В тот день, когда умерла мама, я, как всегда, играла в куклы на кладбище. Это были тряпичные куклы, набитые соломой, я сама их сшила, когда была маленькой, а теперь они стали грязные и бесформенные, потому что мне уже было двенадцать лет. За все это время как я только их не называла. Теперь я звала Mesdames les Tantes,[2] в честь женщины в черном, обитавшей в мансарде по соседству и видевшей последний вздох моей матери.

— Так, ты садись сюда, а ты вот сюда, — говорила я, пристраивая их спиной к покосившимся могильным камням и воображая, что эти самые тетушки слушаются меня беспрекословно.

Кладбище — место, где обитали мертвые, — располагалось на самом краю деревни, куда моя мать привезла меня с моими братьями и сестрами после того, как нас бросил отец, и было моим любимым уголком, моим убежищем и приютом. Мы так часто переезжали с места на место, что очередное временное жилище я не считала своим домом. Отец обычно пропадал на несколько месяцев кряду: он был странствующий торговец, разъезжающий со своими товарами по городам и весям.

— Я рожден для дороги, — говаривал он, когда мама ворчала на него. — Из поколения в поколение мы, Шанели, всегда были странниками. Неужели ты думаешь, что я могу себя переделать, ведь это у меня в крови?

Мама только вздыхала:

— Ну нет, конечно. Но ведь мы с тобой, Альбер, как-никак муж и жена, и у нас пятеро детей.

Отец лишь смеялся. Он часто громко смеялся, и я очень любила слушать его смех.

— Дети уже привыкли. Смотри сама, они совсем не против того, что я путешествую. Разве не так, моя девочка, моя маленькая Габриэль? — говорил он и подмигивал мне.

Я была его любимицей, он сам мне об этом говорил, сильными руками сажая меня на колени и пронося сигарету, чтобы сбросить пепел, над моими толстыми черными косами, и я весело смеялась.

— Габриэль, mon petit choux, мой миленький кочанчик капусты!

Потом он ставил меня на пол, и они с мамой начинали спорить и препираться. И это неизбежно заканчивалось тем, что она переходила на крик:

— В таком случае уходи! Уходи совсем, да, и оставь нас, тебе ведь плевать, что мы будем нищими, что дети твои будут страдать!

Я затыкала уши. В такие минуты я ненавидела мать. Ненавидела ее слезы, ее сморщенное плачем лицо, ее сжатые кулачки, когда отец вихрем выбегал из дому. Я боялась, что из-за нее он когда-нибудь не вернется обратно. Мама не понимала, что он должен время от времени уезжать, ее любовь к нему была подобна дыму, в котором не было огня, и он задыхался в этой атмосфере.

Но я всегда ждала возвращения отца, несмотря на то что в последний раз он ушел навсегда, и по всей Лотарингии пошли слухи, которые в конце концов добрались и до нашей деревни: Альбер Шанель устроился работать в какую-то таверну и его видели с некой женщиной, скорее всего с проституткой. Я не знала, что такое проститутка, но мама прекрасно знала. Она перед этим плакала, и теперь слезы ее мгновенно высохли.

— Ублюдок, — прошептала она.

Уложив наши скудные пожитки, мама привезла нас, то есть меня, моих сестер Джулию и Антуанетту и братьев Альфонса и Люсьена, сюда, в Курпьер, где жили три ее вдовые тетки, которые, увидев ее, зацокали языком:

— А ведь мы предупреждали тебя, Жанна. Мы говорили, что мужик твой никудышный. От таких ничего хорошего не жди. И что ты теперь станешь делать? Как будешь кормить свой выводок, который он тебе оставил?

— Отец еще вернется! — закричала я во все горло, с грохотом сдвигая на столе выщербленные чайные чашки. — Он хороший. Он нас любит!

— Девчонка дурно воспитана и грубиянка, — в один голос заявили мамины тетушки. — Сразу видно, чья кровь в ней играет. Из нее тоже ничего хорошего не выйдет.

Кашляя и прижимая тряпицу ко рту, мама поскорее отослала меня играть. К тому времени она сильно похудела, буквально таяла на глазах. Я понимала, что она больна, но не хотела признаваться себе в этом. Я окинула горящим взором тетушек и, громко топая, выскочила из дому, как это много раз проделывал отец.

И после этого тетушки старались держаться от меня подальше. Но когда мамин кашель стал надсадным — казалось, он разрывал ей грудь — и она не смогла больше работать помощницей швеи, они снова появились у нас в доме. Они буквально заполонили его, дом словно почернел после их появления. Увидев маму в постели, тетушки заявили, что она больше с нее не встанет.

— Наша мама умрет? — спросила Джулия.

Джулия была всего на год старше меня, но очень робкая и всего боялась: зимних ветров, продувающих городок насквозь, стука телег, брызгающих грязью на наши оборванные юбки, подозрительных взглядов местных жителей. Но больше всего она боялась смерти. Что будет с нами, говорила она, когда мы останемся в этом мире одни, да еще с глазу на глаз с этими противными тетками, которые молча и безжалостно наблюдали, как на глазах чахнет наша мама?

— Нет, она не умрет, — ответила я.

А вдруг, думалось мне, если я так сказала, мои слова обернутся правдой?

— Но ведь она очень больна. Я слышала, как одна из тетушек говорила, что мама недолго протянет. Габриэль, что с нами будет?

К горлу подкатил комок и застрял, словно кусочек черствого хлеба, который нам давала мама, когда в доме больше нечего было есть. Бывало, вручив мне несколько сбереженных сантимов, она посылала меня к булочнику, но строго-настрого наказывала подаяния не просить, потому что и у нас есть своя гордость. Но все равно хлеб, который давал мне булочник, всегда был твердым как камень.

Вот и этот комок в горле тоже был такой. Проглоти его, приказала я себе. Ты должна его проглотить.

— Она не умрет, — повторила я.

Но Джулия оглянулась на Антуанетту, которой было еще только пять лет и которая весело дергала траву, растущую между надгробными плитами, и, не удержавшись, всхлипнула.

— Они избавятся от нас, — заявила она, — они отошлют нас в приют или еще куда похуже, потому что отец к нам никогда не вернется.

Я вскочила на ноги, схватила куклу и замахнулась на Джулию. Я была очень худенькой — кожа да кости, как часто ворчали, глядя на меня, тетушки. Они обзывали меня вечно голодной побирушкой. Видимо, считали, что мама, щелкнув пальцами, способна была сотворить чудо с рыбами и буханками хлеба, подобное описанному в Евангелии.

— Никогда такого не говори, слышишь? Отец обязательно вернется. Вот увидишь.

Джулия расправила узенькие плечики. Я даже смутилась, увидев вдруг в этом жесте явный вызов; она была, конечно, старше меня, но мама всегда говорила, что Джулия уж очень робкая и застенчивая.

— Габриэль, — мрачно сказала сестра, — сейчас не время для фантазий.

Не время для фантазий…

Слова сестренки звучали у меня в голове, когда мы тащились обратно к дому. Одна из тетушек, высунувшись в окно мансарды, кричала на всю улицу, чтобы мы поскорее возвращались.

В гостиной уже были сняты полинявшие занавески, со стола убраны вещи, с которыми мама работала: катушки с нитками, иголки, наполовину скроенные платья, которые она шила для других, но сама не могла позволить себе носить. Тетушки уже водрузили на стол тело нашей бедной матушки.

— Отстрадала наконец, бедняжка… Ей уже не больно… Наша Жанна упокоилась с миром…

Одна из тетушек поманила нас своей сморщенной лапой:

— Подите сюда, девочки. Поцелуйте вашу мамочку на прощание.

Я так и застыла в дверях. Не в силах пошевелиться, я глядела, как Джулия послушно подходит к столу, наклоняется, касается губами посиневших маминых губ. Антуанетта плачет и причитает. Шестилетний Люсьен в углу гремит оловянными солдатиками, а девятилетний Альфонс изумленно таращит на всех глаза.

— Габриэль, — чуть ли не хором произнесли тетушки, — немедленно подойди сюда.

Мне казалось, что их голоса похожи на злобное карканье хлопающих вокруг меня крыльями ворон; они бросаются на меня и норовят побольнее клюнуть. Широко открыв глаза, я смотрела на мамино тело, на ее руки, сложенные на груди, закрытые глаза и ввалившиеся восковые щеки. Даже издали глядя на нее, я не могла не думать о том, что, когда люди говорят, будто умерший человек упокоился с миром, они лгут.

Мертвые ничего не чувствуют. Они уходят от нас навсегда. Я никогда больше не увижу маму. Она никогда больше не погладит меня по голове и не скажет: «Габриэль, ну когда ты приведешь в порядок свои волосы». Не подойдет к нашей кровати перед сном, чтобы убедиться, что мы не мерзнем, что нам тепло, никогда, с трудом волоча ноги, не поднимется по лестнице с корзинкой, не принесет нам сладких пирожных, чтобы порадовать своих деточек, чтобы мы с Джулией подкрепились и могли помочь ей с работой. Никогда больше не покажет мне, в чем разница между скрытым стежком и декоративным, никогда не засмеется своим тихим смехом, когда Джулия по ошибке пришьет одежду, которую она починяет, к собственной юбке. Maman ушла от нас, и мы остались одни, с ее мертвым телом и с тетушками, и нет никого, кто бы утешил нас.

Я развернулась и выбежала вон. За спиной раздавались сердитые крики тетушек, громкий стук их палок о пол. Я слышала, как Люсьен в голос подхватил плач Антуанетты, но не остановилась. Скатилась вниз по лестнице, выскочила на улицу и бежала, бежала без остановки, пока снова не оказалась на кладбище. И только перед могильным камнем, где оставила своих кукол, я упала на колени. Очень хотелось плакать, кричать. Я отказалась в последний раз поцеловать мертвую маму, поэтому должна теперь плакать по ней, чтобы она знала, как я ее люблю.

Но глаза мои оставались сухими, в них не было ни слезинки. Отшвырнув кукол в сторону, я припала к могильной плите, сжалась всем телом и просидела так, пока не опустились сумерки; я всматривалась в пыльную дорогу, уходящую из городка куда-то вдаль.

Отец обязательно вернется. Должен вернуться. Он никогда нас не бросит.

Отец появился через три дня, и мы все вместе собрались в убогой гостиной за тем же столом, на котором недавно лежала мертвая мама. На похороны он не успел.

— Работы было много, не получилось, — оправдывался отец.

Тетушки что-то недовольно кудахтали, но, главное, он теперь здесь, я прижалась к его руке, с наслаждением вдыхая запах пота и табака. Я же говорила, что он придет за нами, вот он и пришел, и мы теперь спасены.

— И что ты теперь станешь делать? — качали головой тетки. — Жена-то теперь в земле лежит, видишь, какой тебе выводок оставила, как будешь их растить?

Отец с минуту молчал.

— Что вы предлагаете, Mesdames? — наконец спросил он. Меня даже подбросило на стуле рядом с ним. — Я, вообще-то, живу и работаю в таверне, — продолжал он, — для детишек у меня места нет.

— Таверна, — сказала одна из тетушек, — для детей нехорошее место, это не важно, есть, где их разместить или нет. Так что лучше места для них, чем Обазин, не найдешь. Пускай поживут там, их научат, как зарабатывать на хлеб, чтобы, не дай бог, их не постигла участь бедной матери.

Я увидела, как бледный румянец вдруг исчез со щек Джулии, она побелела как полотно, и мне сразу пришло в голову, что Обазин — это какой-то сиротский приют или еще того хуже.

— Но мы же не сироты, — запротестовала я и с удовольствием увидела, как лица тетушек исказились от ужаса.

Ах, значит, вот так! Значит, им на нас совершенно наплевать. Они хотят, чтобы мы поскорей убирались отсюда, но отец не допустит этого. Он покажет им, что они глубоко ошибаются.

И я повернулась к отцу:

— Папа, скажи им, что мы должны жить с тобой.

В своем голосе я услышала нотку мольбы, которую безуспешно пыталась спрятать. Но он, похоже, не знал, что ответить.

— Габриэль, — наконец пробормотал он, — помолчи, когда разговаривают взрослые. Ты должна доверять нам, мы всей душой хотим вам добра.

Что он сказал? Мы? Я изумленно уставилась на него.

— Так, значит, Обазин, говорите? — спросил отец, глядя на тетушек. Он смотрел на них поверх моей головы, они выстроились перед ним рядком, как мои детские куклы на кладбище. — И вы думаете, монашки будут…

— Обязательно, — ответили тетушки хором, решительно кивая подбородком. — Они же ничего другого и делать не могут. Святые сестры Обазина посвятили себя этой цели.

— Гмм… — пробурчал отец, и у меня мурашки побежали по спине. — А с мальчиками что?..

— Всегда найдется семья, которая возьмет к себе мальчиков, — сказали тетушки, и я еще теснее прижалась к папиной руке, видя беспощадную решимость в глазах тетушек.

— Папа, прошу тебя, — начала я, пытаясь заставить его посмотреть на меня. — Мы не будем тебе мешать, от нас тебе не будет никакого беспокойства. Мы всегда спим вместе, и нам не нужна отдельная комната. Нам вообще нужно мало места. Джулия будет заботиться об Антуанетте с Люсьеном, а мы с Альфонсом будем тебе помогать. Мы же маме все время помогали. Я помогала ей шить, и еще я… ну, выполняла разные поручения. Я хорошо умею это делать. Я и работать тоже могу. С нами тебе не будет никаких хлопот.

Я повторяла это снова и снова, говорила все быстрей, заметив в его глазах растущее отчуждение, и сердце мое билось все чаще.

Он забрал от меня руку. Нет, конечно, не вырвал, он сделал это довольно мягко. Просто рука его осторожненько так освободилась от моей, наши пальцы вдруг раз — и разошлись, как плохо сплетенные нити. Секунда — и в моей руке пустота… Мне даже показалось, что и его самого уже здесь нет, но тут я снова услышала его голос.

— Не могу, дочка, — тихо сказал он. — Некуда мне вас взять. Нет места.

Он встал. Повернулся к двери. А я все сидела на стуле, застыла как примороженная. И вдруг вскочила, подбежала к нему, попыталась снова завладеть его рукой.

— Папа, папочка, прошу тебя, не бросай нас! — кричала я.

Поверх моей головы он слабо улыбнулся тетушкам и осторожно отвел мои руки:

— Mesdames, вы ведь проследите за всем этим, да? Ну… там, платья и прочее.

Тетушки согласно закивали. Сверху вниз отец посмотрел на меня.

— Mon petit choux, — пробормотал он.

Потом взъерошил мне волосы и вышел. Я стояла, не двигаясь, слушая звук его удаляющихся вниз по лестнице шагов.

— Ни стыда, ни совести у этой девчонки, — раздался за спиной голос одной из тетушек. — Где она научилась так дерзить, дрянь такая?

Я не стала дожидаться, когда они схватят меня, и рванулась за отцом. Выбежала на улицу, но его уже и след простыл. Я металась то в одну сторону, то в другую, высматривая его высокую, шагающую прочь фигуру в плотно нахлобученной шляпе.

Он исчез, словно его вообще здесь никогда не было. Весь мир померк перед моими глазами. Внезапно меня охватил страшный холод. Вот тут-то я и поняла, что Джулия была права.

Время мечтаний закончилось.

Я уже собиралась отправиться на поиски отца, но тетушки не дали мне уйти, они сбежали вниз, изловили и притащили обратно к себе на чердак. Я как могла сопротивлялась, пиналась, но они заперли все двери и приказали нам собирать пожитки. Вытащили наш старый, видавший виды парусиновый саквояж и швырнули его на кровать.

— Я никуда не пойду, — сказала я им. — Я вас ненавижу. Мама из-за вас умерла. Это вы убили ее.

— Габриэль, прошу тебя, перестань, — прошептала Джулия.

Но я продолжала злобно смотреть на тетушек.

— Если не будешь слушаться, — прошипела одна из них, — отдадим тебя старьевщику. Хочешь целыми днями ковыряться в отбросах? Что ты там пела отцу? Что умеешь работать? Ну давай иди работай.

Братья, съежившись, прижались друг к другу в углу. Джулия дернула меня за руку.

— Габриэль, — умоляющим голосом произнесла она, — ну перестань же. Давай собираться. Тебе что, трудно?

Тетушки уселись за стол, чтобы наблюдать, как мы укладываемся. Я повернулась к ним спиной и стала разбирать свою скудную одежонку, сшитую мамиными руками, измятую, во многих местах штопаную-перештопаную.

На следующее утро явился какой-то старик в берете и с зажатой в зубах сигаретой. Мы едва успели обняться и попрощаться с Альфонсом и Люсьеном, как тетушки затолкали нас в его тележку, на кучу твердых как камень мешков с мукой.

— Сидеть смирно! — приказал он.

Одна из тетушек высыпала в ладонь старика несколько монет из кошелька. Я узнала его: этот вышитый кошелек принадлежал моей маме.

Тележка дернулась и медленно тронулась в путь. Джулия прижала к себе Антуанетту, старик щелкнул кнутом по костлявой спине мула, и мы затряслись по разбитой горной дороге. Подпрыгивая на глубоких выбоинах, мы крепко вцепились друг в друга. Остатки мужества совсем покинули меня. Когда уже опускались сумерки, тележка свернула на пыльную узенькую дорожку, и через некоторое время мы остановились перед крепкими деревянными воротами в высокой стене.

За стеной в полумраке смутно виднелась каменная башня и группа каких-то строений, но я едва обратила на них внимание — так встревожил меня вид довольно большой группы женщин в черном и с белыми апостольниками на голове. Возница принялся разгружать мешки, а монахини повели нас внутрь и уже во дворе разделили. Нас с Джулией отправили в одно крыло, а Антуанетту — в другое, поскольку она была еще маленькой, как сказали монашки, и должна жить с детьми ее возраста.

Лицо Джулии было мертвенно-бледным от усталости.

— Мы здесь совсем чужие, — сказала я.

Одна из сопровождающих нас монашек сразу же повернула ко мне голову:

— В совершенном мире дети не бывают чужими. Но этот мир далек от совершенства. Ничего, постепенно привыкнете.

Она привела нас в дормиторий, где сразу сотня любопытных лиц повернулась и стала разглядывать нас. Я сжала кулаки.

— Мы здесь долго не задержимся, — объявила я, хотя вопросов мне никто не задавал. — Скоро за нами приедет папа и заберет отсюда, вот увидите.

Джулия дернула меня за руку.

— Габриэль, прекрати сейчас же, — прошептала она.

Задули свечи, и огромное помещение наполнилось храпом и вздохами спящих. Чтобы никто не слышал, я закрыла голову подушкой и заплакала. На следующий день, куда бы я ни повернула голову, мой взгляд натыкался только на черный или белый цвет или промежуточные между ними оттенки: черные одеяния монахинь, развевающиеся на ветру и создающие впечатление, будто эти женщины не идут, а плывут по воздуху; черный цвет наших форменных платьев, скромных и прочных. Накрахмаленное белоснежное белье, сложенное в стопки на полках шкафа или аккуратно постеленное на наших узеньких койках, мерцающая, словно ореол, белизна головных уборов монахинь и всевозможные оттенки унылого серого, начиная от меняющего в свете дня оттенок плитняка, которым были выложены полы, и заканчивая монотонными голосами тех, кто обязан был за нами надзирать.

Первые несколько недель пребывания в монастыре я чувствовала себя глубоко несчастной. Отчаянно скучала по братьям, ведь я привыкла жить с ними вместе. Скучала по маме. Жизнь наша с ней была, конечно, суматошная, но все равно мне очень не хватало мамы.

— Зато здесь нам ничто не угрожает, — сказала как-то вечером Джулия. — Разве ты не видишь? Здесь с нами не может случиться ничего плохого.

Но я не хотела этого видеть. Я не могла принять этой жизни, потому что если бы приняла, значит смирилась с мыслью, что отец никогда больше не вернется. Я все никак не могла поверить, что он нас бросил.

— Нет, здесь просто ужасно, — ответила я. — Ненавижу их всех.

— Ты не права. — Джулия протянула руку к моей койке и сжала мне пальцы. — Надо быть им благодарными. Разве не лучше для нас самих, что мы оказались здесь? Что бы мы делали одни-одинешеньки, кто бы о нас позаботился? — (Я отвернулась.) — Ты просто попробуй, — услышала я ее шепот. — Ты же сильная. Мама всегда говорила, что на тебя можно положиться. Обещай, Габриэль, что попытаешься. Ты ведь так нужна нам с Антуанеттой.

Я очень любила своих сестер, поэтому послушалась Джулию и попробовала смириться. В последующие недели я изо всех сил старалась как можно больше улыбаться и быть вежливой, послушно вставала до зари на звон колоколов, тащилась вверх по крутой лестнице и по выложенной камнем дорожке шла в часовню слушать заутреню. Потом нас вели в трапезную на завтрак, после завтрака начинались занятия, затем второй завтрак и ежедневные хозяйственные работы, после этого мы снова отправлялись в часовню на вечерние молитвы и обратно в трапезную обедать, а с наступлением темноты ложились спать и опять вставали на рассвете, и все начиналось сначала. Ничего интересного здесь не происходило, но и плохого тоже ничего не случалось. Не было вечно брюзжащих тетушек, не ломился в дверь хозяин дома, требуя платы за жилье. Неожиданно впервые в жизни я стала понимать, что мне полагается делать и чего от меня ждут. Жизнь подчинялась определенному порядку, постоянному, неизменному и монотонному, но, как ни странно, дающему некоторую опору в жизни и даже надежду.

Шли дни, они складывались в недели, те, в свою очередь, в месяцы, и незаметно для себя самой я стала воспринимать Обазин своим домом.

Впервые я жила в таком месте, где во всем соблюдалась идеальная чистота, строгая и безукоризненная, достигаемая с помощью щелочного мыла, которым и мы тоже умывались каждое утро; чистота была здесь во всем: в молодых побегах розмарина, придающих запах свежести нашему белью, в воде с известью, которой мы тщательно мыли полы. Мыши не шуршали за облупившимися стенами, вши или блохи не заводились у нас в волосах или в простынях, уличная грязь не проникала через крепкие окна или дверные щели. Может быть, жизнь в Обазине была серой, регламентированной правилами и во всем предсказуемой, но она была идеально чиста.

Меня удивляло, как хорошо мы здесь питались. Кормили нас три раза в день — горячая овсяная каша и суп, свежий козий сыр, теплый хлеб только что из печи, фрукты и овощи из своего сада и огорода, ветчина и жареная курица, а на Рождество даже сладкий пудинг с изюмом. Но мне все было мало; пришлось научиться скрывать свой вечный голод, как и свое недовольство; я упорно отвергала все предложения подружиться и всегда старалась держаться только с Джулией.

— Вот видишь? — часто говорила она. — Здесь нам очень даже неплохо.

И действительно, нам было неплохо, как ни противилась я признавать это. Не сказать, конечно, что в монастыре жилось легко и вольготно. Девочки мы были живые, подвижные, и от этого страдала наша учеба. Очень скоро я поняла, что к учебе у меня нет никаких способностей, в отличие от Джулии, которая аккуратно заполняла свои тетрадки правильным, красивым почерком, и рядом с ними мои тетрадки, все в кляксах и исправлениях, выглядели очень неопрятно. Монашка, которая курировала наш класс, сестра Бернадетта, каждый день оставляла меня на час после занятий, но это было бесполезно, все равно я писала как курица лапой.

— Ты должна постараться, Габриэль, — уговаривала меня сестра Бернадетта. — Ты не любишь писать, вот и не стараешься. Если хочешь добиться успеха, всегда надо стараться.

«Старайся, старайся, старайся» — эти слова я слышала с утра до вечера. Это выводило меня из себя, я очень расстраивалась, потому что прежде считала себя сильной и способной, и Джулия так всегда говорила, а теперь выходило, что я ни на что не способна.

Впрочем, огромное удовольствие я получала от чтения. Быстро расправившись с детскими сказками, я перешла к книгам серьезней, и монастырская библиотека стала моим излюбленным местом, где я могла подолгу рыться в книгах. Благодаря книгам я словно сама побывала в тех местах, о которых и мечтать не могла, я буквально глотала одну книгу за другой, начиная с Житий святых и кончая историями о героях древности и мифами. Мне даже стало нравиться шествие в часовню, которое мы совершали два раза в день, потому что рисунки на дорожке, непонятные символы и знаки, связанные с монастырем, например пятиконечная звезда, казались мне загадочными и возбуждали любопытство. Но вот молитвы, как и уроки, были для меня сущим мучением.

Закрыв глаза, я пыталась говорить с Богом. Я спрашивала у Него, вернется ли за нами Papa, увижу ли я снова своих братьев. Мне очень хотелось ощутить Его присутствие. Монахини постоянно твердили нам, что Бог слышит все, что мы Ему говорим, что Он слышит нашу молитву. Но я ничего не чувствовала, кроме твердого пола, от которого болели коленки. И как я ни старалась, я слышала только свой голос, эхом звучащий у меня в груди. Я незаметно поглядывала на других девочек, видела их доверчивые лица, воздетые вверх, словно к небесам, исполненные чистой веры взоры. У Джулии всегда было при этом такое лицо, будто она переносилась куда-то в иные сферы, где сам Господь беседовал с ней.

Почему же я не чувствовала такого же утешения? Почему Бог не обращал внимания на мои молитвы?

Я стала искать пути, как улучшить мои достоинства. Постепенно я стала понимать, что в своем упорядоченном мире монахини ценят тех людей, кто усердно трудится, смиренно и без суеты, в частности тех, кто часами может сидеть на одном месте, вышивая монограммы на приданом для каких-то неизвестных женщин. Сестры в Обазине прекрасно умели шить и вышивать, и им платили за эту работу деньги, которые потом шли на содержание сирот.

О, эти бесконечные стежки, монотонная работа иголки с ниткой! Я воображала себе все эти груды простыней и наволочек, носков и передников, юбок и ночных сорочек, вздымающиеся на стеллажах до самых стропил. Невозможно представить, что кто-то нуждается в таком огромном количестве этих вещей. И тем не менее поток их не прекращался, как вода, льющаяся на мельничное колесо. Кончики пальцев моих так огрубели, что я уже ничего ими не чувствовала, даже уколы иголкой. Каждый день я приступала к новому заданию с жаром, каковой сестра Бернадетта хотела бы видеть у меня на занятиях грамматикой. Только здесь я могла отличиться, только здесь я выделялась среди других. Мама часто говорила, что я словно родилась с иголкой в руке.

Однажды мне дали задание подрубить целую простыню. В конце дня сестра Тереза, которая заведовала нашей швейной мастерской, ходила между столами и внимательно наблюдала за нашей работой. Она остановилась у моего столика и взяла сложенную простыню:

— Какие красивые у тебя стежки. Габриэль, кто научил тебя так шить?

— Мама, — ответила я. — Она была швеей. И я иногда помогала ей.

— Сразу видно. У тебя прекрасно получается. Сколько тебе лет?

— Скоро будет четырнадцать, сестра. — Произнеся эти слова, я сама удивилась. Неужели так быстро прошли целых два года?

Сестра Тереза взяла мою руку и стала ее разглядывать.

— Какие маленькие у тебя ручки. Идеальные для шитья, — улыбнулась она. — Если так пойдет дело, скоро ты и сама станешь швеей, откроешь свою мастерскую. Ты бы хотела открыть свою мастерскую?

Я никогда не думала об этом. Для меня стать швеей значило разделить судьбу своей матери, с утра до вечера чинить чужую одежду; жалкая работа, такой много не заработаешь. Теперь у меня каждый день есть еда, не очень-то хочется снова голодать. Но вот иметь собственную мастерскую…

— Да, сестра, — тихо ответила я. — Мне кажется, хотела бы.

— Хорошо. В следующий раз я попрошу тебя украсить вышивкой носовой платок. Хорошая швея должна досконально знать все стороны своей профессии. — Она окинула меня строгим взглядом. — А это значит, надо знать и грамматику, и математику тоже, поэтому, я надеюсь, ты будешь очень стараться и на уроках сестры Бернадетты.

Она повернулась и пошла по проходу обратно, а я облегченно вздохнула. Что ж, если сестра Тереза считает, что я могу проторить свою дорогу в жизни, может, это и вправду так.

А увидев, как сестра Тереза, глядя на наволочку Джулии, укоризненно качает головой, я только укрепилась в этой мысли. Возможно, моя сестра умеет хорошо писать, но руки ее, столь искусно обращающиеся с пером, иголку держать не умеют, становятся неуклюжими и неловкими.

Со своего места Джулия бросила на меня унылый взгляд, а Мари-Клер, кудрявая блондинка, наша соседка по дормиторию, любимица всех монахинь, всегда неизменно вежливая и обходительная, но за их спиной насмехавшаяся над ними, криво усмехнулась.

— А стежки-то у тебя на простыне все наперекосяк. Ты никогда не станешь швеей. Из тебя вообще ничего путного не выйдет, — прошипела она.

Она злилась на меня, потому что я отказалась присоединиться к кружку ее обожателей, а я в свою очередь презирала Мари-Клер, потому что она безжалостно дразнила Джулию. Я всегда защищала сестру, но, видя, как округлились ее бедра, как похорошела ее девичья грудь (не то что у меня, я все еще оставалась плоская как доска), все остальные девчонки ей просто завидовали. Это наша Антуанетта была еще совсем ребенок и жила в детском крыле, а Джулии уже исполнилось пятнадцать, она, в сущности, превратилась в женщину, и ее красота, ее робкий, застенчивый вид вызывали зависть и делали из нее мишень для насмешек. Мари-Клер и ее подруги совали Джулии в туфли тряпицы со следами менструации, плясали вокруг нее, взявшись за руки, хором обзывая ее нехорошими именами, пока однажды я не набросилась на них с кулаками и не пригрозила кое-кому выбить зубы, если они будут так продолжать.

А теперь я внимательно рассматривала шов, о котором говорила Мари-Клер. А когда увидела, что она права, то чуть не задохнулась от ярости. Шов-то и вправду оказался неровным. Мне вдруг захотелось схватить ножницы и искромсать простыню в клочья, но я все-таки взяла себя в руки.

— А зато я знаю, что ты делаешь по ночам под одеялом. Когда вырастешь, станешь шлюхой. Придется изгонять из тебя нечистую силу, как из луденских монахинь.

Я до сих пор еще не совсем понимала, что такое шлюха, но чтение книг подсказывало, что это нехорошая, грязная женщина, а увидев, как вспыхнуло испуганное лицо Мари-Клер, сразу поняла, что попала в точку, и губы мои сами собой разъехались в довольной улыбке.

Но Мари-Клер, недолго думая, тут же доложила обо всем сестре Терезе.

— Габриэль Шанель — злобная тварь, — прошипела она. — Говорит, что я одержима бесами, назвала меня шлюхой.

— Габриэль! — горестно воскликнула сестра Тереза и немедленно потащила меня к аббатисе.

— Это правда, что мне про тебя сообщили? — спросила аббатиса, позвякивая связкой ключей на поясе.

— Да, преподобная матушка, — послушно ответила я.

Ну вот, мелькнула мысль: я ведь только что нашла себе цель в жизни, а сейчас меня возьмут и вышвырнут отсюда за плохое поведение.

— Ну а ты хоть знаешь, что приличные дамы таких слов не употребляют? Где ты научилась таким словам?

— В книжках написано, матушка. Я… я читать люблю.

— Читать? — как эхо переспросила аббатиса.

Она и представить себе не могла, что я сейчас уже могу повторить по памяти все деяния и подвиги Карла Великого, пересказать историю нашего монастыря со дня его основания священником Этьеном Кающимся до осквернения в дни Революции, но мне не хотелось хвастаться, ведь это тоже было бы неприлично.

— И много ли ты читаешь, дитя мое?

Вопрос был задан прямо, без обиняков, но я не могла понять, хочет она похвалить меня или в ее словах кроется какая-то ловушка.

Я опустила глаза. Разве тут можно ответить правдиво, сказать, что чтение для меня — бегство от реальности, ведь меня отправили в этот монастырь, не спрашивая моего согласия?

— Только тогда, когда я могу этим укрепить свою веру, — наконец пробормотала я.

— Понятно. — Аббатиса облегченно вздохнула. — Искать Божественную истину похвально при условии, что это не ведет к искушению. В сердце простой девушки не должно быть места для бесплодных желаний и амбиций. Мы должны покоряться только воле Всемогущего Бога.

Слова ее прозвучали жестко, у меня даже дыхание перехватило. Если желания — грех, значит ли это, что я обречена? Но разве я не молилась Богу, не просила Его помочь мне найти то, к чему у меня есть способности?

Но аббатиса на этом отпустила меня, правда, кое о чем предупредила:

— С этой минуты я ограничиваю твой допуск в библиотеку. Тебе надо поменьше читать и побольше молиться. И чтобы больше никаких разговоров о бесах, ты меня поняла? — прибавила она, когда я направилась к двери. — Другие девочки тебя уже боятся. Скромнее надо быть. Мне кажется, Габриэль, ты слишком много думаешь. Тебе надо научиться быть терпимой к людям.

С таким же успехом она могла попросить меня достать луну четками. Но с этого дня я старалась хотя бы внешне вести себя смиренно. Через некоторое время ограничения допуска в библиотеку смягчились, а престарелая сестра Женевьева, заведующая библиотекой, после второго завтрака вечно клевала носом и не слышала, как я, крадучись, на цыпочках, проходила мимо, спрятав под передником очередную книжку. И когда в свободное время другие девочки уходили на двор, играли, прыгали через скакалку, я забиралась куда-нибудь в тихий уголок и читала. Читала и по ночам под одеялом в тусклом свете свечного огарка, рискуя устроить в дормитории пожар. Читала и во время мессы, делая вид, что держу в руках сборник церковных песнопений, и обрекая свою бессмертную душу на вечные муки. Другие девочки знали об этом, но никто не осмеливался донести на меня. Все хорошо помнили мою отповедь Мари-Клер. А у каждой из них тоже были свои секреты.

В общем, мне нужно было лишь быть осторожной и не попадаться.

Чтобы посмотреть, как я умею вышивать, сестра Тереза дала мне носовой платок и показала в книге рисунок цветка камелии.

— Я хочу, чтобы ты украсила этот платочек по краям вот такой вышивкой. Справишься?

Я кивнула и стала внимательно разглядывать рисунок, пока не запомнила все его нюансы. Потом, не обращая внимания на быстрые взгляды Мари-Клер, подшивающей ночную сорочку, вдела нитку в иголку и стежок за стежком принялась вышивать. Работа оказалась не такой уж простой. Вышивала я в жизни всего несколько раз, когда помогала матери, по большей части это были простенькие узоры на манжетах, а этот рисунок был гораздо сложнее, со скругленными углами, и здесь требовалась большая аккуратность и точность. Я несколько раз ошиблась, и пришлось переделывать; подняв один раз глаза на Мари-Клер, я увидела, что она самодовольно ухмыляется. Стиснув зубы, я решила довести работу до конца, чего бы это мне ни стоило, пусть увидит, на что я способна. Но едва я закончила вышивать первую камелию, ко мне подошла сестра Тереза:

— Ого, Габриэль, да ты молодец, очень даже красиво получается.

Я тут же позабыла и про Мари-Клер, и про всех остальных. И сразу наша мастерская со стропилами наверху и белыми оштукатуренными стенами, с большим распятием над дверью, рядами столов, над которыми склонились девичьи головы, словно перестала для меня существовать. Остались только я и моя иголка, с каждым стежком которой, как по волшебству, рождались камелии. И когда в следующий раз я подняла голову, то с изумлением обнаружила, что в комнате, кроме меня, никого нет.

Я встала и поморщилась от боли — отсидела задницу. Поднялась со своей табуретки в углу и сестра Тереза. Она медленно, словно плыла по воздуху, подошла ко мне. Подол ее одеяния колыхался и отбрасывал на пол подвижные тени.

— Ну что, закончила? — спросила она, и я кивнула.

И до меня вдруг дошло, что за работой я забыла обо всем, кроме своих расцветающих перед глазами камелий, пропустила молитвы, а также, судя по всему, и обед. А вдруг она скажет, что я не справилась?

Сестра Тереза взяла платок, перевернула, чтобы посмотреть на крохотные узелки с изнанки, потом внимательно оглядела вышивку.

— Прекрасная работа, — тихо сказала она, и я, не веря собственным глазам, увидела, как увлажнились ее глаза. — Просто прекрасная, деточка. В первый раз в наших стенах я вижу девушку, которая так хорошо вышивает.

Я не знала, что ей ответить. Ее похвала была столь неожиданна, что я смотрела на платок в ее руках и молчала.

— Когда я поняла, как это нужно делать… стало уже не очень трудно, — пробормотала я.

— Не очень трудно? Да это же один из самых сложных узоров, сложней я просто не нашла! Камелия — святой символ нашего ордена, мы выращиваем ее в нашем саду, но мало кому удается воспроизвести этот цветок так красиво. — Она помолчала. Следующие слова она произнесла так тихо, что я едва их расслышала. — Неужели сам Господь водил твоей рукой? Не сам ли Бог говорит с тобой?

Я посмотрела ей прямо в глаза. Вот наконец предо мной шанс заработать вечную награду. И если бы я солгала, то могла бы стать сначала послушницей, а потом монашкой и до конца дней своих укрыться, замуровать себя в безопасной тиши этого монастыря. Но сестра Тереза так нетерпеливо смотрела на меня, что я не могла заставить себя обмануть ее.

Не говоря ни слова, я отрицательно покачала головой.

Она глубоко вздохнула:

— Не бойся, тебя не ждет кара Божия. Господь всех нас любит. Он не может заставить всех и каждого служить только Ему одному. Мы нужны Ему всякие, и в миру тоже.

— Я боюсь, — подняв голову, прошептала я.

Еще никогда и никому я не признавалась в этом, даже Джулии. Страх был моим злейшим врагом, он мог пустить в душе моей корни и остаться в ней навсегда.

Сестра Тереза улыбнулась:

— Тебе нечего бояться, глупышка. Ты разве не знаешь о том, что мы будем присматривать за тобой, помогать, если надо, даже когда ты покинешь нас? Всех, кто подает мало-мальские надежды, по достижении восемнадцати лет разошлют по другим монастырям совершенствовать свое мастерство и подыскивать место. Это наш долг. Мы не хотим, чтобы наши девочки сбились с пути.

— Это правда? — недоверчиво спросила я.

— Мы сделаем все, что в наших возможностях, — закивала она. — Ты не должна ничего бояться, я сердцем это чувствую. Твое мастерство спасет тебя, дитя мое. Бог и в самом деле любит тебя, Габриэль. Не сомневайся в этом.

Весной и летом по воскресным дням нас выпускали из монастыря погулять на природе. Лично я никогда не понимала, зачем нас держат взаперти, — ворота монастыря всегда были закрыты на засов. Бежать было некуда: Обазин окружен горами и густыми лесами. Да и куда мы пойдем, если нам выдавали по две пары обуви и чулок, по две сорочки, одному плащу, перчатки и шерстяную шляпу и носили мы эту форменную одежду до тех пор, пока она не расползалась по швам?

И все равно девочки с нетерпением ждали, когда же начнется ритуал отпирания ворот. Шум стоял оглушительный, мы всей толпой с восторженными криками выбегали на свежий воздух, и, как ни бранились, как ни распекали нас монахини, они не могли подавить наши распирающие грудь чувства, и радостные крики летели до самых вершин, возвышающихся над долиной. Открывались корзинки с припасами, раздавался хлеб и сыр. Даже монахини, сбившись в кучку, сидели, с удовольствием подставив лица солнечным лучам.

Это случилось во время одной из таких вылазок в конце июля, незадолго до моего дня рождения, когда мне должно было исполниться восемнадцать лет.

— Скоро ты нас покинешь, — неожиданно сказала Джулия.

Я скользнула по лицу сестры взглядом. Мы сидели на берегу горной речки, болтали ногами, опустив их в ее быстрые воды, питающие и рыбный пруд на территории монастыря. Теперь поток был полон тающего горного снега. Это был редкий день, когда нам разрешили сбросить за пределами монастыря чулки и туфли.

— День рождения у меня еще в августе, — отозвалась я. — А если ты до сих пор не ушла из монастыря, зачем тогда мне уходить?

Вообще-то, я уже не раз задумывалась, почему Джулия остается в монастыре. Восемнадцать лет ей исполнилось еще в сентябре, и мы с ней со страхом ожидали, когда же аббатиса призовет ее к себе. Но этого так и не произошло.

— Ты что, решила постричься в монахини? — спросила я.

Дело в том, что я сама еще не знала, как реагировать, если услышу утвердительный ответ. Похоже, Джулия смирилась с мыслью о том, что всю оставшуюся жизнь проведет в Обазине, тогда как я после разговора с сестрой Терезой уже прикидывала, как буду жить за пределами монастырских стен. Ее вера в меня, ее убежденность в том, что я искусная швея, придавали мне уверенности в себе, и, хотя будущее виделось весьма неопределенно, я уже предвкушала тот день, когда смогу выйти из монастыря и броситься в бурное житейское море.

— Ах, если бы я только могла, — вздохнула Джулия и умолкла. — А ты? — помолчав минуту, спросила она. — Сестра Тереза всегда хвалит твою работу. И даже сестра Бернадетта все меньше к тебе придирается.

— Сестра Бернадетта подняла лапки кверху. Примирилась с фактом: я никогда не смогу выучиться грамматике и чистописанию.

— Габриэль, ты не ответила на мой вопрос.

Я выдержала ее пристальный взгляд.

— Нет, — наконец сказала я. — У меня нет призвания стать монахиней. Это не для меня.

Я чуть было не проболталась ей, что́ обо мне говорила сестра Тереза. Я сама не вполне понимала почему, но не стала открывать сестре, что эта монахиня уверена в моей способности самостоятельно зарабатывать себе на хлеб. А поняла, только услышав слова Джулии:

— Они сами не знают, что со мной делать. Я не умею шить, у меня ничего не получается, а куда в таком случае я пойду? Если меня отпустят сейчас… — Она снова замолчала. Как и я, она, по-видимому, тоже тревожилась о своем будущем. — Вот ты другое дело, — продолжила она со слабой улыбкой, — ты можешь делать все, что хочешь. У тебя талант.

Я рассмеялась. Да так неожиданно, что вздрогнула не только она, но и я тоже. Смех получился какой-то резкий, как у отца, какой-то слишком уж громкий и грубый, даже странно, как он мог родиться в моей узенькой груди. С монахинями меня сближало то, что смеялась я очень редко.

— Черт возьми, Джулия, с чего ты взяла?! Если я умею подрубать простыни и вышивать по рисунку, это еще ничего не значит.

— Нет, значит, — торжественно и важно заявила она, как и в тот день на кладбище, когда умерла наша мама. — Может, ты еще сама этого не видишь и не понимаешь, а может, и не хочешь понять, а вот сестра Тереза все понимает, да и преподобная матушка тоже.

— Ха-ха, — сказала я и пошевелила пальцами ног: они уже стали замерзать, но не хотелось вынимать их из воды. — Твоя преподобная матушка не разрешает мне ходить в библиотеку и брать книги. Заставляет меня молиться лишние несколько часов и учить наизусть Послания апостолов. Не очень-то верится, что она думает, будто у меня есть талант.

Еще даже не договорив, я вдруг поймала себя на том, что затаив дыхание жду ответа Джулии. Сестра Тереза действительно говорила, что я самая умелая из всех, кого она обучала шить. Но значит ли это, что у меня есть талант?

— Преподобная матушка только испытывает тебя, поскольку знает, что ты не такая, как все. Она знает, что ты во всем сомневаешься, во всем хочешь разобраться сама. И еще знает, что ты украдкой таскаешь из библиотеки книги.

— Не может быть!

Джулия вскинула брови:

— Сестра Женевьева не слепая. И всем известно, что ты читаешь каждую свободную минутку. Ты что, думаешь, свечки у тебя под одеялом невидимые? Думаешь, никто не замечает, как ты выставляешь коленки под простынями, стараешься скрыть, чем ты занимаешься?

— Ну ладно… По крайней мере, я не занимаюсь тем, чем Мари-Клер под одеялом, — усмехнулась я.

Джулия снова вздохнула:

— Тебя пошлют в другой монастырь, а уж там выйдешь на свободу и найдешь себе место. Нет, ты не кончишь жизнь, как наша мама. Или как я.

Я сжала ее руку:

— Да что ты, я никогда не оставлю вас с Антуанеттой. Что бы ни случилось. Если у тебя нет призвания стать монахиней, подыщем и тебе подходящее занятие. Только не позволяй Мари-Клер с ее подружками третировать себя. Они делают это только потому, что считают тебя слабой.

Она посмотрела на наши переплетенные руки:

— А я и есть слабая. Я совсем не похожа на тебя, Габриэль.

— Значит, ты должна научиться быть сильной. Будешь давать слабину, на тебе все кому не лень станут верхом ездить.

Монахини объявили, что пора возвращаться. Девочки, которые лазили по скалам, вернулись с измятыми юбками, а мы с Джулией подхватили туфли с чулками и затрусили вниз по склону холма, туда, где нас ждали монахини.

Мы присоединились к остальным и направились к монастырю, и я вернулась к прежнему разговору:

— Не знаю, есть у меня талант или нет, но я сделаю все, чтобы с вами ничего не случилось.

— Да, — отозвалась Джулия, не поворачивая головы. — Не сомневаюсь, ты постараешься.

День, когда мне исполнилось восемнадцать лет, начался, как и всякий другой день: нас разбудил звон колокола, еще совсем сонные, мы собрались в часовне, потом был завтрак, развод по урокам и ежедневным обязанностям. Я вышивала узор на наволочке и все поглядывала на дверь, ожидая, когда меня вызовут к аббатисе. Я была так рассеянна, что работала спустя рукава, пока на это не обратила внимания сестра Тереза.

— Габриэль, что с тобой сегодня? — недовольно проворчала она. — Посмотри, как ты тут напутала. На тебя это так не похоже.

Я взглянула на свою вышивку и увидела, что она права: нитки у меня спутались, образовалось много узлов.

— Распусти и начни сначала, — приказала сестра Тереза. — Немедленно, слышишь?

После того триумфа, когда мне удалось вышить камелии на носовом платке, я уже редко делала ошибки. А если и ошибалась, никто другой не ругал меня так, как ругала себя я сама, и добиться успеха мне помогало страстное желание сделать красиво, стремление к совершенству. А тут вдруг я ощутила отвращение к шитью.

— Я что-то плохо себя чувствую, — отозвалась я. — Овсяная каша утром была какая-то странная, живот разболелся. Можно, я в туалет выйду?

— Да-да, конечно, но долго не задерживайся, — махнула рукой сестра Тереза.

Я пулей выскочила в коридор и рванула на шее высокий воротничок. Я чувствовала, как моим легким не хватает воздуха. Добежав до крытой галереи, я перешла на шаг. Сколько раз я ходила по этим галереям, окружавшим фонтан. В воздухе стоял густой аромат белых камелий. Все здесь было мне знакомо, я изучила все как свои пять пальцев, вплоть до мозаики на дорожке, за несколько сот лет истертой тысячами подошв настолько, что изображения были уже почти неразличимы.

Сама не знаю почему, сейчас я остановилась и стала разглядывать мозаику, стараясь разобрать, что там когда-то было изображено, будто могла тем самым облегчить свое смутное состояние, где смешалось и некое облегчение, и разочарование, терзавшее мне грудь. Значит, аббатиса решила, что я еще не готова. Она намеревается оставить меня здесь, как и Джулию, пока я не объявлю, что хочу стать монахиней, или не состарюсь настолько, что меня просто нельзя будет прогнать из монастыря.

— Они символизируют число пять.

Я вздрогнула и резко обернулась. За спиной стояла аббатиса.

— А ты разве не знала? — спросила она с насмешливой ноткой в голосе. — Я-то, грешным делом, думала, что ты перечитала все имеющиеся у нас книги и прекрасно знаешь значение этих символов.

Я снова взглянула на мозаику:

— Пять? — Теперь я действительно увидела: пять одинаковых символов или пятиконечных звезд, повторяющихся снова и снова. — А почему именно пять?

— Если бы ты столько же внимания уделяла катехизису, сколько всяким посторонним вещам, то знала бы: число пять для нас священное число, это идеальное воплощение Божьего творения: воздух, земля, огонь, вода… и, что самое главное, дух. Все, что мы видим вокруг, содержит в себе эти пять элементов. Пять — это самое священное и на небесах. — Она поманила меня рукой. — Пойдем. Я посылала за тобой в мастерскую, но сестра Тереза просила передать, что ты плохо себя чувствуешь.

Она не стала задавать вопросов о причине моего недомогания. Я молча шла за ней, сердце в груди бухало так сильно, что отдавало в ушах, и мне пришлось усилием воли заставить себя не прижимать к нему руку, чтобы унять этот стук.

Мы вошли в кабинет, аббатиса указала мне на табуретку перед ее рабочим столом. Я послушно села, а она подошла к окну. Молчание длилось так долго, что я испугалась: уж не собирается ли она отчитать меня за непослушание, ведь она приказала, чтобы ноги моей больше не было в библиотеке.

Внезапно аббатиса нарушила молчание:

— У меня есть для тебя добрая весть. И хотя ты сомневаешься в милосердии Господа, Он наблюдает за тобой и твоими сестрами с благоволением.

А-а, значит, правда, она хочет, чтобы я постриглась в монахини. Давно решила все за меня. Вокруг меня неожиданно сомкнулись тяжелые стены. Я, конечно, благодарна за то, что монахини заботились обо мне, обеспечили кров и спокойное существование, дали возможность найти себя. Я давно смирилась с мыслью, что отец уже никогда не придет за нами, да он и не собирался. Но мне ведь нужно как-то поддерживать своих сестер. Как я стану делать это, если постригусь в монахини?

Аббатиса повернулась ко мне:

— Я написала твоим родственникам. Правда, не сразу разыскала их, но они ответили и сообщили, что хотят забрать тебя к себе.

— Родственникам? — как эхо повторила я. — Но у меня нет родственников, преподобная матушка.

Я знала, что говорю. Хотя я давно уже перестала ждать чего-нибудь от отца, но не забыла, как сестры моей матери буквально прогнали нас: с глаз, как говорится, долой, из сердца вон, ни одна из них не захотела брать на себя ответственность за нас.

— Нет-нет, у тебя есть родственники, — возразила аббатиса и взяла со стола какую-то бумагу. — Сестра вашего батюшки, мадам Луиза Костье, ответила на наше письмо и сообщила, что может устроить вас с Джулией, вместе с ее собственной младшей сестрой Адриенной, в монастырь Святого Августина в Мулене, рядом с которым они проживают. И вы сможете проводить в их доме каникулы, а тем временем искать место ученицы с тем, чтобы в дальнейшем выйти в люди и самостоятельно зарабатывать на хлеб. — Объявив мне все это, она замолчала, ожидая ответа.

Я сидела, крепко стиснув руки. Именно об этом мне и говорила сестра Тереза, именно такой весточки я и ждала. Но, не глядя даже на письмо, которое аббатиса держала в руке как некое полученное с небес знамение, я твердо произнесла:

— Я не знаю никакой мадам Луизы Костье. Должно быть, вас ввели в заблуждение, преподобная матушка.

Душа моя как бы нарочно протестовала против слов аббатисы, хотя я прекрасно понимала, что никто не осмелился бы ввести ее в заблуждение или обмануть. Я своими глазами видела письмо, доказывающее правоту слов аббатисы, но, с другой стороны, откуда могли взяться у меня родственники, желающие принять меня? И где они были все эти семь лет?

— Я уверена, что это не так. Может быть, ты не знаешь, но родители твоего батюшки еще живы, они живут в небольшом городке под Муленом. Луиза — их старшая дочь, она уверяет меня в письме, что если бы знала, что ты и твои сестры находятся здесь, то обязательно приехала бы повидаться с вами.

Ногти больно вонзились в мои ладони. Повидаться? Ах, она приехала бы повидаться, но отнюдь не забрать нас отсюда! Я оказалась права, и я не хочу ее видеть. Что касается меня лично, я не сомневаюсь, что эта Луиза Костье ничем не лучше других наших тетушек, такая же черствая душонка, скроенная из того же грубого материала.

Наверное, мое раздражение не укрылось от глаз аббатисы.

— Вижу, ты, как всегда, проявляешь упрямство. Я серьезно боюсь за тебя, весь твой характер передо мной как на ладони, ты всем и всегда недовольна. И все же сестра Тереза уверяет меня, что Господь не разделяет моей озабоченности. — Она так и не отдала мне письма, и теперь я сидела как на иголках, едва удерживаясь, чтобы не вскочить и не выхватить его из рук аббатисы. — Итак, готовься к отъезду. И сообщи Джулии радостную весть. Смотри, чтобы я не слышала на тебя никаких жалоб. И выбрось из головы свои недостойные сомнения. Ты меня поняла?

— Да, матушка.

Я стояла, не чувствуя под собой ног. Кое-как повернулась к двери и застыла на месте, пытаясь осмыслить всю громадность случившегося. Как только откроются ворота монастыря и выпустят меня в мир, они закроются за моей спиной навсегда, если только я не стану умолять о позволении постричься в монахини. Попав в монастырь, я всегда хотела только одного: поскорей выбраться отсюда. Теперь же, когда настал этот момент, я колебалась. А если у меня ничего не выйдет? Что станется с нами, со мной, с Джулией и Антуанеттой? Иголкой швеи воевать с жестоким миром не так-то просто: маму это оружие не спасло. Спасет ли оно меня и моих сестер?

Я набралась храбрости и оглянулась. Возможно, впервые с тех пор, как я перешагнула порог кабинета аббатисы, она заметила оживший в моей душе страх.

— А что будет с Антуанеттой?

— Закончится ее срок пребывания здесь, и она тоже отправится в монастырь Святого Августина. — Аббатиса помолчала. — Помни о моем предостережении, Габриэль. В сердце простой девушки не должно быть места для бесплодных желаний. В жизни порой надо стремиться к чему-то совсем простому.

Я вышла, а она осталась сидеть за столом с письмом в руке от некой тетушки, которой я никогда в жизни не видела.

Я смотрела на нее и видела себя, с единственной разницей, что с самого рождения эту девушку баловали и нежили и ей, в отличие от меня, посчастливилось иметь не только обоих родителей, но и любящую старшую сестру, вышедшую замуж за нежного и преданного человека. Одним словом, передо мной было идеальное воплощение благополучной девушки.

Звали ее Адриенна Шанель. С первого взгляда мне захотелось возненавидеть ее.

Она выскочила из дому, чтобы встретить нас после нашего трехдневного путешествия от Обазина до монастыря Святого Августина. Возможно, от меня не укрылись бы все те же мрачные и унылые монастырские стены, тонкая колокольня и за двойными воротами двор, если бы я не устремила сейчас взор на ее тонкую фигуру, на пышную, как и у меня, копну черных как смоль волос. Она вела себя так, словно с самого детства нас знала, приветствуя жарким объятием и поцелуями в обе щеки, и несколько часов после этого я еще ощущала на себе запах ее лаванды.

— Как чудесно, наконец-то вы приехали, — заявила она сразу же.

Я смотрела на ее лицо, глаза с длинными пушистыми ресницами, широкий рот, стараясь обнаружить хоть малейшую тень сомнения или нерешительности. Вряд ли можно было обвинять ее в том, что она не пришла к нам на помощь, не спасла нас тогда, ведь мы с ней были одногодки. Когда умерла мама, Адриенна была еще совсем девочкой. И все же я поймала себя на горячем желании найти в ней хоть какие-нибудь недостатки.

— Ну вот, наконец-то мы вместе, и больше нам не надо разлучаться, никогда, — добавила она.

Я сразу заметила, что Джулия всем своим существом так и потянулась к Адриенне, излучающей поистине солнечное тепло. Мне бы вздохнуть с облегчением, поскольку надоел уже вечный скулеж моей бедной сестренки, которая со страхом смотрела в будущее, но в бездонных глубинах души уже шевелилось беспокойное чувство, еще не вполне осознанное и называемое завистью.

Но если бы я и осознала это чувство, то скорее бы откусила себе язык, чем призналась в нем. Я ведь прежде никогда и никому не завидовала. Как же теперь признаться себе в том, что мне так хочется быть похожей на мою добрую, великодушную тетушку?

В последующие несколько недель от нее нигде не было мне спасения. Нам обеим было по восемнадцать лет, и меня поместили в тот же дормиторий, что и Адриенну. Очень скоро я узнала, что это помещение предназначено для девушек из бедных семей, а вот дочери уважаемых семей, которые платили за образование дочерей, занимали куда более изысканный дормиторий в противоположном крыле. То есть снова все тот же Обазин, с такими же обидами, враждой и соперничеством. И я понимала: будучи новенькой, из нищей семьи, к тому же строптивой, одним словом, не такой, как все, я скоро стану мишенью для издевок и насмешек.

Но Адриенна без видимых усилий расчищала передо мной путь от всех помех и препятствий.

— Главное, не обращай на них внимания и не бери в голову, — сказала она, когда мы с Джулией, тесно прижавшись друг к другу, вошли в класс.

Девочки из богатых семей, в своих нелепых капорах, с пухлыми щечками, дружно повернули к нам свои носы.

— Что-то жареными каштанами запахло, — произнес кто-то.

Ага, намекают на нашу крестьянскую кровь. В Обазине я бы сразу на них набросилась. Однако Адриенна и бровью не повела. Она остановилась и спокойно оглядела их всех:

— Боже мой, Анжелика, какая очаровательная шляпка!

Та, кому адресовался столь неожиданный комплимент, покраснела как рак: ей стало стыдно своей бессердечной неучтивости.

— Спасибо, Адриенна, — промямлила она. — Кстати, ее сшила твоя сестра, мадам Костье.

— Правда? — заулыбалась Адриенна. — Очень, очень миленькая, просто прелесть. И тебе очень к лицу.

— Ты сказала «прелесть»? — не веря своим ушам, спросила я Адриенну, когда мы отошли в сторонку. — С чего ты это взяла? Капор ей совсем не идет, ни капельки. Как корове седло.

Адриенна рассмеялась. И даже смех ее был какой-то иной, возвышенный что ли, и это отличало нас друг от друга, несмотря на поразительное внешнее сходство.

— Ох, Габриэль, какая же ты чудна́я. Ну конечно, в этом капоре она выглядит нелепо, ясное дело. Но нельзя же всегда говорить человеку то, что думаешь. Ты только представь, какая это будет жизнь, если все вдруг станут говорить друг другу то, что у них на уме, особенно если им что-то не нравится.

— Красивых шляпок станет больше, — проворчала я.

Впрочем, нельзя было не признать, что она права, что в ее словах звучит здравый смысл. А вот мне очень не хватало ее способности одним обаянием обезоруживать самых упрямых своих противников, и это, кстати, меня всегда раздражало, хотя и казалось ужасно привлекательным.

Вечером, когда двери дормитория закрылись, девочки разбились на группы, разбрелись по своим уголкам. Адриенна потихоньку подкралась к моей кровати и залезла под одеяло.

— Ну давай расскажи какую-нибудь историю, — прошептала она.

Взволнованная ее близостью, я молчала.

— С чего ты взяла, что я знаю разные истории? — наконец спросила я.

— Да ладно тебе, не скрытничай. — Она протянула руку и ущипнула меня за нос. — Джулия уже рассказала, что в Обазине ты всю библиотеку перечитала. Значит, есть что рассказывать, истории и все такое.

Ага, выходит, Джулия уже успела с ней посекретничать. Почему только это меня совсем не удивляет?

— Могу рассказать про мучеников и про святых, — сказала я, не желая поддаваться ее чарам. — Наверняка ты сама читала про них. Тут тоже есть библиотека.

— Ну уж нет, книжек я не читаю, если только иначе никак нельзя, — ответила она, и я с удовольствием отметила ее откровенное признание в невежестве.

— Не читаешь?

— Не-а. — Адриенна откинулась на подушку, и густые волосы совершенно скрыли ее лицо. — Не люблю. Зато слушать люблю, если рассказывают. Так интересней. Герои словно оживают, я слышу их голоса, вижу их прямо перед собой, как на сцене.

Радость, с которой я встретила ее недостаток, сразу погасла.

— Ммм… Интересных историй я знаю мало, — продолжала я стоять на своем, краешком глаза наблюдая за ней, как, бывало, в Обазине наблюдала за другими девочками. — Скажи, а тетя Луиза правда делает шляпки?

— Нет, она их не делает, — ответила Адриенна. — Просто помогает украшать для местных торговцев и портных. В горячую пору берет работу в Виши, так как в мастерских там не хватает рук, не успевают с заказами. Ты когда-нибудь бывала в Виши? — Я бросила на нее сердитый взгляд, и она толкнула меня под ребра. — Вечно ты хмуришься! Морщины на лбу появятся, а ведь ты хорошенькая, очень даже. И в Виши скоро отправишься, вот увидишь. Луиза сейчас ездит туда в два раза чаще, чем обычно, отвозит товар и покупает отделку. И я с ней частенько езжу тоже. Мы и тебя возьмем с собой. Тебе очень понравится.

Я почти не слушала, что она там говорит про поездку в Виши, мне сейчас было не до этого.

— Так ты… ты считаешь меня хорошенькой?

Этот отчаянный вопрос я задала с отвращением, но приготовилась слушать, ожидая еще один быстрый и бесцеремонный ответ.

Но вместо этого она приподнялась на локте и с удивлением уставилась на меня:

— Конечно. У тебя такие тонкие, выразительные черты лица. Ты вообще ни на кого не похожа.

— А Джулия говорит, я похожа на тебя. Говорит, мы с тобой больше похожи на сестер, чем с ней.

— Правда? — Адриенна, казалось, искренне удивилась. — Ну, в общем-то, есть, конечно, некоторое фамильное сходство. Как не быть? Ведь твой отец — мой старший брат! Конечно, мы внешне как сестры. Темные глаза, смуглая кожа, да еще эти великолепные волосы. — Она тихо засмеялась. — Но это только внешне. Внутренне, я думаю, мы с тобой совсем разные.

И снова я обнаружила, что у Адриенны есть совершенно неожиданные черты характера.

Она отодвинулась и в упор посмотрела на меня:

— Тебе, должно быть, все это кажется жутко наивным.

Я онемела. Она что, забыла? Я ведь только что вышла из монастыря, расположенного где-то на краю света.

— Кем бы ты хотела стать, очень-очень, когда мы выйдем отсюда? — спросила она. — Осталось всего два года. Я думаю, ты должна стать актрисой. Или, скажем, grande cocotte. Да-да, это тебе очень пошло бы! Ты бы ходила в оперный театр с жемчужным ожерельем на шее, и от одного взгляда твоих бесстыдных черных глаз мужчины падали бы перед тобой на колени.

Ну как тут не рассмеяться? Просто невозможно было удержаться. Зажав ладонью рот, чтобы было не очень громко, я гоготала так, что узенькая кровать тряслась и раскачивалась. Когда веселье улеглось, я увидела, что она с любопытством разглядывает меня.

— У меня нет никакого желания становиться этой… Как ты ее назвала?

— Grande cocotte, — ответила она. — Куртизанка.

— Ага. Но я не хочу быть куртизанкой и не хочу, чтобы мужчины падали передо мной на колени. Вот у тебя это получилось бы здорово.

— Нет, ты ошибаешься. — Адриенна покачала головой. — Я хочу выйти замуж по любви.

Вот оно что. А она, оказывается, еще и дурочка. Выйти замуж по любви невозможно, только наивные девочки верят, что такое бывает. Даже я это знаю.

— Я всегда мечтала встретить мужчину, который влюбится в меня без памяти, — продолжала она, не догадываясь, что я слушаю ее с усмешкой в душе. — Чтобы он был красивый и обходительный, не обязательно богатый или благородного происхождения — хотя это не помешает, — но добрый и рассудительный, который хочет на мне жениться, потому что жить без меня не может.

— Понятно, — сухо отозвалась я. — Интересно, у этого твоего галантного рыцаря есть имя?

— Еще нет. — Она повернулась ко мне и улыбнулась. — Но будет, в этом я не сомневаюсь. Мы с ним встретимся и…

— И ты упадешь перед ним на колени, — перебила я, но, увидев, как она вздрогнула, прибавила более мягко: — Или он перед тобой. В конце концов, это все равно. Так говорят.

Она так и просияла:

— Ну а ты что? Я рассказала, о чем мечтаю. Теперь твоя очередь.

— Я… Да ни о чем я не мечтаю, — запинаясь, ответила я. — Знаю одно: хочу что-то делать.

— Делать? — как эхо повторила она, словно впервые услышала это слово.

— Ну да. Быть кем-то.

Надо же, прежде я и не думала об этом, просто в голову ничего такого не приходило, я и не подозревала, что во мне таятся такие мысли. Она сейчас станет надо мной смеяться, подумала я, потому что моя мечта была еще более нелепой и смешной, чем ее собственная. У меня за душой ни гроша, к тому же я женщина. Хорошо бы найти хоть какую-нибудь работу — это уже был бы огромный успех.

Но Адриенна задумчиво смотрела на меня, и по ее лицу видно было, что она считает, будто такое вполне возможно.

— Думаю, у тебя получится, — наконец сказала она. — Мне кажется, ты сможешь делать все, что захочешь. Тебе нужна лишь благоприятная возможность.

— А возможности описаны в книгах, — резко отозвалась я. — Надо только уметь выбрать.

— Похоже, ты уже выбрала. Ты хочешь кем-то стать в этой жизни. — Она поцеловала меня в щеку, откинула одеяло и вернулась на свою кровать.

Варенн-сюр-Алье — городишко так себе. Подобные ему я уже успела повидать в детстве: горстка тесно сгрудившихся в одном месте, побеленных известкой жилых домов и прочих строений, вокруг которых проходит дорога, где любая, даже самая маленькая повозка, трясущаяся куда-то вдаль в поисках лучших мест, поднимает огромные клубы пыли.

В городке, окруженном пшеничными полями, рядом с постоялым двором и железнодорожной станцией, где работал мой дядя Костье, стояла старинная церковь. Когда мы шли по дорожке мимо огородов к дому тети Луизы, простому каменному строению с красной черепичной крышей, мужчины снимали перед нами береты, а одетые во все черное вдовы провожали нас долгими взглядами. У входа в дом стояла опрятного вида женщина и махала нам рукой. Ее сходство с моим отцом, Адриенной и мной было поразительным. Ну конечно, она ведь тоже сестра моего папы, как и Адриенна. Но почему же тогда меня вдруг охватило острое желание поскорее бежать без оглядки? Разве я не хотела жить с ними, разве не хотела стать членом их семьи? В глубине души — да, хотела, но я кипела от злости, что эти самые люди в свое время не потрудились найти нас. На языке у меня вертелась тысяча вопросов. Почему они бросили нас в трудную минуту? Известно ли им что-нибудь об отце и братьях? Но я промолчала. В Обазине меня научили сдержанности.

— Боже мой, вы только посмотрите на нее! — воскликнула тетя Луиза. — Так похожа на моего брата Альбера… и маленькая, как мама. Джулия, да ты у нас красавица, ну прямо как артистка какая!

Она расцеловала сестру и меня в обе щеки и повела в изысканно обставленный дом с обилием фарфоровой и серебряной посуды, что свидетельствовало о том, что после замужества она явно поднялась по социальной лестнице.

Тетя Луиза подала чай с маленькими пирожными, облитыми сахарной глазурью, и разложила салфетки.

— Ты, наверное, проголодалась, дорогая, — заговорила тетя Луиза, глядя на меня. — Не стесняйся, кушай на здоровье. Бедняжка, у тебя такой вид, будто ты неделю не ела. Неужели в монастыре так плохо кормят? Хорошо? Ну, тогда ты плохо ешь. Погляди на Джулию, вон она какая пухленькая. А ты на что похожа? Кожа да кости. Знаешь, у меня есть очень вкусный свежий хлеб и копченая ветчина. Коптили-то здесь, в Варенне! Вот, угощайся. Поешь хоть немножко. Нет-нет, кушай еще. Не стесняйся. Здесь тебе не монастырь, дорогая. Можешь есть до отвала.

Я встала из-за стола с набитым животом, и меня потащили в гостиную, в уголок, который не мог не вызвать в сердце женщины ответный отклик. Если сравнивать с другими помещениями дома, чистыми и опрятными, здесь царил легкий беспорядок: корзинки с разноцветными материалами для отделки и украшениями, обрезки кружев, катушки с тесьмой, которые валялись буквально везде, разве что не на стульях с плетеными спинками. На рабочем столе, словно пухленькие детишки перед осмотром, выстроились в одну линию несколько шляпок, работа над украшением которых была еще не закончена.

— Габриэль так хотелось поскорей увидеть это! — объявила Адриенна. — Ей очень интересно посмотреть, как ты делаешь шляпки. В монастыре я видела Анжелику в одной из таких шляпок, и теперь Габриэль только и спрашивает об этом. А она у нас девушка настойчивая.

Конечно, это было преувеличением, но вышло ловко и к месту; тетя Луиза сразу встрепенулась и обратила ко мне радостный взгляд:

— Это правда? Так ты у нас тоже шьешь, дорогая?

— Да, — промямлила я, подавив отрыжку: переела-таки этой вкусной ветчины. — В монастыре я…

— В Обазине она была лучшей швеей! — воскликнула Джулия. — Монахини хвалили каждую ее работу. Она умеет подрубать носовые платки, чинить порванные рукава так, что они выглядят как новенькие. Разве не так, Габриэль?

Я неуверенно кивнула. Мне было неловко слушать неумеренные похвалы сестры.

— О, если уж монахини хвалили, то это высокая оценка, очень высокая, — сказала Луиза. — Им трудно угодить. Они такие придирчивые, им надо, чтобы все было идеально! А ты бы не хотела поработать над шляпкой, дорогая? Давай не стесняйся. Вот, возьми хотя бы эту. — Она сунула шляпку мне в руки. — Еще не закончена, а у меня их так много, боюсь, не успею к началу сезона в Виши. — Луиза обратила сердитый взгляд на Адриенну. — Вот ты скажи, думаешь, легко торговцу обучиться своей профессии? Ей-богу, он ждет до последней минуты, берет все заказы подряд, суетится, паникует, боится, что ему никто не заплатит, и так до тех пор, пока заказы не доставлены и клиент не удовлетворен, и…

Но я уже смотрела на шляпку, которую она сунула мне в руки и почти не слушала ее причитаний. Так, значит, не закончена? Лично мне казалось, что сейчас у шляпки отрастут ноги и, цокая каблучками, она выйдет в сад, сгибаясь под грузом красновато-розовых побрякушек, ленточек и оранжевых перьев.

Вдруг до меня дошло, что в комнате воцарилось молчание, я подняла глаза и увидела, что все трое выжидающе глядят на меня. Может, просто учтиво сказать, что шляпка превосходна, и поставить ее обратно к своим чересчур увешанным украшениями сестрицам? Что я знаю о шляпках? Но я продолжала внимательно разглядывать ее, все остальное для меня как бы исчезло, как это бывало в Обазине, когда я вышивала камелии на носовом платке. Я неуверенно, словно боялась, что шляпка сейчас протестующе завопит, протянула руку и оторвала перья.

Уже лучше. Но еще не совсем как надо. Я повернула шляпку, убрала одну ленточку. Ага, гораздо лучше. Выявляется ее истинная форма. Ладонью я расправила одну штучку, остальные разогнула. Теперь видны торчащие концы ниток. Нащупала на столе ножницы — чик-чик — и готово. Ну вот, теперь, кажется, можно носить.

Я еще несколько раз повернула шляпку, чтобы оценить ее критическим взглядом, и осталась довольна. С ее основой уже ничего не поделаешь — обычный дамский головной убор с лентами, чтобы подвязывать под подбородком, не очень глубокий, должен сидеть на голове весело и вызывающе-дерзко. Не идеальный, конечно, но вполне себе неплохой. Я повернулась к остальным и увидела, что и сестра, и обе тетки выпучили на меня глаза. Мне даже показалось, что на их лицах написано некое потрясение. По спине побежали мурашки. Неужели я все испортила, наверняка над этим заказом, доверенным ей модисткой, Луиза трудилась не одну неделю.

Луиза раскрыла рот. Адриенна захихикала:

— Вот видите? Что я говорила? Она у нас девица решительная.

— Да уж вижу, — сдержанно произнесла Луиза. — Явный талант, только развивать надо. — Она помолчала, разглядывая обновленную шляпку, словно еще не решила, сердиться или хвалить. — А остальные… С ними что бы ты сделала?

— Ничего. — Я постаралась изобразить на лице улыбку. — Они и так все красивые.

Луиза смотрела на меня изучающе:

— Да говори прямо, не бойся. Не надо меня жалеть. Что бы ты с ними сделала?

— Ободрала бы и все начала сначала, — ответила я, сама не зная, откуда у меня взялось столько нахальства.

— Почему? — продолжала приставать Луиза, вгоняя меня в краску. — Некрасивые, что ли?

Меня снова охватило то же чувство, как и тогда, в кабинете аббатисы, когда я не знала, что ответить, поскольку ответить было очень непросто.

— Да нет, не в этом дело. Почему некрасивые? Но понимаете… неудобные. Легко ли ходить по улицам с корзиной фруктов на голове?

— С корзиной фруктов! — Из груди Луизы вырвался нервный смешок. — О господи! Давай говорить спокойно и не спеша. Все эти шляпки — новейшего фасона. Кроме того, сейчас лето. Шляпка должна защищать лицо от солнца, а еще говорить окружающим, что перед ними дама, а не торговка рыбой.

Конечно, даму нужно обязательно видеть за милю, хотелось мне ответить. Но я не стала.

— А если попробовать что-нибудь другое? Булавку, например, или две?

— Булавку? — переспросила Луиза.

— Ну да. Шляпную булавку. С каким-нибудь простеньким камнем, чтобы не закрывать форму шляпки, а, наоборот, подчеркнуть ее. Шляпка же все-таки, а не букет цветов. И должна выглядеть как шляпка. Разве не так?

Луиза повернулась и еще раз оглядела свои произведения. Что и говорить, в шляпках, как и в еде, она себя не ограничивала. И при этом в душе оставалась простой овернской крестьянкой. И вдруг, к моему изумлению и к ее чести, кстати, она выдвинула ящик шкафчика, потом вытащила его совсем и поставила передо мной на стол:

— Такие подойдут?

В ящике было полно шляпных булавок самых разнообразных размеров и форм, некоторые уж очень декоративные, такую вряд ли заметишь на пышно украшенном капоре, другие поскромнее. Я выбрала костяную булавку с искусственным голубым сапфиром:

— Можно?

Луиза сделала шаг в сторону. Я поискала среди шляпок наименее пышную, выбрала соломенное канотье с голубой лентой и воткнула булавку в ленту, затем порылась в украшениях, валяющихся на столе. Нашла что хотела — белый цветок из материи, напомнивший мне камелии Обазина, — взяла иголку с ниткой и слегка закрепила его сбоку; получилось словно случайно упавший на шляпку бутончик.

— Вот так. Видите?

Адриенна не стала ждать приговора сестры. Тут же выхватила, примерила и, подбоченившись, кокетливо наклонила голову:

— Ну как мне? Идет?

Испуганное оцепенение на лице Луизы сразу прошло.

— А что, пожалуй… Пожалуй, очень даже. Она стала такая… в общем, совсем другая. — Она повернулась ко мне. — Где ты этому научилась?

Я пожала плечами. Откуда я знаю? И, сама от себя не ожидая, повторила когда-то сказанные мне слова аббатисы:

— Порой надо стремиться к самому простому.

Я не хотела повторить фразу слово в слово, ведь в устах аббатисы она прозвучала не как ободрение, а скорее как предостережение. И все же, глядя на шляпку, украшающую голову Адриенны, я вдруг поняла: как и простынями, носовыми платками и прочими вещами, которые мне приходилось шить в Обазине, я могу гордиться и этой шляпкой. Она, конечно, не в моем вкусе, но надеть ее я вполне могла бы. Носить ее было не стыдно.

— Я оставлю ее у себя, — сказала Адриенна. — Буду щеголять, когда поедем в Виши.

Луиза принялась говорить, мол, шляпка уже куплена, и нельзя разгуливать по Виши с чужой собственностью на голове: заказчица обидится, будет скандал, но я уже смотрела не на них, а на Джулию — она сидела на табуретке и щипала глазированное пирожное.

Улыбка ее была недвусмысленной.

— Ну, что я тебе говорила? — громко сказала она, так громко, словно бросала свой вопрос в лицо равнодушного мира.

И впервые после того, как мы покинули Обазин, в душе у меня затеплилась надежда.

Что ж, может, и правда у меня есть какой-то талант.

По сравнению с Обазином Мулен оказался не столь ужасным местом. Городишко гордился несколькими тавернами, кафе и магазинами, а неподалеку от города находился гарнизон офицеров-резервистов, которых я видела марширующими по главной улице Мулена; впереди колонны шли барабанщики и горнисты — крепкие молодые люди с эполетами, в украшенных шнурами куртках и до блеска начищенных сапогах.

Имелась также классическая мужская гимназия, прямо напротив монастыря, через дорогу. Каждый день после полудня, когда звонили колокола, из нее выбегали мальчики с ранцами за плечами, все одинаково одетые: черная гимнастерка, подпоясанная ремнем, с крохотным белым воротничком, короткие брючки, открывающие шишковатые коленки, и гольфы, тесно обтягивающие худые лодыжки, ну прямо как у меня, и высокие ботиночки со шнурками. Я часто смотрела на них из окна дормитория, очарованная их молодостью и красотой, мне ужасно нравилось наблюдать, как они важничают друг перед другом, толкаются, дергают друг друга за цветные шнуры, сбивают друг у друга шляпы с взъерошенной головы, с гиканьем и криком носятся по улице, словно банда маленьких разбойников.

Но, увы, наблюдать это можно было только через окно. Девочкам не разрешалось никуда ходить без сопровождения взрослых. Стены монастыря мы покидали, лишь когда отправлялись в расположенную неподалеку церковь, чтобы принять участие в службе, петь в церковном хоре, а еще во время общегородских праздников, но по улице передвигались только группами, обязательно в сопровождении нескольких монахинь.

Петь я очень любила. Мне нравилось слушать собственный голос, который поднимается все выше и выше; я казалась себе птичкой, летящей над городом. Как на ладони я видела Мулен и дремлющие в тишине деревни, которые раскинулись по берегам многочисленных речек, вьющихся в зелени лесов и полей и впадающих в Сену, которая острым лезвием рассекает пленительный и великолепный город Париж.

Эх, сбежать бы отсюда в Париж! Эта мысль буквально преследовала меня, не давала покоя. Библиотека монастыря Святого Августина по разнообразию книг мало отличалась от обазинской, а от религиозных обрядов я уже порядком устала. С помощью Адриенны, потакавшей моим прихотям, я обнаружила, что в монастыре процветает черный рынок. Оказывается, среди девочек из богатых семей постоянно идет тайный, но интенсивный обмен сигаретами, ленточками, мылом с запахом гардении и так далее и они готовы достать для нас все, что нужно, если мы будем оказывать им кое-какие услуги. Я чинила и гладила их форменную одежду, таскала из колодца воду, грела на кухне и носила наверх, наполняя их медные тазики. А за это они покупали для меня единственное, чего мне здесь так не хватало. Новое чтиво.

Не книжки, конечно. Книжки были очень дорогие, да и спрятать их в дормитории было невозможно. Монахини периодически прочесывали его в поисках запрещенных вещей. Я получала вырезки из парижских газет, где печатали бесконечные романы с продолжением. По просьбе девочек из богатых семей мамаши совали их в еженедельные посылки со всякой всячиной, а я потом сшивала их в самодельные брошюры, достаточно плоские, чтобы незаметно хранить под матрасом, и по ночам, укрывшись с головой одеялом, читала. Чаще всего это были наполненные всякими ужасами и чувствительными сценами истории про благородных куртизанок, погибавших от безответной любви или козней злых королев, которые расправлялись со своими врагами с помощью ядов.

Королевы мне нравились больше. Куртизанки, казалось, наслаждаются своими страданиями, страдают ради самого страдания, в то время как королевы просто делали то, что нужно делать в сложившейся ситуации. Но как бы ни были банальны эти истории, даже самые примитивные таили в себе некое зерно истины, высвечивающее тайны и загадки этого мира. Чем больше я читала, тем больше мне хотелось поскорее начать самостоятельную жизнь. Будь моя воля, я бы босиком отправилась в Париж, где, казалось, перед человеком, даже таким ничтожным, как я, открываются безграничные возможности.

В 1903 году нам с Адриенной исполнилось двадцать лет, и нас наконец выпустили из монастыря. Джулия, пробывшая в монастыре на два года больше, чем должна была, объявила, что решила жить с нашими дедушкой и бабушкой и помогать им торговать в палатке на рынке.

