Была та минута короткого перерыва после закусок, когда здоровый аппетит, только что деликатно возбужденный ими, отдыхал в приятном ожидании дальнейших деликатесов.

Еще ощущая на языке прохладу и легкость «Роса Везувия», Симон Темплер — Святой приготовился предаться всем гастрономическим наслаждениям Неаполя, стараясь не думать о развлечениях иного рода, которыми этот город тоже в своем роде знаменит. Где-то далеко позади, в утробе ресторана «Лe Аркейт», лангуст уже покидал свой панцирь, вступая в королевство гурманов в убранстве «арагоста алла Везувио». Приближался миг отведать его на вкус и насладиться им от всей души.

Внезапно дивное настроение Симона Темплера было нарушено возбужденным и гневным голосом, который грубо и вульгарно вторгся в мир его мечтаний.

— Убирайся! — рычал голос. — Я тебя не знаю!

Симон слегка повернулся в кресле, чтобы лучше видеть разыгравшуюся сцену, но не проявил к ней особого интереса.

Грубый голос принадлежал сидевшему через несколько столиков мужчине далеко за пятьдесят, пузатую фигуру которого удачно маскировал мастерски сшитый костюм из плотной саржи жемчужно-серого цвета. Рубашка из тончайшего батиста была стиснута расписным галстуком с бриллиантовой булавкой, а на запястьях — сапфировыми запонками, в десять карат каждая. На пальцах с изумительно выполненным маникюром, сверкал большой перстень из массивного золота, служившего оправой изумруду величиной с голубиное яйцо. Но, несмотря на всю эту роскошь, лицо его с трудом поддавалось описанию и казалось примитивно слепленным из глины. Все черты этого лица были словно недоделаны, кроме щели безгубого рта и широкой, старательно уложенной пряди волос, зачесанной вокруг сверкающей лысины.

Его спутник был моложе лет на двадцать, одет в двадцать с лишним раз дешевле, мускулистый, с черными кудрями и типичной внешностью венецианского гондольера в представлении никогда не бывавшей в Венеции старой девы. Если судить с интеллектуальной стороны, то между ними было еще меньше общего, хотя за время, пока Симон их равнодушно наблюдал, они едва обменялись парой слов. Закончив ленч, эти двое попивали кофе, когда появилось третье действующее лицо.

Им был, несомненно, англичанин, причем джентльмен. Его фланелевые брюки и твидовый пиджак безошибочно выдавали происхождение, а факт облачения в них в Неаполе, в разгар лета доказывал, что владелец, привыкший к более прохладному и влажному климату, упорно считал их единственно допустимым костюмом для отдыха в какой-бы то ни было стране. Крой и фактура ткани, благородный блеск кожаных ботинок с аккуратно завязанными шнурками говорил о человеке обеспеченном и обладающем хорошим вкусом в пределах строго трактуемых традиций. Тем не менее он совершил ужасную для британца бестактность, ввязавшись в разговор посторонних, обратившись после некоторых колебаний к верзиле с грубо слепленным лицом.

— Дино, — воскликнул турист с нескрываемым удивлением, от которого его румяное лицо запылало еще ярче, — я знаю, все было так давно, но разве ты меня не помнишь?

— Какой еще Дино? — В ворчливом ответе звучал американский акцент, который в то же время был неуловимо итальянским. — Не знаю никакого Дино. Не морочь мне голову.

— Я Джимми Астон, — упорствовал англичанин, пытаясь держать себя в руках. — Ты не помнишь Палермо? Банк? Этот шрам на твоей щеке?

Пальцы сидевшего мужчины непроизвольно коснулись не слишком бросавшегося в глаза шрама на щеке.

— Ты просто ошалел от жары, — сказал он, — убирайся, пока я не рассердился!

— Но Дино!..

В ответ последовало всего лишь движение пальцем, легкое движение головой, и этого хватило, чтобы сидевший рядом мужчина тут же встал. Он схватил англичанина и…

Рот Астона беззвучно раскрылся, и его румяное лицо побледнело. От внезапного спазма он согнулся вперед. Симон, который знал такие приемы как свои пять пальцев, мигом понял, что случилось: кудрявый красавец нанес короткий, безжалостный удар в солнечное сплетение.

Но этим не удовлетворился. Плечи нападавшего вновь напряглись, и дешевый костюм в полоску натянулся на буграх мощных мышц. Новый удар был нанесен с достаточной силой, чтобы переломать ребра, но на этот раз он не получился. Даже стальные клещи, прикованные к каменному столбу, появись они вдруг, не смогли бы остановить локоть здоровяка с большей силой. Опешивший гондольер недоуменно обернулся и взглянул на смуглые пальцы, которые, как капкан, замкнулись на его руке.

Потом его взгляд поехал вверх по широкой грудной клетке и мускулистой шее, пока не уставился в лицо незнакомца с небесно-голубыми смеющимися глазами, взгляд которых был холоднее Ледовитого океана.

— Это очень нехорошо, — констатировал Симон.

Если бы не напряжение, вызванное ожиданием неминуемого взрыва, эта тройка выглядела бы даже комично: плечом к плечу три подвыпивших приятеля, готовые вот-вот запеть на радостях. Но далеко не радостным был пожелтевший и налившийся кровью взгляд обезвреженного наемника, а сквозившая в нем глухая угроза вызвала у Симона довольную усмешку.

— Попробуй тронуть меня, браток, — ласково предложил он, — попробуй, если хочешь, и обещаю, что окажешься в больнице.

— Хватит, — вмешался мужчина, который не признал себя знакомым англичанина. — Вы, наверно, сбежали из одного сумасшедшего дома. Пошли отсюда.

И вмиг грозившая взрывом ситуация разрядилась. Здоровяк отпустил Астона и сделал шаг назад, чтобы вернуться за свое место за столом, рядом с шефом. Симон отпустил его неохотно, только придя к выводу, что возможное блестящее приключение было бы, вероятно, прервано полицейскими, любящими лишать людей удовольствия, и в результате его «арагоста» остыла бы еще до вскрытия.

Банкнота с шелестом скользнула между чашками с кофе и вызывающе элегантно одетый мужчина вышел, а за ним и его двуногий пес. Симон пожал плечами и опять взглянул на Астона.

Лицо пожилого англичанина все еще было бледно и покрыто каплями пота из-за полученного им жестокого удара.

— Присядьте пока за мой столик, — сказал Симон, отводя его в сторону. — Выпейте немного вина. — Он наполнил бокал. — А как насчет чего-нибудь покрепче, нет желания? Вам здорово досталось.

— Спасибо. Скоро все будет в порядке.

Румянец медленно возвращался к нему по мере того, как он «заправлялся», причем, по мнению Симона, видевшего, как багровеет его лицо, под самую завязку. Астону не только нанесли публичное оскорбление, он еще оказался обязанным совершенно незнакомому человеку.

— Меня зовут Астон, — совершенно излишне представился он. — С вашей стороны было очень мило прийти мне на помощь, мистер…

— Томбс, — сказал Симон, — Себастьян Томбс. Не думайте больше об этом. Но в следующий раз, если вы обознаетесь, не стоит настаивать на своем.

— Но тут не было никакой ошибки, — сказал Астон, вытирая пот со лба. — Я клянусь, это Дино Картелли, с которым я до войны работал на Сицилии. Я готовился к работе в иностранном отделе «Сити энд Континенталь», и практика в Палермо была частью курса. Дино был моим ближайшим коллегой и другом. За исключением того случая, когда на его лице появился шрам.

— Как это случилось?

— Это я его ударил. Ну, знаете, разница взглядов, темперамент и всякое такое по поводу одной девчушки. Я схватил нож и ударил его. Никогда не делал этого ни до, ни после, но мой клинок навсегда оставил эту метку…

Заинтересованный Симон искоса вопросительно взглянул на англичанина.

— Ага, значит, поэтому он не хотел признавать в вас давнего приятеля?

— О нет, тоща между нами не началось никакой вендетты. Девушка сбежала с кем-то еще, а мы оба остались с носом. Мы помирились и снова стали добрыми друзьями, а потом меня перевели в другое место. А теперь он не только делает вид, что меня не знает, но еще вместе с тем типом ведет себя просто, как гангстер!

— Да, есть немного, — задумчиво согласился Симон. Вы твердо уверены, что не ошиблись?

— Да. Я убежден, что это был Картелли. А когда он заговорил, последние сомнения исчезли. Всегда дразнил его, говоря, что у него голос, как у жабы, а не как у Карузо.

Атмосфера взаимопонимания была прервана лангустом, которого заждался Симон и который торжественно выехал на столике в окружении официантов, оставляя за собой шлейф божественных запахов.

— Не хотите ли составить мне компанию? Поделим этого красавца, а тем временем приготовят следующего.

Однако Астон, видимо, счел, что уже и так зашел слишком далеко для случайного знакомства. Отодвинул кресло и поспешно встал.

— Очень мило с вашей стороны, мистер Томбс, но я уже достаточно доставил вам хлопот. К тому же сейчас я не в состоянии думать о еде. — Он достал из бумажника визитную карточку. — Если будете когда-нибудь в Лондоне и я могу как-то быть вам полезным, прошу звонить. Еще раз благодарю за помощь.

Он крепко пожал Симону руку, повернулся и торопливо удалился, навсегда скрывшись с глаз Темплера. Пожав плечами, Симон счел инцидент исчерпанным и перенес все свое внимание на «арагосту». Размышления на затронутую Астоном тему неприятных сюрпризов, поджидающих каждого, рискнувшего покинуть землю Альбиона, могли бы служить занятным аккомпанементом к обеду, но не настолько, чтобы потерять от этого аппетит. А саму встречу, вызвавшую весь этот инцидент, Симон все же был склонен отнести на счет обычной человеческой ошибки. Интереснее всего, что Астон умудрился нарваться на типа, все приметы которого свидетельствовали о его длительном пребывании в США, в кругах, пользующихся не лучшей репутацией в иммиграционной службе. Такой точки зрения он придерживался до следующего утра. Наутро, завтракая в номере, он пытался отвлечь внимание от мерзкого вкуса кофе чтением итальянской газеты, но без особого успеха, несмотря на обычное изобилие сообщений о международных кризисах и местных скандалах. Это продолжалось до тех пор, пока на глаза не попалась короткая заметка на второй странице. «Зверское убийство английского туриста» — гласил заголовок.

В мозгу Темплера прозвучал сигнал тревоги еще прежде, чем он дочитал второй абзац, сообщающий, что убитый мужчина был опознан как Джеймс Астон из Лондона.

Симон не мог простить себе, что, приписав бандитское поведение нелепому стечению обстоятельств, он позволил Астону отправиться на верную смерть, чего легко можно было избежать. Он чувствовал себя невольным виновником совершенного преступления и не мог простить собственной близорукости. И тем более не мог простить людей, совершивших такое. Значит, он ни в коем случае не должен оставить безнаказанным того, кто был когда-то Дино Картелли. Совершенно очевидно, что путешествие Джеймса Астона было безжалостно прервано только потому, что он опознал Дино. Будь это сходство случайным, Астону не пришлось бы расстаться с жизнью. В газетах, разумеется, говорилось об ограблении. Тело Астона с разбитой головой и очищенными карманами было найдено в аллее в нескольких кварталах от отеля, он шел пешком по дороге домой, когда на него напали. Нельзя было исключить и стечение обстоятельств, хотя инстинкт Святого, предельно обостренный, уже отбросил эту версию.

Все эти мысли родились у Симона под душем, после которого он оделся и вышел на раскаленные и пышущие печным жаром улицы Неаполя, вовсе не для прогулки и знакомства с городом.

Было еще слишком рано для «пранцо» — ленча, который в Италии не начинается раньше часа, а вместе с послеобеденной дремой, необходимой для лучшего усвоения пищи и вина, может растянуться до раннего вечера. Но в «Лe Аркей» несколько сонных официантов подметали, вытирали пыль, меняли скатерти и серебряные приборы на столах, чтобы все было готово к наплыву посетителей. Без особого желания один из них дал себя уговорить и удалился в служебные помещения, чтобы поискать шефа.

В грязной рубашке без воротничка, с подвернутыми до локтя рукавами и еще не бритый, он был не так представителен, как на службе, но на вызов в нерабочее время отреагировал с профессиональной выдержкой и уверенностью в себе.

Он сдержанно пожал Симону руку, совершенно не изменившись в лице, увидев свернутый банкнот. Тот исчез в кармане с ловкостью, достигаемой многократной тренировкой, а шеф только склонил голову, внимательно ожидая разъяснения, какого рода услуга была оплачена.

— Если вы помните, я вчера у вас обедал, — начал Симон.

— Да, синьор, помню.

— В то же самое время тут был мужчина по имени Дино Картелли.

— Тот, кто подсел к вам на несколько минут? Я думал, он англичанин.

— Тот — да, но я говорю не о нем.

Лоб шефа начал морщиться, но лицо осталось лишенным какого-либо выражения.

— Картелли? Такого я не знаю.

Если только он не был прекрасным актером, то говорил правду. Святой обычно не ошибался в людях. Но если ему поверить, то Картелли не просто не хотел быть узнанным: у него была новая фамилия, и он не желал, чтобы всплыла старая.

— Итальянец, — напомнил Симон, — в светло-сером костюме. Массивный, почти лысый, голос низкий, хриплый. Сидел с молодым мужчиной вон за тем столиком.

На этот раз детектор лжи не был нужен. Когда глаза шефа прогулялись в указанном направлении и вернулись обратно, в их взгляде, устремленном на Святого, любезностью и не пахло.

— Я не помню, синьор. Понимаете, Неаполь большой город, а этот ресторан очень популярен. Невозможно всех знать.

Он проводил Святого, рассыпаясь в сожалениях, что не смог ему помочь, но не до такой степени, чтобы вернуть деньги, которым уже нашлось место в его бумажнике. Придется ему перед следующей мессой исповедоваться в невыполненном обещании. Но Симон отдавал себе отчет в том, что дискуссия с ним на эту тему была бы потерей времени.

Снаружи швейцар, еще не надевший свою импозантную форму, лениво подметал замусоренный за ночь участок тротуара, подлежащий его опеке. Святой подошел к нему.

— Вы не помните, случайно, одного человека, обедавшего тут вчера, такой толстый, лысый, с хриплым голосом, в сером костюме?

Зажатый кончиками пальцев банкнот обещал вознаграждение вперед, поэтому рука швейцара автоматически потянулась к нему, хотя суть вопроса до него еще не дошла. А когда дошла, возникла обратная реакция, и пальцы вдруг отдернулись как от огня. Швейцар бросил быстрый взгляд через плечо, после чего с лица его словно смыло всякое выражение.

— Нон ми рикордо[2], — пробормотал он. — Столько клиентов… Всех не запомнишь…

И продолжил уборку значительно энергичнее и старательнее, чем раньше.

Симон взглянул в ту же сторону, что и швейцар, и увидел шефа, все еще стоявшего во входных дверях. Разочарованно пожал плечами, отвернулся и ушел. Но впечатление проигрыша длилось только до той минуты, когда он свернул за угол. Шаг его сразу стал легче и шире, по мере приближения к ресторану с противоположной стороны. Этот маневр легче было начать, чем закончить, поскольку итальянские города, пересекаемые совершенно бессистемной сетью улочек и лестниц, проложенных не иначе как по проекту любителя головоломок, не слишком похожи на прямоугольную систему застройки в американском стиле. Напрягая все свои способности к ориентации, Святой все же смог достичь цели. Удивительно быстро, никем не замеценный, никого не встретив, он одолел свой путь с бесконечными поворотами и оперся о стену соседнего дома как раз в тот момент, когда швейцар с уже вернувшимся обычным равнодушием макнул щеткой в его сторону.

— Амико, — приглушив голос сказал Святой, — не хотите ли еще раз порыться в памяти?

При звуке этих слов бедняга окаменел. Потом мучительно медленно его взгляд обежал Святого целиком с ног до головы.

— Не уходите и не прекращайте уборки, — деликатно настаивал Симон. — Никто снаружи меня не видит, и никто никогда не узнает, что я возвращался. Пошевелите мозгами, чтобы припомнить фамилию человека, о котором я спрашивал.

— Нон каписко, — отрезал швейцар охрипшим голосом и сделал вид, что взялся за уборку, но поверить в это мог бы только дефективный младенец.

Из правила, что деньги говорят сами, есть исключения, но что-то подсказывало Святому, что он имеет дело с человеком, который не останется глух к достаточно убедительному доводу. На этот раз он вынул банкнот в десять тысяч лир и развернул его во всю длину, на солнце тот отливал золотом. Снова свернул его в трубочку и разжал руку. Швейцар жадно следил, как тот падал, пока его не прикрыла стопа Симона.

— Вы понимаете? Вы могли бы его просто замести…

— Нет, — ответ был машинальным, но убежденность ослабла.

— Вы могли бы, по крайней мере, подсказать, где я смогу что-нибудь узнать. Например, отель, в котором он живет? Это мог бы сказать мне водитель такси, на котором он уехал отсюда. Никто не узнает, что информацию я получил от вас.

Капли пота выступили на смуглом лице. Страх боролся с жадностью. Симон достал еще один банкнот в десять тысяч лир и свернул его также старательно, как первый.

— «Эксцельсиор». — Швейцар тяжело дышал.

Симон долго смотрел на него, и, поскольку мужчина продолжал молчать, стало ясно, что он назвал самый роскошный отель в Неаполе.

— Благодарю, — сказал Святой. Уронил второй банкнот и отвернулся, не дожидаясь, когда он вместе с предыдущим быстро окажется в кучке мусора, которую швейцар старательно погнал к соседнему углу. Теперь, если только информация была верной, Симон мог быстро продвинуться вперед.

Черно-зеленое такси подвернулось, когда он сворачивал на Виа ля Фальконе и ехало за ним, пока водитель расхваливал достоинства своего экипажа и его невиданную скорость… Симон приказал вначале остановиться перед магазином кожаной галантереи, который заметил Неподалеку от отеля «Эксцельсиор».

Купил там прелестный футляр для сигар из свиной кожи с позолотой, не желая ради экономии поступиться своим изысканным вкусом. Для него это были обычные производственные расходы, точно такие же, как те, которыми распечатал казавшиеся немыми уста швейцара. Забрав футляр, он с той же целью отправился в «Соль и табаки», находившиеся чуть дальше. При случае его развлекло бы вовлечение торговца в длинные и серьезные дебаты на тему выбора сорта соли, которая по причинам, совершенно не понятным для неитальянцев, продается в тех же фирменных магазинах, что и табак. Но этим утром он был слишком охвачен нетерпением, чтобы тратить время на что-нибудь иное, кроме покупки двух отборных сигар, и торговец, продавший их гораздо выше обычной цены, никогда не узнал, какая мука его миновала.

Симон вложил сигары в футляр и, держа его в руке, вошел в пышущий роскошью холл отеля «Эксцельсиор», направившись к стойке портье.

— Мне кажется, это принадлежит одному из ваших клиентов, — сказал он. — Вы не будете так любезны передать вещь хозяину?

Футляр, который Симон положил на стойку, портье осмотрел с олимпийским безразличием, соответствовавшим его положению, которое все портье считают лишь немногим ниже ранга директора.

— А вы знаете, чье это? — спросил он, давая понять, что в сферу его деятельности входят дела не тысяч, а десятков тысяч особ и что каждый, кто не отдает себе в этом отчета, просто деревенщина.

Симон покачал головой.

— Боюсь, что нет. Случайно увидел, как он садился в такси, и услышал, как велел шоферу везти его сюда, а потом увидел на тротуаре эту вещицу. Я окликнул, но такси уже тронулось и он не услышал.

— Как он выглядел?

— Плотный, около шестидесяти, немного рябоват, почти лысый, в костюме из серой саржи, бриллиантовая заколка в галстуке, запонки с сапфирами, золотой перстень с большим изумрудом.

Портье, который, как и все члены этого уникального европейского братства, считал, что знает каждого из гостей, слушал с вниманием, возраставшим от вежливого равнодушия и сочувственной настороженности до мгновенного озарения.

— Ах так, ну тоща, думаю, речь идет о синьоре Десгамио.

На неуловимый миг Святой задержался с ответом.

— Не Карло Десгамио?

— Нет. Его зовут Алессандро Десгамио. — Футляр исчез под стойкой. — Я оставлю для него.

— Минуточку, — вежливо сказал Симон, — а почему бы не позвонить ему в номер и не спросить, терял ли он ту вещицу? По правде говоря, я не видел, чтобы она выпала у него из кармана. Может, просто лежала там уже давно?

— К сожалению, сейчас я не могу его спросить. Он уехал вчера вечером.

— В самом деле? — Симон не моргнул глазом. — Как неудачно! Я, разумеется, нашел это вчера, но был слишком занят, чтобы прийти пораньше. И куда он уехал?

— Понятия не имею.

— А как же тогда вы сможете его спросить?

По потемневшему лицу, сразу приобретшему кислую мину, было заметно, что портье без энтузиазма относился к расспросам такого рода.

— Спрошу, когда он вернется. Он не турист, у нас постоянно держит свой номер. Если вы хотите оставить свое имя и адрес, я отправлю вам эту вещицу, если он от нее откажется.

Таким безупречным способом он давал понять: если речь идет о вознаграждении, не волнуйся, постараюсь, чтобы ты его получил, раз тебе это так важно.

— Не забивайте себе этим голову, — беззаботно сказал Симон. — Если он откажется, возьмите эту безделушку себе. Только, раскуривая их, будьте с этими сигарами поосторожнее, на случай, если их подкинул какой-нибудь шутник.

Он счел, что такая концовка оставляла интересные перспективы для будущих контактов.

И, кроме того, в результате визита он добился всего, чего желал: узнал имя и фамилию.

Алессандро Дестамио.

Наиболее образованные американцы, взгляд которых, оторвавшись от ближайшего телевизора, еще способен воспринять печатное слово, сумеют отличить имя Алессандро Дестамио от всех ему подобных, которые появлялись на экране.

Имя это, как вспомнил Симон, принадлежало тому, кто был принудительно выслан на родину после годичного курса в Ливенуорт, что стоило правительству США лишь немногим дороже, чем сумма вмененных ему в вину нарушений.

Хотя дядя Сэм недооценил его и выпроводил ударом под зад, здесь, на родной земле, Алессандро ничем не напоминал жертву кораблекрушения. Он, скорее, пользовался вниманием, которому мог позавидовать любой блудный сын.

Размышляя об этом, Симон возвращался в отель. По рекомендации заботливого друга Святой зарезервировал себе номер в отеле поскромнее, чем «Эксцельсиор», расположенном немного дальше по Виа Партеноле, бегущей вдоль моря. Он оказался значительно менее роскошным, чем отели, в которых Симон обычно останавливался последнее время; однако, приехал он поздно ночью, номер показался ему достаточно чистым и удобным, поэтому не стоило тратить силы на поиски другого на те несколько дней, которые он собирался провести здесь. В отеле было мало постояльцев и немного меньше прислуги, чем в конкурирующих заведениях, но этот недостаток никогда не обратил бы на себя его внимания, если бы не мимолетное знакомство с покойным мистером Астоном.

Он сам взял ключи со стойки, за которой в разное время дежурили управляющий, кельнер или одна из горничных, все, кто был свободен, а если их не было, приходилось нажимать звонок для вызова персонала, и вошел в автоматический лифт, чтобы подняться на свой этаж. Когда выходил, из коридора выбежал какой-то человек, торопясь к лифту. Святой обернулся и с внезапным интересом взглянул на него. Интерес этот был вызван тем, что на побережье Средиземного моря в летний сезон никто никогда никуда не спешит, а тем более к лифту. Вот поэтому Святой постарался как следует запомнить остроносое лицо, выступающие зубы, тонкую ниточку усов, костюм в широкую полоску и множество самых банальных деталей, не заслуживающих внимания, прежде чем странный незнакомец торопливо вскочил в кабину лифта и скрылся из виду.

Все это заняло не более трех секунд и закончилось раньше, чем значение этого инцидента могло проникнуть сквозь первое удивление. А в тот момент, когда он вошел в свой номер, раздумывать было уже не о чем.

Двери были лишь немного прикрыты, и он их просто толкнул. Сказать, что комната подверглась обыску, это назвать ураган сильным ветром, причем надо учесть, что ураган не нанес бы таких убытков. Кто бы тут ни побывал — а у Святого уже не было сомнений, что это дело спешившего типа с крысиной физиономией, — ему удалось разодрать на части буквально все.

Неизвестный не ограничился тем, что вывалил на пол содержимое ящиков и чемоданов, но и оторвал рукава у одного из шедевров швейного искусства Севиля Роу и распорол в нем все швы. Тот же клинок вспорол подкладку и отсек каблуки ботинок, не говоря уже о том, что он сделал с матрасом.

Только человек, знающий манеры Святого, был в состоянии оценить спокойствие, с которым он наблюдал размеры потерь, стряхивая сигаретный пепел на кучу тряпья перед собой.

— Че коза фаи? — раздался за ним потрясенный голос, и Святой, обернувшись, увидел горничную, которая, разинув рот, заглядывала в номер из коридора.

— Будь кто-нибудь внизу, этого бы не случилось, — холодно ответил он. — Прошу навести порядок. Одежду, которую можно починить, можете подарить свему мужу или любовнику, это как вам угодно. А если директор захочет со мной объясниться, пусть ищет меня в баре.

На счастье, в баре среди других лекарств нашелся и «Питер Даусон», чья двойная порция с множеством льда и капелькой воды оказалась в состоянии притупить пронзительную остроту его гнева и погасить жажду, накопившуюся в нем на обратном пути. Погибший гардероб был только временной неприятностью: телеграмма в Лондон обеспечит ему новый костюм, да и здесь были отличные итальянские закройщики и лучшие в мире портные. Вдобавок, последний след сомнений, не вызвана ли смерть Астона стечением обстоятельств, теперь исчез. Картелли, он же Дестамио, настолько заинтересовался вмешательством Темплера, что устроил за ним слежку и обыскал вещи, чтобы определить его связи с криминальными или государственными структурами.

Быстрота и легкость, с которой его обнаружили, указывали на организацию внушительных размеров и возможностей и могли испугать любого, но не Симона. Он серьезно сомневался, что даже местная полиция со всей своей властью и следственным аппаратом справилась бы лучше. Но трезвая оценка неравных шансов никогда не пугала Темплера, только делала игру еще интересней.

Вскоре явился управляющий или муж управляющей. Он долго ломал руки над последствиями печального инцидента, после чего сказал:

— Не стоит беспокоиться. Мы все заменим и просто включим это в ваш счет.

— Как это мило, — ответил Святой. — Не хотел бы показаться неблагодарным, но вообще-то я немного переживаю из-за моих уничтоженных вещей, а все из-за того, что у вас так легко бандитам попасть в номер.

Руки, плечи и брови управляющего одновременно взлетели в порыве недоверия, возмущения, упрека и боли:

— Но, синьор, мы не виноваты, что у вас есть друзья, способные натворить такое ради дурацкой шутки.

— Это довод, — признал Симон. — И потому будет лучше, если вы вообще забудете о счете, иначе я могу попросить других своих веселых друзей прийти сюда и пошутить точно так же во всех ваших номерах. — Он вернул собеседнику счет и добавил: — Да, и благодарю за угощение.

Остаток вечера он чувствовал себя лучше, но соблюдал осторожность, садясь за стол спиной к стене и внимательно осматривая поданную бутылку вина перед откупоркой. То, что какой-нибудь закулисный Борджиа мог добавить чего-нибудь в его еду, было риском, с которым приходилось мириться, но в своих расчетах он учел, что по какой-то неясной причине яд никогда не был в чести у братства, членом которого явно был Аль Дестамио.

Но ничто, даже малейшее беспокойство, не испортило ему этот вечер, утро же следующего дня началось с совершенно неожиданного события.

Когда после завтрака он спустился вниз и отдал ключ, стоявший у стойки, унылый тип в костюме шофера приблизился к нему и уважительно поклонился.

— Прошу прощения, — начал он на терпимом английском, — синьор Дестамио хотел бы увидеться с вами и прислал меня с машиной. Он не хотел вас беспокоить, поэтому приказал дождаться, пока вы спуститесь вниз.

Святой молча разглядывал его.

— А если у меня были другие планы? — спросил он. — Например, пойти купить себе новый костюм.

— Синьор Дестамио надеется, что вы поговорите с ним, прежде чем что-то предпринять, — ответил шофер с непроницаемым лицом. — Мне приказано передать, что вам не придется жалеть о своей любезности. Автомобиль перед входом. Прошу вас.

Широким жестом он подкрепил приглашение, одновременно указав направление, однако, ни в жесте, ни в тоне голоса не было угрозы. Передав поручение, шофер не выказывал признаков нетерпения, ожидая, когда Симон примет решение.

«Что ж, — думал Симон, — когда-нибудь я неизбежно совершу свою фатальную ошибку, но не думаю, что это произойдет сегодня.» И как бы там ни было, возможность завести знакомство с таким типом, как Дестамио, было слишком большим искушением.

— О’кей, — небрежно бросил он, — я воспользуюсь приглашением.

Машину ему искать не пришлось. Было ясно, что стоявший на улице «кадиллак» мог быть единственным вариантом. Автомобиль был черный, длиннозадый, огромный, отполированный до зеркального блеска и выглядел совершенно неуместным на этой узенькой старинной улочке. Без колебаний Святой нырнул внутрь и не удивился, оказавшись в одиночестве. Каковы бы ни были намерения Дестамио, он наверняка не был таким идиотом, чтобы убивать его в собственном автомобиле в центре Неаполя. Окна были закрыты, и слышался тихий, мягкий звук работающего кондиционера. Симон откинулся на сиденье, предвкушая приятное путешествие.

Путешествие было недолгим, но доставило достаточно впечатлений. Повинуясь команде водителя, автомобиль, как левиафан, погрузился в уличный поток. Лавины юрких автомобилей мчались во всех направлениях, клаксонами расчищая себе дорогу в толпе лениво двигающихся пешеходов — взрослых, детей и животных. Через толстое стекло и плотную обивку весь этот шум долетал до Симона не громче слабого шелеста. Прохладное дуновение освежало лицо и уносило табачный дым в тот же момент, когда Симон выпускал его изо рта.

Левиафан величественно плыл в стае мелких рыбок в направлении залива. Не тормозя, проехали ворота порта, караульные у которых уважительно отдали честь. Симон взглянул на суда — здесь стояли только лайнеры; паромы и всякая мелочь находились за оградой, в открытой гавани — и на миг испытал опасение, что его похитили, но тут автомобиль плавно затормозил у суперсовременной бетонной конструкции, похожей на огромный бильярдный стол на паучьих ножках. Несколько секунд он пытался угадать ее назначение. Потом услышал рев винтов, и все стало ясно.

— Ичия или Капри? — лениво спросил он шофера, выходя из машины в солнечный зной.

— Капри. Туда, пожалуйста.

Эти два уединенных места радости и солнца были расположены в восемнадцати милях от города, у другого берега залива. Обычно туда добираются катерами, паромами, рыбацкими шхунами, приспособленными для пассажиров, и такое путешествие занимает от одного до четырех часов, в зависимости от умения лодочника морочить голову пассажирам. Прогресс и техника пошли навстречу избранным с туго набитыми кошельками, предоставив в их распоряжение вертолеты, которые то же расстояние преодолевают за несколько минут. Один из них, оказывается, ожидал только Симона; как только тот оказался на борту, люк закрыли, и он плавно, как лифт, поднялся в воздух.

Они летели над невероятно голубыми водами залива и перед Симоном простиралась чудная панорама, прелесть которой он не мог не признать, хотя до этого и считал, что путеводители слишком преувеличивают. Вертикальные скалы Капри, вздымавшиеся прямо из моря, с воздуха производили еще более сильное впечатление, чем обычно. Пилот развернулся над Марина Гранда, сделал круг над вершиной Монте Солодро, так чтобы пассажир мог увидеть самые эффектные места острова, потом легко опустился на отмеченную кругом площадку в районе Дамекута, где находился один из дворцов, которые цезарь Тиберии разбросал по своему любимому острову. Выходя, Симон гадал, каким же средством передвижения его снабдят на последнем участке пути. Не сомневался, что по изысканности оно не будет уступать предыдущим.

Показался некто в мини-шортах и купальнике — на острове это был максимум одежды, — и Святой с удовольствием стал изучать обширные пространства неприкрытого тела, зная по опыту, что женщины, одетые, или точнее, раздетые таким образом, рассчитывают на подобное внимание. Чудо с длинными загорелыми ногами и золотыми кудрями приблизилось к нему роскошным пируэтом с полным эффектом продемонстрировав еще не изученные фрагменты.

— Мистер Темплер? — спросило чудо низким голосом, мягким и безумно теплым.

— И никто иной, — с восторгом ответил он. — Как вы меня нашли в такой толпе?

Пилот вертолета и дежурный, представлявшие весь персонал и единственную аудиторию, с удовольствием наблюдали за ними, ожидая, когда богиня обернется и продемонстрирует остальные свои потрясающие выпуклости. Дама указала на стоянку.

Поскольку ширина дорог на Капри позволяет разъехаться в лучшем случае двум детским коляскам, там пользуются только маленькими автомобилями, и даже автобусы — только миниатюрные. Поэтому ожидать еще один «кадиллак» было трудно, но его заменил идеально маленький «альфа-ромео» кремового цвета, который собиралась вести та самая нимфа, потрясающим образом демонстрировавшая свои прелести.

Не менее потрясающей была ее манера вождения: автомобиль сорвался с места, как пуля, беря повороты вившегося по горам серпантина с таким азартом, что Святому оставалось только надеяться, что она знает, что делает. Несколько раз он украдкой взглянул на нее, но губы, покрытые толстым слоем помады, были неподвижны, а верхнюю часть лица закрывали огромные темные очки в оправе из цветов, полностью скрывавшие глаза и всю мимику. Казалось, ее внимание сосредоточено исключительно на дороге, и в этой ситуации Симон чувствовал, что не по-джентльменски будет вступать в разговор. Тем более что ехали они по краю скалы, обрывавшейся в такую пропасть, что корабли сверху казались детскими игрушками на пруду. К счастью для его нервной системы, милашке не представилась возможность разогнаться как следует, и, даже не включив еще последнюю передачу, они добрались до места назначения — виллы с видом на пляж и залив Марина Пикколо.

Бдительность вернулась к нему, когда он шел по выложенной каменными плитами дорожке. По своей воле, без сопротивления он дал привезти себя в то место, которое выбрал Дестамио, и возможно, очень скоро выяснится, что поступил легкомысленно. Святой даже не устыдился того облегчения, которое испытал, когда дивное видение само нажало звонок, сняв все его подозрения относительно опасности скрытого там механизма. Не раз в прошлом он мог убедиться, как смертоносны бывают эти безобидные устройства. На этот раз кнопка звонка не привела в действие ни отравленных стрел, ни скрытого оружия, ни бомб, ни распылителей газа; двери открылись самым обычным образом, и показался объемистый живот синьора Дестамио, одетого в вишневую рубашку и пурпурного цвета шорты, скрывающие его грушеобразную фигуру гораздо меньше, чем модный костюм, в котором Симон увидел его в первый раз.

— Мистер Темплер! Как мило с вашей стороны! — заскрипел знакомый голос. Дестамио протянул руку и проводил Симона внутрь. — Я хотел поговорить с вами и подумал, что здесь нам будет удобнее, не так ли?

— Возможно, — осторожно ответил Симон.

Он незаметно, но внимательно осмотрел все углы, ниши и выступы стен. Но нигде не было ничего подозрительного, и пока ситуация выглядела относительно безопасной.

— Прошу, проходите, устроимся на террасе, там прохладно и прелестный вид на море. Лили принесет нам что-нибудь выпить и исчезнет.

Если Лили и обиделась, то не подала виду. Как только Дестамио и Симон уселись за кованым металлическим столом со стеклянной крышкой, она прикатила бар на колесиках и вышла. Симон услышал звук захлопнувшихся дверей где-то внутри дома.

— Прошу, — сказал Дестамио, — не стесняйтесь, наливайте. Мне бренди и «джиджер эль», если вас не затруднит.

Взяв бутылку и два бокала, Симон постарался тактично устранить свои опасения из-за напитка. Проявив осторожность, наполнил бокалы из одной бутылки. С удовлетворением отметил, что коньяк был марки «Жюль Робен», хотя обычно он не пил его перед едой.

— Вы случайно не работаете последнее время на мерзавцев из Федерального налогового управления? — спросил вдруг Дестамио, не меняя предыдущего тона. Говоря, он всматривался в Симона, потом его лицо приняло деланно равнодушное выражение, совсем не скрывавшее, однако, угрожающих огоньков в глубине глаз.

Святой пил коньяк маленькими глотками и внутренне был не менее спокоен, но мозг у него лихорадочно работал. Упоминание о налоговом ведомстве внезапно открыло карту, которую он давно уже ждал.

— Хорек, — медленно произнес он, — Хорек Дестамио. Разве это не ваша кличка?

— Мои друзья зовут меня Аль, — буркнул тот. — И вот что я хочу знать: на чьей вы стороне?

— Разве обязательно быть на чьей-то стороне? — лениво спросил Святой. — Я ненавижу налоги, как и все, поэтому, не могу не испытывать своего рода симпатию ко всем, кто имеет проблемы с налоговым ведомством. Но ведь уклонение от налогов — не самое тяжелое преступление, в котором вас обвиняют, правда?

Аль-Хорек-Хорек-Дестамио достал из кармана измятый мешочек и вынул из него предмет, который можно было бы назвать сигарой, хотя в действительности он больше походил на кусок затвердевшей глины, замоченной в дегте и на много лет закопанный в земле. Разрезав ножичком этот предмет, он половину подал Святому. Симон вежливо покачал головой и с интересом смотрел на хозяина, который из одной половинки вытащил пожелтевшую соломку и приложил к ней горящую спичку. Когда этот отталкивающий предмет, наконец, разгорелся, он поднес его ко рту и затянулся, выпустив клубы дыма. Симон чуть отодвинулся, чтобы оказаться вне досягаемости чудовищной отравы пресловутой тосканской сигары.

— Все слышали обо мне! — сказал Дестамио, очевидно, не замечая разрушительного воздействия дыма на горло и легкие. — В этом все дело. Верят в это вранье, напечатанное в газетах, и думают, у меня не больше прав, чем у бешеного пса. А я мирный человек. Попросту хочу покоя.

— Думаю, что никто из Синдиката не хочет ничего иного, — сочувственно поддакнул Симон.

— Выдумки, выдумки и клевета, — бормотал Дестамио, не слишком горячась. Он словно произносил монолог, который столько раз повторял журналистам, полицейским и судьям. Приезжаю из Италии в Штаты с несколькими долларами, вкладываю их в экспортный бизнес, ну и зарабатываю немного деньжат. Еще немного, потому что люблю играть на скачках, и мне везет. Возможно, я совершаю ошибку, не сообщая о выигрышах, а они сразу думают, что у меня какие-то огромные заработки. Это все предубеждение. Я итальянец, а многие гангстеры — итальянцы, ну и называют меня мошенником. Я люблю Америку, но она поступает со мной непорядочно.

Монолог был окончен, и Дестамио понизил уровень жидкости в бокале сразу на целый дюйм.

Теперь Симон припомнил продолжение истории, включая некоторые подробности, которые хозяин обошел. Дядя Сэм сумел наложить руку едва ли на одну десятую левых доходов Дестамио и в ответ смог только лишить его свежеобретенного гражданства и отослать в родные края. Как восприняла это Италия, история умалчивает, но когда ее об этом спрашивали?

— Ну вот, вы знаете обо мне все, мистер Темплер, — сказал Дестамио. — И я о вас много чего знаю. Не знаю только, почему вы вдруг так заинтересовались мною. Почему?

Вопрос был задан вполне естественным тоном, но Симон знал, что в нем суть дела, единственная причина, почему его привезли сюда с такой загадочной обходительностью. Многое могло зависеть от его ответа, между прочим, и его жизнь тоже. Однако Святой держался свободнее, чем хозяин, и рука его твердо держала сигарету, и дым неподвижным столбом поднимался в спокойном воздухе. Он ответил откровенно и честно, решив про себя, что это будет самая простая и действенная стратегия. Заодно хотел узнать, как Дестамио отреагирует на некое имя.

— Я все думаю, — сказал он, — что стало с Дино Картелли?

Если Святой ожидал в ответ какого-то бурного взрыва, то его ожидало разочарование. Или эта фамилия Дестамио ничего не говорила, или, ожидая такой вопрос, он успел к нему подготовиться. Он только фыркнул и покачал головой.

— Картелли? Не знаю. Почему вы спрашиваете? Что за любопытство? Мне все время сообщают, что вы обо мне выспрашиваете. Люди с моим положением этого не любят. Многие хотели бы наделать мне неприятностей, так что я должен принимать меры предосторожности.

— Такие, как уничтожение моих костюмов? — ледяным тоном спросил Симон.

Дестамио снова фыркнул.

— Возможно. Часто с теми, кто сует нос не в свое дело, случается и похуже. Вы не ответили на мой вопрос. Почему я должен знать о каком-то Картелли?

— Потому что кто-то именно так назвал вас вечером в «Ле Аркейт». Казалось, он был совершенно уверен, что вы — Дино Картелли. Я слышал его слова.

Симон добился только фырканья, которое на этот раз было громче обычного.

— И это все? Тот тип был с приветом. Мир полон психов. — Дестамио щелкнул пальцами и искоса взглянул на Святого.

— Ну вот, теперь я все узнал. Это вы сидели за столиком рядом и задирались с Рокко. Я вас узнал только сейчас. Мы ушли, чтобы не устраивать скандала. У меня их довольно.

Дестамио навалился на подлокотники и, жуя черный, безобразный огрызок своей сигары, маленькими свиными глазками буравил Святого.

— И это единственная причина, чтобы лезть в мои дела? Из-за того, что какой-то псих обознался?

— В этом все и дело, — спокойно ответил Симон. — Ведь этот псих, как вы его назвали, сегодня ночью был убит. Похоже, он мог знать о вас что-то такое, что доставило бы вам еще больше неприятностей.

Дестамио долго молчал, крутя в пальцах сигару и холодно глядя на Святого.

— И вы думаете, что я приказал его убрать? — наконец произнес он. Стряхнул пепел через балюстраду террасы куда-то в море и вдруг рассмеялся: — Черт возьми, это все? Знаете, я вам верю. Может быть, это глупо, но верю. И вы, значит, решили, что должны что-нибудь сделать для этого несчастного глупца, чтобы восторжествовала справедливость? Как ваше имя? Симон? Называй меня Аль, Симон, все мои друзья называют меня Аль. И давай еще выпьем. — Теперь он совсем расслабился и почти развеселился.

— Значит, вас никогда не звали Дино Картелли? — настаивал Симон, демонстративно не реагируя на внезапную смену настроения собеседника.

— Никогда меня так не звали и никогда не будут так звать. И не убивал я того придурка. Это стечение обстоятельств оставило тебя в дураках. Подожди, я кое-что покажу.

Дестамио тяжело поднялся и провел Симона в гостиную. Указал на что-то, на первый взгляд похожее на стенную роспись.

— Множество бродяг приезжают в Штаты, меняют фамилии и в ус не дуют, потому что они никогда ничего не значили. Но я — Алессандро Дестамио и тем горжусь. Мой род существует с незапамятных времен, и смею полагать, что последний король был нашим кузеном в восемьдесят втором колене или что-то в этом роде. Сам взгляни!

Симон вдруг понял, что роспись представляла собой полное генеалогическое дерево с гербами, множеством ветвей, отростков и переплетений. Красиво выписанные имена поднимались вверх и переплетались будто листья цветущего дерева, на вершине которого, как прекрасный плод, красовалось имя Микеля Дестамио.

— Это мой отец. Он всегда гордился своей семьей. А вот моя метрика.

Дестамио ткнул толстым пальцем в рамку, в которой красовался документ с восковой печатью, уведомляющий, что потомок Микеля Лоренцо Дестамио будет наречен Алессандро Леонардо. Документ выглядел вполне убедительно.

— И неизвестно, почему этот человек, как там его звали, Уильям Чаринг Кросс, должен был погибнуть? — спросил Симон.

— Понятия не имею, — невозмутимо ответил Дестамио. — Никогда раньше его не видел. И имени его не знал бы, если бы ты не сказал. Но если это так важно, могу поспрашивать о нем кое-где. Возможно, кое-что и узнаем. Сделаю все что хочешь… О-ла-ла! — он щелкнул пальцами, как будто вдруг что-то вспомнил. — Я забыл, что натворили мои ребята. Сейчас вернусь.

Вышел в соседнюю комнату, и вскоре Святой безошибочно опознал сухой звук запираемой двери сейфа. Дестамио вернулся с пачкой банкнотов в руке.

— Прошу, — он подал их Святому. — Эти ребята, работающие на меня, перестарались. Все это было без моего ведома. Возьми и купи себе все, что нужно. Бели мало, скажи.

Симон взял банкноты. Сверху была американская сотенная, а когда провел пальцем по краю пачки, и другие сотни засверкали своими полями.

— Благодарю, — сказал он без всякого восторга и спрятал деньги в карман.

Дестамио добродушно ухмыльнулся, дожевывая оставшуюся половинку своей помятой сигары.

— Пойдем поедим, — сказал он, делая жест в сторону стола, уже накрытого серебром и хрусталем. — И поговорим. Тут можно одуреть без собеседника.

Он сел, энергично потряс маленьким ручным колокольчиком, и трапеза началась еще до того, как ослепительная Лили к ним присоединилась.

Аль Дестамио в основном говорил, а Симон слушал. Если у Лили и были иные таланты, кроме головокружительной манеры вести машину, то умение вести светскую беседу к ним не относилось. Она занялась едой с такой сосредоточенностью, что стало ясно — ее стройная фигура могла быть только феноменом обмена веществ, и Симону стоило немалых трудов не последовать ее примеру, ибо, несмотря на свою вульгарность, Дестамио держал прекрасного повара.

Единственной темой беседы, скорее, монолога, была коррупция, царящая в Министерстве юстиции, и злостное преследование невинных иммигрантов, которым удалось хоть чуть-чуть выбиться в люди. Дестамио продемонстрировал выдающееся знание сложных предписаний, касающихся налогового законодательства, что несколько противоречило его утверждению о нарушениях, допущенных им по незнанию. Симон считал возможным есть, пить и ограничиваться короткими междометиями, подтверждающими, что он слушает, в то время, как оратор откровенно наслаждался хрипловатой убедительностью своей речи. Таким образом, Святой мог скрыть свой отсутствующий взгляд, пока мысли его блуждали далеко от монотонной болтовни в поисках все еще недостающей информации, которая стала бы ключом для решения загадок прошедших дней, но все еще упорно ускользала от него.

Наконец, трапезу завершил кофе. Дестамио зевнул и, не сдержав отрыжки, выразил готовность вздремнуть. Симон принял это за сигнал к отъезду и не встретил возражений.

— Рад, что мы познакомились, Святой, — сказал Дестамио, пожимая его руку с сердечностью профессионального политика. — Если у тебя будут проблемы, приезжай ко мне, клянусь, я все улажу.

Невероятно сдержанная Лили еще раз выступила в роли водителя. На этот раз она была одета в кашемировый свитер и брюки — настолько обтянутые, что если бы у нее была татуировка, узор выступил бы наружу. Симон с удовольствием отметил, что татуировки не было.

Когда она снова начала, как безумная, пришпоривать свой «альфа-ромео», Симон решил на прощание проверить, умеет ли она вообще разговаривать.

— Вы тут живете или тоже приехали в гости? — спросил он для начала.

— Да.

Он долго смотрел на нее, пытаясь понять смысл ответа, но если что-то и прочитал по ее лицу, это не помогло. Решил попробовать еще раз:

— Вам случается путешествовать?

— Иногда.

Уже лучше. Нужно только запастись терпением.

— Надеюсь, мы с вами еще встретимся.

— Зачем?

— Мне интересно, какое у вас лицо. Узнаю ли я вас без очков?

— Нет.

Снова тот же голос, волнующий и ко всему безразличный.

— Аль ревнив?

— Не знаю.

Святой вздохнул. Возможно, его обаяние не так уж неотразимо. Он всерьез задумался над этим открытием. Так или иначе, она явно была способна владеть собой, по крайней мере на время поездки до вертолетной площадки. Но он должен был продолжать, потому что давно мучившая его мысль, наконец вынырнула из закоулков мозга, где долго и упорно пряталась.

— Вы знаете, почему его зовут Хорек? — спросил он.

— Нет.

— Тогда я не буду забивать вам голову. Когда вернетесь, просто скажите ему, что я это знаю. Так вот — раз, и вспомнил. Сделаете?

— Да.

Они были уже на месте, и винт вертолета уже лениво вращался, готовясь к отлету. Но Святой хотел убедиться, что его просьба обязательно будет передана. Он встал с сиденья, остановился, не закрывая двери, вынул смятую пачку «зелененьких», которую сунул ему Дестамио, решительно помахал перед носом Лили, потом протянул ей одну бумажку.

— Прошу передать, что эти листочки мне нравятся. Но только плохо, что их маловато. Покажите ему это, чтобы знал, о чем речь. Скажите ему, что теперь все будет стоить дороже из-за Хорька. Вы считаете, что все поняли?

Она спокойно кивнула.

— Желаю удачи, — сказал Святой.

Он захлопнул дверку и наклонился к Лили. Оставался еще последний штрих, в котором он никак не мог себе отказать, каким бы излишним он ни казался. Прежде всего он должен быть убедительным.

— А если вы хотите узнать, ревнив Аль или нет, скажите ему, что я сделал вот это.

Он нагнулся пониже и поцеловал ее в губы, у которых был вкус теплой краски.

Вертолет поднимался в небо, и вместе с ним воспарили мысли Симона. То, что началось, как банальный случайный скандал, подкрепленный короткой заметкой в прессе, выросло до размеров большой грязной интриги.

Он ощущал себя рыбаком, собиравшимся побаловаться сардинкой и ненароком поймавшим тунца. Что делать с тунцом, пойманным на тонюсенькую нитку? Но никто, кроме Симона Темплера, не мог ухватить снасть так надежно. Одна из главных хитростей в рыбной ловле — заставить рыбу работать на рыбака, И Святой был уверен, что его «рыба» в ближайшее время покажет свой характер. Как только заглотнет крючок с Хорьком.

На языке американского уголовного подполья, с которым Дестамио, несомненно имел контакты, «Хорек» означает специалиста по вскрытию всевозможных хранилищ с ценностями. Эта деталь лингвистического характера поставила крест на всем вранье, которое пытался всучить ему Дестамио, и обнаруживала явную связь с внезапной смертью Джеймса Астона, эсквайра, бывшего банковского чиновника. В глазах Симона, чуткого к красоте, эта мысль могла скрасть даже темные тучи, собиравшиеся над Ичией.

Когда вертолет приземлился в Неаполе, Симон подождал, пока не пришел пилот, чтобы сообщить, что его билет оплачен только досюда.

— Я решил лететь дальше, в Каподичино.

— Нужно доплатить.

— Сколько? — небрежно спросил Симон.

Его меньше волновала возможность быть принятым за пресыщенного плутократа — это бы он пережил, — чем возможность внезапного выпада Аль Дестамио — этого он мог и не пережить. Даже за те минуты, которые длился полет, Лили могла вернуться на виллу, Дестамио мог по телефону связаться со своими людьми на суше, и аэродром в Неаполе превратился бы в опасную ловушку.

С другой стороны, перелет в Каподичино мог еще больше возмутить его врагов и, возможно, подтолкнуть их на немедленные меры.

Ему пришло в голову, что если уж заметать следы, то совсем не надо возвращаться в Неаполь. Его вещи практически утратили всякую ценность, поэтому он прямо с аэродрома позвонил, что позднее заберет кое-что из оставшегося. В голосе администратора послышалось опасливое недоверие, когда Симон заверил его, что тогда же уплатит по счету. Но Святой остался тверд, подумав, что тем более приятной будет неожиданность, когда отель и в самом деле получит от него деньги.

В киоске его снабдили книгой, воспевавшей прелести Сицилии, взяв сумму, только чуть превышавшую означенную на обложке, и после этого у него осталось ровно столько времени, чтобы успеть на вечерний рейс в Палермо.

В Палермо было еще жарче, чем в Неаполе, а на Сицилии, несмотря на крайнюю необходимость, слишком мало номеров в отелях снабжено кондиционерами, но благодаря изощренному инстинкту, соединенному с выдержкой, удачей и убедительными суммами чаевых, Святому удалось найти подходящее жилье. В результате он остановился в отеле с удивительно неподходящим названием «Радость». Тем не менее ему удалось спокойно провести ночь, а счет, нанесший только ничтожную убыль авансу, полученному от Аль Дестамио, доставил Святому одно удовольствие.

Утром, после неторопливо съеденного завтрака, побрившись бритвой, более подходящей для перерезания горла, которую он одолжил у портье, в относительно чистой и элегантной сорочке, обязанной своим состоянием изобретательности производителей синтетических тканей, не требующих глажки, он вошел в городской банк «Сити энд Континенталь», вспомнить о котором портье в отеле смог, только освежив память изрядным вознаграждением. Это было настолько скромное здание, рассчитанное, видимо, исключительно на туристов, что импозантная вывеска едва поместилась на его фронтоне.

Темноволосая девушка с глазами героинь Боттичелли улыбнулась ему из-за стойки и осведомилась, чем может быть ему полезна, и Святой должен был напрячь все силы, чтобы не сказать ей правду.

— Я хотел бы увидеть, если можно, одного из ваших сотрудников. Он работал здесь много лет назад, так что, возможно, его куда-то перевели.

— А как его зовут?

— Дино Картелли.

— Мадре миа! — девушка задохнулась, вытаращив свои огромные глаза и бледнея…

Отойдя, она что-то сказала мужчине, работавшему за другой стойкой, который выронил ручку, не обратив даже внимания на кляксу, получившуюся на странице книги. Окинув Симона удивленным, подозрительным взглядом, он поспешно прошел в глубь конторы. Потом вернулся.

— Вы не хотели бы поговорить с директором?

Ничего иного Симон и не желал. Прошел за чиновником в само святилище, где ему пришлось повторить свой вопрос. На этот раз реакция была не столь эффектна, если не считать высоты, на которую поднялись брови директора.

— Вы хорошо знали Дино Картелли?

— Никогда его не видел, — весело сообщил Симон. — Его старый приятель, Джеймс Астон, которого вы, возможно, помните, просил меня отыскать его, когда я буду на Сицилии.

— Ах так, мистер Астон… Тогда все ясно.

Директор уставился на свои руки, сложенные на столе. Это был очень старый человек с редкими седыми волосами и лицом, которое явно пожертвовало собой в пользу черепа.

— Это было так давно, — сказал он. — Он ничего не знал.

— Кто и о чем ничего не знал?

Симон переставал что-либо понимать.

— Дино Картелли нет в живых. Он погиб как герой, — сказал директор деликатно приглушенным голосом похоронных дел мастера.

— Каким образом?

— Это случилось однажды ночью зимой 1949 года. Ужасная ночь, которую я никогда не забуду. Дино оставался один в банке, приводил в порядок учетные книги. Предстояла ревизия, и у него было много работы. Он был очень старателен. И погиб, хотя его смерть ничего не изменила.

— Он что, надорвался на работе?

— Нет. Его убили.

— Вы не расскажете мне поподробнее, что произошло? — терпеливо спросил Симон.

Директор склонил голову и помолчал.

— Никто ничего не знает точно. Когда я нашел его утром с разможженной головой и изувеченными руками, он был уже мертв. Никогда не забуду этой картины. Сейф был развален взрывом, и все деньги исчезли. Полиция решила, что его застали врасплох. Он знал секретную комбинацию сейфа, но не выдал ее. Видимо, пытался их обезоружить, пока его не убили выстрелом в лицо.

— И какова была их добыча?

— Банкноты многих стран: фунты, доллары, швейцарские франки и так далее. Самая твердая валюта на сумму около ста тысяч фунтов, к тому же немного ценных бумаг и драгоценностей. Некоторые из них нашлись, но большинство пропало бесследно. И грабителей никогда не поймали.

Симон задал еще несколько вопросов, но больше ничего не добился. Как только он убедился, что источник информации исчерпан, поблагодарил директора и собирался распрощаться.

— Прошу передать Астону привет от меня, — сказал директор. — Боюсь, что эта история его расстроит. Дино и он были добрыми друзьями.

— Скорее ему это скажет сам Дино, у меня такой возможности уже не будет.

Директор замер с беспомощным лицом.

— Астона тоже нет в живых, — пояснил Симон. — Он убит в Неаполе прошлой ночью.

— Господи Иисусе! — директор был потрясен. — Что за трагическое совпадение! Очевидно, эти два случая никак не связаны?

— Очевидно, — ответил Святой, не видя причин тратить время на дискуссии на тему своих соображений.

Улицы уже плавились от полуденного зноя, но Симон этого почти не замечал. Голова его была слишком занята новой нитью, вытащенной из клубка.

По крайней мере, один факт подтверждался: огромная добыча, наличие которой он предполагал теоретически, стала реальностью и могла быть идентифицирована. Оставался вопрос, была ли она разделена или до сих пор где-то укрыта. Но вторая сторона проблемы стала еще темнее. Если Дестамио не Картелли, то почему он на него похож?

— Скузи, синьоре, а ун фьямиферо?[3] — Худой мужчина с неприкуренной сигаретой в руке задержал его у входа в узкий переулок, отходивший от главной улицы. Вторую руку он, чуть склонившись в вежливом полупоклоне, держал под пиджаком. Симон полез за зажигалкой, вокруг них тек обычный уличный поток.

— Прошу вас! — и машинально щелкнул зажигалкой, занятый своими мыслями. Мужчина с сигаретой наклонился вперед и, выхватив другую руку, ткнул ножом прямо в живот Симона.

Точнее, он собирался это сделать, и любой, кроме Симона, получил бы в желудок шесть дюймов стали. Но Симон уже давно не был ротозеем, и многозначительное движение спрятанной руки вызвало молниеносную реакцию, вполне достаточную, чтобы ускользнуть от смертоносного острия. Тем не менее конец оказался достаточно близко, чтобы задеть пиджак, распоров его на изрядной длине.

Симон Темплер нечасто приходил в ярость из-за испорченной одежды, но не надо забывать последнее приключение с остальным его гардеробом. Теперь он был в единственном уцелевшем костюме, и тот вдруг тоже превратился в лохмотья.

Вместе с вполне естественным возмущением всякими типами, которые, играя на его лучших чувствах, пытаются втыкать стилеты в его пищеварительный аппарат, это было уже слишком.

Но гнев не ослепил его, а только прибавил точности движениям. Схватив руку с ножом и вывернув ее, он крепко сжал плечо худого мужчины. С холодным расчетом он сохранял эту позицию так долго, пока не убедился, что собралось достаточно свидетелей, отчетливо увидевших чья рука держит нож, потом сделал всего одно быстрое резкое движение, после которого раздался треск сломанной кости и короткий вопль жертвы. Нож упал на мостовую.

Не разжимая захвата, которым он удерживал руку противника, Симон освободил свою другую руку, внимательно проверил положение цели и напряг все силы, нанося левым кулаком удар по физиономии нападавшего. От этого удара нос и все лицо деформировались с более чем убедительным хрустом; мужчина, не вскрикнув, рухнул и остался лежать без движения. Поскольку гнев покинул Симона так же быстро, как и охватил его, он постарался убедить себя, что это только гуманное обезболивающее средство, рекомендуемое при переломах лучевой кости.

Весь инцидент занял едва ли несколько секунд. Осторожно оглядевшись вокруг, не грозит ли ему новое нападение, он заметил маленький «фиат», стоящий в противоположном конце переулка, там, где тот выходил на соседнюю улицу. Дверь со стороны Симона была открыта, и какой-то небритый тип бандитской наружности, сидевший за рулем, пялился на Симона, разинув рот. Тут он вдруг ожил, захлопнул дверцу и изо всех сил нажал на газ.

Не обращая внимания на собравшуюся толпу, которая, жестикулируя и подталкивая друг друга, держалась все же на безопасном расстоянии, Симон поднял лежавший на мостовой стилет. Он был отлично уравновешен и остер как бритва — смертоносное оружие в руках специалиста. Святой без тени сожаления подумал о том, что один из таких виртуозов теперь на время обезврежен.

Когда, наконец, протиснувшись через толпу, появился полицейский с рукой на кобуре, Симон холодно обратил его внимание на оригинальную рукоять.

— На меня тут напали, — сказал он, стараясь не демонстрировать уверенность в себе, — все эти люди видели, как я обезоружил вон того типа. Я с удовольствием помогу вам доставить его в участок и дам соответствующие показания.

Полицейский обвел холодным профессиональным взглядом толпу, которая тут же пришла в движение, так как зеваки, стоявшие впереди, вдруг захотели оказаться сзади.

Симон наблюдал, как его свидетели стремительно исчезают, но, прежде чем исчезли последние, испуганные присутствием представители власти, полицейский, привыкший к обращению с беглецами, перепуганными его мундиром, сделал шаг вперед и ухватил за воротники двоих — конопатого подростка с острым заиканием и солидную матрону, увешанную браслетами, как передвижная выставка.

Единственное, что их объединяло, — они оба видели нападение и оба не собирались признаваться в этом полиции. Тем не менее полицейский добился от них вынужденного признания в том, что произошло, хотя дефект зрения младшего свидетеля ставил под сомнение весомость его показаний. Потом забрал у них удостоверения личности, которые они могли вернуть, только явившись в участок для дачи показаний. Свидетели облегченно удалились, а полицейский продолжал свое дело, обратившись к Святому.

— Зачем вы его убили? — спросил он, перенося сонный взгляд с рукоятки ножа, который держал в руке, на фигуру, лежавшую на тротуаре.

— Я его не убивал, — терпеливо возразил Симон. — Он пытался убить меня, но я ему этого не позволил. Отобрал нож и обезвредил. Нож, который вы держите, — его, а не мой.

Полицейский осмотрел оружие, еще раз приведя в действие механизм. Закрыл нож одной рукой и нажал кнопку предохранителя отработанным движением, говорившим о его давнем знакомстве с такого рода снаряжением.

Показались еще двое полицейских, и поредевшая толпа окончательно утратила интерес к дальнейшему развитию событий. Тот, который первым прибыл на место происшествия, отдал честь старшему по чину из вновь прибывших и пробормотал что-то на местном диалекте. Его начальник недовольно взглянул на Святого, но не проявил интереса к дальнейшей дискуссии на тему поведения в общественных местах. Святой отнесся к кислым минам полицейских с величественным безразличием и даже позволил втолкнуть себя на заднее сиденье маленького патрульного автомобиля. Развития событий следовало ожидать в квестуре.

Внутри ее старого здания процедура допроса и составление протокола проходили традиционно нудно. Сопровождалось все бесконечной писаниной и заполнением всяческих формуляров под аккомпанемент непрестанного стука множества печатей, этого символа бюрократии. В тот момент, когда Святой предложил для проверки свой паспорт, единственным нарушением безжалостной рутины было легкое движение бровей и понимающий взгляд, дававший понять, что его имя известно даже здесь.

Когда доставили типа с ножом, Симон заметил, что полицейский врач уже успел оказать ему кое-какую помощь: руку в лубках подвесили на перевязи, а на нос прилепили большой ватный тампон. Из-под тампона налитые кровью глаза с ненавистью уставились на Симона, ответившего широкой улыбкой.

По окончании предварительного допроса распахнулись двери и во всем великолепии своей представительной фигуры в комнату вступил местный сержант. Его мундир и фуражка с роскошными галунами и нашивками не оставляли сомнений в значительности ситуации. Голова благородных римских форм и седеющие виски как нельзя больше соответствовали представлениям о внешности Цезаря, хотя безвольный подбородок заставлял думать скорее о Нероне, чем о Гае Юлие.

Он, не поворачивая головы, холодно взглянул на Симона, потом его зрачки, как черные дула заряженного ружья, нацелились в забинтованного бандита.

— Ну, Тони, — равнодушно произнес он, — недолго ты погулял на этот раз.

— Я ничего не сделал, сержант, ничего! Клянусь могилой моей матери. Это все он, вон тот псих, — Тони здоровой рукой махнул в сторону Симона, — он во всем виноват. Он точно псих. Хватает меня на улице, бьет, хватается за нож! Я ничего не сделал!

Сержант просмотрел заполненные бумаги, после чего перенес свой властный взгляд на Симона.

— Что вы можете на это сказать?

— Ничего, кроме того, что Тони не слишком уважает могилу своей матери, — спокойно ответил Святой. — Когда он напал на меня с ножом, вокруг стояло множество людей. Все видели, как я его разоружил. Некоторые из них могли видеть и сообщника, который ждал поблизости в машине и сразу смылся, когда Тони арестовали. Если этого недостаточно, прошу спросить, каким образом оказался распорот мой пиджак, если это я пытался его убить.

Сержант слушал его, поджав губы, лицо его оставалось равнодушной маской. Ткнул в паспорт Симона, лежавший на столе перед ним.

— Мы тут не любим всяких международных аферистов, — сказал он, — которые приезжают под видом обычных туристов и нападают на наших граждан.

Глаза Симона Темплера на миг расширились от удивления, потом тут же сузились в две полоски голубого льда, столь же холодные, как и резкий тон его голоса.

— Вы хотите сказать, что в словах этого ублюдка есть хоть капля правды?

Перед столь явным вызовом царственные манеры сержанта несколько поблекли. Он поежился под своим великолепным мундиром и, казалось, почувствовал облегчение, переключившись на Тони.

— Не о том речь. Это следствие, и мы должны рассмотреть любую возможность. Среди свидетелей есть расхождения в оценке происшествия. А вы должны признать, синьор Темплер, что ваша репутация не безупречна.

Симон обвел взглядом карабинеров, равнодушно пялившихся на своего начальника, и по его спине пробежал холодок при мысли, что такая бесстрастная ненависть может оказаться опаснее любого бандита с ножом.

Вошел еще один человек, одетый в штатское, но его значимость непонятным образом настолько превосходила расшитого галунами сержанта, что нараставшее напряжение каким-то чудом разрядилось.

Он был среднего роста, худой, сероглазый, с курчавыми светлыми волосами, какие бывают только у жителей Северной Италии. Его смуглое лицо на первый взгляд производило впечатление мальчишеского, пока не становилась заметна сетка мелких морщин, которые сразу добавляли лет двадцать.

Он задержался перед Тони, внимательно всмотрелся в него и сказал:

— Я счастлив, что кто-то, наконец, разукрасил твою паскудную рожу, крыса! — Добавил еще несколько очень живописных определений, которые в любой таверне на Сицилии вызвали бы поединок не на жизнь, а на смерть, но в глазах раненого Тони только вспыхнуло пламя, а губы еще крепче сжались.

Остальные молчали, а вновь прибывший повернулся в сторону сержанта и взглянул на лежащие бумаги.

— Симон Темплер! — прочитал он вслух, поднимая взгляд и смеясь. — Кажется, на этот раз вы поймали крупную рыбу!

Подошел к Симону и протянул ему руку.

— Позвольте представиться. Я — Марко Понти. Здешний полицейский детектив. Теперь вы знаете обо мне все. Но и я о вас кое-что знаю. И, поскольку уж вы здесь, обязан спросить, что привело вас на Сицилию.

— Исключительно те же удовольствия, что привлекают сюда тысячи других туристов, — отрезал Святой, позволив себе чуть-чуть расслабиться. — Разумеется, в их число не входят попытки вашей местной шпаны проткнуть меня ножом.

— Ах, бедная Италия, несчастная Сицилия! Люди здесь просто мрут от голода и потому идут на преступления, чтобы набить желудок. Хотя это их, конечно, не оправдывает. Но не сомневайтесь, справедливость восторжествует.

Прошу только поддерживать с нами контакт, чтобы при необходимости подтвердить свои обвинения.

— С удовольствием. Но мне кажется, с этим могут возникнуть некоторые проблемы.

— Проблемы? — Понти удивленно поднял брови. Повернулся к столу и снова просмотрел бумаги. — Если речь обо мне_; то, по-моему, все в порядке — или нет, сержант?

Тот пожал плечами.

— Никаких проблем. Я только задал пару вопросов.

— Вот я и предлагаю, синьор Темплер, дать нам название своего отеля — да вы это уже сделали, я видел ваши показания. Это все, что сейчас нам от вас надо. Мы вам сообщим, когда дело поступит в суд первой инстанции. Разве что сержант хочет еще о чем-нибудь спросить.

Интерес сержанта к делу был удовлетворен самым исчерпывающим образом. Умудрившись одновременно пожать плечами, развести руками и величественно покачать головой, он дал понять, что устал, что сыт всем этим по горло и хочет только, чтобы его оставили в покое.

— А вы, синьор Темплер, ничего больше не хотите сказать? — Почти в упор посмотрел на Святого, и тому вдруг показалось, что молодой задор перестал быть главной особенностью его лица. Вместо него появилось напряженное внимание. Казалось, даже морщины на его лице превратились в линии букв, по которым легко читался не вопрос — приказ.

— Абсолютно ничего, — решительно ответил Святой.

Он инстинктивно подчинился тому немому приказу.

Что бы ни происходило до сих пор, появление Понти придало всему иной оборот, а Симон Темплер был не из тех, кто отказывается от спасательного круга, гордо уходя под воду. Кроме того, он прекрасно ощутил разницу между сделанным Понти предупреждением и угрозой, нависшей над ним перед этим. Впрочем, все дела, связанные с Понти, могут и подождать, пока, слава Богу, можно покинуть этот чертов участок. Он начал ужу испытывать своего рода клаустрофобию, как всегда в местах, связанных с заключением.

Понти снова засиял в улыбке, когда взял в руки паспорт Симона и вручил его хозяину.

— Мне искренне жаль, что вас задержали так долго, — сказал он, — ваше обычное время обеда, вероятно, давно прошло. Смею надеяться, что это только поможет лучше оценить нашу сицилийскую кухню.

— Где бы вы рекомендовали мне это сделать? — спросил Симон.

— Здесь неподалеку — «Каприс», и там появляются первые баклажаны в сезоне. Вы не должны покидать Палермо, не попробовав их в «капонето ди меланзане». И к ним — бутылку «Циклопе делла Этна».

— Займусь немедленно, — пообещал Симон.

Они снова пожали друг другу руки, и один из карабинеров, со стоицизмом прислушивавшийся к разговору, распахнул перед ними двери.

После душной атмосферы комиссариата воздух снаружи, хотя и насыщенный богатыми запахами Палермо, подействовал бодряще. «Каприс», который Симон отыскал без всякого труда, оказался прохладной пещерой, дающей убежище от уличного зноя. Он с удовольствием прошел вглубь, выбирая столик, соответствующий его привычке, чтобы за ним была стена, а перед ним — ничем не закрытый обзор.

— Синьор желает аперитив? — спросил официант, которому было не меньше девяноста лет.

— Кампари с содовой. Побольше льда и лимон.

— А потом?

— Закажу попозже. Жду приятеля.

В этом Симон был абсолютно уверен. Он ни на миг не вообразил себе, что детектив Марко Понти потрудился рекомендовать ему этот ресторан исключительно по гастрономическим соображениям. Потихоньку потягивая прохладный напиток, он тешил себя надеждой, что предстоящая встреча прольет свет и на нападение, и на особую антипатию к нему сержанта.

Вскоре двери с улицы снова открылись; но, хотя в них появилась не фигура долгожданного детектива, Святой не почувствовал себя разочарованным.

Это была девушка, но какая! Иногда кажется, что в природе Италии существует какое-то равновесие, когда небывалая красота молодости компенсирует преждевременное старение, подстерегающее в этой стране большинство женщин. Задолго до среднего возраста большинство из них в результате осложнений после беременности и родов набирают излишний вес, а водянка превращает их тело в бесформенную тушу. И тогда их единственно возможной одеждой становятся похожие на накидки черные платья. Лица их начинают покрываться курчавой порослью, которой мог бы позавидовать любой молодой гвардеец. Зато совершенство лица и тела, которыми судьба награждает итальянок до этого, не случайно вызывают восторг киноманов всего мира. И этот случай был убедительным доказательством, что даже полки тертых кинопродюсеров сняли не все сливки.

Ее волосы оттенка сонной полночи, с тяжелым металлическим блеском, окружали нежный овал лица с кожей, как цветок магнолии, полными губами и огненными угольками глаз. Ее простое шелковое платье скорее подчеркивало, чем скрывало формы, так и рвавшиеся наружу. Бросалось в глаза, что никакие ухищрения портного не были нужны, чтобы подчеркнуть фигуру, едва ли не излишне закругленную в бюсте и в бедрах, но зато четко разделенную пополам осиной талией. Чтобы завершить это потрясающее зрелище, Симон позволил своему взгляду отправиться вниз по смуглым стройным ногам до самых маленьких стоп в сандалиях, а потом ошеломленно вернуться обратно.

В ответ он получил взгляд, полный убийственного презрения, явно тренированный в укрощении нахалов и удержании в рамках приставал, недвусмысленно означавший, что, как и большинство красивых итальянских девушек, она была крайне строгих правил. Только непогрешимая вера Святого в чистоту его намерений позволила ему принять этот отпор с ангельской улыбкой, в которой даже не было упрека, — пока она не отвела взгляд.

Кассир восторженно и уважительно поклонился ей и после короткого обмена репликами взял телефонную трубку. Симон с сожалением понял, что девушка зашла сюда не поесть, а попросить вызвать такси — обычный метод в этих краях, где отыскание телефона всегда было большой проблемой.

После кратких слов благодарности она направилась к выходу, и входящий мужчина посторонился, придержав перед ней двери. Она проплыла мимо, принимая услугу как дарованную ей свыше, а он в награду должен был удовлетвориться наблюдением, как она садится в такси, которое волей случая было старомодным, с высокой подножкой. Только разделив с ним это удовольствие, Симон заметил, кем был этот новоприбывший, который, закрыв наконец двери, подошел к нему.

— Марко Понти… Что за сюрприз, — сказал он тихо, не проявляя никакой реакции. — Не хотите составить мне компанию? Хотя мне, конечно, трудно состязаться с особой, которую вы только что созерцали.

Понти сделал классический жест, которым итальянцы могут выразить все что угодно и который на этот раз означал: «А кто бы не созерцал? Но это только перевод времени!» — и сел.

— Боюсь, что швейцарский монастырь, в котором она получила образование, на некоторое время остудил в ней южную кровь, — сказал он. — Но в один прекрасный день она снова взыграет. Я надеялся, что по возвращении завяжу с ней знакомство, но Джина Дестамио и я вращаемся в разных кругах.

— Как вы ее назвали? — спросил Симон, не скрывая удивления.

— Это имя вам что-нибудь говорит?

— Да, если она родственница некоего Аль Дестамио, сомнительным гостеприимством которого я пользовался вчера на Капри.

Улыбка снова, как маска, скрыла лицо детектива, но Симон ощутил скрытое под ней разочарование.

— Это его племянница, — сказал Понти.

За последнее время Святой пережил столько потрясений, что привык не выказывать своей реакции.

— В конце концов, это маленькая страна, — заметил он. Взглянул на свой искрящийся карминный аперитив и кивнул официанту. — Хотите что-нибудь подобное перед едой?

— Если не возражаете, предпочел бы бренди. «Бутон веккио», хотя он у них самый дорогой. Как низкооплачиваемый муниципальный служащий я редко могу позволить себе подобную экстравагантность. — Понти подождал, пока официант, шаркая ногами, отошел, и спросил: — Что привело вас к Дестамио?

Вопрос был задан непринужденно, но глаза его, не моргая, впились в лицо Святого.

— Мне самому это интересно, — холодно ответил Симон. — Мы как-то случайно встретились, и очень скоро у нас возникли серьезные расхождения во взглядах. Настолько серьезные, что меня бы не удивила его причастность к сегодняшнему нападению Тони.

Детектив обстоятельно взвесил слова Святого, и на его лице снова блеснула улыбка:

— Я слышал о вас немало историй, некоторые, несомненно, придуманные, некоторые, возможно, правдивые. Но ни в одной из них не говорилось ничего о том, что ваши связи с этими людьми могут быть устойчивыми. Тем не менее мне интересно узнать поподробнее о том расхождении во взглядах, которое вы упомянули.

В этот момент вернулся официант, принесший бренди. Прежде чем он снова удалился, Симон воспользовался случаем заказать еду или, точнее, позволить, чтобы это сделал Понти, с удовольствием предоставив инициативу знатоку, который его сюда направил.

Когда официант был уже вне пределов слышимости, Святой, опустив последний вопрос Понти, спросил сам:

— Вы не имеете ничего против того, чтобы объяснить мне, что означают слова «этими людьми»?

— Мафия, — спокойно ответил Понти.

Теперь уже Симон позволил вздрогнуть своим векам.

— Вы полагаете, Тони наняли они?

— Этот кретин, очевидно, один из них. Но я уверен, что Аль Дестамио — крупная рыба, хотя и не могу этого доказать.

— Это становится интересным, — заметил Святой.

Понти маленькими глотками потягивал свой коньяк.

— Вы что-нибудь знаете о мафии?

— Как и всякий другой — то, что читал в газетах, и то, что литературная фантазия накрутила в покет-буках. Но, строго говоря, даже не знаю, что значит это слово.

— Это старинное слово, и никто толком не знает, откуда оно взялось. Существует легенда, что возникло оно здесь, в Палермо, в XII веке, когда французы владели Королевством обеих Сицилий. Якобы некий молодожен после венчания выходил из церкви и, разговорившись со священником, на мгновение расстался с новобрачной. Пьяный француз, сержант, оттащил ее в сторону и начал насиловать, а когда она попыталась убежать, убил ее. Несчастный муж опомнился слишком поздно, чтобы ее спасти, но накинулся на француза и прикончил его, крича: «Морге алля Франция!»[4] Палермо тяжело страдало под бременем оккупации, вспыхнул бунт и за несколько дней все французы были схвачены и истреблены. «Морте алля Франция — Италия анела»[5] — стало боевым кличем. Разумеется, потом французы вернулись и перебили большинство бунтовщиков, а те, кому удалось уцелеть, попрятались в горах. Они и сохранили аббревиатуру боевого клича «ма-фиа» как свое название. Такова одна из версий.

