Лифты не работали. Чертыхаясь, она спустилась по лестнице. Звонок раздался, когда она оказалась в двух шагах от аппарата.

— Алло! Кондратенко? Вот она пришла.

— Слушаю. Да, я. После обеда? Кажется, ничего… А сейчас никак нельзя? Что? Во что вы едете играть? В гольф? Но на дворе зима… A-а, под крышей. Понятно. И я. Жду. Да, в три.

Анастасия положила трубку.

— Спасибо, Анна Петровна, что позвали.

— Опять у тебя, Настя, какой-то ненормальный, — вздохнула сердобольная вахтерша. — То этот — поэт, все глаза закатывал да поверх людей смотрел, то теперь вот другой — зимой в гольфах разгуливает. Где это видано?

— Да не в гольфах, а в гольф он играет.

— А по мне все одно. — Анна Петровна сделала рукой магический жест, словно отгоняя беса.

Евгений приехал, как и обещал — ровно в три. По нему можно было сверять швейцарские часы. Настя села в машину, и спустя несколько минут они уже приближались к Марьиной Роще.

— Настя, вы не обидитесь? — Он продемонстрировал свою замечательную улыбку.

— О чем вы?

— О том, что на заднем сиденье лежит несколько нетрадиционный подарок вам на новоселье.

Она оглянулась, но увидела лишь несколько объемных пакетов.

— Что там?

— Сюрприз! — засмеялся он.

Машина затормозила у подъезда, снова заехав на край тротуара.

— Настя, вы ключи не забыли?

— Нет. — Серебристая связка звенела в морозном воздухе.

— Поднимайтесь наверх, а я сейчас.

Настя послушно вошла в подъезд.

Ключ почти бесшумно повернулся в замке, и она попала в чудесный мир, какой бывает только в сказках.

Большое зеркало в белой раме на стене в прихожей отразило ее растерянное лицо на фоне белого компактного кухонного гарнитура.

В гостиной-кабинете-будуаре Настя опустилась на угловой диван, обитый серым бархатом, и заплакала навзрыд, безудержно, сама не понимая, отчего она плачет — от счастья или от горя, от свободы или от безысходности. Она рыдала, глядя на белоснежный письменный стол с изысканной металлической настольной лампой, и в слезах расплывались контуры комбинированной мебельной секции во всю стену — от пола до потолка. Евгений, наконец-то дотащивший громоздкие подарки, пытался ее успокоить:

— Настя, ну что ты.

Он говорил ей „ты“ и нежно, как сестру, гладил по голове.

Настя уткнулась носом в его мягкий свитер и бормотала:

— Я… Мне…

— Не говори ничего. Видишь, все хорошо. Посмотри, что я принес.

Он тихонько отстранил ее и быстро распаковал сюрприз.

Внушительных размеров из гагачьего пуха подушка и такое же стеганое одеяло казались пределом мечтаний. Особенно после общежитских „перовых“.

— Я подарил тебе подушку и теперь буду узнавать твои сны. — На его лице появилась улыбка самого импозантного из Чеширских котов.

Но „кошачья“ история на этом не завершилась.

— Гера! Гера!.. — звала Настя. — Кис-кис-кис…

Но никто не пришел на зов. Ни вахтерша, ни кто-либо иной не могли сказать определенно, когда в последний раз видели Настиного пушистого приемыша. Она поднималась на чердак, засыпанный опавшими листьями и разноцветными презервативами, лазила во все темные углы, как сапёр, исследовала подвал, полный тараканов и мышей. Но Геры не было нигде.

Анастасия случайно вспомнила, как в сердцах подумала о бедном животном: „Чтоб ты пропала“. Проклятие исполнилось с ошеломляющей быстротой, словно какие-то злые силы услышали его в скорбный момент отречения.

„Прости меня, кошечка моя, — бормотала Настя сквозь слезы. — Бедная моя, я так хотела впустить тебя сегодня в новый дом. Это я виновата, что тебя поймали живодеры.“

— По кошке плачешь?

Володька Старых, как всегда, был в полгода нестиранной рубахе и когда-то синих, местами перепачканных до черноты джинсах.

— Где она? Ты знаешь, Володя? Скажи мне, где Гера?

— Видишь ли, какое дело…

— Говори же!

— Ну, вчера, сама понимаешь, ребятки пили. А утром нужно опохмелиться. Так Белокопытов с Коробовым эту самую, ну, кошку твою, поймали и на Бутырском рынке продали. Попросили ровно столько, чтоб бутылку купить.

— Что?! — Настя не могла поверить собственным ушам.

— Все правда. Мне тебя жалко, знаю, как ты эту кошку любила, — потому и говорю. А Ростислав, сама знаешь, как „примет“, так вовсе невменяемый становится. У него даже глаза белеют. А после вчерашнего обсуждения так и вовсе парень запил.

Настасья, как фурия, ворвалась в полутемную „Сибирь“, где только-только, судя по сервировке, собрались за столом постоянные посетители. На глазах у изумленной публики, у розовощекого с морозца Коробова она хватила об угол стола еще неоткупоренной бутылкой „Пшеничной“. В гробовой тишине прозрачная лужа растекалась по давно немытому полу, словно пыталась уничтожить вековую грязь.

— Я тебя ненавижу! — Она произнесла эти слова в пространство, но все присутствующие поняли, к кому они были обращены.

— Ты — меня? Шлюха! Таскаешься на иномарках со всякими типами! И дите у тебя не от меня. Ты уже в семнадцать лет была не девочкой. У-у, б…!

— Я тебя ненавижу, — спокойно повторила Настя.

Вещи были собраны. Слава Богу, сумка получилась не слишком тяжелая, хотя за время, прошедшее со дня пожара, вещей прибавилось.

Единственные туфли Настя положила сверху — чтоб не деформировались. А поверх туфель оказался чудесный шелковый платок, светлая память о сари, о буддийской сказке Германа Гессе, об Индии, в которой она никогда не бывала.

— Собралась уже? — Марина выглядела очень озабоченной.

— Да, вот… Хорошо, что ты пришла. Присядем на дорожку.

Марина достала из шкафа остатки орехового ликера и две рюмочки.

— Выпьем за все хорошее?

— Нет. Я не пью.

— Так значит, это правда?

— Что?

— То, что в общаге говорят. Ну, что ты рожать собралась.

— Наверное, правда, Марина.

Подруга посмотрела на Настю долгим-предолгим взглядом и сказала:

— А знаешь, я тебе завидую. Ребенок — это уже совсем другая жизнь. Уже понятно — зачем. А я вот сейчас в институте Склифосовского была, Петропавлова навещала.

— Что с ним?!

— Не волнуйся, будет жить. После того злополучного секса по телефону выжрал все мамашины таблетки — она у него очень больна. Отравиться хотел, видите ли.

— Он хороший, Марина.

— Что значит хороший, если я его не люблю? Когда нет любви, то не поможет ничего. Ни-че-го. Даже то, что можно было бы прописаться в их квартиру… Ты же знаешь, как мне не хочется возвращаться в Воронеж, снова плюхаться в провинциальное болото.

— А может, все-таки?..

— Нет, — вздохнула она, — я заработаю деньги на прописку с помощью „секса по телефону“. Вот такие парадоксы жизни…

— Весна скоро.

Обе посмотрели в окно. Но увидели только белые крыши и балконы. „И на каждом балконе на тонком слое снега отпечатались чьи-то следы“, — представила Настя.

И вот она опять в своем доме, в котором прожила практически всю так толком и не начавшуюся жизнь. Снова лестница оказалась испытанием для ее дрожащих от непонятного волнения коленок. На площадке родной квартиры она долго искала ключи в сумке, набитой всякими мелочами.

Но Евгений не стал помогать ей. Его твердая рука спокойно держала еще одну связку. Наконец замок поддался.

— С Богом, — сказал Пирожников.

Они наконец вошли в дом, чуть-чуть официальный, пока необжитый, как бы затаившийся без людей. Настя устало опустилась на диван, к собственному удивлению, не испытывая радости возвращения. Всего лишь — покой и воля. То, чего у нее не сможет теперь отнять никто. Пирожников молча положил запасные ключи на журнальный столик.

— Вот и все, Настя. Кажется, моя роль в твоей жизни закончена.

— Не говори так, Женя. — Она произнесла это спокойно и устало.

— Я, пожалуй, пойду. Если захочешь, позвони.

Рядом с ключами появился холодный прямоугольничек визитной карточки, необязательный, как опавший листок.

— Конечно, Женя.

Он тихо прикрыл за собой дверь. Еще несколько минут она сидела в оцепенении, сходном, пожалуй, с чувством, которое могли бы испытывать статуи, привыкая к пьедесталу. Окна, лишенные штор, которые были заменены на модные нынче, но уж очень неженственные жалюзи, ненадолго вызвали чувство легкой антипатии. Но безразличие было сильнее: пусть все остается как есть.

На полочке в прихожей Настя заметила пару мужских перчаток из толстой кожи сернисто-желтого цвета. Пальцы перчаток, вздутые и полусогнутые, напоминали знакомую живую руку. Единственную руку в мире, ставшую для нее рукой помощи.

* * *

Слава провидению, что в новом доме ничто больше не навевало никаких воспоминаний, что не было больше старых писем и дневников. Полудетские воспоминания о первой поэтичной любви сгорели синим пламенем. Нет больше писем, фотографий… Нет в природе того Ростислава. Есть только этот — инфантильный и ничего не понимающий в жизни мужчинка, неспособный взять на себя ответственность не только за близких, но и за себя самого.

Анастасия понимала, что должна быть сильной женщиной и сама находить выходы из жизненных завалов… Хоть такая тактика и претила ее женской природе. Но из безвыходного положения может быть всего два выхода: либо броситься с моста вниз головой, либо искать новый жизненный путь.

Она вспомнила, что почти три месяца не звонила Марку Самойловичу, своему милому работодателю.

„Позвоню обязательно, — поклялась себе Настя. — А пока надо спуститься в гастроном“.

Она купила пакет молока, пачку масла, банку зеленого горошка, приличный кусочек ветчины и половинку буханки хлеба, которой должно хватить как минимум дня на три. С мыслью о том, что хорошо бы купить немного овощей, Настя направилась в сторону соседнего магазина.

И вдруг увидела на предвесеннем снегу следы, рисунок которых действовал на нее как гром с ясного неба. Они были совсем свежие, потому что их оставлял некто, быстро идущий шагов на пять впереди и стремящийся продвигаться еще быстрее, обгоняющий прохожих. Настя как завороженная смотрела на цепочку следов, потихоньку превращавшихся в лужицы. Она боялась поднять глаза. Боялась узнать его, своего злого гения. Но все-таки она заставила себя поднять глаза. Сначала она увидела коричневые ботинки, высокие, словно полувоенные. Потом вправленные в них джинсы. Дальше — дубленый полушубок и большую енотовую шапку. Настя никогда не видела его в этой одежде, потому что познакомились они весной, а расстались осенью… Но „зима“ в ее отношениях с этим человеком все же была, потому что, как она теперь понимала, это он превратил ее жилище в подобие дупла, это он обрек ее на бездомную жизнь. Он — несчастный мазохист-некрофил, вредный мальчик Валентин. Она узнала его, узнала с одного взгляда, не видя лица, но улавливая в походке, в движениях нечто знакомое. „Что же, бежать и звонить в милицию?“

Но она вспомнила, что следы на балкончике уже растаяли, а из нутра „дупла“ все вещественные доказательства исчезли. И окурок тот, не поднятый несколько недель назад окурок, смыло желтой водой.

Широкоплечая фигура быстро удалялась.

Анастасия остановилась и посмотрела вверх… Просто так, потому что интуитивно чувствовала: иногда надо останавливаться. По высокому небу плыли кучевые облака. И эта милая картинка была весенней.

Жизнь снова входила в наезженную колею. Но колея теперь была иная. Настя жила ожиданием. И, наверное, надеждой.

Все было почти так же, как до дня, по определению поэта Верхарна, „всемирного пожара“: редакция, дом, магазины… К этому списку прибавились, пожалуй, посещения женской консультации, а убавились из него появления в институте. Настя отказалась от „вольнослушательства“, потому что ни с кем не хотела встречаться, никого не хотела видеть.

Теперь она жила тихо, избегая приключений, ощущая себя чем-то вроде птицы, высиживающей птенца. Или просто яйцом, вселенским яйцом, в котором этот птенец уже изволил шевельнуться. Настя запомнила число, когда он позволил себе такую роскошь: пятнадцатое апреля. Середина весны.

Валентин больше не „проявлялся“: не звонил, не ходил вокруг дома.

По вечерам Анастасия предавалась новому увлекательному занятию. Стоя перед большим зеркалом в белой раме, она поднимала вверх руки и смотрела, как округлилась талия и слегка изменила форму грудь. Ей явно нравилось собственное отражение. Так бывает, очевидно, доволен Сатурн, созерцая в космических зеркалах свое кольцо.

Именно теперь, в странный, немножко дочеловеческий период жизни, ей очень хотелось быть красивой. Она купила просторное платье из легкой шерсти, уютное, цвета молочного шоколада. К этому наряду придумала с дюжину разнообразных отделок: воротничков, шарфиков, кашне… В стиле „маленькой женщины“. Кроме того, она завела костюм, удобный тем, что ширину юбки можно было при необходимости менять. Этот наряд сшила сама по „Бурде“, вспомнив навыки, полученные от мамы, и удивляясь собственному, казалось бы, навсегда утраченному умению.

Но пока, до поры до времени, и платье и костюм томились в шкафу, и можно было ходить в брюках и просторных свитерах.

* * *

А у Марка Самойловича Анастасия все-таки побывала, изрядно удивив почтенного издателя своим появлением. Милый и чрезвычайно тактичный, он не стал лезть к ней в душу, не заинтересовался пикантными подробностями пожара и крушений любовных кораблей. Зато на него произвел неподдельное впечатление, рассказ о сгоревшей рукописи.

И он подсказал Насте новую плодотворную идею: „А что, Настя, если вы составите своеобразный конспект… гм… эротических сцен из литературных произведений. С вашей начитанностью это будет несложно, но, предупреждаю, трудоемко, ибо всякое собирательство — крайне кропотливое занятие. — Он улыбнулся и прибавил: — Если помните, еще Мишель Монтень замечал, что его замечательные „Опыты“ есть лишь собрание мыслей великих мыслителей прошлого. Своей он признавал лишь ленточку, которой перевязан букет, составленный из взращенных другими умами цветов мыслей. Давайте и мы с вами сплетем ленточку“.

А в то время, когда Настасья Филипповна переписывала и связывала „ленточкой“ пикантные страницы классических произведений, в жизни ее знакомых происходили события, ничуть не менее достойные пера великого Боккаччо.

Евгений Пирожников, преуспевающий бизнесмен с дипломом советского инженера-строителя, решил расширить свой профессиональный кругозор и, как раньше говорили, поднабраться опыта. С этими светлыми мыслями он заказал себе тур в Сидней — в далекий и прекрасный город, где построено не только множество добротных домов, но возведен и шедевр современной архитектуры — оперный театр. „Клуб путешественников“ умудрялся показывать это фантастическое здание, причудливой раковиной раскрывающееся на берегу залива, фактически в каждой передаче, посвященной Австралии, что еще больше усиливало желание увидеть это здание воочию.

Пирожников заказал авиабилет на первые числа марта, стремясь поспеть к разгулу австралийской золотой осени. Все дела президент „Феникса“ оставил на вице-президента. К счастью, а вернее, благодаря расторопности самого Евгения, ответственных объектов на эту пору года оказалось не слишком много, фирме теперь приходилось в основном разрабатывать проекты индивидуальных домов и контролировать уже начатое строительство. Поэтому Пирожников чувствовал, что оставляет свое детище со спокойной душой.

Но вот дом… Собственный коттедж, напрочь опровергающий извечную истину, что сапожник ходит без сапог, Евгений возвел полтора года назад. Особнячок вышел очень милый: не ангарно-огромный, не в псевдозамковом стиле, но отличающийся от окружающей застройки — так выделяется драгоценный камень среди стекляшек. У Евгения был замечательный вкус, благодаря этому врожденному качеству президента компания и преуспевала.

Да, замечательный дом был у Пирожникова: полутораэтажный, с двумя спальнями, просторной гостиной и большой зеркальной столовой, отделенной от кухни зеркальной же дверью, с гаражом, цветником и садом, тоненькие деревца которого обещали в скором будущем щедро плодоносить.

И решил, а вернее, решился оставить Евгений свое уютное жилище на попечение своей эротической подруги Екатерины Лисицыной, хотя и не первой красавицы столицы, но девицы вполне элитной и, как казалось Пирожникову, надежной, поскольку уж очень хотела она выйти замуж за владельца домика, за „мальчика-с-пальчик“, как она ласково его величала.

Пирожников теоретически не исключал возможности бракосочетания с Екатериной прекрасной, но какая-то пружинка, какой-то винтик внутри неизменно удерживал его от этого шага. Скорей всего, эта пара была поражена, как говорят современные психологи, парадоксом страсти, когда один из партнеров все время пытается наступать, а другой, как зверь, чующий погоню, всеми силами стремится ускользнуть. Так или иначе, но Евгений не соглашался узаконить отношения, не поддавался ни на какие лисьи хитрости, хотя даму свою содержал и лелеял. Даже — вот невиданный случай — не изменял ей, не покушался на девочек по вызову и разъездных секретарш… А может быть, он просто боялся СПИДа?

У Лисицыной вскоре обнаружилась одна забавная страсть: она проявляла удивительные способности к дегустации алкогольных напитков. Пробовала же она все — от какого-нибудь абстрактного „Рислинга“ или „Мартеля“ до вполне конкретных „Фин-Шампань“ или „Метаксы“. И Пирожников в свободное от дел фирмы время сопровождал свою боевую подругу в походах по винно-водочным отделам. Любовники набирали полные полиэтиленовые пакеты изумительных по форме и содержанию ярких бутылок, а Екатерина при этом пошучивала, что новое вино следует наливать в новые же меха. „Сладкая парочка“ часто совершала фантастические автопробеги с одной окраины мегаполиса на другую. Они приобретали все новинки российского алкогольного рынка, а потом десантировались в доме „мальчика-с-пальчик“, где и разгружали свои пакеты, простите, меха.

После торжественной сервировки стола следовала дегустация, по размаху достойная печально известной римской императрицы Мессалины.

После ужина Лисицына становилась тихой и несчастной. Чаще всего она сначала плакала над своей неудавшейся жизнью, а потом засыпала спокойным сном ребенка. К счастью, ее оргии не заканчивались песнями или битьем бутылок о стены. А потому Пирожников решил, что недостатки и причуды Екатерины вполне можно терпеть. Да и где найдешь спутницу без недостатков!

Вот такая боевая подруга и осталась во дворце ждать своего короля. Конечно, захаживала в дом пожилая женщина, помогавшая в уборке. Безусловно, посещал владения Пирожникова опытный садовник, любивший деревья больше, чем людей. Несомненно, как и все дома вокруг, этот был подключен к общей системе сигнализации с видеокамерой над воротами.

Но хозяйкой, калифом на час, осталась Екатерина Лисицына, студентка романо-германского отделения филфака МГУ, безупречно, с классным произношением читавшая вслух надписи на этикетках французских, итальянских и испанских амброзий.

Месяц в Сиднее пролетел фантастически быстро. Евгений Пирожников завел множество деловых связей, нашел чудесных партнеров, питавших генерированное жаждой экзотики теплое чувство к России и „новым русским“. Окрыленный удачей, с атташе-кейсом, полным контрактов, проспектов и прожектов, он возвращался в Москву. Причем примерно на неделю раньше оговоренного срока…

Нельзя сказать, что он впал в глубокую ностальгию, толкнувшую его на этот преждевременный шаг, что он невыносимо соскучился по Екатерине, хотя звонил ей регулярно, несмотря на разницу во времени суток и года, каждый раз слыша дежурный набор: „Все хорошо, милый. Я просто умираю от тоски по тебе, мой „мальчик-с-пальчик“. Временами Евгению казалось, что эти слова были записаны на автоответчик, но поскольку вздохи и паузы варьировались, он убеждался, что возлюбленная говорит „в живом эфире“.

Евгений возвращался с гостинцами: в дорожной сумке, сданной в багаж, покоилось несколько бутылок, предусмотрительно запакованных, дабы избежать аэротряски, в надежные коробки со стенками, выклеенными гофрированной бумагой. Что было в бутылках, Евгений точно не мог сказать, но обретенные на зеленом континенте приятели уверили российского коллегу, что именно этот изысканный, типично австралийский напиток приведет его даму сердца в неописуемый восторг.

И вот счастливый путешественник вышел из машины возле родного дома и полной грудью вдохнул прохладный первоапрельский воздух. Из открытой форточки лилась лирическая мелодия. Входная дверь оказалась незапертой. Евгений вошел в прихожую и устало опустил драгоценную ношу на пол.

И вдруг… В его, Пирожникова, любимом кресле-качалке, в его, Евгения, обожаемом махровом халате дымчато-серого цвета, в его, хозяина, разношенных тапках сидел какой-то пьющего вида тип и читал газету „Русский порядок“.

От неожиданности бизнесмен не нашелся, что сказать. Поэтому разговор начал патриот из кресла:

— Ты кто? — спросил он строго, как следователь.

— Я… хозяин, — тихо, но твердо ответил Евгений.

— Ха! — осклабился патриот, а потом крикнул, обращаясь куда-то в левую часть дома, где, по смутным воспоминаниям Пирожникова, была ванная: — Катенька!

— Что? — раздался нежный голосок, созвучный легкому шуму льющейся воды.

— Катя, где наш хозяин? — спросил тип.

— Наш хозяин в Австралии, — нараспев ответили из ванной.

— Вот, понял, хмырь, он в Австралии, — объяснил Пирожникову незнакомец.

Услышав это, милый и добрый человек, наделенный от природы обворожительной улыбкой Чеширского кота, вдруг превратился в подобие озверевшего Кота Леопольда.

Не в пример удачливым героям Боккаччо, гости домика „мальчика-с-пальчик“ вынуждены были сниматься с насиженного места в высшей степени стремительно.

Слегка одурманенная утренним похмельным синдромом Лисицына катапультировалась, натянув на свое мокрое, голое, но прекрасное тело песцовую шубку — самое дорогое, что у нее было в жизни. А незнакомый патриот, так и не успев представиться, улетучился, навсегда утащив даже память о великолепном махровом халате и стоптанных тапках „хозяина из Австралии“. Впрочем, Пирожников не жалел о потерянных предметах гардероба, поскольку первое желание, которое у него возникло, когда он увидел свои вещи на приверженце русского порядка, было сродни тому, какое испытал нарком Берия в одном известном фильме, совершенно аналогичным образом разглядевший свой халат на девушке, доставленной для утех. Лаврентий Павлович вымолвил тогда только одно слово: „Сжечь“. И был прав.

Домик „мальчика-с-пальчик“ снова опустел. От избытка чувств хозяин выпил в гордом одиночестве половину содержимого одной из бутылок. Австралийское виски показалось ему напитком, способным удовлетворить разве что вкусы кенгуру. Плюс к тому на глаза нашему герою попалась статья о пагубных веяниях запада на российскую мораль, напечатанная в… злополучном „Русском порядке“. Автор статьи вдавался в исторический экскурс о том, что были на докапиталистическом Западе полезные изобретения в области интима: „Интересам мужей служили механические средства защиты, которые считались надежнее клятв в верности: хитроумные решетки, „запиравшие вход в сад земной любви“. Это были пояса Венеры, которые исключали возможность проведения полового акта, но не ограничивали естественных потребностей женщины. Они запирались сложным замком, ключ от которого находился у мужа“. Евгений плюнул и бросил газету в горящий камин. Скромного кавалера Де Грие из нашего героя не получилось…

Примерно в то же время, когда происходили эти печальные события, Настя в который раз изучала страницы знаменитой книги Антуана Франсуа Прево д’Экзиля, воспевшего самую бескорыстную, всепрощающую любовь бедного Де Грие к прекрасной Манон.

„Ей шел семнадцатый год; пленительность ее превосходила всякое описание: столь была она изящна, нежна, привлекательна; сама любовь! Весь обман мне показался волшебным.

При виде ее я замер в смущении и, не догадываясь о цели ее прихода, ожидал, дрожа, с опущенными глазами, что она скажет. Несколько минут она находилась в не меньшем замешательстве, нежели я, однако, видя, что я продолжаю молчать, поднесла руку к глазам, чтобы скрыть слезы. Робким голосом сказала она, что я вправе был возненавидеть ее за ее неверность, но если я питал к ней когда-то некоторую нежность, то довольно жестоко с моей стороны за два года ни разу не уведомить ее о моей участи, а тем более, встретившись с ней теперь, не сказать ей ни слова. Смятение моей души, покуда я выслушивал ее, не может быть отражено никакими словами…

…Мы сели друг подле друга. Я взял ее руки в свои. „Ах, Манон, — произнес я, печально смотря на нее, — не ожидал я той черной измены, какой отплатили вы за мою любовь. Вам легко было обмануть сердце, коего вы были полной властительницей, обмануть человека, полагавшего все свое счастье в угождении и послушании вам. Скажите же теперь, нашли ли вы другое сердце, столь же нежное и преданное? Нет-нет, природа редко создает сердца моего закала. Скажите, по крайней мере, сожалели ли вы когда-нибудь обо мне? Могу ли я довериться тому доброму чувству, которое побуждает вас сегодня утешать меня? Я слишком хорошо вижу, что вы пленительнее, чем когда-либо, но, во имя всех мук, которые я претерпел за вас, прекрасная Манон, скажите мне, останетесь ли вы верны мне теперь?“

Она наговорила мне в ответ столько трогательных слов о своем раскаянии и поручилась мне столькими клятвами в верности, что смягчила сердце мое беспредельно…“

Настасья любила эту легкомысленную книгу, несмотря на ее „историческую“ непристойность, любила, сожалея, что не может отмыть ее запятнанные страницы. „Манон Леско“ является исключительным романом, который обаятелен самой испорченностью своей, и героиню которого ни за что в жизни не хотелось бы реабилитировать. Менее виноватая или менее безнравственная, Манон уже не была бы сама собой. Пятнышко грязи идет, как мушка, ее безрассудной головке. Это знак, по которому ее узнают любовники.

Сочувствуя бедному влюбленному кавалеру, Анастасия тем не менее отложила в сторону ручку, аккуратно собрала исписанные листки в стопку, которую положила в верхний ящик своего еще не вполне освоенного, но уже любимого письменного стола. Вещи, как и люди, обладают тем свойством, что сначала их успеваешь полюбить и только потом к ним начинаешь привыкать…

Сегодня по расписанию у нее была редакция.

— Настя, я очень спешу, убегаю на заседание. — Присказка у главного не менялась. А сказка на этот раз была такая: — Я тебя позвал, потому что хочу дать задание, рассчитанное исключительно на тебя, дорогая.

— Снова феминистки-суфражистки? — спросила она, едва не зевая.

— Нет, не угадала! — Он таинственно улыбнулся.

— Так что же?

— Нам позарез нужен материал о каком-нибудь толковом деловом человеке, бизнесмене например, приносящем пользу державе. Только чтобы не перекупщик, не маклер, а человек, занятый в сфере производства. Очерк о герое нашего времени, как говаривали в период застоя.

— Президент строительной фирмы подойдет? — Настя быстро сообразила, что наконец-то представился счастливый случай отблагодарить „птицу Феникс“.

— Строительной? Думаю, подойдет. Хорошо, если бы он при том был еще немножко… и меценатом. В общем, смотри по обстоятельствам. — Редактор вскочил, быстро надел пальто и шляпу и, дружески похлопав Настю по плечу, удалился.

Она представила лицо Евгения, его милую улыбку и поймала себя на мысли, что ей приятно с ним снова встретиться.

Она позвонила в „Феникс“ не откладывая, прямо из кабинета главного редактора, но секретарша сказала, что он на объектах.

— Что ему передать?

— Ничего… А впрочем, передайте, что его беспокоила пресса.

Настя положила трубку, не слишком уверенная, что слово „пресса“ поможет Пирожникову сориентироваться и выйти на конкретного представителя этой самой абстрактной прессы.

Минуту она сидела в задумчивости. Сегодня ей почему-то необходимо было с кем-нибудь пообщаться, как говорил экстрасенс Игорь, схватить клочок положительной энергии. И она снова взялась за телефон.

— Гурий Михайлович? Это Настя Кондратенко.

— Очень, очень рад.

Она различила в голосе Удальцова нотки удивления.

— Мне бы очень хотелось с вами пообщаться.

— Так в чем же дело? Я выезжаю… Но куда? В Дом литераторов?

— Мне не хотелось бы встречаться с вами в цэ-дэ-эле. — Настя представила любопытные глаза, горящие во всех углах, как уголья в темноте.

— Тогда где же?

— Давайте подумаем…

Голос в трубке на продолжительное время замолк. А потом зазвучал с прежней решительностью:

— Настя, не подумайте чего плохого и поймите меня правильно. — Это Удальцов произнес тоном учителя, обращающегося к ученику. — У меня есть ключи от квартиры моего приятеля, который сейчас лежит в больнице. Мы могли бы там спокойно побеседовать. Ну как?

— Я не против.

Настя, правда, подумала, что с таким же успехом можно было бы встретиться и в ее собственной квартире. Но жажда сменить обстановку была сильнее разумного решения.

— Тогда запишите адрес. Я буду вас ждать часа так через два. Хорошо?

— Да, до встречи.

На самом деле на сборы Насте понадобилось от силы минут десять, она сложила бумаги на столе, вымыла чашечку с кофейной гущей, на которой не собиралась гадать, и выкурила сигарету с Таней — корреспондентом отдела морали.

Чтобы убить оставшееся время, она стала читать полосы завтрашнего номера. Ее внимание привлекла статья некоего профессора этики, изучающего мораль первых послереволюционных лет.

„Проповедь „свободы любви“ исходила от таких радикально настроенных деятельниц коммунистического движения, как И. Арманд и А. Коллонтай. Охваченная революционным энтузиазмом молодежь решала „проклятый вопрос“ с неподражаемой прямотой: „Слушали: о половых сношениях. Постановили: половых сношений нам избегать нельзя. Если не будет половых сношений, то не будет мировой революции“.