Я испугалась. Мне было известно, что она часто ходит к ним в гости. В последние несколько месяцев она вообще перестала навещать со мной Луизу. Скорее всего, Джулия отправлялась в городок, где жили дедушка с бабушкой. Даже меня звала с собой, но я всегда отказывалась. А тетя Луиза, хотя я ни о чем ее не спрашивала, сообщила, что Джулия навела справки о наших братьях Альфонсе и Люсьене и узнала, что, после того как нас отправили в монастырь, их отдали в семьи каких-то крестьян и все детство они работали на полях. Где они сейчас, неизвестно. Во мне с новой силой разгорелась злость на всех, кто от нас отказался. Тетя Луиза, конечно, внесла в ситуацию свои поправки и несколько сгладила мое недоброе отношение к людям, но для меня она была единственным человеком, которого я понимала и могла простить. А вот Джулия меня восхищала: характер ее оказался гораздо крепче, чем она считала сама, если так беспокоилась за тех, с кем мы давно расстались. Лично мне не о чем было говорить с дедушкой и бабушкой. Они уже были старенькие, со своими привычками, и я считала, что лучше держаться от них подальше.

— Не понимаю, почему ты хочешь жить с ними? — спрашивала я сестру. — Там для тебя нет никакого будущего. Так и состаришься за прилавком, на всю жизнь останешься торговкой овощами.

— А куда еще я пойду? — вздыхала она. — Шить я не умею, это вы с Адриенной шитьем можете зарабатывать на жизнь. А я буду тебе только обузой. А кроме того, сами они уже не справляются. Вот подрастет Антуанетта, выйдет из монастыря и тоже будет жить с нами. Ей ведь не помешает своя крыша над головой, работа. А Луиза говорит, что будет часто приходить в гости. Да и тебе не надо будет обо мне беспокоиться.

— Но ведь вы с Антуанеттой можете жить со мной! — неожиданно для себя самой рассердилась я. — Джулия, ты все время твердишь, что ни на что не годна, что ничего не умеешь делать… Откуда ты знаешь, ты же ни разу не попробовала? Главное, тебе надо остаться со мной, а там что-нибудь придумаем. Они же никогда нас не любили, им было на нас наплевать. Даже ни разу не попытались с нами встретиться!

Джулия печально улыбнулась:

— Габриэль, ты говоришь это только потому, что считаешь себя обязанной, но ты же сама понимаешь: со временем я стану для тебя обузой. Меня вполне устраивает торговля овощами, вдобавок я буду заботиться о двух стариках. Я на них не в обиде, они ни в чем не виноваты. Что им оставалось делать? Мы были еще дети, а это значит, лишние рты. А теперь я взрослая, могу приносить пользу, поэтому, прошу тебя, не будем спорить, не будем ссориться. Давай расстанемся как сестры, мы же любим друг друга. — Джулия притянула меня к себе, крепко обняла и поцеловала в щеку. — Не теряй храбрости, — прошептала она. — Ты у нас сильная. Всегда такой была.

Я едва сдерживала слезы, глядя, как она садится в экипаж, который должен был отвезти ее к родителям нашего отца. Хотелось силой оставить ее с нами, но я понимала: это бесполезно. Джулия, конечно, не обладала моей смелостью, но упрямства — семейной черты всех, кто носит фамилию Шанель, — у нее хватало: уж если что решила, не отступится. Экипаж тронулся, и я снова ощутила себя покинутой, как и тогда, в Обазине. Но, положа руку на сердце, как ни презирала я себя за это, не могла избавиться от постыдного чувства облегчения.

Джулия понимала меня лучше, чем я сама. Она знала, что, став мне обузой, она нанесет непоправимый удар нашей с ней взаимной любви, а этой мысли перенести она не могла.

Что касается нас с Адриенной, монахини посоветовались с Луизой, и та подыскала нам местечко в Мулене, в заведении с пышным названием Дом Грампейр, хотя по сути это была лишь скромная мастерская по ремонту женского платья, белья и чулочных изделий, обслуживающая местных дам и солдат гарнизона. Владелица мастерской, мадам Г., как сразу же окрестили ее мы с Адриенной, занималась починкой обычного ассортимента предметов женской одежды, а также приведением в порядок изорванных и испачканных passementerie[3] офицерской формы. Помимо работы, она, по ее выражению, «почти даром» предоставила нам тесную комнатку на чердаке, совсем рядом с мастерской.

Все было бы прекрасно, если бы не каторжная работа за мизерную плату. Работали мы с семи утра и почти до восьми вечера, отлучаться с рабочего места было нельзя, кроме короткого перерыва на обед в душной задней комнате. Мы буквально изнемогали над горами расползающихся по швам платьев с рваным подолом, плащей с оторванными пуговицами и неоднократно менявшимися подкладками и множеством иной изношенной одежды. Постоянно болела спина. По вечерам, после работы, мы забирались к себе в комнатушку, садились возле крохотной печки, которую страшно боялись топить, опасаясь, как бы не спалить весь дом. Прошло три месяца, и я объявила Адриенне (о, это была уже не прежняя хохотушка Адриенна, а тень ее), что надо срочно искать другие средства существования. Так больше жить нельзя: почти весь недельный заработок возвращался мадам Г. в виде платы за жилье, питались мы овощами, ветчиной, хлебом и сыром, которыми нас снабжала Луиза каждое воскресенье, наш единственный выходной, который мы проводили у нее в доме.

— Другие средства? — удивилась Адриенна. — Но ведь это место для нас нашла Луиза. Разве можно вот так взять и бросить его?

— Я не говорю, что бросить, — ответила я, хотя, потирая распухшие костяшки пальцев, я как раз думала о том, что бросить это проклятое место было бы для нас великое благо. — Просто надо поискать дополнительный заработок. Например, прикупить каких-нибудь простеньких шляпок, довести их до ума и снова продать. Мне кажется, если у меня получится, можно показать мадам Г. и предложить ей процент с прибыли, чтобы она позволила этим заниматься.

Ничего другого мне в голову пока не приходило. Тетя Луиза продолжала украшать и отделывать свои шляпки так, словно это вазы с фруктами для банкетного стола, однако шляпку, которую переделала я, она доставила клиентке в моем варианте. И сообщила мне, что та, забирая свой заказ из магазина в Виши, назвала ее очаровательной и заказала еще две, другого цвета, но чтобы они были изготовлены с нуля. Луиза стала учить меня, как, послюнив палец, проверить, не перегрелся ли утюг, чтобы, не дай бог, не подпалить тесьму, как зажимать между пальцами ткань, чтобы делать складку, как пользоваться доской, чтобы придавать отделке форму, как делать нужные складки и прочим приемам и хитростям профессии, призванной некрасивое, ничем не примечательное превратить в прекрасную вещь, которой можно любоваться и восхищаться… ну и заплатить за нее свою цену, конечно.

Монашки постоянно твердили нам, что приличная девушка не должна стремиться к большим деньгам, но ведь без них никуда, а у меня денег вообще не было. Если я собираюсь отправиться в Париж, деньги нужны позарез, и чем больше, тем лучше.

— Ох, вряд ли у меня будут силы делать что-то еще, — стонала Адриенна.

Да, нелегко ей далась обретенная свобода и независимость: она сильно похудела. Часто жаловалась, что, может быть, все-таки стоит смириться и переехать к Луизе. Я вынуждена была напомнить ей, что если в Мулене надежда встретить красавца-рыцаря маловероятна, то в Варенн-сюр-Алье ей вообще придется рассчитывать только на какого-нибудь козопаса с гнилыми зубами.

— А что, если толкнуться в «Ротонду», попытаться прослушаться, что скажешь? — предложила я.

Мы с ней уже несколько раз побывали в этом кафешантане, построенном в виде пагоды недалеко от площади, в сопровождении молодых офицеров, которым вздумалось поухаживать за нами, когда они сдавали свои изорванные шинели или штаны для починки. Заведение это вряд ли можно было назвать модным или высокого класса, его посещала разношерстная публика ради сомнительного удовольствия хриплыми голосами подтягивать певцам, развлекающим публику, чтобы посетители покупали больше выпивки. Впрочем, в нашем случае пели только мужчины, мы же просто сидели рядом, крепко надвинув на брови шляпки, наглухо, до самой шеи, застегнув блузки, скромные и недоступные. Конечно, богатых родственников у нас не было, но и нельзя было спутать нас с наглыми профессионалками, которые охотились там за клиентами, даром что платили им куда больше, чем нам, и работали они, когда хотели, по свободному графику.

— Ты что, хочешь подавать там напитки? — с ужасом в голосе спросила Адриенна.

— Да нет же, глупенькая. Прослушаться, чтобы петь. Мы же пели в хоре Святого Августина и репертуар «Ротонды» знаем почти наизусть.

Я встала, стукнулась головой о свес крыши (по этой чердачной комнате нам приходилось передвигаться согнувшись в три погибели), скривилась от боли и приняла позу. Одну руку уперла в довольно костлявое бедро, другую положила на грудь, правда не там, где она вздымалась, прочистила горло и, раскрыв рот, запела: «Qui qu’a vu Coco dan l’Trocadero?»

— Я потеряла своего бедного Коко, — пела я, — в окрестностях Трокадеро. Он сейчас далеко, если еще живой. Еще больше мне жаль любимого, он изменил мне, а вот мой Коко всегда был мне верен. Вы, случайно, не видели моего Коко? Бедный Коко, где-то рядом с Трокадеро?

Тут я сделала знак Адриенне, и она подхватила припев:

— Ко возле Тро… Ко возле Тро… Коко возле Трокадеро. Кто видел Коко? Мой бедный Коко! Кто видел бедняжку Коко?

Закончив петь, я изящно сделала ручкой вверх:

— Ну как? Неплохо?

— Ужасно, — ответила она. — Нас забросают гнилыми помидорами.

Мы от души расхохотались, и напряжение, которое порой возникало между нами, сразу пропало.

— Неужели так ужасно, неужели не заплатят ни гроша? — наконец проговорила я, задыхаясь от смеха.

Я ждала, глядя, как сменяют друг друга противоречивые чувства на ее выразительном лице, — в этом мы с ней тоже были совсем разные. В отличие от меня, Адриенна не умела скрывать своих чувств.

— Да нет, шучу. Заплатят, куда денутся. Я слышала и похуже. Думаю, и здешняя публика тоже.

— Ну, тогда решено. Завтра после работы пойдем и попробуем. Несколько вечеров в неделю, пока не накопим на шляпки.

— А если узнает Луиза… или монашки? Они же будут в ярости, — предостерегающе сказала Адриенна. — Порядочной девушке в «Ротонде» делать нечего. Ну разве с кем-нибудь аперитива глотнуть. Но только не работать.

— Да как они узнают? Мы же им ничего не скажем.

Спать в тот вечер я отправилась, окрыленная радужными надеждами. У меня все получится, говорила я себе. Судьба крестьянки не для меня. Удача не торопится осчастливить меня, и, как ни пытайся, тяжкой работой ее не приманить. Кто узнает, на что я способна, если гну спину от зари до зари в захудалой мастерской?

Но когда мы начали приводить мой план в исполнение, дело оказалось не таким уж простым. Хозяин «Ротонды» взял нас, видимо, за свежие и миленькие мордашки. Сразу было видно: девушки только что покинули монастырь. В вечер нашего дебюта я так волновалась, что на сцене стояла как столб, слова песенки пела заикаясь, посетители шикали, свистели и бросались в меня гнилыми оливками и вишнями, а Адриенна ходила между столиками и дрожащими руками протягивала почти пустой кошелек.

Увидев улов, я присвистнула и скорчила гримасу:

— Меньше трех франков. Не хватит даже на билет в Виши, не то что на шляпку.

Каждый вечер я репетировала, оглашая воплями чердак, а Адриенна прятала голову под подушку, и вот наконец мне показалось, что я вполне обрела и нужное нахальство, и определенную пикантность интонации, и свободу в движениях и жестах, без которых никуда. Следующее выступление прошло лучше, потом еще лучше. Через несколько недель хозяин посчитал, что нас можно выпускать по пятницам, когда был наплыв офицеров, покидающих казармы на выходные.

В пятницу я уже владела собой вполне, и если голос на каждой высокой ноте дрожал, то в конце исполнения раздались невероятные, оглушительные рукоплескания, удары ладонями и кулаками по столикам и восторженные крики.

— Коко! Коко! Коко! — неслось из зала.

Господи благослови, они хотят, чтобы я спела еще.

Свои сбережения я хранила в жестяной банке, спрятанной под досками пола. Когда мне показалось, что накопилось достаточно, я заявила недовольно брюзжащей мадам Г., что нам с Адриенной нужно несколько дней отгулов, потому что якобы заболела Луиза. Мы быстро собрались и почтовым экипажем отправились в Варенн; на поезд денег у нас не было.

Наконец-то я куплю шляпки.

Виши — первый настоящий город, который я увидела в жизни, город-курорт с широкими бульварами, большими гостиницами, казино. Сюда съезжались, как объяснила мне тетя Луиза, богачи ради знаменитых целебных минеральных вод. После завтрака в дешевой auberge,[4] где спать пришлось втроем на одной кровати, мы с Адриенной и Луизой отправились по магазинам, куда она разносила заказанные ей готовые изделия, а потом весь оставшийся день выбирали необходимые для работы побрякушки и шляпки для меня. Я смогла купить только три штуки, но была так счастлива, будто приобрела целую дюжину. Когда на Виши опустились летние сумерки, Луиза разрешила нам вдвоем погулять немножко, уже без нее: ей нужно было дать отдых больным ногам. Но она строго-настрого запретила нам заговаривать с незнакомцами, особенно с мужчинами, а также совать нос в кабаре или пивные, привлекавшие не столь уважаемых обитателей города.

Я еще никогда не видела на улицах так много народу, не слышала столько шума; казалось, все говорят одновременно и никто никого не слушает. Покровительственно взяв меня под руку, Адриенна повела меня, словно какая-нибудь герцогиня, показывающая свой дворец, ведь она уже не раз бывала здесь раньше.

— Ну разве это не изумительно? — с придыханием повторяла она, вышагивая в зеленом жакете с рукавами-буфами, который красиво облегал ее стройную фигурку, и в строгой юбке со сбегающими сбоку пуговицами из китового уса (настоящий шедевр, созданный Луизой из обрезков и остатков ткани). — Смотри, как все здесь благородно!

Действительно, только в Виши я в полной мере поняла, насколько мы были изолированы от мира в монастыре. Поездка явилась для меня настоящим праздником, особенно эта прогулка. Мне казалось, что мы шагаем слишком быстро и я не успеваю как следует все рассмотреть.

— Здесь все такое яркое, — отозвалась я, — даже в глазах пестрит.

Когда я это произносила, мы как раз поравнялись с группой молодых офицеров с дымящимися сигаретами в руках; они не спеша выходили из кафе. Кто-то из них, заметив нас, даже присвистнул, заставив меня бросить на нахалов уничтожающий взгляд. Вот грубияны! Я уже успела наглядеться на таких в «Ротонде».

— Ты это уже не раз говорила, — сказала Адриенна. — Но признайся, здесь очень интересно, просто дух захватывает. Меня не обманешь, можешь не стараться, я ведь все вижу на твоем лице. Ты смотришь на все тут такими глазами… как вон тот элегантный мужчина сзади, он глаз от тебя оторвать не может.

Я замедлила шаг и осторожно оглянулась. Офицеры в шутку прижали ладони к груди и сделали вид, будто падают в обморок, крича на всю улицу, что их бедные сердца пронзили острые стрелы, выпущенные парочкой жестоких Диан. Но там действительно был один весьма элегантный мужчина, в широком пальто из коричневого бархата, штанах кремового цвета с безупречно отутюженными стрелками, а из жилетного, с вышитым узором кармана свисала золотая цепочка для часов. В руке он держал шляпу-котелок.

Похоже, и вправду смотрит на меня. Да еще улыбается.

Я резко отвернулась.

— Ого, — захихикала Адриенна, — да ты вся покраснела.

— Вовсе нет!

— А вот и да! Красная как помидор.

— Не смотри на них, а то еще привяжутся! — зашипела я, но она меня не послушала и снова оглянулась.

— Кажется, ты разбила ему сердце, — сказала она, но я потащила ее вперед, ускоряя шаг и не чуя под собой ног от страха.

— Просто нахальный тип, вот и все. Думает, если две девушки гуляют одни, то они…

— Grandes cocottes, так, что ли? — продолжала дразнить меня Адриенна. — Я же тебе говорила, перед твоей красотой никто не устоит. Тебе мало, что ты завоевала сердца публики в «Ротонде», не важно, хорошо ты пела или нет, здесь вот тоже все только на тебя и смотрят, несмотря на твой траурный наряд.

— Просто мне нравится черное, — отрезала я.

Подражая школьникам из Мулена, я подпоясала свою длинную блузку кушаком, подобрала в тон к ней юбку до щиколоток и свободный жакет. На голову я надела морскую шляпку с черной лентой и квадратной тульей. Из ящика Луизы я стащила перламутровую брошку, но прикрепила ее не к шляпке, а к лацкану. Я думала, что выгляжу вполне элегантно, пока, гуляя по бульвару, мы не встретились с местными дамами в пышных юбках и подходящими к ним жакетах из красивой, словно мерцающей, ткани; головы их с зачесанными вверх волосами были увенчаны легкими, словно из пузырьков пены, шляпками. И я сразу почувствовала себя гадким утенком. И не потому, что мне хотелось быть похожей на них — в таких костюмах невозможно свободно двигаться, — а потому, что мне показалось, денди, который шел позади, насмешливо улыбается, глядя на мои убогие попытки выглядеть нарядно.

— А он все идет, не отстает, — сказала Адриенна, от волнения переходя на шепот.

Я тут же потащила ее в ближайшее заведение, еще одно насквозь прокуренное кафе.

— Закажи что-нибудь, — попросила я, усадив ее за столик в углу, и она тут же принялась рыться в своей сумочке.

Мы ведь не рассчитывали больше ничего покупать. Но только когда она с отчаянием на лице повернулась ко мне, до меня дошло, что денег у нее нет, а свои я все потратила на шляпки. И вдруг глаза ее расширились.

Мне не понадобилось поднимать голову, чтобы догадаться: денди зашел в кафе вслед за нами.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь, милые барышни? — спросил он вежливо, хотя и слегка иронически, тоном человека, который никогда не заходит в кафе без денег.

— Думаю, нет, если, конечно, вы не хотите заказать нам два кофе и пирожных, — отрезала я.

Резким ответом мне хотелось заставить его отказаться от своего опрометчивого предложения: с какой стати ему тратить на нас свое время и деньги, когда наверняка он может найти других, более сговорчивых женщин.

Но он улыбнулся, обнажая под ухоженными усами превосходные зубы:

— С огромным удовольствием.

И пошел к стойке. Адриенна встревоженно подняла брови. Я только пожала плечами. Пусть этот нахал купит нам лакомство, что тут такого? Ничего неприличного мы себе не позволяем. Но я видела, что она вся дрожит от страха за последствия, к которым может привести мое необдуманное приглашение. Разве тетя Луиза не запрещала нам… Боже, не то что распивать кофе с незнакомцами, но даже заговаривать с ними?

— Может, сядем сюда? — Он уже вернулся и указал на свободный столик с мраморной столешницей.

Он даже выдвинул для каждой из нас стул и предупредительно ждал, пока мы с Адриенной не усядемся.

На меня это произвело огромное впечатление, хотя я изо всех сил старалась это скрыть.

Пока официант расставлял перед нами чашки, я улучила момент, чтобы разглядеть его получше. И сразу заметила, что он очень богат: у него были небольшие, с ухоженными ногтями руки, а пальто его наверняка стоило больше, чем мы с Адриенной могли заработать за год. Он не был красавцем: вытянутое лицо, круглые щеки, длинный нос и тонкие губы, однако в близко посаженных карих глазах светился ум. От него исходил отчетливый запах одеколона, который я терпеть не могла. Подобного рода мужчин я видела в «Ротонде» и раньше, хотя и не очень часто, как правило состоятельных, которые вышли проветриться, поискать запретных развлечений.

Но если он думает, что кофе с пирожными даст ему на нас какие-то права, то сильно ошибается.

— Позвольте представиться, — сказал он, когда Адриенна отпила из своей чашки, а я из принципа к своей не притронулась. — Меня зовут Этьен Бальсан, и я полагаю, мы с вами…

— Бальсан! — Адриенна чуть не поперхнулась.

Он улыбнулся:

— Должно быть, мадемуазель, вы уже слышали мое имя?

— Нет, я… то есть да, конечно, слышала, но я…

Я так и вытаращилась на нее через столик. Что это с ней? Такой вид, будто перед ней сам маркиз Ришелье.

Бальсан кивнул и поправил наманикюренными пальцами светло-каштановые волосы, на макушке уже слегка редеющие, как я успела заметить, и повернулся ко мне:

— Я как раз собирался сказать, что мы с вами уже встречались.

— Вряд ли, — ответила я. Адриенна толкнула меня ногой под столом. Я выдавила из себя скупую улыбку. — То есть я хочу сказать, если бы встречались, то я бы обязательно вас запомнила.

— Да? — Он откинулся назад, аккуратно держа перед собой чашку и согнув мизинец. — Неужели?

— Габриэль, — вставила Адриенна, — этот джентльмен…

— Да, — прервала ее я, не отрывая от него взгляда. — Запомнила бы. Я ни разу в жизни не видела вас, прошу прощения, месье.

— Прощения? У меня? — Он усмехнулся. — Ну нет, это я должен просить у вас прощения, мадемуазель. Как вам сказать… Боюсь, я спутал вас с прелестной певичкой по имени Коко, которая приводила в восторг публику в «Ротонде» в Мулене. Жаль, конечно, я надеялся, что вы — это она, и хотел бы поздравить ее и поблагодарить, поскольку считаю, что ее исполнение песенки «Qui qu’a vu Coco dans l’Trocadéro» — самое прелестное из всех, что мне доводилось слышать. — Он отпил из своей чашки. — Вы обязательно должны когда-нибудь это послушать. У нее выдающийся талант.

Я смутилась и почувствовала, что краснею. Я сделала небольшой глоток черного кофе и обожгла язык. Этьен Бальсан снова улыбнулся, взял тарелку с миндальными пирожными и протянул ее Адриенне. Он что, нарочно дразнит меня? Трудно сказать, но что бы он ни имел в виду, мне все равно, и я уже собиралась высказать ему это в лицо, но не успела, меня опередила Адриенна:

— Ни с кем вы ее не спутали, месье Бальсан. Она и есть Коко из «Ротонды».

— Правда?! — Он сделал вид, что не на шутку потрясен. — Возможно ли это?

— Ну скажи ему, Габриэль, скажи ему правду! — с такой наигранной веселостью прощебетала Адриенна, что мне даже захотелось убить ее на месте. — Не будь такой бессердечной. Месье слышал, как ты поешь, хочет похвалить тебя…

— Мало того что слышал, еще и денег дал, — прибавил он. — Я никогда не скуплюсь на чаевые.

Я поставила чашку на блюдечко. Не хотелось его обижать, ведь было ясно, что человек он действительно не бедный, но я понимала: если он видел меня на сцене, значит считает девушкой свободного нрава.

— Я стараюсь хорошо петь и ради чаевых тоже, — сказала я, — как вы сами только что объявили. Или вы хотели бы, чтобы я дарила свой выдающийся талант бесплатно, месье?

Адриенна смотрела на меня, раскрыв рот.

— Прекрасный ответ, мадемуазель. — К моему удивлению, он произнес это мягким, спокойным голосом. — Простите меня, я не хотел вас обидеть.

— Я не обиделась, — ответила я, потом взяла с тарелки три оставшихся пирожных, завернула их в носовой платок и встала. — Приятно было познакомиться, месье, но, боюсь, нам надо идти. Мы благодарим вас за щедрость и желаем вам хорошо провести вечер.

Он тоже сразу же встал и поклонился:

— Что вы, это мне было очень приятно, мадемуазель.

— Надеюсь, — сказала я и улыбнулась Адриенне. — Ну что, пошли?

Она кое-как поднялась со стула; на ее верхней губе остался бледный след кофе.

— Извините нас, месье, — дрожащим голосом произнесла она. — Мы действительно уже опаздываем, и мы…

Я, не оглядываясь, решительно направилась к выходу, правда, у самой двери пришлось немного задержаться, пока за спиной не послышался быстрый цокот каблучков — это спешила за мной Адриенна. Оказавшись на улице, я, не останавливаясь, зашагала по бульвару к нашей гостинице. Наконец Адриенна догнала меня, схватила за руку и заставила остановиться:

— Габриэль, ты что, с ума сошла? Ты хоть понимаешь, кто это был?

— Понимаю. Этьен Бальсан, который много на себя берет, выдавая себя за джентльмена.

Она еще крепче сжала мне руку:

— Этьен Бальсан с братьями — наследники одного из самых больших состояний Франции. Его семья владеет в Лионе фабриками по производству шерстяных тканей для пошива военной формы. Да что там, они фактически хозяева города Шатору, у них знаешь сколько великолепных дворцов? И не сосчитать! И ни за кого он себя не выдает, понятно? Он настоящий джентльмен! Он очень, очень богатый!

— Подумаешь, богатый. Это вовсе не значит, что он умеет себя вести. Сама слышала, что он сказал. Мол, не скупится на чаевые. А я не такая, кроме песен, ничего не продаю.

Адриенна ослабила хватку, взяла мой сжатый кулак, разогнула пальцы и положила в ладонь визитную карточку кремового цвета с тиснеными буквами.

— Вот тебе его карточка, — сказала она. — Наверное, он совсем обезумел, хочет встретиться с тобой еще раз. Сказал, что ты, как он и ожидал, существо совершенно необузданное и что на следующей неделе он посетит нас в Мулене. — (Я смотрела на нее и молчала.) — Надеюсь, когда он придет, ты уже не будешь ему грубить. Такие люди не часто попадаются в жизни. Еще неизвестно, к чему может привести такое знакомство.

«Я прекрасно понимаю, к чему этот Бальсан хочет привести наше знакомство», — чуть не сказала я, но придержала язык. Адриенна все еще лелеяла надежду встретить своего рыцаря и выйти за него замуж, но я сомневалась, что кто-нибудь (разве что сын мясника) увидит в нас нечто большее, чем просто забаву.

Это было летом 1904 года.

Карточку его я, конечно, спрятала в карман и сразу про него забыла, но оказалось так, что этот человек стал моим спасителем.

Этьен Бальсан все-таки появился у нас в мастерской, и мадам Г. взволнованно трепетала, когда он отдавал ей для починки несколько рубашек. Впрочем, я не нашла в них ни единой дырочки, и на меня это никак не подействовало. Тем не менее он настойчиво продолжал заходить ко мне после работы, предлагая покататься в экипаже, прогуляться по площади или поужинать. Частенько приводил своих богатых друзей, сыновей влиятельных родителей, которые, как и он, были связаны с военным ведомством, хотя, в отличие от него, все страстно желали, чтобы поскорей разразилась война с Пруссией или Германией.

Бальсан лишь ухмылялся, когда они топали сапогами, заявляя, что истинный джентльмен может доказать свою храбрость только на войне.

— Пока немцы не нападут, они так и не узнают, в чем разница между пушкой и обыкновенной трубой, — говорил он, наклоняясь ко мне. — Вот таких дураков порождают деньги.

Несмотря на все свои опасения, я находила его сдержанное остроумие довольно забавным. Но сам он меня не очень привлекал, хотя и не подавлял своим высоким положением. Следующие несколько месяцев промелькнули в круговороте веселых обедов с вином; с нами была и Адриенна. Я питалась лучше, чем когда бы то ни было, и по городу нас всегда сопровождали знатные холостяки из офицерских казарм, чаще всего барон Морис де Нексон, совершенно очарованный Адриенной, которая отвечала ему взаимностью, поскольку он по всем статьям соответствовал ее представлениям о настоящем рыцаре. Но у нее были и другие поклонники, которые ходили за ней по пятам. Неожиданная популярность страшно взволновала Адриенну. И она не давала мне уснуть, до рассвета обсуждая со мной, кого из них осчастливить своей благосклонностью.

Свою долю мужского внимания получала и я. Мои сомнения насчет собственной внешности серьезно поубавились. Друзья Бальсана осыпали меня столь горячими комплиментами, что у меня даже возникло искушение поверить им. Тем не менее верила я не очень, поскольку уже успела выработать в себе серьезное недоверие к лести. С беззаботным смехом я отмахивалась от комплиментов, которые расточали мне отпрыски благородных семейств. Днем я тяжко трудилась в Доме Грампейр, а несколько вечеров в неделю пела в «Ротонде», а потому не желала, чтобы на меня смотрели как на нищую швею, готовую пожертвовать своей добродетелью и лечь в постель с каким-нибудь богачом. Каждый лишний заработанный мной сантим я складывала в жестянку, спрятанную под половой доской. И продолжала отделывать шляпки, хотя мадам Г. отказывалась продавать в своем магазине «этот ужас» и мне приходилось самой носить свои творения, тщетно надеясь привлечь внимание какой-нибудь модистки.

Бальсан регулярно посещал мои вечерние выступления. Стоило только вглядеться в зал сквозь густые клубы табачного дыма, поднимающиеся над столиками, как я видела его на своем обычном месте, неподалеку от сцены. Он сидел, положив ногу на ногу в дорогих итальянских ботинках, одетый в плотно облегающую военную форму синего цвета с эполетами, а порой и в строгом штатском костюме, но неизменно с улыбкой на губах.

После выступления он обычно приглашал меня куда-нибудь на поздний ужин. И во время этих вечеров я постепенно узнавала о нем все больше. Он рассказал, как его послали учиться в привилегированное закрытое учебное заведение в Англии, где он обнаружил страсть к породистым лошадям и продемонстрировал полное пренебрежение к учебе. «Я послал телеграмму своим близким от имени Рекса, своей собаки. Рекс уведомлял их о том, что я провалил все экзамены», — смеялся Бальсан. Все родственники ждали, что после смерти отца Бальсан займет его место в семейном бизнесе. Но он взбунтовался и не оправдал их ожиданий.

— А служить в армию я пошел из-за дядюшки, — рассказывал Бальсан, когда мы не торопясь попивали кофе. — Дядя сказал, что разведение лошадей — это хобби, а не занятие, достойное нашей фамилии, и что я должен поддерживать честь. Не представляешь, как мне противно было слушать это, — вздохнул он, прикурил сигарету и передал ее мне.

Заметив, что другие певички в «Ротонде» используют сигареты, чтобы казаться обольстительней (кроме того, искусство пускать дым кольцами приносило дополнительные чаевые), я тоже стала тренироваться: терпеливо вдыхала дым в легкие, кашляла, пока не овладела этим пороком вполне. Адриенна искренне презирала эту привычку, называла ее отвратительной, но благодаря ей я стала зарабатывать больше. Почему-то мужчинам нравилось смотреть, как у женщины из ноздрей струйками идет дым.

— Военную службу я терпеть не могу, — продолжал Бальсан. — Поначалу я вступил в пехотный полк, но служба там оказалась просто невыносимой. Мне хотелось быть с лошадьми, пришлось использовать связи, чтобы перевестись в кавалерию. Уж если я должен служить фамильной чести, пусть и фамилия послужит мне. Меня отправили в Алжир, в полк Африканской легкой кавалерии, где я изнывал от скуки. Там было невыносимо жарко и страшная скука.

— Вы повторяетесь. Уже дважды употребили слово «скука», — заметила я.

— Правда? — переспросил он и поднял глаза к небу. — Потому что так оно и было. Там действительно было невыносимо скучно, так скучно, что однажды на посту от нечего делать я заснул, и меня посадили на гауптвахту. Но потом лошади вдруг подхватили какую-то кожную болезнь, и наши ветеринары никак не могли с ней справиться. Тогда я пошел к командиру и предложил заключить договор. Если я вылечу их, он добьется моего перевода во Францию. Я приготовил мазь, которую используют в Англии для лечения таких болезней. Я понятия не имел, поможет ли она, но она помогла, и вот я здесь, в Мулене, в Десятом полку легкой кавалерии. Впрочем, я должен добавить, служба здесь оказалась так же скучна, как и в Африке, пока я не встретил вас.

Я изобразила легкую улыбку, хотя его история мне очень понравилась. Ничего себе, думала я, отказаться от выгодного места в семейном бизнесе, чтобы не отказать себе в удовольствии быть с лошадьми, бросить вызов ожиданиям влиятельного дяди — от этой мысли моя голова шла кругом. У меня не было вообще ничего, ни имени, ни состояния, и меня пьянило и потрясало его презрительное равнодушие к таким возможностям и выгодам.

— Как только срок службы подойдет к концу, — говорил он, — я буду делать только то, что сам захочу. Мне уже двадцать шесть лет, я могу по праву пользоваться своим наследством, и дядя уже не отберет его у меня, хотя все еще грозит пальчиком. Куплю себе замок и стану разводить таких скаковых лошадей, каких в стране еще не было. Лучших в мире. И плевать, что обо мне думают. У человека только одна жизнь. И свою я собираюсь прожить по собственным правилам.

И хотя я не считала его привлекательным для себя мужчиной, но чувства мои к нему становились все глубже. Почему? Этого я и сама не могла объяснить. Возможно, потому, что я еще не встречала подобных ему людей; его уверенность в себе, доходящая порой до дерзости, его вечно бесстрастный вид — все это оставляло в моей душе свой след, делало свою неторопливую работу, пока я не стала ловить себя на том, что уже с нетерпением жду его прихода, что, если его нет рядом, мое существование кажется мне унылым и серым.

Адриенна уже не раз прощупывала меня насчет моего к нему отношения.

— Он хоть как-нибудь выразил свои намерения? — спрашивала она, когда мы с ней, совершенно обессиленные, лежали на своих кроватях: всю ночь протанцевали с Бальсаном и его друзьями. — Я же вижу, как он на тебя смотрит. Просто глаз с тебя не спускает. Похоже, ему совершенно плевать, что ты поешь в каком-то кафешантане и чинишь кому-то нижние юбки. Как думаешь, он тебя любит? Он уже пытался поцеловать тебя?

Она вся так и дрожала от возбуждения. Видно было, что ее-то уже целовали, и не раз. Но от ее нетерпеливых вопросов в моей груди лишь поднималась волна тревоги: Бальсан и за руку-то меня редко брал. Значит, были причины, хотя я и сама не очень-то позволяла ему таких вольностей. Он, должно быть, догадывался, что другие мужчины из его окружения уже пробовали, но всякий раз обжигались. Кроме того, я была молода и достаточно привлекательна, возможно, даже красива, чтобы завлечь нескольких обожателей, как это делала Адриенна. Но у меня не было такого желания. Все эти напыщенные гордецы меня не интересовали. Меня привлекал только Бальсан, но тогда почему он не возбуждал во мне ни единого чувства, о которых я наслышалась от Адриенны по отношению к ее барону?

Может, со мной что-то не так? Я еще никогда не хотела принадлежать ни одному мужчине, кроме своего отца. Неужели он преподал мне такой жестокий урок, что я не могла заставить себя доверять мужчинам? Неужели мне не хочется выйти замуж и завести свою семью? Для Адриенны это цель всей ее жизни, но я… У меня подобных устремлений не было, хотя для таких девушек, как мы, это было единственно приемлемым и желанным.

— Мы с Бальсаном просто друзья, — наконец ответила я и отвернулась, чтобы пресечь дальнейшие вопросы.

Но уже скоро я поймала себя на том, что гляжу на Бальсана такими же глазами, какими и он на меня, пытаясь уловить хоть какой-нибудь знак, что я для него значу больше, чем простая забава. А он такие знаки мне подавал: интересовался моим прошлым, и его интерес пробуждал во мне неуверенность. По словам Адриенны, если джентльмен задает подобные вопросы, это означает, что он оценивает, подходит ли эта женщина для брака.

В своих стараниях выглядеть более интересной, чем на самом деле, я плела ему нелепые истории о том, как после смерти матери мой отец отправился в Америку, чтобы нажить состояние, оставив меня с сестрами на попечение заботливых тетушек, отдавших нас в обучение к монашкам. Я ни разу не упоминала ни Обазин, ни своих утерянных братьев, ни то, что я фактически отказалась от своих дедушки с бабушкой. Эти лживые байки с легкостью слетали с моего языка, но в душе я каждую минуту со страхом ждала, что он рассмеется мне в лицо: «Ну, Коко, какая же ты мастерица вешать лапшу на уши!» Но так и не дождалась. Он принял все мои россказни за чистую монету, и я поняла, что утаить подробности собственного прошлого довольно легко. В конце концов, другие девушки должны понять меня, ведь я, не жалея сил, искала свою дорогу в жизни, а альтернативный вариант — прибегнуть к услугам свахи или выйти замуж за парня из знакомой семьи, где меня знают как облупленную, — меня абсолютно не устраивал.

— Хотя, конечно, — беззаботно прибавила я, — когда-нибудь и я выйду замуж, куда я денусь.

— Ну да, понимаю. — Он прижался ко мне. — Похоже, у нас с тобой аллергия на ожидание. Наверное, сама судьба свела нас с тобой, ma petite Коко.

В первый раз он намекнул на то, что нас ждет общее будущее, и при этой мысли меня охватило чувство, в котором смешались надежда и страх. Мои планы заработать на шляпках рухнули, я не продала ни одной. Ни одна модистка в Мулене не удостоила мои шедевры вниманием. Я все еще была рабыней мадам Г., я надрывала глотку, распевая песенки, и, хотя денежек в моей жестяной копилке медленно, но верно становилось все больше, я не знала, что делать: шляпки мои никому не были нужны. Если так пойдет дальше, как ни барахтайся, но меня ждет судьба моей матери: я обречена работать и работать, получая лишь столько, чтобы иметь крышу над головой, а этого ничтожно мало, чтобы выбраться со дна общества.

И тем не менее я стала избегать Бальсана, потому что он все не объявлял о своих намерениях. Прошло почти два года, как я работала в Мулене, и оставаться здесь дольше для меня не имело смысла. Нам с Адриенной надо было затеять что-то новое, и вот, после долгих упрашиваний, я уговорила ее поехать со мной в Виши, снять там комнату и поискать работу в более изысканных кафе города. Опыт у нас уже есть, убеждала ее я, а это много значит. Она долго не соглашалась, пока Бальсан не пообещал, что обеспечит нас средствами для устройства на новом месте. Более того, Адриенна настолько вскружила своему барону голову, что он объявил, что поедет за ней хоть на край света, а уж в Виши, который был совсем неподалеку, сам Бог велел.

— Но не будет ли это выглядеть, будто… — волновалась она, когда я швыряла наши скудные пожитки в чемоданы, с чувством глубокого удовлетворения уведомив мадам Г. о нашем решении уйти от нее.

— Будто — что?

Я почти не слушала ее, пытаясь отодрать доску, под которой хранила свою драгоценную жестянку с деньгами, а потом уселась пересчитывать их в надежде, что они там хоть слегка сами собой размножились.

— Ну, будто… — Она понизила голос. — Будто мы с тобой такие женщины, которые торгуют собой?

Я просто ушам своим не поверила.

— Не хочешь ли ты сказать, что если мы примем помощь Бальсана, то станем проститутками?

— Ну, не совсем, конечно, — возразила она, хотя встревоженное лицо ее говорило, что именно это она имела в виду. — Только… Ммм… Он же дает нам деньги, и если мы примем их, это пробудит в нем определенные надежды…

Я подавила желание напомнить ей, что совсем недавно она предлагала мне стать grande cocotte и, похоже, не видела в этом ничего дурного. А теперь беспокоится, стоит ли принимать помощь от человека, которого она знает больше года и который не позволил себе со мной ничего неподобающего или непристойного.

— Это не одно и то же, — возразила я, поскольку, считая ее страхи нелепыми, понимала, что предположение ее не было лишено некоего основания, что тревожило и меня тоже. — Этьен Бальсан — наш друг. Мы берем у него в долг. И в свое время вернем ему.

— Луиза очень расстроилась, — продолжала Адриенна, кусая губу. — Я была у нее недавно, и она сказала, что наш переезд в Виши весьма необдуманный, в этом городе мы не сможем жить спокойно и самостоятельно, ни от кого не завися. Сказала, если нам здесь плохо, лучше вернуться в Варенн и жить с ней.

— И что нам там делать? — Я с такой силой брякнула жестянкой о пол, что Адриенна вздрогнула. — Помогать украшать ее идиотские шляпки и валять дурака? Раскрой глаза, Адриенна. У тебя есть твой барон, он влюблен в тебя по уши, у тебя есть я, в конце концов. Если хочешь ехать в Варенн, давай поезжай. Но я еду в Виши, с тобой или без тебя.

Глаза ее наполнились слезами. Я крепко обняла Адриенну, и она, всхлипывая и шмыгая носом, пожаловалась, что это я такая смелая, что она трусиха и что иногда я бываю такая жестокая.

— Знаю, — отвечала я, а сама удивлялась, почему у меня нет этого буквально парализующего страха перед жизнью свободной и независимой, который есть у нее, у сестры Джулии, у многих других девушек. — Мы уже были в Виши раньше, к тому же ты можешь делать там то же, что делала здесь, и даже поехать к Луизе на поезде, если мы заработаем денег на билет.

— Там все будет по-другому, — бормотала она, однако осталась рядом с нашими чемоданами, пока я пререкалась с мадам Г. насчет того, сколько мы ей должны.

Бальсан купил нам билеты до Виши в вагон третьего класса, на этом настояла я, поскольку не хотела принимать от него благодеяний больше, чем это было необходимо. Сам он на месяц уезжал в Лион, в гости к родственникам, но обещал навестить нас, как только вернется.

Третий класс поезда, конечно, лучше, чем дилижанс, но нам пришлось всю дорогу до Виши стоять — все сидячие места были заняты. И комната, которую я сняла в прошлый приезд с Бальсаном, оказалась совсем не так хороша, как в первый раз, когда я осматривала ее. Одно-единственное перекосившееся окошко выходило на улочку, где всегда было полно подгулявших посетителей близлежащих ресторанчиков; здесь стоял устойчивый запах сырости и гниющих отбросов, и мне пришлось раздавить ногой огромного таракана и поскорей отшвырнуть его под кровать, чтобы не заметила Адриенна. Зато обстановка была довольно сносная, включая треснувшее зеркало над покосившимся комодом, и, пока Адриенна с печальным смирением разглядывала свое отражение, я решительно принялась распаковывать вещи.

— По крайней мере, нет этой ужасной печки — пожара не наделаем. Все будет хорошо, вот увидишь. Через пару недель у нас будет столько работы, что только успевай.

Но все обернулось совсем не так, как я ожидала. В большинстве кафе певичек хватало, к тому же у заднего входа в такие заведения выстраивались очереди из желающих получить работу. Нам удалось устроиться на неполную неделю в ателье починки одежды, но платили там не больше, чем у мадам Г., и, хотя я опустошила свою драгоценную жестянку, чтобы купить подходящий для прослушиваний костюм, ни один из владельцев кафе на бульваре не пожелал меня взять. Наконец закончился летний сезон, отдыхающие разъехались, и Виши опустел, а я вдруг получила приглашение от хозяина одного кабаре под названием «Le Palais Doré»,[5] расположенного вдали от модного бульвара; единственное, что можно было бы с натяжкой описать здесь словом «позолоченный», — это никотиновые пятна на стенах.

Итак, каждый вечер я пела в этом beuglant.[6] Нас было десять певичек, и мы хором исполняли популярные песенки под крики и вопли разгоряченных матросов и прочего сброда. Господи, как же я ненавидела тянущиеся ко мне со всех сторон жадные и грязные лапы и слюнявые губы, от которых не было отбою! Поздно вечером, возвращаясь домой, я то и дело на каждом углу натыкалась на пьяных. Но, открыв дверь и глядя на Адриенну, сгорбившуюся на кровати над бесконечной починкой и штопкой одежды, грудой валяющейся на полу, я широко улыбалась и объявляла, что получила нынче больше чаевых, чем за неделю в «Ротонде».

— Замечательно, — недоверчиво говорила она, и мы на скорую руку сооружали холодный ужин из черствого хлеба и жирной ветчины, купленной в charcuterie,[7] где нам продавали ее со скидкой.

И вдруг однажды я пришла домой, состояние хуже некуда, чувствую, совсем почти дошла до точки, а Адриенна поджидает меня, а на ней грязный дорожный костюм, чемодан упакован, на голове мятая шляпка.

— Я возвращаюсь в Мулен. Я люблю тебя, Габриэль, ты для меня как сестра. Но я больше не вынесу… — Голос ее пресекся. — Морис ни разу не навестил меня, и если я останусь здесь надолго, так далеко от него…

— Ну-ну. Молчи, я все понимаю, — прошептала я и обняла ее.

Потом проводила ее на вокзал, купила билет в третий класс до дому и помахала ей с платформы рукой, когда окутанный черным облаком дыма поезд, лязгая, отъезжал от станции.

И только кое-как добравшись до дому, снова оказавшись в своей убогой комнатушке, я поняла, что меня в очередной раз бросили.

Правда, на этот раз я по-настоящему осталась одна.

Живя в Мулене, я так привыкла к тому, что рядом всегда был Бальсан, что сначала его отсутствие вызывало чувство растерянности, потом обиды, и наконец меня охватило такое возмущение, что в гневе я усилием воли постаралась подавить в себе всякие воспоминания о нем, как давила бесчисленных тараканов, бегающих по комнате.

Однажды вечером, выступая в beuglant с каким-то совершенно ужасным номером в оскорбляющем мое достоинство платье с голыми плечами, в которое нас всех вырядили по требованию владельца, да еще высчитали за него из жалованья, я вдруг увидела, как в помещение входит Бальсан. Я узнала его сразу, хотя нас разделял зал, для меня это было как удар под дых. С горечью во рту я продолжала распевать идиотскую песенку, а он тем временем, явно ошеломленный, озирался, вглядываясь в громко топающих ногами, жующих табак и со смаком сплевывающих в плевательницы посетителей. Потом медленно повернулся к сцене.

Должно быть, он тоже сразу заметил меня, самую костлявую, в корсаже, который держался только благодаря булавкам, поскольку за это время я страшно похудела, но я сделала вид, что не вижу его. Закончив номер и сопровождаемая жутким свистом, я бросилась за кулисы, стащила с себя ужасный наряд, а тем временем администратор орал как резаный: «Ты еще не закончила! Твоя очередь собирать чаевые!»

Чаевые мы собирали в особый кошель, который он всегда проверял, приличную долю отбирая лично для себя. Но я только бросила на него злобный взгляд и ринулась через черный ход вон, уже не заботясь о том, что испачкаю единственную пару приличных туфель в блевотине перепивших посетителей.

Я пулей примчалась домой, и на душе у меня было гадко. Сбросив плащ, я посмотрела на себя в зеркало. Уже несколько недель я старалась в него не заглядывать: не хотелось видеть, до чего меня довело мое упрямство. А теперь, увидев свое отражение, я отчаянно застонала.

На меня смотрело худенькое личико девочки, какой я была когда-то: огромные черные и потухшие глаза над впалыми от постоянного недоедания щеками. Я отвернулась, полезла в сумочку, достала полупустую пачку сигарет. Курила я теперь непрерывно, самую дешевую дрянь, какую могла себе позволить, поскольку табачный дым помогал мне не чувствовать голода.

И вдруг послышался стук в дверь.

Я замерла, стояла не двигаясь, пока зажженная спичка не обожгла мне пальцы. Я не отвечала. Пускай стучит сколько угодно, хоть костяшки в кровь обдерет. Пускай проваливает к черту наслаждаться своим беззаботным существованием, и будь он проклят со своими лошадьми и пустыми обещаниями!

— Коко! — Голос его прозвучал отчетливо, поскольку дверь была такая же тощая, как и я сама. — Я знаю, что ты здесь. Открой. Я хочу тебя видеть. Я повсюду искал тебя.

Тут уж я устоять не могла. Рванувшись к двери, я распахнула ее настежь и, не успел он переступить порог, заорала:

— Повсюду искал, говоришь? Интересно, где же ты смотрел? Все это время я была здесь, в этой комнате, которую мы с тобой сняли вместе. Ты хотел меня видеть? Ну вот она я, перед тобой. Смотри!

Я хотела уже захлопнуть дверь перед его носом, но Бальсан успел подставить ногу. Он зашел в комнату, а я пятилась перед ним, такая разъяренная, что готова была задушить его голыми руками.

— Боже мой… Что они с тобой сделали? — тихо произнес он.

Я так и обмерла на месте, закрыла лицо руками; меня душили рыдания. Столь глубокого горя я не испытывала с того дня, как нас бросил отец. Нахлынуло все сразу: и горечь моих утрат, и растерянность от путаницы и неразберихи в голове, и потеря веры в себя, и отчаянное чувство, будто, несмотря на все мои старания выкарабкаться, несмотря на уверенность в своей силе, окружающий мир всегда будет сильней меня, а все мои иллюзии рано или поздно погребут меня под своим тяжким весом и станут мне могильным надгробием.

— Немедленно уходим отсюда, — услышала я его шепот. Его руки обвились вокруг моей талии и прижали меня к себе; я плакала и пыталась оттолкнуть его. — Мы будем жить у меня в замке. Хватит с тебя гордыни, побаловалась, и будет. Я хочу, чтобы ты была со мной.

Какая девушка не хочет, чтобы о ней кто-нибудь заботился?

Именно это я повторяла себе, когда Бальсан отвез меня обратно в Мулен, чтобы я попрощалась с родными. После сурового испытания в Виши даже этот городишко показался мне сущим раем, но приехала я туда лишь для того, чтоб навестить своих тетушек. В новом черном льняном жакете и такой же юбке, которые мне купил Бальсан (прежнюю мою одежду мы просто выбросили), я сидела и скромно помалкивала, в то время как он уверял Луизу, что с ним я ни в чем не буду нуждаться.

Адриенна радостно захлопала в ладоши, будто видела, как Бальсан стоит передо мной на коленях и протягивает мне обручальное кольцо. За несколько месяцев нашей разлуки к ней вернулось прежнее самообладание, она вся так и сияла, потому что Морис де Нексон действительно чахнул по ней, хотя она так и не объяснила толком, почему он не приехал навестить ее в Виши. Луиза подыскала ей подходящую компаньонку, искусную сваху, которая предложила устроить для Адриенны с бароном и еще нескольких пар путешествие в Египет, чтобы возлюбленные оказались подальше от привычного окружения, окунулись в иную атмосферу и убедились, что брак — это именно то, чего они желают. Позже, гуляя со мной по городской площади, Адриенна призналась, что родственники Нексона хотят, чтобы он женился на девушке его круга, но он твердо заявил, что, кроме нее, никого не желает, и теперь она готовится к схватке, в которой хочет перетянуть их на свою сторону.

— Я очень рада за тебя, — сказала я.

Впрочем, я была несколько удивлена ее готовности терпеть неизбежные унижения, выступая в роли любовницы барона. Как удивлена и готовностью Луизы допустить такое, не важно, будет у Адриенны компаньонка или нет. В то же время я понимала, что и сама собираюсь поступить точно так же по отношению к Бальсану, хотя он ни о чем таком и не заикался. Едва ли я могла трезво судить о ситуации, которую и сама готова была принять. К тому же Адриенна была влюблена, тогда как мои чувства к Бальсану и отдаленно не были похожи на ее любовь. Благодарность — да, за утешение, за помощь, которую он оказал мне, ведь, оставшись одна, я бы просто погибла. Однако, как ни искала я в сердце хоть что-то похожее на страстное влечение Адриенны к Нексону, так и не нашла. На самом деле я страшилась развития наших с Бальсаном отношений в сторону дальнейшего сближения, хотя и понимала, что это неизбежно. И снова, пока Адриенна потчевала меня своими надеждами, я задавалась вопросом: неужели я не способна на пылкую страсть, которую Адриенна с таким жаром описывала?

Тетя Луиза пожелала мне bonne chance[8] и отвела глаза в сторону, тем самым как бы признавая, что мой отъезд был для нее облегчением. Выходило, что я дочь своего отца и у меня своя дорога. Для всех будет лучше, если Адриенна выйдет из-под моего влияния. Я была всего лишь племянницей, тогда как Адриенна — родной сестрой, о будущем которой Луиза должна заботиться, если хочет, чтобы брак Адриенны с бароном стал реальностью. Я была для Луизы обузой, нежелательным напоминанием того, как может кончить простая девушка. Как и в детстве, мне следовало исчезнуть, убраться с глаз долой.

И эта мысль укрепила мою решимость. Я уехала из Мулена без колебаний, несмотря на то что младшая сестра Антуанетта все еще оставалась в монастыре, а Джулия была всего в часе езды у бабушки с дедушкой. Мне очень хотелось увидеться с ними, не хотелось только объясняться. Все равно тетя Луиза скоро им сообщит, что я сбилась с пути истинного, потеряла надежду стать респектабельной женщиной. Я понимала, что она именно так и думает, читала ее мысли по глазам. Она не верила, что Бальсан когда-нибудь на мне женится.

Да я и сама не верила в это. Но решение принято, хорошее оно или нет.

Имение XVII века с пышным названием Руайо, которое купил Бальсан, находилось в окрестностях Компьеня, хотя сам замок был отнюдь не столь пышным: старый, запущенный, отапливался только огромными, покрытыми копотью каминами, мебель и портьеры на окнах и дверях пропахли плесенью. Многие годы комнаты оставались необитаемыми и были заставлены тяжелыми, покрытыми чехлами креслами и столами. Трубы водопровода проржавели, и вода из них текла бурого цвета. Всюду в углах виднелся мышиный и крысиный помет.

Но как ни странно, Бальсан оставался невозмутимым, несмотря на всю свою привередливость и брезгливость. Он лишь мимоходом заметил, что давно навел бы в доме порядок, но сейчас не время, надо срочно готовиться к приему только что приобретенных лошадей, устроить конюшни, расчистить буйно разросшийся лес для скаковых дорожек и лужайки для игры в поло.

Я не могла не заметить, что Бальсан сильно изменился, хотя как именно — не могла понять. Он возобновил прежние дружеские связи, признавшись, что так долго не являлся ко мне, потому что ему неожиданно пришлось уехать в Париж, уладить какое-то неотложное дело. Что за дело, он говорить не стал, а я и не спрашивала. Я начинала понимать, что любовница, задающая слишком много вопросов, его вряд ли устроит.

А вот что именно его может устроить, какие планы у него были на мой счет, мне открылось не сразу. Он великодушно позволил мне самой выбрать себе спальню со смежными ванной комнатой и гостиной, где я могла читать книжки и заниматься своими шляпками. Это была, конечно, роскошь, если не считать, что вода в кране то била мощной струей, то текла тоненькой струйкой, а трубы стонали, как раненые животные. В этих огромных помещениях я наслаждалась покоем, мне очень нравилось чувство, что я могу уходить и приходить, когда и куда мне угодно, таскать к себе из довольно богатой библиотеки, приобретенной вместе с домом, книги тяжелыми стопками и часами подряд валяться на кровати или ковре, предаваясь мечтам и фантазиям.

Бальсан дал мне денег, чтобы я купила еще шляпок и всего остального, что нужно для их отделки. Меня вдруг охватил творческий недуг, он заставлял меня работать даже по ночам, пока законченные шляпки не заполнили собой все горизонтальные поверхности моей гостиной, а также и соседней комнаты. Бальсан принимал это как должное, с улыбкой на тонких губах; сам же бо́льшую часть дня отсутствовал, занимался своими проектами.

Виделись мы с ним по вечерам за обедом, который нам подавали незаметные слуги. Наслаждаясь только что приготовленной едой, я без умолку щебетала, с упоением рассказывая ему о своих новых творениях и романах, которые прочитывала за один присест. После Виши я никак не могла наесться вволю.

— Когда ты только все успеваешь? — спрашивал он, закуривая послеобеденную сигарету. — Я думал, ты до полудня спишь и до трех принимаешь ванну.

— Ну, не без этого, конечно, — призналась я. — Но я не все время бездельничаю.

По правде говоря, я ощущала страшное неудобство, что пользуюсь его щедростью, а сама ничего не делаю. Всю свою жизнь я работала. И не привыкла весь день сидеть сложа руки. Конечно, я тратила время на чтение книг, это занятие никогда не было для меня пассивным, оно давало мне много пищи для ума, еще я занималась своими шляпками, но прошло несколько недель, и у меня появилось тревожное чувство бесцельности своих занятий. Размышляя о том, что бы такое сделать, чтобы отработать все, что даровал мне Бальсан, я чувствовала легкую панику. Я не была еще готова дать ему то, чего он, должно быть, ждал от меня.

— Послушай, научи меня кататься верхом, — однажды выпалила я.

Он лениво улыбнулся:

— А что, это было бы интересно. Лошадей не боишься?

— Конечно нет, — обиженно ответила я, хотя ни разу в жизни не сидела на лошади. — Мне кажется, это довольно легко.

Он вынул изо рта сигарету и усмехнулся:

— Ну смотри, моя маленькая Коко, как только прибудут лошади, будешь учиться держаться в седле. Неплохая мысль, тем более что я собираюсь приглашать друзей, а большинство из них обожают охоту.

Мне показалось, что в его тоне я уловила какую-то странную нотку. Он отправился в библиотеку, а я вернулась к себе наверх — поработать над шляпками. Но привычная всепоглощающая сосредоточенность вдруг покинула меня. Я расхаживала по комнатам, подходила к окнам, вглядывалась в плотную тьму ночи, где на фиолетовом фоне неба проступали темные силуэты деревьев.

Когда за моей спиной заскрипела дверь, я все поняла и повернулась к нему. Он остановился на пороге. Потом шагнул в комнату, закрыл за собой дверь. Поднял руку, чтобы снять воротничок рубашки, а я молча смотрела на него во все глаза.

— Ну как… ты не против? — спросил он.

Я стояла не двигаясь, в руке у меня дымилась сигарета.

— Только если ты сама хочешь, — прибавил он, доставая серебряный портсигар из брючного кармана и кладя его на ночной столик возле кровати. — Я не хочу принуждать тебя.

— Нет… Конечно не против, — ответила я.

Сердце бешено заколотилось в груди, трясущимися пальцами я нащупала застежку платья. С почти небрежным равнодушием он наблюдал, как я стащила его, а потом и сорочку. Так и стояла перед ним, скрещенными руками закрыв груди, в одних только сбившихся на бедрах панталонах. Настал момент, которого я боялась больше всего, и я понятия не имела, что сейчас от меня требуется. В голове мелькали образы хористок из «Позолоченного дворца», вилявших бедрами и низко наклонявшихся над столиками, чтобы продемонстрировать свои груди. Он что, хочет, чтобы я прямо сейчас исполнила перед ним какой-нибудь канкан в полуголом виде?

Но он все так же спокойно откинул одеяло, снял рубашку и брюки. Грудь его на удивление оказалась худой, как у мальчика, белокожей и узкой. Особенно мне не понравились его странно мясистые соски, и я опустила глаза на его бедра, оказавшиеся шире, чем я представляла у мужчин, и ниже, на ноги, толстые и волосатые. В нем было что-то от кентавра, тощего в верхней части своего уродливого тела и тяжелого в нижней. А когда я увидела его маленький, безвольно повисший член, торчащий из пучка густых каштановых волос в паху, по цвету темнее, чем на голове, я почувствовала отвращение. В одежде Бальсан смотрелся гораздо лучше.

Он скользнул под одеяло, похлопал по свободному месту рядом. Я двинулась к кровати, а у самой в голове мелькнула мысль, что в этих панталонах на бедрах и с голыми маленькими грудями я выгляжу совершенно нелепо. И как можно скорее я залезла под одеяло.

Он протянул руку, принялся поглаживать мне шею, груди, легко пощипывать соски. Я закрыла глаза, стараясь ни о чем не думать, но все равно видела перед собой паутину в углу под потолком, в ней притаился паук, за которым я с любопытством наблюдала каждый день; поймав муху, он аккуратно заворачивал ее, пока она все еще продолжала подергиваться, в кокон. Не паук — паучиха, конечно. Я даже окрестила ее Марго. Сейчас она сидит неподвижно, ждет очередного пиршества, и мне казалось, что я тоже ее жертва, а Бальсан тем временем стал целовать меня в шею.

Надо же, в романах все происходит совсем не так. А тут ничего похожего. Такого я совсем не ожидала; в голове мелькнула догадка: романные экстазы выдуманы писателями, в действительности все происходит гораздо прозаичнее, разве может столь примитивный акт, совершаемый людьми регулярно, с его пресловутой le petit mort,[9] быть вершиной человеческих переживаний? И все же я ждала, надеялась, что хоть что-нибудь почувствую. Но вот досада, я не чувствовала решительно ничего. Когда от шеи он снова перешел к моим грудям и принялся жадно сосать их, как ребенок мамкину сиську, я чуть было не захихикала, мне с трудом удалось подавить неожиданный приступ смеха. Все это казалось так курьезно, так нелепо.

— Тебе нравится? — послышался его невнятный шепот, поскольку он держал мой сосок во рту.

Я быстренько сообразила, что мне должно нравиться, и фальшиво застонала. Похоже, ему это тоже понравилось, он сразу заерзал, зашевелился, покусывания стали энергичней, язык работал вовсю, и наконец отвердевший член стал толкаться мне между бедер, и я пошевелила бедрами, чтобы избавиться от него. Бальсан принял это за приглашение взобраться на меня верхом, что он немедленно и сделал.

— О Коко, как долго я ждал… — задыхаясь, прошептал Бальсан.

Ой-ой, как больно! Неожиданная боль обожгла меня, я даже задохнулась, а он прижался ко мне теснее и проткнул меня чуть ли не насквозь, и еще, и еще, сквозь сжатые зубы издавая при этом какие-то сдавленные звуки. Казалось, это никогда не закончится, но вдруг раз! — и все, я даже не ожидала. Он закричал, торопливо вытащил член, и из него мне на живот брызнула теплая и липкая жидкость. Я заглянула под простыню, увидела сперму, пятна крови на простыне и у меня между бедер и испуганно заглянула ему в глаза.

— Почему ты ничего не сказала? — спросил он, но в тоне его прозвучал не упрек, а лишь некоторое удивление. — Знал бы, не был бы так настойчив.

Я пожала плечами:

— Когда-то это должно было случиться. Я рада, что это сделал ты.

Он поцеловал меня и лег рядом, потянулся было к брюкам, но передумал, взял свой серебряный портсигар. Прикурил две сигареты, одну протянул мне. Мы лежали бок о бок, не касаясь друг друга, и молча курили.

— Ну ладно, — наконец сказал он. — Все было просто чудесно. Доброй ночи, Коко. Спасибо тебе.

Мне удалось выдавить из себя слабую улыбку. Он быстро оделся и вышел из комнаты. Марго пробежалась по нитям паутины к одной из своих спеленатых жертв и с упоением принялась терзать ее.

Да, ощущения, конечно, любопытные, но повторять их что-то не очень хочется… Но если такова была необходимая цена, я могла и потерпеть.

Приехали друзья Бальсана, нарушив безмятежное однообразие нашей жизни. В постель ко мне Бальсан залезал еще всего лишь два раза. Ничего особенного я так и не ощутила, но он, похоже, этого не заметил. Всякий раз после соития он выкуривал со мной сигарету, а потом уходил. Такая предупредительность была мне приятна, можно было спокойно принять ванну и смыть с себя запах одеколона и той дряни, которую он выплескивал мне на живот. После ванны я обычно читала или занималась очередной шляпкой и старалась не думать о том, что со мной явно что-то не так, поскольку я не получаю никакого удовольствия от акта, который ему приносит явное наслаждение. Но я не могла не думать о том, что неужели всякая пара, как и мы, исполняет тот же самый ритуал с бесстрастной правильностью и аккуратностью. Как ни была я неопытна в таких делах, но все же сомневалась в этом. Мне казалось, люди вроде Адриенны с Нексоном не стали бы подвергать себя таким испытаниям только для того, чтобы пожениться, а потом всю жизнь получать столь жалкое вознаграждение.

Прибытие незнакомых людей усилило мое смятение. Услышав шум внизу и различив среди множества голосов женский голос, я бросилась к шкафу и пробежалась руками по отделанным оборками, тесьмой и кружевам платьям, которые мне накупил Бальсан и в которых совершенно терялась моя индивидуальность. Я предполагала, что эта женщина внизу, кто бы она ни была, наверняка затмит меня, поскольку все эти платья превращали меня в кого угодно, только не в того человека, которым я была на самом деле. Тогда я плюнула на все и решительно надела ансамбль, который сшила сама.

Как-то раз от нечего делать я взяла две вещицы из гардероба Бальсана и составила смелый ансамбль. Ушила в талии его старую вечернюю рубашку, добавила круглый воротничок и обтянутые тканью пуговицы. К рубашке я подобрала облегающую светло-коричневую юбку, купленную во время одной из поездок в Компьень за новым запасом шляпок, подпоясала мешковатый бежевый пуловер, также принадлежавший Бальсану, но севший в результате неправильной стирки, и надела туфли на низком каблуке кремового цвета.

Быстрым взглядом я окинула в тусклом зеркале свое отражение. Что и говорить, костюм оригинальный, даже экстравагантный, явно в мужском стиле: я была похожа на девочку, которая в шутку переоделась в отцовскую одежду, но в этом-то и было нечто неуловимо элегантное, мне очень нравилось, как костюм гармонирует с моей слегка угловатой фигурой. Наверняка произведу впечатление, подумала я, и неуверенная улыбка в зеркале разъехалась еще больше.

Пусть лучше о тебе говорят что угодно, чем совсем не обращают внимания.

Я спустилась в общую гостиную, где уже собрались Бальсан и его компания.

Все холеные и прекрасно одетые; над головами пелена табачного дыма, лениво потягивают виски, о чем-то болтают. Как только я появилась, они, словно по команде, повернулись в мою сторону, но в глазах гостей не видно было ни открытого осуждения, ни даже порицания, скорее любопытство, будто я некий трофей, которым Бальсан решил перед ними похвастаться. Он подошел и взял меня за руку:

— Коко, позволь представить тебе…

Обстоятельно перечисленные имена выскочили у меня из головы в ту же секунду, как я их услышала. Позже некоторых из них я узнала поближе, но сейчас мне было не до того, я была слишком взвинчена. Я лишь улыбалась и кивала. Наконец он подвел меня к роскошной женщине с локонами и в платье с оборками; ее зеленовато-голубые глаза под густыми ресницами разглядывали меня с откровенным интересом.

— А это Эмильена д’Алансон, знаменитая актриса.

Та разразилась колючим, как шампанское, смехом:

— Для тебя знаменитая, дорогой Этьен, но не для этого чу́дного создания. Она небось обо мне и не слышала. — Эмильена улыбнулась, обнажив небольшие зубки цвета слоновой кости. — Enchanté, ma chère.[10] Именно такая, какой вас описывал Этьен.

Она говорила о нем странным тоном, и я сразу почувствовала, что они близки. Видно невооруженным глазом: они больше, чем просто друзья.

— Эмильена была моей любовницей. Помнишь, я уезжал по делам в Париж? Я ездил к ней. — Он проговорил это сухо, как бы мимоходом, тем же тоном, каким благодарил меня после того, как мы с ним были в постели.

Своей удивительно гладкой ладошкой Эмильена игриво шлепнула его по руке:

— Проказник! Бросил меня, не заплатив, так что будь готов, я пришлю тебе счет. Ни один мужчина, будь он хоть самый распрекрасный, не бросает Эмильену д’Алансон, не уплатив по счетам.

Бальсан весело рассмеялся и вернулся к мужчинам. Эмильена снова улыбнулась мне, еще более дружелюбно. Она была потрясающе красива: безупречная кожа, бледная, с розовым оттенком, хотя это не был румянец, золотисто-рыжеватые волосы зачесаны вверх по последней моде, длинные локоны обрамляют ее овальное лицо. На ней было небесно-голубое шелковое платье с оборками и с вышитыми китайскими мотивами: аистами и водопадами; на любой другой женщине это выглядело бы ужасно. От драгоценностей на шее и на запястьях дух захватывало, но тут был, пожалуй, явный перебор, я еще не видела, чтобы женщина со вкусом днем навешивала на себя столько побрякушек. Впрочем, все в ней было избыточно, чересчур театрально, но, как ни странно, это лишь усиливало ее привлекательность.

Я поняла: передо мной нечто большее, чем просто актриса: Эмильена д’Алансон была одной из тех самых grande cocotte, о которых когда-то говорила Адриенна.

— Как вам нравится в Руайо? — спросила она и, взяв меня под руку, повела к двойным застекленным дверям, ведущим на веранду. — Отвратительное место, вы не считаете? Такое чувство, будто именно здесь останавливалась Мария Антуанетта на пути к гильотине.

Я не могла сдержать улыбку. Поразительно, как это у нее получалось? Что бы она ни говорила, это не могло ни обидеть, ни оскорбить.

— Пожалуй, дом не мешает хотя бы слегка подновить, — ответила я.

— Еще бы, — радостно промурлыкала она. — Но Этьен так занят своими лошадьми, что о доме вспомнит, только когда он рухнет ему на голову. Слава богу, у него хотя бы теперь есть вы. — Она помолчала, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Судя по вашему стилю одеваться, я думаю, вы вполне могли бы взять на себя реконструкцию. Надеюсь, он допускает вас к своим деньгам?

Я не знала, что и ответить.

— Думаю, не откажет, если я попрошу, — наконец промямлила я.

— Ну, тогда вы просто обязаны это сделать. — Она наклонилась ближе. — Берите у него все, что сочтете нужным… Вам полагается. Молодость и любовь со временем увянут, но деньги никогда не потеряют своего блеска. — Она увлекла меня за собой на веранду. — О, какой чудесный здесь воздух, свежий и такой приятный, не то что отвратительная парижская вонь! Прогуляемся? — Не успела я раскрыть рот, чтобы выразить согласие, как она вдруг остановилась. — Ох, я забыла в доме chapeau. Вы не могли бы оказать мне любезность? Принесите, пожалуйста.

Я вернулась в дом за шляпой — трудно было не заметить этого монстра, сплошь усеянного розетками и пучками перьев. Мне еще ни разу не приходилось исполнять роль девушки на побегушках, но я охотно принесла Эмильене эту шляпу и с любопытством смотрела, как она прилаживает ее на голове; более того, я даже помогла Эмильене приколоть шляпку, чтобы она паче чаяния не съехала набок.

— Сколько возни из-за таких пустяков, — сказала Эмильена. — Как много приходится женщинам суетиться, чтобы быть в форме. Я так рада, что вырвалась на свободу хоть на несколько дней, здесь можно обойтись без панциря. — Она изогнула запястье, грациозно помахала над головой ручкой. — Но не без шляпы. Дамы должны следить за цветом лица. — Эмильена повернулась и оглядела сад. — Я слышала, вы прекрасно владеете иголкой, — добавила она. — Когда Этьен был в Париже, то рассказывал, что вы делаете очаровательные шляпки.

Я так и застыла на месте. Она наблюдала за мной, видимо забавляясь.

— Ну так как же, ma chère? Это правда?

— Да, делаю. Но это так… просто хобби.

— Так мы должны посмотреть на это ваше хобби. Новые шляпки всегда меня интересовали. Мода в Париже меняется так часто, просто поразительно, ходишь вся такая модная, а буквально через день надо мчаться к портнихе и снова тратить огромные деньги. Такова цена славы: когда все на тебя смотрят, нельзя позволить себе надеть не то.

А она мне нравится, подумала я. Эмильена, должно быть, почувствовала мое восхищение и снова взяла меня за руку:

— Я бы очень хотела подружиться с вами. Бальсан — славный малый, я его очень люблю, несмотря на его отказ принимать мои услуги, и он без ума от вас. Не думаю, чтобы я когда-нибудь видела его таким счастливым.

Так-таки без ума?

Я улыбнулась, глядя ей в глаза:

— Я бы тоже хотела.

И тут мне пришло в голову, что прежде у меня никогда не было ни одной подруги, кроме Адриенны, конечно, но это не в счет, тем более что теперь она от меня так далеко. Отправилась со своим бароном в Египет, будет готовиться к жизни, от которой я решительно отказалась. О чем мы с ней станем говорить, если снова встретимся? Она совсем потеряла голову, как, наверное, и Бальсан, но у меня не было иллюзий в том, что мы с ним влюблены.

Эмильена повела меня по ступенькам веранды вниз. Мы молча гуляли по заросшим травой дорожкам сада, и я все время ощущала ее руку на своем локте, и должна признаться, у меня давно не было так легко на душе.

Пока Этьен и остальные мужчины щеголяли друг перед другом костюмами для верховой езды, мы с Эмильеной попивали на веранде кофе, лакомились шоколадом и рассуждали о ее жизни в Париже, где она играла в театре и жила в квартире, выходящей окнами на Тюильри. Она рассказывала о Париже так, будто я не раз там бывала и знала все эти места как свои пять пальцев: опера, театры, кафе, бистро и магазины. Я делала вид, что так оно и есть, мне было стыдно признаться, что я почти нигде не была и ничего в мире не видела.

В выходные она предпочитала не надевать свои роскошные платья и chapeaux размером с небольшой поднос и лениво слонялась по комнатам в расшитых шелковых халатах с широкими рукавами и украшенными бриллиантами застежками, а ее длинные и густые волосы, совсем как у Мадонны, струились по спине. Казалось, что она передвигается, окутанная неким облаком. Но каким бы небрежным ни был ее наряд (с ее точки зрения, но не с моей; я считала, что она всегда появляется одетая как на праздник), я заметила, что она никогда не снимает корсета.

Когда я наконец набралась смелости и спросила ее, не тяжело ли ей с утра и до вечера ходить закованной в китовый ус, Эмильена усмехнулась:

— Мучительное испытание, конечно, но надо терпеть, тут есть свои плюсы. Между нами, молодость моя уже далеко в прошлом, ma chère, а потому приходится как-то поддерживать хотя бы ее иллюзию. — Она задумчиво посмотрела на меня. — А вы разве никогда не носили корсета?

Конечно носила, хотя старалась делать это как можно реже и совсем перестала после того, как прекратила петь в ресторанах.

— Я не люблю их, — покачала я головой.

И снова мне пришло в голову, что она видит меня насквозь и понимает, что перед ней девушка, которая нигде не бывала, ничего не знает и не умеет одеваться.

— Вот она, упругость и эластичность юности, — вздохнула Эмильена. — Когда вы поворачиваетесь, становитесь ко мне боком, вас практически не видно. Такая плоская и тоненькая… Как я вам завидую! Хотя корсет приподнял бы вам грудь, а такие люди, как Бальсан… В общем, они предпочитают женщин попышнее, с округлостями.

Это что, недостаток — отсутствие округлостей?

Потом она неожиданно переменила тему и попросила показать ей мои шляпки. На мгновение я испугалась, мне было страшно, что, с ее утонченностью, изысканностью, она посчитает мои творения жалкими суррогатами. Но я все же повела ее наверх, в свой салон, куда до сих пор ее не пускала и где просиживала часами, доводя свои шляпки до того, чтобы они выглядели в наилучшем свете. Она сразу подлетела к стоящему возле окна столу, где рядами выстроились мои творения. У меня болезненно сжалось сердце. Эмильена молчала и лишь осторожно водила над шляпками пальцами, не касаясь их. Один Бог знает, о чем она думала. Я уже хотела было выпалить, что, мол, занимаюсь этим от скуки, чтобы только время проводить, и мне все равно, понравятся они кому-нибудь или нет, как вдруг она бросила на меня взгляд через плечо:

— Можно примерить?

Она выбрала самую нарядную из моих шляпок: круглую, с загнутыми спереди маленькими полями, с камелиями из черного шелка и черными перышками. Лично мне она нравилась меньше остальных. Я считала, что в ней нет изюминки, однако когда Эмильена развернулась к зеркалу, я вдруг поняла: ей эта шляпка подходит просто идеально. Внешне мы с Эмильеной были совсем разные. Она была довольно широка в кости, высокая, скорее не толстая, а пухленькая. Ее фигура, затянутая в корсет, напоминала песочные часы: полная грудь, осиная талия, округлые бедра. И моя шляпка лишь подчеркивала статную фигуру Эмильены, не подавляя ее роскошных форм. Пристроив шляпку на голове, Эмильена слегка сдвинула ее набекрень и едва заметно нахмурилась.

Я поспешила к Эмильене, поправила шляпку, надвинув ее пониже на лоб.

— Ее что, надо носить так? — неуверенно спросила она.

Я кивнула:

— Она должна как бы обрамлять лицо.

— Но тогда прическа должна быть…

— Да-да, как можно проще. Шляпка будет плохо сидеть, если волосы зачесаны слишком высоко.

— И никакого каркаса из конского волоса, чтобы приподнять прическу? — Эмильена поймала в зеркале мой взгляд. — Да это настоящая революция, честное слово. Каждый день приходится тратить часы на модную прическу. А если отказаться от этого, куда прикажете девать свободное время?

Я улыбнулась. Шляпка очень шла Эмильене, но это было лишь мое мнение, а Эмильена уже повернулась взглянуть на другие шляпки, и тут я решилась:

— Шляпка — всего лишь аксессуар, ее задача оттенить выгодные черты лица и линии одежды. Не думаю, что носить большую тарелку с фруктами на голове очень удобно или привлекательно.

— Понятно. А вы свои шляпки… Как вы их делаете?

— Беру уже готовую основную форму. И украшаю.

— Ни одной в традиционном стиле, к тому же вы не используете никаких других украшений, только перышки и кусочки цветной ткани то здесь, то там. И вместе с тем это настоящая революция… — Она опять повернулась к зеркалу. Несколько секунд молчала. — Ну что вам сказать, ma chère, у вас на самом деле удивительные шляпки. Такие необычные и вместе с тем такие изысканные. Как и вы сами. А вы думали их продавать?

Я хотела солгать, но, к моему удивлению, честно ответила:

— Пробовала, когда жила в Мулене. Как-то я сделала шляпку, и одна женщина в Виши похвалила, сказала, что она очаровательна, но больше никто не заинтересовался. Теперь я делаю в основном для себя. Мне… мне просто нравится это занятие.

— Это видно. А эти свои интригующие наряды, которые вы носите, вы тоже сами делаете? Правда? Как это удивительно! — (Уже во второй раз она употребила слово «удивительный». В груди у меня стало жарко.) — Знаете, в Париже, на улице Лафайет есть превосходный галантерейный магазин. И там продают шляпы самых разных форм. Если хотите, в следующий раз я привезу для вас кое-что.

Я готова была расцеловать ее:

— Конечно хочу, даже очень! В Компьене выбор не очень богатый.

— Ну уж, сравнили тоже, Компьень и Париж! Интересно, что бы сказал по этому поводу Бальсан? — Эмильена минутку подумала. — Все равно что сравнить осла с породистой лошадью. — Она засмеялась и сняла шляпку. Я протянула руку, чтобы взять и поставить на место, но не тут-то было. — Сколько за нее хотите?

Я так и замерла. Понятия не имею, сколько сейчас стоит готовая шляпка.

— Пусть это будет для вас подарком.

Она прищелкнула язычком:

— Ma chère, вы должны назвать свою цену. Женщина не должна ничего отдавать бесплатно.

— Ну, десять франков, — выпалила я.

Мне казалось, что я запросила слишком много, но она лишь вздернула бровь:

— Всего-то? Продано. Я надену ее, когда в следующий раз отправлюсь в Тюильри пить чай. Там все лопнут от зависти и обязательно захотят узнать, где я купила столь очаровательную chapeau.

Вся дрожа от волнения, я повернулась к столу, ломая голову, как бы получше завернуть ей покупку, но она положила руку мне на плечо. Ее чистый запах, приправленный эфирным маслом с ароматом розы, пронизал все мое существо.

— Думаю, вас ждет большой успех, Коко Шанель. И я помогу вам в этом.

Когда Эмильена уехала в моей шляпке, весело помахав рукой на прощание и обещая скоро вернуться, мне стало грустно. Несчастная, одинокая и покинутая, я стояла у входа в дом, у моих ног вертелись, что-то вынюхивая, борзые Бальсана, а я печально смотрела, как ее экипаж удаляется по дороге к железнодорожной станции.

Подобные обещания я слышала и прежде. Я повернулась и вошла в дом.

— Ну чего ты раскисла? — спросил Бальсан. — Эмильена всех очаровывает, но мало кто нравится ей самой. И если уж она сказала, что вернется, то обязательно это сделает.

Он не понял, отчего мне стало грустно, откуда ему было знать о моей уверенности, что мне на роду написано: рано или поздно все от меня уходят, а я остаюсь одна. Мне не верилось, что Эмильена вернется, но я знала: если она не вернется, жизнь моя потеряет смысл. Я с головой погрузилась в работу, всякий раз хмуря брови, когда чуяла ее запах: все, к чему она прикасалась, пахло ею. Но, увы, запах этот быстро улетучивался. Бальсан заметил мое настроение. Он перестал навещать меня в постели, с утра до вечера занимался лошадьми. Наконец я не выдержала одиночества, спустилась вниз и разыскала его на конюшне, где он о чем-то беседовал с конюхами.

— Хочу учиться ездить верхом. Прямо сейчас, — заявила я.

Он оглядел меня с головы до ног:

— Прямо вот так?

Я сразу ощетинилась, нервы не выдержали его насмешливого тона, его самодовольства и благодушия, которые, казалось, постоянно исходили от него, хотя совсем еще недавно именно эти качества меня восхищали в нем.

— Да, прямо вот так. А в чем проблема?

Он еще раз оглядел меня. На мне был коротенький жакет, под ним простая блузка, юбка и сапожки, а на голове широкое канотье.