— Трудно представить мафию своего рода движением сопротивления, длящимся тринадцать веков.

— Сейчас — разумеется, но вначале все так и было. До самого объединения Италии мафия была на стороне угнетенных. Только потом начались вымогательства и убийства.

— Мне кажется, что-то похожее я слышал о тамплиерах. С ними произошло нечто подобное, — подумав, сказал Симон. — Но независимо от этого не понимаю, какую вы видите связь между ними и мной?

Понти подождал, пока подали «капонето ди меланзане» и бокалы, наполненные вином. Потом продолжал:

— Все очень просто. Вольно или невольно вы оказались замешаны в дела мафии. Я только что сказал вам, что Тони получит свое. Но я не рассчитываю, что он сознается в действиях по команде Дестамио, скорее выдвинет версию самообороны, после того как вы поймали его руку в своих карманах. Найдутся свидетели, которые покажут, что это вы напали на него. И никто не сможет заставить его признать знакомство с Дестамио. Это — омерта, закон молчания. Умрет, но не скажет. Возможно, не по кодексу чести, а просто потому, что, заговори он — и нигде ему не спрятаться, не останется для него места на земле. В мафии нет предателей, имеется в виду — живых, и умирают они нелегкой смертью.

Симон попробовал «Циклопе делла Этна». Вино было легким, с деликатным изысканным вкусом, составлявшим хороший аккомпанемент к острым блюдам.

— В квестуре, — сказал он, — мне показалось, что Тони был в лучшем положении, чем я. Значит, длинные руки мафии на этом острове проникают даже в ряды неподкупной полиции?

— Это вполне возможно. — Понти прекрасно владел собой. — На этом несчастном острове мафия — это сила. Поэтому я и дал вам понять, что стоит поговорить в другом месте.

— А я должен понять, что вы единственный полицейский, кто вне подозрений?

Детектив не обиделся и позволил себе улыбнуться, так что Симон снова мог убедиться в прочности этой маски, за которой могло скрываться что угодно.

— Синьор Темплер, разрешите рассказать вам еще одну историю, на этот раз не легенду. Она касается одного человека, который приехал с севера, из Бергамо, чтобы открыть на острове магазин. Вначале дело шло трудно, но через некоторое время все наладилось, и он смог обеспечить семье скромный доход. Тогда появились люди мафии с требованием дани, а он по незнанию или из-за самоуверенности отказался платить. Когда прислали человека, чтобы публично побить его палкой, вырвал ее и избил посланца. Но немного перестарался, и тот умер. Потом бывает только одно: вендетта или смерть. Торговец, его жена и дочь были убиты, и уцелел только сын, которого заранее отправили к родне в Бергамо, а те, как только узнали об этом, переправили его к друзьям в другой город, где его выдавали за родного сына. Мальчик, однако, знал всю историю и вырос, ненавидя и мечтая вступить на тропу войны с мафией. А когда вырос, понял, что вендетта — это не тот способ.

— И поступил в полицию, чтобы попытаться что-то сделать легально?

— Это не слитком доходное место, как я уже говорил, и небезопасное, если работать как следует. Но неужели вы думаете, что человек с такими воспоминаниями может быть на стороне убийц?

— Но, если ваш комиссариат — гнездо мафии, как вы сможете что-то сделать? Этот двуличный сержант перед вашим приходом едва не посадил меня за покушение на убийство. Потом все вдруг изменилось. Или они догадываются, что вы подозреваете их?

— Еще нет. Думают, что я просто блаженный дурачок, корчащий из себя начальника не там, где надо, честный глупец, который отказывается от взяток и докладывает обо всех подобных предложениях. Люди на моей должности долго не задерживаются, поэтому местные скрывают от меня все, что только могут, и терпеливо ожидают моего перевода. Поскольку я с севера, прошло немало лет, немало пришлось мне задействовать тайных пружин, чтобы попасть сюда, и я не собираюсь трогаться с места, пока не добьюсь своего.

Редко когда Симону доводилось слышать столь откровенное признание.

— Значит, вы хотите услышать мой рассказ, — неторопливо сказал он. — Но, зная мою репутацию, поверите ли мне? И, кстати, вас совсем не волнует, что при случае я сам могу попасться?

— Я не веду с вами игры, синьор, — отрезал детектив. — Меня не интересуют ваши секреты. Можете мне сказать, что собственноручно прикончили тринадцать жен, это ваше дело, меня это не касается, если вы мне можете помочь в том деле, которое для меня значит больше, чем жизнь.

Симон решил рассказать.

— Ладно, — сказал он, — посмотрим, что это вам даст… — Со спокойной объективностью он описал события последних дней. Ничего не упустил, не сделал никаких выводов, ожидая, что скажет Понти.

— Это ясно как день, — заявил наконец детектив. — Вы думаете, что англичанин Астон убит в Неаполе, потому что опознал Дестамио как некоего Картелли. Но Дестамио подтвердил вам свое происхождение, а здесь, в Палермо, вы узнали, что Картелли много лет как мертв. Похоже, вы, как говорят американцы, рубите не то дерево?

— Возможно. — Симон допил вино. — Но в таком случае, как вы объясните связь между убийством Астона и внезапным интересом Дестамио к моей персоне, деньгами, которые он мне дал, и попыткой меня убить?

— Бели есть какая-то связь, то могут быть только два объяснения: или Дестамио был раньше Картелли, или Картелли — это Дестамио.

— Не иначе.

— Но обыкновенный мошенник не мог занять место Дестамио, одного из главарей мафии. И если человек, погибший в банке, был не Картелли, то кто?

— Эти загадки я и должен решить и собираюсь копать настолько глубоко, пока не докопаюсь.

— Если пока кто-то другой не выкопает для вас могилу, — вздохнул Понти и глубоко затянулся.

Симон улыбнулся и заказал кофе.

— Мне повезло, что вы ввязались в это дело, — сказал Понти чуть погодя. — Вы взбаламутили воду, и на поверхность может выплыть Бог весть что, возможно, ценное и для меня. В моем положении приходится быть осторожным. А вот вы неосторожны. Возможно, вы не верите в силу и возможности этих людей, хотя допускаю, что для вас это безразлично. Но я вам помогу чем могу. За это прошу сообщать мне все, что станет вам известно насчет мафии.

— Охотно обещаю, — ответил Симон.

Он не счел нужным уточнить, что при всем удовольствии, которое доставит ему возможность поделиться добытыми сведениями, главное, на что он наткнется, по праву будет считаться его собственной добычей.

— Вы могли бы начать с рассказа о том, что знаете о Дестамио, — сказал Святой.

— Ну, это вам не особенно поможет. В основном это гипотезы и догадки. Все тут или члены мафии, или слишком боятся, чтобы говорить. Но, судя по кругу его знакомств, по образу жизни и расходам, по страху, который он вызывает, можно сделать вывод, что он действует на высшем уровне организации. Остальные члены его семьи кажутся не вовлеченными в мафию, что, вообще-то, невиданное дело, но я за ними приглядываю.

— Увидев его племянницу Джину, я понимаю, за кем вы приглядываете. Кто еще входит в его семью?

— Сестра донна Мария, истинная «фачча тоста»[6]. И старый дядюшка, очень дряхлый. У них дом за городом, это старое баронское поместье, заброшенное и приходящее в упадок.

— Вы должны мне сказать, как туда попасть.

— Хотите снова увидеть Джину? — спросил Понти с понимающей улыбкой.

— Возможно, мне повезет больше, чем вам, — ответил Святой, — и это мне кажется наилучшим местом, чтобы начать зондаж семейных дел Дестамио и его прошлого. Кроме того, подумайте, какое впечатление произведет на него то, что я посетил его дом и познакомился с семьей.

Понти окинул его долгим скептическим взглядом:

— Один из нас сошел с ума, а может, и оба. Но я нарисую вам схему и объясню, как туда проехать.

Приняв решение, Симон Темплер, не откладывая, собрался нанести визит в поместье семейства Дестамио, поскольку полагал, что чем быстрее будет действовать, тем сильнее дезориентирует Дестамио и тем больше выиграет сам. Но, чтобы произвести надлежащее впечатление, прежде всего нужно было отремонтировать пострадавший костюм.

Кассир подсказал ближайшее заведение, хозяин которого как раз отпирал его после трехчасовой послеобеденной сиесты. В результате весьма оживленной и колоритной дискуссии была согласована цена, учитывавшая крайне необходимую срочность, но все же несколько уступавшая стоимости новой вещи. Хотя срок для завершения ремонта и был ограничен получасом, Святой, прекрасно понимая, что в лучшем случае это займет в три раза больше времени, отправился на поиски остального реквизита.

Портной направил его в соседний квартал, где симпатичная вывеска обещала «Превосходные услуги автопроката». Увы, ни одного свободного автомобиля не осталось. Возможно, это было временное явление, вызванное сезонным наплывом туристов. Единственный автомобиль, попавший в поле зрения, был старым, помятым «фиатом-500», основательно разобранным механиком, который при появлении Симона выполз из-под заржавленных останков, вытирая руки грязной ветошью.

— У вас есть машины внаем?

— Си, синьоре, — умный взгляд мужчины зафиксировал неитальянскую внешность Симона. — Вы хотите нанять автомобиль?

— Хотелось бы, — осторожно сказал Святой, решив не торговаться из-за цены, которая автоматически удвоилась с того момента, когда хозяин опознал в нем иностранца.

— У нас множество машин, но, черт побери, все уже поразобрали, осталось только это дерьмо.

Было очевидно, что познания хозяина в английском были почерпнуты из такой неиссякаемой лингвистической сокровищницы, как американский армейский лексикон.

— Вы имеете в виду вот это? — спросил Симон, показывая раскуроченный «фиат».

— Си, синьоре, это просто игрушка, изумительно вынослив. К вечеру будет готов.

— Мне он не нужен, даже если вы соберете его немедленно. Не потому, что я вам не верю, а просто потому, что это не для меня. Может быть, вы мне подскажете, где можно найти что-нибудь поприличнее.

— Вы, наверное, хотите шикарный автомобиль, «альфа-ромео» или «феррари»?

Задиристый тон вопроса Симон решил игнорировать, рассчитывая сэкономить время для дальнейших поисков.

— Мне случалось на них ездить. Водил также «бентли», «лагоду», «ягуара», а в добрые старые времена — «хирондел».

— Что, вы ездили на «хиронделе»? Ну и как он?

— Просто дьявол! — с уважением ответил Симон. — Но это не имеет ничего общего с предметом нашей беседы. Мне по-прежнему нужен автомобиль.

— Хотите увидеть нечто необычное, чтобы уже не вспоминать о «хиронделе»?

— Конечно.

— Идите за мной.

Он провел Симона сквозь двери внутри гаража на пыльный задний двор. За штабелями ржавого автомобильного хлама и старых покрышек стоял какой-то длинный бесформенный предмет, покрытый брезентом. Благоговейно, словно поднимая вуаль невесты перед супружеским поцелуем, механик развязал шнуры, державшие брезент, и осторожно снял его. Солнечный свет засверкал на кроваво-красном кузове и хромированных деталях, и Святой позволил себе от всей души присвистнуть в знак восторга.

— Неужели это в самом деле то, о чем я подумал?

— Наверняка, — ответил механик, зажмурив глаза от удовольствия. — Перед вами настоящий «бугатти».

— И если не ошибаюсь, тип «41 Ройяль».

— Вы, профессор, я вижу, разбираетесь, — сказал хозяин машины, титулуя Симона с уважением, достойным его эрудиции.

Была когда-то горстка энтузиастов, которая относилась к автомобилям не только как к кондиционированным, моторизованным транспортным средствам для доставки домой покупок; и среди них все еще находились любители, утверждавшие, что только в золотые 1919–1930-е годы строились настоящие автомобили; они отвергали все автомобили, построенные после той эпохи, как презренные убожества. Святой не был подобным фанатиком, но его художественный вкус испытывал восхищение перед шедеврами того великого десятилетия.

Сейчас перед ним был один из величайших экспонатов. Имя Эттори Бугатти звучит так же магически для энтузиастов автомобилизации, как имя Карла Маркса для поклонников другой веры. Бугатти был эксцентричным человеком, который проектировал автомобили по своему вкусу, не обращая внимания на то, что делали другие конструкторы. В 1911 году, когда все гоночные автомобили были грубо тесанными чудовищами, огромный ревущий «фиат» завоевал Гран При. Этого все ожидали, но полной неожиданностью было второе место, завоеванное первым гоночным автомобилем марки «бугатти», выглядевшим по сравнению с «фиатом», как муха рядом со слоном, с двигателем в одну восьмую мотора гиганта-победителя. Бугатти и в дальнейшем творил подобные чудеса механики. Потом, в 1927 году, когда все конструировали малые автомобили, он выставил колосса, которого теперь пожирал взглядом Симон.

— Таких сделали только семь, — бормотал хозяин, заботливо стирая пыль со сверкавшего крыла. — Бугатти сам разбил один, и теперь во всем мире их только шесть.

Гигант — это не преувеличение для подобной машины. Размещенный на раме более четырнадцати футов длиной, закругленный кузов типа «купе-де-вилль» казался уходящим вдаль, если смотреть на ничем не скрытую длину чудовищных размеров капота. Передние крылья гордо вздымались ввысь, медленно опадая сзади и переходя в подножку.

— А вы посмотрите сюда, — механик поманипулировал со сложными замками и зажимами, крепившими капот, и с усилием поднял его. Его просто распирало от гордости, когда он демонстрировал безупречный мотор, который больше подошел бы для локомотива, чем для автомобиля. В длину тот был не менее пяти футов.

— Я слышал, что «бугатти» заводится с полоборота.

— Вот именно. Соно раффинате [7], вы правы, он рвется с места, как горячий конь. Хорошо отлаженный, заводится сразу. Сейчас я вам покажу.

Механик включил зажигание, поставил ручной газ, потом засунул в отверстие огромную заводную ручку. Кивнул Святому, приглашая его театральным жестом.

— Попробуйте сами, профессор.

Симон приблизился, осторожно дослал заводную ручку на место и одним ловким движением энергично сделал пол-оборота. Без кашля и храпа мотор сразу ожил с ревом, который все же не заглушил удивительно приятного металлического звука, немного напоминавшего звук швейной машины.

— Да, — Святому пришлось немного повысить голос, — на нем я бы с удовольствием поездил пару дней.

— Нет, нет, — запротестовал хозяин — это невозможно, я его не сдаю в прокат. Слишком большая ценность, ему место в музее. Я только хотел его вам показать…

Голос его сорвался при виде банкнотов, которые разворачивал Святой. Сумма, на которой Симон остановился, возможно, была экстравагантно высока, но он так не считал, получая в результате огромное удовольствие воспользоваться таким раритетом. А кроме того, это были деньги Аль Дестамио.

Итак, получив пиджак за то время, что ушло на оформление проката автомобиля, заполнив и подписав неизбежные бумаги, Святой сел за руль, включил первую скорость и легко отпустил сцепление. С радостной дрожью могучее создание прыгнуло вперед и через открытые ворота помчалось по дороге, в то время как его владелец растроганно махал ему вслед.

Для автомобилиста с изысканным вкусом вести автомобиль марки «бугатти» — примерно то же, что слушать классическую симфонию в первоклассном исполнении. Легкая динамика и идеальный контакт с дорогой— вот те черты, которых прежде всего добивался Бугатти и, будучи человеком бескомпромиссным, достиг этого в полной мере. Руль нежно вибрировал в руках Святого, словно часть живого тела, ощущавшего его легчайшее прикосновение; управлять машиной было так же легко, как резать масло горячим ножом. Несколько труднее было с тормозами, поскольку синьор Бугатти строил свои машины, чтобы они ездили, а не стояли, но и с ними удалось справиться, умело понижая передачи и помогая дополнительно ручным тормозом. Восхищенный Симон, минуя кучки веселых оборванцев и зевак на выезде из города, нажал на клаксон, который издал низкий, похожий на сирену звук. Мотор радостно взревел под длинным красным капотом, и автомобиль принялся пожирать километры сельских пейзажей. Приметы карты, набросанной Понти, стремительно пролетали мимо Симона, и вот за последним поворотом он увидел перед собой поместье семейства Дестамио. С явным сожалением он свернул с дороги и остановил машину в тени дерева.

Высокая стена с толстым слоем битого стекла наверху окружала резиденцию, закрывая дом до самой крыши. Симон нажал кнопку возле массивных деревянных ворот с железными оковками и стал терпеливо ждать, пока, наконец, заскрежетал допотопный замок и со скрипом распахнулась калитка. Низенькая загорелая женщина в фартучке служанки смотрела подозрительно.

— Буона сера[8], — приветливо сказал он. — Меня зовут Темплер, я хотел бы видеть донну Марию.

Он смело шагнул вперед, и служанка впустила его. Его целью было создать впечатление, что его ждут, и на этом основании продвинуться как можно дальше, но этого оказалось недостаточно, чтобы проникнуть внутрь дома.

На террасе, окруженной балюстрадой и тянувшейся вдоль всего фасада дома, служанка движением руки указала ему в сторону садовой мебели:

— Прошу подождать здесь, синьор. Я доложу донне Марии. Как, вы сказали, ваша фамилия?

Симон повторил и, не садясь, стал разглядывать постройки тяжеловесной и отталкивающей архитектуры, с облупленной штукатуркой, выкрашенной в блеклый розовый цвет, с давно некрашеными рамами, что создавало резкий контраст на фоне старательно поддерживаемого в безупречном состоянии сада. Услышав за спиной тяжелое, одышливое дыхание, он обернулся.

— Донна Мария, — сказал Святой, улыбаясь так обаятельно, как только мог, и протягивая руку. — Мое имя Симон Темплер. Я старый друг вашего брата Алессандро. Когда он узнал, что я собираюсь в Палермо, просил меня нанести вам визит.

Женщина стояла неподвижно, глядя на руку Симона, как на дохлую рыбу. Это выражение лица прекрасно подходило к линии ее рта и раздутых ноздрей. У нее были черные усики, а тяжелая масса волос, стянутая назад, имела цвет матовой стали. На голову ниже Симона, но по крайней мере в два раза шире, вся эта туша была втиснута в корсет настолько жесткий и неэластичный, что в форме, которую он придавал ее фигуре, мало что осталось человеческого. В традиционном черном бесформенном платье она напоминала одетую в траур бочку с ногами от рояля.

— Никогда не встречаюсь с друзьями моего брата, — сказала она. — Свои деловые интересы он не связывает с семейной жизнью.

Так же, как ни одно украшение не оживляло ее туалета, ни одна нота дружелюбия не добавляла тепла ее сухим словам. Только такая самоуверенная личность, как Симон, к тому же подталкиваемая крайней необходимостью, могла бы пережить подобный прием, и Симон нахально продолжал все так же обаятельно улыбаться.

— Это говорит только о том, как он ценит нашу дружбу.

Мы работали вместе в Америке, откуда я родом, были почти компаньонами. И когда я пару дней назад обедал с ним на Капри, взял с меня слово, что я вас навещу.

— Зачем?

Вопрос это был явным вызовом и почти полным отказом. Было ясно, что Дестамио не присылал друзей к своему родовому очагу, подчиняясь порыву души, если присылал их вообще. Симон отдавал себе отчет, что нужно найти весомый предлог, и быстро, иначе через несколько секунд он снова окажется за воротами, не добившись ничего, кроме зрелища отталкивающих форм донны Марии.

— Алессандро настаивал, чтобы я познакомился с вами, — сказал он, постаравшись придать своему голосу разочарованный и холодный тон. — Рассказывал, какая замечательная у него сестра и как бы он хотел быть уверен, что в такую трудную минуту вы будете знать, к кому из его друзей можно обратиться.

Двусмысленность этих слов возымела свой эффект; заметный по изменению драконьего взгляда хозяйки; вначале в нем появилась неуверенность, а потом вроде даже ослабла ее непобедимая враждебность.

— Сегодня очень жарко, и перед уходом я вас угощу чем-нибудь холодненьким.

— Вашему гостеприимству нет предела, — ответил Симон, каким-то чудом избежав саркастического тона.

Кивнув служанке, которая молча ждала поблизости, хозяйка тяжело упала в одно из кресел.

Симон обернулся, чтобы взять кресло для себя, и при этом наткнулся на зрелище, которое превзошло его самые неправдоподобные ожидания.

Со стороны беседки из вьющихся роз, образовавшей вместе с оградой укромный уголок для загорания приближалась Джина Дестамио в бикини настолько крохотном, что обе части вместе не превышали размера солнечных очков. Ее кожа сияла, золотом в последних лучах солнца, открытые детали ее фигуры более чем соответствовали чудесным ожиданиям, возникавшим у видевшего ее одетой. От этого вида даже такой старый циник, как Симон Темплер, взялся бы писать очередной сонет. Но только не донна Мария, которая втянула воздух, как пылесос, страдающий астмой, а потом выпустила его, взорвавшись короткой фразой, сверкавшей молниями и грохотавшей, как извержение вулкана. На этом диалекте Симон не понимал ни слова, но затронутые темы были совершенно ясны, судя по тону: бесстыдство, позорящее семью перед посторонним человеком, и общая деморализация молодого поколения. Громы и молнии обрушивались на растрепанную голову Джины, но она только улыбалась. Какими бы ни были другие результаты ее законченного швейцарского образования, но почтение к нормам матриархата миновало для нее бесповоротно.

Святому она подарила такую улыбку, что он едва не растаял.

— Вы должны меня извинить, — сказала она, — я не знала, что у нас гость.

— Это вы должны извинить меня, что я вторгся без спроса, — ответил Святой. — Но я даже не могу сказать, что сожалею об этом.

Она неторопливо набросила на себя лиловый жакетик, висевший на ее руке, в то время как растерянная донна Мария заставила себя заняться запоздалым представлением:

— Моя племянница Джина. Это синьор Темплер из Америки.

— Не видела ли я вас раньше? — невинно спросила Джина на прекрасном английском.

— Не думаю, что вы меня заметили, — ответил он тоже по-английски, — Вы смотрели сквозь меня на стену, как будто я — грязное окно, которое забыли вымыть.

— Извините. Но у нас тут старомодные обычаи. И так целый скандал, что я иногда езжу в город одна. Если бы я улыбалась всем, не представленным мне как положено, мне бы жизни не стало. Любой симпатичный сицилиец тут же сделал бы ложные выводы. Но сейчас я счастлива, что представился удачный случай.

— Нон каписко, — прошипела донна Мария.

— Моя тетка не знает английского, — пояснила Джина и перешла на итальянский. — Вы приехали по делам или ради удовольствия?

— Вначале я полагал, что по делам, но когда ваш дядя направил меня сюда, это вдруг стало доставлять мне удовольствие.

— Дядя Алессандро? Я рада, что вы его знаете. Он был так добр ко мне…

— Джина, — прервала ее хозяйка поместья голосом, похожим на скрежет пилы по металлу. — Я уверена, что синьора не интересуют наши семейные дела. Мы только угостим синьора чем-нибудь освежающим, и он распрощается.

Служанка вернулась на террасу как раз вовремя, неся поднос с бутылкой вермута, чашу с кусочками льда, сифон и бокалы.

— Чудесно! — воскликнула Джина. — Я тоже хочу пить. Наливайте.

Тетка наградила ее убийственным взглядом, который открыто выражал горькое сожаление, что племянница уже вышла из того возраста, когда можно было перекинуть ее через колено и отвесить заслуженную кару. Однако это не произвело на девушку никакого впечатления. Когда она с привычной ловкостью занялась приготовлением напитка, за ее спиной «Королева драконов» только мрачно сверлила ее взглядом исподлобья.

— Вы уже видели что-нибудь в Палермо? — спросила Джина, как бы подыскивая нейтральную тему с учетом повысившегося кровяного давления своей надзирательницы.

— Немного, — ответил Симон. — А что, по-вашему мнению, стоит посмотреть?

— Все! Собор, часовню Палатинов, Каса Професса, и еще вам нужно поехать в Монреале, это всего несколько километров отсюда, посетить романский собор и монастырь.

— Да, этим надо заняться, — согласился Симон с энтузиазмом, удивительным для человека, который вопреки своему прозвищу редко считал соборы и монастыри интересными объектами. — А вы не хотели бы выбраться туда со мной и все мне показать?

— Я бы не против…

— Моя племянница не может вас сопровождать, — хриплым голосом заявила донна Мария. — Для этого есть профессиональные гиды.

Джина открыла рот, собираясь протестовать, но, видимо, передумала. Очевидно, она знала по опыту, что такие битвы без хитрости не выигрываются. Задумчиво взглянула на Святого, прикусив губу, словно прося, чтобы он придумал способ обойти этот запрет.

Симон галантно поднял бокал за здоровье надзирательницы и начал понемногу пить, сожалея об отсутствии выбора.

Он так и не привык к вермуту в чистом виде и признавал его только как ароматическую добавку к джину или «бурбону».

— Я не хотел бы быть причиной недоразумений, но это Алессандро подал мне идею, что, возможно, Джина захочет составить мне компанию.

Донна Мария уткнула в него мрачный взгляд, но не могла решиться назвать его лгуном или допустить, что он говорит правду.

— Я должна проверить нашу программу на неделю и выяснить, найдется ли у нее время, — сказала она наконец. — Извините меня. — Она заколыхалась и утиной походкой вошла в дом, не ожидая ответа на свои слова.

— Боюсь, я не понравился вашей тетушке, — заметил Симон.

— Не только вы, — успокоила его Джина. — Она ненавидит всех, особенно мужчин. Временами я думаю, что это помогает ей жить. Так пропиталась собственным ядом, что, наверное, стала бессмертной. Будет сидеть здесь еще лет пятьдесят.

— Забавно, такая разница между ней и ее братом! Аль такой душевный парень!

— Это правда! Вы знаете, он опекает всю семью и покрывает все расходы! Отправил меня в пансион и занялся нашими делами. Если бы не он, не знаю, что бы мы делали. Когда мои родители погибли в автокатастрофе, они не были застрахованы и в банке почти не осталось денег. Мне было тоща всего семь лет, но помню, как люди осматривали дом и говорили о продаже. К тому же дядя Аль был тоща очень болен и все думали, что он умрет. Но он поправился, поехал в Америку и скоро начал присылать деньги. С того времени всегда заботится о нас, хотя редко сюда приезжает. Тетка Мария говорит, что он не хочет огорчать нас, напоминая, как многим мы ему обязаны…

Святой удобно развалился в кресле, вытянув ноги, неохотно попивая вермут и слушая с деланным вниманием, но, прикрываясь этой маской, мозг его работал как компьютер, регистрируя каждое слово, сопоставляя с предыдущей информацией, перебирая гипотезы на основе различных комбинаций данных. Что-то из подсознания давало ему понять, что решение загадки Картелли-Дестамио где-то близко.

В тот момент, когда фрагменты начали собираться в единое целое, они вдруг снова разлетелись вдребезги от грубых звуков голоса, раздавшегося за спиной:

— Синьор, уже слишком поздно возвращаться в город. Было бы просто неприлично отпустить друга Алессандро на ночь глядя. Останетесь поужинать?

Еще более потрясающим, чем перемена в поведении, было выражение ее лица. Волна жизни пронеслась по неподвижным щекам, а бескровные губы раскрылись, показывая пугающий оскал желтых клыков. Вначале Симону показалось, что она может броситься на него и разорвать в клочья, но потом он решил, что это своего рода судорога, вызванная нервным спазмом. Прошло несколько секунд, прежде чем до него дошло, что происходит: донна Мария пыталась улыбнуться.

— Благодарю, вы очень любезны, — сказал Святой, сделав героическое усилие, чтобы справиться с потрясением, которое вызвало в нем это ужасное зрелище.

Джина явно была еще больше потрясена происшедшей переменой, и ей понадобилось больше времени, чтобы прийти в себя.

— Извините, мне надо переодеться. — Она вбежала в дом.

— А я должна дать несколько указаний прислуге, — донна Мария с трудом пыталась быть любезной, что было заметно по ее лицу. — Прошу, располагайтесь и выпейте еще.

Она ушла, и Симон остался один, задумавшись над этой странной переменой.

Минутой позднее снова вошла служанка, принеся бутылку джина «Ллойд», присоединив его к напиткам на подносе.

— Донна Мария подумала, что вам это больше по вкусу, — сказала она и снова исчезла.

Симон закурил и осмотрел бутылку. Она была, судя по всему, неначатой, с нетронутой пробкой, и Марии наверняка не хватило бы времени добавить туда наркотики или яд и восстановить закупорку; а поскольку бутылка эта явно хранилась в доме Дестамио без всякой гадости, можно было приняться за нее без лишнего риска. Разумеется, в разумной дозе… Святой с удовольствием вылил содержимое своего стакана в кашпо с цветами и занялся приготовлением очень сухого мартини, испытывая при этом чувство блудного сына, для которого семья зарезала лучшего барашка.

Тем не менее в глубине души он чувствовал какую-то странную пустоту, которая только обостряла его восприятие и готовность действовать по любому сигналу.

Он не питал никаких иллюзий насчет того, что его шарм и светские манеры вдруг растопили каменное сердце донны Марии. Для всей этой метаморфозы следовало найти реальное объяснение и выяснить, что было ее причиной.

Возникал вопрос: что это за причина?

Где-то в глубине раздался бой часов, открылась дверь и на террасе показалось кресло-каталка. Сидевший в нем старик был, очевидно, ровесником усадьбы — выглядел он достаточно старым, чтобы когда-то самому ее построить.

— Прекрасный вечер, — не выдержал в конце концов Симон, когда стало ясно, что инициатива оставлена за ним.

— Ах, — отозвался старец.

Протянул сморщенную дрожащую руку, но не для приветствия, а в сторону бутылок на столе.

— Чем вас угостить? — спросил Симон.

— Ах…

Симон в порядке компромисса смешал поровну сладкий и сухой вермут и подал старику стакан.

— Ах… — повторила почтенная мумия, отпив маленький глоток и расплескав остальной напиток на пол террасы.

— Что вы думаете о последней книге Данте? — Симон рискнул начать разговор.

— Ах, — произнес патриарх голосом мудреца и уселся поудобнее, чтобы со вкусом пожевать беззубыми деснами, уставив на Святого моргающие и влажные провалы глаз.

Возможности светской беседы были исчерпаны, и Симон уже задумался, не стоит ли сделать что-нибудь приятное своему визави, пытаясь его расшевелить, но его спасло возвращение Джины, на этот раз одетой в нечто прямое и очень тонкое, провокационно прилегающее к закруглениям ее фигуры, которую он мог воспроизвести по памяти с клинической точностью.

— Дядюшка вам надоел?

— Вовсе нет, — ответил Святой. — Только мне не удается найти общую тему разговора. А может быть, ему мешает мой акцент?

— Бедный дядюшка, — сказала Джина, улыбаясь, похлопывая старика по руке. — Я всегда помню его таким же старым, но он всегда очень любил меня. Рассказывал мне забавные истории, как воевал с Гарибальди в его последней кампании, и его не волновало даже, когда нас чуть не выбросили на улицу.

— Ах, ах, — произнес старец, чуть выпрямившись, как будто эти слова оживили какие-то давно забытые воспоминания, но порыв его тут же иссяк, и он снова осел в кресле, отказавшись от дальнейших комментариев.

— Дядюшка? Он что, брат Алессандро?

— Ох нет. На самом деле он дядя Алессандро и донны Марии.

Как будто на звук своего имени снова появилась хозяйка дома. Если она и сменила свой туалет на вечернюю модель, то только взгляд специалиста мог бы уловить разницу, поэтому на шее появилась золотая цепь, а в волосах — гребень, усыпанный бриллиантами, чтобы особо подчеркнуть торжественную официальность туалета.

— Не обращайте внимания на дядюшку, синьор Темплер, — сказала она с деланной улыбкой, напоминавшей оскал скелета. — Он плохо слышит и еще хуже соображает, но ему приятно быть вместе с нами. Если вы допили свой аперитив, можем идти ужинать.

Она первой вошла в дом, в обширный, слабо освещенный холл, из которого резная деревянная лестница вела куда-то в темноту, и Симон бы не удивился, вылети оттуда нетопыри. Джина отодвинула с дороги кресло, и Святой взялся ей помогать, надеясь встретиться с ней взглядом. Столовая была таким же пристанищем духов, что и холл. Освещенная только пламенем свечей, бросавших блики на темные портреты предков, сердито взиравших со стен, она выглядела так же мрачно.

— Надеюсь, что вы извините бедность нашего меню, — сказала Джина. — У нас на бывает гостей, и кухарка умеет готовить только простые деревенские блюда. Я уверена, что к ним вы не приучены.

— Для разнообразия это будет только приятно.

Его оптимизм не был безосновательным. Домашняя кухня в некоторых частях света ассоциируется с едой, на скорую руку приготовленной из консервов или полуфабрикатов, но в Италии она все еще остается домашней в традиционном смысле этого слова, здесь даже существуют рестораны с вывеской «казалинга», где можно отведать простую пищу высокого класса. Но настоящую, подлинную кухню здесь приберегают для дома, для родных и близких, и иностранец редко бывает принят в этом узком кругу.

Гостиную освещали три тусклые лампочки, так что в ней было не светлее, чем в столовой. Массивная и неудобная мебель, барокко неопределенных эпох, была обита тем же выцветшим бархатом, что пошел и на тяжелые шторы. Донна Мария вошла с пыльной бутылкой, за ней служанка на подносе несла кофе.

— Будьте любезны, откройте, синьор Темплер. Я уверена, что вы лучше управитесь, чем мы, женщины.

Симон орудовал штопором ловко, осторожно, но его не покидала мысль, что эту работу поручили ему только для того, чтобы успокоить его подозрения. Как он имел возможность убедиться, эту бутылку, покрытую многолетней паутиной, было еще труднее подвергнуть каким-либо мошенническим манипуляциям, чем бутылку джина, которую он пил перед обедом. Сквозь слой пыли, покрывавший драную этикетку, он с уважением разобрал название фирмы Жюль Робен и щедро наполнил напитком все бокалы, появившиеся из какой-то темной ниши, не исключая бокала дядюшки, в котором вдруг проснулись человеческие черты, пока он подслеповато разглядывал бутылку.

— Салют! — сказал Симон, постаравшись убедиться, что все остальные пьют, до того, как пригубить самому.

Коньяк был превосходным; он, видимо, лежал в погребе со смерти отца Джины, и непохоже было, чтобы кто-то сумел влить туда что-нибудь усыпляющее или ядовитое.

Ведь внезапное гостеприимство было не чем иным, как игрой в затяжку времени, чтобы Аль Дестамио успел собрать команду головорезов, выслать их в семейную резиденцию и похитить Святого или аккуратно убрать его. Сам не понимая почему, он убедил себя, что Джина тут ни при чем. Снова взглянул на ее смеющееся лицо, светившееся нечаянной радостью пребывания в таком обществе, в которое ее раньше явно не допускали, и решил не пожалеть усилий, чтобы выяснить, как далеко могла продвинуться их взаимная симпатия.

— Я предвкушаю завтрашние впечатления, даже если мне придется воспользоваться услугами наемного гида, — сказал он, обращаясь к донне Марии. — Но теперь, когда мы уже немного познакомились, может быть, вы измените решение и позволите Джине сопровождать меня?

Сторонний наблюдатель, не посвященный в ситуацию, мог бы вообразить, что донна Мария пытается незаметно проглотить лягушку, нечаянно попавшую ей в рот с глотком бренди.

— Возможно, я была не права, — наконец выдавила она. — Поскольку вы такой близкий друг Аля, у меня нет никаких возражений. Что вас больше всего интересует?

Завязалась дискуссия на тему сицилийских достопримечательностей, на этот раз без участия Джины, чьи глаза увлажнились, а губы задрожали то ли от восторга, то ли из-за опасения, как бы ее вмешательство в разговор не привело к очередной перемене решения тетушки.

Бокал Симона наполнили снова, на этот раз бесцеремонно отказав старичку, который, разомлев от первой порции, жалобно тянул руку за следующей. Потом уже не было причин оставаться, разве что спросить хозяйку дома, нет ли у нее свободной комнаты для ночлега.

— Значит, до завтра, Джина, — сказал Симон, вставая из-за стола. — Я непременно расскажу Алессандро, как вы были добры ко мне.

Последнее замечание, помянувшее тирана, правившего этим домом, вызвало неожиданную реакцию дядюшки, который явно не привык к таким сантиментам.

— Ах, Алессандро, — проскрипел он, как будто невидимый рубильник привел в действие дряхлые механизмы его мозга. — Я ему говорил, я его предупреждал. Говорил я ему, чтобы не ездил в Рим.

— Уже поздно, дядюшка, тебе давно пора в постель, — торопливо прервала его донна Мария. Крутанула каталку так резко, что голова старика дернулась, как шарик на веревочке. На лающий окрик прибежала служанка и быстро укатила кресло с его бормочущим содержимым.

— Буона ногте, синьор, — сказала донна Мария с еще одной судорогой усталых лицевых мышц, походившей на гримасу кота сицилийско-чеширской породы, и впечатление от этой «улыбки» сохранялось и после того, как за ней закрылись входные двери. Небольшое пространство до ворот Симон пересек с нервами, натянутыми как струны, его взгляд и слух напряженно анализировали все вокруг. Но ни звука шагов, ни движения, выдающего присутствие наемных убийц, ни выстрела, ни свиста пули. Распахнув настежь калитку, он ринулся вперед кошачьими прыжками, которые должны были обмануть потенциальных нападавших, но нападения не последовало. Над холмами вставала полная луна, освещая пустынную дорогу, на которой стоял только его автомобиль, стоял на том же месте, где он его оставил, а единственным долетавшим звуком был настойчивый писк комаров. Охваченный каким-то странным чувством, он обернулся, закрыл калитку и направился к автомобилю, на всякий случай обходя его по широкой дуге со стороны дороги, но и там никого не было.

Значит, его задержали не для того, чтобы выиграть время и организовать нападение?

Но тут заговорил инстинкт человека, привыкшего защищать свою жизнь собственными силами, и рефлексы, натренированные в подобных ситуациях, не дали усыпить бдительность кажущейся безопасностью обстановки. Они подсказывали, что опасность была даже сильнее, чем обычно, и надо было отыскать противоречие, вызванное несходством впечатлений и интуиции.

Садясь за руль, он уже вставил было ключ зажигания, но когда снова поднял голову и бросил взгляд вперед, собираясь запустить мотор, на сверкающей поверхности капота вдруг заметил пятно, совершенно не гармонировавшее с заботливо отполированным лаком.

В лунном свете отчетливо выделялся отпечаток замасленной ладони.

Симон как можно осторожнее вынул ключ, вылез из машины и остановился у капота, чтобы осмотреть его вблизи. Ему показалось, что жирный след исчез. Наклонился, почти коснувшись лицом металла, взглянул в сторону радиатора, и в свете луны снова показалась грязная полоса.

Волосы зашевелились на его голове, когда он представил себе, как близок был к тому, чтобы пропустить этот след. Выйди он на несколько минут раньше или позднее, лунный свет падал бы под другим углом и не сделал бы видимым отпечаток руки. Не настройся он на предельное внимание, и не заметил бы ничего. Тут он вспомнил, с какой заботой хозяин мастерской вытирал капот после демонстрации ему двигателя, и теперь знал точно, что никакого следа на капоте не оставалось.

По дороге сюда он нигде не останавливался, так что никто не мог приблизиться к машине, пока он не поставил ее здесь. Значит, след появился после его приезда, пока он наслаждался гостеприимством донны Марии.

Как можно осторожнее он коснулся замков капота и поднял его. С помощью фонарика, который всегда был у него при себе, выяснилось, что колоссальных размеров мотор был на месте, но с новой дополнительной деталью, при виде которой синьор Бугатти просто бы онемел. Приличного размера брусок чего-то, напоминавшего замазку, был плотно приклеен к задней части двигателя. Из этой массы торчал тонкий цилиндр, похожий на авторучку, от которого отходили два провода, исчезающие в общем жгуте электропроводки.

Точными движениями хирурга Святой извлек металлический цилиндр, потом аккуратно отцепил по очереди оба проводка. Лишенная детонатора пластиковая бомба стала безвредной, как глина, на которую она была так похожа.

— На это раз у тебя почти получилось, Аль, — тихо шепнул он. — И если бы вышло по-твоему, винить мне нужно было бы только себя. Я тебя недооцени. Но больше такое не повторится.

На пластичном материале были отлично видны отпечатки пальцев пиротехника. Стараясь их не повредить, Симон отлепил мягкий брусок от двигателя и уложил его в безопасном месте, чтобы не сдвинулся при езде.

Завел двигатель и не спеша поехал обратно в Палермо, погруженный в мысли, которым двигатель вторил нетерпеливым рыком.

Мало того, что его все время подстерегают из-за угла, превратив в мишень непонятной вендетты, так теперь эти варвары выдали всю глубину своей подлости, готовые уничтожить заодно такую музейную редкость, как этот уникальный автомобиль.

Из этой ситуации следовало, что стоило не пожалеть никаких усилий, чтобы Аль Дестамио провел самую беспокойную ночь в своей жизни, даже ценой нечеловеческих усилий получить междугородную телефонную связь, невзирая на время и допотопную технику…

Только безграничная уверенность в неотразимости собственного обаяния и такая же безграничная решимость наказать врага за его вероломный замысел позволили Святому справиться с трудностями.

Телефонистки бормотали что-то, что Симон предпочитал не слышать, в трубке звучала широчайшая гамма звуков от вульгарного треска до нечеловеческой музыки сфер, но после бесконечно долгого ожидания его упорство было вознаграждено, когда он услышал ответ:

— Синьор занят. Ему нельзя мешать. Позвоните утром.

— Меня не интересует, чем он занят, — холодно сказал он. — Прошу сказать ему, что звонят с Сицилии, есть новости, которые он захочет услышать.

Раздался резкий треск, как будто аппарат разбился вдребезги. Некоторое время было похоже, что собеседник собирался повесить трубку, но не решился, и наконец хрипло отозвался другой голос, который невозможно было не узнать, даже несмотря на искажение.

— Парла, аскольто[9]!

— Алессандро, дружище, я знал, что будешь рад моему звонку даже в это время.

— Кто говорит?

— Симон Темплер, Аль. Я звоню, чтобы сказать, что твои опереточные убийцы снова провалились и что я не хочу продолжения этой комедии. Отзови их по-хорошему.

— Не понимаю, о чем ты, Святой! — В грубом голосе звучало возмущение. — Ты не перепил сегодня вечером? Откуда ты звонишь?

— Из моего отеля в Палермо, который ты с легкостью, я уверен, можешь отыскать. Но не напускай на меня больше твоих головорезов. Мне это уже надоело. Фейерверк, который они приготовили в моей машине, пока донна Мария гостеприимно меня принимала, не сработал. Зато во время визита я узнал много интересного, особенно в сочетании с тем, что знал раньше. И хочу тебе сказать, что все сведения записаны и помещены в такое место, откуда они попадут в руки более честные, чем у купленного тобой сержанта, разумеется, если со мной что-нибудь случится. Так что, Аль, скажи своим бандитам, пусть оставят меня в покое.

— Не понимаю! Ты что, с ума сошел? — истерически завизжал Дестамио. — Что тебе от меня нужно?

— Узнаешь, — вежливо ответил Святой. — И надеюсь, твой банковский счет это выдержит. А пока — приятных сновидений…

Осторожно положил трубку, после чего швырнул аппарат в мусорную корзину, где тот долго отчаянно тарахтел, пока не замолк.

И как бы в ответ раздался легкий стук в дверь. Открывая, Святой использовал все предосторожности. Вошедший Марко Понти с легким удивлением взглянул на револьвер, нацеленный ему в живот. Потом плотно закрыл за собой дверь.

— Это не слитком гостеприимно, — заметил он, — и нелегально, поскольку у вас нет итальянского разрешения на ношение оружия.

— Я собирался просить вас о нем при следующей встрече, — сказал Святой, с невинным видом пряча револьвер, — но не ожидал, что она произойдет так скоро и в такое время, мой друг.

— Это не светский визит. Я хочу знать, как прошла ваша поездка. И у меня есть для вас ценная информация.

— Возможно, она окажется связана с тем, что я расскажу вам.

— Не думаю, — сказал Понти. — Вы дали мне фамилию, а я проглядел все дела. Хотя и сам я смеюсь над страстью собирать горы дел, случается найти в них настоящие жемчужины. Мне не удалось найти в них никакого упоминания убитого банковского служащего Дино Картелли, но я обнаружил его старшего брата Эрнесто, которого убили нацисты.

Симон наморщил лоб:

— Что-то я не понимаю. Почему это должно быть ценной информацией?

— В первый период своего правления дуче организовал кампанию по ликвидации мафии, возможно, считая, что в стране вполне достаточно одной преступной организации — его. Он вытащил мелкую рыбешку, а кое-кого подвесил в клетках на посмешище. Позднее свой узнал своего, мафия объединила с ним свои силы, но это уже другая история. Во всяком случае, в одной из этих ранних операций Эрнесто Картелли нарвался на чернорубашечников, и оказалось, что они стреляют лучше.

— Значит, вы хотите сказать, — Симон неторопливо развивал свою мысль, — что, если Эрнесто был членом мафии, им мог быть и его брат Дино?

— Со всей уверенностью — хотя, разумеется, не могу этого доказать. Но мафия — замкнутое общество, в которое трудно проникнуть, и, если кто-то является ее членом, как правило, его ближайшие родственники тоже там.

— Значит, мафия возвращается, — сказал он. — Аль Дестамио состоит в ней, Дино Картелли, видимо, был в ней тоже, если они не одно и то же лицо, и я у них числюсь в списке людей, от которых надо избавиться. Думаю, вас заинтересует тот факт, что сегодня вечером меня пытались убрать.

— Не в доме Дестамио?

— Перед самым домом. Если бы все получилось, у них даже могли бы вылететь стекла.

Рассказав о своем рискованном приключении, Симон закончил:

— А на взрывчатке остались отчетливые отпечатки пальцев, они совершенно целехоньки.

— Отличная новость, — Понти был в восторге. — Мафия обычно умеет выкрутиться, подставляя фальшивых свидетелей, но с отпечатками пальцев — другое дело. Это нам, по крайней мере, скажет, кто подложил бомбу, а там доберемся и до кого-нибудь еще.

— Я надеялся, вы обрадуетесь тому, что я уцелел! — с иронией сказал Святой.

— Мой дорогой друг, у меня нет слов. Желаю вам побольше таких оказий, из которых вы выйдете живым с вещественными доказательствами. Разумеется, они у вас с собой?

Симон криво усмехнулся и бросил ему ключи от машины.

— Найдете все в багажнике. Прошу оставить ключи под передним сиденьем, это достаточно безопасное место. Думаю, Алессандро не задержится со следующим ходом.

— Надеюсь, что все это не слишком продлится, — сказал детектив, — но если вам понадобится связаться со мной, вот мой номер телефона. — Он подал Симону листок из блокнота. — Это не квестура, а место, где вы можете спокойно передать любое поручение и где меня всегда быстро найдут. Доброй ночи и успехов.

— Взаимно, — ответил Симон.

Он закрыл двери, задвинул засов, улегся и уснул как ребенок.

Это был удачный день, полный впечатлений, а завтрашний день обещал еще больше. Он придерживался радостного убеждения, что мир — прекрасное место, сулящее немало радостей.

Ровно в десять пронзительным гудком клаксона, эхо которого разнеслось по окрестным холмам, Симон сообщил о своем прибытии к вратам поместья Дестамио. В ответ тут и там раздался собачий лай, и стая голубей взлетела над головой, когда он повторил это известие в более вежливой форме, нажав звонок у входа.

Он не думал, что существует серьезная опасность новой выходки со стороны Дестамио, но был только один способ проверить, что будет дальше: позвонить и ждать.

Калитка распахнулась, и в лучах утреннего солнца изящной, танцующей походкой появилась Джина, а Симон, тоже сияя улыбкой, распахнул перед ней дверцу автомобиля.

Что бы ни произошло дальше, приключение развивалось в лучшую сторону.

— Честно говоря, я уже не надеялся, — сказал он, когда Джина заняла место на кожаном сиденье и огромный автомобиль устремился вперед, как молния.

— Почему?

— Боялся, что донна Мария изменит свое решение и не отпустит вас со мной или заставит вас передумать.

— Зачем ей так делать? Ведь нет ничего плохого в том, что мы встретились, правда?

Она сказала это с улыбкой, но легкая скованность в ее голосе подсказала ему не только то, что ей определена некая роль, но и то, что она от нее не в восхищении. Фальшь была не менее заметна, чем вчерашняя искренность. Но Симон не счел нужным дать понять, что он это заметил.

— Как можно, — ласково ответил он, — ведь никто из нас не задумал ничего дурного?

Он удержался, чтобы не подчеркнуть сознательной двусмысленности своих слов, и взглянул на нее, чтобы проверить произведенное впечатление, но по ее молчанию понял, что она над ними задумалась. Удовольствие ожидания следующего ее хода только дополняло радость начала многообещающего дня.

— Сицилия, чудная Сицилия, — продекламировал он, когда пауза в разговоре затянулась. Развел руками, как будто желая обнять залитую солнцем роскошь садов и долин. — Тут пересекались древние дороги Средиземноморья, греки воевали с финикийцами, а римляне — с греками. Здесь свет христианства столкнулся с варварством вандалов, готов, с византийцами и арабами… Видите, я уже проштудировал путеводитель…

— Вас в самом деле зовут Симон Темплер? — спросила вдруг она.

— Да. И разрешите мне отгадать, почему вы об этом спрашиваете. Интересуясь историей, вы не можете позабыть о талантливых загадочных рыцарях с сомнительным благородством целей. Вам интересно, не веду ли я свой род от одного из них. Все зависит от точки зрения. Я никогда не интересовался особо генеалогией моей семьи, но…

— Святой — это вы?

Симон вздохнул:

— Значит, вы раскрыли мою тайну. А я надеялся, этого не случится, и вы будете принимать меня за обычного коммерсанта, который ездит из страны в страну, продавая… скажем, авторучки. Мне и не снилось, что моя не лучшая популярность преодолеет даже стены вашего альпийского монастыря.

— Я не была целиком отрезана от мира, — с горечью сказала она, — всегда читала газеты, но поначалу просто не могла сопоставить вас с вашим описанием. Что вы здесь делаете?

— Отдыхаю. Разве я не говорил вам вчера? Мне часто не верят, но могу, положив руку на сердце, сказать, что в Италию я приехал, чтобы осмотреться, выпить и закусить, отдохнуть, как каждый турист.

— Но даже в своей стране вы ведь не разъезжаете как торговец авторучками?

Немногие женщины могли похвастаться тем, что сумели удержать Святого от подходящей реплики, а Джина могла быть первой, которая сделала это просто случайно. Ее вопрос был задан вполне всерьез. Монастырское образование было не настолько религиозным, как он полагал, но в современных вопросах в нем явно были некоторые пробелы.

— Нет, — неуверенно ответил он. — Честно говоря, я нигде не работаю всерьез, потому что не хочу занимать чужое место.

Теперь уж она задумалась, прежде чем спросить:

— Куда мы направляемся? Я полагала, вы попросите меня показать вам достойные интереса места, но, кажется, вы сами знаете дорогу.

— За завтраком я проштудировал карту в путеводителе, — ответил он. — Думаю, будет лучше, если агнец сам попадет на первый жертвенный алтарь.

— Не знаю, есть ли такие в окрестностях Палермо, — серьезно сказала Джина, — уцелело совсем немного языческих святилищ и уж наверняка ни одного алтаря.

— Что ж, тогда вместо этого совершим короткую прогулку, — разочарованно сказал Святой.

Въехали на бесплатную стоянку, где с него содрали обычные чаевые за пригляд, чтобы никто не угнал машину или не лишил ее съемных частей.

— Сан Джованни дельи Эремити, — радостно зааплодировала Джина. — Это здесь, пожалуй, самый романтичный старый собор. Еще со времен норманнов Как вы хорошо ориентируетесь, раз попали сюда!

— Это естественное взаимное влечение одного раритета к другому, — сказал Святой, подняв взгляд на старинные стены, многочисленные рубцы которых служили свидетельством бесчисленных битв, кипевших возле них. — Это стоит как следует осмотреть.

Он позволил провести себя сквозь ветхую роскошь колонн и портиков, несомненно бывших частью мечети, вокруг которой экономные крестоносцы построили собственное культовое сооружение. Когда, наконец, добрались до премиленького монастырского садика, он опустился на скамью в тенистой аллее и потянул Джину, чтобы села рядом.

— Это была чудесная прогулка, и я не нахожу слов благодарности за то, что вы показали мне дивные уголки Палермо.

— Но ведь мы только начали… — запротестовала она. — Здесь очень много соборов, кладбище, музей…

— Этого-то я и боюсь. Вопреки моему прозвищу я всегда предпочитал оставить соборы и кладбища более заслуженным святым. Но мы обещали дорогой тетушке, что займемся их осмотром, и теперь вы можете честно смотреть ей в глаза и в полном соответствии с правдой поклясться, что так и сделали. Так что, полностью сдержав слово, мы можем вернуться к тому, что больше подходит для этого климата, чем прогулки по руинам, где нечем дышать от пыли. Давайте откровенно, если бы не я, выбрались бы вы сегодня на экскурсию?

— Нет, но…

— Никаких «но», «нет» вполне достаточно. Это значит, я навязываю вам занятие, которое вас совсем не привлекает. Для меня это совсем непереносимо. Поэтому не лучше ли искупаться?

— Ну, возможно. Но я даже не думала… и не взяла купальный костюм…

— И не можете теперь вернуться домой, чтобы не нарваться на тетушку. Мелочи. Любая женщина, которая в бикини выглядит так фантастически, как вы, должна менять их каждый день. — Симон встал. — Идемте, и прошу вас приготовиться к любимому женскому занятию — безумному налету на галантерейные магазины.

Любые доводы были бы потерей времени, поэтому «бугатти» сорвался с места и через несколько минут уже мчался по шоссе. В ближайшем курортном местечке Романьоли они нашли магазинчик возле пляжа, имевший в продаже необходимый минимум купальных костюмов, и в мгновение ока Святой уже стоял на пляже в плавках, разглядывая Джину, выходившую из кабинки в чем-то, приближавшемся к костюму Евы настолько, насколько позволяли приличия.

— Я не заметила, чтобы вы что-то покупали, — удивленно заметила Джина.

— В этом не было нужды, — не смущаясь, ответил он. — Все было в машине, так, на всякий случай, если бы мы вдруг решили изменить в программу. А теперь — в воду, освежимся, пока вы не довели половину мужчин на этом пляже до инфаркта.

Они купались, смывая пыль и пот жаркого дня, пока не почувствовали себя свежими и достаточно остывшими, чтобы снова жариться на солнце, которое опять стало доставлять им радость. Когда вышли на берег, одетый в белое официант поклонился им, протягивая меню.

— Экко ля мета делле виванде, синьор, — сказал он. — Я уверен, что вы уже решили пообедать в лучшем ресторане на нашем пляже.

Симон уже заметил несколько ресторанчиков, эффектно украшенных противосолнечными маркизами, и догадался, что наиболее расторопные хозяева не оставляли выбор клиентов на волю случая.

Трудно было устоять перед такой инициативой.

— Что вы рекомендуете?

— У нас все на уровне, но лангусты — нет слов. Прошу подождать, я покажу.

Кельнер поспешил удалиться, чтобы через несколько минут вернуться с проволочной корзиной, в которой барахталось несколько живых арагосто, слабея в напрасной борьбе с судьбой…

— Думаю, они могут надоесть, если прожить здесь достаточно долго, — сказал Симон, — но пока я далек от этого. А вы, Джина?

— Кухня донны Марии не отличается экзотичностью, так что это для меня большой соблазн.

— Значит, надо воспользоваться случаем. — И Симон заказал обед.

Кельнер принял заказ и ушел, пообещав прислать за ними, когда все будет готово; они разостлали на песке взятые напрокат полотенца и улеглись на них, отдавшись блаженной лени.

— В такие минуты, — сказал Святой, — я часто задумываюсь, кем был тот болван, который выдумал, что работа дает удовлетворение. Или это был гений, который придумал, как дурить простаков, чтобы они делали неблагодарную работу, да еще и любили ее.

— Но ведь должно быть у вас какое-то занятие? — спросила Джина.

— Я стараюсь, чтобы оно было как можно реже.

— Вы говорили об участии в делах дяди Алессандро.

— Разве похоже, что у меня могут быть с ним общие дела?

— Нет, — уверенно сказала она и удивленно раскрыла рот. — Я имею в виду…

Он поморщился:

— Вы имеете в виду то, что сказали. Мне никогда не убедить вас, что я вхож в обычный мир бизнеса, поскольку вы прекрасно помните то, что читали о моих приключениях сверх программы вашего образования. Кроме того, вы, очевидно, понимаете, что тайные делишки дядюшки Аля гораздо хуже любых, в которые может быть замешан такой относительно порядочный авантюрист, как я.

— Я этого не говорила, — взорвалась Джина. — Знаю, все говорят, что он сделал деньги на контрабанде алкоголя, на всяких махинациях и Бог весть на чем еще там у вас в Штатах; знаю, что у него были проблемы с полицией из-за налогов или что-то в этом роде. Когда я училась в пансионе, об этом писали в газетах и ко мне приставали все девочки — из-за фамилии. Я не отважилась признаться, что он мой близкий родственник. Потом он мне рассказывал, что все порядочные люди поддерживали с ним отношения, но американцы очень себе на уме, и он просто наткнулся на нечестных политиков. Он всегда был так добр к нам…

— Разумеется, и поэтому, когда он в телефонном разговоре сказал, что я хочу ему навредить, и попросил использовать эту встречу, чтобы вытянуть из меня все, что возможно, вы сочли себя обязанной выполнить поручение.

Вначале глаза ее вспыхнули от гнева, она, видимо, собралась возмущенно возразить, но потом это пламя погасло в предательской влаге. Губы задрожали, и она вдруг закрыла лицо руками.

Симон сочувственно похлопал ее по плечу:

— Не надо расстраиваться, у вас просто нет такого самообладания, как у Маты Хари.

— Вы чудовище, — всхлипывала она.

— Ни в коем случае. Я милый парень с хорошими манерами, который не может отказать прелестной девушке. В доказательство я постараюсь ответить на все ваши вопросы.

Мягкий атлас ее кожи продолжал вздрагивать под его рукой, отвлекая внимание и волнуя мысли, но Симон настойчиво продолжал гнуть свое:

— Нет, я не полицейский. Нет, я не работаю на ФБР и ни на какую-то другую правительственную службу. Да, в отношении вашего дяди Алессандро у меня самое плохое мнение. Я считаю, что он очень плохой человек, что на его совести множество убийств, не считая преступлений поменьше, но есть одно преступление, где в его вине я абсолютно уверен, и постараюсь добиться, чтобы он понес за него ответственность. Если, конечно, ему не удастся прикончить меня раньше.

Она внезапно выпрямилась, и Симону пришло в голову, что только очень юная особа может так дивно выглядеть с покрасневшими глазами и слезами на щеках.

— Хватит, — сказала она, — лучше отвезите меня домой.

— Не перед обедом. Как бы вы могли жить с сознанием, что напрасно отправили на смерть одного из этих лангустов?

— Я надеюсь, вы съедите обоих.

— С чего бы мне заниматься обжорством? От того, что вы не хотите слышать правду?

— Не могу я вас слушать. Это было бы нелояльно. Вы плохо говорите о моей семье, называете дядю Алессандро убийцей. Я хочу вернуться домой.

— А вам не кажется, что было бы лучше, если бы Аль Дестамио вовсе не был вашим дядей?

Эффект оказался сильнее, чем он ожидал. Внезапная реакция Джины соединила всю гамму явлений — от вытаращенных глаз и отвисшей нижней челюсти до каталептического оцепенения и полного отключения от внешнего мира.

После такой явной реакции не имело смысла молчать или притворяться.

— Значит, вы знаете, — наконец шепнула она.

— Ну, пока еще только подозреваю, — откровенно сознался Симон. — Не могу пока доказать. Но надеюсь, что скоро смогу. Мне нужна помощь. И думаю, вы можете это сделать. Сейчас вы дали мне понять, что подозреваете то же самое, правда?

Он не спускал с нее взгляда своих голубых, как магические кристаллы, глаз, словно предлагая попытаться перехитрить их. Но на этот раз она и не пыталась противостоять их силе.

— Да, — призналась она, — уже давно. Но сама боялась в это поверить, хотя и отдавала себе отчет, как бы мне этого хотелось.

— Но если бы оказалось, что мы с вами правы, — продолжал он, и признание их интересов словом «мы» прошло так гладко, что она, скорее всего, ничего и не заметила, — для вас это стало бы началом новой жизни.

— Да.

— Ну, так в чем проблема? Аль просит вас поучаствовать в чем-то, что вам кажется грязным делом, потому что опасаетесь возможной ошибки и последствий для вашей семьи. Я не из полиции, но зато помешан на справедливости. Считаю, я для вас просто дар Божий.

— Вы просто прелесть, — сказала она и, стремительно наклонившись, горячо поцеловала его.

У Симона возникло подозрение, что пребывание в монастырском пансионе не смогло окончательно подавить ее средиземноморские инстинкты.

— Ла паста э пронта [10], — сообщил излишне услужливый официант с идеальной пунктуальностью.

Зал ресторана оказался верандой, затененной тростниковыми циновками, с видом на море и пляж, а кухня и все хозяйство размещались в щитовом домике сзади. Погреб заменял огромный застекленный холодильник, из которого извлекали вино, охлажденное до температуры горного потока, при которой нужно пить его в этом климате, особенно если речь идет о крепких сицилийских сортах. Сам обед, приготовление которого требовало немалого труда, чтобы качество блюд не обмануло ожиданий, мог оправдать перерыв в чем угодно, кроме того, что было прервано услужливым официантом. Но зато Святой получил возможность выслушать до конца исповедь Джины в не столь бурном настроении.

— Это чувство… оно нарастало многие годы. Сначала все казалось таким неправдоподобным, что я даже смеялась. Но мелочи складывались вместе, и не видеть этого было нельзя. Теперь, как я вспоминаю, все началось тогда, когда дядя Алессандро лежал больной в Риме. Я говорила вам, что этот период моей жизни помню плохо, была еще слишком мала. Знаю, что у него был рак, и мне кажется, говорили, что он неизличим, но теперь донна Мария утверждает, что я ошиблась, это вовсе был не рак и дядя выздоровел. Такое возможно?

— Вообще-то возможно. Скажем, врачи ошиблись. Или было что-то вроде лечения — операция, облучение или даже то, что называют самоизлечением, когда врачи не знают почему, но человек вдруг выздоравливает.

— Но ведь такое случается нечасто?

— Не слишком часто, если случай считался неизлечимым, а пациент выглядит таким здоровым, как Аль несколько дней назад.

— Меня удивило, что в семейных альбомах нет никаких фотографий дядюшки Алессандро в его молодые годы. Когда я спросила донну Марию, та сказала, что в молодости он был очень суеверен и никогда не позволял себя фотографировать.

А потом мать одной девушки, которая знала все обо всех, сказала мне, что, видно, дядюшке подлечили не тело, а мозги, раз у него так здорово пошли дела в Америке, а здесь в Италии он только промотал остаток семейного капитала.

— В самом деле?

— Ох да. Даже дядюшка, когда у него еще не было проблемы с речью, рассказывал мне, как глуп был наш дядя и какие безумные идеи поглотили все его деньги. И я не могла поверить, что он вдруг стал другим человеком.

Симон кивнул.

— Если он просто не другой человек.

— Но как это может быть? Разве дядюшка…

— У которого голова, скажем так, не слишком варит…

— И донна Мария…

— Да, она должна быть в это замешана. — Святой спокойно выдержал ее взгляд. — Прошу не убеждать меня, что вы представить себе не можете, чтобы такая милая, любезная старая дама была замешана в нечто неприличное.

Джина даже не пыталась возражать. Казалось, она как-то повзрослела. Только спросила:

— Почему?

— Ну, теперь, когда мы все знаем, можно найти множество ответов.

— Вы хотите, чтобы я вам верила, — сказала она после паузы, — но вы все еще не рассказали о себе… Если вы не детектив, то как случилось, что вы заинтересовались дядей Алессандро?

Он на миг заколебался, но, решив, что риск для него невелик, рассказал всю историю от случайной встречи с покойным Джеймсом Астоном до пластиковой бомбы, которую обезвредил предыдущей ночью, не упоминая только о своей беседе с Марко Понти. Она слушала с широко раскрытыми глазами, прикусив губу.

— Мне трудно в это поверить… Бомба перед нашим домом, когда мы сидели за столом…

— Самое время для таких вещей. Ведь трудно подложить бомбу в машину, когда в ней кто-то сидит и едет со скоростью шестидесяти миль в час.

Весь этот разговор был растянут во времени перерывами, необходимыми для дегустации, обоняния, жевания, глотания, поглощения и наслаждения, и к тому же прерывался официантом, который подавал, менял тарелки и напрашивался на восхищение.

Позднее, после одной из пауз, посвященной оценке гастрономии и приведению в порядок мыслей, Джина заметила:

— Я когда-то задумывалась, как можно выяснить, что дядя Алессандро и мой дядя — один и тот же человек, но, честно говоря, это выше моих сил.

— Если дело только в этом, то нет проблем. Меня всегда упрекали, что у меня нет нервов. Что нужно сделать?

— Все очень просто. Если моего дяди нет в живых, а этот человек — мошенник, то настоящий дядюшка должен быть похоронен в семейном склепе. Нужно только открыть склеп и взглянуть.

Святой наморщил лоб.

— Разве одно автоматически вытекает из другого? Разве не правдоподобнее, что они похоронили его где-то в другом месте, под другим именем?

— О нет! Я не могу поверить, чтобы они зашли так далеко. Вы не знаете, до чего на Сицилии придерживаются традиций во всем, а особенно в такой старинной семье, как моя. Даже если донна Мария и дядюшка позволили этому Алессандро Дестамио выдавать себя за моего дядюшку, ради денег или по другой причине, ничто бы их не заставило согласиться похоронить настоящего дядю под фальшивой фамилией и не в склепе, где хоронили всех членов рода Дестамио уже триста лет. Это было бы святотатством.

Симон задумался над этим, деликатно манипулируя ножом и вилкой с последним аппетитным кусочком. С психологической точки зрения это было возможным и одновременно давало прекрасное обоснование дальнейшим действиям.

— Вы не хотите побеспокоить предков, спящих вечным сном в склепе? По крайней мере, показать мне, где это, и заглянуть туда?

— Я поеду с вами.

Обед был увенчан поданными на десерт великолепными свежайшими золотистыми персиками, достигшими вершины прекрасной сахарной спелости, после чего Джина заказала кофе, а Святой предпочел закрепить нежный вкус фруктов бокалом вина на дорожку.

— Когда у вас появится желание встать из-за стола, — сказал он, — вы могли бы одеться и отправиться посмотреть на заведеньице? Прошу простить мне это выражение.

Все равно нельзя сразу идти в воду, объевшись до такой степени.

Так что чуть позже они уже вернулись в Палермо, следуя указаниям Джины, причем Святой мысленно отмечал на карте в своем мозгу каждый поворот, чтобы найти его днем или ночью. Вдали замаячила группа стройных кипарисов, которые в Италии служат отличительным знаком любого кладбища.

— Наш склеп вон там, — показала Джина.

Скорее не склеп, а мавзолей, занимавший большой участок кладбища, сооружение из гранита и мрамора настолько солидное, что Симон принял его вначале за часовню. Входные двери из дуба, окованного бронзой, могли бы служить тюремными воротами. За ними узкий проход вел к алтарю, находившемуся в противоположном конце здания, на фоне огромного витража, пропускавшего достаточно света. Только через некоторое время, когда глаза его привыкли к полумраку, он сообразил, что коридор на самом деле был только проходом между рядами плотно составленных саркофагов, стоявших один на другом, как кирпичи в сушке, и местами достигавших потолка.

— Кажется, здесь тесновато, — заметил он. — Не думаю, что места хватит на несколько следующих поколений. У вас зарезервировано место или тут живая очередь?

— Я не понимаю таких шуток, — холодно сказала она, напомнив тем самым, что вопреки всему, что их сблизило, между ними всегда будет оставаться определенная дистанция.

Симон видел уже достаточно, чтобы подготовить все что нужно и вернуться сюда ночью, не вызывая излишних подозрений. Однако возникло неожиданное осложнение, когда он предложил Джине продолжить купание, потом поужинать и вернуться, когда стемнеет. Солнце стояло еще высоко, когда Джина сказала:

— Я не смогу поужинать с вами. Если я не вернусь домой до темноты, донна Мария сойдет с ума и никогда уже не позволит мне встретиться с вами, даже если попросит дядя Алессандро.

— Возможно, вы правы, — признал он. — Я понимаю, что вам не хочется вместе со мной играть в вампиров. Одевайтесь, чтобы не дать тетушке повода для скандала.

По дороге домой она в основном молчала, только спросила:

— Что мне рассказать им о вас?

— Все, что я рассказал вам за обедом, если хотите. Но, разумеется, не о нашем плане проникновения в склеп.

— Ну а о ваших намерениях?

— Лучше скажите, что вам не удалось их раскрыть. Мол, я дал понять, что что-то задумал, но отказался беседовать на эту тему. Ну и можете еще им сказать, что вы могли бы меня обезвредить, будь у вас больше времени, чтобы заняться мной, и что для этого вы условились встретиться со мной завтра. Тогда, можете быть уверены, не только позволят, а еще будут вас уговаривать.

«Бугатти» остановился перед неприветливыми воротами. Симон обошел машину, подал ей руку, помогая выйти, и продолжал держать, когда надобность в помощи уже отпала.

— Значит, до утра, — сказала она, и напряженный взгляд черных глаз неотрывно замер на его лице, как будто пытаясь запомнить навсегда.

Но когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, чуть отшатнулась, быстро вырвала руку и заторопилась к калитке, хотя и обернулась, чтобы, прежде чем исчезнуть, наградить его еще одной обворожительной улыбкой.

Святой подумал, что завоевание Джины Дестамио может быть похоже на переход через Альпы по козьим тропам на велосипеде с шестиугольными колесами.

Ее образ не оставлял его, несмотря на напряженное обдумывание предстоящих действий, все время, ушедшее на аперитив и ужин, и отошел на второй план только в ту минуту, когда он решил, что кладбище уже достаточно опустело и можно безопасно нарушить его вечный покой. Миновав кладбищенские ворота и свернув в сторону, он остановил автомобиль и тихонько двинулся пешком. Луна, которая так помогла ему прошлой ночью, появилась снова, гораздо более яркая, чем ему бы хотелось, но зато затруднявшая возможность укрыться для любого нападавшего. Однако вокруг в самом полном смысле слова не было ни единой живой души, а единственным звуком — нерешительный шелест листьев.

Кованые ворота были закрыты и распахнулись с легким скрежетом. Идя к мавзолею Дестамио, Симон инстинктивно держался подальше от могил и надгробных камней, но эта элементарная предосторожность казалась такой же излишней, как и короткие взгляды через плечо во время перерывов в манипуляциях с замком, охранявшим тайну склепа. Под его умелыми руками тот сдался за какие-нибудь три минуты, и Симон, осторожно оглянувшись в последний раз, вошел внутрь, оказавшись в проходах между рядами выстроившихся каменных саркофагов; здесь ему пришлось достать фонарик, чтобы заняться изучением надписей.

И в тот же момент он почувствовал сильную боль в затылке и рухнул в сверкающую тьму.

Далекие ритмичные удары, как будто из глубин земли, все нарастали. Прошло немало времени, прежде чем Симон осознал, что грохочет его собственная голова, и каждый удар сопровождался новой волной ужасной боли. Возвращавшееся сознание еще усилило боль, и только собрав все силы, он смог овладеть собой в достаточной степени, чтобы быть способным что-то воспринимать.

Лицо его упиралось во что-то мохнатое и пыльное, пахнущее козлом, а когда он попробовал изменить позу, понял, что руки связаны за спиной. Понадобилось новое усилие воли, чтобы заставить себя лежать спокойно, пока не вернутся силы и медленно разойдется паутина, спеленавшая мозг.

Было до обидного ясно, что его огрели по голове, как типичного частного детектива в заурядной бульварной книжонке; и хуже всего была мысль, что, раз это случилось, значит, кто-то разгадал его намерения. Ему почему-то казалось, что давно прошел тот этап, когда кто угодно мог напасть на него сзади, тем более если он был так настороже, как на этот раз. И теперь ему пришла запоздалая мысль, что, обрадовавшись успешному проникновению в склеп, он и думать забыл, что кто-то мог пробраться туда до него и закрыть потом дверь снаружи. Достаточно было взобраться на ряд гробов и терпеливо подождать, пока он пройдет внизу.

Теперь встал другой вопрос: каким образом засада могла быть запланирована с такой уверенностью насчет его возможного появления?

Поблизости открылись двери, и раздались тяжелые шаги по плиткам пола, потом эти шаги затихли около него.

— Аль, — рискнул начать Святой, — если ты так хотел меня увидеть, то почему просто не прислал приглашение?

Знакомое хриплое бурчание подтвердило его догадку. Стоило немалых усилий подняться, поскольку каждое движение вызывало грохот молотков, бьющих по черепу; наконец, он сумел повернуться так, что лицо не касалось грязной подстилки. То, что предстало перед его глазами, явно не стоило таких мук. Он находился в небольшом помещении с побеленными стенами, освещенном голой лампочкой, с дверьми и окном, закрытым короткой заляпанной занавеской. Там не было никакой мебели, кроме раскладушки, на которой он лежал. Большую часть этой унылой обстановки заслоняла фигура Аля Дестамио, нависавшая над ним как тяжеловесный символ угрозы.

— Не трать время на шутки, — рявкнул тот. — Давай говори, что мне нужно, тогда, может, и сохранишь свою шкуру.

Симон сумел сесть, опираясь о стену, и только тонкая струйка пота на его лбу говорила, чего ему это стоило. Дестамио же увидел только вызывающую усмешку, и ярость сдавила его горло.

— Ты будешь говорить или дурака валять?

— Поговорить я люблю, — спокойно ответил Симон. — Никому никогда не приходилось тянуть меня за язык. О чем ты хочешь поговорить, Аль? Или я должен поблагодарить тебя за тот способ, которым ты меня сюда заполучил? Да, много лет прошло с тех пор, как я в последний раз так попался. Но то, что твоего парня заперли внутри склепа, было ловко придумано. Это стоит запомнить.

— Тебе еще повезет, если выживешь, а не то что вообще что-то будешь помнить.

— Ну что же, мне всегда везло, Аль. Разумеется, не так, как тебе. — Его слова были прерваны, когда Дестамио размахнулся рукой величиной с лопату и огрел Святого так, что тот свалился на бок с рассеченной перстнем щекой.

— Без шуток, Святой, я тебе уже говорил. Сиди тихо, отвечай как следует и не зли меня.

Симон потряс головой, пытаясь избавиться от шума в голове, вызванного новым ударом.

— У меня была прекрасная идея, Аль, — сказал он как можно спокойнее, хотя ледяная стужа его голубых глаз испугала бы любого менее чувствительного, чем стоящий перед ним мафиози. — Ты просто гениально сообразил, что прежде всего я проверю твой семейный склеп. Или это Джина тебе сказала?

— Она знала?!

Святой был готов откусить себе язык. Теперь, если Джина не выдала его, он предал ее. Оказалось, что с головой у него хуже, чем казалось.

— Не в том дело, — пробовал он исправить ошибку. — Мне просто интересно, ты сам додумался или она помогла? Уж больно она старалась меня расколоть целый день. Но я ей не говорил, не настолько я глуп, чтобы не сообразить, к чему все это.

С непроницаемым лицом Дестамио всматривался в Симона:

— Я хочу знать гораздо больше того, что ты ей сказал. Что ты хотел рассказать полиции, когда меня пугал, ожидая, что я захочу тебя убрать? И как собираешься сделать это теперь?

— Очень просто, — ответил Симон. — Все записано, положено в конверт и будет передано куда надо, если обладатель конверта не будет регулярно получать от меня вестей. Такие штуки практикуются издавна и все еще срабатывают. И не думай, что заставишь меня позвонить этому человеку и заявить, что все в порядке, потому что если я не воспользуюсь оговоренным кодом, там поймут, что кто-то держит меня на мушке.

— Я думаю, ты блефуешь, — ледяным тоном сказал Дестамио. — Но это не имеет значения. Прежде чем сдохнуть, ты скажешь мне, у кого конверт и какой код.

— Ты так думаешь?

Дестамио несколько секунд выдерживал неподвижный, спокойный взгляд Святого, потом откуда-то, из района его пупка вырвался хриплый хохот, как глухой отзвук землетрясения, раздвинув щель его безгубого рта.

— Не делай вид, что ты крутой. Я видел много таких, уделанных разными способами, и мало кто из них не проболтался. Но сегодня этого уже не нужно. У нас есть научные методы развязывать языки, и мы сразу будем знать, говоришь ли ты правду. Поэтому я не собираюсь тебе ничего обещать, как раньше. Просто сделаем укол, а когда ты все выложишь, сам пристрелю тебя. — Он подошел к дверям и позвал: — Энтра, дотторе [11].

Симон Темплер почувствовал, как замирает его сердце, и не только в переносном смысле. Аль Дестамио явно не шутил. Даже Святой со всей своей отвагой и выдержкой не мог бы противостоять химическим средствам. С улыбкой идиота говорил бы правду и только правду, и тогда помоги ему Господь.

Вошедший мужчина был коренастым и полным, он ничуть не походил на Дестамио. Ему даже не нужен был опознавательный знак в виде черной врачебной сумки, которую он держал в руках.

— Кто пациент? — спросил он, как будто придя домой с визитом.