Отношения „без черемухи“ (одноименный роман П. Романова), „без всяких причиндалов“ нашли в студенческой среде немало горячих сторонников. Среди учащихся вузов, проанкетированных Д. Лассом в 1928 году, почти половина ответила, что „любви нет“, „не понимаю, что такое любовь“, „любви не признаю“ и т. д. С насмешкой говорят об этом чувстве и герои литературных произведений:

„Мы не признаем никакой любви, — восклицает комсомолец из повести Л. Гумилевского „Собачий переулок“, — все это буржуазные штучки, мешающие делу“.

Комсомолка Женя, выведенная А. Коллонтай в одном из очерков, заявляет: „Половая жизнь для меня простые физические удовольствия, своих возлюбленных меняю по настроению. Сейчас я беременна, но не знаю, кто отец моего ребенка, для меня и это безразлично“. Героиня того же Л. Гумилевского выражается еще определенней: „Довольно! Требуется тебе парень — бери, удовлетворяйся, но не фокусничай. Смотри на вещи трезво. На то мы и исторический материализм изучаем…“

Социалистическая действительность мало соответствовала провозглашенным декларациям. Еще Г. Спенсер сказал: „Нет такой политической алхимии, посредством которой можно было бы получить золотое поведение из свинцовых инстинктов“.

Да уж, не получается великой любви из „свинцовых инстинктов“. Анастасия убедилась в этом на собственном нескладном опыте. И теперь, по-бабьи сочувствуя комсомолке двадцатых годов Жене, она тем не менее ловила себя на мысли, что в какой-то момент и ей самой стало безразлично, кто отец ее будущего ребенка. Хотя, в отличие от героини очерка А. Коллонтай, Настя прекрасно знала, что этим отцом являлся Ростислав Коробов — первая и, как казалось, единственная любовь, неспособная однако брать ответственность ни за собственные стихи, ни за близких людей, ни за ночной металлический гул пожарной лестницы — общежитских „врат“ в рай.

„Все люди и события появляются в нашей жизни только потому, что мы их сами призываем“, — подобную мысль она когда-то вычитала в „Иллюзиях“ Ричарда Баха. Так что не стоит винить других в собственных ошибках и просчетах. Даже если эти другие — мужчины, которые всем ходом жизни на земле призваны заботиться о своих женщинах и детях. Даже если они заставляют женщину чувствовать себя невообразимо сильной. Уныние — тяжкий грех. И Настя собирала все еще оставшиеся душевные силы, чтобы не впасть в него. А кривая как-нибудь выведет…

Дом, где ее должен был ждать Удальцов, находился на улице Неждановой. Тихий, неестественно спокойный квартал. Такой спокойный, что даже не верилось, что это Москва. И не просто Москва, но самый центр ее. И время здесь, казалось, было остановлено, переплавлено в камень, заморожено где-то во второй четверти прошлого века.

Рядом с этими колоннами, арками и порталами Настя ощутила себя одетой нелепо и безвкусно, словно явилась к званому обеду в трико. На мгновение возникло острое желание обрести гармонию, начав хотя бы со смены демократичной куртки на соболье манто. Она вошла в полутемный, оскверненный непочтительным к старине двадцатым веком подъезд и почувствовала, что ее внешний вид больше не важен, потому что внутри здание оказалось перестроенным, а значит, лишенным каких бы то ни было примет стиля. Окна на лестничных площадках между этажами были полукруглые, со сложными рамами, напоминающими решетки. Небольшие стекла явно отличались одно от другого, с новыми, возможно только вчера вставленными, соседствовали перламутровые от старости, придающие переулку фантасмагорические черты. Она подумала, что, не исключено, Михаил Булгаков тоже иногда смотрел на мир сквозь такие вот отекшие от времени стекла.

Квартира на третьем этаже встретила ее неприветливой дверью из дуба, хотя и не мореного, но обработанного „морилкой“. Она позвонила, и мелодичные звуки заглушили участившееся вдруг сердцебиение. Замок долго щелкал и вздрагивал, словно не хотел слушаться. Но с судьбой бороться бесполезно, и дверь открылась скрипя.

— Настя! А я, признаться, уже заждался.

Гурий Михайлович казался чересчур суетливым и взволнованным. И намека не осталось на „бронзовую“ неприступность, которая так привлекала женщин.

Квартира была засыпана пылью, как январская улица — снегом. Вещи, трогательные статуэтки, которых так много бывает в старых жилищах, — все это находилось в полном порядке, но видно было, что давно, очень давно, к ним не притрагивались.

Дом выглядел настолько нежилым, словно несколько месяцев назад рядом взорвалась нейтронная бомба и люди улетучились, растаяли, оставив в полном порядке свои пожитки.

— Я тут принес, вот. — Удальцов указал взглядом на кухонный стол, на котором, словно пришельцы из иного мира, возвышались бутылка итальянского шампанского „Милорд“, банка израильского растворимого кофе и пакет, очевидно, со съестным.

Анастасия, повинуясь инстинкту хранительницы очага, взяла тряпку, иссохшую, как египетская мумия, и, собрав все силы, открыла кран. Ржавая вода со страшным ревом устремилась в раковину. И вот мутный поток сменился прозрачным, принося успокоение в ее душу. „Не зря японцы так любят созерцать падающую воду“, — эта нелепая мысль пришла ей в голову на неизвестно чьей кухне в присутствии великого поэта Удальцова.

— Где здесь чайник? — Это она произнесла вслух.

— Вот.

Посудина, которую подал Насте поэт, выглядела в высшей степени исторической. Чайник — медный! В такой когда-то, по преданию, смотрелась Золушка, не имевшая зеркала. Но поверхность этого чайника, покрытая темной зеленой патиной, не отражала даже синего пламени. Пока чайник тихонько урчал, Настя сметала со стола пыль, под слоем которой этот дом задыхался, как задохнулись Помпеи под тяжестью пепла.

Старинные хрустальные бокалы, серебряные чашечки для кофе, фарфоровые тарелки с „перфорированным“ краем — для бутербродов, явно купленных в кафе Центрального дома литераторов. И весь этот дух старины в Настином сознании странным образом переплетался с обликом самого Удальцова… Он казался ей частью этого немножко бутафорского от излишней подлинности мира. Хотя он был старше Насти всего на каких-то лет двадцать пять. Классическая разница для пар, в прошлом веке принадлежавших к российскому высшему свету… И сам он, казалось, чувствовал, что ест не из своей тарелки — в прямом и переносном смысле.

Они вели ни к чему не обязывающий разговор о его двух дочерях, о том, что у гениев почти всегда рождаются дочки, и о том, что, „как говорит один экстрасенс“, к Насте притягиваются те мужчины, которым нужна сильная женщина, ибо она именно такой и является.

Они говорили обо всем и ни о чем конкретно, пока наконец Удальцов не сформулировал нечто выстраданное, прочувствованное больше, чем все его стихи.

— Моей душе хорошо с тобой, Настя, но я слишком стар для молодой женщины…

Она пыталась возразить, но он сделал запретительный знак рукой и продолжал.

— Но я поэт, — улыбнулся он тихой улыбкой, от которой Насте стало немножко страшно, — и я не знаю, что такое любовь. Я знаю, что любовь — это стихи. Строки остаются, когда исчезают и поэты, и их возлюбленные. Правда, современники никогда не понимают, что истинно, а что ложно. Но будем надеяться, что время играет нам на руку.

Он замолк, глубоко вдохнул, словно готовился к затяжному прыжку, а потом начал читать:

На темном склоне медлю, засыпая, Открыт всему, не помня ничего. Я как бы сплю — и лошадь голубая Встает у изголовья моего. Покорно клонит выю голубую, Копытом бьет, во лбу блестит огонь. Небесный блеск и гриву проливную Я намотал на крепкую ладонь. А в стороне, земли не узнавая, Поет любовь последняя моя. Слова зовут и гаснут, изнывая, И вновь звучат из бездны бытия.

Он читал, и на Настасью из ниоткуда, из иных миров изливались потоки света. И растения, неестественно зеленые в этом пыльном мире, протягивали к ней листья. И теплая энергия исходила от его голоса, его облика.

Она молчала, не находя, что сказать, бессильная перед великой силой искусства.

— Вот… Видишь как… И пусть потом разбираются, был я с тобой близок или не был. Пусть высчитывают, почему я это написал. — Он удовлетворенно улыбался в пространство. — В конце концов окажется, что в твоей жизни был только я один.

Настя подавила легкую волну негодования, поднявшуюся было в душе, но не стала возражать. Она молчала, потому что по-своему Гурий Удальцов был прав, поскольку обладал великой правотой Поэта.

Но по пути домой она, как заклинание, повторяла другую его строку: „И дымилась страсть из-под ногтей…“

„Кому он посвятил это?“ — вопрошала она.

Вечером того же дня Анастасия принялась перевязывать ленточкой „вязанку хвороста“ из „Золотого осла“ Апулея.

Она листала прекрасно изданную книгу с изумительными иллюстрациями, изображающими Луция, превратившегося в осла, Психею с обоюдоострым, как любовь, мечом в руках, Венеру, конические колонны, серебристые оливы и прочее древнеримское великолепие. И в Девятой книге „Метаморфоз“ нашла то, что искала, хотя выбирать что-то в этой книге, которую хочется переписать в „Любовный конспект“ всю, было очень тяжело.

„Но не успел юноша пригубить первой вступительной чаши и узнать, какой вкус у вина, как приходит муж, вернувшийся гораздо раньше, чем его ожидали. Тут достойнейшая супруга, послав мужу всяческие проклятия, прячет дрожащего, бледного от ужаса любовника под случайно находившийся здесь деревянный чан, в котором обыкновенно очищали зерно…

…Наступило урочное время, когда хромой старик, которому поручен был присмотр за всеми вьючными животными, всем табуном повел нас на водопой к ближайшему пруду. Обстоятельство это доставило мне желанный случай к отмщению. Проходя мимо чана, заметил я, что концы пальцев у любовника высовываются, не помещаясь, из-под края; шагнув в сторону, я наступил со злобой копытом на его пальцы и раздробил их на мелкие кусочки. Издав от невыносимой боли жалобный стон, он отталкивает и сбрасывает с себя чан и, обнаружив себя непосвященным взглядам, выдает козни бесстыдной женщины.

А мельник, не слишком взволнованный нарушением супружеской верности, приветливо, с ясным и доброжелательным лицом обращается к смертельно побледневшему молодому человеку:

— Не бойся, сынок, с моей стороны тебе не грозит ничего плохого. Я не варвар и не такой черствый человек, чтобы по примеру сукновала уничтожить тебя смертельным дымом серы или отрубить голову такого красивенького и милого мальчика в наказание за прелюбодеяние. Нет, я просто поделюсь тобою с женой. Я прибегну не к форме раздела имущества, а к способу общего пользования, чтобы без споров и упреков мы все трое поместились в одной постели. Да я всегда жил с женой в таком согласии, что у нас, как у людей умеренных, вкусы всегда совпадали. Но сама справедливость требует, чтобы у жены не было перед мужем преимущества.

С такими шутливыми словами он повел юношу к постели, а тот, хотя и неохотно, но шел за ним. Тогда, заперев в отдельной комнате свою целомудренную жену, возлег с молодым человеком и использовал наиболее приятный способ расплаты за свои поруганные права мужа.

А когда небесное светило привело за собою рассвет, мельник позвал двух самых сильных работников и, приказав поднять юношу как можно выше, отхлестал его рукой по ягодицам, приговаривая:

— Сам еще мальчишка, нежный и молоденький, лишаешь любовников цвета своей молодости, нарушая законы брака и преждевременно стараясь присвоить себе звание прелюбодея.

Вот он, пример бесстрашного любовника, который неожиданно вышел целым из опасности, если не считать белоснежных ягодиц, перенесших издевательство и ночью, и утром. А мельник уведомил жену о разводе и в тот же день выгнал ее из дому“.

Настин ужин напоминал известный „завтрак аристократа“: кружка молока, морковный салат и кусочек хлеба. При полном отсутствии аппетита она готовилась поглотить „добычу“, как вдруг раздался звонок в дверь.

В глазок она увидела какое-то существо с длинными волосами.

— Кто там?

— Это я, Лена, открой, — послышался голос Ленки Дробовой, давно исчезнувшей и уже полузабытой.

Кажется, в том же октябре она вместе с „братьями" отправилась на Алтай.

Анастасия впустила пришедшую, внешне смахивающую на странницу. Та вошла как-то боком, опасливо озираясь.

— Проходи, Лена. Я одна, — успокоила ее Настя.

На Ленке была линялая куртка и такие же джинсы, свитер, ажурный от проедин моли, и ко всему еще шейный платок непонятого цвета.

— Как у тебя… Страшно.

— Что — страшно? — удивилась Настасья.

— В таких жилищах обитают дьяволы, — объяснила Ленка, и теперь уже страшно стало хозяйке дома.

— Проходи, проходи. Сейчас кофе сварю. — Она провела гостью на кухню.

Ленка тихо опустилась на табуретку, отсутствующим взглядом обозревая кружки, чашки, тарелки, шкафчики и иже с ними.

— Нас выгнали с квартиры, — наконец произнесла она. — Я вернулась к матери, но не могу с ней ужиться. У-у, дьяволица!

— Почему же вас выгнали?

— Нашумела история с „белыми братьями“. Хозяйка, испугавшись, что мы такие же, отказала нам в квартире.

„Было чего испугаться“, — мысленно посочувствовала Настя хозяйке квартиры.

Пока она совершала ходку к секции за чашками, гостья успела истребить „завтрак аристократа“ и встретила Настино возвращение словами:

— Еще чего-нибудь у тебя пожевать не найдется?

В ее глазах блестел негасимый голодный огонь.

— Есть баночка сардин, а магазины уже закрыты, и на завтрак у меня ничего не останется, — вежливо и правдиво объяснила Настя.

— Давай сардины. — Ленка открыла пустой холодильник и с первого беглого взгляда нашла заветные консервы.

— Оставь мне одну рыбку. — Настя попыталась спасти свой желудок и для большей уверенности отложила рыбешку на отдельную тарелку.

Пока она варила кофе, хищная Ленкина вилка уже скребла о дно баночки.

— Ты будешь есть рыбу или нет? — твердо спросила „зеленая сестра“.

Настя обернулась и, повинуясь неугасимому огню Ленкиных глаз, устремленному на ее тарелку, быстро насадила сардину на вилку, отправила в рот и запила жадным глотком горячего кофе. Испытав действие ошеломляющей гаммы вкусов, Настя схватила стакан холодной воды, смачно отхлебнула из него, а потом посмотрела на Ленку с первобытной ненавистью.

Чего-чего, а возрождения внутривидовой вражды „братья“, несомненно, добились. Возродительница нравов первобытного коммунизма наконец-то приступила к разговору о том, за чем пришла:

— Я к тебе по делу. Дай мне координаты экстрасенса. Помнишь, ты мне о нем говорила.

— Он помогает только знакомым.

— А я с ним познакомлюсь, — нагло улыбнулась Ленка.

Настя вспомнила финал своего последнего разговора с Игорем и дала Ленке номер телефона. Встряхнув давно немытой гривой, та встала из-за стола.

После того как за Дробовой захлопнулась дверь, Анастасия долго убирала кухню, мыла посуду, пол, вытирала стол, удивляясь, насколько ее нынешнее состояние обострило чувство брезгливости.

Когда она протирала телефонный аппарат, тот вдруг внезапно зазвонил у нее в руках. Она сняла трубку, все еще держа в другой руке тряпку.

— Настя, это вы мне звонили? — услышала она голос Пирожникова.

— Да, Евгений. Это я. Но мы вроде бы перешли на ты, — напомнила она.

— Ой, прости. Я так обрадовался, что ты мне позвонила, даже немного растерялся. — Он говорил быстро-быстро, и Настя подумала, что ей в нем нравилось больше всего: прямота и искренность.

— Я хотела тебя отблагодарить за свое чудесное спасение.

— Ну уж…

— Не прибедняйся. Лучше согласись дать мне интервью — материал для этакого очерка о герое нашего времени.

— Может быть, не стоит?

Ей показалось, что он слегка разочарован таким предложением.

— С рекламой, конечно. — Она знала, чем его искусить.

— Тогда о’кей. Когда?

— Время назначай ты. А я постараюсь вписаться в твой плотно упакованный график.

— Завтра, завтра… — Видимо, он листал еженедельник. — Завтра в шестнадцать ноль-ноль. Тебя устроит?

— Вполне.

— Если ты не против, я за тобой заеду.

— Я не против.

— Куда заехать?

Этот вопрос удивил Настю.

— Домой, куда же еще? В Марьину Рощу.

А во сне ей снова и снова снился Ростислав. Изгоняемый из яви, из бытия, он находил лазейку в ее „неправильно работающем подсознании“.

Настя ждала его на скале у безбрежного ультрамаринового моря, по цвету похожего на Средиземное вблизи Корсики, где она никогда не бывала, но о котором мечтала сокровенно и тайно.

Волны бились о сильно изрезанные скалистые берега, заползали в гроты, омывали рифы.

А она стояла, маленькая и незаметная, на гранитной громадине. Как памятник себе самой. Своей любви. И ждала не того, общежитского, а другого, воплощенного, как миф, отполированного, как камешек на берегу, — другого в образе Ростислава.

Но к ней прилетал только ветер — соленый, как слезы, морской бриз. И Настя насквозь каменела от этого ветра, пробирающего до костей, от печальных криков голодных чаек, от шершавой беспочвенной поверхности под ногами.

Даже во сне Настасья остро ощущала свое одиночество, гордое, как стихия…

А чего же она хотела, о чем грезила? Может быть, о том, что герой ее романа будет воплощением самых привлекательных черт Дон Жуана и Дон Кихота одновременно. Или она так и не смогла понять сердцем, а не умом, что поэт Ростислав Коробов слишком далек от какой-либо серьезной литературы. Даже просто от того, чтобы быть сравниваемым с ее великими персонажами…

Настя проснулась, смутно помня сновидение, бросила беглый взгляд на электронный будильник, служащий по совместительству ночником. На часах было около пяти. В борьбе с бессонницей выбор средств невелик: либо ходить по комнате, либо читать то, что попадется под руку. Третьего не дано, поскольку снотворные беременным противопоказаны.

И Настя раскрыла случайную книгу примерно на середине:

„В тусклом свете чадящего светильника их сплетенные тела отбрасывали фантастические тени на куски ветхой ткани и стены каморки. Мессалина задыхалась в сладостном изнеможении под натиском этого исполинского тела. Под ее руками скользили бугры чудовищных мышц того, кто пришел разделить с ней ложе. Ласки его были грубы, Мессалина стонала и вскрикивала от боли и страсти, когда он схватил огромными ладонями ее полные груди, вдавливая в нежную, как шелк, кожу золотые украшения. Она приходила в неистовство от шершавых поглаживаний этих мозолистых рук, испещренных шрамами. Последний сладострастный порыв этого могучего тела, казалось, лишил ее дыхания.

Оторвавшись наконец от насытившего его тела, незнакомец распростерся рядом. Теперь он с любопытством вглядывался в нагое тело и лицо той, что лежала рядом, жадно хватая ртом воздух. Только сейчас пришелец заметил, что украшения на ее обнаженной груди золотые. Словно не веря себе, он еще раз провел рукой по ее нежной холеной коже, уткнулся лицом с мозолистой переносицей в удивительный аромат ее золотисто-рыжих накладных волос.

— Кто ты?

— Лициска. Разве ты не прочитал имя на двери?

— Но такое тело и благовония я встречал только у богатых женщин…

— Я блудница. А ты — гладиатор? Желвак на переносице, наверное, от шлема?

— Да. — В голосе незнакомца прозвучала гордость. — И меня любили даже знатные матроны.

— Конечно, ты силен. Куда до тебя тем двум сопливым мальчишкам, что были здесь перед тобой, — не знали толком, как подойти к женщине. Но знавала я и мужчин, намного более искусных в любви.

Гладиатор помрачнел:

— Замолчи, продажная.

— Да, продажная! — Остывшей от любовного жара Мессалине захотелось уколоть этого горделивого любимца женщин. — Но и ты ведь пришел сюда с деньгами…“

Анастасия отложила в сторону эту всего лишь очередную историйку на сюжет „Дневной красавицы“. Конечно, Мессалина, жена императора Клавдия и она же проститутка Лициска, вряд ли страдала утонченными комплексами европейских дам двадцатого века. Но сам сюжет, как оказывается, неизбывен.

Евгений опаздывал. И это было так на него непохоже, что Настя пребывала в легком волнении, которое заставило ее спуститься вниз, к подъезду, и там ждать Пирожникова.

Сегодня она надела джинсовую куртку и просторный свитер, маскирующий пока еще небольшие изменения фигуры: наметив деловой разговор, она хотела бы избежать ненужных расспросов, способных перевести беседу в совсем иную плоскость.

В сумочке мирно покоилось ее оружие — маленький, как дамский пистолет, „Панасоник“. Она предусмотрительно „скормила“ ему новые батарейки. А Пирожникова все было… Наконец вдали она увидела красный автомобиль, сворачивающий в сторону ее дома.

„Слава Богу!“ — Вздох облегчения вырвался из ее груди.

„Вольво“ плавно затормозил и остановился в нескольких сантиметрах от лужи. Настя обошла это грязное весеннее море, а Пирожников уже выскочил из машины и открыл дверцу.

— Настя, извини, что заставил ждать. Понимаешь, тут одно дело возникло, садись, по дороге расскажу. — Все это он произнес деловой скороговоркой.

— Ты забыл у меня перчатки.

— Что? — не понял Евгений.

— Ты забыл перчатки в моей квартире. Помнишь, в тот день, когда помогал мне перевозить вещи… Ну, когда подарил мне подушку и одеяло. — Она вытащила мужские кожаные перчатки, и в сумочке сразу же стало свободнее.

— Спасибо, — улыбнулся он, как всегда, неотразимо. — И как тебе спится на этой подушке? Кошмары не снятся?

— К сожалению, снятся. — Она быстро перевела разговор на другую тему. — Итак, сколько у тебя времени?

— Это я и хотел бы выяснить. Понимаешь, мне прямо сейчас нужно ехать на презентацию. Друг открывает магазин… Я узнал об этом только час назад. Я в последние дни почти не бывал в офисе, и он не мог до меня дозвониться.

— Значит, интервью придется отложить?

— Нет, что ты. Давай начнем сейчас. Пока доедем — как раз и поговорим. Нам в сторону Крылатского.

Настя включила верный диктофон, радуясь, что шума мотора в салоне „вольво“ почти не слышно.

„Хорошо, что у него не какой-нибудь „жигуль“, — про себя меркантильно заметила Анастасия.

— Настя, я готов!

Он уже вырулил на главную улицу и теперь легко, без напряжения вел машину в сплошном потоке, движущемся на зеленой волне.

— Кажется, Рокфеллер сказал, что самое трудное — это заработать свой первый миллион. При этом он добавил, что чаще всего его приходится просто украсть.

— Я, к счастью, начинал несколько иначе. Хотя, — он снова улыбнулся, — если бы пришлось воровать, то постарался бы взять не меньше миллиона. Но у меня уже был капитал — целых пятьсот рублей! Огромная сумма по тем временам.

— И как ты распорядился этим первоначальным капиталом?

— Мы впятером, все инженеры-строители, примерно одного возраста, сбросились по пятьсот рублей, купили облицовочную плитку и облицевали плавательный бассейн в одном институте. Заработали десять тысяч. С этого деятельность нашего кооператива и началась.

— Ага, и ты, значит, начинал как кооператор?

— Знаешь, практически все начинали так.

— И потом капиталец стал накручиваться как снежный ком?

— Что-то вроде этого. И довольно скоро начали заниматься самыми разными делами — от строительства до книгоиздания.

— Даже так?!

— Представь себе. Но книгоиздатели потом отпочковались в отдельную фирму.

— И что же они издают?

— Ходовую литературу. В основном, прикладного характера. Ты знаешь, я как-то подсчитывал: от нашего кооператива отпочковалось где-то около тридцати фирм. Некоторые прогорели, другие процветают, но большинство просто вполне нормально существует, сводят концы с концами.

— Что вы строите?

— Все, что закажут. Поэтому в основном коттеджи. Но „Фениксу“ вполне по силам возводить классные здания по оригинальным проектам.

— Но ведь не возводите! — бросила упрек Настя.

— Так ведь не заказывают! — Пирожников вышел из себя и, кажется, начал превышать скорость. — Не нужны никому индивидуальные проекты! Представляешь, вкладывают такие деньги в чертежи, а сами, в большинстве своем, ничего не в состоянии даже представить, кроме огромной „избы с бассейном“, обложенной кирпичом или мрамором. Они, заказчики эти, когда к нам приходят, не могут даже толком объяснить, чего хотят. Но при этом бывают такими безапелляционными, что при всем желании наши архитекторы не в состоянии их хоть в чем-нибудь переубедить.

— Так как же вы строите?

— А вот так и строим. Трехэтажные шалаши. Захожу однажды в мастерскую, а там какая-то тетка архитектору объясняет, где кухню делать, куда окно отодвинуть. Я послушал-послушал, да и спрашиваю: „Вы архитектор?“ А она отвечает: „Нет, я закройщица“. — „Так что же вы профессионала учите?“ — „А потому, что меня сосед попросил. Очень ему мой домик понравился, он точно такой же хочет“.

— Забавно.

— Что ты! Смех сквозь слезы. Если бы они, эти заказчики, еще и чертить умели, то моя фирма точно б прогорела.

Анастасия заметила, что разговор уходит в несколько „необязательное“ для газеты русло.

— А благотворительной деятельностью вы занимаетесь? — попыталась она поправить дело.

— Еще как! Но все суммы — коммерческая тайна. Так что не спрашивай.

— Мне нужны не цифры, а данные. Расскажи хотя бы, как вы финансировали конкурс „Мисс Столица“, — попросила она.

— Нет! Никаких мисс! — Евгений внезапно впал в ярость, Настя не поняла почему.

Весь дальнейший путь ехали молча. Раза два „красный конь“ попадал в пробки, но Евгений умело выруливал какими-то окольными путями. И Настя про себя отметила, что он досконально знает город. Впрочем, президенту строительной фирмы этот навык просто необходим.

Евгений повернул направо. И вскоре остановил машину возле оригинального здания с башенкой. Огромные окна были наглухо занавешены алыми шторами, на фоне которых — между рамами — порхали гипсовые пухленькие крылатые мальчики, слепленные по образу и подобию героев любимого Настиного мультфильма Уолта Диснея „Фантазия“.

— Ну, что, идем? — спросил Евгений.

— Куда?

— На презентацию, конечно.

— Но меня не приглашали, — напомнила она.

— Я тебя приглашаю. Это здание проектировала и строила наша фирма. Так что я в некотором роде тоже именинник.

— Женя, может быть, мой туалет не соответствует? — чуть смущенно спросила Настасья.

— Чепуха! Ты прекрасно выглядишь. И мы классно смотримся вместе. Правда?

Он тоже был в джинсах и свитере, таком мягком на вид, что возникало неизъяснимое желание погладить его, как котенка.

— Правда, — ответила она.

Пирожников открыл дверцу и помог спутнице выйти из машины, взял ее под руку, и они направились к главному входу зашторенного здания.

— „Купидон“, — прочитала Настя.

„Ну очень интересно“. — Это она произнесла мысленно с интонацией героя телерекламы газеты „СПИД-инфо“.

У входа гостей встречал хозяин — приятель Евгения.

— Рад! Знаешь, едва тебя нашел.

— Знаю. Настя, разреши тебе представить моего компаньона в этом счастливо завершенном деле.

— Николай Поцелуев. — Компаньон, опережая Пирожникова, раскланялся.

— Очень приятно. Анастасия Кондратенко.

Поцелуев, не боясь тавтологии, поцеловал ей ручку. И она поймала его одобрительный взгляд, адресованный Пирожникову.

— Сюда, пожалуйста. — Николай указал рукой в направлении витрин, у которых с заинтересованным видом уже „паслись“ ранее пришедшие гости.

И только подойдя к витринам, Анастасия со всей очевидностью поняла, что за магазин открыл Поцелуев. Он решил поистине осчастливить соотечественников, долгие годы непрерывно строивших светлое будущее и провозглашавших при этом полное самоотречение.

Коммерсант Николай предложил изменить взгляды на мир на диаметрально противоположные. И потому обратить внимание на себя, а вернее, на некоторые части своего тела, требующие сугубо индивидуального, для культуры этой страны — нетрадиционного, отношения.

Уже первая витрина была настолько переполнена фаллическими символами, что поразила бы представление даже искуснейших в подобных культах первобытных людей.

Губные помады всех оттенков были выполнены в форме миниатюрных фаллосов. С ними конкурировали в разнообразии свечи для интимного ужина и сувенирные презервативы. Дизайн последних поражал самое причудливое воображение. Одни из них напоминали миниатюрные плавучие мины, другие — морских ежей; третьи — химерических зверьков с острыми мордочками. Перечисление можно было продолжать почти до бесконечности.

Анастасия, не останавливаясь у стойки с пошловатым бельем, прошла дальше, к следующему „аквариуму“. Первый попавшийся на глаза его обитатель назывался „Улыбка крокодила“. С ним соседствовали „Экстаз“, „Суперэкстаз“, „Бешеный палец“, „Обруч страсти“ и другие нужные вещи, названия которых казались похожими на прозвища индийских вождей.

Каждое из приспособлений снабжалось краткой инструкцией рекламного характера. Например, о китайских кольцах сообщалось, что „эти кольца с венчиками супершишечек щекочут и раздражают клитор, при этом женщина испытывает такое доселе неизведанное лихорадочное возбуждение, благодаря которому она переживает вместе с партнером супероргазм, подобный взрыву“. Настя насчитала не менее семи подобных массажных предметов.

В витрине, переполненной флакончиками и баночками с безобидными кремами и духами, ей бросился в глаза препарат „До и после“, очевидно созданный по просьбам зрителей одноименной телепередачи. Средство гарантировало защиту от вездесущих венерических заболеваний. При этом обещало быть надежным и удобным в применении.