— Тебе придется осваивать дамское седло, — сказал он.

— Отлично!

И я решительно зашагала к конюшне, а Бальсан тем временем приказал конюху срочно приготовить для меня кобылу. Взобраться на нее оказалось трудней, чем я думала. И хотя Бальсан поставил передо мной специальную скамеечку, юбка моя оказалась недостаточно широкой, чтобы поднять ее, не оголяя при этом бедер. Наконец я весьма ненадежно устроилась в седле, и мне объяснили, как продеть ногу в стремя, а другую использовать для равновесия, и неожиданно мне показалось, что я выгляжу совершенно нелепо и смешно.

— Крепко держись за вожжи, но туго не натягивай, иначе порвешь ей губы, — объяснил Бальсан. — Для начала поедем медленно, не торопясь.

Я хотела сказать, что не нуждаюсь в его советах, но тут кобыла тронулась с места, следуя за Бальсаном, сидевшим верхом на призовом мерине, и я закачалась в седле, как мешок с мукой. Никогда прежде я не чувствовала себя такой неуклюжей, никогда прежде мне не было так страшно за свою жизнь. Я смотрела вниз, на землю, которая, казалось, была ужасно далеко. Обеими руками я вцепилась в поводья, но кобыла лишь храпела и мотала огромной головой, пытаясь укусить меня.

Мы медленно двигались по периметру недавно огороженного луга. Прогулка была совсем коротенькой, но к тому времени, когда мы вернулись к конюшне, я вся взмокла от пота, отбила себе ягодицы и была страшно недовольна собой.

— Ну что ж, неплохо, — сказал Бальсан, помогая мне слезть. Похоже, он даже несколько повеселел, видя, что я проявила инициативу, перестала хандрить и очередной день не просидела в своей комнате над шляпками. — Завтра получится еще лучше, — добавил он.

Сияя от похвалы, я вернулась в дом. Конечно получится. На другое я просто не согласна. Но только все будет не так, как сегодня. Если уж ездить верхом, так по-настоящему, обеими ногами в стременах, а не восседать на кобыле, как кремовая фигурка на торте.

Я отправилась в комнату Бальсана, порылась в его шкафу — прежде я не осмеливалась совать туда нос — в поисках чего-нибудь подходящего, из чего можно было бы соорудить костюм для верховой езды. Одежды у него было много, ни у кого из своих знакомых такого количества я не видела: сотни пиджаков, жилеток, брюк и рубашек, хотя нельзя сказать, что он был тщеславным, просто богатым, покупал все, что приглянется, и большинство из этих вещей так ни разу и не надевал. Наконец я наткнулась на слегка поношенную пару бриджей для верховой езды, вернулась к себе и принялась за работу, на которую потратила весь остаток дня и почти всю ночь. Зато когда на следующее утро я явилась к конюшне, Бальсан все понял с первого взгляда.

— Ну, Коко, ты действительно далеко пойдешь! — рассмеялся он.

Я не обратила внимания ни на его насмешку, ни на изумленные взгляды работников, глядевших на меня круглыми глазами. В новых, подогнанных по фигуре бриджах и в широкополой фетровой шляпе я с легкостью влезла на кобылу. Усевшись верхом, я взяла в руки поводья и посмотрела на все еще улыбающегося Бальсана:

— Вот теперь у меня получится лучше.

Так оно и вышло. Следующие несколько недель я занималась верховой ездой каждый день, пока мои импровизированные бриджи не протерлись на заднице, зато я могла уже скакать галопом, и сердце при этом не замирало от страха. Когда Бальсан сообщил, что на ближайшие выходные он снова планирует собрать друзей, моя уверенность в себе только окрепла. Я отправилась в Компьень, где у Бальсана был свой портной, предоставлявший ему кредит, и заказала для себя сразу два костюма для верховой езды — из твида и льна.

Портной, выслушав меня, недовольно засопел:

— Мадемуазель, дамы не носят брюк.

— А это не брюки, — отпарировала я. — Это бриджи для верховой езды. И дама, которая стоит перед вами, будет их носить, — сказала я, дав понять, что возражения бесполезны.

Теперь все знакомые Бальсана знали, что у него в доме живет maîtresse.[11] Даже Адриенна, которая время от времени писала мне, сообщая последние новости о непрекращающейся битве за то, чтобы женить на себе Нексона, прислала письмо, где упомянула, что Луиза и другие наши родственники, узнав, что я живу с мужчиной, весьма обеспокоены моим поведением. Впрочем, то же самое можно было сказать и про саму Адриенну, с единственной разницей, что на мне никто не обещает жениться. Словом, ее озабоченность я проигнорировала. Это мое личное дело, и других оно не касается. Так всегда со мной было, с самого детства. Родственники не думали обо мне, не заботились о моем будущем или, по крайней мере, о том будущем, которое меня бы устроило, так теперь пусть хоть Бальсан позаботится.

Тем не менее однообразная жизнь в Руайо потихоньку стала мне надоедать. Парадоксально, конечно, но после всех испытаний и лишений, через которые мне пришлось пройти, я не могла в полной мере наслаждаться окружавшей меня роскошью, тогда как большинство девушек ради этого были готовы на все. Свобода, которую я рисовала себе в воображении, казалась столь же недостижимой, как и в те ужасные дни, когда за кусок хлеба я кривлялась на сцене. И хотя теперь я питалась как королева, спала на перине и работала в свое удовольствие, мне было не вырваться за пределы невидимых границ. Все это я не заработала своим трудом, то есть была обязана другому человеку, и такое положение начинало меня раздражать. Неудовлетворенность, даже досада — эти чувства смутной тенью вползали в мое сердце по ночам, когда я стояла перед полной окурков пепельницей и, окутанная облаком табачного дыма, курила одну сигарету за другой. Рабочий стол и пол были усеяны ленточками и обрезками ткани. В квадрате окна зияла чернота, такая же чернота зияла и в моем сердце.

Чего же мне не хватало? И сколько можно еще оставаться в роли просительницы? Ответов на эти вопросы у меня не было. Как не было и душевного покоя. Но я точно знала, что не собираюсь вечно быть любовницей Бальсана. Я не любила его по-настоящему, как он того заслуживал. Пройдет время, и я надоем ему. Он поймет, что у меня к нему только дружеские чувства, и подыщет себе более пылкую партнершу. Хотя Бальсан ни единым намеком не дал мне знать, что устал от моего общества или ждет от меня чего-то большего, он все же мужчина, и довольно привлекательный. Эмильена была его любовницей, и не единственной, хотя это случалось нечасто. Найдутся другие, которые с радостью ухватятся за возможность заменить меня. И хотя я боялась, что мне снова в одиночку придется бороться за выживание, но понимала, что не стану скучать по его редким ласкам и, более того, у меня не будет чувства вины из-за того, что я не смогла достойно отплатить Бальсану за его щедрость.

С тех пор я очень полюбила верховую езду. Страстью, конечно, она не стала, поскольку я все-таки предпочитала ходить по земле, но это увлечение было для меня отдушиной, отвлекавшей от беспокойных мыслей, еще одним достижением в жизни, которое могло бы сослужить свою службу когда-нибудь потом, хотя я не вполне понимала, каким образом.

Пройдет еще два года, пока я не найду ответа на свои сомнения. И он будет куда более внезапным и неожиданным, чем все остальные события, что со мной случались прежде.

* * *

В эти выходные в доме появилась сияющая Эмильена в окружении своих подруг — артисток и куртизанок — шумный рой бесстрашных красавиц, но, как ни странно, ни одна из них даже не пыталась пустить в ход свои чары или острые коготки, чтобы вырвать Бальсана из моих прохладных объятий.

Все они желали лишь одного — купить мои шляпки.

Когда они заполнили мою мастерскую и принялись ворковать над моими творениями, Эмильена наклонилась ко мне поближе и прошептала:

— Дорогая моя, с вами все в порядке? Вы уверены? Вы так похудели с тех пор, как мы не виделись. Уж не чахотка ли у вас?

Я опустила глаза.

— Нет-нет, все в порядке, — пробормотала я и продолжила заниматься ее подругами.

По словам Эмильены, увидев ее в Тюильри в моей шляпке, они налетели на нее, умоляя познакомить с эксцентричным шляпником, которого Эмильена ото всех прячет. Когда же она сказала, что шляпки делает женщина, у них отвисла челюсть, и теперь они горели желанием приобрести мои творения.

— Вы только представьте, — заявила одна из них, расхаживая по комнате в одной из моих шляпок с перьями на голове, — что скажет месье Ворт, когда узнает, что мы больше не носим его шляпок. Mon Dieu, скандал! Об этом заговорят во всех салонах Парижа.

Скандал был той приманкой, которая держала поклонников куртизанок в постоянном рабстве, афродизиаком, по словам Эмильены, не менее мощным, чем устрицы: какой мужчина с горячей кровью в жилах страстно не желает запретного и одновременно возвышенного?

— Откуда мне знать, — ответила я, когда мы уютно устроились в моей комнате.

Эмильена постелила свою вышитую шаль на канапе и накидала туда множество подушек. Ее подружки отправились погулять с мужчинами в саду, а Эмильена явилась ко мне в халате-кимоно и с распущенными волосами, и это значило, что остаток дня мы можем посвятить только себе.

Она внимательно оглядела меня своими кошачьими глазами:

— Не знаете? Дорогая моя, у вас такой жалкий, такой несчастный вид. Неужели вы не рады, что я привезла своих знакомых, чтобы они купили ваши изделия?

Она махнула рукой в сторону моего совершенно пустого рабочего стола, где сиротливо лежала одна-единственная, простенькая черная шляпка с квадратным верхом, одна из самых моих любимых. На полу громоздилась куча коробок из галантерейного магазина на улице Лафайет, а в них основа для моих будущих шляпок. Эмильена купила и привезла их специально для меня.

— Ну посмотрите, они смели все ваши шляпки. Готовьте новую партию, а я в следующий раз привезу вам еще толпу, они снова все раскупят. Глазом не успеете моргнуть, как ваше имя будет у всех на устах.

— Нет, конечно, я рада, — ответила я с натянутой улыбкой. — Просто я…

Я не знала, стоит ли рассказать о поселившемся в моей душе гнетущем чувстве, будто меня несет куда-то в жизненном океане без руля и ветрил, без цели, без единой надежды на настоящее счастье.

Она сразу же наклонилась ко мне:

— О нет, ma chère, только не это. Скажите, что это не так.

— Что? — Я удивленно посмотрела на нее. — Что не так?

— Я могла догадаться и раньше… — вздохнула она. — Эта странная меланхолия, потеря аппетита, эта худоба и бледность. Да вы enceinte,[12] милая моя.

Я не сразу поняла, о чем она говорит. А когда поняла, изумилась:

— Вы думаете, я беременна? О нет, Эмильена, уверяю вас, вы ошибаетесь.

— Нет? — нахмурилась она. — Разве такое не возможно?

Я помолчала.

— Да, — наконец произнесла я, поскольку не видела причин ей лгать, ведь она прекрасно понимала, какие именно у нас с Бальсаном отношения. — Возможно, конечно. Но я не беременна.

Видимо, что-то в моем тоне сказало ей больше, чем я того хотела. Она вдруг глубоко задумалась — такой я еще ее не видела. Потом она откинулась назад, кимоно распахнулось, открыв соблазнительное пышное тело в белье из кремового шелка; сегодня она была без корсета.

— Понятно, — проговорила Эмильена.

— Да неужели? — Мне было любопытно, что она себе навоображала.

— А вы никогда не думали о том, чтобы направить его? — спросила Эмильена все тем же интимным тоном. — Мужчины — существа вполне обучаемые. Они с готовностью все усваивают, если не пожалеть времени и показать им что да как. Немного терпения и настойчивости, и они смогут приспособиться к нашим потребностям, надо только предоставить им такую возможность. — Она говорила, конечно, не о финансовых потребностях, уж это-то я поняла. Но я была так удивлена неожиданным поворотом нашего разговора, что не могла произнести ни слова. — Со мной он все проделывал достаточно хорошо, — прибавила она, приподняв выщипанную бровь. — Может, и не идеально, с другими бывало и лучше. — Она скорчила гримасу. — Я не держу тех, кто отказывается приспосабливаться, а у меня под дверью их много, целая очередь.

Наконец я обрела голос:

— Вы считаете, я должна научить Бальсана? Тренировать? Как собак?

— Ну да. Он не доставляет вам удовольствия. И вы должны что-то сделать, чтобы изменить ситуацию. Все женщины разные. Он мужчина и может не знать этого, но мы-то знаем. Откуда он это узнает, если вы не научите его?

Я не верила собственным ушам и не смогла удержаться от смеха:

— Научить? Да я сама себя плохо знаю! — Не успела я произнести это, как тут же поняла, что неумышленно попалась в собственную ловушку.

Она облизала губы:

— Так вы никогда… — Поскольку я не смогла ей ответить ничего вразумительного, хотя на этот раз прекрасно поняла, о чем идет речь, она продолжила: — Никогда не получали в постели удовольствия?

— Почему, я очень люблю спать, — едва слышно пролепетала я.

Не признаваться же ей, что я нашла применение собственным рукам, чтобы достичь сладостного трепета, от которого перехватило дыхание, — вот каков был итог моего удовольствия в постели.

— Ох, милая, да вы действительно еще совсем невинны. Просто очаровательно! Такое редко бывает в нашем кругу. И вы серьезно думаете: то, что он делает с вами… или не делает… это все?

— Я вообще об этом мало думала, — продолжала я лгать. — Хотя, признаюсь, я была…

— Разочарованы? — Она нежно погладила мою руку, и я задрожала, хотя прикосновение Эмильены не было мне неприятным. — Так часто бывает, — продолжала она, — в первый раз. Но нельзя же допустить, чтобы первое разочарование обманывало нас. Ведь мы не жены, в конце концов, а они не мужья. У нас есть иные возможности и альтернативы.

Нежное поглаживание ее пальцев проникало сквозь ткань, сладко охватывая все мое существо. Я слегка отпрянула, что было вызвано отнюдь не отвращением. Мне нравился ее запах: аромат чистого тела, тщательно вымытого с мылом, без приторного цветочного благоухания, характерного для demimondaines.[13] Именно такой чистотой пахло в свое время от нас в Обазине. Белоснежная кожа Эмильены напоминала свежевыпавший снег, сквозь кружевное белье соблазнительно просвечивали груди с розовыми сосками. И тем не менее мне стало страшно. Ведь это и была та самая пресловутая сила, которой славилась Эмильена, запретная, темная, притягивающая к себе мужчин. Вот почему она стала одной из самых преуспевающих куртизанок Парижа. Эмильена д’Алансон была воплощенным соблазном и искушением, а теперь она направляла свои женские чары на меня. И я не знала, как мне на это реагировать.

Она, конечно, все поняла.

— Хотите, я вам покажу, ma chère? — спросила она.

И фраза эта содержала не столько вопрос, сколько утверждение. Она наклонилась ко мне и прикоснулась губами к моим, я сидела неподвижно и с интересом ждала, что я буду чувствовать.

Ее поцелуй был как взбитые сливки — теплый и влажный, и сладкий вдобавок, как мед. А тем временем ее руки делали свое дело: легкие, как ветерок, они расстегивали пуговицы, сбрасывали с меня одежду, но мне не было противно. Однако и желания пока не возникало, я была лишь поражена ее смелостью и решимостью, позволяющей отбросить всякое притворство и не разыгрывать из себя скромницу. И как ни странно, меня совсем не беспокоило, что мы с ней обе женщины. В Обазине я часто видела, как девочки залезают в постель друг к другу, и думала, что монашки делают то же самое. Словом, я никого не осуждала. Я считала: если люди что-то делают, то это их личное дело и кто я такая, чтобы осуждать их, при условии, что меня не заставляют делать то же самое?

Меня никто и не заставлял. Она опрокинула меня на спину и принялась дразнить своим проворным язычком и шаловливыми пальчиками, разжигая во мне доселе спящее желание. Я настолько распалилась, что в порыве страсти запустила пальцы ей в волосы и полностью отдалась новым для меня ощущениям. Я словно снова стала хозяйкой своего тела. Теперь оно больше не служило лишь для демонстрации нарядов или удовлетворения скромных запросов Бальсана. Нет, теперь оно стало инструментом для получения невероятного удовольствия. И когда губы Эмильены отыскали мой клитор, меня охватило безграничное и безбрежное наслаждение.

Наконец она подняла над моими раздвинутыми ногами возбужденное, раскрасневшееся лицо, волосы ее растрепались, губы блестели.

— Я… — прошептала я, задыхаясь, — я была не права.

— Да еще как, — пробормотала она. — Вот видишь? Милая моя, возможность выбирать — это оружие женщины.

Вот так мы с Эмильеной стали любовницами, хотя в то время такого слова я не употребляла. Для меня оно все еще имело тот смысл, к которому я привыкла, который извлекла, беспрерывно читая романы, то есть безумное соединение двух жаждущих сердец. После своих визитов к нам она на несколько месяцев возвращалась в Париж, лишь время от времени приезжая на выходные с очередной толпой подруг, страстно желающих приобрести мои шляпки, а ближе к вечеру она уединялась со мной, чтобы доставить мне наслаждение. Мы с ней ни разу не заикнулись о любви, и, хотя мне доставляли удовольствие ее прикосновения, ее смех, ее острый ум, я не любила Эмильену.

Это все, что я могла сказать по этому поводу. Похоже, любовь — чувство мне чуждое и любить я не способна.

И как часто случается, когда возникает близость, Эмильена стала говорить такое, что меня встревожило. Однажды, после того как мы занимались любовью, вместе приняли ванну и уселись на канапе поболтать, она как бы невзначай обронила, что имей я желание, то в Париже могла бы сделать великолепный дебют.

— Ты такая необычная, похожа на девчонку-сорванца, — сказала она. — Мужчины будут ломать голову, девочка ты или мальчик, они с ума станут сходить, покупать тебе все, что пожелаешь. Ты всем нам дашь сто очков вперед, а сама сколотишь кругленькое состояние. — Она лениво улыбнулась, томная, ослабевшая после наших горячих ласк и не менее горячей ванны, ароматизированной олеандром. — А ты разве не думала об этом? Ты же сама говорила, что тебе здесь не нравится, мало радости, да и Бальсан… Ну, ты все понимаешь, у него совсем другие интересы.

Я вздрогнула и убрала голые ноги, касавшиеся ее ног. Мы обе откинулись назад, откровенно глядя друг другу в лицо; внезапно близость Эмильены показалась мне тягостной. Я понимала, что она имеет в виду. Бальсан частенько уезжал к родственникам в Лион или в Париж к друзьям, причем надолго, порой его не было по нескольку недель, но ни разу не пригласил меня с собой. Его отлучки даже нравились мне, поскольку я могла делать, что хотела: работать, кататься верхом, читать, бродить по всем комнатам этого огромного замка, где угодно стряхивать сигаретный пепел и оставлять после себя беспорядок. Возвращаясь, он неизменно был очень рад меня видеть, даже волновался. Но я никогда не ждала от него верности, учитывая собственные к нему чувства.

Тем не менее, когда все это было высказано вслух, я не на шутку встревожилась. Потянулась к портсигару, закурила и с деланой самоуверенностью пустила струю дыма:

— Конечно, я знаю, у него есть и другие женщины, но я не говорила, что несчастлива.

— Ну конечно не говорила. Но я же вижу, что ты несчастлива. Почему бы тебе не прокатиться в Париж? Я введу тебя в свой круг, будешь у меня первой ученицей. — Она провела ладонью по шее. — Наступит время, когда мне придется смириться с неизбежным и позволить другой занять мое место. Почему бы мне самой не выбрать ее?

Видно было, что Эмильена говорит искренне. Честность в отношениях с людьми она ценила очень высоко, правда, мужчин, которых она завлекала своими чарами, это не касалось. Я же о Париже мечтала всегда. Но надо как следует все обдумать. В принципе, конечно, она права, я с неохотой, но признавала это. В последнее время я стала какой-то беспокойной; даже невозмутимый Бальсан порой бормотал, что мне надо почаще выходить на воздух и прекратить возиться с этими чертовыми шляпками.

И все же я понимала, что не смогу стать такой, как Эмильена, несмотря на все ее замечания.

— Да и ты, моя милая, — говорила она, — моложе не становишься. Сколько тебе сейчас? Двадцать семь?

— Двадцать пять, — ответила я.

— Вот-вот. — Она махнула рукой, словно несколько лет были не в счет. — Это все равно, как раз тот возраст, когда большинство женщин или давно уже замужем, или становятся любовницей, которую скоро бросят, или примиряются с ролью старой девы. И ты хочешь для себя такой участи? Мрачноватая перспектива.

— Нет, не хочу, — покачала я головой. — Но и того, что ты предлагаешь, тоже не хочу. — Но, увидев, как застыло ее лицо, я мягко добавила: — Ты только не подумай, что я осуждаю тебя, ничего подобного. Просто это не для меня. Я не хочу быть куртизанкой.

Она молчала, словно размышляла над моими словами.

— Eh, bon.[14] Тогда чего же ты хочешь? Только не говори, что хочешь остаться здесь навсегда в качестве особой подруги Бальсана, все равно не поверю.

Я пожала плечами, затянулась сигаретой:

— Вот в этом-то вся и загвоздка. Я пока сама не знаю. Мне хотелось бы самой зарабатывать, как я хочу. Работы я никогда не боялась.

— А что, по-твоему, делаю я? Если это не тяжкая работа, тогда я вообще не знаю, что это такое. — Эмильена помолчала, задумчиво меня разглядывая. — Понимаю, — наконец сказала она, — другими словами, ты хочешь настоящей работы. Может, тебе нужно свое ателье?

Неизвестно, откуда ей пришла в голову эта мысль, скорее ехидная, чем просто дурацкая, но я вдруг подумала: это лучшее, что мне до сих пор приходилось слышать.

— А почему бы и нет? Вон твои подруги, все без ума от моих шляпок. Ты же сама говорила, что стоит им увидеть на тебе такую, сразу спрашивают, где ты ее купила. Я откладываю каждый франк, который зарабатываю. Почему мне нельзя открыть собственное ателье?

Эмильена поджала губы:

— Чтобы открыть ателье, нужны деньги, много денег, несколькими франками тут не обойдешься.

— Могу попросить у Бальсана, — сказала я, но представила его реакцию и сразу упала духом. — Он ведь может помочь мне, как думаешь?

— Вопрос не в том, может или не может, главное — захочет ли. И внутренний голос говорит мне, что ему эта мысль покажется, мягко говоря, весьма оригинальной. — Она встала. — Мне надо одеться. Они скоро вернутся с охоты, и нам, как благовоспитанным дамам, надо сидеть в гостиной с чашечкой кофе, n’est-ce pas?

И она ушла, оставив меня одну, с сигаретой в руке. Вот и весь наш разговор о моем положении. К чести Эмильены, она больше ни разу не предлагала мне стать куртизанкой, даже не заговаривала об этом. Но вот мысль, которую она столь беспечно обронила, пустила в моей душе корни.

Собственное ателье. Почему нет?

Как только представилась благоприятная возможность, я изложила свою просьбу Бальсану. Сначала я намеревалась обсудить все после одной из наших недолгих интерлюдий, но не выдержала и без предупреждения заговорила об этом за ужином, когда лакей уже смахивал щеткой со стола крошки.

— Я хочу открыть шляпное ателье! — выпалила я.

Бальсан поднял на меня насмешливый взгляд.

— Ателье? — как эхо повторил он.

— Да, — ответила я и выдала заранее отрепетированный монолог о том, что Эмильена и все ее знакомые ценят и любят мои шляпки, что я сама уже кое-что заработала и скопила, что не видать мне душевного покоя, пока не найду себе дела. — Ателье — идеальный вариант, я могла бы заниматься своими шляпками, а все, кому это интересно, могли бы приходить и смотреть, и это дало бы мне возможность…

— Если Эмильена со своими красавицами потакают твоему странному хобби, — резко перебил он, — это не значит, что ты должна немедленно куда-то бежать и открывать свое ателье.

Слово «ателье» он произнес так, словно оно оставляло у него во рту неприятный привкус, и впервые у меня в голове мелькнула мысль, что в душе он обыкновенный буржуа, богач, рожденный для денег и взращенный на деньгах, которых у него куры не клюют.

— Так ты считаешь, что это хобби? — сквозь зубы процедила я.

Чтобы разозлить меня наверняка, большего и не надо, достаточно просто намекнуть, что не я сама решаю, что мне делать и как.

— А что, разве не так? — Он постучал сигаретой по столу и подождал, когда лакей поднесет ему зажженную зажигалку. — Твои шляпки очень милые, конечно, и красивые. Да, они произвели некоторое впечатление на дам, которые вьются вокруг Эмильены, но с чего ты взяла, что я стану поддерживать эту авантюру? Я считаю ее безнравственной. Женщины у нас не работают и не должны работать, а если кто и пытается, никогда не добивается успеха, если только не идет по стопам Эмильены — лежа на спине.

Я резко вскочила, едва не перевернув стул.

Он пустил в потолок кольцо дыма:

— И не смотри на меня такими глазами. Я что, мало даю тебе денег? Если надо больше, спроси. Я никогда тебе ни в чем не отказывал.

— Мне не нужны твои деньги! — фыркнула я.

— Правда? Должно быть, я что-то неправильно понял. Я думал, именно этого ты всегда и хотела.

Я развернулась и пулей выскочила из комнаты, не обращая внимания на его смех и призывы вернуться и не вести себя как ребенок. Он вовсе не хотел уязвить или обидеть меня, просто такой он был человек. У него в голове не укладывалось, что женщина может желать чего-то большего, чем он давал мне, ведь большинство женщин так себя не ведут.

Но я к этому большинству не принадлежала. Ярость, которая заставила меня мчаться, перепрыгивая через ступеньки, в свою комнату, где я тотчас закрылась на ключ и весь остаток вечера не хотела его даже видеть, эта ярость ожесточила мою душу, чувство благодарности к нему потускнело, как серебро, покрытое патиной.

Ненависти я к нему не питала и не хотела питать. Он слишком мне нравился.

Любым путем, как угодно, я должна найти собственный путь.

Желая поднять мне настроение, Бальсан уговорил меня прокатиться на ипподром, подальше от Руайо. Я хотела отказаться — мол, пусть знает, что у меня своя голова на плечах, что я буду делать только то, что мне самой нравится, — но соблазн хоть на время вырваться из замка оказался слишком силен. Изоляция сделалась для меня невыносимой. Меньше всего мне хотелось превращаться в мегеру, с обиженным видом бродящую по пустому дому.

И мы отправились в Лонгшан пообщаться с представителями высшего парижского общества. Дорогие скаковые лошади мчались по беговым дорожкам, а все те, кто хоть что-нибудь собой представлял, из кожи вон лезли, чтобы их тоже заметили. Что касается моды, она почти не изменилась. Был 1908 год, прошло почти десятилетие нового века, газеты провозгласили расцвет революционной эпохи. А женщины по-прежнему горделиво расхаживали все в тех же дурацких платьях с тесным лифом, сидеть в которых было сущим мучением, и с похожими на кочан капусты, нелепыми сооружениями на голове.

Я очень удивилась, когда встретила здесь Адриенну: она приехала в Лонгшан посмотреть на скачки со своей новой опекуншей, мадам Мозель, той самой свахой, организовавшей бегство в Египет. В первую минуту я не узнала свою юную тетушку, скромно прохаживающуюся вместе с сопровождающей ее мадам у самой беговой дорожки, огороженной белым заборчиком: тонкая фигурка в белых и кремовых тонах, вся в лентах, затянутая в корсет так, что, кажется, еще немного — и дух вон. Адриенна остановилась и мельком бросила на меня взгляд. Я стояла одна, в мужской шляпе с мягкими полями, простой блузке, с коротеньким шелковым галстуком под воротничком (я взяла галстук Бальсана и подрезала его), в подпоясанном ремешком черном жакете, юбке до щиколотки из верблюжьей шерсти и сапожках на низком каблуке. Лицо Адриенны вдруг осветилось.

— Габриэль! — крикнула она.

Я стала в замешательстве озираться, пока не поняла, что она обращается ко мне.

С тех пор как я уехала из Мулена, меня никто не называл по имени. Мадам Мозель окинула меня оценивающим взглядом, в котором читались и насмешка, и отвращение, а тетя обняла меня.

— Вы только посмотрите на нее, — тихо произнесла она, — как всегда, элегантна. Господи, как я по тебе соскучилась! Ты мне совсем не пишешь. Обидно даже. А ты? Ты скучала по мне?

Да, очень скучала, я поняла это только теперь. Скучала по ее мягкой, кроткой натуре, по ее живому природному изяществу — она совсем не изменилась, хотя любовь к Морису подняла ее общественный и материальный статус довольно высоко, судя по роскошному платью и сверкающим на запястьях браслетам с драгоценными камнями.

— Ты вышла замуж? — спросила я.

Почему-то мне пришло в голову, что она давно замужем, хотя на свадьбу меня не пригласила.

Мадам Мозель громко фыркнула, и тогда Адриенна взяла меня под руку и предложила пройтись.

— Нет еще, — грустно ответила Адриенна. — Ну а ты как поживаешь? Рассказывай, рассказывай все. Ты, наверное, так любишь своего Бальсана, ты живешь у него в замке, вот приехала с ним сюда. Завидую я тебе. А мы с Морисом делаем все тайком. Мы должны доказать его родственникам, что нас связывает настоящая, чистая любовь. Я не живу с ним, а вижусь всегда в присутствии мадам Мозель. Мы ни на минутку не остаемся одни: порядочная дама не может позволить мужчине таких вольностей.

Я продолжала молчать. Если так судить, то я никакая не дама, тем более порядочная. Но скоро я поняла: Адриенне абсолютно неинтересно знать, как я живу. Она почему-то была уверена, что я вполне устроилась с Бальсаном и всем довольна. Это главное, а об остальном нечего и спрашивать. Зачем? Она настолько увлечена борьбой за респектабельность своего положения, что мне оставалось только слушать ее горячий шепот, которым она сообщала о своих желаниях и мечтаниях, словом, обо всем, что обычно пишут в романах. Я узнала, что, несмотря на ее блестящую внешность, несмотря на всю решимость женить на себе барона, родственники Мориса упорно сопротивляются, утверждая, что она для него неподходящая партия, и это глубоко ранит ее, терзает душу, хотя Морис не сдается и не устает заявлять о своей преданности. Услышав ее признание, что они никогда не видятся наедине, я удивилась. Мне это казалось просто невероятным: неужели он не осмелился сделать то, что она всячески отрицала, неужели между ними ничего не было? Возможно, нетерпеливое ожидание и предвкушение грядущих наслаждений и было тем самым горючим, что разжигало его страсть. Ведь прошло уже два года, а они все еще вместе. Жаркая борьба за обладание титулом баронессы сделала Адриенну гораздо более стойкой, чем когда она была со мной в Виши.

Наконец она выложила все, что лежало у нее на душе, перевела дух, и в наступившей тишине, под строгим взглядом мадам Мозель, я сообщила:

— А я собираюсь открыть свое ателье.

Сама не знаю, как это сорвалось с языка. Я совсем не собиралась говорить об этом, но неодобрительно кривящиеся губы мадам Мозель не давали мне покоя, и меня понесло.

— Бальсан обещал помочь. Я подыскиваю подходящее местечко, вот мы с ним и решили прокатиться.

— Ателье? — Адриенна даже растерялась и озадаченно посмотрела на меня. — Зачем это тебе? — Но, увидев мое лицо, она торопливо добавила: — Ах да, шляпки. Ты все еще занимаешься ими? — спросила она, словно сама эта идея была для нее удивительна и непостижима, как некий пережиток нашего с ней бездарного прошлого, которое я должна вычеркнуть и забыть.

— Представь себе, занимаюсь. Уже довольно много продала, причем парижским модницам, а теперь хочу открыть свое дело. — Я помолчала, оценивая вдруг наступившую, явно гнетущую тишину. — И замуж, похоже, я выйду очень не скоро, если вообще выйду, — продолжала я, вонзая воображаемый нож по рукоятку в живот мадам Мозель. — Я хочу работать. С нетерпением жду, когда же наконец приступлю.

— О, это… просто чудесно, — промямлила Адриенна, и я поняла, что ее глубоко въевшееся восхищение мной все-таки победило первоначальный испуг. — Ты всегда была такой смелой, Габриэль. Мне кажется, это просто чудесная идея… Что вы скажете, мадам? — Она бросила взгляд на свою дуэнью. — Миленькое маленькое ателье — это же так прекрасно!

— Да, — сухо сказала мадам. — Чудесно. И вы уже выбрали, в каком городе хотите обосноваться? Я думаю, Париж для такого предприятия потребует ужасно много расходов.

— Деньги, — отмахнулась я, — не проблема. Нет, подходящего места я еще не нашла. Мы рассматриваем самые разные варианты.

Я с удовольствием наблюдала, как на лице поверившей мне мадам проступило выражение зависти, поскольку в конечном счете деньги были единственным божеством, которому она служила, и она прекрасно знала, что у Бальсана денег куры не клюют.

— Ты обязательно должна мне сообщить, когда откроешь свое ателье, — сказала Адриенна. — Очень хочу посмотреть. Может, и меня в помощницы возьмешь, помнишь, как мы раньше мечтали? — Мадам аж задохнулась от возмущения, но Адриенна не обратила на нее никакого внимания. — Кажется, я еще не скоро выйду замуж, — прибавила она и со слегка истерической ноткой в голосе засмеялась. — Так что и у меня будет занятие, если, конечно, я тебе все еще нужна.

— Ну конечно, — кивнула я. — Мне обязательно понадобится помощь.

Я с наслаждением принялась расписывать свои перспективы, которые, конечно, пока еще вилами по воде писаны. Но мне было все равно. Я хотела, чтобы эта мадам проглотила язык, а Адриенна, вернувшись в Мулен, всем рассказала, как я преуспеваю. Пускай Луиза и все остальные призадумаются.

— Вот, можешь писать мне на адрес мадам. — Адриенна достала из вышитого ридикюля в руках мадам записную книжечку и прикрепленную к ней серебряную ручку и нацарапала адрес. Оторвала листок и протянула мне. — Я живу у нее, а по воскресеньям хожу в гости к Луизе. О, Габриэль, — она нежно обняла меня, — я так счастлива, что мы с тобой встретились. Обещай, что будешь писать обо всем. Я так рада за тебя. Я всегда говорила, что если ты что-то решила, то обязательно сделаешь.

Ее восторженность была искренняя. Адриенне хотелось, чтобы все были довольны и счастливы, даже если сама она не была таковой, и, когда мы прощались, я твердо решила послать за ней, когда настанет время. У меня было такое чувство, что моя мечта о собственном ателье гораздо более реальна, чем желание Адриенны выйти замуж за барона.

С легкой душой я вернулась к трибунам, где Бальсан криками подбадривал своего жокея. Конечно, многое в этой жизни меня не устраивает, многое хотелось бы изменить, но я ни за что не поменялась бы местами с Адриенной. Слава богу, у меня все еще сохранилось страстное желание достичь чего-то в жизни.

Бальсан стоял у стойки бара, выпивал с друзьями и, отчаянно жестикулируя, о чем-то говорил с такой страстью, которую приберегал только для своих обожаемых лошадей. Двоих его собеседников я узнала: граф Леон де Лаборд и Мигель Юриб, богатые компаньоны, регулярно бывавшие в Руайо. Когда я подошла, они повернулись, чтобы поприветствовать меня; я уже успела стать почетным членом их клуба: моя способность скакать верхом и охотиться с ними на равных, как и вкус к своеобразным нарядам, внушили им любовь и уважение ко мне. Все звали меня la petite Coco, и сейчас я весело поздоровалась с ними, а Бальсан с несколько унылым видом поманил меня поближе.

— Мы были четвертыми. Этот жокей еще на старте погнал Тройку слишком быстро, а к финишу потерял скорость, дурак этакий, чертов гном!

И тут я заметила в их компании человека весьма необычного, прежде я никогда его не видела.

Лицо у него было довольно смуглое, густые черные волосы напомажены и зачесаны назад, хотя несколько прядей выбились и падали на лоб. Глаза, дымчато-зеленые, глубоко посаженные, смотрели серьезно. Вот глаза-то и привлекли мое внимание, когда я разглядывала его безукоризненный твидовый костюм табачного цвета, казавшийся очень мягким на ощупь. Под безупречно скроенной, элегантной одеждой угадывалась ладная фигура. Он протянул мне квадратную ладонь. С удивлением ощущая на его ладони мозоли, я пожала ему руку, а сама подумала, что он поздоровался со мной, как обычно здороваются с мужчиной. Никакого сравнения с изящной, наманикюренной рукой Бальсана — это было рукопожатие рабочего, с той единственной разницей, что ни один рабочий не мог бы позволить себе такой костюм.

— А вы разве не знакомы? — спросил Бальсан.

— Не думаю, — ответил мужчина низким голосом, и Бальсан нахмурился:

— Но я готов поклясться… Гм… Ты ведь бывал в Руайо уже после того, как туда приехала Коко, разве нет? Нет? Ах вот оно что. Артур Кейпел, это Габриэль Шанель. Габриэль, позволь представить тебе господина Артура Кейпела, моего английского друга, обладающего весьма эксцентричным вкусом, что касается перемещения в пространстве.

— Для друзей я просто Коко, — улыбнулась я, так как Артур Кейпел не торопился отпускать мою руку.

— А я для друзей — просто Бой, — в тон мне ответил он, слегка вздернув украшенную усами верхнюю губу. — Для меня большая честь познакомиться с вами, Коко Шанель.

По-французски он говорил безупречно, без малейшего акцента.

Интересно, думала я, что Бальсан наговорил обо мне Кейпелу? Наши с ним отношения были, что называется, irrégulière,[15] и Бальсан не делал попыток ввести меня в общество, если не считать сборищ в его замке. Но ему наверняка задавали вопросы о девушке, с которой он живет. Хвастался ли он друзьям, что подобрал меня, как беспризорную девчонку, на улице и сделал своей любовницей?

Красивое лицо Кейпела было непроницаемым, но пристальный взгляд его, казалось, прожигал меня насквозь. Нет, пожалуй, не насквозь, взволнованно думала я, этот взгляд направлен именно на меня. Кейпел смотрел так, словно видел меня такой, какая я есть, в чистом виде, не придавая значения той роли, которую я играла в жизни Бальсана, что бы там ему ни наговорили обо мне.

Этот взгляд ужасно меня смущал. Должно быть, он видит перед собой женщину свободную, а значит, доступную и прикидывает, как ко мне подступиться, но так ли это, я понять никак не могла.

Я высвободила руку. Ладонь Кейпела была сухой, и на моих пальцах не осталось ни капельки пота, хотя стояла страшная жара. Этот человек был холоден, как стакан со льдом.

— Покажи Коко свой автомобиль, — попросил его Бальсан. — Как можешь заметить по ее манере одеваться, Коко обожает нарушать традиции, а этот твой драндулет — штука очень оригинальная. Покатайтесь, а мы пока посмотрим еще один заезд. Коко у нас к бегам равнодушна, правда, chérie?

А я все стояла как столб и глядела на Кейпела, и даже ласковое слово, сказанное Бальсаном в мой адрес, не заставило меня пошевелиться. Бальсан никогда не демонстрировал на публике своих чувств ко мне, и я бы не удивилась, если бы он сейчас шлепнул меня по заду, чтобы я не забывала, кому принадлежу, Наконец я вышла из столбняка и послушно пошла за Кейпелом вокруг трибун. Мы прошли мимо столиков под зонтиками, за которыми, обмахиваясь веером и потягивая лимонад, сидели дамы со своими детишками. Мы направились туда, где стояли экипажи, запряженные лошадьми.

— Вы когда-нибудь видели автомобиль? — спросил Кейпел, замедляя шаг, чтобы я могла идти рядом с ним.

При ярком солнечном свете в его зеленоватых глазах видны были янтарного цвета крапинки, и мне стало ясно, что Кейпел смуглый не от природы, а лицо его просто загорело, поскольку он не носил шляпу. И я еще раз подумала о его происхождении. Если он владелец новомодного моторного экипажа, которые совсем недавно появились в продаже, значит у него есть средства. Но всем своим внешним видом он, скорее, был похож на крестьянина из моего детства, этакого трудягу, который любит одиночество, потому что откровение всегда дается недешево.

— Только в газетах, — ответила я, — но мне любопытно увидеть своими глазами.

— Правда? — Жесткое выражение лица его смягчилось, угрюмые движения обрели явную привлекательность. — Любопытство в наши дни редко встретишь.

Кейпел не прибавил слов «среди женщин», но понятно было и так, что он имел в виду. Наконец он подвел меня к ярко-красному двухместному автомобилю, чьи металлические крылья были так отполированы, что я видела в них свое карикатурно искаженное отражение. Верх автомобиля был откинут, и на вид он казался довольно неуклюжим: большие, напоминающие веретено колеса делали его похожим на жука-водомерку на длинных ногах.

Кейпел погладил рукой капот:

— Мотор часто перегревается, радиатор у этой модели — проблема, но один американец, Генри Форд, сейчас разрабатывает кое-что получше. Это наше будущее, мадемуазель. Лет через пять самое большее экипажи с лошадьми уйдут в прошлое, даже железные дороги будут терять и пассажиров, и прибыли.

Я слушала его как зачарованная, потом осторожно обошла машину кругом, в любой момент ожидая, что она заревет, оживет и помчится неведомо куда.

— Она быстро бегает? — спросила я, поднимая на него глаза.

— Хотите попробовать? — предложил он.

Едва различимая нотка в его голосе сразу заставила меня вспомнить об Эмильене, в нем звучал некий предосудительный соблазн. Похоже, он заигрывает со мной, причем нахально. Да, я не замужем и сплю с Бальсаном, но из этого не следует, что я доступна всякому gentilhomme,[16] одетому в модный костюм и покупающему себе дорогие игрушки. Тем не менее я кивнула, он открыл передо мной небольшую дверь и помог устроиться на стеганом кожаном сиденье.

Потом он зашел спереди, крутанул заводную рукоятку, двигатель чихнул, зафырчал и довольно громко взревел, машина мелко задрожала, и я вместе с ней. Он уселся перед рулевым колесом на место водителя, нажал ногой на педаль, и машина рванула вперед, не так быстро, конечно, как лошадь, когда ее пускают в галоп, но все-таки с неожиданной живостью.

Мы помчались по дороге, идущей вокруг ипподрома, обгоняя рессорные экипажи, запряженные лошадьми, со свистом проносясь мимо пораженных зевак; скорость кружила мне голову. Такой вот головокружительной и безумной я всегда себе представляла любовь в постели, но, увы, никогда не получала ее, никогда еще во время любовных игр у меня не захватывало дух от радости и возбуждения, никогда не хотелось громко кричать от счастья. Я подняла обе руки вверх, и мои широкие рукава затрепетали от встречного ветра.

Вдруг машина закашлялась, затряслась и остановилась. Из-под капота повалил дым.

— Вот видите? — крикнул Кейпел, быстро перепрыгнул через дверь, раскрыл боковую часть капота и замахал руками, разгоняя дым. — Перегревается. Теперь придется несколько минут постоять, чтобы мотор охладился.

Я обернулась, достала свою шляпу и протянула ему — шляпу сдуло ветром, и она, оказывается, лежала в крохотном пространстве за спинкой моего сиденья (как оригинально, подумала я, увидев там еще одно складное сиденьице, словно крошечный диванчик).

— Возьмите дым разгонять.

И тут он в первый раз улыбнулся мне, обнажив белые квадратные и крепкие зубы.

Мотор остывал гораздо дольше, чем несколько минут. Кейпел достал из-под водительского сиденья закупоренную бутылку воды и вылил ее куда-то в двигатель. Когда дым совсем рассеялся, Кейпел закурил и протянул мне золотой портсигар. Он не спрашивал, курю я или нет, хотя дамы обычно не курят на людях. Поправив растрепанную прическу, я взяла сигарету и прикурила; вот так мы с ним и стояли, прислонившись к машине, не касаясь друг друга, курили, глядя на окружающую природу. Откуда-то сзади доносились слабые крики с ипподрома, и это означало, что Бальсан либо выиграл, либо проиграл свою ставку. Загасив окурок о каблук, Артур Кейпел повернулся к машине:

— Ну, давайте-ка поглядим, заведется или нет.

А я все раздумывала, что будет дальше. Бальсана мне видеть сейчас не хотелось. И тут меня словно громом поразило: я поняла, чего хочу. Кровь бросилась мне в лицо, я кивнула и вернулась на свое сиденье. Кейпел крутанул рукоять, двигатель ожил, и теперь уже более спокойно мы покатили обратно к ипподрому.

Бальсан с друзьями стоял в окружении еще каких-то незнакомых людей; скачки на сегодня закончились. Когда мы подъехали, он помахал рукой. Кейпел остановил машину и открыл передо мной дверь. Я вылезла после него, оправив юбку. Наверное, выгляжу совершенным пугалом, подумала я, но мне уже было все равно.

— Я бы не прочь еще раз как-нибудь встретиться с вами, — тихо произнес Артур Кейпел.

Я обернулась и поймала его пронзительный взгляд. Свой неожиданно осипший голос я услышала как бы со стороны и даже не сразу узнала его.

— После этого он едет в По. У него там охотничий домик. Я собиралась вернуться в Руайо, но…

Кейпел промолчал. Я подошла к Бальсану, он расхохотался, сказал, что я похожа на чучело и что автомобили — вредное увлечение и пустая трата времени и денег. Я улыбнулась, что-то ответила. Сейчас и не помню что. Во всяком случае, теперь это было не важно.

Как я могла объяснить ему, что наши с ним отношения уже больше ничего для меня не значат?

Бой застиг меня врасплох.

Других объяснений у меня нет. После того как отец разбил мое сердце, я не раскрывала его ни перед одним мужчиной. Да, я жила с богатым аристократом, которого не любила, я давно оставила всякие надежды на личное счастье, а тут вдруг обнаружила, что во мне зарождается и наполняет все мое существо желание, которое могло бы мне показаться нелепым, если бы я сама не испытывала его.

В общем, Бой отправился вместе с нами в По. В охотничьем домике Бальсана, окруженном густыми лесами, я сошлась с Кейпелом так, как не сходилась прежде ни с кем другим, хотя речь не идет о физической близости. В этом отношении он был джентльмен до кончиков ногтей, хотя в долгие ночи, когда вино «Жюрансон» лилось рекой, его страстный взгляд разгорался только сильнее. Мужчины один за другим пьянели и, спотыкаясь, отправлялись спать, и мы оставались с Бальсаном, который всегда пил сколько хотел, но вино его совсем не брало.

Мне было очень странно, что Бальсан совершенно не почувствовал, как изменилась атмосфера, он продолжал рассказывать анекдоты, и Бой кивал, оставляя свой бокал нетронутым, а я курила сигарету за сигаретой, пока во рту не становилось сухо, пока не казалось, что дым уже из ушей валит. Неужели Бальсан настолько слеп, что не видит моего состояния: я страстно желала, чтобы он поскорее ушел и Бой мог бы сесть рядышком, а не как поклонник на балу, где девушка находится под неусыпным взором компаньонки? Неужели он не видит, что узы, связавшие нас, натянуты до предела и готовы лопнуть, что наши с ним отношения трещат по швам, как изношенный плащ, из которого мы давно выросли?

Я оказалась права, когда подумала, что Бой в чем-то похож на крестьянина: когда речь заходила о нем, он был очень сдержан. И все же за те несколько недель в По я узнала, что он на два года старше меня, что он единственный сын в семье, не считая еще трех сестер, что родился он в простой семье верующих католиков, что покойная мать его француженка — следовательно, он наполовину француз, а отец — предприимчивый ирландский бизнесмен, который всю жизнь работал не покладая рук, поднимаясь по социальной лестнице все выше, пока не сколотил состояние и не стал владельцем железнодорожной и судоходной компаний. Детство Бой провел в Париже, куда отец, добившись успеха, перевез семейство. Образование он получил по высшим стандартам: лучшая закрытая школа в Англии, путешествия по Европе, Ближнему Востоку и даже по Америке. Став старше, он вращался в кругах представителей высшей буржуазии и haute monde,[17] когда прежние понятия устарели и единственной визитной карточкой в обществе стали деньги, не важно как заработанные. Не меньше, чем автомобили, Бой, как и Бальсан, любил игру в поло, это увлечение сближало их. Но самым странным для человека с такими средствами, как у него, было то, что он любил работать, и это для меня было самым главным.

Это изумительное качество делало его в моих глазах человеком весьма незаурядным. Взращенный и воспитанный для того, чтобы вести праздную жизнь привилегированного члена общества, Бой хотел сам зарабатывать деньги. Он поработал в фирме отца на разных местах, пока не приобрел достаточно опыта, чтобы начать собственную деятельность, вкладывая деньги в угольную промышленность, усовершенствованные двигатели для железнодорожных локомотивов, в строительство железных дорог и элитные клубы игроков в поло — словом, во все, что привлекало его внимание и обещало хорошую прибыль.

— Я не хочу быть одним из тех, кто бездельничает ради безделья, — сказал он, когда мы сидели перед гаснущим камином, после того как Бальсан наконец ретировался. — Это, конечно, хорошо — с утра до вечера резвиться, скакать верхом, наслаждаться жизнью, ведь действительно, — он пожал плечами с насмешливым безразличием, — о чем им беспокоиться? Но мне нужно работать. У меня должно быть что-то свое, принадлежащее только мне. — Он обратил на меня колдовской взгляд своих удивительных глаз. — Вы меня понимаете? Вы же понимаете, я не такой, как Бальсан.

Ему не нужно было спрашивать. Более разных людей, чем они с Бальсаном, быть не могло. Бальсан с его принципами не совать носа в чужие дела казался таким банальным, таким мелким и ограниченным. Он был продуктом давно ушедшей эпохи, который живет как автомат, катит по накатанной колее, совсем не то, что Бой, живущий осмысленно и целеустремленно.

— То, что ты не заработал сам, — говорил Бой, — по-настоящему тебе не принадлежит. Это всегда можно у тебя отобрать. Даже теряя все, ради чего работаешь, то, чего достиг, не потеряешь, это навсегда останется с тобой.

Ну разве тут можно устоять, разве можно не влюбиться до безумия? Он явился передо мной как подарок судьбы, которого я всегда ждала, даже не подозревая, что такое бывает на свете, о таком человеке я и мечтать не могла, да и как мечтать, если таких людей я просто никогда прежде не видела? В те долгие осенние ночи и короткие морозные дни он рассказывал мне то, что я всегда хотела услышать, хотя прежде не знала, где такие истории рассказывают. Однако он ни разу даже не намекнул, что хочет от меня чего-то большего, чем просто дружбы; правда, порой, от излишнего волнения, он брал и крепко сжимал мою руку.

В свою очередь я поведала ему историю своего обездоленного детства, рассказала об Обазине, о нашей мансарде в Мулене, об унизительных выступлениях в Виши и о своем стремлении к чему-то большему в жизни, стремлении всегда идти вперед и наконец призналась, что мечтаю открыть собственное ателье. Я говорила неуверенно и осторожно — с такой осторожностью разворачивают сверток с хрупкой фамильной ценностью. Бальсана насчет своего происхождения я обманула, а теперь первый раз в жизни рассказывала постороннему человеку неприукрашенную правду, и, хотя мне было очень неловко: слишком уж откровенным был мой рассказ, — у меня словно камень с души свалился, о котором прежде я даже не подозревала.

Выслушав мой рассказ, Бой улыбнулся:

— Я думаю, у вас все будет хорошо. Конечно, потребуется много денег, и поначалу вы будете тратить больше, чем зарабатывать, но не это главное. Главное, вы будете счастливы, потому что занимаетесь тем, что любите.

Еще никто и никогда не говорил мне таких слов. В Обазине монахини превозносили жизнь, в которой нет ни ожиданий, ни надежд, словно человек не способен сам добиться своего счастья, своими руками построить счастливую жизнь. Если раньше я не догадывалась, что люблю Боя, то именно тогда поняла это каждой клеточкой своего существа. Попроси он меня лечь с ним в постель в ту ночь, я бы согласилась не раздумывая, даже с радостью, меня не остановило бы, что охотничий домик набит пьяными гостями, которые могли бы нас услышать.

Но он не попросил, и тут бы мне встревожиться, не считает ли он меня не в своем вкусе, не любит ли он другую, что тоже было возможно. Для меня же он совершенно неотразим, так почему бы ему не понравиться любой другой женщине, ведь по жизни, наверное, ему приходится со многими встречаться. И Бальсан, конечно, в конце концов заметил наше сближение, потому что после того, как Бой укатил в Париж, он заметил:

— Вот проходимец! У него любовница в каждом порту. Может, по рождению он и наполовину англичанин, но в душе истинный француз, ни одной юбки не пропустит. Большего француза я в жизни не видел.

Если бы я больше прислушивалась к тому, что творится в душе Бальсана, то давно догадалась бы, что он человек обидчивый и уязвимый, и сразу поняла бы это предостережение: мол, держись от Кейпела подальше. Но Бальсан не устраивал скандалов, не угрожал, что прогонит, и меня ничто не сдерживало. Может, и правда, что на счету у Боя сотни разбитых сердец, а я дожидаюсь своей очереди, но, как говорится, что должно случиться, обязательно случится. Это неизбежно.

В общем, мы были созданы друг для друга.

А потому я не особенно беспокоилась о том, что могла показаться ему непривлекательной. И не волновалась, почему он не действует, ведь у нас с ним так много общего. Я знала: пройдет время и он это сделает. Должен сделать. Мы оба должны.

Мне нужно было лишь обрести свободу.

И все же я была не совсем уверена. Новый, 1909 год мы отметили грандиозной вакханалией в Руайо с маскарадом, на который явились все друзья Бальсана, включая Эмильену и ее подруг. И только Бой не явился. Он отправился в Англию навестить родственников. Но не поэтому я все откладывала решительный шаг. Сама не знала почему. Я боялась сделать этот последний шаг, боялась плюхнуться в воды незнакомого озера, боялась застрять там, где застряла Адриенна и многие другие, надеявшиеся на то, что все как-то само собой образуется.

Сдаваться, капитулировать я не собиралась, тем более перед мужчиной.

Эмильена сразу заметила во мне перемену. В доме было слишком много народу, чтобы можно было снова предаваться нашим незаконным утехам, но в день своего отъезда она улучила минутку, чтобы пошептаться со мной.

— Нутром чую, кто-то другой занял мое место в твоем сердце, ma chérie, — сказала Эмильена, а когда я начала было протестовать, жестом заставила меня замолчать. — Не надо никаких объяснений. Не забывай, у нас у всех должен быть выбор.

Но как раз эта самая необходимость выбора и парализовала меня, лишила воли. Я не могла работать, бродила по мастерской, полной шляпок, ждущих, когда я наконец за них возьмусь, а мысли были далеко-далеко: я думала, где сейчас Бой, что он делает, вспоминает ли обо мне. Представляла, как он сидит в парижском кафе с какой-нибудь cocotte, смеется или фланирует по набережной Сены с одной из тех, чье сердце он покорил, и моя душа болела невыносимо. Не сразу я поняла, что это называется ревностью. А когда поняла, то пришла в ярость, не в силах бороться со своей беспомощностью и страстностью, но на этот раз не на кого было излить свою злость.

Я вся горела, всем своим существом жаждала хотя бы прикосновения Боя.

Он приехал весной, когда снег уже стаял, а почки каштанов набухли. Послышался бронхиальный хрип перегретого мотора, машина по подъездной дорожке подкатила к замку, я отбросила ножницы, босиком помчалась из комнаты, скатилась вниз по лестнице. Он еще не успел зайти в прихожую и расстегнуть плащ, не успел провести рукой по растрепанной ветром шевелюре, как я бросилась ему на шею.

И он поцеловал меня. Поцеловал крепким, перехватившим дыхание поцелуем и так прижал к себе, что буквально расплющил меня на его груди. Я как-то сразу ослабела и одновременно раскрылась ему навстречу, вся преобразилась, словно моя душа разлетелась на кусочки и, воссоздавшись вновь, засияла чистым, без единого пятнышка светом; и тело мое тоже словно обрело новую жизнь, стало упругим и одновременно мягким и эластичным.

— Я очень скучал, — прошептал он.

Наконец он поставил меня на пол, но мои босые ноги не чувствовали холодного как лед пола… И тут вдруг раздались хлопки в ладоши.

Я резко обернулась. В дверях, ведущих в библиотеку, стоял Бальсан. Это он аплодировал нам, скорчив кислую гримасу:

— Браво! Наконец-то нашелся человек, который сумел растопить холодное сердечко моей маленькой Коко.

Бальсан вернулся в библиотеку, где паковал вещи, собираясь в путешествие, на этот раз в Аргентину. В этой стране разведение породистых лошадей было национальной страстью, и он слышал, что именно там можно найти образцы превосходнейших пород. Не дождавшись, когда он появится снова, я спросила Боя:

— Ну и что теперь делать?

— Скажи ему правду. И мы едем в Париж. Я хочу дать тебе денег на устройство ателье. — (Я разинула рот.) — После поездки сюда ко мне зашла Эмильена. Она считает, что ты обречена на успех. Кстати, я тоже так считаю. И хочу поучаствовать в этом деле, если ты не против.

Я хотела еще раз поцеловать его, но он повел меня в библиотеку, где мы нашли Бальсана сидящим за столом с большим бокалом коньяка.

— Хотите выпить? — спросил он, не поднимая головы.

— Этьен, mon ami… — начал было Бой, и Бальсан с кривой улыбкой посмотрел на него:

— Берегись, англичанин. У нас во Франции не принято похищать у друзей любовниц.

— Да я не хотел и не собирался, — отозвался Бой, но тут я перебила его, расплела наши пальцы и шагнула к Бальсану:

— Если тебе обязательно надо найти виноватого, можешь обвинить меня.

Губы его задрожали.

— Ты ничего не понимаешь. Осталась такой же наивной дурочкой, какой была, когда я вытащил тебя из этой дыры в Виши.

— Может быть, — сказала я, спиной ощущая, что Бой позади так и застыл на месте. — Но я этого хочу.

— Правда? — улыбнулся Бальсан. — А ты уверена? Ведь как только ты уйдешь отсюда, назад дороги не будет. Я не стану великодушничать, хотя ты мне очень небезразлична.

— Да, — сказала я. — Я это знаю.

Он поднял свой взгляд на Боя:

— Ты позаботишься о ней?

Я не оглядывалась на него, но знала и так, что Бой утвердительно кивнул.

— Ну, тогда решено, — сказал Бальсан. — Она уходит к тебе.

— Не ко мне, — поправил его Бой. — Она уходит со мной. Тут есть разница.

Не успел Бальсан что-то сказать, как вступила я:

— Он хочет помочь мне открыть ателье. И тогда мне больше никогда не понадобится ничья поддержка.

Бальсан закатил глаза к небу, потом осушил бокал:

— Опять это ателье! Боже мой, да она упряма как ослица! — Он встал и пошел через всю библиотеку к столику, где стоял графин из граненого стекла. Налив еще порцию коньяка, он обратился к Бою: — Она разорит тебя, если ты станешь потакать этой дурацкой фантазии. Останешься без единого сантима.

— А что, я готов, — ответил Бой. — Ты небось думаешь, у нее это все несерьезно, но я так не считаю. Я дам ей в долг, и она вернет с процентами, когда сможет.

— Неужели? Ну-ну… — Бальсан снова осушил бокал. И хотя говорил он твердо, я видела, как он дрожит, и мне стало его жалко. Было больно смотреть на эту закрытую, словно устрица в раковине, душу, которую я когда-то считала открытой всему миру, было больно видеть человека, цепляющегося за привычный мирок, который блекнет и исчезает. — В долг, говоришь, с процентами, значит. — Он явно насмехался. — Очень щедро, особенно если учесть, что тебе придется ждать не один год, если она вообще когда-нибудь вернет.

— Посмотрим, — сказал Бой и махнул мне рукой. — Пойдем, Коко.

— Я не возьму ничего, что мне не принадлежит, — сказала я Бальсану. — Даю слово.

— Тогда уходи только в том, что на тебе, ничего больше тебе здесь не принадлежит.

— Вот поэтому я и должна уйти отсюда.

Я подошла к Бою с таким гордым видом, на какой только была способна.

Уже у двери я оглянулась, хотя и не знала, что надеялась увидеть. Бальсан хлебал свой коньяк, глядя куда-то в пространство. Я ухожу от него с одним лишь чемоданом, набитым моими шляпками и кое-какой одеждой, которую сшила сама. Он спас меня, он защищал меня, но в ту минуту я почти не сожалела о том, что делаю ему больно. Этот дом, который почти четыре года был и моим домом, казался мне теперь бездушным нагромождением камней, и, как только я отсюда уеду, он сразу забудет обо мне.

Я снова повернулась к Бою и тут услышала, как Бальсан тяжело вздохнул:

— Я приоткрыл дверцу клетки, а ты, мой вороватый друг, решил отпустить ее на волю. Но будь осторожен. Как волка ни корми, он все в лес смотрит.

Бой ничего не ответил, только крепко взял меня за руку, и мы пошли прочь.

Париж.

Как описать эти первые месяцы? Я стала жительницей города, о котором мечтала всю свою жизнь. Работы по сносу домов, построенных еще в Средние века, перепланировке узких улочек, начатые во времена Второй империи, были завершены, запутанные лабиринты кривых переулков с дешевыми многоквартирными домами сменились широкими бульварами с роскошными зданиями цвета слоновой кости, великолепными парками и площадями с фонтанами.

Несколько недель я привыкала к городскому шуму, к громким автомобильным рожкам, заглушающим стук экипажей и цокот копыт запряженных в них лошадей, к грязи и экскрементам, наполняющим воздух смрадом и вонью. И всюду люди, множество людей на улицах, в бесконечных кафе, ресторанах, бистро и театрах. Художники, музыканты, танцоры, скульпторы, лавочники, владельцы магазинов, продавцы рыбой, от бедных до богатых, — все это размывало социальные границы в мире, как выразился Бой, свободном от предрассудков и условностей, где о нас судят не по тому, какими мы родились, а по тому, какими мы стали.

Это было так ослепительно и так возбуждало, что по ночам я не могла уснуть. Бой повез меня на авеню д’Илен в 16-м arrondissement[18] показать дом, где он вырос. При виде великолепного особняка, когда-то принадлежавшего баронам Рошфо, меня охватила паника, поскольку только теперь я начала понимать, какие мы с Боем разные по происхождению. Потом уже, во время обеда в «Максиме», он рассказал, что после смерти матери, когда ему был двадцать один год, его отец вернулся в Лондон. И теперь их дом арендует какое-то посольство. И все это таким тоном, будто для него подобные перемены — обычное дело. Пускай Бой и не аристократ, как Бальсан, но его семья почти так же богата, однако я подозревала, что они намного богаче Бальсана.

Бой водил меня и в другие места: мы побывали в великолепных торговых центрах с огромными витринами — в универмагах «Принтемпс» и «Бон Марше», в роскошной «Галери Лафайет», где продавалось все, что душа пожелает: от мебели до готовой одежды, дешевых чулок и доступной обуви. В этом изобилии было нечто языческое. Накупив кучу новых шляпных заготовок для работы, одежды, необходимой для того, чтобы вписаться в этот новый мир, поскольку все, что я привезла с собой, за исключением шляпок, сидело на мне как на огородном пугале, я, зачарованная увиденным, открывала для себя этот новый мир, а Бой только усмехался.

У Боя были и деловые встречи, но на них он меня с собой не брал, например торжественные собрания, мероприятия в престижных клубах. Бой объяснял это просто: хотя ему было совершенно наплевать, что говорят о нем люди — и действительно, на таких мероприятиях он частенько появлялся не в черном фраке, как того требовал этикет, а в твидовом костюме, — однако он не мог позволить себе обидеть или больно затронуть щепетильные чувства тех, с кем у него были деловые отношения, появляясь в обществе с любовницей, какой бы очаровательной она ни была.

Так что я оставалась одна и бродила по его пустой холостяцкой квартире в районе Елисейских Полей среди бордовых стен, мебели красного дерева и натюрмортов с дичью и пшеничными колосьями. С террасы я видела черный скелет Эйфелевой башни и наблюдала, как модно одетая публика фланирует по бульвару, заходит в магазины или в кафе выпить вечерний аперитив.

Было ли мне одиноко? Еще как, словно ягненку в лесу. Париж казался мне свирепым и жадным волком, которому не терпится проглотить всякого несчастного неудачника, а я была совершенно не готова к битве с ним — пока. Зато я лихорадочно работала, устроившись в свободной комнате в дальней части квартиры: надо было изготовить как можно больше новых шляпок. Бой частенько возвращался домой поздно ночью и находил меня склонившейся над работой. Во рту у меня торчала вечная сигарета, глаза горели фанатичным огнем, а пальцы были в кровь исколоты иголкой.

— У нас скоро места совсем не останется. — И, забрав у меня ножницы и иголку, Бой отводил меня в ванную комнату — отделанный мрамором и изразцами храм чистоты, — наполнял горячей водой ванну, стоящую на когтистых лапах, и я отмокала, снимая напряжение трудового дня.

А однажды он сам вытер меня пушистым белоснежным полотенцем, высушил мои волосы и отнес в свою кровать орехового дерева.

Даже сейчас я не решаюсь говорить об этом. О, эти минуты, исполненные неподдельной, бурной страсти, которая, казалось, готова взорвать тебя изнутри. Много говорить об этом я не хочу и не буду. Скажу только, что все было именно так, как я об этом читала в книжках, и гораздо лучше. Тело Боя было худощавым, лицо, шея и руки до локтей загорели, но все остальное оставалось белым как молоко, а под гладкой кожей чувствовались крепкие мускулы. Бой был достаточно костистым, но когда прижимал меня к себе, острые углы тела казались мягкими. Мы подходили друг к другу, как ключ к замку. Благодаря Бою моя душа, заледеневшая в тот час, когда отец нас покинул, постепенно оттаивала. Бой погружался в меня, и я трепетала всем телом, отвечая на его движения.

— Я люблю тебя, Коко, — шептал он, задыхаясь, как молитву, — о, как я люблю тебя!

Эту молитву шепчут все любовники, но я никак не могла заставить себя прошептать ее в ответ, и тогда он, не прекращая двигаться внутри меня, брал мое лицо в свои крепкие ладони и требовал:

— Скажи и ты. Скажи!

— Я… я люблю… Я тоже люблю тебя, — отвечала я, но это всегда звучало как-то фальшиво, словно эти банальные слова не способны вместить в себя всю громаду моего чувства.

Потом уже, когда он курил, а я лежала, положив голову ему на плечо и запустив пальцы в густую растительность у него на груди, Бой усмехался:

— Бальсан оказался прав. Ты очень упрямая.

Я хотела было отодвинуться, но он обнял меня еще крепче.

— Нет-нет, молчи и не двигайся, — пробормотал он. — Ну не можешь и не говори. Не обижусь. Я и так знаю, что ты меня любишь.

О да, я любила его, очень любила. Умереть была готова за него. Для меня он был все: любовник, семья, близкий друг. В Париже я почти никого не знала, хотя со временем у нас стал появляться кое-кто из тех, с кем меня познакомил еще Бальсан. Одним из первых был Леон де Лаборд, всегда обходительный и любезный. Он явился с рассказами о путешествии Бальсана в Аргентину и принес корзинку лимонов от него, поскольку Бальсан знал, что кожуру лимона я использую, чтобы снять отеки с глаз. Таким образом Бальсан давал знать, что просит прощения, другого способа сделать это он не придумал, а я была так счастлива с Боем, что без колебаний приняла его посылку.

Счастлива…

Да, я была счастлива. Но не скажу, что это было безмятежное счастье. Иногда, после бурных объятий, Бой засыпал, а я наблюдала за ним, как кошка возле мышиной норки, смотрела, как мерно вздымается и опускается его грудь, вдыхала исходящий от него запах никотина, слушала, как время от времени он что-то бормочет во сне. И меня охватывал ужас, когда я представляла себе, что его могут у меня отнять, что наша идиллия долго не продлится, ведь так было всегда: все, кого я любила, со мной не оставались. Кто сказал, что я, ребенок без роду, без племени, заслужила такое счастье? Но такой страх накатывал на меня только по ночам, днем никогда. Лишь в ничем не заполненные часы, когда я оставалась одна рядом со спящим возлюбленным, прошлое тихонько подкрадывалось, как призрак, и тяжким грузом ложилось на сердце.

— Мне уже не хватает места, — заявила я однажды утром после завтрака на террасе; Бой уже собирался идти на деловую встречу. — Как насчет моего ателье?

Бой, поправляя воротничок, посмотрел на меня в зеркало.

— Будем присматривать что-нибудь, — ответил он и помолчал немного. — Бальсан предложил свою холостяцкую квартиру на бульваре Мальзерб. Сказал, что ты можешь пользоваться ею сколько угодно, пока не подыщешь что-нибудь получше. — Я посмотрела на него с изумлением, и Бой пожал плечами. — Он прислал мне письмо на адрес офиса. Раскаивается. Говорит, что вел себя с нами непростительно дурно. Хочет искупить вину.

В этом весь Бальсан: долго сердиться он просто не способен. Мне не нравилось только одно: я приняла в подарок лимоны, но заставить себя принять этот щедрый дар я никак не могла.

— А что, идея неплохая, — продолжал Бой, чувствуя мое смятение. — А еще он предложил помочь найти опытную модистку в помощь тебе. Говорил о некой Люсьене Рабате. Сейчас она работает у Мейсона Льюиса, но, похоже, хочет попытать счастья на новом месте с новыми возможностями.

Салон Мейсона Льюиса был одним из самых престижных в Париже. Кейпел водил меня туда, и я была удивлена, что цены месье Льюиса уж слишком были высоки для его безвкусных, вычурных шляпок. Но модистка из такого известного ателье была для меня подарком. Она могла бы помочь мне достичь в моем ремесле вершин мастерства, а возможно, и переманить в мое ателье ценных и влиятельных клиентов.

— И это все, что он сказал? — спросила я и закурила, глядя на Боя сквозь вьющийся дымок.

— Нет, он сказал кое-что еще, но тебе это знать не обязательно. — Бой усмехнулся, застегнул пиджак и взял в руки фуражку для езды на автомобиле.

— Ладно, я подумаю, — проворчала я.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку:

— Думай. А пока думаешь, напиши Адриенне и спроси, не хочет ли она помочь тебе в твоем ателье. Ты легко возбуждаешься, с клиентами тебе общаться нельзя.

Адриенне я написала в тот же день. Ответ пришел через неделю, на конверте стоял штамп Мулена. Я пробежала глазами первые строчки и так заорала, что сразу прибежал напуганный Бой.

Ноги мои подкосились, он подхватил меня за талию, письмо выпало у меня из рук.

— Моя сестра Джулия… — прошептала я, прижав лицо к его груди. — Она умерла.

Произошло несколько ужасных событий, писала Адриенна. Я сидела на террасе, августовское солнце опускалось за крыши, а я читала письмо, где был подробный рассказ о том, как моя сестра влюбилась в какого-то офицера местного гарнизона, познакомившегося с ней, когда она стояла за прилавком на базаре. Он стал за ней ухаживать. Джулия, невинная и доверчивая Джулия, забеременела, и, как часто бывает в таких случаях, офицер срочно написал рапорт с просьбой о переводе в другой гарнизон и исчез. Бабушка с дедушкой осудили ее, и тогда Джулия собрала вещи и переехала к тете Луизе. Через девять месяцев она родила, а потом вскрыла себе вены. Адриенна послала записку в Руайо с сообщением о похоронах, но в доме никого, кроме слуг, не оказалось: я была уже в Париже, а Бальсан — в Аргентине. Так что письмо Адриенны осталось без ответа, затерялось среди корреспонденции, поджидающей возвращения Бальсана, а может, и вообще не было доставлено.

Приезжать в Париж Адриенна отказалась. Сейчас она жила в Мулене с бароном, то есть в своей бесконечной войне за него она одержала небольшую победу, и оставить его хотя бы на время означало подвергнуть их отношения риску. Но она спрашивала, не могу ли я взять на себя заботу о своем племяннике, маленьком Андре, который пока жил с Луизой, а также посоветовала написать моей сестре Антуанетте, которая уже покинула монастырь и сейчас работает, как и мы когда-то, в этом ужасном Доме Грампейр.

Насчет Антуанетты я ни секунды не колебалась. Чувство вины перед ней было таким сильным, что я срочно отправила ей весточку. С помощью Боя я послала по телеграфу банковский чек с довольно большой суммой на содержание Андре, обещая, что, как только он достигнет надлежащего возраста, я позабочусь о его образовании, но только не в монастырском приюте. После долгого разговора с Боем мы решили, что Андре должен учиться в Итоне, в закрытой школе в Англии, которую рекомендовал Бой, предложив все расходы взять на себя. Он послал письмо директору школы, с которым был знаком лично, чтобы гарантировать поступление Андре, когда придет время.

Смерть Джулии подействовала на меня угнетающе. Я уехала, так и не попрощавшись с ней. Я корила себя в бездушии и бессердечии, вспоминала о тех временах, когда мы были вместе, о своем горячем обещании в Обазине, что никогда ее не брошу, и при этом никак не могла отделаться от ужасной мысли: если бы я взяла ее под свое крылышко, то сейчас она была бы жива.

Однажды вечером Бой вернулся из очередной деловой поездки и нашел меня плачущей на диване в гостиной. Он сел рядом, прижал мою голову к своему плечу.

— Коко, — прошептал он, — не кори себя так. Ты ни в чем не виновата. И прошу тебя, не отказывайся от предложения Бальсана. Открывай свое ателье поскорее. Что поделаешь, сестру ты уже не вернешь. Не умирать же тебе вместе с ней.

И Бой повез меня на квартиру Бальсана на бульваре Мальзерб. Причем заранее созвонился, и там нас уже поджидала Люсьена Рабате. Рыжеволосая, вся покрытая веснушками и самоуверенная, она шагала впереди меня, осматривая небольшое помещение на первом этаже, на уровне улицы, прямо под пустой холостяцкой квартирой Бальсана, хмыкая при виде толстого слоя пыли на дощатом полу.

— Не Вандомская площадь, конечно, — сказала она. — Но если подать должным образом, постелить ковер и повесить колокольчик на дверь, будет, пожалуй, неплохо. — Она помолчала, пристально глядя на меня.

Я все еще не могла понять, понравилась она мне или нет. У Люсьены был острый взгляд коренной парижанки, она опытная модистка, а я никто, новичок, который делает странные шляпки.

— Хочу заранее предупредить, — продолжила Люсьена, — что, перед тем как принять ваше предложение, мне нужно посмотреть, что вы намерены продавать. Я должна поддерживать свою репутацию. И не собираюсь бросать нынешнее место работы, чтобы торговать непонятно чем.

Я как раз захватила с собой четыре шляпки, но прежде, чем я успела достать их из коробки, Люсьена быстро сунула в нее руку и выдернула оттуда одну из них. Поднесла ее поближе к свету, который сочился сквозь грязное стекло, и стала вертеть так и этак, словно выискивая недостатки.

— Хм… — Она протянула мне шляпку обратно. — Еще одну, будьте добры.

Внимательно осмотрев каждую шляпку, она поджала губы. Бой отошел в сторонку покурить. Наконец Люсьена повернулась ко мне:

— Ваши шляпки, конечно, совсем не похожи на то, что продают в других салонах. Они просты и элегантны. Могут привлечь нужных клиентов. Но это будет не так-то просто. Признанные модистки, да и Ворт с Полем Пуаре конкуренцию не жалуют. Вообще-то, они на ножах с тех пор, как Пуаре ушел от Ворта и открыл собственное ателье. Вы с ними знакомы? — (Я покачала головой; ее разглагольствования меня совершенно расстроили.) — Нет? — Она топнула ножкой. — Ну, мадемуазель, если вы хотите открыть шляпный бизнес, то вам следовало бы их знать. Месье Фредерик Ворт — англичанин, он одевал всех знатных женщин Парижа, включая членов королевской семьи. Его платья — это престиж. Ни одно не похоже на другое, для каждой клиентки он создает уникальный наряд. Пуаре учился ремеслу у Ворта, а теперь обшивает дам легкого поведения, создавая для них вызывающие ансамбли в восточном стиле. В их наряды обязательно должен входить головной убор, поэтому Ворт и Пуаре нанимают модисток и заключают с ними конфиденциальный договор, чтобы сохранить свои права на дизайн. Не хотели бы этим заняться?

— Нет. — Я расправила плечи. — Нет, — повторила я уже более твердо. — Я хочу работать самостоятельно.

— И у вас, я полагаю, есть клиентура? — Она сделала пренебрежительный жест. — Это место далеко не идеальное. Ателье Пуаре расположено рядом с Оперой, а салоны Ворта — на Вандомской площади и в Лондоне. Вам нужно искать своих покупателей, и вряд ли они потащатся сюда на свой страх и риск.

— В таком случае я буду искать.

Я принялась укладывать шляпки в коробку, как вдруг слышу, она подходит ближе. Я подняла голову. В руке Люсьена держала какую-то бумагу.

— Здесь список потенциальных клиентов, которых я могу пригласить, меня с ними познакомил Мейсон Льюис. Прошу вас, внимательно просмотрите его, и при данных обстоятельствах я вынуждена просить мадемуазель не требовать от меня рекомендаций. Я не хочу, чтобы мой работодатель знал, что я подыскиваю место на стороне.

Я тихо рассмеялась:

— Да я, мадам, не знаю ни одного имени в этом списке.

— Еще бы! — Она бросила взгляд в окно, туда, где на тротуаре возле машины стоял Бой. — Но месье Кейпел, возможно, знает.

— Возможно, — резко ответила я, забирая свою коробку. — Но он не мой работодатель.

Я уже шагнула к двери, как вдруг услышала за спиной ее голос:

— В таком случае, мне кажется, мы с вами договорились.

Я остановилась и оглянулась:

— Я не смогу вам много платить. Как вы говорите, все будет не так-то просто.

— У меня есть кое-какие сбережения, — сдержанно ответила она. — И еще: я никогда не боялась трудной работы.

Да, похоже, у нас с ней есть кое-что общее.

— Договорились, мадам Рабате, — кивнула я.

Мы с Люсьеной убрали всю паутину, отскребли полы, вымыли окно и в тесной задней комнатке, расположенной возле лестницы, ведущей в квартиру, устроили помещение для работы. Бой открыл для меня в банке кредитную линию, чтобы я могла купить стеклянные стенды для шляп, заказать прилавок с мраморной столешницей, позолоченное кресло, большое зеркало, ковер и колокольчик над дверью. Я хотела установить над дверью навес с моим именем, но управляющий домом запретил, и тогда я приказала написать на витрине крупными печатными буквами: ГАБРИЭЛЬ ШАНЕЛЬ.

За несколько дней до открытия магазина в дверях с чемоданом в руке неожиданно появилась Антуанетта. К этому времени моя коллекция шляпок уже красовалась на болванках, а витрину украшала эксклюзивная модель, созданная мной и Люсьеной: элегантная кремовая шляпа с черной шелковой лентой и пером белой цапли.

Одного взгляда на Антуанетту было достаточно, чтобы из глаз у меня покатились слезы. В свои двадцать два года она была похожа на испуганного воробышка: огромные, как и у всех носящих фамилию Шанель, глаза под густой шапкой волос; впрочем, волосы у нее были несколько светлее моих, а лицо такое же живое, как у нашей матери. Мне показалось, что Антуанетта несколько недель ничего не ела. Я сразу повела ее в кафе на углу и стала угощать круассанами с ветчиной, горячим шоколадом, а она рассказывала мне все ту же историю о бесконечно долгой жизни в монастыре, а потом про ученичество у злобной мадам Г.

— Все уже позади, — успокаивала я ее. — Будешь жить в квартире Бальсана, она прямо над магазином, там есть прекрасная спальня и гостиная, работать будешь у меня, — клиентов обслуживать, самой мне просто не справиться, надо же шляпки делать.

По правде говоря, я не была уверена, справится ли Антуанетта, уж очень она робкая и застенчивая. Впрочем, под руководством Люсьены она со временем расцвела, а вот меня все время пугал этот чертов колокольчик над дверью, который звякал каждый раз, когда приходила любопытная покупательница. Люсьена сдержала свое слово и послала приглашения людям, фамилии которых стояли в ее списке. Явились все. Дамы в шикарных нарядах, да еще со служанками, внимательно рассматривали мои изделия, а я пряталась в задней комнате, отказываясь выходить. Если бы они попросили меня отдать им мои шляпки даром, ей-богу, отдала бы. Я страшно боялась: как они меня примут, какова будет их реакция?

Мой бизнес потихоньку шел в гору в значительной степени благодаря поддержке преданных Люсьене клиенток, а также благодаря прибытию Эмильены со своим окружением, которые скупали все, что попадалось им на глаза. Люсьена постоянно информировала меня о том, что происходит за пределами мастерской.