— Это я, если хотите прописать мне что-нибудь от головной боли, то лучше всего стакан виски со льдом, — сказал Симон.

Не реагируя, доктор открывал свою сумку.

— У вас нет противопоказаний? — спросил он равнодушным голосом специалиста. — Случается, пентотал натрия дает побочные эффекты, как, впрочем, и скополамин. Иногда трудно определить, что из них лучше.

— У меня аллергия на шарлатанов, — отрезал Святой. — Но не хочу быть невежливым. Возможно, вы авторитет среди коновалов.

— Афреттате, дотторе [12], — подгонял Дестамио.

Но доктор был невозмутим. Он неторопливо вынул ампулу с прозрачной жидкостью и шприц, наполнил его и, подняв вверх, привычным жестом выдавил излишек жидкости, чтобы убрать пузырьки воздуха. Это явно было излишней предосторожностью, если учесть обещанную Дестамио программу, сулившую лучшие результаты, чем случайная закупорка.

Святой напряг кулаки, пробуя, как они связаны. Оказалось, они спутаны тонкой веревкой, ветхой от времени, эластичной и поддающейся растяжению, что он мог использовать, но чтобы это сделать, надо было придать плечам определенное положение, хорошо известное каскадерам для поддержания максимального равновесия, и мобилизовать все силы его необыкновенных мышц. Знал, что в конце концов сумеет освободиться, но предстоит несколько трудных минут. Ног ему не связали, и, пока врач приближался, Симон собрал все силы и прицелился, приготовившись нанести безжалостный удар, который, если бы удался, несомненно, вызвал бы перерыв в процедуре допроса. Любыми средствами, не останавливаясь ни перед чем, ему нужно было выиграть драгоценное время. Оно чудесным образом было даровано ему человеком, который был похож на кого угодно, только не на посланца провидения и который в эту самую минуту широко распахнул двери и протарахтел что-то Дестамио на местном наречии. Симон не разобрал ни слова, но на того, к кому обращались, сообщение подействовало немедленно. Дестамио повернулся и, чертыхнувшись, торопливо направился своей утиной походкой к дверям.

— Подождите, пока я вернусь, — бросил он через плечо, выходя.

Симон пригляделся к доктору, который осторожно положил шприц в сумку и подошел к окну. Отодвинул грязную штору, распахнул окно, и Симон без помех смог увидеть ночное небо. Отсутствие решеток было почти символичным; Симон почувствовал внезапный прилив надежды. За его спиной мышцы рук торопливо, но аккуратно напрягались, натягивая веревки, делая все возможное, чтобы использовать посланный небесами шанс на спасение, избегая одновременно резких движений, которые могли бы его выдать.

— Что там случилось такое необычное, дотторе, — спросил он, не столько ожидая ответа, сколько стараясь заглушить звуки своих упражнений.

— Это дон Паскуале, — сказал доктор, стоя к Симону спиной и продолжая дышать свежим воздухом. — Он очень стар и очень болен, и кроме меня здесь еще два медика, только чтобы еще раз доказать, что наука может облегчить старость, но никогда ее не излечит.

— Простите мне мое невежество, но кто такой дон Паскуале? И почему столько возни с его особой?

Доктор обернулся и с интересом взглянул на него.

— Ваше невежество действительно удивительно для человека, который обладает информацией, крайне нужной мафии. Дон Паскуале стоит во главе организации, а когда он умрет, придется выбирать нового вождя. Вот почему все остальные «доны» тоже тут.

— Грифы слетаются… — Симон старался не показать того усилия, с которым напрягались и расслаблялись его мышцы. — Мне кажется, мой толстый приятель дон Алессандро хотел бы занять это место.

— Сомневаюсь, что его изберут. Слишком долго он не был на родине. Здесь на юге мы держимся замкнуто и несколько подозрительны в отношении всего заграничного.

— Что, кажется, никогда не мешало вашему экспорту эмиссаров мафии в менее замкнутые страны, вроде Соединенных Штатов. Думаю, ваша организация успешно соединяет свои бандитские схватки с международным опытом.

Доктор равнодушно пожал плечами. Или он был слишком сдержан, чтобы дать втянуть себя в дальнейшую дискуссию, или просто не интересовался, для чего Симон оказался здесь. По-прежнему смотрел на Симона так равнодушно, как будто разглядывал анатомический атлас, и Святой отчаянно напрягал свою изобретательность, чтобы придумать какой-то иной способ отвлечь внимание от все еще продолжавшихся упражнений.

Потом оба обернулись на звук открывшихся дверей. В них показался тот же посланец, который отозвал Дестамио.

— Ты, — обратился он к Симону на нормальном итальянском языке, — пошли со мной.

— Синьор Дестамио хочет, чтобы он был здесь, потому что ему надо лечиться, — возразил доктор без всякого выражения.

— Это придется отложить, — сказал мужчина коротко и грубо. — За ним посылает дон Паскуале.

После такого разъяснения доктор тут же утратил интерес и занялся укладкой сумки, пока посланец поднимал Симона с кровати, помогая ему встать на ноги. Они прошли затхлым коридором, по нескольким каменным ступеням поднялись в огромную кухню, потом через еще один короткий коридор и еще одни двери вошли в обширный зал в стиле барокко с роскошными коврами, картинами, коллекцией оружия и великолепными резными деревянными панелями. Тут Симон понял, что каморка, в которой он пришел в себя, была только жалким чуланом в подвале дома, который вполне заслуживал название «палаццо».

Тут было полно мужчин в черных облегающих костюмах, оттопыривавшихся под мышками, на всех лицах застыло выражение врожденной враждебности, Не нужно было других доказательств, что он проник в самое сердце вражеского лагеря, хотя и не совсем тем способом, каким хотел.

Посланец подтолкнул его к парадной лестнице, которая начиналась из центра зала. По ней поднялись на галерею, откуда Симона направили через полуоткрытые двери в прихожую. За ней находились запертые двери, очень импозантные, в которые посланец деликатно постучал. Изнутри не последовало никакого ответа, но он, казалось, его и не ожидал, раз тихонько нажал на ручку и открыл дверь. Сам он остался снаружи, а Симон от его толчка оказался внутри комнаты.

Это была спальня, своими пропорциями соответствующая ранее виденным комнатам, со стенами, покрытыми темно-красным бархатом, заставленная крупной и уродливой мебелью, почерневшей от старости.

Окна, тщательно запертые от нездоровых ночных миазмов, так же эффектно задерживали полузатхлые, полулекарственные запахи больничной палаты. Возле кровати с широким балдахином стоял эмалированный металлический столик, заставленный пузырьками аптечного вида и прочими лекарствами, около которого крутились двое мужчин того же бесспорно профессионального вида, что и медик, посетивший Симона, один худой и седой, другой низенький, с испанской бородкой.

Остальные мужчины, собравшиеся возле постели, были пожилыми и создавали особую атмосферу личного авторитета, несмотря на подобострастие, выказываемое центральной фигуре всей композиции. Их было четверо, все за пятьдесят. Пожалуй, старшим был Дестамио. Толстый мужчина с гладкой кожей, в очках, мог сойти за шефа предприятия международного масштаба, у другого был жесткий взгляд и фигура боксера, а густые усы придавали ему псевдоармейский вид. Самый молодой, нервный, судя по первому впечатлению, был почти так же высок и тонок в талии, как Святой, но с носом гигантских размеров, которому мог бы позавидовать андорский кондор. Убедившись посредством зеркала, что ему никак не удастся уменьшить свой орган обоняния, хозяин носил его с вызовом, который привел бы в восторг Сирано де Бержерака.

Это было ближайшее окружение — вассалы, собравшиеся вокруг смертного ложа своего короля, чтобы отдать ему долг и решить вопрос о наследнике. Они обернулись, чтобы взглянуть на Святого, одним резким движением, как связанные ниточками марионетки, оставляя свободным подход к ложу.

В свои лучшие годы лежавший там человек, судя по крепости его сложения, был великаном. Но какая-то страшная болезнь ухватила его своими костлявыми руками, уничтожая клетку за клеткой, приковав его к ложу, на котором он вскоре должен был умереть. Уже были видны признаки приближавшейся неизбежной смерти. Кожа, когда-то обтягивавшая мышцы, теперь свисала на шее вялыми складками. Под ввалившимися глазами появились черные пятна, а седые волосы, редкие и безжизненные, упали на клочковатые брови. Но тяжелая болезнь не лишила его привычки приказывать. Глаза его сияли огнем безумия или мученичества, в голосе, хотя и ослабшем, звучали тона оперного баса:

— Вэни куй[13].

Это была не просьба и даже не приказ, а только переданная словами уверенность в подчинении. В такой манере в прошлом должны были обращаться к народу абсолютные монархи, владыки жизни и смерти своих подданных, и дон Паскуале был одним из последних наследников такого рода власти.

Но Симон помнил, что это было не достойное уважения королевство, а безжалостное тайное общество, не считавшее отвратительным ни одно преступление, если оно приносило достаточную прибыль. Он счел королевско-церковную атмосферу этого сборища совершенно неуместной. Губы его искривила цинично-издевательская усмешка.

— Чао, Паскуале, — весело бросил он, как коллега коллеге.

Тут же почувствовал, как окружавшие Паскуале вожди вздрогнули и застыли при таком оскорблении величества, но человек, подпертый подушками, казалось, вообще не обратил на это внимания, возможно, потому, что не поверил своим ушам, или потому, что для его верховной власти это имело не большее значение, чем ковыряй он в носу.

— Значит, это тебя называют Святым. Когда-то давно ты уже доставил нам неприятности. Алессандро, что Святой натворил на этот раз?

— Он собирается наделать мне неприятностей. Наступает мне на пятки, шпионит за мной, проник в мою семью, выспрашивал, пытался меня шантажировать. Нужно допытаться, что ему известно и кому это известно еще, а потом убрать.

— Ладно, но зачем ты притащил его сюда?

— Я думал, это самое надежное место, а кроме того, я не хотел отлучаться отсюда в такую минуту…

— Какой информацией мог обладать Святой, чтобы шантажировать Алессандро? — Вмешался новый голос, и Дестамио даже подпрыгнул при его звуке. Принадлежал он мужчине с величественным носом, в котором Симон инстинктивно определил наиболее активного члена Совета.

— Ничего, Сирано, ничего особенного, — голос Дестамио звучал еще более хрипло, чем обычно. — Но я хочу знать, с чего вдруг он вообразил, что может доставить мне неприятности и с кем он работает, чтобы покончить со всем этим.

— Если он не представляет опасности, то чего ты боишься, Алессандро? — безжалостно настаивал он. — Чем здесь тогда заниматься?

— Баста, — прервал хозяин, прежде чем Дестамио нашел слова. — Можете подождать с вашими склоками, пока я умру. А до того я решаю.

Его губы едва шевелились, а на бледном лице не было никаких следов оживления или волнения. Только глаза, невероятно живые, снова смотрели на Святого с почти физически ощутимой сосредоточенностью.

— Я давно хотел посмотреть на тебя, Симон Темплер, — продолжал он на классическом итальянском, который, очевидно, служил компенсацией разницы диалектов, которые были свойственны большинству присутствующих и которые делали сицилийца таким же непонятным для жителя Калабрии, как и для любого иностранца. — Никто из тех, кто бросал вызов мафии, не оставался в живых так долго, как ты. И вот ты снова стоишь на нашем пути. Но я не уверен, неизбежно ли тебе быть нашим врагом. Опираясь на нашу мощь, ты мог бы стать гораздо богаче, чем сейчас. С твоей ловкостью и отвагой мы могли бы стать еще сильнее.

— Значит ли это, — медленно спросил Симон, — что после всего, что было, ты предложил бы мне шанс присоединиться к вам?

— Это возможно, — сказал дон Паскуале. — Такие вещи случались. Даже великие народы, бывшие смертельными врагами, становились союзниками.

Святой на миг задумался, прикидывая, какую пользу он мог бы извлечь из такого фантастического предложения и как долго он мог бы вести такую игру. Перед его мысленным взором пронеслось множество различных возможностей.

Но впервые в жизни непроницаемость его лица не стала преградой для неотрывного испытующего взгляда.

— Но нет, — дон Паскуале заговорил раньше, чем Святой смог сформулировать ответ, — ты думаешь только о том, как бы это использовать, чтобы выбраться из ситуации, в которой ты оказался. Вот почему мне нужно было тебя увидеть, самому услышать твой ответ. Аудиенция окончена.

Дестамио толкнул Святого так, что тот налетел на бандита, ждавшего за дверью, и рявкнул:

— Забери его обратно и запри как следует!

Массивные двери захлопнулись; эскортировавший Симона бандит схватил его за локоть и силой потащил через прихожую, галерею и по великолепной лестнице так грубо, что Святому пришлось напрячь все силы, чтобы сохранить равновесие и не слететь по ступеням вниз головой.

Последний удар коленом швырнул его в ту же камеру. Двери захлопнулись, и ключ заскрежетал в замке. Теперь, оставшись в одиночестве, Святой мог приложить все силы, чтобы избавиться от пут. Меньше чем через три минуты одна рука его уже была свободна, а с другой он свивал остаток веревки. Еще не сбросив ее на пол, он одним прыжком оказался у окна.

До того он понятия не имел, как долго был без сознания после удара по голове в мавзолее, а связанные руки не позволяли взглянуть на часы. Но сейчас, когда лампочка осталась за спиной, он увидел, что небо уже посерело от первых признаков рассвета. И этих жалких проблесков оказалось достаточно, чтобы стало ясно, почему его похитители оставили открытым окно без решетки.

Палаццо прилепилось к самому краю пропасти. Окно, из которого он выглядывал, находилось в гладкой стене без какого бы то ни было отверстия на пятнадцать футов в одну и другую сторону. Внизу стена сливалась с вертикальной скалой, служившей фундаментом. Еще ниже скала отвесно падала в непроницаемую тьму.

Пиджак Святого исчез, и карманы брюк были опустошены полностью, кроме горсти мелочи, оставленной словно в насмешку. Он взял пятилировую монету и, просунув в окно руку, бросил ее в пропасть. Как ни напрягал слух, звук удара, однако, не долетел. Что бы там внизу ни было, до него было очень далеко.

Двери шансов не оставляли. Они были сделаны солидно, из толстых досок, соединенных в шип и окованных железом; с замком, вероятно, можно было поупражняться соответствующими инструментами, но ни при себе, ни в пустой камере не было ничего, чем можно было бы воспользоваться. Окно же могло оказаться разновидностью русской рулетки с пятью вместо одного патронами в барабане, тем не менее это был единственный возможный путь к спасению. А оставаться — означало верную смерть.

Не теряя времени, Симон содрал с кровати покрывало и начал рвать его на узкие полосы. Связанные вместе с веревкой, снятой с запястий, они давали около тридцати футов длины, правда, сомнительной прочности. Он, как и все, часто читал об этом способе, но не имел случая в нем практиковаться. Испытать импровизированный канат не было другой возможности, кроме как тянуть изо всех сил; при этом никаких дефектов вроде бы не обнаружилось. Не прошло и десяти минут, как один конец веревки был уже привязан к раме кровати, а та уперта в стену под окном так, чтобы этот импровизированный спасательный канат свешивался как можно ниже. Симон сел на подоконник, свесив ноги в бездну, и насколько возможно оценил ситуацию. Хоть детали пропасти внизу еще были скрыты утренней мглой, небо начинало быстро светлеть, все подробнее проясняя детали топографии местности.

Скала, на которой возвышалось здание, была частью одного из склонов узкой долины, вдоль которой растянулось небольшое селение с высоким шпилем церкви, возвышающимся над белесыми домами. За местечком снова вздымались холмы, а вдали — даже высокие горы, закрывавшие небо. С левой стороны сквозь рассеивавшийся туман можно было различить тонкую нитку дороги, взбиравшейся по противоположному склону; справа, как казалось отсюда, дорога спускалась вниз. Удерживаясь одной рукой и высунувшись как можно дальше, он был вознагражден видом солнца, отражавшегося вдали в воде. Значит, дорога справа вела к морю и должна была стать путем его бегства. Он не имел понятия, где находится, но знал, что внутренние районы Сицилии почти полностью занимают горные цепи, а все главные дороги тянутся вдоль побережья этого треугольного острова, соединяя крупные города, лежащие у моря.

За дверьми снова раздались шаги и послышался металлический скрежет ключа в замке. Если он вообще собирался отсюда сматываться, оставался, пожалуй, последний шанс.

Он развернулся, соскользнул с подоконника и повис, удерживаясь только кончиками пальцев. Потом ухватил одной рукой самодельный канат и постепенно перенес на него вес тела, проверяя прочность. Старый брезент растянулся, но не разорвался; теперь главным желанием Симона стало как можно скорее расстаться со своим канатом, поэтому, спускаясь со скоростью циркового акробата, он старался избегать рывков, которые могли бы превысить предел прочности сомнительного спасательного средства.

Он был на середине спуска, когда в окне над ним показались вытаращенные глаза, и еще на два ярда ниже, когда потрясение оформилось в слова:

— Че коза фаи?[14]

Учитывая, что человек, задавший подобный вопрос, в этих обстоятельствах не мог всерьез ожидать ответа, Симон вопрос проигнорировал и стал еще больше внимания уделять своим гимнастическим упражнениям. Он смотрел вниз, когда человек наверху вынул револьвер, и узнал об этом, только услышав грохот выстрела и визг пули, срикошетившей от стены возле головы. Нужны были железные нервы и стальное самообладание, чтобы не нарушить ровного ритма спуска, но Симон был больше обеспокоен прочностью каната, чем квалификацией стрелка наверху.

Потом он услышал голос Аля Дестамио, громко препиравшегося со стрелком. Ему показалось, что Аль не желает дальнейшей стрельбы, но причины этого не могли его слишком обрадовать. Пока они спорили, Симон съехал еще ниже и повис на конце каната. Судорожно сжимая его в руках, он взглянул вниз и увидел, что его ноги еще на целый метр не достигают основания стены, фундамент которой начинался в полуметре от края скалы. Ниже этого края стена круто падала вниз под углом градусов в восемьдесят, и высота этого обрыва была достаточна, чтобы раскрыть парашют, об отсутствии которого Симон в этот миг горько пожалел. Тем более что спор в окне над ним очевидно разрешился компромиссом, поскольку кто-то начал отчаянно трясти и дергать его единственную опору. Ничего не оставалось, как рискнуть еще раз. Он разжал руки и прыгнул…

Приземлился мягко, на пальцы, согнув колени, чтобы погасить инерцию. Обломки и мусор скатились в обрыв, но скала оказалась достаточно прочной. Он чуть отдохнул, прижавшись к гладкой стене здания и завидуя осьминогам с присосками на щупальцах.

На расстоянии двадцати шагов справа от него был поворот за угол. Добравшись туда, он мог определить свои дальнейшие шаги в зависимости от того, какие там откроются возможности. Далее его план не распространялся, и, как оказалось, не зря. Один из охранников, видимо, уже находившийся снаружи, услышав выстрелы, высунулся из-за того угла, к которому направлялся своим опасным маршрутом Симон.

— Буон джорно [15], — сказал Святой с максимальной убедительностью. — Скажите, я здесь пройду в ванную?

Реакция была столь же ясной и недвусмысленной, как трюк с замедленной съемкой в немых фильмах. Отвисшая челюсть охранника превратила его удивленный рот в подобие вытянутого «о», демонстрируя интересную коллекцию золотых зубов вперемежку с почерневшими корнями их менее привлекательных соседей, которым еще не подошла очередь укрыться золотом.

— Че коза фаи?

— Эббене[16], — ответил он, осторожно опускаясь на одно колено, другую ногу он опустил в обрыв, нащупывая опору. — Знаете, были жалобы на фундамент этого замка. Нельзя, чтобы конец дона Паскуале наступил раньше времени от того, что комната, в которой он лежит больной, обвалилась под ним. Поэтому меня вызвали для проверки состояния кладки. Мы подозреваем грунтовые воды. Вы считаете это правдоподобным?

Мнение его слушателя, который в тупом оцепенении стоял как загипнотизированный, пока Святой до подбородка не исчез под скальным выступом, так и осталось неизвестным, потому что тот отлетел назад и вместо него появился человек, стрелявший из окна наверху.

— Назад! — закричал он с идиотской самоуверенностью, одновременно пытаясь прицелиться.

— Очень жаль, но мой профсоюз разрешает мне только спускаться вниз. Если вы хотите, чтобы я поднимался, придется вам обеспечить лифт.

Этот рассудительный ответ не остудил запала стрелка, но у того возникли дополнительные трудности, вытекавшие из возникшего положения. Пропасть начиналась прямо у его ног, а цоколь здания с правой стороны почти смыкался с ее краем. Будь это с противоположной стороны или будь он левшой, не было бы ничего проще, как высунуть голову и руку с револьвером за угол дома и стрелять. Но, привыкнув пользоваться правой рукой, он не мог как следует прицелиться, так как не было места, чтобы сделать шаг за угол, просто было некуда поставить ногу. Он пробовал несколько раз пальнуть без опоры, выгнув наружу руку в запястье, но, разумеется, промазал, а отдача едва не лишила его неустойчивого равновесия на краю пропасти. Тогда Симон бросился по вертикальной стене с неожиданной ловкостью, сделавшей бы честь и покорителям Эвереста. Он в свое время немного занимался скалолазанием, так же как и любым другим необходимым видом спорта, но никогда не считал себя настоящим альпинистом. Высокооктановый адреналин был единственным горючим, двигавшим Святым, распластавшимся как паук на почти отвесной стене. Пальцами ног он нащупывал неровности, дающие хоть малейшую возможность для упора, пальцами рук цеплялся за выбоины и трещины, которые в этом неуступчивом камне могли образовать только столетия воздействия атмосферных осадков.

После нескончаемо долгого спуска что-то вдруг задело его по плечам и оказалось кривой суковатой ветвью. Сделав резкий поворот, он ухватился за нее, спрыгнул на землю и помчался между деревьями.

Далеко вверху раздался звук стартера, перешедший в рев автомобильного мотора. Кто-то понял, что легче отрезать его от конечной цели, чем пытаться достать из начальной точки.

Он бежал.

Полоса открытого поля разделяла лес и сады, и, когда он пересекал ее, сзади что-то загрохотало, что-то просвистело высоко над ним и врезалось в землю. Он воспринял это спокойно, потому что понимал, что на таком расстоянии пистолет был не более опасен, чем удачно брошенный камень. Гораздо серьезнее была другая угроза. Он вдруг услышал вой перегруженного мотора, и огромный черный лимузин, удивительно напоминавший фильмы из эпохи сухого закона в Америке, с грохотом вылетел на дорогу, бежавшую мимо дома вниз и свернул к городку. Судя по безумной скорости спуска и лихости прохождения поворотов в клубах пыли по самому краю обрыва, намерение его седоков было весьма решительным. Хотя скальная эскапада закончилась благополучно, путь ему все равно мог быть отрезан… Святой ускорил шаг и почти съезжал по склону, перескакивая каменные изгороди, противопоставляя свою скорость и силу длинной окружной дороге, по которой приходилось двигаться автомобилю. Оказавшись под защитой деревьев, резко свернул вправо, и эта перемена курса сделала его невидимым для наблюдавших с вершины. Лимузин тоже скрылся за деревьями, но Симон мог следить за его продвижением по вою переключаемых передач и протестующему визгу шин на поворотах. Фактором раздражающей неопределенности была неясность, в каком месте пересечется его путь с дорогой.

Боль от удара по затылку давно уже прошла или была вытеснена более актуальными переживаниями. Перед ним выросла новая изгородь, которую он преодолел, как бегун с барьерами, и только в воздухе обнаружил, что за ней был шестифутовый склон, спускавшийся к дороге. Сделав невероятный кульбит, сумел кое-как подняться на нога, одновременно заметив среди оливковых зарослей крышу черного лимузина в каких-нибудь ста ярдах выше по склону. Только крутой поворот почти на 360 градусов, который как раз преодолевал автомобиль, помешал пассажирам его заметить.

Учитывая скорость приближения автомобиля, эта удача позволила выиграть еще несколько секунд. Симон двумя огромными прыжками перескочил дорогу и нырнул вниз головой через ограду на противоположной стороне. Приземлился на руки и, совершив еще один кульбит, прижался к земле.

В тот же миг автомобиль провизжал шинами на повороте, резко затормозил и остановился чуть ли не на том месте, где Святой пересек дорогу, настолько близко к нему, что камни из-под колес застучали по изгороди, а пыль повисла над головой Симона.

Опоздай он на долю секунды, его схватили бы на дороге; продлись его головоломный спуск еще десять секунд, и его бы взяли в садах, прочесыванием которых занялись мафиози.

Осторожно приподнявшись, Святой увидел неподалеку мокрую от пота спину самого Аля Дестамио, выкрикивавшего приказы своей рассыпавшейся в цепь банде. Вся их активность была направлена вверх от дороги, видимо, из-за твердой уверенности, что опередить их он никак не мог. Соблазн ударить с тыла был слишком велик, но Святой вынужден был признать, что в данном случае доводы здравого рассудка должны взять верх над соблазнительным удовольствием эффектной операции. Он отвернулся, с сожалением вспоминая времена своей юности, когда он, несомненно, поступил бы иначе, и тихо пустился вниз по винограднику, в котором очутился.

Позволил себе короткий отдых, пока преследователи впустую прочесывали склоны, на которых, как они полагали, он был отрезан. Учитывая такую их уверенность, понадобилось бы не менее часа, чтобы убедиться, что Святой сумел ускользнуть, а не притаился где-нибудь в укромном месте. Потом предстояло передать эту новость в замок, чтобы расширить район поисков. Началась бы масштабная акция с участием всех членов мафии и сочувствующих им, то есть большинства населения острова. Все были бы против него; Симон отдавал себе в этом отчет. Эти мысли все сильнее досаждали ему, пока он ускорял шаг. Не дать поймать себя в сети мафии может оказаться самой трудной задачей в его карьере, но если ему удастся унести ноги, то он справится и со всем остальным. Безымянный городок, лежавший перед ним, уже пробудился к жизни, и, как все живое на юге, лихорадочно засуетился в часы утренней прохлады, чтобы потом со вкусом вздремнуть в часы полуденного зноя. С главной площади открывался роскошный вид не только на палаццо, на нависшую над долиной скалу, но и на дорогу, которая пересекала долину и уходила в сторону невидимого моря. Он знал, что дорога была путем не к спасению, а только к смерти. Хотя дорога и производила впечатление пустынной, именно ее стерегли бы прежде всего и именно там поджидали его ловушки. Членов мафии могли не слишком интересовать дела Дестамио, но они были оскорблены сопротивлением, которое с таким упорством оказывал Симон, поэтому все их возможности, охватывавшие окрестности, явно будут мобилизованы с единственной целью — поймать беглеца. И прежде всего они перережут дороги.

На другой стороне площади, перед единственным в городке отелем, группа непроспавшихся туристов загружала свой багаж и детвору в несколько автомобилей. Два семейства румяных баварцев в непременных кожаных шортах и с пивными животами, очевидно путешествующих вместе в одинаковых горбатых «фольксвагенах», француз средних лет в невзрачном «пежо» с эффектной красоткой, никоим образом не походившей на его жену, огромный «комби», слишком длинные крылья которого и задние фары величиной с крышки от мусорных баков выдавали его заокеанское происхождение еще до того, как можно было различить на заляпанном номере черно-красную эмблему американских вооруженных сил в Европе. Крикливая псевдогавайская сорочка, как кофта беременной спадавшая на потертые джинсы, плотно обтягивавшие зад их владельца, несколько смягчала впечатление от воинственно выпяченной челюсти и жесткого взгляда, которые всегда отличали армейского сержанта, что в военное, что в мирное время.

Надежда шевельнулась в сердце Симона. Не то чтобы фортуна ломилась в его двери, но с учетом такой встречи он, можно сказать, услышал ее робкий стук. Подождав, пока последний чемодан был засунут в кузов машины, величиной с грузовик, и последний визжащий отпрыск пойман и усажен, он подошел в тот момент, когда водитель сел и запустил мотор.

— Я терпеть не могу навязываться, — сказал он с чисто американской смесью непринужденности и повелительного тона, — но не могли бы вы подбросить меня на несколько миль вдоль долины? Мне пришлось оставить свою машину в мастерской, и она будет готова только вечером.

Пока сержант в силу укоренившейся среди всех сверхсрочников подозрительности колебался, его жена подвинулась, освободив место на переднем сиденье.

— Разумеется, — сказала она, приняв решение за мужа, как все порядочные американские жены. — Нет проблем.

Святой сел, и они тронулись. Симон представил себе, как Дестамио вместе с первой поисковой группой задумывается, не упустили ли они его, остановившись на полпути.

— Чем вы тут занимаетесь? — дружелюбно спросил сержант через некоторое время.

— Отдыхаю у родственников, — уклончиво ответил Святой, зная, что его черные волосы и смуглая кожа могли отчасти подтвердить наличие каких-то итальянских предков. — У них усадьба чуть дальше у дороги. Я здесь первый раз, моя семья эмигрировала, когда меня еще не было на свете.

— А сами вы откуда?

— Из Нью-Йорка.

Выбор не из лучших, но он хотел быть уверенным, что не споткнется на каких-нибудь топографических подробностях, и с координатами достаточно неопределенными, чтобы не попасться в ловушку типа вопроса: «А вы не знаете Джо Блоу?»

— А мы из Далласа, Техас. А сейчас в отпуске.

Все шло гладко, и любого бы одолел соблазн использовать эту удобную оказию так долго, как только удастся, но Святой дожил до своего возраста главным образом потому, что не был тем самым «любым». Очень скоро его преследователи в зону своих поисков включат и городок, найдут на площади какого-нибудь бродягу, который видел, как Симон садился в необычный автомобиль. В результате по телефону будут оповещены все собратья вдоль побережья, и, прежде чем они туда доберутся, дорога в обоих направлениях будет взята под контроль, и, где бы он не покинул машину, от погони не уйти. Заметив съезд в сторону, он сказал:

— Это здесь. Прошу, не надо сворачивать, там трудно развернуться. Премного благодарен.

— Ну что вы, нам было очень приятно помочь.

Симон вышел, помахав на прощание. Теперь, пока не задержат автомобиль и не допросят водителя, свора Дестамио будет отчасти сбита с пути — ведь человек, идущий пешком, может выбрать любое направление, и он не настолько глуп, чтобы, имея возможность обойти горы низом, полезть в такую жару наверх. Но именно это и собирался сделать Симон.

По своим предыдущим поездкам по Сицилии он знал, что в глубине большинства сбегавших к морю долин прячутся деревушки и даже городки. Хотя между ними было всего несколько миль по прямой, единственным способом попасть из одной в другую было спуститься к морю и потом снова карабкаться в гору, что в местном климате становилось весьма утомительным аттракционом. Поскольку Святой собирался совершить нечто неожиданное, он решил пойти через горы в соседнюю долину, рассчитывая, что оповещать тамошний филиал мафии будут в последнюю очередь. Но эксцентричность эта могла дорого ему обойтись, причем он получил возможность понять, почему, несмотря на привлекательность скал Этны, Сицилии не суждено было стать Меккой альпинистов. Чем выше он взбирался, тем сильнее старался заставить себя забыть не только о полученном ударе по голове, но и о том, что со вчерашнего незабываемого обеда ничего не ел и не пил. Когда сады и виноградники уступили место корявым кактусам на каменных выжженных склонах, самой мучительной стала даже не жара, а постоянно возникавшее в мыслях изобилие прохладительных напитков, что только усиливало муки жажды. Когда он добрался до вершины, то почувствовал, что его мозги медленно плавятся внутри черепа. Зато, если он верно выбрал направление, теперь он мог спускаться в долину, ведущую к морю с совсем другой стороны и совсем не в том районе, где искали его люди Дестамио.

Сквозь заливавший глаза пот он различил два высохших дерева на фоне раскаленного неба; взяв направление на них, с натугой взобрался на следующий голый гребень и получил возможность насладиться видом, оправдавшим пот и муки его предприятия.

В тенистом углублении между горами далеко внизу белели домики еще одной деревушки, а среди них уходила дорога в ущелье, которая явно вела к побережью. У него возникло ощущение, что появляются интересные возможности.

Спуск с горы только казался пустяком по сравнению с предыдущим восхождением. Учитывая, что завтрак Святого состоял исключительно из свежего воздуха и ленч, видимо, продолжит это меню, Симон почувствовал, что он усыхает от жажды, слабеет от голода, падает от усталости и вконец изжарился, но над этим он предпочел не задумываться. Напротив, новая надежда оживила его силы и помогла ему забыть об усталости. Тем не менее он трезво и объективно сознавал, что не может без конца держаться только на силе воли и запасах энергии. Нужно было найти что-нибудь для питья и хотя бы скромную еду. Миновав деревню, он бы быстро добрался до побережья, но в таком состоянии не смог бы противостоять мафиози, наткнувшись на них по дороге. Риск обратить на себя внимание, появившись в деревне, был бы компенсирован восстановлением бодрости духа и тела.

Как и все сицилийские деревни, она состояла из улицы шириной всего в несколько шагов. Проблемы уличного движения явно предстояло решать где-то в отдаленном будущем. Крутые закоулки, изгибаясь между домами, сбегались на площадь, которая, несомненно, называлась центральной. Симон решительно вступил на улочку, заваленную отбросами, и вдоль облупленных стен, увешанных увядшими цветами, добрался до той самой «пьяццы». Все окна, выходившие на площадь, были старательно закрыты ставнями, создавая бесконечно сонную атмосферу. Наработавшись с самого утра, обитатели деревни теперь свято блюли законы послеобеденной сиесты. Никто не подавал признаков жизни, кроме мух, крутившихся над захудалым псом, спавшим мертвым сном в какой-то тенистой нише.

На площади не было фонтана, но где-то поблизости должен же быть кран, колодец или, по крайней мере, пойла для скота. Симон держался в тени, пытаясь сообразить, когда откроется хоть какая-то лавка.

— Эй, Мак, хочешь побриться и освежиться?

Он чуть не подпрыгнул, услышав эти слова, произнесенные на беглом английском, правда с сильным акцентом, когда проходил мимо открытых дверей. Над ними виднелась неумело сделанная надпись: «Перуччерия». Занавеска из бус, типичное для Южной Европы примитивное, но эффективное средство защиты от мух, скрывала помещение от людских глаз, и Святой решил было, что двери оставлены открытыми для проветривания, а парикмахер храпит где-нибудь в глубине, но, видимо, мастер уже проснулся и из своего убежища следил, нет ли потенциального клиента в пределах досягаемости.

Симон остановился, проехался рукой по своей щетине и сделал вид, что раздумывает над сделанным предложением. В действительности пересчитывал мелочь в кармане, решая, может ли он это себе позволить. Бритье не только избавит его от вида несчастного беглеца, но и поправит настроение; там, разумеется, будет вода — сама эта мысль уже толкнула его внутрь, — и он мог бы получить множество сведений… чем черт не шутит, может быть, даже серьезных.

Доводы за и против он взвесил за долю секунды и не колеблясь сделал выбор.

— Ты меня убедил, братец, — сказал он, входя.

Его охватила приятная прохлада, всегда потрясающее явление внутри толстостенного каменного дома, своего рода микроклимат, придуманный задолго до изобретения механических кондиционеров. Ничего не видя в полутьме, дал провести себя к парикмахерскому креслу, усевшись в которое с наслаждением расслабился, пока на шею ему навязывали чистую салфетку. Потом, когда его взгляд привык к полумраку, заметил нечто, показавшееся ему вначале галлюцинацией. Белый ящик из пенопласта стоял под стеной, наполненный кусочками льда, из которого торчали горлышки четырех бутылок.

— Что это вы там держите во льду? — спросил он голосом, полным надежды.

— Немного пива, Мак. Так, несколько бутылок, вдруг кто захочет.

— На продажу?

— Разумеется.

— Я беру.

Парикмахер сделал четыре шага, чтобы дойти до ящика, в котором лед роскошно захрустел при извлечении бутылки, и четыре шага обратно. Симону, умиравшему от нетерпения и жажды, каждый шаг казался вечностью. Наконец с хлопком отлетела пробка, и он смог ухватить холодную и мокрую бутылку, показавшуюся ему прекраснее ценнейшей вазы эпохи Минь.

— Ваше здоровье, — сказал он и одним глотком осушил половину.

— Спасибо, — ответил парикмахер.

Симон сделал паузу перед следующим глотком, наслаждаясь первой реакцией, вызванной в его организме холодной и вкусной жидкостью.

— Нет ли у вас тут чего-нибудь перекусить? — спросил он. — Я считаю, что вкус пива улучшается с закуской.

— Есть хорошее салями, если вы его любите.

— Обожаю салями.

Парикмахер исчез за еще одной занавеской в глубине и вернулся через минуту с несколькими щедрыми ломтями на выщербленной тарелке. За это время Симон уже прикончил свою бутылку и выразительным жестом показал, что к колбасе потребуется еще одна.

— Что подало вам мысль обратиться ко мне по-английски? — с любопытством спросил он, открывая вторую бутылку.

— Судя по тому, как вы оглядывались, я решил, что вы никогда раньше не были здесь, — тихо сказал парикмахер, — и я обратил внимание, как вы пострижены, и как вы одеты, и как вы двигаетесь. У жителей разных стран совершенно разные выражение лиц, движения, походка. Переоденьте немца в итальянский костюм, он все равно не будет похож на итальянца. Я шестнадцать лет работал в Чикаго и навидался всякого.

Каким образом он оказался в Америке и почему вернулся в это сицилийское захолустье, Симон не знал и знать не хотел, но был уверен, что вскоре услышит все в мельчайших деталях. Пока он сам был еще в состоянии говорить, пока губы его еще не были скрыты пеной, Святой решил, что нужно хотя бы намекнуть, откуда он тут взялся.

— И только турист, говорящий по-английски, может в такой день, как сегодня, лезть сдуру от моря в горы, — сказал он, надеясь, что эта версия продержится хоть немного и создаст видимость, что он пришел совсем с другой стороны.

Мастер ловко смыл пыль с лица Святого и покрыл его нежным бальзамом пены.

— Полагаю, вы очень любите прогулки?

— Меня убедили отправиться в глубь острова, чтобы увидеть настоящую Сицилию, с которой не сталкиваются обычные туристы, — ответил Симон между двумя глотками из следующей бутылки. — К несчастью, я забыл о таких деталях, как рельеф и климат. И рад, что попал в ваш городок, но не могу сказать, что с удовольствием думаю о возвращении по той же дороге. Здесь можно поймать такси или кто-нибудь дает машину напрокат?

— Нет, ничего подобного, Мак, — Мастер занялся бритвой устрашающих размеров. — Два раза в день ходит автобус. Утром и вечером.

— Когда?

— Всегда в шесть. Не ошибетесь.

Далекий от шутливого настроения парикмахер казался еще более унылым перед лицом бездонной убогости этого захолустья, куда забросила его судьба. Натянув большим пальцем кожу на щеке Святого, он с нажимом провел по ней своим дедовским лезвием.

— Вы поступили очень неразумно, вступив в схватку с мафией, — сказал он, не меняя тона.

Необходимо признать великое искусство Симона владеть собой, в результате чего он умудрился даже не вздрогнуть при этом убийственном замечании. Острие бритвы с легкостью пера на бесконечно долгий миг уперлось в его горло, парикмахер невозмутимо смотрел ему в глаза, на что Симон ответил таким же неподвижным взглядом. Потом парикмахер пожал плечами и отвернулся, чтобы вытереть пену со своего смертоносного орудия о края служащей для этого поношенной резиновой мисочки.

— Я вас не понимаю, — сказал Симон, чтобы поддержать беседу.

— Это вы так только говорите. Я тут сидел и видел дорогу до самого поворота, вы пришли не оттуда. Нет, простите, вы пришли со стороны гор, из Мистрета, и, наверно, это вы наделали там у них дел.

Он приступил к обработке другой щеки; на этот раз Симон уже спокойнее воспринимал прикосновение бритвы. Если у мастера и были кровожадные намерения, он не преминул бы воспользоваться предыдущей оказией.

— Что случилось в Мистрета? — спросил Симон, с успехом подражая чревовещателю и оставляя в неподвижности лицевые мышцы.

— Не знаю и знать ничего не хочу. Мне уже звонили, три раза звонили в эту дыру и сказали, что я должен делать. Сообщили как вы выглядите, что говорите по-английски и что все должны за вами следить.

Дальнейшее притворство не имело смысла.

— Они знают, что я здесь?

— Нет. Это общая тревога. Они не знают, где вы, и просто передают, чтобы все были настороже.

— А я уже подумал, что вы меня выследили, как Шерлок Холмс.

— Не надо смеяться. Я хотел послушать вас и убедиться, что вы за тип.

— Так почему же вы при оказии не перерезали мне глотку? Глядишь, получили бы награду.

— Слушайте, а зачем мне вас убивать? Достаточно дать вам уйти и позвонить куда следует. Мафия сама все сделает. А я останусь в стороне и наверняка поимею свой интерес. Так что лучше не дразните меня.

— Простите, — сказал Святой. — Но вы должны признать, что каждый бы удивился, наткнувшись в этих местах на такого порядочного человека, как вы.

Мастер вытер бритву и снова начал точить ее плавными взмахами, глядя на лезвие, сверкавшее в лучах света, падавшего через дверь.

— Я ж ни за вас, ни за мафию. Никому ничем не обязан. Они, конечно, приглядывают за тобой, как гангстеры в Чикаго. Только в Чикаго я зарабатывал гораздо больше и больше мог себе позволить. Я свое дело знаю. Мне нужно было остаться там, где дела шли хорошо, но я подумал, что здесь будет спокойнее, с социальным страхованием и вообще с тем, что я поднакопил, можно будет жить припеваючи. Нужно было как следует подумать.

— Все это, однако, не объясняет, почему вы меня не выдали.

— Вы слушайте меня. Позвонив, они сообщили ваше имя, Симон Темплер. Вероятно, этой деревенщине оно ничего не говорит. Но я-то повидал свет. Я знаю, кто вы такой. Знаю, что вы дали прикурить многим преступникам. Это мне нравится. Я выдал бы вас, не раздумывая, придись мне выбирать ваша голова или моя. Но совсем другое дело сейчас, раз я могу помочь вам выбраться из западни, не вмешиваясь во все это. Я даже скажу вам, как выбраться из города.

Неожиданно послышался рев поднимающегося в гору мотоцикла, который влетел на площадь, как огромный шершень, страдающий икотой. Парикмахер замер, и Святой заметил, как кровь отлила от его лица. Это мог быть только посланец мафии.

— Быстро! — шепнул Симон. — Мокрое полотенце!

Получив приказ, совпадавший с его профессиональными рефлексами, парикмахер метнулся к ящику со льдом и выхватил из-под кусков льда и оставшихся бутылок мокрую салфетку. Поспешно завязал ее на шее Симона и ловко накрыл ему лицо в ту самую минуту, когда зловещий звук шагов раздался у входа, занавеска из бус зашелестела и кто-то заглянул внутрь.

Это была интересная ситуация, правда, скорее для зрителей, чем для участников. К счастью, ее продолжительность не превысила возможностей самообладания Симона. Ответы парикмахера были короткими и невнятными, наконец занавеска зашелестела снова, шага удалились, и все стихло.

Полотенце было поспешно сорвано с лица Симона.

— Быстрее уходите, — хрипло произнес хозяин, горло которого сдавило страхом.

— Что он сказал? — спросил Симон, спокойно вставая с кресла.

— Уходите отсюда, — парикмахер дрожащим пальцем указал на двери. — Это посланец мафии, он приехал оповестить всех членов мафии в селении. Они убедились, что из Мистрета вы не отправились на побережье, значит, будут искать в горах. Еще не знают, что вы были здесь, но через несколько минут вы потеряете последний шанс. Убьют вас, а если узнают, что вы были здесь, убьют и меня. Поэтому уходите, уходите!

Святой был уже у дверей, осторожно глянул сквозь занавеску.

— Как, вы говорили, можно выйти из города?

— Убирайтесь!!!

Только страх, что его услышат снаружи, превратил в писк этот отчаянный вопль, и Симон понял, что исчерпал остатки оказанного ему гостеприимства. Единственным утешением было то, что в безумном желании избавиться от нежеланного гостя парикмахеру некогда было вспомнить о плате за пиво и салями, не говоря уже о бритье, к превеликому удовольствию Святого, сэкономившего остатки мелочи в кармане на другой крайний случай.

— В любом случае, спасибо за все, дружище, — сказал он и вышел на площадь.

Опертый о бордюр мотоцикл был большим искушением, но, поскольку Симон Темплер дорос до автомобилей задолго до того, как появились агрегаты такого рода, выяснение, каким образом можно привести его в движение, заняло бы слитком много времени. Тем более что на данном средстве передвижения нечего было и думать о скрытной езде: грохот мотора послужил бы прекрасным ориентиром для преследователей. Он с сожалением решил, что это не для него.

Теперь, когда каждый шаг удалял его от центра городка и риска полного окружения, дух в нем снова взял верх над телом, которое, отдохнувшее и освеженное в убогой парикмахерской, восстановило силы до такой степени, что когда Святой увидел какого-то недотепу, вытаращившегося на него у последних домов поселка, это только послужило вызовом его извечному отчаянному лихачеству. Умышленно не сворачивая, он шел, не отводя глаз, пока тот не дрогнул, сломленный самоуверенностью пришельца.

— Чао, — покровительственно сказал Святой с надменным неаполитанским акцентом. — Он будет здесь через несколько минут. Но не вздумай на него пялиться, он заметит и сбежит.

— Ну так что мне делать? — буркнул гигант.

— Сделай вид, что занят чем-то другим. А когда пройдет, засвистишь «Ариведерчи, Рома», да погромче. Мы услышим и будем настороже.

И пошел дальше, не потрудившись обернуться, чтобы посмотреть, как принят к исполнению его приказ, хотя и чувствовал какой-то зуд в затылке.

Но результат был налицо. Симон прорвал очередной кордон, и способ, которым он это сделал, доказывал, что он обретал прежнюю форму. Чувствовалось, что он снова воспрянул духом.

С той стороны, куда он направился, послышался какой-то жалобный скрип, и Симон снизил темп, пытаясь различить, что это такое. Писк повторялся с регулярными промежутками, но не усиливался, поскольку Симон пошел медленнее. Тоща он ускорил шаги с удвоенной энергией, и прерывистый писк становился все громче, значит, Симон догонял его источник, чем бы он ни был.

Осторожность требовала держаться на безопасном расстоянии, но любопытство было сильнее, к тому же он не мог позволить себе замедлить шаг из-за неизвестного препятствия. Снова ускорил шаг, и вот уже оно было перед его глазами.

Впереди дорога делала два поворота в форме подковы, открывая вид вдаль, и он увидел, что там движется живописная повозка, запряженная мулами, та самая, запечатленная на миллионах открыток, «Карретера Сицилиана». Ритмичный визг, который он слышал, издавали ее несмазанные колеса. В ней не было груза и, за исключением возницы, пассажиров тоже; зато ее бока украшал танцующий хоровод деревенских девушек и сатиров в венках, а переплетенные в сложном узоре фрукты и цветы на спицах высоких колес заставляли зажмуриться своим фейерверком ослепительных красок.

Не колеблясь, Симон сбежал с дороги и помчался наперерез экипажу. Поравнявшись с ним, он увидел, что возница — крестьянин с седыми бакенбардами, казалось, дремал с вожжами, свисавшими через руку, в шляпе, надвинутой на глаза, но тут же поднял голову и грозно насупился, когда Симон оказался поблизости.

— Буон джорно [17], — Симон снова шел прогулочным шагом, стараясь удержать дыхание, чтобы не выдать, что только что бежал.

— Не сказал бы, что он добрый, если бы слышал, как моя старуха мелет языком спозаранку, — сердито сказал возница.

— Каттива джерната[18], — находчиво ответил Симон.

— Э раджоне[19]. Такой день — хуже всего. На, выпей.

Из-под груды лохмотьев под ногами он достал запотевшую бутылку и подал ее Святому. Святой с радостью сделал большой глоток и вернул ее. Возница воспользовался оказией и выпил сам, а потому, как он потряс ее сверху вниз, стало ясно, что сегодня это не первый раз. Святой не мог поступить невежливо и, когда бутылка снова была подана ему, вынужден был отпить еще немного легкого, чуть терпкого вина, придерживаясь за телегу, в то время как та неторопливо катилась дальше.

— Куда идешь? — спросил возница.

— В Палермо, — ответил Симон.

Он рассчитывал, что Аль Дестамио, дойди эта новость до него, автоматически решит, что на самом деле он пробирается в противоположном направлении, в Мессину, а ведь Симон и действительно хотел попасть в Палермо. Там ждало его предостаточно незавершенных дел, и среди них Джина — не в последнюю очередь.

— Поедем вместе, — сказал Симон и, ловко подпрыгнув, оказался на сиденье возле возмущенного возницы.

— Кто тебя звал? — ошалело вопрошал тот. — Что ты делаешь?

— Я подсел к тебе, чтобы мы могли быстро доехать до ближайшего винного подвала и купить еще немного этого прелестного напитка, которым ты щедро поделился со мной. И вот тебе за это.

Симон бросил на деревянное сиденье горсть мелочи. Сумма была небольшая, но достаточная, чтобы купить два-три литра вина по местным низким ценам. Крестьянин взглянул на деньги и тут же забрал их. И даже дал Симону без всяких просьб с его стороны отхлебнуть из бутылки еще.

Святой внимательно вслушивался в рев мотора приближавшегося сверху мотоцикла.

— Пей, — подбодрил он возницу, — я тебя выручу.

Говоря так, он осторожно перехватил вожжи, свисавшие из рук возницы. Тот обернулся и открыл рот, чтобы взорваться от возмущения, но натолкнулся на такую ангельски невинную и дружелюбную улыбку, что забыл, чего хотел, и послушно отхлебнул изрядный глоток. Когда он запрокинул голову, добирая последние капли, телега так удачно подпрыгнула, что у него свалилась шляпа. Симон ловко поймал ее и надвинул себе на глаза. Тут же его плечи устало опустились, а вожжи так же вяло повисли меж пальцев, как и у предыдущего возницы.

Все было сделано быстро и вовремя. Когда мотоцикл с оглушительным треском обогнал телегу, ездок мог увидеть только двух местных жителей, младшего, дремавшего с вожжами, и старшего, который что-то искал в телеге на ощупь.

Тем не менее ездок нажал тормоз и остановился, подняв клубы пыли, поперек дороги перед ними. То, что он не угрожал оружием, все еще оставляло Симону надежду, что это только обычный контроль с целью допросить возниц, не видели ли они беглеца. Его примитивная маскировка все еще могла рассчитывать на успех, поскольку опиралась на подлинность попутчика и повозки.

— Эй, — крикнул мотоциклист, — нужно поговорить.

— Что это за новости! — возмутился хозяин повозки, недовольный задержкой.

Только тогда, повернувшись к своему пассажиру за подтверждением этих слов, он увидел такое, что полностью отодвинуло более сложные проблемы от его затуманенного мозга.

— Ты украл мою шляпу, ландроне! — заорал он. Сорванная с головы Симона шляпа покатилась прямо под ноги растерянного мотоциклиста. Правая рука мафиози полезла в карман, чтобы вынуть забытый им пистолет.

Симон Темплер оказался ловчее. Он перебросил ноги через борт повозки быстрее, чем тот успел выстрелить, после чего раздался хлесткий звук удара, когда носок его ботинка угодил в висок стрелка.

Тот бесшумно рухнул на землю, лицом в пыль. Симон нагнулся, чтобы добавить еще и кулаком, пока его противник падал, но дополнительных усилий не понадобилось. Мотоциклист потерял всякий интерес к своей миссии, и казалось маловероятным, чтобы он в ближайшее время к ней вернулся.

Святой быстро забрал у него пистолет и засунул его себе под рубашку, за пояс брюк. Потом обыскал остальные карманы и нашел пружинный нож и набитый бумажник. Потом взглянул вверх и увидел, что его товарищ слез с повозки и с растущим изумлением вглядывался в эту сцену.

— Что происходит? — обеспокоенно допытывался он.

Симон оказался перед новой проблемой. Мафия возьмется за старика, и его ждут тяжелые минуты, если заподозрят его соучастие в бегстве Симона, если не будет доказательств, что он только несчастная жертва во все увеличивавшемся списке.

Вытащив из бумажника четыре банкнота по пять тысяч лир, Симон засунул их под мешок с дынями, показав это вознице.

— Не говори никому и не доставай, пока не приедешь домой, — сказал он. — И помни, что это я тебя заставил. Мне жаль, что придется отплатить тебе неблагодарностью, но, если мафия заподозрит, что ты мне помог, будет еще хуже.

— Что ты там говоришь о мафии? — дрожа, пробормотал старик.

— Смотри, вон птичка полетела, — сказал Симон, слегка придерживая его, и, когда тот задрал голову вверх, ударил его в челюсть так сильно и аккуратно, как только смог.

Возница, не пикнув, отключился.

Уже второй раз мотоцикл соблазнял Симона, но он все еще был в той ситуации, когда скрытность была полезнее, чем скорость.

Одним выстрелом он продырявил бензобак, чтобы исключить возможность погони, и снова двинулся вперед бегом, пытаясь перетерпеть жару.

Срезая очередной серпантин по руслу сухого ручья, он услышал рев газующего автомобильного мотора, приближавшегося со стороны долины, и без всякого дара ясновидения смог догадаться, что ни одно невинное транспортное средство для туристов не стало бы так спешить в старую деревушку у истока Богом забытого ущелья.

На плоском ложе ручья негде было спрятаться, и его тут же заметили бы из любой машины, переезжающей каменный мост всего в сорока ярдах от него. Сам мост был единственным возможным укрытием, но тут предстояло бежать навстречу приближавшемуся автомобилю и нужно было быть уверенным, что удастся выиграть это состязание. Симон умудрился скользнуть в тень моста лишь за один удар сердца до того, как автомобиль загрохотал по настилу и с ревом начал карабкаться на подъем.

Симон позволил себе задержаться еще полминуты, пока тот не исчез из виду, а его легкие перестали хрипеть. Потом снова выбрался на дорогу.

Решение не пользоваться мотоциклом оправдалось даже раньше, чем он ожидал. Теперь через просвет между горами, тянувшимися перед ним, он увидел благословенную синеву Средиземного моря, до которого оставалось меньше мили.

Проблема, однако, была в том, успеет ли он туда добраться, прежде чем преследователи развернутся и догонят его.

Каждый картежник знает, что после полосы невезения неминуемо должна начаться полоса удач, пусть даже ненадолго; и когда Святой наконец добрался до главной дороги, противники все еще находились в ущелье, тщетно пытаясь найти место, чтобы развернуть огромный автомобиль. Ему показалось, что и вправду пошла его игра, когда меньше чем в ста метрах он увидел перегруженный автобус, натужно ревущий на подъеме, с многообещающей табличкой «Палермо» за ветровым стеклом.

Пока не видно было никаких иных средств передвижения и никаких потенциальных противников, которые могли бы прятать в карманах оружие. Достаточно было дать знак водителю, и тормоза сердито завизжали, автобус, дернувшись, остановился, Симон прошел внутрь, двери за ним захлопнулись, и машина снова двинулась в путь.

Однако, заплатив за проезд, он заметил, что его личность вызвала легкое оживление среди пассажиров. Это был пригородный автобус, а пассажиры в большинстве своем производили впечатление окрестных жителей, которые везли с собой пожитки, детей и покупки. Возможно, в этом была причина их любопытства: Святой явно был чужаком, и за неимением лучшего занятия они разглядывали его, сделав темой для пересудов. Однако, казалось, существует еще какая-то причина, создавшая напряжение, кроме свойственного деревенским жителям любопытства. Не отличаясь чрезмерной подозрительностью, он все же заметил, что пассажиры стараются отодвинуться от него так далеко, как только позволяла давка в автобусе.

Принимая во внимание запахи чеснока и пота, наполнявшие автобус в самых невероятных комбинациях с другими, не поддающимися идентификации запахами, трудно было сказать, чего же не выдерживают эти закаленные сицилийцы. Возможно, его подозрительность была необоснованна, но последние события подорвали его убежденность в своей популярности и неотразимости.

Попробовал самым невинным и обаятельным образом улыбнуться одной из женщин поблизости, которая напряженно вглядывалась в его лицо, словно пытаясь загипнотизировать. В ответ та перекрестилась и в паническом страхе втиснулась в окружающую толпу.

У него не осталось сомнений. Кто-то опознал его, и весть об этом расходилась как круги по воде. Ни один из этих людей не пытался напасть на него, но и не оказал бы ему помощи. Издавна запуганные, они сделали бы все, что прикажет мафия.

Автобус упорно взбирался на подъемы и, отчаянно дребезжа, съезжал вниз. С каждым километром ситуация становилась все более напряженной. Временами автобус останавливался, чтобы высадить пассажиров и забрать новых, и Симон прекрасно понимал, что, как только вышедшие дорвутся до телефонов, провода раскалятся от потока рапортов о его опознании.

И на каждой остановке происходила перегруппировка сидевших и стоявших пассажиров, пока вокруг него не оказались одни мужчины, обеспокоенные, но нерешительные. Прикидывая, когда кто-нибудь из них поддастся соблазну получить за него награду, Святой передвинул руку поближе к револьверу, спрятанному под рубашкой. Сосредоточившись на окружавших его пассажирах, он не упускал из виду и обстановку на дороге, и это неожиданно оправдалось. Большой американский лимузин с включенной скоростью выехал из-за автобуса и поравнялся с ним, в то время как его пассажиры внимательно изучали внутренность автобуса.

Стараясь не привлекать внимания, Святой на полусогнутых начал продвигаться в противоположном направлении, пригнув голову, чтобы стать меньше ростом, и стараясь спрятать лицо за головами пассажиров.

Маневр был правильным, но вызвал слаженную реакцию, лишившую его всякого смысла. Его попутчики, увидев автомобиль, дружно подались в стороны, обнаружив Симона самым фарисейским образом и заодно исчезая с возможной линии выстрела. Так или иначе, результат оказался фатальным. В середине автобуса образовался проход, по обе стороны которого люди наступали друг другу на ноги, оставляя свободным пространство между Симоном и окнами. Даже сидевшим пассажирам вдруг наскучила их позиция, и они вскочили, присоединившись к остальным, сдавленным как сельди в бочке.

Теперь Симон Темплер волей-неволей получил возможность беспрепятственно любоваться на пассажиров автомобиля, как и они на него. Но только одно лицо с первого взгляда приковало его внимание: лицо мужчины на переднем сиденье рядом с водителем. Толстая, багровая, небритая физиономия, прорезанная щелью искривленного гримасой безгубого рта, напоминающая морду оскалившейся ящерицы.

Лицо Аля Дестамио.

Симон пожалел, что нет у него шляпы, которую можно было бы приподнять в приветственном жесте. Что еще ему оставалось? Вместо этого он удовольствовался только пламенной улыбкой и дружеским взмахом руки, что, впрочем, отнюдь не вызвало такой же ответной реакции.

Радостная гримаса на лице Дестамио уступила место зловещей. Дуло большого пистолета, крепко сжатого обеими руками, появилось в открытом окне автомобиля. Улыбка Святого тоже исчезла, когда он резко выхватил револьвер из-за пояса, присев за стеной автобуса, хотя та была весьма сомнительным укрытием. У него не было сомнений в возможном исходе перестрелки, если к ней присоединятся спутники Дестамио, которых не остановит возможность гибели посторонних лиц, поэтому Симон задумался о возможных последствиях схватки на этой скорости с водителем автобуса.

Проблема временно разрешилась, когда Дестамио вдруг пропал. Его удивленное лицо исчезло, а вместе с ним и весь автомобиль; только потом Симон понял, что водителю автомобиля пришлось резко затормозить и заехать за автобус, чтобы избежать лобового столкновения с огромным грузовиком с двумя прицепами. За ним потянулась длинная колонна сигналящих автомобилей, загородивших всю дорогу.

Святому этого было достаточно. Его ангел-хранитель явно пытался превзойти самого себя, но не было гарантии, что его возможностей хватит надолго. Нужно было использовать по максимуму то, что было, и до того, как перерыв в движении по встречной полосе даст автомобилю с мафией шанс нагнать автобус.

Через широкое лобовое стекло он уже видел окраины городка и трепетавший флаг с зубчатым колесом и приглашением посетить «Ротари-клуб», а за ним щит с надписью «Чефалу». Теперь он знал, где находится, и этого было достаточно. Когда он снова протолкался вперед к дверям, один из мужчин, сидевших сразу за шофером, зашептал тому что-то на ухо, и автобус притормозил.

— Не надо останавливаться, — отчетливо произнес Симон, — никто не собирается выходить, — и продемонстрировал свой арсенал.

— Но я должен здесь остановиться, — пробормотал тот, нерешительно балансируя ногой между тормозом и педалью газа.

— Эта остановка отменена, — сказал Святой, и его указательный палец шевельнулся на курке. — Поехали!

Автобус двинулся дальше, пассажиры продолжали смотреть на него исподлобья, шофер неподвижно уставился вперед и держал руль, как будто это была скользкая змея.

Сзади долетели звуки клаксона догонявшего их лимузина, и новые капли пота оросили и без того мокрый лоб водителя. Через салон автобуса Симону был виден мелькавший раз за разом лимузин, нетерпеливо выжидавший возможности для обгона, но оживленное движение этого не позволяло. Ситуация была благоприятной только временно: очень быстро ее могли изменить светофор или регулировщик на перекрестке, или же мафиози в приступе ярости могли открыть стрельбу по шинам.

Симон решил, что лучше держать инициативу в своих руках. Он внимательно всмотрелся в дорогу, потом жестом потребовал от пассажиров повиновения.

— Поставь ногу на тормоз, — сказал он водителю, — но не тормози, пока я не скажу. А потом — выжми до пола! И смотри мне! А вы держитесь, — предупредил он пассажиров. — Я не хочу, чтобы вы покалечились при резком торможении.

Когда толпа расступилась, Святой заметил лимузин, осторожно выдвигавшийся из-за левого заднего крыла. А винный магазин, который он выбрал как точку отсчета, был как раз на уровне шофера.

— Давай! — крикнул он и уцепился изо всех сил за поручни.

Автобус затрясся и остановился. Стоявшие пассажиры спотыкались и падали друг на друга, с проклятиями хватались за что попало, всеми силами стараясь не упасть на Симона, а сзади раздался удар и скрежет, сопровождаемый небольшим сотрясением, что подтвердило самые смелые ожидания Симона.

Едва автобус остановился, Святой одним движением выключил зажигание и забрал ключи.

— Каждый, кто выйдет раньше чем через две минуты, будет пристрелен на месте, — сказал он и потянул рычаг, открывавший дверь.

Взгляд, брошенный через плечо, подтвердил, что лимузин мафии весьма результативно состыковался с задней частью автобуса. Перекошенные двери были все еще закрыты, а пассажиры, находившиеся внутри, если и не пострадали серьезно, то только пытались подняться с пола или помочь друг другу. Как бы там ни было, автомобиль надолго был исключен из погони, потому что автобус полностью загородил проезд по улочке, став поперек нее с такой симметрией, что Симон сам не смог бы сделать лучше.

Симон успел спрятать пистолет под рубашку и теперь ничем не бросался в глаза, за исключением того, что широким шагом удалялся от места происшествия, вместо того, чтобы спешить к нему, как каждый нормальный туземец. Но, во всяком случае, те, кого он миновал, слишком торопились занять места в первом ряду толпы зевак, чтобы обращать внимание на его эксцентричное поведение.

Сделав несколько поворотов наугад, он знал, что теперь Аль Дестамио со своей бандой мог напасть на его след только случайно. Но это не означало, что он в безопасности. Теперь мафии было известно, что Симон в Чефалу, и город становился ловушкой не меньше, чем прежние. Единственным спасением было покинуть его поскорее. Купив в киоске карту города и установив, где он находится, он двинулся в сторону вокзала в надежде поймать какой-нибудь поезд, пока враги организуют его перехват.

На вокзале бурлила космополитическая толпа туристов и невероятное количество местной публики, путешествующей по своим делам. Симон затесался в говорливую группу французских студентов, спешащих к выходу на перрон к уже ожидавшему поезду. Не знал, куда они едут, но это и не имело значения. Это была либо Мессина, либо Палермо, и оба места были довольно хороши, если ему удастся достаточно долго оставаться необнаруженным. Казалось, сама фортуна расчищает его дорогу: студенты были одеты так же, как он, и при необходимости он мог сойти за француза, за руководителя или экскурсовода. Только немногие мафиози знали его в лицо, а словесного портрета было явно недостаточно, чтобы распознать его в толпе. Возможность выбора вокзала как места засады людьми Дестамио, знавшими его в лицо, была относительно мала. Он старательно убеждал себя в этом, когда вдруг увидел Лили, стоявшую у выхода на перрон, и в ту же самую минуту она увидела его.

В долю секунды он на ходу оценил все возможности, вытекавшие из ее присутствия здесь, и понял, что, скорее всего, она лишь часть большой сети, раскинутой мафией по окрестностям, и, поскольку она была в состоянии его опознать, ей доверили важнейший стратегический пункт.

Симон продолжал к ней идти, как будто они условились о встрече, и улыбка его по мере приближения стала еще шире и ослепительней.

— Ну, ну, — начал он веселым тоном, который становился еще веселее, когда вокруг все шло из рук вон плохо. — Когда же это мы последний раз виделись? Мне кажется, это было миллион лет тому назад!

Крепко схватив ее за руки, он всматривался в огромные темные очки, украшенные пластиковыми цветами. Было интересно, какие у нее глаза и увидит ли он их вообще. Может, их просто не было? К счастью, ее полные алые губы были покрыты всего лишь помадой. Он поцеловал ее второй раз, и снова почувствовал вкус теплой краски.

— Не кричи и не пытайся сделать вид, что я к тебе пристаю, — сказал он с самой щедрой из своих улыбок, — потому что тогда мне придется сломать тебе нос и повыбивать все передние зубы, пока кто-нибудь не прибежит на помощь. И будет жаль, если такая прелестная мордашка, как твоя, будет помята, как старое корыто.

Он на всякий случай продолжал держать ее за руки, но сопротивление было слабым и мимолетным.

— Почему? — спросила она тем же лишенным эмоций органным голосом.

— Значит, ты не ждала тут меня?

— Почему я должна была ждать?

— Потому что тебя прислал Аль.

— Зачем?

Это была отличная защита. Он рассмеялся.

— Только не говори мне, что ты забыла о последнем моем поручении. Ты ведь передала ему, правда?

— Да.

— Тогда ты знаешь, как обстоят его дела. С того времени он еще много чего наделал. Он не говорил тебе, почему хочет наложить на меня лапу?

— Нет.

— Ты влипла, Лили, — спокойно сказал Симон. — Ведь ты здесь для того, чтобы показать меня бандитам, а не для того, чтобы снять клиента в этом новом платьице.

Послушная традициям, она была в длинной юбке, до половины закрывавшей ее фантастические ноги, но верхняя часть фигуры была выразительно подчеркнута свитерком без рукавов, в котором ей не позволили бы пересечь границу Ватикана.

— Где твои компаньоны? — спросил он, незаметно для постороннего взгляда сильно сжав ее руки.

Лили чуть повела головой, словно оглядываясь, хотя этого нельзя было заметить сквозь роскошно разукрашенные темные очки.

— Не знаю, о чем вы, — сказала она.

Не отпуская ее рук, словно в туре вальса на свидании истосковавшихся любовников, он сделал поворот, чтобы поменяться местами и оказаться плечами к перилам, но не увидел ничего, что бы могло указывать на присутствие членов мафии. И его все больше удивлял тот факт, что она все еще не проявляла ни малейшего желания позвать на помощь.

Его угроза могла удержать ее вначале — достаточно долго, чтобы он мог исправить свою позицию, использовав Лили как защиту на первой линии огня. Но теперь она должна была бы искать спасения, разве только мозг у нее был таким же неповоротливым, как язык.

Если рядом и находилось какое оружие, то только малого калибра. Но у него появилась шальная мысль, что может и не быть никакого. Железнодорожная станция Чефалу лежала в стороне от главных дорог, и был небольшой шанс, неправдоподобная возможность, что девушку послали туда наугад, без всякого сопровождения, занятого в других, более вероятных местах. Можно было вообразить, что, если вдруг каким-то чудом он появится там, она сможет задержать его, открыто или украдкой, до тех пор пока…

— Не нужно, чтобы нас видели вместе, — сказала она. — Может быть, пойдем куда-нибудь и поговорим?

Симон охотно принял это предложение, рассчитывая использовать его впоследствии.

— Почему бы и нет? — сказал он.

Быстро обернулся и сменил захват быстрее, чем она могла использовать миг свободы. Теперь он прочно ухватил пальцы ее правой руки своей левой и, взяв ее под руку, быстро повел к выходу с вокзала, так плотно прижав к себе, словно они были сиамскими близнецами. Она, однако, шла послушно, как марионетка, и если даже люди Дестамио ждали сигнала, непохоже было, что они его дождались.

Перед вокзалом он распахнул двери первого же такси и усадил ее, не выпуская руки.

— Полагаю, ты знаешь этот город, — сказал он. — Есть здесь какое-нибудь безопасное место, где мы не наткнемся на Аля или его компанию?

— Отель «Баронале», — тут же сказала она, и Симон повторил ее слова шоферу.

Разумеется, отель «Баронале» был местом, которого следовало избегать в первую очередь, но Симон подождал, пока машина свернула на первом перекрестке, потом наклонился вперед и протянул шоферу через плечо банкнот все из той же пачки мотоциклиста.

— Боюсь, что жена следует за мной, — сказал он охрипшим голосом. — Попробуйте оторваться от тех ребят, что наступают нам на пятки. И вместо «Баронале», думаю, будет лучше, если мы выйдем у собора, если вы меня понимаете.

— Понимаю ли я? — с энтузиазмом сказал шофер. — Я вас так хорошо понимаю, что мне стыдно брать эти деньги.

Ему, однако, удалось в достаточной степени подавить чувство стыда, и деньги исчезли, как будто всосанные пылесосом. Однако он старательно взялся их отработать, не обращая внимания на тех бедняг, которые почему-то решили, что даже на Сицилии существуют правила движения.

Оглянувшись через заднее окно, Симон с удовлетворением отметил, что если на вокзале у Лили и было какое-то второсортное прикрытие, то теперь им уже никто не мешал.

— Чего ты так боишься? — простодушно спросила Лили.

— В основном того, что меня убьют раньше, чем я сделаю все, что важно, — ответил Симон.

— Видно, это рука провидения, что мы встретились, — ее голос зазвучал вдруг торжественно. — Никогда не думала, что это может случиться. Думала о тебе, но не знала, где тебя искать.

Это многословие было так неожиданно, что Симон удивленно уставился на нее.

— С чего это ты вдруг думала обо мне? — спросил он, решив играть в открытую.

— Я бросила Аля. Когда узнала, что он замешан в такие вещи, перепугалась.

— Не знала, когда стала его приятельницей?

— Это длилось недолго. Я танцовщица. Была с труппой в турне. Встретила его в клубе в Неаполе, и он уговорил меня остаться с ним. Сначала он мне понравился, и я даже поругалась с нашим антрепренером. Аль взял все на себя, но я понятия не имела, во что влипла.

Наговорив столько сразу, она невольно выдала загадку своего таинственного акцента; с легким удивлением Симон наконец распознал его происхождение из лондонских предместий, слегка приглушенное уроками школы красноречия и подкрашенное легкой, неопределенной «иностранной» интонацией, которая ей понадобилась для пущей красоты.

— Но если ты ушла от Аля, как оказалась в Чефалу?

— Боялась, что он меня поймает, если захочу уехать из Италии в таком месте, о котором он знает. Знаешь, я прихватила немного денег, так получилось. Приехала в Палермо и думала, что полечу в Лондон ближайшим рейсом, но уже не было билетов. И всего один рейс в день. Я боялась ждать в Палермо, потому что у Аля там полно друзей, вот и приехала сюда, чтобы подождать до утра.

Святому ни за что было не догадаться, то ли она импровизировала, то ли старательно выучила, что предстоит говорить, но поддакивал он со всем вниманием.

— То, что мы встретились, — большая удача, чем ты думаешь. Эти люди очень опасны.

Такси занесло, когда шофер взял последний поворот и с визгом шин затормозил перед собором.

Симон бросил ему на колени еще один банкнот, быстро высадил Лили и потащил ее по тротуару.

— Зачем нам туда? — запротестовала она, спотыкаясь на каждом шагу, пытаясь успеть за ним на высоких каблуках.

— Затем, что у всех соборов есть боковые выходы Если у этого таксиста голова варит, они не смогут от него добиться, куда мы пошли потом.

Внутри собора Святой пошел спокойнее, поскольку ему стало казаться, что здесь им ничего не угрожает. Теперь он понимал, что сейчас, когда Лили на некоторое время лишена опеки бандитов Дестамио, которые могли быть расставлены в окрестностях отеля «Баронале», в ее собственных интересах держаться поближе к нему, а не сбежать, ибо, упусти она его след, неприятные последствия трудно было даже вообразить. Почувствовал себя настолько свободно, что открыл свой путеводитель и начал листать страницы, как обыкновенный турист.

— Колонны, — наставительно говорил он, косясь в путеводитель, — обрати особое внимание на колонны, такую прелесть увидишь нечасто. А эти византийские капители, чередующиеся с римскими, это фантастика! И все четырехугольные колонны поддерживают острые готические арки. Разве тебе это ни о чем не говорит? А может быть, ты плохо себя чувствуешь?

— Мы не можем здесь оставаться, — сказала Лили, с трудом сдерживая раздражение. — Если ты сцепился с Алем, то тебе надо сматываться из города.

— Что ты предлагаешь?

— Если боишься железной дороги, есть еще автовокзал.

— Я прибыл сюда автобусом, — сказал он, — и при этом кое-что произошло, что вынуждает меня предположить, для автобусных линий я теперь пассажир нежелательный.

— Тогда что же?

— Я должен думать о тебе, Лили. Ты заказала билет на завтрашний самолет в Лондон?

— Да.

— Тогда тебе не стоит возвращаться в Палермо. За это время Аль мог уже проверить все рейсы и знает о тебе. Мы его одурачим, если поедем в противоположную сторону, в Катанию. Откуда есть рейс на Мальту, а это британская территория.

— Как мы туда попадем?

— Ты не любишь прогулки?

Она взглянула на него с немым возмущением.

— Может, это и далеко, — признал он, — но попробуем поймать машину, хотя об этом, разумеется, подумают и люди Аля… Но ведь должно же быть еще что-то, что им и в голову не придет…

Он листал путеводитель, словно пытался найти стоящую идею среди описаний старинных достопримечательностей и современных удобств города. Затеряться в городе, число жителей которого не достигает и двенадцати тысяч, это совсем не то, что в Нью-Йорке или даже Неаполе. Но какой-то выход должен был быть, всегда должен быть.

И вдруг он увидел его, настолько простой, что раньше и в голову не приходило.

— Итак, — сказал он, — мы пойдем на пляж и освежимся.

Лили от удивления разинула рот, как рыба, вытащенная на берег. Симон умел удивлять, и это всегда доставляло ему удовольствие. Не собираясь раньше времени выводить ее из состояния растерянности, он снова схватил ее за руку и провел через двор к тенистому кладбищу. Оттуда через калитку они вышли на Виа Мандралиска, если верить плану города, и свернули в сторону моря. Ведя все еще ошеломленную, но послушную Лили, он задержался у первой лавчонки и купил тенниску в голубую и белую поперечные полосы и пару дешевых сандалий. Быстро переодевшись в первой же подворотне, бросил свою грязную рубашку и ободранные ботинки в мусорный ящик. Чуть дальше в сувенирной лавке, занявшей своим товаром весь тротуар, купил пару темных очков и огромную сумку из соломенной плетенки кричащей расцветки, вручив ее Лили.

Не доходя до моря, к которому они все время направлялись, он задержался в последний раз, на этот раз в продовольственной лавке, где ничего не подозревающий хозяин охотно завернул им приличные порции сыра, ветчины, колбасы, оливок, хрустящий батон и внушительную бутылку красного «Корвио» для лучшего переваривания всех этих деликатесов. Все это вошло во вместительную сумку, которую Симон вручил Лили именно с этой целью.

— Для чего это все? — жалобно допытывалась она.

— Для нас обоих, если проголодаемся. Неизвестно, когда нам удастся как следует пообедать.

До пляжа они добрались без лишних хлопот, похожие на любую другую пару туристов в этом пестром муравейнике, где каждый развлекался, как мог, в меру своего возраста и темперамента.

Оказавшись среди них, Симон стал вообще неразличим, после того как снял полосатую рубашку и сандалии и завернул брюки до колен. Его загар не уступал загару большинства отдыхающих, а если мускулатура и была незаурядной, то все равно не выделялась среди многих пляжных атлетов. В нем не осталось ничего, что можно было бы запомнить и описать.

Лили замаскировать было потруднее, но он посоветовал ей подвернуть свитерок под груди, чтобы он выглядел как бюстгальтер, расстегнуть юбку, чтобы открыть бедра на всю длину, и идти босиком, как он, спрятав туфли в ту же сумку. Ослепительно светлые волосы она повязала косынкой еще раньше, когда он переодевался.

И вот так, держась за руки, они шли по пляжу, как обычная типичная пара отдыхающих, и дошли до воды, где стояли водные велосипеды, самые популярные плавательные средства Средиземноморья, игрушка, придуманная как раз на двоих, чтобы сесть рядышком и лениво крутить педали. Они могут передвигаться даже быстрее, чем обычная весельная лодка, и гораздо удобнее для морских переходов при умеренно плохой погоде; именно мысль об этом прибрежном чуде привела сюда Симона.

Хозяин причала вышел навстречу при их приближении, засияв при виде клиента.

— Че беллиссимо джорно, синьоре! Прекрасный вечерок для поездок в «москоне»! Это лучшее время дня!