За вход в главный торговый зал фирма Поцелуева собиралась взимать плату в размере одного доллара. И едва попав туда из „предбанника“, Настя поняла, что Николай умел строить правильные расчеты. Ее первой мыслью было: „Конечно, очень немногие бросятся приобретать эти чудодейственные товары, но вот посмотреть…“

Глазеть и вправду было на что. Настя, во всяком случае, до сих пор наблюдала в подобных упаковках разве что фены для укладки волос… Эти предметы были тоже с насадками. Например, „Постельный комбайн-3“. Нет, не тот о котором пелось в садистском куплете:

Двое влюбленных лежали во ржи. Тихо комбайн стоял у межи. Тихо завелся, тихо пошел. Кто-то в буханке лифчик нашел.

Этот, в отличие от скромного труженика полей, был снабжен паспортом, сообщавшим, что прибор „укомплектован двумя вибраторами на батарейках: вибратором для клитора в верхнем положении и для мошонки — в нижнем, а также необычной формы влагалищным вибратором, от которого женщина испытывает доселе неизведанное лихорадочное возбуждение“. Аналогичным образом комплектовались и другие „фены“. Например „Эксцесс-1“ состоял „из шести предметов: „дикобраза“, „длинного пальца“ — для возбуждения вагины, взрывателя анусов, „дикого наездника“, анус-длинного пальца и вибратора с продольными желобками“. Все эти нужные бытовые приборы питались от двух батареек по полтора вольта — ну точь-в-точь, как Настасьин диктофон!

От комбайнов — в общем-то, роскоши, изобретений для забавы, — экспозиция переходила к предметам, в печальных случаях необходимым: к фаллопротезам. Эти приспособления почему-то были исполнены в двух цветах: черном и натуральном. Причем черный предмет на широком эластичном ремне, „рассчитанном на любую фигуру“, был очень похож на искусственную руку искалеченного полковника из фильма „Запах женщины“. Но, наверное, ко всему можно привыкнуть. И к искусственной руке — тоже.

„Идеальный заменитель мужской силы и новое наслаждение! Помощник в половом акте: держатель пениса, секс-стимулятор и имитатор эрекции — все в одном!“, — прочла Настя. И захотела добавить такую же бравую строчку: „Все хорошо, прекрасная маркиза!“

А вот вещь, о которой она слышала пару лет назад, когда секс-продукцию, если и можно было купить, то только на „черном“ рынке и по бешеным ценам. Парень из Калининграда, однокурсник-заочник, рассказывал, что его родной город потрясла забавная криминальная история. Некая дама приобрела у моряков загранплавания подобную штуку: „фаллопротез с плавками, в которых любой мужчина доставит себе и своей партнерше потрясающие ощущения“. Ощущения действительно оказывались потрясающими…

Возможно, той дамой овладели лесбийские наклонности, а может быть, просто банальная страсть к наживе, но, наглухо натянув на себя плавки с „истинным генератором чувственности“, мадам обольщала одиноких представительниц своего пола. Потом овладевала ими, доставляя „неизъяснимое наслаждение“ с помощью своего маленького друга, „очень мягкого, подобного бархатной перчатке“. Причем испытания обычно проводились в квартире жертвы. Когда осчастливленная возлюбленная засыпала, дама спокойно забирала все ценные вещи и исчезала навсегда. Может быть, она находила самооправдание в незыблемой истине, что все мужчины — подлецы? Так или иначе, но милиция, сбившись с ног, несколько месяцев подряд искала мошенника-мужчину. И, возможно, искала бы до сих пор, если бы фаллопротез однажды не подвел авантюристку, как подводит он, наверное, и бедных ослабевших представителей сильной половины рода человеческого. Нет, „друг“ не сломался и не износился. Мошенница просто впопыхах забыла это вещественное доказательство в совмещенном санузле одной из ограбленных квартир…

А вот и самое замечательное: куклы для взрослых. Они смотрели из коробок немигающими глазами, широко разинув скорей ненасытные, чем чувственные рты. Блондинки и брюнетки, куклы-подростки — „нимфетки“ по Набокову и даже „Большой Джон“. Но он оказался, к сожалению, тщательно замаскированным непрозрачной крышкой.

Светловолосая Треси с фигурой Барби, но гораздо более мощным бюстом, демонстрировала собственное „чудотехническое“ тело. Жаль, что не в действии. О ней было сказано: „Купите — и вы станете обладателем буйного секс-чуда: ведь все в Треси дрожит от сладострастия: вагина, грудь, все тело. Светловолосая Треси: в натуральный рост, блондинка, девичья фигура, милое лицо, легко надувается. Обладает глубоким мягким, тесным вибрирующим любовным гротом — восхитительно“. Настасье вспомнилось шуточное детское стихотвореньице: „Резиновую Зину купили в магазине. Резиновую Зину в корзине принесли…“ Треси предстала в Настином, возможно, слишком экзальтированном восприятии не более сексуальной, чем, скажем, резиновый шланг для поливки газонов. Но, как она сама понимала, раз есть предложение, то, значит, находится и спрос. Иначе эта „игрушка“ не тянула бы на сто пятьдесят баксов.

Кстати, о любовных гротах. Их тут собирались продавать и в розницу — отдельно от кукол. Каждый желающий мог положить в карман „Страстные уста“ или прозрачный, ибо мужчины любят глазами, колбообразный „Сладостный плен“, или совсем уж портативную „Боевую малышку“. Но в отличие от мифологизированных, самодостаточных в эстетическом отношении фаллосов, эти вырванные из „природной среды“ вагины производили удручающее впечатление. Анатомические муляжи — да и только! Впрочем, что женщина может понимать в игрушках для настоящих мужчин?..

Наконец все приглашенные собрались. И Николай Поцелуев произнес пламенную речь, то и дело прерываемую непродолжительными аплодисментами.

Кое-что из этого радостного спича Насте удалось запомнить.

Например, то, что этот магазин — не идеологическая диверсия зажравшегося Запада, а основательно назревшая необходимость отечественного потребителя. Или то, что, по всей видимости, наши неискушенные женщины, дорвавшись до „отдельно взятого“ полового члена, все же, будем надеяться, не разлюбят своих законных мужей, а те не предпочтут бесконечным семейным заботам безотказную „любовь“ надувных женщин.

„Секс-индустрия характеризует прежде всего культурный феномен цивилизованных стран, и, несмотря на четвертьвековой юбилей всемирной сексуальной революции, люди там не перестали посещать художественные выставки и ходить в церковь, — говорил Поцелуев, а Настя жалела, что не могла записать его аргументы на диктофон. — Бояться конкуренции со стороны резиновой игрушки может позволить себе только очень закомплексованный человек…“

„Например, Петропавлов, — продолжила про себя эту мысль Настя и тут же укорила себя: — Погоди смеяться над бедным Авдеем… Посмотрим, как ты сама запоешь, когда поживешь годик-два с малым ребенком в однокомнатной квартире“.

Когда-то в детстве она уже жила вдвоем с мамой. И радости в их бытии были такими же редкими, как и мужчины в мире. А мужчины появлялись и исчезали, были они большие и непонятные, пугали и будоражили одновременно, но именно вокруг них вращалось мироздание… „Неужели и мне с неизбежностью предстоит тот же путь?.. По гладкой тропинке среди поля, заросшего буйной дикой травой…“

Юные продавщицы, одетые в алую униформу: с глубокими декольте, в мини, пригласили гостей к шведскому столу. Девушки просто светились счастьем и были переполнены гордостью: еще бы, работать в таком магазине! И Насте казалось, что они, эти милые общительные нимфы, придавали обстановке больше „западности“, чем сам ассортимент. Во всяком случае, от универсамовских крикух они отличались разительно.

Элегантный вышибала, который уже завтра будет проверять билеты при входе в святая святых, сегодня разносил бокалы с шампанским. Анастасия взяла за длинную ножку один из хрустальных цветков и сделала несколько глотков.

Благодаря своей неистребимой наблюдательности она заметила, что супруга Поцелуева уже сподобилась употребить содержимое нескольких бокалов. Переполненная шипучим вином и эмоциями, она позволила себе заявить: „Это же замечательно, господин Поцелуев, что теперь я смогу наконец купить себе вибратор! И притом со скидкой — коль уж в твоем магазине!“ По выражению лица новоиспеченного хозяина всего этого великолепия Анастасия поняла, что были у него тайные причины, чтобы из всех видов предпринимательской деятельности выбрать именно секс-шоп…

Она отвела взгляд от бесстыжих глаз светловолосой Треси и вспомнила свою любимую куклу, нелепую самодельную уродицу, подаренную каким-то маминым приятелем, на досуге мастерившим табуретки, полочки и игрушки. Кукла была деревянная, с обтянутой раскрашенной тканью головой. Настя так и звала ее: „Кукла“, вглядываясь в вечно печальную улыбку, совсем как у Моны Лизы. Тело у Куклы было набито ватой, шов у нее на спине девочка не расправляла никогда и верила тому, что внутри спрятано маленькое теплое деревянное сердце и ночью его стук иногда можно услышать. Она засыпала, крепко прижав к себе Куклу, и утром иногда оказывалось, что голова Куклы оставила на ее щеке отпечаток переплетений грубых нитей.

„Смотри, я тоже Кукла!“ — говорила она тогда, важничая, маме. Сейчас Насте казалось, что устами младенца глаголила истина. „Все мы куклы, все мы прототипы универсальной Треси“, — думала печально Анастасия.

— Куда тебя отвезти?

Она заметила, что Евгений трезвый, как хрусталь.

— Мы еще не договорили. — Настя намекала на продолжение интервью.

— Настя, после этого магазина… Ну, мне как-то не хочется говорить о строительстве…

— Неужели эти игрушки произвели на тебя такое впечатление?

— Дело не во впечатлении. Просто мне не хочется вести деловой разговор.

Они уже подошли к автомобилю, припаркованному среди десятка себе подобных, и Евгений, отключив противоугонную сигнализацию, открыл дверцу.

Настя села и закурила длинную, тонкую сигарету. Она таяла, исходя ароматным дымом, ради которого и была призвана появиться на свет.

Пирожников закурил „Кэмел“.

Они курили в автомобиле с открытыми дверцами чудесным весенним вечером под сиреневатым небом, на котором уже зажглись первые звезды.

— Настя, — первым нарушил молчание Евгений.

— Да?

— Я в тебя влюбился, — произнес он медленно и чуть-чуть отрешенно, глядя сквозь ветровое стекло на опустевшую улицу.

Комочек пепла оторвался от его сигареты и, влекомый силой всемирного притяжения, упал на пол салона „вольво“…

Она молчала, поскольку вовсе не представляла себе, что следует из неожиданного признания Пирожникова.

— Я почти совсем ничего не знаю о тебе, — продолжал Евгений, — но то, как ты тогда, помнишь, плакала, у меня все время стоит в глазах. И то, как ты сегодня смотрела на всю эту шуточную гадость… Ты воспринимала все эти предметы так, словно они были доисторическими, экспонатами музея археологии… — Он ненадолго замолк, прикурив новую сигарету вместо почти совсем истлевшей. — Я не хочу врываться в твою жизнь, тем более что-то в ней разрушить… Но я хочу, чтобы ты знала о моих чувствах… И, может быть, согласилась стать моей женой.

Настя молчала, пораженная.

— Знаешь, почему я опоздал сегодня на встречу с тобой? — Он достал из кармана маленький футляр. — Хотел сделать тебе подарок… Правда, не думал, что решусь тебе все это сказать. Вот так, именно сегодня…

Она открыла футляр. На алой бархатной подушечке, словно орден, лежало тоненькое золотое колечко с тремя камешками. Как раз такое, о каком Анастасия мечтала когда-то у витрины ювелирного магазина.

— Я так обрадовался, что увижу тебя, и понял, только сегодня понял, что все время думал о тебе. Примерь. — Не дожидаясь, когда Настя выйдет из оцепенения, он взял колечко и надел ей на палец. — По-моему, впору.

Да, впору, и бриллиантики блестят, как звездочки в небе. А звезд становилось все больше и больше. Но в этот торжественный момент Настя оказалась способной только на одну фразу:

— Женя, я жду ребенка…

А он выхватил сигарету из ее застывших пальцев и вместе со своей, уже, кажется, третьей, выбросил в недалекую урну.

— Так что ж ты куришь? Не смей больше, по крайней мере, в моем присутствии!.. Ты… любишь другого?

— Кажется, уже нет. Мы расстались и, наверное, навсегда. Я уже не знаю, что такое любовь… И знать не желаю…

— Ты просто героическая женщина. Оставить ребенка в такое время! — Он говорил искренне, она это чувствовала.

— Сначала я думала, что ребенок что-нибудь изменит в моих отношениях с его отцом. А потом я уже полюбила этого малыша и не смогла убить. — Настя улыбнулась: — Тем более что у меня снова был дом… Благодаря тебе.

— Я задавал себе сегодня вопрос: а почему „Феникс“ отремонтировал твою квартиру? Как я теперь понимаю, не только из милосердия и христианского чувства сострадания. Я хотел помочь тебе, именно тебе.

— Спасибо. Спасибо за все, Женя. Но кольцо я принять не могу.

— Я прошу тебя, умоляю просто, ничего не решать вот так, впопыхах. Я понимаю, что выгляжу нелепо, что слова мои несвоевременны. Но, пожалуйста, подумай над моим предложением… Я уезжаю на месяц в Германию, а когда вернусь, надеюсь услышать твой ответ.

— Когда ты уезжаешь? — почему-то спросила она.

— Через три дня…

Звездочки сияли у нее на безымянном пальце. Словно сошли с небес, на которых совершаются браки.

И снова вечер, грустный и одинокий. Евгений так и уехал, не повидавшись с ней. Наверное, ничего не хотел добавлять к уже сказанному…

Мягко светила лампа на столе. И лист бумаги, такой белый, чистый и гладкий, казалось, заставлял поверить: все в этой жизни можно начать сначала.

И Настя начала писать, покушаясь на фантастику. Она писала, зачеркивала, надписывала сверху и писала дальше…

Нет, невозможно творить без черновика… Невозможно…

Но откуда у нее такие образы? Неужели прав был какой-то поэт, восклицавший, что „не бывает ненужных знаний!“? Настя улавливала у своих героинь сходство с ассортиментными единицами „того“ магазина.

„Биороботы выпускались двух серий — блондинки и брюнетки, — сочиняла она, — но в постели все они функционировали по одной и той же программе: одинаково прижимались, одинаково дрожали, одинаково стонали и вскрикивали. Как-то, заблудившись в коридоре борделя биороботов, Ник приоткрыл дверь не в ту комнату и увидел там, среди хирургической белизны и никелированного блеска, подобие операционного стола с полуразобранной брюнеткой на нем: что-то нестерпимо-яркое, мясного желто-красного цвета, как грубо раскрашенный стоматологический препарат, обожгло его взгляд. Одна нога брюнетки была неестественно вывернута, лоно разъято, как бездна, словно насильник вытащил из безголового тела внутренности или грабитель пытался найти драгоценного золотого скарабея, спрятанного в египетской мумии. Ник, как ошпаренный, выскочил в коридор и выблевал в ближайшую пластиковую мусорницу. Больше он не посещал этого заведения…“

Она перечитала написанное. „Довольно бездарно! — оценила она сама себя. — Что-то навеянное американскими боевиками с кибергами. У Джорджа Оруэлла в „1984“ все было проще и страшнее“. Вот так:

„Партия стремилась не просто помешать тому, чтобы между мужчинами и женщинами возникали узы, которые не всегда поддаются ее воздействию. Ее подлинной необъявленной целью было лишить половой акт удовольствия. Главным врагом была не столько любовь, сколько эротика — и в браке и вне его. Все браки между членами партии утверждал особый комитет, и — хотя этот принцип не провозглашали открыто, — если создавалось впечатление, что будущие супруги физически привлекательны друг для друга, им отказывали в разрешении. У брака признавали только одну цель: производить детей для службы государству. Половое сношение следовало рассматривать как маленькую противную процедуру, вроде клизмы“.

Анастасия отложила книжку и предалась воспоминаниям. Не так-то далеко было то общество, в котором она родилась, в котором жила ее мать, от антиутопичного „1984“!

Как-то в сердцах на отца мать поведала ей, что, когда он собрался оставить их, она, жена и член партии, обратилась в партком по месту его работы. И целое собрание коллег-соратников разбирало персональное дело. Но, несмотря на партвзыскание, он все равно ушел к той, другой… И, по слухам, жил с ней счастливо. Или, во всяком случае, долго.

Мудрый Оруэлл, откуда он все это знал, как он научился так точно экстраполировать?

„Все партийные женщины одинаковы. Целомудрие вколочено в них так же крепко, как преданность партии. Продуманной обработкой сызмала, играми и холодными купаниями, вздором, которым их пичкали в школе, в разведчиках, в Молодежном союзе, докладами, парадами, песнями, лозунгами, военной музыкой в них убили естественное чувство. Разум говорил ему, что должны быть исключения, но сердце отказывалось верить. Они все неприступны — партия добилась своего. И еще больше, чем быть любимым, ему хотелось — пусть только раз в жизни — пробить эту стену добродетели. Удачный половой акт — уже восстание. Страсть — мыслепреступление“.

Анастасия представила несчастную статую на станции метро „Бауманская“. Не о ней ли это сказано? И она ли виновата, что ее создали такой, намертво изваяв из бездушного металла?

А что касается эволюции эротических игрушек, то Настя читала и такие прогнозы:

„Все мыслимые варианты эволюции секса невозможно охарактеризовать всего в нескольких словах. Но об одном, до сих пор даже не упоминавшемся, сказать стоит. Можно представить, что под влиянием экономических факторов производство и рынок андроидов сильно сегментируются и дифференцируются по стоимости, как это сегодня происходит с производством и рынком автомобилей, где отчетливо выделились классы дешевых машин, машин среднего класса, спортивных, дорогих машин, роскошных лимузинов, выпускаемых мелкими сериями и т. п.

Безусловно, роботы, способные лишь на простые операции, появятся раньше, чем наделенные каким-то интеллектом. К тому же подгонять всех роботов под единый высший стандарт было бы и экономически расточительно, и бессмысленно. В результате наш мир может в каком-то смысле уподобиться феодальному. Как сегодня у человека есть стиральная машина, холодильник, радио, телевизор, так у него сможет появиться „двор“ андроидов, относительно примитивных интеллектуально, но по телесному облику не отличающихся от людей (хотя во избежание недоразумений они могли бы носить какой-то знак). Не исключено, что в таком обществе утвердится культурная норма, в соответствии с которой сексуальный интерес к этим манекенам окажется извращением — более или менее так, как сегодня садомие. Таков один из вариантов эволюции.

Но может произойти и иначе: эпизодические развлечения с андроидами будут восприниматься как нечто абсолютно неважное. Или как мелкий вполне простительный грешок — вроде того, как сегодня смотрят на самоудовлетворение.

За пределами нормы окажется лишь тот, кто отдает куклам предпочтение перед живыми людьми. А поскольку воспроизвести в тефлонах и нейлонах телесную красоту куда легче, чем психические структуры, в сфере „человеческих“ сексуальных отношений стали бы целиком доминировать ценности, почитаемые высшими: там имели бы значение лишь духовные, психические качества партнера, ибо заполучить „красавицу-роботессу“ можно было бы в любой момент, а завоевание реальной живой женщины или, разумеется, мужчины (ситуация равно распространялась бы на оба пола) было бы незаурядным успехом“.

Настасья связала ленточкой и Станислава Лема. Мысли роились в ее милой головке. Сопоставляя цитируемых авторов, „включив“ свою литераторскую интуицию, она пришла к некоторым выводам. Например, к тому, что в идеале женщина тоталитарной эпохи механистичнее любой игрушки, поскольку программируется намертво — раз и навсегда. Идеи изменяют не тело, которое, как пишет Лем, легко воссоздать при достаточном уровне технологии, а душу — психические структуры. И фантастику Насте хотелось сочинять именно про душу, а не про тело…

Высокий каштан с мощным стволом, изогнутыми ветвями, в это время года особенно некрасивыми, рос под окнами. Все вокруг уже успело зазеленеть: березы, липы, трава. А каштан все ждал своего часа, плотно сжав светло-зеленые, огромные, удивительно живые на вид почки. Анастасия знала, что скоро, очень скоро — в одну прекрасную ночь — дерево выбросит вверх из куцеватых пучков листьев матовые бело-зеленые свечи своих необычных цветов, призывно и удушливо-терпко пахнущих. И тогда корявые каштановые ветви станут прекрасными.

Она спустилась по лестнице, повторяя имена каких-то героев, даты чьих-то жизней, названия городов и стран, где жили и творили гении.

Сессия, и сегодня снова надо было что-то сдавать… Какую-то очередную „зарубежку“.

Настя подошла к старому институтскому особняку, затененному ярко-зеленой завесой первой листвы, понимая, что ни за что бы сюда больше не приходила, если бы не дела. Она чувствовала себя уже нездешней, ушедшей в иные миры и жизни, когда шла по двору, в котором произрастала роза ветров ее прошлого. Удивительно и почти невероятно, но по пути она не встретила никого из знакомых.

Настя исчезла в недрах здания, а уже через полчаса вышла с чувством исполненного долга и свежей записью в зачетке. Осчастливленная хорошим началом дня и потеряв при этом всякую „бдительность“, она направилась в сторону Центрального дома литераторов. Напрямик, по памяти она брела по тихому московскому центру. Ступала медленно и осторожно, еще не осознавая, что инстинктивно научилась по-иному, более бережно нести свое тело.

У входа в ЦДЛ она попросила первого попавшегося писателя, а члены этой братии узнаются по более или менее лихорадочному блеску в глазах, провести ее внутрь. Что он с радостью и сделал. И даже предложил выпить по чашечке кофе. Но Настя вежливо отказалась. Сегодня кофе она будет пить одна. Потому что сегодня только ее праздник: еще один сданный экзамен в еще один чудесный весенний день.

„Что ни говори, а прав Игорь, когда утверждает, что жизнь должна быть приятной и приносить радость, — думала Анастасия, — именно так: человек должен просто чувствовать удовлетворение от существования, а не искать его, не призывать любой ценой“.

Она пила кофе, самый лучший кофе в городе. В нижнем баре звучала тихая музыка. Немногочисленные в этот час посетители о чем-то мирно беседовали. Можно было догадаться, что о политике, потому что именно в таких красивых местах чаще всего приходят мысли о необходимости государственных переворотов.

И снова — ни одного знакомого лица. Но… не тут-то было. В бар вошла Люба Ладова, завсегдатайка этого дома. Она прижилась в ЦДЛ, как кошка. Бывают такие кошки — не домашние и не бродячие, а которые живут „при“: при ресторане, при кинотеатре, при гастрономе…

— Настюша! Как же я рада! — Она оглядела ее изрядно округлившуюся фигуру. — Как ты похорошела! — воскликнула она, подсаживаясь к столику.

Они пили кофе и слушали музыку.

Настя заметила, что Ладова, в отличие от нее самой, похудела. Или просто черное строгое платье с белым шарфом, украшенным ришелье, давало такой эффект? Теперь Любовь явно „косила“ под декадентку. И эта короткая стрижка, и строгий пробор, и сигаретка, чуть толстоватая для длинного изящного мундштука, кажется, янтарного! А ногти, ногти! Впору рекламировать какой-нибудь лак для вурдалаков.

— Давно тебя не видела, — произнесла Анастасия почти без интонации.

— И я! А знаешь, — перешла она на заговорщицкий шепот, — поговаривают, что ребенка ты ждешь от Удальцова…

Настя ничуть не удивилась ее бестактности.

— Удальцов слишком знаменит, чтобы о нем не „поговаривали“, не правда ли, Люба?

— Так, значит, они ошибаются. Тогда… От Коробова?

— От духа святого. — Настя ответила слишком резко, и Ладова поняла, что попала в точку.

— Ах, хорошо, что он не женат. У тебя есть хоть какой-то шанс… А я столько пережила… Столько…

Настасья не на шутку испугалась, что пережитое Ладова уже успела воплотить в бессмертных строках, которые сейчас посыплются на ее голову. Но нет, Любаша продолжала свой рассказ в разговорном жанре.

— Я ведь тоже… Была немножко беременна. — Она затянулась, но неглубоко, для имиджа. — И вот, приезжаю я в Переделкино под Новый год. А там Петя с этой, ну, с зубодеркой. И с дочкой. Представляешь? — Она сделала круглые глаза.

— Представляю.

— Я дня два ужасно комплексовала, пряталась, старалась не попадаться им на глаза. Даже гулять не выходила. А потом осмелела и все рассказала.

— Что рассказала? Кому?

— Петиной благоверной. Про меня, ребенка и нашего мужа.

— И что же она? — Банальная жизненная история начинала забавлять Настю.

— Она побежала плакаться к Белле Ахмадулиной. Оказывается, они хорошо знакомы. И кому только из сильных мира сего эта стерва не чинила зубы! А Орлов, представляешь, какой подлец, вместо того, чтобы воспользоваться свободой, которую ему эта „зубастая“ предоставила со злости, пришел ко мне и… Нет, не могу дальше говорить. — Большая непрошеная слеза стремительно скатилась по щеке исстрадавшейся поэтессы.

— Что, он тебе сказал какую-нибудь гадость?

— Нет, Настя, нет! Хуже! Он меня ударил. — Она поднесла руку к уху: — Вот сюда. Он разбил мне всю мочку: я едва смогла вынуть сережку из раны. А потом эта больница, аборт. Ах, я столько натерпелась, я столько пережила.

— Все проходит, Люба, — философски заметила Настасья и вздохнула.

— Не все. Я… Я по-прежнему люблю его, — сообщила поэтесса, переходя на колоратурное сопрано. — „Мне б ненавидеть тебя надо. А я, безумная, люблю“.

„Все мужики — подлецы, а все бабы — дуры“. — Настя мысленно произнесла любимую Любину поговорку.

Она с трудом поднялась на свой пятый этаж и нашла в дверях записку: „Настя, заберите пакет в кв. 31“.

В „кв. 31“ жила интеллигентнейшая старушка: гимназистка, институтка, эмигрантка, зечка, а ныне — пенсионерка. В общем, из „бывших“. Хотя теперь все из бывших. Но она из тех „бывших“, которые были прежде всех остальных. На звонок она открыла сразу, не соблюдая никаких правил безопасности.

— Наталья Николаевна, а вдруг бы это была не я, а вор или грабитель?

— А чего мне бояться, девочка, в мои-то девяносто пять?! — резонно ответила Наталья Николаевна, как всегда, аккуратненькая, в темно-синем платье с широким кружевным воротничком.

Она жила с какой-то внучатой племянницей, старой девой, очень похожей на нее саму. Настя иногда даже путала их, хотя племянница была лет на двадцать моложе. У двери стоял большой пакет, и Наталья Николаевна указала на него сухонькой рукой:

— Возьмите, Настенька. Это вам оставил один молодой человек. Он не застал вас дома, а в нашей квартире всегда кто-то есть. Я ведь уже почти не выхожу.

— Что за молодой человек? — с опаской спросила она, припоминая душераздирающие криминальные истории.

Например, историю о чьем-то бывшем супруге, который прислал оставившей его жене взрывчатое устройство в коробке от торта „Птичье молоко“. И виновница разбитой жизни пиротехника, и две ее подруги взлетели на небеса, так и не успев вкусить от чуда „кондитерского“ искусства. „Не дай Бог, Валентин снова что-нибудь изобрел“, — пронеслось у нее в мыслях.

— О! Тут есть визитная карточка. Он на ней записку оставил… На обратной стороне. Милый такой человек. Молодой. — Старушка стала искать карточку. — Ах вот.

„Поцелуев Николай Петрович, — прочла Настя, — владелец магазина „Купидон“. И на обратной стороне: „Настя! Женя оставил мне „мэсидж“ — заботиться о вас. Не обессудьте, если что не по вкусу. Позвоню“.

— Приятный такой юноша, — продолжала Наталья Николаевна, — похож слегка на штабс-капитана Воронцова… Впрочем, вы его, наверное, не знали.

Выцветшими глазами старушка смотрела вдаль. В бесконечность.

„Какой же он юноша? Поцелуеву уже лет под сорок“, — думала Настя. Но потом сообразила: для Натальи Николаевны он просто младенец! Она выхватила из пакета первое, что лежало сверху — головку какого-то заграничного сыра — и протянула Наталье Николаевне:

— Это вам. К чаю.

— Благодарю, милочка! — Наталья Николаевна с достоинством приняла дар, потом поднесла сыр к лицу, изящно принюхалась и умозаключила: — Настоящий швейцарский! Сто лет такого не едала!

Анастасия улыбнулась, потому что старушка преувеличила совсем чуть-чуть.

— Алло! Настя-ханум? Это я, Улугбек! Привет тебе от Зульфия-ханум и Амина-ханум! — Голос у приверженца шариата, как всегда, был радостный.

— Как там Зульфия?

— Хорошо! Ташкент уехал, девочка родил. И я Ташкент уезжаю. Потому звоню.

— Я слушаю тебя, Улугбек.

— Понимаешь, ханум, вещи свои хочу тебе оставить. В общежитии сопрут.

— Что же, ты хочешь все ко мне перевезти? — Настя представила казанки в ассортименте на своей модерновой кухне.

— Нет, что ты! Только видак и кассеты. Ладно?

— Улугбек, а если у меня сопрут?

— Я тебе прощу, — засмеялся он. — Я еду, да?

— Хорошо, приезжай. — Настя продиктовала адрес.

Видак и кассеты — это уже полегче. А могли быть еще ковры-самолеты, медные лампы с джиннами, кувшины с вином, сундуки с сокровищами и верблюды, тяжело груженные, но неутомимые. В общем, большой отрезок Великого шелкового пути вкупе с минаретами Самарканда. Плюс какой-нибудь захудалый евнух в сундуке…

Вскоре появился сам „восточный парень, скромный, но беспощадный“. Поставив ящики с „сокровищами“ посреди комнаты, он со всей прямотой заявил:

— Ты зачем Ростика-джан бросил? Он пьет, гуляет, поет ночью. Я спать не могу.

— Это твои проблемы. — Восточная тактичность явно не была чертой Настиного характера.

— Проблемы? Проблемы у тебя, ханум. — Он кивком указал на ее округлившийся живот. — Наши девушки себя сжигают, когда такие проблемы. Обливают бензином и сжигают… Вот, тут телевизор и видак. Тут — кассеты. Смотри, сколько захочешь. Да? — Он улыбался нагловато, но таинственно.