— Пуаре устроил у себя в ателье бал-маскарад в духе сказок «Тысячи и одной ночи» и переманил к себе у Ворта десять клиенток, между прочим из самых влиятельных. — Люсьена фыркнула — ее обычная реакция на происходящее. — Такие маскарады он использует в своих интересах. Модели Ворта становятся старомодными, в них не видно полета фантазии. Пуаре изгнал из моды корсеты и взамен предлагает легкие юбочки и штаны, как в гаремах. А еще он разработал фирменные духи «Nuit de Chin», которые раздавал на маскараде. Страшно разят мускусом, но все его клиентки ими пользуются. Он сколачивает целое состояние на них. Ворт в ярости. — Она со значением помолчала, надеясь оторвать меня от работы. — Он и про вас знает, мадемуазель. Некоторые его клиентки уже щеголяют в ваших шляпках.

— Правда? — недоверчиво спросила я.

Она кивнула:

— А вы выйдите из мастерской, тогда сами увидите. Всем страшно любопытно узнать, кто такая эта Габриэль Шанель.

— Я… я не люблю общаться с покупателями, — запинаясь, пробормотала я, хотя мы с ней уже не раз обсуждали эту тему.

Она частенько напоминала мне, что обычно в салонах модельеры лично обслуживают своих клиентов, подают им кофе, пирожные, всячески угождают. Женщина способна провести в ателье целый день, и кутюрье мертвой хваткой вцепляется в своих клиенток, заставляя носить только его модели.

— Вам обязательно надо научиться этому. Или хотя бы не показывать, что это вам не нравится. Хотите достичь успеха — делайте так, чтобы вас видели. Покупательница желает видеть руки, создавшие то, что она покупает.

— Но условия диктует только она, — парировала я. — Даже Пуаре при всем его влиянии никогда не удостоится приглашения в ее дом, никогда не будет представлен в ее обществе. Как только покупательница покидает его ателье, он для нее больше не существует.

— И тем не менее он всегда рядом. Лично наблюдает, даже когда примерка без корсета.

Звякнул колокольчик, и Люсьена вернулась в магазин.

— Подумайте об этом, — бросила она через плечо, призывая меня к благоразумию. — Он оказывает на них влияние, даже когда отсутствует. Нужный человек в нужное время и с правильным подходом может оказать большее влияние, чем вы себе представляете. Хотите добиться того же?

Я изумленно смотрела ей вслед. Да, хочу. Больше всего на свете. Но держать свое ателье, к моему глубокому смущению, оказалось совсем не то, что я себе воображала прежде. Исполняя заказы, я работала не покладая рук. Люсьену мне сам Бог послал, ей удалось переманить двух помощников Мейсона Льюиса, они помогали в нашем производстве, но мы с ней постоянно и яростно спорили обо всем: о ценах, фасонах, методах торговли и демонстрации изделий. Мне хотелось продавать как можно больше шляпок. Когда Эмильена с толпой своих подруг приходила к нам — о, эта милая Эмильена с ее неизменной веселостью и способностью подбодрить и утешить! — я позволяла им брать сколько душе угодно, рассуждая так: если все будут видеть их в моих шляпках, то и другим тоже захочется. Одна из ее подруг, актриса, даже на сцене играла в моей шляпке, и об этом писали в популярной газете «Comeodia Illustré»; и конечно, такая бесплатная реклама должна была принести свои плоды.

— Да, — бушевала Люсьена, — конечно, обязательно принесет плоды! У нас появится толпа всяких там актрисок, у которых нет настоящего вкуса, но которые хотят получить все даром. У нас что, благотворительный фонд? Последняя проверка бухгалтерской книги показала, что у нас нет денег не только на материалы, но и на зарплату мне и вашей сестре.

Мы препирались с ней, как уличные торговки, кричали так, что Антуанетта не выдержала и тоненьким голосом запела песенку, которую когда-то я исполняла в кафешантане в Мулене, и мы сразу же замолчали.

— «Я потеряла моего бедного Коко, Коко, мой миленький песик, — пела она, — потерялся неподалеку от Трокадеро. Вы, случайно, не видели моего Коко?»

Я расхохоталась, согнувшись пополам, Люсьена, сдерживая смех, прижала ладонь к губам, и вдруг мы все трое грянули хором: «Ко под Тро… Кто видел моего Коко?»

Однажды вечером мы с Боем сидели в «Кафе де Пари», и он наконец удосужился спросить, как идет мой бизнес.

— Чудесно, — ответила я. — Зарабатываю кучу денег, появилось много знакомств. Все идет как по маслу, успевай только работать в мастерской и выписывать квитанции.

Я не хотела признаваться, что не высыпаюсь, что могу уснуть прямо за столом, уронив голову в тарелку с супом, что ноги мои покрылись волдырями и болят, а пальцы на руках не разгибаются, и мне кажется уже, что у меня не руки, а птичьи лапы. Все должно быть или хотя бы казаться просто чудесным. Сам-то Бой, похоже, легко шел от успеха к успеху, а потому не поймет, насколько я ошеломлена.

— Это правда? — Он разглядывал меня без малейшей тени улыбки на губах. — Коко, почему ты меня обманываешь? Я внес гарантийный залог на твой банковский счет, чтобы покрывать расходы магазина, и мне предоставляют официальный отчет о балансе. Ты опять превысила кредит, в пятый раз за несколько месяцев.

Сердце мое гулко застучало, тошнота подкатила к горлу.

— Как такое могло случиться?

— Такое бывает, — сухо ответил он, — когда мы тратим больше, чем зарабатываем.

— Но я… я же каждую неделю кладу на счет деньги. И банк не стал бы мне выдавать, если бы их у меня не было.

Он вздохнул:

— Они выдают тебе деньги, радость моя, потому что я их даю. Твои вклады не покрывают расходов. Их едва хватает на жалованье мадам Рабате.

— Значит, ты хочешь сказать… я тебе задолжала?

Он посмотрел прямо в мои наполненные ужасом глаза. Я отодвинула стул, шатаясь, отошла от столика, стоящего посередине заполненного ресторана, схватила пальто и шляпу и выбежала на улицу. А там лило как из ведра, стояло осеннее ненастье, превратившее город в болото. Я побрела по улице, ослепшая от дождя и текущих по лицу слез ярости. Я не слышала, что он идет за мной, не воспринимала его криков, пока он не схватил меня за руку и не развернул лицом к себе. Мокрые волосы прилипли к его голове.

— Коко, прекрати сейчас же! Будь благоразумна. Это всего лишь бизнес.

— Да, но это мой бизнес! — Я выдернула руку. — Мой! Мой, понимаешь? Я не хочу быть содержанкой у тебя или у кого другого, все равно. Я не об этом тебя просила. И мы с тобой так не договаривались.

Он стоял не двигаясь, и потоки дождя лились ему на плечи.

— Я же говорил, что буду помогать, если ты позволишь. Не хочешь помощи, так и скажи.

— Помогать? — Я рассмеялась, и смех получился отвратительный, грубый, мне вдруг стало ужасно стыдно, когда я поняла, что променяла одну золотую клетку на другую. — Однажды ты сказал мне: все, что человек не заработал сам, ему не принадлежит, что это всегда можно у него отобрать. Не это ли означает твоя помощь? Выходит, ты можешь закрыть мое ателье, когда только тебе захочется, да?

Глаза его потемнели, и я поняла, что Бой тоже разозлился, а это с ним бывало редко, но если бывало, успокоить его было нелегко.

— Ты меня очень обидела. А что еще хуже, ты обидела нас обоих. Не можешь вести дело как надо? Не получается? Прекрасно! Ты и не должна это делать. Найми бухгалтера. Делай только то, что у тебя получается лучше всего, а цифрами пусть занимается тот, кто знает, как с ними обращаться. Но чтобы я никогда больше не слышал, что я у тебя собираюсь что-то отобрать. Я этого не потерплю!

Я сразу размякла, промокшая одежда всей тяжестью давила на плечи, мне стало дико холодно от непрерывно льющихся с неба потоков воды.

— Ничего подобного я не говорила, — промямлила я и отвернулась.

— Нет, говорила. Я же сказал тебе: я не Бальсан. То, что я даю, ты потом вернешь. Я уверен. Хочу только, чтобы до тебя это дошло. Чтобы ты поверила мне. Не важно, сколько я вложу денег, главное, ты веришь в свой талант и говоришь искренне.

Я закусила дрожащую губу:

— Я все верну. До последнего сантима.

— Надеюсь. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Ты очень гордая, таких, как ты, я еще не встречал, но не забывай: ты все равно всего лишь женщина. И хотя я люблю тебя за это, твоя гордыня принесет тебе много страданий.

Всего лишь женщина… Неужели он смотрит на меня такими глазами? Видит перед собой беспомощное создание, которое во всем от него зависит? Было страшно даже подумать об этом. Он такой же, как Бальсан, только Бальсана я не любила, а в него влюблена, и против этого у меня нет никакой защиты.

Бой обнял меня и повел обратно к машине. Когда на следующий день я пришла в ателье, то собрала весь персонал:

— Я не могу швыряться деньгами направо и налево, они не растут на деревьях. С этого дня я лично буду следить за всеми расходами. И еще, — добавила я, бросив быстрый взгляд на довольное лицо Люсьены, — бесплатных шляпок больше не будет.

Это был маленький шажок, принимая во внимание мое умение сорить деньгами, но и он нелегко мне дался.

Деньги давали мне свободу. И эту свободу я не собиралась больше бездумно транжирить.

Летом 1911 года Бой повез меня отдохнуть на курорт в Довиль.

Он настоял на этом, несмотря на то что мне очень не хотелось оставлять свое ателье. Дела мои постепенно шли все лучше, отчасти благодаря суровому образу жизни: я работала по пятнадцать часов в сутки, частенько не ложилась спать и ночью. Клиентура неуклонно росла, как и качество ее, к куртизанкам и актрисам прибавились и дамы из общества, пользующиеся услугами Пуаре. Заказывая у него платья по последней моде, эти дамы считали, что их наряды идеально гармонируют с моими шляпками. Правда, знатные дамы из haute monde[19] оставались в рабстве у Ворта и других модных ателье, одевавших их с головы до ног, и меня пока обходили стороной. Но другие, которым меньше было чего терять, хозяйки салонов, где радушно принимали художников и других представителей богемы, уже передавали друг другу мою простенькую белую визитку. И вот однажды, во время тщательного просмотра еженедельных счетов, я наконец увидела, что наступил перелом и я могу отдать часть долга Бою. А скоро и совсем перестану зависеть от его поддержки и кредита.

Он ничего не сказал по этому поводу, впрочем, должно быть, и так видел официальный отчет банка с балансом, который пришел в его офис. Я по достоинству оценила его прозорливость, способность наблюдать за ходом моих дел и не злорадствовать, что он оказался прав. И когда он предложил немного отдохнуть, я хоть и неохотно, но согласилась.

Довиль оказался поистине целебным бальзамом для меня. Он был расположен в Нормандии, на самом побережье пролива Ла-Манш. В Довиле было множество шикарных ресторанов, гостиниц, казино и длинных променадов. Здесь я отдыхала так, как нечасто позволяла себе: каждый день купалась в купальнике с открытыми руками и плечами, а по вечерам мы обедали в нашем люксе отеля «Нормандия», окна которого выходили на пирс.

Однажды вечером я попросила Боя встретиться с ним за обедом в казино. Уже несколько вечеров мы проводили там время в компании его друзей, которые тоже жили в Париже, но раньше я их не встречала. Эти люди всегда приветствовали Боя с такой фамильярностью, что я только стискивала зубы от злости. Среди них были и длинноносые, увешанные сверкающими драгоценностями красавицы. Лениво помахивая веером, они пристально разглядывали меня. Я отчетливо представляла себе, как они безжалостно оценивали эту торговку, с которой связался Артур Кейпел, да еще был настолько бестактен, что взял ее с собой. И я твердо решила показать им, кто я такая на самом деле.

В одном бутике в центре города я купила белое шелковое платье, изящно облегающее фигуру, присобранное на талии, идеально подходящее для жарких вечеров. В Париже я таких платьев не видела. К нему я надела длинную нитку жемчуга, подаренного мне Боем, волосы зачесала назад и изящным узлом завязала на затылке, стянув плотной лентой, и вот в таком виде я неторопливо прогуливалась по комнатам казино; моя длинная шея и руки успели загореть, глаза я слегка подкрасила, чтобы оттенить их блеск.

Бой ждал меня за столиком. Увидев, что я приближаюсь, он встал и, хитро улыбаясь, выдвинул для меня стул. Вокруг нас за соседними столиками расположились представители haute monde, лакомясь кто икрой, кто лососиной в мятном соусе. В ведерках со льдом остывало шампанское. Я остановилась, наметила себе жертву, потом наклонилась к Бою и прикоснулась губами к его щеке. И тут же услышала, как по залу прошел шелест, словно стены превратились в ткань. Это тревожно зашушукались посетители, и все глаза обернулись в мою сторону, когда я села не напротив Боя, как это было принято, а рядом с ним.

Остальные стулья вокруг нашего столика, как я того и хотела, оказались свободны.

После обеда все собрались в зеркальном салоне, чтобы познакомиться со мной. Я была в ударе, обаятельна и остроумна, расточала улыбки, словно в подобном изысканном обществе я вращаюсь каждый день с утра и до позднего вечера. В минуты опасности женщины обладают поистине сверхъестественной интуицией, и к концу вечера меня уже буквально осаждали, желая получить мою визитку, со всех сторон слышались горячие обещания по возвращении в Париж немедленно посетить мое ателье.

— Вы такая смелая, — говорили они, — ваша кожа просто бронзовая. А вы не боитесь, что от солнца появится сыпь? Нет? А какое на вас платье, и этот жемчуг… О, дорогая, просто потрясающе! Так вы говорите, делаете шляпки? Боже мой, мы просто обязаны на них взглянуть. Так надоело все обыкновенное, как у всех.

Когда мы вернулись домой, Бой задумчиво наблюдал, как я распускаю волосы и они падают на спину.

— Думаю, ты будешь выглядеть изысканней с короткой прической, — сказал он.

— Не все сразу, — улыбнулась я. — Не пугать же до смерти толпу с первого раза.

— Кого пугать, их, что ли? — прорычал он, прошагал через всю комнату ко мне и обнял. — Да знаешь, кто ты? Ты настоящая львица, вот ты кто. Ты способна всех их проглотить живьем, и тебе мало будет.

Он был прав. Эти доверчивые овечки не способны удовлетворить мою алчность.

Но это было только начало.

Мы вернулись в Париж, и Бой сказал, что отвезет меня в ателье. Мне не терпелось вернуться к работе, не терпелось узнать, сколько за время моего отсутствия появилось заказов, и как следует подготовиться к наплыву новых посетительниц, который я уже предвкушала. Я нисколько не сомневалась, что все дамы, с кем я познакомилась в Довиле, скоро явятся ко мне.

Однако, вместо того чтобы ехать прямо на бульвар Мальзерб, Бой направился в район Вандомской площади, где торговали дорогими мехами, драгоценностями и парфюмерией, и по очень престижной улице Сент-Оноре выехал на улицу Камбон, куда выходила задняя дверь отеля «Риц». Бывший дворец XVIII века, превращенный в роскошный, известный своей исключительной изысканностью и дороговизной отель. Бой остановил машину перед зданием белого цвета, с лепниной над классическим фасадом в виде гирлянд и головок херувимов.

— Что это? — озадаченно спросила я.

Он полез в карман и достал связку ключей:

— Я подписал договор об аренде. Задняя комната и мезонин твои. Время пришло. Пора.

С зажатыми в руке ключами я молча прошла в свои новые владения. Следуя за мной, Бой только усмехался. И вдруг раздались аплодисменты. Как сквозь туман я увидела прилавки и витрины со шляпками, расположенные в черно-белой симметрии в тон интерьеру, а рядом Антуанетту, Люсьену и наших продавщиц Анжелу и Мари-Луизу; они встречали меня, и в их глазах светилась искренняя радость.

Я обернулась к Бою, но он был уже на улице, лишь помахал мне рукой, сел в машину и уехал.

Вот так я открыла Дом моды Шанель. Новый адрес был достаточно престижный, чтобы приманить сначала богатых жен и дочек, встреченных в Довиле, а за ними потянулись графини и разные принцессы. В 1912 году мои фотографии за рабочим столом появились в «Comoedia Illustré», а в популярном журнале «Les Modes» меня назвали оригинальным художником.

Дела мои весьма оживились, но приходилось много работать и постоянно все контролировать. Мы с Боем стали видеться реже в нашей квартире на авеню Габриэль: мимолетный поцелуй, чашка кофе, быстрые объятия на кровати — и каждый бежал по своим делам. Он вкладывал много денег в угольную промышленность, тревожные сообщения из-за границы пророчили скорый конфликт с Германией и резкий взлет цен на топливо. Я сосредоточила все внимание на том, что мне было ближе, прикидывая глубину непрекращающейся вражды между Пуаре и Вортом. Вечером все расходились по домам, а я оставалась в мастерской и экспериментировала, сочетая между собой блузки, жакеты с поясами и свои излюбленные прямые юбки. Одних шляпок мне уже было мало, во мне просыпался интерес к другим предметам одежды. Я могла бы расширить дело, места хватало, но по договору об аренде мне запрещалось продавать платья на улице Камбон, поскольку в этом здании уже была одна портниха — злобная старая карга, которая любила совать свой нос в мое ателье, грозить пальцем и каркать: «Если я увижу у вас хоть одно платье, то добьюсь вашего выселения».

Что же делать?

И снова решение проблемы пришло от Боя, хотя на этот раз все получилось нечаянно. Он уехал по делам в Англию и вернулся с полными чемоданами всякой всячины, которую в Париже невозможно было купить. Рыбацкие свитера из грубой пряжи, кардиганы из шотландки нежных расцветок, пуловеры из прочной материи под названием джерси, которой я никогда не видела прежде и из которой английские портные шили школьные блейзеры, спортивную одежду, а также военную форму, но вот из женских нарядов — ничего.

Я взяла один из привезенных пуловеров и примерила. Сидел он на мне потрясающе, даже странно, поскольку Бой был гораздо выше ростом, но главное, мне очень понравилась искусная вязка, без лишних швов, с тонким пониманием, где должно быть подогнано, а где свисать свободно.

Боя это весьма позабавило.

— Это я не для тебя покупал, — заявил он, когда увидел, что я брожу по квартире в его свитере, пытаясь прочувствовать и осмыслить, как сидит и как смотрится эта ткань. — Это для игры в поло, понятно? Поносишь, и останется твой запах, как я смогу играть? Голова кругом пойдет.

Рисовала я как курица лапой, но это не остановило меня, и несколько ночей я потратила на эскизы, пробуя, что можно создать из джерси. Потом показала свои примитивные наброски Люсьене, но она покачала головой:

— Мы только-только со шляпами поднялись с колен, а тебе теперь еще и платья подавай? Забудь. Не имеем права по договору аренды. Хочешь, чтобы нас отсюда вышвырнули?

Но я решительно топнула ногой и подвинула наброски к ней:

— Разуй глаза, где ты видишь тут платья? Жакеты, блузки, свитера, пальто и юбки. Ни одного платья. — Я помолчала с недовольной гримасой на лице. — Да и не нужны нам эти платья, которые шьют твои деспоты Пуаре и Ворт, нормальная женщина в них задыхается. А я предлагаю повседневную одежду для таких, как мы с тобой, чтобы можно было ходить по улицам, чтобы она соответствовала нашему образу жизни.

Люсьена даже не взглянула на мои рисунки:

— Женщины, которые ходят по улицам, покупают одежду в дешевых универмагах. А твои вещи дорогие — чтобы создавать их, надо потратиться. Понадобятся новые работники, придется покупать швейные машины. Это все слишком непросто. Мы не выдержим конкуренции.

Наши с ней споры и препирательства стали уже нормой, и сотрудники не обращали на это никакого внимания. Однако сегодня, наверное, спор получился слишком горячим, и к нам тихонько подошла Антуанетта; она внимательно рассмотрела каждый рисунок и только тогда осмелилась раскрыть рот:

— А почему бы не попробовать? Модели ни на что не похожи, а с нашими шляпками они будут в самый раз. Мне кажется, нашим покупательницам понравится.

Моя сестра почти никогда не высказывала своего мнения, и ей удалось успокоить Люсьену, которая поняла, что́ я хочу ей втолковать.

— Я модистка, и торговля одеждой не в моей компетенции.

— Вспомни, что ты однажды мне советовала. Придется научиться, — сказала я. — Мы все должны учиться. Я хочу, чтобы Дом мод Шанель рос и развивался. А сейчас самое время, когда столько внимания к нашим шляпкам и список клиенток становится все престижней. Никто, кроме нас, не предложит такую моду. Я уверена, нас ждет успех.

— Только без меня, — сказала Люсьена. — Я не для того пришла к вам работать.

— Тогда уходи. — (Антуанетта рот раскрыла от изумления.) — Но с тобой или без тебя, я все равно буду это делать. Не волнуйся, я дам тебе самые лучшие рекомендации, — прибавила я, не желая, чтобы излишняя чувствительность или страх потерять Люсьену заставили меня передумать.

Бой говорил, что я должна верить только в себя; а я верила в это новое предприятие, верила даже больше, чем когда-то в свои шляпки.

Люсьена кивнула и отвернулась. Я посмотрела на сестру.

— Но как мы справимся без нее? — испуганно спросила Антуанетта.

Я быстро собрала свои наброски:

— Справимся. Я всегда справляюсь.

Люсьена ушла от нас в другое шляпное ателье. Со временем она возглавит его и станет известна как лучшая модистка Парижа. Мне очень не хватало ее решительности и напористости — она была из тех редких женщин, с которыми я могла бы работать вместе, — но к тому времени я приобрела достаточно опыта, чтобы самостоятельно руководить мастерской, а по нашим с ней ссорам я не скучала.

Главной швеей, или première, я назначила Анжелу, именно она принимала на работу arpètes — девушек, которых мы нанимали учиться в нашей мастерской ремеслу и быть на посылках, например ползать с магнитом по полу в поисках упавшей иголки или отпаривать ткань. Самые способные из этих arpètes, которым удавалось выучиться и дорасти до petite main, или подручной швеи, продолжали учиться дальше, чтобы уже самостоятельно шить одежду. Хотя я и сама искусно владела иголкой и ножницами, но опыта создавать новые модели у меня не было. Мой метод заключался в том, что я драпировала ткань на манекене, а еще лучше на живой модели — в основном на Антуанетте. Я часами просиживала с сигаретой во рту, закалывая ткань и сметывая все на живую нитку. Потом Анжела со своими девушками преображали мою задумку в лекала, по которым уже дальше шили из муслина образцы для показа. И хотя мы приобрели электрические швейные машинки, бо́льшую часть работы выполняли вручную, поскольку каждое изделие подгонялось по размерам клиентки. Подгонкой руководили Антуанетта и Анжела, а на мне была последняя примерка и дальнейшая доработка с тем, чтобы наряд идеально сидел с учетом индивидуальных особенностей фигуры клиентки.

Разумеется, на все это требовалось время. Время, чтобы доставить из Англии джерси, время для того, чтобы запустить мою линию и хорошенько продумать, стоит ли рисковать, делая это на улице Камбон. Задержки выводили меня из себя, поскольку к концу 1912 года Пуаре стал выпускать упрощенные модели одежды, явно подражая моим идеям. Он не устоял перед соблазном внести изменения в фасон, добавив рукав «летучая мышь» или утяжелив повседневные пальто вышивкой или собольим мехом. И тем самым искажал чистоту линий, к которой стремился. Однако следует отдать ему должное: у Пуаре был нюх на носящиеся в воздухе новые тенденции, а потому я беспокоилась, что он украдет мои идеи еще до того, как я начну их осуществлять.

Все это выбивало меня из колеи, и я искала отдушину в какой-нибудь деятельности за пределами ателье. Я сделала ремонт в квартире Боя, перекрасив красные стены в кремовый цвет, заменила восточные ковры коврами более сдержанной расцветки, а натюрморты на стенах — на изысканные коромандельские ширмы. Покончив с этим («Не квартира, а бедуинский шатер», — проворчал Бой), я стала искать еще чего-нибудь, куда можно было направить свою энергию.

Новаторские выступления американской танцовщицы Айседоры Дункан произвели в Париже настоящий фурор. Ее принципы освобождения духа через движения тела чрезвычайно привлекали меня. Мне было двадцать девять лет, и я хотела сохранить стройную фигуру. Кутюрье, говорила я себе, должен сам выглядеть соответственно. Я отмахивалась от мысли, что истинный мотив был в другом: Бой довольно много разъезжал, и я подозревала, что, кроме меня, у него есть еще любовницы. Мы никогда не обсуждали проблемы моногамии или брака; чтобы я не забеременела, Бой предохранялся довольно дорогими презервативами, и я никогда не слышала даже намека о каких-нибудь его внебрачных детях и предполагала, что с другими он поступает точно так же. Задавать вопросы мне не позволяла гордость. Наоборот, я даже часто дразнила его:

— Небось в своих разъездах частенько встречаешься с хорошенькими женщинами.

Он поднимал глаза от газеты:

— С такими, как ты, ни разу.

— Правда? — продолжала издеваться я. — А разве я хорошенькая?

— Нет, — отвечал он. — Ты не хорошенькая, ты настоящая красавица. Таких красавиц я еще не встречал.

И я решила так: его случайные знакомства, ничего не значащий флирт во время поездок — пустяки по сравнению с тем, что я остаюсь самой красивой женщиной в его жизни, и я с легким сердцем записалась на уроки к весьма авторитетной преподавательнице Элизе Тулемон, известной под именем Кариатис. Каждый вечер я шагала вверх по крутой улочке к ее студии на Монмартре, терпела стук ее трости по дощатому полу, который напоминал мне о моих les Tantes, а если я неправильно держала спину, то и щипки между плечами, которые напоминали мне о монахинях Обазина. Однако я была твердо настроена преодолеть все трудности, хотя возраст и не позволял мне стать настоящей балериной.

Моя страсть к танцам забавляла Боя. В 1913 году он купил билеты на премьеру балета «Весна священная» русского композитора Игоря Стравинского.

Сравнительно недавно построенный Театр Елисейских Полей был полон. «Русский балет» под руководством известного антрепренера Сергея Дягилева уже получил известность после одноактного балета «Послеполуденный отдых фавна», в котором Нижинский, любовник Дягилева, шокировал зрителя танцем, симулирующим оргазм, и поистине ошеломительными пируэтами. Я еще не видела выступлений этой труппы и предвкушала большое удовольствие. У нас были билеты в ложу, лучшие места в театре, но я скорчила недовольную гримасу, увидев внизу море диадем, плюмажей и страусиных перьев. Буквально на каждой присутствующей даме можно было увидеть платье из лилового тюля или шелка цвета нектарина, и эти увешанные драгоценностями райские птицы, балансируя на каблуках в стиле барокко, бродили по проходам в поисках своего места, а затем садились с таким видом, будто под платьями у них острые шипы.

— Я бы всех их одела в черную саржу, — пробормотала я, и Бой посмотрел на меня с недоверчивой улыбкой.

На мне было черное бархатное, облегающее фигуру платье с воротником в виде шелковых лепестков камелии. И среди всех этих разодетых дам я напоминала ворона на могильном камне, но, когда начался балет Дягилева, публике уже было не до меня.

Сначала вразнобой завыли фаготы. Затем на сцену выбежали балерины в париках, заплетенных в косы, и в туниках, украшенных русским народным орнаментом, они изгибались, принимая какие-то немыслимые позы, под режущую ухо музыку. В публике раздались первые свистки. Бой в волнении подался вперед, но таких, как он, среди зрителей было меньшинство, остальные же открыто освистывали артистов, даже заглушая оркестр. В финале, когда в очень откровенном черно-белом костюме вышел Нижинский, чтобы с ликованием возглавить священный ритуал, прославляющий приход весны, публика совсем обезумела, начался хаос. А какая-то светская дама даже набросилась с криками на композитора, толстогубого господина в очках, сидевшего прямо под нами, обвиняя его в нарушении всех мыслимых приличий.

Напор толпы, желающей поскорей покинуть театр, захватил нас и повлек за собой к выходу. Бой сердито посмотрел на мужчину с моноклем, который локтями так энергично пробивал себе и своей жене дорогу к собственному экипажу, что досталось и нам.

— Какая мерзость! — отчаянно кричала она.

Я едва сдержала язык, увидев еще одну упакованную в корсет матрону.

— Еще никто и никогда в жизни не смел меня так одурачить! — вопила она.

«Посмотри на себя в зеркало, чучело, твой портной именно это с тобой и сделал», — подумала я.

— А что, Дягилев определенно умеет задеть публику за живое, — заметил Бой.

— Да, и я даже не прочь с ним как-нибудь познакомиться, — отозвалась я. — Впечатление незабываемое.

Бой бросил на меня насмешливый взгляд:

— Так тебе понравилось?

Я пожала плечами:

— Честно говоря, мне все это безразлично, но я не понимаю, из-за чего этот сыр-бор. Но, по крайней мере, новаторство нельзя не признать.

— Так и знал, что ты это скажешь, — усмехнулся он.

Мы вернулись домой; глубокая задумчивость все не покидала меня. Ажиотаж, поднятый балетом, был для меня еще одним знаком: старые устои рушатся и даже один человек способен сделать здесь много.

И не исключено, что скоро настанет моя очередь.

Я изложила свою идею Бою. Он задумался, теребя свой ус. И наконец посмотрел на меня:

— Я так полагаю, тебе нужен начальный капитал?

Именно это я и хотела от него услышать. Ни протестов, мол, ателье на улице Камбон лишь недавно избавилось от долгов, ни упреков, что я тороплюсь непонятно куда. Я бросилась ему на шею, осыпала поцелуями, а он нерешительно освободился от моих объятий, а потом потащил в спальню.

— Ты просто ребенок, — сказал он уже потом, когда я вся светилась от счастья, после того как он яростно расправился со мной в постели, и одновременно мучилась от почти что невыносимого предвкушения. — Совсем не думаешь о возможных последствиях.

Я нежно прижалась к нему:

— Не думаю, потому что знаю: все пойдет как надо. Пока у меня есть ты.

Летом 1913 года я открыла бутик в Довиле и представила коллекцию летней одежды на том самом курорте, где ко мне пришел первый успех. Помещение я сняла на улице Гонто-Бирон в самом центре района, где было множество магазинов и торговых лавок и где любили прогуливаться все отдыхающие, так что ни один человек не мог пройти мимо белого навеса, на котором большими черными буквами было написано «ГАБРИЭЛЬ ШАНЕЛЬ».

Я наняла пять местных девушек, прошедших обучение в швейных мастерских и прекрасно владевших иглой, Антуанетту с Анжелой оставила в Париже присматривать за ателье на улице Камбон и послала письмо Адриенне в Мулен с просьбой навестить меня. Она приехала со своим обожаемым Нексоном, красивая, как всегда, но одетая довольно убого, в каком-то старомодном черном пальто с отороченным мехом воротником, хотя на улице стояла жара, и в шляпке с вуалью. Что до меня, то я разгуливала по городу в белой плиссированной юбке, в блузке без воротника и мешковатой вязаной кофте с карманами, набитыми моими визитными карточками. И праздные дамы, привлеченные моим нарядом, рекой стекались в мой бутик. У меня были модели из трикотажа — для них не требовался корсет, — изготовленные по образцу тех пуловеров, что Бой надевал для игры в поло, а также жакеты с поясом, юбки до щиколотки и простенькие повседневные платья из джерси — материала, который я обожала.

Мне часто приходилось отвечать на полные сомнений вопросы относительно моих моделей: джерси мало кто знал, считалось, что вязаная ткань подходит только для мужского белья. Без особого удовольствия я вела за собой нерешительных покупательниц в примерочную, помогала им разобраться в образцах, щелкала пальцами своим помощницам, чтобы живо несли соломенную шляпку или шляпу с мягкими полями для завершения ансамбля. И как только клиентка чувствовала, что на ее ребра больше ничего не давит и видела в большом, во весь рост, зеркале, что теперь она выглядит совсем иначе, выражение ее лица поразительно менялось.

— Не слишком ли будет простенько, как вы думаете, мадемуазель? Вы уверены? — спрашивала баронесса Китти де Ротшильд, внимательно разглядывая себя в одном из моих жакетов средней длины и в юбке из джерси.

Она явилась в магазин неожиданно: подруга посоветовала. Сердечко мое сразу застучало быстрее, чем обычно, поскольку баронесса была одной из самых известных и влиятельных женщин Франции, замужем за богатым финансистом из семейства Ротшильд, с бесчисленным количеством связей, и она могла очень даже поднять мою репутацию.

— Мне нравится, так все удобно, чувствуешь себя так покойно, однако на вид так… неброско, знаете.

Я улыбалась:

— Быть элегантной, мадам, — значит уметь от чего-то отказываться. Женщина должна носить одежду, которая к лицу только ей одной.

Китти подергала за края жакета:

— Но он, кажется, плохо на мне сидит.

Я убрала в спинке жакета на талии всего лишь дюйм, не больше. Китти была высокой и изящной; овальное, аристократическое лицо, но грудь маленькая, зато бедра широкие, поэтому жакет должен был свисать свободно, чтобы скрывать недостатки.

— Мы все сделаем как раз по вашей фигуре, баронесса. То, что вы видите на витрине, — образцы. А мы сошьем как раз по вашим размерам.

— Так, значит, это уже не будет исключительно мой ансамбль? — упрямо гнула она свое.

Это было самым трудным в работе с заказчиками. Как и другие клиентки ее круга, Китти де Ротшильд твердо придерживалась господствующего мнения, что ее одежда должна быть единственной в своем роде, уникальной, специально для нее созданной и сшитой опытным и модным кутюрье, частное ателье которого она удостаивает своим визитом, а не мало кому известной хозяйкой бутика, пусть даже расположенного на самой оживленной улице Довиля.

Я сделала глубокий вдох:

— Каждая женщина по природе уникальна, поэтому одежда не обязательно должна быть таковой, уникальной ее делает женщина, если правильно ее носит. А моя одежда скроена таким образом, что в толпе, баронесса, именно вас будут видеть в первую очередь.

Она замолчала, молчание длилось бесконечно долго, и я ждала, понимая, что, если сейчас она уйдет, не сделав заказа, я потеряю тот круг клиентуры, которого отчаянно добивалась.

Но вот баронесса кивнула, и у меня словно камень с души свалился.

— Ну хорошо, посмотрим, как эта ваша теория работает на практике. Я беру этот ансамбль и еще два ваших платья на каждый день… Как, вы говорите, называется эта ткань?

— Джерси, — ответила я, чувствуя, что у меня вдруг закружилась голова, и я даже слегка покачнулась.

— Да-да, джерси. Значит, еще два платья. Надеюсь, вы сохраните у себя в картотеке мои размеры, вдруг мне захочется купить что-нибудь еще. Примерки так утомительны, — вздохнула она. — Терпеть их не могу.

— Ну конечно. Подождите минутку, я пришлю Адриенну: мерку у нас снимает она.

Душа у меня пела и ликовала, я весело обещала баронессе, что ее заказ будет готов в течение недели, потом прошла в заднее помещение, где за длинными столами со швейными машинами с обеих сторон трудились мои девочки.

— Больше ни одной примерки, — сказала я, погрозив пальчиком. — Размеры баронессы у нас есть. Я очень надеюсь, что через три дня она выйдет отсюда одетой с иголочки. Вы меня поняли?

Однажды, когда магазин уже был закрыт, а я засиделась допоздна, разглагольствуя перед усталыми швеями по поводу небрежно подрубленного края или несимметрично пришитого рукава, сама не понимая, доходят ли до них мои слова, как вдруг явилась взволнованная Адриенна. Она вызвала меня на улицу и показала на толпу прохожих:

— Ты только посмотри, Габриэль! Видишь вон там баронессу де Ротшильд, на ней твои юбка и жакет. А с ней рядом, видишь, это ее подруга, примадонна Сесиль Сорель, она приходила к нам в магазин на прошлой неделе, помнишь? И на ней твоя блузка в полоску с синим пуловером. А вон там, смотри, все эти женщины, они все в твоей одежде!

Я щурилась, какая-то пелена застилала мне взор. Увидев меня в дверях магазина, они остановились, обернулись к нам с Адриенной, дружно кивнули и только потом двинулись дальше в сопровождении служанок, вспотевших от тяжести коробок из других магазинов.

— Они… они все… они поздоровались со мной, — потрясенно пробормотала я.

Никто и никогда публично не здоровался с теми, кто их одевает. Даже властный Пуаре не сумел завязать дружеских отношений со своими клиентками.

— Господи, они признали меня…

Адриенна сжала мне руку:

— Ну да, конечно признали. О, Габриэль, это наконец случилось. Ты добилась успеха! Они расскажут о тебе всем своим друзьям. И те повалят к тебе толпами. Не успеешь оглянуться, как тебя примут в высшее общество, иначе и быть не может! Ведь ты не какой-нибудь мужлан, обшивающий женщин, ты шьешь для себя, ты одеваешься так же стильно, как и они, даже лучше, потому что ты учишь их хорошему вкусу. — И она обняла меня прямо там, в дверях магазина. — Я так горжусь тобой! Я всегда знала, что такой день наступит. И я буду тебе помогать, — сказала она, отступая на шаг. — Морис говорит, что нам пора переезжать в Париж, что я могу чем-то заняться и не ждать, пока его родственники позволят нам пожениться. И я буду работать у тебя в магазине на улице Камбон, если, конечно, я тебе еще нужна.

Я терпеть не могла слезы. И сама плакать терпеть не могла. Но тут не удержалась, потащила ее в бутик и крепко обняла. Потом вытерла мокрые щеки; она тоже хлюпала носом.

— Allez![20] — приказала я ей. — Снимай свой корсет к чертовой матери. Хочешь у меня работать — должна одеваться только в моем стиле.

Неожиданный вихрь того лета из Довиля докатился и до Парижа.

С окончанием летнего сезона, когда Адриенна уже помогала Антуанетте в ателье на улице Камбон, туда явились те же самые дамы, что разгуливали по курорту в моих моделях, и с разочарованием обнаружили, что у меня ничего из одежды нет, но тем не менее, увидев мои ни на что не похожие, новаторские шляпки, немедленно захотели их приобрести. В течение нескольких месяцев, буквально кусая ногти до крови от волнения, я устроила демонстрацию своих трикотажных изделий, воспользовавшись ситуацией, когда в моду вошло увлечение спортом. Дамам теперь страшно захотелось кататься на велосипедах в красивых юбках и жакетах из джерси, играть в гольф или крокет в элегантных пуловерах и гонять на автомобилях во фланелевых пальто. «Да нет у меня никаких платьев», — уверяла я сварливую портниху, грозившую меня выселить. Это просто одежда, которую можно носить в разных комбинациях, словом, ничего такого, что можно было считать посягательством на ее сферу бизнеса. Впрочем, я уже начала рисовать в своем воображении такие платья, которые наконец окончательно освободят женщину от необходимости затягивать тело в корсет и покажут всему миру, что элегантно выглядеть она может и демонстрируя свою естественную фигуру.

Мой банковский счет быстро пополнялся, я надоедала Бою просьбами выкупить договор об аренде и расширить магазин, сняв дополнительные помещения в здании. В списке клиенток у меня теперь было более сотни влиятельных светских дам, включая титулованных, благодаря любезности Китти Ротшильд, которая рекомендовала меня всем своим знакомым. Хотя на светские мероприятия меня еще не приглашали, я стала достаточно известной фигурой и даже удостоилась карикатуры в газете «Le Figaro», где Бой был изображен в виде кентавра с клюшкой для игры в поло и с надетой на ее конец шляпкой, а рядышком, приобняв его, стояла я с коробкой в руке, на которой было написано мое имя.

— Смотри-ка, мы стали знамениты, — сказала я Бою, хвастаясь карикатурой. — И я зарабатываю больше чем достаточно, так что самое время расширяться.

Он нахмурился:

— Надо немного подождать. Все изменится раньше, чем ты думаешь.

— Изменится? Как? До сих пор я всегда была права, — категорично заявила я. — Не хочешь помочь, обойдусь без тебя.

— Коко, ты в газетах читаешь хоть что-нибудь, что написано не только про тебя? Не успеет закончиться год, как будет война. Все политики, которых я знаю лично, в один голос твердят…

— Но женщины все равно хотят одеваться. Не станут же они провожать солдат на войну голые!

Он закатил глаза и вернулся к своим газетам:

— Делай что хочешь. Тебя все равно не переубедить.

Мне бы следовало понять: он так встревожен, что у него не было сил спорить со мной. Но я была слишком взволнована своими успехами. Бой был, конечно, прав: газет я почти не читала. Победы вскружили мне голову, и ни о чем другом я не могла думать. Оставалось взять последний бастион, быть принятой в высшем обществе — это была вершина моих амбиций. Я решительно настроилась стать первым модельером, которого радушно примут в этот избранный, недоступный простым смертным круг, где я стану диктовать всем, что и как надо надевать и носить.

Это было в ноябре 1913 года. Летом 1914 года Европа уже пылала.

Телеграмма пришла, когда я была в Довиле, — короткое сообщение от Боя, что его призвали на военную службу. Все лето новости поступали одна зловещее другой, прежде всего о страшном убийстве эрцгерцога Фердинанда Австрийского в Сараеве. За этим последовало объявление Австрией войны Сербии и агрессивные действия Германии, которая объявила войну России и потребовала от Франции и Британии нейтралитета, что правительства обеих стран, разумеется, отвергли.

А я все еще оставалась в блаженном неведении. Летний сезон в Довиле обещал быть еще более прибыльным, чем предыдущий, жара стояла жуткая, воздух был как в бане. Каждый свободный час, призывая на помощь продавщиц и Адриенну, мне приходилось снова и снова заполнять полки. Китти Ротшильд привела своих знакомых; тут были и принцессы, и графини, и жены известных художников, например мадам Дега, и все они буквально опустошали мои запасы.

Прочитав телеграмму, я похолодела. Я уже давно поджидала приезда Боя, а он все запаздывал. Из Парижа я уехала рано, надо было подготовить бутик, а он остался закончить кое-какие дела. И вот я стояла и тупо смотрела на телеграмму с тремя короткими фразами:

Призван в действующую армию. Магазин не закрывай. Люблю, Бой.

Всего три фразы. Девять слов. Точка.

Над моим плечом склонилась Адриенна. Не успела она испуганно вскрикнуть, как я схватила ее за руку и потащила в заднее помещение.

Лицо у нее было белое как мел, она вся дрожала.

— Молчи, не говори ни слова, — прошипела я. — У нас покупатели. Это не может быть чем-то серьезным, иначе Бой не стал бы писать, чтобы мы не закрывались, нельзя допустить, чтобы об этом стали болтать. Мы должны заниматься своим делом, подождем новых известий.

— Но Морис… Он ведь тоже в Париже. Его тоже призовут в армию!

— Он сообщит тебе, если надо будет, разве нет? А теперь давай-ка вернемся. Надо заканчивать с каймой для принцессы де Сен-Совёр. Ты же знаешь, она терпеть не может, когда торчат нитки.

Двигаясь словно лунатик, Адриенна вернулась к работе. Я сунула телеграмму в карман свитера и пошла за Адриенной, внимательно за ней наблюдая. Она монотонно отвечала на вопросы принцессы, а другие клиентки бросали в ее сторону пытливые взгляды.

— Что-то случилось? — спросила Китти Ротшильд, когда я пересчитывала ее покупки, а Андриенна рассеянно записывала все в гроссбух.

— Она только что узнала об объявлении войны, — ответила я, поскольку, если честно, сама была слишком растеряна, чтобы с ходу придумать что-нибудь убедительное. — Беспокоится за своего барона Нексона.

— Всего-то? — Китти пожала плечами. — Было бы о чем. Все закончится еще до того, как мы вернемся в Париж. Эти немцы такие забияки… Прямо как мальчишки.

Я рассмеялась и расцеловала ее в обе щеки.

— Demain,[21] — сказала она, прощаясь, и служанка, нагруженная моими черно-белыми коробками с покупками, нетвердой походкой двинулась за ней, — снова приедет Сесиль Сорель, а еще мадам Сантос-Дюмон: им не терпится посмотреть на ваши новинки. Plus tard![22]

Она послала мне воздушный поцелуй и важно выплыла из магазина вслед за принцессой. Вдвоем они раскупили половину всего, что у меня было.

Адриенна снова заплакала. Я велела ей возвращаться в гостиницу. В нынешнем состоянии от нее толку было мало, и мне хотелось подсчитать сегодняшнюю выручку без ее причитаний.

Мы будем продолжать торговать, мы не закроемся, как и просил Бой. Но когда я вытаскивала свои бухгалтерские книги, руки мои дрожали.

Так много ветра в траве…

Легкомысленное и небрежное заявление Китти Ротшильд жило в моем сердце до конца лета, но вот оно закончилось и унесло с собой всех временных обитателей-солнцепоклонников. Довиль опустел. Война с забияками-немцами обрела наконец свой чудовищный смысл: нам грозит страшная участь быть сожранными живьем.

В Париж я не вернулась. Зачем, если там нет Боя? Но Адриенна отправилась, села на первый попавшийся поезд и, задыхаясь, пообещала написать, как только будут какие-нибудь новости.

— Лучше позвони, — сказала я. — Ты что, забыла, у нас в отеле есть телефон?

Возвращаясь по призрачным улицам города в «Нормандию», я удивлялась своему упорному нежеланию поддаваться тревоге, своему невозмутимому спокойствию. И только стоя на балконе, где я по капельке цедила коньяк, затягиваясь сигаретой (много я никогда не пила) и любуясь прекрасным видом на Ла-Манш, я поняла, что это была совсем не беззаботность или безразличие.

Я отказывалась даже думать о том, что с ним что-то может случиться.

Медленно тянулись месяц за месяцем. Я получила от Боя еще одну телеграмму, в которой он сообщал, что ему присвоено звание лейтенанта британских войск и что его дивизия стоит на Марне. Довиль снова был полон народу, но на этот раз беженцами, поскольку немцы с боями прорвались через Бельгию и угрожали Парижу. В город они не вошли, но одного вида их касок было достаточно, чтобы толпы женщин штурмовали поезда или бежали в ближайшие гавани, откуда можно спастись, сев на корабль, плывущий через пролив. У меня снова было по горло работы, и я послала срочную телеграмму Адриенне — телефоном она пользоваться так и не научилась, — мол, хватит хныкать по своему Морису, который вступил в армию добровольцем и отправился на фронт, чтобы остановить наступление немцев до того, как нас заставят приветствовать кайзера, и приезжай, для тебя найдется работа. Несколько раз она отказывалась, потом наконец приехала. К тому времени у нас уже буквально не хватало рук, чтобы выполнить все заказы. Многие женщины теперь страстно желали поддержать общее дело, в официальных отчетах сообщалось о множестве убитых и раненых на фронте, формировались добровольческие отряды сестер милосердия в госпиталях.

А им требовалась удобная повседневная одежда, практичная, а главное, ноская, в которой можно работать. И нечаянно так случилось, что мои модели спортивной одежды оказались именно тем, что нужно, и я с головой окунулась в работу, создавая специальные платья-халаты, отвечавшие необходимым требованиям. Матроны из высшего общества, которые перчаток никогда самостоятельно не снимали, теперь засучили рукава моих рубашек с открытым воротом и совали рулончики марли и пузырьки с морфином в карманы жакетов, сшитых по моей модели. И снова женщины Довиля носили одежду моих фасонов, но мне это не приносило никакого удовлетворения. Судьба была благосклонна ко мне, но какой ценой? Весь мир рушился. Мне не хватало sang froid[23] видеть все это, душа болела и ныла.

Конечно, варианты, которые прежде я даже не рассматривала, в нынешней ситуации быстро становились возможными. Узнав, что немцы оккупировали Руайо, а конюшни для отборных призовых лошадей превращены в казармы, я ушла в заднюю комнату, чтобы подальше от всех прийти в себя от страха и успокоиться.

Если от опасности не защищен замок Бальсана, если Париж под угрозой, что тогда будет с Боем?

Пришли обнадеживающие известия: Морис жив, и Адриенна немного успокоилась. Чтобы с ней жить и работать, требовалось немало терпения, и, как только прошел слух, что можно возвращаться в Париж, я оставила довильский бутик на попечение весьма внушительной главной швеи и села с Адриенной на парижский поезд.

Лишенный здоровых, трудоспособных мужчин, Париж был похож на кладбище, где обезумевшие от горя и неизвестности матери, дочери и жены жадно ловили ежедневные сводки с именами погибших. Однако дела на улице Камбон шли лучше, чем я ожидала. Здесь тоже в одежде ценились практичность и удобство, поэтому я выставила те же самые модели одежды, что и в Довиле, кроме платьев, разумеется. Целые дни я проводила в ателье, а после работы шла в «Риц», поскольку в баре отеля любили проводить время офицеры союзных войск, снабжавшие меня самыми свежими новостями с фронта.

Их рассказы потрясали меня, я дрожала от ужаса. Потери доходили до десятков тысяч, германский сапог разбивал вдребезги целые армии. Каждый вечер, вернувшись домой, в квартиру на авеню Габриэль, я долго не могла освободиться от страшных образов, они кружились и мелькали в разгоряченном сознании: Бой в траншее, разорванный снарядом на куски, повисший на колючей проволоке с вывалившимися внутренностями, и прочие не поддающиеся описанию жуткие кошмары. Порой приходили телеграммы, но я не могла заставить себя их читать и отдавала Антуанетте, просила, чтобы первой прочитала она. Когда из Мулена пришло известие, что умерли родители Адриенны, мои дедушка с бабушкой по отцу, причем от старости, я шепотом прочитала благодарственную молитву, а потом проводила Адриенну на поезд, чтобы она успела на похороны. Дала ей денег на цветы и банковский чек для моего пятилетнего племянника Андре, которого я распорядилась немедленно послать учиться в закрытую школу в Англию. Хотя он был еще совсем маленьким и мы с ним никогда не встречались, я не хотела подвергать его жизнь здесь риску.

О своем давно потерянном отце и братьях я и не вспомнила. Прошло слишком много времени, как мы не виделись, и не было причин притворяться, будто у нас есть что-то общее, кроме кровного родства.

Главное, чтобы остались в живых мой племянник и Бой, и мне было все равно, кто погибнет вместо них.

Весной 1915 года Бой прибыл на побывку после почти целого года отсутствия, худой, изможденный, но живой. Сразу завалился спать и проспал как убитый почти двое суток, а когда проснулся, тут же заявил, что после войны он обязательно напишет книгу о том, что пережил. Он сказал, что назовет ее «Размышления о победе», достал из брезентового вещмешка томики Наполеона, Бисмарка и Салли и положил эти потрепанные, испачканные окопной грязью книги на кровать. Он читал их, когда рвались бомбы и ядовитый газ заполнял траншеи. Закрыв лицо руками, я расплакалась, и на душе полегчало: со слезами меня покинул страх и тревога за него.

— Ну не надо, не надо, моя Коко, — бормотал он, обнимая меня, — успокойся, моя храбрая львица. Терпеть не могу, когда ты плачешь, кто угодно, только не ты.

Бою дали всего несколько недель отпуска, а потом он должен был возвращаться на фронт, и эти несколько недель он предложил провести в Биаррице, курортном городе неподалеку от испанской границы и, в общем-то, не очень далеко от По, где мы с ним полюбили друг друга. Испания отказалась вступать в войну, и беззаботность с примесью некоторой тревоги смягчала атмосферу курорта, где отдыхали аристократы, дельцы черного рынка, скучающий haute monde и ищущие развлечений отпрыски богатеньких родителей, для которых страдания тысяч людей были не более чем досадное недоразумение.

Бой нуждался в серьезном отдыхе, и я не обращала внимания на его причуды, на его расточительность в это время всеобщего отчаяния. Мы танцевали до упаду в «Мирамаре» и «Отеле дю Пале», ездили в Сен-Жан-де-Люз по дороге вдоль побережья на новеньких, сверкающих хромом автомобилях. Устраивали пикники на берегу с нашими новыми знакомыми: наследником сахарных заводов Константином Сэ и его знаменитой любовницей-примадонной Мартой Давелли. Лебединой шеей, загадочными черными глазами и широким ртом Марта чем-то неуловимо напоминала меня. Она настаивала на том, чтобы я по ее примеру коротко подстриглась, и тогда, надев одинаковые платья, мы могли бы дурачить своих любовников. Я поддалась на ее уговоры, но позволила подстричь свои волосы только до плеч. И когда мы вошли в казино в похожих белых платьях и с жемчугом на шее, Бой нарочно поцеловал не меня, а ее, а потом повернулся ко мне с шаловливой улыбкой:

— Здравствуйте. Позвольте узнать, с кем имею честь?

Ему надо было только отдыхать, ничего больше. Марта крепко подружилась с нами и стала моей клиенткой, но у меня и в мыслях не было, что наша поездка даст мне что-то еще, однако как-то вечером, незадолго до отъезда Боя в Париж, а оттуда опять на войну, она вдруг заговорила:

— Почему бы Коко не открыть магазин в Биаррице? Закончится эта противная война, и сюда повалят толпы народу. Цены на недвижимость здесь растут быстрее, чем на бензин. После ее успеха в Довиле она здесь наверняка удвоит или утроит свою клиентуру.

Бой внимательно посмотрел на меня сквозь облако табачного дыма, плавающего над нашим столиком. Мы уже успели изрядно выпить шампанского, и я плохо соображала. Когда мы с ним шли до нашего номера в отеле «Мирамар», у меня было такое чувство, будто я плыву в каком-то пузыре. И раздевать меня пришлось тоже ему.

Уже погружаясь в пьяный сон, я вдруг услышала его голос:

— А знаешь, это неплохая идея.

Мой maison de couture[24] в Биаррице должен был стать pièce de resistance,[25] первым на этом курорте домом моды в самом центре города, на улице Гардер, в здании, похожем на замок, которое называлось вилла «Ларральд». Фасадом оно выходило на казино, и мимо него пролегал путь на пляжный променад — местечко лучше не придумаешь, оно наверняка должно бросаться в глаза самым богатым отдыхающим. Чтобы удовлетворить их интерес к новинкам и модным фасонам, надо было предлагать образцы одежды наивысшего качества, но при этом я не должна была поступаться своими принципами простоты и практичности. Однако в Европе бушевала война, и достать нужные ткани было проблемой.

— Я свяжу тебя с поставщиками шотландской шерсти, — сказал перед отъездом Бой, положив на мое имя в банк внушительную сумму. — Свяжись также с братьями Бальсана в Лионе. Их текстильные фабрики производят много тонкого черного сукна для нужд армии. Бальсан всегда предлагал тебе помощь. Пусть это будет его вклад в твое дело.

Похоже, Боя не волновало, что мы извлекаем выгоду в то время, когда кругом царит разруха и хаос. Меня беспокоил моральный аспект такого предприятия, а еще я сомневалась: смогу ли управлять сразу тремя заведениями, не говоря уже о проблемах доставки товаров, когда кругом идут боевые действия. Бой отбросил мои сомнения, как несущественные:

— Войну начала не ты. И всякий, кто может, ищет в ней свои выгоды, почему нам нельзя? Уж я-то точно намерен выйти из этой катастрофы более богатым, чем когда все начиналось. Если честно, если не мы, так другие, а уж они-то стараются вовсю.

Я связалась с Бальсаном, и он с готовностью пообещал прислать все, что мне нужно, и предоставить также в мое распоряжение семейные запасы шелка. С его помощью я нашла фабриканта по имени Родье, выпускающего сырье для джерси, из которого шили белье для спортсменов. Его образцы оказались грубоваты, вызывали зуд, и у него осталось приличное количество нереализованного материала, который он безуспешно пытался продать. Я запросила все, что у него есть, и заказала еще. Из образцов присланной им кремовой и бежевой ткани я изготовила несколько пальто сюртучного покроя с достаточно скромной вышивкой на рукавах и с подкладкой из шелка, присланного Бальсаном. Пальто разошлись за несколько часов. И вскоре прибыл мой второй заказ. Я предложила Родье добавить в ткань для мягкости немного хлопка и выкрасить ее в коралловый, небесно-голубой, серый и светло-желтый цвета. И разработала новые фасоны платьев, кардиганов и пальто. Некоторые из них были сшиты из шерсти, полученной благодаря Бою, а воротники и манжеты были отделаны относительно доступным мехом, например кролика, белки или скунса. В то время импорт меха из России или Южной Америки был затруднен, да и вообще, использование шкур местной выделки поддерживало отечественного производителя. Для этих ансамблей я специально разработала новую линию самых разных замшевых и фетровых шляпок, с бархатной и черной шерстяной лентой и с булавками с искусственным жемчугом.

Спрос был такой, что я едва успевала удовлетворять его. Заказы приходили даже из Мадрида, поскольку испанские аристократки вернулись из Биаррица домой с чемоданами, набитыми моими изделиями, а снедаемым завистью знакомым указали на мой магазин. Был даже большой заказ от королевской семьи Испании, с фотографиями инфант, гуляющих по Эль-Прадо в моих платьицах и пальто.

Я наняла шестьдесят швей и послала Антуанетте распоряжение срочно подыскать себе на улице Камбон замену и как можно скорее приехать в Биарриц. Написала и Адриенне, но она так и не решилась, потому что Морису как раз дали отпуск с фронта. Я разозлилась — нашли, мол, время давать отпуска — и стала искать кого-нибудь из местных, кто мог бы присматривать за работой девушек.

Явилась мадам Дерэ, ну точная копия Люсьены, ветеран профессии, властная, требовательная, несгибаемая и неутомимая. Разногласия у нас возникли с первой минуты знакомства, когда она подвергла критике мои модели за их бесформенность. И я не задумываясь взяла ее к себе. Она, в свою очередь, оказалась очень полезна и, приняв на себя командование, железной рукой навела порядок. Ей приходилось кормить многочисленную родню, разных там двоюродных сестер и тетушек, которые потеряли мужей на войне. Жалованье я положила ей приличное, но пообещала прибавить, если она увеличит выпуск готовой продукции. И ей это с блеском удалось. Она работала даже больше, чем я сама: осваивала новейшие швейные машины, осуществляла руководство огромным отрядом швей, воплощавших мои идеи в готовый продукт, и одновременно лично контролировала примерку каждой клиентки, чаще всего первой появлялась на работе и последней уходила. Мы с ней так и не подружились, но я доверяла ей больше, чем всем остальным своим premières, и полагалась на нее во всем, потому что знала: если мне понадобится уехать из Биаррица по делам, мой дом моды останется в надежных руках.

Антуанетта приехала непривычно угрюмая. Я спросила, в чем дело.

— Мне уже двадцать восемь лет, Габриэль, а ты хочешь, чтобы я руководила этим салоном в курортном городе, где зимой никого нет. Как же я найду себе мужа? У тебя вон есть Бой. А у меня нет никого.

— Никого?! — воскликнула я, пораженная ее капризами. — У тебя есть я! Ты моя сестра. И неужели ты хочешь назвать то, чем мы здесь занимаемся, пустым делом?

Она надула губки:

— Это ты занимаешься. А я на тебя работаю. Я хочу выйти замуж и иметь свою семью. А ты разве нет? От женщины ждут именно этого.

— Кто это ждет? — вспыхнула я. — Лично я, разумеется, не жду. Если уж ты так мечтаешь о муже, то где ж его еще искать, как не здесь? В Биарриц съезжается столько богатых мужчин. Что касается меня, я уже давно замужем… за моей работой.

Сердито развернувшись, я пошла прочь. Что же это такое, вертелось у меня в голове, я работаю не покладая рук, хочу освободить женщину от тяжелых вериг неудобной одежды, а сознание ее остается все таким же косным, она не допускает даже мысли о том, что заслуживает гораздо большего, чем получить мужа и детей и в конце концов превратиться в старую вешалку.

После закрытия сезона я уехала из Биаррица: надо было проконтролировать работу других своих ателье и подготовить новую коллекцию на весну. Антуанетта продолжала дуться на меня за то, что я заставила ее сидеть на месте, но новое предприятие и в мертвый сезон требовало присмотра: зимой частенько наезжали гости из Испании.

Я ехала на скором парижском поезде, в купе первого класса, где можно было вытянуть ноги, просмотреть счета, прикинуть бюджет. Мой первый сезон в Биаррице принес невероятную прибыль, и все благодаря мадам Дерэ, которая назначала на мои платья цену от 3000 франков за штуку. Еще я размышляла над словами Антуанетты, удивлялась, как могла подумать, что для нее замужество — пустой звук. Я никогда не заговаривала с ней на эту тему, да и вообще с кем бы то ни было, даже с Боем.

От женщины ждут именно этого.

Может, и вправду ждут, но меня больше беспокоило сознание, что я сама теперь постоянно думаю об этом, и снова, как и тогда, когда я жила с Бальсаном, мне приходит в голову мысль: может, что-то со мной не так, если я не стремлюсь к тому, к чему стремятся столь многие представительницы моего пола? Почему я не мечтаю о собственном доме, о семейном уюте, о муже и детях, бегающих под ногами? Может, в детстве со мной что-то такое случилось, если я сознательно отказываюсь от всего, о чем мечтает каждая женщина, что делает ее счастливой?

Мне уже тридцать два года. В 1916 году у меня уже три сотни работниц. В мире моды меня считают восходящей звездой. Лучшие журналы Америки «Womens’s Wear Daily» и «Harper’s Bazaar» опубликовали статьи, в которых объявлялось, что в своих последних моделях я установила столь смелую длину юбки, которая позволяет порой мельком увидеть женскую щиколотку и даже часть женской ножки. И даже в таком авторитетном журнале, каким являлся «Vogue», печатались фотографии моих моделей и признавалось, что я модельер, на которого надо обратить пристальное внимание.

Меньше всего в своей жизни я хотела бы прослыть конформисткой.

Война продолжала безжалостно косить мужчин, как сенокосилка траву. Бой снова вернулся в Париж на побывку, выглядел бодрее и здоровее, чем в прошлый раз, но к своим обязанностям уже относился как-то странно, даже загадочно. Я подозревала, что он сотрудник английской разведки, но с самого начала наших отношений как-то само собой установилось, что вопросов я не задавала.

Он страшно обрадовался, узнав, что дело мое процветает, я показывала ему журнальные вырезки, и он с удовольствием читал их, хотя до сих пор ни в одной из французских публикаций, посвященных моде, положительно обо мне не отзывались. Бой уже закончил писать свою книгу, и скоро она будет опубликована в Англии — и снова я не спрашивала, где и как он нашел на нее время. Мы решили отпраздновать его возвращение.

Париж вновь обретал свой несколько поблекший шарм. Мы уже привыкли к войне, и пока все жаловались на лишения военного времени (худшим из них для меня было отсутствие горячей воды), мы стойко переносили трудности благодаря многочисленным кабаре и бистро. Кстати, там всегда было полно офицеров-фронтовиков самых разных национальностей, приехавших в отпуск; они выпивали и ухаживали за доверчивыми и легкомысленными француженками. Обедали мы с Боем в «Максиме» или «Кафе де Пари», ходили в театр, а однажды даже были приглашены на великосветский обед. Это актриса Сесиль Сорель постаралась, она была частой гостьей моих ателье, а представила ее мне моя бесстрашная сторонница баронесса Ротшильд.

И вот на этом-то обеде я и познакомилась с Мисей.

Ее дом на улице Риволи фасадом выходил на Тюильри и был похож на антикварную лавку, если, конечно, антиквары собирают огромные коллекции африканских масок и примитивных статуэток, фарфоровых безделушек из России, позолоченных английских чайных столиков, античных бюстов из Италии и десятки картин, рисунков и набросков всевозможных известных и неизвестных художников, работающих в Париже.

— Это все продается? — прошептал Бой мне на ухо, когда мы пробирались сквозь завалы этих предметов.

Увиденное здесь шокировало Боя, поскольку его вкусы отличались традиционной строгостью. Он не мог оторвать взгляд от копии микеланджеловского «Давида» из черного мрамора, стоящей в углу и одетой в выброшенные шляпы, шарфы и пальто.

— А вот это мой портрет, его написал Тулуз-Лотрек, когда я играла ему на фортепьяно, — сказала Мися, указывая на картину, втиснутую в пустое пространство между двадцатью другими, хаотично висящими на стене. — Я ведь очень даже неплохая пианистка, училась у самого Ференца Листа. Когда-то сама давала уроки. Сначала я училась в Петербурге, я ведь там родилась. О, Лотрек был такой изумительный маленький человечек! Как все над ним смеялись! Им бы Бог даровал хотя бы половину его способности настолько живо видеть мир. Я так горевала, когда он умер. — Она помолчала. — А вот Ренуар. Ему я тоже позировала. Он хотел, чтобы я обнажила грудь, и я до сих пор жалею, что отказалась. Никто лучше его не знал, как уловить внутренний свет женского тела. А вот и мое последнее приобретение. Это Ван Гог. Вы знаете его? Нет? Он превосходен. Посмотрите на его палитру, он просто купается в цвете. Забудьте о Боттичелли и да Винчи, это все такая чепуха, такое старье! А вот этот человек… У него была искра Божия. Какая жалость, что талант часто рука об руку идет с безумием. — Мися вздохнула. — Он буквально убил сам себя. Этот человек был не только совершенно безумен, но и ничего не понимал в торговле картинами. Да если бы и понимал, все равно никто не знал, что делать с его картинами.

Мися расхаживала по своим комнатам, сметая на своем пути нотные листы с партитурой и пометками Стравинского, Равеля, Дебюсси, и небрежно сообщала, что всех этих музыкантов она знала лично и именно она взращивала их талант.

Она была вся такая мягкая, пухленькая и суетливая, с прической в стиле помпадур, которая все равно не могла распрямить ее натуральные кудри. Круглые сияющие глаза, казалось, вбирают в себя все, что попадает в ее поле зрения, преувеличенными жестами она любила сбрасывать с диванов разномастные подушки. В ее доме было нечем дышать. В нем пахло старой парфюмерией и пылью, влажной землей из джунглей домашних растений, растущих в китайских горшках, и книгами, которых было непомерно много, и сама она казалась столь же обворожительной, сколь и отвратительной. Голос, которым она бросала отрывистые фразы, звенел авторитетно и властно; она рассадила гостей за столом, и во время перемены блюд, когда с дичью было покончено, а бобов еще не подавали, напыщенно рассуждала на самые разные темы, от музыки до безобразной реакции парижской публики на произведения художников-кубистов.

— Пабло сам говорил мне, что он чуть было не сбежал обратно в Каталонию, несмотря на то что он ее не выносит, — вещала она, нанося вилкой удары в воздух. — Я потребовала, чтобы он не поддавался в споре с Браком и ни в коем случае не губил свой огромный талант; в конце-то концов, с какой стати он должен идти в армию, если Испания не имеет к этой войне никакого отношения? Он обязан оставаться с нами и писать картины, именно это он умеет делать лучше всего, именно за это мир когда-нибудь его оценит.

Никто из сидящих за столом не успел и рта раскрыть, чтобы как-то ответить, — нас было девять, включая Сесиль, меня с Боем, Хосе-Марию Серта, толстого каталонца, любовника Миси, скульптора и живописца, который, урча, ел все подряд, и Мися продолжила:

— Вот почему я настояла, чтобы Пабло оформил декорации к новому сезону Дягилева. Бедняжка Дяги очень переживает, что «Русский балет» не имел здесь ни одной премьеры с тех пор, как провалилась его «Весна священная». У него было фантастическое турне по Америке и Испании, но надо же возвращаться к своим корням. Конечно, — добавила она, трагическим жестом прикладывая руки к той самой груди, которую отказалась показать Ренуару, — предательство Нижинского… Это нож в самое его сердце. Сколько сил он положил на него за все эти годы, вскормил его талант, терпел ужасный нрав этого неблагодарного человека, и стоило Дяги на минутку отвернуться, как этот негодяй бежит и женится на первой попавшейся бабе, которая способна закрывать глаза на его слабость к мужскому члену.

Густоволосый юноша с рябым лицом, сидевший рядом со мной, хихикнул.

— Интересно, как прошла у них первая брачная ночь? — полюбопытствовал он.

Мися насмешливо хмыкнула:

— Жан Кокто, замолчи сейчас же!

— А как еще может она пройти? — прогремел Серт. — «Дорогой, кажется, у тебя там проблемы. Может, тебе кулачок вставить в задницу, как, бывало, делал Дяги?»

Мися с наслаждением загоготала, и я почувствовала, что Бой цепенеет, сидя рядом со мной. Сесиль посмотрела на меня, подняв бровь, словно хотела извиниться: она, мол, понятия не имела, какой вульгарный получится вечер. Но я не обиделась, не оскорбилась. В те времена, когда мы дружили с Эмильеной и другими куртизанками из ее свиты, я слыхивала кое-что и похлеще, но вот Бой стиснул зубы, когда увидел, что Кокто жестом проиллюстрировал работу вышеупомянутого кулачка.

— Нижинский еще пожалеет об этом, — заявил он. — Мы с Дяги готовим новый балет, «Парад» называется. Весь Париж встанет на уши. Пародия на карнавал, каждый найдет там что-нибудь свое. И разврата подпустим, чтобы остальным понравилось. У Дяги есть новый танцор, весь такой утонченный… Как бишь его? Забыл…

С глумливо-похотливой физиономией он повернулся к Мисе, и Бой бросил на него суровый взгляд. Гомосексуалист, к тому же и не скрывает этого. Бой терпеть таких не мог.

— Кто знает, кто знает, — пожала плечами Мися. — Дяги всегда любили мужчины и будут любить, в его жизни их было и будет много. Но самое главное, он хочет снова работать. И если Пабло напишет декорации, ты, дорогой мой Жан, набросаешь сценарий, а Сати сочинит музыку. Дорогие мои, это же будет нечто выдающееся.

Я не стала говорить, что была свидетелем катастрофического провала «Весны священной». Разговор, которым дирижировала и в котором царила, конечно, Мися, перешел на политику, заговорили о том, соизволят ли нам помочь американцы или нет, пока не уничтожили всю Европу. Бой сказал, что у президента Вильсона просто нет выбора, он обязательно вступит в войну, поскольку Германия стала применять подводные лодки и ядовитый газ. На самом деле, заверил он нас с таким авторитетным видом, что все сидящие за столом умолкли, Вильсон готовит закон о выборочном призыве в армию, а это значит, что на полях сражений появится более миллиона американских солдат.

— Будем надеяться! — прокричала Мися. — Немцы такие сволочи! Вокруг Германии нужно выстроить стену, чтобы они сидели там, как свиньи, и никуда не рыпались.

Ее любовник Серт, выслушав это предложение, отодвинул тарелку, громко рыгнул и, даже не извинившись, закурил такую ядовитую сигару, что у меня из глаз покатились слезы. Он бросил на меня плотоядный взгляд и сладострастно подмигнул.

В общем, вечер оказался совершенно провальным, особенно если судить с точки зрения Боя. Он заявил, что людишки, с которыми ему довелось познакомиться, глупы, невежественны и ведут легкомысленную жизнь, в то время как весь мир за стенами их дома отчаянно борется за выживание. Но я была заинтригована. Я еще не встречала людей, столь исполненных вызывающего духа беззаботности. Они были мне интересны, и, очевидно, я им тоже была интересна, впрочем, скорее, не им, а их энергичной хозяйке. Когда мы прощались и я надевала свое отделанное скунсом красное бархатное пальто, Мися с любопытством оглядела меня с головы до ног:

— Боже, да вы очаровательны, милочка! Каков фасон! Как, говорите, вас зовут?

Я улыбнулась. Вероятно, когда я называла себя, она пропустила мое имя мимо ушей, а если и нет, то сразу же забыла в горячке своих напыщенных разглагольствований.

— Коко, — ответила я.

Бой стоял рядом со мной, держа в руке шляпу.

— Коко? — нахмурилась Мися. — Какое глупое имя для столь интересной особы, словно собачья кличка, честное слово! Вы разве чья-то собачка, милочка? Я что-то не замечаю на вас ошейника или поводка.

Пока я лихорадочно думала, что ответить, вмешался Бой.

— Если вам не нравится Коко, мадам, можете называть эту особу Габриэль, — отчеканил он. — Габриэль Шанель. Владелица шляпного ателье на улице Камбон.

— Ателье! — воскликнула Мися. — Как интересно! Обожаю шляпки. Завтра же приду к вам с визитом, милочка. А потом мы вместе где-нибудь пообедаем. Я хочу узнать про вас все.

Она расцеловала меня в обе щеки, окутав облаком сандаловых духов.

Я отвела глаза и посмотрела через ее плечо на шаткую стопку книг в углу. А Мися бросила на Боя быстрый взгляд и коварно улыбнулась:

— А вы, месье Кейпел, непременно сообщите нам, когда выйдет ваша политическая книжка. В этом доме очень любят читать.

Мы спустились по лестнице вниз и вышли в Тюильри, и тут нас бегом догнал маленький Кокто, прижимая к своей густой, как заросли вереска, шевелюре берет и криво улыбаясь:

— Через месяцок пришлю вам билеты на наш балет. Вы обязательно должны прийти. Дягилев захочет познакомиться с вами, мадемуазель. — Он прищурился. — А с Мисей будьте поосторожнее. Ужасная интриганка, особенно с друзьями. — Он кивнул Бою, но тот сделал вид, что не замечает его. — И не верьте ей насчет книг, все врет. В жизни не прочитала ни одной книги.

— А вот в это, — пробормотал Бой, когда Кокто умчался в темноту, — я, пожалуй, верю.

Я сжала ему руку. В первый раз за восемь лет нашей совместной жизни мне стало жалко его: он был не способен понять, что нынешний вечер во многом предопределит наше будущее.

Как и обещала, Мися появилась в моем магазине на следующее утро, одетая на скорую руку. Любая другая женщина в таком наряде выглядела бы совершенно нелепо. Я продала ей три шляпки, четыре свитера и пять юбок, хотя она сопротивлялась как могла, раздраженно заявляя, что уже не в том возрасте, чтобы оригинальничать. И правда, ей уже было сорок два, то есть она была на одиннадцать лет старше меня, но она была легка, подвижна и вела себя совершенно непринужденно; таких знакомых у меня еще не было. Совершенно без тормозов. За ланчем в «Рице» она поведала мне о своем детстве: она росла в холе и довольстве и тем не менее всегда была одинока. Ее мать умерла в Петербурге во время родов.

— Помчалась туда вдогонку за моим отцом, скульптором, а он не хотел иметь с ней ничего общего, — сообщила она.

После чего заботу о ней взяли на себя дед с бабкой. Они жили в Брюсселе, и в их доме давал концерты сам Лист. Потом этот бабник и донжуан, ее папаша, забрал Мисю к себе и сунул в монастырскую школу Сакре-Кёр в Париже.

— О, как я ее ненавидела! Эти монашки все были лесбиянки, вечно подглядывали, как мы купались.

В конце концов она сбежала оттуда и стала зарабатывать уроками игры на фортепьяно и позировать для художников — до первого своего замужества.

— Первый муж мой был поляк, дальний родственник, Таде Натансон. Он основал журнал «La Revue blanche», который помогал пробиться молодым художникам. Я познакомилась с ним, когда позировала Лотреку для рекламы журнала… Милый мой карлик. Мой первый брак был настоящей катастрофой! Таде в постели был ужасен. Просто никакой, и у меня начался роман с Альфредом Эдвардсом, владельцем «Le Figaro». Таде нужен был для журнала благотворитель, и Альфред согласился, но поставил условие, что Таде даст мне развод, чтобы мы могли пожениться. Вот так я и переехала в этот дом на улице Риволи, где познакомилась с Равелем и Энрико Карузо. Помню, с Карузо мы пели неаполитанские дуэты, а Равель нам аккомпанировал на фортепьяно. Какой восторг!

Она тараторила без передышки и тем не менее как-то незаметно умудрилась проглотить свой крок-месье и опрокинуть уж не знаю сколько чашек чая, — видимо, это от чая на зубах у нее были пятна.

— Альфред был настоящий мужлан, деревенщина. В постели, конечно, тигр, что и говорить, но в других отношениях совершенный мужлан. Спал со всеми подряд. С мужчинами, женщинами — ему было все равно. Мы развелись в девятом году. Я подняла скандал, и он оставил мне этот дом. Это было самое меньшее, что он мог для меня сделать, тем более что я занималась его ремонтом. А сколько гениев, перешагнувших его порог, я взрастила! Через пять лет встретила Серта. Обожаю его работы. Он будет очень знаменитым художником. Он расписывал стены в Отель-де-Виль, и несколько американских миллионеров наперебой приглашают его расписывать и декорировать свои дома в Нью-Йорке. Я бы очень хотела побывать в Нью-Йорке, а вы, милочка? Американцы бывают такие консервативные, но они все же очень любят современное искусство, и, в отличие от многих здесь, у них есть на это деньги. Я постоянно твержу Серту, чтобы он принял хотя бы один заказ, но он, видите ли, каталонец, ленив и слишком разборчив в еде. Говорит, в Америке едят только белый хлеб, поэтому и отказывается туда ехать. — Она наконец перестала трещать и замолчала. Но ненадолго. — Ну а вы? Как так случилось, что вы стали держать ателье и жить с таким завидным мужчиной, как месье Кейпел? Ну давайте рассказывайте, не стесняйтесь. Если хотите, чтобы мы подружились, рассказывайте все без утайки.

Я рассказала, но только чтобы утолить ее любопытство, слегка приглушив все, что касалось моего успеха, хотя она сразу заметила это, когда я вскользь упомянула магазины в Довиле и Биаррице. На деньги в любом их виде у нее было такое же безошибочное чутье, как на подающих надежды художников, но ничто не приносило ей такого удовольствия, как чья-нибудь неудача, потому что это означало, что она могла подобрать осколки и снова сложить, и тогда подобранный будет ей всегда по гроб жизни обязан. Я заметила это в ее доме, когда она рассуждала про Дягилева: «Безнадежный романтик, но слишком жаден, обожает потакать собственным слабостям. Глотает все подряд без разбору: мужчин, шоколад, талант, деньги. Если бы не я, он бы давно стал нищим, просил бы на улицах милостыню, но я очень, очень люблю его». Я сразу подумала: будь осторожна, Коко, не то и ты падешь жертвой ее разрушительных инстинктов.

Вот так мы и подружились, но лишь потому, что этого упорно хотела она: Мися регулярно являлась с визитами ко мне и таскала меня по блошиным рынкам в Сен-Жермен-де-Пре, где могла часами рыться в старом хламе, к которому мне противно было притрагиваться. Она стала, пожалуй, единственной моей подругой после Эмильены, с которой я потеряла всякую связь, но я так и не смогла понять, чего Мися хотела больше: преклоняться передо мной или меня уничтожить. Кокто окрестил ее подпольной акушеркой, и я на всю жизнь запомнила это прозвище, хотя наша с ней дружба стала одной из самых долгих в моей жизни.

Шел четвертый год войны, самый страшный и разрушительный, с ужасающими потерями на фронтах, пока союзники ждали прибытия американских войск. В России разразилась революция, а в результате полная анархия, убийство царской семьи, массовые расстрелы и убийства или изгнание из страны без гроша в кармане русских аристократов и дворянства.

На премьере нового балета Дягилева «Парад», где снова случился скандал и вся публика была до предела возмущена, чего и следовало ожидать, Мися высморкалась — она простудилась, и врач назначил ей постельный режим — и только потом заговорила, гнусавя сквозь заложенный нос и растягивая слова:

— Все так оно и есть, разве нет? Дураки есть и здесь, в Париже, дураки есть и в Москве. Только здесь дураки выступают на сцене, а там дураков расстреливают.

Чаша терпения Боя переполнилась. Перед балетом мы пригласили Мисю с Сертом к нам на обед, где Бой преподнес им экземпляр первого издания своей книги, получившей, кстати, множество хвалебных отзывов в прессе за глубокие размышления о войне, но Мися, едва взглянув на нее, принялась разглядывать мои коромандельские ширмы, а потом стала уговаривать меня подарить ей одну из них, и это буквально взбесило Боя.

— У нее для ширмы нет места, — уверяла я его уже в театре. — Она же тащит в дом все, что под руку попадет. Сам видел, что у нее там творится. Попадись ей носорог, она бы и его затащила к себе в гостиную.

Но отвращение к Мисе было столь велико, что после балета Бой сразу отправился домой, и сидеть на праздничном обеде в честь «Русского балета» мне пришлось без него. Здесь я познакомилась с великолепным, осанистым Дягилевым, в его русской шапке из собольего меха и шерстяном пальто, богато вышитом славянскими орнаментами. Он был пьян, нежно поглаживал одного из своих танцоров, но мне улыбнулся и сказал, что нам надо как-нибудь вместе отобедать, поскольку Мися якобы сообщила ему, что я настоящее сокровище. Меня представили композитору Стравинскому, чьи редеющие белокурые волосы и близорукий взгляд вызвали во мне чувство, очень похожее на нежность, а также художнику, который расписывал декорации для балета в стиле кубизма; его звали Пабло Пикассо. Он очень смущал меня своим пристальным взглядом и явно выраженным мужским началом. Пикассо уже успел увлечься одной из ведущих дягилевских балерин, Ольгой Хохловой, на которой впоследствии женится. Но меня он поразил как мужчина, обладающий поистине ненасытным аппетитом ко всему и ко всем.