— Уже поздно, — с сомнением сказал Симон. Любое проявление спешки могло вызвать подозрение и повод вспомнить о них позднее. — И солнца уже не будет.

— Впереди еще половина дня! — запротестовал сицилиец, воздевая руки к небу в подтверждение своих слов. — А когда солнце заходит, самое удовольствие и прохлада. К тому же для вас совсем даром!

— Сколько?

Немилосердно поторговавшись, они, наконец, договорились о таксе на часы, остававшиеся до сумерек. Симон заплатил сверху.

— Если мы вдруг немного запоздаем, — сказал он, многозначительно подмигнув, — не стоит беспокоиться.

Хозяин оскалился, дав понять, что все понял.

— Капито! Грация! Э буна сорте![20]

Симон подал руку Лили, которая заняла свое место, и помог хозяину столкнуть велосипед на воду; ловко вскочил на него сам, взялся за руль, направив велосипед на запад, и они синхронно заработали педалями.

И вот теперь ему пришлось напрячься, чтобы сдержать взрыв смеха. За ним остался город, кишевший прислужниками Дестамио. Они теперь явно прочесывали вокзал и автостанцию; если сам Дестамио серьезно не пострадал в столкновении с автобусом, он мог организовать блокаду всех дорог и тропинок, не исключая, разумеется, порта; но Симон готов был побиться об заклад ценой собственной головы, что он все-таки нашел единственный возможный выход, о котором даже такой прожженный тип, как бывший Дино Картелли, никогда бы не подумал.

— Разве Катанья в той стороне? — спросила вдруг Лили.

— Ты умница, — заверил он. — Наш курс на Палермо. Этот человек должен видеть, что мы плывем туда. Только ты и я должны знать, куда мы плывем на самом деле.

Когда они удалились достаточно далеко и их лица уже было не разглядеть с берега, но не настолько, чтобы подумать, что они уплыли насовсем, Симон взял курс вдоль берега, вглядываясь в него в поисках подходящего места. Вскоре он его нашел. Маленькую бухточку с песчаным пляжиком в форме полумесяца, чуть шире, чем длина «москоне», окруженную крутыми скалами футов двадцати и более высотой, у подножия которых пенился прибой, так что доступ в нее был только со стороны моря. До ближайшего публичного пляжа было не менее мили. Симон направился туда, по мере приближения все больше убеждаясь в ее удобном положении, и крутил педали то тех пор, пока поплавки не ткнулись в песок. Он вскочил, подал руку Лили, чтобы помочь ей удержать равновесие, когда она прошла по понтону и спрыгнула на берег, не замочив ног, потом вытащил велосипед подальше на сушу, чтобы его не унесло шальной волной, забрал набитую сумку и, усевшись выше линии прилива, поставил ее рядом с собой.

Лили недоуменно смотрела на него.

— Ты что, собираешься здесь остаться?

— Только до захода солнца. Потом вернемся, обогнем Чефалу и поплывем дальше в Катанью. Нам нужно отплыть подальше, чтобы миновать оцепление, выставленное Ал ем, и высадиться на берег под покровом ночи.

Он похлопал рукой по песку, приглашая ее занять место рядом с ним.

— У нас тут приятный холодок и все что нужно, чтобы не умереть от голода и жажды. Почему бы нам этим не воспользоваться?

Она нехотя села, а Симон тем временем открыл бутылку вина, которая, плотно завернутая, лежала на дне сумки, защищенная от жары и солнца, и наполнил пластиковые стаканчики, которые негоциант не преминул включить в счет.

— Теперь мы в одинаковом положении, Лили, — сказал Святой. — Но ничего, прорвемся. Только держись меня. Я не могу себе простить, что ты из-за меня разошлась в Алем. Но постараюсь тебя отблагодарить.

Она окинула его долгим, непроницаемым взглядом, за которым прямо слышался скрежет шестеренок примитивной счетной машинки. Ей были подвластны только простейшие арифметические действия, но побочные результаты могли далеко выйти за эти границы.

Симон терпеливо ждал.

— К черту Аля, — наконец сказала она. — Ты мне нравишься больше.

А когда еда и вино стерли теплую краску, губам ее вернулась свежесть лепестков розы.

Когда короткие сумерки сменились ночной тьмой, Симон встал и отряхнул брюки.

— Все хорошее когда-нибудь кончается, — грустно сказал он. — Все было чудесно, но нам пора.

Стало прохладнее, так что он с удовольствием натянул полосатую тенниску, пока Лили приводила себя в порядок. Достал сандалеты из сумки, отнес ее в «москоне» и положил между сиденьями. Потом, приподняв нос ближнего поплавка, толкал велосипед до тех пор, пока он не оказался на воде.

Лили спустилась к воде.

— Минутку, — вежливо сказал он.

Она остановилась, он тем временем влез в «москоне» и устроился на правом сиденье. Ноги поставил на педали и быстро сделал несколько оборотов назад, сразу удалившись от берега.

— Мне очень жаль, что я должен это сделать, Лили, — сказал он. — Взять тебя с собой я не могу. Если будет холодно, заройся в песок, он согреет. Утром тут будет полно народу, и если покричишь, кто-нибудь приплывет. Не советую карабкаться на скалы в темноте — обувь у тебя неподходящая, еще ногу сломаешь.

— Ты с ума сошел! — завопила она.

— Это мне уже говорили. А кое-кто даже думал, что меня можно одурачить глупейшими россказнями. Причем твои, о том, как ты оказалась в Чефалу и случайно проходила мимо вокзала, просто превзошли всякую меру. Если я сделал вид, что поверил, то только потому, что не было другого выбора. И я тебе премного благодарен, что помогла мне избавиться от неприятностей.

Если ему и нужно было подтверждение, то им мог служить эпитет, которым она его наградила и который просто не поддается цитированию на страницах сколько-нибудь уважающего себя издания.

— Ты нехорошая девочка, Лили, — укоризненно сказал он. — Ты не видела ничего плохого в том, чтобы выдать меня мафии, точно так же была готова сделать это в Катанье и сбежать, как только я буду у них в руках. Если хочешь разыгрывать Мату Хари, научись с усмешкой принимать поражение.

Уже после захода солнца он снял с нее последнее — темные очки и убедился, что у нее все-таки есть глаза — туманно-серые, затянутые сонной дымкой истомы. Теперь он уже не видел их в темноте; менее щепетильный автор написал бы, что они метала молнии.

Она шагнула вперед, не глядя зашла в воду до щиколоток, потом до колен, потом до середины бедер… Симон тут же отъехал назад, чтобы сохранить дистанцию.

— Здесь слишком далеко, чтобы вернуться вплавь, — предупредил он ее, — если ты не пловчиха из тех, кто пересекает Ла-Манш. И особенно в этих водах, где водятся такие жуткие мурены с острыми зубами. Не стоит, честно тебе говорю. Уверен, Аль тебя поймет.

Стоя в воде, она награждала его все более яркими эпитетами, резко контрастирующими с обычной неразговорчивостью, а он тем временем развернулся и начал стремительно удаляться.

— И не порть мне воспоминания, Лили, — попросил он напоследок. — Я ведь отблагодарил тебя, правда?

Его усилия были напрасны. Цветистые выражения еще долго неслись ему вслед над морской гладью и заставили его сокрушенно задуматься, каким образом милая девушка могла обзавестись таким словарным запасом. Он плыл на Полярную звезду, пока крики не стихли, потом не спеша повернул налево.

На запад. В Палермо, не в Катанью. Это, конечно, была злая шутка, которую он сыграл с Лили за ее излишне старательную службу мафии, но ему было не до сантиментов. Когда ее найдут или она сама доберется до телефона, то будет клясться, что Святой плывет в Катанью. Это могло сыграть большую роль в его первые часы в Палермо. Ноги его крутили педали в том темпе, который он мог поддерживать часами и который придавал велосипеду максимальную скорость. Она была вполне приличной для средства передвижения, абсолютно не предназначенного для такого рода рейсов.

Легкий вечерний ветерок успокоился, и море вместе с ним. Полярная звезда по левому борту подсказывала верное направление. Мерцавшие огни прибрежных селений и блики фар, появляющиеся время от времени на шоссе, указывали линию берега; он держался в достаточном отдалении, чтобы чувствовать себя в безопасности от случайного обнаружения.

Наконец, приближаясь к огням очередного городка, он увидел в лунном свете длинную полосу пустынного пляжа, к которому и пристал.

Надпись на павильоне железнодорожной станции, на которую он наткнулся, двинувшись в глубь острова по рельсам, гласила: «Кампофеличе ди Россела»; зал ожидания был пуст. Симон вошел внутрь, изучил расписание на стене и купил билет до Палермо. Ближайший поезд через десять минут точно по расписанию затормозил у станции, постоял, пока не села горстка пассажиров, и тронулся дальше. Немногочисленные сонные крестьяне и несколько щебечущих семейств сгоревших до красноты туристов — вот и все пассажиры. За час езды до Палермо никто не обратил внимания на Святого. Топот и крики погони, видимо, остались далеко позади и — он надеялся — удалялись в другом направлении.

Выйдя со станции, он слился с густой толпой пассажиров и подчинился ее потоку, пока не оказался в таком месте, которое его устраивало.

Это была небольшая, но залитая светом траттория, где он выпил пол-литра вина и запасся мелочью для телефона. Набрал номер, который ему дал Марко Понти, и, когда услышал энергичный голос детектива, хотя и расслышал в нем резкий и нервный тон, понял, что с картой ему продолжает везти.

— Пронто! Кон чи парло?

— Старый друг, у которого есть интересные новости о некоторых других давних ваших друзьях.

— Святой! — затрещала трубка. — Что с вами случилось? Где вы? Я уже боялся, что вас и в живых-то нет! Неправдоподобно громадный «бугатти», как мне сообщили, нашли брошенным на дороге, и его притащили сюда, в полицейский гараж. По счастливой случайности нашелся хозяин, который сказал, что это вы его наняли. Минутку, минутку, а что вы сказали о наших друзьях? Вы имеете в виду…

— Да. Тех, кого мы с вами так сильно любим. Но вначале скажите мне, где автомобиль?

— Хозяин пришел в квестуру с запасными ключами и хотел его забрать, но я не позволил, потому что вначале нужно было установить, что с вами произошло, на случай, если его придется подвергнуть досмотру, так что он под замком.

— Боже! Я уже хотел сказать, чтобы вы захватили такси и мчались сюда, но «бугатти» для этого больше подходит. У меня множество новостей о наших знакомых, пересказ их по телефону займет слишком много времени. Так почему бы вам не взять автомобиль из гаража и не приехать с ним сюда! Я в ресторанчике «Ла Джемма» где-то в районе вокзала, вы наверняка его знаете. Тут такие ароматы, что у меня слюнки текут, так что я что-нибудь закажу и подожду. Но поторопитесь, думаю, этой ночью у нас будет много работы.

В ответ собеседник просто бросил трубку. Святой усмехнулся и вернулся к своему столику, чтобы обдумать меню. Со времени его пикника с Лили прошло немало времени, причем с разнообразными физическими нагрузками, так что на аппетит ему жаловаться не приходилось. К счастью, обильный ужин в этот поздний час не противоречил южным традициям.

Он уже добирал корочкой хлеба остатки самого душистого «лепро ин сальми», когда услышал неповторимый рев своего чудовища и увидел Понти, раздвинувшего ленточную штору. Симон махнул ему рукой, приглашая занять место напротив, где уже стоял чистый бокал и графинчик вина.

— Я пришел сюда не для того, чтобы пьянствовать, — сказал детектив, наполнив себе бокал и отпив половину. — Рассказывайте поскорее, что случилось.

— Ну, кроме всего прочего, я получил по голове, меня похитили, в меня стреляли, за мной гонятся, и все это дела той банды, которой следовало бы уважать вашу почтенную организацию. Но, полагаю, вас не интересуют мои личные дела. То, что вас, по-моему, заинтересует, касается существования кастелло, или палаццо, где вы сможете найти, если поторопитесь, богатый набор главарей известного общества, собравшихся на пленарное заседание вместе с самим предводителем, имя которого Паскуале.

Хотя они и разговаривали вполголоса, чтобы их не было слышно с соседних столиков, осторожность по-прежнему требовала оперировать условными выражениями.

— Я знаю об этом сборище все, — сказал Понти, — все, за исключением места. Где это?

— Не знаю, как вам объяснить, но могу вас туда отвезти. — Симон наполнил бокалы. — Но вы меня удивляете: оказывается, вы больше знаете об этой организации, чем во время нашего последнего разговора.

— Мне бы следовало заявить, что это благодаря напряженным и тайным поискам, но я слишком скромен. Всему этому я обязан изучению одного из объектов, оставленного в вашей машине, того, который должен был сделать большой «бум»! Вы помните, что на пластике осталась своего рода подпись. Я сам ее сфотографировал и проверил по картотеке, пока сотрудник был на обеде. Судьба для разнообразия мне улыбнулась, и я выяснил, что отпечатки принадлежат местному торговцу по имени Никколо, который уже обвинялся в торговле подобными вещами, но вышел сухим из-за недостатка доказательств. Я пригласил его в кабинет и имел с ним беседу.

— Но эти люди никогда ничего не говорят. Омерта, и все такое. Вы сами меня убеждали, скорее умрут, чем заговорят.

— Это правда. Но бывают и исключения, обычно это женщины. В 1915 году некая Франчески Серио обвинила четверых таких молодцев в убийстве ее сына. Они получили пожизненное заключение. В 1962 году уже другая, Роза Риккобоно, которая из-за вендетты потеряла мужа и троих сыновей, дала нам список двадцати девяти человек, обвинив их в рэкете. Эти женщины, которыми двигала любовь или горе, не испугались кары. Если речь о Никколо, я использовал другой аргумент. На меня снизошло вдохновение.

— Нашли что-то худшее, чем смерть?

— Для него — да, ибо пытка стала бы бесконечной.

— Тогда рассказывайте.

— Я одел в белый халат старичка, который у нас убирает. Очень солидный дедуля, но котелок не варит, и выложил перед ним набор мясницких ножей и противогазовую маску. Сказал Никколо, что дадим ему легкий наркоз, но если не скажет… — Понти нагнулся и начал говорить еще тише, каким-то замогильным шепотом, — то, проснувшись, обнаружит, что его кастрировали.

Симон взглянул на него с нескрываемым уважением.

— Я сразу, с первой встречи, почувствовал в вас искру гения, — откровенно сказал он. — И Никколо заговорил?

— Среди членов организации давно ходит слух, что дон Паскуале по состоянию здоровья вынужден отойти от дел. А когда предводитель уходит, главари собираются, чтобы выбрать наследника. В такой критический момент организацию охватывает своего рода слабость, и у нас есть шанс ее использовать. Все, что мне было нужно, это место сбора. Если вы его знаете, можем начинать. Пошли?

Спокойный, сдержанный голос детектива резко контрастировал с напряжением и спешкой, отражавшимися на его живом лице. Святой вопросительно поднял бровь, потом передумал.

— Как вам угодно, Марко, — согласился он и поискал взглядом официанта. Через несколько минут они уже были на улице, где за поворотом их поджидал сверкавший шедевр маэстро Этторе, но когда Симон машинально хотел занять место водителя, Понти вежливо воспрепятствовал этому:

— Позвольте мне. Так будет лучше, поскольку я знаю дорогу.

— Куда?

— То, что я узнал от Никколо, было достаточно интересным, чтобы отправить заранее заготовленный рапорт в Рим, и в результате на Сицилию примчался отряд отборных берсальеров. Я хотел иметь под рукой силу, на которую мог бы рассчитывать и которой мог бы воспользоваться, как только получу недостающую информацию. Теперь дело за вами.

— Значит, дорогу знаю только я?

— Но не туда, где размещен отряд.

Симон кивнул и пошел вперед, чтобы завести мотор ручкой. Мотор завелся с пол-оборота, гораздо быстрее, чем от электростартера; потом Симон сел рядом с водителем.

— Вы хотите действовать, минуя полицию? — спросил он, когда машина рванулась вперед.

— Я — полиция, — сказал Понти. — Но я не знаю, кому можно доверять. Попробуй я действовать через них, началась бы суматоха и операция бы увязла. К моменту прибытия на место в кастелло никого бы не было. Об этом я знал еще до приезда на Сицилию, и уже в Риме было договорено, чтобы берсальеры ждали наготове, когда бы они ни понадобились.

— И вы уверены, что на них можно положиться?

— Абсолютно. Только командир знает их задачу, а его люди целиком ему преданы и готовы за ним хоть в пекло. Пока что можно рассчитывать, что мафия не проникла в их ряды, к тому же им нравится идея расправиться с этими канальями. А теперь расскажите мне обо всем, что произошло.

Понти за рулем оказался неробкого десятка и так разогнал огромную машину, что другой пассажир давно бы уже машинально нажимал двумя ногами на тормоз и шептал молитвы; но Святой был фаталистом и обладал к тому же стальными нервами, так что во время езды сумел рассказать свою историю не прерываясь и не теряя нить. Единственное, о чем он умолчал, это некоторые детали личного характера, которые, как он полагал, не заинтересовали бы Понти и не повлияли бы на характер предстоящей акции.

— Итак, — закончил он, — они должны все еще быть убеждены, что оцепили меня в Чефалу, и, даже найдя Лили, подумают, что я еду в Катанью. Но никак не могут догадаться, что пора спешно покидать свою штаб-квартиру. По их мнению, я все еще занят спасением своей шкуры. И Алю никогда в голову не придет, что мы с вами задумали.

— Я тоже постарался, — сказал Понти, — издал приказ, в котором потребовал доставить вас для допроса под видом розыска по политическим мотивам. Сделал это для того, чтобы напасть на след и одновременно обезопасить вас от усердия какого-нибудь дурака полицейского, который, заполучив вас, решил бы, что поймал обычного преступника. Я убедился: если речь идет о политике, полиция предпочитает действовать осторожно.

— Когда я вспоминаю свои нашумевшие резкие высказывания о полицейских, — сказал Святой, — у меня перехватывает горло от волнения из-за вашей заботы обо мне.

Никому бы и в голову не пришло, что вами руководят высокие мотивы.

— Всего один мотив. Показать этим фамуллоне[21], что право сильнее их. И у меня есть возможность это сделать.

Коварная горная дорога закончилась у ограды из колючей проволоки, у прохода в которой стоял часовой с карабином и штыком. Он преградил им путь, а когда Понти назвал себя, откуда-то из темноты вынырнул молодой офицер и отдал честь.

— Иль маджоре ля спетта[22], — сказал он. — Машину оставьте здесь.

Единственным освещением был фонарь у въезда и свет фар их машины, и, когда те погасли, они шли, спотыкаясь в колеях, пока из темноты не вынырнули неясные формы какого-то здания. Открылись двери, бросив яркий луч света; потом вошли в голый деревянный барак.

— Понти, — сказал старший офицер в расстегнутой полевой форме, пожимая детективу руку, — хорошо, что мы, наконец, займемся делом. Все готово. Когда выезжаем?

— Сейчас. Это синьор Темплер. Он знает места, куда мы направляемся. Майор Оливетти.

Командир повернулся к Симону и завершил процедуру знакомства стальным рукопожатием. Макушка его лысого черепа едва доставала подбородка Симона, зато грудная клетка была, как бочка, а плечи — как древесный пень. Правая сторона его лица была покрыта паутиной шрамов, выделявшихся на смуглой коже, а черная повязка закрывала глаз, что придавало бы ему угрюмый вид, если бы не веселый блеск уцелевшего глаза.

— Пьячере [23]. Слышал о вас, мистер Темплер, и рад, что вы с нами. Здесь все карты Сицилии, самые подробные. Можете показать, куда нам предстоит двигаться?

— Думаю, да, — сказал Симон, склоняясь над столом. — Эта дорога немощеная, — провел он ногтем линию вниз от цели. — Я не был на верхнем ее участке, но их машина спустилась без проблем. Ничего не знаю о другой дороге, отмеченной на хребте горы.

Оливетти с профессиональной дотошностью изучал местность.

— Существует риск, что по обе стороны расставлена стража, которая неминуемо предупредит их при нашем приближении. Вы сказали, что спустились со скалы в темноте. Могли бы наши люди взобраться наверх?

— Даже альпийским стрелкам пришлось бы применить крючья, а их забивание наделало бы слишком много шума. Я спускался только от безвыходности, а местами просто падал, соскальзывал, надеясь, что все обойдется.

— Можно развернуть моих людей в цепь вот отсюда и двинуться пешком, но тогда я не могу гарантировать, что доберемся затемно.

— Судя по тому, что я знаю, у этой компании нет причин сматывать манатки среди ночи, — сказал Понти. — Но нужно признать, что с каждым часом, пока ловушка не захлопнута, шансы найти ее пустой все увеличиваются.

— Могу я кое-что предложить? — спросил Святой.

— Разумеется. Вы единственный, кто видел эту местность при дневном свете.

— Думаю, стоит делать ставку на скорость, а не на скрытность. Разумеется, надо блокировать все телефонные линии, иначе какой-нибудь член мафии наверняка успеет предупредить кого надо. Но потом жать изо всех сил, ни на что не обращая внимания. Ваш отряд наверняка моторизован, майор?

— Танков, правда, нет, но есть грузовики и вездеходы.

Симон показал на обе дороги, ведущие к убежищу мафии.

— Значит, если вы разделите их на две группы и пошлете каждую по своей дороге, чтобы они встретились наверху, то они, начав движение, заблокируют этой банде оба пути к отступлению, если они, разумеется, еще тут. Но если сориентируются, что они окружены, они станут решать, сражаться или сдаться. Вы готовы принять бой?

— Я только этого и жду! — рявкнул Оливетти и так грохнул кулаком по столу, что тот еле выдержал. — Если Понти уполномочен…

— В том все и дело, — согласился Симон, оборачиваясь к детективу, — Как, по-вашему, оправдано ли начало подобной операции?

Понти оскалил зубы.

— Да, если вы меня не обманываете и не хотите подложить мне свинью. Ибо в таком случае я лично позабочусь, чтобы вам досталось похуже, чем я обещал Никколо. На основании ваших показаний их можно обвинить в чем угодно: нападение, похищение, покушение на убийство. Кроме того, существует возможность очень серьезного обвинения в преступном заговоре, который подразумевается в случае подобного сборища лиц известной репутации. Но лучше всего было бы кому-то из них открыть по нам огонь. Тогда больше ничего не понадобится.

— Ну, тогда решено, — с энтузиазмом заявил Оливетти. — Техники отправятся вперед, парами на мотоциклах. Потом первый и второй взводы.

Его подчиненные столпились, чтобы увидеть на карте пункты, на которые он показывал, развивая свой план. Понти перехватил взгляд Симона и отозвал его в сторону:

— Я понимаю, что вы хотите вернуться в отель и хоть немного поспать, но это небезопасно. Возьмите ключ от моей квартиры. Мафия никогда не станет вас там искать. Когда все кончится, я за вами заеду. Вам придется опознать тех, кого мы поймаем, и дать показания. Вот адрес.

Симон покачал головой, даже не дослушав его.

— Вы снова хотите проявить свое гостеприимство, Марко, — шепнул он. — Я чувствую себя неблагодарным, отклоняя ваше предложение, но я принимал участие в слишком многих сценах этого спектакля, чтобы почивать на лаврах до большого финала. Пойду с вами и помогу советами, если военным они понадобятся.

— Но вы же штатский. Вы не должны рисковать.

— Это вам нужно было говорить пару дней назад. Но теперь у меня свои счеты, о которых вы кое-что знаете, и я хочу с ними разобраться до того, как ваши слишком ретивые берсальеры лишат меня возможности услышать ответы на мои вопросы. Если вы откажете мне в этой любезности, я могу разволноваться и из-за амнезии буду просто не в состоянии опознать ваших пленников. Это случается.

Понти сжал зубы.

— Это бесстыдный шантаж. Мне придется отступить. Но я не несу никакой ответственности ни за вас, ни за юридические осложнения, которые могут возникнуть.

— А с вами такого никогда не случалось, правда? — с невинным видом спросил Святой.

Совет над картой был закончен, и офицеры поспешно вышли.

— Итак, операция начинается через восемь минут, — сообщил Оливетти. — Полная готовность была введена по вашему приказу, Понти, после этого отсюда никто никуда не звонил.

Широко улыбаясь, он сделал жест, подразумевавший, что все линии перерезаны.

— Я не хочу рисковать, — сказал он и взглянул на Святого. — Я рад, что вы едете с нами. Хорошо, что будет человек, знающий, что там к чему.

Симон проверял масло и бензин в своем чудо-автомобиле, когда умчался патруль разведчиков, разорвав ночную тишину ревом своих мотоциклов «гуччи», издали напоминавшим жужжание ос. Следом за этим раздался рев разогреваемых моторов грузовых автомобилей. Довольный, что у гиганта еще хватит бензина на все предстоящие километры, Святой захлопнул капот, и в ту же секунду возле него затормозил вездеход «фиат», врывшись всеми четырьмя колесами. Майор Оливетти сидел за рулем, за ним со стоическим спокойствием — сержант и радист, явно привыкшие к лихой езде своего командира; только Понти, сидевший впереди, рядом с майором, изо всех сил ухватился за щиток, кислой миной давая понять, что предпочел бы автомобиль, которым прибыл сюда.

— Двигайтесь за моей колонной, — прокричал ему Оливетти, — и присоединяйтесь к нам, когда остановимся. У вас есть оружие?

Симон показал пистолет:

— Я знаю, что ношение огнестрельного оружия иностранцам в этой стране запрещено. На всякий случай я тут одолжил кое-что у мафии. Но не говорите об этом своим друзьям в полиции.

Понти открыл рот, но если и собирался что-то сказать, то оставил это при себе; по крайней мере, Симон ничего не расслышал, потому что в ту же секунду майор, оскалив зубы, отпустил сцепление и вездеход исчез в темноте таким прыжком, от которого пассажиры вполне могли свернуть шеи. Колонна грузовиков с ревом двинулась за ним, пока Симон заводил мотор и разворачивался. Он догнал их и пристроился за вездеходом, замыкавшим колонну.

Его не интересовало, что случилось с Лили, но как там Джина? Джина с черными глазами и невинным взглядом, с телом фривольной нимфы, пылом молодости и неясной судьбой, Джина, бывшая частью жестокого мира Алессандро Дестамио, которая могла погибнуть вместе с ним, если с ней уже не расправились…

Ехали медленно. Оливетти, несомненно, сдерживал скорость, чтобы дать техникам полчаса преимущества. Если он правильно спланировал время операции, они должны были догнать мотоциклы в момент, назначенный для начала атаки.

Не видно было ни моря, ни побережья, поскольку майор предусмотрительно выбрал глухие дороги, шедшие по горам. Большинство этих дорог были в плохом, а часто — в ужасном состоянии. Временами, когда они съезжали на немощеные участки, чтобы миновать населенные пункты, тучи пыли вздымались ввысь и опускались на машины, затрудняя дыхание. Симон несколько раз останавливался, чтобы переждать, пока осядет пыль, потом снова догонял колонну, не опасаясь потерять ее, поскольку тянувшийся пыльный шлейф указывал путь ее продвижения.

Такая мучительная езда продолжалась до самой полуночи, когда у Симона появилось ощущение, что до гнезда мафии осталось немного. Они проехали темную деревню, потом стали подниматься по крутой дороге, пробитой в скале.

Световой блик от зеркала ударил в глаза Святого, когда догнавший его автомобиль дал сигнал, что идет на обгон. Он вежливо принял в сторону, и в тот же миг его охватило предчувствие опасности.

С чего вдруг этот автомобиль оказался поздней ночью на такой дороге и при этом настолько спешил, чтобы рискнуть обгонять колонну грузовиков на столь опасном участке? Только очень важная миссия, нечто более важное, чем бессмысленная спешка. Необязательно в нем ехали приверженцы мафии, но из-за нарушенной телефонной связь каждому, кто хотел предупредить штаб-квартиру о приближении колонны, пришлось бы воспользоваться этой дорогой. Эта мысль мелькнула у Симона в короткий миг обгона, и, пропустив машину вперед, он включил свои мощные фары. Они засияли, как два зенитных прожектора, и в их лучах показался длинный, открытый «альфа-ромео», не новый, но все еще способный развить приличную скорость. Шофер смотрел на дорогу, но мужчина, сидевший рядом, обернулся, прикрывая лицо полями черной шляпы.

Симон нажал клаксон, чтобы привлечь к себе внимание, а офицер в переднем джипе тоже был не лыком шит. Он дал «альфа-ромео» знак рукой остановиться, когда тот попытался его обогнать, и вынул револьвер, чтобы показать, что он не шутит.

Ответ из «альфа-ромео» последовал незамедлительно. Шофер прибавил газу, а его товарищ выхватил револьвер и открыл стрельбу по джипу. Офицер упал на сиденье, и «альфа» проскользнула по краю дороги между грузовиком и краем пропасти.

Шансы были слишком неравны, но было похоже, что нападавшие могут прорваться. Грузовики двигались по правой стороне дороги, в то время как автомобиль мафии мчался по левой, всего в дюйме от неогражденного обрыва. Джип выехал из колонны и помчался за ним, и пассажиры обоих автомобилей обменялись выстрелами, хотя и безрезультатными.

Развязка наступила внезапно, когда один из водителей грузовиков в голове колонны, видимо, понял, что происходит. Вероятно, заметил вспышки или сквозь рев моторов услыхал выстрелы и отреагировал с похвальной ловкостью и инициативой. Когда «альфа-ромео» собрался его обогнать, он выехал из колонны, сужая пространство между собой и краем пропасти. Мафиози, поджимаемый настигавшим джипом, отчаянно жал на сигнал, требуя пропустить его. Грузовик невозмутимо держался прежнего курса и даже еще больше придвинулся к краю. В итоге машины столкнулись боками, как мячик для пинг-понга ударился о паровоз. «Альфа-ромео» попросту отлетел в сторону и свалился с дороги. Через несколько секунд из глубины пропасти долетели грохот и вспышка взрыва, но конвой был уже далеко.

Это было единственное осложнение, угрожавшее экспедиции. Через несколько минут подъем кончился, загорелись тормозные сигналы, и колонна остановилась. Автомобиль майора Оливетти с ревом промчался вдоль колонны и затормозил возле Симона.

— Техники здесь, они докладывают, что все линии связи перерезаны согласно приказу. Мы готовы к действию. Судя по карте, дом находится в километре отсюда. Разведчики пойдут первыми, я за ними, вам лучше всего держаться со мной. Мне нужно как следует осмотреться, прежде чем начнется стрельба.

Симон добавил газу, и «бугатти» помчался следом за джипом, пока мотоциклист не дал рукой знак остановиться. Въехали в сад, и Святой машинально развернул автомобиль, чтобы можно было выехать без задержки. Потом пошли через сад пешком, пока деревня не кончилась и на открытом пространстве их глазам не предстал вид на палаццо, темный и тихий.

— Это то место?

— Возможно, — ответил Симон. — Я не совсем уверен, потому что не видел его с этой стороны. Как будто похоже. Он действительно стоит, как я говорил, на краю скалы?

— Именно. И разведчики утверждают, что поблизости нет ни одного дома, подходящего под описание. Вы видите начало дороги, которая спускается в деревню; она посыпана щебнем, как вы и говорили. Вторая колонна — там внизу, отрезает возможность бегства в ту сторону. Можем начинать, как только вы окончательно убедитесь, что это то самое место.

— Все ваши люди уже на местах?

— Все. Минометы должны быть внизу, прицелы установлены, пулеметы тоже.

— Может, мне пойти позвонить у входных дверей? — спросил Симон, выпрямляясь и делая несколько шагов по открытому пространству, залитому лунным светом.

— Вы что, обалдели? Скорее назад! Вас могут заметить.

— Мне этого и надо, — сказал Симон. — Они не могли нас не услышать и, если у них нечиста совесть, перепугались и теперь внимательно ведут наблюдение.

Он стоял несколько секунд, напряженно всматриваясь в здание, потом осторожно отступил за толстый ствол дерева. С безумной точностью он рассчитал впечатление, которое произведет эта демонстрация, и допустимое время. Раздался грохот выстрелов и очередь пуль пролетела рядом, а некоторые угодили в ствол.

— Кажется, проблема решена, — холодно заметил Симон, — теперь, когда они начали стрелять, у вас есть достаточное основание ответить им тем же.

Ободренная этим аргументом или же обойдясь без него, часть солдат, рассыпавшихся в цепи, уже открыла огонь. Дом тут же засверкал вспышками выстрелов, показывая, что его обитатели приняли вызов. Пули, завывая при рикошетах, пролетали в кронах деревьев. Кто-то направил на дом прожектор, и, когда раздались выстрелы, стало заметно, что тяжелые ставни были приоткрыты на дюйм-другой, чтобы просунуть дуло револьвера, и казалось, что все огневые точки задействованы.

— Прекрасно, — сказал Оливетти, присев возле Симона и Понти. — Вы меня просили помочь в организации облавы на уголовников, но не сказали, что предстоит небольшое сражение.

— Ми диспьяче, команданте[24], — ответил Понти. — Такого я не планировал.

— Вы сожалеете? Это лучшее, что могло случиться. Летом нельзя кататься на лыжах, и все, что моим ребятам остается, это охота на девок и пьянка. Этой ночью у них с потом все вино выйдет. Только я еще хочу знать, в каком состоянии нам нужны те люди, что внутри? Если годятся покойники, это упростит дело. Понадобится несколько минометных залпов, и перед входом в каждую комнату бросим по паре гранат. Но тогда пленных будет маловато.

— Нескольких я хотел бы взять живьем, — сказал Понти. — Только главарей. Ваши солдаты могут испытать свои снайперские способности и сэкономить судам немало дополнительных расходов. Но мне нужна верхушка, чтобы всех опознать и организовать публичный процесс, который привлечет внимание всей страны. Если они погибнут здесь, то станут мучениками, новые главари займут их место, и вся организация вскоре расцветет снова.

Симон подумал, что стоит напомнить ему о Джине Дестамио, которая, судя по всему, тоже могла находиться в доме. Но если она была там, мафиози сами бы охраняли ее, чтобы использовать как заложницу. Одно только предположение не оправдывало промедления с атакой.

— Это дело потруднее, но можно попробовать, — сказал Оливетти. — Взрывом разнесем входные двери и окна первого этажа и атакуем с трех сторон. Жертвы будут, но…

Вдруг возле дома засверкали фары, и автомобиль так рванул вперед, что чуть не перевернулся на повороте. Сразу за ним ехал второй. Это были большие лимузины, явно хорошо экипированные, поскольку из их окон сверкали выстрели.

— Целься по шоферам! — рявкнул майор так, что перекрыл нараставший грохот боя. — Этих брать живьем!

Первый автомобиль мчался прямо на военный грузовик, специально поставленный поперек дороги, врезался в него и застыл, охваченный пламенем. Люди как сумасшедшие выскочили наружу и, спотыкаясь, скрылись в темноте. Второй автомобиль резко затормозил, но не настолько, чтобы потерять инерцию, когда ударился в багажник первого. Теперь стало ясно, что весь маневр был обдуман заранее: первый удар отбросил грузовик настолько, что между его бампером и каменной стеной на краю дороги оказался просвет, через который второй автомобиль толкал перед собой пылающий остов первого, словно таран.

Солдаты, стреляя, подбежали со всех сторон. Казалось невероятным, что второй автомобиль мог еще двигаться: два колеса были спущены, бензин вытекал из бака. Но все же задние колеса крутились цепляя дорогу, и автомобиль пер вперед со страшным скрежетом и хрустом металла, толкая перед собой остатки первого и расчищая таким образом дорогу.

— Дай-ка мне! — рявкнул майор и выхватил у одного из солдат автомат.

Казалось, он совсем не целился, но автомат дал пять коротких очередей, и у автомобиля вылетело переднее стекло. Человек за рулем уронил голову, а автомобиль в безумном рывке помчался дальше и ударился о дерево. Два пассажира вывалились из него и исчезли в темноте.

— Мне нужны оба этих бандита, — орал Оливетти, — но только раненых! В тюремном госпитале их подлечат.

— Не думаю, что кто-то из главарей был в этой машине, — вмешался Симон, подходя к нему. — Эти ребята только пробивали дорогу. Нужно ждать следующих.

Его подозрения подтвердились в ту же минуту, когда черный силуэт третьего автомобиля свернул с боковой дороги на шоссе. Видимо, он стоял за тем же углом дома, что и два предыдущих, во дворе, по сторонам которого находились бывшие конюшни, и его пассажиры могли спокойно грузиться, воспользовавшись возникшим замешательством. В свете горящих остатков машин Симон узнал автомобиль, который преследовал его во время бегства; тогда он напомнил ему бутлеггерские лимузины времен «сухого закона», и это сходство оказалось не только внешним. Когда он помчался вперед, солдаты обрушили на такую отличную цель сплошной поток автоматных очередей, но все окна остались закрыты и целы, в ответ не прозвучало ни выстрела.

— Он пуленепробиваемый! — в бессильной ярости рычал майор. — Шины! Стреляйте по шинам!

Но и тогда стрельба не принесла результата: видимо, шины были из сплошной резины. Они, конечно, не создают комфорта при езде, зато гарантируют от повреждений. Автомобиль на всем ходу направился к проходу между стеной и грузовиком, сцепившимся с горящим лимузином, и с грохотом проскочил в него, зацепившись только крыльями. Град пуль испещрил его высокий прямоугольный багажник, но не проник внутрь. Все выбежали на дорогу.

— Лейтенант Фуско, бери мой джип и догони этих мерзавцев! — подпрыгивая от ярости, закричал майор. — Забросай их гранатами, если удастся, и в любом случае сядь им на хвост и будь со мной на связи. Эй, вы, там, сколько я буду ждать, чтобы вы вычистили это крысиное гнездо?

Солдаты с тренированной ловкостью взялись за дело. Базука, уже наведенная на цель, выпустила снаряд по фасаду дома, и на месте одного из окон, закрытых ставнями, образовалась брешь. Джип, подпрыгивая, уже мчался по дороге, когда Симон ухватил за плечо Понти, стоявшего в нерешительности, к кому присоединиться.

— Поедем со мной, — крикнул он. — Солдаты займутся домом, но ручаюсь, там не осталось никого, кто бы вас мог интересовать. — Говоря так, он подгонял ошеломленного детектива, чтобы тот не отставал. — Крупная рыба — сбежала в автомобиле, а у «бугатти» больше шансов их догнать, чем у «фиата».

«Бугатти» зарычал от восторга, когда Симон оживил его, и, как только Понти уселся на заднее сиденье, бросился вперед, как гангстер из ограбленного банка, захлопывая двери резким ускорением. Погнал, начав со стремительного обгона, и то на третьей скорости, джипа Фуско, которому Симон снисходительно помахал рукой.

Уходивший лимузин, несмотря на тяжесть брони и перегруженные рессоры, догнать было труднее, что хотя бы отчасти подтвердило предчувствие Святого, но через несколько минут они уже увидели его на повороте. Тут Симон что-то заметил и резко затормозил, когда навстречу ему вылетели языки пламени и следом на ними, как удар бича, прогремел выстрел.

— Очень красиво, — сказал Симон, — настоящие гангстерские штучки. Прямо под окном сзади есть бойница, я видел, как высунулось дуло. К счастью, дорога слишком ухабиста, чтобы попасть в нас на таком расстоянии, но это может случиться, если мы подъедем ближе. Значит, попросту придется следить за ними с безопасного расстояния, а вы тем временем подумайте, как их задержать.

Понти ругался себе под нос, но не настолько тихо, чтобы лишить Симона возможности услышать самые эффектные выражения. Оглянулся назад, пытаясь увидеть джип, но тот остался далеко позади, и расстояние это все увеличивалось.

— Нам нужны хотя бы гранаты. На одном из поворотов могли бы бросить одну перед ними. Или нужно притормозить и дождаться лейтенанта Фуско.

— И потом уже никогда не увидеть нашей добычи, — отрезал Святой. — Вы заметили, что спидометр почти все время показывает около ста пятидесяти километров в час? При такой скорости на любом перекрестке они могут вмиг исчезнуть из виду, и что тогда, играть в орла и решку, чтобы угадать, куда они поехали? Эта машина смотрится, как музейная, но видите, как тянет! Мы не можем себе позволить большую дистанцию, лишь бы не попасть под выстрел.

Понти ответил короткой репликой, которая со всем смаком подытожила ситуацию.

— Совершенно согласен, — вежливо согласился Святой. — Но все равно нам не останется ничего, кроме как ехать за ними. Так что можете расслабиться на этом роскошном кресле, пока вам не придет в голову что-нибудь более конструктивное.

Решение явно было непростым. Их ситуация была похожа на классическое положение человека, державшего тигра за хвост. Казалось, нет способа поймать его, и хотя решение отпустить могло иметь менее фатальные результаты, над таким выходом они даже не задумывались.

— В конце концов у них кончится бензин, — заявил Понти не слишком уверенно, следя за красными огнями, плясавшими на дороге перед ними.

— И у нас тоже. Разумеется, если у них кончится раньше, мы с вами можем их окружить.

Симон Темплер был в гораздо лучшем настроении, возможно потому, что в своей жизни имел уже возможности держать тигра за хвост. С его точки зрения, ночь, по крайней мере пока, выдалась очень удачной. Люди в удиравшем автомобиле, несомненно, были крупнейшими и сильнейшими претендентами на трон мафии, и среди них, несомненно, Аль Дестамио, он же Дино Картелли, из-за которого Симон ввязался в эту аферу.

Он боялся подумать, что судьба отнимает у него шанс окончательно свести с ним счеты.

Показалась деревня, растянувшаяся вдоль дороги, освещенная фарами лимузина, мчавшегося в четверти мили впереди. Казалось, лимузин притормаживает, вместо того чтобы отрываться, и Симон тоже сбросил газ и даже немного отстал.

— Что вы делаете? — рассердился Понти. — Это же шанс нагнать их!

— Чтобы они нас размазали по стенке? — возразил Симон. — Или чтобы в нас удобнее было целиться? Нет, спасибо, я думаю, они нас просто провоцируют.

Но впервые интуиция, казалось, подвела его.

Автомобиль перед ними резко затормозил и, наклонившись и проехав юзом, свернул в проулок, отходивший перпендикулярно главной дороге, если такое определение можно было отнести к той, по которой они ехали.

Симон, приняв влево, сделал этот поворот по широкой плавной дуге, потому что место идеально подходило для засады. Переулок шел прямо, но через сто ярдов так же резко сворачивал влево, и снова Святому пришлось пройти поворот чрезвычайно осторожно.

Но засады там не было, а черный лимузин находился в каких-нибудь пятидесяти ярдах от них и набирал ход, взбираясь на подъем, с которого начиналась дорога. Симон мог оценить ускорение по собственным усилиям прибавить газу, причем ему нескоро удалось уменьшить расстояние между машинами.

И вот когда «бугатти» начал на каждом очередном повороте выигрывать по нескольку ярдов, Симон что-то сообразил и громко рассмеялся от радости.

Понти удивленно уставился на него.

— Можно узнать, что вы так развеселились?

— Таинственные прихоти Провидения и философия напрасного труда, — объяснил Симон. — Мы тут ломаем головы, чтобы изобрести способ, как сдвинуться с мертвой точки, забывая, что противники делают то же самое. Теперь они сделали ход, и я, кажется, знаю, какой. Догоним их и убедимся.

— Вы сошли с ума! Минуту назад вы этого делать не хотели, опасаясь, что нас изрешетят пулями!

— Но теперь я думаю, что этого не будет. Есть только один способ проверить это — попробовать.

— Я был просто дураком, что вообще связался с вами, — сказал Понти, доставая оружие и готовясь умереть с честью.

Через несколько минут после очередного поворота они вплотную приблизились к лимузину, но никто их не обстреливал и бойница была закрыта. Фары «бугатти» теперь на прямой ярко освещали сквозь заднее окно внутренность лимузина.

— Сбежали! — недоуменно выкрикнул Понти. — Нет никого, кроме шофера. Или спрятались?

Симон прибавил газу, и «бугатти» рванулся вперед, как будто его подтолкнула гигантская рука.

— Нет, там только шофер, — спокойно сказал он, когда машины поравнялись. — Думаю, он совершает роковую ошибку, открывая свое окно, чтобы выстрелить в нас.

Понти был наготове. Он повернулся боком, левой рукой поддержал локоть правой и старательно прицелился. Когда пуленепробиваемое стекло достаточно опустилось, а шофер еще только поднимал свой револьвер, Понти сделал всего один выстрел. Голова шофера дернулась в сторону и упала на руль; Симон резко затормозил, а лимузин тем временем завилял, пошел юзом и, подпрыгивая, исчез из виду.

Симон развернулся, затормозил и вышел.

— За телом можно послать позднее, а сейчас садитесь за руль. У вас снова есть случай повести эту великолепную машину.

— Зачем! — глупо спросил Понти, пока Симон усаживался рядом с ним.

— Затем, что вдвоем мы можем устроить фокус, какой им и не снился. Вы заметили, сколько времени они потеряли, дважды затормозив в деревне, и как близко к ним мы оказались, хотя я специально снизил скорость? И все потому, что, скрывшись от нас, они остановились, чтобы высадить пассажиров, рассчитывая, что шофер уведет нас в горы догонять его, пока не сломаем шею.

Понти тронул машину с места.

— Значит, скорее всего, они прячутся в деревне. Нужно только найти дом.

— И выставить себя в качестве мишени. Я видел в машине четверых, и прячутся они не где попало, а в каком-нибудь гнезде мафии. Нет, надо возвращаться навстречу джипу лейтенанта Фуско и по радио вызвать подкрепление.

— И позволить этим фамуллоне сбежать?

— Я потому и передал вам руль. Вы поедете через деревню, наделав побольше шуму и визжа резиной на всех поворотах, чтобы все слышали и не сомневались, что мы убрались оттуда. Но на самом деле, когда доедете до главной дороги, притормозите, и я вас покину. Если они попытаются бежать, то я или последую за ними, или постараюсь их задержать.

— Безумный план. У вас же нет шансов!

— А что, есть другой выход? Старайтесь мыслить позитивно, Марко мио. Смотрите на вещи проще. Быть может, именно здесь злодеи попадут к нам в руки. Я чувствую, сегодня удача на моей стороне!

Спускаясь, они неожиданно быстро оказались в деревне и миновали поворот закоулка, выезжая к главной дороге.

— Включайте вторую скорость! — рявкнул Симон. — Побольше шумовых эффектов! Слыша визг тормозов, выстрелы глушителя и вой мотора, они убедятся, что мы промчались как сумасшедшие и никогда не догадаются, что мы их разыграли.

— Мне остается только надеяться, — жалобно сказал Понти, — что у вас есть знакомый миллионер, который примет на работу уволенного с работы полицейского, а уволят меня неминуемо, если труды сегодняшней ночи ничем не кончатся.

Однако послушный полученным инструкциям, он лихо прошел поворот на двух протестующе визжащих колесах и позволил проскользнуть сцеплению, чтобы извлечь дополнительный рев их двигателя. Симон приоткрыл дверцу со своей стороны и придержал ее, готовый распахнуть в нужную минуту. Увидев издалека въезд на главную дорогу, Понти с новой энергией нажал клаксон, его громкое эхо отразилось от сонных домов и зародило в сердце Симона надежду, что он сможет задержать любой транспорт, который угораздило ехать по главной дороге. Потом еще раз завизжали шины и «бугатти» сделал крутой поворот.

Понти выжал сцепление, как только машина выровнялась, но продолжал держать газ, чтобы не снизить рев мотора, и на этой минимальной скорости Симон выскочил. Он еще не коснулся земли, когда Понти снова отпустил сцепление и красное чудовище помчалось вдаль.

Симон несколькими длинными прыжками оказался в тени каких-то ворот. «Бугатти» исчез из виду, рев его затих вдали, и тишина снова покрыла все своим покрывалом.

Он снова оказался один в логове потенциальных врагов. На светящемся циферблате часов было двадцать минут четвертого. Так много всего произошло этой ночью, что, казалось ему, она уже должна была кончиться, но теперь он знал, что может рассчитывать еще на час темноты. Это было очень много и одновременно крайне мало. На первый взгляд найти убежище Аля Дестамио и его приятелей среди всех этих наглухо запертых и молчаливых зданий могло показаться невозможным. Однако такой поиск вовсе не казался Святому безнадежным предприятием. Прежде всего, это должно было быть место, срочное укрытие в котором было им гарантировано. Скорее всего, дом одного из них. А если он принадлежал высокопоставленному члену мафии, то должен был быть более представительным, чем дома простых соседей. Существовали и другие признаки, на которые Симон рассчитывал.

Довольный, что за ним никто не наблюдает, Симон Темплер бесшумно, как кот, направился в проулок. Двигаясь вдоль стены как тень, он услышал доносившийся из-за угла мягкий звук шагов, и сразу кровь начала сильнее пульсировать в жилах, как будто подтверждая его уверенность, что именно здесь затаились Дестамио и компания.

Вжавшись в стену, повернув голову так, чтобы заглянуть за угол только одним глазом, он заметил темный силуэт, который выдвинулся из ворот и остановился, чтобы взглянуть в одну и другую стороны. Крошечный, как светлячок, кончик сигареты вспыхнул сильнее, освещая суровое лицо типичного головореза и отражаясь на продолговатом контуре чего-то, что выглядело как двустволка, зажатая под мышкой.

Это был решающий аргумент. Большой дом за высокой оградой и вооруженный охранник перед домом. Теперь Симону следовало убраться так же незаметно, как и пришел, дождаться Понти и солдат за деревней и привести их на место.

Но он ждал не двигаясь, с бесконечным терпением, пока стражнику, наконец, не надоело, и он не вернулся в ворота. Крадясь тихо, как тигр, Святой догнал его и пригнул. Первое, что ощутил стражник, было скольжение чьего-то плеча по его лопатке и резкий удар по горлу согнутым большим пальцем. Парализованный, не способный ни дышать, ни кричать, второго удара по шее, который лишил его сознания, он уже не чувствовал.

Святой схватил выпавшую двустволку, другой рукой поддержав свою жертву, чтобы та бесшумно осела на землю. Потом оттащил тяжелое тело с дорожки в тень кустов.

Дорожка вела прямо к двери гаража, потом Симон на цыпочках поднялся на крыльцо, и входные двери подались под его рукой — враги его не были настолько запуганы, чтобы закрываться, держа вооруженного охранника в саду. В холле было темно, но через щель под дверью в глубине пробивался свет, и слышались голоса людей, разговаривавших шепотом. Держа двустволку наготове, Симон шаг за шагом приближался к двери, стараясь не наткнуться на какое-нибудь невидимое препятствие.

Голоса долетали сквозь щель довольно отчетливо, так что он мог отличить Дестамио по его хриплому голосу, но разговор шел в основном на сицилийском диалекте, причем слова вылетали как из пулемета, так что он никак не мог за ними угнаться. Время от времени кто-нибудь переходил на чистый итальянский, что мешало ему еще больше, ибо ответы становились так же непонятны, как предшествовавшие им вопросы. Все это производило впечатление дискуссии, оставаться ли им здесь, прорываться на автомобиле, который был наготове, или рассыпаться поодиночке. И нужно ли считать, что текущие дела уже решены или отложены. Мнения сталкивались, причем голос Дестамио набирал силу, казалось, он смог возглавить оппозицию. Но вот другой, самый решительный и, видимо, самый спокойный, внес, наконец, какое-то предложение, которое, казалось, получило всеобщее одобрение: общий гомон согласия сметался с грохотом отодвигаемых стульев и звуком шагов людей, встававших из-за стола, за которым шло совещание, и готовых продолжать бегство.

И именно тут Симон решил вмешаться. Не было времени обдумать какой-то план, приходилось действовать под влиянием первого порыва, но, по крайней мере, неожиданность давала ему в руки инициативу, да и им могло бы показаться, что он владеет ситуацией. Итак, Симон распахнул двери и стал, загородив проход, с ружьем у бедра.

— Вы меня искали? — вежливо спросил он.

Все были настолько потрясены, что замерли в странных позах, как будто в стоп-кадре, смешно разинув рты и вытаращив глаза. Появления у врат их тайного конклава человека, с которым они уже день и две ночи пытались расправиться любыми способами и из-за которого потерпели такое поражение, о котором они имели полное право думать, что избавились от него на некоторое время, — было достаточно, чтобы ошеломить их на миг, даже не угрожая оружием.

Их было четверо: ближе всех к Святому — толстый мужчина со свиноподобной физиономией и шрамом, затем высокий, похожий на скелет с толстыми губами, придававшими ему вид мертвой головы негра, — обоих он видел у ложа дона Паскуале, за ними Аль Дестамио и человек, которого звали Сирано из-за его носа. Сидели вокруг обеденного стола, на котором стояли бокалы и бутылка «граппы» под бронзовой люстрой в форме широкого зонтика с единственной лампочкой.

Пепел и окурки сигарет и сигар наполняли тарелку с отбитым краем, использованную как пепельница.

Дестамио первым пришел в себя:

— Он блефует, у него только два патрона. Не посмеет стрелять, потому что знает, что если даже уложит двоих из нас, то остальные двое с ним справятся.

Он сказал это на чистом итальянском, чтобы и Симон понял. Тот усмехнулся:

— Ну, так кто из вас хочет стать героем и пожертвовать собой для других?

Добровольцев не нашлось.

— Ну, тогда осадите назад, — приказал Симон, взмахнув ружьем. — Вам некуда деться.

Тип со шрамом и скелет послушались без возражений, но Дестамио стоял за «скелетом», фигуры которого не хватило, чтобы закрыть его торчащий локоть, когда Аль полез правой рукой в карман. Напряженный взгляд Симона поймал это движение, и его голос словно клаксон рассек густой от дыма воздух.

— Удержи его, Сирано! Или вы никогда не узнаете, что это за подозрительный тип.

— А я хотел бы узнать, — сказал Сирано и оскалился в усмешке, образовавшей две глубокие складки по бокам его величественного носа.

При этом он сделал кое-что еще. Схватил Дестамио за правое запястье, заблокировав его движение в сторону бедра. Несколько мгновений они напрягали мышцы, пока Дестамио не понял, что его затея сорвана, и тогда всех их залило его почти ощутимой ненавистью.

— Ты что, будешь слушать каждого, лишь бы против меня, нон э веро?[25] — рявкнул Дестамио. — Даже этого…

— Хороший руководитель слушает любого, прежде чем принять решение, Алессандро, — спокойно сказал Сирано. — Если хочешь, можешь быть первым, кто пожертвует собой, как он сказал, но ничего не случится, если услышишь, что он нам хочет сказать. Тебе ведь нечего скрывать, правда?

Хрип вырвался из горла Дестамио, который не сумел дать более вразумительного ответа. Неохотно пожал плечами, словно пытаясь сказать, что только идиот может интересоваться такими глупостями. Но злость и беспокойство сверкали в его глазах.

— Вот так-то лучше, — процедил Святой, — теперь можем поговорить культурно.

Подошел к столу, чтобы взять бутылку, и изрядно отхлебнул, не отводя глаз от своих слушателей-пленников. Поморщившись, пожал плечами, но бутылки не оставил.

— Бр-р, — голос его чуть смягчился. — Неудивительно, что людям, которые пьют такую гадость, приходит в голову вендетта. Я начал бы с производителя…

— Как ты сюда попал? — грубо спросил Сирано.

— Аист меня принес, — ответил Святой.

— Но раз уж ты здесь, чего ты хочешь?

— Кое-какую информацию об Алессандро, взамен могу предоставить другую.

— Он тянет время! — закричал Дестамио. — Что бы он мог такого обо мне сказать?

— Вот и я хотел бы знать, — сказал Сирано, как вампир, шевеля своим большим носом.

Он был не глуп. Понял, что Святой не без причины прорывался сюда, чтобы говорить. И не склонен был верить словам Дестамио. Даже малая вероятность того, что это не просто игра с затяжкой времени, не могла быть им отброшена, поскольку могла повлиять на исход их соперничества. Уже зная, как далеко оно зашло, Симон рискнул своей жизнью, сделав ставку на поддержание вражды, чтобы не дать им вернуться к тому факту, что вместе они могут его уничтожить, достаточно собрать отвагу и заплатить свою цену.

— Разумеется, вы знаете все о его зрелых годах, — мягко сказал Симон. — Но я говорю об его прошлом, когда Аль был еще щенком, извините за грубое слово. Дон Паскуале, несомненно, знал секреты вас всех, но унес их с собой. Аль старше всех вас, и здесь уже никто не может сказать, что рос вместе с ним. Немногие из вас могут надеяться дожить до столь почтенных лет; слишком много у вас профессиональных проблем. Так что немного найдется людей, способных распознать его под именем, которое он носил до отъезда в Америку.

— Он ошалел, — выдавил Дестамио. — Вы же знаете мою семью.

— Все вы знаете семью Дестамио. Это почтенное для мафии имя. И достойное происхождение для вашего нового шефа. С другой стороны, разве в наше беспокойное время вы можете себе позволить избрать шефа, на котором висит обвинение в нападении на банк и убийстве, за что ему не миновать заключения, а там он не преминет выдать вас всех.

Симон Темплер знал, что сумел произвести впечатление. Это было заметно по тому, как уставились «скелет» и мужчина со шрамом на Дестамио — с непроницаемым выражением на лицах они ждали его слов. В таких случаях ни одно подобное обвинение, каким бы оно ни оказалось, нельзя оставить без ответа.

— Клевета! Одна клевета! — грохнул Дестамио, как будто пытаясь разрушить обвинение одной силой голоса. — Несет сам не знает что.

— Тогда почему ты кричишь? — сразил его Симон. — Или совесть нечиста?

— О каком другом имени ты говоришь? — спросил Сирано.

— Я уверен, что Дино Картелли.

Дестамио, следившему за лицами своих коллег, явно придало сил то, что имя это не произвело на них никакого впечатления.

— Кто он такой, этот Картелли? — процедил он. — Святой просто хочет наделать мне хлопот. Думаю, он работает на правительство Штатов.

— Это очень легко проверить, — спокойно сказал Симон, обращаясь к Сирано, как будто это было их личное дело. — Нужно только взять отпечатки пальцев Аля и поручить полиции в Палермо проверить их по карточке Дино Картелли. У вас, несомненно, есть там связи, возможно, этим займется сам сержант? Картелли, разумеется, числится умершим, значит, они будут весьма удивлены, что по земле ходит некто с идентичными отпечатками. Только я советовал бы пока запереть где-нибудь Аля, пока все не выяснится, поскольку человек в его возрасте может сдать вас всех, чтобы избавиться от шанса провести остаток жизни в тюрьме.

Лицо Дестамио приобрело темно-пурпурный оттенок, но он еще крепче взял себя в руки. Должен был это сделать, если хотел отвергнуть обвинения и удержать пошатнувшийся авторитет своего руководства.

— Я охотно сам займусь этой проверкой, — сказал он. — И каждый, кто усомнился во мне, на коленях будет просить о прощении.

Это была стратегия монументального блефа, такая бесстыдная, что почти неуязвимая; и если бы она не сработала, оставалась надежда придумать еще какую-нибудь уловку.

Достаточно было видеть, как Сирано стиснул зубы, чувствуя, как снова отдаляется уже развевавшаяся за его плечами мантия дона Паскуале.

— Только для этого нужно время, — тянул Дестамио, усиливая свою контратаку. — Я говорю вам, он просто пытается отвлечь вас и протянуть время, пока не появятся войска или полиция.

Вдруг он уставил свои бегавшие глазки куда-то за спину Симона, и они при этом чуть расширились. Эта непроизвольная реакция совпала с чуть слышным скрипом половиц в той же стороне, куда взглянул Дестамио, неосторожно подчеркнув важность происходящего.

Святой сделал пол-оборота, чтобы увидеть в чем дело, прекрасно понимая, что рискует не меньше, чем дрессировщик львов, вынужденный отвести взгляд от одной стаи зверей, чтобы успокоить другую, рычащую у него за спиной, и в свете, падавшем из комнаты на лестницу, увидел силуэт полной женщины в халате с высоким воротником, пытавшейся прицелиться в него из старомодного револьвера, который дрожал в ее руках. Жена или экономка того из его врагов, кто был хозяином дома; она явно слышала все, происходившее здесь, и теперь готова была выполнить свой долг.

Он молниеносно повернулся лицом в комнату и, пока те четверо отчаянно суетились, извлекая оружие из карманов и из-за пазухи, запустил бутылкой, которую все еще держал в руке, в люстру. Та громыхнула, как гонг, разлетаясь во все стороны, и свет погас.

Старый револьвер грохнул, как пушка, а из темноты послышались выстрелы помельче калибром, но Симон был уже в холле, цел и невредим. Выстрелил из одного ствола в сторону столовой, целясь пониже, и услышал вопли боли и ярости. Такая дробь не могла сразить насмерть, но зато могла на одного или двоих уменьшить состав участников предстоявшей погони. Он предусмотрительно задержал палец на другом курке, понимая, что память о нем несколько умерит пыл его врагов.

Несколько пуль, выпущенных из-за дверей столовой, просвистели мимо, когда он одним прыжком пересек расстояние до входных дверей, зато уважение к огневой мощи его двустволки позволило ему без новой стрельбы спуститься по ступенькам и перебежать к воротам.

За воротами он остановился, прислушиваясь, но шагов не услышал. Зато долетели совсем другие звуки: далекий рев моторов. Все перекрывал хриплый рык мотора «бугатти», сопровождаемый аккомпанементом более высоких и резких звуков. Свет фар уже показался на повороте. «Бугатти» с Понти за рулем и лейтенантом Фуско рядом с ним был уже виден в свете фар джипа, идущего сзади, пока его собственные фары не осветили Симона. Он побежал им навстречу, подняв обе руки вверх, держа в одной ружье и надеясь, что это удержит какого-нибудь рвущегося в бой карабинера, готового по ошибке принять его за атакующего противника.

Шины «бугатти» завизжали, и Симон шагнул в сторону, подождал, пока машина остановится, потом обратился к Понти.

— Что-то вы долго, — резко сказал он. — Или забыли, как включается четвертая скорость?

— Лейтенант Фуско не хотел бросать свой джип, и пришлось ехать так, чтобы не отрываться от них, — оправдывался детектив. — Ну как успехи?

— Прекрасно. И по-разному, — Симон решил, что детали могут подождать. — Их как минимум шестеро в доме за забором: четверо живых, крупные рыбы, охранник, которого я мог и убить, и женщина, которая с успехом могла бы быть матерью людоеда.

Фуско вскочил и закричал солдатам:

— Сообщите майору, где мы и куда идем, а потом догоняйте нас.

— Они уже знают, что мы здесь, — сказал Симон, — вопрос только, решат они сдаться или примут бой.

Через ворота они прошли все вместе. Понти вынул фонарик и осветил входные двери, которые Симон оставил полуоткрытыми.

— Выходите с руками за головой, — приказал он, остановившись у крыльца, — или мы сами вами займемся.

Ответа не последовало, и луч фонаря никого не обнаружил в холле.

— Теперь моя очередь, — сказал Понти и, оттолкнув Симона в сторону, взбежал по ступеням. Фуско помчался за ним. Их не встретили выстрелами: и холл и лестница были пусты. Только какой-то трепещущий свет выбивался из-под дверей столовой, и, приблизившись к ним, они увидели «скелета» и мужчину со шрамом, со стонами корчившихся на полу, пока женщина, та самая хранительница дома, при свете свечи пыталась перевязать их окровавленные ноги.

Сирано тоже лежал на полу, но не стонал. На его сорочке было только одно маленькое кровавое пятно, открытые глаза глядели в пустоту. Его величественный нос торчал между ними вверх, как надгробный памятник.

Понти на мгновение склонился над ним и взглянул на Святого:

— Это ваша работа?

Симон покачал головой.

— Нет. Те двое — да, я угостил их вот этим, — он переложил ружье, вынимая пустую гильзу и патрон. — Револьвера у меня не было. Были они у Дестамио, у этих двоих, ну и у Флоренс Найтингейл. Я разбил люстру, — он показал на пустой абажур, — и все стреляли наугад. Это могло быть случайностью. Вам придется идентифицировать пули. Но одного револьвера недостает. — Где Дестамио? — обратился он к женщине.

Та дико уставилась на него, но не ответила.

— Должен быть черный ход, — сказал Симон, — или…

Он обернулся к двум берсальерам, толкавшимся в дверях.

— Быстро к гаражу! И заблокируйте ворота вашим джипом.

Пройдя через холл, распахнул дверь с другой стороны. Та вела в кухню, освещенную только слабой электрической лампочкой, висевшей над раковиной. Подошел к другим дверям, распахнутым настежь, и Понти за ним. Они вышли во тьму, на сильный ветер.

— Вот вам и черный ход, — сказал Понти. — Нужно было найти его, прежде чем входить.

— Если Аль им воспользовался, то еще до вашего появления, — ответил Симон. — Теперь он прячется где-то в деревне или пробует убраться отсюда пешком. Если Оливетти и его люди достаточно скоро присоединяться к нам, еще можно будет окружить деревню.

Детектив водил фонарем во все стороны. Они находились в небольшом дворике, окруженном стеной, со старым колодцем в одном углу, мусорными баками в другом и проходом на узкую улочку — в третьем. Свет фонаря передвинулся в четвертый угол, и короткое грозное проклятие сорвалось с языка Понти.

— Думаю, уже слишком поздно.

В том углу дорожка вела к большим, настежь открытым дверям, за которыми зияла пустота, а за ней — еще одни двери, запертые.

— Чтоб черти взяли этот гараж! — заскрежетал зубами Симон. — Двое дверей с обеих сторон и запасной выезд. Как и положено шефу мафии. А если и машина у него, как положено шефу, то он уже далеко отсюда.

Они вернулись к дому, и Симон прошел через входные двери к воротам. Понти его сопровождал.

— Охранник, которого я обезвредил, лежит в тех кустах, — показал Симон, проходя мимо.

— Куда вы? — спросил Понти.

— Забираю свою машину и возвращаюсь домой, выражая вам благодарность за прекрасный вечер, — ответил Симон. — Мне тут уже нечего делать. А если мне удастся снова встретить Аля, дам вам знать.

— Благодарю за то, что вам пришло в голову, где его искать, хотя я и должен был запретить вам самому заниматься этим делом, — буркнул Понти. — Но раз вы все равно откажетесь, прошу только об одном — дать мне увидеть его живым, если можно. Двое, которых вы продырявили, мне знакомы, и их приятно будет увидеть за решетками, но Дестамио бы еще лучше.

— Постараюсь помнить об этом, — сказал Святой, двусмысленно усмехнувшись. Крутанул заводную ручку и сел в машину. — Как выехать на приморское шоссе?

— Поверните направо на главной дороге и на первом перекрестке — налево. Это недалеко. Ариведерчи.

— Чао, — сказал Святой, подал автомобиль на дорогу и помчался стрелой.

Действительно, до приморского шоссе было менее десяти минут пути, и он с радостью в сердце ощутил наконец его твердое покрытие и относительно плавные повороты. Несмотря на стальную выносливость, переутомление и бессонница последних дней недели свое взяли, и Симон с трудом боролся с усталостью. Проще всего было поспешить, поэтому он давно превысил все возможные ограничения и большинство правил движения; к счастью, было еще слишком рано для полицейских машин и мотоциклов.

Небо светлело, когда он достиг предместья в Палермо и сбавил ход, чтобы пробраться через уже знакомые ему окраинные улочки. Было еще одно обстоятельство, нужное ему, чтобы покончить с делом, и когда наконец он остановил машину, в свете фар возникли кладбищенские ворота.

Они не были закрыты, но на мавзолее Дестамио снова висел замок. На этот раз у него не было ключа, но из машины он захватил монтировку, которая сработала не хуже, хотя и не так изящно. Металл заскрежетал, лопнул и замок упал на землю.

Он знал, что нет более ошибочного представления, чем то, что молния не бьет дважды в то же место, но не верил в возможную засаду. Абсолютно уверенный, что судьба не допустит такого бездарного дубля, вошел внутрь без тени беспокойства, направляясь к саркофагу, который в предыдущий раз ему так и не дали осмотреть.

Карманного фонаря у него давно уже не было, но в «бардачке» он нашел коробку спичек. Чиркнул, и огонек осветил ему мрачное сооружение. Почти на уровне его глаз находилась бронзовая урна, казавшаяся новее других, хотя тоже стояла тут немало лет и была покрыта толстым слоем пыли. Второй спичкой он осветил потемневшую табличку на ее боку.

Прочитал надпись:

«АЛЕССАНДРО ЛЕОНАРДО ДЕСТАМИО 1898–1931».

В тот понедельник вечером, без десяти семь, на Главном вокзале Флоренции из римского экспресса вышли двое. Оба были в антрацитово-серых костюмах, сшитых по римской моде, и каждый нес увесистый чемодан. Несмотря на теплый летний вечер, оба были в перчатках.

Мужчина, вышедший первым, был высок и массивен, и, увидев его лицо, сразу хотелось отвернуться. Трудно было сказать, таков он от природы или так его отметила жизнь. Кривой нос, запавшие виски, кожа, словно натянутая вакуумом. По обеим щекам от выступающих скул к острому подбородку тянулись глубокие складки, похожие на рубцы.

Второй мужчина был среднего роста, коренастый, но не толстый. Пухлое лицо с оливковой кожей, кроткие карие глаза и недовольно надутые губы делали его похожим на капризную девочку.

Вышли они в числе последних. Доменико, старейшина флорентийских носильщиков, уже доставил багаж одного из пассажиров на стоянку такси и теперь встретил их бодрым: «Носильщика, синьоры?» Мужчины, неторопливо шагавшие по перрону, его даже не заметили и прошли мимо.

Доменико, как истинный флорентиец, отличался гордым и независимым характером, которым славятся жители этого города. К тому же он был старейшим работником, что само по себе требовало уважения. На языке уже вертелось крепкое словцо, но что-то его остановило. Вспоминая эту сцену позднее, он-таки не мог сказать, что именно. Может, что-то во взгляде здоровяка? Или нечто совсем неуловимое? Но решив, что дело нечисто, он только прищурился и буркнул тихонько: «Мафия!» Правда, вначале подождал, пока парочка не отойдет метров на двадцать.

Толпа на перроне уже поредела. Оба мужчины, без всякого интереса оглядевшись вокруг, словно ведомые одной мыслью, направлялись к шеренге новых и пустых телефонных будок. Здоровяк выбрал предпоследнюю, поставил на землю чемодан и открыл телефонную книгу, словно в поисках номера. Наблюдатель, однако, мог бы заметить, что книга оставалась открытой на той же странице и что глаза здоровяка устремлены не на страницу, а на застекленную стенку будки, в которой отражался перрон.

Его партнер оставил чемодан у последней будки, вошел внутрь и заботливо прикрыл за собою дверь. Сквозь боковое стекло взглянул на своего абсолютно равнодушного напарника. Потом перевел взгляд на вокзальные часы. Приехали они в 18.50. Теперь стрелка уже миновала высшую точку.

Семь часов ровно.

Вложив монету в щель, набрал номер и прислушался.

К будкам подошла молодая женщина. Здоровяк, оставивший двери будки открытыми, резко обернулся и оскалил в ухмылке ряд пожелтевших и трухлявых зубов. Женщина торопливо отступила.

В трубке раздался щелчок, и тихий голос сказал:

— Алло, кто это?

Мужчина усмехнулся, но не ответил.

Голос в трубке произнес:

— Дом, который вам нужен, по левую сторону Сдруччоло Бенедетто, которая соединяет Виа дель Ангулляра с Виа Торта. Дом номер семь. Хозяин живет там с женой и дочерью. Человек, с которым вы встретитесь, живет у Зеччи, и зовут его Диндони. Маленького роста, хромой. Можете звонить мне по этому номеру каждый вечер ровно в семь.

Последовала пауза. Мужчина продолжал молчать. Потом повесил трубку. Все так же синхронно оба вышли из будок и направились к выходу.

Доменико проводил их взглядом. Потом опер тележку о стену и отправился в канцелярию. Сидевший там карабинер в полевой форме читал донесения. Доменико он хорошо знал, но, выслушав, только пожал плечами:

— Может быть, ты и прав. Я доложу. Больше ничего сделать не могу.

Мужчины оставили чемоданы в пансионе на Виа Порта Росса, где портье явно ждал их приезда, и, захватив ключи от комнат, снова вышли на улицу.

Обошли Пьяцца делла Синьориа, полную крикливых гидов, и погрузились в сплетение тесных улочек старого города.

Смена обстановки напоминала переход с освещенной и украшенной сцены в темный хаос закулисья. Тут до сих пор не ликвидированы были следы наводнения. Когда в тот осенний ноябрьский вечер на Флоренцию обрушилась стена пенящейся грязной воды, прежде всего и больше всего пострадала эта часть города. Ну а с ее очисткой и ремонтом власти вообще не ломали голову — слишком маловероятно было, чтобы какой-то турист отважился проникнуть в ее темную утробу. Решетки в окнах полуподвалов до сих пор украшала смесь грязи, веток и мазута, затвердевшая, как бетон. Двери и окна забиты досками. Разбитые уличные фонари так и не заменены.

Сдруччоло Бенедетто была жалкой улочкой, настолько узкой, что казалось, стоявшие на ней высокие дома сходятся наверху. Двое мужчин дошли до ее конца и остановились.

Тот, что поменьше, сказал:

— Думаю, нам тут обоим делать нечего. По дороге нам попадалось кафе. Что, если мы будем дежурить по очереди? Если хочешь, начну я.

Здоровяк кивнул и вернулся назад. Прошло около часа, когда двери дома номер семь отворились и вышел мужчина, как с удовлетворением отметил наблюдатель, небольшого роста и хромой. Диндони свернул на Виа Торта, чем упростил все дело, ибо шел в сторону кафе, где сидел напарник.

Кафе Диндони не миновал. Войдя в зал, где здоровяк занялся газетами, он раздвинул штору и прошел во внутреннюю комнату. На ходу бросил пару слов девушке за стойкой, та в ответ улыбнулась.

Вошедшие мужчины последовали за Диндони за штору. Там была небольшая комната, в ней стоял единственный стол и три или четыре стула — только для избранных посетителей. Когда они вошли, Диндони поднял глаза и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его. Тут появилась официантка и зашумела:

— Это приватное помещение, уходите, пожалуйста!

Здоровяк поставил стакан на стол, капнув немного жидкости на его гладкую поверхность, и пальцем нарисовал что-то похожее на пятерку, но без верхнего хвостика.

— Вы что, глухой? — набросилась на него официантка. — Мне повторить или послать за хозяином?

Палец здоровяка снова пришел в движение, обведя вокруг недописанной пятерки кружок. Диндони это словно загипнотизировало. С трудом отведя взгляд, он сказал официантке:

— Мария, эти синьоры — мои друзья. Будь так любезна, оставь нас в покое.

— Друзья? — презрительно переспросила она. И тут заметила, как Диндони напуган.

— Вот именно, — сказал один из мужчин. — Давайте выпьем. Для моего друга и меня — «Граппа Тоскана». Для вас тоже, синьор Диндони? А вам, Мария?

Пробормотав «Мне ничего», официантка исчезла за портьерой. Наполняя три рюмки ликером, недовольно заметила, что у нее дрожат руки.

Сципионе понял, что вопрос риторический, и отвечать не стал.

— Возможно, стоит обратить внимание. У ребят на вокзале на такие вещи нюх. Завтра я хочу видеть сводку регистрации по отелям.

Сципионе сказал:

— Синьор лейтенант понимает, что имен будут сотни. Сейчас толпы туристов.

— Постарайтесь думать головой, если Господь вам ее дал, — оборвал его лейтенант. — Эти двое — итальянцы, значит можете оставить в покое всех американцев, англичан, французов, скандинавов, испанцев… нет, впрочем, испанцами лучше не пренебрегать.

Как выяснил Брук, хуже всего было пробуждение. Теперь он уже не так тосковал о Джоанне, как раньше, но пока он спал, она была перед ним как живая — сидела в кресле у камина, лежала в постели; казалось, стоит протянуть руку и коснешься ее плеча. Но, проснувшись, он тут же осознавал, что Джоанны уже нет, что одна ее часть превратилась в горсточку пепла в предместье северного Лондона, а другая погасла, как задутое пламя.

Слышно было, как Тина возится в кухне, видно, открыла своим ключом, пока он спал. Это уже прогресс, еще недавно к ее приходу он давно был на ногах. Малейший прогресс в выздоровлении доставлял ему удовольствие.

Встав, он умылся, тщательно побрился, почистил зубы и надел чистую рубашку; эта каждодневная рутина помогала ему держать себя в руках.

Когда вошел в гостиную, завтрак уже был готов: кофе в старинном серебряном кофейнике, молоко, гренки с маслом и апельсиновый джем.

В галерею он отправился пешком. В гараже стояла машина, серый «санбим тэлбот», но, если не было дождя, предпочитал ходить пешком. Вначале вниз по Виа Микеланджело к Арно, потом через мост со свежеотреставрированным парапетом и вдоль набережной к книжному магазину и галерее на Виа ди Бенчи.

Улицы полны были юношами и девушками, которые мчались в школы на велосипедах, мотороллерах или пестрыми пешими стайками. Итальянская молодежь нравилась ему больше ее британских сверстников: тут лучше одевались, чаще мылись и, вероятно, были более уверены в себе, потому что не думали столько о том, какое впечатление производят на старшее поколение.

Он настолько задумался, что капитан королевского военно-морского флота Комбер довольно долго шагал рядом, прежде чем Брук его заметил.

— Я ждал вас, — сказал Комбер, бодрый мужчина с воинственно торчащей бородкой. — Сегодня туристы здесь так и кишат. Вашему бизнесу это на пользу.

— И да и нет, — ответил Брук. — Половина из них заходит ко мне только поглазеть. Хватают дорогие книги жирными пальцами, а когда заметят мое недовольство, расщедрятся и купят путеводитель за триста лир.

— Ну да, когда вы упрете в них свой ужасный, отсутствующий взгляд, они, наверное, каменеют — как же звали того героя? — как при взгляде на голову Горгоны.