Итак, какие же зрелища интересуют правоверных мусульман? Естественно, теологические. Анастасия поставила первую попавшуюся кассету. Название на ней, написанное латинскими буквами, осталось для нее тайной за семью печатями, поскольку она не знала тюркских языков. Божественное зрелище: шииты совершают намаз. Мечеть переполнена мужчинами с отрешенными лицами и почти безумным выражением глаз. С речью к правоверным обращается какой-то аятолла. Возможно, сам Хомейни.

Она наблюдала действо, не предназначенное для женских глаз, и вспоминала, что не так давно слышала эти слова, молитвы, вздохи, обращения к Аллаху… Тогда ей казалось, что рушится мир, расшатанный гортанными звуками. И он на самом деле рушился, ее мир, никак не связанный с исламским фундаментализмом.

Но что это? Кадры на экране незаметно изменились, словно кто-то решил сыграть злую шутку. Вместо строгого божественного зрелища изумленным зрителям (в данном случае Насте) предлагался безымянный мультфильм, поскольку анимационные кадры безо всякого предисловия продолжали оборванную сцену намаза. У Насти создалось впечатление, что хвала Аллаху была записана поверх другой информации, которая частично сохранилась.

Настя узнала Белоснежку, а с ней — и семерых гномов. Но сюжет, сюжет! Никакие братья Гримм не додумались бы до такого! Вот неказистые, уродливые гномы коротают время в своей убогой избушке, предаваясь содомскому греху. А вот сердобольная Белоснежка „подает“ им половую милостыню. Но коварная ведьма, с эксгибиционистской страстью разглядывая в зеркало свое далекое от классических канонов обнаженное тело, замышляет адское злодейство. Она подбрасывает мирно прогуливающейся по лесу Белоснежке, что бы вы думали, золотой пенис, перед которым та, естественно, не может устоять. Девушка использует подарок по назначению, но… падает замертво, едва испытав наслаждение. Что дальше? Аналогичные, полные крутой эротики, трактовки „Золушки“, „Мальчика-с-пальчик“, легенды „О Робин Гуде“, пародии на американские вестерны и фантастические боевики… Все сюжеты были с первого взгляда узнаваемыми и горячо любимыми. Но вот трактовка… Да куда там знаменитой „розовой“ серии французского кино! По эвристике, изобретательности авторы мультсериала превосходили даже самые смелые эротические фантазии зрителя. В том числе и Анастасии Кондратенко.

Ну где еще она смогла бы увидеть ковбоев с членами величиной с тропический кактус? Или инопланетные пейзажи с обилием вулканов, подозрительно напоминающих по форме идолов глобального фаллического культа? А все хитроумные машины для любви! В какое сравнение годилась им скромная светловолосая Треси, у которой только и силы, что пять батареек?

Настя спрашивала себя, интересно ли ей все это смотреть? В какой-то мере — да. Однако не более, чем любой мультик, например, Диснея, который, естественно, не вызывал никаких „побочных“ чувств. Как, впрочем, и эти эротические.

Вспоминая общежитский быт временно одиноких мужчин, Настя предположила, однако, что эта кассета была в их зрительской аудитории одной из самых любимых, поскольку сочетала черты двух наипопулярнейших для этой части публики передач: мультфильмов и аэробики.

Следующая кассета оказалась обычной заурядной порнухой. Причем каждый сюжет развивался по четко определенному канону, не оставляя сомнений в режиссуре действа. И персонажи вели свою роль просто по-актерски профессионально, не более. Этот жанр отличается от других разве что определенной степенью физиологичности. Она вспомнила свои ощущения, когда впервые смотрела нечто подобное. Они напоминали угрызения совести от подглядывания в замочную скважину, но никак не половое возбуждение. Вполне кстати Настасья подумала о главном эксперте по эротике и порнографии — И.И. Каблукове.

Поговаривали, что сей ученый муж жил бобылем во внушительных размеров квартире, одна из стен которой была занята стеллажом для видеокассет. Вероятно, чтобы не потерять нюх, дегустатор каждый вечер просматривал что-нибудь этакое — эротическое, переходящее в порно. Причем ни повторяемость сюжетов, ни явная искусственность происходящего, ни шаблонная операторская работа — его не утомляли.

Ходили слухи, что чиновник Каблуков берет взятки. Причем не классическими борзыми щенками, а видеокассетами. Поскольку „жесткую“ эротику от „мягкой“ мог отличить только сам Иван Иванович, заинтересованные в безобидной ошибке эксперта деловые люди готовы были хоть бесконечно питать его пагубную страсть к зрелищам. Этот пример еще раз подтверждал идею кого-то из мудрецов о том, что миром правят не идеалы, а интересы.

Настасья уже успела утомиться от просмотра.

„Тик-так, тик-так“, — поскрипывали кухонные часы в форме ботинка с непривычно длинным носом — точь-в-точь, как у гномиков в мультике.

„Вот и вечер, скучный и одинокий, — вздохнула она, — сколько таких вечеров мне еще предстоит? Тысяча? Две? Вся жизнь, если…“ — На этом „если“ ее мысли оборвались, словно кто-то сломал пружинку в невидимых часиках судьбы.

„…Если я не приму предложения Евгения Пирожникова…“ — подсказал ей таинственный голос.

Но она не могла сделать шаг, пока проблема выбора не встала обоюдоостро, как мифический меч.

И эта проблема неумолимо возникла перед ней в этот же вечер. Когда раздался звонок в дверь, она по привычке подумала: „Боже, неужели опять Валентин?“

— Это я, Ростислав. — Голос был холодный и четкий, как скальпель хирурга.

Анастасия открыла дверь и впустила его в свое жилище, как впустила бы случайный сквозняк.

— Кофе будешь? — спросила из вежливости, хотя прекрасно знала, что от кофе он не отказывался еще ни разу в жизни.

— Да. — Он сел в кресло-вертушку у письменного стола.

Настя готовила кофе. А к нему — бутерброды с черной итальянской салями из „поцелуевского“ презента. Так сильно дрожали руки, словно это она приятельствовала с „зеленым змием“, а не ее неожиданный визитер. Она вскрикнула, потому что порезала палец. Ей очень хотелось заплакать, зарыдать, уткнуться носом в плечо своего мучителя, потому что по закону всемирных подлостей женщинам свойственно любить и беречь именно тех, кто доставляет им наибольшие, а часто и совсем невыносимые страдания.

Но она молча слизывала темную, как церковное вино, кровь, а причастившись, заклеила пластырем ранку и продолжила готовить бутерброды. С коими и появилась вскоре пред очами возлюбленного, сильная и неприступная.

— Вот и кофе! — произнесла Настя с интонацией официантки.

Они пили кофе. Ростислав все еще не отваживался начать разговор, ради которого скорее всего и явился. Насте нелегко было видеть его снова. А тем более здесь, в обновленной „берлоге“. Она старалась прогнать провокационные мысли, боясь признаться самой себе, что хотела бы лицезреть его в подобной непринужденной обстановке каждый день и час.

— Значит, ты все-таки собираешься рожать?.. — почти без интонации наконец произнес Ростислав.

— Как видишь, — на той же ноте ответила Настя.

— Ты, конечно, знаешь, что я против. Но запретить я тебе не могу… Не могу!

— Предположим. — Она с трудом сдерживалась, чтобы не „ляпнуть“ что-нибудь такое, о чем придется пожалеть впоследствии.

— А ты хотя бы понимаешь, что навлекла позор на себя и на ребенка? Слава Богу, что твоя бедная мама ушла в мир иной и не может видеть всего этого…

— И это говоришь мне ты? Слава, ты в своем уме?

— В своем, в своем… Но ты… Ты ведь знала, что я человек порядочный, вот и решила удержать меня своим ребенком. Да как подло! Ты забеременела без моего согласия.

— Слава, а ты в это время стоял за дверью? — еле слышно спросила она.

— Я не о том… Я сотни раз предупреждал тебя, что хочу писать стихи и быть свободным — от всех и вся. А тут, о Господи, двое детей от разных женщин! — Он едва не плакал. — А я, между прочим, еще официально не развелся.

— Это не мое дело, — заметила Настя, точно копируя его „манеры“, но Ростислав был настолько занят произнесением трагического монолога, что не мог этого понять.

— И в какое положение ты меня ставишь? Зачем, скажи, зачем эта вселенская огласка?! Все знают, что я, поэт Коробов, отец этого несчастного ребенка. Сегодня встречаю Любу Ладову, а она мне: „Привет, беременный папаша!“ А все ты, ты!

— Убирайся…

Ростислав слышал только себя:

— А я ведь тебя любил. Я создавал твой идеальный светлый образ. Я хотел тебя обессмертить…

— Ты? Меня?..

— Я посвящал тебе лучшие стихи, пока ты не приблизилась ко мне настолько, что неизбежно возникли силы отталкивания.

— Ты сам все разрушил, Слава… Уходи.

— Что? Ты меня выгоняешь?! — Наконец-то до него дошло. — Да, я уйду. Уйду, но когда ты принесешь мне своего бастарда и будешь умолять, чтобы я дал ему свою фамилию, так и знай — я выгоню тебя.

Вместо, казалось бы, естественного негодования и неподдельной обиды Настю вдруг охватило чувство гадливости. Как к червяку, извивающемуся на тарелке.

— Зачем ты пришел, Слава?

В его глазах можно было прочесть смятение, растерянность, страх, стыд — все, что угодно, но только не хотя бы малейший намек на достоинство, которое и делает существо мужского пола мужчиной.

Оставшись одна, Настасья задумалась, устав от сильных эмоций, опустошивших ее. Мир казался ей переполненным сексуальными, привлекательными, удивительными особами противоположного пола, большинство из которых по той или иной причине не подходят женщинам. Но они склонны забывать, что влюбиться в человека, который тебе не подходит, — самое легкое в жизни! Проблема состоит в том, чтобы не влюбляться в таких людей. Чтобы вовремя говорить „нет“. И даже если не вовремя, то лучше поздно, чем никогда.

Настя не могла разобраться, смогла ли бы она вот так, просто и легко выгнать Ростислава, если бы в ее жизни вдруг не появилась тень Пирожникова? Наверное, нет. Скорей всего, как и все женщины в подобной ситуации, обрадовалась бы этому неожиданному визиту Коробова и постаралась бы вести себя дипломатично и мудро: „Милый, а как для тебя будет лучше? Дорогой, ты во всем прав, только вот… Единственный, я так тебя люблю, что ставка в этой игре, как говаривали герои древнего многосерийного детектива, больше, чем жизнь…“ Но она сказала только: „Уходи“. Значило ли это, что она скажет Евгению „да“?

Она чувствовала, что совсем запуталась… Ей начало казаться, что Ростислав не имеет никакого отношения к ней и ее ребенку. Может быть, так сходят с ума?

А может быть, нужно просто представить свою жизнь лет этак через десяток. Ну допустим, она удержит, „поймает“, как он говорит, Коробова. Можно ли представить теперь, что они живут вместе в этом доме?..

Анастасия села писать, и сонмище общежитских воспоминаний ворвалось в ее рукопись: запахи, голоса, натужный скрип пожарной лестницы, Катя и ее неунывающая гитара, бедная Гера, проданная за бутылку. Бумага, как ей и положено, все терпит. Но сможет ли вытерпеть все сама Настя? Вытерпит ли ее малыш?

Она засыпала, а тот, кто сидел в ней, как утка в зайце из известной народной сказки, никак не хотел успокоиться. Он бодрствовал! Он все время ворочался с боку на бок, меняя конфигурацию ее округлившегося живота.

„Конечно же, у него уже есть душа, — догадалась Настя, — и она все чувствует, а может быть, узнает тех, кто привел ее в этот замкнутый и спокойный мир… Интересно, когда все-таки младенец обретает душу? В момент зачатия или в мгновение рождения?“

За эти почти пять месяцев она достаточно хорошо прочувствовала, что у „нового“ человека более чем достаточно времени для такого приобретения.

До возвращения Пирожникова оставалось чуть больше недели. За это время Настасья планировала завершить собирание „Опытов“ для Марка Самойловича.

Она как раз делала извлечения из истории постижения вечных таинств эроса леди Чаттерли.

„Это была запредельная ночь; поначалу ей было немного страшно и неприятно; но скоро она снова погрузилась в слепящую пучину чувственного наслаждения, более острого, чем обычные ласки, но минутами и более желанного. Чуть испуганно она позволила ему делать с собой все; безрассудная, бесстыдная чувственность как пожаром охватила все ее существо, сорвала все покровы, сделала ее другой женщиной. Это была не любовь, это был пир сладострастия, страсть, испепеляющая душу дотла. Выжигающая стыд, самый древний, самый глубокий, таящийся в самых сокровенных глубинах души и тела. Ей стоило труда подчиниться ему, отказаться от себя самой, своей воли. Стать пассивной, податливой, как рабыня, — рабыня страсти. Страсть лизала ее языками пламени, пожирала ее, и, когда огонь забушевал у нее в груди и во чреве, она почувствовала, что умирает от чистого и острого, как булат, блаженства.

В юности она не раз задавалась вопросом, что значат слова Абеляра об их с Элоизой любви. Он писал, что за один год они прошли все ступени, все изгибы страсти. Одно и то же всегда — тысячу лет назад, десять тысяч лет назад, на греческих вазах — всюду! Эксцессы страсти, выжигающие ложный стыд, выплавляющие из самой грязной руды чистейший металл. Всегда было, есть и пребудет вовеки!

Этот мужчина был сущий дьявол! Какой сильной надо быть, чтобы противостоять ему. Не так-то просто было взять последний бастион естественного стыда, запрятанного в джунглях тела. Только фаллос мог это совершить. И как мощно он вторгся в нее!

Как лгут поэты, и не только они! Читая их, можно подумать, что человеку нужны одни сантименты. А ведь главная-то потребность — пронзительный, внушающий ужас эрос. Встретить мужчину, который отважился на такое и потом не мучился раскаянием, страхом расплаты, угрызениями совести, — это ли не счастье! Ведь если бы потом он не мог поднять глаз от стыда, заражая стыдом и ее, надо было бы умереть.

Господи, как редко встречаются настоящие мужчины! Все они — псиной породы, бегают, нюхаются и совокупляются. Боже мой, встретить мужчину, который бы не боялся и не стыдился! Конни взглянула на него — спит как дикий зверь на приволье, отъединившись от всех. Она свернулась клубочком и прильнула к нему, чтобы подольше не расставаться“.

Процитированный отрывок заставил Настю задуматься. Но не о том, редко или часто встречаются настоящие мужчины. Она была уверена, и практика — критерий истины убеждает в этом, что настоящих мужчин, о которых рассуждает Конни, создают настоящие женщины, могущие разбудить страсть, избавить от комплексов, открыть великие тайны чувственности. Но они, увы, не могут подарить своим избранникам то, что сделало бы их мужественными в квадрате: неженственный взгляд на мир…

Абеляр и Элоиза — пара в мировой культуре классическая и почти столь же известная, как Ромео и Джульетта. С единственной разницей: философ Абеляр и его возлюбленная существовали на самом деле. И были насильно разлучены: Элоизу заточили в монастырь, а Абеляра кастрировали. Но и после всех злоключений они не перестали любить друг друга. Может быть, потому, что успели пройти все изгибы страсти? Всего за один год.

А они с Ростиславом прошли свои изгибы страсти всего за несколько месяцев. И все! Не тот, видно, масштаб личностей, не те страсти… Настя готова была признаться себе, что влюбилась когда-то в Коробова прежде всего потому, что он напоминал ей отца, запечатленного на фотографии. А потом оба они оказались раздавленными тяжким грузом комплексов. Каждый — своим.

Но любовью ли была эта слепая страсть? Может ли вообще маниакальное влечение существовать долго — всю жизнь? Возможно, на эти вопросы ответила бы Наташа Ростова, воспылавшая страстью к Анатолю Курагину? Тихая и мирная Наташа, растворившаяся в конце концов в счастливом, лишенном хоть какого-нибудь надрыва браке с Пьером Безуховым. Впрочем, Андрея Болконского она, кажется, тоже любила…

* * *

В почтовом ящике Настя нашла номер толстого журнала со своими стихами. Она благодарила этот день за нечаянную радость. Подборка так и вышла — без фотографии, в свое время не сделанной криминальных дел мастером Валентином.

„Где он теперь? — вспомнила она давнего эротического друга. — Куда он мог исчезнуть?“ Страшные следы на давно растаявшем снегу вновь проявились, как негатив, в ее памяти. И ей страстно захотелось быть защищенной. Хотя бы каменной стеной.

Анастасия не знала, что Валентин исчез не случайно и вовсе не по своей воле. Что именно каменная стена, а то и две-три отделили экс-фотографа не только от бывшей возлюбленной, но и от всего свободного мира по меньшей мере лет на семь. Она не знала, что „загремел“ он в тюрягу, к сожалению, не за поджог ее квартиры. „Заложили“ некрофила-мазохиста подельники, которых взяли в разгар какой-то мафиозной разборки, На вопрос, кто в МУРе их информировал, они отвечали прямо и открыто, исключительно четко, — как дикторы „НТВ“, произнося одно и то же имя.

Такой вот вышел „печальный детектив“.

* * *

Настасья Филипповна пила цейлонский чай, заедая его швейцарским сыром, и душа ее была спокойна, поскольку скатертью-самобранкой стал пакет, презентованный легально состоятельным Поцелуевым. А когда на ее столе появлялись копченые угри из прудов скромного фотографа, она, бывало, испытывала смутную тревогу, приводившую временами к отсутствию аппетита. К счастью, ей были неизвестны причины тех давних „безвкусовых“ пристрастий.

Она листала толстый журнал, и сердце ее стучало с тайной гордостью. Нет, куда там — она вся была переполнена преступной гордыней. Потому что о-то-мсти-ла! Отомстила милой бардессе Катюше Мышкиной, которая осаждала редакцию этого издания, как половцы Киев, уже который год. Настасья испытывала удовлетворение, достойное великой Джулии Лэмберт.

Открой глаза, пойми, что все сбылось. Укачивает облако ребенка. Во сне являлась дальняя сторонка И грузной птицей пролетала злость. Прости, прости. Качается мой мир, Цепями по земле гремят качели. Взлететь и быть мы так с тобой хотели! А ныне — пир…

И Настя пировала, намазывала белую булку красной икрой, а не губной помадой. Сегодня у нее был маленький праздник. Она почувствовала себя сильнее, потому что смогла произнести „нет“ — своим болям, обидам и неясным томлениям.

Сегодня она осознала, что сможет сказать и „да“. Когда настанет час.

А вечером Анастасия смотрела „Ночного портье“, поставленного Лилианой Кавани и переписанного Улугбеком Ахметовым на безымянную кассету.

Едва она заправила кассету в гнездо видеомагнитофона, как уже не могла оторваться. Она вся была поглощена созерцанием женственного взгляда режиссера на трагические страницы истории двадцатого века. Только женщина могла увидеть так: ни батальных сцен, ни бесконечных переговоров и штабных заседаний, ни военных сводок… Герои фильма трагичны по самой сути, потому что не изменили ролей. Они — жертва и палач. Как сказала их создательница в одном из интервью: „Все мы жертвы или палачи и выбираем эти роли по собственному желанию. Только маркиз де Сад и Достоевский хорошо это поняли“.

* * *

На ночь Анастасия решила почитать „Спящие красавицы“ Ясунари Кавабата и погрузилась в повествование, а заодно и в садо-мазохизм по поводу своего навсегда утраченного „японца“, впрочем, как оказалось, больше похожего на татарина.

Она читала повесть нобелевского лауреата, герметичную и таинственную…

Начиналась повесть с того, что старик Егуцы приходит в дом „спящих красавиц“ и проводит там несколько ночей. А заканчивалась трагически: одна из тех девушек, которыми Егуцы платонически наслаждался, засыпает сном вечным. Это произведение насквозь было проникнуто эротикой, но особого рода. Это симфония эротической осени Человека.

„Казалось, девушка пахла молоком. Этот молочный запах младенца был умопомрачительнее запаха самой девушки, „Неужели?!“ — трудно было поверить в то, что у нее был уже ребенок, что в ее груди столько молока, что оно даже просачивается из сосков. Егуцы еще раз взглянул на ее лоб, щеку, на овал лица от скул до шеи. Хотя он и так, шестым чувством ощущал ее всю, но для уверенности все же чуть-чуть приподнял одеяло над ее плечом и заглянул в темноту. Нет, она еще никогда не кормила грудью. Он дотронулся до ее соска кончиком пальца, но тот остался сухим. И хотя девушке не было и двадцати, ее тело уже не должно было пахнуть молоком. Это был просто запах женщины. Но Егуцы ни на мгновение не сомневался: это запах младенца. Или ему так только казалось? Может быть, этот запах зародился из пустоты его сердца? Подобные догадки навевали Егуцы печаль и грусть. Но может быть, это была просто нищета старости, а не грусть и не печаль. Потом это ощущение сменилось жалостью и нежностью к девушке, от которой исходило тепло молодости. Но в тот же миг старик поборол холодное искушение и услышал музыку в девичьем теле. Музыку безбрежной любви. Егуцы стал озираться по сторонам, словно искал путь к отступлению. Стены были скрыты за бархатной шторой, и казалось, не существует ни единого выхода. Ярко-красный бархат, вобравший свет, смутно исходивший от потолка, казался спокойным и нерушимым.

Он держал в плену спящую девушку и старика“.

Анастасия читала книгу замечательного японца просто для души. Потому что приняла решение. Потому что уже знала, что скажет Пирожникову „да“. А значит — больше не надо будет заниматься составлением бессмысленных рукописей из лепестков чужих великих трудов. И скорей всего больше не придется идти в кабинет Марка Самойловича. Разве что по дружбе…

И он приехал! Ее рыцарь на красном коне. Он внес в ее жилище коробки и коробочки, свертки и сверточки, пакеты и пакетики. От них пахло чужой, другой жизнью и далекими странами. А еще он подарил Насте букетик ландышей, свежих и душистых. И она очень обрадовалась тому, что он не притащил какие-нибудь громоздкие казенные розы, потому что на ландыши мог отважиться только неистребимый романтик.

Она поставила букетик в маленькую керамическую вазочку, и цветы сразу стали зелеными и домашними.

Они уселись на диван, все еще ничего не говоря, стали смотреть друг другу в глаза. Настя заметила в глазах Евгения тень тревоги и страха быть отвергнутым. Он волновался больше, чем она. И, как казалось, хотел взять ее ладони в свои, но никак не мог отважиться даже на такой невинный жест.

Он робко ожидал ответа.

И Анастасия ответила:

— Я ждала тебя.

Евгений едва заметно, уголками губ, улыбался. Очевидно, он жаждал услышать нечто более определенное.

Она продолжила:

— Я хочу быть с тобой.

Он все еще не мог поверить, что это означает „да“, и потому переспросил:

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Да.

Мгновенно улетучилась напряженность первых минут встречи. Мельком взглянув в зеркало, Настя заметила, что улыбается совсем как Чеширский кот.

По такому случаю Евгений пригласил Настю в модный ночной клуб, расположенный где-то на Тверской. Она с удивлением узнала, что ходят туда во фраках и вечерних платьях — совсем как на дипломатические приемы.

— Но у меня нет такого платья… — скромно заметила она.

— Теперь есть. — Евгений начал что-то искать среди коробочек, пакетиков и свертков.

Настя заметила в одной из больших упаковок детские вещи, а в другой — несколько мягких игрушек. Но ничего не сказала. Хотя это плохая примета — собирать младенческое приданое, когда малыш еще не родился.

„Даст Бог, все будет хорошо!“ — думала она, малыш, словно в знак согласия с этой мыслью, тихонько толкнул ее, наверное, ножкой, изнутри.

— Вот. Платье фирмы „Джессика“, — подал Евгений сверток, в котором лежало что-то мягкое глубокого черного цвета.

Она пошла в ванную примерить на свою — как ей недавно стало казаться — ужасную фигуру изящный балахон из мягкого, льющегося шелка. Платье оказалось с глубоким вырезом на спине и груди, с прозрачными рукавами, очень модного и в то же время простого, по-настоящему элегантного покроя.

Она поворачивалась перед зеркалом, довольная собой. Впервые за последние недели. Потому что фирма „Джессика“ сконструировала этот наряд не для беременных, а просто для слегка располневших. Такой Настя в нем и казалась. Только на лицо легла неистребимая тень усталости и раздражали два маленьких пигментных пятнышка, которые она тщательно, но почти безуспешно пыталась замаскировать кремом-пудрой.

Она вошла в комнату, медленно, плавно ступая по ковровому покрытию.

Евгений смотрел на нее с восхищением.

— Какая ты красивая! Ты космически прекрасна. Как Дева Мария.

С открытого балкона веял теплый майский ветерок. Он колыхал подол платья, защищая от мира маленькое, еще недозрелое чудо жизни, которое лежало, обхватив себя ручками и ножками, вниз головой, в невесомости вселенских вод.

Они приехали в клуб, когда там уже собралась публика.

На Пирожникове был черный фрак и галстук-бабочка. В этом наряде он еще больше походил на кота. Но теперь на другую литературную звезду — булгаковского Бегемота. Не хватало только выкрашенных золотой краской длинных усов.

Хотя в клубе было полно народу, Настя заметила, что почти все здесь знакомы. Кто-то кому-то легонько кивал в знак приветствия, кто-то подсаживался за чей-то столик, и завязывалась оживленная беседа. А некоторые появились здесь с чисто утилитарной целью — выпить. Настасья, прошедшая жестокую школу созерцания нравов „Сибири“, выловила таких с первого взгляда.

— Что будем пить? — спросил Евгений. — Тебе ведь можно бокал шампанского?

— Да. Можно, — ответила она, занятая наблюдениями за публикой. Сегодня на все вопросы Пирожникова она отвечала „да“.

Особенно интересно наблюдать было за дамами. Некоторые из них прекрасно „вписывались“ и в свои наряды, и в окружение, с достоинством нося бриллианты и меха.

А другие то и дело что-то поправляли, одергивали, поглядывая на себя в зеркальные стены. Они выглядели очень забавно, словно внезапно попали в непривычную цивилизацию, в другое столетие. И хотя на них тоже красовались горжетки и драгоценности, все эти, как раньше говорили, предметы роскоши, смотрелись не лучше, чем павлиньи перья на известной героине басни Крылова.

— А устрицы заказать? — допытывался Евгений.

— Женя, знаешь, я не представляю, как их есть…

— И я тоже, — признался Пирожников, — хотя раза два пришлось заглатывать. Положение обязывало. Б-р-р-р!

Они засмеялись. Настя начала понимать, как тяжело привыкать к „аристократизму“.

— Тогда омары? — не унимался Женя.

Не успела она ответить, как вдруг услышала откуда-то сверху, из полумрака, знакомый голос:

— Омаров они хотят! Ха-ха! Да один ваш членистоногий стоит столько, сколько резиновая баба в моем магазине!

Так и есть, это был Коля Поцелуев собственной персоной. А они-то, наивные, думали, что им удастся провести этот вечер вдвоем!

— Как я рад вас видеть, ребята! — Поцелуев и в самом деле просто расцвел от радости. — Вы вместе. Здорово! А ты, черт, приехал и не позвонил!

— Я только сегодня вернулся, — оправдывался Пирожников.

— Я подсяду? — спросил Коля и, не дожидаясь ответа, пододвинул третий стул к их уединенному столику. — Всегда с тобой такие красивые женщины, Женька! Я даже завидую.

Анастасия заметила, что от этого „комплимента“ ее спутнику сделалось слегка не по себе.

— Коля, у нас сегодня знаменательное событие. Настя согласилась выйти за меня замуж.

Она смущенно улыбнулась.

— Вот это да! Рад! — Поцелуев смачно чмокнул в щеку сначала Настю, а потом Евгения. — А ты мне… Можно на ты, да? Ты мне сразу понравилась. Еще когда в магазин мой приходила. Не то что была тут у него… А…

— Коля, я бы просил тебя… — оборвал его Евгений.

— Это вы о Лисицыной? — прояснила обстановку Настасья и заметила, что жених густо покраснел, а Поцелуев окончательно избавился от „комплекса тактичности“.

— Ну вот, Настя все знает. А ты боялся! Ой, как я рад!

Непонятно было, чему он рад. Может быть, тому, что новая красавица все знала.

— Ребята, все в порядке. Не нужно ссориться! — Настасья разрядила обстановку лучезарной улыбкой, достойной Лайзы Минелли.

— Я угощаю! — Поцелуев пытался загладить свою неясно ощущаемую вину. Не дав им возразить, он заказывал: — Омары, будь они неладны, устрицы и шампанское. Вот это, „Делапьере“!

— Ты любишь устриц? — поинтересовался Пирожников, когда официант удалялся.

— Я? — удивленно переспросил Поцелуев. — Если честно, то терпеть не могу… Но, знаешь, положение обязывает…

Да, положение обязывало этих новых русских и нерусских, коих тоже множество было в клубе, вести особый, „кастовый“ образ жизни со своими правилами игры. И они нравились Насте, эти играющие большие дети. Она вспомнила, что один из ярчайших философов двадцатого века Йохан Хейзинга назвал едва ли не самый замечательный свой труд „Homo ludens“, или „Человек играющий“. И в этом труде мыслитель доказал, что нормальному человеку свойственно превращать жизнь в игру. Он играет, когда мечтает, когда трудится, когда судит, когда любит, когда творит и даже… когда философствует.

А уж мода, правила этикета, политика — сплошные заигрывания!

Омары на вкус оказались просто великолепны. Политые нежным, чуть кисловатым соусом, они так и таяли во рту. В то время как их маленькая компания сосредоточенно жевала, запивая тщательно пережеванную пищу прекрасным шампанским, началось самое интересное.

На помосте появилось несколько девушек в черных, почти исламской строгости, одеяниях. Они медленно кружились под тихую томную музыку, затем спускались в зал, проплывая между столиками, исчезали и возвращались, сновали от стены к стене, исполняя таинственный танец пространства. Настя наблюдала, как под музыку, точно сливаясь с ее ритмом и даже отдельными тактами, с девушек исчезали покровы, осыпались как черные листья, как клочки сгоревших и потому вдруг сделавшихся легкими чьих-то рукописей… Танцовщицы обнажались с разной скоростью, и от этого зрелище выглядело еще заманчивее.