В квартиру на авеню Габриэль я попала уже далеко за полночь, но в ней никого не оказалось. На столике в прихожей Бой оставил записку. Его неожиданно вызвали в Англию.

Смяв записку, я взяла ножницы и отправилась в ванную комнату. Встала перед зеркалом и с преднамеренным вызовом, который мгновенно высушил накатившиеся на глаза слезы, обрезала спадавшие на плечи волосы до уровня подбородка. Так я выразила свой протест перед непредсказуемой реальностью.

Беду я почувствовала еще до того, как она нагрянула.

Война продолжала потрясать мир, и в 1918 году ее кровавое завершение отправило в могилы еще тысячи здоровых людей, а я успела выкупить свой договор об аренде на улице Камбон, 21, добилась выселения надоедливой портнихи и стала подыскивать себе дополнительные помещения в ближайшем шестиэтажном здании под номером 31.

Кроме того, я до последнего сантима выплатила весь долг Бою, даже с процентами, включая 300 000 франков, которые он вложил в мой maison в Биаррице. Мы виделись довольно часто, всякий раз, когда новые обязанности офицера связи приводили его в Париж. Надо сказать, он был рядом и на показе моей весенней коллекции на улице Камбон, в тот самый день, когда германские войска в последний раз подвергли город страшной бомбежке. Окна в окрестных домах разлетелись вдребезги, люди бросились через Вандомскую площадь искать укрытие в подвалах отеля «Риц», полностью оборудованных для таких случаев: бар был полон запасов, обеспечен противогазами и спальными мешками. На следующий день я собрала огромную выручку от продажи пижам из шелка-сырца, поскольку вечерами под землей женщины хотели прикрываться чем-то более основательным, чем легкие ночные сорочки.

Но Бой казался странно озабоченным и холодным. Когда я осмелилась спросить, что его беспокоит, ожидая услышать, что он тревожится за исход последнего наступления на германские войска, он тихо ответил:

— Боюсь потерять тебя.

В груди у меня зашевелилось недоброе предчувствие. Почему он боится этого после того, как весь мир разрушился, а нам с ним удалось не только выжить, но и, как он сам хотел, стать богаче, чем прежде, когда мы начинали? Потом я стала замечать, что из квартиры начали исчезать разные вещицы: бутылочка с жидкостью после бритья, которую он предпочитал всем другим подобным средствам, халат, кое-какие книги, щипчики для ногтей. Ничего существенного, ничего такого, что могло бы послужить поводом для обвинения его в измене.

— Он нашел себе другую, — не без злорадства сделала вывод Мися. — У него аристократические замашки. Это всем известно. Он никогда не женится на торговке, не важно, каких ты успехов добилась, не важно, что стала знаменита. Просто для него это неприлично. Нереспектабельно.

Это было уже не первое из ее небрежно произнесенных оскорблений, и я бросила на Мисю свирепый взгляд:

— У меня и в мыслях не было выглядеть с ним респектабельно. И если, скажем, твой Серт когда-нибудь сочтет уместным жениться на тебе, дважды разведенке, не понимаю, почему Бой не может жениться на мне.

Мися пожала плечами. Оскорбления в ее адрес отскакивали от нее как от стенки горох, наверное, потому, что сама она раздавала их направо и налево.

— А знаешь, на набережной Токио, прямо напротив Трокадеро, есть прелестная квартирка с окнами на Сену. Один мой знакомый недавно освободил ее, не дождавшись окончания срока аренды. Прекрасная квартирка, можешь въезжать хоть завтра.

— А зачем мне другая квартира? Меня и эта устраивает, — сказала я, но поддалась ее уговорам и согласилась посмотреть.

Квартира и в самом деле оказалась прелестной — зеркала во всю стену, черный лакированный потолок, шелковые обои, — несмотря на стойкий, все пропитавший запах какао в воздухе.

— Это опиум, — пояснила Мися. — Этот мой знакомый обожает его. Уехал только потому, что в Париже его сейчас не достать.

Впрочем, и огромная статуя Будды у входа мне тоже не очень понравилась. Я подписала договор и сунула ключи в карман, не имея ни малейшего намерения переезжать сюда. Так и сказала Мисе, а она потрепала меня по руке:

— Ну конечно, дорогуша. Но на всякий случай не помешает, мало ли что.

Я сразу вспомнила слова Эмильены: «Не забывай, у нас всех должен быть выбор». И как только Бой появился снова, без предупреждения, что в последнее время вошло у него в привычку, я задала ему вопрос прямо в лоб:

— В чем дело? — Я остановилась перед ним подбоченившись, с дымящейся сигаретой, когда он с усталым видом направлялся к своему шкафу, стараясь не смотреть мне в глаза. — Это моя прическа? Неужели она тебе не нравится? Ты говорил, что короткая стрижка мне очень пойдет.

Он ничего не ответил, но я не отставала, поскольку его упорное молчание напугало меня.

— Ты что, из-за Миси дуешься? Знаю, ты не любишь ее, и ее друзей тоже, но благодаря ей у меня появились выгодные клиенты, и я не заставляю тебя с ней встречаться…

— Коко, — повернулся он ко мне, и я замерла, чувствуя, что сигарета жжет мне пальцы, — я собираюсь жениться. — Должно быть, у меня было такое лицо, словно он ударил меня по голове своей клюшкой для игры в поло. Но Бой не пытался оправдываться, просто продолжал говорить, бесстрастно, без единой эмоции. — Ее зовут Диана Листер Уиндхем, она дочь лорда Рибблсдейла. Я познакомился с ней в Аррасе, когда ездил на фронт, она работала в Красном Кресте. На войне она потеряла мужа и брата. Наши родственники одобрили наше решение.

Вот так все просто. Познакомился на фронте. Родственники одобрили. Я поднесла сигарету к губам, уронив столбик пепла себе на пижаму. Сердце разрывалось на части, но я взяла себя в руки и постаралась изобразить на губах ироническую улыбку.

— Да что ты говоришь! Интересно, неужели у всех этих аристократок сразу по три имени? Как думаешь, если я стану называться своим полным именем Габриэль Бонёр Шанель, добьюсь ли я в жизни еще большего успеха?

Он смотрел на меня с беспомощным выражением на лице, таким беспомощным, что мне захотелось броситься к нему через всю комнату и ногтями вцепиться ему в лицо.

— Она очень хорошая, Коко. Думаю… она тебе понравится.

— Не сомневаюсь. Может быть, я даже сошью ей подвенечное платье. Никогда раньше не шила подвенечных платьев. Впрочем, нет… — Я размяла окурок в дорогой пепельнице работы Рене Лалика, размышляя при этом, не лучше ли швырнуть сейчас эту пепельницу Бою в голову. — Нет, это было бы неудобно. Она наверняка захочет пригласить дизайнера-англичанина — это же долг истинной патриотки своей страны. Она у тебя патриотка? Ну да, как и ты. — Круто повернувшись, я пошла в гостиную.

Я тряслась как в лихорадке, до боли сжимая кулаки. Слышно было, что он идет следом.

— У нас с тобой все останется по-прежнему, — бормотал он. — К нам с тобой это не имеет никакого отношения. Все равно по службе я подолгу буду жить в Париже, и мы сможем…

— Хорошо, что я вовремя успела снять квартиру, как ты считаешь? — Я развернулась к нему так быстро, что от неожиданности он запнулся, остановился как вкопанный, а потом сделал шаг назад. — И я как можно скорее постараюсь съехать отсюда, — вбила я еще один гвоздь.

— Но зачем? В этом нет необходимости. Я всегда хотел эту квартиру отдать тебе.

— Ну уж нет! — Я двинулась дальше, подошла к дивану и вынула из кармана портсигар. — Я считаю, что сделать это необходимо. Даже обязательно. — Я слышала свой голос как бы со стороны, голос какой-то другой женщины — безучастной, холодной как лед, легкие которой наполнены едким дымом и которая не имеет никакого отношения к той жизни, что мы с ним строили вместе. — Теперь я ни за что не стану в ней жить.

Он тяжело вздохнул, вздох его был исполнен глубокой печали.

— Вот видишь? Этого я и боялся. Боялся, что потеряю тебя.

— Об этом надо было раньше думать, еще до того, как ты обручился со своей аристократкой с тремя именами, — резко ответила я.

Я уселась на диван, подобрала под себя ноги и набросила на них лежащую рядом шаль. Мне вдруг стало страшно холодно, казалось, я больше никогда не смогу согреться.

Он вернулся в спальню. Через несколько минут снова появился с кожаным чемоданом, в накинутом на плечи пальто. Я и бровью не повела, когда он повернулся к двери, собираясь уйти, и, быть может, навсегда. И тут он остановился.

— Прости, я не хотел сделать тебе больно, — сказал он.

Я все так же сидела, свернувшись клубочком, на диване и молчала. Он открыл дверь и вышел.

Чтобы встать, мне понадобились все мои силы. Босиком, едва волоча онемевшие ноги, я проковыляла в спальню и распахнула дверцы его шкафа. Смотрела на вешалки с брюками, рубашками, свитерами, которые он оставил, словно отправился в очередную командировку, и мне захотелось взять в руки ножницы и безжалостно искромсать все его вещи. Когда он в конце концов вернется — поскольку он должен был вернуться, хотя я не знала, когда именно, — то увидит, насколько я презираю его, если от всей его одежды оставила одни только клочья.

Но вместо этого я достала его светло-бежевый пуловер, почти невидный под остальными, тот самый, который примеряла, когда Бой привез его из Англии, и его мягкая ткань подсказала мне много новых возможностей. Трясущимися руками я осторожно поднесла пуловер к лицу. От него исходил едва уловимый запах Боя, запах его пота, оставшийся после игры в поло, а также запах лимонной жидкости после бритья.

Но больше всего от пуловера пахло мной.

Прижав пуловер к себе, как ребенка, я кое-как добралась до кровати, легла и закрыла глаза. В последний раз поплачу о нем, сказала я себе. В последний раз. Ни один мужчина больше никогда не застанет меня врасплох, не приведет в замешательство, не вызовет такой отчаянной растерянности. Никогда. Никогда, клянусь, никогда, пока я жива.

В ту ночь я не сомкнула глаз. И к своему удивлению, не проронила ни слезинки.

Впрочем, никаких слез не хватило бы, чтобы заполнить зияющую пропасть в моей груди.

На новую квартиру я переехала, когда сопротивление германских армий тяжелым ударам союзников было сломлено и кайзер обратился к нашему командованию с унизительной просьбой о перемирии. Весь Париж вышел на улицы, на Новом мосту непрерывно хлопали пробки шампанского, люди плясали на столах, дудели в трубы, сигналили в автомобильные рожки, набившись в машины по десять человек и гоняя по Елисейским Полям. Отрезвление придет позже, когда сообщат, что в одной только Франции на войне погибло более двух миллионов человек, что уж говорить о бесчисленных потерях союзников. Северо-восточная часть страны лежала опустошенная и разграбленная. Германия была поставлена на колени, но продолжала бурлить.

Я все это видела и слышала, но жила словно под стеклянным колпаком. В новую квартиру я перевезла только одежду, туалетные принадлежности и коромандельские ширмы. Все остальное оставила в квартире Боя. Мися кудахтала вокруг меня, хлопая крыльями, то есть хлопотала и делала вид, что хочет помочь. Навязывала мне слуг, которые бы заботились обо мне.

— Отправлю-ка я к тебе своего дворецкого Джозефа и его жену Марию, у них такая миленькая девочка Сюзанна. Серт собирается вызвать из Каталонии семью, которую знает с детства. А нам не нужны два дворецких и две служанки.

Я отказалась. Бо́льшую часть времени я проводила в ателье, и мне вполне хватало приходящей служанки, чтобы более-менее поддерживать в квартире порядок. И не нужны мне ее соглядатаи, Мися вечно сует свой нос в мои дела. Тогда она приволокла две статуи отвратительных арапов на мраморных постаментах, которые якобы будут украшать вход в квартиру. Я их сразу возненавидела, но ничего не сказала, хотя меня так и подмывало спросить: почему она сама избавилась от своего жуткого Будды, а мою квартиру хочет захламить всяким барахлом, приобретенным на блошиных рынках?

Откровенно говоря, она могла притащить и чучело носорога, которым я всегда дразнила ее, и я бы ни слова не сказала против. Не знаю, откуда взялись во мне силы привести в порядок спальню и еще кое-какую полезную площадь, чтобы можно было сносно жить и ходить на работу в свое ателье, которое я как раз в это время переселяла в другое здание, в дом номер 31 по улице Камбон.

— Да здравствует новая жизнь и прощай старая! — воскликнула Мися.

Она всегда любила звонкие фразы, особенно теперь, когда машина войны сбавила обороты, а потом остановилась совсем. В Париж на мирные конференции съезжались дипломаты, генералы и посланники, а вместе с ними их жены, дочери и любовницы. Все они слышали про мое ателье и толпами устремлялись сюда, чтобы посплетничать, похвастаться достижениями своих мужчин и их наградами, а заодно и скупить все, что я предлагала на продажу.

Снова началась шикарная жизнь, хотя и без прежнего изобилия. Те дни канули в прошлое, унеся с собой жизни множества молодых мужчин. Оставшихся охватило буйное веселье, joie de vivre,[26] породившее искрометные ритмы джаза. Толпы амбициозных писателей, художников и музыкантов, переживших войну, восхищались Парижем и жаждали сделать себе имя в городе, который никогда не спит.

Это было время настоящего процветания, особенно для меня. Смелые силуэты и фасоны моей одежды соответствовали духу эпохи. Женщины больше не признавали никаких ограничений. После тяжелого трудового дня, когда они ухаживали за ранеными с их гноящимися язвами и кормили их жиденькой кашкой, сидели за рулем карет «скорой помощи» или в кабине трамвая, женщины желали свободы в самовыражении и в нарядах. Теперь я демонстрировала свои коллекции на манекенщицах, а манекены отправила на склад. Тем более что мои модели никогда на манекенах хорошо не сидели и их должны были демонстрировать женщины из плоти и крови. И клиентки собственными глазами видели, как ниспадающие с плеч складки позволяют скрыть заломы на ягодицах, как струятся при ходьбе мои пальто, как стильно смотрятся на коротко стриженных волосах мои шляпки. Короткие стрижки, впрочем, как и все остальное, тоже появились в результате войны, поскольку девушкам, работавшим в госпиталях, было некогда ухаживать за длинными волосами.

Всем хотелось получить модель от Шанель: пижамы и кардиганы, трикотажные двойки, блузки и пальто с подкладкой в тон блузки. Мои вечерние платья с расшитым бисером кружевом Шантийи, мои накидки из черного бархата, отороченные страусиными перьями, были на пике моды. Однажды утром я проснулась и обнаружила, что действительно стала знаменитой. Этот оплот моды, Поль Пуаре, вернулся в свое ателье, проведя годы войны за разработкой образцов военной формы. И что? Пуаре снова обратился к своему экстравагантному стилю, предлагая пальто, отделанные мехом леопарда, и платья с эполетами! Но его время уже ушло. Ему так и не удалось попасть в ногу с быстро шагающим вперед миром с его бодростью и энергией, с его пренебрежением даже к малейшему намеку на консерватизм и устарелые принципы. У меня были и другие конкуренты, например известная портниха Мадлен Вионне, чьи изысканные вечерние платья с косым кроем, смоделированные по античным образцам, были подлинными произведениями искусства, но цена таких платьев была высока, их могли себе позволить лишь представители самых высших слоев общества. Я с уважением относилась к ее искусству и со временем трансформировала многие ее идеи для создания своих образцов, но мы безоговорочно держали дистанцию и клиентуру друг у друга не отбивали, исполнившись решимости добиваться успеха, не затрагивая чужих интересов.

Моя одежда, напротив, стала как бы мостиком между эксклюзивной и обычной, заурядной. Я часто говорила своим клиенткам о том, что мы ошибаемся, когда роскошь противопоставляем бедности; на самом деле роскошь — противоположность вульгарности.

— Истинная элегантность в простоте, — утверждала я. — Хорошо одетая женщина — это почти обнаженная женщина. Во что она одета, должны заметить только после того, как увидят ее саму.

И все толпами валили ко мне, и казалось, все мне дается легко, успех сам плывет в руки, хотя работала я больше и напряженней, чем всегда, поддерживая иллюзию, будто успех приходит без всяких усилий с моей стороны. Женщина, которая много работает, все еще воспринималась обществом как деклассированная. Понадобится несколько послевоенных лет, чтобы по-настоящему оспорить социальные ограничения, мешающие нам зарабатывать на жизнь самостоятельно в любой области, а не только швейным делом, актерской профессией и проституцией.

Но я больше не обращала внимания на язвительный шепот в свой адрес: «Ну вы же сами понимаете, торговка».

Торговка, которой в моем салоне расточали комплименты, улыбались и льстили, а за спиной порочили и чернили, теперь обладала бо́льшим влиянием и была богаче, чем большинство из тех, кого я одевала, и все, в том числе и я сама, прекрасно это понимали.

Старые друзья вернулись ко мне сразу же после того, как мы с Боем расстались. Одним из первых был Бальсан, которого призвали в действующую армию, и он буквально чудом избежал смерти. Бальсан выглядел изможденным, осунувшимся, но говорил, что у него все в порядке, что чувствует он себя прекрасно. С собой Бальсан привел и Эмильену. Ее эпоха тоже ушла в прошлое — эпоха великих куртизанок, которых обессмертил в своем знаменитом романе Дюма, а затем в своей опере Верди. Эмильена вышла замуж за одного из жокеев Бальсана, но быстро развелась, потом у нее было несколько страстных романов, она все так же вела активную светскую жизнь, однако не столь бурную, поскольку ей было уже сорок девять лет. Как и всегда, она была очень ласкова со мной, сразу обняла меня своими пухлыми руками.

— Радость моя, — прошептала она мне на ухо, — какая же ты худенькая. Он оставил тебя ни с чем, этот глупый англичанин.

Мне неприятно было о нем слышать. Я ничего не хотела о нем знать. Он находился во Франции, участвовал в переговорах о заключении мира, я часто слышала его имя, но сама никогда его не произносила. Я даже не обратила внимания на заметку в газетах о его женитьбе. Не прошло и месяца, как Мися, с трудом скрывая торжество, сообщила мне, что его жена Диана беременна.

И снова я воздержалась комментировать эту новость. Вела себя так, словно его не существовало на свете.

Бальсан, почувствовав мой настрой, ни разу не упомянул его имя, а просто вручил мне букет желтых роз, которые, по его словам, срезал в саду Руайо. Я представила Бальсана Мисе и Серту, Кокто, Пикассо и Дягилеву. Им очень понравилось добродушие Бальсана, его непомерные увлечения женщинами и выпивкой, его небрежность, с которой он относился к своему огромному богатству (его родственники, владеющие текстильной промышленностью страны, как, впрочем, и я сама, благодаря войне сколотили неплохое состояние). Бальсан вложил немалые деньги в последний балет Дягилева и посоветовал мне сделать то же самое. Он купил несколько картин Пикассо, а когда услышал, что Стравинский хочет вывезти жену и дочь из охваченной хаосом России, то упросил меня помочь ему организовать фонд. Мне было очень обидно, что человек, которого я никогда не любила, с такой готовностью принят в мир богемы, в то время как человек, которого я обожала, неизменно воспринимался в нем чужим.

Я утешала себя тем, что все это уже в прошлом. Да, я продолжала любить Боя, я отчаянно страдала по ночам от одиночества, но этого человека для меня больше не существовало.

О, как я ошибалась!

Конец начался с дезертирства Антуанетты.

Это случилось в 1919 году — в первом после окончания войны году мирной жизни. Весна и лето были наполнены суетливой деловой активностью, я металась между своими ателье в Париже, Довиле и Биаррице. Совсем не было времени видеться с друзьями, и Мися даже пригрозила, что перестанет со мной общаться. Но на первом месте у меня было дело, мне надо было удержаться на плаву. Я готовилась к первому официальному показу коллекции вечерних платьев и ансамблей. Чтобы хоть как-то отдохнуть от настойчивых телефонных звонков Миси, от ее неожиданных появлений, я сняла виллу в Сен-Клу под Парижем, где свежий воздух и множество садов, а также расторопные безымянные слуги могли успокоить мои расстроенные нервы.

По правде говоря, виллу я решила снять еще и потому, что хотела избежать любой возможности случайно встретиться с Боем, особенно после того, как однажды мы с ним неожиданно столкнулись в ресторане. Он поймал меня, когда я вышла из дамской туалетной комнаты, в то время как его хорошенькая беременная жена сидела за столиком в обществе своих английских друзей. Бой бесцеремонно схватил меня за руку и увлек в укромный уголок:

— Ты что, теперь всегда будешь избегать меня? Я думал, эта фантазия у тебя скоро пройдет, мы снова сойдемся и все будет как прежде.

Я бросила ледяной взгляд на его руку и не сказала ни слова до тех пор, пока он не убрал ее. Выглядел Бой плохо. Пополнел, а ведь я привыкла видеть его сухощавым и подтянутым, на коже пятна, глаза красные, воспаленные. Его взгляд рассеянно блуждал, от прежней уверенности, что так всегда влекла меня к нему, не осталось и следа.

— Как прежде, больше не будет никогда, — твердо сказала я, чтобы у него не осталось никаких сомнений. — У тебя теперь есть жена. И скоро родится ребенок. А моя, как ты ее называешь, фантазия не пройдет, так что мой тебе совет: образумься, и как можно скорее. По твоему виду этого что-то не видно.

— Коко, прошу тебя… — Голос его осекся. Он смотрел на меня, в глазах его было такое страдание, что мне показалось, он сейчас заплачет. — Что ты со мной делаешь? Я же люблю тебя. И всегда буду любить. Мне пришлось жениться ради семьи, все родственники ждали от меня этого, настаивали. Если бы я знал, что потеряю тебя, то никогда бы этого не сделал. Клянусь, я бы женился на тебе!

Я и не подозревала, что дело обернется еще хуже. Как бы ни было мне больно, я считала, что самое страшное уже позади, хотя это было и слабым утешением. У меня есть моя работа, мои друзья, у меня своя полная и насыщенная жизнь. Но когда он произнес эти слова, я вспомнила и другие, о том, что гордыня принесет мне много страданий, и я захотела расхохотаться ему в лицо и крикнуть, мол, если бы он раньше потрудился хотя бы раз попросить меня об этом, может быть, я ответила бы согласием. Может быть, вышла бы за него и нарожала бы ему детей.

Но сейчас с моих губ сорвался лишь смех, жестокий и издевательский, услышав который он побелел как мел.

— Ты что, серьезно думаешь, будто я очень хотела выйти за тебя? Думаешь, мне хочется принадлежать тебе, стать твоей собственностью, твоим имуществом, супругой, которая обязана таскаться с тобой на разные приемы и сборища и украшать собой твой дом, в то время как ты будешь шляться неизвестно где и заниматься неизвестно чем? Нет уж, лучше я буду жить, как живу. Так у меня есть хоть прекрасные воспоминания, которые никто не может отобрать, даже ты. Возвращайся туда, где от тебя вечно чего-то ждут. Я тебя больше не люблю.

Я протиснулась мимо него и гордо пошла прочь, схватила со стула меховую накидку, а Мися и Кокто, с которыми я обедала, увидев мое состояние, швырнули на чек деньги и поспешили за мной. Вихрем покидая ресторан, я прошла мимо столика, за которым сидела жена Боя. Она бросила на меня полный сочувствия взгляд, и я разозлилась еще больше. Понятно, она прекрасно знала, кто я такая.

— Там был он, это правда? — спросила Мися, когда я махала рукой, подзывая свою машину. — Я же видела, как он пошел за тобой, когда ты выходила в туалет. Он хочет, чтобы ты вернулась к нему. Умоляет дать ему еще один шанс.

— Мися, прекрати, — пробормотал Кокто. — Ты же видишь, как она расстроилась.

— Еще бы не расстроилась! Это он расстроил ее. Коко, дорогая, успокойся. Давай мы…

Мой шофер уже подогнал машину, и я резко обернулась к ней.

— Оставь меня в покое, — ледяным голосом произнесла я, и она мгновенно побледнела. — Все вы, черт вас побери!

Вот вскоре после этого я и сняла виллу. Мися умоляла простить ее — с ней такое бывало крайне редко, и это лишь доказывало, что она действительно меня любит. Нечто подобное сказал мне и Кокто, когда явился с визитом. Мы сидели на веранде и пили кофе, вот тогда Кокто и поведал мне тайну Миси.

— Она жестока и вероломна, особенно когда видит, что человек уже у нее в руках, — вещал Кокто, — но ваш разрыв приводит ее в отчаяние, я это точно знаю. Да и здоровье у нее не ахти. Уже не один год.

— Здоровье? — фыркнула я. — Я знаю, у нее кое-что побаливает, но она сама виновата. Поменьше надо есть. Они со своим Сертом жрут в три горла.

Кокто захихикал, он всегда был готов самоутвердиться за чужой счет.

— Еда тут ни при чем, ее убивает другое. — Он наклонился ко мне ближе. — Она лотофаг, пожиратель лотоса… С тех самых пор, как стала музой Лотрека. Это он подсадил ее на лотос. Он употреблял эту штуку, чтобы уменьшить боли в ногах.

Где-то я уже слышала подобное выражение.

— Она что, принимает лауданум? — недоверчиво спросила я.

Я еще ни разу не видела Мисю под действием наркотика, хотя могла и не заметить. Я не очень в этом разбиралась.

Кокто кивнул, явно довольный тем, что у нас есть теперь общая тайна.

— Да, и лауданум тоже, если нет ничего другого под рукой. А так опиум или морфин, когда сможет достать. Спасибо войне, помогла. При ампутациях он шел бочками. И сейчас на черном рынке его можно приобрести почти даром. Она принимает его только дома или если идет на какой-нибудь прием, где будут люди, которых она не выносит. Когда вы в первый раз приходили к ней, она была под кайфом. Неужели вы не поняли? — Он закатил глаза и посмотрел на меня так, словно я свалилась с луны. — Коко, неужели вы такая наивная? Это же обычное дело, все художники и писатели употребляют. А как, вы думаете, ее обожаемый Пабло сочинял свои кошмарные декорации для Дягилева?

— И вы тоже? — спросила я, хотя уже знала, каков будет ответ.

— Время от времени — да, когда есть настроение. Но с этим надо быть осторожнее. Лотос надо уважать. И держаться от него подальше. Как и от Миси! — засмеялся он.

Больше я ничего не стала спрашивать. Пожалуй, он единственный человек, которого я еще могла выносить, он, по крайней мере, проявил ко мне чуткость после моей неожиданной встречи с Боем, но после этого разговора я не хотела больше встречаться ни с ним, ни с Мисей, да и вообще ни с кем, без крайней необходимости. А Мисю мне было все-таки жаль. Любая зависимость, кроме работы, пугала меня, я и так все время преодолевала трудности. Кроме того, от меня зависели сотни людей, которым я платила зарплату, поэтому я установила для себя жесткий график, отодвинув все остальное в сторону, но в голове постоянно звучали слова Боя: «Гордыня твоя принесет тебе много страданий».

Когда после изнурительной поездки в Биарриц я появилась в салоне на улице Камбон, меня уже поджидали Адриенна и моя сестра Антуанетта, которая с вызовом заявила, что обручилась и скоро выходит замуж за некоего Оскара Флеминга.

— За кого, за кого? — Я пыталась отыскать в памяти это имя. — А-а, не тот ли это канадский летчик? Но ты же с ним познакомилась всего несколько месяцев назад. Черт побери, Антуанетта, ты хоть знаешь, где находится Канада?!

— Он любит меня. — Она выставила вперед челюсть и чем-то неуловимо-тревожным стала похожа на меня. — Он хочет, чтобы я стала его женой и уехала с ним в Онтарио. Он говорит, у него прекрасная семья, и если я захочу, то могу открыть салон и там продавать твои платья.

Я отбросила пальто и полезла в дорожную сумку за сигаретами. Щелкнула новенькой золотой зажигалкой от Картье — роскошь, которую я позволила себе в Биаррице, — прикурила и пустила струю дыма прямо в лицо Антуанетты, так что она закашлялась.

— Ты с ума сошла! Ты в курсе, сколько этих иностранных летчиков и прочих военных делали подобные предложения глупеньким французским девушкам, как только закончилась война? Готова поспорить, у твоего мистера Флеминга в нашем городе наберется с десяток таких, как ты, и все они собирают приданое, чтобы отправиться в Онтарио или еще куда.

Антуанетта сделала шаг назад, подальше от облака дыма. Было видно, что мой насмешливый тон ее очень задел.

— Все равно я выйду за него, хочешь ты этого или нет. Если твой Бой не женился на тебе и теперь ты вся такая несчастная, это не значит, что и все остальные рядом с тобой должны быть несчастными! — Она побежала наверх, оставив нас с Адриенной одних.

— Габриэль, ей уже тридцать лет, — начала Адриенна. — Это, может, ее последний шанс получить мужа и детей. Разве ты не считаешь, что она заслужила…

Нетерпеливо махнув рукой и погасив окурок о подошву, я прервала ее:

— Ладно, хватит, не начинай! Хочет ехать в Онтарио? Пусть едет. Хочет стать женой иностранца? Прекрасно! — Я посмотрела Адриенне прямо в глаза, и она потупилась. — Боже мой, Адриенна! Что ты смотришь на меня так, будто настал конец света? Война, слава богу, закончилась, мы остались живы. И принеси сюда хоть одну пепельницу, прошу тебя. — Я швырнула окурок на прилавок. — В наше время женщины могут курить открыто. Где прикажешь нашим клиенткам гасить окурки? В моих шляпках?

Громко топая, я спустилась в главное рабочее помещение — в моем новом заведении на улице Камбон, где я разрабатывала и показывала свои новые коллекции, было несколько этажей — и отругала обеих premières, Анжелу и мадам Обер, за то, что они так долго возятся с моделями вечерних нарядов.

— Я что, должна все делать сама? — Вытаскивая рулоны лионского белого атласа, я резко махнула рукой в сторону манекенщицы, стоявшей в одном белье. — Вот вы. Подойдите сюда. Встаньте и не двигайтесь. Похоже, если я захочу представить эту коллекцию перед Рождеством, придется все шить своими руками.

В тот вечер шофер отвез меня в заброшенную квартиру на набережной Токио, поскольку я слишком устала, чтобы ехать в Сен-Клу. В воздухе стояла осенняя прохлада. Роясь в своих многочисленных сумках в поисках ключей и жалея о том, что отказалась от предложенного Мисей дворецкого, я услышала неподалеку возбужденное тявканье. Наверное, кто-нибудь из соседей прогуливает собаку, подумала я. Недавно появился новый аксессуар: пушистые маленькие собачки, которых женщины носили при себе как муфты. «Это чтобы собирать блох», — саркастически ухмылялась Мися. Я по ней очень соскучилась. Соскучилась по ее острому язычку, по ее здоровому цинизму. Надо обязательно позвонить ей, договориться о встрече, заказать столик в «Рице», пообедать вдвоем, посмеяться.

А лай все приближался. И, уже доставая ключи, я вдруг почувствовала, как что-то влажное и холодное тычется мне в лодыжки. Я резко повернулась и увидела Боя, держащего на поводке двух терьеров; у них была короткая жесткая шерсть светло-коричневого окраса и живые, блестящие, как пуговицы, глаза; они запрыгали вокруг меня, угрожая изорвать в клочья мои чулки.

Я стояла столбом, и только ключи в руке тихо позвякивали. Сегодня Бой выглядел гораздо лучше, его бледное лицо было спокойным, зеленые глаза смотрели светло и ясно.

— Чего… чего тебе надо? — спросила я.

— Это тебе подарок. Их зовут Пита и Поппи. Я подумал, если уж ты меня больше не любишь и хочешь жить одна, тебе не помешает хоть какое-то общество.

— Что? — Я отвернулась и сунула ключ в замочную скважину. — Они не понравились твоей жене? А я думала, английские леди с тремя именами обожают собак.

— Коко… — Он произнес мое имя так нежно, без тени упрека, совсем как тогда, когда мы с ним были в постели и он брал мое лицо в ладони, заставляя меня признаться в том, в чем я признаться не могла.

— Это невозможно, — вопреки своей воле прошептала я, машинально протянула руку, взяла поводки и намотала на пальцы, а собаки встали на задние лапы и стали скрестись в дверь.

Пока я возилась с ключами, Бой стоял неподвижно. Наконец мне удалось справиться с замком, и я распахнула дверь ногой. Собаки рванули в квартиру, прямо к арапам Миси.

— Сейчас описают, — сказал Бой.

Он стоял за моей спиной, губы его шевелились рядом с моим ухом. Я захлебнулась внезапным приступом смеха. Он обнял меня.

И тогда все слова, которые я хотела ему сказать, куда-то пропали. Да и что тут можно было сказать?

Как ни крути, от него уже никуда не сбежишь.

Бой был несчастен. По нашему молчаливому уговору он ничего не сказал, но все было ясно без слов по тому, как он быстро размяк рядом со мной и почти сразу уснул; судя по его одрябшим мускулам, в поло он не играл очень давно. Почти всю эту ночь я не спала, лежала тесно к нему прижавшись. К утру в голове у меня все встало на свои места, и я приняла это как неизбежное: так оно и должно быть. Впереди еще будут сомнения и испытания, будет время, и я пожалею о своей слабости, когда он долгие месяцы будет пропадать в Лондоне, у своих родственников, а я останусь одна. Я буду ненавидеть его и проклинать, но вынесу все. Других вариантов перед собой я не видела, разве что снова изгнать его из своей жизни, а этого сделать у меня уже не было сил. Один раз попробовала — ничего не вышло. Казалось, будто между нами ничего не произошло и ничего не изменилось.

Я была единственной женщиной, которую он любил по-настоящему.

Мися учуяла это сразу, как только я уселась за столик в «Рице», где она меня поджидала. Один только взгляд — и ей все стало ясно.

— Значит, вот оно как. Ты приняла его обратно. Я с самого начала знала, что так и будет.

Я напряглась в ожидании лавины ее предостережений, что он разрушит мой душевный покой. Я собиралась сказать ей, как, впрочем, и любому другому, кто осмелится задавать лишние вопросы, что это мое личное дело. К счастью, продолжила она на удивление мягко:

— Ну конечно, как не принять, ведь он ходил за тобой, как влюбленный мальчишка, а тебе, если честно, тоже без него плохо. — Она махнула в мою сторону чайной ложечкой. — Нет-нет! И не говори, что это не так! Это же видно невооруженным глазом. Ты же нас терпеть не могла только потому, что мы — это не он. Кокто рассказал мне, как ужасно ты выглядела, когда он приезжал к тебе на виллу… Я уж не говорю о том, как расстроилась, когда ты пригласила не меня, а этого хорька. Он сказал, что ты была похожа на привидение.

Интересно, подумала я, признался ли Кокто ей, что выдал мне ее тайную страсть. Почему-то я очень в этом сомневалась.

— Но не важно, — сказала она тоном судьи, оглашающего приговор. — Ты опять выглядишь как прежде, снова похожа на себя, а это самое главное. Если он делает тебя счастливой, я только рада. — Она замолчала, разглядывая меня из-под полей шляпы — моей, которую она изуродовала, добавив пучок подсолнухов из шелка, словно хотела стать ходячей рекламой одной из картин Ван Гога. — Ты же знаешь, я хочу только одного: чтобы ты была счастлива, дорогая моя. Я бы просто не перенесла, если бы ты считала меня хоть как-то повинной в твоих страданиях.

— Да, — отозвалась я, потянулась через стол и взяла ее пухлую ладошку. — Я знаю. И мне жаль, что так все случилось. Я была не права, не надо было так с тобой поступать.

Надо же, подумалось мне, я прошу прощения. Чудеса, да и только. Влияние Боя на мой нрав оказалось поистине целительным.

Она умиротворенно улыбнулась:

— Что он такого сделал, чем он тебя купил, что ты вернулась к нему? Присылал розы дюжинами, дарил меха и дорогие украшения? Нет, вряд ли ты на это купишься. Тебе на все такое всегда было наплевать. Тогда что? Ну рассказывай… рассказывай все.

— Вообще-то, — ответила я, прикуривая и подзывая официанта, — он подарил мне собак. — (Она уставилась на меня, раскрыв рот.) — Ну да, собак, Питу и Поппи. Очаровашки, честное слово.

— Это что, неужели…

— Нет-нет, не муфты, это настоящие, живые собачки. Правда… Прости, что я говорю тебе это… но они помочились на твои статуи.

Она захохотала во все горло, тряся животом и закинув голову, весело и искренне, а вслед за ней и я, мы с ней обе перегнулись пополам над столиком, так что жеманные и чопорные дамы, сидевшие в ресторане отеля «Риц», разом повернулись в нашу сторону и удостоили нас долгими взглядами.

— Собаки… — задыхаясь, прохрипела она, вытирая с глаз слезы. — Ну кто бы мог подумать, что так легко завоевать сердце неприступной Коко Шанель?

Бой проводил время со мной в Сен-Клу. Я отложила показ коллекции вечерней одежды; шелк оказался таким трудным для шитья материалом, что я решила вместо него заказать шелковое джерси разных оттенков, а также крепдешин, чтобы посмотреть, не будет ли лучше. Пока ткали и доставляли материал, у меня образовалось несколько свободных дней, чтобы как следует отдохнуть.

До полудня мы спали, завтракали на террасе, играли в теннис, отправлялись в долгие поездки на его новой машине — быстрой ярко-синей «бугатти» с откидным верхом, на которой мы мчались через холмы в сторону Парижа. Останавливались перекусить в бистро, гуляли, взявшись за руки, по набережным Сены, и скоро по городу пошел слух, хотя мы старались не афишировать наши отношения, что мы с Боем снова вместе, но нас это не волновало.

Думала ли я о том, что в Англии его жена сейчас нянчится с новорожденным младенцем? Нет, не думала, разве что жалела ее, но чувство было мимолетным, как и у нее в ту ночь в ресторане. Может быть, она идеальная жена, о которой мечтает каждый мужчина, пусть так, но сердце Боя она так и не завоевала. И хотя он, скорее всего, никогда с ней не разведется, жена она ему только по названию, как мать его детей.

Мне пришла в голову злорадная мысль — я даже из озорства высказала ее вслух, — не послать ли ей посылочку с моими последними моделями юбок и свитеров из шотландской шерсти, идеальный наряд, чтобы коротать долгие зимние вечера где-нибудь в поместье.

Бой сидел на террасе в плетеном кресле, закинув ногу на ногу. Он поднял голову и посмотрел на меня поверх газеты:

— Ты настоящий бесенок, Коко. Она ни за что этого не примет.

— Почему? Если верить последнему номеру журнала «Vogue», я лучший дизайнер одежды в Париже.

— Не выйдет, — сказал он. — Я уже пробовал. Заказал для нее в Биаррице все твои летние образцы. Она даже не взглянула. Все отдала сестре.

— Правда? — пораженно воскликнула я.

Да, такой женщиной можно было восхищаться, и еще мне очень импонировало то, что она чувствует во мне угрозу. А это значило, что беспокоиться мне нечего, ни в малейшей степени.

В октябре, на свадьбе Антуанетты и ее канадца, Бой был свидетелем. Подвенечное платье я сшила ей из не использованного для коллекции шелка, а чтобы шелк не провисал, скомбинировала его с кружевом. Антуанетта была вне себя от радости, она думала, что я благословляю ее. Но, увы, это было не так. Мне ее офицер показался угрюмым субъектом, а в его утверждениях, что он происходит из прекрасной семьи, я заподозрила наглый обман, но кто я такая, чтобы возмущаться? Антуанетта твердо стояла на своем, и кто бы что бы ни говорил, кто бы что бы ни предпринимал, уже ничего нельзя было изменить. Более того, к моему недовольству и раздражению, Адриенна, которая все еще жаждала узаконить свои отношения с Нексоном и пропускала сомнительные мечты моей сестренки через свои собственные, ее полностью поддерживала. Все кругом словно сговорились поскорее выдать Антуанетту замуж.

Мы проводили Антуанетту с ее новоиспеченным мужем и семнадцатью огромными чемоданами на пароход, идущий в Канаду. Перед тем как подняться на борт, сестра крепко обняла меня и заплакала, пообещав написать, как только прибудет и присмотрит в Онтарио подходящее место для Дома мод Шанель.

— Да-да, — отвечала я, вытирая ее слезы. — Береги себя. Говорят, в Канаде много медведей.

Мне тогда казалось, что я никогда ее больше не увижу. Вряд ли я когда-нибудь поеду к ней. А что касается ателье или магазина, который она собиралась открыть, я этот проект считала маловероятным. Муж ее не производил на меня впечатления человека, который позволит жене работать где-то вне дома.

Адриенна ходила как в воду опущенная. Я не сомневалась, что, отправившись вечером к бедняге Морису, она принялась безжалостно пилить его по поводу тупика, в который зашли их отношения. Если раньше Нексон не был готов капитулировать, сказала я Бою, то теперь он окажется в весьма непростом положении, узнав, что младшая моя сестра вышла замуж и уехала.

Стоял декабрь. В Париже выпал снег. Бой ненадолго отправился в Англию. Я вернулась к себе в ателье, чтобы закончить коллекцию вечерней одежды. Я надеялась представить ее на весеннем показе 5 февраля — дата, которую я установила для своих премьерных презентаций, — и пригласить наиболее престижных клиентов, в том числе баронессу Ротшильд и Сесиль Сорель. Они каждый день приставали ко мне, чтобы я позволила им хоть одним глазком посмотреть на мои образцы моделей, до того как я покажу их публике. В конце концов я сдалась и даже разрешила каждой примерить одно из четырех подготовленных мною платьев. Китти совсем потеряла голову, впала в экстаз и умоляла позволить ей сразу купить платье. Я отказалась. Оно еще нуждалось в улучшении, но я заверила ее, что, достигнув желаемого результата, я предоставлю ей право первого выбора.

20 декабря, за три дня до кануна Рождества, в Сен-Клу должен был вернуться Бой. Мися весь день таскала меня по Парижу в поисках кораллов, чтобы украсить китайское рождественское дерево. Я про такие прежде не слышала и предполагала, что это должно быть нечто крайне вульгарное и пошлое.

— Но они очень даже в стиле твоей квартиры, — ныла она. — У тебя же там вся обстановка à la Orient.

Конечно, Мися была права. Парижскую квартиру надо было полностью переделать, хотя я успела оценить наконец эти странные, выкрашенные черным лаком потолки, эти зеркала и уже подумывала в том же духе перестроить лестницу между мастерской и салоном в ателье на улице Камбон.

Мне удалось убедить Мисю в том, что я должна срочно возвращаться на виллу, ведь там меня уже поджидал Бой, а ей надо остаться дома, на улице Риволи. Она недовольно хмыкала. Хотела, чтобы рождественские каникулы мы провели с ней и Сертом, а для меня это было бы катастрофой, которую я любой ценой пыталась избежать. Мися снова стала навязывать мне своего чертова дворецкого вместе с его семейством.

— К Новому году уже приезжают каталонцы, и Жожо готов начать работать у тебя. Ты что, хочешь, чтобы я выгнала собственных слуг на улицу, после того как они столько лет мне преданно служили?

Как всегда, свои проблемы она взвалила на меня. Я торопливо кивнула и поцеловала ее в щеку:

— Да-да, после Нового года, пусть приходят на набережную Токио. Там будет ремонт, понадобится помощь. Joyeux Noel,[27] моя дорогая Мися!

Выкрикнув поздравление, я кубарем скатилась по лестнице, подбежала к машине, уселась на холодное как лед сиденье и закуталась в норковое манто.

Господи, поскорей бы увидеть Боя!

— Она снова беременна. — (Обнявшись и потягивая коньяк, мы полулежали перед камином в огромной гостиной.) — Как только приехал, сразу обрадовала меня.

— Похоже на непорочное зачатие, — пробормотала я. — Тебя же там почти не было.

Во мне шевельнулось раздражение. Что она, кошка, что ли, если беременеет от первой же струи семени? Я старалась не думать о том, что Бой все-таки с ней спит, а ведь это факт, с которым не поспоришь, жена как-никак. Приличные английские леди с тремя именами любовников не берут, по крайней мере, я об этом ничего не слышала; со мной он на всякий случай всегда пользовался презервативами.

— И что ты собираешься делать? — спросила я.

Наматывая на палец прядь моих волос, он вздохнул:

— Она хочет, чтоб новогодние праздники мы с ней провели в Каннах. Говорит, что в Англии зимы слишком суровые, что им с дочкой нужно переменить обстановку.

«Скорее всего, ей просто необходимо разрушить наши с тобой планы», — чуть не брякнула я. Бальсан пригласил нас в Руайо, чтобы отметить начало нового десятилетия.

— Так, значит, до тысяча девятьсот двадцатого года мы не увидимся, — саркастически заметила я.

Бой поцеловал меня в кончик носа:

— Зато Рождество мы с тобой проведем вместе. Я сказал ей, что у меня в Париже важные дела, а она будет праздновать с родственниками. Потом я поеду в Лондон и отвезу ее в Канны. Оттуда всего девять часов на «бугатти», так что я буду приезжать так часто, как смогу. Диана хочет, чтобы с нами поехали ее сестры, моя сестра Берта и ее свекровь. На самом деле Берта и леди Мичелхэм уже в Каннах, остановились в «Гранд-отеле». На мой вкус, многовато женщин на один дом. И мне от них нужен отдых. Довольно часто.

Ну вот, пришло то, чего я всегда боялась: приходилось смиряться с капризами его жены.

Я вымученно улыбнулась:

— Ладно, что поделаешь. Когда едешь?

— Думаю, завтра. Рано утром. Еду на машине в Канны, прихожу с визитом к Берте, подыскиваю подходящий дом и на следующий день возвращаюсь к тебе, поедем смотреть твою… Как ты его назвала?

— Китайское рождественское дерево, — сказала я и ткнула локтем ему в ребра. — Мися считает, что в квартире, устроенной в восточном стиле, я смотрюсь прекрасно.

— Ну да, рядом с носорогом и арапами. — Он взял меня за подбородок. — Зато я, — прошептал он, приближая губы к моим, — вручу тебе рождественский подарок прямо сейчас…

Бой уехал на рассвете. По холодному небу ползли бледно-лиловые тучи. Я лежала, закутавшись в покрывало, еще сонная и непротрезвевшая до конца после выпитого накануне коньяка; у ног моих посапывали собаки.

— До завтра, — прошептал он, погладив мне волосы. — Жди.

Резкий звонок в дверь, и Пита и Поппи, валявшиеся на кровати, с громким лаем рванули из спальни к выходу. Напрасно прождав весь день звонка от Боя, я с горя выпила еще коньяка, а потому нетвердо держалась на ногах. Когда я в конце концов догадалась проверить телефон, то оказалось, что из-за непогоды что-то случилось на линии. Сейчас я пыталась нащупать шлепанцы, но безуспешно. Выскочила в коридор босиком и услышала в холле чьи-то голоса.

Отчаянный лай собак стих. Внизу зажгли свет, и я, спускаясь по лестнице, заморгала и, прищурившись, увидела в холле Бальсана; шляпа и пальто его были запорошены снегом. Он что-то тихо говорил дворецкому, который открыл ему дверь. Рядом с Бальсаном стоял его друг Леон де Лаборд, который как мог пытался успокоить собак. Надо было надеть халат, запоздало подумала я, пятерней приглаживая спутанные волосы. Но делать нечего — я уже стояла перед ними, в пижаме и босиком.

— Поздновато гуляете, — прохрипела я осипшим от непрерывного курения голосом. — Даже в Рождество. Лучше места не нашли, чтобы проспаться?

Лаборд поднял на меня глаза. Встретив его взгляд, я почему-то похолодела. Бальсан шагнул вперед, снимая шляпу. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Коко, случилась неприятная вещь… В общем, несчастный случай… — Он замолчал. Я тоже не говорила ни слова. — Понимаешь, Бой… У него по дороге лопнула шина. Его сестра пыталась до тебя дозвониться.

— Да-да… телефон… — произнесла я, запинаясь, одеревенелыми губами. — Он не работает.

— Тогда они позвонили Мисе. Она перезвонила мне. Она бы приехала сама, только…

Ну да, подумала я, она приняла дозу и была под кайфом. Не могла.

— Коко… — Бальсан сделал ко мне еще один шаг.

Я подавила желание вскинуть руки, как это делают суеверные крестьянки, чтобы защититься, не дать ему продолжать. Если не услышу, значит как бы ничего и не было. Это происходит не наяву, это кошмарный сон, он сейчас закончится, и все будет по-прежнему, надо только проснуться.

— Машина перевернулась, — продолжал он. — Бой серьезно ранен.

Губы стоящего позади него Лаборда зашевелились.

— Скажи ей правду, Этьен. Она уже все поняла.

Бальсан встретился со мной взглядом:

— Машина загорелась… — Голос его осекся. — Мне очень жаль, Коко.

Я кивнула. Не говоря ни слова, пошла наверх, собаки поплелись за мной, словно чувствовали мое горе. Запрыгнули на кровать и, положив морды на лапы, стали смотреть, как я складываю в дорожную сумку одежду, даже не глядя, что кладу.

Спустившись в холл, я увидела, что Бальсан успел снять пальто и стоял, прислонившись к Лаборду.

— Твой дворецкий пошел приготовить чай, — невнятно произнес он. — Давай присядем и…

— Нет, — сказала я жутко спокойным голосом. — Я должна туда поехать. Немедленно. Вы отвезете меня?

Бальсан колебался.

— Возьми мою машину, — предложил Лаборд. — А я останусь с собаками. — Он повернулся ко мне. — Мы сделаем все, что потребуется, Коко. Я серьезно. Все, что угодно, только скажи.

Я благодарно кивнула, но почему-то не смогла выговорить ни слова. Дворецкий вернулся, помог мне сесть в машину и положил сумку в багажник, а я устроилась на сиденье рядом с Бальсаном.

— Ты сможешь вести? — спросила я, учуяв, что от него несет алкоголем.

Мися, скорее всего, отыскала его в мансарде какого-нибудь художника или где-нибудь в ночном клубе, где он был завсегдатаем. А я думала, он давно в Руайо, готовится принимать гостей…

Потом до меня дошло, что в голове вертятся пустяки, которые сейчас не имеют никакого значения, а о главном, о том, что недавно случилось, я совсем не думаю.

— Смогу, — ответил Бальсан.

Он завел двигатель, потом потянулся ко мне, кажется хотел взять меня за руку.

— Не надо, — прошептала я.

Если я почувствую хоть одно прикосновение, хоть малейший намек на сострадание, я развалюсь на куски.

Нет, нельзя, не сейчас.

Выжав сцепление, Бальсан покатил вниз по склону холма.

За все двенадцать часов езды до Канн я едва ли сказала хоть слово. Мы прибыли на место вечером, подъехали к «Гранд-отелю», где остановились сестра Боя и ее свекровь. Бальсан выглядел смертельно усталым, поскольку я просила его ехать без остановок. Отель был переполнен, управляющий елейным голосом, как человек, который всю жизнь угождает чужим прихотям, сообщил, что на праздники, первые после окончания войны, понаехала куча британцев и все гостиницы и казино в Каннах переполнены.

— Вы хоть знаете, кто перед вами стоит? — заорал Бальсан, указывая на меня.

Мне пришлось дернуть его за рукав.

— Перестань, все в порядке, я могу спать где угодно, хоть на полу в холле, если понадобится. Только не кричи.

Управляющий позвонил в номер Берты, и она спустилась вниз. Берта была так похожа на Боя, что у меня перехватило горло. Те же зеленые глаза и черные волосы. Мы с ней уже встречались раньше, но мимолетно, когда она приезжала в Париж к брату. Берта была замужем за каким-то аристократом, свекор ее, престарелый лорд, умер через неделю после их свадьбы. Муж ее оказался наследником целого состояния, так что судьба ее была обеспечена. Под глазами у Берты были черные круги от слез; она сделала движение, чтобы обнять меня, но мне захотелось оттолкнуть ее, мне вдруг пришла в голову мысль, что смерть ее свекра явилась дурным предвестием гибели Боя.

Берта безутешно зарыдала на моем плече. Наконец ей удалось овладеть собой, и я мягко отстранила ее:

— Я хочу видеть его.

Она приложила дрожащую руку к груди:

— Это невозможно. Он… Гроб еще в морге… Он запаян.

Я посмотрела на нее так, будто она только что грязно выругалась:

— Как запаян?!

— Вот так. — Берта содрогнулась, подавляя слезы. — Габриэль, он весь обгорел, его невозможно узнать. Вы бы сами не захотели смотреть на него в таком виде. И он бы не захотел. Позавчера, когда он уезжал от нас, видно было, что ему так хочется поскорее добраться до Парижа, поскорее встретиться с вами. Он… он очень вас любил.

Да, он ехал домой. В Париж. Ко мне.

Я не выдержала и завыла во весь голос. Я слышала этот вой словно со стороны, мои вопли до смерти перепугали и всех портье, и управляющего, и проходящих мимо любопытных постояльцев. Но потом я посмотрела на Берту и поняла, что крики мои разносятся только у меня в мозгу. И почувствовала, как Бальсан берет меня за локоть:

— Коко, тебе надо отдохнуть. Тут уже ничего не поделаешь.

Я позволила ему с Бертой отвести меня в ее номер.

На следующее утро, в светлое Рождество, я сказала Берте, что хочу посмотреть, где это случилось. Ее свекровь, леди Мичелхэм, — одна из тех настоящих леди, у которых было три или даже четыре заслуживающих уважения имени, — уже успевшая облачиться во все черное, неприязненно надула губы:

— Какое нездоровое желание! Что там смотреть? Сгоревшие останки машины? Мы уже распорядились их убрать, чтобы не пугать проезжающих. Кстати, похоронят его в Париже, — продолжала она. — Согласно его завещанию, которое засвидетельствовала Берта, он хотел, чтоб его похоронили на Монмартрском кладбище, этой чести, мы полагаем, он удостоился во время войны, как рыцарь ордена Почетного легиона, за свой вклад в победу над врагом.

Она сообщила эту новость так, словно пересказывала статью из раздела светской хроники, причем таким тоном, будто отчитывала незваного гостя, пролившего вино на ее скатерть. Впрочем, я сразу поняла, что этим незваным гостем, конечно, была я. Ей не нравилось мое неожиданное вторжение, ведь тут сугубо семейное дело, ей не нравилось, что я провела бессонную ночь на кушетке в ее роскошном номере, что непрерывно курила и все время молчала. Наверное, я показалась ей бессердечной, хотя чего, собственно, ожидать от плебейки, любовницы, неспособной понять, где ее место, а ее место было где угодно, но только не здесь. Можно было считать, что мне еще повезло: Бой не успел привезти сюда жену и дочь. Если бы они были сейчас здесь, не сомневаюсь, его теща не пустила бы меня на порог своего номера.

Не обращая на нее внимания, я обратилась к Берте:

— Бальсан очень устал. Вы не дадите мне свою машину?

Она кивнула. Но когда я, в темно-синем пальто, и шляпе спустилась в холл, там меня уже ждал Бальсан. Я знала: разубеждать его бесполезно. Плотно сжатые челюсти говорили о его решимости хоть пешком шагать до места, где случилась трагедия.

Бой не успел далеко отъехать. Это случилось где-то примерно в часе езды от Канн. Здесь был крутой поворот дороги, и на каменном километровом столбике неподалеку виднелось яркое пятно синей краски.

Его красивый автомобиль, великолепный «бугатти», на котором мы с ним разъезжали по Парижу, валялся на боку, обугленный и разбитый, шины сгорели начисто, спицы покорежились и почернели, вылетели из гнезд и торчали во все стороны, как пальцы умоляющего о пощаде.

Шофер Берты остановился совсем близко. Бальсан остался с ним в машине, а я одна подошла к останкам «бугатти». Под каблуками хрустела обгорелая земля. Дрожащей рукой, словно только что ослепла, я ощупала края дыры рядом со смятой дверью; ее пробили, видимо, для того, чтобы вытащить тело.

Вокруг была тишина. Совершенное безмолвие. Ни одна птица не чирикала в ветвях застывших поблизости тополей, ни один порыв ветра не шевелил моей юбки. Словно весь мир затаил дыхание, не мешая мне предаваться горю, обрушившемуся на меня так неожиданно, созерцать следы несчастного случая, совершенно уничтожившего меня, обессмыслившего мое существование, отнявшего у меня единственного человека во всем мире, чья жизнь была столь изумительна, столь насыщенна, что ее не могли обуздать никакие банальности нашего времени.

Ему было тридцать восемь лет, он был всего на два года старше меня.

Как жаль, что я не погибла вместе с ним.

Я повернулась и, спотыкаясь, подошла к выщербленному от удара километровому камню. Села, закрыв лицо руками, и стала ждать, пока не расплавится лед, сковавший мне душу, не превратится в жидкость, потом в пар, который вырвется скорбным криком ярости, таким же горячим и безжалостным, как и пламя, поглотившее его.

Я сидела там целую вечность. Может быть, я осталась бы там навсегда, если бы не Бальсан. Он подошел ко мне, приобнял за плечи:

— Ну-ну, Коко. Позволь отвезти тебя домой.

Бальсан хотел отвезти меня домой. Но через несколько месяцев после гибели Боя такого места уже не существовало. Я покинула виллу в Сен-Клу, закрыла квартиру на набережной Токио, которую я собиралась в конце концов продать, и купила в Гарше, западном пригороде Парижа, крытый шифером дом с причудливым названием «Бель Респиро». Окруженный стеной с воротами, он стоял посреди парка. На вилле поселились бывшие слуги Миси, чтобы ухаживать за мной. Жозеф Леклерк с женой Мари и дочкой Сюзанной верой и правдой служили в доме общепризнанной эксцентричной чудачки, но служить у меня они, должно быть, считали еще более сложной задачей.

Я приказала задрапировать все стены своей спальни в черное, так как этот цвет поглощает все остальные цвета, но не смогла провести в ней и ночи. Пришлось позвать Жозефа, чтобы он спас меня из этого склепа и устроил мне постель в любой другой комнате. Я почти ничего не ела, хотя Мари пыталась соблазнить меня самыми разнообразными каталонскими национальными блюдами — острыми мясными похлебками, но после трех ложек я неизменно отодвигала тарелку. В ателье персонал шептался, мол, мадемуазель выглядит очень плохо, тает буквально на глазах, а Адриенна ходила вокруг меня на цыпочках, будто я могу взорваться.

И на то были причины. Я превратилась в сущую фурию, на работу являлась раньше всех и, глядя на часы и притопывая ногой, наблюдала, как, торопясь и спотыкаясь, собираются мои работники, а потом выговаривала, что в Доме мод Шанель твердо установленный режим работы и что я не потерплю разгильдяйства. Я знала, как горе одного человека может обернуться благом для другого, разве я сама не нажила состояния благодаря ужасам войны? И я следила за ними, требуя точного исполнения своих обязанностей согласно условиям, по которым я их наняла, придираясь к каждой мелочи. Я дотошно проверяла счета, пока мадам Обер, одна из самых моих верных и добросовестных premières, не заявила, что, если я подозреваю ее в воровстве, она немедленно подаст заявление об уходе. Я приняла ее угрозу к сведению. Никак не могла себе позволить, чтобы она ушла. Мой персонал на улице Камбон разросся: более сотни работниц, а также habilleuses,[28] которые помогали в примерочных комнатах, и vendeuses,[29] работающие за прилавками внизу. Вопреки рекомендациям, что, мол, клиенты обожают, когда их обслуживает сам модельер, я работала лично только с немногими избранными.

А клиенты все шли, бизнес был так же неумолим, как и сама смерть. Кое-кто осмеливался давать мне советы:

— Ужасно, конечно, но нельзя же так отдаваться горю. Подумай о себе.

Ужасно, конечно.

Для них смерть Боя означала только одно: неудачное стечение обстоятельств, как война или эпидемия испанки, от которой уже погибли тысячи людей, словом, нечто такое, что нужно признать, о чем можно жалеть, но это же не конец света. Однажды в порыве ярости, когда Адриенна подсчитывала стоимость покупок, я сжала в пальцах ручку, которую мне очень хотелось вонзить клиенту в глаз, и стала выводить на бумаге каракули: «Кейпел и Коко, Коко и Кейпел, Кейпел и Коко…»

«К» и «К». Латинские «С» и «С». Со временем мне придет в голову развернуть эти буквы в разные стороны и соединить, повернув как бы спиной друг к другу: они независимы, но вместе. Навсегда. Это станет моим символом, моей эмблемой. Так я увековечу его и мое имя.

Из моих личных клиентов только Китти Ротшильд проявила ко мне искреннее сочувствие. Примчалась в ателье со слезами на глазах и, отбросив все приличия, крепко обняла меня:

— О, когда я узнала, то была вне себя! Бедная моя Коко, как тебе, должно быть, сейчас плохо. Я же помню, как он смотрел на тебя, будто, кроме тебя, больше не на что смотреть. Он так любил тебя! Так мало кто любит, особенно в наше время. Если тебе тяжело об этом думать сейчас, вспомни когда-нибудь потом. О, как многие хотели бы получить то, что получила ты от него!

Никогда не забуду ее доброты, благодаря ей на какое-то время исчезла несоизмеримая разница в нашем общественном положении, поскольку в высшем обществе даже теперь меня не воспринимали как равную. Китти очень утешила меня, хотя в то время я не признавалась в этом. Ведь именно она высказала истину, которую не осмелился высказать никто другой: нам с Боем завидовали, поскольку мы друг для друга были всё.

Работа очень поддерживала меня, хотя порой, склоняясь над тканью или отпарывая непослушную манжету от рукава, приходилось глотать слезы. Как бы там ни было, но надо создавать новые модели, шить и продавать их, хотя я решила на время отложить свою так и незавершенную коллекцию вечерних платьев.

Но как только заканчивался рабочий день и я оставалась в своем доме одна со слугами, меня охватывало отчаяние. По ночам я никак не могла уснуть, сон бежал от меня. Ночи напролет я бродила по дому, а где-то там, как призрак, маячила наша кровать. В те ужасные месяцы бывали моменты, когда мне казалось, что я больше не выдержу без него, все вокруг виделось в черном цвете, таком же черном, как и спальня, куда я не в силах была войти. Я вызвала декоратора и приказала переделать эту траурную комнату в будуар, задрапированный розовым атласом. Но даже и тогда, даже на красновато-розовых простынях я никак не могла уснуть.

Мои любимые Пита и Поппи были единственными существами, не дававшими мне сойти с ума. Им ведь была нужна моя любовь, с ними нужно было гулять, ласкать их перед сном. Они прижимались ко мне, как бессловесные детишки, которые понимали, какой удар мне пришлось перенести, они так шумно протестовали по утрам, когда я одевалась на работу, что я стала брать их с собой в ателье. А когда мадам Обер заявила, что накануне они с Адриенной весь день очищали выставленные образцы одежды от собачьей шерсти, я свирепо посмотрела на нее:

— Вас никто здесь не держит. Но мои собаки останутся.

Эти теплые и живые существа были последним подарком Боя, больше у меня от него ничего не осталось. Ради них я была готова разогнать весь свой штат.

На похороны я не пошла, хотя там были многие важные господа, в том числе и мои друзья. Потом я узнала, что и жены его тоже не было, она была так потрясена его гибелью, что у нее чуть не случился выкидыш. В январе огласили его завещание, и я получила от его лондонского поверенного письмо. Бой завещал мне 40 000 фунтов стерлингов, что составляло полную стоимость моего заведения в Биаррице, долг за которое я вернула ему с процентами. Вместе с письмом принесли и небольшой пакет от Берты. Когда в конце концов я заставила себя открыть его, то увидела наручные часы Боя, все еще показывающие точное время.

В тот день я не вставала с постели.

Шло время, но раны мои, вопреки общепринятому мнению, все не заживали. Горе только углублялось, разъедая душу, где непрерывно горело пламя воспоминаний.

Но время все-таки текло, принося с собой некоторое облегчение. Постоянно надоедала Мися, умоляя сходить с ней куда-нибудь — к друзьям, в театр, на балет. Каждую неделю она являлась в ателье, чтобы вытянуть меня в «Риц» пообедать. Звонила по вечерам, когда я была еще на работе (я стала оставаться в ателье за полночь, чтобы как можно меньше бывать в своем заброшенном доме), и приглашала пойти куда-нибудь втроем с Сертом, но я неизменно отказывалась, ссылаясь на долгую обратную дорогу. Наконец она предложила либо отремонтировать пустующую квартиру над ателье, либо снять номер в «Рице», чтобы можно было чаще видеться.

Обе идеи звучали вполне разумно. И хотя ни одна мне не понравилась, я все же поддалась уговорам, пригласила дизайнера посмотреть, что можно сделать с квартирой, и сняла апартаменты в «Рице», с окнами на Вандомскую площадь, и теперь я имела удовольствие по ночам наблюдать за прогуливающимися влюбленными парочками.

— Ну и видок у тебя, страшнее смерти, — проворчала Мися, когда пришла за мной, чтобы забрать на какой-то праздник в имении графа де Громона и его жены, кстати моих клиентов.

Мы, по сути дела, собирались прорваться на эту вечеринку, как говорят американцы. Единственное приглашение на этот знаменитый весенний прием, где Громоны наряжаются в маскарадные костюмы, где смешиваются представители haute monde и avant-garde, было только у Серта, который расписывал там декорации. Мися была вне себя от ярости, когда узнала, что в списке приглашенных меня нет.

— Ты же одеваешь графиню! Как они смеют так к тебе относиться?

Она заявила, что, если я не пойду, не пойдет и она. Ей таки удалось вытащить меня из добровольного заточения, хотя идти к Громонам мне совсем не хотелось.

— У меня бессонница, я плохо сплю по ночам, — пожаловалась я ей.

— Плохо спишь? Да ты вообще не спишь, моя дорогая! Вон какие мешки под глазами, хоть выставляй на продажу в твоем магазине. Так больше не может продолжаться. И я не допущу, чтобы ты схоронила себя заживо.

Услышав это, Серт загоготал.

В машине я сидела зажатая между Мисей и Сертом, словно сэндвич.

— Уж она не допустит, наша Тоша, это точно, — промычал он, назвав ее прозвищем, которое дали ему самому. — Если надо, силком станет кормить тебя паштетами и будет спать на полу возле твоей кровати.

Праздник мне очень не понравился. Не было никакого настроения слушать завывание саксофонов, танцевать с кем попало, прижавшись к чужой щеке, и выслушивать сплетни, но Громон был в восторге, что мы явились без приглашения, и с ходу предложил мне заказ на костюмы к следующему празднику.

Серт с Мисей проводили меня обратно в гостиницу. Прощаясь, Мися открыла вышитую бисером сумочку, в которой таскала всякую всячину, и сунула мне в руки маленький синий пузырек:

— Десять капель перед сном. Будешь спать как младенец. И чтобы я больше не слышала про твою бессонницу. Ты будешь хорошо питаться, работать и отдыхать. Или я перееду жить к тебе.

Не знаю, подействовала ли эта угроза или сама вечеринка, на которой я чувствовала себя одинокой, словно выброшенная на берег рыба, но, поднимаясь по лестнице в свои апартаменты и слыша, как за дверью лаем меня встречают Пита и Поппи, я крепко сжимала пузырек в руке.

Я поставила его на ночной столик и повела собак на прогулку. На приеме я почти ничего не ела, несмотря на множество предложенных закусок, но голода не чувствовала. Усталости тоже. Если уж говорить точнее, я была за пределами всякого утомления, в состоянии вечного изнеможения. Сознание мое было как бы окутано неким облаком, в котором смешались осколки воспоминаний о прошлом и страх перед будущим.

Лотос надо уважать. Но очень близко не подпускать…

Открутив крышечку со стеклянной пипеткой, я накапала десять капель горькой мутной жидкости на язык. Потом, повернувшись к собакам, которые уже развалились на кровати и спокойно спали, как делают обычно все здоровые животные, капнула еще пять.

Я ни о чем не думала. И ни в чем не сомневалась.

Мися оказалась права. В первый раз после того, как я потеряла Боя, я спала, как невинный ребенок.

— Спрашивают, нет ли у нас в продаже духов, — сказала Адриенна, поднявшись в квартиру, где я осматривала работу декоратора.

Надо было одобрить новую меблировку, осмотреть objets d’art[30] и прочее, чтобы квартира наконец стала тем местом, где иногда можно жить. В первый раз в жизни передо мной было не полностью меблированное и устроенное кем-то пространство, а как бы чистое полотно, с которым я могла делать все, что придет в голову. Это будет мое особое обиталище, где можно будет укрыться от треволнений, связанных с работой, жизненных передряг, и, честно говоря, слушала я ее вполуха.

— Там пришли американцы, — повторила Адриенна, — скупают у нас все, что есть, и спрашивают, почему у нас нет в продаже духов.

Я поморщилась, перелистывая образчики обоев:

— Потому что у нас не сувенирный киоск. В Париже сотни магазинов, где продаются тысячи вариантов самых ужасных духов, такие американцам очень нравятся. Отправь их туда. — (Адриенна повернулась и пошла.) — И не давай им никакого кредита. Пусть платят сразу, наличными. Если нет в Париже постоянного адреса, никакого кредита. Иначе не выставить счет, уедет — и поминай как звали. Поняла?

— Да, Габриэль.

Она ушла, скорбно опустив уголки губ, как часто с ней бывало в последнее время; надежда выйти за Нексона, как и прежде, все никак не сбывалась, и Адриенна постоянно хандрила.

Я закурила и подошла к окнам, которые недавно расширили. Здесь было довольно уютно, и места, казалось, не намного больше, чем в моих апартаментах в «Рице». Смогу ли я здесь спать — это уже другой вопрос. Размышляя об этом, я бросила взгляд на сумочку, лежащую на одном из кресел в стиле ампир, которое оставил мне дизайнер для пробы.

Нет. Я отвернулась. Днем ни в коем случае, тем более на работе.

Эликсир Миси стал моим талисманом. Регулярный сон восстановился, не столь глубокий, как до гибели Боя, но уже гораздо лучше. Я даже стала немного злоупотреблять, с первоначальных пятнадцати капель поднявшись до двадцати, потом до двадцати пяти, и это приводило меня в состояние оцепенения. Я погружалась в какую-то темную пропасть, без снов, без видений. Просыпалась я вялая, еще несколько часов ходила, пошатываясь, как хмельная; в конце концов я смирилась с таким распорядком и являлась в ателье только в полдень — к великой радости для всех работников, разумеется.

Вспомнив про американцев, сметающих внизу все с моих полок, я усмехнулась. После войны они буквально наводнили Париж; куда ни глянешь, всюду слышится их противная, скрипучая, гнусавая речь, я уж не говорю о жутких попытках говорить на ломаном французском. Они колонизировали почти каждый район города: Латинский квартал, Монмартр, Сен-Жермен, они пожирали бесконечное количество бифштексов и pomme frites,[31] они швыряли свои доллары направо и налево, словно выращивали эту зелень у себя на полях. Деньги, деньги, деньги… У них были бесконечные ресурсы, у них были преимущества во всем: в строительстве, в автомобильной промышленности, в сталелитейной и железнодорожной индустрии, да и во всем остальном, что можно было разрабатывать и использовать, они превратили свою огромную страну в бездонные золотые копи. Вспомнив, как Бой частенько говорил, что Америка — это проститутка, ради доллара готовая на все, я громко рассмеялась. Что ж, это меня вполне устраивает. Благодаря им мои и без того уже доходные заведения и мою репутацию игнорировать больше нельзя.

Спрашивают, нет ли у нас в продаже духов…

Я фыркнула, погасила сигарету и кликнула собак, которые тут же прибежали из других комнат. Духов, значит. Будто они в этом понимают, будто способны оценить приличный, тонкий запах. Небось думают, что eau de toilette,[32] которую продают в местных аптеках, — это и есть духи!

Тем не менее, спустившись вниз, чтобы взглянуть, сколько выручки принесли мне сегодня американцы, я все никак не могла избавиться от этой мысли.

Parfum от Шанель. А что, может быть, в этом что-то есть?

— Мне пришла в голову одна мысль, — сказала я через несколько недель, сидя за обеденным столом с Мисей и Жожо. — А что, если создать собственные духи? Под своим именем?

Я снова стала посещать непринужденные сборища, где бывали все те же сомнительные личности: Кокто, Пикассо, его жена Ольга, ну и целая толпа других периодически сменяющихся лиц; они сидели на диванах, бродили по дому, выпивали и спорили об искусстве. У нас образовался тесный кружок, членов которого связывал бунтарский дух и любовь к искусству. Лично для меня все это было окрашено в синий, кремовый и коралловый. Вечера у Сертов никогда не были скучными или слишком эстетскими. После обычных споров о ценности и смысле искусства и о том, насколько оно способно преобразить мир, разговоры не поднимались выше таких проблем, как арендная плата за мастерскую или способ проникнуть в наиболее модный ночной клуб; горячо обсуждали также, кто с кем спит и кто угощает самым вкусным коктейлем.

Мне очень нравилась естественность и непринужденность наших встреч. Мне так хотелось, чтобы все проходило легко, доставляло удовольствие и так же легко забывалось. Чем меньше я думала, тем реже возвращалась мыслями к Бою. Конечно, мысли о нем никуда не делись, он всегда был со мной, образ его таился в укромных уголках моей души. Но я хотя бы не видела его в каждом встречном, перестала, затаив дыхание и с бьющимся сердцем, оборачиваться на людной улице или в ресторане, мельком увидев высокую фигуру мужчины с темными волосами. Были дни, когда я даже почти не плакала. Состояние мое достигло той стадии, когда память о Бое словно впиталась под кожу, как татуировка, стала такой частью моего существа, которая всегда хранится в закоулках памяти. Но меня все еще преследовал стойкий, невыветривающийся запах его тела, он исходил от его пуловера, который я сохранила у себя, и простыней, на которых мы с ним спали в последний раз; они так и остались нестираными. Это был тонкий аромат мыла и кожи, мускусного запаха, слегка окрашенного лимоном, он уже становился как бы тенью духа, который я тщетно пыталась вызвать.

Запах, аромат. Вот он снова здесь. Почему это вдруг я решила заняться чем-то столь неуловимым?

— Духи, — пропищал Кокто. — L’eau de Coco![33] — Тут он увидел мою недовольную гримасу и ухмыльнулся. — Нет-нет, ты, пожалуй, права. Пошловатое название. А как бы ты сама назвала их?

Он всегда проявлял интерес к тому, что я говорю. Мозги у него были как у сороки. Недавно он увлекся радикальными теориями психоанализа Фрейда, а вместе с ними поэзией Рембо. Хотя его ядовитый язычок частенько безжалостно жалил Мисю, Кокто нравился мне все больше: из всех завсегдатаев Сертов он был один из немногих, кто серьезно интересовался модой.

— Еще не знаю, — ответила я. — Пока это так, мечты.

— Кажется, Пуаре продавал духи, не помните? — сказал Кокто. — «Nuit de Chin», «Lucreze Borgia» и еще какие-то. Помню, он устроил грандиозную презентацию первых своих духов. Не думаю, что он много заработал на них, но для его клиентов они стали чем-то вроде de rigueur.[34]

— Да-да, от них так несло… — Я даже содрогнулась.

Великий мастер по части лести своим клиенткам, Пуаре переживал последнюю стадию упадка. Потеря клиентуры довела его до ручки. У него осталась жалкая горстка напудренных дам, золотые деньки которых далеко в прошлом. Эти дамы все еще были верны его излюбленному изречению: чем роскошней и дороже наряд, тем состоятельней ты выглядишь. Однако молодое поколение — дочери и внучки его клиенток — почти все сбежало ко мне.

— Чистой прибыли духи дают мало, это верно, — согласилась я, — да и конкурентов много. Может, и правда идея так себе.

Так это или не так, Мисе, видимо, было все равно, она уже зевала.

— Не слишком увлекайся новыми прожектами, дорогая, я хочу, чтобы ты сшила мне подвенечное платье. И в наше свадебное путешествие в Италию ты поедешь с нами, правда, Жожо?

Я вздрогнула, повернулась, чтобы посмотреть на Серта, полулежащего на диване рядом со мной и попыхивающего сигариллой. Он был толстым маленьким гномом, покрытым черной жесткой растительностью, даже на тыльной стороне его заляпанных краской ладоней, за исключением абсолютно лысой головы. Я обожала его. Он был воплощением родной почвы, земли, где он родился, грубой и простой, и в то же время удивительно эрудированным, причем без малейшего стремления демонстрировать это. И очень терпеливый и настойчивый. Еще бы, куда он денется, если живет с Мисей.

— Значит, ты в конце концов попросил ее руки, — сказала я.

Мися доставала его уже много месяцев, хотела официально оформить их отношения — и вовсе не потому, как я подозревала, что ее заботили эти формальности. Смерть Боя так потрясла ее, что она задумалась о своем будущем. Поскольку, в отличие от меня, сама она не умела заработать себе на жизнь, при отсутствии завещания или бумаги о полюбовном урегулировании отношений она рисковала остаться ни с чем. Серт зарабатывал деньги заказами, и приглашение американского миллионера Рокфеллера поработать в Нью-Йорке еще оставалось в силе.

— Она достала меня, — добродушно ответил Серт. — Моя Тоша не понимает слова «нет» и никогда не могла понять. — Он лукаво улыбнулся. — Ну вот, теперь и ты это знаешь. Так что пакуй чемоданы, едем в Венецию.

— Да, но когда же свадьба? Я до сих пор про нее ничего не слышал! — вскричал Кокто.

Никто из остальных, сидящих в комнате, не обратил на новость никакого внимания. Пикассо был увлечен разговором с каким-то танцором из «Русского балета», его жена Ольга уселась к нему так близко, что легко можно было подумать, она сидит у него на коленях, — очень забавная картина. А у ее по-мужски привлекательного Пабло глаза были как у блудливого кота.

— Я и тебя собиралась пригласить, — сказала Мися. — На свадьбу. Не в Италию.

Кокто недовольно надул губы:

— Я же маленький. Легко помещусь в чемодане.

Но Мися уже смотрела на меня:

— Мы женимся в июне, а потом почти сразу поедем в Италию. Тебе это удобно, дорогая?

Перспектива создавать для нее платье меня мало устраивала, даже захотелось сказать, что я совсем не умею шить. Серт тоже это понимал. Он оскалился, демонстрируя желтые от табака зубы.

— В июне я никак не могу, — сказала я, стараясь говорить примирительным тоном, хотя на душе у меня стало несколько легче. — Я должна быть в Биаррице, уже запланировала поездку. Давно там не была, надо присмотреть за своим maison, и Марта Давелли хочет там со мной встретиться. Пробуду до конца июля.

Мися бросила на меня сердитый взгляд. Ее раздражало любое упоминание о других моих друзьях.

— Но ты мне ничего об этом не говорила.

— Выскочило из головы. Прости, Мися. Но все равно я смогу сшить тебе платье.

— Нет-нет. — Она махнула рукой, брякая многочисленными браслетами. — Мы подождем.

— Чего подождете? — Я снова посмотрела на Серта.

— Пока ты не сможешь, — объяснил он. Потом наклонился ко мне ближе. — Ей бы надо выйти не за меня, а за тебя. Если тебя нет рядом, я для нее ноль без палочки.

Он произнес эти слова добродушно, без малейшего недовольства. Я рассмеялась и потянулась за сигаретами, а он вскинул брови и самодовольно откинулся назад.

На следующий день я позвонила Марте и подтвердила, что к концу месяца буду в Биаррице.

Мое заведение в Биаррице для меня лично оказалось золотым дном. Моя première мадам Дерэ встретила меня с улыбкой, хотя улыбалась она редко, и проводила через безукоризненно чистый салон в рабочие помещения, где из дорогих тканей шили разработанную мной спортивную одежду и одежду для досуга, чтобы предложить приехавшей на курорт и знающей в этом толк клиентуре.

Я сделала несколько замечаний, распорядилась внести кое-какие, самые минимальные изменения, лишь бы поддержать свой авторитет, и все остальное время проводила с Мартой Давелли, которая в свое время и подсказала мне открыть в Биаррице maison. Марта, очень эмоционально выразив мне свои соболезнования по поводу гибели Боя, видимо, решила отвлечь меня от мрачных дум в вихре увеселений: по утрам мы ходили на пляж, завтракали поздно, обедали уже вечером, а там азартные игры, вечеринки с джазом и шампанским, ночные клубы, снова казино, и так до самого рассвета.

Она успела бросить Константина Сэ, потерявшего свое состояние во время войны. Но поскольку ее собственная карьера всеми признанного сопрано достигла апогея, она могла позволить себе выбирать любовников, невзирая на их материальное положение. Последним, как она сообщила мне, был бежавший из своей страны Романов.

Тут не было ничего удивительного. Русская революция, убийство последнего царя побудили к бегству из страны всех, кого можно было хоть в малейшей степени подозревать в принадлежности к аристократии. Потерявшие гражданство князья и княгини, графы и графини вместе со слугами и без них бежали из неблагодарной отчизны, захватив с собой только то, что могли унести, то есть зачастую просто ни с чем.

На одной из вечеринок Марта познакомила меня со своим любовником:

— Дорогая, разреши представить тебе великого князя Дмитрия Павловича, сына великого князя Павла Александровича и двоюродного брата царя Николая Второго.