— Любите вы ерунду говорить…

— Сегодня я сам хочу кое-что купить.

— Не знал, что вы интересуетесь искусством.

— Только в общих чертах, — уклончиво ответил Комбер. — В самых общих. Мне нужна книга, где были все художники и их наиболее известные картины, но без лишних подробностей.

— Тогда вам подойдет словарь.

— А такой существует? Мне — в сторону? Еще чего! Ах ты, сопляк бесстыжий! — Последние слова относились к юноше на «ламбретте», который пытался протиснуться мимо них в узкой улочке и не мог, потому что Комбер по обыкновению шагал посреди проезжей части. — Пар всегда уступает дорогу парусам, молодой человек!

Мотороллер влетел на тротуар и с победным ревом промчался мимо них. Они вышли на Виа ди Бенчи, свернули направо и уже приближались к галерее и книжному магазину Брука — «Галерея и библиотека делла арти». Несмотря на тесный вход, внутри было удивительно просторно.

Магазин был уже открыт. Франческа, серьезная девица в очках с толстыми стеклами, дрожавшая перед Бруком от страха, приходила пораньше, открывала окна, приносила почту и вытирала пыль.

Брук уже стоял на лестнице у стеллажа, потом слез, держа в руках две книги.

— Эта — иллюстрированная, и немного дороже, — сказал он. — Эта — только что вышла. Называется «Всемирный путеводитель любителя искусств». Это компиляция фрагментов из чужих книг.

— Именно то, что мне нужно.

— Интересуетесь какой-то определенной областью?

— Мой интерес — весь мир. Кто это сказал? Талейран? Или Сидней Смит? — Капитан отделил от стопки банкнотов две тысячи лир. — Кстати, вечером чем-нибудь заняты?

— Да вроде нет. А что?

— Не хотите сходить на прием?

— А что там мы будем делать?

— То же, что всегда. Есть, пить, говорить и слушать.

— Где?

— На вилле «Расенна». У профессора Бронзини.

Капитан полез в карман и достал пригласительный билет, написанный от руки красными чернилами на плотном светло-зеленом картоне.

— Говорят, что профессор Бронзини немного со странностями, но он фантастический старик, и еда и выпивка там превосходные. Пойдем, может, вы хоть встряхнетесь.

Брук изучал приглашение.

«Профессор Бронзини приглашает своих друзей и всех ценителей этрусского искусства и этрусского образа жизни посетить его виллу „Расенна“, выпить и закусить, послушать этрусскую музыку и насладиться красотой цивилизации, более счастливой и изысканной, чем наша».

— Более счастливой? — спросил Брук. — В этом что-то есть. Вы его знаете?

— Меня ему представили. Слывет фанатичным знатоком этрусского искусства. Кое-что раскопал в своем собственном имении у Волатерры и написал об этом несколько книг.

— Ага… — Брук задумался, потом покачал головой. — Не может же он хотеть, чтобы на его прием пришел кто попало?..

— Кто попало ему не нужен. Хочет встретиться с вами.

— Но он же меня не знает.

— Знает, что вы возглавили магазин и галерею после Уилфорда Хасси. Кстати, куда девался Уилфорд?

— Отправился в Южную Америку изучать искусство ацтеков. Вернется в конце года. Если до той поры не лишится по моей вине всех клиентов.

— Тут я подслушал двух девушек, говорили о вас. Одна сказала, что вы вовсе не симпатичный и ужасно строгий. Напоминаете ей папочку. Ее просто в дрожь бросает, когда приходит в галерею.

— А вторая? Тоже несла такие глупости?

— Я уж лучше вам не скажу, — рассмеялся капитан. — Наши дорогие соотечественницы весьма откровенно судят о противоположном поле — если не неприлично. И, раз речь о них, сюда направляется мисс Плант. Вы как хотите, а я пошел. — В дверях он остановился и добавил: — Так вы вечером пойдете? Я зайду за вами около восьми.

— Ладно, — сказал Брук без особого воодушевления.

Мисс Плант по всем статьям считалась первой дамой английской колонии во Флоренции, куда приехала еще в начале нашего столетия. Она появилась в магазине, игнорируя пытавшуюся ее обслужить Франческу, и открыла огонь по хозяину:

— Я Беатриса Плант. А вы, конечно, Роберт Брук. Вы приняли галерею после того американца. Почему это у американцев такие странные имена, не знаете? Уилфорд! Как будто город. Был тут у нас один американец после войны, так его звали Шафтсбэрри, как улицу у нас в Лондоне. Ваша жена была из семьи Темпл-Харди?

— Да, — неохотно подтвердил Брук, но если мисс Плант и заметила, как погасло его лицо, то не подала виду. Чувства других ее просто не занимали.

— С Элизабет Уэйл вы уже знакомы, — насколько я знаю, — показала она на молодую англичанку, вошедшую следом за ней. — Сегодня она была настолько любезна, что подвезла меня в город. С транспортом день ото дня хуже. Давно пора что-то делать. Вы знаете ее отца.

— Сэра Джеральда я знаю, — подтвердил Брук. При этом его взгляд встретился со взглядом мисс Уэйл. Та подмигнула.

— Удивительно, как у наших сегодняшних властей хватило ума прислать сюда консулом человека с титулом, — продолжала мисс Плант. — Его предшественник был полный нуль — ни происхождения, ни воспитания.

— Да уж, — подтвердила Элизабет. — Он был неподражаем. Навестив мисс Плант зимой в жуткий мороз, он даже пальто не снял.

— У меня однажды был врач, который не снял пальто даже в спальне. Больше ноги его у меня не было. Маччиоли.

Брук вначале принял последнее слово за боевой клич, как-то связанный с предметом предыдущего разговора. Но когда мисс Плант повторила, до него дошло.

— Вы ищете книгу о его последователях или репродукции их картин? У нас в галерее несколько Синьорино и как минимум один Кабьянко.

— Хочу книгу о его последователях. Гертруда Строцци как-то говорила о них, и я понятия не имела, о чем речь. Так что знать о них мне нужно лишь столько, чтобы в следующий раз поставить ее на место.

Когда мисс Плант ушла, Элизабет сказала:

— Не смейтесь над ней. Раньше такое поведение было лишь позой, а теперь она привыкла. Это не со зла.

— Да, очень мило, когда кто-то ляпает любую глупость, что приходит ему в голову.

— Если бы так, — сказала Элизабет. — Но ей в голову всегда приходят минимум по три глупости одновременно. Когда ее представили папе, сказала: «Как поживаете, сэр Джеральд? Вы ведь только второй наследник дворянского титула в вашей семье, не так ли? Ваш отец был лондонским мэром в том году, когда дерби выиграл конь с такой странной кличкой?»

Брук улыбнулся. Улыбка была невеселой, но все-таки…

— И что сказал на это ваш отец?

— Ну, он-то нашелся. Дипломат милостью Божьей. И кстати, вы обязательно должны послезавтра прийти к нам на обед. Разумеется, если у вас нет других планов.

— В четверг? Еще не знаю.

— Там будет Том Проктор.

— Том? Разве он во Флоренции?

— Еще нет. Приедет завтра вечером. Он ведь управляет вашим имуществом, не так ли?

— Имуществом моей сестры Фелиции. И он мой поверенный в делах. Да, раз там будет Том, мне нужно прийти.

— Да, нельзя сказать, что вы вне себя от радости, — заметила Элизабет. — Большинство людей считают приглашение на обед к британскому консулу вопросом престижа.

— Я думаю! — Брук снова улыбнулся.

«Это же надо, дважды подряд! — сказала себе Элизабет, возвращаясь. — Ну, сэр, если мы будем продолжать в том же духе, может быть, когда-нибудь и рассмеемся!»

И, опустив стекло в машине, выдала на безупречном итальянском:

— Если вы будете настолько любезны, что перестанете давить на сигнал и посмотрите по сторонам, то заметите, что у меня включен левый указатель поворота, что означает — я собираюсь свернуть налево. Благодарю вас.

Днем галерея закрывалась на пару часов, и это давало возможность Бруку прогуляться домой на обед пешком. Он имел привычку пройтись по Понте-Веккио и возвращаться левым берегом реки, замыкая круг, начатый утром.

Проходя мимо кафе на углу набережной Аччиоли, заметил двух приезжих, сидевших у столика под парусиновым навесом. Сразу было видно, что они не туристы и скорее всего из Неаполя. А может быть, с Сицилии.

Целый день стояла удушливая жара. С наступлением вечера из долины Арно начала подниматься лесная мгла, похожая на тонкую свадебную фату. Небо потемнело, из ослепительно голубого перешло в индиго и потом стало похоже на вороненую сталь. Кое-где появились звезды.

— Красота, правда? — спросил Комбер.

— Города всегда кажутся лучше, если вы от них достаточно далеко, чтобы их не слышать, — сказал Брук, — и не обонять.

— Чтоб вы провалились с вашим реализмом!

— Кто будет там сегодня вечером?

— У Бронзини? Во-первых, Меркурио, его приемный сын. Уникальный экземпляр. Где-то позади будет крутиться Даниило Ферри и спокойно, компетентно, как он это умеет, обеспечит, чтобы все шло по нотам. У Бруно он решает все хозяйственные проблемы. Ну и потом уйма уважаемых людей из галереи Уффици, и палаццо Питти, и, разумеется, археологического музея. Все специалисты по этрускам — но вы же должны их знать?

— Знаю Сольферино и Бартолоцци и еще кое-кого, но только поверхностно. Чем займемся? Только выпьем?

Капитан рассмеялся от души, так что машина едва не вылетела на тротуар.

— Мне ясно, что Бронзини вы не знаете. Нас ожидают «этрусские оргии», как он их называет. Еда, напитки, музыка и танец, если хотите. Последние гости покидают дом на рассвете.

— Надеюсь, дело не дойдет до того, что на самом деле подразумевают этрусские оргии.

— Публично — разумеется. Мы приехали.

Свернув с шоссе в высокие ворота из каменных глыб, они двинулись меж двух рядов кипарисов по аллее, напоминавшей туннель и наподобие театрального занавеса открывавшей ярко освещенный мощеный дворик.

Юноша в темном одеянии, подпоясанном и плотно стянутом на руках и ногах, распахнул дверку. Второй, так же одетый юноша, появившись с другой стороны, сказал:

— Прошу ключи, синьоры, я отгоню ваш автомобиль.

— Вот еще! Что ты с ним собираешься делать?

— Поставлю его вон там, — юноша показал на ряды машин в дальнем конце двора. — Ничего с ним не случится.

— За машину я не боюсь, — сказал капитан. — Но хочу, чтобы она стояла поблизости, чтобы уехать когда захочу.

Усмехнувшись, юноша ответил:

— Я поставлю ее с краю. Захотите прогуляться с синьоритой — всегда пожалуйста.

— Благодарю за комплимент, — капитан отдал ключи. Сквозь арку они прошли во внутренний двор, окаймленный апельсиновыми деревьями в керамических кадках, и поднялись по ступенькам. Двери им открыл гороподобный гигант в том же просторном одеянии, бывшем, очевидно, местной униформой, и провел в холл, где ожидал бледный темноволосый мужчина среднего роста, невзрачный, но одетый по всем правилам.

— Даниило Ферри, — шепнул капитан и, подойдя ближе, сказал: — Позвольте представить… Синьор Ферри — мистер Брук.

— Добрый вечер, синьор капитан, добрый вечер, синьор Брук. Если позволите, я провожу вас к гостям. Профессор будет очень рад вашему визиту.

Вилла «Расенна» первоначально была выстроена вокруг внутреннего двора. Позднее ее расширили, а двор перекрыли крышей, так что возникло множество помещений самых разных размеров и на разных уровнях. Откуда-то доносилась музыка.

— Осторожно на лестницах, — предупредил Ферри. — Они весьма коварны.

Музыка не похожа была ни на что, известное Бруку. Преобладали в ней флейты в сопровождении струнных инструментов и кастаньет.

— Этрусская, — сказал Ферри. — Вначале она кажется однообразной, но, увидите, привыкнете.

Свернув за угол, они оказались в главном зале — длинном низком помещении с опертым на балки потолком, завешанным гобеленами. Брук увидел музыкантов и убедился, что не ошибся. Играли они на блок-флейтах и лирах. Учитывая ограниченные возможности инструментов, играли действительно здорово.

От группы в дальнем углу зала отделилась небольшая фигурка и заторопилась к ним. Бруку не нужно было слышать тихую подсказку Комбера, чтобы понять — это хозяин.

Профессор Бронзини был в легких остроносых чувяках и таком же одеянии, как и у слуг, только из лучшей и более дорогой ткани, а сверху еще в короткой тунике, называемой хламис. Пухлая фигурка была перепоясана красивым кожаным ремешком, с которого свисали золотые подвески. Пухлое лицо, напоминающее бога Силена, румяные щеки, приплюснутый нос, массивный рот и ежик седых волос были посажены, казалось, прямо на высокий воротник.

— Ах, капитан, вы доставили мне большую радость! И привели синьора…

— Роберта Брука.

— …Синьора Брука! Я очень рад. Вижу, вас заинтересовал оркестр. Инструменты — точные копии старинной флейты субуло и античной лиры. Вы когда-нибудь интересовались этрусками, синьор Брук?

Комберу удалось произнести:

— Да он… — И только. Профессор отвернулся и хлопком в ладоши призвал юношу с подносом, на котором стояли тяжелые зеленые чаши. Судя по запаху, в них было крепкое ароматизированное вино.

Профессор кинулся навстречу очередному гостю, и Брук получил возможность оглядеться по сторонам. Кроме гобеленов, единственным украшением были бронзовые зеркала над каменным камином и великолепный бронзовый светильник с подставкой в форме козла, стоявшего на задних ногах. Когда он разглядывал его, появился Ферри.

— Интересная вещь, — сказал Брук. — Отличная копия.

— Копия? — переспросил Ферри.

— По-моему, это вряд ли могут быть оригиналы, — миролюбиво ответил Брук. — Оба эти зеркала — в археологическом музее в Дрездене, а козлика я сам видел в музее «Вилла Джулия» в Риме.

— Я в этом не разбираюсь, — отмахнулся Ферри. — Видимо, вы правы. Принести вам что-нибудь выпить?

Зал заполнялся. Брук узнал доктора Сольферини, директора археологического музея, беседовавшего с солидной дамой в черном платье, и направился к ним. Доктор приветливо встретил его, представил даме, оказавшейся его женой, и спросил:

— Вы впервые в «Расенне»?

— Во Флоренции я вообще на приеме впервые.

— Крутое крещение…

— А что, собственно, предстоит?

— Будем есть и пить. Представим несколько урезанную версию этрусского образа жизни.

— Урезанную?

— Точно придерживаться оригинала несколько затруднительно. Нагие подростки, подающие вино. Оргии под столом и так далее.

— Должен сказать, что я во все это до конца никогда не верил, — заметил Брук. — Думаю, на их росписях прислужники обнажены только для того, чтобы подчеркнуть, что речь идет о рабах. Это условность. Как хитон и химатион на женщинах или хламида — на мужчине. А если говорить об оргиях…

— Оргии? — профессор Бронзини выскочил из-за их спин, как дельфин из прибоя. — Ложь! Ложь, вымышленная греческим сплетником Теолюмпом и распространяемая римлянами, чтобы очернить этрусков. Ваши бокалы пусты, синьоры. Нужно пить!

Он опять хлопнул в ладоши, и сквозь толпу к ним протиснулся юноша. Профессор исчез так же внезапно, как и появился.

— Откуда, черт возьми, он берет столько слуг? — спросил Брук.

— Они ему поклоняются.

— Не преувеличивай, — поморщилась жена.

— Я не буквально. У него обширные земельные угодья в Волатерра, и деревенские юноши приходят услужить ему. Видно, им это нравится.

— Ах, так, — Брук задумался уже о другом: что делать с вином.

Понятия не имел, как долго затянется эта стадия приема, и перспектива принять полдюжины бокалов вина еще до ужина его не слишком привлекала. В цивилизованном обществе в прихожей стояло бы несколько столиков, куда можно поставить недопитый бокал, прежде чем принять следующий. Здешняя обстановка, однако, не позволяла применить такую тактику.

Незаметно направившись к выходу в зимний сад и выплеснув свой бокал в горшок с невероятно корявым и невероятно колючим кактусом, он вдруг услышал за спиной тихий смех.

Быстро обернувшись, увидел молодого человека, в упор глядевшего на него. Даже в полумраке лицо его привлекало внимание. Вытянутый острый англосаксонский профиль, принесенный в Северную Италию крестоносцами и сохранившийся в веках, контрастировал с простыми и невыразительными чертами черноволосых местных парней. Черты молодого человека были не только правильными, но и невероятно красивыми, он был похож на юного бога, решившего спуститься с Олимпа порезвиться с ланями и сатирами. Иллюзию разрушал современный флорентийский диалект.

— Я не удивлен, — сказал незнакомец. — Тоже предпочел бы «мартини», но, к несчастью, в пятом веке до нашей эры «мартини» еще не существовало. Кстати, я Меркурио, сын хозяина дома. Приемный сын.

— Я — Брук. Заменил в галерее Уилфорда Хасси.

— Да, я слышал, он решил заняться славным прошлым инков. Раз уж вы здесь, не хотите заглянуть в святую святых? Старик, вероятно, потом все равно поведет вас туда.

— Спасибо. Если полагаете, что ваш отец не будет против…

Через зимний сад они спустились к низким дверям.

— Осторожно, голову… — предупредил Меркурио. — Это должно напоминать гробницу. Мрачноватая идея, но вполне в стиле старика.

Достав ключ, он открыл тяжелые дубовые двери. Распахнулись они легко и беззвучно, что говорило о мастерской ручной работе. Меркурио нащупал выключатель.

Комната была разделена на две части аркой, пол вымощен плоскими камнями, стены из голого кирпича. Во всю длину одной стены тянулась каменная скамья, идущая к другому концу подземелья и продолжающаяся вдоль короткой задней стены.

— Сюда кладут мертвых, — сказал Меркурио.

Другую длинную стену занимали полки различной глубины, на которых была выставлена удивительная коллекция предметов: терракотовые вазы, большие кувшины со звериными мордами гидрии, кратеры — чаши для вина, фигурки людей и зверей, бронзовые статуэтки нагих атлетов и многорожковые канделябры, печати, масляные светильники, замки и ключи, горшки и миски, зеркала из полированной бронзы и несметное множество украшений — булавок, брошек, браслетов, сережек и перстней из филиграни и кованого золота, украшенных дорогими камнями.

Скрытое освещение подавало все это в наилучшем виде.

— Нечто среднее между похоронной конторой и музеем, сказал Меркурио. — Вы в этом барахле разбираетесь?

— Немного, — ответил Брук. Больше всего заинтересовала его терракотовая фигурка. Без детального осмотра, который сейчас был невозможен, нельзя было сказать, настоящие ли это этрусские находки или очень удачные копии.

— Вот это всегда приводит меня в отчаяние. — Улыбаясь, Меркурио показал на маленькое бронзовое кадило. Оно было сделано в форме танцующего юноши, совершенно нагого, если не считать кожаных сапожек до середины икр. — Это я.

— Ах, так, — сказал Брук. — Остальное — тоже современные копии?

— Некоторые — да, некоторые — нет. Полагаю, большинство сосудов — настоящие. Их и подделывать не стоит, вам не кажется? Они такие уродливые.

Брук ничего не ответил. Ему очень хотелось попасть сюда на часок, с хорошим освещением и сильной лупой в руке.

— Здесь действует правило «руками не трогать»?

— Ну, если ничего не уроните… Старик высокого мнения обо всем этом барахле, словно хочет забрать все с собой на тот свет.

— Он хочет, чтобы его похоронили здесь?

— Вот именно. Набальзамировать и уложить вон туда…

— Власти это позволят?

— Понятия не имею. Но раз бедняга предстанет перед Господом, что он сможет сделать, если его отнесут на погост как простого смертного?

Брук не знал, что ответить. Полагал, что Меркурио, обязанный профессору всем, чего добился в жизни, мог бы говорить о нем с большим уважением.

Меркурио смотрел на него со странным блеском в темных глазах. Бруку он кого-то напомнил, мелькнуло что-то, не слишком определенное.

— Что, я вам не нравлюсь? Я никому не нравлюсь, — заметил тот. — Если хотите что-то осмотреть, поторопитесь. Вряд ли вам повезет еще раз.

Брук пригляделся к черно-лаковой амфоре. Он был почти уверен, что видел такую же в античных собраниях в Берлине или в Метрополитен-музее в Нью-Йорке. Сюжет, которым была расписана вся нижняя часть, изображала львов, терзающих оленя, и изобиловал жестокими деталями, которые так любили этруски. Когти одного льва кромсали олений глаз, другой глубоко вонзил клыки в круп и рвал живое тело.

Брук протянул к амфоре руку, но тут низкой голос произнес у него за спиной:

— Меня послали сказать, что ужин подан.

Это был гигант-привратник, отворявший им двери, с массивным флегматичным лицом и фигурой атлета.

— Ладно, Артуро, мы придем, когда закончим.

— Ваш отец приказал мне привести вас. Все остальные гости уже за столом.

На миг показалось, что юноша взорвется, но потом тот сказал:

— Лучше пойдем. Старик нетерпим, если речь идет о еде. — И торопливо вышел.

Артуро придерживал двери, пока они оба не вышли, потом выключил свет и запер дверь. Слышен был щелчок замка.

Брук готов был к тому, что есть придется лежа, но в зимнем саду стоял нормально накрытый стол. Солидные кресла, мягкие и удобные. Гости, большинство из которых простояли почти два часа, обрадованно расселись. Но этрусские обычаи нарушены не были: подавать еду не торопились. Только блюда с орехами и маслинами да чаши с вином неустанно пополнялись.

Вокруг стола сидели две дюжины гостей. Брук оказался неподалеку от хозяина, отделенный от него только женой доктора Сольферини. Напротив сидел молодой человек, лицо которого казалось ему знакомым. Тот представился:

— Антонио Лукка, Рим.

— Роберт Брук, Лондон.

Синьора Сольферини шепнула ему, что это знаменитый футболист. Теперь Брук его вспомнил. Вспомнил и неприятное происшествие в полуфинале Кубка Европы, когда английскому игроку сломали ногу.

Лукка сказал:

— Я сразу подумал, что вы, наверное, англичанин. По-итальянски говорите хорошо, но не без ошибок.

— Надеюсь, за год моего пребывания здесь я сумею их исправить, — сказал Брук и повернулся к доктору Сольферини. — Вы, конечно, видели ту изумительную коллекцию, которую наш хозяин держит в своей, — ему показалось неловким сказать «в своей гробнице», — в своей сокровищнице?

— Видел, разумеется, но не имел возможности…

— Англичане изобрели футбол, — заявил Лукко, — но забыли, как в него играть.

Поскольку реплика адресовалась ему, Брук недоуменно отвернулся от Сольферини:

— Простите?

— Вы ошибаетесь, считая футбол наукой. Футбол — это искусство.

— В чемпионате мира мы выглядели неплохо.

— На своих полях и с «карманными» судьями.

Звучало это настолько по-детски, что Брук даже не рассердился, только рассмеялся.

— Вряд ли мы смогли бы подкупить всех судей. Знаете, мы ведь бедная страна. Так вот, доктор, вы сказали…

— Я сказал, — продолжал Сольферини, — что, хотя и был в сокровищнице неоднократно, никогда не имел возможности детально ознакомиться с ее содержимым. Если эти вещи настолько ценны, как я думаю, хорошо бы профессору выставить их на обозрение в одном из музеев.

— Откуда они?

— Полагаю, найдены при раскопках могильников в Волатерре. Они, разумеется, на землях профессора и вскрываются под его контролем.

— А как насчет общественности?

— Публике доступа нет, но вы, разумеется, получили бы его.

— Настоящая мужская игра осталась только в Европе и в североамериканских командах, — объяснял Лукка своей соседке, девушке с широко раскрытыми глазами. — Мы играем в футбол. Англичане играют в футбольный тотализатор.

— Ужас! — выдохнула девушка. Футбол был для нее китайской грамотой, но Лукка произвел фантастическое впечатление.

— А теперь скажите нам, что вы думаете об этрусском образе жизни, синьор Брук, — произнес профессор Бронзини со своего места во главе стола.

У Брука был готов совершенно нейтральный спич, но он был голоден, зол на то, что вообще явился сюда, и к тому же его спровоцировал Лукка. Поэтому он сказал:

— Я считаю его весьма занимательным, синьор профессор. По моему мнению, он абсолютно точно соответствует стадии, которой достигла наша собственная современная западная цивилизация.

Профессор, раскусив зубами орех, спросил:

— Что вы имеете ввиду?

— Этруски первоначально были аристократией, опиравшейся на искусство и героизм, но выродились в аристократию богатства. Как только аристократия утратила боевой дух, утратила и волю властвовать. Вроде футбольной команды, которая покупает игроков за границей, вместо того чтобы воспитывать их самим.

— Подумаешь, ну есть у нас бразилец-полузащитник, — защищался Лукка.

— Помолчи, Антонио, — сказал профессор. — Мы обсуждаем вещи поважнее твоего футбола. Можете как-то обосновать свои обобщения, синьор Брук?

— Согласен, я несколько преувеличил. Слишком мало мы знаем об этрусках, и ничего — наверняка. Но на основе имеющихся фактов я бы сказал, что этот народ лучше заплатил бы за что-то другим, нежели сделал сам. Античный грек умел слагать стихи, играть на музыкальных инструментах и участвовал в спортивных играх. Этрурия исчезла, так что мы никогда не узнаем, владели ли этруски стихосложением, но знаем, что музыкой у них занимались рабы, а спортом профессиональные гладиаторы. Вы согласны, профессор? — обратился он к Бартолоцци.

Профессор Бартолоцци, тихий пожилой господин с козлиной бородкой и грустным взглядом, ответил:

— Полагаю, что сравнению греков с этрусками вы придаете слишком большое значение. Этрусков иногда считают плагиаторами, но я не могу разделить эту точку зрения.

— Согласен, — сказал Брук. — Они, скорее, способные дилетанты, которые учатся на почтенных старых образцах и создают собственные мастерские поделки.

— Поделки? — вмешался Бронзини. — Если вы называете их скульптуру поделками, то у вас весьма странное представление о настоящем искусстве, синьор Брук.

— Разумеется, существуют исключения.

— Вижу, что сердцем вы римлянин. Ведь римляне — известные враги этрусков. — Профессор теперь обращался ко всем: — Эта вражда была вызвана завистью. Этруски сделали римлян римлянами. Из захудалой деревушки Рим превратился в огромный город с храмами, театрами, мощеными улицами, общественными зданиями…

— И канализацией, — добавил Брук.

— А вы все посмеиваетесь над их достижениями?

— Совсем наоборот. Канализация — их наибольшее достижение. Колизей в руинах, но главный сток — «клоака максимум» — функционирует до сих пор.

— Вашу позицию я считаю типично римской смесью невежества и дерзости, синьор Брук.

— Нет смысла спорить, — сказал Брук. — Этруски были настоящими людьми. Жизнью они наслаждались больше, чем любые их современники. Больше, чем большинство современных людей, правильнее сказать. И куда бы они ни ушли из своих великолепных гробниц, желаю им только добра.

Ужин продолжался. Бруку все тяжелее было сохранять бдительность, поскольку приходилось постоянно прихлебывать из неустанно доливаемой чаши. В беседе с доктором Сольферини и его женой он исчерпал уже все возможные темы и настолько устал, что стал думать по-английски и переводить потом на итальянский.

Напротив него капитан Комбер развлекал веселую брюнетку-итальянку. Похоже было, что он читает стихи Горация по Макколею, переводя их притом на итальянский. Когда он дошел до того места, где «лунная пена ласкает ноги дев, чьи отцы уехали в Рим», это так развеселило его соседку, что она, положив ему голову на грудь, тихо и элегантно заблевала рубашку. Одновременно что-то толкнуло Брука в плечо, и он увидел, что синьора Сольферино уснула. Повозившись, чтобы дать ей лечь поудобнее, он тоже закрыл глаза.

Неизвестно, сколько прошло, но гости зашевелились, и Брук понял, что ужин кончился. Усадив синьору Сольферини вертикально, он, весь разбитый, еле встал с кресла. На часах было без четверти четыре.

Встретив на террасе Комбера, Брук спросил:

— Что вы сделали с той брюнеткой?

— Без особых хлопот передал ее земляку, с которым они отправились в оливковую рощу послушать цикад. Ну, я вас предупреждал, что это будет не обычная вечеринка, а?

— Предупреждал, — признал Брук. — И впредь такие предупреждения я буду воспринимать всерьез.

Профессора Бронзини в окружении самых стойких гостей они нашли в прихожей. Он демонстрировал свое мастерство игры на флейте и как раз исполнял нечто вроде «Летней идиллии в лесу».

— Вы уже уходите? — спросил он. — Так не годится, дорогие друзья. Вам что, завтра на работу? Истинный этруск никогда не думает о завтрашнем дне. Но я забыл, вы не этруск, вы римлянин. Дисциплина Романа. Свод правил начинается с умения владеть собой и кончается властью над другими. Топорик и фашио, не так ли?

Брук настолько устал, что даже не спорил.

— Вечер был незабываемый, профессор. Я завидую вашему прекрасному дому и всем тем чудным вещам, что у вас в подвале.

— Вы их видели?

— Меркурио был настолько любезен…

— Они вас заинтересовали? — в глазах Бронзини что-то блеснуло.

— Необычайно.

— Приходите и посмотрите их в спокойной обстановке. Они того стоят.

— Безусловно.

Что-то происходило в холле. Кто-то шумел и ругался, и Брук по голосу узнал кто. Знаменитый футболист Антонио Лукка! Лицо у него было поцарапано, манишка вылезла из брюк, и на груди пиджака тянулась длинная красная полоса, которую Брук вначале принял за кровь, но потом увидел, что это всего лишь вино.

Лукка хрипло выкрикивал оскорбления по адресу кучки мужчин, которые теснили его к выходу, как пчелы, выталкивающие чужака-пришельца из улья.

В конце коридора появился невозмутимый Артуро, и все расступились. Когда Лукка опять разорался, Артуро своей огромной лапищей ухватил его за воротник и поднял в воздух. Сдавленный воротником пиджака и сорочки, Лукка умолк. Артуро, развернувшись, понес его к дверям. Демонстрация силы вышла более чем впечатляющей, поскольку Лукка не отличался субтильностью.

У дверей Артуро на миг остановился и сказал:

— Не будет кто-нибудь настолько любезен принести его плащ и шляпу?

Брук спросил Комбера:

— Что произошло? Он просто перепил или как?

— В стельку, — ответил Комбер. — Но на это здесь не обращают внимания. Полагаю, приставал к одному из мальчиков.

Свою машину они нашли в конце стоянки. На выезде перед ними из тьмы возник Артуро.

— Приношу вам свои извинения, синьоры, — сказал он. Был совершенно невозмутим и, как заметил Брук, даже не запыхался. — Этот синьор скоро придет в себя. Теперь он спит на заднем сиденье своей машины.

— Лишь бы не попытался уехать домой, — сказал Комбер.

— Я подумал об этом и забрал у него ключи.

— Ну, это же просто сокровище, — заметил Комбер. Выехав на автостраду, они неторопливо спускались к Флоренции, укутанной туманом и спавшей у их ног.

Поспать Бруку не удалось, но наутро он был в галерее в обычное время.

В книготорговой части с той полки, где были книги об Этрурии, выбрал с полдюжины томов, сказал Франческе, чтобы занялась заказчиками, если такие появятся, и уединился в конторе. Та была так загромождена картотеками и всяким барахлом, что туда едва вошли маленький стол и стул, но зато там он был один.

В толстых томах он пытался поймать мимолетное воспоминание, проблеск сходства — бронзовая статуэтка максимум в тридцать пять сантиметров высотой, образующая часть светильника или кадила.

Пришлось пройтись по пяти столетиям этрусской цивилизации, прежде чем нашлось то, что нужно, и нашлось там, куда заглянуть нужно было прежде всего, — в иллюстрированном каталоге крупнейшей коллекции, находящейся в Народном музее на вилле «Джулия» в Риме.

Сходство со статуэткой, виденной им ночью, было очевидным с первого взгляда. Но сходство было в стиле и подходе, речь не шла о точной копии. При этом любой непредвзятый специалист при взгляде на статуэтку Бронзини готов был бы поручиться, что речь идет об этрусском подлиннике.

Но раз Меркурио сказал с гордой усмешкой: «Это я», — можно было предположить, что он послужил моделью для статуэтки. А это значило, что либо статуэтка современная копия, либо Меркурио — лжец.

Пока он листал страницы, в глаза ему бросилась одна иллюстрация. Голова молодого человека из Вей, прозванная за его неприступный вид «Мальвольта» и напоминавшая скульптуру Донателло «Святой Георгий». Капризный рот и глаза, юные и старые одновременно, напоминали Меркурио.

— Синьор Брук, извините…

В приоткрытую дверь на него глядело жесткое морщинистое крестьянское лицо с глазами, как бурые камушки.

— Проходите, Мило.

— Я принес вам рамки.

— Отлично.

— К сожалению, раньше не мог. Желудок меня замучил. Совсем замучил.

— Тина мне говорила.

— Тина — хорошая дочь…

В пакете были три деревянные рамки, резные и позолоченные. Подняв одну к свету, Брук сказал:

— Очень красиво, Мило. Рука вас не подвела.

Мило раскрыл в усмешке беззубый рот.

— Чистая правда. Мило Зеччи — все еще лучший резчик во Флоренции. Дерево, бронза, мрамор — хотя сейчас на мрамор спроса нет.

В контору заглянула Франческа и сказала:

— Здесь какой-то синьор хочет с вами поговорить.

— Ты ему сказала, что мне некогда?

— Сказала. Ему нужны всего несколько минут.

Брук вышел из конторы. Посреди зала стоял профессор Бронзини в темно-синей суконной накидке с золотой вышивкой, в милой полотняной шапочке на голове. Его сопровождал один из юношей, Франческа услужливо суетилась вокруг, и двое туристов, только что вошедших в галерею, разглядывали профессора, набираясь впечатлений для очередного письма домой.

Брук не знал, должен этот визит рассердить или позабавить его.

Профессор ему слегка поклонился. Брук сказал:

— Доброе утро.

— Я пришел принести вам свои искренние извинения, — сказал Бронзини.

— Ну что вы, — возразил Брук. — Я благодарен вам за безумно интересный вечер.

— Было приятное общество. Но, как я позднее понял, вчера я вас — неумышленно, разумеется, — обидел. Полагал, что ваше знание Этрурии только поверхностно, и только сегодня утром понял, что имел честь принимать выдающего специалиста. Вы ведь тот самый знаменитый Роберт Брук, автор труда об этрусской терракоте, владелец тарквинийской галереи и консультант по вопросам этрусской культуры при античном отделении Британского музея?

— Боюсь, вы преувеличиваете, — сказал Брук.

— Ни в коем случае. Не вы ли два года назад участвовали в раскопках в Каире как технический советник?

— Я был в Каире, — сказал Брук, — только не помню, чтобы у меня кто-то просил совета или принял, предложи я его.

— Вы слишком скромны. Но если вдруг у вас появится желание посетить наши скромные раскопки, которые я веду в своем поместье в Волатерре, я буду очень рад… нет, просто польщен.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал Брук. И, чтобы не показаться неблагодарным, повторил: — Правда, очень любезно.

В это время Мило Зеччи выбрался из конторы и попытался проскользнуть мимо книжных стеллажей. Профессор Бронзини, заметив движение, тут же обернулся и воскликнул:

— Мило! Что ты здесь делаешь? Не знал, что тебя интересуют книги по искусству.

Мило попытался улыбнуться. Он был явно растерян, но Брук не понимал почему.

— Мило делает мне рамы для картин. Золотые руки. Вы его знаете?

— Знаю, — ответил профессор.

Он уже явно утратил интерес к Мило, который выскользнул из магазина и припустился по тротуару, как только позволяли ему ревматические ноги. Профессор, достав визитную карточку, что-то на ней написал.

— Если в Волатерре возникнут проблемы, покажите ее моему управляющему, — сказал он. — Нам приходится быть осторожными. Ограбления гробниц в Этрурии не остались в прошлом.

Завернувшись в накидку, он кивнул и величественно вышел на улицу.

— Тысячу извинений, я сейчас вытру, — Тина выплеснула на стол немного соуса, которым были политы спагетти. Когда стол был вытерт и на скатерть легла чистая салфетка, переспросила: — Вы что-то хотели?

— Знаком ли ваш отец с профессором Бронзини?

— С тем старым синьором, что живет в большой вилле во Фьерло и у которого поместье в Волатерре?

— Да, я о нем.

— Папа когда-то работал у него. Думаю, что-то реставрировал.

— Что именно?

— Я в древностях не разбираюсь. Наверно, керамику, я так думаю.

Это казалось правдоподобным. Терракотовые фигурки часто находили разбитыми и требующими тщательной реставрации.

— Почему вы спрашиваете? Вы с ним говорили?

— Они случайно встретились у меня в магазине. И мне показалось, что они знакомы.

— Ах, так? Подать вино?

Налив ему, заткнула бутылку и поставила ее на сервант. Брук заметил, она собирается с мыслями, чтобы что-то ему сказать. Продолжал есть, но то, что услышал, его удивило:

— Может быть, вы поговорите с отцом?

— С Мило? Я сегодня виделся с ним в магазине.

— Нет, наедине. У нас дома.

Брук задумался, потом сказал:

— Если нужно, согласен. Можете сказать мне, в чем дело, Тина?

— Последнее время его что-то гнетет. Не только желудок, есть еще что-то.

— Деньги?

— Нет, нет. Думаю, что-то совсем другое.

— И когда мне прийти к вам?

— Сегодня, потому что вечером не будет Диндо.

— Диндо?

— Диндони. Он помогает папе в мастерской и шпионит за ним. Диндо — ничтожество; думаю, он надеется заполучить мастерскую, когда папа умрет.

— Ладно. Я зайду к вам после ужина, около десяти.

Тина ему улыбнулась.

— Вы очень добры, — шепнула она.

— Подождите с благодарностью, пока не увидим, смогу ли я помочь вашему отцу, — сказал Брук.

В половине третьего Брук позвонил в магазин. Трубку сняла Франческа.

— Сегодня после обеда меня не будет. Могу я оставить магазин на вас? Ладно. Тогда до завтра.

Пришло ему это в голову за обедом. День был чудесный. Ветер сменился на северо-восточный, разогнал резкие облачка и умерил жару. В такой день хочется быть на реке, на лодке. Сидеть в магазине было бы невыносимо.

Из стенного шкафа достал сумку, в которой хранился полевой комплект археологического снаряжения, включая большой фонарь. Вещей он не касался больше года, и батарейки нужно было менять. Что еще? Карту Тосканы и план Волатерры, кожаные перчатки. Все, теперь в машину. Дом, в котором он снимал верхний этаж, стоял в небольшом тупичке, отходившем от Виале Микеланджело.

Гараж стоял отдельно от дома, в конце тупичка в проволочной сетке, ограждавшей теннисные корты.

Машина должна была уйти вместе с Джоан, Брук это знал. Она ведь была неотъемлемой частью их супружества. Так часто они сидели в ней вместе, во время долгих неторопливых поездок по Франции, Испании или Италии, а иногда и дальше — в Греции и Турции. Потертое складное сиденье еще хранило отпечаток ее тела, словно куколка, из которой бабочка уже вылетела. Это была одна из последних моделей кабриолета известной марки «санбим тэлбот» со съемным верхом. Они нежно заботились о нем и оснастили всем, чем только можно, от поворотного рефлектора до противотуманных фар под передним бампером.

Брук сел за руль, выехал из гаража и направился на объездную дорогу, избегая тем самым поездки через центр города.

До Эмполи поедет по второразрядному шоссе, откуда все лихачи перебрались на автостраду, а в Эмполи направится на юго-запад, в сторону Чечины и моря.

Солнце начинало склоняться к западу, когда он добрался до развилки, откуда вела дорога к землям Бронзини. Солидная табличка вещала о запрете появления посторонних, охоты и сбора цветов, предупреждала о злых собаках и так далее. Брук осторожно проехал по каменистой дороге и затормозил возле каких-то хозяйственных построек. Нигде не было видно ни души, на всем лежала тишина угасавшего дня.

Брук запер машину и пошел пешком. Трава, достигавшая колен, была полна цветов. Над головой заливались жаворонки.

Услышав первый выстрел, он в недоумении остановился. Когда прозвучали следующие, в нем проснулся инстинкт, дремавший со времен войны, и Брук бросился на землю. Потом осторожно приподнял голову. Ему показалось, что стреляли куда-то вверх, где парила белая птица. И в самом деле увидел, как та неловко падает на землю.

Брук встал, отряхнул от травы колени и побежал по тропинке вверх. Перевалив вершину холма, заметил стрелков. Это были трое подростков, и каждый держал в руке ружье. Они смотрели на голубя, бившегося на земле, ковылявшего по кругу, но не пытавшегося взлететь. Когда Брук подошел, один из них пнул голубя ногой и сказал:

— Вот подпалим тебе хвост, тогда полетаешь…

На земле Брук увидел клетку с еще двумя птицами. Резко сказал:

— Вы что делаете?

Юноши обернулись к нему, и Брук узнал двоих: это они вечером отгоняли их машину. Третий, ему показалось, был одним из вчерашних официантов.

Тот, что повыше, сказал:

— Мы тренируемся в стрельбе. Жаль, если мы вас напугали. Но это частные владения.

— Что вы делаете с птицами?

— Выдергиваем им несколько перьев из хвоста и крыльев, чтобы могли летать, но не очень, а потом стреляем. И знаете, из ружья попасть не так уж легко. Иногда приходится стрелять раз пять или шесть. Но с этого уже хватит.

Брук нагнулся, поднял птицу и свернул ей шею. Юноши гневно вскрикнули, и Брук понял, что окажется в невыгодной ситуации, если они на него нападут. Старший из юношей был такого же роста, как он, и, вероятно, более ловким. Остальные тоже не слабее.

Из бетонного сарая неподалеку от кургана вылезла какая-то неуклюжая фигура. Видимо, выстрелы прервали его сиесту, последовавшую после плотного обеда. Потное багровое лицо заросло седой щетиной.

— Черт возьми, что происходит? Что ты орешь, Лоренцо? — спросил он. — А это что за тип?

Высокий юноша взбешенно заявил:

— Он убил нашего голубя. Никто его не просил вмешиваться.

— Что вам здесь нужно?

Брук достал визитную карточку профессора Бронзини:

— Меня пригласил сюда ваш хозяин. На осмотр раскопок.

— А меня никто ни о чем не предупреждал. — Он постепенно закипал: — Убирайтесь отсюда! И живо!

Когда Брук протянул ему визитку, оттолкнул ее и повторил:

— Живо, я сказал!

— Я приехал издалека, только чтобы увидеть раскопки, — настаивал Брук. — По приглашению вашего хозяина. Пока он не отменит свое приглашение, я и не подумаю уходить отсюда.

Его хладнокровие взбеленило их еще больше. Голос мужчины задрожал от ярости:

— Если ты, мерзавец, не уберешься сам, мы тебе это устроим, да так, что запомнишь. Знаешь, как это делается? Вышвырнем тебя за руки — как мешок с дерьмом.

Подростки засмеялись, а Брук сказал:

— Только попробуйте! Я вам могу обещать, что вы горько пожалеете!

— Жалеть будешь ты! — мужчина был так взбешен, что брызгал слюной. — А ну хватайте его!

Двое ребят поменьше, которые тем временем зашли сзади, прыгнули на него, схватив за руки. Брук продолжал спокойно стоять. Взбешенный мужчина едва не ткнулся ему в лицо; он был так близко, что Брук чувствовал, как от него несет перегаром, и видел струйку слюны, вытекавшую изо рта на щетинистый подбородок.

— Ну а теперь марш отсюда, — прохрипел тот, — нравится это хозяину или нет!

Брук подался вправо, развернулся, вырвал правую руку и резко двинул его в живот. Тот сломался пополам, бормоча грязные ругательства, а чей-то невозмутимый голос произнес:

— Кто-нибудь объяснит мне, что все это значит?

Видимо, машина подъехала совсем тихо. Из нее вышел Даниило Ферри, за рулем сидел гигант Артуро. Юноши отпустили Брука и растерянно сбились в кучку, сразу превратившись в растерянных детей. Ферри повторил, обращаясь к высокому:

— Так в чем дело, Лоренцо?

Мужчина уже пришел в себя и начал:

— У нас есть приказ…

Ферри, словно не замечая его, продолжал, обращаясь к высокому юноше:

— У вас есть приказ набрасываться на друга вашего хозяина, который приехал сюда по его воле? Вы заслуживаете взбучки, все трое!

Подростки молчали, глядя в землю и ковыряя в пыли ногами.

— Убирайтесь! — И они ушли не оглядываясь.

Краснорожий тип мрачно проворчал:

— Откуда мне это знать? — но было видно, что он тоже испуган.

Визитная карточка упала на землю. Ферри нагнулся, подняв ее.

— Он тебе показывал визитку или нет? Читать не умеешь?

Тот молчал. Ферри вернул визитку Бруку:

— Мне ужасно жаль, что вас так нелюбезно встретили. Знай я, что вы приедете, встретил бы. — По дороге к кургану добавил: — Наша деревенщина — существа примитивные, и обращаться с ними приходится построже. Но поведение Лабро непростительно. Я давно подозревал, что он пьет. Придется его уволить.

— Ну, это отчасти моя вина. Ребята стреляли в искалеченных птиц, а я вмешался…

— Вижу, вы захватили фонарь, — переменил тему Ферри. — Это хорошо. Разрешите, я пойду впереди.

Погребальный курган вздымался из тела земли как огромная женская грудь и занимал почти полгектара. Спустившись по ступеням, они прошли сквозь отверстие в кольцевом каменном валу, потом через яму, углубленную вручную, и вошли внутрь кургана. Тот был разделен на маленькие камеры, вытесанные в скале по обе стороны. Все камеры были пусты.

— Эти и эти две кто-то ограбил давным-давно, — сказал Ферри. — К счастью, эти вандалы не добрались дальше. Этот коридор — ложный ход, еще один мы нашли на той стороне. Но и тот ведет к якобы непроходимой скальной стене.

— Которую вы пробили?

— Разумеется. С современным оснащением это совсем нетрудно.

— И что вы обнаружили?

Ферри усмехнулся.

— Мы обнаружили, что очутились в первом проходе, они оказались связаны: этрусские шуточки. В глубину вел совсем другой ход, и там мы нашли несколько любопытных терракотовых фигурок. Некоторые профессор оставил, остальные передал различным итальянским музеям. И еще две алебастровые кюветы с драгоценными украшениями.

Они спускались по главному ходу, который потом поворачивал вправо и снова начинал подниматься. Брук заметил на камнях свежие следы кирок. Перед ними проблескивал дневной свет. Брук считал шаги. Прошли почти шестьдесят метров, прежде чем выбрались на другой стороне кургана. Ферри, шедший первым, свернул влево.

— А здесь мы снова проникли внутрь, — сказал он. — Тут как раз работают. Возможно, это будет для вас интереснее.

Брук пролез сквозь проход, пробитый в скале, и включил фонарь. Очутился в маленькой комнатке, два на два с половиной метра, с обычной каменной лавкой вдоль двух стен. Над ней по всей длине тянулась роспись, изображавшая морской пейзаж. Волнистая линия посреди стены представляла морскую гладь, под ней плавали рыбы и всякие чудные морские звери, из скал на дне вырастали кораллы, а в стилизованных веерообразных листьях кишели крабы. Над водой высовывали головы дельфины. А на воде, образуя центр картины, вздымался единственный корабль с задранными носом и кормой и с рядом весел по бортам.

У Брука даже дух перехватило.

— Это прекрасно! — сказал он. — Вы об этом уже сообщили?

— Профессор велел сделать цветные снимки. Насколько я знаю, относит это к пятому веку.

— Шестой или пятый, — согласился Брук. Достав лупу, внимательно изучил корабль. — Это пиратский корабль, видите — таран, которым пробивали атакуемое судно. Человек сзади — в доспехах, видимо, капитан или предводитель пиратов, раз у него такой роскошный шлем.

Шлем был сложным головным убором, напоминавшим шляпку изысканной посетительницы скачек в Аскоте, но составленную из металлических полос. Посредине надо лбом львиная голова.

— Интересно, что вы заметили. Существует мнение, что эта гробница принадлежала одному пирату и его семейству. Предполагается, именовался он Трине и был хозяином здешних мест. Возможно, подчинялся волатеррскому лукумону, но мог быть и независим. Его имя фигурирует на раме одной из дверей в Ваде, это на побережье.

— Изумительно! — сказал Брук. — Зимний дворец здесь, летняя дача на побережье, вблизи корабля. Если он был значительным человеком, находка его гробницы приобретает особый вес.

— Разумеется. Мы тоже надеемся.

— Что вы еще нашли?

— Несколько любопытных зеркал и пару алебастровых фигурок. Пойдемте, я вам покажу.

Брук еще раз взглянул на предводителя пиратов, гордо стоявшего на корме своей галеры и глядящего вперед поверх согнутых спин рабов на веслах. Потом последовал за провожатым. Каждая комнатка сообщалась с соседней отверстием в стене вроде мышиной норы.

— Наше продвижение вперед могло бы быть логичнее, разгадай мы план главных ходов, — оправдывался Ферри. — Но мы продвигаемся наугад, опираясь только на силу. А сейчас мы работаем вот здесь.

Камера в самом центре кургана была освещена единственной лампочкой. На одном конце работали двое юношей, долбили мягкий камень стальными долотами и кувалдами. Лица их были черны от пыли, в свете фонаря сверкали только в улыбке белые зубы.

— Это, видимо, гробница остальных членов семьи, пожалуй жен.

На традиционной каменной скамье были расставлены терракотовые сосуды, светильники, гребни и броши, кадильницы на трех козьих ножках.

— Если войти отсюда, — сказал Ферри, — окажемся снова в тех смежных проходах.

— Ага… — Брук пытался представить план всего, что видел. Курган в полгектара мог скрывать неисчислимое множество тайников, и систематически работающая группа археологов могла его исследовать примерно за год. При несистематическом подходе, как здесь, раскопки могли длиться и десять лет. Если оба смежных прохода делят курган примерно пополам, до сих пор работы шли исключительно в левом, или северной, части — по крайней мере, в основном. Хотя… Заметив отверстие в стене справа, он заглянул внутрь. Ферри, шедший впереди, тут же обернулся.

— Туда ходить не стоит, — сказал он. — Почва оседает, нам пришлось ставить подпорки на каждом шагу.

Фонарь Брука бросил в отверстие сильный луч света, который на миг замер на чем-то, стоявшем на каменной скамье в глубине помещения.

— Я не хочу мешать, — сказал из-за спины Ферри, — но до восьми я должен вернуться во Флоренцию. Учитывая, что произошло, я бы проводил вас до машины, если не возражаете.

— Конечно, — ответил Брук. Выключив фонарь, вышел за провожатым под ослепительные лучи итальянского солнца.

— На подробный осмотр нужно больше времени, — сказал Ферри. — Договоритесь с профессором. Пусть проведет вас сам. Вам будет о чем поговорить.

— Буду рад, — рассеянно сказал Брук, думая о чем-то другом. Думал об этом, пока Ферри провожал его к месту, где оставалась машина, и позднее, возвращаясь во Флоренцию.

То, что на несколько секунд он увидел в свете своего фонаря, было шлемом, напоминавшим шляпу модницы со скачек в Аскоте и составленным из металлических долек. Он даже заметил — или ему показалось — и голову льва, украшавшую переднюю часть шлема. Брук ломал голову, как туда мог попасть шлем и почему Ферри не упомянул о нем, а еще — будет ли он там, когда профессор Бронзини найдет время лично провести его по раскопкам.

Аннунциата Зеччи отложила поношенный жакет, на локоть которого пришивала заплату, и спросила:

— Он точно придет?

Аннунциата была красивой женщиной. В свои пятьдесят она сохранила крутые бедра и полную грудь, седые волосы обрамляли лицо, на котором уже начинали появляться морщинки, но которое было живым и полным достоинства.

Тина ответила:

— Да, мама. Если обещал, что придет, то придет.

— Ты ему веришь?

— Верю.

— Где отец?

— Сразу после ужина ушел в мастерскую.

— Он так мало ест, — сказала Аннунциата. — Как воробушек. И страдает. Что-то его грызет.

— Может ему полегчает, если поговорит с синьором Робертом.

— Если только он поговорит! Он стал таким скрытным! Ходит на исповедь, но не говорит ничего даже святому отцу.

Во дворе за домом хлопнули двери и послышались шаги. Женщины довольно переглянулись, но это был всего лишь хромой Диндони. В кухню он вошел с обычной злорадной ухмылкой.

— Что же ты сидишь дома, Тина? — сказал он. — О чем эти флорентийские парни думают? Где у них глаза?

Тина отрезала:

— Оставьте меня и позаботьтесь о себе!

Но на Диндони, видимо, нашла охота поразвлечься. Усевшись на угол кухонного стола, он сказал:

— А что это за пижон — ну просто конфетка, — который вчера застопорил все движение на Виа Торнабони, чтобы сказать тебе пару слов?

— Арабский шейх, приехал во Флоренцию набирать пополнение в свой гарем. А вы не знали?

— По-моему, он был похож на Меркурио, сынка — правда, приемного — профессора Бронзини. Почему бы ему не податься в кино? От таких женщины без ума!

— О вас этого не скажешь, — заметила Тина.

Диндони заковылял к дверям, но все-таки обернулся.

— Но ведь нельзя, чтобы синьор Роберто ревновал, правда, Тиночка? — сказал он и исчез. Слышно было, как его шаги затихают на улице.

— Вот дурак, — сказала Тина и покраснела. — Жаба проклятая, терпеть его не могу.

— Не дай себя спровоцировать, — сказала мать. — Я его тоже не люблю, но он работящий, отцу без него не обойтись.

— Он гнусный тип, — настаивала Тина. — Знаешь, куда он? Пошел пьянствовать с Марией, с этой шлюхой!

— Агостина, — оборвала ее мать, — это слово женщина никогда употреблять не должна!

— Пожалуйста, и не буду, — заявила Тина, — но это правда, ты сама знаешь.

Но Тина ошибалась. Диндони не отправился к Марии, хотя его тщательно продуманный уход должен был навести именно на эту мысль. Ковыляя по улочке, он свернул влево, словно действительно направляясь в кафе. Но через десять метров еще раз свернул налево и очутился в переулке, проходившем вдоль задней стены дома. Достав из кармана ключ, отпер одну из дверей, войдя в которую попал в мастерскую Мило Зеччи. Оттуда к черному ходу в его квартиру, находившуюся над мастерской, вела железная лестница, позволявшая незаметно входить и выходить из дому, что Диндони особенно ценил.

Брук вышел из дому в десятом часу. Решил пойти пешком. Ветер стих, и небо прояснилось. С наступлением сумерек его монотонная синева приобрела оттенки зелени и меди, словно полотна итальянского примитивиста коснулась кисть французского импрессиониста.

За рекой Брук свернул направо и очутился в узких улочках старого города. Предварительно продумав маршрут, теперь он шел машинально. Рано или поздно наткнется на Виа Торта и по ней дойдет до пересечения с Сдруччоло Бенедетто.

Дом он нашел без проблем, и синьора Зеччи, ожидавшая его визита, тут же открыла. Войдя, он сразу оказался на кухне, где в углу сидела Тина, занятая шитьем. Она заговорщицки улыбнулась ему, став при этом еще моложе, чем на самом деле. Мило не было ни слуху ни духу.

— Он в мастерской во дворе, — сказала Аннунциата. — Думаю, предпочел бы поговорить с вами с глазу на глаз. Но прежде чем вы пойдете к нему, могу я сказать пару слов?

— Пожалуйста.

— Моему Мило не по себе. Что-то терзает его душу. И тело тоже. Хочет говорить с вами, но ему трудно решиться. Пожалуйста, будьте с ним терпеливы.

— Сделаю все, что в моих силах.

— Большего и не нужно. Агостина покажет вам, где это. Мастерская Мило занимала низ двухэтажного здания, стоявшего в конце за домом. Окна верхнего этажа были затянуты шторами.

— Там живет Диндо, — пояснила Тина. — Его нет дома, слава Богу. Вечно сует нос не в свое дело. Хочет захапать здесь все, когда папы не станет.

Толкнув дверь, Тина посторонилась, пропуская Брука, и сразу закрыла за ним. Мило склонился над столом в глубине мастерской, в свете сильной лампы были видны только руки по локоть, остальное оставалось в тени.

Осторожно положив работу на стол, он выпрямился. Брук ужаснулся перемене, происшедшей с его лицом и видной с первого взгляда. Казалось, Мило за несколько часов постарел на несколько лет. Лицо его ссохлось, под глазами легли черные тени, нос вытянулся и заострился, что Бруку особенно не понравилось. Только карие глаза были умны и ясны, как всегда.

— Чудный бычок, — сказал Брук. — Это из гробницы старого пирата в Волатерре?

— Пытаюсь слепить его из шестнадцати кусков, — сказал Мило. — Это было прекрасное животное. И снова будет. Скоро закончу. Недостает только двух кусков. Хвоста и одного рога.

Реставрация была произведена исключительно. Швы тонкие, едва заметны. Вожак стада бил копытом с чисто этрусской элегантностью. Брук подумал, что бы сказал незнакомый умелец, создатель бычка, увидь он, как корявые пальцы Мило воскрешают его произведение через три тысячи лет.

— Выпьете вина? — спросил Мило. Не дожидаясь ответа, налил вино в два стакана, стоявшие наготове на столе, и подвинул один своему гостю.

— За ваше здоровье, Мило, — сказал Брук.

— Спасибо за пожелание. Человек начинает его ценить, когда лишится. Боюсь, недолго мне осталось, синьор Брук.

Брук не сообразил, что ответить, и отхлебнул вина, чтобы скрыть свою растерянность. Вино было славным, видно, достали его для него.

— Я в руках докторов и священников, и ни те, ни другие ничего не сулят. Доктора все твердят, что нужно терпеть, и все. Терпеть! — Мило рассмеялся, и смех его был невесел. — Священники еще хуже. Твердят о покаянии. А в чем мне каяться? Всю жизнь я работал в поте лица, и моя семья никогда не испытывала нужды.

— Кто честно работает, тому нечего бояться ни на том свете, ни на этом, — сказал Брук. Результат этой фразы оказался неожиданным. Мило молча уставился на него.

Стоя напротив Брука, он наконец взял себя в руки и сказал севшим до хрипоты голосом:

— Что означают ваши слова, синьор Брук?

— Садитесь, Мило, не мучайте себя. Я только хотел сказать, что человеку, корпевшему всю жизнь, чтобы обеспечить семью, нечего бояться…

— Вы сказали, «кто честно работает». Вот что вы сказали.

— Я так думаю.

— Да, — вдруг сказал Мило и сел. Потом протянул руку, торопливо схватил бутылку, наполнил оба стакана и свой поднес к губам.

Брук пожалел, что несведущ в медицине. Можно ли дать ему напиться? Но когда Мило заговорил, голос его звучал ясно и рука, державшая стакан, не дрожала.

— Синьор Брук, — сказал он, — я хотел бы довериться вам. Вы человек, который в таких вещах разбирается. Посоветуйте, что мне делать?

— Разумеется, — ответил Брук, — сделаю все, что смогу.

— Тина мне говорила — простите, ради Бога, — что вы можете понять других, потому что сами пережили несчастье.

«Он как человек, собравшийся прыгнуть с вышки, — подумал Брук, — но которому не хватает отваги, и он ищет любую зацепку, чтобы оттянуть решение».

Стояла полная тишина. Звук, который ее вдруг нарушил, был настолько мимолетен, что Брук не был уверен, не показалось ли ему. Ведь дул ветер, могло хлопнуть окно, или мог долететь шум мышиной возни, или проснуться сверчок где-то в щели. Только он знал, что это было что-то другое, и еще знал, что сегодня не будет исповеди, ради которой Мило собрался с духом и уже готов был произнести первое слово.

В комнате над ними Диндони проклинал свою неловкость. Лежал плашмя во тьме возле щели в полу, где были раздвинуты две доски, лежал там уже почти полчаса и перевернулся на бок, когда затекшую ногу свела судорога. При этом у него из кармана выпала зажигалка, упав на доски пола.

Теперь Диндони услышал, как переменился голос Мило.

— Но я не могу обременять вас своими проблемами, синьор Брук. Не для того я просил вас тащиться в такую даль. Хотел знать ваше мнение как специалиста об этой статуэтке. Великолепный зверь, не так ли? Шестой век до нашей эры. О таких вещах не знаю почти ничего, но глаз у меня наметанный…

Диндони выругался еще раз и поднялся на ноги. Все тело у него затекло, к тому же он был взбешен. Это же надо, в последний момент! Отряхнув одежду, он осторожно выскользнул тем же путем, которым пришел. Через пять минут уже стучался в двери кафе. Женский голос ответил:

— Кто там? Убирайтесь, у нас закрыто.

— Мария? Это Диндо.

— Уже поздно. Думала, ты не придешь. Что случилось?

— Кто у тебя?

— Те двое.

— Что делают?

— Пьют. Что, по-твоему, они могут делать? Помогать мыть посуду?

— Если кафе закрыто, им нечего здесь делать.

— Говорю тебе, они допивают. Потом пойдут к себе.

— Не приди я, Бог знает, когда бы они ушли.

— У тебя не только нога, но и мысли набекрень, — отрезала Мария. — Если считаешь, что им нечего здесь делать, — выгони!

— Точно, — сказал здоровяк, просунув голову сквозь штору. — Иди сюда и выгони нас! Тренировка тебе не повредит.

— Я никого не собираюсь выгонять, — оправдывался Диндони.

— Что, теперь мы тебе хороши? Иди сюда и выпей с нами. Налей ему, Мария! Что-то он бледно выглядит, видно, дела идут худо. Поставил не на ту лошадь, что ли? Я прав, Диндо?

Они отправились в заднюю комнату. Второй тип сидел у окна и читал газеты. Подняв на вошедших взгляд, снова углубился в чтение.

На столе стояли три стакана, как заметил Диндони. Проследив за его взглядом, здоровяк сказал:

— Да, так и есть. Мы все причастились. Вот что мне нравится во Флоренции: люди всегда готовы поделиться с ближним. Я прав?

Второй заметил:

— Ты слишком много говоришь.

— Разговоры идут на пользу, — возразил здоровяк. — Облегчают сотрудничество. Помогают людям договориться. Как твои успехи сегодня вечером?

— Никак, — недовольно сказал Диндони.

— Не встретились?

— Встретились.

— Их не было слышно?

— Я слышал каждое слово.

— Так что случилось?

— Проклятый старик, видно, сообразил, что я там. Только заикнулся, как передумал. И ничего не сказал.

— Он тебя обнаружил?

— Откуда! Говорю тебе, это его врожденная осторожность.

— Думаешь? — Здоровяк задумчиво оглядел Диндони. — Тогда придется придумать что-то другое. Раз он боится говорить в собственной мастерской, где же он будет откровенен?

— Пожалуй, в кухне.

— А можешь ты подслушать, о чем в ней говорят?

— Нет. Окна там закрыты и зимой и летом. Или ты предлагаешь мне влезть под стол? Или, как сверчок, в камин?

— Я предлагаю шевелить мозгами, — сказал здоровяк, — и воспользоваться достижениями цивилизации. Думаю, что в кухне найдется местечко, — открыв папку, извлек из нее шарообразный черный металлический предмет, — где можно припрятать эту вещичку.

Диндони с любопытством пригляделся.

— Тебе нужно будет минут на десять остаться дома одному. Провод тонкий, черного цвета, как видишь. Можно проложить его вдоль плинтуса или в щель в полу, просунуть в вентиляцию и даже под раму запертого окна.

Он приступил к дальнейшим инструкциям, которые Диндони слушал с возрастающим интересом.

Если имя человека может влиять на своего хозяина, как утверждают, то, несомненно, представители семейства Уэйлов с каждым поколением становились все более китообразными: тела их становились все больше и глаже, глаза все меньше, а кожа толще. И сэр Джеральд далеко обошел всех предыдущих Уэйлов. В нижнем белье весил сто двадцать пять килограммов, двигался величественно, как дирижабль, и, как и он, требовал большого свободного пространства, чтобы развернуться, — по крайней мере, так утверждали злые языки. Эти качества с детских лет предназначили его для Министерства иностранных дел.

Поскольку жены его уже не было в живых, хозяйство вела старшая дочь Тесси, отличная хозяйка и потомок своих предков до мозга костей, кое в чем помогала младшая дочь Элизабет, которая была совершенно иной и своими светлыми волосами, голубыми глазами и мальчишеской фигуркой напоминала отпрыска совсем другой семьи.

«Это у нее от Трауэров, — пояснял сэр Джеральд, — семьи моей тети.» — И добавлял, что Трауэры — из графства Шропшир, словно это все объясняло.

Синьор Трентануово, мэр Флоренции, согласно кивал. Он совершенно ничего не знал о Шропшире, но достаточно было, что так говорит сэр Джеральд. По его мнению, сэр Джеральд был дипломатом милостью Божьей, чего нельзя сказать о нескольких его предшественниках. Те английские консулы были никчемными, потрепанными и скупыми модниками, торопливо миновавшими Флоренцию, как заурядный железнодорожный полустанок на пути к станции назначения. Но сэр Джеральд явно осел здесь надолго, собираясь, вероятно, остаться и после завершения своих консульских функций, влившись в любопытное собрание бывших консулов в Тоскане.

Общество собралось в большой гостиной. Элизабет наливала отцу и мэру уже по второму аперитиву. Тесси сидела на краешке дивана, занимая мисс Плант, Тома Проктора, юриста из Англии, и американца Харфилда Мосса, о котором говорили, что он сказочно богат и весьма интересуется римскими и этрусскими древностями.

Сэр Джеральд взглянул на часы и сказал:

— Надеюсь, Брук о нас не забыл. Иначе за столом останется пустое место.

— Обещал прийти, — оправдывалась Элизабет. — Я ему напомнила еще запиской. Последнее время он такой рассеянный…

— Позвони домой. Не можем же мы заставлять мисс Плант ждать без конца, она уже съела целую тарелку соленых сушек. Нет, никуда не ходи и не звони. Кажется, это он.

Вошедший Брук, ужасно извиняясь, бормотал что-то о навязчивом заказчике, явившемся в последнюю минуту. Элизабет это казалось неубедительным, и она правильно догадалась, что, совершенно забыв о ней, он, как обычно, отправился домой на обед, откуда его завернула Тина.

Его представили всем. Мисс Плант подала ему руку для поцелуя. Харфилд Мосс заявил, что он рад и горд возможностью познакомиться с автором «Пяти столетий этрусской терракоты», а мэр, взиравший на Брука с нескрываемым интересом, вдруг подошел к нему, схватил за руку и начал трясти ее, восклицая «Капитан Роберто!».

Брук уставился на мэра, наморщив лоб, потом, наконец, улыбнулся («Господи Боже, он улыбнулся!» — сказала себе Элизабет) и воскликнул:

— Марко! Черт возьми! Как здорово, что мы встретились! Ты растолстел и просто пышешь здоровьем!

— Ну да, ну да, — ответил мэр, — молодость ушла, и юношеская фигура — следом. Когда мы виделись последний раз, я был худ и голоден. И счастлив. Не затронут цинизмом зрелого возраста. Искатель приключений с мечом в руке…

— Полагаю, это было во время войны? — спросил сэр Джеральд.

— Осенью 1943 года, — ответил Брук. — У Валломброзы. Я бежал из лагеря военнопленных на север. Тогда Марко… Кстати, тебя в самом деле зовут Марко?

— Партизанская кличка. Но мне очень приятно услышать ее снова…

— Марко командовал отрядом добровольцев, и несколько недель я пользовался его гостеприимством.

— Гостеприимством! — воскликнул мэр. — Да уж! И тогда же мы устроили горячий прием этим немцам — очень горячий! И теперь есть что вспомнить.

— Кажется, гонг, — сказал сэр Джеральд. — Пойдемте за стол, пожалуй? Иди вперед, Тесси. Так, все в порядке.

Синьор мэр, будьте любезны, садитесь напротив меня. Между моими дочерьми.

— Как жрец, окруженный весталками, — пробормотала Элизабет.

— Мисс Плант — по правую руку от меня. Том, идите сюда, садитесь по левую руку. Брук и Мосс сядут посередине, так. Надеюсь, все едят омара? Я их обожаю.

— Я перестала есть омара еще ребенком, когда потонула «Лузитания», — заявила мисс Плант.

— Я предвидел, что кто-то может их не любить, — с готовностью предложил консул, — и на замену распорядился приготовить пирожки с мясом.

Мисс Плант пригорюнилась. Ей уже не раз удавалось испортить настроение за столом, заявляя, что она не ест главного блюда, но и пирожков ей не хотелось.

Тут же перестроившись, она сказала:

— Но моя дорогая мамочка мне всегда говорила, что за столом привередничать не следует. Я тоже буду есть омара.

Бруку стало любопытно, действительно ли у сэра Джеральда в резерве были пирожки или он просто мастерски сблефовал в этом гастрономическом покере.

— У нас в штате Мэн омары — излюбленная еда, — сказал Харфилд Мосс. — И еще устрицы.

— Вы приехали прямо из Англии, мистер Проктор? — спросила мисс Плант. — Наша английская публика тут, во Флоренции, вам, обитателю шумного Лондона, покажется слишком старомодной.

Том Проктор, жизнь которого проходила между фермой в Херфордшире, адвокатской конторой на Бедфорд-Роуд и консервативным клубом «Атенеум», был несколько удивлен, но ответил, что Флоренция представляет для него приятную перемену.

— Она приятна не в сезон, — сказал сэр Джеральд. — Но теперь сюда понаехало не меньше двадцати тысяч туристов. В большинстве своем — британские граждане, и не меньше половины из них потеряют паспорта и примчатся ко мне за помощью. Я уже думал, что стоило татуировать туристам номер их паспорта на руках.

— Все равно потеряют, — заметила Элизабет.

Мисс Плант за свою долгую жизнь усвоила почти королевские манеры. Следила за тем, чтобы всем ее подданным досталось от нее внимания поровну, и никогда не задавала вопросов, скорее, констатировала факты. Повернувшись к Харфилду Моссу, она сказала:

— Вы приехали из Америки и интересуетесь коллекциями античных древностей?

— Да, но не всех, — ответил Мосс. — Это было бы слишком широкое поле деятельности. Я лично интересуюсь римскими и этрусскими антикварными изделиями. Приобретаю их для собраний фонда Мосса.

— Что за совпадение!

— Совпадение, мисс Плант?

— Ну, вас зовут Мосс, и вы занимаетесь собраниями фонда Мосса.

Американец, улыбнувшись, ответил:

— Не такое уж совпадение, если учесть, что это я его основал. Это моя частная благотворительная организация.

— Чему я всегда завидовал, так это вашему законодательству, — заметил Том Проктор. — Насколько я знаю, если вы закупаете что-то для художественной или благотворительной организации, то освобождаетесь чуть ли не от всех налогов. Это так?

Харфилд Мосс с удовольствием пустился в объяснения сложностей американского налогового законодательства, и мисс Плант пожалела, что вообще затронула эту тему. Решив перенести огонь через стол, она начала:

— Ваша галерея, должно быть, любопытное место, мистер Брук. Такая уйма книг! От одной мысли о них у меня начинается мигрень.

— Но я не обязан их все прочитать — лишь продать, — сказал Брук. Его заинтересовало кое-что из рассказа Мосса: — Вы сказали, что в вашей области появилось нечто сенсационное. Я полагал, находки в Каире были последними…

— Не хочу утверждать, что уже обнаружено, скорее нужно сказать — ожидается. Некоторые наши организации были предупреждены… — тут Мосс сделал драматическую паузу, намотал спагетти на вилку и отправил их в рот, оставив слушателей в напряженном ожидании, затем спокойно прожевал и продолжал:

— Предупреждены, чтобы были наготове.

— Наготове? Из-за чего? — спросила Элизабет.

— Знай я это, мисс Уэйл, владел бы информацией, за которую большинство коллекционеров готово отдать что угодно. Может идти речь о серебре или драгоценностях. Последняя крупная находка, попавшая на американский рынок, — тот серебряный шлем, что в чикагском музее. Я случайно узнал, сколько отдал за него музей, и можете поверить, это весьма немало.

— Как же эти вещи попадают в Америку? — спросила Тесси. — Я полагала, итальянцы не разрешают вывоз…

— О таких вещах лучше не спрашивать, — заметил сэр Джеральд.

— Если честно, — ответил Мосс, — то я не знаю. Я просто плачу — то есть плачу из средств фонда — какой-нибудь известной фирме в Риме, и они устраивают все, как надо. Подробности меня не интересуют.

— Но если груз не дойдет?

— Мне будет очень жаль, — серьезно ответил Мосс. Но все же решил переменить тему: — Это правда, мисс Плант, что вы пережили во Флоренции всю немецкую оккупацию? — спросил он.

— Естественно. Я не считала нужным срываться с места из-за кучки надутых дураков в сапогах. В Винцильяте во время первой мировой войны был лагерь немецких военнопленных; мы видели их. Те, по крайней мере, были джентльменами, чего никак нельзя сказать о военных Гитлера. Вульгарные выскочки, не имеющие никакого понятия, что такое воспитание и приличное поведение.

Брук вспомнил о том, что джентльменами немцы и точно не были, но чертовски здорово воевали. Он вспомнил патруль, который они атаковали в предгорьях Апеннин. На рассвете их окружило человек тридцать партизан. Немцев было семь или восемь, они спали в сарае, выставив часового. Гвидо, бывший мясник, который хвастал, как он ловко обходится с ножом, часового снял, но что-то сделал не так, и тот успел вскрикнуть. Через несколько секунд немцы в сарае уже были на ногах и начали палить в ответ. Через несколько секунд! Все залегли, дожидаясь, пока те не начнут выскакивать из сарая. Раненый пытался уползти, а партизаны были настолько слабыми стрелками, что добили его только десятым выстрелом.

Кто, собственно, выпустил решающие пули? Не Марко ли, нынешний благополучный политик? Но кто-то это сделал, и через пять минут сарай был объят пламенем. Немцы предпочли сдаться, а в сарае нашли молодого солдата, совсем мальчишку, с простреленными ногами, на котором горела форма и тело. Он был, как этот омар на блюде, с красной скорлупой вместо кожи, местами обугленной дочерна… К счастью, умер он очень скоро, ведь врача не было…

— Брук, вам плохо?

— Я о нем позабочусь, — сказала Элизабет. — Ешьте, пока омар не остыл, он дивный. А мою тарелку поставьте в духовку.

Элизабет здорово вела машину. По дороге домой он уже отошел. Прошлое исчезло, и он снова осознал себя в сегодняшнем дне.

— Извините меня. Давно такого не было. Доктора придумали для этого какое-то название, что-то связанное с кровообращением в мозгу. Это психосоматическое явление.

— Что это значит?

Машина стояла перед его домом, но ни один из них не спешил выходить.

— Врачебный жаргон. Это значит, что приступ вызван не физическим воздействием, просто мысли о прошлом одолевают меня и идут вразнос, и я вдруг вижу, что не могу их остановить…

— И в результате — авария. — Оба рассмеялись. — В чем же дело на этот раз? Или не помните?

— Разговор о немцах и встреча с мэром, да, и этот омар…

— Омар?

— Не хотелось бы объяснять. Это страшно.

— Лучше не надо, — согласилась Элизабет. — Не хочу до конца дней своих содрогаться при виде омаров, я их обожаю. С вами уже все в порядке?

— Конечно. Когда приступ проходит, я как огурчик. — В доказательство он шустро выскочил из машины. — И есть хочется.

— Тогда возвращайтесь к нам.

— Если не возражаете, лучше нет. Тина мне что-нибудь найдет.

Тина встретила его у двери, вся не в себе:

— Что случилось? Почему вы так рано вернулись? Вам нехорошо?

— Да, мне стало нехорошо, — признался Брук, — но не стоит беспокоиться.

Тина расплакалась.

— Ну ладно, Тина, — повторял Брук, — ничего не случилось. — Неловко похлопал ее по плечу. — Что станет с моим обедом, если вы будете поливать спагетти слезами?

— Вы голодны? — Она тут же повеселела. — Сию минуту все будет готово. Поешьте салат, пока сварятся спагетти.

«Еда, — подумал Брук, — вот женское средство против всякого зла. Устал — ешь! Неприятности — ешь! Умираешь так умри с полным желудком.»

Элизабет домой не торопилась. Когда вернулась, все уже вышли из-за стола и пили кофе.

— Омар в духовке, — сказала Тесси.

Элизабет содрогнулась:

— Вы меня простите, если я не буду? Только чашечку кофе.

— Как там Брук?

— Уже хорошо, папа. Эти приступы у него с тех пор, как умерла жена.

— Печально, конечно, в его возрасте потерять жену, — заметил мэр. — Но он молод, женится снова. Он из тех, кто не может без женской заботы.

Сэр Джеральд спросил:

— Что случилось с его женой? Я слышал о каком-то несчастном случае?

— Это было вот как, — начал Том Проктор. — Однажды вечером она возвращалась домой в машине, и в нее врезался грузовик. Не было никаких сомнений, что грузовик превысил скорость, какой-то фермер, ехавший поблизости, говорил, что тот гнал как сумасшедший. Я думаю, водитель просто спешил домой, чтобы успеть к своей любимой телепрограмме. На повороте выехал на середину — дорога была неширокой, слишком поздно увидел машину и даже не успел затормозить. Миссис Брук скончалась через двадцать четыре часа в больнице, с водителем ничего не случилось. — И Том Проктор добавил голосом, звучавшим удивительно бесцветно: — Она была беременна.