Особенное впечатление производила высокая темноволосая девушка. Она извивалась, демонстрируя прекрасное владение смуглым телом, покрытым ровным загаром, полученным, очевидно, в солярии. Она убыстряла не движения, а само существование в темпе ускоряющейся музыки. Черные шифоновые и крепдешиновые лепестки, исчезая один за другим, улетали, как птицы, пока на девушке не осталась только узкая набедренная повязка с подобием мониста, позвякивающего при каждом шаге или повороте, и прозрачная вуаль-чадра, привносящая в облик стриптизерки теплое веяние эстетики Востока. Настасья заметила, что глаза посетителей, особенно возбужденные мужские взгляды, устремлены исключительно на эту „персидскую княжну“. За столиком у стены она узнала известного эстрадного певца — из тех, кто и в свои пятьдесят не расстается с комсомолом. Он следил за каждым движением танцовщицы, как завороженный.

Музыка звучала все громче и громче. Под фортиссимо зрители начали своеобразно благодарить девушек за неземное зрелище. Очарованные мужчины совали им за пояски зеленые бумажки, ко, как Настя успела заметить, не самого высокого достоинства. А вот певец, однофамилец другого певца, песни которого в послевоенные годы звучали, воспроизводимые патефонными пластинками, во всех „малинах“ и нелегальных притонах, и вовсе вошел в раж. С возгласом: „Ну, ты и сумасшедшая!“ — он протянул Шахерезаде стодолларовую банкноту, которую та приняла с неподражаемой естественностью.

Музыка потихоньку утихла, и полуобнаженные красотки одна за другой уплыли за кулисы, по пути подбирая опавшие покровы. Настя вспомнила свою давнюю сгоревшую сказку и испугалась, что красотки превратятся в черных птиц.

А слегка раскрасневшийся Коля Поцелуев выдал афоризм, достойный поэта Петропавлова:

— Если б мои бабы так могли, цены бы им не было!

— Какие бабы? — удивилась Настя.

— Резиновые.

— Коля, простите за откровенный вопрос, но кто этих баб у вас покупает, когда вокруг столько живых доступных женщин?

— Покупают, Настя, покупают. Почему-то в основном отовариваются те, кто сидел. Возвращаются из мест не столь отдаленных — и прямехонько ко мне в магазин. То ли у них, у зеков бывших, проблем больше, то ли комплексов меньше — кто знает?.. Но статистика показывает, что дело обстоит именно так.

— Интересно. А я-то думала, что „Купидон“ существует в основном на доходы от входных билетов.

— Так-то оно так. Заходит людей много, но женщин бывает значительно меньше, чем мужчин. Да, по правде, во второй, платный зал, не все и стремятся. Какая-нибудь шпана купит съедобные трусишки вместо мороженого у нас в „предбаннике“ и радуется до смерти, спешит испробовать. Или там какой презервативчик яркий, светящийся в темноте.

— Значит, все-таки, Коля, ваша торговая точка служит для забав?

— Ну, почему же… Не только. Недавно вот компанийка парнишек приходила. Скинулись — кто сколько мог — и купили белокурую Треси другу своему на день рождения в подарок. Он у них парализованный. Сами понимаете, какие проблемы.

Поцелуев рассказывал с такой гордостью, словно лично принимал участие в очень уж богоугодных делах.

— А как вам пришла в голову идея открыть именно такой магазин? — задала Настя, возможно, бестактный вопрос.

Евгений слушал это почти интервью и незаметно, одними глазами, улыбался Насте. Но не мешал вести „допрос“. И она чувствовала, что он ее очень хорошо понимает.

А Николай воодушевился и начал рассказывать:

— Я же деловой человек. А тут, вижу, ниша не заполнена. Спрос есть, а предложения нет. Я, конечно, сразу смекнул, что к чему. Ну и стал искать партнеров, поставщиков.

— А первоначальный капитал?

— Был. Книгоиздание.

— И какую же литературу вы издавали?

Настя спрашивала, будучи вполне уверенной в ответе.

— Конечно же эротическую. Рынок был ненасыщен. Это теперь на каждом углу брошюры „Как и с кем спать?“. А раньше… Издаваться начинали, скинулись с ребятами по пять тысяч, организовали общество с ограниченной ответственностью, взяли кредит в банке и давай переводить-ляпать. Доход был — сами такого не ждали.

— Коля, но откуда же все-таки идея „Купидона“ появилась? — не унималась она.

Он глотал, морщась, дорогие устрицы, периодически поливая их лимонным соком.

— Идея? Ой, долгая история. — Поцелуев смеялся, поглядывая на Пирожникова, который, очевидно, был в курсе. — Работал я, значит, в райкоме комсомола, представьте, вторым секретарем. Ну и повез как-то делегацию передовиков производства и отличников из ПТУ в Германию, тогда еще она ГДР называлась. Но поскольку социализм там был, считалось, неразвитой, многое можно было увидеть — всякие там родимые пятна. — Он запил наконец устриц шампанским, отвалился на спинку кресла и явно почувствовал себя более комфортно.

— И что же вы постигли в ГДР? — В Настасье проснулся журналист, „ведущий охоту“.

— Был у нас в группе, как водилось, стукач. Я как секретарь райкома знал его в лицо. А потому при нем, этом кегебисте под маской передовика производства, ни-ни. Но вот в последний день он исчез — зашел, наверное, к немецким коллегам, да и засиделся. А я смекнул, что к чему, и говорю переводчице: „Не сводите ли вы нас куда-нибудь, куда советских обычно не водят?“ Она все сразу поняла и обещает: „Свожу!“.

— И повела в секс-шоп?

— Да. Но не так-то это оказалось просто. Наши передовички как сообразили, куда пришли, так чуть не разбежались от страха. Видели б вы девочек, которые жались к стенке и боялись поднять глаза на витрины. А хлопцы краснели и гигикали в кулачки. Продавцы сразу поняли, кто мы и откуда. И давай между нами сновать, товары демонстрировать, разные разности предлагать. Делегация наша зарделась, как красное знамя, и потеряла дар русской и ломаной немецкой речи. Вот как было!

Анастасия слушала эту веселую историю и думала о том, что корни всех сексуальных проблем „бывших советских людей“ все-таки не физиологические и даже не психологические, а культурологические. Чем культурнее общество, среда, каждый человек, тем терпимее отношение к сексу, тем приемлемее новшества, вроде книг Рут Диксон или магазинов „Купидон“. И тем, как ни странно, меньше интереса к этой стороне жизни. В нормальном обществе секс лишается „клубничного“ ореола и превращается в то, чем он и должен быть, чем его и замыслила Природа: в глубоко интимную сферу бытия Homo Sapiens.

В полутораэтажном особнячке тихо постукивали ходики, но все равно Настасье казалось, что время остановилось. Здание стояло на горке. Из мансарды был виден и недалекий голубоватый лес, и отдаленная железная дорога. Но здесь, в спальне, шум поездов был почти не слышен: он превращался в далекое журчание, прерываемое резкими вскриками электричек.

Где-то близко пели птицы. Наверное, им радостно было порхать с ветки на ветку в молодой, еще ярко-зеленой листве.

Над лесом поднималось багрово-красное идеально круглое солнце. Ранним утром на него еще не больно было смотреть. И Анастасия, пользуясь случаем, вглядывалась в близкую звезду. Она окрашивала комнату — потолок, светлые стены, постель — розоватым сиянием, так что не нужны были никакие розовые очки.

— Ты не спишь, моя хорошая? — Евгений тихонько поцеловал ее в плечо. — Этот отсвет очень идет к твоим волосам, они кажутся медными…

— Женя, ты на самом деле готов принять моего ребенка? Может быть, ты просто не осознаешь, что происходит?.. Может быть…

— Спи, Настенька, еще очень рано. Ему вредно, когда ты не спишь.

Да, наверное, ему вредно, потому что он тоже бодрствует, этот крошечный гражданин несуществующего пока мира…

Марина, как всегда, оказалась дома. Впрочем, иного Настя и не ожидала. В комнате на шестом этаже все было по-старому. На окне снова расцвел кактус. На этот раз другой — не розовый, а нежно-сиреневый, как сон-трава.

— Я так рада тебя видеть, так рада! — Подруга поцеловала ее в обе щеки. — Знаешь, ты так похорошела, потому что…

— Потому что растолстела? — нетерпеливо прервала ее Настя.

— Нет, потому что ты выглядишь счастливой женщиной. Понимаешь, счаст-ли-вой! В наше время так редко можно видеть счастливую бабу.

— Да неужели? — засмеялась она.

— Да! Разве что Раиса Горбачева выглядела счастливой. До путча.

Сравнение, честно говоря, не слишком обрадовало Настасью.

— Как ты? Как Петропавлов?

— Слава Богу, выписали. Жив-здоров. А мне и грех с души… — Марина закурила, но тут же, спохватившись, погасила сигарету. — А я? Подрабатываю там же. Диссертация вроде готова. А личная жизнь… Да нет никакой личной… И мне уже скоро двадцать семь. Это все — кранты. — Она едва не плакала.

— Перестань распускать нюни. Пугачевой вон сколько, а она за мальчика замуж собралась.

— Ага, усыновила. — Марина саркастически улыбнулась.

— Я к тебе, в общем-то, по делу. — Настя давно заметила, что слово „дело“ вызывало у Марины нежелательные ассоциации, видимо, с тем, которое живет и побеждает.

— Слушаю тебя, — ответила она тоном партийной дамы.

— Я замуж выхожу. И приглашаю тебя на свадьбу. Венец держать.

— Замуж… — Кажется, у Марины перехватило дыхание. — За… кого? За Коробова?

— Нет, Марина, не за Коробова. Приходи — увидишь.

Анастасия оставила на столе около чашечки с невостребованной для гадания кофейной гущей „Приглашение“, на котором был нарисован маленький пухленький крылатый младенец с луком и стрелами. Точно такой же, как у входа в торговую точку Николая Поцелуева.

Теперь Настасья была очень занята приятными, хотя и трудными, делами. Например, тем, какое у нее будет платье. Платье, конечно же, будет настоящее, подвенечное. Широкое — не только с целью „сокрытия“ некоторых пикантных подробностей, но и потому, что сейчас модны просторные, драпирующиеся наряды. Она листала журналы, любуясь нездешними, фантастически выхоленными женщинами в вечерних туалетах. И они нравились ей все: блондинки и брюнетки, элегантные и экстравагантные, все без исключения, воплощавшие красоту стандарта, вещи, образа жизни.

Настя решила, что под венец она наденет вот такое, как на этой странице, белоснежное, украшенное кружевными цветами ручной работы с серебристыми тычинками. Такой же цветок она попросит парикмахера закрепить в прическе. Потому что какая уж тут фата. Для кого? Для нее или для шестимесячного невинного младенца Анастасий… Евгеньевны? Она очень хотела девочку, вопреки всем предсказаниям. А для ресторана подойдет красный шелковый костюм с красным же жилетом из „чешуйчатой“ парчи. Жилет будет длинный, просторный — почти до щиколоток и очень эффектный. Настасья подумала, что эти наряды великолепно будут сочетаться с черным фраком Пирожникова. И их пара не будет похожа на союз какаду и грифа. „Ах да, нужно не забыть заказать еще один кружевной цветок: Евгению в петлицу!“ — мысленно завязала она узелок на память.

А пока Настасья надела будничный костюмчик с регулируемой шириной юбки и отправилась в институт. Евгений с утра ушел в офис. Так что до института пришлось добираться, как всем не посещающим ночных клубов женщинам — на общественном транспорте.

В институте ее встретила июньская напряженная тишина последних дней сессии.

Она сдала последний экзамен, причем по иронии судьбы вытащила билет с вопросом о своей тезке Настасье Филипповне. И преподаватель, подивившись столь полному совпадению имен, поставил ей „отлично“.

Настя знала, что сегодня вторник, а значит, где-то в этих стенах находится и Удальцов. Она нашла в расписании экзаменов нужную аудиторию и, с легким скрипом приоткрыв тяжелую дверь, заглянула внутрь.

Он был одет в джинсовый костюм, и этот наряд делал его как никогда моложавым — как раз таким, каким она хотела его видеть.

Они медленно брели по Тверскому и Суворовскому в сторону Арбата. А потом, по обыкновению, пили кофе с бутербродами в „слепом“ цэдээловском кафе. Беседовали ни о чем — как старые друзья, как понимающие друг друга люди, как те, о ком Игорь сказал бы, что они были близки в прошлых жизнях.

— Знаешь, я рад за тебя. — Гурий Михайлович не лукавил. — Я всегда удивлялся, глядя на тебя.

— Чему?

— Тому, что тебе дана сила управлять мужчинами, а ты ею не пользуешься.

— Вы думаете, что я наконец-то научилась этому искусству?

— Нет, я думаю, что ты просто стала существовать в большей гармонии со своей душой.

— Вот так душевная гармония — кем-то управлять…

— Ты меня не поняла… Я хотел сказать, что ты стала женственнее, ведомее, по-хорошему пассивнее. А значит, привлекательнее.

— Да неужели? — Настасья инстинктивно положила руку на живот.

Удальцов улыбнулся неожиданной, отцовской улыбкой:

— Вот увидят нас тут вместе и скажут злые языки, что ребенок от меня.

— Уже говорят. — Она вспомнила Любу Ладову. — Вы не боитесь?

— Чего? Ха-ха! Да я горжусь!

Они оба непринужденно засмеялись, как маленькие дети.

— Мне, кажется, пора. — Настя посмотрела на часы.

— Смех у тебя серебристый… Да и мне пора… Давно пора… — Поэт вложил в эту простую фразу иные, более глубокие смыслы.

— Идемте?..

— Идем… Настя, я хотел бы попросить тебя об одной очень важной вещи.

— Какой же?

— Позволь мне быть крестным твоего малыша. Я долго думал, что я могу для тебя сделать. Ну, написать стихи. И все. А если ты мне позволишь, то между нами возникнет сопричастность друг другу.

От неожиданности Настя не нашлась, что ответить. Ребенка еще нет, она выходит замуж за другого. Еще и не венчана. А он — о крестинах.

— Я…

— Ты против?

— Нет, но это будет еще так нескоро! — Она вздохнула тяжело, как и положено женщине на шестом месяце.

— Очень скоро, Настя! Все в жизни происходит очень скоро. А я давно хотел тебе сказать. Но все робел. Я люблю тебя, Настя. — Он смотрел в сторону, словно боялся встретиться с ней взглядом.

— Зачем вы мне это говорите? Сейчас, когда…

— Затем, чтобы ты светло обо мне вспоминала, когда меня уже не будет. Я закажу еще шампанского, ладно? Ты только пригубишь…

— Так хочется выпить?

— Нет. Просто меня очень редко, слишком редко посещали настоящие чувства. Могу я за это поднять бокал?.. Я же не Евтушенко какой-нибудь, который банкет в честь своей тысячной женщины устраивает. И приглашает сотых-пятисотых… Тьфу, срамота! А ты — моя последняя любовь.

Он смотрел с такой печалью в глазах, что Настя не в силах была возразить.

У церкви стояла карета — Там пышная свадьба была. Все гости нарядно одеты. Невеста всех краше была…

Эту старинную песню гости пели уже потом, за столом и ближе к полуночи. А в полдень у церкви, возведенной в семнадцатом веке во имя иконы Божьей Матери „Знамение“, стояла не карета, а несколько шестисотых „мерседесов“. Хотя от Настиного дома в Марьиной Роще до бывшей Переславской ямской слободы было совсем недалеко.

Но Евгений захотел прокатиться с бубенцами — в полном смысле этого слова. На капоты тройки белых иномарок были прикреплены бубенчики. Они весело подзинькивали, так что Анастасии вдруг исключительно уместно вспомнилось, что звон колокольчика для японцев — символ траура. Но она прогнала мысли о Коробове, как когда-то ни в чем не повинных торговцев изгнали из храма.

Ныне же торговля в церкви процветала: продавали свечи, образки, крестики, ладан, самые разные книги — от „протестантской“ библии для детей до „Закона Божьего“. Торговля шла так замечательно, что Поцелуев, наверное, втайне позавидовал.

Трехдневный пост и исповедь… Первая, кстати, в ее жизни. А потом знакомые и кажущиеся незнакомыми лица в перемигах свечей, воск, предательски капающий на кружевную отделку платья, венец, который усталой, чуть подрагивающей рукой, завернутой в платок — по обряду, — держала над головой невесты Марина, маленький, не слишком складный, но очень искренний хор и „Многие лета“.

Где-то звенит золото кольца Тонкое брачное счастье…

Колечко, золотое, как торжественное облачение батюшки, уже сияло на Настиной белоснежной перчатке. И платье пахло ладаном. Этот запах заглушал аромат французских духов. Или это только казалось?

А еще пришло какое-то новое, незнакомое чувство, наполняющее душу безмятежным покоем. Может быть, это та самая благодать, о которой Настя столько раз читала в „житиях“? И она снизошла на нее из-под сводов уютной намоленной церкви.

Сколько их, таких церквей, на почти космическом пространстве московского мегаполиса? Кажется, немногим более ста. Сто колоколен, сто куполов, совсем невысоких по нынешним меркам. А сколько же людей, страждущих душ, алчущих утешения и покоя? Миллионы и миллионы. Если на одного сегодня снизошла благодать — то это чудо. Чудо в миру, который не замечает чудес.

По утрам Настя поливала цветы: благородные розовые кусты и маленькие, неприметные, в сравнении с царственными, вооруженными шипами красавицами, анютины глазки. Она обожала гладить их бархатистые лепестки. Взгляд этих „глазок“ казался ей разумным. Смотреть на красивое, чувствовать природу вне и внутри себя — теперь это было основное занятие будущей матери девочки Насти или мальчика Жени.

Но она не переставала удивляться тому, как мало значит женщина в свершении собственного же материнства. Да, она вынашивает, создает ткани будущего организма, испытывает недомогания, наконец. Но все это неосознанно, как дыхание во сне. Она просто приводит в жизнь другое существо, по сути ничем не отличаясь в способе исполнения этой миссии от представительницы любого другого вида, населяющего землю. Вот только работа человеческому слабому полу досталась самая тяжелая в природе. „Кому дано, с того и спросится“… Но разум дан всему человечеству, а за большой мозг расплачивается только прекрасная его половина — вынашивая и, особенно, рожая… „Но это еще не скоро“, — прогоняла она тревожные мысли. Еще как минимум полтора месяца.

Ее спутник жизни, как всегда, был погружен в дела. Но по вечерам они ездили к небольшому озерку, расположенному километрах в десяти от семейного гнездышка.

Насте очень нравилось это тихое место, и начинающий зарастать водоемчик, подернутый девственной ряской, навевал усталой душе ощущение покоя.

„На свете счастья нет, но есть покой и воля…“ Она не переставала поражаться этой строке великого Пушкина. Особенно теперь, когда вдруг поняла, что Пирожников привнес в ее жизнь эти два столь редкие в сумасшедшем ритме конца двадцатого века качества: покой и волю. А значит, и счастье.

Иногда они ходили в гости. Чаще — к ее друзьям или к Поцелуеву. Посещать незнакомые дома, выдерживать светские напряженные беседы для Насти сейчас было тяжело. Поэтому знакомства с компаньонами Евгения они отложили до лучших времен. А приглашение Валеры Флейты приняли с удовольствием.

Дверь отворила молодая женщина с грустными глазами. Она, опережая вопросы, сказала:

— Вы — Настя Кондратенко? Проходите, пожалуйста. Валера сейчас придет. — Она улыбнулась так, словно это с Настей, а не с Валеркой десять лет проучилась в одном классе. — Меня зовут Надежда, — добавила она.

— А это мой муж, Евгений.

Он держал пакет с фруктами и бутылкой шампанского, но даже с этой неудобной ношей умудрился приложиться к ручке хозяйки. Наверное, хозяйки?

Они прошли в прихожую, и тут из комнаты выбежало ангелоподобное существо годиков двух с золотистыми кудрями и огромными ясными глазами. Малыш как две капли воды был похож на Валерку. Но не на теперешнего битого жизнью демобилизованного старшину внутренних войск, а на того нимфета, каким он был в детстве и в юности.

Анастасия слышала поговорку, что чужие дети быстро растут. Однако не настолько же! Прошлой осенью, когда Валерка подрался у дверей ее подъезда с Валентином, ни о каких младенцах и речи не было. „Наверное, это племянник. Или двоюродный братик. Или седьмой „воденок“ на киселе, в котором проявился, став доминантой, фамильный нимфетный ген“, — строила она догадки.

А малыш тем временем подбежал к Надежде, дернул ее за красивый кружевной передничек и спросил:

— Мама, а куда папа пошел?

— Сейчас, Ванюша, он вернется. — Надежда взяла малыша на руки. — Он в магазин пошел. За „Фантой“.

Легок на помине, в квартиру вошел Валерка:

— Вы уже здесь! Ой, какие прыткие!

Настя заметила, что одноклассник удивительно похорошел. Можно сказать, расцвел. И щеки теперь не такие впалые, и румянец на них здоровый, и глаза смотрят молодо и уверенно.

— Мы уже тут все перезнакомились, Валера.

— Вот и чудесно! Жена, накрывай на стол.

Хозяйка исчезла за кухонной дверью. Ванюша устремился за ней. А Пирожников вызвался им помогать, прихватив фрукты и вино.

Настя с Валерой сидели на диване рядом, как когда-то давным-давно сидели за одной партой.

— У тебя очень симпатичная жена, — начала она разговор.

— А у тебя классный супруг, не то что тот, которого я побил, — поддерживал дуэт Кукушки и Петуха Флейта. — А Надюша… Она и вправду удивительная женщина. Столько пережила, но не сломалась, не обозлилась.

— У нее какое-то несчастье?

— Как тебе сказать?.. Не знаю даже, с чего и начать… Понимаешь, сидела она. За растрату. Ее подставили, ее же и посадили. А теперь вот амнистировали.

— А мальчик? Это твой сын? — Настя все-таки спросила, хотя поразительное сходство двух мужчин: большого и маленького, не оставляло и тени сомнения в их родстве.

— Мой, Настя. Разве не видно? — Он улыбнулся гордо, по-отцовски.

— Видно, Валера, с первого взгляда.

— Я познакомился с Надей, когда конвоировал этап. Она такая несчастная тогда была, потерянная. — Он заметно нервничал, кажется, хотел закурить, но, учитывая ее „положение“, не решался. — Понимаешь, женщинам на зоне легче, когда они беременные…

— Что-то ты придумал. Быть беременной женщиной очень тяжело, — вздохнула она.

— Ну да, конечно. — Он бросил взгляд на ее живот. — Тяжело. А потому и легче. И режим не такой строгий, и работа поближе к ребенку — чтобы кормить могла. В общем, все осужденные женщины не прочь заиметь ребенка. А единственная, в сущности, возможность для такого дела — этап. Когда конвоиры меняются, и потом никто концов не найдет.

— Каких концов, Валера? — засмеялась Настя.

— Я образно выражаюсь. Понимаешь, когда они на зоне, там все мужики наперечет — и отца запросто вычислить могут. За такое начальство по головке не погладит. А когда их везут — в поезде, скажем, то там охранников все время меняют.

— Понимаю. Там вы и познакомились.

— Ну да. Трудно было, правда, нам сойтись. Потому что старые, матерые зэчки следят, чтобы ни-ни без денег.

— Каких денег? — недоумевала она. — Женщинам на этапе еще и платят?

— Да не женщинам — мужчинам. Даже такса есть. За каждый раз надо платить. А если девушка заплатить не может, то паханки ее не пустят. У Надюшки совсем денег не было, так я ее ночью, когда все спали, в тамбур вывел. Я один в карауле был… Но потом ее бабы все равно избили до полусмерти.

— И ты не смог ее уберечь?

— Меня уже тогда в вагоне не было… А потом Ванюшку она родила. И два года почти малец в детдоме на зоне рос. Тоже, значит, за колючей проволокой был. Надя говорит, что в этом детдоме все стены были расписаны сказочными сюжетами разными. А разрисовала их осужденная за убийство.

— Ужас какой…

— Не ужас, а жизнь. Надя, как вышла, разыскала меня. Я ей адрес тогда в тамбуре сказал, так она его почти три года помнила и как молитву повторяла. И я, как только увидел ее снова — сразу понял, что никогда не забывал. А уж Ванюшка… вот так, Настя, бывает. И не думаешь, не чаешь, где счастье свое встретишь.

Чудный малыш, похожий на херувимчика, снова вбежал в комнату. И Настя заметила в его глазах Надину грусть.

В начале августа позвонил Игорь. После ничего не значащих расспросов о здоровье он „выдал“ кое-какие интересные сведения.

Как оказалось, Ленка Дробова тогда все-таки до него дозвонилась. Конечно же, они встретились. Стали общаться, как поняла Настя, очень даже близко. Но Ленка была зомбирована тем своим „зеленым учителем“. Игорь сразу же понял это, но решил не увязать в „борьбе титанов“, поскольку не считал себя слишком искушенным в черной магии. Короче говоря, перестраховался и решил подумать о собственной душе. Ленка-таки не смогла выйти „из себя“. И в настоящее время, по словам Игоря, находилась в Соловьевке — в отделении для тихопомешанных.

Игорь по сердобольности периодически ее навещал, что предложил сделать и Насте. Но она отложила визит до лучших времен, сославшись на нездоровье.

— Не притворяйся, Настя, — сказал Игорь, — просто ты не хочешь ее видеть. Инстинктивно не желаешь смотреть на больных людей.

— Наверное, ты прав…

— И ты права… А знаешь, их ведь там работать заставляют.

— Как?!

— Очень просто. Ленка шьет мягкие игрушки. Ну, зайчиков, собачек. Им даже норму спускают.

— Уму непостижимо… Игорь, а кто ее туда упрятал, уж не ты ли?

— Нет, не я. Соседи… С ней вообще ужас что творилось одно время. Представляешь, Ленке вдруг стало казаться, что она чует, в какой квартире занимаются в данный момент любовью. В острой стадии она ходила по ночам по своему подъезду, звонила, стучала в двери и кричала при этом: „Немедленно прекратите трахаться!“ За таким занятием ее и застали подоспевшие санитары.

Настасье было неимоверно жалко Ленку, но она поняла, что никогда не станет покупать своему ребенку зайчиков и котиков из кооперативных киосков.

По ночам над домом сияло мириадами звезд бархатное, как лепестки анютиных глазок, небо, предвещая скорый звездопад. И казалось, что все звезды неслышно дрожали.

Анастасия писала стихи, вспоминая высказывание Гурия Удальцова о том, что поэт должен быть сквозным и пропускать мир через собственную душу.

Не поминай, как звали. Отрекись От имени и от земного дома, Во сне моем звездою нарекись, Но не пади с небес в мои ладони… Я это счастье выношу в себе, Я отрекусь от вещих звездопадов, Я полюблю звезду за неразбег И за стремленье вечное не падать…

Потом она читала написанное мужу и у нее возникало ощущение, что он абсолютно ничего не понимает в поэзии, но в то же время удивительно чувствует энергию, исходящую от преображенных Настей слов. Она тихо радовалась, что связала судьбу не с поэтом, который способен видеть в стихах коллеги лишь костяк, ремесло, а со строителем, который воспринимает именно „надстройку“ стиха. Недаром в литературных кругах шутят, что союз двух поэтов чем-то напоминает кровосмесительное сожительство.

Рассказывали, что один известный поэт, разводясь с женой — известной поэтессой, восклицал во время судебного заседания: „Я не могу с ней жить! Она у меня образы крадет!“

Звездными августовскими ночами они не зажигали света. Иногда на подоконнике теплилась тоненькая яркая свечка, тихонько потрескивая, словно робея на окраине мира перед ликом холодных непадающих звезд.

Как-то они побывали на концерте вдруг ставшего знаменитым танцовщика Мориса Елисеева, который вместе с парочкой леди исполнял очень трогательные эротические па.

Публика собралась уже привычная для Анастасии. Было много мехов и открытых плеч, украшенных бриллиантами. И было понятно, что зрители больше хотели себя показать, чем полюбоваться Морисом.

Вообще-то „эротические театры“ — явление для российской культуры вовсе не новое, а, как говорится, хорошо забытое старое. Первую подобную труппу организовал еще граф Юсупов, вельможа пушкинской поры. Нужно было чем-то занять дворню — вот он и придумал „театры“. Или позаимствовал эту идею где-нибудь на необозримых просторах Европы.

А в этом шоу Настю поразил не сам Морис и не его бисексуальные леди, а молоденький стриптизер, который сумел обнажиться настолько невероятным образом, начиная с брюк и сорочки и кончая последним предметом туалета — галстуком, что зал ахнул. Она пожалела, что в свое время не взяла интервью у Елисеева: была возможность, был заказ главного редактора, но не оказалось соответствующего настроения… Как со всеми голубыми, с ним, наверное, было бы легко беседовать. Впрочем, она надеялась когда-нибудь с ним еще побеседовать. Если, конечно, он не осядет в Датском королевстве, где абсолютно законно регистрируются гомосексуальные браки.

В фойе они столкнулись с примечательной парочкой. Люба Ладова вела под руку Петю Орлова. Они смотрелись вполне мирно, как устойчивая семейная пара, прожившая вместе не один год. Правда, на лице Пети можно было заметить тень постоянных перепоев или же в лучшем случае перманентной умственной работы.

Ладова была в черном: имиджу дамы серебряного века она пока не изменила. Люба с плохо скрываемым интересом разглядывала Пирожникова. А Настя слегка удивлялась мирному поведению укрощенного Орлова. „Вскормленный в неволе“, в семейной, конечно, он теперь выглядел так, словно уже был отпущен на свободу, но не знал, что с ней делать… Пары обменялись светскими фразами и представлениями, а потом разошлись, сказав на прощание „до встречи“.

Встреча выпала вскоре. Любе не терпелось разузнать о Настиных счастливых превращениях как можно подробнее. В тихий сентябрьский денек, когда каштан под окнами с глухим стуком уронил на асфальт первых „ежиков“, Люба появилась в квартире у Анастасии. Поскольку она наносила визит в это жилище впервые, ее, казалось, интересовало все — от письменного стола до мусорного бачка. Вдоволь насладившись созерцанием, она, не жалея эпитетов, расхваливала все и вся, при этом металлически посверкивая глазами. Так, что к Насте в душу даже закралось подозрение: а не дурной ли у нее глаз?