Хотя нет никакой необходимости упоминать о его достоинствах, попытаться все же стоит. Можно много говорить о династии Романовых, об их непростительном невнимании к нуждам голодающих крестьян и прочее, но мужчины у них в роду всегда были великолепны. В частности, и склонившийся к моей руке с поцелуем.

— Enchanté,[35] мадемуазель.

Ну прямо живой пример романтического представления о том, каков должен быть настоящий князь, принц крови. Высокий, стройный как кипарис, светло-каштановые волосы, смазанные бриллиантином, красивая голова, прекрасно слепленный орлиный нос, полные губы. Он не отрывал от меня глубоко посаженных, живых глаз янтарного оттенка, и я было подумала, не ждет ли он, чтобы я присела перед ним в реверансе.

— Дмитрий, — сказала Марта, — будь умницей, принеси Коко чего-нибудь выпить. Смотри, бокал у нее уже пустой.

Он взял у меня фужер, легко при этом скользнув ладонью по моим пальцам. У него были прекрасные руки, узкие и белые; и в прежней жизни наверняка ничего тяжелее парадной сабли, которую надо было повесить на пояс перед торжественным выходом, он не поднимал.

— Ну разве он не прекрасен? — прошептала Марта, когда я провожала взглядом его широкую, удаляющуюся в сторону бара спину.

А я вдруг почувствовала в груди некий толчок и поняла… Сама не знаю, что поняла. Впрочем, ничего сверхъестественного… Ну да, ничего похожего на то чувство, которое охватило меня, когда я впервые увидела Боя. Хотя кое-что шевельнулось, и я не удержалась от улыбки:

— И не говори. Роковой мужчина.

— Он очень хотел с тобой познакомиться. Стоило мне произнести твое имя, как он только об этом меня и просил. Знаешь, ведь он участвовал в убийстве Распутина. Если почувствуешь взаимное влечение, забирай его себе. Мне он слишком дорого обходится.

И я затащила его в постель. Другого способа познакомиться поближе не существует.

Остаток ночи он не отходил от меня, во всех подробностях рассказывая печальную и, надо сказать, скучноватую историю своих несчастий, начиная с убийства любимца царицы и кончая ссылкой в Сибирь. После войны ему удалось бежать сначала в Италию, потом в Испанию и, наконец, во Францию, где его тетушка, великая княгиня Мария Павловна, тоже изгнанница, живущая в Париже, познакомила его с Мартой. История эта действительно показалась мне довольно нудной — я не испытывала особой жалости к аристократам, — но его интерес, очевидно, выходил за рамки простого общения, о чем он ясно дал понять к концу ночи, когда оргия на вечеринке достигла своего апогея и я уже собиралась отправиться домой.

— Вы разрешите нанести вам завтра визит, мадемуазель Шанель? — прошептал он с такой старомодной чопорностью, что я чуть было не рассмеялась.

Вокруг нас кружились пьяные и обкуренные парочки, Марта визгливо хохотала, когда двое мускулистых чернокожих из оркестра подняли ее себе на плечи, продолжая дудеть в свои тромбоны.

— А чего ждать? — спросила я, достала из сумочки запасной ключ от своего номера и вручила Дмитрию. — Номер двадцать пять. Прихватите шампанского.

И зашагала к выходу, не дожидаясь ответа, не думая, что увижу его еще раз. Я сделала это по наитию, подчиняясь мгновенному импульсу. Я рассуждала так: этот человек, рожденный и воспитанный в строгих правилах, посчитает меня совсем простушкой, слишком современной на свой утонченный вкус.

Через час раздался стук в дверь. Он не воспользовался ключом. И когда я, облаченная в пеньюар, открыла, причем собаки лаяли как сумасшедшие, пока я на них не прикрикнула, он вошел с бутылкой «Боланже». Поставил ее на туалетный столик и с пылающими щеками повернулся ко мне.

— Дорогая бутылочка, — заметила я, глянув на шампанское. — Полагаю, вы записали ее на счет моего номера?

И снова я не ждала ответа. Стояла и глядела на него, а он тем временем протянул свои длинные, слегка дрожащие руки и стал расстегивать пуговицы на своем темно-сером, видавшем лучшие времена костюме.

Но у него ничего не получалось. Руки дрожали так сильно, что я не выдержала и подошла к нему ближе:

— Позвольте мне.

Я сняла с него пиджак и рубашку, и он стоял передо мной голый по пояс, не столь мускулистый, как Бой, но весь такой изысканный в своей строгой мраморной чистоте.

— А вы красивы, — только и произнесла я.

Теперь, когда он стоял здесь передо мной, я уже сожалела о своей импульсивности. Прошло чуть больше года со дня смерти Боя. При мысли о том, что ко мне может прикоснуться другой мужчина, все мое существо запротестовало.

Но он не позволил мне высказать вслух свои сомнения. Он быстро подошел ко мне, поднял на руки, тонкие, но поразительно сильные, и прижался губами к моим губам с такой страстью, которая могла соперничать с самыми горячими поцелуями в моих любимых романах. Можно было бы посмеяться над нелепостью происходящего: скорбящая любовница погибшего мужчины ведет себя как шлюха с обнищавшим русским князем, который скоро станет обдирать ее как липку, но я снова почувствовала в душе трепет, тот самый, только более сильный, более настойчивый, и ответила ему с животной страстью.

Целуя меня в шею, он что-то бормотал по-русски, какие-то непонятные слова, которые казались мне удивительно эротичными. Я закрыла глаза, и он понес меня к кровати.

В кои-то веки я ни о чем не думала.

На этот раз мне хотелось испытывать только такие чувства, которые ничего для меня не значили.

Дмитрий стал моим любовником. Вернувшись в Париж, я поселила его в своем доме в Гарше. Жозеф с Мари и бровью не повели, когда я объявила им, что мой гость будет жить в одной из свободных комнат. Долго ли — там посмотрим. Внешние приличия должны быть соблюдены, хотя каждую ночь он приходил ко мне в постель. Мы встречались также за обеденным столом после работы, он сопровождал меня в театр и в гости к Сертам.

Поначалу Мися растерялась. Никогда прежде, ни потом я не видела, чтобы она не знала, как реагировать в такой ситуации. После обеда Жожо принялся потчевать Дмитрия разговорами о своем искусстве, а Мися потащила меня в гостиную.

— Ты что, любишь его? — прошипела она.

Я только рассмеялась:

— Не болтай глупостей.

— А что я такого сказала? Он довольно молодой. Кстати, а сколько ему лет?

— Тридцать, — ответила я и подняла руку, чтобы остановить поток вопросов. — Я прекрасно понимаю, что он на восемь лет моложе меня и что у него ни гроша за душой. Мне все равно. Он как раз то, что мне сейчас нужно.

— Что тебе нужно? А ты не думала, что будет скандал? Он же член царской семьи! Многие считают, что если в России будет восстановлена монархия, то он наследует трон Романовых. — Она вдруг замолчала на минуту, прищурившись. — Может, ты нарочно все это затеяла? Хочешь попасть в высшее общество, думаешь, тебя примут, если будешь таскаться с ним? Впрочем, у него ничего нет, кроме того, что на нем, и все это купила ты. Однако каждая матрона с голубой кровью в жилах готова на смертоубийство, лишь бы только заполучить его. Все буквально помешались, все наперебой зазывают этих изгнанных русских к себе на чай.

— А когда меня заботили подобные вещи? — (За спиной послышался размеренный, сдержанный смех Дмитрия: это Серт опять, как всегда, непристойно острил.) — Я сошлась с ним, потому что он меня забавляет. А что там делают или говорят твои матроны с голубой кровью в жилах, мне наплевать.

— Расскажи это кому-нибудь другому, — хмыкнула Мися. — Не забывай, с кем говоришь, дорогая. Я-то знаю, как ты жаждешь быть принятой в высшем свете, а еще я знаю, как этого добиться, не таская всюду с собой твоего красавца Романова.

— Думай что хочешь. Он мой любовник, и ничего больше. И еще, — добавила я, — он будет со мной на твоей свадьбе и поедет со мной в Италию. Его сестра, великая княгиня Мария, сейчас в Венеции, отдыхает с нашим другом Дягилевым. И он хочет познакомить меня с ней.

И я пошла прочь, не дожидаясь ее бурных протестов. Мися, конечно, очень проницательная женщина, но сейчас она взяла ложный след. Еще когда мы с Дмитрием были в Биаррице, я рассказала ему, как основала свое дело, не упоминая при этом Боя и Бальсана, а еще о своей задумке создать авторские духи. Я знала, что все Романовы от хороших духов с ума сходят, как, впрочем, от всего, что попахивает богатством и роскошью. Дмитрий упомянул, что любимые духи царицы Александры были созданы французской парфюмерной компанией «Ралле», основанной в Москве под покровительством самого Романова.

— Такой изысканный аромат, — с тоской сказал Дмитрий, и глаза его подернулись влажной дымкой, а взгляд стал отсутствующим, как и всегда, когда он вспоминал прошлое. — Я до сих пор помню этот запах: смесь розы, жасмина и чего-то еще неопределенного; он всех заставлял останавливаться. Александра никому больше не позволяла душиться этими духами. Формулу изобрел Эрнест Бо, а выпустила фирма «Ралле» ко дню празднования юбилея дома Романовых, но для всех, кроме нее, они оказались слишком дорогими и роскошными.

— А у тебя нет образчика? Или, может, знаешь, где искать этого Бо? — жадно спросила я.

Дмитрий вздохнул:

— Духи, должно быть, утеряны, как и все остальное. Во время войны Бо служил в армии, и я не знаю, где он сейчас. Может, в Грасе? У Ралле там свои поля. Может, моя сестра Мария знает?

Грас — место известное на юге Франции, здесь такие прославленные дома, как «Коти» и «Герлен» выращивали особые гибриды трав для своих духов. Мне захотелось отправиться туда немедленно, отыскать этого таинственного Бо, но приближающаяся свадьба Миси не позволила осуществить это желание. И я решила не торопиться, дождалась, когда она позвонит и сообщит, что они с Сертом женятся в августе и к этому времени ждут меня в Париже.

Кройка, шитье и примерка ее платья были для меня сущей мукой. Мися была упряма как ослица, отказывалась надеть что-либо, хоть капельку выходящее за рамки традиций, и в конце концов мы сошлись на простом шелковом платье с кружевами. Впрочем, свадьба прошла скромно; и в самый разгар августа мы покинули Париж, сели на яхту и отправились в месячное турне вокруг Италии.

Италия очаровала меня. Прежде за границей я не бывала, а тут меня вдруг занесло в этот город, в медленно разрушающуюся, пестрящую своим великолепием Венецию с ее запутанным лабиринтом каналов. Мы остановились на острове Лидо, каменистые пляжи которого омывались лазурными водами лагуны.

Во время путешествия Серт оказался идеальным товарищем. Сведения сыпались из него как из рога изобилия. Серт сразу повел нас на площадь Сан-Марко посмотреть на трофейных византийских коней, потом по музеям, полюбоваться полотнами Тициана и других знаменитых художников, после этого узенькими, кривыми проулками потащил на поиски никому не известных ресторанчиков, где подают жареных воробьев, завернутых в прошутто. Наконец мы с Мисей совсем выдохлись, но он был неутомим.

— Ну все, хватит с нас давно умерших мастеров! — объявила Мися и повела меня по антикварным магазинам, где продавали золоченые маски, масляные иконы и благоухающие ладаном реликвии и сувениры.

Душевное состояние у меня было уже гораздо лучше, чем в первое время после гибели Боя. Думала я о нем часто, но не было уже той печали, от которой перехватывало дыхание и которая до недавнего времени сопровождала меня постоянно, осталась лишь легкая грусть о том, что его нет рядом со мной и я не могу вместе с ним восхищаться этим погружающимся в воду городом, который называли Серениссима. Чудесный эликсир Миси теперь мне был практически не нужен, плеск воды здесь укачивал лучше, чем вещество, от которого мертвели все чувства. А возникшая здесь любовь к свободным и коротким, выше щиколотки, штанам, как у гондольеров, пуловерам в морском стиле и сандалиям на пробковой подошве со временем породила международный тренд.

Но вот Дмитрий стал для меня камнем на шее. Он бродил со скорбным лицом, давая всем понять, что окружающая красота лишь напоминает ему о той красоте, которую он потерял. Очень скоро я стала дико уставать и от его унылого настроения, и от кашля по ночам, обострившегося в сыром воздухе, и от его непрерывного пьянства, и от лишенных всякого воображения занятий любовью.

Мися, почувствовав мое раздражение, буквально всадила мне нож в спину:

— Говорят, он был безумно влюблен в своего кузена Феликса Юсупова, с которым убивал Распутина. После революции даже потащился за ним в Лондон, не хотел с Феликсом разлучаться, но они поссорились, потому что Феликс направо и налево похвалялся, что активно участвовал в свержении царя. Дмитрий обвинил кузена в том, что тот подрывает его надежды на трон в случае реставрации. — Она замолчала, изучая мое лицо, но я сделала вид, что ее слова никак меня не задели. — Надеюсь, ты принимаешь меры предосторожности. Эти мужчины, которые путаются с другими мужчинами… От них можно подхватить все, что угодно. Ты же не хочешь лечиться ртутью от гонореи — это может нарушить все твои дальнейшие планы.

Я лишь закатила глаза к потолку. Но не стала говорить, что в последние дни Дмитрий проявляет интерес только к водке. Единственный раз он оживился, когда мы отправились в палаццо на Гранд-канале. Великая княгиня Мария была в гостях у жены одного известного итальянского аристократа — как и в Париже, итальянские аристократы охотно принимали лишенных родины русских князей, не считаясь ни с какими расходами.

Дягилев был очень рад нас видеть. Я еще никогда не общалась с ним вне приемов, устраиваемых для участников «Русского балета», где он неизменно напивался и обращал внимание только на своего очередного du jour[36] фаворита из танцовщиков. Я увидела, что он искренне, хотя и с некоторой настороженностью привязан к Мисе, которая на этот раз не пыталась, как обычно, доминировать в разговоре, когда он жаловался на финансовые трудности, мешающие возродить постановку «Весны священной» Стравинского. Сам композитор, желая излечиться от приступов брюшного тифа, переехал жить в Швейцарию, но его продолжали преследовать неудачи.

— Сейчас его семья с ним, но у его жены Кати чахотка, и он едва сводит концы с концами, — сказал Дягилев. — Я хочу снова привезти его в Париж и еще раз представить миру его гений. Времена теперь изменились. Я уверен, что нас ждет полный успех.

Если он надеялся на поддержку от Миси, то напрасно. Она была нема как могила, ее интересовало только собственное будущее. А я была поражена заинтересованностью Дягилева в моих делах. Разглядывая меня через монокль, он буквально бомбардировал вопросами о моих заведениях, о планах разработать свою марку духов. Дородный, с двойным подбородком, с огромной головой, сидящей, казалось, прямо на плечах, с седыми прядями в черных как смоль волосах. Одет он был довольно ярко, но без всякого стиля; темно-красный бархатный жакет изобиловал вышивкой и украшениями, пальцы на больших руках были унизаны перстнями, а на розовый галстук он нацепил черную жемчужину.

— Таковы все русские, — заявил он, экспансивно повернувшись к великой княгине. — Не правда ли, ваше высочество? Француз может изготовить изысканные духи, самые модные, но только мы знаем, как надо ими пользоваться. Вспомните аромат публики на балете в Москве, у каждого был свой букет, как у мужчин, так и у женщин, в театре пахло как в саду в самый разгар лета. О, это было великолепно — так пахнет в храме самой Афродиты. Можно было умереть от наслаждения, которое нам дает обоняние.

Великая княгиня Мария улыбнулась. Еще один превосходный экземпляр породы Романовых: длинные и густые ресницы, симметричные черты лица, нежный цвет кожи, не знавшей солнечных лучей, в отличие, скажем, от меня, потому что я часто загорала на пляже и лицо у меня был коричневое, как у индианки. Я также обратила внимание на ее тонкие пальцы: они были в мелких порезах, кожа грубая и шероховатая, как у швеи.

Разливая чай, великая княгиня перехватила мой взгляд.

— Вы должны обязательно навестить меня, когда вернетесь в Париж, — сказала она, грациозно наклонив голову. — Я открыла небольшое ателье, назвала его «Китмир», мы специализируемся на вышивке, в частности бисером. Мадам Вионне заказала у меня отделку своих платьев. Может быть, я и вам как-нибудь пригожусь.

Ну уж если сама Вионне заказала, значит работает великая княгиня превосходно. Это тоже произвело на меня впечатление. В отличие от своего братца с его вечными причитаниями и бесконечными попойками, Мария Павловна засучила рукава и трудится.

— Теперь мы должны сами пробивать себе дорогу в жизни, — прибавила она, когда я твердо пообещала навестить ее. — Прошлое уже умерло. Надо как-то приспосабливаться, учиться самим решать ежедневные проблемы.

Мне хотелось спросить, не знает ли она чего-нибудь о судьбе духов, которыми пользовалась царица, но меня опередил Дмитрий.

— Я рассказал Коко, — произнес он, стряхнув оцепенение, — про особенные духи Александры. И они ее очень заинтересовали, она хочет знать, нет ли у нас формулы или сведений, где сейчас Эрнест Бо.

Вместо ответа Мария повела меня через глухое, похожее на пещеру палаццо к себе в спальню. Там подошла к бюро, открыла ящичек и достала крошечный стеклянный пузырек в форме ограненного бриллианта.

— Вот духи «Ралле № 1». Эти дикари разграбили наши дворцы и украли все, что только могли, включая и запасы духов Александры. Возможно, это единственный из оставшихся образцов.

Благоговейно, едва дыша, я отвернула крышку и поднесла пузырек к носу. Аромат мгновенно пронизал нервные окончания и распространился по всему телу: я ощутила сложнейшую алхимию цветочных запахов и легкий, едва уловимый намек на нечто еще более глубокое и таинственное, пробуждающее мысли об исключительности, о высшем статусе императрицы: тщательно культивированный, этот запах говорил о роскоши, которая стоит очень больших денег. Хотя он был и не совсем то, на что я надеялась, тон этих духов передавал ощущение некой старомодности уже не совсем молодой женщины, хотя и был, вне всякого сомнения, уникален.

— Попробуйте, — предложила Мария. — Я ими не пользуюсь. Они мне никогда не принадлежали.

Нанеся крохотную капельку на запястье, я подождала. Потом подняла руку к носу и еще раз втянула воздух. Вот оно: та самая эссенция, которую я искала, еще сама не понимая, что именно ищу, скрытый аромат, столь же тревожащий, сколь и неожиданный, содержащий и выражающий собой тайное обаяние женской страсти, пролившейся на хрустящие, белоснежные простыни.

Я завороженно посмотрела на Марию, и выражение лица ее стало мягче, нежнее.

— Эрнест Бо действительно сейчас находится в Грасе, в Ла-Бокке. Он все еще работает у Ралле, но у него есть и своя лаборатория, где он изготавливает духи на заказ. Если кто и знает формулу духов Александры, так только он.

— Я… я должна с ним встретиться.

— Думаю, это возможно. — Она повернулась к своему рабочему столику. — Сейчас напишу рекомендательное письмо.

Из Венеции мы отправились во Флоренцию и Пизу, а потом в Рим.

Остановившись перед выжженными солнцем руинами Колизея, Серт выбросил вперед обе руки и объявил Колизей непогребенным скелетом Древнего Рима.

— Архитектура — это кости города. Все обладает костным строением — живопись, скульптура, даже мы сами: лицо без костей не способно сохранить форму. А вы, — прибавил он, ущипнув меня за щеку, — даже мертвая будете все так же красивы.

Не только ошеломленная увиденным и пережитым за время поездки, но и ужасно уставшая от Миси и чемоданной жизни, я жутко хотела вернуться к работе, хотела поскорей отправиться в Грас на поиски своих духов. Теперь я уже была уверена: Мария Павловна подарила мне свой образец «Ралле № 1», утверждая, что для нее это лишь память, аромат же своей царицы она всегда хранит в душе.

Взамен я обещала посетить ее в Париже и помочь расширить ее бизнес заказами из своего ателье. С ее помощью я создам такие платья, которые будут достойно соперничать с платьями Вионне, поскольку сейчас не видела необходимости поддерживать дистанцию со своей соперницей. Я выпущу собственную марку духов, и надо будет спроектировать такие модели, которые станут гармонировать с ароматом; это будет одежда в особом русском стиле, пробуждающем воспоминания о былом блеске и величии.

По возвращении во Францию осенью 1921 года Дмитрий больше не вызывал во мне никакого интереса.

Я уже нашла новый предмет страсти.

Год закончился трагической новостью.

Моя младшая сестренка Антуанетта, неожиданно выскочившая замуж за Оскара Флеминга, уехала в Канаду, и этот необдуманный поступок получил вполне предсказуемый печальный исход: она познакомилась с каким-то аргентинцем и сбежала с ним в Буэнос-Айрес. Антуанетта забеременела, и, как это случилось и с Джулией, любовник ее бросил. Оставшись без гроша в чужой стране, она послала мне длинное письмо через одного любезного иностранца, проявившего к ней участие, но оно пришло слишком поздно. Антуанетта подхватила испанку и пала жертвой этой страшной болезни.

Я закрылась в своей комнате, приказала слугам не беспокоить меня и долго плакала. Вспоминала, как я легкомысленно отнеслась к ее намерению выйти замуж, вспоминала, как раздражалась, сердилась на нее за ее готовность выскочить за первого встречного, вспоминала о том, что с самого начала была почему-то уверена, что мы с ней больше не увидимся. И вот теперь ее нет. Из всех дочерей, появившихся на свет в результате злосчастного союза моих родителей, осталась я одна. Оправившись от ужасного известия, я сразу написала в Мулен Луизе, спрашивая в письме, не знает ли она, где сейчас мои затерявшиеся братья Альфонс и Люсьен. Луиза ответила, что оба брата живы. Альфонсу, как ветерану войны, государство дало субсидию, и он открыл табачную лавку. Он женат, и у него трое детей. Люсьен стал странствующим торговцем, как и наш отец, поменял за время своих странствий несколько любовниц, а потом все-таки тоже женился и угомонился, насколько способен на это мужчина из рода Шанель.

В память об Антуанетте и Джулии я назначила братьям ежемесячную сумму в качестве прибавки к их заработкам. Я также списалась с руководством школы, где учился мой племянник Андре, и вызвала его в Париж погостить. Сама мысль о моих родственниках пугала меня, среда, в которой я родилась, всегда была мне чуждой, но со своим племянником увидеться мне очень хотелось.

Наконец он приехал. Я очень удивилась, как он похож на мою сестру Джулию, но его острые скулы и мечтательный взгляд красивых, опушенных длинными ресницами глаз, присущих мужчинам из рода Шанель, живо напомнили мне о жестоком поступке отца. В свои почти десять лет Андре был удивительно хрупкого телосложения, как и я в свое время. Войдя в мой бутик на улице Камбон, он сразу принялся внимательно и с интересом разглядывать мои витрины с выставленными моделями одежды. Я сбежала к нему по лестнице, на шее у меня висели ножницы, из жакета, к которому пристали обрывки ниток, торчали булавки, а у ног весело прыгали собаки. Андре протянул мне руку.

Я замялась, а потом с улыбкой схватила его ладошку. Он вытянулся в струнку и пожал мою руку с таким видом, будто знакомился с каким-то важным, но чужим для него человеком.

— Мадемуазель Шанель, — сказал он на превосходном французском, и его произношение было четкое, с легким отпечатком, который дает образование, полученное в английском закрытом учебном заведении, — мне очень приятно с вами познакомиться.

На Питу и Поппи он даже не посмотрел, когда они тщательно исследовали его ботинки.

По собравшейся вокруг нас толпе сотрудников прошел негромкий одобрительный шепот, женщины стояли сложив руки на груди, как делают всегда, когда видят прекрасные манеры ребенка, не важно чьего.

— Да-да, — подмигнула я ему. — Но я надеюсь, мы с тобой скоро станем не просто знакомыми. Ты должен называть мне Tante Коко. Мадемуазель Шанель не пойдет, я ведь не школьная учительница. Смею думать, у тебя их сейчас и так хватает.

На его бледных щеках проступил румянец.

— Tante Коко, — повторил он.

Видимо, моя доброжелательность и прямота застали его врасплох. И вдруг лицо его сморщилось, будто он пытался сдержать несвоевременную икоту. Но как он ни старался, из него все-таки вырвался негромкий влажный кашель, который он тут же попытался подавить, прикрыв ладошкой рот.

— Ты что, болен? — воскликнула я. — Не простудился ли ты на корабле?

— Нет-нет, — ответил Андре, но тут же снова закашлялся, на этот раз сильнее, и Адриенна побежала в заднюю комнату за стаканом воды. — Ничего страшного, просто немного устал, я всегда кашляю, когда устаю, — смущенно произнес он, будто страдал заячьей губой или еще чем-то некрасивым. — Из-за этого мне не разрешают играть в крикет. Директор школы говорит, что во всем виноваты мои французские легкие.

Андре взял стакан, протянутый ему Адриенной. Пока он пил, я внимательно его рассмотрела. Очень худой и слабенький на вид. Мне это не показалось необычным, ведь я все еще помнила, какими худущими я и мои братья и сестры были в его возрасте — кожа да кости. Да, мяса на наших костях не хватало, но с Андре такого быть не должно. Я ведь поместила его по рекомендации Боя в самую дорогую школу. Как бы там ни было, учитывая стоимость его проживания, питания и обучения, мой племянник должен быть упитанным и розовощеким.

— Ну-ка, присядь сюда.

Я подвела его к ближайшему стулу. Воду он выпил всю, но больше не стал. Кашель его уменьшился, однако мне очень не понравилось, что, кашляя, он задыхался, а на висках отчетливо были видны синие вены.

— Ты, наверное, очень устал? Еще бы, такое долгое путешествие. Может, пойдем домой, отдохнешь?

— Я… — Он неуверенно замолчал, потом протянул руку к сидящим рядом и с обожанием смотревшим на него собакам и погладил их.

У меня появилось чувство, что он не привык открыто выражать свои желания.

— Чем бы ты хотел заняться? — приободрила я его. — У тебя сейчас каникулы, свободное время. Мы можем делать, что захотим… что ты сам захочешь.

На этот раз я не сомневалась: краснеет он оттого, что робеет.

— Я бы хотел посмотреть ваше ателье. Если вам не трудно, конечно. Я слышал, что вы знаменитая.

— Еще бы! — воскликнула Адриенна. — Самый известный модельер в Париже! — Она широко улыбнулась. — А я твоя двоюродная бабушка, так что и меня ты должен называть Tante Адриенна.

— Так у меня целых две тети?

Он смотрел на нас с благоговением. И теперь, глядя в его глаза, я видела своих умерших сестренок, видела наше утраченное детство, видела преследовавшее нас чувство, будто мы одни-одинешеньки в этом мире, что у нас никого нет.

— Да, две тети, — сказала я и взяла его за руку. — Пойдем покажу, как знаменита одна из них.

С широко открытыми глазами он пошел за мной, и я провела его по всем помещениям — от бутика на первом этаже до салона на третьем, где клиенты делают примерки, — показала ему свои коллекции, потом квартиру на четвертом этаже. Мы заглянули в рабочие комнаты со столами, заваленными обрезками тканей, с манекенами, на которых примеривают наряды, со стрекотом швейных машинок и щебетом работающих женщин.

Я показала ему лекала, чтобы создавать свои модели, платье, над которым я работала до его приезда.

— Это для одной очень важной баронессы, — сообщила я ему. — Она ждет его уже на следующей неделе, но приходится его ушивать, потому что она похудела и… В общем, вот так я и работаю. Может, я и знаменита, но, как видишь, все не так чудесно, как может показаться.

— О нет, тут чудесно! — Казалось, он очарован увиденным. — Я такого еще никогда не видел.

— Ну, тогда приходи ко мне работать, когда выучишься, — сказала я и в тот же момент поняла, что говорю совершенно серьезно.

Я и не думала, что он так тронет мое сердце, путь даже он и сын моей сестры: у меня никогда прежде не было материнских чувств. И все же, когда он расхаживал по рабочему помещению, вежливо задавал вопросы, на которые мои швеи с огромным удовольствием отвечали, я смотрела на него словно сквозь какую-то пелену, застилавшую глаза, и поняла, что это слезы, лишь тогда, когда Адриенна сунула мне в руку носовой платок.

— Возьми себя в руки, — пробормотала она. — Ты слишком чувствительна.

Я сердито посмотрела на нее, прикасаясь к мокрым глазам платком:

— Он какой-то болезненный на вид, тебе не кажется? Вон какой худой, бедняжка.

— Да, — кивнула она, — посмотри, как он кашляет. Мне это очень не нравится.

— Обязательно поведу его к врачу. Что и говорить, французские легкие. Если узнаю, что в этой школе о нем плохо заботились, им мало не покажется. Я платила достаточно, черт возьми, чтобы каждый день топить в его комнате, чтобы там не было этой проклятой английской сырости!

Я записалась на прием к лучшему в Париже врачу, и пока Андре по его просьбе снимал рубашку, обнажая ужасно узкую грудь, я пыталась скрыть волнение — больше всего боялась, что диагнозом будет туберкулез.

— Бронхиолы слабоваты, — объявил врач. — Необходимо постоянное тепло. И рекомендуется сухой климат. Если это возможно.

Это было невозможно. Андре нужно было окончить школу, но, когда его каникулы у меня подошли к концу, я отправила его обратно в Англию с полной сумкой лекарственных трав, позвонила директору школы и потребовала, чтобы за здоровьем моего племянника был постоянный контроль. Перед отъездом я повела его в «Риц» на чай, так как думала, что он привык к этой английской традиции, но он рассмеялся и сказал, что в Итоне им никогда не давали таких вкусных круассанов и эклеров. Его аппетит успокоил и подбодрил меня, я стала расспрашивать его о занятиях. Относились к Андре в школе неплохо, и учиться ему нравилось. Только его хрупкое здоровье рождало во мне ощущение, что он не такой, как все, в том смысле, как он общался с другими мальчиками, а также в том смысле, какие ограничения оно налагало на него.

— Что ж, придется тебе найти другой способ, чтобы как-то проявить себя, — сказала я. — Ты должен быть первым учеником, читать как можно больше, чтобы быть умным. Для тебя учеба — самое главное, не будешь хорошо учиться, станешь еще одним бычком с ярмом на шее.

Он наклонил голову, переваривая мои слова. И наконец кивнул, серьезно, с видом зрелого человека, и я не могла не подумать, что, несмотря на физическую задержку в развитии и жуткое сходство с моими братьями, Андре вырастет славным молодым человеком, лишенным страсти к бродяжничеству, которая вечно вносила хаос в жизнь мужчин из рода Шанель.

— Читать я люблю. И ни за что не хочу стать бычком, — улыбнулся он.

И вдруг, ни слова больше не говоря, он встал, обошел вокруг стола и, к моему полному изумлению, обнял меня. Боже мой, он молча прижимался ко мне, крепко-крепко, его маленькое тельце дрожало, как листок. Наконец я нарушила молчание:

— Ну-ну, что о нас могут подумать… Обнимаемся, как влюбленные… — И я тут же прикусила губу: черт бы меня побрал — так говорить с детьми неуместно.

— Это потому, что я люблю вас, Tante Коко. От вас пахнет Парижем.

После смерти Антуанетты я чувствовала себя сиротой, а это чувство я с такой энергией отрицала, когда была еще девочкой. И я поклялась себе, что Андре никогда не будет испытывать того, что испытала я. Он никогда не узнает того безысходного отчаяния и одиночества, которое мы пережили с сестрами, потому что у него есть я.

Летом 1922 года, через несколько недель после отъезда Андре и перед самой поездкой в Грас, ранним утром я вышла из ателье и отправилась на улицу Кастильон, в отель «Континенталь», расположенный буквально в нескольких шагах от улицы Камбон. В холле я попросила портье сообщить Дягилеву обо мне. Он появился через полчаса, растрепанный и помятый, от него так и несло сигаретами и перегаром. Он растерянно моргал глазами, проспиртованные мозги не сразу позволили ему узнать меня.

— Мадемуазель Шанель, — заикаясь, пролепетал он, — мне не сообщили, что это именно вы.

Он был явно под мухой, этот разряженный в пух и прах владыка «Русского балета», пузатый человечек, не чурающийся излишеств.

Я вручила ему запечатанный конверт. Он очень удивился, увидев его.

— Я много думала о том, что вы сказали в Венеции о Стравинском, — пояснила я, — и о том, чтобы возобновить представление его «Весны священной». Я с вами совершенно согласна, он настоящий гений. Я была на премьере балета в тысяча девятьсот тринадцатом году. Здесь вы найдете достаточно средств для того, чтобы он вернулся в Париж и начал работать. Скажите ему, что couturière Коко Шанель предоставляет ему и его семье свою виллу «Бель Респиро», пока он не сможет подобрать себе где-нибудь более подходящие апартаменты. Но я буду просить об одном условии. — (Он смотрел на меня, изумленно разинув рот, держа в руке мой конверт.) — Никто об этом не должен знать. Надеюсь, вы окажете мне такую услугу.

Я повернулась и пошла прочь, улыбаясь и нисколько не сомневаясь в том, что, вскрыв конверт и увидев там чек на 300 000 франков, он тут же помчится к ближайшему телефону, чтобы немедленно сообщить об этом Мисе. Как я ни любила ее, настало время дать ей понять, что я больше ничем ей не обязана.

Стравинский приехал через неделю, оставив в Швейцарии жену и двух дочерей, чтобы они могли закончить учебный год в монастырской школе, куда он их поместил. Он очень исхудал, кожа да кости, толстые губы дрожали, когда он непрерывно благодарил меня и предлагал услуги Кати в работе по дому, чтобы хоть как-то возместить мою щедрость.

— Чепуха, — ответила я. — У меня полно помощников. Когда она приедет, то должна отдыхать.

Я отвела его наверх, в комнату, предназначенную лично для него, но сначала показала фортепьяно «Стейнвей», которое приказала купить специально для него. Проходя в холле мимо Дмитрия, Стравинский обошел злобно сверкающего глазами Романова и чуть не заплакал, когда увидел просторные апартаменты, которые я для него приготовила.

— Это что, твой новый любовник? — прошипел Дмитрий с куда более жаркой страстью, чем та, которую он демонстрировал уже несколько месяцев. — Эта очкастая развалина, от которой за полмили несет нищетой и униженной признательностью?

— Посмотри на себя, ты смешон, — сказала я, пристально глядя на него. Да-а, этот титулованный бездельник сам был похож на развалину: водка, которую он хлестал с утра до вечера, совсем доконала его. — Значит, так, — продолжила я, — немедленно отправляйся наверх, прими ванну и надень чистую рубашку, иначе я прикажу запереть шкаф с напитками. Завтра мы уезжаем в Биарриц. И если ты будешь похож на бродячую собачонку, я тебя никуда не возьму. К девяти чтобы был в «Рице». Пока мы здесь, я буду ночевать в гостинице.

Наш с ним роман вступил в конечную фазу, сомнений в этом не было никаких.

Но пока он был мне нужен, он должен был выполнить свое последнее задание.

Сначала на моем «роллс-ройсе» мы отправились в Биарриц проверить, как идут дела в моем maison. Оказалось, что так себе, поскольку, повинуясь неисследованным законам миграции, богачи переместились в Канны и Монте-Карло. По извилистым шоссе через Тулузу и Ним мы с Дмитрием добрались до Марселя, там отдохнули и направились в Канны, где я провела разведку и подыскала место для нового предприятия. После этого мы отправились в Ла-Боку, расположенную недалеко от Граса. Чтобы отыскать лабораторию Бо, понадобилось несколько дней, она пряталась среди бесконечных полей, где росли розы, жасмин и ароматная лаванда — настоящий оазис тишины и покоя в этом безмятежном и благополучном регионе, который с XVII века был сердцем французской парфюмерной индустрии. Мы разыскали Бо, но его работодатели из Дома Ралле отказали нам во встрече с ним, тогда я показала рекомендательное письмо от великой княгини, а Дмитрий явился на чай в их замке.

Присутствие живого Романова, как я и ожидала, мобилизовало властей предержащих Дома Ралле, которые как могли охраняли своих парфюмеров, а также их профессиональные тайны. Через два дня ничегонеделания в буколическом раю Граса нас известили, что Бо может встретиться с нами и уделить нам час своего драгоценного времени.

Эрнест Бо оказался изящным мужчиной примерно моего возраста, с горделиво посаженным носом; на нем был белый халат, какие носят врачи. Я изложила мотивы, побудившие меня приехать к нему, но он слушал неохотно, пока я не достала из кармана крохотный пузырек «Ралле № 1». Ни слова не говоря, Бо долго вертел в руке эту вещицу.

— Вот уж не думал, что снова увижу его, — наконец произнес он. — Думал, утеряно навсегда.

— Это была бы величайшая утрата для всех нас, — сказала я. — Великолепные, изумительные духи. Но, — прибавила я, — к сожалению, долго не держатся. Запах слишком быстро улетучивается. И я считаю своим долгом просить вас…

— Быстро улетучивается? — Он изумленно уставился на меня. — Вы что, пробовали?

— Конечно. — Я удержалась, чтобы не закурить, чувствуя, что запах табачного дыма вряд ли ему понравится в этой девственно-чистой обстановке. — Надо же было проверить качество. Теперь я понимаю, почему их так высоко ценила русская царица и почему у нее всегда был некоторый запас. Запах долго не держится. Через два часа выдыхается.

— Я нарочно так сделал. Ее императорское величество сама выразила желание, чтобы запах сохранялся ровно столько, сколько надо для ее дворцовых обязанностей. Она не хотела ложиться в постель с этим запахом.

В последнем утверждении я сильно сомневалась. От моего внимания не ускользнул особенный оттенок этих духов, он был откровенно чувственный, а всем было известно, как обожала Александра своего мужа царя Николая.

— Ну а мне бы хотелось, чтобы он держался дольше, — сказала я. Бо начал было возражать, что это невозможно, но я перебила: — За расходами я не постою. Я прекрасно понимаю, что подобные духи не бывают дешевы. Я даже хочу, чтоб они были как можно дороже, поскольку другого способа подтвердить их исключительность я не вижу. Но и качество должно соответствовать цене. Некоторые оттенки нужно усилить, чтобы они сохранялись дольше, после того как ослабеет первоначальный букет. Мои духи должны подражать природе, не усиливая, а скорее подчеркивая присущую им естественность. Они должны делать женщину незабываемой. Но прежде всего они должны долго держаться.

Несмотря на его явный скептицизм, я заметила, что глаза Бо загорелись. Он увидел, что и я кое-что понимаю в сложном искусстве изготовления духов; а ведь я понимаю не только это. За несколько месяцев после возвращения из Италии я проделала кое-какую работу, моя квартира на улице Камбон была завалена книжками на эту интереснейшую тему. Я успела понять и высоко оценить сложную науку и кропотливый труд, без чего хороших духов не создать.

— Я много думала, и мне пришло в голову, что можно было бы прибавить побольше мягких тонов, скажем корень ириса, а для усиления устойчивости — синтетических альдегидов. Главное, не бойтесь экспериментировать.

Я замолчала в ожидании его реакции. После минутных колебаний он наклонился к лежащему перед ним блокноту и принялся быстро записывать что-то абсолютно неразборчивое. Потом снова вздохнул:

— Честное слово, не знаю, что и сказать, мадемуазель. Я высоко ценю ваши интересные фантазии, но таких усилий сделано не было, не говоря уже о том, что эти духи не продавались ни в одном магазине. Более того, воспроизводить «Ралле № 1» я не имею права — это одно из условий моего контракта с Домом Ралле. Духи русской царицы принадлежат только ее семейству.

Положив руки на стол, я наклонилась к нему поближе:

— Но я не прошу вас воспроизводить духи Александры. Я не хочу, чтобы от моих клиентов пахло мертвой императрицей. — Видя, что от испуга он перестал дышать, я добавила: — Если вы возьметесь за это дело, я готова заплатить очень много. Дмитрий… — Я оглянулась, но он, по своему обыкновению, уже куда-то успел удрать, и это в последнее время меня бесило. — Великий князь уверял меня, что вы самый искусный парфюмер в мире. И я прошу вас просто адаптировать некоторые составляющие первоначальной формулы, чтобы получился совершенно новый аромат. Как вы этого добьетесь — ваше дело.

Я таки зацепила его за живое, это сразу было видно. Пусть, как он говорит, я фантазерка, но и он оказался не меньшим фантазером и мечтателем. Конкуренция в той области индустрии, где он работал, была беспощадной, выпускалось огромное количество новых духов, и движущей силой здесь была общая тенденция, а Эрнест Бо не мог подавить в себе любви к духам особенным, таким, какие он создал для императрицы Александры. Более того, я тщательно изучила его положение. Он не был главным парфюмером Дома Ралле, а я предлагала ему возможность, которая выпадает только один раз в жизни. Он также прекрасно знал, как, впрочем, и я тоже, что право на интеллектуальную собственность не включает в себя право собственности на формулу духов. Он также солгал, что формула «Ралле № 1» принадлежит компании, желая таким образом проверить, что мне известно.

— Сколько времени вы мне даете? — наконец спросил он.

Я немного подумала.

— Столько, сколько потребуется. Я могу снять виллу где-нибудь неподалеку и буду ждать.

— Может потребоваться гораздо больше, чем представляет себе мадемуазель, — предостерег он. — Это дело требует искусной перегонки, а синтез не происходит за одну ночь.

— Мне это известно. — Я вынула чековую книжку, вписала сумму, оторвала листок и подвинула его по столу к нему. — Этого хватит для начала?

Он посмотрел на бумажку и ошарашенно выпучил глаза:

— Мои работодатели будут крайне благодарны за…

— Нет-нет, — улыбнулась я. — Вашим работодателям об этом знать не обязательно. Я нанимаю вас, месье Бо, и даю вам работу, понимаете? Я, а не Дом Ралле. И эта сделка должна остаться между нами.

Он кивнул и сунул чек в карман, а я протянула ему руку. Он смущенно помялся, не зная, что делать, а потом, когда понял, неуверенно взял мою руку и пожал ее. Я задержала его пальцы и крепко сжала:

— Мне очень приятно иметь с вами дело, месье Бо.

Потом повернулась и направилась к выходу, но тут услышала за спиной его голос:

— Еще ничего не известно, мадемуазель. Я еще ничего существенного вам не представил.

— О, вы обязательно представите, — откликнулась я. — В этом я нисколько не сомневаюсь.

В качестве любовника Дмитрий устраивал меня все меньше, но проведенные в праздности несколько месяцев на снятой мной вилле, где мы много купались, ходили по местным бутикам, гуляли по вечерам с Питой и Поппи, остались у меня в памяти как самое идиллическое время в моей жизни.

Дмитрий снова стал чувствительным и нежным, как прежде, днем внимательным и заботливым, а ночью в постели энергичным. Солнце и море сделали свое дело, он взял себя в руки, перестал капризничать, пить стал гораздо меньше.

— Я понимаю, все это должно когда-нибудь закончиться, — прошептал он однажды вечером. — Я не люблю тебя, и ты меня тоже не любишь. Но я хочу сказать тебе сейчас, пока мы еще не распрощались, как я благодарен тебе за твою доброту. Никогда этого не забуду. До встречи с тобой я был как потерянный, мне казалось, я погибаю, но теперь у меня появились силы, я могу смело идти в мир и сам попробую чем-нибудь заняться, как и Мария. Ты и для нее много сделала, ты была столь великодушна, я знаю, ты уже поручила ей отделку своих платьев. Коко, ты спасла нам жизнь.

Я смущенно потупила взгляд, меня застало врасплох это неожиданное душевное излияние.

— Да ладно тебе, ты из меня делаешь прямо какую-то Жанну д’Арк. Ты тоже мне много помог, как, впрочем, и твоя сестра. Так что даром вам от меня ничего не досталось. — Я усмехнулась и снова посмотрела на него. — Теперь-то ты сам знаешь, я никогда и ничего не даю даром.

Он вскинул брови:

— Да, но ты делаешь для других гораздо больше, чем признаешься в этом.

Бо подготовил одиннадцать образцов, выставил их в ряд в одинаковых неподписанных стеклянных бутылочках, на их белоснежных этикетках стоял только номер. Я весь день ничего не ела и не курила: обоняние должно быть как можно более чувствительным. Мне очень не хотелось сделать ошибки.

Бо по очереди вынимал пробочки из каждого пузырька, начиная с последней цифры. Я глубоко втягивала воздух, ждала, и если запах что-то обещал, брызгала духи на листочек бумаги и помахивала им в воздухе герметично закупоренной комнаты. Дмитрий ждал за дверью, и с каждым образцом я потом выходила к нему. Он качал головой:

— Нет, не то.

Я понимала, что он ищет тот неуловимый аромат своего детства. Раз за разом возвращаясь обратно в комнату, я отвергла номера от одиннадцатого до шестого.

Бо передал мне образец номер пять. Это было мое счастливое число, это число я видела в звездных мотивах и мозаике из речного камня в Обазине. Я уже приготовилась вдохнуть аромат, и вдруг в голове раздался голос аббатисы, словно она сама в своем монашеском одеянии стояла рядом со мной.

Воздух, земля, огонь, вода и, что самое главное, дух. Все, что мы видим вокруг, содержит в себе эти пять элементов. Пять — это самое священное число и на небесах.

И я потянула носом.

Хватило одного мгновения, чтобы запах пронизал всю меня, пробуждая воспоминания о накрахмаленных простынях, уложенных в высокие стопки в шкафах Обазина, о щелочном мыле, которым я до сих пор пользовалась, о прохладных лесах Компьеня, по которым мы ездили с Бальсаном верхом, об исключительной свежести, которая всегда исходила от Эмильены. Я сама не заметила, как вдруг поднесла дрожащую руку к лицу, чтобы спрятать неожиданные слезы, почуяв едва уловимое, влекущее соблазном ощущение теплой кожи, вспыхнувшей от вожделения, — это был мой собственный запах, когда Бой наполнил собой все мое существо.

— Вот оно, — прошептала я. — Это то самое, что нам надо.

— Мадемуазель, — волнуясь, проговорил Бо, — у нас осталось еще четыре образца. А этот… Он не… — Брови его с тревогой нахмурились. — Понимаете, это ошибочный образец. Я добавил слишком много жасмина. Я даже не хотел включать его, потому что его производство было бы самым дорогостоящим из всей серии, мне просто понравилось впечатление, которое он дает… Я никак не думал, что вы выберете именно его.

— Это именно то, что надо.

Я слегка брызнула себе на запястье, подождала секунду и только тогда снова поднесла к ноздрям.

— Мне не нужно больше ничего пробовать. Это мои духи, «Шанель № 5».

— Но они будут стоить целое состояние. Почти столько же, сколько «Ралле № 1».

Ну конечно, это мои духи. Разве могло быть иначе?

— Мне нужно сотню флакончиков, — сказала я. — Что касается остального заказа, когда понадобится еще, я вам позвоню.

Я слегка попрыскала этими прекрасными духами шею и запястья, выписала ему еще один солидный чек и, окутанная дымкой аромата, вышла к Дмитрию, поглаживая шею.

Он глубоко вздохнул:

— Ну вот, теперь от тебя пахнет, как от Романовых.

Я покинула Дмитрия в Биаррице, нежно попрощавшись с ним и оставив ему приличную сумму денег с тем, чтобы он хотя бы на первых порах мог вести достойное существование и наконец добиться цели: завести знакомство с какой-нибудь богатой наследницей. Перед самым моим отъездом он вручил мне небесно-голубую бархатную коробочку, а в ней изысканное, оправленное в старинное золото жемчужное ожерелье с бриллиантом.

— Откуда у тебя…

Вопрос мой повис в воздухе. Мы оба знали, что у него нет своих денег, на которые можно было купить столь дорогую вещь, если, конечно, он не воспользовался моими деньгами.

— Эта вещь когда-то принадлежала моей тетушке, одна из немногих, что мне удалось захватить с собой, когда меня выпроваживали из страны. Все это время я хранил ее в особом хранилище в казино. — Он поморщился. — Марта Давелли хотела, чтобы я подарил ожерелье ей, но наши с ней отношения вряд ли давали ей право носить жемчуг Романовых.

— А наши с тобой что, дают мне такое право? Это же фамильная драгоценность. Ты должен отдать его сестре.

— Мария не хочет брать. И еще она знает, что я собирался подарить ожерелье тебе, и одобряет меня.

Да, идеальным любовником, конечно, его не назовешь, но этот жест, как и поступок его сестры перед тем, глубоко тронул меня.

— Я же не смогу надеть это на людях, — поддразнила я его, кладя коробочку в сумку. — Кто-нибудь перережет мне горло и заберет себе.

— Тогда спрячь жемчужины между поддельными, — ответил он, нечаянно обронив неплохую мысль. — Никто не сможет догадаться, какие настоящие, а какие нет. Ты ведь сама такая — вечно от всех прячешься.

Вот так я вернулась в Париж с жемчугом Романовых и сотней квадратных флакончиков собственных духов, которые были точно такой же формы, как и флакончики с образцами, только больше. Мне очень понравилась их внешняя простота. Вместе с Мисей, которая обязательно должна была приложить к этому руку, мы придумали элегантную пробку в виде бриллианта, в котором отражалась Вандомская площадь, а также белую коробочку с черной окантовкой. Она удачно дополняла печать на обратной стороне флакона, на которой была изображена обведенная кружком латинская буква «С» и мой новый логотип из двух перекрещивающихся и обращенных друг к другу обратной стороной букв «С», отпечатанный на крышке. Я подарила по флакончику духов самым своим верным и преданным клиенткам, а торговому персоналу приказала каждый день, когда начинают приходить покупатели, распылять духи в салоне. От моих живых манекенов — теперь у меня было более пятидесяти манекенщиц, на которых я создавала новые модели и которые их демонстрировали, — должно было постоянно, даже за пределами ателье, пахнуть моими духами.

Другой рекламы я не делала, предоставила это клиенткам.

— Мадемуазель, — причитали они, — какие удивительно тонкие духи! Вы знаете, на днях я была в опере, так все знакомые столпились вокруг меня и наперебой спрашивали, где я их купила.

— Вы про мои духи? — Я делала вид, что крайне изумлена. — Но ведь это подарок лично вам и еще немногим избранным в знак того, что я вас очень ценю. Я наткнулась на них в какой-то маленькой парфюмерной лавчонке в Провансе, где отдыхала летом. Не помню даже, как она называлась. А вашим знакомым на самом деле духи понравились?

— Мадемуазель, они без ума от них! Вы просто обязаны привезти еще и продавать!

Духи «Шанель № 5» мгновенно завоевали сердца всех, успех был полный. Когда Бо прислал весточку, что можно начинать производство, я заказала большую партию для своих магазинов в Париже, Довиле и Биаррице, и духи разошлись там за несколько недель. Мне отчаянно нужно было еще, чтобы предложить со своей зимней коллекцией, идеи которой были подсказаны чарующим обаянием России и моими новыми трудовыми отношениями с Марией Павловной.

Воспользовавшись преимуществом поистине экстраординарных навыков работниц ее мастерской, я создала Roubachka — блузу из черного крепдешина в крестьянском стиле. В коллекции также были отороченное каракулем пальто из шелкового бархата, с подкладкой из стеганого атласа в тон; черные, красные и золотые платья с квадратным вырезом и с коротким рукавом, по краям украшенным вышивкой, и опущенной талией; струящиеся как, водопад, платья, расшитые черным бисером. Для более традиционной повседневной одежды я предложила бледно-серые костюмы с накидками, отороченными беличьим мехом и подбитые фуляром, вязанные из синели свитера и шотландский трикотаж в сочетании с шелковой повязкой для новых причесок в стиле шингл, а также шляпки колокольчиком, украшенные булавками с искусственными драгоценными камнями. Наделали много шума и мои туфли на низком каблуке и с ремешком, застегивающимся на пуговицу, и юбки с низкой талией, которые смело открывали женскую ножку до середины икры. Этот силуэт в Париже окрестили garçonne[37] — словечко заимствовали из названия скандального романа Виктора Маргерита, — а в Лондоне и Нью-Йорке — «сумасбродка».

Русская коллекция принесла мне восторженные отзывы и в других странах. Заказы приходили сразу после демонстрации моделей, мой салон был всегда набит покупателями. Потребовалось нанять еще продавщиц, и я расширила штат, у меня работало несколько русских княгинь и графинь, которые очень нуждались, когда закончились деньги от продажи последних драгоценностей; всем надо было что-то есть и иметь крышу над головой. К концу 1922 года в трех заведениях на меня работало уже две тысячи человек.

Я упрашивала Бо увеличить производство духов «№ 5», поскольку мы не могли удовлетворить спрос. Его неспособность поддерживать производство на должном уровне привела бы к новым затруднениям в бизнесе, о чем бы я потом пожалела.

Скандал, касающийся уже лично меня, разразился, когда я вернулась в «Бель Респиро» в Гарше.

Вторая дягилевская премьера «Весны священной» Стравинского, которую я финансировала, обернулась полным триумфом, и «Русский балет» получил приглашение на гастроли в Германию и Испанию. Пока композитор и его труппа были на гастролях, в моем доме поселились приехавшие из Швейцарии его жена и две хилые дочери — видно было, что все это семейство долго не протянет. Вскоре после моего возвращения из Биаррица вернулся и Стравинский. Однажды он подстерег меня в гостиной и ни с того ни с сего объявил о своей неугасимой любви ко мне.

Поначалу я была даже польщена, хотя его заявление было для меня как гром среди ясного неба.

— Но там, наверху, ваша жена, — ответила я ему.

И действительно, оттуда, где мы стояли, послышался ее кашель, сухой, какой бывает при воспалении легких, — звук его проникал даже сквозь потолки.

— Она все знает, — сказал он. — Кому, как не ей, я могу излить душу и рассказать о своем великом чувстве?

Боже мой, этого еще только не хватало! Расставшись с одним нищим русским любовником, я еще не была готова принять другого. Стравинского трясло как в лихорадке, он сжимал мои руки, а тут еще, как на грех, с подносом вошла моя экономка Мари, но она, не подавая виду, будто что-то слышала, стала расставлять на столе чашки и тарелки с печеньем — мы как раз собирались пить чай. Выдержка у нее была образцовая, как и у ее мужа, дворецкого Жозефа, но вот за Стравинского я очень боялась — похоже, он был лишен этого качества; так и оказалось.

— Боюсь, это невозможно, — заявила я, вырывая руки. — Я… Вы меня простите, бога ради, но я не испытываю к вам тех же чувств. — (Его длинное жалкое лицо застыло.) — О да, конечно, я вас обожаю, я преклоняюсь перед вашим необыкновенным талантом, но, увы, не более того. Вы человек женатый. А я не замужем.

— Но раньше вы ведь любили женатых мужчин! — выпалил он. Впрочем, я так и не поняла, говорил он с гневом или с сожалением. Но этот его намек на Боя мне очень не понравился. Но затем он добавил: — Я все вижу. То, что мне про вас говорили, — правда. Ваше сердце отдано другому.

Дешевая мелодраматичность минуты могла бы вызвать пренебрежительный смех, но от его слов я застыла на месте и похолодела.

— И что же вам про меня говорили? — спросила я.

Он вытащил из кармана помятый желтый листок бумаги:

— Меня предупреждали. Но я надеялся, что Романов не сможет надолго удержать вашу привязанность, особенно когда ему нечего предложить столь изысканной, столь совершенной женщине, как вы.

— Дайте-ка взглянуть… — Я взяла у него листок — это была телеграмма, посланная из Парижа в Испанию, — и прочитала: — КОКО — МАЛЕНЬКАЯ ШВЕЯ, ХУДОЖНИКАМ ОНА ПРЕДПОЧИТАЕТ ВЕЛИКИХ КНЯЗЕЙ.

Я скомкала листок в кулаке. Не было нужды спрашивать, кто послал ему эту телеграмму, не пожалев на нее денег. Конечно, Мися, это была ее мелкая месть за то, что я финансировала проект Дягилева и он узурпировал ее место рядом со мной. Должно быть, однажды по секрету Стравинский сообщил ей о своем увлечении мной, и ей хотелось разрушить нашу с ним гипотетическую связь, существующую только в ее воображении.

Стравинский побледнел:

— Я оскорбил вас. Это непростительно с моей стороны. Я немедленно съезжаю.

— Нет, — сказала я таким ледяным тоном, что он сразу остановился. — Поведение женщины, пославшей вам телеграмму, постыдно и непростительно. Я и слышать не хочу о том, что вы съезжаете. — Я засмеялась, хотя и с трудом, чувствуя болезненный скрежет в горле. — А сейчас давайте-ка выпьем чая и как добрые друзья поговорим о вашем будущем. Хорошо?

Я убедила его остаться у меня и хорошенько подумать о своих обязательствах перед труппой «Русский балет», при этом всячески подчеркивая, что слабое здоровье его жены и дочерей требует спокойствия и стабильности во всем. И пока он беспомощно кивал и молил о прощении, я и сама успокоилась и определилась со своей линией поведения.

Нет, я не стану изгонять Мисю из своей жизни, как бы мне самой этого ни хотелось. Что с нее взять, она ведет себя так, как диктует ей ее натура. Если она любит, то способна опалить своей любовью. Надо просто обезопасить себя, чтобы ее склонность все разрушать больше никогда не затрагивала мою жизнь.

Мы останемся подругами, но только на моих условиях.

В начале 1923 года мне должно было исполниться уже сорок лет. Я старалась как можно больше заботиться о здоровье, брала уроки танцев, воздерживалась от чрезмерных излишеств. Все кругом без устали повторяли, что я выгляжу вдвое моложе своего возраста, и спрашивали, в чем секрет моей молодости. Я, конечно, видела, что время и на мне оставило свой неуловимый отпечаток, но лесть проникала в мою душу, тешила сознание, когда я вспоминала, какой была прежде: худенькой, робкой девчушкой или дерзкой юной женщиной, которая пела в «Ротонде». Иллюзию собственной молодости я поддерживала короткой стильной прической, обрамлявшей мое узкое, как у эльфа, лицо, почти не знающее макияжа, если не считать туши, оттеняющей мои большие черные глаза, и ярко-красной помады, без которой я никогда не появлялась на людях. Бросая вызов общим правилам, я была всегда загорелой до бронзы, эту привычку я приобрела еще в Италии, и, глядя на меня, мои клиентки на всех пляжах от Лазурного Берега до Довиля стали мазать лицо кокосовым маслом.

И все же сорок лет — это серьезная веха в жизни, и я решила отметить ее не с показной скромностью, а дерзко, в том стиле, благодаря которому я и стала человеком известным. Вернувшись из «Бель Респиро», я арендовала просторный «Отель де Лозан» на улице Фобур Сент-Оноре — здание, построенное в 1719 году, с садом, который тянулся до авеню Габриэль, где мы с Боем провели наши самые счастливые годы. В каком-то смысле я повторяла судьбу своего отца с его охотой к перемене мест, а может, просто стала уставать нести в себе груз воспоминаний, которые, казалось, неизбежно скапливались в домах, где я жила. Я уже привыкла к скитальческому образу жизни и всякий раз с нетерпением ждала перемен, чтобы снова обставлять свою новую резиденцию коромандельскими ширмами из сандалового дерева, венецианскими зеркалами и античными статуями, купленными в Италии. Здесь я прибавила лампы из хрусталя с пергаментными абажурами и бежевые диваны в стиле Людовика XIV.

В этом доме я стала полноправной хозяйкой. Друзья приходили ко мне в гости толпами — Пикассо, Кокто, Дягилев и Вера Бейт, очаровательная рыжеволосая разведенка, приводившая с собой множество друзей и знакомых. Она познакомилась со мной в ателье и убедила меня открыть бутик в Лондоне. Но самые большие заказы поступали из Америки, где моя одежда как раз поспевала за быстро шагающим вперед миром, но славу я завоевала и в Англии тоже, и Вера была одной из самых моих верных и преданных сторонниц. Постоянно вращаясь в самых высоких английских кругах, она вечно нуждалась в деньгах, и я подкинула ей у себя работу: в обществе она должна была появляться только в моих моделях и тем самым привлекать ко мне новых клиенток.

— Послушай, — начала как-то Вера, — этот твой маленький писатель, Кокто, по-моему, ему надо лечиться.

Перед тем как пойти на представление «Русского балета», для которого я создавала костюмы, за коктейлем у меня в гостиной собрались друзья. На моем новехоньком, привезенном из Америки граммофоне крутилась пластинка Бесси Смит, мы с Верой сидели на высоких табуретах перед стойкой моего бара с зеркалами, откуда прекрасно были видны все собравшиеся.

Я отхлебнула из стакана:

— У него просто такая натура живая. Кстати, это он написал либретто для сегодняшнего спектакля. А перед премьерой всегда немного нервничает.

Тут Кокто взгромоздился с ногами на диван, что-то энергично жестикулируя, волосы его упали на воодушевленное лицо, а Мися, которая с большой неохотой приходила на мои званые вечера, поняв наконец, что иначе она будет скучать в одиночестве, подбадривала его.

— Что-то уж слишком живая. Ты что, не видишь, он от кокаина уже плывет? И еще вон тот костлявый, как, говоришь, его зовут?

— Раймон Радиге. Он тоже писатель.

— Еще один? — Вера вздохнула, играя шариками стекляруса на платье, одном из моих моделей. — Ну вот, они с этим своим дружком Радиге спрятались в дамском туалете наверху и нюхали. Думаю, и опиум тоже курили. Провоняли весь верхний этаж.

Я только усмехалась. Кокто я уже предупреждала, чтобы в моем доме своим порокам он не предавался, но бедняга совсем обезумел от любви к красивому и распутному Радиге, чей роман «Дьявол во плоти», сделавший его знаменитым, изобиловал откровенными сексуальными подробностями.

— Что поделаешь, у писателей и художников это последний крик моды, — сказала я с напускным равнодушием. — Их хлебом не корми — дай оттянуться как следует.

— Может быть, — пожала она плечами. — Но тебе еще не надоели эти напыщенные нищие, которые с утра до вечера толкутся на Монпарнасе? Это уже старо и не модно. Честное слово, пора расширять свои социальные горизонты. Ведь эти людишки не способны даже носить твои ансамбли как надо, я уж не говорю о том, что они им просто не по карману. А у тебя в августе день рождения, неужели серьезно думаешь провести его вот так, среди этих щелкоперов и наркоманов? Сорок лет надо отметить стильно, с размахом.

— Вообще-то, я собираюсь устроить прием в Монте-Карло, на яхте, — сказала я, и у Веры алчно загорелись глаза. Вера обожала всякие сумасбродства, когда деньги текут рекой, хотя и не могла себе позволить такого, как и те, кого она только что передо мной чернила. — Вот только не представляю, — добавила я, — как разместить на яхте всех своих щелкоперов и наркоманов.

— На яхте! — воскликнула она. — Слушай, я знаю отличную яхту! А с ней в придачу и прекрасного английского лорда… Между прочим, когда я была в Лондоне, он буквально не отходил от меня, все спрашивал о тебе. Это…

Но тут ее перебил лихорадочный голос Кокто:

— Коко, дорогая, ну где же ты? Мы уходим!

Кто-то уже стащил его с дивана, и гости собирались отправиться в театр. Я слезла с табурета и потянулась за своей шалью с вышивкой.

— Это просто удивительный человек, честное слово, — закончила Вера. — Ты обязательно должна с ним познакомиться. К тому же этим летом он будет в Монте-Карло.

— Правда? — Вяло улыбнувшись, я махнула рукой, отправляя Веру к своей машине и сказав, что через минуту приду, а сама подошла к Мисе, которая с трудом пыталась влезть в свое слишком тесное пальто, и отвела ее в сторонку. — Мне нужен адрес самого лучшего в Париже реабилитационного учреждения, ты такое знаешь? — прошептала я, невольно подметив забавную парадоксальность ситуации: у одного наркомана я прошу помощи для другого.

Но Мися никогда не говорила, насколько Кокто погряз в излишествах, хотя я не раз думала, уж не сама ли она поощряет его в этом. Влияние мое в обществе росло и затмевало ее влияние, и, как показал инцидент со Стравинским, Мися была крайне завистлива и ревнива. Она вполне была способна подкармливать Кокто наркотиками, лишь бы переманить его на свою сторону.

Когда до нее дошел смысл вопроса, Мися так и застыла:

— Увы, нет. А что, ты уже сильно превысила норму?

— Да нет, это не для меня. Для Кокто.

Я одернула ей пальто на плечах, заправила ее коротко стриженные волосы за воротник. Она подстриглась так же коротко, как и я, хотя ей это абсолютно не шло.

— Этот его любовник Радиге — он просто невыносим, а ты же сама знаешь, как Жан способен поддаваться чужому влиянию. Мы должны помочь ему, пока он не закончил жизнь в канаве.

Я надеялась, что слова «мы должны помочь» прозвучат в ее ушах сладкой музыкой. Так оно и вышло.

— Я позвоню тебе завтра, — с горячей готовностью сказала она. — Бедняжка… Теперь, когда ты сказала, я и сама вижу, что в последнее время у него неважнецкий вид. — (Я повернулась, чтобы идти к ждущим нас машинам.) — Небось довольна собой, — язвительно добавила она. — Вся из себя такая знаменитая, про тебя каждый день пишут в светской хронике, еще бы, самая популярная couturière Парижа, а теперь еще и муза для всякого голодающего художника. Никто даже и не вспомнит, что именно я, дорогая, научила тебя ценить современное искусство. Еще немного — и ты радушно примешь одного из них в свою опустевшую постель.

Я покраснела. Ей всегда удавалось ударить по самому больному месту.

Усевшись на заднее сиденье «роллса», я постучала по стеклянной перегородке, отделявшей нас от шофера: поехали. Вера бросила на меня ядовитый взгляд:

— Тебе не кажется, что Мися Серт слишком много про тебя знает?

И я сразу поняла, что она подслушивала.

— Про меня она знает все, — ответила я. — Слушай, ты говорила о каком-то англичанине, расскажи про него еще что-нибудь.

До последней минуты у меня было по горло работы; и вот наконец я отправилась в Монте-Карло праздновать свое сорокалетие. Но прежде я познакомилась с владельцем «Галери Лафайет» и попросила выставить мои духи в надежде, что множество новых заказов побудит Эрнеста Бо увеличить производство. Но хозяин «Галери Лафайет» объяснил мне, что такой «нюхач», как Бо, не сможет произвести достаточного количества даже для одного универмага. Он позвонил Пьеру Вертхаймеру, совладельцу «Парфюмериз буржуа», самой большой во Франции компании по производству духов и косметики. Вертхаймер заинтересовался и выразил желание помочь, и я вынуждена была ненадолго съездить в Лонгшан, где впервые встретилась с Боем, чтобы обсудить подробности соглашения. Перед отъездом я позвонила Бальсану и спросила его совета. В мире бизнеса он знал поголовно всех. Бальсан предупредил, чтобы с Вертхаймерами я держала ухо востро. Пьер Вертхаймер и его брат Поль были предприниматели агрессивного типа и свою империю сколотили, в частности, безжалостным отношением к людям, с которыми они делали бизнес, потому что, как сказал Бальсан, они евреи.

Меня не волновала их национальность, но, когда коренастый Пьер между криками, которыми он подбадривал своих чистокровных лошадей, сказал, что если я хочу изготавливать и продавать свои духи через его компанию, то мне надо с ними объединиться, я растерялась.

— Мы можем производить духи для вас, — сказал он, — но вы должны подписать контракт.

Я терпеть не могла всяких контрактов. И тут же вспомнила, что Бой, предостерегая меня от ошибок, говорил, что всегда надо сосредоточиваться только на том, что умеешь делать лучше всего, а в остальном обращаться к специалистам.

— Прекрасно! — отозвалась я. — Только вы не получите ни единой доли в моем бизнесе модной одежды, и я не позволю вам продавать под моим именем второсортный товар. Мне будет вполне достаточно десяти процентов с продаж. Что касается всего остального, я не хочу ни перед кем нести ответственность. И Бо будет производить мои духи до тех пор, пока я этого хочу.

Вертхаймер согласился. Вернувшись в Париж с черновым вариантом контракта, я с головой окунулась в работу: надо было сделать заключительные штрихи в моей последней коллекции, куда входили облегающие платья из шелка и шерстяного крепа, отделанные бисером на груди, талии и бедрах. Я даже рискнула использовать украшения из искусственных драгоценных камней. Идея Дмитрия сослужила мне добрую службу, и я открыла мастерскую по производству ожерелий, подвесок и брошей с крупными камнями из стекла в византийском стиле и в стиле эпохи Возрождения, а также ожерелья из разноцветного жемчуга. Для пользы дела я и сама носила эти украшения, в том числе разные серьги — одну с белой жемчужиной, другую с черной, — браслеты с финифтью и мозаикой или в виде золотых монет на цепочке, что подчеркивало кажущийся бесформенным покрой моих платьев.

И вот я здесь, в Монте-Карло, в преддверии своего сорокалетия, в черном облегающем платье, причем в черном должна была быть только я одна — таково непременное условие приглашения, — на арендованной мною и украшенной фонариками яхте, слушаю музыку: для своего праздника я наняла целый оркестр. Пришли все мои знакомые, но немало и тех, кому просто очень захотелось попасть на празднование моего юбилея. А потом я собиралась отдохнуть в Монако, там, где обычно отдыхают и развлекаются богатые; полнолуние для меня предвещает удачу на предстоящий год, как в пошиве высококлассной одежды, так и в предприятии с духами.

Вера сообщила, что англичанина, который спрашивал обо мне, друзья называют просто Бендор. Для всех остальных он Хью Ричард Артур Гросвенор, второй герцог Вестминстерский, один из самых богатых людей в мире. Я уже видела его знаменитую яхту «Серебряное облако», когда она входила в гавань. Золотисто-каштановый корпус, палуба залита огнями, так и сияет, все остальные суда рядом с ней кажутся карликовыми, включая и яхту, на которой веселилась я со своими гостями. Лично мне такая неприкрытая демонстрация богатства показалась несколько вульгарной: не яхта, а плавающая гостиница, наверняка с собственным штатом слуг и горничных.

— Он приглашает нас к нему на борт, — сказала Вера, когда я одевалась к празднику, — попозже, на аперитив.

— Там видно будет, — усмехнулась я.

Мне совсем не хотелось лебезить перед ним. Его светлость лорд Бендор был не в том положении, чтобы угощать меня аперитивом или еще чем бы то ни было, поскольку увяз в мучительном процессе развода со второй женой. Обстоятельства его злополучного развода обсасывались на первых полосах газет, а его жена заявляла каждому встречному и поперечному, что он открыто изменял ей направо и налево и именно поэтому она не смогла подарить ему наследника, которого он страстно желал. Предыдущий брак герцога также закончился разводом: первая жена родила ему сына и двух дочерей, но сын в возрасте четырех лет трагически погиб, а дочери по варварскому английскому наследственному праву не могли претендовать на его владения.

— Он подыскивает себе новую жену и, как только бракоразводный процесс закончится, женится, — пояснила Вера. — К несчастью, большинство женщин, с которыми он знакомится, очень скоро ему смертельно надоедают. Он не такой, как можно подумать. Общаться он предпочитает с людьми, которые трудятся, которые в жизни всего добиваются своими силами. Заявляет, что институт аристократии устарел, что это как чучело кабана, а уж кому и знать, как не ему. Впрочем, вокруг него вьется много всякого народу.

Лично я мужа себе не искала. Голова моя была занята чем угодно, только не этим. Мися с ее выдающимся талантом всюду совать свой нос также попотчевала меня противоречивыми и не менее пикантными россказнями о Бендоре, стоило мне только намекнуть ей о планах Веры.

— Он ужасный сноб. Терпеть не может тех, кто трудится, если только они не работают на него. А еще он чудовищно необъективен, к людям относится предвзято. Евреев, гомосексуалистов и социалистов на дух не переносит. Объявил, что именно они будут причиной развала европейской экономики.

— Гомосексуалисты? — Мне это показалось забавным. — Интересно, как это они смогут развалить экономику? Возможно, ювелирное дело или косметическую промышленность, ведь они обожают драгоценности и косметику. Но при чем здесь деньги? Большинство известных нам гомосексуалистов бедны как церковные крысы. Посмотри хоть на нашего Кокто.

Бедный Жан на мой праздник не пришел. Я убедила его отправиться в санаторий, где лечат опиумную зависимость. Он согласился, когда я пообещала заплатить и за его друга Радиге. Но Радиге отказался, а Кокто поехал только потому, что ему позарез надо было освободиться от этой зависимости — иначе прощай надежды на совместное с Радиге будущее, поскольку велика вероятность гибели обоих от передозировки.

Вдоволь налюбовавшись левиафаном Бендора, я повернулась к гостям: они оживленно общались, весело отплясывали современные танцы — чарльстон был последним писком моды с его забавными птичьими движениями ног и рук, — и швыряли за борт взятые напрокат бокалы с такой энергией, которая вряд ли проявилась бы, заплати они за них из своего кармана.

Вера заметила меня, когда я стояла одна возле леерного ограждения, извинилась перед партнером и ввинтилась в толпу, направляясь ко мне. Ее округлые формы выгодно подчеркивались кроем алого вечернего платья моей работы; открытую шею украшал жемчуг, который я ввела в моду, а рыжие вьющиеся волосы — шелковая камелия.

— Ну, — начала она, — принимаешь приглашение Бендора? Только ты ушла, он позвонил к нам в номер. Ему не терпится познакомиться с тобой.

— Пожалуй, — ответила я, доставая сигареты из сумочки с кисточками.

Тут я заметила, что на меня не отрываясь смотрит ее партнер, высокий холеный мужчина с вкрадчивыми манерами, с которым я, кажется, не знакома. Смотрел он так напряженно, что мне даже стало как-то не по себе. Я отвернулась и закурила.

— Интересно, с чего это вдруг твой герцог такой настойчивый? Небось напела ему про меня каких-нибудь жутких историй?

— Ничего подобного! Только про то, какая ты замечательная и обаятельная. Он уже знает, что ты имеешь дикий успех и что сейчас ты свободна…

— Я всегда свободна, — перебила ее я, улыбаясь. — Никогда не была ни с кем обручена, разве что со своей работой, и это у меня навсегда. Хоть надевай обручальное кольцо с клеймом «Шанель».

— Да уж… — Она замахала рукой, отгоняя дым. Вера была одна из немногих моих знакомых, кто не выносил табачного дыма. — Он и это про тебя знает. И восхищается. Я же говорила: ему нравится, когда человек всего добивается сам, а ты как раз из таких, к тому же знаменита…

— Дмитрий! — Я не дослушала и отошла от нее, увидев своего великого князя: он только что прибыл.

Выглядел он великолепно, заметно поздоровел и загорел после долгой идиллии в Биаррице; на нем был безупречный фрак белого цвета с серебристыми манжетами.

— Я соскучилась по тебе, — прошептала я, целуя его в губы, а он озадаченно посмотрел на меня большими глазами, а потом понимающе улыбнулся:

— Ты от кого-то скрываешься?

— От всех. — Я взяла его за руку и подвела к Вере. — Ты знакома с великим князем Дмитрием Павловичем?

Вера жеманно улыбнулась. И к великой радости Дмитрия, присела в реверансе, открыв его взору розовые коленки.

— Enchanté, ваше высочество.

— Осторожней, — прошептала я Дмитрию и отвела в сторонку, проходя мимо поедающего меня глазами незнакомца. — Она охотится за мужчинами с состоянием и титулом, чем богаче, тем лучше, больше в ее голове ничего нет.

— Нынче я ни то ни другое, — отозвался он, — но скоро это переменится. — Он понизил голос. — Я познакомился с одной американкой, наследницей огромной недвижимости. Думаю сделать ей предложение.

— Ты любишь ее? — насмешливо спросила я; мне эта новость показалась забавной.

— А разве это обязательно? — ответил он с таким же насмешливым равнодушием.

Мы оба дружно рассмеялись. Наша связь закончилась, но я все еще считала, что он неотразим, особенно сейчас, когда мне не нужно больше содержать его.

— А кого хочет заарканить для тебя эта твоя английская подруга? — спросил он, когда мы выпили шампанского.

Мои друзья и знакомые с широко раскрытыми глазами то и дело подходили к нам представляться; они сгорали от любопытства: неужели среди нас находится настоящий, живой Романов?

— Герцога Вестминстерского, — ответила я.

— Неужели? — удивленно посмотрел на меня Дмитрий. — Он же чертовски богат.

— Да, мне говорили. Он хочет, чтобы попозже я навестила его вон на том чудовище, видишь? Тоже бросил якорь здесь в гавани. Но вряд ли я отправлюсь, тем более что ты здесь.

— Почему? Я бы тоже не прочь посмотреть на его чудовище. Говорят, оно прекрасно. Там можно жить круглый год… Только вот захочет ли он, со всеми его поместьями.

Я помолчала, уперев руку в бедро.

— Значит, хочешь взглянуть на эту яхту?

— А что тут такого? — пожал он плечами. — Кроме того, со мной твоя добродетель будет в безопасности. Не думаю, что английский герцог станет тебя насиловать, когда ты у него на борту в сопровождении русского князя.

— Скажи честно, Дмитрий, хочешь занять у него денег?

— И не мечтаю. — Он отвесил такой элегантный поклон, что женщины, отплясывающие у него за спиной чарльстон, стали спотыкаться. — Но, — подмигнул он, — за меня это можешь сделать ты.

Мы отправились после полуночи, когда моя вечеринка достигла апогея, и те немногие гости, кто еще не успел напиться до чертиков и мог заметить мое отсутствие, ничего против не имели. Бендор прислал за нами катер, и, чтобы сохранить прическу, мне пришлось повязать голову шарфом. Я прибыла на «Серебряное облако», по словам Дмитрия, совсем как русская бабушка в платочке.

Бендор ждал нас на палубе. Это был высокий мужчина с легким румянцем на щеках, с густыми бровями, напомаженными белокурыми волосами с пробором посередине, с пухлыми, можно даже сказать сладострастными, губами и с голубыми глазами. Он был одет в помятые полотняные штаны белого цвета, рубашку с открытым воротом, из которого виднелась загорелая шея, и в темно-синюю матросскую куртку, которую мне сразу же захотелось надеть. Герцог был элегантен, но в самую меру, мужествен, но без налета грубости. К моему удивлению, он показался мне довольно привлекательным, и я скоро поняла, что для него самого этот факт не явился сюрпризом. Будучи тем, кем он, собственно, являлся, Бендор, само собой, считал себя весьма привлекательным мужчиной для очень даже многих женщин.

Вера, как это принято во Франции, расцеловала его в обе щеки, которые от смущения тут же покрылись румянцем.

— Мадемуазель, — сказал он, повернувшись ко мне, — вы оказали мне честь, согласившись посетить меня.

— О нет, — небрежно ответила я, — напротив, это вы оказали мне честь, пригласив меня в гости.

Он провел нас по яхте, и ее внутреннее убранство произвело на меня еще большее впечатление: стены кают были украшены работами старых мастеров, а меблировки хватило бы на огромный зал; пояснения Бендор давал отрывистым, негромким голосом, говорил, что больше всего на свете он любит плавать по морям и океанам. За стенкой огромной каюты бренчал на мандолинах цыганский оркестрик, а гостеприимный хозяин угощал нас шампанским и икрой. Я почувствовала, что хмелею. Дмитрий продолжал улыбаться, делая вид, что не замечает внимания к своей особе со стороны Веры. Он с любопытством наблюдал, как я кокетничаю с Бендором. Щелкнув крышкой портсигара, я нарочно воскликнула, что где-то забыла свою зажигалку, и Бендор счел своим долгом дать мне прикурить. Я засыпала его вопросами о яхте, и он обстоятельно на них отвечал, хотя мне было совершенно наплевать на все тонкости работы каких-то особенных двигателей и навигационной системы.

Зачем я так себя вела — не знаю, разве что меня это все очень забавляло, хотелось посмотреть, способна ли я завести его, хотелось увидеть, каковы его истинные намерения, собирается ли он просто одержать очередную победу, или им движет искреннее желание узнать меня поближе. К исходу ночи я так ничего и не поняла, проблема осталась неразрешенной. Бендор подробно расспрашивал меня о моем бизнесе, хмуро кивал, когда я говорила о своих последних затеях, — шампанское развязало мне язык, который, будучи трезвой, я предпочитаю держать за зубами. Он ни разу не прикоснулся ко мне, лишь подал руку, чтобы помочь спуститься на борт катера, который должен был отвезти нас обратно, и я в первый раз ощутила прикосновение его пальцев. Он вел себя с совершеннейшим тактом, и это заинтриговало меня еще больше. Перед тем как я ступила на борт катера, он снова заговорил, слегка запинаясь:

— У меня в Довиле есть дом, мадемуазель, а в этом городе, насколько я понял, у вас работает один из бутиков. Я был бы счастлив, если бы вы позволили в следующий мой приезд туда снова увидеться с вами.

Я протянула ему свою карточку:

— Пожалуйста, звоните.

Пока я спускалась на катер, Бендор смотрел на меня твердо, без улыбки, не отрывая глаз, и мне подумалось, что наверняка это не последняя наша встреча.