— Надеюсь, он получил по заслугам, — сказал мэр.

— В Англии такого не бывает. Его профсоюз нашел ему хорошего адвоката. Свидетелей катастрофы не было, только следы на шоссе и разбитые машины, а это всегда можно толковать по-всякому. Его оштрафовали на двадцать пять фунтов за опасную езду, деньги внес профсоюз. А Брук решил, что в Англии он жить больше не сможет.

— Это ужасно, — сказала Элизабет, склонившись над чашкой кофе. Она едва сдерживала слезы.

— Это было нелегким решением, — сказал Проктор. — Брук англичанин до мозга костей. Собственно, он — живой анахронизм, точно таким европеец девятнадцатого века представлял английского джентльмена. Неразговорчивый, убежденный, что англичанин во всех отношениях на двадцать процентов превосходит всех остальных, вместе взятых, до отвращения честный, прямой, упрямый и несимпатичный.

— Вы несправедливы, — возразила Элизабет.

— Обижаете, дорогая мисс Уэйл, — сказал адвокат. — Я не говорил, что Брук таков, я сказал, что он производит такое впечатление. У этой медали есть и обратная сторона. Недаром его дедом был Леопольд Скотт…

— Его я знала, — сказала мисс Плант, как раз пробудившись от дремоты. — Маме он нарисовал трех терьеров. Они висели в детской.

— Он был очень известным художником, — сухо сказал Проктор, — и передал изрядную сумму денег и часть своего художественного таланта дочери — матери Брука. Та поддерживала у Роберта художественные наклонности. Вы знаете, что он исключительный скрипач?

— Признаюсь, он никогда не производил на меня впечатление человека искусства, — сэр Джеральд выслушал Проктора с интересом знатока людских душ. — Правда, у него книжный магазин и картинная галерея, но я всегда считал его скорее коммерсантом, чем художником.

Мэр сказал:

— Может быть, это потому, что вы не знали его до кончины жены? Такое может серьезно изменить человека. В каждом таятся два «я», и иногда такая трагедия выносит на поверхность одно из них, и, может быть, надолго.

Элизабет начала собирать пустые чашки. Отец ее удивленно вытаращил глаза. Обычно это оставляли Энтони, помогавшему в кухне. Когда за ней закрылась дверь, сказал:

— В людских характерах постоянного мало, синьор мэр.

— Вы читаете д’Аннунцио, — заметил мэр. — Он тоже утверждал, что в жизни нет ничего вечного, только смерть.

— Один мой дедушка в 1890 году повернулся лицом к стене и никогда уже больше не улыбнулся, — сказала мисс Плант.

— А почему он так сделал?

— Подробностей я уже не помню, — сказала мисс Плант, это как-то было связано с крикетом.

Лейтенант Лупо прочитал донесение, которое держал в руке. Удовольствия оно ему не доставило:

«К рапорту от понедельника, принятого в 21.15, относительно двух мужчин, прибывших на Главный вокзал. Во всех отелях и пансионах произведена проверка и контроль всех прибывших. Лиц, соответствующих указанным приметам, не обнаружено. Считаю возможным обратить ваше внимание, что в тот же вечер отправлялись поезда в Болонью, Милан, Фаэнцу и Ароццо, не считая поездов обратно в Рим. Скорее всего, оба вышеупомянутых лица прибыли во Флоренцию для какой-то встречи и по ее окончании продолжили свой путь».

Лейтенант Лупо еще раз внимательно прочитал рапорт. Потом зачеркнул «скорее всего» и поставил «возможно». Это не так обязывающе. Теперь предстояло решить, что дальше. На полу у его стола была большая папка с надписью «Разное». Лейтенант решил, что там рапорту самое место. Аккуратно вложил его туда и вернул папку на полку.

Подобно животным, которые, перебравшись в чужие края, быстро протаптывают собственную тропу к воде, устанавливают время еды, водопоя и определяют охотничьи угодья и места отдыха, руководствуясь отчасти инстинктом, отчасти опытом, оба приезжих приспособились к жизни во Флоренции, установили режим места и времени.

Поселившись в пансионе «Друзилла», вставали они поздно, заботливо занимались своим туалетом, не жалея масла для волос, лосьона после бритья и одеколона. Одевшись и причесавшись, неторопливо шли в кафе у Понте Веккио, где пили аперитив, а оттуда в другое кафе, где обедали. Потом отдыхали. В сумерках поднимались снова и снова столь же заботливо занимались своей внешностью — бриться им приходилось дважды в день. Потом отправлялись в ресторан, где пили и ужинали допоздна. Перед ужином здоровяк скупал все газеты, которые были под руками, раскладывал на столе и подчеркивал текущие курсы на римской бирже, иногда их даже комментировал. Напарник тем временем изучал результаты скачек.

Их программа после ужина зависела от того, была ли назначена встреча с Марией или Диндони в кафе на Виа Торта, или были они свободны и могли поразвлечься.

У обоих уже были подружки. Выбрали они их из тех, что были в наличии в борделе на Виа Сантиссима Чара, который посетили сразу после приезда в Флоренцию. С их сутенером возникли разногласия о комиссионных, и произошел скандал. Одному из приезжих это не понравилось. Выйдя на улицу, где стоял новенький «Фиат-1200», принадлежавший сутенеру, он пинком открыл капот и перочинным ножом перерезал все шесть проводов, ведущих к свечам. Когда разъяренный хозяин хотел на него броситься, тот одним ударом выбил ему коленную чашечку, а когда альфонс упал, корчась от боли на тротуаре, присел возле него и неторопливо и отчетливо, словно разговаривая с ребенком, сказал:

— Машину можно починить, человека — нет. Капито? Понял?

И все было решено.

Когда небо начинало светлеть, мужчины возвращались в пансион потихоньку и порознь, потому что у обоих были ключи от черного хода, и засыпали, когда Флоренция начинала пробуждаться.

Этим вечером в четверг они пришли в кафе на Виа Торта около одиннадцати. Оказалось, что Диндони еще нет. Сев за стол, они начали ждать.

Около получаса назад по Виа Торта шла Тина. Она провела вечер в гостях у дяди, жившего неподалеку от Римских ворот, племянники и племянницы пошли ее провожать и простились с ней на углу, откуда было рукой подать до ее переулка.

У тротуара стояла спортивная машина с поднятым тентом. Когда Тина шла мимо, дверца открылась, и кто-то сказал:

— Привет, Тина!

— Добрый вечер, — ответила Тина, — и доброй ночи!

— Подожди, так не разговаривают со старыми друзьями! — сказал Меркурио. — Я жду тебя здесь целый час.

— Значит, тебе нечего делать, вот и все.

— И да и нет. Но я кое-что знаю, что может тебя заинтересовать.

— Сомневаюсь.

— Касается это не тебя, а твоего отца.

— Да? Тогда говори, только побыстрее.

— Ничего я тебе не скажу, пока не подойдешь ближе. Садись сюда, не бойся, никуда я тебя не увезу.

— Только попробуй, — сказала Тина. — Я тебе руль выверну и так и въеду твоей колымагою в стену.

— Верю, верю. Тогда тем более нечего бояться, иди садись, поговорим спокойно. — Он распахнул другую дверцу, и Тина, поколебавшись, села рядом с водителем. Меркурио остался за рулем.

— Теперь ты своего добился, говори.

Меркурио, барабанивший пальцами по рулю, нервничал еще больше, чем она. Наконец сказал:

— Твой отец несколько последних лет работал на моего. Как резчик и реставратор.

— Синьор профессор был к нему очень добр, — подтвердила Тина. — И к тебе тоже, насколько я слышала.

— Да, сердце у него доброе, — признал Меркурио, — но все имеет свои границы. Неделю назад, когда твой отец занимался прекрасной этрусской чашей-кратером, которая нуждалась в починке, упустил ее, и она разбилась, да так, что теперь восстановить ее невозможно. А потом он резал прекрасный кусок алебастра, резец соскочил, и алебастр треснул и теперь тоже ни на что не годен. Отец твой не виноват, это ясно. Но ясно и то, что глаза и рука у него уже не те.

— Зачем ты это мне говоришь? И какое тебе до этого дело?

— Бруно меня любит. Слушает меня, уважает мое мнение. Если я приду к нему и скажу, что Мило Зеччи работал на него многие годы, работал хорошо и заслужил, чтобы теперь выплачивать ему пенсию на уровне его бывшего заработка, — он бы признал, что я прав, и согласился.

Тина подумала, что, как ни странно, ситуацией владеет она. Сказала:

— Ты верно рассуждаешь. Я уже давно вижу, что отцу не по себе. Ему нужно бы бросить работу и отдохнуть.

— Я об этом и говорю.

— И ты мог бы это устроить?

— Наверняка.

— И что ты за это хочешь?

Меркурио повернулся к ней, не пытаясь придвинуться. Голос его зазвучал почти просительно.

— Я хотел бы как-нибудь вечером пойти куда-нибудь с тобой.

— Куда?

— В кино. В ресторан поужинать, потанцевать. Куда захочешь.

— А чем это кино, или ужин, или что-то кончится? — В ее голосе ясно звучала ирония.

— Я отвезу тебя обратно.

— Куда?

— Домой, куда же еще.

— Рассчитываешь ли ты, что мы займемся любовью?

— Если ты этого захочешь, — покорно согласился Меркурио.

Тина расхохоталась.

— «Если ты этого захочешь…» — наконец выговорила она. — Вот это здорово! Я еще не слышала, чтобы девушке принадлежало решающее слово. Просто необычайно здорово! — Выходя из машины, она еще смеялась. — Я об этом подумаю, уважаемый синьор Меркурио!

Услышав, как за ее спиной рванула с места машина, она снова тихонько рассмеялась.

Дома скандал был в разгаре. Тина попыталась ускользнуть, но мать повелительным жестом призвала ее обратно.

— Может быть, тебе удастся уговорить отца взяться за ум! Попытайся!

— Если он тебя не слушает, то меня тем более.

— А ты попробуй! Может быть, и справимся общими усилиями.

Он просто зациклился на двух мыслях. Во-первых, ему ужасно хочется, чтобы синьор Брук помог ему советом.

Тина удивилась.

— Как это? — спросила она. — Он же вчера здесь был?

— Верно. Синьор Брук пришел к нам, согласился поговорить с отцом. Это было очень мило с его стороны, видно сразу, он джентльмен, и к тому же сразу видно, у него столько работы — головы не поднять. Он выказал большую любезность, что пришел.

— Ну так…

— Подожди. Синьор Брук отправился с отцом в мастерскую, помнишь? Они были там вместе чуть ли не весь вечер. И о чем говорили? — Аннунциата сделала паузу, чтобы достичь большего эффекта, потом победоносно взмахнула рукой и процедила два слова: — Ни о чем.

Мило открыл рот, словно хотел что-то сказать, но закрыл его снова.

— Они торчали там битый час и не поговорили ни о чем, ни о чем существенном. Только о гробницах, и керамике, и бронзе, о вине, и о погоде, и о том, что все дорожает.

Тина повернулась к отцу.

— Но почему, папа?

Мать перебила ее:

— Почему? Потому, что он вбил себе в голову кое-что еще, псих ненормальный. Что лучше ничего не говорить, чтобы Диндони сверху не услышал.

Тина мысленно вернулась в тот вечер и сказала:

— Это невозможно. Мы же видели, как он ушел.

— Мог вернуться через двор и черным ходом пройти в свою комнату.

— Виден был бы свет.

— Необязательно, он мог войти на ощупь.

— Да, — заметила Тина, — на Диндони это было бы похоже, такая гнусная крыса! Но почему ты думаешь, что он там был? Есть причина?

— Я его слышал, — сказал Мило. — Я еще не оглох. Точно, он так и присох ухом к полу.

— Ну, если ты хочешь поговорить с синьором Бруком, приведи его в кухню.

— Не могу же я утруждать его еще раз.

— Нет, — сказала Тина, — тут ты прав. Теперь, если ты хочешь его видеть, нужно идти к нему.

— Ты попросишь его меня принять?

— Конечно. Прямо завтра утром.

— Согласится?

— Откуда я знаю? Спрошу. Придешь после ужина к нему домой.

— К нему домой я не пойду.

Аннунциата не выдержала.

— И вот это он тоже вбил себе в голову: что за ним следят.

— Следят?

— Якобы двое мужчин. Он их всюду видит.

— Не призраки, нет? — пошутила Тина.

— Это не шутки! — рассердился Мило. — Они здесь. Я их видел. Непрерывно наблюдают за мной. Пойди я к синьору Бруку домой, устроят так, что не дойду, я знаю.

Женщины переглянулись. Аннунциата беспомощно вздохнула.

— Видишь, как обстоят дела, дитя мое.

— Но все-таки устроить это можно, — сказал Мило. — Разумеется, если синьор Брук согласится. Я понимаю, что хочу от него слишком многого. Завтра я иду к доктору. Это на Виа Марцелина, и я вечером последний пациент. К тому времени стемнеет. Там есть черный ход через сад в переулок, за ним наверняка следить не будут.

— До тебя так и не дошло, что эти типы — плод твоей фантазии, — Аннунциата рассердилась не на шутку.

— Я еще не слепой.

— Зато старый, а старикам вечно кажется, что за ними следят, подслушивают и все в таком духе.

— Это не фантазия! — Мило затрясло от гнева. — Я их видел десятки раз.

Положив руку ему на плечо, Тина, успокаивая, погладила его и сказала:

— Продолжай, пожалуйста, — и так взглянула на мать, что та умолкла. — Что дальше? Ты выйдешь от доктора Гольдони через сад. А потом?

— Пойду дальше по Виа Канина до кладбища, там есть небольшая площадка, чтобы машины могли развернуться. В десять вечера там будет пусто. Не мог бы синьор Брук приехать туда? От Виале Микеланджело это не больше пяти минут. Сидя в машине, могли бы поговорить начистоту.

— Хорошо, папа, я его попрошу, — сказала Тина.

Харфилд Мосс в номере отеля писал своему компаньону Леопольду Кренфилду, занимавшемуся антиквариатом в Питтсбурге:

«Я абсолютно уверен, что напал на след чего-то великого, просто эпохального. Это подтверждают все наши коллеги здесь в Риме. Видно, новое чудо света, находка а ля Реголини и Галисса. Говоря „напал на след“, я могу ошибаться, возможно, открытие уже сделано. Недавно появился метод, позволяющий получить представление о содержании гробницы гораздо раньше, чем попасть внутрь. В нее вводят зонды бурят скважины, как нефтяники, — через которые освещают все внутри и заодно фотографируют. Так что можно точно знать, на что рассчитывать, вскрывая гробницу. Если речь идет о богатом захоронении, его вскрывают дважды. Первый раз, как ты понимаешь, сугубо неофициально, и при этом извлекают ценнейшие предметы, прежде всего золото, серебро и вообще драгоценности. Потом гробницу тщательно приводят в первоначальное состояние и вторично, на этот раз официально, вскрывают в присутствии прессы и с обычной шумихой.

Съезжаются эксперты со всего мира, фотографируют, пишут ученые монографии, а содержимое гробницы с большой помпой помещают в какой-нибудь музей. Но настоящие сокровища, те, что извлечены при первом вскрытии, тем временем выгодно продают и тайно вывозят за границу, где они оседают в частных собраниях. На этот раз изюминка достанется фонду Мосса, я надеюсь, так что не удивляйся, если в ближайшем будущем мне понадобятся большие деньги в тосканском банке. Будет это нелегко, я уверен, что Росси и Барнискони тоже пронюхали, что происходит, и их агенты наверняка прочесывают сейчас Флоренцию. Пожелай мне удачи…»

— Если за ним кто-то следит, почему не обратится в полицию?

— Полиция не может задержать тех, кто следит за ним.

— Господи, почему же?

— Потому что существуют они только в его воображении. Понимаете, когда с годами мастер теряет свой дар, ему не остается ничего, и появляются всякие безумные идеи. Рука его уже не та, что раньше, и голова тоже.

— А он в самом деле сдает? Те рамки, что он мне недавно сделал, просто великолепны.

— Работает он по-прежнему классно, но часто роняет вещи, те разбиваются. Меркурио сказал… — Вдруг при воспоминании о том, что ей сказал Меркурио, кровь прилила к ее лицу.

— Ну, — улыбнулся Брук, — так что сказал Меркурио?

Услышав ее рассказ, Брук даже не улыбнулся робкой попытке Меркурио ее соблазнить и сказал:

— Я знаю этого парня и могу вам сказать, что он мне не нравится и я ему не доверяю.

— Э ун финоккио, — фыркнула Тина и гордо вышла из комнаты с грязной посудой в руках.

Слова этого Брук не знал, но ясно было, что спросить о нем Тину он не может. Спросил он у капитана Комбера, который пришел в магазин за книгой по физиономистике. Капитан расхохотался.

— Надеюсь, никто не назвал вас так?

— А что здесь смешного?

— «Финоккио» значит «голубой». Не спрашивайте меня почему. А почему мы называем «голубых» голубыми?

— Тина так назвала Меркурио.

— Меткое наблюдение, вам не кажется? Что он натворил?

— Насколько я понял, предложил ей нечто платоническое. Если позволит по вечерам водить ее с собой по злачным местам, обещал замолвить слово за ее отца.

— Тина — чертовски красивая девушка, — сказал капитан Комбер. — Удивляюсь, как ей мать позволяет оставаться одной с вами в доме.

— Не говорите глупостей. Книгу будете брать?

— И не подумаю, она слишком дорогая. Хотел только найти там одно слово.

Иногда Брук ужинал дома, иногда, как в тот день, — в каком-нибудь семейном ресторанчике, которыми кишели Пьяцца делла Синьориа и ее окрестности.

Пересекая площадь, он вдруг натолкнулся на какого-то человека, остановившегося прямо перед ним. Брук извинился, человек обернулся, и Брук увидел, что это сторож Бронзини Лабро и что он пьян. Но не настолько, чтобы не узнать Брука.

— Вот это случай, синьор, — сказал тот. — Я так и знал, что где-нибудь встречу ваше превосходительство.

Брук обошел его и собрался двинуться дальше.

— Вот настоящий англичанин, перетрусил и бежать…

Брук шел дальше. Лабро, ругаясь, бросился за ним и схватил за руку. Брук обернулся, вырвал руку и сказал:

— Убирайтесь!

— Мы не в армии, нечего командовать! Хочу говорить и буду!

Брук вздохнул. Улица была безлюдна. Что делать? Не бежать же от этого пьяницы. Можно, конечно, свалить его на землю, но он пьян, и это просто неприлично. Придется выслушать.

— Если хотите, я вас слушаю. Но не собираюсь делать это всю ночь.

— Ладно, — сказал Лабро. — Тогда слушайте. Прежде всего я вам хочу сказать, что синьор Ферри меня выгнал. Плевать мне на него и на его хозяина профессора… — и Лабро покрыл Даниило Ферри и профессора Бронзини в таких выражениях, что Брук понимал не более одного слова из пяти, хотя не имел ни малейших сомнений, каково мнение Лабро о своих бывших хозяевах. — Слава Богу, я завязал с этими людьми. Но, с другой стороны, должен человек на что-то жить.

«Я так и знал, что без денег не обойдется», — сказал себе Брук.

Вдали он увидел патруль, медленно приближавшийся к ним.

— С деньгами всегда проблемы, — продолжал Лабро. — Я не нищий, и милостыня мне не нужна. Но кое-что могу продать. Очень ценное — для некоторых.

— Да? — Еще двадцать метров.

— Для тех, кого интересуют древности.

— Если хотите что-то продать, приходите утром ко мне домой, адрес найдете в телефонной книге. А теперь — доброй ночи!

Лабро уже собрался возразить, но тут осознал, что за ним наблюдает иронически усмехающийся карабинер, засунувший пальцы за портупею, и предпочел торопливо убраться, шаркая по тротуару. Брук пошел дальше. Карабинер глядел им вслед, словно пытался запомнить их лица. Это был рослый молодой человек с прилизанными черными волосами и усами, разделявшими его лицо точно пополам.

Без четверти десять Брук выехал из гаража и, не включая фар, поехал по Виале Микеланджело. Движение уже ослабло, и последний лоточник, продавший все копии микеланджеловского Давида, уже собрался домой подсчитывать барыши. Брук свернул на Виа Галилео и ехал в гору, пока не остановился в конце Виа Канина.

Выйдя из машины, присел на балюстраду. Под ним сколько видел глаз мерцали огни Флоренции. Над горизонтом висел серп молодой луны. Но нестихающий шум узких флорентийских улочек, сглаженный расстоянием и похожий на жужжание пчел в улье, доносился и сюда.

Что хотел ему Лабро продать? Какую-то информацию или этрусский раритет, украденный на раскопках? Или вообще ничего, словно нищий, предлагающий всем коробок спичек и обиженный, если кто-то его возьмет?

Флорентийские часы начали отбивать десять.

В другом конце улицы появился автомобиль, притормозил, словно собираясь остановиться на площадке, но потом поехал дальше. Брук усмехнулся. «Влюбленная парочка», — подумал он. Теперь они проклинают его, ища другое место.

Когда Брук опять взглянул на часы, была почти половина одиннадцатого. Он и не заметил, как пролетело время. Да, сегодня, видно, Мило не придет. Он сел обратно в машину, усталый и застывший, и медленно возвращался по Виа Канина, минуя по одну сторону кладбище, а по другую — ряд домов с закрытыми ставнями.

Улица была скверно освещена, между фонарями оставались большие пятна тьмы. Мостовая горбатая, в одном месте шина увязла в щели между булыжниками, так что руль чуть не вырвало из рук. Вернувшись на середину, он осторожно поехал дальше.

Въехав в гараж, выключил мотор и остался сидеть, выключив свет: вылезать не хотелось. Нет ничего хуже возвращения в пустую квартиру. Он предчувствовал, что предстоит тяжелая ночь.

Вначале его разбудил соседский Бенито, темпераментный сенбернар, которому не сиделось в будке, и он долго бегал по саду за гаражом. У Бенито тоже, видимо, была тяжелая ночь.

Потом он уже только вертелся с боку на бок, безуспешно пытаясь найти удобную позу. В ту ночь сон и бессонница сливались в бесконечную киноленту, состоявшую из фантазий и фактов, сотканную мозгом, метавшимся между сознанием и забытьем.

Серый рассвет пробивался сквозь шторы, когда Брук наконец крепко заснул.

Солнце всходило из-за гор. Небо сияло той ясной и невинной синевой, которая обычно предвещает дождь. Первые лучи коснулись позолоченного купола собора Брунеллески, и, пока солнце вставало все выше и выше, они проникали все глубже во дворы и узкие улочки, пробираясь во все щели.

Виа Канина — одна из старейших улиц Флоренции, со временем ставшая весьма запущенной. Западную ее сторону ограничивает кирпичный забор кладбища святого Антония, лес белых крестов и потрескавшихся ангелов, по левой стороне тянется ряд ветхих домов, некоторые из которых, с закрытыми ставнями, пусты и обречены на слом, а некоторые до сих пор обитаемы.

Солнце коснулось западной стороны улицы и озарило пространство между стеной кладбища и проезжей частью — узкую полоску тротуара и глубокий кювет.

В кювете лежала кучка старого тряпья. Пара ботинок и поношенный пиджак. Другой конец тюка лежал на дне, и невозможно было разобрать, что там. Что-то вроде белого помятого мяча, но с темными полосами.

Двери одного из домов открылись, и вышла зевающая женщина. Перешла улицу, сделала несколько шагов по тротуару и остановилась, увидев тряпье. Губы ее медленно раскрылись, словно она хотела еще раз зевнуть, но вместо этого из них вырвался пронзительный вопль.

Служба в британском королевском флоте приучила капитана Комбера к порядку и дисциплине. Его квартирка на верхнем этаже обветшавшего палаццо в Борджо Сан-Джакопо была так же ухожена и продуманно обставлена, как каюта последнего корабля, выходившего в море под его командованием.

Одна стена вся была занята стеллажом с раздвижными дверцами, другая — полками с книгами, прежде всего словарями, географическими атласами и энциклопедиями. Две полки занимали коричневые тома «Британского биографического словаря», еще две — последнее издание «Британской энциклопедии». На каминной доске стояла модель его последнего корабля, кувшин в форме гномика, два серебряных кубка за стрельбу из лука и дорожные часы, которые капитан получил при уходе в запас от своего экипажа.

В то воскресенье к десяти часам капитан уже позавтракал, выкурил первую трубку, посуда была вымыта, вытерта и убрана, диван, занимавший половину его мини-спальни, застелен, и можно было садиться за работу к письменному столу под окном.

Но тут снаружи донеслись шаги. Кто-то поднимался к нему, и весьма торопливо. Капитан засунул бумаги, за которые было взялся, в ящик стола, ящик запер, подошел к дверям и распахнул их раньше, чем постучали.

Там была Тина.

— Ага, — сказал капитан. — Проходите. Вы синьорита Тина Зеччи, да?

— Я… — Тина не могла перевести дыхание.

— Присядьте. По этой лестнице бежать не следует.

— Я…

— Не хотите воды? Вздохните поглубже. Несколько раз.

Тина овладела собой и смогла выговорить:

— Синьор Роберто… Его увели.

— Кто его увел?

— Полиция. Пришли вечером. Я узнала это сегодня утром от соседки, синьоры Колли. Забрали и его и машину.

— Давайте по порядку, — сказал капитан, как будто говорил с подчиненным, который ворвался к нему в каюту с докладом, что по борту — неприятель. — Так вы сегодня утром пришли к Бруку и соседка вам сказала, что он арестован?

— Сказала мне синьора Колли, она так любит синьора Брука, была вся в слезах.

— О слезах потом. Нам нужны факты. В котором часу его взяли?

— Поздно. Поздно ночью.

— Кто-нибудь знает почему?

— Из-за машины. Ее тоже увезли.

— Его отвезли в его же машине?

— Нет. Синьора Колли сказала, что за машиной приехали снова. Увезли ее на грузовике.

— Она была разбита?

— Нет. Синьора Колли сказала, все было в порядке. Синьор Роберто в тот день ею пользовался.

Капитан задумался. Все это казалось ему бессмыслицей. Он сказал:

— Нужно идти к нашему консулу.

Сэр Джеральд был в саду, срезая секатором увядшие розы. Элизабет привела капитана и Тину к нему. Слушая их, он машинально пощелкивал секатором, словно разделяя рассказ на абзацы. История с машиной и для него осталась непонятной.

— Если машина была на ходу, почему не отогнать ее своим ходом? Для чего увозить ее на грузовике?

— Вы не могли попробовать выяснить, в чем тут дело? - попросил капитан.

— Я сейчас же позвоню полковнику Нобиле, — пропыхтел сэр Джеральд.

Полковник Нобиле, шеф флорентийской полиции, во время первого наступления генерала Оуэлла попал в плен и провел четыре года в лагере для военнопленных офицеров в Кении. Начальником лагеря был эсквайр из Плейстоу, майор гренадерского полка, с которым они подружились. И прежде чем кончилась война, полковник научился говорить на цветистом идиоматическом английском, как говорят в лучших кругах английского дворянства. Перенял он и предрассудки начальника лагеря, среди них — недоверие к чиновникам британских властей, льстивым мастерам хитрости и обмана. И единственный способ вести себя с ними — быть неприступным и осторожным.

И вот когда сэр Джеральд, не найдя полковника в комиссариате, заявился в его дом в Веллосгарде, принят он был очень сердечно, но ничего не добился.

— Дорогой друг, — сказал полковник, — я очень сожалею, что нечто подобное вообще могло случиться. Я не знаю еще всех подробностей, но, конечно, скоро все выяснится. Не волнуйтесь, с ним ничего не случится. У нас преступников не держат в сырых подземельях, приковав их к стене, ха-ха-ха!

— Могу я с ним поговорить?

— Сожалею, но существует правило, что его вначале должна допросить полиция. Глупо, конечно, но правило есть правило.

— Как долго это будет продолжаться?

— Максимум день-два. Я вас сразу поставлю в известность, обещаю. Не хотите по стаканчику перед обедом?

Сэр Джеральд вежливо отказался и вернулся в отвратительном настроении. Элизабет, капитан и Том Проктор уставились на него.

— Ничтожество! — рявкнул сэр Джеральд. — Недаром меня предупреждал мой предшественник! Разговаривает, как актеришка в оперетте, а мозгов — как у пограничного столба.

— Но, думаю, не надо пока преувеличивать, — заметил Проктор. — Полиция не может держать Брука, не предъявляя ему обвинений, и, как только они обвинят, мы узнаем, в чем дело. Явно произошла ошибка. Мы же знаем Роберта. Он бы ничего плохого не сделал.

— Только мы в Италии, не в Англии, — сказал капитан. — В Италии человек виновен, пока не докажет свою невиновность.

— Отчасти вы правы, — заметил сэр Джеральд. — Здесь существует государственный обвинитель и сложный судебный механизм. Главный здесь — городской прокурор — «прокураторе делла република» — Бенцони, кстати, вполне разумный старик, но мелкими делами он вообще не занимается, и под ним — орды младших прокуроров, судебных следователей, судей и полицейских.

— И всем им нужно одно, — сказал капитан. — Кого-нибудь отдать под суд.

— Вы преувеличиваете, — усомнилась Элизабет.

— Ни в коем случае. Кого бы полиция в чем ни обвинила неважно за что: за стоянку в неположенном месте или за убийство президента республики, — человек этот будет виновен. Если нет — это пятно на мундире властей и гвоздь в крышку гроба причастных чиновников. За все мое пребывание здесь не было случая, чтобы кого-то оправдали. Если уж слишком явно невиновен, получает условный приговор. Так что и волки сыты, и овцы целы.

— Абсурд! — Элизабет торопливо вышла из комнаты. Она была не в себе. Все трое мужчин молча глядели ей вслед. Первым заговорил сэр Джеральд.

— Полагаю, до понедельника ничего не поделаешь, как вы считаете? — спросил он. — Я, пожалуй, чего-нибудь выпью.

— Ну, это смешно, это нужно немедленно исправить.

— Вы можете это устроить?

— Конечно. Его арестовала полиция или карабинеры?

— Насколько я знаю, полиция.

— Тогда этим занимается полковник Нобиле.

— С полковником я говорил. Мы друг друга не поняли.

— Меня он поймет, — заверил профессор. — Ждите звонка.

Телефон зазвонил в полдень. Звонил сам полковник Нобиле.

— Дорогой друг, мне доставляет удовольствие сообщить вам, что удалось преодолеть бюрократические инструкции. Можете навестить своего земляка, если хотите. Он все еще в полицейском участке. Найдите меня, когда придете, и я все устрою.

— Вы очень любезны, — ответил сэр Джеральд. — Еду немедленно.

Роберта Брука он нашел в камере, под надзором молодого полицейского.

— Я могу поговорить с синьором Бруком наедине?

Полицейский с улыбкой покачал головой.

— Ничего, — сказал Брук, — думаю, он не знает английского. Очень мило с вашей стороны так быстро отыскать меня. — Говорил он вполне бодро.

— В чем вас обвиняют?

— По их мнению, я сбил Мило Зеччи своей машиной, причем уехал, не остановившись.

— Мило Зеччи? Отца вашей служанки?

— Да.

— Когда это случилось?

— В пятницу ночью.

— И это неправда?

— Нет, — сказал Брук. — Это неправда. Это стечение обстоятельств. Я в тот вечер действительно был в городе, чтобы встретиться с Мило.

— И вы с ним встретились?

— Не встретился, потому что он не пришел. Знаете что? Я вам лучше все расскажу сначала.

И рассказал. Сэр Джеральд был слушатель искушенный, следил он не только за сутью, но и за тоном. Наконец спросил:

— Так вы тогда действительно ехали по Виа Канина?

— Ехал.

— И его не видели?

— Никого я не видел.

— А теперь расскажите, что было вчера.

— Пришли двое полицейских. Вначале перед обедом. Расспрашивали меня. Я рассказал им то же, что и вам. Хотели взглянуть на мою машину и были дико возбуждены, когда заметили, что разбита противотуманная фара.

— Когда вы ее разбили?

— Вот это и странно, — ответил Брук, — Раньше я этого не замечал.

— А когда, по-вашему, это могло случиться?

— Понятия не имею. Я не пользовался машиной с того самого вечера. Возможно, она и разбилась, а я не заметил. И дети камнями кидают, и вообще…

Сэру Джеральду так не казалось, но он ничего возражать не стал. Сказал только:

— Если несчастье случилось в пятницу ночью и полиция явилась к вам и допрашивала в субботу днем, значит, кто-то навел их на вас. Похоже, кто-то дал им номер вашей машины.

— Не понимаю.

— Рассуждаю я так. Если кто-то видел аварию и сказал полиции, что машина была большим черным лимузином, или спортивным кабриолетом, или чем-то еще столь же неопределенным, понадобились бы месяцы, чтоб добраться до вас. Но они уложились в несколько часов.

— Ага. — Но Брука это не вдохновило: — И что из этого следует?

— Если предполагать, что вы ни в чем не замешаны, — сэр Джеральд на миг умолк. — Если исходить из этого, то вас кто-то подставил, сообщив, что в аварии замешана машина с вашим номером. Либо это сделано по ошибке, либо с умыслом. Можете вы вспомнить кого-нибудь, кто так на вас зол, чтобы хотел устроить вам гадость?

— Пока я здесь, кое-кому на мозоли я наступил, — признался Брук, — но это по большей части люди, стоящие на верхних ступеньках в местных художественных кругах. Не сказал бы, что эти люди затеяли бы такое. Единственный человек…

— Да?

— Но это ерунда. Единственный, кто на меня зол, — это человек по имени Лабро. Бывший сторож поместья профессора Бронзини в Волатерре. Думаю, его выгнали из-за меня. — Он рассказал консулу о Лабро.

— И вы с ним встретились еще раз в городе?

— В пятницу, когда шел домой. Собрался мне что-то сказать. Думаю, это был только повод выманить у меня деньги.

— Мог он знать номер вашей машины?

— Когда я приезжал на раскопки, его он видеть не мог, если вы это имеете в виду. Машина оставалась внизу на дороге. Но мог его выяснить.

— Как?

— Мое имя есть в телефонном справочнике. Гараж всегда открыт. Достаточно приехать и взглянуть.

— Да уж, — протянул сэр Джеральд. Вся эта ситуация казалась ему крайне неправдоподобной. — О чем они вас допрашивали?

— Да почти ни о чем, так, общие вопросы: «Вы были в тот вечер вне дома?» — «Куда направились?» — и все такое. Хотели, чтоб я сознался, но не вышло. Это им не понравилось. Насколько я понял, настоящий допрос начнется завтра, когда мной займется следователь из прокуратуры.

— Ничего не говорите, пока не будет адвоката. Я кого-нибудь найду.

— Не надо, — ответил Брук. — Профессор Бронзини уже прислал. Зовут его Тоскафунди, и он очень уверен в себе.

Прокурору Антони Риссо было около тридцати, свое детское личико он любил прикрывать черными очками, подражал Генри Фонда и был крайне честолюбив.

В понедельник в десять утра его вызвали к Бенцони, который был городским прокурором и, естественно, его начальником. Бенцони сказал:

— Я слышал, вы хотели заняться делом того англичанина, Брука. По принятому у нас порядку очередь Кавальери, а за ним Маццо. У вас есть весомая причина этот порядок нарушить?

— У меня две причины, — ответил Риссо. — Во-первых, из того, что я прочитал в материалах полиции, многое будет зависеть от результатов экспертизы, а у меня, как вы знаете, соответствующее образование. Во-вторых, обвиняемый — англичанин, а я говорю по-английски гораздо лучше, чем Кавальери или Маццо.

— И в-третьих, — подхватил Бенцони, — вы ведь выставили свою кандидатуру на выборах, не так ли? И успех на процессе, где ответчик — англичанин, а жертва — почтенный старик-итальянец, может увеличить ваши шансы и добавить сколько-то голосов.

— Ничего подобного мне и в голову не приходило, — обиженная мина Риссо была так правдива, что и Бенцони усомнился, не обидел ли он его невзначай.

— Ладно, — сказал он. — Будем считать, что причины веские. Но не надо предвзятости.

— Разумеется, нет.

— И я хотел бы получать регулярную информацию о ваших успехах.

— Обычный порядок…

— Обычных официальных донесений недостаточно. Это не рядовой случай.

Риссо осторожно заметил:

— Я ознакомился пока с предварительным донесением, но сказал бы, что это рядовой случай водителя, сбившего человека и скрывшегося с места преступления.

— Впечатление бывает обманчиво, — сказал Бенцони. — У меня на такие вещи нюх и не думаю, что этот случай — заурядный. Постарайтесь действовать поосмотрительней.

— Тогда мы заключим тройственное соглашение. И я сказал бы, что для победы правды и света нам понадобятся любые союзники, каких мы сможем найти. Тина тут рассказывает удивительные вещи. Думает, что главным действующим лицом во всей этой истории был тип по имени Диндони.

— Диндони — крыса! Жаба! Мерзкая змея! Вонючая гусеница! — сказала Тина.

— Полагаю, этого хватило бы на целый зоосад, — заметил капитан. — Лучше уж расскажу я, вы слишком расстроены, Тина.

— Как мне не расстраиваться, если синьор Роберт в тюрьме? Его незаконно арестовали только потому, что злые люди его оклеветали.

— Мы все огорчены, Тина, но не следует терять голову, это ничего не даст. Так вот послушайте, что рассказывает Тина, мисс Уэйл. Мило Зеччи, оказывается, дважды пытался встретиться с Бруком. Вначале они сошлись у Зеччи, но ничего не вышло, Мило решил, что Диндони их подслушивает.

— Объясните мне, кто это — Диндони?

Капитан объяснил.

— А мы ему еще не верили, — всхлипнула Тина. — Думали, это старческие страхи. Как же мы его не послушали! — Теперь ее слезы потекли ручьем. Правда, через минуту она уже успокоилась и бодро сказала: — Не время реветь. Нам нужно найти тех гадов, что убили папу, и сделать все, чтобы они получили по заслугам.

— Что мы о них знаем?

— Тинин отец утверждал, что их двое. И они не из Флоренции, он считал, что они с юга. И одного видел вместе с Диндони.

— Найти их будет нелегко, вам не кажется?

— Есть одна нить, по которой мы можем идти, чтобы из этого не вышло.

— Не одна, — возразила Элизабет. — Папа говорил сегодня утром с Бруком, и тот упомянул человека по имени Лабро. Он был сторожем на раскопках Бронзини. Когда Брук заезжал туда, что-то произошло, и Лабро лишился места. Видимо, думал, что это вина Брука и что Брук должен ему это как-то компенсировать. И они вдруг случайно встретились — как раз в пятницу вечером, когда произошло несчастье.

Капитан написал на бумажке «Лабро» и обвел это имя кружком.

Элизабет спросила Тину:

— Вы не знаете, почему ваш отец так хотел поговорить с Бруком? Это могло бы навести нас на след.

— Он не хотел нам сказать. Но наверняка это было связано с его работой.

— С какой работой?

— У профессора Бронзини. Он работал на него много лет, делал новые вещи и реставрировал старые.

Капитан все еще чертил что-то на листе. Теперь он обвел кружком имя Бруно Бронзини и соединил его стрелкой с Мило. Потом колечко вокруг имени Лабро соединил с Бронзини. Результат ему явно понравился.

— И эта работа доставляла ему неприятности?

— Полагаю… сказала бы, что да. Но он ничем не делился. Особенно последнее время.

— Посмотрите, — сказал капитан, показав на свою диаграмму. Образовалась звездочка, лучами которой были Лабро, Мило, первый незнакомец, второй незнакомец и Харфилд Мосс. В центре звезды оказался профессор Бронзини.

— Что это значит? — спросила Элизабет. — И как попал сюда Харфилд Мосс? Я только знаю, что он без ума от этрусских древностей.

— Профессор тоже.

— Все равно не понимаю.

— Я не буду утверждать, что во всем разобрался сам, признал капитан. — Но у меня начинает вырисовываться какая-то картина, и, как видите, все следы ведут к профессору Бронзини. Это важно. Предположим теперь на минуту, что он ключ ко всему происходящему. Предположим, что на раскопках сделал какое-то большое открытие. Нечто сенсационное. Это объяснило бы, почему Харфилд Мосс во Флоренции, вам не кажется?

— Гм, может быть, — признала Элизабет. Но какое это имеет отношение к Роберту?

— Не забегайте вперед, пожалуйста. Положим, профессор не знает, как быть. Если сообщить о находке, как положено, ничего с этого не получит. Нет, ему выдадут компенсацию, но ничтожную часть того, что бы дали ему коллекционеры Европы или Америки.

— Хорошо, но…

— Подождите. Мило Зеччи об этом знает. Профессор нанял его, чтобы отреставрировать какие-то находки. Мило болен, это все камнем лежит у него на совести. Хочет кому-то открыться. Диндони, который за ним приглядывает, доносит профессору, и тот приказывает следить за Мило. Следят за ним вот эти два незнакомца. Тут ситуация обостряется. Почему? Капитан драматически ткнул ручкой в кружочек «Лабро». — Потому что Брук побывал на раскопках. Само по себе это ничем не угрожает, все надежно укрыто. Но Брук поскандалил с Лабро, и того уволили. И тут он становится опасен. Пьет, болтает, и его видели с Бруком.

Капитан помолчал, ручка замерла над листком с именами участников этой истории. Капитан был в своей стихии, он отыскивал на бумаге слова и знаки и старался найти между ними связи и выстроить их в логическую цепочку.

— Если я прав, — продолжал он, — ясно, что с этого момента очагом опасности стал Брук. Он специалист. Достаточно намека, и у него вся затея как на ладони. Если бы Мило ему открылся, затея лопнула бы, не сомневайтесь. И вот одним ударом они убивают двух зайцев. Мило мертв, а вину свалили на Брука. И в ответе за все это профессор Бронзини. Пропагандист этрусского образа жизни. Черт, только подумайте, эта интрига достойна самих этрусков!

Капитан отложил ручку жестом дирижера, успешно справившегося со сложным оркестровым пассажем.

Тина захлопала в ладоши. Капитан говорил по-английски, и она только слабо догадывалась о чем, но одно ей было ясно. Синьор Роберто не виновен, настоящий виновник — профессор Бронзини.

— Си, си, — твердила она. — Этот мерзкий профессор убил папу. Он за это ответит.

— Любопытно, — сказала Элизабет. — Но как мы это докажем?

— Я спрошу Меркурио, — решила Тина. — Профессор его любит. Если здесь какая-то тайна, Меркурио из него все вытянет.

— Даже если Бронзини настолько ему доверяет, в чем я сомневаюсь, — сказал капитан, — почему вы уверены, что Меркурио доверится вам?

Тина прижала к груди сложенные колечком большой и указательный палец правой руки, отставив три остальных.

— У Меркурио по мне давно слюнки текут, — сказала она. — Прибежит, только свистну.

— Чтобы только у вас не было неприятностей…

— Неприятностей? — переспросила Тина. — Неприятности могут быть только у Меркурио. — Она на миг оскалила в улыбке острые зубки.

— Бедный Меркурио, — вздохнула Элизабет.

После ухода Тины она спросила:

— Вы хотели успокоить девушку или говорили всерьез?

— Конечно, всерьез, — ответил капитан. — Я убежден, что Брук угодил в коварную и опасную сеть. Хотя это и звучит банально, но нам пока видна только верхушка айсберга, скрытого под водой. Другое дело, как нам все раскрыть. Но с вашей и Тининой помощью я попытаюсь.

— Я готова на все, вы же знаете, но…

— На всякие «но» у вас нет времени, — сказал капитан. Отступать нам некуда. Трое могут одолеть неприятеля, но кто со мной, кто за мной?

— Ну, если вы беретесь, — заявила Элизабет, заражаясь задором капитана, — я отвечу: мы! Но кое-что я хочу вам сказать. Как-то Роберт обедал у нас, и у него был… как бы это сказать, обморок, что ли. Без сознания он не был, но отключился полностью. Положим, что Мило опаздывал и торопился по Виа Канина. Я это место знаю, освещение там ужасное и тротуара нет вовсе. Что если Роберт сшиб его и ничего не заметил, потому что как раз был один из таких приступов? Такое возможно?

— Возможно, — обрезал капитан, — но это неправда. Бьюсь об заклад на все, что угодно, что все будет совсем не так просто. Никаких логических доводов привести не могу, просто нюхом чую, если хотите.

По странному стечению обстоятельств в это же время заговорил о нюхе и прокурор Бенцони.

— Значит, до пятницы последний раз вы пользовались машиной в среду вечером?

— Да.

— Если не ошибаюсь, вы в четверг обедали у вашего консула. Не воспользовались машиной?

— Нет, шел пешком. А обратно меня отвезли.

— Кто?

— Мисс Уэйл, дочь консула.

— От вас это далеко?

— Нет, близко.

— Туда вы шли пешком. Почему же пешком не вернулись?

— Мне было нехорошо.

— И потому вас отвезли на машине?

— Да.

— Так. — Антонио Риссо размышлял, поигрывая серебряным ножичком, вертя его в руке, подставляя свету, поглаживая крепкими смуглыми пальцами. — Что же с вами было?

Доктор юриспруденции Тоскафунди, молчавший до сих пор, заерзав на стуле, сказал:

— Полагаю этот вопрос недопустимым, синьор прокурор. Он не может иметь никакой связи с рассматриваемым случаем.

— Если обвиняемый откажется отвечать, это будет зафиксировано в протоколе. Мы спокойно выясним это из других источников.

— Да, Господи, отвечу я вам, — недовольно сказал Брук. У меня был обморок, вот и все.

— У вас раньше бывали обмороки? Или это впервые?

— Не впервые.

Риссо сделал паузу, чтобы стенограф успел все записать, и сказал:

— Вернемся к среде. Куда вы ездили?

— В Волатерру. В поместье между Волатеррой и Монтескадо.

— В поместье профессора Бронзини?

— Да.

— По его приглашению?

— Конечно.

— Когда вы возвращались во Флоренцию, было уже темно?

— Нет. Смеркалось, но темно еще не было.

— Вы заезжаете в гараж с ходу или сдаете задом?

— Обычно задним ходом.

— И в этом случае вы поступили так же?

— Разумеется.

— Сейчас вы поймете, почему я задаю вам эти вопросы, синьор Брук. Въезжая в сумерки в гараж передком, вы могли бы разбить противотуманную фару и не заметить этого, не так ли?

— Мог, но это крайне неправдоподобно.

— Согласен. Поскольку вы сдавали в гараж задним ходом, разбить ее в этом случае вы не могли.

— Нет.

— Так когда же, как вы полагаете, она разбилась?

— Понятия не имею.

— Вы проверяли ее в четверг?

— Конечно, нет.

— Машина стоит в незапертом гараже между вашим домом и домом синьоры Колли.

— Я ничего не заметил. Она, видимо, да.

— Да, она действительно заметила, синьор Брук. Когда в пятницу вечером около шести вывела пса на прогулку. — Он помолчал, ожидая, что Брук вмешается, но тот тоже молчал. — Она всегда восхищалась, в каком дивном состоянии вы поддерживаете машину. Будь фара разбита — не треснувшая, а помята и разбита, как сейчас, — уверяет, она бы уж это точно заметила.

— Теперь все ясно.

Риссо недоуменно переспросил:

— Что ясно, синьор Брук?

— Фару кто-то разбил уже после шести. Дети Колли вечно играют посреди улицы. Я уже жаловался их матери, но, разумеется, она не может запереть их на весь день дома.

— В пятницу вечером дети Колли были в кино.

— Я не говорил, что это именно они. Там носится уйма детей.

— Вам не кажется странным, что никто из ваших соседей в тот вечер ничего не видел и не слышал? Но пойдем дальше. Вы утверждаете, что в тот вечер отправились на встречу с кем-то, кто не пришел. И вы его подождали, потом развернулись и поехали домой.

— Да.

— Вы можете сообщить, с кем намечалась встреча?

Брук, подумав, ответил:

— Полагаю, он здесь ни при чем.

— Значит, вы отказываетесь дать нам такую информацию?

Еще немного подумав, Брук сказал:

— С такой формулировкой я не согласен. Я не отказываюсь, но считаю, что это не относится к делу.

— Решать, относится информация к делу или нет, предоставьте нам.

— Пожалуйста, — сказал Брук. — Я должен был встретиться с Мило Зеччи.

Если он ожидал какой-то реакции, то был разочарован. Похоже, прокурора это вовсе не удивило.

Длинная кавалькада машин с черными атласными накладками на фарах, с черными бантами на ручках и с черными кокардами на «дворниках» тянулась по Виа дель Арте делла Лана, направляясь к собору Сан Микеле.

Капитан Комбер пришел заранее и стоял у входа в собор. Он насчитал пятнадцать машин. Никто не знает всех своих родственников, пока не умрет. В молодости похороны — тоска, в зрелом возрасте — шутка, но когда человек стареет, каждые похороны становятся репетицией его собственных. Тем временем подъехало еще полдюжины машин.

Капитан не учел, что семейство Зеччи не было изолированной ячейкой из трех человек, а входило в сложный организм, многолетний матриархат, вросший своими корнями глубоко в почву Кампании. Преобладали тут женщины — гордые, самоуверенные и величественные, все как одна в траурных туалетах, переживших уже десятки таких событий. Сопровождали их расстроенные загорелые мужья и стайки чисто вымытых детей. Этот день принадлежал женщинам.

В первой машине сидели Аннунциата с Тиной, только вдвоем. С момента отъезда из дому Аннунциата не закрывала рта, и этот поток слов был настолько невероятен, что Тина начинала беспокоиться. Молчание матери или ее слезы были бы ей милее, чем это горячечное настроение.

— Если мы будем так тянуться, — сказала Аннунциата, — опоздаем в церковь, и все пойдет вверх ногами.

— Мы поздно выехали, потому что ты заставила меня все запирать, даже мастерскую. Неужели ты думаешь, что к нам кто-то вломится, пока мы будем на кладбище?

— Обычный вор — нет.

— Кто тогда?

— Диндони, разумеется. Он все время пытается попасть в дом. В наш дом! Он что, думает, если Мило нет, так он станет его?

— А он не сказал, что ему нужно?

— Вначале пришел выразить сочувствие. Очень надо! Потом явился насчет счетов, которые нужно оплатить. Я ответила, что не время говорить о деньгах. В третий раз влез в дом через кухню, когда думал, что меня нет. На счастье, я вернулась и поймала его. Кто знает, куда бы он совал свой вонючий нос! С тех пор я все запираю.

— Но теперь он не сможет ничего сделать. Будет в церкви.

— Разумеется. Он в предпоследней машине. С поминками все в порядке?

— В сотый раз говорю тебе, что да! — не выдержала Тина. — Синьор профессор все взял на себя. С кладбища поедем в ресторан, там уже заказали и зал, и все остальное.

— Он заботился о Мило, когда был жив, — сказала Аннунциата, — не забывает и после смерти.

Собор был полон, поскольку прибыли общины и резчиков, и мраморщиков, и даже община столяров прислала свою делегацию. Флорентийские коллеги явились все до единого. Капитан чувствовал, что это неспроста. Его преследовала фраза, вычитанная в газете: «Английский водитель оставил его умирать». Сборище в церкви походило на демонстрацию — тихую, но угрожающую.

Гроб стоял на черном катафалке в глубине собора. Вот появилась семья. Головы повернулись к Аннунциате и Тине, занявшим места в первом ряду. Тина увидела капитана и слабо ему улыбнулась.

— Вечный покой пошли ему, Господь!

В соборе было душно. Пламя свечей трепетало, как отлетавшие души.

— Пусть вечный свет Господень озаряет его!

Почему христианская церковь превращает в такой унылый обряд то, что кто-то меняет земное существование на жизнь вечную, которая по ее же утверждению гораздо краше и счастливее? Этруски делали лучше. Они прощались пиром и танцами и отправляли в последний путь с едой и питьем и всем необходимым.

— Будь славен наш Господь в Сионе…

В первом ряду что-то произошло, Аннунциата беспомощно пыталась встать. Опираясь на руку Тины, кое-как доковыляла к маленьким боковым дверям. Все повернули голову, но священник невозмутимо продолжал службу; ему была доверена душа умершего, чувства живых и их слабости его не интересовали.

Капитан Комбер пробрался к выходу, обогнул собор и нашел Аннунциату и Тину, сидевших на могильной плите. Аннунциата по-прежнему была бела как мел, но уже пришла в себя.

— Хочет вернуться в церковь, — сказала Тина. — Но я ей не разрешила, иначе это случится снова.

— Там ужасно душно, — заметил капитан. — На вашем месте я бы не рисковал, синьора Зеччи.

— Я должна вернуться, — сказала Аннунциата. Но, попытавшись встать, тут же упала обратно.

Капитан сказал Тине:

— Вы, Тина, возвращайтесь и берите все на себя. Я позабочусь о вашей матери. У меня за углом машина, и, как только она сможет идти, отвезу ее домой и постараюсь уговорить лечь.

— Думаете, она вас послушает?

— Положитесь на британского моряка.

— Ну ладно. Постараюсь вернуться поскорее. Мамочка, послушайся капитана и пожалей себя.

— Все пройдет, только не надо спешить, — сказал капитан. — Возьмите меня за шею и обопритесь как следует. Вот так.

В машине Аннунциата ожила. Больше волновалась не за себя, а за похороны, на которых отсутствовала.

— Идите, Бога ради, домой и отдохните как следует, сказал капитан. — Никто не посмеет подумать о вас худо из-за того, что вас там не было. Тину я привезу, как только кончится церемония.

— Вы очень добры, — сказала Аннунциата.

В доме стояла мертвая тишина. Такая, что, услышав шорох, она не сомневалась — кто-то в кухне!

Неужели Диндони? Кто же еще? Видно, сбежал из церкви и вернулся домой. Но как он сюда попал? Ну, сейчас посмотри.

Она рывком распахнула дверь в кухню. Там были двое мужчин. Здоровяк стоял за дверью и захлопнул ее пинком, как только Аннунциата перешагнула порог. Партнер его с искаженным от натуги лицом стоял на стуле, что-то ковыряя над очагом. В руке его была маленькая черная коробочка, а из деревянной обшивки стены тянулся длинный черный провод, который он скручивал в моток.

— Что… — начала Аннунциата.

Здоровяк подхватил одной рукой кухонный стул, поставил его перед Аннунциатой и велел:

— Садись и закрой рот!

Аннунциата возразила:

— Не сяду и рта не закрою! Убирайтесь сейчас же!

— Уйдем, когда все будет готово.

Аннунциата обожгла его взглядом. Шок избавил ее от слабости. Взглянув на двери, она поняла, что к ним не успеет. Кричать тоже смысла нет, стены слишком толстые. Понадобится оружие. На буфете лежал нож, тяжелый и толстый кухонный нож. Она схватила его.

— А теперь прочь от двери!

— Ненормальная, — сказал здоровяк. Партнер его даже не обернулся, спокойно делая свое дело.

— Или ты меня выпустишь, или получишь свое, — сказала Аннунциата.

Она величественно выпрямилась, сжимая нож.

Здоровяк подпустил ее к себе почти вплотную, не отступил, только наклонился вперед. Рука с ножом замахнулась, но как-то нерешительно, рука здоровяка последовала за ней. Он не пытался поймать запястье, но резко размахнулся, и нож вылетел у Аннунциаты из руки, которая бессильно упала.

— Так, хватит дурака валять, — сказал мужчина. — Говорят тебе, сядь и заткнись! Что, тебя вздуть, чтобы ты послушалась? Это можно.

Аннунциата села. Она все еще не столько боялась, сколько злилась.

— Я подчиняюсь, раз вас тут двое, сила солому ломит, но вечно вы тут торчать не будете, и только уйдете — я тут же пошлю за полицией. Так что увидим…

— Что увидим?

— Вы бандиты. Вы вломились сюда…

— Что? Что ты скажешь полиции? Мы вломились сюда? Докажи это! Мы что-то украли? Что именно?

— Вон ту черную коробочку. Я знаю, что это. Я о таких вещах уже слышала. Это подслушивающее устройство.

— Подслушивающее устройство? Да тебя просто высмеют. Кому нужно утруждать себя, монтируя подслушивающее устройство у тебя в кухне? Ты что, политик? Или дипломат? Или генерал?

— Я хозяйка этого дома, — гордо сказала Аннунциата. — Это мой дом. Вы вломились в него. А полиция разберется.

Дело уже было сделано. Удалив мелкие черные скобочки, придерживавшие провод, его свободный конец вытянули из вентиляционного отверстия над кухонным окном. Не осталось и следа. Оба визитера, как заметила Аннунциата, были в перчатках.

— Будет лучше, если ты ни о чем не расскажешь полиции.

— Я вас не боюсь, — заявила Аннунциата. — Только вы уйдете, иду прямо в участок. У них там есть фотографии таких бандитов, как вы. Я вас узнаю. Никуда не денетесь.

Здоровяк внимательно взглянул на Аннунциату. Да, она говорила правду. Эта седовласая пожилая женщина с королевской статью его действительно не боится. Нагонять на людей страх было его профессией, так что ошибиться он не мог. Оценив проблему со всех сторон, он сказал:

— Полагаю, тебе стоит подумать. То, что мы здесь, — это неважно. С тобой ничего не случилось, с домом тоже. Но, если ты действительно отправишься в полицию, будет хуже. Ты влезешь в дела больших, очень больших людей, и даром тебе это с рук не сойдет.

— Ты говоришь, со мной ничего не случилось? — взорвалась Аннунциата от гнева и обиды. — А с Мило? С моим мужем Мило?

Мужчины переглянулись, и тот, что раньше не произнес ни слова, сказал:

— Его переехал машиной англичанин, мы здесь ни при чем.

— При чем. Потому что вы знали, куда он собрался в тот вечер. Вы знали это, подслушали все этой вашей коробочкой.

— О коробочке лучше забудь, как будто ее и не было. — Та уже исчезла в кармане вместе с мотком черного провода и пакетиком черных скобок.

— Не забуду и постараюсь, чтобы не забыла и полиция.

Сунув руку в карман, мужчина достал кожаный бумажник. Из него вынул вырезку из газеты, помятую и захватанную пальцами, и развернул ее.

— Читай!

— Для чего? — Аннунциата все-таки взяла вырезку. — Что мне до нее? О чем здесь?

— О молодой девушке, которую нашли на улице в Палермо. — Мужчина ткнул пальцем в нужный абзац. — Вот здесь, видишь? Там написано, что случилось, но написано не все. Я потом ту девушку видел, ей пришлось ампутировать левую грудь.

Аннунциата уставилась на вырезку. Глаза ее бегали с вырезки на мужчину и обратно. Прошептала:

— Зачем вы мне это показываете?

— Эта девушка была ни при чем, но семья ее наделала глупостей. И к тому же дважды не подчинилась. Вот это и произошло. Печальная история, она у них была единственной дочерью. — Он оскалился, показав черные зубы. — У тебя тоже дочь, и тоже единственная. Не забывай: что случилось в Палермо, может произойти и во Флоренции.

Сложив вырезку, он убрал ее в бумажник, а бумажник — в карман. Все это проделал хладнокровно и аккуратно.

Когда они ушли, Аннунциата долго сидела не двигаясь, только губы дрожали. Когда через два часа вернулась Тина, она нашла ее на том же месте. Пораженная ее видом, кинулась к ней:

— Мамочка, что с тобой? Что случилось?

Аннунциата, обняв ее, прошептала:

— Ничего не случилось, девочка моя, и уже не случится.

Харфилд Мосс писал своему коллеге в Питтсбург:

«Похоже, все несколько задерживается. Вчера меня предупредили, хотя и из третьих рук: главные действующие лица не могут позволить себе, чтобы их увидели вместе. Их противники не скрывают своего существования и ведут свои игры, как коты вокруг блюдца сметаны. Мне пришло как-то в голову, что задержки могут быть только предлогом, чтобы вздуть цену, но и сам я в это не верю. Они так же заинтересованы в этой сделке, как мы. В любом случае я подожду еще с неделю, посмотрю, что из этого выйдет.

Больше здесь ничего нового, как всегда, готовятся очередные выборы, стены все залеплены плакатами, с вертолетов и машин разбрасывают листовки. Один из тех, с кем я тут познакомился, англичанин по фамилии Брук, угодил в тюрьму за то, что сбил человека и скрылся. Теперь может получить за это до семи лет…»

— Лабро? — спросила Элизабет. — Это не тот человек, о котором говорил Роберт?

— Покажите, — попросила Тина.

Капитан подал ей свернутый листок зеленой бумаги с неровным краем, исписанный фиолетовыми чернилами.

— Конверт сохранился? — спросила Элизабет.

— Разумеется. Но если вы имеете в виду почтовый штемпель, то не надейтесь. Он нечитаем, как и все штемпели в Италии. Только кончается на «о».

— А начинается, вероятно, на «а» или на «е».

— Вполне возможно, — согласился капитан. — Ну, разбираете вы почерк, Тина?

— Я бы сказала, что человек этот хочет нам дать информацию, касающуюся синьора Брука, и требует сто тысяч лир до востребования в Ареццо. Авансом.

— Иными словами, — сказал капитан, — если мы решим выбросить фунтов пятьдесят — семьдесят, можем что-то за них получить, а можем и не получить. Не на тех напал.

— Не отдать ли нам это письмо в полицию? — спросила Элизабет. — Если он что-то знает, они смогут заставить его говорить.

— Только он не пишет, что знает об аварии. Это может быть о чем угодно.

— В любом случае это подозрительно. Будь он порядочным человеком, так дал бы адрес, чтобы можно было с ним связаться.

— Так-так, — протянул капитан.

Тина спросила:

— Вы хотите с ним поговорить? Я могу узнать, где он живет.

— В самом деле?

— Ничего сложного. Радичелли — многие сотни, это очень разветвленный род. Большинство из них из Ареццо. Мамин племянник, сын ее старшего брата, женат на одной из них. Он узнает, к какой ветви рода относится Лабро, понимаете? Если тот боится оставаться во Флоренции, значит, уехал в деревню к родственникам, там мы его и найдем.

— Это может помочь, — заметил капитан. — Спросите у мамы, не знает ли она.

— Спрошу обязательно. — По лицу Тины скользнула тень.

— Что случилось, Тина? — спросила Элизабет. — У вашей мамы неприятности?

— Да нет. Но со дня похорон она никак не придет в себя. Посмотрим, что будет дальше.

Когда она ушла, Элизабет сказала:

— Нам нужно будет информировать адвоката Роберта, доктора Тоскафунди. В конце концов, бороться придется ему.

— Это так, — кивнул капитан, но в голосе его слышалось осторожное сомнение. — Но информировать его будем выборочно. Надо бы мне зайти к нему и немного его прощупать.

Кабинет доктора Тоскафунди находился в старом доме на улице Корсо Бруно дельи Альбицци. С улицы внутрь вел десятиметровый портал, украшенный княжеским гербом. Весь крытый подъезд занимал спортивный автомобиль «мазерати» оливково-зеленого цвета со старомодными бронзовыми фонарями. Протиснувшись мимо него, капитан нашел лифт, кое-как поднявший его на третий этаж. Доктор Тоскафунди, несмотря на договоренность, заставил его ждать так долго, чтобы капитан успел понять, со сколь занятым человеком имеет дело.

— Прошу, садитесь, — предложил он. — Какая печальная история! Вы приятель синьора Брука? Прошу, закуривайте.

— Не курю, — ответил капитан. — Не могу себе этого позволить.

Тоскафунди слегка усмехнулся.

— Я только что получил из прокуратуры текст показаний Брука. Прокурор Риссо очень честолюбивый парень, но способный.

Капитан торопливо пролистал полдюжины машинописных страниц.

— Мне не кажется, что там есть что-то новое… нет, ничего…

— Согласен. Это только подтверждает то, что мы уже знаем. Брук в тот вечер ехал в своем автомобиле по Виа Канина. И не помнит, что сбил Мило Зеччи.

Что-то в тоне адвоката капитану не понравилось.

— Судя по вашим словам, вы считаете, он его все-таки сбил…

— Такой возможностью не следует пренебрегать.

— Я полагал, мы с вами здесь для того, чтобы даже не обсуждать такую возможность.

— Заметно, синьор капитан, что вы не юрист. Моя задача оценить любые возможности и потом подсказать клиенту, какой вариант поведения для него наиболее выгоден.

— Я вас не очень понимаю.

— В случае Брука мне не нравятся две вещи, а если не нравятся мне, голову дам на отрез, это насторожит и суд. Во-первых, что он страдает приступами амнезии, и во-вторых, что не может объяснить, как разбил фару. Она не просто лопнула, стекло разбито вдребезги, металлическая оправа повреждена. Якобы у гаража играли дети, но никто их там не видел и не слышал.

— Вы предлагаете — давайте говорить в открытую, — чтобы Брук сознался?

— Посоветовать ему такой шаг — это большая ответственность, но, возможно, мне придется взять ее на себя. — Адвокат заерзал на стуле и наклонился вперед, словно желая подчеркнуть свои слова. — Я видел результат вскрытия. Мило Зеччи был жив еще минимум два часа после того, как был ранен в голову. Он был оглушен, но не убит на месте. Можете представить себе, как на это отреагирует суд? Только представьте себе: старый Мило лежит в кювете, он беспомощен и умирает, но живой еще бесконечные два часа. Вывод: если бы водитель остановился и вызвал помощь, Мило остался бы жив.

— Это ухудшает нашу позицию, — неохотно признал капитан, — но почему вы думаете, что это должно повлиять на наш курс?

— Напрашиваются, дорогой синьор капитан, два курса, если мне можно воспользоваться вашей метафорой. С одной стороны, — и я понимаю, что именно это вы имеете в виду, — мы можем стоять до последнего. Можем утверждать, что Брук не задавил Мило, что опознание машины свидетельницей Кальцалетто — ошибка или попросту ложь. Что разбитая фара с несчастьем не связана. Все это можно утверждать. Но если суд нам не поверит, если сочтет, что он лжет, то, что он не остановился помочь, будет истолковано как умысел. И результаты такого хода вещей могут быть очень тяжелыми.

— Ладно. Что тогда вы предлагаете?

— Я предлагаю, чтобы Брук допустил возможность, что Мило Зеччи он все-таки сбил. И заявил, что ничего не помнит. В этом случае показания об амнезии можно было бы истолковать в его пользу, а не наоборот. Вы меня понимаете?

— Да, — уныло сказал капитан, — понимаю.

— Отлично. В таком случае…

— Я пришел вам кое-что сообщить. Возможно, это не впишется в сложившееся у вас впечатление, но я все равно скажу. Речь идет о Лабро Радичелли.

— Ах, о Лабро? Да?

Вежливо выслушав капитана, Тоскафунди сказал:

— Боюсь, что вы гонитесь за призраком, но в конце концов это ваше дело.

— Так вы не думаете, что у Лабро есть с этим что-то общее?

— Я абсолютно уверен, что нет, и советую вам тоже выбросить его из головы. Извините, но я уже опаздываю в мэрию.

— Извините, что я вас задержал.

— Ну что вы, что вы…

Скрипучим лифтом они вместе спускались вниз. Привратник уже распахнул дверцу машины.

— Вас куда-нибудь подвезти? — спросил Тоскафунди.

— Спасибо, я предпочитаю ходить пешком, — сказал капитан.

Оливково-зеленый «мазерати» величественно влился в словно расступившийся перед ним уличный поток. Капитан долго глядел ему вслед, воинственно выпятив бородку. Потом, развернувшись на каблуках, зашагал в противоположную сторону.

— Насколько я знаю, синьор капитан, — сказал мэр, — вы отстаиваете интересы Роберта Брука. Если это так, можете рассчитывать на мою помощь. Синьор Брук, как вы знаете, мой фронтовой друг, а такие связи прочнее всего на свете. Правда, пока я не знаю, чем мог бы помочь.

— Для начала хотелось бы знать, что вы думаете об адвокате по фамилии Тоскафунди?

Мэр усмехнулся.

— Разумеется, я его знаю. Мы даже вместе учились.

— Как вы думаете, он хороший адвокат?

— Очень известный. Пожалуй, самый известный из флорентийских адвокатов.

— Порядочный?

— Дорогой синьор капитан, о таких вещах у юристов спрашивать не принято. Скажем так — он твердо и ловко отстаивает интересы клиента, который ему платит.

— Вот именно, — сказал капитан. — Только платит ему не Брук.

Мэр вдруг широко открыл глаза, прятавшиеся до того под тяжелыми веками, и взглянул на капитана:

— Ну да? А кто ему платит?

— Профессор Бруно Бронзини.

— Как благородно! Он тоже друг Роберта?

— Насколько я знаю, встречались они однажды. На приеме на вилле Бронзини. И вступили в научную дискуссию, едва не переросшую в скандал.

— Могу себе представить: Роберт Брук — стоик, и Бронзини — эпикуреец.

— Так с чего же такая щедрость?

— Возможно, дело в предстоящих выборах. Ведет дело Брука Антони Риссо, который баллотируется в магистрат. Правящая партия имеет на него большие виды. Кто знает — может быть, он доберется и до поста министра юстиции. Бронзини же принадлежит к оппозиции. Возможно, он готов заплатить Тоскафунди только для того, чтобы досадить Риссо. Дело Брука уже вызвало взрыв страстей, далеко превосходящий его действительное значение.

— Это я заметил на похоронах, — невесело сказал капитан. — А ведь эти люди еще не знали, что Мило был жив еще два часа после несчастья.

— Простите, кто это вам сказал?

— Тоскафунди.

— А он откуда знает? Это стоит как следует обдумать, капитан. — Мэр начал считать на пальцах. — Во-первых, прокуратура не обязана была информировать Тоскафунди о результатах врачебной экспертизы, потому что, с точки зрения закона, Брук все равно виновен. Во-вторых, в суде же это могло сыграть прокурору на руку, создавая соответствующее настроение. В-третьих, информация о результатах экспертизы могла быть пробным камнем в попытке договориться с защитой в том смысле, что если Брук признает частично вину — в том, что сбил Мило, то обвинение не будет настаивать на более серьезном обвинении — что скрылся, не оказав помощи. — Мэр дошел до мизинца. — Следует из этого что-то для нас или нет? Можем, например, сделать вывод, что обвинение не так уверено в себе, как хотело бы нам внушить? Да, полагаю, что можем.

— Я думаю еще проще, — сказал капитан. — Я убежден, что у Бронзини на совести какие-то махинации, и он не хочет, чтобы Брук совал в них свой нос. Смерть Мило, видимо, несчастный случай, улица там и вправду опасная. Кто-то опознал жертву и сообщил не полиции, а Бронзини, который решил не упускать случая. Нужно было только подкупить кого-то, кто якобы видел машину Роберта и даже запомнил номер. И еще послать кого-нибудь разбить Бруку фару.

Мэр выслушал его молча. Потом, улыбнувшись, сказал:

— Вы не забываете, что существует и третья, совсем простая возможность? Что Брук и в самом деле это сделал?

Капитан долго сидел, поглаживая бородку и оценивая происшедшее. На лице его рисовалось глубокое удовлетворение.

Как бы он ни относился к мнению Тоскафунди, мэр ему нравился и его сомнений он не мог игнорировать. Но теперь никаких сомнений не оставалось. Враг существует, он здесь. Пока это только облачко на горизонте, световой блик на экране радара, но он существует, и усомниться в этом нельзя.

Утром на третий день после ареста Брука в наручниках перевезли из полицейского управления в городскую тюрьму. Тюрьма «Мурата», стоявшая на восточном конце Виа Гибеллина, в полной мере испытала натиск наводнения. И теперь, с новыми коваными решетками на окнах и свежепокрашенными дверями и оконными рамами, она показалась Бруку куда приветливей, чем унылое здание управления полиции в центре города.

В тот же день его посетил британский консул. Брука он застал за чтением «Потерянного рая».

— Какой-то англичанин сидел тут шесть месяцев, — пояснил он, — пока пытались найти доказательства, что он совершил подлог. Перевел три главы гекзаметром на итальянский. Местами вполне прилично.

— Надеюсь, вас не оставят тут на шесть месяцев, — сказал сэр Джеральд. — Как идут дела?

— Сегодня утром здесь был Тоскафунди. Видно, ему очень хочется, чтобы я сознался.

— Что убили Мило Зеччи?

— Неумышленно. С учетом плохого уличного освещения и того, что там уже были аварии, суд мог бы решить, что Мило я сбил, не заметив; все равно был бы осужден, но на меньший срок, чем если бы сбил его, понял, что произошло, и оставил там умирать.

— Так вам рекомендует Тоскафунди?

— Да.

— Звучит разумно, но трое ваших друзей будут разочарованы, если вы сознаетесь. Ваш друг капитан Комбер, ваша служанка Тина и моя дочь Элизабет.

— Чудная троица, — признал Брук. — А каково их мнение о том, что случилось?

— Насколько я понимаю, они считают, что профессор Бронзини занят какой-то деятельностью, если не преступной, то непорядочной, и боится, что вы разрушите его планы. И поэтому он устроил вам ловушку. Пока вы будете торчать за решеткой в ожидании суда, он провернет свою махинацию.

— Понятно, — протянул Брук. — Но зачем тогда присылать мне собственного адвоката? Что, его угрызения совести замучили? Или хочет отвести от себя подозрения? Или для него главное, чтобы я сознался и он мог быть уверен, что наказание меня не минует?

— Я бы сказал, последнее.

— Но как мои друзья полагают, как им удалось меня подставить?

— Полагают, кто-то видел Мило Зеччи, сбитого машиной, сообщил Бронзини, и тот не упустил свой шанс. А чтобы обвинение выглядело более убедительным, той же ночью разбили вам фару.

— Здорово они это придумали, а из Бронзини сделали просто сверхзлодея. Только я как-то не вижу его в такой роли. А вы?

— Если честно, не верю этому бреду ни на грош.

— И какой же, по их мнению, подозрительной деятельностью занимается Бронзини?

— Насколько я знаю, они еще не решили. Но, видимо, это как-то связано с продажей этрусских древностей.

Брук задумался, рассеянно листая «Потерянный рай», словно пытаясь бежать от действительности обратно к могучему противостоянию Добра и Зла, схватившихся в звездной бесконечности. Сэр Джеральд не раз в своей жизни беседовал со многими людьми во всяких тюрьмах, но никогда не встречал никого, кого бы так демонстративно не интересовала собственная судьба.

— Видимо, это тоже из области бреда, — добавил он.

— Не знаю, — сказал Брук. — Там со мной произошло кое-что интересное. Когда я ездил взглянуть на их раскопки, меня сопровождал его управляющий Ферри, и мне показалось, что он во всем разбирается. Сказал мне, что открыли родовую гробницу знаменитого этрусского пирата по имени Трине. Он там был изображен на своем боевом корабле с великолепным шлемом на голове. Потом, выходя из гробницы, я хотел заглянуть в одну небольшую комнатку по другую сторону коридора, но Ферри это не понравилось, и он быстро меня увел. Но, посветив фонариком, я кое-что успел заметить. Тот самый шлем, что на настенной росписи…

— Тот же шлем?

— Точно такой же.

Сэр Джеральд задумался, потом сказал:

— Но я не понимаю…

— Если шлем принадлежит Тринсу, который был главой всего рода или племени, его должны были найти в самой центральной гробнице всего комплекса. В гробнице, которую можно было бы назвать сокровищницей и которую они вроде все еще ищут.

— Понимаю, — протянул сэр Джеральд. — Хотите сказать, что если гробницу все же нашли, то скрывают это?

— Да, это одна из возможностей, — подтвердил Брук.

От старых опасений, что она неудачно выйдет замуж, он давно избавился. Теперь начинал бояться, что вообще не выйдет.

— Да перестань ты, ради Бога, — сказала Элизабет.

— Ты о чем?

— Перестань вздыхать. Обещаю не вовлекать тебя в деятельность, недостойную дипломата.

— Я думал не о себе, — возразил сэр Джеральд. — И если по правде, не о тебе, а о Бруке.

— Хочешь сказать, что, если поднимем шум, ему придется еще хуже?

— Вот именно.

— Потому что в глубине души убежден, что он виновен. Думаешь, он сбил Мило Зеччи из-за очередного приступа и сам об этом не знает? Сознайся!

— Я…

— Признание умиротворяет душу…

— Не навязывай мне свои взгляды, пожалуйста! Я слишком стар, чтобы мною командовали. Не в чем мне сознаваться.

— Но ты все равно так думаешь и потому хочешь добиться срока поменьше. Но я-то знаю, что он невиновен, и хочу доказать это. Нужно доказать его полную невиновность.

Сэр Джеральд вздохнул снова.

— Но вы хотите доказать наличие умысла, Антонио. Обвиняете его в том, что он умышленно сбил Зеччи и уехал. Каковы ваши доказательства на этот счет?

— Показания свидетельницы Кальцалетто. Когда заскрипели тормоза, она обернулась и увидела, что машину занесло и она остановилась. Но потом снова сорвалась с места и поехала в ее сторону. Она была так удивлена, что запомнила номер. А когда наутро было найдено тело, сообщила в полицию, как порядочная гражданка.

— Как порядочная гражданка, — прокурор кивнул.

— Тормозной след утром еще был виден и подтвердил ее рассказ.

— Кальцалетто утверждает, что несчастье произошло в половине одиннадцатого. Откуда такая уверенность насчет времени?

— Она была в гостях у сестры, оттуда ушла в четверть одиннадцатого. Идти ей до Виа Канина пятнадцать минут.

— Любопытно, — заметил прокурор, — как люди, которые обычно понятия не имеют, который час, становятся предельно точны, столкнувшись с преступлением.

— Есть причины сомневаться в ее показаниях?

— Вовсе нет. Но, с другой стороны, как нам усомниться в показаниях могильщика? Как его, собственно… Карло Фрутелли?

— Фрутелли, по моему мнению, ненадежный свидетель.

— Почему?

— Он слишком стар и бестолков. И глух как пробка.

— Но он же слышал, как проехала машина, и скрип тормозов, и визг шин в заносе. И совершенно уверен, что это произошло в половине двенадцатого. Как вы это можете объяснить?

— Очень просто. Он и правда все это слышал, но перепутал время.