А потом Ладова стала расспрашивать — и что, и как, почему Пирожников, а не Коробов? Где Удальцов? Настасья отвечала односложно, не вдаваясь в подробности и постепенно поворачивая течение разговора вспять — в диаметрально противоположные направления. Ей это в конце концов удалось.

И тогда Люба рассказала свою „новейшую историю“. В мае, когда не только в Москве, но и во всей средней полосе России было еще прохладно, а Пете Орлову страшно хотелось отогреться от холодной зимы, он ушел в очередной отпуск. Но не остался в столице, не поехал в Переделкино, где имел дурную славу избивателя женщин, и даже не отправился в деревню к маме на первую зелень. Родной дом он и так помнил достаточно хорошо для того, чтобы слагать душераздирающие ностальгические стихи.

Петя принял неожиданное решение, возможно вступавшее в тщательно подавляемое противоречие с патриотически настроенной душой. Он купил путевку на солнечный испанский берег. Средства, к счастью, в доме были: благо супруга-дантистка теперь работала в русско-американском стоматологическом центре, а значит, часть зарплаты получала в валюте. Этой частью супругиной зарплаты Петя и оплатил тур в Барселону.

Он еще не знал, какие происки судьбы поджидают его. А знал бы — кто знает… Но, как говорится, „нам не дано предугадать…“

В Барселоне авантюрный Петя не стал часами прогуливаться, разглядывая архитектурные шедевры Гауди или достопримечательности готических кварталов. Нет! Он решил сразу взять быка за рога. Что в данном испанском случае казалось вполне уместным. В качестве быка в Петиной корриде выступил Чарли Джексон, симпатичный и обеспеченный американский журналист.

Путешественники подружились так, как это ранее случалось только с пионерами где-нибудь в Артеке. Петя, совсем как банный лист, не отставал от Чарли ни на шаг. Они вместе ходили в рестораны, на футбол, на бои быков… Но платил, конечно, Чарли, поскольку „дантистской“ валюты хватило только на приобретение путевки… Приятели настолько сблизились, что стали производить на каталонцев впечатление гомосексуальной парочки, проводящей на Средиземноморском побережье медовый месяц.

Петя с поэтической страстностью рассказывал понимающему по-русски Чарли о своей многострадальной родине. Безусловно, Орлов утаивал от приятеля, что еще два года назад винил во всех российских несчастьях исключительно Соединенные Штаты, которыми Чарли гордился не меньше, чем Петя — Россией. Но журналист не владел столь тонко образной русской речью, чтобы донести до поэта, как говорится в одной рекламе, „вкус, запах и то, как выглядит Америка“. Поэтому Петины рассказы производили на Чарли гораздо более неизгладимое впечатление, чем рассказы Чарли на Петю. Наблюдалась, как определили бы физики, полупроводимость.

Через две недели Чарли в буквальном смысле слова заболел Россией. Ему снились белокаменные церкви с золочеными куполами, похожие на зажженные свечи, красные кирпичные стены кремлей, березы с расплетенными косами, величественные медленные реки, горы черной икры, которую, кстати, американцы не слишком жалуют и величают чуть презрительно „рыбьими яйцами“. А также неисчислимое воинство пухленьких полногрудых матрешек, радушных и розовощеких.

А через три недели друзья сели в личный „форд“ Чарли, с которым американец не расставался, словно родился с рулем в руках, и отправились в длительное, полное приключений путешествие через всю Европу на Восток, в Москву.

И, надо сказать, эта цель манила Чарли не меньше, чем когда-то Наполеона или Гитлера. Приятели проезжали страну за страной. В ресторанах и отелях то и дело мелькала кредитная карточка Джексона. А также в „прорезях“ парковочных и телефонных автоматов, на бензозаправках и в веселом парижском квартале близ площади Пигаль.

Забавно, что Петю в краснофонарном Париже ничего не удивило, кроме разве что места, где предлагали себя мужчины. Они медленно бродили, одетые в одни сорочки, по мостовой. И к этому достопримечательному месту то и дело подъезжали шикарные лимузины с тонированными стеклами, за которыми скрывались оценивающие глаза богатых дам. Периодически кто-то из мужчин приподнимал руки, и тогда нижний край сорочки устремлялся вверх, открывая для обозрения покупательниц то, что они и желали здесь приобрести. Иногда дверца какого-нибудь лимузина открывалась, впуская избранного счастливца в темное бархатное нутро, и снова закрывалась. Автомобиль уносился в другие, более респектабельные кварталы…

Чарли и Петя колесили, заезжая в большие и малые города и государства. Когда „форд“ въехал на мост над символичной Эльбой, оба, и русский, и американец, испытали чувство восторга, сравнимое с тем, какое охватило встретившихся на этом месте лет пятьдесят назад союзников.

Все дороги, как казалось приятелям, вели в Москву. И привели в конце концов.

На Петю, как и следовало ожидать, сразу же навалилась уйма редакционных дел. Тем более что он прихватил к отпуску недельки две лишних.

А Чарли взяла „на поруки“ дантистка. Тем более что она сносно лепетала по-английски. Сначала Петина половина играла роль гида. Она открывала иностранцу экзотическую прелесть России, сопровождая его в Архангельское, Коломенское и Марфино. Потом она обнаружила в зубе гостя свежую дырочку. И, проявив все свое умение, законопатила ее в лучшем „русско-американском“ виде. Это был беспроигрышный прием: им хищная женщина покорила практически весь Союз писателей. Или два союза, на которые, как пчелиный рой, разделился теперь некогда единственный.

В обратный путь Чарли снова пустился не один. Теперь его сопровождала экс-Орлова, вдохновленная его живописными англоязычными рассказами о диком Западе. Благо она понимала журналиста „в оригинале“. К счастью, он оказался холостым, а потому почел за честь спасти хотя бы одну прекрасную русскую полногрудую матрешку от невзгод эпохи перемен.

А Петя Орлов страшился смотреться в зеркало, боясь увидеть в нем соперника матадора.

Нет, наверное, все же поэт Орлов происходил не из одноименного славного рода, а от случайной дворовой ветви графов… Потому что, как известно, истинные Орловы вели себя в подобных ситуациях абсолютно по-иному. Один из них, как рассказывали, обольстил и доставил из Италии ко двору Екатерины II самозванку Елизавету Тараканову. Но чтобы у Орловых уводили женщин?! Приоритет здесь принадлежал поэту Петру, который утешал себя тем, что главное — быть первым. В любом деле.

— Вот тут-то я его и охомутала, — закончила повествование Ладова, — только пил он очень. Безобразно просто.

— А где же девочка, дочка его?

— Пока живет с нами. Но „зубастая“ звонила, что оформляет необходимые документы и вот-вот заберет ее в Штаты — Люба не выдержала и вздохнула: — Скорей бы! Совсем я умаялась с этим „вождем краснокожих“.

Настя тоже умаялась со своим „вождем“. Уже недели две, как она спала полусидя, потому что живот изнутри давил на диафрагму, отчего перехватывало дыхание.

„Скорей бы уж… Скорей бы…“ — осторожно вздыхала она.

Просматривая как-то свежий номер „СПИД-ннфо“, Настя среди выдержек из читательских писем обнаружила такое милое признание: „Жену свою я очень люблю, поэтому изменяю ей редко…“

Тема супружеской верности и измены в наше смутное время не слишком модная, в поэзии, в эстраде последних лет часто использовалась; при этом пропагандировалась скорее измена, чем верность. „Там, где я, там нет со мною места рядом“, — напевала Настя и невольно в ее мысли протискивалась тень Ростислава Коробова.

Тени — они вездесущи…

Эти проблемы занимали как доброй памяти леди Чаттерли, так и прекрасную свинарку по имени Минна Карлюн, из романа мудрого финского мужчины Марти Ларни.

Она сумела откопать даже гносеологические корни мужской измены: „Общеизвестно, что тоска толкает мужчину на поиски развлечений, а „развлекаться“ для них — значит делать такое, что вообще делать не следует. По этой причине любовь собственной жены развлекает их, как правило, очень редко, поскольку она дозволенная“.

К чести Настасьи Филипповны надо сказать, что она никогда не засыпала в чужих постелях и не посещала „с определенной целью“ чужие дома. Потому что, наверное, нет на свете ничего несвободнее подобной свободной любви, когда пугаешься и тиканья чужих часов, и поскребывания ничейной мыши.

Но любовницу она могла жалеть и даже сочувствовать ей. А как бы она себя повела, оказавшись на месте обманутой жены? Подала бы на развод? Ушла бы? Устроила бы скандал? Простила бы мужа? Ее „компьютер“ не давал ответа.

Вечером она занималась самым прозаическим на свете делом: месила тесто. Она аккуратно развела молоком дрожжи, всыпала муку, осторожно посолила, а потом накрыла кастрюлю крышкой, поставила в теплое место — у камина — и стала ждать. Что-что, а ждать она в последние месяцы научилась…

Нет в мире более послушного и благодарного материала, чем сырое тесто. Настя трудилась по всем правилам: добавляла муку, растирала с сахаром яйца, растапливала масло. А потом долго месила густую, податливую, как женская суть, массу.

Ее творение готово было принять любую начинку, какую она, творящая, могла ему предложить. Настя начиняла пирожки рубленым мясом, перемешанным с золотистым обжаренным луком. А потом уложила дюжину близнецов на противень, дала им расстояться, смазала каждый разболтанным яйцом и поставила в горячую духовку.

И вот они, горячие, румяные, уже лежат на доске под полотенцем, обмякают, дожидаясь хозяина — кормильца и едока.

Настя чувствовала себя участницей ритуального действа, маленьким камертоном, пытающимся воспроизвести эхо старинного домостроя.

Евгений приехал усталый, но, как всегда, сдерживал накопившееся за день раздражение. Настя с умилением наблюдала, как он поедает один за другим ее „близнецов“. И светлеет лицом, потому что путь к его сердцу тоже лежит где-то вблизи желудка.

Он из того же теста, что и все мужчины…

А Настя с сегодняшнего дня — настоящая Пирожникова.

Потом они сидели в гостиной и молчали. Евгений просматривал газеты, а она перечитывала „Иосифа и его братьев“.

Им было хорошо вдвоем, они не мешали друг другу, не заглушали того, что звучит у каждого в душе. Наверное, им удалось воплотить ту самую гармонию, о которой писали в трактате „Зеленые братья“. Идеалом для них было иметь общее сознание, но не терять при этом ощущения личности. Теперь Настасья знала, в чем просчитались зеленые утописты: они хотели создать сообщество многих — целого племени. Но на деле душевный симбиоз возможен только для двоих. Например, для них. Они вместе, в общем доме.

Мужчина и женщина…

Муж и жена…

Поцелуев решил развестись с супругой. А многие знакомые Насте предприниматели этот Рубикон уже перешли. Она заметила, что процент распада семей в их окружении был значительно выше, чем в среднем по стране. И эта тенденция не могла ее не беспокоить.

— Женя, почему все твои приятели разводятся? Словно эпидемия вспыхнула.

— Разводятся… Но далеко не все.

— Но многие. Им что же, жены надоели?

— Нет, я думаю, в каждой семье свои причины. Но виноваты всегда бывают оба. Хотя бы в том, что не поняли друг друга, — дидактически заметил Пирожников. — Есть, правда, и объективные причины. Например, та, что небедному человеку легче решать проблемы. Он может оставить бывшей жене квартиру и обеспечить ее существование. А сколько народу вынуждено терпеть опостылевших „половин“ только потому, что невозможно решить жилищные проблемы?

— Снова ты о жилье да о строительстве! Вот уж узкий специалист! — засмеялась Настя.

— Специалист должен быть узким. Всем предметам учит один учитель только в начальной школе.

— Пожалуй, ты прав… А почему разводится Коля? У него что, проблемы? — Она вспомнила реплику его супруги во время презентации „Купидона“.

— Не знаю… Мне кажется, что проблемы у них психологические. Его жена не может и не хочет принять новый образ жизни мужа — все эти презентации, ночные клубы, гольф и противных устриц. Ты заметила, что она его нигде не сопровождает?

— Заметила…

— И Миша Зайцев с Татьяной своей расстался, потому что она так и осталась младшим научным сотрудником со всеми комплексами „советской“ женщины. А он изменился. А вот Пацюки сумели остаться вместе. Но какой кризис перетерпели! У него была другая женщина, переводчица. Жена узнала и давай английский вспоминать по системе Илоны Давыдовой. Приоделась, похудела, похорошела. С гостями американскими сама беседовать стала. И знаешь, переводчица рядом с ней поблекла.

Анастасия представила Ольгу Пацюк, жену одного из компаньонов Евгения. Она действительно была очень красива — стройная, уверенная в себе брюнетка, всегда шикарно одетая, умеющая вести светские беседы… Рассказанное Пирожниковым никак не вязалась с ее нынешним обликом преуспевающей женщины постиндустриального высшего общества.

Ведь сумела же, стиснув зубы, преодолеть такие серьезные проблемы, сохранить имидж, вернуть невозможное — любовь мужа.

А что бы сделала сама Настасья в подобной жизненной ситуации? Она не хотела отвечать на этот риторический вопрос, потому что ей не нравилось слово „жизненный“. Оно напоминало определение из реестра видеопроката, где о фильмах пишут кратко и понятно: боевик, фантастика, комедия, эротика, ужасы, крутая эротика (слава Каблукову!), жизненный… Принадлежность к этому жанру означает, что сюжет фильма обязательно окажется построенным на семейных проблемах. А значит, в нем будут измены и предательства. Одним словом, ужасы. Настин безупречный внутренний мир подсказывал, что вместо „жизненный“ в данном случае следовало бы употреблять „житейский“. Ибо дело житейское — еще не вся жизнь. А так, отрезочек, который можно перейти.

В этот период ей нравилось читать о беременных. О Маленькой Княгине, например. Или о Кити. Или об Анне Карениной…

„Удивительно, как Лев Толстой постиг состояние беременности! Наверное, на протяжении последних нескольких прошлых жизней он сам был женщиной…“ — подозревала она.

Однажды она „набрела“ на книгу, так сказать, из другой оперы: „Ребенок Розмари“, повесть Айры Левина, ставшую основой знаменитого фильма ужасов.

Главная героиня повести тоже ждала ребенка. Так же мучительно и долго, как и Настя. Но ее состоянию предшествовало нечто необыкновенное.

„Розмари немного поспала, а потом вошел Гай и начал заниматься с ней любовью. Он гладил ее обеими руками — долгие чувственные движения начались от ее привязанных кистей, скользили вдоль рук, по груди, по пояснице и завершались щекотанием между ногами. Он снова и снова повторял возбуждающие поглаживания — руки у него были горячие, с острыми ногтями, — а потом, когда она была уже совсем готова, уже не могла больше ждать, он подсунул под нее руку, приподнял, и его плоть слилась с ее плотью, причиняя сладострастную боль. Он лег на нее, рука его скользнула под спину, широкая грудь давила на нее. (Так как это был костюмированный бал, на Гае был жесткий кожаный панцирь.) Его движения были грубы и ритмичны. Розмари увидела его глаза, горевшие желтым огнем, почувствовала запах серы и корня танниса, ощутила на своих губах сладострастные стоны и вздохи наблюдателей.

Это вовсе не сон, подумала она. Это все на самом деле. Это происходит со мной. Ее глаза протестующе засверкали, она хотела крикнуть, но что-то большое накрыло ее лицо, она задыхалась от сладковатого запаха.

Чужая плоть все еще находилась внутри нее“.

А потом Розмари все ждала и ждала ребенка, страниц сто пятьдесят кряду.

„Розмари попыталась приподняться, но не смогла, руки были совершенно ватные. А между ногами болело так, словно туда вонзилось множество ножей. В ожидании она лежала и вспоминала, вспоминала.

Была ночь. Часы показывали пять минут десятого.

Они вышли. Гай и доктор Сапирштейн, со скорбным, но исполненным решимости видом.

— Где ребенок? — спросила Розмари.

Гай приблизился к краю кровати и присел, взяв ее за руку.

— Золотко мое.

— Где он?

— Золотко… — Гай попытался произнести что-то еще, но не смог. Он бросил умоляющий взгляд на человека, стоявшего по другую сторону кровати.

Доктор Сапирштейн смотрел на Розмари сверху вниз. Кусочек кокосового ореха застрял в усах.

— Были осложнения, Розмари, но это никак не повлияет на последующие роды.

— Он…

— Умер, — закончил доктор.

Гай сжал ее руку, ободряюще улыбнулся.

— Вы лжете, — проговорила она. — Я вам не верю.

— Золотко, — успокаивал Гай.

— Он не умер. Вы забрали его. Вы лжете. Проклятые колдуны. Вы лжете! Лжете! Лжете!“

И она оказалась права. Ее Энди был жив.

Он находился в квартире Минни и Романа…

В противоположном конце комнаты, в большом эркере, стояла черная плетеная колыбелька. Черная. Вся черная: отделка из черной тафты, полы и оборки из черного нейлона. Медленно вращалось серебряное украшение на черной ленте, прикрепленное булавкой к черному пологу.

Умер? Но в тот самый миг, когда в голове пронеслась испугавшая ее мысль, жесткий нейлон затрепетал, серебряное украшение задрожало.

Он был там, внутри. В этой чудовищной и извращенной ведьминой колыбельке.

Серебряное украшение оказалось распятием, повешенным над головой. Обхватившая щиколотки Иисуса черная лента была завязана узлом.

Мысль о том, что ее ребенок, совершенно беспомощный, лежит среди всего этого ужаса и святотатства, вызвала у Розмари слезы, и вдруг ее охватило неудержимое желание бросить все, дать волю чувствам и разрыдаться, капитулировав перед лицом столь изощренного, неслыханного зла…

Милый Энди спал, такой маленький, розовощекий, завернутый в уютное одеяльце, в маленьких черных рукавичках, завязанных ленточками на запястьях. У него было на удивление много оранжево-рыжих волос. Шелковистые, они были аккуратно расчесаны. Энди! О Энди! Повернув нож острием в сторону, Розмари потянулась к нему, губки у малыша надулись, он открыл глаза и взглянул на нее. Глаза у него были золотисто-желтые, все золотисто-желтые, ни белков, ни радужной оболочки, золотисто-желтые глаза с вертикальными щелочками-зрачками.

Розмари смотрела на него.

А он смотрел на нее своим золотисто-желтым взглядом, который затем перевел на раскачивающееся вниз головой распятие.

Розмари взглянула на них, напряженно наблюдавших за ней, и, сжимая нож в руке, закричала:

— Что вы сделали с его глазами?

Они зашевелились и повернулись к Роману.

— У него глаза Его Отца, — сказал тот…

— Покачай Его, — предложил Роман, улыбаясь Розмари. Он толкнул колыбельку в ее сторону, придерживая за полог.

Розмари неподвижно стояла, глядя на него.

— Вы пытаетесь… заставить меня стать его матерью?

— А разве ты не Его мать? Ну же, покачай Его.

Она покорно сжала пальцами обмотанную черным ручку. Розмари посмотрела на малыша. Он наблюдал за ней. Теперь, когда она была подготовлена, глаза его уже не казались ей столь ужасными. Тогда ошеломила именно неожиданность. В каком-то смысле глаза были даже красивы.

— Какие у него ручки? — спросила Розмари, не переставая качать.

— Очень хорошенькие, — ответил Роман. — У Него есть ноготки, но очень маленькие, жемчужного цвета. Варежки нужны, чтобы Он не поцарапался, а не потому что на ручки неприятно смотреть.

Тишина заставила Розмари поднять глаза. Оки подходили с разных сторон, чтобы посмотреть на нее, останавливаясь на почтительном расстоянии.

— Слава Розмари, матери Адриана! — крикнул Роман.

— Это Эндрю, — поправила Розмари, — Эндрю Джон.

— Адриан Стивен, — настаивал Роман.

— Я понимаю, почему вам хотелось бы назвать его именно так, но сожалею, у вас ничего не выйдет. Его зовут Эндрю Джон. Это мой ребенок, а не ваш, и по такому поводу я даже спорить не собираюсь. То же самое относится и к одежде. Он не может все время носить черное.

Роман открыл было рот, но Минни, глядя прямо на него, громко сказала:

— Слава Эндрю. — А потом: — Слава Розмари, матери Эндрю и Слава Сатане.

Розмари пощекотала ребенку животик. А потом ухватила его за носик:

— Ты же умеешь улыбаться, а, Энди? Умеешь, крошка Энди со странными глазами, а ну-ка, улыбнись! Улыбнись мамочке, — Розмари постучала по серебряному украшению, и оно закачалось. — Всего одна улыбочка! Давай, Энди-крендель“.

Появление Игоря в их доме обещало раскрытие каких-то новых тайн. И действительно: он решил провести с Настей сеанс гипноза.

— Ляг на тахту и расслабься, — говорил он мягким, успокаивающим голосом, под руководством которого она вдруг стала ощущать, как тело наливается теплом и тяжестью, а потом погружается в состояние приятной дремы. — А теперь представь, что ты… расширяешься. Вот — заполнила собой эту комнату. Выходишь за ее пределы и становишься величиной с дом. Расширила себя до размеров… Земли… Вселенной…

Но Настя все же не смогла расшириться до заданных размеров. Задание было явно невыполнимо. Зачем же оно давалось? Игорь терпеливо объяснял, что благодаря подобной практике размывается привычное представление о себе как о существе, ограниченном кожным и волосяным покровами. Сознание готовится к неожиданным превращениям.

— А теперь сделай дыхание более интенсивным — глубоким и быстрым.

Она дышала, дышала и вдруг начала чувствовать необыкновенный прилив сил. Появилось чувство удивительной легкости. Она словно левитировала над тахтой. Самое необычное ощущение возникло, пожалуй, в пальцах. Казалось, что по ним проходит электрический ток. Вибрации становились все сильнее, растекались по рукам и ногам, пересекаясь где-то в центре тела. Под животом…

В ней словно бурлила неведомая энергия. Не это ли чувствуют индийские йоги и мастера ушу, когда с помощью дыхательных упражнений наполняют свое тело космической энергией — праной.

Анастасия становилась похожей на ревущий поток энергии и чувствовала в себе такую мощь, что готова была, кажется, творить чудеса, которые демонстрируют восточные мастера: голыми руками разбивать камни, ходить босиком по угольям, делать бескровные операции, раздвигая пальцами живые ткани…

И вдруг она обнаружила в себе еще более удивительную способность. Отчетливо ощутила прикосновение… невидимых предметов. Вот судороги свели пальцы рук — но они не могли плотно сжаться в кулаки: мешало что-то упругое, похожее на веревку. Настя с любопытством ощупывала ее.

Когда она открыла глаза, в руках ничего не было. Но ощущение не исчезало, даже появились новые оттенки. Анастасия чувствовала какую-то неловкость в пальцах, как будто не совсем ими владела. Но когда пальцы с силой сжимали „веревку“, ее тело пронзали электрические импульсы, ее захлестывало горячей волной, и она начинала задыхаться. Никак не могла понять, откуда взялась „веревка“, как она связана с ее телом. И вдруг появилось предположение: ее тело „вспомнило“ ощущение двадцатитрехлетней давности. У нее в руках была… пуповина.

Ощущения были настолько отчетливы, что не возникало ни малейших сомнений в их реальности. Вот ее тело скрючилось, она приняла позу плода — но ведь так и должно быть? А когда она попыталась распрямиться, ноги ощутили упругое сопротивление: ступни словно продавливали мягкую резину. Внезапно она поняла, что эти исследования внутри материнского организма ведет не взрослая женщина, а та, какой она была много лет назад. Происходил круговорот времени — она снова начинала открывать мир, и будучи сама на девятом месяце беременности, с помощью чудотворца вдруг превратилась в живой прототип матрешки.

Настя лежала, скрючившись, все мышцы ее свело судорогами. Дыхание прекратилось: словно грудь придавило тяжелой плитой. Слышались звуки барабана, которые превращались в чудовищный грохот. Казалось, что на нее падает дом во время землетрясения. Или это рушился весь мир? Ей казалось, что она умирает…

Но неожиданно она поняла, что есть высшие силы, которые заботятся о ее спасении. Как будто кто-то вытаскивал ее из-под груды обломков и тел. Вдруг открылся выход из адской давильни. Тело ее начинало распрямляться, она вытянула ноги и оторвала от груди подбородок.

Дышать по-прежнему было невозможно: грудь словно зажали в тиски. Но что-то подсказывало: мучения скоро закончатся. В ней бурлила неведомая сила, вытянутое тело словно превращалось в светопровод. Насте казалось, что она питается, дышит этой энергией. И ей совсем не хотелось дышать легкими. „Что же, я опять умираю?“ — испугалась она.

Но неожиданно произошло нечто противоположное: она, кажется, родилась. Вдруг почувствовала себя на свободе и сделала первый вдох. И она заплакала, из глаз полились слезы радости.

Она испытывала невероятное блаженство. Тело казалось пустым, невесомым, вообще неощутимым. Наверное, именно такой должна быть полная релаксация. Впрочем, любое расслабление — это стремление вспомнить о первых мгновениях жизни.

Какое, оказывается, можно испытать счастье просто оттого, что тебя перестали мучить!..

А что произошло дальше? Она почувствовала, что все ее тело закутано какой-то мягкой и теплой тканью. Особенно отчетливо она ощущала складки на шее и щеках. Что это? Неужели пеленки? Но вдруг к темени прислонилось что-то мягкое, теплое, большое. И почему-то ужасно захотелось есть — прямо слюнки потекли. Что за странное воспоминание?

Ах, да ведь это же мама собирается кормить ее своим молоком. Но Настя прикасалась к груди не губами, а самым темечком и не могла утолить голод. Это было весьма огорчительно, потому она и запомнила свою первую неудачу на всю жизнь…

Анастасия все еще лежала на тахте, обновленная и умиротворенная, словно заново родилась.

А Игорь сидел в кресле.

— Вот, малышка, теперь твои нервы станут поспокойнее. Ты больше не будешь ничего бояться. Я постарался снять твой родовой стресс.

— Мой?

— Да, твой. Собственный, первородный, как грех. Понимаешь, появление на свет является наиболее драматическим переживанием, которое запечатлевается в подсознании и потом вызывает многие проблемы.

— Какие же, Игорь? — спросила она, чувствуя, что снова стало трудно дышать, потому что тот, кто сидит в ней, продавливал ногами мягкую резину ее брюшного пресса.

— А какие угодно. Например, человек много лет страдает от головной боли. А во время сеанса он чувствует, как при появлении на свет ему голову сдавили щипцами. Что касается женщин, которые ждут ребенка, то все они боятся родов еще и потому, что когда-то сами боялись появиться на свет.

— Ты снова о неправильной работе подсознания?

— Нет, я скорей о соотношении сознательного и бессознательного. Еще Фрейд говорил, что человеческое сознание исходит из принципа реальности, а бессознательное — из принципа удовольствия. Другими словами, они работают по разным законам, которые нередко противоречат друг другу. Поэтому психике удобнее, когда эти два уровня не смешиваются: в сознании нет элементов бессознательного. По-видимому, есть биологический механизм, который разграничивает переживания разных уровней. Но для избавления человека от неврозов или каких бы то ни было страхов нужно найти причину этих страхов. А она, как правило, находится в области бессознательного. Чтобы ее вскрыть, необходимо преодолеть барьер, отделяющий эту область от сознания. Как только причина осознана, в психике происходят изменения. А я всего лишь пытаюсь создать условия, в которых человек может проникнуть в глубины собственного бессознательного. Ты больше не боишься рожать?

— Наверное, больше не боюсь…

Он ушел, а Насте казалось, что она разглядела в его глазах непонятную тревогу, которую не в состоянии скрывать даже экстрасенс.

Скоро… Уже совсем скоро… Может быть, через неделю. Или через три дня. Или уже завтра…

Евгений не оставлял ее одну в доме. Он все время был с ней, даже слегка забросил дела, но вице-президент „Феникса“ проникся огромным сочувствием к проблемам шефа и изо всех сил старался справляться. А Настя продолжала думать о сознательном и бессознательном. О том, что страсть бессознательна по сути своей. И о том, что человек все самые главные поступки в жизни совершает в состоянии скорей бессознательном, чем сознательном: когда он может поступать только так, потому что не в состоянии поступать иначе. Раздумья и раскаяния приходят потом, постфактум.

Сознательное и бессознательное…

Бессознательное в ее жизни олицетворял Ростислав. Вот уж где сплошные страсти! Все — по наитию, ни единого обдуманного поступка. А сознательное… Сознательное — это Евгений. По-хорошему расчетливый, предупредительный и внимательный. Тоже по-своему эгоцентрик, но в его центр естественной центростремительной силой втягивались и близкие.

Настя чувствовала себя под защитой мужа, но впервые задумалась, пытаясь алгеброй поверить гармонию: „А любовь ли это?“ И спокойно ответила на собственный вопрос: „Да, это любовь. Но не безумная и всеразрушающая, как стихия, а естественная и созидательная, как смена времен года. Просто животворное Солнце, плавно поднимаясь, все сильнее и ласковее согревает Землю. А планета знает, что звезда ее не сожжет…“

* * *

— Настюша, полистай газеты, если хочешь. Я тебе купил как раз вашу — три номера.

— Спасибо, Женя…

Газеты пахли типографской краской. От этого запаха она испытывала легкую ностальгию по редакции и начинала понимать, что скорей всего не станет образцовой домохозяйкой, а, отбыв с ребенком положенный отпуск, вернется на службу. Даже несмотря на то, что ее зарплата в семейном бюджете будет выглядеть смехотворно…

Что же пишут друзья-коллеги? Моралистка Таня, кажется, взяла на себя заботу обозревать, плюс к своей, тематику, которой раньше занималась Анастасия.

Это она готовила выпуск „Новостей со всего света“, легко было узнать по манере.

Гардероб суперфотомодели Наоми Кэмпбэлл насчитывает сто платьев. Она курит сигареты только с серебряным мундштуком, имеет 299 пар обуви, 78 бюстгальтеров и получает свыше 100 тысяч признаний в любви в год. Ну разве не фантастическая жизнь?