Пожелав Дмитрию доброй ночи, мы с Верой отправились в «Отель де Пари», где у нас были заказаны номера. Всю дорогу она шептала, как прекрасен великий князь, какие у него возвышенные мысли, а я только прятала улыбку: бедняжка была в счастливом неведении о том, что ее счета в банке (которого, впрочем, у нее вообще не было) маловато будет, чтобы завоевать внимание Дмитрия.

— А Бендору, между прочим, — вдруг сказала она, когда я уже вставила ключ в замочную скважину, — ты очень понравилась, уж у меня глаз острый.

— Да что ты говоришь? — Я отворила дверь. — Не сомневаюсь, он многих приглашает и к себе на яхту, и в свой довильский дом. Вряд ли я исключение, разве что…

Тут я замолчала, изумленно разинув рот, а Вера за моей спиной негромко ахнула. Все мало-мальски подходящие места в номере были уставлены вазами с букетами белых роз и плавающих камелий.

Совершенно ошеломленная этим зрелищем, я стояла столбом. Вера проскользнула мимо меня в номер, бросилась к ближайшему букету и схватила торчащую в нем белую карточку.

— «Мадемуазель, — прочитала она, — в действительности честь была оказана мне». — И захохотала во все горло, не сдерживаясь, что порой бывает с некоторыми англичанками. — Вот видишь! Что я говорила? Он от тебя без ума! О Коко, ты только посмотри, какие еще тебе нужны доказательства? Ну скажи, ты ведь не заставишь этого человека умолять?

— Нет, — сказала я, закрывая дверь. — Умолять не заставлю. А вот ждать — пожалуй.

Свое английское имение Бендор в шутку окрестил «Вокзал Святого Панкратия»; это было огромное здание в готическом стиле, располагавшееся на обширных охотничьих угодьях Чешира. Настоящее название имения было Итон-Холл, и в замке даже имелись средневековые рыцарские доспехи. Они горделиво стояли на площадке великолепной парадной лестницы, встречая меня каждое утро, когда, желая чем-нибудь заняться — а развлечений здесь было предостаточно, — я сбегала вниз с его любимицами-таксами, путавшимися под ногами.

В конце концов я уступила настойчивым ухаживаниям Бендора. Посылая мне домой букеты цветов, он опустошил целые оранжереи; среди орхидей редчайших сортов он прятал коробочки с безумно дорогими драгоценными украшениями: браслеты с бриллиантами и рубинами, аквамариновые броши в платиновой оправе, а уж жемчуга столько, что я за всю жизнь не смогла бы все это переносить. Из своего замка в Шотландии однажды он даже отправил на самолете партию свежего лосося. Когда мне их доставили в кадках с водой, они еще шевелились.

— И долго ты будешь заставлять его ждать? — спрашивала меня Вера. — Чем больше ты на него не обращаешь внимания, тем сильней его желание.

— Вот именно, — отвечала я.

Но уже к 1925 году я решила, что довольно его мучить. И он совершенно не поверил моему довольно прохладному с ним обращению, когда приехал в Париж посмотреть мою коллекцию, подготовленную для L’Exposition des Arts Decoratifs et Industriels Moderne.[38] На ней я демонстрировала ансамбль с вязаным кардиганом, платья с плиссированной юбкой, легкие пальто из твида и куртки по типу матросских, на которые меня вдохновила куртка, что была на Бендоре в нашу первую встречу. Бендор пригласил меня в ресторан пообедать, смиренно принял мой прощальный целомудренный поцелуй, и его шофер отвез меня домой. Бендор посетил и мои мастерские ювелирных изделий, которые уже начали приносить значительный доход, вдохнул аромат последнего образца духов, изготовленных Бо для моей новой корпорации «Духи Шанель». Я пригласила его и на свои званые вечера, где он познакомился с Сертами, Дягилевым и его новым двадцатилетним любовником, русским танцовщиком Сержем Лифарем, и с моим дорогим Кокто, который вышел из клиники и сразу же пережил ужасную драму: от брюшного тифа скончался Радиге. Похороны оплатила, конечно, я.

Непринужденные сборища у меня дома, однако, обернулись катастрофой. Бендор оказался слишком англичанином, слишком аристократом, чтобы по достоинству оценить специфическое остроумие моих гостей. Как и Бой до него, он не видел ничего забавного в непристойных шутках и напыщенной претенциозности Жожо Серта, с неприкрытым презрением взирал на слишком податливого красавца Лифаря и совершенно игнорировал отталкивающие суждения Миси. Когда Кокто пожаловался, что ему, возможно, придется заарканить какую-нибудь женщину с состоянием, поскольку он не хочет дожить до сорока лет и прослыть la pauvre[39] мадам Кокто, Бендор наконец открыл рот. Французским он владел, как и всякий англичанин из высшего общества, обученный всем правилам языка, но незнакомый с его нюансами.

— Если у вас маловато средств, месье, — объявил он, к ужасу всех собравшихся, — я могу дать вам заработать: напишите о моих собаках.

Мне сразу стало понятно, что у него и в мыслях не было кого-нибудь оскорбить.

— У всех были такие лица, словно я предложил ему почистить мою псарню, — сказал он потом, когда все ушли. — Наши борзые имеют знаменитую родословную, и история этих собак продавалась бы огромными тиражами, уверяю вас.

В общем, не удалось ему вписаться в мой парижский кружок, поэтому после нескольких непринятых предложений посетить Англию я сдалась и мужественно решилась на вояж через Ла-Манш, даже под страхом морской болезни.

В Англии я никогда не была. Мне всегда казалось, что Англия — страна невероятно зеленая, но там слишком сырой климат. Мрачные из-за постоянного смога улицы Лондона не шли ни в какое сравнение с широкими бульварами, оживленными кафе, богатой ночной жизнью Парижа; мне казалось, что англичане предпочитают собираться в пабах и довольствуются своей неудобоваримой кухней.

Великолепный городской особняк Бендора неподалеку от Гросвенор-сквер был прекрасно обставлен; на чашку чая он пригласил Веру, а заодно и всех дам ее знаменитого в английском обществе кружка. И все они в один голос умоляли меня открыть в Лондоне ателье мод. Сюда же на выходные я позвала и своего племянника Андре, чтобы вместе потом полюбоваться достопримечательностями Лондона. Превосходные манеры Андре произвели на меня впечатление, как и его безукоризненная корректность: к Бендору он всегда обращался «ваша светлость», хотя тот несколько раз повторял ему, что такие формальности вовсе не обязательны.

Бендору я уступила еще в Лондоне. Получилось очень забавно. После того как мы засиделись в его гостиной за горячительными напитками, он робко взял меня за руку и пролепетал, что никогда в жизни не встречал таких женщин, как я, после чего спросил, не оскорбит ли он меня своим поцелуем.

— Оскорбите… если не поцелуете, — ответила я.

Тут же последовал поцелуй, который не слишком меня возбудил, но был достаточно любопытен, чтобы позволить ему продолжить. Оказалось, что Бендор — искусный любовник, нежный и деликатный, хотя и не слишком изобретательный. В целом вполне удовлетворительный. Денег у него куда больше, чем у меня, а это после Дмитрия было довольно приятно сознавать, и, вопреки утверждениям Веры, по его поведению было незаметно, что он очень торопится снова жениться, а дело о разводе все еще находилось в подвешенном состоянии. Но самое главное, Бендор демонстрировал ко мне искренний интерес, а это было и лестно, и обнадеживающе. В этом грезились возможности гораздо большие, чем были у меня после смерти Боя. Не могу сказать, что я влюбилась, но я ведь и не рассчитывала на что-то подобное. Хоть и не сразу, но я поняла, что горячая страсть, которую я испытывала к Бою, приходит только раз в жизни, да и то если повезет.

Но как было не восхищаться его владениями; Бендор сделал для меня специальную экскурсию, и они оказались такими обширными, что на них могли бы легко поместиться несколько населенных пунктов Франции. Богатство Бендора превосходило все, что я до сих пор видела. С этим могли сравниться разве что империи некоторых американских магнатов: тут были конюшни, занимающие площадь нескольких городских кварталов, декоративные сады размерами с крупное селение, замки со сводчатыми потолками, в которых пировали короли, сотни пустующих комнат, где на кроватях регулярно менялось белье, невзирая на расходы.

Мися (кто ж еще?) предостерегала меня, что жизнь в английских поместьях скучна и уныла, там все организованно, все живут по расписанию, в которое входят обязательные прогулки верхом, охота и чаепитие с последующим неизменным курением сигар в библиотеке для джентльменов и разговоры в гостиной для дам. Бендор же сторонился этих стереотипов. Его вышколенный штат слуг работал как часы, но ни для каких мероприятий определенных часов не было установлено, поскольку он любил предаваться удовольствиям спонтанно.

Однажды утром мы проспали дольше обычного, он встал и начал одеваться, а я лежала и, смеясь, глядела, как он надевает туфли.

— В чем дело? — спросил он, озадаченно глядя на меня. Я частенько подсмеивалась над ним, и он уже стал немного привыкать. — И что на этот раз я сделал не так?

— У тебя туфли с дырками, — ответила я. — Давно ты их носишь?

Глядя на подошвы, он нахмурился:

— Понятия не имею.

— Понятия не имеешь? Как интересно! Им, наверное, уже лет десять, не меньше. Неужели тебе ни разу не приходило в голову хотя бы отдать их в ремонт, заменить подошву? А еще лучше купить новые.

— Зачем? Мне и эти нравятся. Кроме того, у меня толстые носки. Да ты не волнуйся, у меня обуви много, мой дворецкий каждую неделю покупает дюжину новых пар.

— Каждую неделю! — Я отбросила простыню и, как была голая, прошлепала к двери. Протянула руку к задвижке, подумала и лукаво посмотрела на него через плечо. — Я должна это видеть. Ну, показывай, где у тебя комната для носков? Не поверю, если скажешь, что твой дворецкий хранит их в комоде.

— Вообще-то, — снисходительно произнес Бендор, — мне кажется, дворецкий просто заменяет их. Когда приходит новая партия, старые он раздает слугам. Он у меня очень бережливый. — Бендор стал завязывать шнурки. Я молчала, и он, не отрываясь от своего занятия, продолжил: — Если ты собираешься выйти из спальни, как леди Годива, чтобы заняться поисками моих носков, меня не жди. Я бы хотел, чтобы удовольствие от скандала ты получала без меня.

Он умел быть остроумен, когда хотел. Эта черта тоже напоминала мне о Бое, в груди даже шевелилось что-то похожее на любовь. Мне нравились и некоторые его друзья, то есть настоящие, а не те сотни знакомых, которые претендовали на это. В частности, и человек, который позже стал мне другом, — сэр Уинстон Черчилль, невысокий, дородный, с лысиной на лбу, дребезжащим голосом и шепелявой манерой говорить, но тем не менее один из самых красноречивых и умных людей, которых я знала.

Однажды на выходные он приехал в Итон-Холл поохотиться на лис. Я никогда прежде не видела этой типично английской забавы, и меня поразил сам ритуал: все надевают красивые красные куртки для верховой езды и белые бриджи, собираются в определенном месте, идет распределение мест по старшинству, каждому назначается, где он должен ехать, потом происходит церемониальное освобождение до смерти перепуганной лисицы из клетки и уже после этого едва ли не благоговейный спуск с привязи борзых. Мне все это казалось смешным. В конце концов, все заранее известно, бедная лисица будет затравлена и убита, но все срываются с места, кричат как полоумные, словно участвуют в этом впервые в жизни. Только Черчилль, которого едва втиснули в неудобный для него охотничий костюм, не последовал общему безумию.

— Mon brave,[40] — пробормотал он на чистейшем французском, наклоняясь ко мне, — теперь вы видите, какими мы, англичане, бываем глупыми, когда нам нечего делать.

В тот день убийство лисы я пропустила, моя лошадь, не проскакав и половины пути, сбилась в сторону, ее понесло, потом она споткнулась, и я вылетела из седла, разбила губу и вывихнула лодыжку. Бендор был далеко впереди — когда дело касалось охоты, меня хоть волки пускай загрызут, он ничего и не заметил бы, — но Черчилль, весь мокрый от пота, смешно подпрыгивающий в седле на своей огромной вороной лошади, догнал меня и помог подняться. Я оперлась на его плечо, морщась от боли и собственной неуклюжести.

— Тем лучше, — сказал он. — Мне неинтересно гоняться за бедным, беззащитным животным. И теперь у нас есть полезное занятие: накладывать холодный компресс на вашу ногу и беседовать. Я бы хотел как можно больше узнать о знаменитой мадемуазель Шанель.

Он был единственным близким знакомым, который так меня звал. Для всех остальных я была Коко, мадемуазель или просто Шанель, но Уинстон Черчилль никогда не позволял себе фамильярности, если не заслужил этого. Я подумала, что легко могла бы стать его любовницей, если бы он попросил, мне было совсем не важно, что он женат, что у него лицо как у жабы, что он все еще оплакивает недавнюю смерть своей любимой старшей дочери.

— О, это было ужасно, — признался он, когда я устроилась на диване в библиотеке, приложив к распухшей лодыжке пузырь со льдом, а губу смазав мазью. Он развалился в кресле и закурил сигару. — Просто невероятно, честное слово. Мы были здесь неделю, играли с Бендором в теннис, как вдруг меня срочно позвали к телефону. Звонила гувернантка. Сказала, что Мэриголд простудилась, но заверила, что она идет на поправку. А когда мы вернулись, наша девочка уже была при смерти. — Он помолчал, глаза его затуманились. — Вы когда-нибудь теряли человека, которого любили больше самого себя, мадемуазель, столь дорогого, столь незаменимого, что жизнь свою за него готовы отдать не задумываясь?

— Да, — ответила я, пытаясь подавить неожиданно подступившие слезы. — Да, однажды потеряла.

Он печально улыбнулся:

— Честно говоря, я так и думал. После этого кажется, что весь мир изменился, правда? Мы продолжаем жить — мы ведь должны жить дальше, — но мы уже не те, кем были раньше.

Скорее всего, он знал про меня с Боем. Вряд ли наши отношения были секретом, и Черчиллю, как и Бендору, были известны все скандалы в привилегированном кругу, где он вращался, куда входила и жена, а потом и вдова Боя. И все-таки имени Боя он не назвал, как не стал намекать и на то, что ему известно, о ком я говорю. Для этого он был слишком джентльменом.

Мы беседовали о многом. Профессиональный политик и теперь канцлер Казначейства Великобритании, он служил на Кубе, в Индии, Судане и Египте, командовал батальоном на Западном фронте.

— Надеюсь больше никогда не столкнуться с подобным ужасом. Порой недостаточно делать то, что можешь, приходится делать, что должен. А до́лжно было воевать с Германией, хотя нам стоило это жизни тысяч наших лучших молодых мужчин. — Он признался, что обожает свиней, заставив меня рассмеяться. — Собаки смотрят на нас снизу вверх. Кошки смотрят на нас сверху вниз. А свиньи относятся к нам как к равным.

А еще он сказал, что его привлекают люди, добиваться цели которым не мешают никакие препятствия.

— У меня такое чувство, что и вы тоже из них, мадемуазель. У вас в глазах светится бесстрашие, — произнес он, и я почувствовала невысказанную печаль, гнет невидимого бремени у него на душе. — Моя мать была американкой, и у нее тоже было это. А вы вполне уверены, что в ваших жилах течет чистейшая французская кровь?

Я заверила его, что чище и быть не может. В этот долгий день, пока мы ждали возвращения охотников, у нас был не менее долгий и очень откровенный разговор. После гибели Боя такого у меня не было ни с кем. Я поведала ему историю всеми забытой девочки из Обазина, которую переполняли мечты, которая очень хотела добиться чего-то в жизни. Раскрывая перед ним душу, я была уверена, что все это останется между нами, что мое доверие — для него вещь священная.

Когда я закончила свой рассказ, он задумчиво кивнул:

— Позиционирование — вещь на первый взгляд не такая важная, но на самом деле определяющая все. Я вами восхищаюсь. Вы научились не только идти против ветра, но и подниматься благодаря ему. Большинство людей лезут из кожи вон, чтобы исполнить чьи-то ожидания, но нам с вами известно: то, чего от нас ждут, редко совпадает с нашими собственными желаниями.

Когда вернулся с охоты Бендор, Черчилль встал и вразвалочку пошел к выходу. Проходя мимо Бендора, он потрепал его по руке:

— А она у тебя просто подарок, твоя мадемуазель. Смотри веди себя соответственно.

— Коко, — бросила я вслед Черчиллю; он остановился в дверях и оглянулся. — Зовите меня Коко.

Черчилль улыбнулся и поклонился.

Бендор удовлетворенно усмехнулся:

— Послушай, неужели этот негодяй околдовал тебя, пока меня не было?

— Почти, — ответила я. — Тебе повезло: он, в отличие от тебя, женат.

Год завершился разводом Бендора. Связь его со мной, естественно, ни от кого не укрылась: я еще не успела ступить на берег Англии, как газеты объявили меня очередной герцогиней Вестминстерской. Бендор, казалось, был в замешательстве. А вот я уже стала подумывать, на что это будет похоже, если я перееду жить к нему.

За несколько недель, что мы провели вместе, разъезжая от Итон-Холла до замка в Кейтнессе, в горах Шотландии, я поняла, что его образ жизни мне даже нравится: свободен от забот и тревог, связанных с работой, и от неудобств, связанных с моей известностью. Я уже не прочь была поменять занятие пошивом одежды высокого класса и продажей духов на титул и все связанные с этим преимущества, почести и комфорт частной жизни. Но это же и пугало меня, пугала собственная неожиданно открывшаяся тяга к исполнению каких-то обязательств после того, как я так долго отвергала эти идеи вообще. Никогда прежде я не хотела этого, даже когда была с Боем, по крайней мере, пока он не женился. Может быть, меня заботила мысль, что если Бендор не сделает мне предложения, он найдет другую женщину? Хотела ли я просто развлечься с ним, понимая, что рано или поздно он оставит меня ради какой-нибудь более приличествующей его титулу добродетельной дамы со средствами, тремя именами и готовой предоставить ему свое чрево?

Эта сумятица в мыслях порождала новые беспокойные вопросы. Я еще ни разу не забеременела, хотя возможностей было полно. В Венеции Мися как-то злобно обронила, что, мол, она надеется, я предохраняюсь. А я, по правде говоря, совсем не предохранялась. Бой это делал, да, он пользовался презервативами, но у нас бывали случаи, когда они протекали или рвались, а после его гибели я об этом вообще не думала. Я говорила себе, что приучила собственное тело (я считала, что человек силой разума способен на это) и не беременею, потому что не хочу. Мы с Дмитрием вели себя безответственно и бездумно, и можно считать, что мне повезло. С Бендором мы заключили негласное, но само собой разумеющееся соглашение: либо он пользуется презервативами, либо вынимает до того, как брызнет семя, как это делал когда-то Бальсан.

Теперь же я стала беспокоиться. Скоро мне будет сорок один, и если я способна забеременеть, то мне нельзя тянуть с этим. И все же, когда я рассуждала о возможности стать матерью, что-то в душе противилось этому. У меня был Андре, к которому я относилась как к собственному сыну, а он жил далеко, учился в закрытой школе, за его ежедневным существованием присматривают другие. Я знала, слишком хорошо знала, что такое жить без родителей, вдали от того места, которое называется домом. Я делала все, что могла, чтобы обеспечить Андре приличное содержание, но вряд ли можно считать подобную заботу о нем материнской. Я вела себя так, как только и могла вести себя такая, как я, — как добросовестная, сознательная, но не близкая родственница, скажем как тетушка.

Быть же настоящей матерью означало пожертвовать своими запросами. Это гораздо более обременительно и тягостно, чем даже физические испытания, связанные с беременностью, сами по себе достаточно пугающие. Готова ли я отказаться от жизни, на которую положила столько труда и борьбы? Я понимала: нет, не готова, я стану злиться, может, со временем даже обвинять во всем ребенка. И снова в душе поднимались призраки моей юности, которые преследовали меня, не давали покоя.

Значит, со мной что-то не так? Что же именно?

С Бендором своими проблемами я не делилась. Просто объявила, что возвращаюсь в Париж, где меня ждет мое ателье, работа, я и так слишком долго пренебрегала своими обязанностями.

Он проводил меня в Лондон, посадил на корабль.

— Не забудь, — сказал он, стоя передо мной, какой-то нескладный в длинном пальто и шляпе, — летом у нас круиз на Ривьеру. Ты обещала найти для этого время.

Я улыбалась, кивала:

— Не забуду. И скоро увидимся в Париже, да?

— Само собой.

Натянув шляпу поглубже, он вернулся к машине. Ни прощального поцелуя, ни других открытых знаков любви; повсюду вокруг прятались журналисты.

Сидя в поезде на Париж, я чувствовала огромное душевное облегчение. В голове мелькнула мысль, что Париж стал моим домом — столько с этим городом связано воспоминаний, порой трагичных. Только в Париже я чувствовала себя на своем месте.

И вряд ли очередная герцогиня Вестминстерская получала бы такое удовольствие, ощущая себя свободной.

1926 год стал для меня знаменательным. Год создания моего маленького черного платья. После долгих споров, которые продолжались несколько месяцев, я решилась представить его на весеннем показе. Теперь в моих коллекциях вечерних платьев черный цвет был основным, однако в начале века черный цвет считался уместным только для школьной формы, траурного одеяния и одежды монахинь. Но я все-таки решила рискнуть, несколько месяцев разрабатывала новые силуэты: облегающее платье из марокканского крепа с узкими рукавами, манжеты которых украшены зигзагообразной золотой нитью; вырез квадратный, юбка простая, немного ниже колен, с перевернутыми V-образными складками, что подчеркивало низкую талию. Эти платья дополняла шляпка-колокольчик из атласа в полоску, мягкие поля которой почти полностью закрывали глаза, а также черное жемчужное ожерелье и перчатки до локтей. Ну и конечно, чулки; я считала, что чулки женщины будут носить всегда.

Мое черное платье вызвало сенсацию, на которую, честно говоря, я и надеялась с самого начала. Манекенщицы горделиво шествовали по салону, у каждой в руке плакатик с номером и названием ансамбля, а в помещении стояла мертвая тишина. Я притаилась на верхней площадке лестницы, за зеркалами, чтобы можно было незаметно наблюдать за показом: лица собравшихся клиентов и большинства журналистов выражали крайнее потрясение, смятение на грани испуга, даже осуждение. Я и прежде заходила далеко, но так далеко еще себе не позволяла.

— Им очень не понравилось, — сказала Адриенна, когда мы подсчитали ничтожное количество заказов. — Это для них выходит за всякие рамки. Никто, слышишь, Габриэль, никто не хочет носить черное платье. А ведь я говорила: риск слишком большой.

Моя première, мадам Обер, была более оптимистична.

— Поживем — увидим, — мудро изрекла она, когда я уже раздумывала, не отказаться ли от этой идеи. — Рановато еще говорить о результатах. Раньше тоже бывала подобная реакция, а покупатели все равно приходили.

— Нет, такого еще не было. — Я нервно закурила сигарету. — После войны я еще не слышала такого гробового молчания.

— А я говорю: ждите, — стояла на своем мадам Обер.

На следующей неделе во всех основных французских газетах, посвященных моде, появились разгромные статьи о моем черном повседневном платье. Зато американский журнал «Vogue» объявил его нарядом, который когда-нибудь станет носить каждая женщина, и предсказал, что, ломая традицию, я сделала модную одежду доступной каждому, кто в состоянии себе это позволить. «Маленькое черное платье Шанель, — утверждалось в журнале, — станет образцом для массового покупателя, как и автомобили Форда».

И вот постепенно пошли заказы, сначала их было мало, а потом все больше. Стоило только моим самым смелым клиенткам, включая, конечно, милую Китти Ротшильд, прочесть статью в «Vogue», как они сразу явились снимать мерку и выходили из салона в моем черном платье, шляпке-колокольчике, перчатках и с ниткой жемчуга на шее.

— Женщины готовы носить платье любого цвета, лишь бы оно не было бесцветным, — заявила я журналисту из «Vogue», когда он пришел брать у меня интервью. — Сшить черное платье очень трудно, но когда женщина появляется в таком платье, то вы больше никого не замечаете.

Как и духи «№ 5», маленькое черное платье стало самым ходким товаром, что еще больше укрепило мою репутацию. Пришла телеграмма из Америки от руководства голливудской киностудии «Метро Голдвин Майер»: за щедрое вознаграждение мне предлагали отправиться в Лос-Анджелес и шить наряды тамошним звездам. Сумма вознаграждения была просто немыслимой — почти миллион долларов, и, узнав об этом, Адриенна была просто ошарашена.

А мадам Обер только улыбнулась:

— Вот видите? Смелость города берет, мадемуазель.

— И ты собираешься принять это предложение? — задыхаясь, прошептала Мися. — Если да, я еду с тобой.

Она всю жизнь мечтала об Америке. В Европе она уже все видела и в своей неподражаемой манере заявляла, что ей все это надоело. А если точнее, она узнала, что Серт ей изменяет с одной из своих учениц — с какой-то русской княгиней в изгнании, ни больше ни меньше, — и изо всех сил делала вид, что ничего не замечает, но явно была разочарована своим браком с ним, что и заставляло ее отчаянно цепляться за меня.

— Ты и сама могла бы стать кинозвездой, — сказала она. — Подумай только, сколько о тебе пишут в прессе, подумай о связях: ты всю Америку завоюешь, как Колумб. Они там монументы тебе воздвигнут.

— Монументы? — Я закатила глаза к небу. — Как это вульгарно!

На телеграмму я ответила, что сейчас у меня очень много работы и приехать в Лос-Анджелес я не могу, а сама на все лето отправилась с Бендором на яхте в морской круиз.

— Ну и что я должна увидеть?

Бендор приказал шоферу остановить машину, я сдвинула солнечные очки на кончик носа и посмотрела поверх темных стекол.

Все лето мы провели на яхте, курсируя по Средиземноморью, бросая якорь в каждом порту, где ему взбредет в голову, хотя такое, к моему неудовольствию, случалось довольно редко. Он любил, когда нас со всех сторон окружало синее море, линия горизонта где-то там, в бесконечности, но мне такое плавание казалось невыносимо скучным, хотя я ни разу не призналась об этом вслух.

Когда мы наконец бросили якорь в Монте-Карло, ноги мои от постоянной качки превратились в две вареные сосиски и меня все время тошнило. Мы сошли на берег, но сама мысль снова вернуться на яхту вызывала во мне такую дрожь, что я заявила, мол, мне нехорошо, похоже, за обедом поела несвежих устриц. И Бендор тут же повез меня по поросшим сосновым лесом горным склонам на вершину горы неподалеку от деревни Рокбрюн, откуда открывался потрясающий вид с одной стороны на залив Монако, а с другой — на итальянскую границу, причем за спиной у нас были припорошенные снегом склоны Альп.

— Это частная собственность, разумеется, — сказал Бендор, открывая ключом железные ворота.

Через рощу уже старых оливковых деревьев Бендор провел меня к просторной, но старомодной вилле, рядом с которой стояли два гостевых домика. Мы обошли вокруг дома, он что-то рассказывал, стараясь обратить мое внимание то на одно, то на другое, и у меня возникло чувство, что все это неспроста: он явно что-то задумал.

— Зачем мы сюда приехали? — прямо спросила я, остановившись у мраморного входа в виллу.

— Зачем? — переспросил он. — Да ни за чем, Коко, просто так. Почему ты спрашиваешь? Я лишь хочу показать тебе, что тут есть, вот и все. — Он немного помолчал. — Ну и как, нравится?

Я поджала губы. Полезла за портсигаром в карман широких хлопчатобумажных брюк.

— Прошу тебя здесь не курить. Хозяева этого не любят.

— Хозяева?

Некоторые признаки действительно говорили о том, что дом обитаемый, но в целом он выглядел совершенно ужасно, особенно эти потуги на стиль рококо.

— Так зачем мы сюда приехали? Ты что, собираешься снять его?

— Нет, — ответил он, упершись руками в бока и оглядываясь вокруг. — Купить. Для тебя. — От изумления я разинула рот, а он лишь усмехнулся. — Ого, вижу, мне удалось сделать невозможное: наконец Коко Шанель потеряла дар речи.

Я хотела было сказать, что не нужен мне никакой дом, тем более здесь, у черта на куличках, даже если все тут распрекрасно, а если бы и был нужен, то купила бы сама, но вдруг в голове зазвучал голос Боя: «Гордыня принесет тебе много страданий». И я сразу прикусила язык. Позволила ему продолжить осмотр виллы. И когда через несколько часов мы вернулись к машине, я улыбнулась и наконец смогла закурить.

— У меня много друзей покупает здесь недвижимость. На популярных курортах становится слишком людно. Мне подсказали имя одного местного архитектора, его зовут Роберт Стрейц, он реставрировал здесь одну виллу неподалеку. Я пригласил его на яхту на следующей неделе, на коктейль, ты не против?

— С какой стати я буду против? — ответила я. — Это твоя яхта и твой дом.

Неожиданно он взял меня за руку. Жест был столь внезапен, столь необычен для него (сдержанность на людях стала между нами предметом шуток), что я так и застыла на месте.

— Этот дом для нас с тобой, Коко. Я хочу, чтобы он стал для нас особым местом, нашим убежищем, где всегда можно укрыться от всего мира. Нам с тобой нужно такое убежище, место, которое принадлежит только нам. Думаешь, я не заметил, что ты чувствуешь себя не в своей тарелке, когда мы в море? — добавил он. — И конечно, тебе необходимо общество. Ну вот, если у нас здесь будет дом, пожалуйста, зови кого хочешь. Всем места хватит.

Это не было предложением руки и сердца, конечно, но говорил он от всей души, серьезно, даже торжественно, и я не могла отнестись к его словам небрежно. Но, целуя его в губы, я невольно подумала о том, что богатые люди частенько щеголяют своими любовницами, делая им дорогие подарки.

— Отлично, — сказала я, — пусть будет так. Пускай это станет нашим с тобой домом, но в таком случае, надеюсь, ты не станешь возражать, если я сама заплачу за него.

Владельцы продали мне виллу за миллион восемьсот тысяч франков. Такой суммы я еще ни разу в жизни никому не платила. Я встретилась с архитектором Стрейцем, и он мне сразу понравился: молодой, всего двадцать восемь лет, и очень застенчивый, но с прекрасными рекомендациями и, как демонстрировало его портфолио, рекомендации были даны не за красивые глазки. Он охотно согласился присмотреть за сносом главного здания и спроектировать новое в соответствии с моими пожеланиями, в том числе и сделать на нижнем склоне террасу для устройства бассейна.

— Я хочу, чтобы все было из лучших материалов, — инструктировала я его, — белые оштукатуренные стены, черепица ручной работы из местной глины и широкая парадная лестница.

Стрейц все записал, потом поднял на меня глаза:

— Мадемуазель имеет в виду какую-то особенную лестницу?

Бендор не принимал участия в разговоре и, расположившись в шезлонге поблизости, любовался природой. Он свое дело сделал: свел меня с недвижимостью, представил концепцию совместного дома на двоих, подальше от жизненных треволнений. А устройство всего остального предоставил на мое усмотрение. И все же я с минуту нерешительно смотрела в его сторону, а архитектор молча ждал ответа.

— Дайте вашу ручку, — сказала я Стрейцу. Он повиновался, я взяла его блокнот и написала несколько слов. Потом передала ему. — Это должно остаться строго между нами. Если вы скажете кому-нибудь хоть одно слово, я немедленно вас уволю и позабочусь о том, чтобы вы нигде больше не нашли работу. Я ясно выразилась?

— Мадемуазель, вы же клиентка. И я обязан хранить полную конфиденциальность, как это делает адвокат или врач.

Я засмеялась, и возникшая было напряженность исчезла.

— Ну, насчет адвоката, мне кажется, явный перебор. Я адвокатам не доверяю.

Стрейц откланялся, и Бендор подошел ко мне:

— Все прошло, как ты хотела?

— Да. — Под медленное покачивание яхты я закрыла глаза, наслаждаясь солнечными лучами, ласкающими кожу. — Думаю, получится очень даже миленький домик.

Я не стала говорить, что послала Стрейца в тайное путешествие к своему давно покинутому прошлому, в горы, где прошло мое детство, в Обазинский монастырь, где и находилась та особенная каменная лестница с ее таинственной символикой, которую я запомнила на всю жизнь, — лестница, которая была для меня как бы мостиком между прежней жизнью и нынешней. Я хотела, чтобы и в моем новом доме была эта лестница, воссозданная до мельчайших подробностей. Тем самым я хотела отдать дань трудолюбивым, прилежным монахиням, которые, сами того не зная, подготовили меня к будущему.

— Я слышала одну легенду, будто в часовне неподалеку отсюда отдыхала Мария Магдалина, когда бежала из Святой земли после распятия Христа, — наконец сказала я. — Часовня так и называется — Ла Пауза. Что скажешь, если мы так же назовем и наш дом?

Бендор лениво усмехнулся:

— Передышка, значит. Да, пожалуй, Коко, мне эта идея очень даже нравится.

— Мне тоже, — вздохнула я.

Из Парижа и обратно я ездила на «Голубом экспрессе», выкраивая время в работе над коллекцией, чтобы контролировать ход строительства. Стрейц побывал в монастыре и, вернувшись, сообщил, что аббатиса, сейчас уже престарелая и дряхлая, все еще помнит меня, и это известие тронуло мое сердце. Стрейц сделал подробнейшие эскизы и чертежи лестницы, основываясь на снятых им фотографиях, и я их одобрила.

— Я хочу, чтобы ступени выглядели старыми, — сказала я. — Все, кроме обстановки, должно иметь такой вид, будто здесь жили очень давно. Дом не должен казаться пристанищем какого-нибудь нувориша. Он должен быть таким, словно всегда здесь стоял, сливаясь с окружающим пейзажем. Никакого центрального отопления, я терпеть его не могу. В каждой комнате по камину. И что касается садов: я хочу как можно больше оливковых деревьев, лаванды, роз и ирисов. Никакой подстриженной травы, ничего яркого, броского и безвкусного, все должно быть как можно более естественным.

Через год, в 1929-м, все работы на вилле были закончены; это обошлось мне в целое состояние. Но когда все было готово, «Ла Пауза» предстала передо мной во всей красе. Именно так я себе и представляла: тихое, безмятежное имение размерами поменьше, чем у большинства соседей, а потому казавшееся более интимным. Оно было декорировано в мои излюбленные, нейтральные кремовый, коралловый и бежевый тона, с большой, отделанной плиткой ванной комнатой, разделяющей наши с Бендором спальни, и семь просторных комнат для гостей. Центральная каменная лестница, с ее подвергнутыми искусственному старению ступенями, была украшением входа — аскетически строгая и поразительно красивая. Позднее она стала предметом всякого рода спекуляций.

Мне казалось тогда, что здесь я смогу устроиться вместе с Бендором надолго.

Но судьба распорядилась иначе.

Эту новость мне принесла, как всегда, конечно, Мися.

Мы были в «Ла Паузе», я привезла ее с собой, чтобы вместе провести лето 1929 года, подальше от Парижа, где все ей мучительно напоминало о крахе ее брака с Сертом. Его роман с русской княгиней был лишь очередным в длинном ряду его измен, и Мися молча терпела Серта, а временами даже поощряла, но все оказалось серьезнее, чем можно было ожидать, что она и сообщила мне сквозь слезы за ланчем в «Рице». Серт просил у нее развода. Ее болезненные припадки, как, впрочем, и мертвенная бледность лица, вызванная действием опиума, так беспокоили меня, что я быстренько упаковала ее вещи и приказала немедленно отправляться в «Ла Паузу», заверив, что приеду, как только смогу, а пока пошлю распоряжение слугам как следует принять ее.

Позвонил Бендор и сообщил, что его приезд откладывается из-за какой-то деловой встречи, но я почти не обратила на это внимания, просто сказала, что буду в «Ла Паузе». Как и всегда, свежий воздух, напоенный ароматом сосен, и тишина буквально возродили меня к жизни. Я по привычке спала до полудня, а потом шла окунуться в бассейн.

Мися заговорила со мной, когда я после купания вытиралась полотенцем. Не успела я надеть платье, как она шлепнула на стеклянный столик газету, так что подпрыгнул и едва не перевернулся поднос.

— Он встречается с кем-то еще.

— Да? — Я мельком взглянула на газету. — Так это же хорошо, разве нет? Теперь наверняка не захочет разводиться, надо же как-то лавировать между любовницами, как он это делает в живописи.

Она бросила на меня сердитый взгляд:

— Я не про Жожо. Я про твоего герцога. Его видели с очень приличной, достойной леди, у которой целых три имени. Ты, кажется, так их называешь?

Минуту я не могла сдвинуться с места, даже пошевелиться. Она стояла передо мной в бесформенном платье, на голове потрепанная соломенная шляпка, хищное лицо раскраснелось: кажется, она уже вполне оправилась от своей личной трагедии. Я тут же пожалела, что пригласила ее; она должна была присоединиться к нам с Бендором на «Серебристом облаке», когда он приедет, и я уже предвидела грядущую суматоху и хаос. Мися никогда не бывала вполне довольна жизнью, если рядом не было человека ничтожнее или несчастнее ее самой.

Отбросив полотенце, я взяла газету, не обращая внимания на мокрые руки, и типографская краска сразу поплыла. Я прочитала заметку в разделе светской хроники, которую она обвела карандашом, и с равнодушным видом бросила газету обратно на стол, хотя у самой в душе бушевала буря.

— Это еще ни о чем не говорит. Даже противоречит тому, что в заголовке. Ну сопровождал эту, как ее… в общем, не важно… на какое-то светское мероприятие, и я не вижу тут ничего такого…

— Ее зовут Лоэлия Мэри Понсонби, она дочь лорда Сисонби, — перебила Мися, — и он сопровождал ее на обед, данный самим королем Георгом. Я бы не сказала, что тут ничего такого.

— Да, лично для него ничего такого, — резко возразила я, но, увидев пятна волнения на ее лице, не могла, хоть и через силу, не прибавить, как бы оправдываясь: — Ну мы же не единственные женщины на земле. И я не вижу ничего дурного в том, что он сопровождает эту Лоэлию Мэри Понсонби или кого еще там он считает нужным, на званый обед. Это его личное дело.

Мися буквально пронзила меня взглядом. Мне было неприятно, что она читает в моей душе, словно в книге, которую знает почти наизусть.

— Коко, дорогая… Я же знаю, как ты надеялась, что он на тебе женится. Зачем тогда такие траты на устройство семейного гнездышка, — она обвела руками мои владения, — если ты не хочешь стать его женой?

Я уставилась на нее с изумлением. Ее сверхъестественная, жуткая способность называть прямо то, что сама я никогда открыто бы не признала, пугала меня до ужаса.

— Ты думаешь, мы ничего не замечаем? Перед своим с Дяги отъездом в Венецию Лифарь заметил, что в последние дни ты стала какая-то скрытная, он даже не знал, как к тебе подступиться, боялся задать вопрос. «Когда Коко становится тише воды ниже травы, — сказала я ему, — это значит, она что-то задумала». А что еще тут можно задумать, как не пленение английского герцога?

— Ты… ты ничего не понимаешь, — прошептала я. Схватив полотенце и газету, я помчалась в дом. — Ланч подадут через час, — бросила я ей через плечо. — Перед этим поплавай в бассейне или прими ванну, дорогая. От тебя смердит интригами.

Когда я наконец добралась до своих кремово-коралловых комнат наверху, то с трудом переводила дыхание. В кулаке я сжимала проклятую газету, уже расползавшуюся от влаги, когда я снова читала сообщение, которое на самом деле ничего не значило, честное слово, пять или шесть строк, и в них говорилось о том, что его светлость герцога Вестминстерского видели, когда он сопровождал леди Понсонби к…

С каким-то утробным криком я швырнула газету через всю комнату. Она шлепнулась прямо на мой туалетный столик, опрокинув щетки для волос, пузырьки с кремами и баночки с мазями. Я слышала собственное шумное дыхание, тяжелое, словно мне не хватало воздуха. Я прижала к груди полотенце, и еще влажный купальный костюм прилип под халатом к телу.

В большом венецианском зеркале над туалетным столиком я увидела свое отражение — сгорбленную фигуру, странно искривленную в зеркальной поверхности. Отбросив в сторону полотенце, я медленно двинулась к нему, словно отражение могло улететь или исчезнуть. Подойдя совсем близко, чтобы хорошенько рассмотреть себя, я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и только потом усилием воли заставила себя открыть их снова и заглянуть в зеркало.

Сколько раз я видела себя в зеркале? Тысячи? Десятки тысяч? Это ведь вечный ритуал каждой женщины, когда она надевает сережки или ожерелье, поправляет выбившийся локон, подводит глаза, в последнюю минуту припудривает носик или прыскает духи. Я видела свое лицо в зеркале каждый день бо́льшую часть своей жизни. Я думала, что знаю его хорошо, как ничто другое. Но сейчас я взирала на какую-то совсем незнакомую женщину, в лице которой отразились все сорок шесть прожитых лет, от напряженных морщинок, образующих скобочки вокруг губ, до отчетливо видных сеточек в уголках глаз.

Я вспомнила один роман, который читала когда-то, где стареющая куртизанка приказала разбить у себя доме все зеркала, потому что не могла выносить вида своей надвигающейся дряхлеющей немощи. Тогда мне казалось это смешным, нелепым тщеславием, поскольку возраст есть плата за долголетие и в этом нет никакого стыда. Я никогда не считала себя красавицей и никак не думала, что стану избегать смотреть на свое отражение, не делала этого и сейчас. Я просто смотрела, внимательно ощупывая пальцами кривую подбородка, касаясь едва заметно провисших щек. Широко разведя худые руки, я разглядывала их загорелую кожу, принимала разные позы, как манекенщица в салоне, ставила ноги и так и этак, напрягая слабые мышцы, которые пыталась укреплять уроками танцев, плаванием, активным образом жизни. Я повернулась, чтобы посмотреть на себя сзади, маленькую, с ладной, стройной фигурой, обтянутой купальным костюмом, с отчетливо выступающими лопатками.

Нет, я уже, конечно, далеко не девочка. Не та девчонка-сорванец, которая очаровала Бальсана и приводила в восторг Боя. Я давно уже зрелая женщина — невероятно богатая и успешная, весь мир у моих ног, у меня есть все, что я только могу пожелать, и даже больше, мне доступно все, что придет в голову получить.

Но когда мои руки опустились на дряблый живот, где возраст отпечатался больше всего, я ощутила внутри некую пустоту, осязаемую и явную.

Но разве это так важно, что мне не удалось совершить тот единственный поступок, который делает женщину женщиной? Не отсутствие ли рядом со мной мужа и собственного ребенка посеяло зерно моей недостаточной удовлетворенности собой, как это произошло и с моей тетушкой Адриенной, связавшей свою жизнь с Нексоном, но без обручального кольца на пальце и без ребенка в детской, чтоб вести себя более решительно?

Дрожащими пальцами я нащупала сигареты. Прикурила, снова взяла смятую газету. Попыталась найти в этих банальных строчках, в этом напыщенном и пустом извещении что-нибудь такое, что бы меня успокоило и подбодрило, но не поняла ни слова, и газета выпала из рук.

Яростно погасив в пепельнице сигарету, я перешагнула через газету и отправилась принять душ перед ланчем.

Нет, рановато еще признавать, что роман с Бендором подходит к финалу, но ощущение такое было.

Как я и предполагала, пребывание на яхте не доставило мне никакого удовольствия. Мися то и дело скорбно вздыхала и жаловалась, как, мол, она теперь будет жить без Серта, я как могла избегала Бендора, и мне это прекрасно удавалось, пока он не припер меня к стенке в нашей каюте после того, как Мися, накачавшись шампанским и пошатываясь, отправилась в свою.

— Позволь спросить, что, черт возьми, происходит? — быстро проговорил он. — С тех пор как мы покинули Монте-Карло, ты и трех слов со мной не сказала.

— Правда?

Я повернулась к нему и поймала себя на желании найти что-нибудь в его внешности для меня неприятное: еще одну прядь седых волос на голове, морщину или складку на подбородке.

— Ты же видишь, с нами Мися. Ее надо занимать с утра до вечера.

— Да, но у нас есть слуги, они могут уделять ей внимание, исполнять ее прихоти. — Он расправил плечи. — Коко, в чем дело? Ты что-то недоговариваешь. И мне это не нравится.

— Нет, — отозвалась я и, словно со стороны, услышала свой смех. — Мне тоже не понравилось то, что я прочитала в газете. Но это, как вы, англичане, любите повторять, старая история.

Он застыл на месте:

— А-а… Кажется, я знаю, о чем ты.

— Не сомневаюсь. — Я двинулась к прикроватному столику. — Где же мои сигареты? О боже, кажется, я снова забыла их на палубе. — Я направилась к выходу.

— Тут ничего не поделаешь, и ты это знаешь, — сказал он.

Я остановилась. Как я ни сопротивлялась, воспоминание обрушилось на меня, словно я вспомнила давнюю ужасную болезнь: передо мной словно снова стоял Бой, оправдывался, лепетал, что все ждут от него этого, все возлагают на него огромные надежды.

— Ничего не поделаешь? — Я не верила ни одному его слову, и голос мой звучал необычно резко. — Может, я что-то пропустила, может, где-то напечатали, что она приставила тебе к виску пистолет?

— Коко… — Бендор вздохнул, порылся в карманах и достал портсигар. — Ты что, серьезно думала, что мы с тобой когда-нибудь… — Нотка скорбного сожаления в этом оборванном на полуслове вопросе пронзила мне грудь, как острый скальпель. Он опустил глаза. — Если я хоть раз дал тебе повод так думать, то мне надо просить у тебя прощения. Ты самая очаровательная, самая обворожительная женщина из всех, кого я знал. Я бы очень не хотел, чтобы ты страдала из-за меня. И все же, честное слово, ты же сама понимаешь, насколько это невозможно. Мы с тобой из разных миров. В моем мире ты не будешь счастлива, а я… В общем, твоего мира я просто не понимаю.

— Ну конечно. — Мне удалось выудить сигарету из его портсигара и даже улыбнуться, когда я наклонилась к подставленной зажигалке. — Да, я вполне сознаю, насколько мы с тобой несовместимы. — Я улыбалась, хотя чувствовала, что улыбка моя больше похожа на застывшую гримасу. — И все-таки об этом я бы предпочла услышать от тебя лично.

— Я ничего не говорил тебе, потому что еще ничего не решено.

— Но может быть решено.

Я выпустила струю дыма и подумала, что его леди с тремя именами, вероятно, не курит или, по крайней мере, не так много, как я. Мне захотелось рассмеяться вслух от нелепости такого предположения, нелепости своих надежд, от собственной глупости: как это я могла вообразить, что он сочтет меня достойной титула герцогини? Хуже того, как я могла вообразить, что сама желаю этого титула?

Однако следующие его слова задели меня за живое.

— Нет, не может. Это должно быть решено. Я должен снова жениться и родить сына. И ты всегда это знала. Если я этого не сделаю, все мое имущество перейдет к двоюродному брату, с которым я почти не знаком. Я могу обеспечить дочерей, но только сын может сохранить мое состояние и имя. Это моя обязанность, мой долг, это для меня превыше всего, превыше личного счастья. Тебе этого не понять, — прибавил он, глядя на меня с печалью и состраданием, — потому что в твоей жизни этого бремени не существует. У тебя только твои магазины, ателье, мастерские. Ты человек свободный.

Я ушам своим не верила, не могла поверить. Не могла понять до конца, как я допустила, чтобы такое случилось, как я по собственной воле довела себя до такого ужаса. Несмотря на постоянные утверждения, что я человек свободный, могу делать все, что захочу, все, похоже, забыли о том, что сердце у меня не каменное. Я далеко не такая сильная, как все воображают. И хотя я не любила Бендора так, как любила Боя, я боялась, что на этот раз удар окажется тяжелее, потому что я уже немолода. И это не только злило меня, но и унижало.

— Я очень… люблю тебя, — продолжал он заплетающимся языком. — Но даже если бы это было возможно, мы не… ты не можешь…

Я быстро подошла к нему, встала на цыпочки и поцеловала в губы, чтобы только он замолчал. Он стоял с видом несчастного ребенка, у которого отбирают игрушки. Потерпи, это недолго, хотелось мне прошептать. Ты не Бой, и твоя любовь скоро пройдет. Такая любовь всегда проходит. Только я попыталась сделать так, чтобы она стала постоянной, прилагала страшные усилия, тешила себя надеждой, что мы оба этого хотим.

Но я ничего не стала говорить вслух.

— Но ты сообщишь мне, как только это будет решено?

Он кивнул:

— Мне захочется вас познакомить.

Я нехотя пожала плечами:

— Само собой, дорогой. Мне же нужно одобрить твой гардероб.

Я вышла из каюты, кое-как вскарабкалась по трапу на палубу, сдерживая нахлынувшее отчаяние, ужасное, страшное, делая вид, что ищу куда-то запропастившийся портсигар.

Он оказался у меня в кармане. Все это время он преспокойно лежал там.

Через три дня из Венеции прибыла срочная телеграмма.

В ней говорилось, что Дягилев при смерти.

Мы спешно отправились в отель «Дес Байнс» на острове Лидо. Поднявшись по лестнице к номеру Дягилева, я схватила Мисю за руку.

— Только не устраивай театра, — прошептала я. — Еще не хватало, чтобы он увидел, как ты падаешь в обморок у его постели.

В комнате царил полный хаос, на полу рядом с нераспакованными, туго набитыми чемоданами валялись гостиничные подносы. Серж Лифарь, стройный темноволосый украинец, который был без ума от Дягилева, подошел ко мне.

— Коко, — пробормотал он, глядя на меня большими темно-карими глазами, вокруг которых были темные круги, — боюсь, это серьезно. Ревматизм… Он отказался принимать лекарства. Сильно ослабел и… — Серж подавил неожиданное рыдание. — О господи, что мы станем без него делать?

Я взяла его за руку и крепко сжала:

— Только давайте без слез, договорились? Он должен видеть нас счастливыми. Подъем духа, душевный настрой способны делать чудеса.

Но когда Лифарь подвел меня к кровати, возле которой уже сидела Мися, одного взгляда на изможденное тело Дягилева было достаточно, чтобы понять: уже слишком поздно. После кончины матери я еще никогда не была свидетелем смерти человека, которого искренне любила. Теперь я благодарила судьбу, что смогла увидеть, как Дягилев с трудом открывает глаза, взгляд его блуждает, останавливается на какой-то дальней точке и он наконец узнает нас.

— Коко, Мися… — пробормотал он. — Как приятно, что вы пришли… Вот мы опять все вместе.

Я уловила в этой ремарке шутливую нотку, и Мися, вероятно, тоже, потому что сразу прижала ладонь к губам. Горе — это проклятие, которое она всегда старалась избегать, — поглотило все ее существо. Стоя за ее спиной и положив ей руки на плечи, я остро чувствовала, что каждая утрата терзает ей душу: сиротское детство без родителей, разводы, мысль о том, что она вот-вот потеряет этого мужчину, которого столько поддерживала и которого уничтожила по собственной прихоти. Она повернулась ко мне, прижалась лицом к моей юбке и заплакала так отчаянно и безутешно, что сердце мое заныло.

— Бросьте, не так уж все ужасно, — слабым голосом произнес Дяги, но, когда наши взгляды встретились, я увидела, что он прекрасно все понимает и принимает без слов и знает, что я тоже понимаю это.

— Мы останемся с вами, — сказала я ему.

Дягилев улыбнулся и снова закрыл глаза.

— Да, — тяжело вздохнул он, — мне бы очень этого хотелось.

Через два дня он умер, ушел от нас в ранние утренние часы, когда синее море лениво плескалось о берег, на котором раскинулся, словно плыл куда-то, город, и Лифарь, последний человек, которого он любил, держал его за руку. Как обычно, ресурсов у «Русского балета», чтобы покрыть расходы, связанные с похоронами, оказалось недостаточно. Я взяла это дело на себя. Тело Дягилева было в таком ужасном состоянии от запущенной болезни, что о том, чтобы транспортировать его в Париж, не могло быть и речи. Его предали земле на острове Сан-Микеле, где располагалось единственное кладбище Венеции, и я позаботилась о том, чтобы все было устроено прилично и выдержано в надлежащем стиле: белая гондола с его гробом плыла впереди, а за ней следовала флотилия черных гондол, в которых устроились провожающие.

Я отправила сообщение Бендору, яхта которого стояла на якоре возле Венеции, но в назначенный час он так и не появился. Управляющий выразил озабоченность: Дягилев умер, оставив огромный счет, кроме того, его мучили тревожные соображения, что смерть в его отеле неблагоприятно скажется на бизнесе. Счет я оплатила и похороны организовала так, что тело вывезли на рассвете, еще до того, как проснулись постояльцы отеля.

Когда мы стояли возле вырытой могилы и смотрели, как опускают в нее гроб, Мися была похожа на призрак.

— Ему будет здесь так одиноко, — простонала она. — Так далеко от Парижа, от всего, что он любил… и от всех, кого он любил.

— Венецию он тоже любил, — сказала я. — А кроме того, его самого здесь уже давно нет.

Не обошлось и без нескольких поистине драматических минут: Лифарь, не в силах вынести огромный груз утраты, вдруг взвыл и сделал вид, будто кинется в могилу вслед за гробом. Мы вцепились в него и крепко держали, а он бился в истерике, кричал и плакал и бросал по сторонам отчаянные взгляды, словно не мог поверить в случившееся, словно с ним кто-то сыграл злую шутку и сейчас в любой момент из-за могильных камней выйдет живой и здоровый Дягилев. Я и сама чуть не поверила в это. Когда мы переправлялись обратно в город, я то и дело оглядывалась через плечо, будто надеялась хоть мельком увидеть его осанистую фигуру в каракулевой шубе, при галстуке с перламутровой булавкой, которая машет нам рукой на прощание.

— Надо известить Игоря, — сказала я; Мися высморкалась в платочек. — Боюсь, он будет раздавлен. Он любил Дяги, как родного брата.

Стравинский и в самом деле был для них братом, подумалось мне, как и Кокто, Пикассо, танцовщики и все остальные, которым выпало счастье участвовать в его фантастических, экстравагантных, сенсационных спектаклях, потрясающих все устои и традиции. Такого, как он, ни один из нас больше не увидит.

В этой жизни мог родиться только один Сергей Дягилев.

Его смерть подействовала на меня больше, чем я сама сознавала, но, жалея Мисю, я вынуждена была подальше спрятать свою печаль. Мися и в самом деле совсем расклеилась, совсем потерялась в этом мире без своего Жожо, без своего обожаемого Дяги, утратив место, где она царила в качестве музы. Прервав наш круиз с Бендором в конце августа, мы с Мисей вернулись в Париж, в мой дом на Фобур Сент-Оноре. Я предоставила ей одну из гостевых комнат, чтобы они с Кокто, который тоже гостил у меня, могли жаловаться друг другу на жизнь. Я, конечно, не сомневалась, что они сойдутся на почве опиума, но в сложившихся обстоятельствах решила спускать им эту слабость; сама я вернулась в ателье и с головой окунулась в работу, которой, казалось, не будет конца.

Скоро приехала погостить Вера Бейт. Совсем недавно было объявлено о ее помолвке с одним итальянским офицером и первоклассным наездником Альберто Ломбарди. В свое время я поручила ей проследить за предстоящим открытием моего бутика в Лондоне. И теперь Вера просила подыскать ей замену, поскольку после женитьбы Ломбарди хотел бы вернуться в Италию. Я, в свою очередь, поделилась новостью о Дмитрии, который сделал предложение богатой американке, наследнице огромного состояния, а также о моей тете Адриенне. Вздорный и придирчивый папаша ее барона, который больше всего противился ее связи с его сынком, был уже при смерти, и остальные родственники наконец дали согласие на ее свадьбу с Нексоном после его смерти.

— Ну, значит, все как-то налаживается, — сказала Вера, когда мы с ней устроились у барной стойки, а остальные друзья, развалившись на диванах, выпивали, разговаривали. — Кроме тебя, Коко, дорогая. Похоже, ты решила всю жизнь оставаться как сфинкс — загадочной, великолепной и вечно одинокой.

— Надо же кому-то оплачивать ваши свадьбы, — улыбнулась я. — Если бы я вышла замуж и перестала работать, каково бы пришлось остальным?

— Ммм… — промычала она; я бросила на нее подозрительный взгляд, и тогда она продолжила: — Я все думала, что такое случилось с Бендором. Мы с ним встречались в Лондоне, он был с дочерью лорда Сисонби, но не скажу, чтобы он сиял от счастья. Он спросил, приедешь ли ты в Лондон на открытие бутика. Я ответила, что понятия не имею. — Она помолчала. — Надеюсь, я правильно сделала?

— Да, конечно, — ответила я, но все веселье вечеринки как-то сразу потускнело для меня. — У меня, как всегда, напряженный график. В любом случае у нас с Бендором все в порядке. Вопроса о браке у нас не стояло, если ты об этом. Мужчины меня не понимают. Они говорят: «Тебе больше не о чем беспокоиться, ничего не надо делать, я о тебе позабочусь». Но на самом деле они хотят сказать: «Ты ничего не должна делать, потому что всегда должна быть у меня под рукой». — Поймав ее испуганный взгляд, я нервно засмеялась. — Словом, в мои намерения это не входит. Не хочу повисать на мужчине мертвым грузом.

И не успела она ответить, как я, вся из себя такая шикарная — в жемчуге и черном крепдешине, — решительно направилась к столику Кокто, — который, кстати сказать, снова подсел на опиум, — чтобы выбить у него рук бокал с шампанским. Перекинулась парой слов с женой Пикассо Ольгой, которая была одета в одно из моих последних платьев из бежевого джерси и двухцветные туфельки, но казалась совершенно измученной изменами своего знаменитого живописца.

Потом одним махом я взлетела по лестнице. В последние дни я не прощалась с гостями, и все уже привыкли к моим неожиданным исчезновениям. Они будут сидеть до тех пор, пока или не упьются так, что не смогут сдвинуться с места и дворецкому Жозефу придется разводить их по одному до своих комнат, или не отчалят куда-нибудь в ночное кабаре.

Я легла на кровать, мои верные собаки устроились рядышком, но, несмотря на это, всей своей тяжестью на меня навалилось страшное чувство одиночества.

Американская фондовая биржа обрушилась 29 октября 1929 года. Последствия оказались катастрофическими: в несколько секунд были уничтожены целые состояния, газеты пестрели сообщениями, что финансовые магнаты один за другим вместе с женами выбрасываются из окон небоскребов в страхе перед нищетой и лишениями. Не прошло и года, как волны американской депрессии докатились и до нас. Число заказов из-за границы у меня резко упало, и это был тревожный знак. Клиенты засуетились, заметались, и по всему было видно, что тратить деньги они будут не скоро.

А ведь Бендор меня предупреждал. Мы с ним все-таки остались друзьями. Он сделал предложение леди Понсонби, и она, естественно, приняла его. Перед свадьбой он повез невесту в Париж, они зашли ко мне на чашку чая (леди Понсонби оказалась как раз такой, как я себе и представляла: хорошенькой, ласковой и голубых кровей), и Бендор сообщил, что целый полк его финансовых аналитиков давно предвидел беду, грозящую заморской державе. Чтобы защитить свой бизнес, я предприняла срочные меры: для начала уменьшила прием на работу новых сотрудников и урезала число демонстрируемых платьев. Но как следует подготовиться к последствиям депрессии не получилось. Поток американцев и британцев, толпами валивших в мои бутики, иссяк. Даже разрекламированное открытие магазина в Лондоне не вызвало ожидаемого резонанса. И снова пришлось привыкать к строжайшему режиму экономии.

Богатая отделка бисером и украшения теперь были неуместны или нерентабельны. Только мое маленькое черное платье словно переживало период возрождения — возможно, потому, холодно прокомментировала я этот факт, что оно идеально вписалось в общую похоронную атмосферу десятилетия. Для дебюта в Лондоне я создала самые разнообразные недорогие ансамбли из хлопка, сократила количество вечерних туалетов до нескольких платьев из пике, органди и кру́жева с расклешенной юбкой и строгих жакетов из шелкового бархата и одновременно расширила ассортимент блузок и юбок из набивной ткани для женщин с небольшими средствами. Еще я представила мягкие костюмы из шантунга — это совершенно новый тип чесучи из шелка и шерсти, вытканный специально по моему заказу, а также сумочки с ремешком через плечо из простеганной кожи.

Несмотря на мучительный конец Les Annees folles,[41] я приветствовала это вынужденное возвращение к простоте. Я старалась придерживаться принципа «чем меньше, тем лучше» и никогда не останавливалась перед трудностями. Более того, в отличие от других модельеров, клиенты которых в результате общего экономического краха сократили расходы на модную одежду, у меня оставался талисман: мои духи «№ 5» все еще были необычайно популярны, ради их колдовского шарма женщины поголовно отказывались от других своих слабостей.

И все-таки повсеместный упадок деловой активности коснулся и моего бизнеса, и я тоже стала беспокоиться. Поток богатых отдыхающих в Довиле, Каннах и Биаррице значительно поубавился и превратился в тоненькую струйку, и мои бутики терпели значительные убытки. Более того, после многих лет безусловного превосходства, когда моим моделям не было равных, на сцену стали выходить новые модельеры, например итальянка Эльза Скьяпарелли, чьи купальные и лыжные костюмы принесли ей немалую славу. Лично я считала ее стиль производным и подражательным, но ее растущая известность не могла не тревожить меня. Я понимала, что для поддержания своего авторитета мне требуется какой-то смелый, даже рискованный ход. И тут во время летней передышки в «Ла Паузе» приехал Дмитрий и предложил идею, которая показалась мне идеальной.

Его американская богатая невеста сумела пережить кризис, подкосивший столь многих из ее привилегированных друзей. Ее родственники, по словам Дмитрия, вложили деньги в индустрию кинематографии, и теперь один из китов этого бизнеса, Сэмюэль Голдвин, снова сделал попытку вступить со мной в контакт и завоевать мое расположение.

— Он страшно хочет, чтобы ты приехала в Лос-Анджелес. Готов предложить тебе карт-бланш и значительное жалованье, лишь бы ты создавала костюмы для его самых известных кинозвезд, — сказал Дмитрий.

Мы полулежали в креслах возле бассейна, потягивая мартини; Мися тоже была поблизости.

— На следующей неделе он будет здесь, на Лазурном Берегу, приедет отдохнуть. Почему ты не хочешь с ним познакомиться? Я это устрою.

В любое другое время я бы отказалась от такого предложения. Не было никакого желания плыть за тридевять земель, неинтересна была и страна, где обитает этот наглый народ, где так много людей страдает, да, по правде говоря, Америка никогда меня не интересовала. В отличие от большинства моих друзей, не исключая и Миси, фальшивый гламур Голливуда меня не манил. И все же я удивлялась своей нерешительности. В Соединенных Штатах моя одежда всегда продавалась исключительно хорошо, как и духи. Может, я бы туда и не поехала, но, если уж один из самых богатых магнатов этой страны так сильно хочет заполучить меня, мое имя наверняка было там легендой. Я уже начала хмуриться, мне казалось, что сейчас не время, но тут вмешалась Мися.

— Коко, какой тебе от этого будет вред? — тоненьким голосом проблеяла она. — Ну сама посмотри, он очень в тебе заинтересован. Второй раз уже просит.

Дмитрий сдержанно улыбнулся. Выглядел он очень элегантно, как только может выглядеть Романов с надежным банковским счетом и богатой женой, настолько изысканно, что я уже начала подумывать, а не затащить ли его в постель, просто так, чтобы только посмотреть, гожусь ли я еще на это дело.

— Второй раз? — как эхо повторил Дмитрий. — Так, значит, Голдвин и раньше предлагал?

— Да, представь себе. Присылал предложение… О, это было два, может, три года назад. Кстати, предлагал очень приличное вознаграждение, — прибавила я. — Можно даже сказать, чрезвычайно приличное.

Он прищурился:

— Ах вот как. Ну, тогда ты просто обязана принять его приглашение.

— Нет, — отрезала я, встала, подняла руки над головой и прошла мимо Дмитрия нарочито обольстительной походкой. — Но встречусь я с ним обязательно.

Я подошла к краю бассейна и плюхнулась в воду.

Голдвин оказался маленьким, потным и провонявшим сигарным дымом человечком. Я организовала в «Ла Паузе» ланч, простенький, но с хорошим вином, пригласила друзей сама не знаю зачем. Однако я чувствовала, что нуждаюсь в защите. Это чувство только усилилось, когда магнат в своей ужасной гавайской рубахе и бесформенных широких штанах с ходу оценил мой дом, словно повесил на дверь ценник. Потом отослал стриженую блондинку-жену к буфетной стойке, а сам затрещал на отрывистом английском, в котором я не понимала почти ни слова, хотя кое-как и говорила на этом языке, но владела им далеко не в совершенстве.

— Послушайте, мисс… Шанель. Я делаю вам предложение, которое бывает только раз в жизни: вы будете одевать моих самых перспективных кинозвезд. Свенсон, Гарбо, Колбер, Норма Талмадж, Ина Клер… Они станут носить только ваши платья и в фильмах, и в повседневной жизни… Вы заработаете состояние! Ни у одного модельера не было еще такого шанса. Каждый киноэкран в Соединенных Штатах и за рубежом станет вашим… ммм… как вы там это называете?

— Ателье, — подсказала я с легкой улыбкой.

— Ате… что?

— Салон, если хотите. Бокал вина, мистер Голдвин?

— Нет. К вину не притрагиваюсь. Меня от него пучит, — загоготал он.

Я прищурилась, ожидая, что сейчас он еще и рыгнет. Почему-то я вспомнила, что Серт отказывался ехать в Америку лишь потому, что там едят только белый хлеб. Похоже, и вина тоже чураются. Серт, в конце концов, разумеется, передумал. Мися, хлюпая носом, сообщила, что он все-таки принял заказ Рокфеллера украсить фресками один из его нью-йоркских небоскребов. Хотя по нынешним временам денег в мире осталось мало, но, видно, в Америке еще есть что тратить, судя по тому, как брызжет слюной Голдвин.

— Ну так что скажете? Этот русский… Эрте…[42] Приехал в Голливуд рисовать у меня декорации, и ему очень понравилось. Подписал годовой контракт. Я ему дом подарил. Хотите, и вам подарю?

— У меня уже есть дом, — сдержанно ответила я. Боже мой, как он похож на жуликоватого маклака, которых я немало видела в детстве на базаре, раскладывающих засаленные карты на перевернутом упаковочном ящике и заманивающих доверчивых простаков. И добавила: — И вряд ли я смогу приехать на целый год. У меня все дела здесь. — (Он так и уставился на меня, выпучив глаза и разинув рот.) — Здесь, во Франции, — пояснила я и взяла сигарету, — в Париже у меня ателье. Я не могу бросить все и уехать на год.

— У вас что, нет людей, некого вместо себя оставить? — Он был явно и неподдельно растерян.

— Почему, есть. Но ведь я разрабатываю модели и контролирую изготовление каждой из них. Ведь вы именно ради этого хотите меня нанять, да? — Я щелкнула зажигалкой. — Вам нужен мой талант?

— Да-да, конечно, — торопливо ответил он, но я сразу увидела, что он совсем не это имел в виду. — Ваш талант, да, конечно, — продолжал он, убыстряя шажки, словно трактор, увеличивающий скорость на ухабистой дороге. — Прекрасно, значит, на год вы уехать отсюда не можете. Но вы можете приехать просто хотя бы по приглашению, сошьете костюмы для моих кинозвезд, а там посмотрим.

— Ваших звезд… — Я еще раз улыбнулась ему. — Вы говорите, они будут носить мои платья во время съемок, а также в частной жизни? Простите меня, мистер Голдвин, но театральных людей я знаю не понаслышке. Актеры — народ упрямый и своевольный. Вы же не сможете заставить их все время носить платья от Шанель, верно?

— Они будут делать, что я им скажу! — взревел он так, что Дмитрий, да и остальные за столом, кажется, подпрыгнули на своих стульях. — Я плачу им деньги. Я их создал. Не станут слушаться — прогоню. И дело с концом.

— Понимаю.

Я улыбнулась еще шире, поскольку действительно все поняла. Слишком хорошо поняла. И он, по-видимому, тоже это заметил, судя по тому, с какой яростью набросился на жареного цыпленка.

— В общем, я предлагаю вам, — пробормотал он, торопливо заглатывая кусок за куском, — миллион долларов. По контракту. Приезжайте и посмотрите, что вы можете сделать в кино, и если вам понравится, подпишем контракт. Согласны?

В комнате повисла мертвая тишина, было так тихо, что я отчетливо услышала, как Мися вдруг негромко ахнула. Дмитрий смотрел на меня, приподняв бровь. Да, действительно, предложение было, как я уже говорила, экстраординарным. И я была бы круглой дурой, если бы отказалась. И все же я никак не могла заставить себя сказать «да», несмотря на то что Голдвин сидел передо мной, раздувая щеки, а Мися поедала меня молящим взором.

— Я оплачиваю ваши расходы, — прибавил Голдвин, — переезд, проживание, все остальное. Можете даже взять с собой кого-нибудь, если хотите: подругу, компаньонку, секретаря или помощницу. Полагаю, у вас в штате найдутся такие люди?

Мися готова была выпрыгнуть из своего платья. Я метнула в ее сторону предостерегающий взгляд, загасила сигарету и взяла бокал с вином:

— Значит, только по приглашению? И если я соглашусь, вы предоставите мне полный контроль над своими разработками? И если мне что-то не понравится, я смогу спокойно уехать?

— Да-да, но вам очень понравится, — просиял он. — От Голливуда все просто без ума.

В этом я не была вполне уверена, но все же кивнула, и Мися в первый раз за несколько месяцев громко рассмеялась, а я подумала, что это будет наверняка авантюра, если не что-нибудь похлеще.

Перед отъездом в Америку я помогла устроить столь долгожданную, почти тридцать лет, свадьбу Адриенны с Нексоном. Моя тетушка, в белом подвенечном платье из органзы и шелка, скроенном по косой, — я сама придумала фасон и сама сшила, — так и сияла от счастья, когда обменивалась брачными обетами со своим бароном, теперь уже с брюшком, но во всем остальном безупречно утонченным и изысканным. Ну как было не восхищаться их верностью друг другу. Нексон мог поступить так, как и Бой, и Бендор, — жениться ради выгоды, а Адриенну держать при себе в качестве любовницы, но он остался верен ей вопреки всем обстоятельствам, он любил Адриенну, любил ее больше, чем кто-либо из всех, кого я знала.

После церемонии Адриенна подошла ко мне:

— Я не хочу больше работать. Я подожду, конечно, сколько хочешь, пока ты не вернешься из Америки, но потом мы с Нексоном… В общем, Нексон хочет, чтобы мы с ним жили в его фамильном замке, и…

Адриенна не знала, как продолжить, но я поняла ее. Мы с ней были одногодки, но ей все-таки хотелось попытаться родить ребенка.

— Конечно, — ответила я. — И больше об этом не думай, ни о чем не беспокойся. Поезжай с ним. Будь его верной баронессой. Ты заслужила это.

— Но как же ты без меня?

— Приглашу кого-нибудь. Вот графиня Элен де Лёсс интересовалась, нет ли у меня работы. Она знает всех наших клиентов. А перед отъездом покажешь ей, что к чему, если не против. Договорились? — Адриенна кивнула, хотя выглядела довольно уныло, но я прижалась к ней и поцеловала в щеку. — Ты всегда можешь вернуться. Знай это. Я сказала, что найду тебе замену, но это не значит, что кто-то может заменить мне тебя.

Она так и просияла:

— Спасибо тебе, Габриэль.

Видно было, что у нее словно камень с души свалился, и у меня не хватило духу признаться, что мне кажется, она обязательно еще вернется. Хотя Адриенна дожила до того дня, когда наконец женила на себе своего Нексона, однако благодаря моему успеху она стала независимой. И не сможет долго выдержать далеко от нас, если только, конечно, не забеременеет каким-то чудом, поскольку в ее возрасте это в высшей степени маловероятно.

И все же, глядя, как на свадебном вечере она танцует с Нексоном, я не могла отделаться от странного для меня сентиментального чувства. Хотя первоначальная страстная влюбленность была у них уже далеко позади, в глазах обоих сияла искренняя любовь друг к другу. К моему удивлению, ко мне подошел Бальсан и пригласил на танец; он специально приехал из Руайо в Париж со своей новой невестой на эту свадьбу. И снова я оказалась в его объятиях после стольких лет, снова видела близко его как всегда насмешливое выражение лица, хотя сейчас он был уже изрядно потрепан жизненными бурями, с каким-то совершенно неуместным брюшком, которое упиралось мне в живот.

— Что такое, тебе надо что-то с этим делать, — заметила я, вращаясь с ним в вальсе. — У твоих лошадок грыжа вырастет, если будешь так много есть и мало двигаться.

— Ммм… Да, пожалуй. Возраст, спокойный образ жизни, хорошая еда, старые друзья, скучный секс… — Он улыбнулся. У него было все то же выражение лица, типа «а пошло оно все к чертям собачьим»; я не выдержала и рассмеялась. — Вот ты у нас, Коко, молодец, все такая же, время над тобой не властно. И не идешь ни на какие компромиссы, как всегда, верно?

— Не понимаю, о чем ты. Я ведь тоже старею.

— Но не так, как все мы. — Улыбка его увяла. Мягкая, кроткая нежность проступила в лице и во взгляде, так что я чуть не споткнулась в танце. — Ты все еще тоскуешь по Бою?

Только Бальсан осмелился задать мне этот вопрос. Больше никто. Да я больше никому и не позволила бы задать его.

— Да, каждый день.

Он прижал меня к себе еще крепче:

— Это хорошо, ты молодец. Ты любила и была любима. Больше нам от жизни ничего не надо. У многих этого нет.

Ушла я рано, сославшись на то, что мне надо поскорее быть дома и собираться в дорогу. Но, честно говоря, мне просто хотелось оказаться дома, и я помчалась к своему «роллс-ройсу», будто в гостинице случился пожар.

Только когда мой шофер заехал на дорожку, ведущую к моему дому на Сент-Оноре, я поняла, что чувство мое гораздо глубже, чем просто печаль. Это была некая непостижимая тоска по уходящей эпохе. Адриенна, как и я сама, с самого начала страстно желала стать чем-то бо́льшим, чем она была. Она всячески поддерживала, ободряла меня, даже когда я стала любовницей Бальсана. Бальсан предоставил мне убежище, он невольно подтолкнул и вывел меня на путь, который привел меня к моему будущему, к тому, что я есть сейчас, ведь именно он познакомил меня с Боем. Теперь Боя уже нет, Адриенна и Бальсан нашли себе супругов, с которыми они будут делить остаток жизни, а я осталась одна.

Дверь дома открылась. Вышла Мися; она едва волочила ноги, а за ней вприпрыжку выбежал Кокто, свеженький после еще одного месяца реабилитации.

— Коко! — раздраженно кричал он. — Ну скажи ты ей, что нельзя ехать в Калифорнию в этой ужасной соломенной шляпке! Все подумают, что она твоя гувернантка!

Я рассмеялась и вышла из машины.

И как мне могло прийти в голову, что я останусь одна, когда на моей шее висит столько сирот?

Я прекрасно представляла, что пребывание вместе с Мисей на океанском лайнере обернется для меня пыткой. Даже «Ла Пауза» с многочисленными комнатами при ее появлении словно съеживалась, становилась маленькой. По всему дому валялись ее вещи, отовсюду слышался ее голос, молчания она не переносила, непрерывно болтала обо всем и ни о чем, тишина для нее была сущим проклятием, тогда как для меня тишина была благом. Кроме того, я тревожилась за собак. Пита и Поппи были уже старенькие, почти по тринадцать лет, страдали артритом, у них выпадали зубы, но они были все так же преданы мне, как и я им. Жозеф был убежден, что длинное морское путешествие плохо скажется на их здоровье, обещал о них заботиться, как и Кокто, который хоть и сердился, что мы с Мисей отправляемся без него (еще один повод для моего беспокойства, поскольку он был такой слабый), но дал слово, что собаки будут все время под его присмотром.

1 марта 1931 года мы взошли на борт лайнера «Европа». Пока мы плыли в открытом океане, нам ничего больше не оставалось, как гулять по палубе, обедать, читать и сплетничать, и вот тогда я обнаружила, что испытываю те же ощущения, что и в Мулене, когда жила с Адриенной. Я чувствовала себя на удивление комфортно, мне даже приятно было сознавать, что рядом со мной близкая подруга, что я могу расслабиться и на время забыть о своих обязательствах.

Мися наслаждалась новизной ощущений. Мы частенько сидели вдвоем под тентом на палубе: в руках бокалы с напитками, я рассказываю, как Бендор с невестой приезжал ко мне в гости, мы хихикаем.

— Ты бы видела ее лицо. Будто боялась, что я сожру ее живьем. А Бендор-то встал, извинился и оставил нас вдвоем, сбежал, трусишка! Думаю, одно мое слово, что она мне не понравилась, — и он разорвал бы помолвку.

— Но ты же ничего не сказала. — Мися бросила на меня едкий взгляд поверх солнечных очков. — Ты же сама хотела, чтоб он на ней женился, потому что только так он не мог бы жениться на тебе.

Я пожала плечами и отхлебнула коктейля:

— Она была как тот заварной крем, который обожают британцы: сливки да сахар, никаких нюансов. Я расположилась на кушетке как королева. Драгоценностей на мне было как на рождественской елке, — продолжила я, и Мися фыркнула. — Пита и Поппи устроились на стульях, и ей ничего не оставалось делать, как присесть на скамеечку у моих ног. Я молчала, ни слова не говорила. И в конце концов она возьми да скажи, что ее отец подарил ей на Рождество созданное мной ожерелье и что она его обожает. Можешь поверить? И тогда я попросила описать это ожерелье.

— И что? — Мися оскалила зубы. — Действительно твое?

— Да. Но ей я сказала, что вряд ли ожерелье мое, я бы ни за что не позволила, чтобы столь вульгарная вещица носила мое имя. Бедняжка очень расстроилась. На этом разговор закончился. Потом Бендор зашел ко мне и сказал, что она именно такой меня и представляла.

— Ну да, небось подумала, что ты чудовище! — хихикнула Мися.

— Естественно. — Я окинула взглядом океан. — Зато теперь запомнит меня на всю жизнь.

Мися погрустнела, задумалась. Я тоже молчала.

— И ты ни о чем не жалеешь? — наконец спросила она. — Могла ведь стать его женой. Он был влюблен в тебя… Я уверена, что до сих пор любит. Если мужчина приводит невесту к своей любовнице, чтобы та ее одобрила, значит хочет услышать, что она ему не подходит.

А что, может, Мися и права. Вдруг Бендор и вправду надеялся, что я сломаю его решимость жениться, объявив Лоэлию Понсонби девицей неинтересной и глупой как пробка? Мне и самой тогда это приходило в голову. Хватило нескольких минут знакомства, чтобы понять: она или очень скоро наскучит ему до смерти, или будет пилить, пока не сведет в могилу, а сама заживет в свое удовольствие вдовушкой. Я могла развеять его иллюзии или вернуть его себе как любовника, даже после свадьбы. Но я этого не сделала. Сказала, что она прелестная девушка, и они спокойно продолжили брачные приготовления.

— Нет, — ответила я, — не жалею. Видит Бог, я хочу любви. Но как только нужно выбирать между мужчиной и моими платьями, я выбираю платья. Он ведь мог потребовать, чтобы я бросила работу, а я бы ни за что не пошла на это. Герцогинь Вестминстерских может быть сколько угодно, а Коко Шанель всегда будет только одна.

Мися сжала мне руку:

— Вот за это все тобой и восхищаются. А больше всего я. Ты посмотри на меня: трижды разведенная, ни имени, ни известности. Мне скоро шестьдесят стукнет. Ну кто меня теперь такую полюбит?

— Я тебя люблю, — сказала я и тут поняла, что это действительно так.

Да, она моя единственная верная подруга. Порой она раздражает меня, я на нее сержусь, даже рассвирепеть могу, но одна она знает меня лучше всех, она всегда неподражаемо честна со мной, искренне и откровенно говорит мне в лицо все, что думает, даже когда мне это очень не нравится.

— Да уж, что и говорить. Жаль, что мы с тобой не лесбиянки, — отозвалась она, а увидев, что я усмехнулась, прибавила: — А кроме того, если тебя это может утешить, ты все сделала правильно. Бендор далеко не тот галантный рыцарь, каким кажется. Ты читала газеты перед отъездом? Нет? Ну так вот, он сделал своей герцогине прекрасный свадебный подарок: сообщил королю, что брат его жены, Уильям Лайгон, граф Бошампский, — гомосексуалист, и репутация этого человека была уничтожена. Это же настоящий позор. Лайгон по приказу короля был вынужден оставить политику, а его жена подала заявление о разводе.

Пораженная ужасом, я так и уставилась на нее:

— Но в газетах ничего об этом не было!