— Но время он называет очень уверенно, — подкусил его городской прокурор. — И надо же, он тоже был в гостях у сестры. Ушел от нее в одиннадцать, и ровно полчаса ему нужно, чтобы дойти до дома у ворот кладбища.

— Значит, он путает час, когда ушел от сестры.

— Вы сверили его показания с показаниями сестры?

— Не видел в этом необходимости.

— Так сделайте это. В делах такого рода не следует учитывать только те доказательства, что подтверждают позицию обвинения.

— Я полагал, что знаю свои обязанности.

— Мой дорогой Антонио, в этом я убежден. И так же убежден, что ваше рвение заслуживает уважения. Но нам недостаточно некоторых фактов, мы должны знать все.

Капитан Комбер поднял глаза от карты и взглянул на часы. В его распоряжении было еще четыре часа дневного света. Должно хватить.

Список, который дала ему Тина, включал имена всех двадцати шести семей в районе Ареццо, связанных родством с Радичелли. Карта была еще довоенной, что создавало дополнительные проблемы, и менее настойчивый человек сдался бы, но капитан только погладил бородку, вычеркнул очередное имя (глухой крестьянин с горбатой женой и четырьмя недружелюбными псами) и пустился дальше.

Около шести он свернул на грязный проселок, ведший к ферме Сан-Джованни. При виде колеи капитан заколебался, но тут заметил след от новых шин «мишлен».

— Проехал он, проеду и я, — решил капитан. Через пять минут дикой тряски одолел последний крутой поворот и очутился перед фермой. Позвонил, повторяя в уме фразы, которые произнес в тот день уже четырнадцать раз.

Двери открыла старушка в черном. Капитан объяснил, что он из министерства социального обеспечения и должен выяснить у Лабро Радичелли неясности в его документах.

Большинство из этого было для старушки китайской грамотой, но главное она поняла.

— Вы хотите поговорить с Лабро?

У капитана забилось сердце.

— Да. Мне его нужно видеть.

— Я поищу. Вы англичанин?

— Да.

— В войну у нас тут был один англичанин. Из Австралии.

— Это же надо!

— Он был военнопленный, понимаете? Обещал моей внучке жениться, — старушка засмеялась.

— И женился?

— Вернулся в Австралию. Думаю, там он давно был женат. Взгляну, закончил ли Лабро с тем другим синьором.

Исчезла. Прошло двадцать минут. Лабро с неизвестным синьором все еще не закончил. Капитан разглядывал фотографии на стенах. Была их дюжина, и все свадебные. Надеялся, что внучка смогла найти замену коварному австралийцу.

В коридоре раздались шаги, дверь открылась, и вошел мужчина средних лет. Двери за собой он закрыл пинком.

— Вы Лабро Радичелли?

— Похоже, что так.

Капитан почувствовал, как от него несет спиртным.

— Я хочу сделать вам предложение.

— Небось страховку? — Лабро показал в усмешке бурые кривые зубы.

— Это был только предлог.

— Лишнее. Я знаю, зачем вы здесь.

— Тем лучше.

— Вас зовут Комбер. Я писал вам письмо. Вы английский адмирал.

Капитан принял новый чин не моргнув глазом. Что-то в поведении Лабро ему не нравилось, и он хотел понять что.

— Я написал вам, как другу того англичанина, что сидит за решеткой из-за старого Зеччи. За то, что сбил его и оставил в кювете. Правильно?

Капитан еще больше выпятил бороду, но все еще молчал.

— И вы хотите, чтобы я помог. Я ведь ему предлагал. Послушайся он меня, ничего бы не случилось. Но он не хотел, все задирал нос. Теперь уже поздно. Предложение отменяется. — Он грохнул кулаком по столу. Молчание капитана его бесило, хотелось спорить, но было не с кем. — То, что я предлагал, уже не продается.

— А что вы предлагали?

— Ага, вы хотите знать? Верю. Теперь вы готовы и заплатить. Пришли с полной мошной. Так я вам тогда прямо скажу, что вы и ваш приятель можете сделать. Вы можете меня… — и Лабро отчетливо объяснил, что именно.

— Как хотите, — сказал капитан и повернул к дверям. — Зря я сюда тащился.

Его спокойствие приводило Лабро в ярость, казалось, он готов на него броситься, но что-то во взгляде капитана его удерживало.

— Если вдруг передумаете, знаете, где меня искать. До свидания.

Капитан вышел во двор. Он хотел проверить свои подозрения. На грязной брусчатке видны были следы покрышек «мишлен», исчезавшие где-то за домом.

— Это мой дом, — заявила Аннуциата. — Здесь все мое, каждый кирпичик, каждая щепочка. И я говорю, что Диндони тут не останется!

— Мы не можем его выбросить на улицу, — сказала Тина.

— Дадим ему неделю, пусть найдет себе другое жилье.

— А квартплата?

— До нее мне дела нет. Мило был человек бережливый. Деньги у нас есть, и на наш век хватит.

— Ну, если ты так считаешь, — с сомнением в голосе сказала Тина. — Мы могли бы сдать флигель какому-нибудь художнику. Они вечно ищут мастерские. Как раз вчера я видела объявление… вот в газете… О Господи!

Листая «Коррера ди Фиренца», Тина вдруг заметила снимок в одном из репортажей.

— Что там? — спросила мать.

— Посмотри, ты посмотри сюда! На эту женщину.

— Что там пишут? Прочитай, доченька!

— «Важная свидетельница по делу англичанина Брука, обвиняемого в убийстве флорентийца Мило Зеччи, Мария Кальцалетто».

— Ну и что?

— Тут ее фотография, гляди! — Тина сунула матери газету.

Аннунциата, надев очки, сказала:

— Лицо ее мне кажется знакомым.

— Это Мария, Мария, к которой ходит Диндони. Работает в кафе на углу. Я их там видела сто раз.

— Точно?

— Тут немного нерезко, — признала Тина, — но это она.

— Что это значит?

— Это значит, что мы были правы. Это заговор, и Диндони в нем замешан. У него слюнки текли по нашей мастерской, дождаться не мог.

— Диндони? — недоверчиво переспросила Аннунциата.

— Ну, разумеется, не один, с сообщниками. Помнишь, что говорил нам отец? Что за ним следили двое. Тогда мы смеялись, а он был прав. Диндони сказал им, что отец вечером куда-то собрался. Но… — Тина вдруг запнулась, — но откуда он мог это знать? Отец ведь был так осторожен и говорил только в кухне. Мама, что с тобой?

— Ничего.

— Ты неважно выглядишь.

— Ничего странного. Но ты заговорила об отце, и сразу все вспомнилось… Что ты собираешься сделать?

— Поговорить с этой женщиной.

— Ладно, поговори, — ей теперь явно хотелось, чтобы дочь ушла.

На углу стояла машина Меркурио. Тот выскочил, когда подошла Тина. Первой ее мыслью было не обращать внимания. Но потом она решила, что помощь его может понадобиться, и сказала:

— У меня тут кое-какие дела в кафе. Если хочешь, пошли.

В зале было, как всегда днем, пусто, но в задней комнате кто-то двигался. Откинув портьеру, они вошли. Мария расставляла бутылки на полках, доставая их из картонных ящиков. Заметив вошедших, остановилась и равнодушно взглянула на Тину и чуть внимательнее — на Меркурио.

— Что вам угодно?

— Поговорить, — сказала Тина. Швырнула газету на стол. — Это ваше фото?

— Возможно, — ответила Мария, не глядя на снимок.

— Вы давали показания в полиции?

— Я рассказала то, что видела и слышала.

Тина рассмеялась. Нельзя было назвать этот смех приятным.

— Вы рассказали им, как научил вас мерзавец Диндо.

— Я говорила только правду.

— Чего это вас понесло на Виа Канина в половине одиннадцатого ночи?

— А это запрещено?

— Почему вас не было здесь? В это время в кафе полно народу, а? Если в эту забегаловку вообще кто-то ходит.

Мария на обиду не ответила.

— Если хотите знать, мы в тот вечер закрыли в девять. Старик Тортони не возражал. Я сказала ему, что мне нужно к сестре. Она живет у Римских ворот. От нее я и возвращалась, когда случилось несчастье.

Меркурио сказал:

— Это звучит как сказочка для полиции. Лучше скажите нам поживее, как было на самом деле.

— Все так и было.

— Странно, что ты вдруг решила навестить сестру, — заметила Тина, — хотя всем известно, что вы с ней два года не разговариваете. С той поры, как она отбила твоего любовника.

— Лжешь! — Лицо Марии залилось румянцем.

— А с каких это пор от Римских ворот возвращаются по Виа Канина?

— Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы.

— Кто был тут в тот вечер, когда вы закрыли кафе в девять часов?

— Как кто?

— Тут были двое мужчин? Верно? Один здоровенный, другой поменьше?

— Не знаю, о чем вы, — заявила Мария, но прозвучало это неуверенно.

— Да хватит, — сказала Тина. — Ну не такая ж ты дура. Последние дни они торчат тут каждый вечер, развалившись, как свиньи, и хлещут вино за счет заведения.

Тут заговорил Меркурио, заговорил громко и безапелляционно.

— Чую кровь, — сказал он.

Обе женщины пораженно взглянули на него. Мария побледнела.

— Я владею даром свыше. Я провижу будущее и прошлое тоже. И говорю вам, — Меркурио не спускал с Марии взгляда, полного темной силы, — говорю вам, что той ночью в комнате произошло нечто ужасное.

Мария не выдержала:

— Не смотрите на меня так! Ничего тут не случилось! А если случилось, я не имею с этим ничего общего. Меня здесь не было…

Она вдруг умолкла, то ли вскрикнув, то ли всхлипнув, но причиной этого был не Меркурио, а здоровяк, который вошел в комнату, откинув штору.

— Эти типы к тебе пристают, милочка? — спросил он.

Тина ахнула, а Меркурио, все еще во власти какой-то высшей силы, медленно обернулся, взглянул на здоровяка и сказал:

— Ваши руки в крови…

— Будет лучше, если вы уберетесь отсюда, — сказал здоровяк. — Девушка из-за вас нервничает.

Тина сказала:

— А ты чего раскомандовался, мерзавец проклятый?

Не обращая на нее внимания, тот быстро шагнул к Меркурио, схватив его за воротник. С таким же успехом мог заняться ловлей угрей: Меркурио ловко вывернулся из его захвата, оставив в руках здоровяка пиджак.

Тина огляделась в поисках оружия. Ближе всего был бильярдный кий. С криком: «Получай, дьявол!» — она взмахнула тяжелым концом кия над головой бандита. Тот ловко увернулся, но стоявшей за ним Марии не повезло. Тяжелый конец кия угодил ей в висок, раздался глухой удар, и Мария сползла на пол.

По-прежнему не обращая внимания на женщин, здоровяк не спускал глаз с Меркурио, сказав:

— Ну ладно, если хочешь, устроим стриптиз.

Рванувшись вперед, он напряг руки, ухватил Меркурио за шелковую сорочку и рванул. Шелк разорвался, обнажив голубую майку.

Меркурио зашипел: «Гад!» — и бросился на него. Тот врезал ему в живот, точнее собирался, но Меркурио, который был не менее ловок, чем его противник, в последний момент увернулся, подставил бок, обхватил здоровяка руками и, отжав его голову, впился зубами ему в ухо.

Большинство людей от такого приема взвыло бы, но здоровяк и не пискнул. Вырвав правую руку, он спокойно поднял ее и нацелился Меркурио в глаз. Меркурио пришлось отпустить ухо и отвернуть лицо. Но рука нажимала все сильнее, и, не повышая голоса, здоровяк прохрипел:

— А теперь я тебе вырву глаза!

На этот раз взвыл Меркурио. Его вопль призвал Тину на помощь. Все это время она возилась с Марией, пытаясь выяснить, жива та или нет. Теперь она подхватила с полу кий, тщательно прицелилась, как игрок в гольф перед ударом, и огрела здоровяка изо всех сил по затылку в то самое место, где череп переходит в шею.

Здоровяк вздрогнул. Колени его подломились, и он рухнул, не отпуская Меркурио, который, похоже, лишился чувств. Тогда, схватив ближайшую бутылку, Тина вырвала пробку и плеснула содержимым в лицо Меркурио.

Тот дико закашлялся, сел и заорал:

— Перестань! Ты что делаешь? Ведь это джин!

Мария застонала и перевернулась на живот.

— Слава Богу, — сказала Тина. — Я боялась, что она отдала концы.

— А что с этим бандитом?

— С ним? Может, я его и убила, но мне плевать.

Меркурио посмотрел на тела на полу, взглянул на Тину, все еще сжимавшую кий, потом на себя и расхохотался.

— Знаешь что? — сказал он. — Пожалуй, нам лучше смыться. И немедленно. Я отвезу тебя к нам домой.

Тина колебалась. Потом сказала:

— Ну ладно. Надеюсь, нас никто не заметит. Выглядишь ты просто ужасно. И этот кошмарный запах…

До виллы «Расенна» они добрались без помех. Поставив машину, Меркурио подвел Тину к боковому входу.

— Так мы попадем прямо в мою спальню.

— В твою?!

— Послушай, ну в чем дело? Пошли!

В спальне он придвинул Тине кресло, налил ей рюмку коньяку и исчез в ванной с кипой чистой одежды. События в кафе явно укрепили его уверенность в себе. Появившись через двадцать минут, он снова был как огурчик.

— Ну, так гораздо лучше, — сказала Тина. — Хоть джином больше не несет. Прости, что я на тебя его вылила, думала, это вода.

— Ты здорово держалась, — сказал Меркурио.

— И ты тоже. Чуть не откусил ему ухо.

— Ну ладно, все в порядке.

Они долго молча смотрели друг на друга.

— Ты знала, что у меня есть такие способности?

— Догадывалась.

— Потому меня Бруно и усыновил. Искал Тагета.

— Кого?

— Тагета. Это один из этрусских богов. Этруски верили, что время от времени рождается дитя по имени Тагет, одаренное божественной силой.

— И как его узнать?

— Это должен быть ребенок, совершенный во всех отношениях и телесно и духовно. Иметь идеальное телосложение и преуспевать во всех видах спорта. Но дело не только в теле, но и в уме. Мои способности проявились уже в раннем возрасте. С детства я блестяще считаю в уме. В семь лет демонстрировал свое умение в университете Перуджи — это университет Бруно — на кафедре математики. Перемножал в уме семизначные числа и извлекал корни из пятизначных.

— Надо же! — сказала Тина. События этого вечера и алкоголь вызвали у нее непреодолимое желание поспать, но Меркурио явно поймал второе дыхание.

— Это еще не все! Таких чудо-детей полно, и они быстро иссякают, но мои способности все росли. В девять лет я начал интересоваться топологией и комбинаторикой, в одиннадцать статикой и динамикой, в двенадцать — дифференциальным исчислением.

— И это тебе хоть как-то помогло? Это что-то дает — знать подобные вещи?

Меркурио встал, утратив несколько свою божественную спесь.

— Я покажу тебе, зачем это нужно, — сказал он. — Иди за мной.

По узкой лестнице они спустились в подвал, прошли длинный коридор и оказались перед массивными дубовыми дверьми, которые Меркурио открыл одним из своих ключей.

— Господи! — воскликнула Тина. — Что это?

— Гробница Бруно.

— Тут его похоронят?

— Он так задумал.

— Со всеми этими горшками и статуэтками и всем остальным? Разве они не стоят бешеных денег?

— Стоят, — равнодушно отмахнулся Меркурио. — Но это все ерунда. Взгляни лучше сюда. Нет, чуть пониже, вот сюда. Постучи-ка.

— Это не камень, а металл.

— Это дверь сейфа. Сталь, замаскированная под камень. Хитро, да?

— Как она открывается?

— Вот так. — Меркурио достал из кармана нож, сунул лезвие в щель, и квадратная плитка отошла, открыв циферблат.

— Ты знаешь код?

— Код не знает никто, кроме Бруно. По крайней мере, он так думает.

Тина вгляделась в цифры на диске. Теперь всякий сон с нее слетел. Покрутила пальцем стальной диск, пощелкивавший при каждом движении. Набрала несколько раз по восемь цифр в разном прядке.

— А, черт, — вздохнула она. — Это сколько же нужно пытаться, чтоб угадать? Если, конечно, не знать верную комбинацию.

— Ну, ряд из восьми последовательных чисел — от 1 до 9, кроме нуля, — дает сорок три миллиона сорок шесть тысяч восемьсот двадцать один вариант. И если даже по шесть секунд на попытку, и повторять их без остановки — это примерно восемь лет, пятьдесят восемь дней и девять часов.

— Примерно?

— Я не учитывал високосные годы.

— Лучше я пробовать не буду, спасибо.

— И не надо. Мне случайно удалось найти нужную комбинацию.

— Как?

— Ну, другому бы это было трудно, — скромно признал Меркурио. — Отец, как ты видишь, пускает меня сюда, у меня есть ключ. Несколько раз он открывал сейф в моем присутствии. Старался при этом, чтобы я держался подальше и не видел, какой набирает код, но он не знал, что я запомнил, какие цифры стояли на циферблате и сколько раз он повернул диск по часовой стрелке и против. Тем самым я резко ограничил число сочетаний и из них определил ту самую комбинацию, которая нужна.

Говоря все это, Меркурио тонкими белыми пальцами поворачивал циферблат, и Тина нетерпеливо заглядывала ему через плечо. Она была настолько увлечена, что не заметила тень, упавшую из распахнутой двери, и не услышала тихих шагов у себя за спиной.

И тут произошли сразу три события.

Меркурио набрал последнюю цифру, ухватил рукоятку и дернул ее. Дверца сейфа немного приоткрылась. И тут же через его плечо протянулась рука и захлопнула дверцу.

— Не думаю, что отец ваш будет в восторге, — сказал Даниило Ферри.

В тот вечер в 22.50 в участке карабинеров на Виа дель Барди зазвонил телефон. Трубку снял лейтенант Лупо, внимательно выслушал, сказал:

— Мы этим займемся, — и что-то пометил себе на листке. Потом повернулся к карабинеру Сципионе. — Звонит синьора Зеччи. Беспокоится за свою дочь, та ушла из дома в пять часов и еще не вернулась.

— Зеччи? Знакомая фамилия.

— Это жена Мило Зеччи — точнее, его вдова.

— Того, которого задавил англичанин?

— Которого якобы задавил англичанин, — спокойно поправил его лейтенант. — Не нужно опережать приговор суда.

— Разумеется.

— Зайдите к ней и постарайтесь успокоить. Скорее всего, ничего не случилось. Дочь ее молода и, насколько я помню, хороша собой. Наверняка ушла на свидание.

Так случилось, что великолепный «даймлер» Бронзини с сидевшим за рулем Артуро в безупречной униформе свернул на улочку Сдруччоло Бенедетто с одного конца в тот самый момент, когда черная полицейская машина въехала на неё с другого. К двери Зеччи машины подъехали одновременно и стали там, как два могучих зверя, которые неожиданно встретились на узкой тропе в джунглях.

Аннунциата, открывшая дверь, на миг замерла, но тут же бросилась к Тине, которая вышла из «даймлера», и прижала ее к груди.

— Ну что ты, мама, — спрашивала ее Тина. — Я ведь часто возвращалась позднее, гораздо позднее. Еще нет и полуночи.

— Я знаю, девочка моя.

— А ты тут названиваешь в полицию, словно Бог весть что случилось.

Аннунциата расплакалась. Выплакавшись, сказала, хлюпая носом:

— Я за тебя боялась. Из-за того, что сказали те типы.

— Какие типы?

— Ну те, в день похорон.

— Расскажи мне все.

— Они сказали, что страшно отомстят тебе, если я скажу хоть слово.

— Ты им поверила?

— Им нельзя не поверить. Они с Сицилии.

— А раз они с Сицилии, так, значит, супермены? Что, у нас нет полиции? Не существует закона? И вот ты их слушаешь и молчишь, а сама умираешь от страха, если я опаздываю домой! И чего ты добиваешься своим молчанием?

— Она права, синьора Зеччи, — заметил Меркурио. Он тихонько сидел в углу, не встревая в семейные дела. — Вы все равно боитесь, так что лучше расскажите нам обо всем.

Аннунциата решилась:

— Ладно, расскажу.

Выслушав ее, Меркурио заметил:

— Видите, я был прав.

— Прав в чем?

— Я почувствовал это в кафе. Инстинкт меня никогда не обманывает. Там произошло нечто ужасное.

Капитан Комбер позвонил в контору адвоката Тоскафунди в десять утра. Ему было сказано, что синьор доктор еще не пришел; позвонив в одиннадцать, он узнал, что у того совещание, а в двенадцать — что доктор пораньше ушел на обед. В два часа он еще не вернулся, а в четыре снова был занят.

В пять капитан Комбер оставил адвокату записку. Понимая, что тот очень занят и не сможет уделить ему внимание в рабочее время, он собирается навестить его вечером на дому.

Секретарша, принявшая сообщение, была не в восторге. Сказала, что позвонит ему еще раз. Ухмыльнувшись, капитан ехидно поблагодарил за любезность. Через десять минут раздался звонок. Секретарша сообщила, что синьор доктор может принять его немедленно.

Капитан ответил, что будет через десять минут, заботливо запер новый замок особой конструкции и сбежал по ступеням.

Это происходило в то же время, когда у Тины с Меркурио произошло небольшое приключение в кафе.

Капитан приступил прямо к делу:

— Когда мы с вами разговаривали в последний раз, я сказал, что подозреваю человека по имени Лабро Радичелли. Того, который поссорился с Бруком перед самым несчастьем и собирался продать ему какую-то информацию. Такое же предложение он письменно сделал и мне, но, к несчастью, забыл указать свой обратный адрес. Когда я вам это рассказал, вы посоветовали этим не заниматься. Сказали, что Лабро не имеет с нашим делом ничего общего.

— Это правда. Сигарету? Да, я забыл, вы не курите…

— Вы утверждали, что Лабро — призрак и что искать его это терять время…

— Вот именно.

— Почему тогда его поисками занялись вы? И не только искали. Вчера вечером вы его даже навестили.

— Я? Здесь какая-то ошибка.

— Не надо выкручиваться, — прервал его капитан. — Ваш «мазерати» был спрятан за домом, когда я вчера приехал к Лабро. Я видел его собственными глазами.

Достав из серебряной шкатулки, стоявшей на столе, сигарету, адвокат долго старательно вставлял ее в мундштук. Потом неприступно заявил:

— Простите, синьор капитан, но я не обязан отчитываться перед вами за свои действия.

— Вот именно, — сказал капитан, — это меня и заботит. Кому вы, собственно, подотчетны? Пока что главным для вас было заставить вашего клиента взять вину на себя. Когда его друзья находят свидетеля, могущего дать показания в его пользу, вы спешите к нему, чтобы заткнуть рот. Будьте добры не перебивать меня! И дураку ясно, что Лабро получил от вас больший куш, чем рассчитывал содрать с нас. Он сам едва не проболтался.

— Если он сказал нечто подобное, то лгал.

— Значит, вы признаете, что были у него?

— Не признаю и не отрицаю. И вы не имеете права меня допрашивать.

— Тут вы ошибаетесь. Может, вы и лучший адвокат Флоренции, но, по-моему, вы мошенник, который предал своего клиента, потому что вам за это заплатили.

— Я не собираюсь выслушивать такие оскорбления.

— Будете, потому что я подам на вас жалобу в коллегию адвокатов.

Тоскафунди усмехнулся:

— Вы полагаете, они поверят этой фантастической истории?

— Пожалуй, нет. Но я скажу вам, кто поверит: мэр Флоренции, у которого достаточно влияния и власти в этом городе. И он приятель Брука.

Тоскафунди вскочил. На побелевшем лице выступили багровые пятна.

— Пока вы не возьмете назад ваши фантастические и ничем не подкрепленные утверждения, я не могу заниматься этим делом.

— Это лучшее, что я от вас слышал.

— Вы хотите подать на меня жалобу в коллегию адвокатов. Не выйдет. Я сам подам на вас жалобу, и, если приведу в ней все ваши заявления, можете быть уверены, ни один юрист, ни один дорожащий своим именем адвокат не захочет взяться за это дело.

— Лучше никакого адвоката, чем адвокат — жулик, — заявил капитан. — Не провожайте меня, я выйду сам.

На следующее утро капитана к девяти утра настойчиво пригласили к британскому консулу. Подъезжая к воротам, ему пришлось пропустить встречную машину, за рулем которой капитан заметил чем-то знакомого ему молодого человека. «Юрист, — подумал он, — и кандидат на выборах… Как же его зовут?..»

Консул был в своем кабинете. С ним — высокий, солидного вида мужчина со смуглым лицом и седыми усами, который напомнил капитану ослика Иа из истории о Винни-Пухе, но оказался английским юристом, которого звали Том Проктор.

— Все мы здесь друзья Брука, — сказал сэр Джеральд, — поэтому я буду откровенен. К сожалению, вы несколько осложнили ситуацию, капитан.

— Если это так, мне очень жаль, — сказал капитан, но по голосу это было не слишком заметно. — Что происходит?

— С восьми утра у меня беспрестанно звонит телефон. Уже звонили председатель флорентийской гильдии юристов, председатель коллегии адвокатов и генеральный секретарь союза флорентийских адвокатов и прокуроров.

— Прекрасная компания. Что им нужно?

— Жалуются, что вы угрожали и оскорбляли одного из лучших представителей флорентийской адвокатуры. По одной из версий, вы даже угрожали ему физическим насилием. Поскольку вы британский подданный, ответственность за вас несу я. И должен позаботиться о том, чтобы это не повторилось.

— Ах, так, — сказал капитан. — Вы не хотите для разнообразия послушать, как было дело?

— Разумеется.

Когда капитан закончил, заговорил Том Проктор:

— Вы спросили его, почему он поехал к Лабро?

— Было совершенно ясно почему.

— Несомненно. Но однозначно вы его не спрашивали? Как юрист, я вам хочу сказать, что, если бы я вел какое-то дело и постороннее лицо — простите, что я вас так называю, — явившись ко мне, начало рассказывать о каком-то коронном свидетеле, я бы его только высмеял. Но точно так же я мог бы отправиться к этому свидетелю, чтобы самому убедиться, не знает ли он чего-нибудь важного.

— Верно, — сказал капитан, — но одно остается неясным. Лабро что-то собирался продать, сам говорил это Бруку и написал это мне. Но когда я пришел к нему, об этом и речи не было. Кто-то дал ему больше. Кто еще, если не эта скользкая гадина?

— Оскорблениями вы только усугубляете бестактность, которую допустили, — сказал сэр Джеральд. — Надеюсь, понимаете, как серьезно повернулось дело. Теперь во всей Флоренции не найти юриста, который взялся бы за дело Брука.

— Да что вы, не может быть все так плохо! Найти адвоката всегда можно, Только вопрос, где взять деньга?

— И где же мы их возьмем?

Капитан был несколько ошарашен.

— В Италии это несколько иначе, чем у нас, вы знаете? Вам не приходит в голову, кто мог бы нам ссудить пятьсот фунтов под залог?

— Это будет так дорого стоить?

— Как минимум. И намного больше, когда начнется процесс.

— А у Брука нет денег?

Ответил ему Том Проктор:

— И да и нет, но в основном нет. Не будь он таким альтруистом, жил бы припеваючи. Его дед по матери, Леопольд Скотт, когда-то модный художник, заложил основу семейного состояния. Слава его быстро миновала, но по части финансов он неплохо соображал. Вложил деньги в такие компании, как «Де Биро» и «Хадсон Бэй», и все эти акции сегодня поднялись в десятки раз.

— И чьи это деньги?

— Его мать до конца своих дней жила на ренту, которая потом перешла к Роберту и его сестре Фелиции. Но Роберт не принял свою долю. Заявил, что это противоречит его принципам — жить тем, что не заработал сам.

— И Фелиции досталось все?

— Вот именно.

— Она не поможет?

— Не знаю. Фелиция придерживается викторианских взглядов. И хотя живет в богатстве, созданном портретами городских советников, заслуживших дворянство, и почетных вдов, увешанных бриллиантами, в глубине души она не одобряет искусство.

— Но если узнает, что случилось с Робертом?

— Об этом и речи быть не может. Чтобы обратиться к ней, понадобится согласие Роберта, а он его никогда не даст.

— А в консульстве нет каких-нибудь фондов на подобные дела?

— Небольшие, — грустно ответил консул, — и не на этот случай. Фунтов двадцать можно найти, чтобы отправить домой загулявшего моряка, но не больше.

— Так нужно организовать подписку, — сказал капитан. — Я для начала даю сто фунтов.

— Пожалуй, это пойдет, — согласился сэр Джеральд. — Многие присоединятся, если я попрошу их лично. Единственная проблема… — казалось, он не знает, как сказать.

— В чем? — спросил капитан.

— Их нужно будет убедить, что деньги уйдут не впустую. Прежде чем начнете возражать, позвольте сообщить вам кое-что еще. Утром у меня был синьор Риссо. Он прокурор, ведет дело Брука. Своих намерений он не скрывал. Хотел, чтобы я посетил Брука и убедил его признать свою вину.

— Понимаю, — сказал капитан. — Лишился одного союзника — Тоскафунди, от которого мы избавились, и потому теперь пытается заполучить вас, чтобы загребать жар чужими руками. Вы, конечно, отказались.

Сэр Джеральд, с трудом сдерживая гнев, заявил:

— Предлагаю вам, капитан, чтобы вы перестали приплетать к делу чувства, дружбу, верность и прочие похвальные качества. Исходить будем из фактов. Риссо показал мне заключение полицейской лаборатории в Риме. В волосах Мило Зеччи обнаружены осколки стекла, два из них даже застряли в черепе. Их извлекли и сравнили с осколками рассеивателя фары с машины Брука. Микроснимки однозначно показывают, что они идентичны. У обвинения поэтому нет никаких сомнений, что Мило был сбит именно машиной Брука. А раз мы не можем утверждать, что кто-то ночью взял машину, сбил Мило и вернул машину в гараж — слишком это неправдоподобно, — значит, его задавил Брук.

— Значит, я расшевелил это их осиное гнездо, — сказал капитан Комбер. — Не впервой. Помню, как-то раз уличил адмирала, что тот вместо учений ловил рыбу. Ничего, сошло. — Проблеск веселья в нем тут же погас: — Но, черт возьми, что же делать?

— Выше голову, — сказала Элизабет. — Мы хотя бы не сидим сложа руки. Остальные вообще ничего не делают.

— Но есть ли в этом какой-то смысл?

— Полагаю, есть. То, что нам только что рассказала Тина, чрезвычайно важно.

Такие совещания втроем по вечерам в квартире капитана в последние дни стали непременной частью их жизни.

— Важно, — согласился капитан, — ну и что с того?

— Это как головоломка, — сказала Элизабет. — Понимаете, что я имею в виду? Вначале вы складываете легкие места, например по краям, но внутри пока еще ничего не складывается, ничего не понятно, разве что несколько небольших кусочков. И тут вы поворачиваете один такой кусочек вверх ногами — и ура, подходит! И сразу составляется вся картина.

— Хотел бы я знать, как провернуть этот фокус.

Элизабет его не слушала. Подперев кулаком подбородок, смотрела в окно на сгущавшийся сумрак этрусского вечера. Потом сказала:

— Совершенно ясно, здесь переплелись несколько разных нитей. Нам нужно проследить каждую до конца, потом заняться следующей — и так далее. В конце концов, мы найдем, где они переплетаются.

— С чего, по-вашему, нам начать?

— Начнем с того, что видела Тина у профессора в сейфе.

— Я толком-то не видела, — сказала Тина, — этот мерзавец Даниило Ферри пришел и захлопнул сейф у нас перед носом. Но там было золото, это я знаю точно. Ожерелье и вроде бы серьги и что-то вроде… — она провела рукой по лбу.

— Диадемы?

— Нет, больше похоже на корону. И еще несколько шкатулок. Длинные низкие шкатулки на ножках.

— Ковчежцы?

— Да, можно сказать и так. Из полированного камня. Меркурио мне сказал, что этот камень называется — сейчас вспомню да, алебастр. И еще женская фигурка. В сейфе она лежала, но думаю, должна стоять. Тоже из алебастра.

— Какой величины?

Тина развела руки примерно на полметра.

— С подставкой?

— Не заметила. Сейф был открыт всего несколько секунд.

— Нужно поговорить со специалистом, — сказал капитан. — Но я знаю только одного — Роберта, и тот в тюрьме «Мурата».

Элизабет заметила:

— Недавно у нас обедал один англичанин, его зовут Харфилд Мосс. Если он еще во Флоренции…

— Все ясно. — Капитан что-то пометил в блокноте. — Найти Мосса. Что дальше?

— Дальше более-менее ясно, — продолжала Элизабет. — Те двое мужчин. Коробочка, о которой говорила Аннунциата, — видимо, микрофон, который кто-то установил на кухне Зеччи. Провода от него провели куда-нибудь в комнату Диндони.

— Вам не кажется странной такая предусмотрительность? — спросил капитан. — С чего бы они рассчитывали услышать нечто для них интересное?

— Это ясно из рассказа Тины. Когда Роберт впервые пришел к ее отцу, они беседовали в мастерской. И вдруг Зеччи замолчал, потому что был убежден, что Диндони подслушивает.

— Да, так оно и было, — сказала Тина. — Диндо явно подслушивал. Его свинячьи ушки просто созданы для подслушивания у замочной скважины.

— Значит, единственное место, где они могли разговаривать, была кухня.

— Ладно, — кивнул капитан. — Вы меня убедили. Но так ли было важно то, что слышал Диндони?

— Он слышал разговор о том, как всё будет вечером, как Зеччи якобы пойдет к врачу, но ускользнет черным ходом, слышал, где и когда они встречаются с Робертом. Он все слышал.

Капитан задумался.

— Но зачем все это было Диндони?

— Передал все тем двум бандитам, с которыми он заодно. Кстати, что ты предприняла насчет них, Тина?

— Заявила в полицию.

— И что сказали в полиции?

— Что они будут иметь в виду.

Капитан фыркнул.

— Не отклоняйтесь от курса, — сказал он. — Положим, что ваш Диндони слышал все, о чем шла речь, и положим, что он передал все своим громилам. И что они сделали?

Все трое уставились друг на друга.

— Хорошо, — сказала Элизабет. — Следующий фрагмент головоломки именуется Лабро. Что он пытался продать?

— Тут разгадка полегче, если я не ошибаюсь. Милейший профессор Бронзини затеял какую-то аферу. Вероятно, уже докопался до главной гробницы и достал оттуда все ценные предметы.

— Золото и алебастр уложил в сейф.

— Да. А теперь оттягивает официальное сообщение об этом, пока все наиболее ценное не уйдет за границу. Вот тогда и сообщит о находке гробницы и продемонстрирует уйму менее ценных предметов — терракоту, бронзу и все такое прочее, что отправится в музеи, и начнутся всеобщие восторги. Лабро, по-видимому, что-то пронюхал. Остальные крестьяне настолько темны, что не сообразят, что происходит.

— Или слишком зависят от профессора. В конце концов, они его арендаторы, то есть почти невольники.

— Такое более чем правдоподобно. Теперь нам становится ясно, почему наш дорогой Бронзини прибег к услугам синьора Тоскафунди, чтобы заткнуть рот Лабро. Не может допустить утечки информации, тем более до того, как сплавит свою добычу.

— Так, с этим мы разобрались, — сказала Элизабет. — Но все еще неясно, как было дело с Робертом. Или это все только роковое стечение обстоятельств?

— Нет, нет и нет.

— А синьору Роберту это поможет? — спросила Тина. Комбер и Элизабет говорили по-английски, и Тина понятия не имела, о чем речь.

— На этот вопрос ответить трудно, — сказала Элизабет. Если бы выяснить, что же случилось на самом деле, да еще доказать это!

— И найти человека, который займется защитой Роберта…

— Не только найти адвоката, но и деньги ему заплатить.

— Если нужны деньги, у меня кое-что есть, — сказала Тина. — Пятьдесят тысяч лир.

— К сожалению, этого мало.

— А сколько нужно?

— Тысяч пятьсот. Может быть, и миллион, чтобы довести дело до конца.

— Адвокаты так дорого обходятся?

— Адвокаты — сущее разорение, — сказал капитан. Взглянул на Элизабет, и та ответила:

— Рада помочь, но мои возможности тоже невелики.

— И у меня то же самое…

Тут капитана прервал шум, поднявшийся снаружи. Внизу кто-то кричал по-итальянски. Капитан подошел к дверям, открыл их и прислушался. Теперь кричали уже несколько голосов.

— Опять кто-то застрял в лифте, — сказал капитан. — Чертова колымага! Милые дамы, мне потребуется ваша помощь. Эй там, потише! — последнее замечание он прокричал в пролет лестницы, но безрезультатно. Из лифта по-прежнему неслись сдавленные звуки. — Элизабет, вы спуститесь на один этаж и нажмете кнопку в тот самый момент, когда я нажму здесь. Тина останется на площадке и подаст нам знак. А вы там, внизу, перестаньте, черт побери, орать! Так, Тина, когда я махну рукой — пуск!

Что-то клацнуло, и двери лифта открылись. Перед капитаном предстала женщина средних лет в твидовом костюме и коричневых, мужского фасона, туфлях, с зеленым плащом через руку. Ее породистое лицо кого-то ему напоминало, но он не мог припомнить кого.

— Наконец-то, — сказала гостья. — Я очень рада, что вам удалось открыть эти ужасные двери.

Двери тут же начали закрываться. Капитан едва успел их задержать.

— Скорее выходите, пока еще можно, — поторопил он.

— Я тоже так думаю, — сказала дама. — Вы, конечно, капитан Энтони Бэзил Комбер?

— К вашим услугам.

— А это?..

— Мисс Элизабет Уэйл и мисс Тина Зеччи.

— Превосходно, — сказала дама. — Как раз все трое, с кем я хотела познакомиться. Может быть, мы войдем? Я — Фелиция Брук.

Когда все сели, мисс Брук взяла все в свои руки с той же энергией, с которой, как подумала Элизабет, она председательствовала во всевозможных женских и благотворительных союзах.

— Когда я прочитала в «Дейли телеграф» очень краткую заметку о неприятностях, в которые попал Роберт — он даже не сообщил мне об этом, — я тут же поняла, что ему понадобится финансовая помощь. Том Проктор вас, возможно, информировал, что Роберт в приступе сомнительного великодушия перевел все семейное состояние на мое имя. Я же в нем не нуждаюсь, наоборот, деньги скапливаются в банке и заставляют меня платить Бог знает какие налоги. Теперь-то, наконец, им можно найти применение. Я открыла здесь в «Банко ди Наполи» счет на тысячу фунтов и могу перевести еще, если понадобится. Но для начала этого должно быть достаточно.

— Более чем достаточно, — сказал капитан. — Но как вам это удалось? Ведь запрет на вывоз валюты…

— Мне говорили, что такой запрет действительно существует. Тогда я зашла к директору английского банка, и тот согласился со мной, что речь идет о критической ситуации и в этом случае запретом следует пренебречь.

— И никаких проблем, — кивнула Элизабет.

— Абсолютно, — мисс Брук перенесла свое внимание на Элизабет. Ее голубые глаза были удивительно похожи на глаза Брука. — Хватило пяти минут, и все было решено. Я еще раз убедилась, что интеллигентные люди всегда в состоянии понять, в чем дело. Сложнее было с вашим отцом, моя милая. Не хочу сказать, что он неинтеллигентен, но исключительно упрям.

— Твердолоб до безобразия, — кивнула Элизабет.

— Пришлось объяснить ему, что его миссия совершенно ясна. Как британский консул он отвечает за британских подданных и их благополучие. Его собственные чувства тут совершенно ни при чем.

— И что он? — поинтересовался капитан.

— Начал что-то говорить о суде, законах и доказательствах. Совершенно неубедительно! Никогда не думала, что доживу до того, что британский консул будет расхваливать мне достоинства итальянской юстиции. Так я ему и сказала. Вот и все, что я могу вам рассказать.

Она встала. Остальные тоже.

— Я в банке распорядилась, чтобы они заверили вашу подпись, капитан. На несколько дней я задержусь, так что, надеюсь, мы еще увидимся.

— Если вы скажете, в каком отеле…

— Остановилась я не в отеле, а у своей старой приятельницы Элис Плант. Всем — до свидания! Полагаю, не стоит еще раз рисковать с вашим лифтом, лучше уж я пойду пешком.

Если я вас правильно понял, — сказал мэр Трентануово, — и если в вашем распоряжении неограниченные средства, то проблема становится вполне разрешимой, хотя и по-прежнему сложной. Во Флоренции найдется немало адвокатов, не обращающих внимания на мнение своего союза. Вопрос лишь в том, чтобы не выбросить денег впустую на того, кто их съест и потом пальцем не шевельнет.

Мэр задумался, попыхивая трубкой.

— Думаю, в нашем случае лучше доктора Риккасоли не найти никого. Правда, характер у него не сахар, но… — Нацарапав что-то на клочке бумаги, бросил его капитану: — Это телефон его жены. Сошлитесь на меня, и она вас с ним сведет.

Капитану показался странным такой способ ведения переговоров с адвокатом, но клочок бумаги он сунул в карман и уже направился к выходу, когда мэр сказал:

— Я понимаю, что пока не сделал всего, что мог бы сделать для моего друга Роберта. Просто сейчас все время отнимают выборы. Как только они пройдут, у меня появится гораздо больше времени. Если пройдут удачно, будет больше и возможностей. К тому же я кое-что предпринял, и хотя непосредственно Роберту это не поможет, но его противникам добавит хлопот.

— Я не сомневаюсь, что вы делаете все возможное, — сказал капитан.

В кафе играло трио. За роялем сидела седовласая женщина средних лет, мужчины ненамного моложе. Музыку капитан узнал.

— Моцарт, — сказал он, когда стихли аплодисменты, энергично поддержанные Риккасоли.

— Из увертюры «Мнимая садовница», малоизвестное произведение. Меня прежде всего интересовало исполнение.

— Вы музыкант?

— Был пианистом. К сожалению, на это не проживешь. Пришлось уйти и заняться правом. Вам не кажется, что эту женщину стоит послушать?

— Прекрасно играет. Вы ее знаете?

— Это моя бывшая клиентка. Мне удалось ее выручить. Смотрите, официант! Выпьете шоколаду?

— Чаю, — сказал капитан. — С лимоном и без молока. А что она сделала?

— Убила мужа.

— Почему?

— Бог ее знает. Может быть, не оценил ее игру на рояле. Но не будем отвлекаться от наших проблем. Кусочек торта?

— Спасибо, — ответил капитан, — воздержусь.

— Блюдете фигуру, понимаю. Как все англичане. Удивительно, вы все просто помешаны на фигуре и на платежном балансе. И совершенно напрасно. Что плохого — быть толстым или в долгах? Главное — не расстраиваться из-за такой ерунды. А теперь расскажите мне в чем дело. С самого начала. — Доктор Риккасоли поддел вилкой очередной аппетитно выглядевший кусок торта и добавил: — И не упускайте ни малейших подробностей.

Полковник Нобиле, начальник флорентийской полиции, изучил документы, лежавшие перед ним на столе. Он был доволен, так как они подтверждали его многолетнее и глубокое недоверие к англичанам. Инспектора, который принес документы, спросил:

— Вы сами, инспектор, не сомневаетесь в этих фактах?

— Нисколько, синьор полковник.

— И какие вы из них делаете выводы?

— Из них вытекает, что капитан Комбер — агент Интеллидженс сервис, британской разведывательной службы.

— Сомневаюсь, — сказал полковник. — Такие люди сидят в посольствах, чтобы иметь дипломатическую неприкосновенность.

— Это тайный агент, синьор полковник. Донесения шлет каждый день. Адресованы они некоему Смиту — явно условный адрес в Лондоне, и оплачивает его один известный английский еженедельник. И выяснился интересный факт. В этой газете еще никогда не появилось ни одного материала капитана Комбера.

— И это одно из его донесений?

— Самое свежее.

Полковник снова взглянул на текст, приложенный к донесению. Он начинался словами:

«Рулада. Филигрань. Оболос», — и продолжение было в том же духе, причем одни слова были длинными, другие — короткими и многие — необычными. Кончался текст словами: «Рисунок Е8».

— Уже расшифровали?

— Дешифровальное отделение занимается этим, синьор полковник. Проблема в том, что это, видимо, механический код.

— Поясните.

— У получателя должен быть набор определенных масок, которые накладываются на массив текста определенным образом. Свободные поля масок образуют текст собственно донесения.

— Тогда последние слова означают тип маски, которую нужно использовать? Хитроумная система.

— И почти неразрешимая.

— Если не можем раскрыть, то хотя бы прикроем, — решил полковник. — Я немедленно поговорю с британским консулом.

— Безграничное бесстыдство! — заявил прокурор Риссо.

— Вы не преувеличиваете, милый Антонио?

— Ни в коем случае. Это дискредитация, намеренная и систематическая дискредитация. — Швырнув на стол листок желтой бумаги, он ткнул в него пальцем. — Мне увеличили налог за мусор, потому что количество вывозимого из моего дома мусора превышает нормы, установленные городскими властями!

— А оно действительно превышает?

— Разумеется. Но то же самое во всех домах, но никто больше такого не получил. А вот, — он достал следующий листок, доплата за воду, потому что моего садовника застали с разбрызгивателем при поливке газона. Или вот — это пришло сегодня утром.

Городской прокурор внимательно просмотрел документ.

— Но это очевидно. Вам выписан налог с предметов роскоши, поскольку вы построили бассейн для плавания. Ну, если вы действительно можете себе такое позволить, Антонио…

— Это не бассейн!

— Нет?

— Это водоем для золотых рыбок, и он там уже был, когда я дом купил.

— И вы в нем не плаваете?

— Он два метра в длину. Там и рыбкам негде повернуться.

— Но почему вы думаете…

— Ничего удивительного. Все это исходит из аппарата мэра Трентануово.

— Полагаете, он устраивает вам своего рода вендетту?

— Я в этом абсолютно уверен.

— Почему?

— В своих предвыборных речах я был просто обязан высказать по адресу его партии такое, чего он мне долго не забудет.

— Ах, так, — протянул городской прокурор. Развязав шнурки, открыл лежавшую на столе папку. — Вы убеждены, что он руководствуется политическими мотивами?

— А какими же еще?

— Вы не забыли, что он приятель синьора Брука?

— Понятия не имел.

— К тому же его старый фронтовой товарищ.

— Полагаете, тут есть личные мотивы?

— Полагаю, мотивы тут смешанные, — сказал городской прокурор. — Он укрепил бы свой авторитет в партии, выиграй он дело в суде, точно так же, как если бы он выиграл выборы. Причем первое может здорово повлиять на второе. — Он покопался в бумагах. — Полагаю, дело нужно завершать поскорее.

— Целиком с вами согласен. Теперь, когда есть заключение экспертов, следствие можно считать законченным.

— Почти законченным, милый Антонио. Если бы могильщик изменил свои показания. Если бы, например, признал, что слышал визг тормозов на час раньше, чем утверждал, я охотно счел бы обвинение безупречным и передал дело в суд.

— Старые люди часто путают время, — заметил Риссо. — Я прикажу допросить его еще раз. Вполне может случиться, что при обстоятельном допросе его показания окажутся не так однозначны, как в протоколе.

— Я уже сталкивался с такими случаями, — подтвердил городской прокурор.

— Меркурио Бронзини, приемный сын профессора Бронзини с виллы Расенна.

— Профессора Бронзини я знаю. Насколько помню, он как-то связан с делом Мило Зеччи. Напомните мне, пожалуйста.

Сципионе неохотно сказал:

— Мило Зеччи когда-то работал на него, и профессор Бронзини проявил участие к его семье. Как я уже говорил, в кафе произошел резкий обмен мнениями…

— Интересное совпадение, что трое людей, причастных к делу Мило Зеччи, замешаны и в этом инциденте, вам не кажется?

— Мне это не показалось существенным.

— А я бы сказал, в этом что-то есть.

Лейтенант задумался. Сципионе занервничал.

— Вы хотите, чтобы я продолжил?

— Давайте. Итак, произошел обмен мнениями. А потом?

— Девушка говорит, в кафе вошел какой-то мужчина.

— Которая девушка говорит? Синьора Зеччи или Мария Кальцалетто? Выражайтесь точнее, Сципионе.

— Прошу прощения, — Сципионе побагровел от злости, и рот его под черными усами неприятно искривился.

Если лейтенант это и заметил, то не подал виду. Спросил:

— Полагаю, вы запротоколировали показания мисс Зеччи?

— Разумеется.

— Тогда лучше прочтите мне их.

— Сейчас принесу.

— Не нужно, они здесь в шкафу. Я изучал их вчера вечером.

Сципионе насторожился. Подойдя к шкафу, он достал папку, вынул из нее лист бумаги и вернулся к столу. Стараясь не выдать себя голосом, спросил:

— Мне прочитать весь протокол?

— Нет, только с того места, где появляется мужчина.

— Вот, это здесь. «В комнату вошел мужчина. Я его не знаю, но, судя по виду, это один из той парочки, которые последние десять дней толклись вокруг кафе. Оба они сицилийцы и похожи на мафиози. Мужчина напал на Меркурио. Я ударила его биллиардным кием, при этом досталось и Марии, так что она даже потеряла сознание. Нам удалось сбежать». Это все.

— Интересно, вам не кажется?

— Что же здесь интересного?

— Что жалуется синьорита Зеччи. Кием досталось незнакомому мужчине и Марии Кальцалетто, а жалуется тот, кто им всыпал.

— В самом деле… — протянул Сципионе.

— А больше вы ничего не заметили? Речь идет о двух мужчинах с Сицилии, явных мафиози, которые десять дней назад появились во Флоренции. Насколько я помню, дней десять назад мы получили с Главного вокзала донесение о приезде двух подозрительных типов. Я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— И вы должны были проверить отели и пансионы и выяснить, где они остановились. Вы сделали это?

— Сделал.

— Найти таких людей нетрудно.

Сципионе опять побагровел.

— Видимо, они поселились у земляков, которые рады помочь им скрыться.

— Вполне возможно, — согласился лейтенант. Казалось, интерес к делу у него пропал. — Я получил распоряжение из прокуратуры. По делу Мило Зеччи, о котором мы только что вспоминали. Нужно проверить кое-какие факты, прежде всего — показания свидетеля, как же его зовут-то? А, вот. Фрутелли, Карло Фрутелли, могильщик с Виа Канина.

— Я его знаю. Старый склеротик.

— На бумаге его показания выглядят совершенно недвусмысленно, но не совпадают с показаниями остальных свидетелей. Фрутелли утверждает, что слышал, как по Виа Канина на большой скорости проехала машина. Потом раздался скрип тормозов и визг шин.

— Следы заноса были видны на мостовой еще на следующее утро, как раз возле лежащего тела. В чем же противоречие?

— Во времени. Фрутелли утверждает, что слышал эти звуки в полдвенадцатого. В это время Брук уже давно был дома в постели.

Сципионе рассмеялся.

— И это все? Разница в час? Этот дедуля настолько дряхл, что уже не отличает полдень от полночи.

— Думаю, вам нужно с ним поговорить.

— Сделаю.

— Уточните его показания.

— Постараюсь, чтобы после нашего разговора его показания не вызывали никаких сомнений, — пообещал Сципионе.

— Вы очень любезны, согласившись уделить мне время, — сказала Элизабет. — Учитывая, зачем я пришла.

— Если я знаю хоть что-то, что может оказаться для вас полезным, мисс Уэйл, я к вашим услугам, — ответил Харфилд Мосс. — Как поживает ваш отец?

— Очень хорошо.

— А ваша сестра?

— Тоже отлично.

— Очень рад. А теперь скажите, что я могу для вас сделать?

— Мне нужно узнать как можно больше о подделке этрусских древностей.

Харфилд Мосс слыл игроком в покер с международной репутацией и славился умением принять любую новость глазом не моргнув. Сейчас это умение ему пригодилось. Спокойным голосом спросил:

— Ваш интерес чисто академический, мисс Уэйл, или вы собираетесь этим заняться?

— Я не собираюсь делать этрусков своим хобби, — ответила Элизабет. — Но интерес у меня не чисто академический. Мне кое-что нужно узнать. Это связано с обвинением против Роберта Брука.

— Того симпатичного англичанина, что чуть не упал в обморок?

— Да.

— Если я могу быть вам полезен, пожалуйста. Хотя я не понимаю, как этрусские древности, подлинные или фальшивые, связаны с тем, что Брук кого-то задавил. Может быть, вы поясните?

Элизабет попыталась. Она немного нервничала. Харфилд Мосс смотрел на нее в упор так пронзительно, словно просвечивал двумя камерами. И в то же время она почувствовала, что он не так уж сосредоточен на ее рассказе, что думает о чем-то, ей не известном, что взвешивает сильные и слабые места своей позиции и прикидывает, что лучше — говорить или молчать. Когда она закончила, сказал:

— У вас две версии, насколько я понимаю? Первая — что профессор Бронзини выкопал настоящий клад, который хочет продать за границу. Не отрицаю, это совпадает с информацией, имеющейся у меня. Надеюсь, подробностей вы от меня не потребуете. Могу вам только сказать, что отчасти поэтому я здесь. Но особенно заинтересовала меня ваша вторая версия — что никакого открытия вообще не было и что все так называемые находки — просто подделки.

— Я хотела узнать, существует ли такая возможность.

— Вообще-то такую идею я бы сразу отверг. В прошлом, разумеется, бывали успешные подделки. У нас в Британском музее всего пятьдесят лет назад погорели с одним саркофагом, а в двадцатые годы появились знаменитые этрусские воины из терракоты. Метрополитен-музей в Нью-Йорке от этого шока до сих пор никак не опомнится.

— Но если удавалось провести и настоящих специалистов…

— Разумеется. Но мы говорим о прошлом, мисс Уэйл. Любая из этих подделок современным спектрографическим анализом была бы раскрыта за пять минут. Вот для примера. В нью-йоркском случае оказалось, что как красители применялись кобальт, олово и марганец, то есть металлы, которых никак не могло быть в подлинных изделиях. Когда этрусский ремесленник хотел получит ту роскошную черную глазурь, которую вы видите на их керамике, — ее называют «буччеро», — он должен был прибегнуть к трехкратному обжигу, потому что минеральные добавки еще не были известны. В сороковые годы это доказал Теодор Шуман, который даже реконструировал печь по этрусской модели…

— Простите, — заметила Элизабет, — это для меня слишком сложно. Вы утверждаете, что сегодня, в наше время, невозможно подделать этрусскую терракоту так, чтобы обмануть специалистов?

— Безусловно. То же самое касается бронзовых и железных предметов. Тут обнаружились бы серьезные отличия в патине и во включениях.

— Существует вообще какой-то материал, с которым подделки могли бы получиться?

— Я как раз собирался к этому перейти, мисс Уэйл. Все, что вы мне рассказываете, именно поэтому меня так интересует и беспокоит. Материалы, которые сразу приходят в голову, потому что оба натуральные и не поддаются анализу, — это золото и алебастр.

— Ну вот, — выдохнула Элизабет, — значит, все это было не случайно.

— Но должен вас предупредить, что, даже если работать с этими материалами, остаются непреодолимые трудности. Во-первых, проблемы стиля. Пришлось бы копировать общеизвестные этрусские оригиналы, что само по себе может вызвать подозрения, или придумать что-то новое. Но при этом для успеха нужны не только огромное мастерство, но и — я бы так выразился — чисто этрусский менталитет. Этрусский взгляд на мир.

— Хорошо. А следующая проблема?

— Она еще сложнее. Коллекционеры называют это родословной. Вы выставляете этрусский раритет, подходящий и по стилю, и по материалу. Первое, о чем вас спросят, — откуда это? Вы можете не отвечать, но тогда сразу возникнут подозрения. Тем, кто создал те нью-йоркские подделки, повезло. Место, которое они назвали, проверить не удалось — началась война. А когда она кончилась, и все минные поля уничтожили, и стало возможным нормально путешествовать, прошло так много времени, что они могли себе позволить некоторую неопределенность по части координат. «Может, это было и здесь, а может быть, и на две мили дальше, вон в той долинке».

— Ясно, — сказала Элизабет. — Но, положим, у вас есть могильник, причем на вашей собственной земле. Могильник, раскопками которого вы занимаетесь, и все об этом знают. Вы роете как попало и где попало, пока не наткнетесь на центральную гробницу погребального комплекса. К несчастью, в ней нет ничего сенсационного. Только шлем и немного оружия, поскольку покойный был пиратом. Тогда вы готовите уйму ценнейших предметов, золотые украшения, алебастровые ковчежцы и разные статуэтки — и вот вам, сенсационная находка готова.

— Вы могли бы сделать блестящую карьеру преступника, мисс Уэйл, — сказал Харфилд Мосс.

Да, ему было о чем подумать.

Карабинер Сципионе лично отправился на кладбище, расположенное за Виа Канина. Машину он оставил в начале улицы и дальше, посвистывая, пошел пешком. Даже днем место это нельзя было назвать приятным. Тротуар узкий и горбатый, мостовая потрескавшаяся, запущенная, занесенная оставленною дождевыми потоками грязью. По одну сторону — ряд домов, предназначенных на снос, с заколоченными окнами и заросшими бурьяном палисадниками. По другую — невысокий забор с заржавленной решеткой поверху, охранявший покой усопших и остатки их памятников.

Сципионе насвистывал все бодрее. Это был веселый малый, полный южного жизнелюбия. Он весь так и излучал здоровье, глаза светились радостью жизни.

Открыв ворота, он по тропинке направился к лачуге могильщика, стоявшей за живой изгородью из кипарисов. Крохотный домишко не превышал размеров соседних склепов. Еще на ходу Сципионе обдумал ход допроса. Не стоит старику угрожать. Достаточно жесткого взгляда и ощущения скрытой силы. Остальное можно просто продиктовать. Он постучал и вошел.

Могильщик Карло Фрутелли сидел за кухонным столом, но не один. Напротив него, раскрыв потертый блокнот и довольно улыбаясь, сидел доктор Риккасоли.

На следующий день в половине десятого сэр Джеральд Уэйл, войдя в здание консульства, сразу попросил телефонистку соединить его с одним номером в Риме, а сам потом заперся в кабинете.

Когда зазвонил телефон, он долго беседовал с кем-то по имени Колин, но получил только несколько нейтральных ответов. Наконец не выдержал:

— Будь так добр понять меня. Если Комбер не работает на нас, то я хотел бы знать, в чем дело, и как можно быстрее. Сегодня вечером ко мне явится местный полицейский начальник, он будет требовать, чтобы Комбер немедленно покинул Флоренцию.

Повесив трубку, он вытер потный лоб, потому что уже с утра стояла ужасная жара, и приготовился принять первых посетителей. Ими оказались не кто иные, как Фелиция Брук и мисс Плант. Обе были настроены крайне воинственно.

— Если бы со мною посоветовались с самого начала, — заявила мисс Плант, — ничего такого случиться просто бы не могло. Вы допустили, что мистер Брук стал жертвой политических махинаций. Мои итальянские друзья утверждают, что, если он будет осужден, прокурору Риссо обеспечено место в муниципалитете. А этот Риссо — крайне неприятный и надутый выскочка.

— До чего же мы дожили, если наши соотечественники превращаются в агитационный материал? — поддержала ее мисс Брук.

— К сожалению, я не знаю, как…

— И кроме того, в среде нашей британской колонии упорно твердят, что вы сами посоветовали Роберту Бруку сознаться. Этого, конечно, не могло быть, но ведь нет дыма без огня…

«Ах, дьявол…» — сказал сэр Джеральд. Произнес это про себя, когда дамы уже ушли, схватил свою мягкую бурую шляпу, мягко говоря, специфического британского фасона и отправился в тюрьму «Мурата». Домой он вернулся довольно поздно. Элизабет ждала его с обедом.

— Ты его видел? — спросила она. — Как он? Как вообще дела? Что ты думаешь о Риккасоли?

— Прежде чем я отвечу хоть на один вопрос из четырех, хочу коктейль с джином, — сказал консул, падая в кресло и утирая пот со лба.

— Он перед тобой. Так что не тяни.

— Я говорил с Бруком, все в порядке, настроение нормальное. Меня даже это испугало.

— Испугало?

— Да, испугало. Если кому-то угрожает серьезная кара, он должен хоть чего-то опасаться. А Бруку все равно. Можно подумать, что он даже рад стать мучеником.

— Ты его не понимаешь. Только потому, что не подает виду…

— Подает или не подает, но, по-моему, такая апатия — дай Бог, чтобы я ошибался, — напоминает тоску по смерти.

Элизабет, пораженная, уставилась на него:

— Ты это серьезно?

— Конечно. Полагаю, с ним что-то случилось после гибели жены и неродившегося ребенка. Нечто непоправимое. Он как часы, у которых лопнула пружина. Нет, это сравнение не годится. Когда лопнет пружина, часы перестают идти, но с Бруком все иначе. Внешне с ним все нормально, кроме редких приступов амнезии. Но внутри у него что-то умерло.

— Не умерло, — сказала Элизабет. — Только застыло. Со временем оттает.

— Дай Бог, чтобы ты была права. — Сэр Джеральд выпил коктейль и подал стакан дочери, которая налила ему снова. Потом они надолго дружно погрузились в молчание. — У него новый адвокат, но это ты уже знаешь, да? Я встретился с ним в тюрьме, и мы пошли к Бруку вместе.

— Что ты о нем думаешь?

Сэр Джеральд рассмеялся.

— Оригинал. Почти все время, что мы там были, они с Бруком беседовали о музыке.

— О музыке?

— Спорили, звучит один пассаж в какой-то сонате Бетховена «да-ди-ди-да» или «да-да-ди-да».

Элизабет заметила:

— Ну, он хотя бы отвлекся.

— Риккасоли, кажется, неглуп. Он сделал то, что никому не пришло в голову, хотя непонятно почему. Он сходил к врачу.

— Какому врачу?

— К тому, которого старик Зеччи должен был посетить в тот самый вечер, когда произошло несчастье, ты разве не помнишь? Он хотел выйти оттуда черным ходом и встретиться с Бруком.

— И он это сделал?

— Не сделал, — сказал сэр Джеральд. — Не сделал, потому что до врача вообще не дошел.

В час дня доктор Риккасоли распахнул двери кафе на Виа Торта и заглянул внутрь. Внутри не было никого, кроме Марии, которая читала газету у стойки. На правом виске белел широкий пластырь, и вся она казалась бледнее и вялее, чем обычно. Не подняла головы, когда вошел Риккасоли, и тому пришлось кашлянуть, чтобы обратить на себя внимание.

— Что вам?

— Я имею честь беседовать с синьоритой Марией Кальцалетто?

— Имеете. Но если вы из газеты, то я уже рассказала все, что знала.

Риккасоли придвинул к ней по оцинкованной стойке визитку. Мария взглянула на нее с деланным равнодушием:

— Надо же, адвокат. Что вам угодно?

— Прежде всего «чинзано» с водой и кусочком льда.

Мария достала бутылку, налила в стакан и добавила льда из морозильника под стойкой. Риккасоли, опершись на стойку, наблюдал за ней. Потом достал что-то из кошелька. Глаза Марии расширились при виде розовой банкноты в десять тысяч лир.

— К сожалению, у меня нет сдачи.

— Не беспокойтесь, — шепнул Риккасоли.

— Спа-спасибо. — Она отвела глаза.

Риккасоли загадочно улыбнулся. Достав из кармана еще одну визитку, перевернул ее и тонким золотым пером написал на обороте: «Если не можете говорить здесь, найдете меня по этому адресу в любой день в шесть часов вечера».

Когда он допил и вышел на улицу, портьеры раздвинулись и появился здоровяк.

— В чем дело? Кто это был? — спросил он.

— Какой-то адвокат. — Она показала ему первую визитку Риккасоли. Вторая уже исчезла. Банкнота тоже.

— Чего он хотел?

— «Чинзано».

— Зачем такой шишке заходить выпить в такую дыру? И почему он тебе дал визитку?

— Может быть, ищет клиентов.

— Или ты лжешь, — заметил здоровяк.

— А что мне с этого?

Здоровяк задумчиво взглянул на нее. Что-то в ее тоне ему не понравилось.

— Ты что задумала?

— Не делайте из мухи слона, — сказала Мария.

— Ну, смотри. — Здоровяк, опершись поудобнее на стойку, наклонился к ней. — Потому что, если ты вдруг сделаешь какую-то глупость, мне доставит большое удовольствие проучить тебя так, что до самой смерти не забудешь. До самой смерти.

Солнце палило немилосердно, когда доктор Риккасоли направился по Виа дель Мальконтенти к мосту Сан-Никколо, на котором новая элегантная балюстрада уже сменила прежнюю, снесенную наводнением, перешел его и пересек тихую, тенистую Виале Микеланджело, где стоял дом Брука, там он постоял несколько минут, прищурив глаза и покачиваясь на каблуках. Потом вдруг решился и вместо дома Брука вошел к его соседям.

Толстый сенбернар обнюхал его штаны. Риккасоли нервно улыбнулся ему и нажал кнопку звонка.

— Синьора Колли?

— Да. Бенито, лежать! Не беспокойтесь, он не тронет.

— Разумеется, — сказал Риккасоли. — Похоже, он очень дружелюбен. — Достав визитку, подал синьоре Колли. — Позвольте представиться. Друзья синьора Брука поручили мне его защиту.

— Ах, бедный синьор Брук! О нем всё лгут, всё лгут, он такой добрый, хороший, вежливый человек! Как только кто-то мог подумать, что он способен на такое?

— Я очень рад слышать это от вас, синьора Колли. Сам я, разумеется, разделяю ваше мнение, иначе не взял бы на себя это дело. Но есть одна мелочь, в которой вы мне можете помочь.

— Сделаю все, что в моих силах. Абсолютно все.

— Касается это вашего пса.

— Бенито?

— Да, Бенито. Скажите, у него хороший сон?

Синьора Колли удивленно взглянула на адвоката, потом на Бенито, который издал звук, подобный старческому кашлю. Потом сказала:

— Да, он спит крепко. Как видите, стройным его не назовешь. Хорошо ест и крепко спит.

— И ночью не лает?

— Почти никогда… но подождите, теперь я вспоминаю. В ту ночь, когда случилось несчастье, лаял как ненормальный.

— Я бы хотел кое-что уточнить. Лаял всю ночь?

— Нет, конечно, нет. Мы рано ложимся спать, в половине одиннадцатого уже в постели. А он лаял так где-то с час. Потом муж спустился вниз, поговорил с ним, и Бенито перестал.

— Значит, это происходило между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого?

— Верно. Знаете, хотя в это трудно поверить, но Бенито очень чувствителен. Как вы думаете, мог он почувствовать, что с синьором Бруком что-то случилось?

— У такого пса все возможно, — сказал Риккасоли.

Бенито казался довольным.

— Разумно и необходимо. Мне сообщили, что их подвергают совершенно недопустимым допросам. И есть попытки подкупа.

— Кем?

— Доктором Риккасоли.

— Ах, так… Ну, задавать вопросы он имеет право. А есть доказательства подкупа?

— Вы же знаете Риккасоли, — презрительно заявил Риссо. Скользкий как угорь, тут ему нет равных во Флоренции. Его уже давно нужно было лишить права на практику. Не меньше десяти раз он обвинялся в подкупе, шантаже и создании помех правосудию.

— И все десять раз он выкрутился.

— Или откупился.

Городской прокурор задумался.

— В принципе я с вами согласен. Но нужно действовать осторожно. За делом Брука следит общественность. Если окажется, что с помощью полиции вы пытаетесь помешать защите опрашивать свидетелей, возникнет ненужная шумиха. Защита сможет использовать это против нас. Вы понимаете, что именно это может быть истинной целью Риккасоли? Он посетил этих людей официально?

— Да.

— Вам не кажется, что он пытался нас спровоцировать именно на подобный шаг? Вы об этом не подумали?

— Да, на такое он способен, — Риссо прикусил губу.

— Все же я думаю, вы правы. Нужно приглядывать за ним, но незаметно. Карабинеры подойдут здесь больше, чем полиция. Решите это с лейтенантом Лупо, но только предупредите его — нужна максимальная осторожность.

— Мы тут ни при чем. На нас напали.

— Мальчишка и его девка. Смешно! И наделали столько шума, что этим занялась полиция.

— Послушайте, — сказал здоровяк, который тоже начинал злиться. — Не мы это начали. И за полицией не посылали.

— Может быть, вы просто не годитесь для такой работы, — теперь голос просто источал смертельный холод. — Не хотелось бы сообщать вашим хозяевам, что вы не справились.

Наступила долгая пауза. Потом здоровяк удивительно миролюбиво произнес:

— Не беспокойтесь. С карабинерами мы все устроим, есть там надежный человек. Это я вам обещаю.

— Обещания нужно не только давать, но и исполнять. Все равно заменять вас уже поздно. Но ведите себя осторожнее и держитесь в стороне, пока не получите указаний.

— Ясно, — ответил здоровяк. В телефонной будке было душно, но пот по нему тек ручьем не только от этого.

— Вы оказываете мне честь, навестив меня, синьор полковник, — говорил британский консул полковнику Нобиле. — Я безмерно рад, что могу вас успокоить.

— Значит, вы велели капитану Комберу покинуть Флоренцию?

— Я не говорил с капитаном Комбером.

— Нет?

— Я беседовал с компетентными лицами в Риме, и они заверили меня, что капитан Комбер не имеет никакого отношения к британским разведывательным службам.

— Тогда вы можете дать мне разумное объяснение перехваченным телеграммам?

— Если они у вас с собой — разумеется, — улыбнулся сэр Джеральд.

Полковник достал из кармана листок и положил на стол.

— «Рулада. Филигрань. Оболос. Копыто…» Да, полагаю, это ответы за четверг. Подождите, сейчас я найду. — Сэр Джеральд порылся в стопке «Таймс», сложенных на его столе. — Вот она.

— Что это?

— Решение кроссворда за прошлую среду.

— Кроссворда?

— Насколько я знаю, в «Таймс» есть целая команда сотрудников, готовящих необычайно сложные кроссворды. Капитан Комбер готовит кроссворд каждую неделю, он мастер по их составлению. Вопросы у него получаются хуже, ими занимается его старый сослуживец по флоту капитан Робин Смит в Лондоне.

— Ах, вот как… — сказал полковник Нобиле. Его предыдущее мнение об англичанах только подтвердилось.

Доктор Риккасоли ехал домой в своем крохотном «фиатике». Выехав на дорогу в Болонью, он свернул направо, на узкую дорожку, по которой едва протискивалась его машина. Потом налево, в распахнутые ворота сонных вилл.

Виллы были обнесены железными заборами с коваными пиками наверху, их решетки заплетены цветущими розами. Риккасоли затормозил у высоких железных ворот с табличкой: «Осторожно, злая собака». Нажал на клаксон, подождал. Заскрежетал засов, и ворота распахнулись.

Улыбнувшись служанке, забравшей у него портфель и шляпу, Риккасоли вошел в дом и сразу прошел коридором на вымощенный каменными плитами задний двор, где под липой стояли кресла. Жена Франческа уже ждала его с коктейлем в высоких стаканах.

Риккасоли сел рядом, взял ее пухлую руку, поцелуями пересчитал пальчики, словно стараясь убедиться, что все на месте, и нежно отпустил ее.

Из тени к ним потянулся пес Бернардо, черный как уголь дог, весом под шестьдесят кило. Эта порода — бульдог — была выведена падуанскими князьями для травли людей. Бернардо улегся и сипло заворчал. Потом все стихло.

Тишину нарушила Франческа, спросив:

— Как успехи? Получается? Ты сможешь помочь этому бедняге? Он на самом деле это сделал или невиновен?

— Лучше и не спрашивай, я ужасно огорчен. Этот человек полностью невиновен, но боюсь, это ему не поможет.

Меркурио вышел из-под душа, досуха вытер свое красивое загорелое тело, надел белую тенниску, синие шорты и сандалии, минут пять причесывал и укладывал волосы и только потом вышел из спальни и неторопливо спустился вниз. В большой гостиной Артуро натирал паркет.

— Ваш отец? — переспросил Артуро. — В своем кабинете. Он работает. Просил не беспокоить.

— Я не помешаю, он всегда рад меня видеть, — сказал Меркурио, бросив искоса взгляд на свое отражение в зеркале у двери.

Артуро улыбнулся:

— Вы отлично выглядите.

— И отлично себя чувствую. Хорошее самочувствие, Артуро, — это вопрос гармонии тела и души. А у меня оно сейчас — лучше не бывает.

Пройдя по коридору быстрой танцующей походкой, он распахнул двери в конце его и вошел. Профессор Бронзини, в это время что-то писавший, недовольно поднял голову, но при виде молодого человека улыбнулся.

— Входи и садись, — сказал он. — Я почти закончил. Накопилось столько деловой переписки… — Торопливо подписав, он промокнул бумагу и отложил все в сторону. — Что ты хочешь? Опять нужны деньги? Только не это, ты ужасный транжира.

— Мне нужны не деньги, а информация. — Меркурио присел на край стола, покачивая длинной голой ногою, любуясь формой икры и золотистым пушком на бедре.

— Информация о чем?

— Хотел бы я знать, дорогой отец, что ты затеваешь? — спросил Меркурио.

— Я затеваю? — профессор Бронзини не казался ни испуганным, ни удивленным. Могло показаться, что профессор даже польщен интересом, который этот красивый молодой человек проявляет к его особе.

— Как твой приемный сын и наследник я имею право знать, не так ли?

— Предположим.

— Ты связался с какой-то аферой?

— Будь любезен, держи себя в рамках, — сказал профессор. Неужели ты правда думаешь, что у меня может быть что-то общее с каким-то преступлением?

— Бели о преступлении речь не идет, так зачем ты вызвал во Флоренцию двух головорезов из мафии? Они ведь явно приехали не любоваться шедеврами в галереи Уффици и дворце Питти.

Профессор казался искренне удивленным.

— Я ничего об этом не знаю. Головорезы, говоришь ты?

— Поскольку я не был им представлен, то не знаю, как их зовут. Но один маленький и щуплый, другой здоровенный и упитанный. На их руках кровь нескольких людей — я понял это, когда один на меня бросился.

— Но где ты с ними встретился? И как?

— Они уже две недели околачиваются на Виа Торта.

— А ты что делаешь в том квартале? — Глаза профессора блеснули. — У тебя там девушка, да?

— У меня там девушка, которая станет моей женой.

— Женой? Для этого ты еще слишком молод. В твоем возрасте человеку вполне достаточно приятельниц. Временные знакомства, мимолетные чувства. Я в твои годы… — профессор хихикнул.

Меркурио холодно заметил:

— Но речь не идет ни о твоих сексуальных проблемах, ни о моих. Мы говорим о важных вещах. О вещах, которые касаются тебя. Почему ты сменил шифр на сейфе?

— Потому что Данииле сказал мне, что ты его знаешь.

— А почему так важно, чтобы я не знал, что в сейфе, именно теперь? Раньше тебе это не мешало. Я жду ответа.

Профессор молчал.

— Как я видел собственными глазами, у тебя в сейфе два или три алебастровых ковчежца — видимо, урны для пепла. Еще там алебастровая статуэтка богини, какие ставили в изголовье знатных покойников на месте их последнего пристанища. Еще две тонкие цепи кованого золота, золотая диадема и множество золотых украшений. И много чего еще, я не успел все запомнить.

— Тот миг, что был в твоем распоряжении, не прошел даром. Заметил ли твой зоркий глаз еще кое-что?

— Заметил, — сказал Меркурио. Наклонившись вперед, он в упор уставил взгляд своих синих глаз в карие, полные нервного напряжения глаза профессора. — Как ты знаешь, у меня есть способность к сверхчувственному восприятию. Я, например, могу определить место, где была пролита людская кровь. Иногда могу определить и время смерти. А в некоторых случаях безошибочно отличаю правду от лжи.

— Сказочные способности. — Профессор Бронзини процедил эти слова сквозь зубы.

— Все предметы в твоем сейфе невероятно красивы. Они задуманы знатоком этрусского искусства и сделаны рукой умелого ремесленника. И все они фальшивые. Все до единого.

Профессор Бронзини все еще молчал, словно загипнотизированный взглядом и словами Меркурио.

— Я бы не вмешивался, — продолжал тот. — Уже давно я чувствую, что все это, — он жестом обвел виллу «Расенна» со всем ее уютом и роскошью, — что все это держится на обмане. Ты злоупотребляешь своими знаниями и репутацией и продаешь коллекционерам предметы, которые якобы находишь на своих раскопках. Это я угадал. Но ты никому не вредишь, говорил я себе, а коллекционеры счастливы, будь это иностранные фонды, для которых деньги ничего не значат, или частники, миллионеры, потакающие своим слабостям. Единственно, кто теряет, — итальянские власти, но они мне так же безразличны, как и тебе. Но теперь кое-что произошло, и я изменил свое мнение.

Меркурио говорил тоном учителя, наставляющего бездарного ученика.

— Ты втянул в свои аферы и Мило Зеччи. Его руки резали тот алебастр, несомненно, по твоим эскизам. Золотые украшения ковались в его мастерской. Долго он тебе был верен, сохраняя молчание, ведь ты его оберегал и хорошо платил. Но вдруг оно лопнуло. Случилось то, что рано или поздно случается со всяким из нас.

При этих словах Меркурио испытующе взглянул на профессора и многозначительно помолчал. Профессор вздрогнул, как человек, пробуждающийся от тяжелого сна, и выдавил:

— Нет…

— Нет, да! — сказал Меркурио. — Мило Зеччи почувствовал приближение смерти. Он не боялся ее, но не хотел умереть без покаяния. Искал совета. И был настолько порядочен, что вначале обратился к тебе, ты же его хозяин. Но ты его выгнал. И он искал помощи у того англичанина, Роберта Брука. Но тут ты испугался. Крупнейшее дело всей твоей жизни оказалось под угрозой. Клад центральной могилы гробницы Тринса. Фантастическая находка, равная прославленным открытиям Реголини и Галласи. Сокровища невиданной ценности. Но только если не будет никаких подозрений. И тут ты решился. Вызвал этих типов, этих зверей. Приказал следить за Мило Зеччи…

— Я… — начал профессор Бронзини, но тут же запнулся.