Кстати, выяснилось, что в жизни сверхбогатых фотомоделей много общего. Почти каждая любит есть мясо (85 процентов) и пить вино (92 процента), более трети фотомоделей время от времени садятся на диету. 11 процентов девушек посещали актерские школы. 57 процентов от волнения грызут ногти. 78 процентов курят. 35 процентов были замужем или состоят в браке с актером или рок-звездой. Тем не менее у 42 процентов фотомоделей вообще нет друга. Неужели это возможно?

Настасья представила себе Екатерину Лисицыну и испытала прилив безосновательной ревности, который ей с трудом удалось подавить.

Далее Таня поместила перепечатку из итальянского журнала „Дон Жуан“. Какие замечательные советы для потенциальных соблазнителей! Чтобы вернуть себе хорошее настроение, Настя прочитала их вслух. А Евгений весело комментировал.

— Давайте вашей партнерше проявить инициативу. Может быть, она сама предложит уединиться в каком-нибудь прелестном месте.

— В сгоревшей „хрущевке“, например.

— Вино или другой пьянящий напиток — ваш верный союзник. Кофе тоже может составить часть сценария.

— Да уж, кофе для дамы, что для кошки — валерьянка. Правда?

Она не ответила и читала дальше:

— Если есть возможность вместе принять душ или ванну — используйте ее Это открывает новые просторы.

— Еще лучше — лесное озеро. Там так просторно!

— Если женщина не хочет обнажаться полностью, не настаивайте. У нее есть свои пожелания и прихоти. А туфли на высоком каблуке и чулки не препятствуют, а способствуют.

— У моей женщины самый эротический наряд — перламутровый платок.

— Начинать раздеваться лучше с нижних частей одежды.

— С ковра на полу, например.

— „Темнота — друг молодежи“. Но не полная темнота, а полумрак.

— Тут мне нечего возразить…

— Когда задуманное начинает свершаться, как можно более затягивайте все предварительные этапы, сдерживайте себя из последних сил…

А ночью Насте приснился кошмарный сон. Она пыталась, но не могла проснуться.

Окровавленная голова Ростислава смеялась и гневно сверкала глазами. Сама Настя претерпевала страшные метаморфозы.

…Сначала она была Юдифью, прекрасной девственницей. Она несла огромную корзину с фруктами, головками сыра и круглыми хлебами. Внезапно над корзиной появилась голова. Она смотрела остекленевшими глазами и вдруг заговорила: „Ты поплатишься…“

… Тончайшие шелковые покровы парили, как перышки в небе, как перистые высокие облака. Настя — Саломея, танцевала, извивалась по-змеиному, чувствуя каждый мускул своего тела, старательно вырисовывая траекторию каждого своего движения. А вокруг гремел пир, лилось из бурдюков лучшее вино, невольники разносили блюда с яствами. Темнокожая девушка подносила ей блюдо. Настя внезапно останавливалась и замерла, как статуя, во вдохновенной позе. На блюде лежала голова и смотрела на нее восхищенным и в то же время осуждающим взором.

… Она — несчастная Матильда, ехала в карете и держала на коленях завернутую в белоснежный плат отрубленную голову своего возлюбленного. Эта скорбная поклажа казалась неестественно тяжелой. Такой никогда не бывала голова Жюльена, когда она лежала у нее на коленях, а она в упоении перебирала его черные густые кудри.

… Огромная спальня времен Ренессанса была наполнена мертвенным светом. Настя стояла на коленях, смиренно сложив ладони, и смотрела полными слез глазами на стеклянный сосуд, доверху наполненный спиртом. В сосуде плавала голова ее любовника. Ее поставил в спальне муж и запер двери и окна, чтобы этой ночью никуда нельзя было ни выйти, ни скрыться. И она не в силах была заставить себя не смотреть на страшный сосуд, и не чувствовала себя настолько безумной, чтобы разбить его. У нее не было иного выхода, чем стоять на коленях и молиться, взирая в навсегда закрытые глаза:

— Боже мой, прости меня. Прости меня.

Наконец Насте удалось пробудиться. Она с трудом открыла глаза. Высокая подушка под спиной казалась набитой камнями. А в большое незашторенное окно смотрела… отрубленная голова. Она плавала в невесомости. И Настя узнала черты Ростислава.

— Нет! Нет! Не надо! — в ужасе закричала она. — Нет!

— Успокойся… Настенька, милая моя, что с тобой?

— Там — голова. Я видела лицо. Эти глаза. Я узнала его! Нет!

— Тише, это просто полнолуние. Ох, черт, я забыл задернуть шторы. Ну все, родная, все… Я с тобой.

— Ой! Больно! Мне больно! Мне страшно… Спаси меня…

„Вольво“ мчал по ночной Москве, не встречая на своем пути ни преград, ни светофоров: все они мигали предупреждающими и тревожными янтарными глазами, освещая желтые листья на деревьях и на тротуарах.

Шел мелкий дождик. Отсветы расплывались на асфальте, будто зажженные бакены, а не светофоры.

Желтый — это не цвет измены, это цвет боли и страдания. Желтый — самый страшный цвет.

Евгений вел машину так быстро, как, наверное, не смог бы и водитель „скорой помощи“ с сиреной.

Огромное здание было освещено, как показалось Насте, тоже желтым светом. В приемном покое ее быстро осмотрели и перевели в предродовую палату. Она успела заметить, как Евгений о чем-то договаривался с администрацией. Наверное, о том, чтобы после родов ее с ребенком положили в отдельный платный бокс. Она не слышала его слов, даже обращенных к ней.

— Настенька, я хотел присутствовать… Но они говорят, что все случится очень скоро, что я просто не успею переодеться в стерильную одежду. — Он тихонько сжал ее ладони, похолодевшие пальцы. — Ты держись. Я буду здесь. Ты помни, что я здесь, совсем рядом.

Настя ничего не ответила, потому что боль отключила мозги, превратив ее в тупое страдающее создание.

Акушерки и медсестры умыли ее и переодели в чистую рубаху, похожую на те, в которых возводят на плаху. Она ничего не замечала, катаясь по кровати и кусая до крови губы.

Появилась женщина в белоснежном одеянии с красным крестом на головном уборе и, что-то шепча, осенила Настю крестным знамением.

Краем сознания Настя уловила, что это монахиня, усмирившая плоть и никогда не рожавшая сама, но пришедшая облегчить ее страдания.

Монахиня не мешала медицинским манипуляциям. Она стояла чуть в стороне и произносила слова. Странно, но Настя слышала их. Ее душа была способна в этот час слушать только молитву, словно отделяясь от тела, которое корчилось в непереносимых муках.

„Дева прекраснейшая, мудрая, пречудная, святая великомученица Екатерина! Всю эллинскую мудрость совершенно изучивши, ораторское искусство и философию, и врачебную науку хорошо узнав, просвещения большего ты возжелала, уверовав же во Христа, в видении узрела Предвечного Младенца на руках Его Пречистой Матери, даровавшего тебе перстень бессмертного обручения с ним. Лютые затем муки претерпев, тяжкие удары и жестокие раны, и мрак темничный и членов раздробление на колесах, силою Христовою ты от всего этого исцелена была. На казнь же идя, так молилась ты, великомученица преславная: „Господи, Иисусе Христе! Тех, елицы призовут мною всесвятое имя Твое, исполнит во благих прошение всего, еже на потребу им, да от всех воспевается величие Твое вовеки“. Женам, мучимым болезнями рождения и на помощь Тебя призывающим, заступление являя, ты, Екатерина святая; поэтому и ныне с любовью и благоговением молящихся тебе, и с верою теплою, и слезами от всего сердца прибегающих к тебе жен, не отринь, поспеши им на помощь и освободи их от трудных родов, чтобы, родивши детей, оне в страхе Божием воспитали их, благодаря тебя, Екатерина преславная, за помощь, явленную им, и славя за тебя Бога со всем домом их. Аминь“.

Анастасия лежала на столе и ее ноги, вставленные в приступни, дрожали. И все тело содрогалось, сотрясалось, словно она — сама Мать-Земля, нутро которой бередят лавовые расплавленные массы.

Уже не было ни больно, ни страшно. Она находилась как бы вне пределов, в которых бывает больно или страшно. А еще точнее, ей было так больно и так страшно, что она уже не чувствовала ничего.

— Дышите! Теперь тужьтесь! Так… Хорошо. Эх, не успели! Что же вы?..

— Еще, мамаша, еще. Ему же дышать нечем! Переведите дух и работайте, помогайте нам.

И Настя помогала, расходуя неизвестно откуда подоспевшие силы. Она чувствовала, как сквозь нее, из нее, вне ее проходит что-то, ощутимое так, как, очевидно, игла ощущает нитку. Оно движется сквозь тебя, словно сквозь змею на всем протяжении ее тоннелеобразного тела пробегает мышь, раздавливая внутренности и раздвигая ткани. Тихонько потрескивает кожа, словно рвется, лопается мокрое вискозное полотно. С отвратительным звуком. Пальцем по стеклу — и то мелодичнее.

И вот показалось что-то сизое, цвета внутренностей, каким бывают только новорожденные и еще разве что кишки самурая, который решился на харакири.

— Быстрее! — Это уже не Насте. — Так, трубку берите.

Молоденькая акушерка начала обихаживать ребенка. Настя была не в силах повернуть голову в ту сторону, потому что потеряла сознание…

К счастью, кровотечение удалось остановить. Но она ничего не чувствовала. Она улетела в иные миры. Она со страшной скоростью пролетала сквозь нутро бесконечной змеи, расталкивая стенки трубы, кишки, артерии… Она видела свет на выходе из этого одномерного мира.

Но потом все „картинки“ оборвались, и Настя очнулась на койке, подключенная к капельнице, из которой в вену сочились кровавые капли. Рядом сидела монахиня. Но не та, что читала молитву в предродовой. А другая, юная, почти совсем девочка.

— Я сестра Варвара, — представилась она.

Анастасия хотела что-то сказать, но она остановила ее жестом.

— Супруг ваш передает поклон и благодарит за сына, — сообщила сестра Варвара. — Я сама медсестрой в миру была. А тут за родильницами хожу, которые тяжелые. Вы, если просьба какая, ко мне обращайтесь. Я неотступно к вам приставлена.

Она говорила тихим голосом, умиротворяющим и успокаивающим.

Настя блуждала глазами по стенам. Они были белые, как „этот“ свет. И подоконники были белые, сиротливые. А окна без штор, за ними открытое пространство, такое неожиданно огромное, каким оно, наверное, кажется существу, впервые приходящему в мир.

Она стала искать взглядом колыбельку. Сестра Варвара перехватила этот взгляд и объяснила:

— Малыша вашего принесут скоро. Он слабенький, потому что большой — четыре пятьсот. И пуповиной был обвит.

В городе продолжалась осень. Листья срывались с деревьев, балансируя над бездной, кружились, парили, уносились с ветром. Все они цвета боли.

— Спите, Анастасия. Вы совсем обессилели.

… Матерь Мира спускается к ней с небес. Она возлагает руки на ее чело и молчит. Но Настя знает, что это она: Гера, Изида, Орифламма, Богородица, Мадонна…

Они общаются непостижимым образом — без слов, знаков и жестов. И Настя понимает, что посвящена в новое духовное звание — в „орден земных матерей“.

Проплывают светила, созвездия, планеты, туманности. Облик Матери Мира отдаляется все больше и больше…

Когда Анастасия открыла глаза, то увидела, что медсестра, обликом напоминающая богиню, держит на руках белый сверток. Она осторожно положила свою ношу на постель и неслышно удалилась.

И они остались вдвоем: Настя и ее сын. Вернее, втроем, но сестра Варвара была неощутима, поскольку мать и дитя соединены изначально. И как бы далеко друг от друга они ни находились, все равно они будут частями одного целого.

Он не открывал глазки, но тихонько почмокивал губами. Настя вглядывалась в крошечное личико и улавливала несомненное сходство с чертами лица своей мамы, его бабушки, с которой внук никогда не встретится. Сестра Варвара помогала ей обмыть грудь и приложить к соску ребенка. Он сделал несколько сосательных движений, и Настю охватило невероятное блаженство. Но оно казалось уже когда-то испытанным.

„Где, когда?“ — мучительно старалась вспомнить Анастасия.

„Ах, да. Это ведь та же неведомая энергия, прана, которая бурлила во мне во время недавнего гипнотического сеанса. Это ведь электрический ток той же силы“.

И она снова чувствовала в себе такую мощь, что готова была творить чудеса. А разве она уже не сотворила чудо, произведя на свет это живое существо?..

— Сосет он очень слабенько. — Сестра Варвара опытным взглядом заметила то, чего не способна была увидеть молодая мать. — Совсем слабенько…

— Он ведь такой крошечный… А почему у него личико сизоватое, сестра Варвара?

— У новорожденных так бывает. Особенно у крупных… Но вот сосет он плоховато.

Настя не слушала ее, занятая своими новыми ощущениями. Она чувствовала, как душу ее переполняет новая любовь, совсем не такая, которая жила в ней, когда она вынашивала сына. Он родился и призвал на землю целую вселенную новых чувств.

За окнами вечерело. Небо становилось выше и прозрачнее. Даль приобретала нежно-фиолетовый оттенок.

И Анастасия увидела, как из глубины космоса появилась первая звезда. Она сияла ровным и спокойным светом.

Ночь прошла спокойно. Это была первая спокойная ночь за несколько месяцев. Настя спала крепко, без сновидений. А на рассвете проснулась и увидела, что за окнами падает снег. От огромных пухлых хлопьев за окном палата стала еще белее. Все пространство было переполнено светом — бледным, со слегка сизоватым оттенком.

Сестра Варвара дремала, сидя в кресле. Она казалась святой и бестелесной. На столике у изголовья лежала записка:

„Родная моя!

Я очень счастлив, что у нас теперь есть сын. Поздравляю тебя и горжусь тобой. Начинаю готовить дом к приезду нового жильца. Хотел передать тебе розы, но мне не позволили. Так что попробуй представить, что они все-таки стоят на подоконнике твоей палаты: пять алых роз. Длинноногих, как ты, моя любимая. После обеда постараюсь к тебе прорваться: может быть, пропустят.

Отдыхай и набирайся сил: ты совершила фантастическую работу, может быть, самую главную в жизни.

Я целую тебя. И очень люблю.

Твой Евгений“.

Настя лежала, окруженная снежной белизной, и ей грезились алые розы на фоне снегопада. Сквозь дрему она думала о том, что у ее ребенка есть отец, который любит его, и у него есть крестный отец, который готов привести его к святому таинству.

Она снова заснула…

… Мама бесшумно вошла в палату. Она прошла сквозь предметы, находящиеся в комнате, и надолго остановилась у окна. Потом прикоснулась ладонью к розам, и они увяли, опустили головки одна за другой…

Снег на улице шел, не переставая. Снежинки таяли, едва достигнув земли, но все равно падали, подчиняясь силе всемирного тяготения. Они не знали, что их время еще не наступило.

Через несколько часов Настя проснулась, разбуженная, словно внутренним будильником, чувством внезапной тревоги. Оно пришло из ниоткуда, подступило, как горький ком подступает к горлу.

— Пробудились, Анастасия? — спросила сестра Варвара. — Сейчас я схожу за пищей для вас.

— Пищу? Мне? — Она забыла, что не ела со вчерашнего вечера.

— Вам нужно подкрепиться.

— Сестра, а почему не приносят сына? Его ведь еще не приносили сегодня?

— Еще не приносили.

— Неужели он до сих пор не ел? Он же голоден?

— Наверное, его накормили, Анастасия. Не хотели тревожить вас: вы ведь очень слабы.

— Я тревожусь, сестра Варвара. Я волнуюсь.

— Вы будете волноваться за него еще много лет, отныне — и вовеки веков.

Сестра Варвара вышла из палаты. Анастасия заметила, что походка у нее под стать облачению: она передвигается как бы вся, сразу, невозможно определить, с носка или с пятки она ступает, какое движение при этом совершает плечо или бедро. У нее походка ушедшей из мира.

Из Настиного тела уходила так долго обитавшая в нем боль. Она сама была словно выздоравливающий ребенок.

А на окне стояли невидимые алые розы.

Дверь открылась, впуская высокого сильного мужчину с седыми висками и суровым лицом. Он был одет в зеленый бактерицидный костюм с короткими рукавами, обнажающими крупные и ловкие руки. Настя догадалась: „Хирург“.

— Здравствуйте, Анастасия Филипповна. — Он произнес эту ничего не значащую фразу как-то уж очень официально.

— Здравствуйте… — Снова тяжелой волной набежала тревога.

— Я профессор Нечаев.

— Слушаю вас…

— Анастасия Филипповна, будьте мужественной… Мы не смогли его спасти… Мы сделали все, что было в наших силах.

Настя ничего не понимала: „Кого спасти? Что сделали?..“

— Почему? — нелепо спросила она.

— Когда принимались роды, молодая акушерка совершила роковую оплошность. Она не сумела прочистить как следует дыхательные пути ребенка. А в результате спустя сутки развился отек правого легкого.

— Он… Где он? Я хочу его видеть! Принесите его ко мне! Он голодный! Он плохо брал грудь! Принесите его! — Она пыталась вскочить с постели, но профессор удержал ее, и она обмякла, упала на подушки, чувствуя, как внутри не тела, но души материализуется камень. В него превращается сердце… Наверное, достигла цели противоестественная для женщины фраза: „Будьте мужественной“.

— Настя, — обращался к ней профессор, теперь совсем неофициально, по-отцовски, — Настенька, поверьте, мы ничего не смогли сделать. Ничего. Я очень сожалею, милая.

Она хотела заплакать — и не могла. Сердце не хотело отдавать каменные слезы.

— Настенька, я понимаю, что вам не станет легче от моих слов. Но… Но я чувствую вашу боль. Потому что мне тоже пришлось потерять сына… Он погиб в Афганистане. Ему было девятнадцать.

Настя обвела почти незрячими глазами комнату.

… Алые розы на подоконнике… Их шесть… Или четыре…

А снег, первый снег уже растаял. Почему-то он приходит, принеся радость, а уходит, оставляя с потерей… Так ведь уже было, было!

А у дверей стояла сестра Варвара. И что-то тихонько потрескивало. Светилось неугасимо. Горело и оплывало.

В доме было тихо, как на кладбище. А за окнами кричали вороны. Начиналась зима. Первые морозы сразу объявили о своих правах: минус восемнадцать, словно это не конец ноября, а начало февраля.

Второй месяц Настя неслышно бродила по комнатам и лестницам, в неизменном черном платье, с неизменными кругами под глазами.

Она почти не замечала мужа: общалась с ним, как с чужим, как с соседом.

Евгений собирался на работу, она вставала, готовила завтрак и в гробовом молчании накрывала на стол. Она теперь делала это так, словно совершала обряд, и каждый раз — поминальный.

Настя почти не выходила из дома. Разве что в сад, отдать бедным воронам остатки пищи и в очередной раз поразиться их всеядности. Да, они едят все: обрезки мяса и холодную картошку, остатки рыбных консервов и кусочки черствого хлеба. Говорят, что они проводят души в мир иной, указывая путь и святым, и преступникам, и старым, и молодым, и даже некрещеным младенцам. Она полюбила этих больших птиц в черном оперении, как ее одежда.

По вечерам Евгений неизменно бывал дома. Его предупредительность вызывала в ней отвращение, хотя он и старался не быть навязчивым. Но, наверное, лучше было бы, если бы он продолжал ездить в свои ночные клубы и казино… А так — Настя все время чувствовала его присутствие. Даже белым днем, потому что он периодически звонил домой. Кроме того, он попросил женщину, которая помогала им убираться, находиться в доме при Насте, пока его нет дома. Кажется, он боялся оставлять ее одну.

Зоя Степановна делала вид, что возится в гостиной. Уже второй час она вытирала пыль на подоконнике, наводя на Настю безмерную тоску. Ей неприятна была эта бывшая балерина сорока пяти лет. Ее театральные ужимки и кордебалетная походка просто выводили Настю из себя. И когда же она уйдет?

Раздался телефонный звонок.

— Анастасия Филипповна! Это вас. Евгений Константинович. Спуститесь?

— Да, спущусь.

Ах, как Настя ненавидела лестницы! Даже эту, соединяющую верхний полуэтаж с холлом. „Надо установить параллельный аппарат наверху“, — по пути думала она.

— Алло? Да, Женя. Хорошо. Нормально. Как всегда. Что? Гостей? К нам?! Нет… Ах, я их знаю… Сюрприз?.. Мне?! Ладно, Женя, пусть приезжают. Хорошо, мы с Зоей Степановной что-нибудь сообразим. До вечера. И я целую.

Она положила трубку.

— Я слышала, что вы упоминали мое имя. — Тактичная экс-балерина была вся внимание.

— Да, Зоя Степановна. Кажется, вечером у нас будут гости. Вы поможете мне подготовить стол?

— С радостью, — ответила не то домработница, а не то и приживалка.

Анастасия вспомнила, что ее имя переводится как „жизнь“, и вздрогнула от смутной ассоциации. Она вернулась в спальню и села за стол. Только он мог спасти ее. „Поэт должен быть сквозным…“ По капельке, как чернила из авторучки, она выдавливала свою беду. По буковке выписывала горе, отпускала его навечно в стихи. В то, что, как она надеялась, переживет ее… Хотя бы ненадолго.

Ближе к вечеру Настя надела черное мягкое платье фирмы „Джессика“, которое Евгений подарил ей в день, когда она сказала ему „да“. „Зачем я тогда согласилась? Какой в этом был смысл? Ровным счетом — никакого. Как и вообще в человеческом существовании. В мгновенной перед лицом вечности и насквозь запланированной жизни. Мой ребенок, плоть от плоти моей, жил всего лишь день — как бабочка, о которой писал Набоков… А соседка Наталья Николаевна доживает сотню лет. И разве есть разница? В чем?“

Ее малыш… Должно быть, он стал ангелочком, раз, как видение, сопровождает ее.

Она чувствовала себя неуютно в доме, ей хотелось вернуться в больницу, в белоснежную послеродовую палату, куда, должно быть, тоже приходит его душа.

Сестра Варвара рассказывала, что незадолго до Настиных родов в больнице умерла родильница. А ребенок, к счастью, остался жив. Близкие покойной, поглощенные скорбными хлопотами, не смогли вовремя, по истечении недельного срока, забрать младенца. Он обитал еще несколько дней в детской палате вместе с другими новорожденными. И ровно в полночь, как утверждали очевидцы — дежурные медсестры, у кроватки, где спал несчастный малыш, появлялся белый светящийся столб. Казалось, он наклонялся к ребенку и гладил его по головке. А потом растворялся, никому не причинив вреда. По прошествии девяти дней после смерти женщины призрак перестал появляться. Наверное, как пишут, душа претерпела дальнейший распад и пустилась в новые земные странствия — до сорокового дня.

Анастасия тоже ощущала эти барьеры: девять дней, сорок… Она чувствовала присутствие ребенка, словно он все еще толкался у нее в животе. Она ощущала, что под ее сердцем бьется еще одно, крошечное сердечко…

— Анастасия Филипповна, я разморожу мясо?

— Да, разморозьте…

— Может быть, вы спуститесь, я хочу обсудить с вами меню.

— Хорошо, сейчас спущусь…

Ах, как она ненавидела лестницы! Всей своей измученной душой!

И вот она готова к приему гостей. К первому приему с тех пор, как… Каштановые волосы гладко зачесаны, высокий лоб открыт. С такой прической Настя напоминала венецианок со старинных портретов. Платье цвета торжества и траура. Колготки с бархатной набивкой на щиколотке — тоже черные, но тончайшие, а потому очень нарядные. И туфли. Те самые, итальянские, с каблуком рюмочкой и пряжкой. Она была в них, когда познакомилась с Евгением. Будь он неладен, тот день, когда она испортила жизнь хорошему человеку, вкрутив его, как в мясорубку, во все свои злоключения.

А ведь они могли быть так счастливы, если бы… Может быть, кто-нибудь наложил на нее проклятие? Может быть, нужно нанести визит ясновидящему? К Игорю? Но ведь он и так увидел бы, узрел подобную „печать“ на ее судьбе. И сказал бы.

Нет, это не проклятие, а сама судьба…

— Настенька, как ты замечательно выглядишь! Ну просто мадонна! — Настя не слышала, как вошел Евгений.

— Нет, Женя, мадонны из меня не вышло…

— Прости, я не сообразил. — Он смутился.

— Ничего, бывает…

В последнее время Настя чувствовала себя так, словно лишилась какой-то оболочки, тонкого хитинового покрова. Ее душу больно ранили, казалось бы, самые безобидные слова.

— Ребята вот-вот подъедут.

— Так кого же ты все-таки пригласил?

— Увидишь! А стол вы приготовили замечательный.

— Это все Зоя Степановна. Я предлагала ей остаться и поужинать с нами, но она отказалась наотрез. Сослалась на то, что не одета к торжеству.

— Да, она ушла. Я встретил ее в дверях.

„Смена караула, — подумала она. — Сторожат, словно я не могу, закрывшись в спальне, тихонько отравиться или повеситься, несмотря на их недремлющие очи… Как глупо! Ведь себя страхуют, свою совесть спокойную, а не меня. И балерина потому все время меня окликает и тревожит. Кричит: „Спуститесь накрыть стол?“, а я слышу: „Вы там живы?“ Стол все равно накрывала она одна. А я только стояла и смотрела…“

За окнами послышался шум мотора. И сигнал: долгий, какой дают таксисты, подкатившие с молодоженами в салоне к ресторану.

— Приехали, Настюша! — Пирожников смотрел в окно.

Она тоже выглянула, но никого не увидела. Только „вольво“ белого цвета.

„И почему это все его дружки так любят ездить на „вольво“?

„Дружки“ не заставили себя долго ждать. Из машины вышел Коля Поцелуев с неизменным „пайковым“ пакетом. „Тоже мне сюрприз — Коля Поцелуев. Да он названивает не реже, чем раз в день!“ Николай, поставив пакет, галантно открыл другую дверцу и подал руку… Марине! Она вышла, осторожно держа букет белых (хорошо, что не алых) роз и еще что-то плоское, похожее на коробку конфет.

Когда Настя вошла в гостиную, Марина уже сняла шубку (песцовую!) и причесывалась перед зеркалом. Подруга была одета в светло-серое, очень элегантное платье, с первого взгляда на которое было заметно, что эта вещь „от кутюр“. Марина заметила Настино отражение рядом со своим.

— Настенька! Как ты похудела.

— Да уж, похудела…

И в этой невинной реплике раненый слух сумел расслышать трагический смысл.

— Но все равно красивая! — воскликнула Марина.

Понятно было, что она не улавливает напряженности, слишком занятая собственными ощущениями.

— Ты… с Николаем?

— Мы все расскажем. Все! Когда сядем за стол. Мужчины как раз пошли на кухню, там порезать кое-что, разложить на тарелки.

— Стол накрыт. Он полон.

— Ну и что же… Чем больше блюд, тем лучше.

Настя заметила, что Марина очень изменилась. И не внешне, а в поведении: в ней появилась всепоглощающая страсть приобретать, тратить и купаться в роскоши. Саму Настю подобный недуг, к счастью, миновал…

— Ты очень изменилась, Марина.

— Ха-ха! Я так рада, что это заметно. Да, вот — розы. Тебе! Поставь, пожалуйста, в вазу. Их, между прочим, доставили утренним рейсом из Греции.

Цветы пахли белым мрамором древней Эллады. Казалось, что они выросли на ступенях Акрополя, занесенные туда пеной от волны, вынесшей на берег из пучин морских Афродиту. Богиню любви.

Да, их с Евгением свадьба вроде бы принесла счастье. И, может быть, в первую очередь — Поцелуеву и Марине. Сладкая парочка!

— Настя, ты ведь любишь серебряный век?

— Обожаю…

— Я хочу сделать тебе подарок. — Она освободила от упаковки тот плоский предмет, который Настя приняла было за коробку конфет. — Вот. Правда, текст французский, но ты ведь знаешь немного?

— Вот именно, немного.

— Но главное — репродукции. Посмотри, какое качество!

Настасья опустилась в кресло-качалку и раскрыла это чудо полиграфического искусства. Не надо было даже читать подписи под репродукциями, потому что мгновенно, по манере, узнавались мастера: Сомов, Бенуа… Но как похожи и непохожи они оказались на себя, вернее, на то, что она до этого момента о них знала! Как неожиданны были эти сюжеты романтика и сказочника Константина Сомова, любившего изображать арлекинов! А здесь: раннее утро и обнаженные усталые любовники в постели, где на рассвете их наконец-то одолел сон. Прекрасная эротика, „мягкая“, как охарактеризовал бы эти картины Каблуков.

Настя листала дальше. Все — до единой — работы находятся в зарубежных частных собраниях. И все незнакомы российскому зрителю. „Уплыл“ целый пласт культуры… Хотя можно было догадаться, что мирискусники создавали и такое. Можно было сообразить, просто логически дойти, хотя бы читая поэзию серебряного века. Ведь в стихах все это осталось! Красота чувств и обнаженного человеческого тела. Чистого, как мрамор. Как розы, доставленные из Греции.

Ее размышления прервал Николай. Он появился, держа несколько бутылок с шампанским.

— Вы уже наговорились, девочки? Да? Тогда попрошу за стол — будем развлекаться.

Они прошли в столовую, и Настя увидела, что на столе появились осетрина, омары и вездесущие противные устрицы. Впрочем, Сомов и Бенуа в Париже их употребляли, не морщась. И даже, очевидно, с удовольствием. Сразу стало шумно и суетливо. Но не празднично. Или так казалось только ей?

— Наливаю-наливаю, давайте бокалы! — Бутылка шипела и извергалась в руках у Николая. — Настя, где твой бокал? Тебе ведь уже можно?

Снова — ножом по сердцу… „Мне уже можно не то что один бокал шампанского, но целую бочку…“

— Первый тост скажет хозяин!

— Нет, пусть сначала гость проинформирует о целях визита, — предложил Евгений.