— Что? — спросил Меркурио, ни на миг не отводя от профессора глаз.

— Я не… — профессор опять запнулся. В доме стояла мертвая тишина. — Я все это не так представлял. Я любил Мило. Был убежден, он ничем нам не навредит.

— Если ты не виноват в этом, так кто?

— Не я.

— Кто тогда?

Тут двери беззвучно открылись, вошедший Даниило Ферри обратился к профессору:

— Простите, но вас к телефону.

Сципионе вмешался:

— Если я могу предложить…

— Пожалуйста.

— Я не разбираюсь в юридической стороне вопроса, но, полагаю, существенными будут показания только одного свидетеля Марии Кальцалетто.

Риссо на миг задумался:

— И могильщика.

— Тут мы, к сожалению, уже опоздали. Защитник заполучил его собственноручно подписанные показания.

Риссо нахмурился.

— Я слышал об этом. По моему мнению, здесь была совершена непозволительная оплошность.

— А что, по-вашему, нам было делать? — спросил лейтенант. — Мы бы с удовольствием уложили ваших свидетелей в холодильник, чтобы к процессу они были как огурчики, но они ведь не только свидетели, но еще и люди. Нельзя же их прятать и вытаскивать, когда нам угодно.

— Но в любом случае вы должны обеспечить, чтобы никто не попал к Кальцалетто. Можете вы выделить человека, чтобы приглядывать за нею до суда?

— Это можно.

Сципионе сказал:

— Кальцалетто работает в кафе на Виа Торта. Ночует наверху. Последнее время там у нее живет один мужчина.

— Что за мужчина?

— Его зовут Диндони. Раньше он работал у Мило Зеччи и жил над его мастерской. Потом вдова Мило Зеччи его оттуда выгнала. Он приятель Кальцалетто.

— Разумеется, раз они живут вместе, — сказал Риссо. — Почему вы о нем вспомнили?

— Я могу повлиять на него. Возможно, с нашей помощью он позаботится, чтобы Кальцалетто не вступала в нежелательные контакты.

— Вот это я называю деловым предложением, — обрадовался Риссо.

Знойный день склонялся к вечеру, когда Мария домыла стаканы и поставила их на полку. За целый час в кафе не вошел ни один клиент. Диндони подремывал на стуле. Из лужицы «мартини» на оцинкованной стойке взлетела муха и села ему на лицо. Он заворчал и открыл глаза. Потом спросил:

— Куда это ты?

Мария была уже в шляпке и с сумкой в руке.

— Иду за покупками, а ты оставайся здесь.

— Кто это сказал?

— Я. Раз живешь тут задаром, давай отрабатывай.

— А те двое? Ты же разрешила им переехать. Один так и спит в чулане?

Он был прав. Здоровяк с напарником очистили чулан и занесли туда стол, стул и матрац.

— Они договорились с хозяином, — равнодушно ответила Мария. — Думаю, их ищет полиция, вот и прячутся. Мне нет до этого дела.

— Он может погореть, если нагрянет полиция.

— Так это же он, а не я, — сказала Мария. — Вернусь через час, будь на месте.

Когда она вышла из кафе, человек, сидевший за рулем стоявшей неподалеку машины, вышел, бесшумно прикрыв дверь, и двинулся за ней.

Мария спешила. Улицы были полны людьми, спешившими с работы, — наступал час покупок, встреч и аперитивов. Мария смешалась с толпой, разглядывая по дороге витрины. Человек следовал за ней; вначале по Борджо дельи Ольбицци, потом через Пьяцца делла Република и по Виа дельи Строцци.

Там Мария, видимо, решилась что-то купить. Вошла в обувной магазин. Внутри была полутьма. Пока она стояла, моргая со света, к ней приблизился молодой человек, стоявший до того за прилавком.

— Чем могу служить, синьорита?

Мария открыла сумочку и достала визитку, которую дал ей Риккасоли. Мельком взглянув на карточку, молодой человек сказал:

— Обязательно подыщем что-нибудь для вас, прошу, проходите. — Открыв дверь кабинки, вошел с нею внутрь. Мария только теперь увидела, что у кабинки есть еще одни двери. Молодой человек открыл их, и Мария прошла в небольшой салон, обставленный столом красного дерева, несколькими креслами и клеткой с канарейкой.

За столом сидел доктор Риккасоли, перебирая стопку бумаг. Молодому человеку он сказал:

— Выбери для синьориты что-нибудь получше, Карло. Скажите ему ваш размер, Мария, Карло вам упакует, и через полчаса все будет готово. Времени у нас нет. Предложение моего клиента очень простое. Заплатит вам за сотрудничество двести тысяч лир и еще сто тысяч — если придется давать показания в суде.

— За сотрудничество? За какое сотрудничество?

— За то, что вы расскажете мне все, что знаете. Имена, подробности, все, что можно проверить.

Мария задумалась. Ее крестьянская натура разрывалась от жадности и страха.

— Но если вы хотите, чтобы я лгала, то ничего не выйдет, не хочу я с полицией связываться. Они ведь и посадить могут, а за это мне никто не заплатит.

— Глупости, — заявил Риккасоли. — Ничего подобного я в виду не имел. Вы рассказали в полиции, что видели машину, ехавшую по улице, незнакомой марки, но номера вы запомнили. И еще вы сказали, что слышали, как машину занесло, как завизжали тормоза. Но ведь все это было позже, и не с той машиной. Тогда в полиции своими вопросами вас просто сбили с толку. Никто не попадает в тюрьму, если немного ошибся, ручаюсь вам.

— Я боюсь.

— Со мной вам нечего бояться. Ведь на самом деле обе эти версии — ложь, не так ли?

Мария уставилась на него, разинув рот.

— Вас в ту ночь вообще не было на Виа Канина. И в полиции вы рассказали то, чему вас научил этот бездельник Диндони. У меня есть доказательства, так что подумайте. Если будете настаивать на прежних показаниях, обещаю вам большие неприятности, так и за решетку угодить недолго. Если же вы их несколько уточните, они совпадут с показаниями других свидетелей, и ясно будет, что вы говорите правду. И вы получите двести тысяч лир.

— Диндони рассердится.

— Диндони будет только рад. Я ведь готов заплатить за информацию, которой он располагает. Знает он куда больше вас, потому что увяз в этом деле по уши.

— Мне нужно с ним поговорить…

— Разумеется, — согласился Риккасоли. Вынув бумажник, извлек из него пять банкнот по десять тысяч лир и на мгновение задержал их в руке. Мария не могла отвести от них глаз.

Риккасоли неторопливо сложил банкноты пополам, потом еще раз пополам, положил их на стол и придвинул к девушке, тут же жадно прикрывшей их пальцами. Нацарапал что-то на обороте визитки.

— Человек, который снимет трубку, будет знать, где меня найти. И советую не тянуть, передайте это от меня Дин-дони. Если в моих руках окажется информация, которую, я надеюсь, он мне может предложить, ваш Диндони будет чувствовать себя гораздо безопаснее. Верьте мне, Мария, — пока Диндони не решится на это, он здорово рискует.

— О Иисусе! — взвыл Диндони. Его мизерная физиономия была искажена нерешительностью, алчностью и страхом одновременно. — Святая Дева Мария! Если бы я только знал, что делать!

В комнате над кафе Мария сидела на одном конце постели, Диндони на другом, болтая ногами в бурых шнурованных ботинках, один из которых был с толстой ортопедической подметкой.

— Сделай, как я говорю, — настаивала Мария.

— Но я не могу решиться. И то и то слишком опасно. Святые угодники, надоумьте меня, как быть!

Мария не выдержала.

— Если ты перестанешь ныть, поминать Деву Марию и всех святых и немного подумаешь, сразу поймешь, что надо делать. Тебе предлагают деньги и защиту. Денег столько, что ты сможешь завести свою мастерскую, о которой все время твердишь, а защита поможет тебе не угодить за решетку.

— Защита? — Диндони облизнул пересохшие губы. — Какая защита?

— Если ты во всем сознаешься и расскажешь правду, власти о тебе позаботятся. Мэр Флоренции — приятель того англичанина и сделает все, что может, чтобы вытащить его из тюрьмы.

— Мэр Трентануово?

— Собственной персоной.

Диндони все еще колебался. Последовало долгое молчание, но Мария не торопилась. Знала, что дело сделано.

— Если бы — я говорю только «если бы» — я согласился помочь, что нужно сделать?

— Поговорить с доктором Риккасоли и рассказать ему все, что знаешь.

— Когда?

— Как можно раньше. Сегодня вечером, если хочешь.

— И как это устроить?

— Он дал мне номер телефона. Оттуда свяжутся с ним, и он передаст, где мы встретимся. Со мной он встречался в одном магазине. С тобой это будет где-то еще. Но сделает так, что никто ни о чем не узнает.

— А деньги он выплатит сразу?

— Сколько-то — за информацию. Остальные — за показания на суде.

Диндони все еще колебался.

— Ты уверена, что у него есть деньги? Откуда он их берет?

— Ну, это мелочи, — нетерпеливо ответила Мария. — У сестры англичанина. Та приехала во Флоренцию с кучей денег, чтобы помочь брату.

— Ну, ладно, — наконец согласился Диндони. — Позвони. Но не отсюда, внизу сидят те двое. Они все еще там?

— Не знаю, и это мне безразлично. Теперь они уже ничего нам не сделают. Сами прячутся от полиции. Днем они и носа не высовывают.

— Но сейчас-то ночь, — Диндони даже вздрогнул.

— День или ночь — какая разница, ведь они ничего не знают, — сказала Мария.

Но, уходя, постаралась двери прикрыть потише.

Диндони в мансарде никак не мог усидеть на месте. Стоя у окна, долго смотрел через крыши на улицу вниз. Виа Торта была пустой и полутемной. Но метрах в двадцати стояла машина, и в ней Диндони заметил огонек сигареты. Кто-то ждал, сидя на месте водителя. Ждал чего? У Диндони вдруг пересохло в горле.

Подойдя к дверям, он приоткрыл их и прислушался. Ни звука. Но, вернувшись к постели, он вдруг увидел это, и сердце его вначале замерло, потом бешено застучало. Глаза застлала багровая мгла, и ноги подкосились, так что пришлось ухватиться за стену, чтоб не упасть.

Господи Боже, почему он такой идиот? С чего вдруг он слушал эту шлюху Марию? Что же теперь ему, несчастному, делать?

В то время как подобные мысли — даже не мысли, а панические вопли — носились у него в голове, глаза его неотрывно глядели на то, что он только что заметил. На черную металлическую коробочку, прикрепленную за углом каминной доски.

Он, конечно, знал, что это означает. Собственными руками ставил ее на кухне Мило Зеччи и протягивал почти незаметный, тонкий как нить черный провод через щель в оконной раме.

Знал, что если поискать, то найдешь и шнур. И даже знал, куда он ведет. В тот чулан, в котором теперь поставили стол, два стула и топчан.

«Нужно сматываться», — сказал Диндони. Произнес он это про себя, потому что и шепот рядом с черной коробкой был опасен. Открыв двери, вновь насторожил уши. Тишина. В нем шевельнулась надежда. Если они были у себя и все слышали, наверно, не стали бы сидеть? Видно, никого нет, или эта чертова штука выключена.

Диндони добрался до стойки и протянул руку за ключами, когда входные двери распахнулись. Диндони скорчился под стойкой. В кафе влетел какой-то краснолицый тип, которого он никогда не видел, постучал по стойке и заорал:

— Хозяин! Почему, черт побери, в этой забегаловке никто не обслуживает?

Тут он заметил Диндони, который робко пролепетал: «Хозяйка сейчас вернется», — и вывалился на улицу, прежде чем краснолицый что-то сумел добавить.

Здоровяк с напарником стояли за шторой, отделявшей меньшую комнату.

— Так, — сказал здоровяк. — Заметил микрофон и собрался сбежать.

— Тем лучше, — заметил напарник.

Они вышли в общий зал.

Краснолицый тип с надеждой спросил:

— Вы меня обслужите?

Но, не замечая его, они вышли на улицу. Диндони заворачивал за угол.

— Хочет затеряться в толпе, — спокойно заметил здоровяк.

— Среди людей он почувствует себя в безопасности, — согласился напарник.

Они тоже уже дошли до угла. Двери стоявшей неподалеку от кафе машины бесшумно открылись и так же бесшумно закрылись за ними.

По мере удаления Диндони от дома сердце его уже не билось так сильно. Прежде всего нужно было связаться с Марией и предупредить ее. Она ведь пошла звонить. Ближайшие телефонные будки — на Пьяцца делла Синьориа, нужно ее найти. Но что, если он ее не найдет? Можно ли вернуться в кафе?

Диндони растерялся.

Нет, туда он не вернется никогда, разве что под охраной полиции. При этой мысли он начал понимать, в какой ситуации очутился. Что ему сказать полиции? Может, признаться, что получил деньги и инструкции от двух бандитов? Что, польстившись на обещанные деньги, предал хозяина? Что они, видимо, узнали о его замысле и хотят только одного — заставить его замолчать? Что на это скажет полиция? Осмеёт и посоветует не читать на ночь детективы?

Погруженный в эти мысли, он не заметил, как очутился в толпе, размахивающей флагами и что-то кричащей, в толпе, на ночь глядя праздновавшей окончание выборов. У Диндони были две возможности: присоединиться к ним или исчезнуть. Но толпа поглотила его. Все направились на Пьяцца делла Синьориа, где всегда проходили демонстрации.

Удержись он в голове колонны, все бы сошло. Но Диндони мешала хромая нога, так что он не удержался на гребне волны и откатился назад. Там он споткнулся и чуть не упал, мечтая только выбраться на тротуар и уцепиться за что-то устойчивое. И тут с двух сторон его ухватили чьи-то сильные руки и вытащили из сутолоки. Повернув голову, он увидел по обе стороны силуэты двух головорезов и обомлел от ужаса.

Диндони завопил.

Какая-то женщина обернулась и поддержала его:

— Ура! Мы победили!

В глазах у Диндони потемнело. Силы его оставили, ноги отказывались слушаться. Когда двое бандитов выволокли его в переулок, колени его тряслись, глаза закатились.

— Тихо, он упал в обморок, — заметил здоровяк. — Что будем делать? Не носить же нам его на руках?

— Я подгоню машину, — ответил напарник, с презрением глядя на кучу тряпья, корчившуюся на тротуаре. — Пригляди за ним, я быстро.

— А что если появится полицейский?

— Скажи, что этот засранец уделался от радости.

В квартире капитана Комбера, где он, Элизабет и Тина собрались на обычное вечернее совещание, настроение было довольно оптимистическим. Обсуждали они своего нового союзника.

— Оригинальный тип этот Риккасоли, — сказал капитан. — Похож на обычного старого болтуна.

— Это, разумеется, только внешнее впечатление. Ошибочное, если хоть половина того, что о нем говорят, — правда.

— Да, он тертый жук, — подтвердила Элизабет. — И без предрассудков. Насколько я понимаю, пытается подкупить Диндони и Марию на деньги мисс Брук.

— Я бы не называл это подкупом. Он утверждает, что подготовиться к защите может, только выяснив, что на самом деле произошло. И Диндони единственный, кто может это сказать.

Тина сказала:

— Диндони — это… Не знаю, как это перевести, — и назвала его по-итальянски.

— Лучше не переводите, — сказал капитан. — Что это за шум?

Подошел к окну. Улица побагровела от мерцающего света факелов, которые несли демонстранты. Зарево ширилось со стороны Палаццо Веккио.

— Как бы они не сожгли весь город, — заметила Элизабет.

То же самое сказала мисс Плант сэру Джеральду Уэйлу. Она едва успела укрыться в здании консульства, ища спасения.

— Ничего не понимаю! Ведь результаты выборов объявят только завтра!

— Зато сегодня могут праздновать все — ожидать всегда лучше, чем знать.

— Я лично ожидаю пожара, — заявила мисс Плант. — Увидите, добром это не кончится. В такую сухую погоду все вспыхивает, как порох. А поднимется ветер — и полгорода как не бывало.

— Не думаю, что это возможно.

— О наводнении тоже никто не думал.

Мэр сидел в своем кабинете у распахнутого окна. Изучив сообщение о ходе выборов, он почувствовал близость победы. А это сулило еще большее влияние и большую ответственность. И возможности тоже.

Мэр выглянул в окно. Из толпы его узнали и замахали руками. Мэр ответил тем же.

Весь этот шум долетал до тюрьмы «Мурата», как эхо отдаленного прибоя. Брук не обращал на него никакого внимания. Он уже начал понимать, что основное достоинство тюремной жизни — возможность отключиться от событий, происходящих снаружи.

Перестала его занимать и главная проблема, о которой он должен был бы думать днем и ночью, — исход его процесса. Были дела и поважнее. Что будет на обед? Когда можно будет выкупаться? Могут ли его поместить в камеру с другими заключенными? Надеялся, что нет. Его вполне удовлетворяло собственное общество и удовольствие, доставляемое книгами.

Под рукой у него лежал «Потерянный рай». Взяв книгу, он снова погрузился в чтение.

К полуночи вся Флоренция была озарена огнями, хотя пламя всеобщего пожара, которого боялась мисс Плант, ей не угрожало. Тем более необъяснимо, что фермер Пьетро Агостини, обходивший напоследок свое хозяйство, лежавшее в пяти километрах от города, вдруг увидел, что большой стог сена охвачен пламенем.

— Вызови пожарных! — закричал он подбежавшей жене.

— Зачем? — спросила та. — Пусть горит, застраховано же.

— Да чтобы не перекинулось куда еще. — Он подошел к стогу и принюхался.

— Как думаешь, что случилось? — спросила жена. — Может, кто бросил окурок? Я говорила…

— Пахнет бензином, — сказал Агостини. — Подойди ближе. Он прикрывал лицо рукой от палящего жара. Жена, остановившись рядом, тоже почувствовала едкий запах.

Ее вопль и глухое ругательство мужа прозвучали одновременно. Пылающий ком соломы свалился со стога, открыв человеческую ногу, торчавшую из самой середины пожара. Агостини метнулся вперед, понял, что ничего нельзя сделать, и, ругаясь, отскочил.

И теперь, когда разгоревшееся пламя осветило все вокруг, он уже ясно увидел, что ступня торчавшей ноги обута в старый ботинок на толстой ортопедической подошве.

— Должен сказать, что нашим надеждам нанесен тяжелый удар, — печально сказал доктор Риккасоли. — Имея в распоряжении признания Диндони, хотя и не добровольные, можно было всерьез рассчитывать на победу. Но теперь, когда мы его лишились, не хотелось бы убеждать вас, что все в порядке.

— А это действительно был Диндони? — спросил капитан.

Беседа проходила у него на квартире. Элизабет была не в настроении. Тина — заплакана.

— Я говорил с фермером. Прежде чем им удалось справиться с огнем — а это произошло рано утром на другой день, — от тела остался уже только пепел, это правда. Но три факта неоспоримы. Во-первых, Диндони исчез бесследно. Во-вторых, анализ строения тела показал деформированные кости. И в-третьих, прежде чем все охватил огонь, фермер ясно видел коричневый шнурованный ботинок с ортопедической подошвой, какой носил Диндони.

— Полагаю, что нам не стоит обманывать себя, — сказала Элизабет. — Диндони мертв.

— Согласен, — подтвердил капитан. — Но если мы проиграли битву, это не значит, что проиграли войну. Что с Марией?

— Когда Мария вернулась в кафе и обнаружила, что Диндони почему-то ушел, — кстати, до сих пор неизвестно почему, — у у нее хватило ума сразу позвонить мне. Я пригласил ее к нам. Она была на грани истерики, но моя жена сумела ее успокоить. На следующее утро я укрыл ее в безопасном месте.

— Где?

Риккасоли замялся.

— Ну ладно, — сказал капитан. — Мы союзники, но я вас понимаю. Чем меньше людей в курсе, тем она будет целее. Достаточно того, что она в безопасности. Что будем делать дальше?

— Следующий шаг я уже наметил. Нужно, чтобы Мария рассказала при нотариусе все, что знает. Если с ней вдруг что-то случится, у нас, по крайней мере, останутся ее показания в форме, пригодной для суда.

— Насколько я вас знаю, вы справитесь, — капитан вскочил. — Мне ясно, что мы почти выиграли. Еще чуть-чуть — и мы у цели.

Риккасоли, любившему наблюдать людские характеры, доставляло удовольствие следить за капитаном; нравились его экономные, но энергичные движения, его морские и спортивные словечки, его пиратская бородка, потому что все это соответствовало его представлению о том, как должен выглядеть британский морской офицер. Но теперь он только грустно покачал головой:

— Не у цели, а только за первым барьером.

— Они все делали заодно, — настаивал капитан, — Мария знала все, что знал Диндони, и наоборот. Для суда это, конечно, не то, что показания очевидца, но мы хоть проверим, как обстояло дело.

— Вы забываете, что я уже говорил с Марией, — сказал Риккасоли. — Записать ее показания — только формальность. Ее роль во всей этой афере незначительна.

— Афера… — Элизабет даже вздрогнула. — По-моему, это слово вы употребили впервые. Значит, Роберт ни при чем. Вся эта история — чья-то афера.

— Разумеется. Тщательно продуманная афера, в которой участвовало несколько человек. Продуманная профессионалами, которые постарались, чтобы каждый участник знал только то, что ему необходимо для дела. Так, например, у Марии роль была маленькая, но важная. Нужно было, чтобы полиция напала на след Роберта Брука без малейшего промедления. Подумайте сами, если бы все затянулось на несколько дней, он мог отогнать свою машину в гараж, где ее вымыли бы, привели в порядок и заменили разбитый подфарник. Естественно, правда? Но при этом он, ничего не подозревая, уничтожил бы главные доказательства против себя. — Резко развернув кресло, адвокат в упор взглянул на Элизабет и повторил: — Ничего не подозревая, понимаете?

— Понимаю, — ответила Элизабет.

— Был только один надежный способ немедленно навести полицию на след Брука — выставить свидетеля, который якобы шел по улице и случайно заметил номер машины. Но к чему бы ему это замечать? Из-за английской машины необычного типа? Неубедительно. Нужно, чтобы кто-то видел аварию… или слышал. Скрип тормозов, визг шин — вот тогда прохожий обернется, я прав?

— Тем же они подтвердили и время, когда произошло несчастье, — согласился капитан. — И это было в то время, когда, как они знали, Брук поедет по Виа Канина.

— Вот именно.

— А гробовщик, которому лгать ни к чему, утверждает, что несчастье произошло часом позже.

— Тоже правильно.

— Так что теперь все ясно — или нет? Они просто вывели машину Брука из гаража, когда Брук уже спал, — пес услышал их и залаял — и переехали ею Мило Зеччи.

— Да, но… — начала Элизабет.

Капитан, видимо, тоже заметил — что-то не то.

— Не забывайте, — сказал Риккасоли, — что два факта подтверждены экспертами и неопровержимы. Во-первых, что Мило Зеччи был действительно сбит машиной Брука и, во-вторых, что он умер только через два часа после наезда. Как его заставили появиться на этом месте в половине двенадцатого ночи? Добровольно бы он не пошел. Думаете, его связали, положили в колею и переехали, а потом развязали?

— На тех двух убийц, о которых мы слышали, это похоже, буркнул капитан.

— Согласен, но это невозможно. Во-первых, остались бы следы от пут. Во-вторых, машина его сбила, а не переехала. В-третьих, для них было слишком рискованно оставить его в живых. Ведь он мог бы выжить. И если не выжить, то прийти в себя и все рассказать.

— Вот тут я с вами согласен, — сказал капитан. — Но что касается остального, связывать его было необязательно. Можно было поставить его посреди дороги и держать под дулом револьвера.

— Никогда, — заявила Тина. — не послушался бы он даже под угрозой тысячи револьверов. Он бы боролся и бился с ними. Не шел бы как баран на заклание.

— Да это ничего бы и не дало, — сказал Риккасоли. — Положим, вам кто-то, угрожая револьвером, велит стать посреди дороги. Что сделаете вы, увидев мчащийся автомобиль? Отскочите в сторону! Быть застреленным ничуть не хуже, чем задавленным.

Элизабет добавила:

— Но это еще не главное. Если мы теперь уже знаем, что кто-то убил Мило Зеччи и тем подстроил ловушку Роберту, — чтобы Мило не мог поговорить с ним и чтобы не всплыла история с этрусской гробницей и поддельными древностями, — все это значит, что мозгом заговора не может быть никто, кроме профессора Бронзини.

— Ну и в чем же проблема? — спросил капитан.

— Я с ним никогда не встречалась, но много слышала, а вы с ним встречались неоднократно. Скажите честно, похож он, по-вашему, на ловкого преступника, способного организовать — как вы это назвали, доктор? — тщательно продуманную аферу, имеющую все признаки профессионализма?

— Значит, он прекрасный актер, — сказал капитан, сам не слишком веря в свои слова.

— Я хотел бы поговорить с начальником.

— Лейтенант Лупо занят. Не могли бы вы сказать мне, в чем дело?

— А если я этого не сделаю?

Сципионе поднял глаза. Хотя человек улыбался, в голосе его прозвучал странный тон, вызывавший сигнал тревоги. Сципионе резко спросил:

— Кто вы такой и чего хотите?

Человек сунул руку в карман, достал бумажник, из него визитную карточку и положил ее на стол.

— Прошу прощения, синьор полковник, я уже бегу!

Но, прежде чем он подошел к дверям, те распахнулись и вошел лейтенант Лупо. Сципионе молча сунул ему визитку. Прочитав ее, лейтенант с улыбкой шагнул к посетителю.

— Полковник Дориа! Вы из Рима? Я слышал о вас, хотя мы и не встречались.

— Теперь эта ошибка исправлена, — сказал полковник. Сев, он жестом предложил лейтенанту поступить так же. — Прежде всего следует сообщить вам, почему я здесь. У меня есть письмо от вашего начальства в Риме, подтверждающее мои полномочия. Но не в письме дело, тем более в нем не упоминается, что ваше начальство действует тоже по приказу — по приказу самого министра внутренних дел.

— Министра?

— Новый министр, заняв свой пост после выборов, выразил недовольство ходом расследования дела того англичанина, Брука, вокруг которого было столько шуму в прессе. Он лично ознакомился с делом, и я получил приказ возглавить расследование.

Тишину вдруг нарушил карабинер Сципионе, переступив с ноги на ногу, и полковник Дориа словно только теперь заметил его присутствие, сказав:

— Мы могли бы продолжить беседу у вас в кабинете, лейтенант?

Сципионе распахнул перед ними дверь. Лицо у него пошло красными пятнами, словно после пощечины.

Когда они остались одни, полковник Дориа сказал:

— Первое, что мы должны сделать, — отстранить от дела Брука этого молодого человека.

— Но он очень способный сотрудник.

— Несомненно, — согласился полковник. — Но — сицилиец.

— И что из этого?

— Ничего. Но я ведь тоже ознакомился с делом. В настоящее время во Флоренции находятся два опасных мафиози. Они прибыли несколько недель назад. Об их прибытии нам доложили с вокзала.

— Это правда, — признал лейтенант Лупо. — Но я тут же распорядился проверить все пансионы, отели и меблированные комнаты. Безрезультатно.

— Кто проводил проверку?

— Сципионе. Но ведь…

Полковник Дориа прервал его, подняв руку.

— Не делайте поспешных выводов. Не забывайте, что многие сицилийцы, хотя и не члены мафии, все равно симпатизируют ей. Слежку за свидетелем Диндони, который, видимо, был убит теми же двумя мафиози, вы тоже поручили Сципионе. Что он вам доложил?

— Диндони он потерял в толчее. Всюду было полно народу, понимаете, я не могу его упрекнуть.

— Я тоже, — согласился полковник, — ему не повезло. Но это тот случай, когда оплошности недопустимы, понимаете?

Лупо все прекрасно понял. Если министр лично заинтересовался делом, будет лучше для всех, начиная с командования корпуса карабинеров в Риме и кончая последним лейтенантом во Флоренции, если дело будет удачно раскрыто и гладко закрыто.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Прежде всего — найти тех двоих. С учетом сведений, полученных в Риме. Теперь мы о них знаем все. Пока их можно задержать за какой-нибудь проступок — например, за то что не зарегистрировались при приезде, этого достаточно. Потом я хочу лично допросить всех свидетелей, то есть Лабро, гробовщика и Марию Кальцалетто.

Лейтенант нахмурился:

— С первыми двумя это нетрудно, но где сейчас Мария — неизвестно.

— Значит, найдите ее, — сказал полковник Дориа.

На верхнем этаже заднего крыла виллы «Расенна» открылись двери, и в них появился Даниило Ферри. Взглянув на его спокойное смуглое лицо, никто бы не подумал, что у него проблемы.

Спустившись по парадной лестнице удивительно плавным кошачьим шагом, он наткнулся на гиганта Артуро, который двигал по террасе большие кадки с цветущими растениями, собираясь их поливать.

Некоторое время Ферри наблюдал за ним, потом, словно что-то вдруг пришло ему в голову, позвал:

— Артуро!

— Синьор Ферри?

— Я хочу тебе кое-что сказать. Речь идет о деликатном вопросе, и я не хочу, чтобы ты обсуждал это с другими слугами.

— Терпеть не могу сплетничать.

— Знаю. Вот в чем дело. У нас двое неожиданных гостей.

Вчера вечером я поместил их в последнюю комнату по коридору на северной стороне. Останутся у нас на несколько дней. Поскольку нежелательно, чтобы остальные узнали об их присутствии, из комнаты им выходить нельзя. Ты позаботишься о еде и питье? Если пройти туда с черного хода, никто тебя не увидит.

Артуро лениво усмехнулся. Все это время он держал на весу огромный глиняный вазон с цветком, словно не сознавая его тяжести. Теперь аккуратно поставил его на пол и сказал:

— Это мелочи. Я о них позабочусь, будьте спокойны.

Полковнику Дориа выделили элегантный кабинет на первом этаже штаб-квартиры карабинеров на Виа дель Барди, где полковник на следующее утро встретился с доктором Риккасоли.

Они были одни. Окна распахнуты настежь, в углу гудел электрический вентилятор. Гудел он, однако, впустую, ибо жара не просто утомляла, но тяжело висела над городом. Небо над Флоренцией оставалось пока ослепительно синим, но над горами за городом начинали собираться грозовые облака.

— Я рад, что вы поспешили прийти, — начал полковник. — Между нами двоими не должно быть недомолвок, это вам, надеюсь, ясно? Мы оба защищаем одно и то же.

— Защищаем справедливость, — спокойно подтвердил Риккасоли.

Полковник так тщательно обдумывал ответ, словно разговор должен был остаться в памяти поколений.

— Это правда, но не вся. Нам нужно иметь в виду и интересы страны, и они, с моей точки зрения, гораздо важнее интересов отдельной личности. Наш случай приобрел международное значение — понятия не имею почему. Только не с точки зрения криминалистики. Дело то ли в личности обвиняемого, то ли в выборах, то ли журналисты разнюхали, что за банальным дорожным происшествием скрывается нечто гораздо большее. Такое случается. Помните историю молодой женщины, которая утонула неподалеку от Рима? Италии это едва не стоило смены правительства.

— Прекрасно помню.

— Наш случай не настолько важен, но в некоторых аспектах сходен с тем. И уверяю вас, когда дело дойдет до суда — если до него вообще дойдет, — на нас набросятся репортеры из всех ведущих итальянских изданий. Так что придется пошевелить мозгами.

Риккасоли слегка улыбнулся.

— Я не отважился бы выступать в суде адвокатом по столь важному делу.

— Серьезно? Пригласите адвоката из Рима?

— Ни в коем случае. Защиту будет вести мэр Трентануово. Как вы знаете, по профессии он адвокат.

Хотя эта новость весьма удивила полковника Дориа, он был достаточно опытен, чтобы не подать виду. Откинувшись на спинку стула, задумался. Потом сухо сказал:

— От этого интерес публики отнюдь не уменьшится.

— Я тоже так думаю.

— Значит, истину нужно устанавливать до того, как дело пойдет в суд. Пока нам известна только ее часть. — Полковник ткнул в толстую папку на столе. — На некоторых этапах следствия я обнаружил небрежности. Пока не думаю, что речь идет о чем-то большем, чем небрежность.

Глаза его вызывающе уставились на Риккасоли, но адвокат брошенную перчатку не принял, только вытер лоб большим белым платком.

— Первым шагом будет допрос свидетельницы Кальцалетто.

— Да.

— Я не ошибаюсь: вы знаете, где она?

— Не ошибаетесь.

— Тоща я вас прошу привести ее сюда.

Риккасоли тянул с ответом, все еще утирая лоб. Потом сказал:

— Полагаю, что лучше будет вам поехать к ней, если не возражаете. После смерти Диндони она очень нервничает. Нельзя сказать, что она его любила, но все-таки они были близки…

— Были любовниками? — безжалостно уточнил полковник.

— Да, были любовниками. — Риккасоли, представив себе эту странную пару, вздохнул. — Ее приютили в монастыре поблизости. По моей протекции, ведь когда-то я оказал им небольшую услугу по части налогов. Здесь адрес.

— Они преступники, мафиози, их ищет полиция. Достаточно снять трубку, и через пять минут полиция будет здесь. Их заберут. Ты их боишься?

— Вовсе нет. Но Даниило…

— Где он?

— Уехал утром в Швейцарию, у него там дела. Вернется вечером.

— Что он там делает?

— Личные дела.

— Его или твои? Он твой работник или хозяин? Возможно ли, чтобы ты плясал под его дудку? Чтобы ему достаточно было пальцем тебя поманить?

Профессор выглядел сейчас очень старым и очень усталым. Исчез веселый взгляд Силена, его сменила маска с провалами вместо глаз и мятым пергаментом всего лица. Взглянув на него, Меркурио вдруг почувствовал жалость. Наклонившись через стол, очень серьезно, без тени издевки сказал:

— Послушай меня, прошу! Возможно, я был к тебе неблагодарен и вел себя иногда безобразно. — Старик несмело махнул рукой, но смолчал. — Теперь я могу отблагодарить тебя за все, хоть только советом. Обратись к властям, расскажи им все! Прибыл новый человек из Рима и возглавил расследование. Иди к нему, пока он не пришел за тобой.

В маленьком кабинете стояла тишина, нарушаемая только шумом ветра, сила которого все возрастала. Меркурио продолжал:

— Что тебе терять? Заказал несколько прекрасных этрусских вещиц, но ведь ты их еще не продал? Можно сказать, что ты это задумал, но замысел — еще не преступление.

— Но ведь такое было и в прошлом…

— Разумеется, но никто не будет забивать этим голову. Владельцы отнюдь не заинтересованы, чтобы на их коллекции пало подозрение. С их стороны тебе ничто не угрожает. Но Даниило Ферри ты должен выдать в руки правосудия, ведь он преступник. Он, такой незаметный и незаменимый, распорядитель и организатор! Это он привез тех типов во Флоренцию, он давал им инструкции. Он с тобой советовался? Говорил тебе, что он делает?

Профессор замялся, потом покачал головой. Меркурио гордо заявил:

— Я так и думал! Видишь, никто тебя не будет ни в чем обвинять! Всю эту кашу заварил Ферри, это из-за него погиб старый Мило, из-за него вина пала на англичанина. Зачем тебе брать на себя ответственность за то, чего ты не делал, скажи?

Профессор молчал.

— Есть ведь разница между подделкой — и убийством!

— Об убийстве я ничего не знаю, — возразил Бронзини. — Мне обещали, что до насилия не дойдет. Та смерть была несчастным случаем.

— А смерть Диндони? Тоже несчастным случаем? Сам себе сломал шею и влез потом на стог?

Профессор вздрогнул, Меркурио, почувствовав свой перевес, стал еще настойчивее.

— Выбирай сам, — сказал он. — Подделка этрусских древностей — это глупость, в худшем случае — проступок. Но двойное убийство? Хочешь взять на себя ответственность за то, что натворили эти звери? Звери, нанятые и оплаченные за твоей спиной твоим собственным управляющим? Ну так что?

— Если я сознаюсь, вина падет и на Мило Зеччи. Он тоже причастен. И уже не может защищаться.

— Ты же не думаешь, что выкопают его кости и повесят на виселице за то, что подделал несколько бронзовых вещиц по твоим инструкциям?

— Его семья будет унижена.

— Это правда. Этот довод я признаю. Ну а если тебе его семья — его вдова и дочь скажут собственными устами, что хотят, чтобы правда вышла наружу? Что тогда?

Ответом был только долгий раскат грома. Старик молчал, блуждая мыслями где-то очень далеко, за много веков отсюда, блуждая по холмам Этрурии на заре первой цивилизации, когда женщины и мужчины были еще безгрешны и боги обитали рядом с ними, когда жизнь была чудом, а смерть — лишь его приятным дополнением.

— Так что? — нетерпеливо переспросил Меркурио. — Если да, ты согласишься?

— Хочешь, чтобы этрусский патриций, этрусский лукумон отдался на милость простого чиновника?

Снаружи опять донеслись громовые раскаты, словно на его вопрос отвечал сам Зевс Громовержец.

Меркурио встал и направился к двери. Профессор остался молча сидеть; он не шелохнулся. На лице Меркурио от сочувствия не осталось и следа. Он прошел через холл и вышел под первые капли начинавшегося ливня. Резкий ветер — предшественник бури — раскачивал темные свечи эвкалиптов.

Меркурио сел в свою машину и отправился вниз на опустевшие улицы Флоренции.

У дома Зеччи его догнал ливень, струи воды были почти горизонтальны из-за бури. За несколько секунд, что он ждал под дверью, успел промокнуть насквозь.

Обе женщины были дома. Тина разохалась, увидев, как стекают с него струи воды. Практичная Аннунциата велела ему снять пиджак и рубашку и дала полотенце. Потом вытащила чистую рубашку из запасов Мило и натянула ему через голову. Не обращая внимания на свой вид, Меркурио сидел в кухне и говорил, говорил, говорил… и женщины придвигались к нему все ближе, чтобы сквозь раскаты грома уловить все детали. Когда он договорил, седая голова Аннунциаты и черная голова Тины кивнули в унисон.

Меркурио ушел через час с лишним, обе женщины остались сидеть молча. Дождь продолжался, но немного утих. Аннунциата сказала Тине:

— А мальчик становится мужчиной.

Увидев, что все в порядке, вернулся на свой наблюдательный пост, но успокоиться уже не мог. Что-то было не в порядке. Грохот донесся откуда-то из-под ног, словно что-то произошло в подземелье.

Артуро задумался. Мозг его работал медленно, но методично. Если странный звук долетел из подвала, речь могла идти о четырех местах. О котельной, угольном бункере, подвале, где хранилось вино и оливковое масло, и, наконец, о загадочной запертой комнате.

Взвесив все, Артуро решил, что, скорее всего, это котельная или бункер, и отправился туда. Все было как следует. В подвале вода затекла под решетки, и лужи стояли на полу. Нужно будет убрать. Оставалась только хозяйская святыня. Ключей от нее у Артуро не было, и все равно без хозяйского позволения он бы туда не сунулся. Но, постояв перед дверью, вдруг заметил, что та, обычно запертая, приотворена.

Артуро протянул руку и толкнул дверь. Та распахнулась, и он сразу понял, что это был за грохот. Дверь сейфа была сорвана с петель, воздух насыщен запахом сгоревшей взрывчатки.

Но Артуро было не до того. Он не мог оторвать глаз от того, что болталось на короткой веревке на потолочном крюке. Распухшее лицо, вытаращенные глаза, вывалившийся почерневший язык — то, что было когда-то его любимым хозяином, профессором Бруно Бронзини.

Внизу лежал упавший стул. Артуро поставил его, влез и одной рукой приподнял тело. Свободной рукой снял веревку с крюка. Потом слез со стула и аккуратно положил тело профессора на каменную скамью, тянувшуюся вдоль стены. Спохватившись, достал из нагрудного кармана профессора чистый платок и прикрыл им ужасное лицо.

Потом он долго стоял, размышляя. Еще раз обвел глазами дверь сейфа, качавшуюся на одной петле, и пустоту в глубине за ней. Теперь он знал, что делать дальше. Вернулся в котельную, походкой неторопливой, но уверенной, говорившей о том, что решение принято. Из висевшего на дверях инструмента выбрал ломик длиною с полметра, слегка изогнутый на одном конце. Обычно им поднимали колосники на дне топки.

И вот он уже поднимался по лестнице, той самой лестнице, ведущей к комнатам для гостей, по которой последние два дня носил еду двум чужакам. Он думал о них, поднимаясь по лестнице. Не сомневался, что оба вооружены пистолетами, но полагал, что в критический момент возьмутся, скорей, за ножи.

Он достаточно знал сицилийцев, чтобы понять, что против двоих, вооруженных ножами и привыкших к резне, ему не устоять. При первом же признаке опасности они разделятся и атакуют его с двух сторон. В лучшем случае он справится с одним, но второй тут же прикончит его.

Всегда, когда он приносил еду, двери были заперты, заперты они будут и теперь. Если эти мерзавцы еще там! Пригнувшись, он прислушался. В комнате что-то происходило, что-то тащили по полу, и один ворчал на другого.

Артуро оценил ситуацию. Выбить двери пинком — это дать им фору в несколько секунд, такого он себе позволить не мог. Лучше бы подождать, пока они откроют и выйдут наружу, но, с другой стороны, в любой момент может подняться переполох и момент внезапности будет утрачен. Решившись, он постучал.

В комнате все стихло. Потом донесся голос здоровяка:

— Кто там?

— Артуро.

— В чем дело?

— У нас неприятности.

— Неприятности? — голос зазвучал ближе. Здоровяк явно подошел к дверям. — Какие неприятности?

— Полиция спрашивает хозяина. Я не могу его найти. — Артуро умышленно понизил голос: — Похоже, они о вас что-то знают. Я подумал… — еще не договорив, услышал, как в замке повернулся ключ и двери начали открываться.

Артуро всем телом бросился на них и влетел в комнату. Отлетевшая дверь зашибла здоровяка, так что он зашатался, но не упал. Артуро, сжимая ломик, метнулся к его напарнику, который присел возле старого чемодана, стягивая его ремнем. Тот отшатнулся, оперся рукою об пол, чтобы не упасть, и схватился за нож. Его реакция на внезапное нападение была мгновенной, машинальной и хладнокровной, но на долю секунды она запоздала. Артуро не рискнул бить сверху вниз, потому что боялся промахнуться. Ломиком он взмахнул горизонтально и угодил мафиози в то место, где челюсть переходит в шею. Удар был настолько силен, что не только раздробил челюсть, но и перебил позвоночник.

Если бы здоровяка не оглушило дверью, когда Артуро как слон ворвался внутрь, он бы уже давно вонзил ему в спину нож. Но все же, когда Артуро обернулся, тот уже мчался к нему, держа нож в опущенной левой руке.

Промедление было смерти подобно. Сила здесь была ни при чем, у Артуро не было свободы маневра. Он просто кинулся на противника, используя как танк свое огромное тело, и в последний момент увернулся.

Нож вонзился ему в правое плечо, но от рывка в сторону вылетел у здоровяка из рук. И тут же громадные кисти рук Артуро соединились на его горле. Из плеча хлестала кровь, унося с собой силу, но на это дело ее еще хватило. Когда колени бандита подогнулись, Артуро рухнул на него сверху, ни на миг не разжимая хватки.

Через несколько минут он встал. Кровь все еще текла, выливаясь из рукава на запястье. Брызги ее покрывали здоровяка, который искаженным лицом уткнулся в ноги своего мертвого напарника.

Артуро их больше не замечал. Прежде всего нужно было заняться своей раной. Открыв один из собранных уже чемоданов, стоявших у постели, достал из него шелковую сорочку.

Зубами разорвал ее на три части, из одного сделал тампон, двумя другими плотно его примотал, чтобы остановить кровь. Нужно было бы сделать перевязь, но ему предстояла работа, для которой понадобятся обе руки.

Подойдя к дверям, он прислушался. Снаружи все еще гремело и шел дождь.

Удовлетворенный, он вышел, сел в кабину грузовичка и подогнал его к дверям. Дальше будет нелегко, но ничего не поделаешь. Перенес он все в три приема. Вначале по очереди вынес оба тела, перебросив их через левое плечо. В третий забрал оба чемодана и тяжелый деревянный сундук, перевязанный проволокой и забитый гвоздями. Открывать он не стал, знал и так, что в нем, и слитком хорошо.

Сундук он засунул назад, на трупы. Но это было еще не все. Пришлось вернуться в подвал, в душе благословляя дождь, промочивший его насквозь, дождь, из-за которого никто носа на улицу не высунет, дождь, что смыл все следы на булыжниках двора. Из подвала он взял две канистры с бензином и отнес их в машину, поставив на сундук. Потом выехал со двора и направился через парк на шоссе.

Стекла в кабине запотели, по ветровому стеклу текла вода, только под «дворником» оставался какой-то просвет. Артуро торжествовал. Если кто и обратит внимание на грузовичок, водителя опознать ни за что не сможет.

Дорога постепенно поднималась в горы. У поворота на Борджо Сан-Лоренцо грузовичок свернул на дорогу к Пратолино. Чуть дальше опять свернул влево и очутился на узком проселке, извивавшемся по склону холма, поднимаясь к двум крестьянским усадьбам. Дорога, нелегкая и по нормальной погоде, требовала сейчас от Артуро всех оставшихся сил. Углубившись в горы примерно на километр, он вынужден был остановиться. От продолжительного ливня вздулась горная речка, смыв добрую половину колеи. Справа был обрыв, а внизу нагромождения валунов, покрытых бешено пенившейся водой. Соскользни что-то с шоссе — полетит прямо в речку, если только валуны не задержат.

Теперь приходилось действовать, как никогда, осторожно. Вначале он вытащил канистры с бензином, которые слегка потекли от тряски, открыл горловины и неторопливо и медленно вылил их в заднюю часть машины, не пропуская ни тел, ни чемоданов, ни сундука, пока на полу не образовались лужи. Потом снова поставил канистры назад, только закрывать не стал.

Когда все было готово, сел за руль, выжал сцепление и завел мотор. Сам вылез и, держась за дверь, руками отжал сцепление и включил первую скорость. Придерживая сцепление, вытянул подсос. Когда мотор взревел, набрав обороты, сбросил сцепление.

Грузовик прыгнул вперед, влетел на сползшую в воду часть дороги, колеса забуксовали, грузовик еще на миг задержался, но тут же слетел с обрыва, дважды перевернулся, налетел на большой валун, кувыркнулся через него и замер внизу, возле самой воды.

Артуро осторожно спустился с обрыва, прыгая с камня на камень, чтобы не оставлять следов.

Спустившись вниз, увидел, что трупы и чемоданы так и остались в машине. Сундук выпал, налетел на камень и разбился, содержимое его разлетелось вокруг. Золотой браслет повис на кустах, в траве и грязи сверкали драгоценные украшения. Обе алебастровые шкатулки разбились, разметав свое содержимое во все стороны. Богиня, оставшись без головы, рухнула в воду, а голова, по какой-то случайности уцелевшая на одном из валунов, загадочно улыбалась своему губителю.

Артуро полез в карман за спичками. Полез осторожно, он знал, что такое бензин, если с ним обращаться неловко.

Прикрывая огонек от ветра, который поднялся снова, зажег длинную полоску бумаги и, помахивая ею, пока она вся не воспламенилась, швырнул в дверь грузовика и отскочил. Споткнувшись о камень, упал на колени в тот самый момент, когда над грузовичком взвился столб белого пламени.

Вскарабкавшись на дорогу, Артуро взглянул на часы: шесть. Казалось невероятным, что все произошло за какие-то полчаса. Он был в десяти километрах от дома, рана на плече продолжала кровоточить, в ней рвало нерв, при падении он разбил колено. На нем ниточки сухой не осталось. Но в душе воцарился покой.

В кабинете никого не было, поблизости тоже, так что он позвонил, вызывая Артуро. Но и Артуро не было. Один из слуг полагал, что он куда-то уехал, потому что слышал, как газовал грузовик.

Меркурио рассердился. Свежеобретенное прекрасное чувство уверенности в себе и владения ситуацией, нараставшее в нем после разговора с профессором и достигшее вершины при визите к Аннунциате и Тине, требовало действий. Если должен произойти дворцовый переворот, все должно быть готово до того, как Даниило Ферри вернется из Швейцарии.

Только в восьмом часу нетерпение погнало его вниз, в то место, о котором он до той поры и не вспомнил.

В кабинете лейтенанта Лупо зазвонил телефон. Лупо тихонько ругнулся и снял трубку. Четверть восьмого. Он только собрался отправиться поужинать, приятно провести вечер и пораньше лечь. Что там стряслось?

Послушав захлебывавшийся голос в трубке, попросил:

— Будьте добры, помедленнее. — Потом: — Да, разумеется, будем немедленно.

С минуту подумал, вышел в коридор, открыл дверь напротив и заглянул. Полковник Дориа все еще сидел за столом, читал длинное, отпечатанное на машинке донесение, делая при этом заметки на полях. Поднял глаза.

— Кое-что произошло, — сказал лейтенант. — Может оказаться важным.

— Говорите.

— Звонили с виллы «Расенна». Там найдено тело профессора Бронзини.

— Найдено? Его убили?

— Точно не знаю. Меркурио — его приемный сын — нашел труп. Толком от него ничего не добьешься. Видимо, шок.

— Несомненно, — согласился полковник. — Едете туда?

— Да.

— Я с вами.

— Не хочу вас излишне расстраивать, — сказал лейтенант Лупо, — но, сами видите, это выглядит подозрительным.

— Я рассказал вам все, что знаю, — ответил Меркурио. Шок сменился твердой и обдуманной решимостью. Опытный Лупо это заметил. Понимал, что ему следует действовать осторожно. Хватит ему мороки со знаменитостями во взрывоопасной ситуации.

— Вы утверждаете, что в четыре часа уехали к Зеччи…

— Можете проверить.

— У меня нет причин сомневаться в ваших словах, — сказал Лупо.

Полковник Дориа, сидевший в углу, знал, что к Зеччи уже послан карабинер.

— Вернулись вы около шести, слуги это подтверждают. Смерть, как установили, наступила после четырех. Вы абсолютно вне подозрений. Говорю это открыто, чтобы вы знали, нет причины не отвечать на наши вопросы.

— Я на них отвечаю.

— Вы ответили на многие вопросы, и я благодарю вас за терпение, — улыбнулся Лупо, — но одно мне пока неясно: была у вашего отца — у вашего приемного отца — причина покончить с собой?

— Никакой, — ответил Меркурио. — Мой отец был убит, и вы хорошо знаете, кто его убил. И знаете почему. Это само бросается в глаза.

— Те двое?

— Кто же еще? Вы видели, что с сейфом? У кого еще могли быть все инструменты и взрывчатка, как не у них? Пропал фургон. Явно его украли, чтобы увезти добычу. Лучше бы вам постараться их поймать, а не терять время со мной.

— Мы сделаем все, что нужно, будьте спокойны. Описание автомобиля разослано всем постам и патрулям на дорогах. Поверьте, если эти люди — те, за кого мы их принимаем, мы очень заинтересованы в беседе с ними. И не только по вашему делу. На их совести много чего есть. Но одно еще надо выяснить: что они вообще здесь делали?

— Мой отец был человек скрытный, но во многих вещах легковерный. Видимо, ему что-то наговорили.

— Вы знали, что они здесь?

— Знал, но не одобрял.

— А слуги?

— Если кто и знал, так Артуро. Отец ему полностью доверял.

— Можно за ним послать?

Вмешался полковник Дориа:

— Что было в том сейфе?

— Это был личный сейф отца. Как вы видели, он открывается только шифром, и шифр знал только он.

— И вы понятия не имеете, что в нем было?

— Могу вам только сказать, что ни денег, ни акций, ни ценных бумаг там не было, все это в банке. Думаю, там были древние этрусские ценности. Золото, серебро, может быть, драгоценные камни. А вот и Артуро.

— Прошу прощения, — с достоинством произнес Артуро. — Я сегодня повредил правую руку. — Он коснулся повязки. — Попытался завести большой трактор и подставился. Болит, и сильно. Прилег у себя и, видно, уснул.

Говоря, он уставился в упор на Меркурио, тот ответил таким же взглядом. Мальчик, приведший Артуро, прекрасно знал, что тот лжет. Когда полчаса назад поднялся переполох, он был в его комнате и видел, что она пуста. Но этрусская дисциплина на вилле «Расенна» была сурова. Ему и в голову не пришло раскрыть рот.

Меркурио посочувствовал:

— Сочувствую, должно быть, ты слишком страдаешь. Лейтенанта интересуют те двое мужчин, гости моего отца, которые жили у нас два последних дня. Полагаю, ты о них знаешь.

Полковнику Дориа пришло в голову, что на месте Меркурио он вопрос сформулировал бы иначе, но вмешиваться не стал.

Артуро, не спуская глаз с Меркурио, осторожно начал:

— Да, знаю. Хозяин их приютил, но хотел, чтобы все осталось в тайне. Обслуживал их я сам. Живут они в конце верхнего этажа. Если хотите, я за ними схожу.

— Жаль, что это неправда, — сказал лейтенант Лупо.

— Их там нет?

— Нет. И похоже, что скрылись они второпях.

— Могу я спросить, — Артуро обвел взглядом собравшихся, — что, совершено преступление? Они в чем-то замешаны?

— Почему вы так думаете? — спросил Лупо.

— Мне показалось, что они не из порядочных людей. Скорее, из преступного мира…

Он умолк. Меркурио взглянул на Лупо, тот незаметно кивнул. Тогда Меркурио сказал:

— Твой хозяин мертв, Артуро. Он трагически погиб. Пока неизвестно, от своей руки или с чьей-то помощью.

В наступившей тишине Артуро молча перекрестился.

Лейтенант Лупо и полковник Дориа возвращались во Флоренцию вместе. Давно пробило десять. Тело профессора Бронзини перевезли в морг для вскрытия.

Небо было ясным, воздух свежим. Спускаясь по виражам широкого шоссе к Сан-Доменико да Фьезоле, они любовались россыпью звезд.

— С такими загадочными обстоятельствами я еще не сталкивался, — сказал Лупо. — С чего бы такому человеку, как профессор, наложить на себя руки? Если, конечно, это самоубийство.

— Все больше фактов говорит об одном и том же, — заметил полковник Дориа. — Я нахожу их всюду — в показаниях того отставного английского моряка, в словах свидетеля Лабро, в излияниях вдовы Мило Зеччи и его дочери. Профессор Бронзини, видимо, занимался подделкой и продажей древностей. Я наводил справки о нем и здесь, и в Риме. Двадцать лет назад у него не было ни гроша. Нет, конечно, он был признанным авторитетом в этрускологии, но ученые мужи редко бывают удачливыми коммерсантами. Несколько предприятий, с которыми он связался, потерпели фиаско. И тогда он начал раскопки гробниц, находившихся на землях его поместий в Волатерре, одновременно начав финансово преуспевать. Но почему? Находки, которые он преподносил различным музеям, принесли ему славу, но не деньги.

— Полагаете, некоторые раритеты, те, что пошикарнее, могли быть вывезены за границу и проданы там?

— Я полагаю, дело гораздо хуже. Думаю, у Бронзини была идеальная возможность их подделывать. Подумайте сами! У него были знания, был художественный вкус, нужный для того, чтобы подделки выглядели правдоподобно. У него была репутация, место, где они могли быть найдены. И наконец, у него был мастер, способный справиться с задачей.

— Мило Зеччи, разумеется. И Мило ему угрожал, что заговорит, — значит, от него нужно было избавиться. Но как?

— Таких вопросов еще более чем достаточно, — сказал полковник. — Я хотел только показать вам, что если существовала угроза разоблачения, то у профессора был достаточный повод к самоубийству.

— Если повесился, кто снял его тело? Это нелегкая задача.

— Это точно, — согласился полковник. — Для двоих обычных людей или одного силача.

— Вы имеете в виду Артуро?

— Я думаю, так ли невинно, как говорит, он повредил руку.

У входа в штаб-квартиру карабинеров их уже ждал сержант с только что полученным донесением. Прочитав его, Лупо сказал полковнику:

— Сегодня ночью выспаться нам не удастся. Наш патруль только что нашел угнанный грузовик.

— Ты вел себя правильно, но теперь мне предстоит позаботиться о нас обоих, чтобы чего не вышло.

Он снова умолк, а его мозг, как холодное логическое устройство, анализировал, оценивал, взвешивал обстоятельства. Артуро тоже стоял молча. Сесть он отказался. Он представлял грубую силу, Меркурио — интеллект, а оба вместе — новую и небезопасную пару.

Наконец Меркурио сказал:

— В твоей истории я не вижу слабых мест. Лоренцо, того парня, что заходил за тобой, отправим обратно в деревню. Да он и все равно будет молчать. Если фургон не догорит до конца, на руле останутся отпечатки твоих пальцев, но это ничего, ты же водишь его каждый день. Ты уверен, что никто не видел, как ты загружал фургон?

— Совершенно уверен.

— По дороге тебя никто опознать не мог. А на обратном пути?

— Я шел напрямик, не по дороге. И уже смеркалось. Могу я спросить?

— Конечно.

— Когда я увидел, что хозяин висит, а дверь сейфа открыта, я не задумался, полагая, все сделали эти двое. Но потом что-то начало вертеться у меня в голове. Не мог ли хозяин покончить с собой? Зачем тем двоим его убивать?

— Кто может знать, на что способны такие гады? Но, думаю, ты можешь быть прав. Этруск не боится смерти, особенно если чувствует, что срок его истек. — Он снова задумался. — Но теперь нам пора забыть о прошлом и заняться будущим. Когда должен вернуться Даниило Ферри?

— Приедет миланским экспрессом в 23.45. На вокзале его ждет машина, поедет прямо сюда.

— Надеюсь, — усмехнулся Меркурио, — его не слишком утомила поездка в Швейцарию.

Артуро усмехнулся тоже.

Была четверть первого, когда Даниило Ферри въехал с аллеи, окаймленной шпалерой черных и молчаливых кипарисов, во двор виллы «Расенна». Поставив машину у флигеля, неторопливо вернулся к дому. Его типично южное лицо было спокойно. Никто бы не подумал, что за спиной его шесть часов пререканий с кучкой подозрительных и безжалостных людей, которым он вынужден был принести извинения за задержку и наобещать Бог весть чего на будущее.

Открыл ему Артуро.

— Что у тебя с рукой, Артуро?

— Я упал с лестницы, синьор Ферри, когда нес теплую воду. — Артуро стеснительно улыбнулся: — Вазе ничего не стало, а мне — вот…

— Если ты поранился, то должен лежать. Меня мог встретить кто-то еще.

— Да ничего серьезного, — отмахнулся Артуро и добавил: — Синьор Меркурио хотел бы поговорить с вами. Он в кабинете.

— Да нет, я едва держусь на ногах. Скажи ему, что я пошел спать.

Гигантская фигура Артуро загородила ему путь:

— Это весьма срочно. Вы должны с ним поговорить.

— Ты это о чем?

— Здесь была полиция.

— Профессор знает?

— Профессор мертв, — Артуро сказал это едва слышно.

Даниило Ферри уставился на него, круто развернулся и ушел, не сказав ни слова. Артуро на цыпочках последовал за ним.

Меркурио сидел за письменным столом профессора перед огромной кучей бумаг. Похоже было, что опорожнил все ящики.

— Это правда? — спросил Ферри.

— Присаживайтесь, вы устали, — сказал Меркурио.

— Это правда?

— Лететь в Швейцарию, решить все вопросы и в тот же день вернуться домой — от такого человек не может не устать. — В словах Меркурио прозвучало нечто такое, чего Ферри у него до сих пор не слышал. Сев, он уже тише сказал:

— Я прошу мне ответить. Это правда, что говорит Артуро?

— Смотря что он вам сказал.

— Что профессор мертв и что здесь была полиция.

— И то и другое правда.

— Больше вам нечего мне сказать?

— Вы задали мне вопрос, я на него ответил. — Взгляд синих глаз надолго уперся в черные, и наконец уступил Ферри, пытаясь сдвинуться с мертвой точки.

— Не будете вы любезны рассказать мне, что здесь случилось?

— Может быть, — сказал Меркурио. Казалось, он колебался. — Да, полагаю, это вам следует знать. Именно потому, что вас это касается. В семь часов вечера я нашел в подвале тело профессора. Оно лежало на каменной скамье в хранилище древностей. Ну, не ирония судьбы? На том самом месте, где по его желанию должна была упокоиться его оболочка.

Ферри молчал.

— Но должен вам сказать, — я, впрочем, уверен, вы никому не расскажете, — что тело нашли еще раньше. И не там. За несколько часов до этого Артуро нашел профессора, висящего на потолочном крюке. И тут же заметил, что дверь сейфа подорвана зарядом взрывчатки.

— Что?! — из горла Ферри непроизвольно вырвался крик.

— Вас это удивляет? Почему? Когда приводите в дом двух профессиональных преступников, такого следует ожидать.

Ферри выдавил:

— Продолжайте, пожалуйста!

— Ну а дальше все пошло, как и следовало ожидать. Артуро — корсиканец. Хозяина он обожал, сицилийцев терпеть не мог. Он отправился к ним, увидел, как они пакуют награбленное, и убил обоих. Потом загрузил тела и добычу в фургон, отвез в горы, сбросил и поджег. Не позднее завтрашнего дня полиция их найдет. Будут думать, что двое преступников вскрыли сейф и пустились наутек со своей добычей, но в темноте, под дождем разбились и сгорели. Что они решат — что убили профессора или нашли его повесившимся и воспользовались случаем, — это уже роли не играет.

— Зачем вы мне все это говорите?

Меркурио наклонился к нему и понизил голос:

— Я говорю вам это потому, что вы никому не отважитесь повторить. Полиция может поверить, что речь идет не об убийстве, а о несчастном случае. Организация, в которую входили те двое, так легковерна не будет.

Последовала долгая пауза. Даниило Ферри с неудовольствием заметил, что у него задрожала правая рука. Сунул ее в карман. С трудом овладел своим голосом.

— Я вас не понимаю.

— Прекрасно понимаете, — презрительно бросил Меркурио. Они были членами мафии, и вы это знали. И более того, вы их наняли. Правила мафии вы знаете. Вы отвечаете дону за их возвращение. Ручаетесь своей головой. Теперь вы человек конченый. Если успеете покинуть Италию, проживете чуть дольше. Но куда вам податься? В Швейцарию нельзя, там обманутые заказчики. Может быть, вы уже взяли с них деньги за то, что теперь никогда не получите? — Меркурио видел, что попал в точку. — Советую вам убираться немедленно. Артуро ждет вас под дверью, поможет собрать чемоданы и отвезет на вокзал.

Прошло еще десять дней, жара сменилась грозами и новой волной жары, и вот в кабинете прокурора города встретились два видных представителя итальянской юстиции — городской прокурор Бенцони и адвокат, доктор Риккасоли.

— Я с сожалением узнал, что ваш верный помощник и заместитель доктор Риссо заболел, — сказал Риккасоли.

— Не заболел, а переутомился.

— Да, он не щадил сил перед выборами.

— Вот именно.

— Жаль, что не прошел. Чуть-чуть не хватило. По счастью, утрата политика здесь пойдет на пользу правосудию, не так ли?

— Правда, правда, но, что касается вашего клиента, синьора Брука…

— Да? — То, что прокурор вынужден был играть в открытую, предвещало Риккасоли, что победа у него в руках.

— События на вилле «Расенна» заставляют взглянуть на дело под иным углом зрения.

— Несомненно.

— Полиция реконструировала ход событий и полностью удовлетворена. Остается несколько нестыковок, но в основном все ясно. В подделке этрусских древностей замешаны были трое: профессор Бронзини, его управляющий Даниило Ферри и один ремесленник, Мило Зеччи. Двое из них мертвы, а третий, видимо главный преступник, Ферри, исчез. Вероятно, в ту ночь, когда погиб профессор, он уехал в Рим и оттуда вылетел в Париж. Наша полиция уже информировала Интерпол. — Прокурор развел руками.

— Тут я с вами согласен, — сказал Риккасоли. — При встречах он производил на меня неважное впечатление. Надеюсь, больше мы о нем не услышим. (Пророчество его вскоре было опровергнуто. Через пару месяцев разложившийся труп Даниило Ферри был выловлен в Сене, опознан по отпечаткам пальцев, и сообщение об этом дошло до Флоренции.)

— Но события на вилле «Расенна» интересует нас с вами лишь постольку, поскольку они касаются синьора Брука. Сегодня мы можем считать, что Мило Зеччи замучила совесть и он стал источником опасности для своего хозяина. Тем большей опасности, что тот как раз завершал большое дело, свою, вероятно, последнюю и главную операцию. Чтобы избавиться от опасности, Ферри привлек своих земляков. Можете взглянуть на их документы, если хотите. Но приятного чтения не обещаю.

— Такие вещи меня не интересуют.

— Вы правы. Но как мы теперь знаем, операция должна была убить двух зайцев — если можно так выразиться — одной машиной. До сих пор, правда, неясно, как они этого добились. Полагаю, что именно об этом нам кое-что могли бы рассказать вы.

Риккасоли оценил ненавязчиво предложенную ему оливковую ветвь мира.

— Я нахожусь в сложной ситуации, синьор прокурор. Это правда, мне удалось найти информацию, объясняющую, как была раскинута преступная сеть, и, разумеется, я обязан представить свидетелей и изложить факты на суде. Но, с другой стороны, было бы просто неразумно, — и он обезоруживающе улыбнулся — представить все вам по ходу расследования, еще до начала процесса.

— Я полностью понимаю вашу деликатную ситуацию, — ответил прокурор, — и хочу вас заверить, что, если вы объясните некоторые важные обстоятельства, я сочту своей обязанностью по параграфу 391 уголовного кодекса дать приказ о прекращении дела. Так что о процессе и речи не будет.

— Вы меня успокоили, — опять улыбнулся Риккасоли. — В этом случае я изложу вам события той ночи так, как я их представляю. Вам, конечно, известно, какую роль во всей этой истории играл Диндони. С его помощью в кухне у Зеччи был установлен микрофон, так что Диндони мог информировать своих сообщников о том, что Мило Зеччи договорился о встрече с синьором Бруком, и где он договорился, и когда. Я полагаю, что, когда Мило вышел из дома часов около девяти, кто-то, вероятно, Диндони заманил его в кафе на углу. Марию они отослали, в игру она должна была вступить позже, в кафе никого не было — постарались те двое. Можете представить себе, что последовало?

— Могу, — прокурор содрогнулся. — Пожалуйста, продолжайте.

— Но они его пока еще не убили. Оглушили, связали и убрали подальше. Один остался с ним, другой угнал чью-то машину и отправился на условленное место встречи — нужно же было убедиться, что Брук там. Если бы Брук не приехал, пришлось бы от плана отказаться или, по крайней мере, его изменить.

— Но Брук явился?

— Явился и даже помнит, что мимо проезжала машина, притормозила и проехала дальше. Он подумал, что это влюбленная парочка. Но когда Брук оттуда уехал, из машины следили за ним, чтобы убедиться, что он вернулся домой. И как только он очутился дома в постели, приступили к заключительной части операции.

Риккасоли извлек бумажник и достал из него затертую вырезку из газеты, которую разгладил на столе.

— У меня к вам просьба: не спрашивайте, откуда я это взял.

Прокурор с любопытством взглянул на вырезку. Она была из сицилийской газеты десятилетней давности. Заголовок гласил: «Техника мафии. Признание мафиози Тони Перруджино раскрыло тайну смерти одного человека и осуждения другого».

«Около трех лет назад в местечке Адольфа водитель грузовика Арнольдо Терричини был осужден за убийство местного мэра Энрико Капони. Все доказательства были против него. Известно было, что он лихач, и к тому же его машину видели в том месте, где был найден труп мэра Капони. Решающие улики нашла полиция, которая обследовала передний бампер на машине Терричини и обнаружила там засохшую кровь, волосы и частицы кожи, которые, как установила экспертиза, принадлежали жертве, мэру Капони.»

— Любопытно, — заметил прокурор.

— Дальше будет еще любопытнее, — сухо ответил Риккасоли.

«Как теперь выяснилось, Капони и Терричини были жертвами продуманной и коварной мести мафии. Перруджино, который сознался — нет, он ими буквально гордился — во многих преступлениях, подтвердил, что они с приятелем, опытным автомехаником, сняли бампер с грузовика Терричини и использовали его как орудие убийства. Именно им они разбили Капони голову, а потом поставили бампер на место…»

Дочитав досюда, прокурор вернулся к началу и перечитал заметку еще раз. Потом сказал:

— Я вам обещал, что не спрошу, откуда это у вас, но позвольте мне угадать: это было найдено у одного из преступников?

— Бумажник, — Риккасоли тщательно подбирал слова, — найден в комнате на вилле «Расенна», где обитали те двое, и можно предполагать, что принадлежит он одному из них.

— Нужно так понимать, что один из них — сам Перруджино? То, что мы о нем знаем, этого не подтверждает.

— Ну, есть факт, который вообще этому не соответствует, — усмехнулся Риккасоли. — Перруджино убит десять лет назад. Полагаю, один из нашей парочки был — ну, скажем так — его поклонником. Вместо бампера, который на машине Брука несъемный, воспользовались противотуманной фарой, которую нетрудно демонтировать.

— Вы хотите сказать…

— Именно то, о чем вы и подумали. Что Мило Зеччи, бывшего без сознания, привезли на место происшествия и там его хладнокровно забили до смерти противотуманной фарой.

— И этим вы объясняете двухчасовой интервал, прошедший от потери сознания до смерти?

— Вот именно. Тоща же они изобразили следы торможения на асфальте, что сходится со словами могильщика, слышавшего визг тормозов в половине двенадцатого. Украденную машину где-то бросили. Свидетельница Кальцалетто дала в полиции ложные показания насчет номера. Вот и все. Понимаете, все это было элементарно — достаточно на некоторое время снять фару с машины Брука и не привлечь при этом чьего-то внимания. И это им удалось — за одним исключением.

— Исключением?

— Да, но, к несчастью, этого свидетеля мы не можем представить в суде. Это пес.

Прокурор долго молчал. Потом встал.

— Синьор доктор, я вам крайне обязан за помощь, которую вы в этом случае оказали властям во имя торжества справедливости. Если вы позволите мне довести до сведения следственных органов то, что мне только что рассказали, можете быть уверены, что дело вашего клиента до суда не дойдет.

Стражи закона обоюдно уважительно раскланялись.

— Вперед, в атаку! — не скрывал своего воодушевления капитан Комбер. — Ей-Богу, синьор мэр, вы сотворили чудо!

— Ну нет уж, — отбивался мэр, — хвалить надо тех, кто заслуживает. Вас троих и, разумеется, доктора Риккасоли.

— И все-таки считаю, что это чудо, — настаивала Элизабет.

— Поймите одно, — сказал мэр. — У нас, когда совершено преступление, юстиция требует подать ей преступника. А теперь их у нее сколько угодно. Вместо Брука — профессор Бронзини и Ферри. И даже могут на них сэкономить. Самоубийство одного и бегство другого — неоспоримое признание вины.

— Думаете, Брука отпустят? — спросил капитан.

— Распоряжение о прекращении дела отдано вчера. Освободить его должны с минуты на минуту.

— В Англии он мог бы подать в суд на полицию и получить приличную компенсацию, — сказал капитан. — Но здесь на это рассчитывать нечего, не так ли?

— Да что вы! Полиция все это время вела себя очень корректно!

Капитан восстановил в памяти события последнего месяца.

— Да, в таких обстоятельствах иначе они действовать не могли, — неохотно признал он. — Какой они придерживаются версии о тех головорезах?

— Несчастный случай при бегстве с добычей. И если антиквариат там был поддельный, то золото — нет.

— Они же убили и Диндони?

— Несомненно. Есть мнение, что им помогал, — если не активно, то хотя бы пассивно, — еще один их земляк, служащий карабинером. Это тоже без внимания не останется. Полковник Дориа позаботится, гарантирую.

— Конечно, он сделает все, как надо, — заметил капитан, — но важнее всего вытащить оттуда Брука, и немедленно.

— Пойдемте к отцу, — сказала Элизабет, — он-то уж знает, к кому обратиться. Пойдемте, я вас отвезу. Как вы, Тина?

Но Тина покачала головой:

— Я должна рассказать маме. Но я так счастлива! Даже плакать хочется. — И слезы уже текли по ее щекам. — Мамочка тоже не выдержит и расплачется…

— Обычная реакция, — заметил капитан, когда они уже мчались по улицам в открытом спортивном автомобиле. Элизабет за рулем, мэр — рядом с ней. — Когда я счастлив, так и хочется читать стихи. А сегодня как нельзя подходит вот это:

— Ура! — закричала Элизабет. Волосы ее развевались, она была похожа на валькирию.

— Господи, это была мисс Плант, — сказала Элизабет. — Мы ее до смерти перепугали. Решит, что мы все посходили с ума.

Власти действовали быстрее, чем мэр даже мог себе представить. В шесть часов вечера того же дня, когда солнце еще сияло и доносились раскаты грома, ворота тюрьмы «Мурата» отворились и Брук вышел на свободу.

Движением руки остановил он привратника в зеленой униформе, собиравшегося вызвать ему такси. Все его пожитки (включая экземпляр «Потерянного рая», который он прихватил в порядке компенсации) легко вошли в небольшую сумку, переброшенную через плечо. Домой он пошел пешком.

Зная, что его фотография появилась во всех газетах, он, пожалуй, ожидал, что на него будет глазеть каждый встречный. Но никто его не замечал. Он был сенсацией девять дней, а шел уже десятый. Оставалось совсем немного до дома, когда упали первые капли дождя. Последние сто метров он мчался рысью, но все равно пиджак промок, и мокрые пряди волос облепили голову. Двери распахнулись, в холле стояла Тина. Вскрикнув, она бросилась ему на шею, целуя и плача одновременно. Брук обнаружил вдруг, что отвечает на поцелуи.

— Вы весь мокрый! Скорее снимайте все!

— Волосы тоже?

— Да пиджак, глупый! Принесу вам сухой.

— Бросьте! Посмотрите, уже выглянуло солнышко.

— Давайте его сюда, и побыстрее!

Подчинившись, Брук подошел к французскому окну, выходившему в заросшую лоджию, и распахнул его настежь. Потом из шкафчика в углу достал потертый черный футляр, который не открывал со своего приезда во Флоренцию. Плавно, как во сне, подтянул струны, попробовал смычок и сыграл для пробы несколько тактов.

Тина, копавшаяся в его вещах в спальне, услышав звуки скрипки, прибежала обратно.

— Ну, так-то лучше, — сказала она. — Гораздо лучше. Сыграйте мне что-нибудь.

Брук улыбнулся ей и начал играть.

При первых звуках двери тихо отворились, и в комнату просунул голову доктор Риккасоли.

— Я услышал эту новость и пришел поздравить вас. Что вы играете?

— Сонату ля-мажор.

— Опус 45? Подходит. Но она лучше звучит в сопровождении фортепиано. Вижу, оно у вас есть. Наверняка ужасно расстроено. — Открыв крышку, он пробежал пальцами по клавишам. — Ничего, сойдет, — сел и начал играть.

Осторожно, неуверенно и тихонько поначалу, но чем дальше, тем тверже и увереннее, адвокат и его клиент обрели друг друга в общей страсти к божественной музыке, и звуки одной из прекраснейших моцартовских сонат переполнили тесную комнату и проникли в душу Тины, присевшей на край кушетки. Тина плакала и не утирала слез. А звуки лились через окна, заполняя собой лежавший за ними сад.

Их услышала Элизабет, примчавшаяся сломя голову, как только отец сообщил ей великую весть. Она остановилась на террасе, глядя в комнату. Брук смотрел только на Тину, а Тина на него.

Элизабет попятилась на цыпочках, вернулась в машину и поехала домой.

Отец спросил ее:

— Ну что? Ты его видела? Он счастлив?

— Очень счастлив, — ответила Элизабет сдавленным голосом.

— Ну, что же теперь будет, хитруля ты мой? — спросила Франческа Риккасоли.

Они с мужем лежали в постели. Луна, пробиваясь в открытые окна, рисовала узоры на стенах их спальни. Бульдог Бернардо похрапывал на теплых плитах двора, в кронах лип заливался соловей.

— Головой ручаюсь, — сказал Риккасоли, — что, едва я убрался, наш милый Брук и Тина галопом помчались в спальню и прыгнули в постель…

— Ну какой ты вульгарный, — возмутилась жена. — Что за фантазии! Он на ней женится?

— Как истинный английский джентльмен, он проснется от угрызений совести и с утра пораньше сделает ей предложение. И как истинная флорентийка, Тина ему откажет.

— И за кем будет последнее слово?

— Разумеется, за ней. Последнее слово всегда остается за женщинами. — Он ласково куснул жену за ухо.

— Руки прочь, чудовище! А что будет дальше?

— Как только Брук справится с угрызениями совести, он оценит свои истинные чувства и предложит руку и сердце нашей очень разумной и во всех отношениях подходящей молодой английской леди — Элизабет Уэйл. Та согласится, и у них будет четверо — нет, пятеро детей.

— А бедняжка Тина останется с носом?

Доктор Риккасоли, устраиваясь поудобнее, сонно промолвил:

— О чем ты говоришь! Тина возьмет в мужья Меркурио.

— То есть Меркурио женится на Тине?

— Нет уж, я знаю, что говорю, голубушка. Он ее не получит, пока она не решит сама. Но все будет в порядке, не волнуйся. Из Меркурио выйдет вполне нормальный супруг, как только он получит возможность больше внимания уделять ее телу, чем своему.

— Твоя вульгарность возмущает меня до глубины души, — недовольно заявила жена.