— Да, пожалуй! — Поцелуев сделал паузу. — Господа! Мы сегодня собрались здесь, потому что хотим отметить знаменательное событие. Два взрослых, битых жизнью человека наконец-то нашли свое счастье. Причем — благодаря вам, наши дорогие супруги Пирожниковы! Так вот, мы с Мариночкой уже месяц как живем вместе, а скоро сочетаемся законным браком. Как только я получу официальное свидетельство о разводе…

Видно, почувствовав, что приятеля заносит слегка не в ту сторону, Евгений произнес тост:

— Давайте выпьем за счастливый союз Марины и Коли. Пожелаем им всего хорошего, а главное — взаимопонимания!

Анастасия пила вино медленными глотками и думала о том, что на взаимопонимание эта парочка просто обречена. Еще бы, адская смесь секс-шопа с сексом по телефону! И устрицы вроде бы совсем ничего. Даже замечательные. Вот что значит привычка!

А Марина уже пустилась в рассказы, на которые она была большая мастерица. Настя иногда думала, что ей надо бы не критикой заниматься, а прозой. В стиле Зощенко.

— Ездили мы в конце сентября в Питер. Ну, большая группа слушателей Высших литературных курсов и несколько аспирантов…

Она подкрепилась шампанским, чтобы продолжить, а Настя снова ощутила боль. На этот раз от упоминания о слушателях ВЛК, с которыми провела три месяца в одном коридоре. И о слушателе ВЛК Коробове…

— Так вот, сели мы в „Красную стрелу“. А ребята из „Сибири“, конечно же, все тепленькие были. Еще в дорогу взяли пол-ящика „горючего“.

Да, самое главное упустила, к Володьке Старых как раз накануне приехала жена. Он ее, конечно, тоже в поездку взял. Сидела эта бедная женщина в купе с алкоголиками, а потом поссорилась с Володькой и перестала с ним разговаривать. Ушла к нам в купе, но Володьке спьяну показалось, что она легла спать у них на нижней полке.

И вот, представляете, ночь, экспресс на полном ходу, алкаши храпят по углам беспробудно. А Володька на своей верхней полке ворочается, проспавшись, переживает, что жену, которая к нему ехала из Магадана, совсем как декабристка-наоборот, обидел и даже матом обругал. Так он лежал-лежал мучился, а потом возьми и спустись.

Присел на нижнюю полку с краю, руку под одеяло просунул и давай кого-то по ножке гладить. Гладит он, гладит. И тот, кто лежит, хотя слышно, и не спит уже, но и не подает виду, что проснулся. Видно, приятно ему. И тут до Володьки доходит, что и кожа у „жены“ не такая гладкая, и ножка какая-то волосатая. Он возьми одеяло и приподними, а тот, кто лежал, видно, возбудился, и — хвать Володьку!

Старых заорал немым голосом, потому что узнал Башарова, ну, татарского поэта. Между прочим, из пассивных педерастов. Потому тот и воспринял Володькины ухаживания, как должное.

Володька, в чем был, а он был уже безо всего, как выскочит в коридор и давай стучать во все двери и вопить: „Отдайте мою жену! Верните жену!“

Такая вот была веселая поездка.

Мужчины смеялись, а Настю раздражал их смех. Но никто не замечал ее состояния. Вечер продолжался. Николай с Евгением удалились в холл покурить. Марина порывалась было за ними, но, мгновение подумав, решила остаться. Настя больше не курила. Как бросила тогда, когда носила малыша, так и не начала. Марина проворно освободила банан от шкурки.

— Ах, чудесный плод!

Даже слово „плод“ вызвало у Насти антропоморфные ассоциации. Сколько раз доводилось слышать: „Сердцебиение плода нормальное…“ Нет, она решительно сходит с ума.

— А знаешь, ты правильно сделала, что не стала бороться за Ростислава. Он действительно никчемный человечишка. И к тому же подлец. Да, кстати, его бывшая с ним наконец-то развелась и, по слухам, уже вышла замуж. Так он ходил, пьяный, из комнаты в комнату и причитал, что она отняла у него сына, что ее, ну, ту, он не любит, но Юрика обожает. А потом, наверное, вспомнив о тебе и о… ну, младенце, зарыдал, упав головой на грудь: „Все мои дети вырастут без отца“.

— Как — дети?!

— Он и твоего имел в виду. Еще не знал ничего…

— Ах, так…

— Ну тут ему и сообщили. И…

— Что же?

— Ты только не волнуйся… Но он обрадовался. Даже рыдать перестал. Говорит: гора с плеч и пятно с совести.

Настя молчала, ошарашенная. Да, она, конечно же, помнила, как Ростислав оскорблял ее, как он говорил всякие гадости. Но ведь это было обращено к ней, к женщине, которая, может быть, и вызывала раздражение, поскольку действовала непредсказуемо.

„Но радоваться смерти ни в чем не повинного ребенка. Собственного сына! Это уж слишком… Но почему его сына?.. Кто был отцом малыша: тот, кто его зачал, или тот, кто желал его взрастить? Кто же? И почему я считаю, что кто-то желал, чтобы он был? Евгений, скорей всего, просто делал вид, что согласен его усыновить. Он не мог бы, не мог любить его, чужого, раз уж собственный, природой данный отец так обрадовался его смерти… Он никому не был нужен, кроме меня… Никому на свете. И я не хочу больше здесь оставаться, я не могу больше жить с мужчиной в одном доме — с этим ли, с другим ли… Я уйду в свое логово, в берлогу, в дупло — зализывать раны. Уйду…“

Ходики прокуковали девять вечера. Застолье было в самом разгаре. А Настя вынашивала мысли — одну безумней другой. Вынашивала, как ребенка.

— Настенька, у нас, кажется, еще остались яблоки? — спросил Евгений, имея в виду большой ящик чудесных зимних антоновок, который появился у них в доме две недели назад и наполнил пространство ароматом спелости.

— Да, Женя… Я пойду в кладовку, принесу.

Освещение в кладовке было тускловатое: вчера перегорела лампочка, не нашлось запасной „сотки“, пришлось вкрутить „сороковку“.

Она искала яблоки. Очевидно, ящик стал велик для той жалкой дюжины, которая осталась. Здесь нет, и здесь, и в углу… А что это за большая картонная упаковка? Настя ее раньше вроде бы не замечала… Что в ней? Она открыла коробку и увидела… Лучше бы она не открывала и не смотрела, не поддалась позывам непреодолимого женского любопытства… Потому что там, в коробке, были сложены распашонки, пеленки, памперсы, игрушки — те самые, которые Евгений привез из Германии. А вот и маленький белый медвежонок.

„Но этого медвежонка уже никто не будет укладывать спать. Никому он не станет любимой игрушкой. Никогда… Или?.. Зачем же муж все это так аккуратненько сложил и припрятал? Этот самый, запасливый мой, который писал, что начинает готовить дом к приезду нового жильца? Вот же оно, здесь: все, что он подготовил. Лежит до лучших времен? Дожидается, когда я еще кого-нибудь рожу? Родного Пирожникову ребенка? Нет! Мне нужен был только этот, он один, который шевелился во мне и толкался ножками…“

Она унесла медвежонка и, крадучись, прижимая к груди мягкую ношу, пробралась в холл, а потом спрятала игрушку в сумочку, отчего та раздулась, как живот беременной женщины.

А потом возвратилась в кладовку и все-таки нашла остатки былой роскоши — дюжину яблок, последний подарок Прозерпины, снова спустившейся в подземное царство.

Наконец-то Коля и Марина уехали. Причем Коля изрядно хлебнул шампанского. „Как же он за рулем?“ — беспокоилась Настя, но потом перестала: даст на лапу гаишнику, если что, ему не впервой.

И Евгений расслабился, зарумянился, словно принял эстафету от съеденного гуся. Он ослабил узел галстука и отвалился на спинку кресла. „Это же надо, весь вечер пробыл в галстуке, „этикетчик“ несчастный“, — мысленно брюзжала Настя.

— Настенька, уже за полночь. Пора спать?

— Да. Ты поднимайся наверх, а я приму душ.

— Ладно… Я тоже хотел ополоснуться, но сил нет ждать. Отложу до утра…

Он поднимался наверх, и деревянные ступеньки поскрипывали совсем не так, как когда-то скрипели металлические.

Настя вошла в ванную и открыла краны. Упругие струйки убегали в канализацию, невостребованные и лишние, как тропический ливень. Она знала, что там, наверху, слегка слышен водопроводный шум, и очень надеялась, что это мелодичное естественное шипение окажет на Евгения дополнительное снотворное воздействие.

Сколько времени прошло? Полчаса? Час? Она утратила чувство внутреннего „хронометража“, а потому посмотрела на ходики: половина второго.

Ах, как отвратительно поскрипывают ступеньки… И двери — их нужно смазать. Хотя — зачем?

Евгений крепко спал, и лицо у него во сне было доброе, открытое, как у ребенка.

„Ребенка“ — опять это слово! Она тихо позвала супруга:

— Женя!

К счастью, он не реагировал. С утра до ночи — на ногах. Устает неимоверно. На какое-то мгновение Насте стало его жалко. Но этот прилив теплых чувств все равно уже не в состоянии был предотвратить то, что она замыслила. Она была уже не здесь, не в этом доме, не с этим мужчиной. И нигде — в миру, пущена по миру, словно снег, что так долго и неотвратимо падал.

Как тот, первый снег…

Анастасия надела свою вечную каракулевую шубу прямо на тонкое платье. Натянула сапоги, не замечая, что зубья замка прикусили тончайшие черные колготки с бархатной набивкой. Кое-как замотала голову черным шарфом и вышла из дому, не взяв ключей.

В ее сумке лежали другие ключи — от возрожденной „хрущевки“ — и маленький белый медвежонок. Ей казалось, что он теплый, что он греет бок сквозь сумку, сквозь шубу, сквозь платье…

Снег скрипел под ногами мерно, умиротворенно. Он скрипел так, словно стоял большой мороз. Но она не чувствовала холода в полном безветрии. В мире, где остановилась жизнь.

Вот только пальцы ног, начиная с мизинцев, затекали и деревенели.

Настасья Филипповна шла под звездным небом в направлении близлежащего шоссе. Она шла по фантастическому миру темных окон, погруженных в сон домов, пустынной дороги и первозданного, чистого снега. В ночи он казался „безупречно чистым“, как выражаются в рекламе стирального порошка.

Наконец-то она одна — ни Евгения, ни Зои Степановны, никаких лиц и голосов из прошлого, из ее несчастного прошлого, о котором она хочет навсегда забыть, перевернуть прожитую страницу, заменить ее на чистую, как этот снег в ночи.

Вот и шоссе. Настя вышла на обочину и брела в направлении к городу. Сколько надо идти? Километр? Два? Пять? Она перестала ощущать не только время, но и расстояние. Просто перемещалась, двигалась, подобно тому, как это делали странники и паломники.

Пальцы на руках под тонкими перчатками, кажется, перестали сгибаться… И ноги стали уже не деревянными, а бронзовыми. Редкие машины время от времени проносились с сатанинским свистом. Те, кто ехали в них, наверное, принимали ее за невесть как выросший на загаженной обочине куст. Или за сумасшедшую, что было не так уж далеко от истины.

Она одна, одиночка, теперь — навеки. Если бы он был жив, ее малыш! Был бы он с ней, и неважно, кто бы там считался его отцом, хотя бы и сам Люцифер. Ну и что!.. Но сын покинул ее… И Бог покинул ее… А она покинула весь остальной мир. Почти как сестра Варвара…

Нет! Варвара перешла из одного мира в другой. Она все равно занята земными заботами — помогать болящим и страждущим. Она есть, существует — здесь и сейчас.

А Насти нет. Она ушла ото всех и вся. Она пытается убежать и от себя.

Боже, какие страшные черные деревья! Словно воинство Дьявола, они окружали ее со всех сторон, подступали к дороге, вот-вот загородят путь. „Как темно, как ужасно, как беспросветно“, — хотелось закричать.

И вдруг…

Вдруг Настя, словно по мановению волшебной палочки, оказалась в сплошной полосе света. Он исходил из двух светящихся точек, которые медленно надвигались прямо на нее. Так медленно, что она видела, как они, словно в сказке Андерсена глаза собак, превращались сначала в чайные чашки, а потом — в блюдца…

И некуда было свернуть, чтобы скрыться от этого света, потому что слева — обрыв, склон, снег и бурьян. А справа — дорога и лес, сугробы.

До ее слуха долетало урчание мотора — утробное, вулканическое. Чудовище не тормозило. Оно просто медленно, методично медленно надвигалось, словно явилось исполнить то, что Настя задумала — исчезнуть, не быть, раствориться, быть втоптанной в этот заснеженный асфальт, смешаться со снегом и растаять вместе с ним. Философы называют подобную страсть инстинктом смерти.

Она стояла посреди дороги, словно распятая на скрещении двух потоков света, покорная, наконец-то подчинившаяся судьбе, и смотрела прямо в глаза ослепляющему чудовищу. И не чувствовала, как по щекам катятся слезы и замерзают на шарфе, на воротнике из шкурок бедных новорожденных ягнят.

„Динозавр“ замер в шаге от нее, и она протянула руки, опираясь на капот, чтобы не упасть. И все равно осела на землю…

Какие-то темные фигуры уже суетились рядом с нею. Сильные руки подхватили ее почти неощутимое тело. Низкие голоса звучали взволнованно, но слов разобрать она не могла. И сама не произнесла ни звука, потому что голос замерз, как и слезы.

— Что ж это вы, девушка, по ночам разгуливаете? Да еще одна!

Настя молчала.

— Разве вы не понимаете, что это опасно? Что так можно стать жертвой преступления? Особенно в наше неспокойное время?

Она не отвечала. А „проповедник“ стащил с ее ног, которые она уже перестала чувствовать, сапоги и принялся массажировать, растирать ступни.

— А мы патрулируем и видим: бредет кто-то. Сначала показалось — призрак. Но призраки, по словесным портретам, в белом ходят. А вы в черном разгуливаете.

Настя продолжала молчать, но от „профессионального“, слегка кондового обращения милиционера почему-то становилось легче на душе.

А другой, тот, который сидел рядом с водителем, по всей видимости, старший в их команде, уже достал высокий, вытянутый, как оружейный снаряд, термос и налил в кружку дымящуюся жидкость. Потом вытащил плоскую фляжку и добавил несколько „булькалок“.

— Вася, пусть девушка согреется! — Он передал кружку подчиненному.

— Пейте. Сейчас теплее будет… Лишь бы простуду не подхватили… Это ж надо — в такой мороз, и почти босая!

Напиток пах дикими травами, хвоей и чем-то неуловимо знакомым. Когда-то она уже пробовала нечто подобное. Ах, да — это же „Алтайский бальзам“, ее угощал им Валерка Флейта год назад… Нет, больше года назад. Сколько всего произошло за это время!

— Ну как, прочухались? — Старший явно не обучался в кадетском корпусе.

— Прочухалась, — наконец-то подала она голос. И сама удивилась его звучанию. Ну овечка божья, да и только!

— Мы, к сожалению, в ближайшие три часа не сможем отвезти вас домой. Служба есть служба. Так что выбирайте: либо с нами ездить, либо в отделение можем доставить.

— За что… в отделение?

— Не „за что“, а нас подождать. Или до утра перекантоваться.

— А может, высадите меня? Я уже отогрелась.

— Ни в коем случае! Вы не отдаете себе отчета, как это может быть опасно. — Он внимательно смотрел на нее, и Настя предположила, что его „бортовой компьютер“ анализировал ее данные: возраст, слезы, черная до ниточки одежда. Кажется, за потенциальную преступницу он ее не принял.

— Не надо в отделение, — попросила она.

— Тогда — с нами?

Настя заметила сквозь отдушину в покрытом дивными узорами окошке „уазика“, что они уже въехали в город, пустынный и тихий, как и шоссе. Кое-где в поле зрения попадали бессонные окна, и она начинала чувствовать себя не такой одинокой в этом мире.

Негромко работала рация. Старший о чем-то переговаривался, потом машина резко сменила курс. Но Насте не было дела до ночной охраны правопорядка. Она положила голову на вовремя подставленное плечо сержанта Васи, успевшего завернуть ее все еще гудящие ноги в невесть откуда взявшееся одеяло, и заснула.

… Она лежала на берегу потрясающе голубого моря, закопавшись вся — кроме головы — в мягкий теплый песок и ощущала себя словно похороненной, но не погребенной.

Она пыталась пошевелить пальцами рук и ног, и они с трудом — но поддавались усилиям.

Она смотрела в небо: там вились, парили, объединялись в пары и разлетались в стороны прекрасные белые птицы, вечно юные, как ее героиня Нисияма.

Она присматривалась к их полету, подобно древнему гадателю, который по полету птиц стремился предсказать судьбу — свою и целого племени. Но вдруг заметила, что это вовсе не чайки, а вороны, белоснежные, искрящиеся на солнце, перламутровые.

Белые вороны! Все мы — люди — белые вороны. Но никто не замечает, что „белый“ — не он один, а потому каждый чувствует себя дискомфортно.

Вороны что-то кричали, но она разучилась понимать по-птичьи. Она уже не птица, а женщина, и не может улететь со своей стаей.

Ее взор устремился в сторону моря — туда, где сходятся земля и вода. На самой кромке она увидела Евгения, своего супруга, который смотрел вдаль — туда, где соединяются море и небо. И ее охватило неодолимое желание встать рядом с ним в этой „точке раздела“ стихий и так же, как он, смотреть на неподвижную линию горизонта.

Она пыталась выбраться из-под слоя песка, но не могла… Сначала она освободила одну руку, потом другую, и быстро, словно была рождена ползать, рыть и вслепую постигать свои пути, пыталась освободиться… Песок сыпался, снова сыпался на нее…

Она пробудилась так же внезапно, как и уснула. Сержант Вася осторожно освободил свое плечо от „романтической тяжести“, предоставляя взамен вчетверо свернутую куртку, подбитую мехом. Настя вывернула куртку мехом наружу верное средство избавиться от влияния темных сил — и уютно устроилась на бархатистой цигейковой мохнатости.

— Подождите полчасика, — сказал Вася, — мы тут одного дебошира усмирим. Возможно, забрать придется, так вы уж не пугайтесь, если мы его приведем.

Милиционеры возвратились минут через двадцать, оживленно беседуя, очевидно, обсуждая происшествие.

— Что ж она вызывает, если не хочет, чтобы мы его приструнили? — недоуменно спрашивал Вася.

— Женишься — поймешь, — отвечал ему капитан. — Припугнуть она его хотела просто… Муж и жена — всегда одна сатана. Иногда даже дело заведешь, протокол составишь на мужа — хулигана и дебошира, а жена придет через день и заберет заявление.

— Почему же? — не унимался сержант.

— А черт его знает почему. Жизнь так устроена, что жена к мужу тянется. Даже если он такой, как этот… Грибанов. Ишь руки распустил, ножи метал.

— Но он же может бабу свою прирезать в следующий раз! И дочку!

— Может… Но, знаешь, если не насмерть резанет, то она ему все равно в конце концов простит, да еще в тюрьму на свидания ездить станет и плакаться, что очень без него тужит. Вот так-то, Василий. — Капитан уже сел в машину: — Ну, как там наша спасенная?

— Почему — спасенная? — удивилась Настя.

— Потому что девять шансов из десяти, что, если бы мы вас не подобрали, то подобрали бы к утру ваш труп где-нибудь на обочине. — Он улыбался, а ей стало страшно.

Наконец-то страшно!

— Неужели — сразу и труп?

— Конечно! Вы же представляли собой исключительно легкую добычу… Ехала бы какая-нибудь другая машина — и все… А мне потом на участке — преступление нераскрытое…

— Они проезжали…

— Кто — они?

— Другие машины.

— Ваше счастье. В рубашке родились.

В рубашке. В белой рубашке, в которой рожают и ведут на плаху. В длинной смирительной рубашке…

„Козлик“ петлял по спящим улицам, и ее спутники радовались, что дежурство проходит спокойно. И с каждой четвертью часа в городе появлялось все больше светлых окон. Она никогда раньше не думала, что так много людей бодрствует по ночам.

Милиционеры были рады ее обществу, которое помогало скрасить нудное дежурство. Они снова пили чай из термоса, и Настя рассказывала патрульным про их родную Москву. Она вспоминала истории из Гиляровского, которого ее спасители, оказывается, не читали. И, кажется, забывала о несчастьях, вырываясь из замкнутого круга, беседуя с этими чужими, новыми людьми, ничего не значащими в ее жизни. А может быть, как раз и значащими? Ведь они были уверены, что спасли ее.

Капитана звали Валентином. Но почему-то это совпадение имени и места службы не вызвало у Насти неприятных ассоциаций. Было и прошло! А значит — не было, сплыло, как прошлогодний снег.

— Настя, хотите пирожное? Или торт? Или, может быть, поесть? — спросил Валентин-второй.

— А что, у вас тут и торт есть? — поразилась она милицейскому сервису.

— Тут нету. Ну что, хотите?

— Хочу! — выпалила Настасья, уловив дух авантюризма в его вопросе.

— Сейчас будет. — Валентин включил рацию: — Ваня, прием, ты меня слышишь? Это Двадцать второй. Ты меня слышишь?

Что-то щелкнуло и затрещало, как в старые недобрые времена „заглушка“ „Голоса Америки“. Но потом сквозь зуммер прорвался голос:

— Да, Двадцать второй. Слышу вас хорошо.

— Ваня! Нам торт нужен. Можешь помочь?

Секундная пауза, а потом:

— Какой торт: суфле или шоколадный?

— Суфле или шоколадный? — повторил Валентин, предоставляя право выбора Насте.

— Суфле, — ответила она, увлеченная игрой.

— Суфле, — рефреном повторил капитан. — Ваня, мы подъедем через десять минут.

— Есть, — ответила рация и отключилась.

„Козлик“ остановился у ярко освещенного ночного заведения, коих развелось великое множество, и Анастасия прочла на вывеске: „Испанский уголок“.

Из дверей, протискиваясь меж курильщиками и легко отстраняя вышибалу, появился невысокого роста, но коренастый, сразу видно — тренированный парень в сером штатском костюме. Он держал в руках коробку и направился прямо к „уазику”.

— Привет, — сказал он. — Ваш торт-суфле.

— Спасибо, Ваня, — ответил Валентин, — век не забуду и с получки отдам.

— Да ладно, какие там счеты! — улыбнулся Ваня широкой улыбкой. — Я вот для вас еще пару бутылок „Пепси“ захватил, чтобы торт было чем запивать. Извините, в карманы больше не влезло.

— Как у тебя здесь? — Валентин принял дары. — Спокойно?

— Нормально. „Объект“ снова не появился. Наверное, зря мы его тут караулили.

— Начальству виднее.

— Пожалуй… Ну что, я пошел? — Он снова улыбнулся, на этот раз потому, что заметил Настю.

Они ели свежайший, пахнущий миндальными орехами торт. Машину иногда подбрасывало, они хохотали, замечая белые пятна от суфле на щеках и носах друг друга. Совсем как в американских комедиях! Разговаривали о чем-то вовсе необязательном, житейском, но подтолкнувшем Настю признаться в „грехе“ стихописания. Сержант Вася, в свою очередь, тоже отважился на признание, что и он, дескать, знаком с одним поэтом, которого частенько приходится транспортировать до вытрезвителя. За этими интересными беседами их и застало раннее утро. „Маяк“ пропикал шесть раз, но за окнами было совсем темно. В это время года ночи длиннее, и у новых приятелей Насти было много работы. Потому что так повелось, что все самое прекрасное и все самое чудовищное на земле творится в основном в темное время суток.

Ночью убивают, насилуют, грабят, ночью выпадают из окон… И ночью же пишут стихи, укачивают детей, любят… Что ни говори, а человек — ночное существо.

Дежурство заканчивалось.

— Куда вас отвезти? — спросил капитан.

Она слегка замешкалась, а потом все же произнесла:

— Если можно, то, пожалуйста, в Марьину Рощу.

— Отчего ж нельзя?

— Оттого, что далеко…

— Ну, нам сегодня семь верст не крюк. Правда, Василий?

— Так точно!

Мимо Ямской слободы, Бутырок, Хуторских слободок, мимо, в „Гиляровском“ прошлом, преступно-полицейского сердца Москвы они ехали в Марьину Рощу, где когда-то обитала Верка-модистка, несчастная героиня говорухинского телесериала, как и Настя, любившая „черную кошку“…

Москва просыпалась. Навстречу уже попадались полупустые троллейбусы, с отвратительным воем проносясь на большой скорости.

Вот „УАЗ“ свернул на знакомый путь: тут год тому проезжали под сиреной пожарные машины, и остановился у подъезда.

— Спасибо, ребята.

— Не за что. Звоните в случае необходимости. — Валентин протянул ей визитную карточку. Оказывается, и у стражей порядка они тоже вошли в моду.

— Я думаю, увидимся. — Она взяла карточку. — Ну, мне пора.

— И нам тоже. Меня дома дочка заждалась. Я ее, знаете ли, один воспитываю… Жена, ну, дело житейское, нашла себе другого, поспокойнее. И денег больше зарабатывает. — Капитан грустно улыбнулся.

— Так что же она, одна? Всю ночь? — удивилась Настя.

— Почему одна? Она с моей мамой, то есть с бабушкой своей, но скоро, наверное, придется оставлять одну: бабушка болеет очень, а Машенька большая уже — ей пять исполнилось на той неделе.

Настя заметила, с какой нежностью, совсем не свойственной людям его профессии, он говорит о малышке. Она открыла сумку, чтобы спрятать визитку… и увидела чудесного белого медвежонка в клетчатой жилеточке с бархатными пуговками. Она успела совсем забыть о нем!

— Валентин, можно, я сделаю подарок вашей девочке? Ей понравится! — Она сунула медвежонка в руки строгому капитану.

— Благодарю, Настя. Маша как раз мечтала о такой игрушке. — Он был растроган почти до сентиментальных ноток в голосе.

По привычке Анастасия подняла взор на окна последнего этажа. Что за чертовщина? В квартире кто-то был. Свет включен и на кухне, и в комнате.

— Там… Там, наверное, грабители…

— Маловероятно, — возразил Валентин, — грабители в такое время не работают. Это для них мертвый час. — А потом обратился к сержанту: — Вася, пойди, посмотри, чтоб никаких сомнений.

Они поднялись по особенно ненавистной Насте лестнице. На площадке Вася взял у нее из рук ключи.

— Я сам. — Сейчас он был похож на шестилетнего мальчика, мечтающего самоутвердиться.

Но едва сержант вставил ключ в замок, как дверь распахнулась и Настя увидела на пороге Евгения.

— Настенька, ну, слава Богу, жива. А я „вычислил“, что если ты куда-нибудь и забредешь, то только сюда…

Она не выдержала и бросилась ему на шею, потому что поняла, как соскучилась по этим глазам, по этому единственному любимому лицу.

Она заплакала.

Евгений наконец заметил ее спутника в милицейской форме.

— Вы… арестовали мою жену? Она что-нибудь натворила?

Вася засмеялся в ответ. Невольно его смех подхватил и Евгений. И Настя тоже не могла сдержать смех сквозь слезы.

На виске у мужа она заметила седые волоски. Вчера их не было…

А спустя несколько дней они сидели рядом в самолете, который летел туда, где теперь лето. Евгений надеялся, что там Анастасия окончательно отогреется на берегу, виденном во сне.

Их ждали в государстве Катар, на маленьком полуострове в Персидском заливе. Он крошечный, размером в половину Московской области, этот Катар. И столица — город, в который они направлялись, называется странно: Доха. По этому поводу Евгений иронизировал:

— Знаешь, я когда-то слышал стишок про доху.

Себя от холода страхуя, Купил доху я на меху я, Но с той дохой дал маху я — Доха не греет ни…

Ну, в общем, абсолютно не греет.

Настя подумала, что Авдей Петропавлов прочел бы без купюр.

Смешной и несчастный Авдей, как он ругал деньги, предавал их анафеме и провозглашал источником всех зол на свете. А на самом-то деле, деньги — только средство, если не делать их единственной целью жизни. Вот и сейчас они летят в этом самолете не только потому, что так им захотелось, но и потому, что они это смогли…

Стюардесса принесла баночки вездесущей „Кока-колы“ и джин с тоником. Впервые в жизни Настя с удивлением распознала в воспетом почти всеми западными прозаиками „буржуазном“ тонике простую газировку — на вкус точно такую же, как та, что пару лет тому продавалась на всех московских углах по копейке за стакан.

Но с джином газировка пьется просто замечательно!

— Настюша, прямо из аэропорта поедем в отель „Оазис“. Возьмем такси — и в „нумера“? Да?

— Нет!

— Ты обещала мне никогда не отвечать „нет“, не подумав. — Он опять демонстрировал замечательную улыбку Чеширского кота.

— Нет, мы поедем к морю…

Он молчал, и Настя приняла это молчание за знак согласия…

Вот оно, море, под крыльями, под шасси, под облаками, сквозь которые самолет спускался с небес.

Лазурное, ультрамариновое, голубое, бирюзовое, оно занимало все земное пространство, видимое из окна.

— Море того же оттенка, что и твоя блузка.

— Какая? — Она посмотрела на свой кремовый льняной костюмчик, пугаясь, что Пирожников внезапно подхватил вирус дальтонизма.

— Как та блузка, в которой я тебя увидел впервые.

Они сели в белоснежное такси, ведомое арабом в столь же белоснежных одеждах.

Пальмы, цветы, фонтаны… Экзотический город-оазис среди Аравийской пустыни.

Первое, что бросилось в глаза, это отсутствие женщин. По улицам ходили только мужчины. А кроме них — бесформенные мешки, укутанные тканью до самых глаз.

Машина ехала мимо домов, и почти все они были тоже белые. Белые стулья и столики уличных кафе, белые скульптуры…

Справа Настя заметила величественный фонтан. Семь кувшинов традиционной восточной формы, под разными углами склоненных к земле, изливали живительную влагу.

Они попросили водителя остановиться недалеко за городом, у просторного песчаного пляжа. Пирожников дал таксисту задаток, и тот удивился, увидев у него в бумажнике „живые“ деньги, а не универсальную кредитную карточку. Что же, пачки банкнот „оазисного“ цвета в карманах — тоже примета „новых русских“.

И вот они стоят, взявшись за руки, на границе земли и воды. Теплые волны касаются ступней и снова убегают в глубины.

А в небе пролетают большие белые птицы. Их путь лежит в сторону линии горизонта.