Она шаловливо улыбнулась:

— Разве? Ну тогда я, наверное, где-то об этом слышала. Он настоящий варвар, этот твой Бендор. А еще он произнес в парламенте несколько речей о том, что к коллапсу фондовой биржи в Америке привела жадность евреев и что, если в Европе не будут приняты против них меры, нас ждет то же самое. Так что связывать свое имя с этим человеком я тебе не советую. Ты только потеряешь друзей, все от тебя отвернутся. А со временем и сама станешь презирать его за это.

Ее приговор огорчил и расстроил меня. При всем эгоцентризме у Миси был нюх на всякие скандалы, поэтому я не сомневалась, что она говорит правду. Более того, я сама не раз слышала уничижительные замечания Бендора о евреях, но в то время в его кругах не он один так говорил. Как и у Боя, у него было параноидальное отвращение к гомосексуалистам, но опять же среди людей его класса это было обычное дело, и я не особенно обращала внимание. А кроме того, когда он познакомился с разношерстной компанией моих друзей, многие из которых были евреи, или гомики, или то и другое вместе, Бендор казался вполне лояльным, даже притом что как-то раз неосторожно, хотя и совершенно от чистого сердца, предложил Кокто написать книгу про своих собак.

Меня охватила дрожь, воздух стал прохладным, поднимался ветер, усиливалось волнение, на вершинах волн показались белые барашки. Мне стало почему-то грустно, ныло сердце.

— Пойдем в каюту, — сказала я, — вздремнем перед обедом. Что-то я немного устала.

— Да, — отозвалась Мися. — Я тоже.

Нью-Йорк показался мне городом совершенно безумным, с ума можно было сойти от нагромождения немыслимо высоких зданий, которые и в самом деле, казалось, скребут небо, от тысячных людских толп, суетливо снующих по улицам, похожим на глубокие ущелья, от вспыхивающих и гаснущих реклам. От нескончаемого рева автомобильных сигналов и от человеческих криков — от этой оглушительной какофонии звуков хотелось немедленно накрыть чем-нибудь голову или спрятаться куда-нибудь подальше.

К тому же я сошла с корабля с простудой, у меня подскочила температура, я то и дело чихала — впервые за много лет я вдруг заболела. Мися отпаивала меня горячим бульоном, я страшно потела, меня трясло, а тем временем вестибюль отеля осаждали орды репортеров в надежде хоть одним глазком увидеть меня.

Более или менее поправившись, я облачилась в красное платье из джерси с белыми манжетами и круглым воротником и пригласила репортеров к себе в номер, стараясь поменьше демонстрировать свое искреннее изумление, видя их нетерпеливый пыл взять у меня интервью. Все хотели знать только одно: что я собираюсь делать в Голливуде.

— Ножниц я с собой не захватила, — сообщила я им. — Просто хочу посмотреть, что может предложить мне киностудия. Я приехала только погостить по приглашению руководства студии, у меня нет никаких обязательств.

На следующее утро в газетах появились репортажи, где мои слова были нещадно перевраны, где мне приписали то, чего я не говорила, в частности утверждения, которые Мися прочитала вслух:

— «Скоро снова войдут в моду длинные волосы» и «терпеть не могу мужчин, которые пользуются духами».

Газеты также пророчили, что в Голливуде мне придется непросто, если учитывать мой метод работы: я создаю фасон платья, несу его в мастерскую и потом к нему почти не притрагиваюсь. Кинозвезды мистера Голдвина, констатировала «Нью-Йорк таймс», потребуют от Шанель более индивидуального подхода.

— Не сомневаюсь, — проворчала я.

Последующий двадцатичасовой переезд на поезде в Калифорнию явился для меня клаустрофобным кошмаром, который на каждой остановке усугублялся созерцанием городишек, где теснились грязные лачуги оборванцев и бродяг, самой отчаянной бедности и нищеты, что так ярко напомнили мне о моем собственном детстве; я плотно задернула шторы. Сопровождающие нас репортеры продолжали атаковать меня, словно я могла раскрыть им некий хитроумный план и каждый актер или актриса, что попадется мне на глаза, будет немедленно облачен в твид и джерси.

Лос-Анджелес оказался таким… ярким. Другого слова и не подберешь. Был еще только конец марта, а этот раскинувшийся на многие мили город так и сверкал под жгучими лучами солнца, белоснежный и просторный, прямо как декорация в кинопавильоне. Впрочем, все в Америке мне казалось большего размера, чем я привыкла видеть: здания и машины, толпы народу, количество товаров в витринах магазинов. Лос-Анджелес олицетворял собой это изобилие, поражая ревущими автомобилями, безбрежным океаном, бескрайними пляжами, заполненными юными мечтателями и теми, у которых все уже позади, и все это осеняла надпись «Голливуд», сделанная гигантскими буквами.

Прошло всего две недели, и я уже страшно скучала по Парижу. Простуда моя прошла не совсем. Мне жутко хотелось спрятаться вместе с Мисей куда-нибудь подальше в необъятном номере гостиницы «Шато Мармон», который Голдвин зарезервировал для меня, но надо было присутствовать на пышном приеме, где я, хлюпая носом, сидела рядом с ним, пока он представлял мне длинную вереницу своих кинозвезд. Меня удивило, какими худосочными оказались эти знаменитые сирены экрана в своих облегающих платьях из ламе. Они приседали передо мной в реверансе, заглядывали в глаза.

— О, мисс Шанель, я обожаю ваши модели, вы абсолютно мой модельер! — с придыханием сообщала каждая.

А для меня было очевидно, что они никогда в жизни не надевали ничего, что создано мной. Я могла бы посмеяться над отрепетированной нелепостью происходящего, если бы все силы не уходили на другое: как бы сейчас не чихнуть. Меня очень позабавило знакомство с Гретой Гарбо, чьи печальные глаза и на удивление большие ноги привлекли мое внимание, как, впрочем, и ее слова.

— Без вашего плаща и шляпы я просто никто, — шепотом сообщила она по поводу моего женского ансамбля для дождливой погоды.

Предполагалось, что я должна обшить ее к следующему фильму.

На следующий день я совершила экскурсию по съемочным павильонам Голдвина, где делают звуковое кино. Они были подобны неким подземным городам с рядами осветительных приборов вместо солнца. Впечатление было потрясающее. Иначе и быть не могло. Но все же не настолько, чтобы поверить в то, что это мое. Скорее наоборот, поскольку шли дни, мне нужно было читать бесконечные сценарии, чтобы понять и прочувствовать героев, для которых я должна создать одежду, и в душу мне постепенно закрадывалось чувство, которого я не испытывала уже давно: ощущение некой опасности.

Я знала, что мои модели делают свое дело. Тысячи женщин не могли ошибаться. Но можно ли перенести мои представления о строгости, сдержанности и гармонии на почву, где во всем процветала чрезмерность, где пышностью, роскошью и великолепием буквально все стремилось превзойти саму жизнь? Прочным фундаментом моей деятельности служило представление о некоем идеале; даже тогда, когда мои изделия очень подорожали, я не утратила веры в то, что мода еще не вполне мода, если ее не признали женщины с улиц. А тут от меня ждали разработки таких моделей, которые должны не только сохранять актуальность в течение двух лет, пока снимается фильм, но и приводить в восторг самих кинозвезд, которые должны будут носить их каждый день. Эти женщины были воспитаны на представлениях о том, что платья следует непременно украшать блестками и перьями, им до безумия нравится только все неестественно пышное и неумеренно роскошное.

Вот с какой дилеммой мне пришлось столкнуться, и, признаюсь, она меня крайне озадачила. С самого начала у меня возникло тревожное чувство, что ничего не получится, что меня ждет полный провал.

Но Голдвин был очень настойчив, он направо и налево знакомил меня с разными людьми, и их лесть просто ошеломляла. Оказывается, действительно, здесь, в Америке, я была настоящая легенда. Я подписала контракт на год при условии, что закончу работу уже в Париже и пришлю свои эскизы, а кроить и подгонять будут уже в Голливуде, и положила в карман миллион долларов гонорара.

Получив одобрение моделей для первого фильма, я потащила Мисю обратно в Нью-Йорк. Там меня опять атаковали репортеры, приходилось встречаться с редакторами разных журналов, освещавших мою работу.

Во время экскурсии по модным магазинам Нью-Йорка меня сопровождали представители журнала «Vogue». В самых дорогих универмагах на Пятой авеню я, к своему изумлению, обнаружила, что мои духи «№ 5» продаются так дешево и раскупаются так быстро, что непонятно, откуда берутся столь огромные их запасы. Нехорошие подозрения росли. Братья Вертхаймеры, с которыми я подписала контракт на десять процентов с продаж, благодаря моему имени, похоже, получали бешеный навар. Я решила по приезде в Париж проконсультироваться с адвокатом. Пусть Вертхаймеры не ждут, что я удовлетворюсь столь мизерным процентом, когда они так богатеют за мой счет.

Меня также восхитила, даже потрясла быстро расширяющаяся торговля готовой одеждой. В дисконтном универмаге «Кляйнс» на Юнион-сквер, пока Мися с тоской во взоре нетерпеливо притопывала ножкой, я долго стояла и наблюдала, как женщины неспешно просматривали и выбирали готовые платья, висящие на простеньких вешалках, примеряли их в пустых примерочных в окружении плакатиков, предупреждающих, что магазинные воры подлежат аресту и отправке в полицейский участок. Я глазам своим не поверила, когда увидела, что на некоторые платья, да и на другие предметы одежды, цена снижена до суммы меньше доллара! Главное, товарооборот, объяснили мне сопровождающие из журнала «Vogue», — это закон, и он беспощаден. Если предмет не продан в течение двух месяцев, цену снижают до базовой, чтобы освободить место для новых товаров, запасы которых поистине неисчерпаемы. На смену трудоемкого, требующего времени процесса пошива с несколькими примерками пришло массовое производство товаров соответствующих размеров на больших конвейерных предприятиях с потогонной системой работы. В конце концов я сама не выдержала, шагнула к стойке с вешалками и стала перебирать образцы одежды. И уже через пару минут с трепетом обнаружила собственную модель из простого хлопка, почти идентичную, вплоть до белых пикейных манжет.

— Это же мое платье! — воскликнула я. — Вот это самое платье я демонстрировала в прошлом году в Лондоне.

Лица сопровождающих перекосились.

— Производители под видом репортеров засылают на демонстрации мод шпионов. И те срисовывают все, что видят. Потом модели воспроизводятся на дешевых фабриках с некоторыми модификациями, типа каких-нибудь молний. Видите? У этого платья сбоку есть молния, и я уверен, что в вашей оригинальной модели ее не было.

Действительно, не было, и это новшество показалось мне столь же остроумным, сколь и ужасным. За пять долларов и замок-молнию в придачу покупательница станет носить платье от Шанель, если и не по ярлыку, но зато почти точную копию!

С изумлением вглядывалась я в будущее. И мне сразу стало ясно, что оно мне сулит, это было такое же озарение, которое толкнуло меня открыть собственное ателье. Великая депрессия породила много перемен в обществе, и нельзя было позволить себе их игнорировать. Большинство женщин скоро станут покупать готовую одежду. Отправляясь обратно домой в апреле 1931 года, я уже сформулировала перед собой новую задачу.

Голливуд мне не понравился, он меня не устраивал, как, впрочем, и Америка, но поездка укрепила меня в давно уже выношенной мысли: противиться прогрессу — значит рисковать загубить свое дело.

А в Париже меня поджидали новые неприятные сюрпризы.

Первый и самый страшный — умерли обе мои собаки, Пита и Поппи. Жозеф доложил мне, что они терпеливо поджидали моего возвращения, но слабели буквально не по дням, а по часам, так и не дождались и скончались одна за другой в течение нескольких дней. Я очень плакала, так безутешно я не плакала со дня гибели Боя, словно еще раз переживала его смерть. Собак, которых подарил мне он, я кремировала и запечатала прах в белые коробочки, поставив их в шкафчик. Несколько дней я почти не могла выговорить ни слова, не показывала носу из дому. Вдруг позвонил Бендор и пригласил приехать в Лондон, и я говорила с ним, едва сдерживая рыдания. Он обещал купить мне у одного своего друга, занимающегося разведением собак, щенка дога от ближайшего помета. Предложение как раз в его духе: он полагал, что я могу просто заменить то, что утрачено, на что-нибудь новое, но он, по крайней мере, ни в чем не упрекал меня, не говорил, что мое поведение смешно и нелепо, как Мися, которая очень удивилась, что я плачу.

Следующий сюрприз оказался весьма болезненным. Уже упомянутая мною итальянка по фамилии Скьяпарелли достигла столь неожиданного и потрясающего успеха, что осмелилась открыть на Вандомской площади, совсем рядом с моим, свое ателье. Пребывая на грани разорения, она познакомилась с работами испанского художника-сюрреалиста Сальвадора Дали, и это вдохновило ее на создание свитеров с рисунком в нелепом стиле trompe l’oeil,[43] а также ядовито-розовых платьев из набивной ткани с узором из омаров, словно женщина не человек, а тарелка с едой.

Читая в номере «Vogue» за 1932 год репортаж о ее новой коллекции, я хохотала от души, хотя и скрепя сердце.

— Да, чтобы сделать из женщины пугало, лучше не придумаешь, — заявила я, с возмущением читая статью, где вовсю расхваливали принижающий достоинство женщины стиль Скьяпарелли, а обо мне лишь вскользь было сказано, что я совершила в Голливуде революцию, нарядив Ину Клер в белую шелковую пижаму. В статье редактора еженедельника «Нью-Йоркер» заявлялось: «Шанель хотела бы каждую даму превратить в настоящую леди, но Голливуд желал бы, чтобы каждая дама выглядела как леди вдвойне», восхваляя меня как модельера с принципами в безнравственном окружении. Тем не менее общий посыл оставался ясен.

Впечатления на них я не произвела.

Соли на рану подсыпало еще и то, что фильмы, для которых я работала, провалились. Парижские газеты, посвященные моде, со злорадным восторгом сообщали, что Шанель не может гарантировать высокой кассовости проката. В порыве ярости я приняла приглашение Бендора и помчалась к нему в Лондон. Да, я была права: моя работа для кино не подходит, но подтверждение догадки оказалось для меня горькой пилюлей. Я стала на миллион долларов богаче, но этот контракт обозначил в моей карьере первый крупный провал.

— В Голливуде разбираются в элегантности как свинья в апельсинах! — кричала я, вышагивая взад-вперед с полным бокалом в руке, а Бендор тем временем сидел в кресле и с любопытством меня разглядывал.

Брак его уже успел дать трещину, молодая жена нашла образ его жизни невыносимым и отказалась сопровождать мужа в бесконечных плаваниях на яхте по морям и океанам или в охотничьих забавах, поэтому он с таким нетерпением ждал моего приезда. Он бы и в постель меня затащил, если бы не видел, в каком я состоянии.

— Из-за этой проклятой депрессии мне пришлось урезать цены почти вполовину. А еще эти чертовы Вертхаймеры! — продолжала кричать я, тыча сигаретой в воздух. — Они обчистили меня до нитки! В одной Америке мои духи продаются миллионами флаконов, а они отказываются обсуждать с моим адвокатом пересмотр договора!

Наконец он заговорил, манерно растягивая слова:

— А чего ты ожидала, Коко? Это же евреи, они всех подряд обчищают до нитки. — Он встал, прошел к бару, снова наполнил мой бокал, и я залпом его выпила. — Тебе ни в коем случае нельзя было подписывать с ними никаких контрактов. Там, где евреи, всегда жди какого-нибудь подвоха.

Я молчала. Похоже, суждение о нем Миси оказалось довольно точным; тем не менее позиция его застала меня врасплох.

— Но они все-таки довели мои духи до прилавков универмагов, — наконец возразила я в припадке неожиданного раскаяния. — Духи «№ 5» продаются по всей Америке. Без их знакомств, контактов я бы никогда…

— К твоему успеху они не имеют никакого отношения, — перебил он. — Эти духи создала ты, а они присосались как пиявки и наживаются на этом. Это же евреи, они всегда так делают. Сами палец о палец не ударят, за них работают другие, а им просто надо найти самый несложный способ выкачать денежки, им не принадлежащие. Паразиты. Позволь мне порекомендовать тебя другому адвокату, он живет здесь, в Лондоне. Пусть посоветует, что делать. Главное, разорвать с ними контракт, пока не поздно.

Я молчала, так и не донеся бокала до рта. Я похолодела и сразу вспомнила о том чувстве, которое охватило меня еще тогда, на борту «Европы».

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты что, действительно ничего не видишь, что творится вокруг? Адольф Гитлер скоро станет канцлером Германии. А у него есть программа: он хочет разобраться с марксистской угрозой и с евреями, которые стоят за спиной марксистов. — Бендор вернулся к своему креслу и заваленному книгами столу. Он вытащил из стопки небольшой томик. — Вот его трактат «Майн кампф». Почитай, тебе будет полезно. Блестящая работа. Он пишет о еврейском заговоре, ведущем к захвату ими власти во всем мире, а Америка их к этому подстрекает. Все беды Германии — в Веймарской республике, евреях и социал-демократах, а также в этих проклятых марксистах. И он их всех уничтожит, если получится, конечно.

Раскрыв рот, я слушала его, пораженная ужасом.

— Но немцы совсем недавно чуть нас не уничтожили, — пролепетала я. — Ты что, защищаешь их, хочешь, чтобы они восстановили свой военный потенциал? После всего, что они натворили?

— Нам нужна сильная Европа, — твердо сказал он. — А Германия — часть Европы. С нами воевать Гитлер не собирается. Он хочет просто восстановить и перестроить страну, вернуть свободу тем, кто по праву ее заслуживает.

Я с трудом выдавила бледную улыбку, поставила на стол нетронутый бокал.

— Я ничего не понимаю в политике. Кто я такая? Всего лишь модельер. Но ты можешь кое-что для меня сделать, — начала я, вспоминая тревожные впечатления, полученные в Нью-Йорке. — Я хочу создать нечто исключительное, чего раньше никогда не было. Я задумала эксклюзивную презентацию единственных в своем роде моделей одежды, чтобы производители готового платья могли копировать их, только получив лицензию у меня. Можно устроить это прямо здесь, у тебя в доме, и пригласить всех наших знакомых. Эта Скьяпарелли у нас еще попляшет. Ей придется продавать свои дорогущие модели почти даром.

— Ты же знаешь, я всегда готов тебе помочь, — заулыбался Бендор, отложил книгу в сторону и подошел ко мне. — А как насчет адвоката? Встретишься с ним? Я думаю, очень даже стоит. Дует ветер перемен. Нельзя допустить, чтобы евреи украли у тебя дело всей твоей жизни.

— Я не против, — кивнула я, — почему бы и нет? После презентации.

Заметив, что он уже, кажется, не прочь затащить меня в постель, я извинилась, сославшись на то, что мне надо отдохнуть. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, я вдруг вспомнила слова Миси: «Это не тот человек, с которым ты должна связывать свое имя…»

Сейчас на душе у меня было гораздо легче: слава богу, думала я, что он так и не сделал мне предложения. И все же в своем горячем желании сохранить репутацию и удержаться на гребне славы я не могла не почувствовать, что на всех нас надвигается мрак.

Представленная мной коллекция прет-а-порте́ способствовала восстановлению моей репутации. Выдачей лицензий производителям я заработала приличное вознаграждение, и, как я и предсказывала, Скьяпарелли обрушилась на меня с критикой, назвав решение позволить копировать свои модели «предательством по отношению к высокой моде». Отвечая на вопросы журналистов из «Дейли мейл», я заявила: «Одежду шьют для того, чтобы ее носить, а потом выбрасывать. То, что умерло, воскресить невозможно».

И тем не менее количество моих клиенток продолжало уменьшаться. Пришлось сократить и работников — из четырех тысяч осталось только три — и перейти на более дешевые ткани.

Отказавшись от силуэта в стиле garçonne, который олицетворял двадцатые годы, на весенний сезон 1933 года я представила великолепную новую коллекцию, где женственность белых повседневных платьев из шелкового хлопка и шифона подчеркивалась полупрозрачными рукавами, пышными бантами на талии или перекрещивающимися на спине лямками со стразами, а костюмов — брюками в стиле унисекс и жакетами с вытканными на них камелиями. Журнал «Vogue» горячо приветствовал мои новшества, но все больше ветреных женщин бежало от меня к Скьяпарелли, спевшейся с Сальвадором Дали. Тогда я расширила границы своей парфюмерной империи, создав три новых образца: «№ 22», «Гламур» и «Гардения». Но ни один из них не стал столь прибыльным, как «№ 5», да, собственно, и не мог. Моя война с Вертхаймерами принимала все более ожесточенный характер: я дралась с ними всем, что попадется под руку, в том числе и гонорарами адвокату Бендора за его советы моему адвокату во Франции, я искала любые средства, лишь бы расторгнуть контракт, который я столь бездумно подписала несколько лет назад.

В конце концов ко мне в ателье с визитом явился Пьер Вертхаймер. Он прибыл прямо с вокзала с чемоданом в руке, один, весь из себя осанистый, в котелке и пальто, лицо скорбное, но решительное.

— Мы с братом Полем долго обсуждали этот вопрос и пришли к соглашению увеличить вашу долю на пять процентов. Мы не желаем, чтобы между нами возникли неприятности, связанные с судебной тяжбой. Это не в наших с вами интересах.

— Это для меня неприемлемо. На флаконе стоит мое имя, и это дает право на гораздо более высокую долю от прибыли. И не забывайте: это я вас наняла, месье, а не вы меня.

— Верно, мадемуазель, вы наняли нас, чтобы мы распространяли ваши духи. — Он улыбнулся. — И мы это делаем, держим свое слово в соответствии с подписанным вами контрактом. — Он похлопал по документу, словно хотел привлечь мое внимание к нему. — И вы не можете сейчас вдруг взять и пересмотреть условия контракта только потому, что ваши духи продаются гораздо успешнее, чем вы предвидели изначально. А продаются они гораздо успешнее благодаря нам и нашей работе.

— Но духи создала я, именно я, и никто другой. — Я наклонилась к нему ближе и с удовлетворением увидела в его глазах явное беспокойство. — Мое имя дает духам престиж, поэтому повышение моей доли на пять процентов — это просто грабеж. Вы получаете миллионные прибыли, набиваете за мой счет карманы, а мне оставляете гроши.

Минуту он молча смотрел на меня, потом вздохнул, пролистал контракт, открыл страницу где-то в конце. Пометил там, где я должна была прочесть. Я отказалась.

— Этот пункт гласит, что вы связаны условиями контракта на все время его действия. Вот тут, внизу, ваша подпись стоит?

— Вы прекрасно знаете, что моя. И теперь я очень жалею об этом.

— И я могу лишь сказать, мадемуазель, что мне очень жаль это слышать… Но это бизнес, вы сами подписали контракт, который обязывает вас соблюдать его. А что вы там чувствуете, к делу не относится.

— Не относится? — как эхо повторила я; мне показалось, что я теряю над собой контроль, и я до боли вцепилась пальцами в край стола. — Тут вы ошибаетесь, месье, очень даже относится. Мои чувства — это самое главное, мои чувства — это все!

— Может быть, но только в том, как вы предпочитаете вести дела в своих бутиках, — ответил он. Увидев, что я от ярости уже почти не владею собой, он, кажется, совсем успокоился. — Но в наши дела вмешиваться вы не имеете права. Если бы это было не так, мы бы с вами вообще не получали никакой прибыли…

— Вы плут и обманщик, вот вы кто! — прошипела я, перебивая его. — Как смеете вы сидеть здесь и говорить, что мои чувства ничего не значат?! Вы и ваша драгоценная компания нажили на моем имени целое состояние! Я этого не потерплю! — Я резко ткнула в его сторону рукой. — Ваш контракт недействителен. Я подписала его, не понимая, что делаю. Или вы заплатите справедливый процент, или я подаю на вас в суд.

Лицо его застыло.

— Можете оскорблять меня сколько угодно, мадемуазель, но это вам не поможет. При всем уважении я считаю ваши слова ниже вашего достоинства. — Он встал, оставив контракт лежать на столе. — Можете советоваться со своим адвокатом Шамбреном или еще с кем хотите, все равно. Контракт имеет законную силу, и изменить его невозможно. Кроме того, я считаю своим долгом предупредить вас, что, представляя большинство держателей акций компании «Духи Шанель», мы с братом будем защищать их права.

— Защищать?! — От ярости меня трясло так, что я чуть не прыгнула на него, ужасно хотелось заорать ему прямо в лицо. — Вы мне угрожаете?

— Нет, пока только предупреждаю, как я уже говорил. Если вы будете продолжать настаивать на своем, если предъявите иск, мы можем вычеркнуть вас из списка совета директоров.

Это было уже слишком. Резким движением руки я смела со стола чертов контракт и еще много чего: на ковер полетели ручки, какие-то безделушки, и в руке у меня оказался нож для разрезания писем.

— Попробуйте только, клянусь, вы об этом пожалеете! — орала я что было мочи, размахивая им.

Вертхаймер наклонился, взял чемодан в одну руку, шляпу в другую:

— Может быть.

Он повернулся, собираясь уйти, и я поняла, что этот человек не робкого десятка, если осмелился показать мне спину, потому что я была готова всадить в нее нож.

Но не всадила. Осталась сидеть за столом, часто дыша раскрытым ртом, как рыба, выброшенная на берег. Отдышавшись, я схватила телефонную трубку и позвонила своему адвокату Рене:

— Предъявляйте им иск! Я хочу аннулировать контракт. Подавайте на них в суд, наложите законный запрет, делайте все, что считаете необходимым. Я больше не хочу иметь с ними никакого дела.

Но, увы, поделать он ничего не мог. Более того, через неделю Рене позвонил и сказал, что Вертхаймеры действительно исключили меня из совета директоров и подали против меня встречный иск, обвиняя в клевете, и мне потребовалось несколько месяцев, чтобы опровергнуть обвинение. Я поклялась, что сделаю все, лишь бы отомстить им. Будь что будет, я освобожусь от пут Пьера Вертхаймера, даже если это будет мое последнее деяние в этом мире. Никто и никогда не обладал мной, я создала свое состояние собственным трудом, усилием своей воли я преодолела бедность и препятствия на пути к этому. И я отказываюсь быть заложницей этих негодяев из-за какой-то нелепой собственной оплошности. В глубине души я, конечно, признавала собственную непоследовательность. Еще несколько лет назад Бальсан предупреждал меня, чтобы я была осторожна, но я игнорировала его советы и второпях подписала этот несчастный контракт. Это была моя вина, но меня переполнял страх, что мною просто пользуются — это горькое семя было посеяно в Голливуде, — страх за свой спотыкающийся бизнес, а также гнев, что мой тяжкий труд и мое имя способствуют пополнению чужого банковского счета. Я ничего не видела, ни о чем больше не могла думать, только о том, что Вертхаймеры грабят меня, присваивают себе то, что по праву должно принадлежать мне.

Они стали моими врагами.

Меня окутало ядовитое облако ненависти. И вот в это время я познакомилась с Полем Ирибом. Представил его мне Бендор, хотя я о нем уже много слышала прежде. Поль Ириб — баскский карикатурист — иллюстрировал каталоги мод Пуаре, пока второй брак с какой-то богатой наследницей не позволил ему заняться еще и дизайном интерьеров. Бендор был поклонником его журнала «Le Témoin», основанного Ирибом еще до Первой мировой войны, но теперь прекратившего существование.

— Ты обязательно должна помочь ему возобновить издание, — предложил мне Бендор. — Он выработал совершенно новую концепцию журнала, а ты все время твердишь, что тебе нужно какое-нибудь новое дело. Займись этим, почему нет? Не сомневаюсь, журнал будет очень популярен.

Бендор знал, как задеть меня за живое, чем заинтересовать. И я согласилась встретиться с Ирибом в его новой мастерской на улице Фобур Сент-Оноре, недалеко от моего дома.

Меня приветствовал довольно импозантный мужчина с несколько грубоватыми манерами. Плотного сложения, как и Жожо Серт, лицом несколько бледнее, с пронзительным взглядом темных глаз за стеклами очков в металлической оправе; не красавец, конечно, но он подкупал какой-то потрясающей подлинностью характера, причем сам прекрасно понимал это.

Его композиции были изысканны, в частности ювелирные украшения, выставленные в застекленных витринах. Перед ними я задержалась надолго, очарованная их барочным стилем.

— Это я делал по заказу Международной гильдии торговцев бриллиантами, — пояснил он. — Если хотите, я отрекомендую и вас, маде-муа-зель.

Он старался произносить каждый слог отчетливо, и мне не могло не прийти в голову, что ему с большим трудом удается скрывать, что он не француз, а каталонец и его родной язык каталанский.

— А зачем? — спросила я. — Ваши украшения, конечно, очень красивы, но кто в наше время может позволить себе такую роскошь?

Однако в уме я уже обдумывала его предложение, тем более что он немедленно нашелся что сказать.

— Видя на вещи имя Шанель, разве можно устоять и не приобрести ее?

Я молча кивнула, считая, что этим все и закончится. Но он явно пытался флиртовать, сулил золотые горы, лишь бы добиться своего. Ириб показал иллюстрации к предполагаемому номеру «Le Trémoin», а заодно и образцы текста. Прищурившись, я стала читать; впрочем, можно было и так догадаться, о чем это, имея в виду, что поклонником журнала был Бендор. Риторика Ириба была пронизана духом пламенного национализма, пропагандировала антимарксистские взгляды, густо замешенные на антисемитизме. Меня это нисколько не задело, но и сердечного отклика тоже не нашло. Я сказала, что подумаю, а сама ломала голову, зачем ему я, у него богатая жена, могла бы и она финансировать журнал. Потом, уже перед самым моим уходом, он сам ответил на мой невысказанный вопрос:

— Я бы хотел еще раз встретиться с вами, мадемуазель. С глазу на глаз.

Я даже вздрогнула, услышав такое откровенное предложение, и резко повернулась к нему. Давненько я не встречала мужчин, которые столь прямо выражают свои желания, а в его намерениях нельзя было сомневаться. Сначала мне хотелось сразу ответить отказом, любопытно было посмотреть, что он будет делать. Но когда наши взгляды встретились, я без всяких отговорок или извинений, словно дразня его, задала такой же прямой вопрос:

— А вы разве не женаты?

— Женат. А разве это имеет какое-то значение?

— Имеет. Для вашей жены.

— Может быть, — пожал он плечами, все так же не отрываясь глядя мне в глаза. — Но сейчас самое главное, имеет ли это значение для вас. Потому что для меня, могу вас уверить, это никогда не имело значения.

Я чуть от души не рассмеялась ему в лицо. Ну и нахал! Но что ни говори, нахал любопытный, умеет заинтересовать. У меня всегда была любовь, или, как говорят многие, слабость к мужчинам, которые добиваются своего без лишнего фанфаронства. А уж в моем возрасте это особенно занятно.

— Давайте-ка для начала обсудим этот ваш заказ Гильдии, хорошо? — ответила я и медленно вышла из его мастерской. Взгляд Ириба, казалось, даже сквозь окна буравил мне спину.

Заказ пришел через две недели. Члены Гильдии пришли в восторг от моего предложения, и я засела готовить экспонаты для благотворительного аукциона. Мне заплатят только за работу, но не за проданные экспонаты, это должна быть рекламная распродажа. Я завербовала в помощь себе Мисю, чтобы хоть чем-нибудь занять ее. С тех пор как мы вернулись в Париж, она только и делала, что болтала без умолку у себя в квартире или у меня. В качестве основы мы выбрали астрономию, в поисках идей перерыли горы книг. Презентация коллекции прошла в ноябре у меня дома, я выставила ее на восковых манекенах в витринах, охраняемых полицейскими. Тысячи людей стояли в очереди, чтобы поглазеть на несимметричные звезды из бриллиантов, в чем-то вторившие таинственной мозаике Обазина; ожерелье в виде кометы с застежкой, похожей на веточку, золотые браслеты и заколки в виде полумесяца, броши в виде солнца с драгоценными камнями цвета шафрана и многоступенчатые диадемы.

Репортажи об этой выставке поместили на своих страницах все более или менее солидные газеты или журналы, и цены на ассортимент фирмы «Де Бирс» сразу подскочили до небес. Мое имя снова было у всех на слуху. Драгоценные украшения я искусно разработала так, как и мои модели одежды: их можно было надевать в разных комбинациях и даже разбирать на части: диадемы превращались в браслеты, серьги в броши, подвески в форме звезд становились застежками для туфель или поясов. Чтобы поднять престиж этого события, я дала несколько интервью, в которых заявила, что «смысл драгоценных украшений вовсе не в том, чтобы сообщить о достатке женщины, а в том, чтобы подчеркнуть ее красоту, что далеко не одно и то же», а также что «бриллиант — это наивысшая ценность в наименьшей упаковке». Эти слова стали лозунгом, который фирма использовала для рекламы своих изделий.

В тот вечер, когда все разошлись, я предложила Полю Ирибу остаться у меня. Любовником он оказался страстным, распалил меня так, как со мной уже несколько лет не бывало. Никто, кроме Боя, не творил со мной таких чудес и пальцами, и языком, и, более того, сначала он удовлетворил меня и только потом получил окончательное наслаждение сам, и это лишь подчеркивало тот факт, что, вопреки нашему с Бендором взаимопониманию почти во всем, в постели мы с ним были несовместимы.

Однако за пределами постели Ириб не был столь сговорчив. Несмотря на свою ненасытную страсть к роскоши во всех ее формах, к моему дому он относился свысока.

— Ты превратила дом в какой-то музей бриллиантов — таким он навсегда и останется. Слишком много комнат, слишком много лишних трат. Это противоречит здравому смыслу, мавзолей какой-то. Ты что, хочешь остаться здесь навсегда погребенной, среди этих твоих китайских ширм?

В то время мы встречались с ним в моем номере в «Рице», поскольку все жилые помещения я освободила под выставку ювелирных украшений. Как только он это сказал, до меня дошло, что я давно уже перестала чувствовать себя в этом доме свободно и непринужденно, еще со времени возвращения в Париж и смерти моих любимых собак. Жена моего дворецкого Жозефа, Мари, тоже недавно умерла, и он остался одиноким вдовцом. Как и в других моих домах перед тем, атмосфера в доме на Фобур Сент-Оноре уже успела окраситься в цвета печальных воспоминаний.

— Если бы мы жили здесь, — сказал Ириб, стоя у окна, выходящего на Вандомскую площадь, и глядя на меня, — нам было бы гораздо удобнее. Здесь у нас нет никакого прошлого, нигде не бродят призраки прежних твоих любовников… Они словно дразнят, словно насмехаются надо мной. Здесь мне даже порой приходит в голову мысль, а не жениться ли на тебе, черт возьми?

— Жениться?! На мне? — Я смущенно засмеялась, не в силах тем самым скрыть своего удивления. — Но ты ведь женат!

— Разведусь. Я не люблю ее. И никогда не любил. Мне нужна ты. И в отличие от Бендора и другого твоего англичанина, я не озабочен мыслью о продолжении рода.

Это было жестоко. Ириб был человек жестокий. Безжалостный, особенно в своем желании снова увидеть возрождение национальной гордости Франции. В последнем номере «Le Témoin» он поместил свой рисунок, где изобразил Марианну, лежащую у ног могильщика, который вот-вот ее похоронит. Марианну, символ Франции, он рисовал с меня, а в виде могильщика у него был изображен наш премьер-министр, которого только ленивый тогда не критиковал. Теперь я видела, что Ириб был искренен и в своем предложении тоже; у меня было такое чувство, что душа моя, словно скованная ледяным панцирем с того самого времени, как закончился мой роман с Бендором, вдруг оттаяла.

— Или, может, ты не хочешь замуж? — спросил он. — Если так, я об этом больше не заикнусь.

Вопрос серьезный, несмотря на то что у меня, как всегда, не было на него готового ответа. В августе 1933 года мне исполнилось пятьдесят. Намерена ли я оставаться в таком же положении до конца жизни, переходя от одной связи к другой, пока мужчины совсем не перестанут меня замечать? До сих пор я мирилась с мыслью, что такова моя судьба: я на всю жизнь повенчана со своей работой и связана неразрывными узами со своими друзьями. Ириб едва ли был тем мужчиной, которого я себе представляла своим мужем, он был так же не похож на Боя или Бендора, как и любой другой: грубый, неотесанный простолюдин, дикий и беспощадный в своих амбициях и уничтожающе пренебрежительный к тому, что о нем думают люди.

Мне очень не хотелось в старости остаться одной или, боже упаси, с одной только Мисей рядом. О детях уже не могло быть и речи, кроме того, у меня ведь был Андре, который уже завершил образование и теперь работал управляющим на одной из моих фабрик. Он был женат на очаровательной голландке, и у них родилась дочь, ее в мою честь назвали Габриэлой. Адриенна тоже неплохо устроилась в поместье Нексона в Лиможе. Хотя ей так и не удалось забеременеть, положением счастливой жены и тетушки многочисленных племянников и племянниц мужа она была вполне довольна. Найти наконец спутника жизни, мужа, с которым я делила бы свои закатные годы… Сколько их мне отпущено до тех пор, пока и за мной навсегда не закроются врата смерти?

— Говоришь, женишься на мне, если мы будем жить здесь, в «Рице»? — съязвила я. — Как романтично!

— Не хочешь — не надо.

Ириб подошел к кровати, сорвал с себя халат, обнажив волосатое тело. У него стояло, он схватил свое мужское достоинство в кулак:

— Я хочу трахать тебя каждую ночь, Коко, а днем хочу помогать тебе побеждать. Я безобразен и жаден, но я тебе нравлюсь, и ты мне тоже нравишься, очень нравишься. Почему бы нам не пожениться? Вместе мы с тобой горы свернем.

Да, перспектива не очень-то романтичная, но я уже не в том возрасте, чтобы мечтать о романтике. Я рассмеялась, а Ириб бросился на кровать, обнял меня и прижал к себе.

— Скажи «да», — забормотал он хриплым от страсти голосом. — Скажи «да», и ты сделаешь меня счастливейшим человеком во Франции.

— Я… я не знаю, — задыхаясь, ответила я, а его пальцы настойчиво ласкали меня. — Я подумаю…

Этими же словами я ответила на его просьбу о финансировании журнала, но в конце концов сдалась и выписала ему чек. А сейчас он трогал самые чувствительные струны моего тела, я вся дрожала и яростно подбрасывала бедра… Да, кажется, и на этот раз я отвечу ему согласием.

В общем-то, он был прав. Зачем отказываться от счастья, хоть какого-то, если оно само плывет в руки?

— Выйти за него замуж? — Сидя со мной за завтраком в обеденном зале отеля, Мися смотрела на меня с ужасом. За окном на крыши домов, на тротуары падал снег, первый снег в холодном феврале 1934 года. — Да ты с ума сошла! — воскликнула она. — Он же настоящее чудовище, конъюнктурщик, соглашатель и лицемер! Этот его журнал — полное дерьмо, печатает всякую гадость и чушь. Женщин он меняет как перчатки и сосет из них деньги. Он из тебя всю кровь выпьет. Все о нем так говорят.

— Все говорят — это, значит, прежде всего ты, — резко отпарировала я. — Я уже начинаю сомневаться, действительно ли тебя заботит мое благополучие. Сначала Бой, которого ты считала снобом, потом Бендор, озлобленный фанатик, по твоим словам, а теперь вот и Ириб, которого ты называешь чудовищем. Возможно, ты просто отшиваешь их, чтобы я всегда оставалась только с тобой, поскольку все три твоих брака закончились полным крахом.

Она так и затряслась:

— Это… это… Говорить такое… ужасно, отвратительно! Я хочу, очень хочу, чтобы ты была счастлива. Но твой Ириб, он…

— Все, хватит, ни слова больше! — оборвала ее я. — И слушать ничего не желаю. Он уже подал на развод, мы с ним отправляемся в «Ла Паузу» и там будем планировать нашу свадьбу. Я съезжаю из дома на Фобур Сент-Оноре и буду жить здесь. Жозефа уже поставила в известность о том, что дворецкий мне больше не нужен. А в квартире на улице Камбон буду хранить одежду и прочие пожитки.

— Так ты прогоняешь Жозефа?.. — Мися побелела. — Коко, он столько лет служил тебе верой и правдой! Прошу тебя, подумай, что ты делаешь… — Она не договорила, но не я была этому причиной.

Все, кто был в это время в столовой, повернулись в креслах и озадаченно уставились куда-то вдаль, откуда донесся страшный шум, какая-то какофония криков, топот ног… Метрдотель бросился к нам и настоятельно рекомендовал не выходить на улицу.

— В чем дело? — громко спросила я. — Что случилось?

— Демонстрация, — ответил он. — Там огромная толпа, тысячи, они направляются к площади Согласия. Полиция предупредила, что покидать отель небезопасно. Мы закрываем все двери на ключ.

— Черт побери! — вскричала я.

Потом схватила Мисю за руку и потащила в мой номер на последнем этаже, откуда хорошо видна площадь. На сердце было тревожно. Над поднятыми крепко сжатыми кулаками витали клубы слезоточивого газа, а конные полицейские врезались в толпу орущих что-то молодых людей в беретах, с плакатами и транспарантами, а также с заостренными палками в руках.

— Кто это? — испуганно прошептала стоящая рядом Мися.

— Не знаю.

Сверху хорошо было видно, как столкновение переросло в яростную схватку: молодые люди бросались на полицейских, стаскивали их с лошади, другие с окровавленными лицами, кашляя от слезоточивого газа и спотыкаясь, спасались бегством.

— Пошли, — сказала я и оттащила Мисю от окна. — Подождем здесь. Надо позвонить в ателье, чтобы там приняли меры безопасности, надо убедиться, что им ничто не угрожает. И Поль, как только сможет, будет здесь, он расскажет, в чем там сыр-бор.

Я позвонила в ателье. Там уже распустили персонал по домам и позакрывали все двери, хотя моя управляющая Элен де Лёсс сообщила, что наши работницы утром на работу не явились.

— Отправились на демонстрацию против правительства. Толпа пошла к Палате депутатов и Елисейскому дворцу, требуя от всех отставки. Безработица и депрессия… — Она охнула, а я услышала в трубке приглушенный звук песнопений, доносящийся, видимо, с улицы. — Спаси нас Господи, мадемуазель, это похоже на большевистскую революцию. Они хотят все у нас разрушить!

— Поднимитесь в мою квартиру, — велела я ей, — заприте все двери и окна, закройте ставни и оставайтесь там, пока все не закончится. На улицу не выходите. Ждите меня, я приду, как только смогу.

Я хотела отправиться немедленно, но меня страшила сама мысль о насилии, о том, что наверняка разобьют вдребезги окна, появятся мародеры, и когда я повернулась к Мисе, она по моему лицу сразу прочитала все, что было у меня на душе.

— Не оставляй меня здесь одну! — простонала Мися. — Тебе нельзя выходить. Там же сброд!

— Не буду, — успокоила я ее.

Я налила в два стакана водки, Мися добавила себе уже привычные голубые капли. Предложила и мне, но я отказалась. Я уже почти отвыкла от них, да и Ириб терпеть не мог, если я принимала их вместо снотворного. Стиснув зубы, я сидела с Мисей на диване и курила сигарету за сигаретой. Она клевала носом, а за окном бушевала толпа, и это длилось несколько часов подряд.

Ириб явился уже в сумерки, весь мокрый от пота, несмотря на холод. Бунт был подавлен, но он оказался самым мощным в Париже после Парижской коммуны 1871 года. В газетах сообщали о более чем двух тысячах человек пострадавших и семнадцати убитых. «Наш обожаемый премьер-министр перед выборами тысяча девятьсот тридцать шестого года пытается найти компромисс», — презрительно заметил Ириб, и в следующем номере его журнала был опубликован призыв к низвержению республиканского правительства.

В Париже царил хаос. Моему магазину не причинили ущерба, но про другие сообщалось, что многие были разграблены и сожжены. Мне хотелось немедленно уехать в «Ла Паузу». Усугубляло мое недовольство решение Ириба отложить бракосочетание. Жена его сопротивлялась разводу как могла, у него были большие планы, националистическая пропаганда в «Le Témoin» вслед за беспорядками завоевала ему широкую аудиторию читателей. Ежемесячник иллюстрировался и публиковался под моим патронажем, и я с неудовольствием за этим наблюдала, но мне нужно было бороться со своими демонами, главным образом с Эльзой Скьяпарелли, чья последняя коллекция завоевала ей право появиться на обложке журнала «Vogue». Разъяренная, я позвонила издателю, требуя от него равного освещения и для моей последней коллекции, где я демонстрировала платья с косым кроем и украшенные вышивкой плащи.

— Я демонстрирую и предлагаю стиль, а не клоунские костюмы! — кричала я в трубку. — Вы же поощряете ее попытки отбросить нас на сто лет назад!

Реакция журнала оказалась неожиданной: они отказались публиковать обо мне материалы до тех пор, пока я не смирю свой нрав. В приступе досады и отчаяния я оставила Ириба в Париже и, взяв с собой Мисю, отправилась в «Ла Паузу», где к нам присоединился Лифарь и еще несколько друзей. И там, среди моих олив, с видом на морской берег внизу, я постаралась избавиться от недовольства собой, общей неудовлетворенности жизнью, от растущего страха стать никому не нужной, чего я боялась больше всего на свете.

Безрассудство и глупость мои достигли такой степени, что я запретила в доме газеты и разговоры о политике. Я не хотела видеть и знать, что, пока я пребываю в уединении, время неумолимо идет вперед.

1935 год я встретила с новой решимостью действовать.

Скьяпарелли в этом году представила новые костюмы в стиле милитари, с короткими жакетами с баской, и свои отвратительные тесные capotes.[44] Журналы пришли в полный восторг. Мне хотелось визжать от негодования, когда я читала, что только что разведенная американка Уоллис Симпсон, чья скандальная связь с принцем Уэльским потрясла Британскую монархию, посетила ателье Скьяпарелли и сделала там примерку. Мои premières уговаривали меня подстроиться в соответствии со вкусами времени и внести в мои модели элементы сюрреализма. Я отказалась. В течение лета, отдыхая в «Ла Паузе», повсюду на Ривьере я встречала свои пляжные пижамы. У меня еще был порох в пороховницах, и я представила модели бархатных жакетов типа болеро с коротким рукавом, V-образным воротником внахлестку; твидовые двубортные костюмы с пиджаками с присобранной талией; блузки с жесткими рюшами и уже ставшие моим фирменным знаком двухцветные туфли-лодочки.

Последняя коллекция имела успех. Британская редакция «Vogue» смирилась и предложила послать в «Ла Паузу» фотографа; им хотелось поместить на своих страницах мои снимки. Из Парижа я уехала довольно рано: надо было подготовить виллу. Ириб сказал, что приедет позже, как только закончит с последним номером своего журнала. Наши отношения стали гораздо прохладней, он был слишком увлечен политикой, но я надеялась, что, как только он окажется в «Ла Паузе», вдали от своей работы, мы сядем и как следует обсудим наше неожиданное решение пожениться. Я уже сожалела о нашей близости. Я не только не была вполне уверена, что люблю его, но и считала, что, уж если мы собрались пожениться, брак наш должен быть истинным во всех отношениях, а не проходным, когда подразумеваются и другие связи.

В том году в «Ла Паузе» было просто чудесно: пышно цвели ирисы и розы, тонкий их аромат проникал в дом, создавая удивительную атмосферу. Фотограф, присланный «Vogue», оказался покинувшим родину русским бароном. Он сообщил, что однажды его отец отказался отдавать честь кайзеру просто потому, что считал этого немца выскочкой, а его родословную не идущей ни в какое сравнение с древностью его рода и благородством предков. Я мимоходом заметила, что Дмитрий Павлович, который сейчас выступает на митингах и собраниях во Франции против канцлера, был моим другом. Потом и Мися попотчевала нас байками о своих легендарных, а скорее всего, просто выдуманных предках, и ее откровенное и бесстыдное заигрывание вызвало улыбку на губах барона.

Позвонил Ириб и сообщил, что взял билет на ночной экспресс из Парижа. Мы встретили его на вокзале в Каннах. Пока ехали на машине к вилле, я заметила, что у него странное бледное лицо, такого прежде я не видела, а когда приехали, не могла не обратить внимание, что он нетвердо держится на ногах.

— Я просто устал и страшно проголодался, — отмахнулся Ириб, заметив мое беспокойство. — Надо хорошенько выспаться, а завтра сыграем в теннис. Этот новый корт, он у тебя готов?

— Да, — ответила я и осторожно улыбнулась. Ириб и вправду выглядел не ахти. — Но это не к спеху. Через несколько дней приезжают гости. Ты лучше отдохни как следует.

Он немного перекусил и отправился наверх в комнаты, которые когда-то занимал Бендор. К нашему непринужденному обеду в кругу друзей Ириб не спустился, и я принесла ему поднос с едой наверх. Он крепко спал, был весь в поту, хотя в комнате, находившейся в задней части дома, было довольно прохладно. Подоткнув одеяло, я оставила одно окно раскрытым, чтобы с моря задувал свежий ветерок, и ушла. Если завтра ему не станет лучше, вызову врача.

Наутро Ириб выглядел совсем молодцом. Мы позавтракали на террасе, он долго рассуждал о политике и своей в ней роли, потом мы пошли на теннисный корт. Играю я довольно плохо, он скоро совсем загонял меня, я взмокла до нитки, гоняясь за мячом, а он знай посылал его через сетку мощными ударами ракетки. В конце концов я выдохлась; мне было досадно, что все утро я потратила не на игру, а на пустую беготню по корту, и я не выдержала:

— Ты бы мог хотя бы попытаться не унижать меня?

Ириб остановился, вытер полотенцем пот со лба и пристально посмотрел на меня сквозь запотевшие очки.

— Унижать?.. — повторил он.

Я смотрела на него в замешательстве и испуге: лицо его было белее мела. Вдруг Ириб покачнулся. Ракетка выпала из руки.

— Что-то голова кружится, — прошептал он и неожиданно рухнул на колени.

Я закричала, перепрыгнула через сетку, подбежала к нему; он уже лежал на корте ничком и стонал.

— Врача, — прошептал Ириб, едва шевеля бескровными сжатыми губами. — Сердце…

Я отчаянно заорала, повернувшись в сторону дома, оторвала Ириба от земли, но тут его тело дернулось и вдруг застыло. Я дико завопила от ужаса.

Из дома выскочила Мися, за ней слуги, помчались ко мне. Мы отнесли Ириба в машину и с бешеной скоростью помчались в Канны — там была клиника. Но когда прибыли на место, оказалось, что уже поздно.

Человек, за которого я собиралась выйти замуж, умер в возрасте пятидесяти двух лет; он был моим ровесником.

— Коко, дорогая, ты должна что-нибудь съесть. Ну нельзя же так. — В дверях моей спальни стояла Мися.

— Оставь меня в покое. Я не хочу есть, — не поднимая головы, отозвалась я.

— Но ты должна хоть немного покушать.

Я слышала стук ее каблучков — она переступила через порог:

— Ты не ешь уже четыре дня. Ты же ни в чем не виновата. Ну коронарная недостаточность у человека. Такое бывает, и тут ничего не поделаешь. Больной человек и…

Я резко повернулась. С тех пор как он умер, я еще не смотрела на себя в зеркало, но могу представить, на кого я была похожа, если даже Мися, взглянув на меня, отскочила как ошпаренная.

— Заткнись! — прошипела я. — Ведь ты хотела, чтобы его не стало. Ты ненавидела его! Ты ненавидела всех, кого я любила. Убирайся! Не хочу, чтобы ты появлялась здесь. Не желаю больше тебя видеть. Прочь с глаз моих! Навсегда!

— О, Коко, — проговорила она едва слышно.

Дрожащий, жалобный голос, протянутые ко мне руки, несчастное лицо — все это сдвинуло холодный камень в моей груди, и последние, едва тлеющие угольки надежды, иллюзорных мечтаний прогорели и превратились в холодный пепел. В который раз меня покинул человек, которого я любила. В который раз я осталась одна, пытаясь перенести страшное потрясение. Только теперь у меня нет больше сил: смерть Ириба сокрушила меня. Я схватила первое, что попалось под руку, стакан с водой, и швырнула его в Мисю. Она успела увернуться, стакан врезался в стену за ее спиной и разлетелся вдребезги.

— Убирайся! — заорала я во все горло.

Она пулей выскочила из комнаты, но убираться и не подумала. Подослала ко мне Лифаря, который приехал, как и планировал, и застал меня в го́ре.

— Коко… — сказал он, бесстрашно подходя ко мне, хотя в красивых чертах его угадывалась тревога. — Так нельзя, Коко. Ведь Мися хочет помочь тебе. Она переживает за тебя, совсем потеряла голову. Прошу тебя, позволь нам сделать для тебя хоть что-нибудь… Мы должны помогать друг другу.

— Мне уже никто не сможет помочь, — прошептала я.

Глядя на него, я вдруг живо вспомнила, как отчаянно он страдал в тот день, когда умер Дягилев. Прижала пальцы к губам и зарыдала, ноги мои подкосились, и он едва успел подхватить меня.

— Никто ничего не может сделать, — слышала я свой задыхающийся голос, словно со стороны. — Никто. Он ушел от меня, оставил меня одну. Ну почему они всегда уходят? Почему? Почему никто не остается со мной?

Он прижал меня к своей широкой, теплой груди. Больше я никого не видела и не слышала.

— Надо послать за доктором, — прошептал он. — У нее истерика. Ей надо дать что-нибудь успокоительное…

Иголка вошла мне в руку. Лекарство проникло в вену, застывшая кровь разогрелась, побежала быстрее. Врач, приехавший из Канн, тот самый, что осматривал тело Ириба, улыбнулся:

— Ну вот и все. Теперь вы уснете. Нельзя принимать это так близко к сердцу, мадемуазель. Можно серьезно заболеть. Ваши друзья очень за вас беспокоятся. Теперь вам надо отдохнуть. А завтра вам уже будет лучше.

Страшная боль отступала. Уходила куда-то в туманную даль и исчезала.

Я вздохнула, медленно погружаясь в забвение.

Больше мне сейчас ничего не было нужно.

Я так и не поправилась. Я знала, что никогда теперь не поправлюсь, время не то. Каждая утрата, каждая смерть, каждый уход, каждое предательство с самого моего детства — все это всплыло на поверхность, освободилось от покровов лжи и вымыслов. Превратилось в открытую рану. Она зияла у меня в сердце, которое постепенно затвердевало как камень.

Вернувшись в Париж осенью, я ощущала себя уже совсем другим человеком. Заранее продиктовала по телефону своим premières названия моделей, которые должны войти в последнюю коллекцию, совершенно уже не заботясь, потрясут они публику или нет. Впрочем, получилось как всегда: несчастья давали мне новый творческий заряд, и вечерние платья без рукава из небесно-голубого ламе стали сенсацией. Сотрудники сразу заметили во мне перемену. Они всячески демонстрировали чуткость и уважение, были предупредительны — это бросалось в глаза. Но я была уже совсем не та: после гибели Боя я долго ходила потерянная, окутанная густым облаком сигаретного дыма. Теперь жестокости мира я противопоставила собственную жестокость, бессердечие стало моим щитом, я беспощадно отбрасывала все, что не служило моей цели, моему делу, только оно должно было выжить во что бы то ни стало.

Бог оставил меня, Он или другое безжалостное божество, что правит нашими судьбами.

Только я одна себя никогда не оставлю.

Тем временем, на радость жадной до сенсаций прессе, разгоралась моя битва со Скьяпарелли. Те последние перед катастрофой годы быстро проносились мимо, не представляя миру моды ничего, кроме эскапистского возвращения к человеческим слабостям и причудам: удлиненные юбки, вечерние наряды, украшенные бисером и перьями. Вечера и ночи манили вечеринками с морем шампанского под китайскими фонариками, с качающимися полами, под которыми прячутся крохотные пружинки, чтобы веселее было танцевать. Я атаковала Скьяпарелли всем имеющимся в моем арсенале оружием. Она стала еще более экстравагантной и поверхностной в своих идеях: черные перчатки с ногтями из красного атласа, синие легинсы под просвечивающими платьями с оборками. Всему этому я противопоставила элегантность, хотя и сама не устояла, поддалась поголовному увлечению подкладными плечами и бледной роскошью атласа. Я разоблачала Скьяпарелли в интервью, называя ее футуристкой, которой нечего сказать о будущем, а ее изделия — обманом зрения. Она тоже не лезла за словом в карман. «Шанель продемонстрировала новый морской свитер и короткую юбку, но я взяла ее свитер, изменила силуэт, и — voila! — Шанель на лопатках!» Наши коллеги разделились на два лагеря. Журнал «Time» поместил фотографию Скьяпарелли на обложке и объявил ее «новым гением моды». Журнал «Harper’s Bazaar» провозглашал: «Шанель остается столпом моды, демонстрируя квинтэссенцию строгой сдержанности в нашем расхристанном мире». Журналы радовались нашему соперничеству, издатели потирали руки: тиражи росли не по дням, а по часам. Они, в отличие от меня, не участвовали в этой борьбе за свою репутацию не на жизнь, а на смерть.

На ежегодном роскошном маскараде, устроенном графом де Громоном, Скьяпарелли явилась в сари из набивной ткани с рыбами и в высоком, а-ля маркиза де Помпадур, парике, увешанном побрякушками в форме каких-то земноводных тварей. Я еще ни разу не видела ее так близко и сразу отметила длинное лицо и воловьи глаза. Под ручку с ней стоял не кто-нибудь, а сам Сальвадор Дали, усатый испанский художник, а рядом его русская жена Гала; она хмурила брови и бросала по сторонам недобрые взгляды.

Я с головы до ног была одета в белый шелк. Загорелая во время отдыха на Ривьере. Волосы мягкими волнами обрамляли лицо, на шее, как всегда, нитка жемчуга. Я подошла к ним, чтобы познакомиться. Скьяпа, как звали ее друзья, казалось, была озадачена. Дали пробормотал: «Какая честь, у меня нет слов». Да и бог с ним, я улыбалась только Скьяпе.

— Давайте докажем всем, что нам ни к чему ссориться на людях? — предложила я и пригласила ее на танец.

Как и всякая эксгибиционистка, она была рада-радешенька. Балы, которые давали Громоны, славились либеральностью, мужчины приходили в нарядах Марии-Антуанетты, а женщины выряжались Гитлером, даже усики такие же наклеивали. Скьяпа с восторгом приняла мой вызов, и я повела ее в танце по заполненному народом танцполу, подвигаясь все ближе к горевшим по углам восковым свечкам. Ее застывшая улыбка была обращена не ко мне, а к толпе, загипнотизированной нашим танцем.

И пламя свечи лизнуло край ее сари. Я ахнула и отпрыгнула в сторону. Взволнованные гости окружили Скьяпарелли толпой и принялись поливать содовой, пока ее наряд не промок насквозь, превратившись в тряпку. По щекам Скьяпарелли растекалась черная тушь, а сама она только злобно сверкала на меня взглядом сквозь отклеившиеся искусственные ресницы.

— Теперь вы навсегда запомните, — проговорила я тихо, так чтобы слышала только она, — что и малым можно достигнуть многого.

И тут раздался громкий смех, похожий на хриплое карканье вороны, и все повернули голову. За одним из столиков, вцепившись в край своего стула, сидел и оглушительно гоготал Сальвадор Дали.

Наши взгляды встретились, и я ему подмигнула.

Весной 1936 года на выборах во Франции победила левая коалиция, Народный фронт. Новый премьер, лидер социалистической партии, был евреем, и все газеты сразу завопили: «Франция под пятой евреев!»

После смерти Ириба я совсем перестала интересоваться политикой. Слышала, как и многие, и читала в газетах (как немногие) о том, что Гитлер мертвой хваткой вцепился в Германию, подмял ее под себя, о его речах, в которых он обличал марксизм и страшную еврейскую чуму, обрушившуюся на Европу, но внимания на это почти не обращала.

Но это длилось не очень долго. Беспорядки скоро достигли своей цели. Весной рабочий класс объявил самую крупную забастовку, Франция такой еще не видела, все бросали работу и толпами валили на улицы. Зараза распространялась все шире. Однажды утром я, направляясь к своему ателье, пересекла Вандомскую площадь и увидела, что вход в ателье перекрыт, швеи и продавщицы заблокировали двери и под вспышки фотокамер позируют перед репортерами. Внутрь меня не пустили, отказались открыть двери, все скандировали какой-то дурацкий лозунг, который долго еще звенел в моих ушах, а обрадованные репортеры набросились уже на меня. Я бежала обратно в «Риц», в ярости позвонила своему адвокату, пригрозив уволить всех поголовно.

Рене посоветовал не психовать и вести себя осторожней. Потерпев фиаско с Вертхаймерами, он призывал к сдержанности, предлагал устроить встречу с работницами, чтобы выслушать их жалобы.

— Какая встреча?! — вскричала я. — Да я просто закрою ателье, и все. Я всю жизнь работала как вол, чтобы получить все, что имею. С какой стати я стану отдавать им то, что они не заработали?

С таким же успехом можно было бы кричать в пустыне. Прошло несколько дней забастовки, новый премьер-министр подписал соглашение, уступив рабочим по всем пунктам их требований, как я и предсказывала. Народ высыпал на улицы праздновать победу. Будучи отрезанной от моего собственного ателье, я уволила триста человек персонала. Уволила бы еще больше, если бы Рене не посоветовал смягчиться, иначе моему бизнесу будет нанесен непоправимый ущерб. Другие модельеры, отказавшиеся подчиниться закону, придя на работу, нашли свои ателье пустыми.

Я послушалась Рене, поскольку другого выбора у меня не было. Но я еще более ужесточила строгие правила, в течение тридцати лет обеспечивавшие мне успех. Всем, кто остался работать, я довела до сведения, что за малейшее нарушение, малейшее опоздание или нерадивость я буду строго взыскивать.

Достаточно я их баловала. Теперь не будет никаких поблажек.

1937 год стремительно сменился 1938-м.

«Ла Пауза» стала моей тихой гаванью, заменила мне вечерний прием седола, седативного препарата. Бессонница вернулась ко мне еще в более сильной форме, и теперь я уже не могла уснуть, не приняв дозу. Мися сопровождала меня в тайных поездках в Швейцарию, где можно было купить наркотики без рецепта. Я отказывалась признавать зависимость, даже когда своими глазами увидела ужасающие результаты этой пагубной привычки: юная любовница Жожо Серта погибла от прогрессирующего туберкулеза, вызванного рабской зависимостью от морфина.

Растущий страх перед экономической нестабильностью побуждал богатых людей переводить свои активы в другие страны, Банк Франции терял миллионы, а Народному фронту это угрожало потерей власти. В Испании жестокая гражданская война привела к исходу за границу многих тысяч беженцев; в Англии король Эдуард отрекся от престола, чтобы вступить в брак с разведенной Уоллис Симпсон. Я послала этой блистательной паре подарок, а Черчиллю письмо, в котором пыталась утешить его, поскольку именно он составлял проект речи об отречении и очень горевал по этому поводу, и пригласила приехать на отдых в «Ла Паузу».

В «Ла Паузе» в то последнее лето Черчилль пребывал в мрачном, меланхолическом настроении, которое он называл «тоска зеленая», и единственное утешение находил в писательстве и акварельной живописи. За этими занятиями он провел на моей вилле не одну неделю, а мы с его женой всячески заботились, чтобы ему никто не мешал, и качали головой, рассуждая о романе короля с этой Симпсон, поставившем всю Англию на уши. Перед самым отъездом Черчилль подошел ко мне и отвел в сторонку:

— Советую вам как можно скорее покинуть Европу, Коко. Боюсь, не сегодня завтра разразится война.

Но как и весь остальной мир, я не приняла его предостережения во внимание.

Как же мы допустили столь ужасную катастрофу? В общем-то, тут все довольно просто. Так часто бывает: ждешь опасность с парадного входа, а она подкрадывается через задний — и ни одна душа, кроме Черчилля, этого не видела.

Весенний сезон 1939 года снова явился свидетелем нашей со Скьяпарелли открытой, достигшей апогея дуэли. В ее коллекции платьев из тканей с лицами в профиль и прозрачными бабочками преобладали оттенки желтого, как сера, и лилового, как слива, и все это венчалось монументальными шляпами из плотного шелка. Я же противопоставила ей платья из набивной ткани с камелиями, вечерние наряды, навеянные цыганскими мотивами, и дерзко окрашенные во французский триколор, а также ряд моделей прет-а-порте, куда входили укороченные жакеты с заглаженными складками, блузки с оборками и широкие брюки из твида; все модели были представлены также и для миниатюрных женщин.

В сентябре Гитлер вторгся в Польшу. Мы сидели в «Ла Паузе» и, совершенно ошеломленные, слушали по радио новости. Мися отчаянно простонала и пустила слезу, очень переживая за свою историческую родину. В связи с угрозой со стороны Германии в стране была объявлена всеобщая мобилизация. А уже совсем скоро, сразу после моего возвращения в «Риц», я получила телеграмму от племянника Андре, жившего в Лембеи, неподалеку от Пиренеев. Там я купила ему дом, после того как обострились его хронические проблемы с бронхами. Несмотря на слабое здоровье, Андре призвали на военную службу. И он хотел поручить мне заботу о жене Катарине и дочери.

Держа телеграмму в руке, я повернулась к Мисе:

— Думаю, пора закрывать ателье.

Прежде я ни разу не высказывала этой мысли вслух, но, произнеся эти слова, сразу осознала, что глубоко в моей душе это решение уже давно вызревало, еще со времени забастовки, которая вынудила меня уступить своим работницам. Денег у меня хватает. Я скопила гораздо больше, чем потратила, умеренность и бережливость присущи были мне с самого детства, и теперь я не могла избавиться от чувства, что настало время отойти от дел. Привыкать к новой жизни, конечно, будет нелегко, я в этом не сомневалась, возможно, я даже пожалею о своем решении, но в свете происходящих вокруг ужасных событий это даже вызовет сенсацию, станет очевидным и ясным жестом солидарности с моей страной, которая готовилась к вооруженному конфликту. И снова война предоставляла мне возможность принимать решение. Только на этот раз я не стану наживать деньги: я уйду с высоко поднятой головой, отказавшись от борьбы, которая вдруг показалась мне совершенно бессмысленной.

— Неужели ты это сделаешь?

Мися смотрела на меня ввалившимися глазами. Я ждала, что она сейчас разразится скептическим смехом. После всех этих долгих лет как я могла даже подумать о таком, а уж тем более рассматривать такую идею положительно? Но ее несчастное лицо и последовавшее молчание лишь отразили то, что чувствовала я. Она уже не протестовала, как бывало прежде в аналогичных случаях. Мы пережили одну войну и остались живы, но на этот раз у нас обеих было такое чувство, что теперь все будет по-другому. Беспощадная расправа Гитлера с бедной Польшей и безжалостное продвижение его армий по всей Европе — все это наводило на размышления о том, что нас ждут мрачные времена и надо готовиться к германской агрессии. Загнанная силами союзников во время Первой мировой войны в угол, поставленная мирным договором на колени, Германия жаждет мести.

— Сейчас не время для моды, — сказала я. — После этого никто из нас больше не сможет шить модных платьев.

Знала ли я, что за сила на нас надвигается? Мне казалось, что знала. Но я была единственным модельером в Париже, собравшим весь персонал и сообщившим о своем решении. Ателье на улице Камбон, а также магазины в Биаррице, Довиле и Каннах закрываются на неопределенный срок. Я буду продолжать продажу духов и украшений, но не более того. Для этой цели я оставляю небольшой штат сотрудников; остальные к концу недели должны уйти. Возмущенные работницы были убеждены, что таким образом я мщу им за неповиновение во время забастовки, и обратились в трудовой комитет. Президент Chambre Syndicale[45] Люсьен Лелонг, курировавший предприятия, выпускающие модную одежду, и сам известный модельер, пригласил меня на ланч и попытался убедить, чтобы я не закрывала ателье и мастерские. Он надеялся, что, как и во время Первой мировой войны, от нас потребуют организации благотворительных показов, а возможно, даже проектирования образцов военной формы.

Я пренебрежительно фыркнула:

— Модные мундиры для солдат, что ли? Сомневаюсь, что свастика будет подходящим аксессуаром.

Может быть, мотивом моих действий было что-то еще, нечто невыразимое — горькое жизненное разочарование, утрата иллюзий. Внезапная смерть Ириба, соперничество со Скьяпарелли, еще один надвигающийся конфликт, который принудит меня бороться, в то время как весь мир будет лететь в тартарары. Возможно, все это вконец измотало меня, лишило моего неослабевающего внутреннего стимула.

Ночью, оставшись одна в номере «Рица», я курила, смотрела в окно на площадь и улицы далеко внизу, на затемненные окна на случай воздушных налетов. Хотя германские войска совсем недавно вторглись в Данию и Норвегию, жизнь вокруг все еще продолжалась, мой друг Лифарь танцевал в «Русском балете», кабаре, бары и рестораны жили полной жизнью и процветали. Я закрыла свое ателье, но Париж оставался открытым городом, и жизнь в нем била ключом. У людей с положением в обществе забирали в армию слуг, родственников, они спешно кутали своих детей в теплую одежду и отправляли в деревню, где было безопасно, прятали ценные вещи в сейфы и переезжали жить в номера отелей, которые при случае легко покинуть. Воспоминания о прошлой войне пронизывали все наше существование. Только сейчас преследующие нас дежавю были какие-то худосочные, и мы покорно ожидали неизбежного. Большинство моих близких друзей, таких как Кокто и Мися, заявляли, что Париж они не покинут ни за какие коврижки. В конце концов, и раньше немцы никогда не вторгались в этот город. Я разделяла их чувство, даже если оно все больше смахивало на отчаяние, а не на пренебрежение опасностью.

Тем не менее я сомневалась в своей правоте. Может, внезапно закрыв ателье, я просто поддалась минутному порыву? Может, это ошибка? Была ли я первой, кто капитулировал в борьбе? Не случилось ли так, что я сдалась прежде, чем все началось?

Только время рассудит нас, думала я, вернувшись в свой гостиничный номер. Я поднялась по невысокой лестнице, ведущей в спальню, расположенную в мансарде, строгую, как келья монашенки. Я заплатила деньги за то, чтобы мне устроили это тихое местечко, где можно отдохнуть, где нет никаких звуков, кроме тикающих часов Боя, которые я добросовестно завожу каждый день. Уютно устроившись в постели, я уплыла мыслями в прошлое, к своей юности в Мулене, Виши и Руайо, оживляя в памяти свое безумное стремление куда-то бежать, видела перед собой свои первые, еще довольно аляповатые шляпки, вспоминала свое разочарование и компромисс, который я заключила с совестью, и, наконец, минуту, когда Бой в первый раз взял меня за руку.

Он был все еще здесь, со мной, ощутимый, реальный, я видела его темно-зеленые глаза, теплый взгляд, его густые волосы, падающие на лицо, когда он склонялся ко мне, благоухающий мускусом сатир, и шептал: «Помни, Коко, ты всего лишь женщина…»

И в первый раз за много лет я уснула без седола.

Меня разбудил громкий стук в дверь и одновременно настойчивый трезвон телефона. Я подскочила на кровати. Кое-как спустилась вниз, схватила телефонную трубку; на другом конце провода была Мися.

— Коко… — лепетала она, запинаясь как безумная, — Коко, они… они входят в Париж, Коко! Немцы… Они входят, их много! Ты немедленно должна возвращаться домой. Мы спрячемся и…

— Мися, успокойся, — перебила я ее, потому что за последние несколько недель она уже несколько раз звонила мне с такими же точно жуткими предсказаниями. — Я перезвоню. Кто-то стучит в дверь.

На пороге номера стоял метрдотель, он виновато наклонил голову и выложил ужасную новость с таким видом, будто извинялся, что в гостинице временно отключили горячую воду.

— Мадемуазель, боюсь, я должен сообщить вам, что наша оборона прорвана. По радио сообщают, что германские танковые дивизии пересекли Арденны и походным маршем идут на столицу; нам грозит опасность ударов с воздуха силами люфтваффе. Метро закрывается. Герр Эльмингер посоветовал мне проинформировать всех постояльцев, что закрывать отель мы пока не планируем и сделаем все, чтобы обеспечить вас самым необходимым, но безопасности гарантировать уже не можем никому.

Я знала, что директор, уже давно занимающий эту должность, сейчас служит в армии; его заместитель герр Эльмингер был гражданином Швейцарии, он старался использовать хваленый нейтралитет своей страны, чтобы гостиница в сто пятьдесят номеров, оплот Парижа, содержалась как можно более спокойно, без эксцессов. И если он рекомендует чуть ли не эвакуацию, значит ситуация действительно серьезная. Похоже, на этот раз Мися не преувеличила грозящей нам опасности.

— Сколько у нас осталось времени? — спросила я, думая об ателье через площадь, о квартире, заваленной произведениями искусства, после того как я освободила дом на Сент-Оноре. Бесценные статуи, антиквариат, мои платья и прочие обломки моей скитальческой жизни. Забрать хоть что-то с собой невозможно, но как оставить: немецкие мародеры могут разграбить все. При этой мысли грудь мою сдавило точно тисками.

— Думаю, совсем мало, — ответил он. — Лично я посоветовал бы съезжать, и чем раньше, тем лучше, мадемуазель. Многие наши постояльцы уже съезжают. По слухам, дороги, ведущие из города, уже забиты беженцами.

— Да, конечно… — Я помолчала, пытаясь собраться с мыслями. — Я бы хотела заплатить вперед за два месяца, чтобы мой номер остался за мной на случай… если все обернется иначе. Это можно устроить?

Он кивнул:

— Сделаем все, что в наших силах, если только нацисты не забронируют номера.

Я чуть не рассмеялась: ну и шутник!

— И еще мне нужен шофер, — сказала я, — если, конечно, это возможно. Заплачу, сколько скажете. И вот что… пришлите, пожалуйста, горничную, пусть поможет собрать вещи.

Он откланялся и ушел, а я, все еще не придя в себя, окинула взглядом свой номер. Меня словно парализовало, я не могла решить, что делать дальше. Я была в одной пижаме, босиком, кулаки сжимались и разжимались сами собой, совершенно растерянная, как и в тот день, когда мы добрались до ворот Обазина.

Явилась возбужденная горничная, и я попросила ее упаковать чемоданы. Завернула часы Боя в носовой платок, опустила их в карман пальто и вышла из номера. На лестницах уже было полно обезумевших, спасающихся бегством постояльцев, все спешили к узенькому проходу, соединяющему бар с черным ходом на улицу Камбон.

Издалека, нагоняя на душу тоску, доносились сотрясающие июньский воздух завывания противовоздушных сирен, установленных на Эйфелевой башне. Возле ателье улица оставалась зловеще пустынной, и вместе с тем казалось, что это обычное раннее утро, когда люди еще сидят дома, варят кофе, зевают и щурятся, вспоминая прошедшую развеселую ночку.

В ателье я нашла Элен и мою верную première, мадам Обер, единственных, кого я оставила из всего персонала. В черных форменных шапочках и костюмах, они стояли за прилавком по стойке «смирно». Обе смотрели на меня, лица растерянные, оцепеневшие; должно быть, вот так выглядела и я, когда стояла в номере отеля.

— Ну и что вы здесь делаете? — рявкнула я. — Ждете, как дуры, покупателей? Разве вы ничего не слышали? Немцы вошли в город. Шевелитесь, надо срочно закрывать ателье. Флаконы с духами и украшения, — я махнула рукой на витрины, — тащите наверх, в квартиру.

Я отправилась на третий этаж и, на ходу достав ключи, отомкнула двойные зеркальные двери. Вот они раскрылись, и перед моим взором предстал безмятежный оазис, где словно застыло время, тогда как в моей голове нарастал беспорядочный грохот и лязг; я на минуту замерла на месте.

Наконец, словно опасаясь разрушить хрупкие чары, я медленно двинулась по коридору, заставленному коромандельскими ширмами, на лакированных поверхностях которых были изображены дамы в развевающихся на ветру кимоно, восседающие на цаплях, а над курящимися вулканами плыли прозрачные облака, маня к себе, заставляя остановиться, задержаться и с восхищением полюбоваться этой чудесной картиной, не тронутой временем. Два арапа, которые мне достались от Миси и с которыми я так и не смогла расстаться, казалось, приглашали меня пройти внутрь, и толстый бежевый ковер гасил цокот моих каблучков. Я оглядела свой салон с зеркальными стенами, с его калейдоскопическим нагромождением предметов. Сквозь открытые двери столовой со сводчатым потолком я видела гостиную, где стояло еще несколько ширм, самых изысканных и древних, доставшихся мне от Боя; они тускло мерцали в патине золота и багреца, словно языки пламени на фоне сдержанных тонов меблировки и книжных полок от пола до потолка, плотно уставленных книгами в кожаных переплетах.

Сквозь окна сочился мягкий сероватый свет. Я подошла к шведскому бюро с выдвижной крышкой и замерла. Взгляд скользнул по висевшей над столом небольшой картине в золоченой раме, где был изображен лев, потом по черепаховому вееру с инкрустацией из переливающихся перламутровых звезд, небрежно брошенному рядом с пачкой тисненой почтовой бумаги кремового цвета.

Я погладила веер, и тут мне пришла в голову поразительно ясная мысль: как все-таки призрачна, как невероятно скоротечна наша жизнь. Увижу ли я когда-нибудь еще эти дорогие моему сердцу предметы? И когда я снова вернусь сюда, если вообще вернусь, в это гнездо, так долго служившее мне поддержкой и опорой в жизни?

— Мадемуазель…

Сдавленно охнув от неожиданности, я повернулась и увидела на пороге Элен и Люси, нагруженных коробками, куда они уложили флаконы с духами и ювелирные украшения.

— Куда это поставить?

Наконец я обрела дар речи, хотя голос звучал довольно хрипло:

— Под обеденный стол. Когда все закончите, опустите шторы и закройте ставни. А сами идите домой. Здесь больше делать нечего.

Люси сразу ушла, а Элен нерешительно продолжала стоять в дверях.

— А вы останетесь? — прошептала она.

Я покачала головой и снова бросила взгляд на веер:

— Нет. Мне здесь тоже нечего делать.

Я повернулась к ней спиной и ждала, пока не услышала звук ее удаляющихся шагов. И только тогда достала из кармана часы Боя и положила в ящик стола. Это была единственная минута слабости, когда я позволила себе грустить о потерянном. Я быстро взяла себя в руки, вышла на улицу Камбон, закрыла двери на все замки и поспешила обратно в «Риц», чтобы окончательно подготовиться к бегству.

Назад я ни разу не обернулась.

Шофера, которого отыскал для меня метрдотель, звали Ларшер. Он потребовал за свои услуги просто грабительскую сумму. Вдобавок отказался ехать на моем «роллс-ройсе» под тем предлогом, что машина будет привлекать к себе внимание. Пришлось оставить автомобиль в гараже отеля и лезть в его дребезжащий «кадиллак» с грязными сиденьями, на которые уже были нагружены его собственные вещи. Стремление парижан со всех ног бежать из города приняло жуткие формы, граничащие с безумием, даже самые богатые и привилегированные жители готовы были выложить любую сумму за любое транспортное средство, лишь бы поскорее выбраться. И роптать было просто неуместно. Приказав консьержу написать на чемоданах мое имя и пристроить их где-нибудь в отеле, я уехала с одним чемоданом, утешая себя слабой надеждой, что остальные вещи не переместятся в шкаф к какой-нибудь нацистской фройляйн.

Я не продумала заранее, куда ехать, и размышляла, не попросить ли убежища у Адриенны. Но в конце концов решила не делать этого: наверняка у нее в доме и так будет много народу. Поеду-ка лучше в «Ла Паузу», а там уж видно будет, что делать дальше.

Мы храбро двинули по забитым транспортом и людьми дорогам, медленно продвигаясь вперед, лавируя между телегами, нагруженными пожитками и престарелыми членами семей, переполненными до отказа автобусами и частными автомобилями, застревая между повозками, запряженными мулами, окруженные тысячами людей с детьми, устало тащившимися по обочинам, гроздьями облепивших велосипеды, вздрагивая всякий раз, когда над головой слышался гул самолета. Уже совсем скоро я поняла, что мы никогда не доберемся до цели.

Но уже ничего нельзя было поделать. Через три дня нашего странного путешествия прошел слух, что Италия присоединилась к Германии и в отместку за британский воздушный налет на Турин бомбит Ривьеру. Позади зажигательными бомбами бомбили пригороды Парижа, вынуждая перепуганных жителей бросать все и спасаться кто как может, большей частью пешком. Возвращаться назад не могло быть и речи, даже если бы очень хотелось.

— Поехали в Корбер, — предложила я Ларшеру, после того как мы отдали за бензин придорожным правительственным спекулянтам больше, чем я платила за бриллианты. — У племянника там дом.

Корбер стоит на берегу реки По, совсем рядом Пиренейские горы и испанская граница. Ходили слухи, что Франко заключил с Гитлером союзный договор. Может, хоть там у нас не будет больших неприятностей.

А воспоминания о прошлом, как ни пыталась я их изгнать, все возвращались и терзали мне душу. Давно уже, почти с самой юности, я не бывала выброшенной в бурное житейское море практически с пустыми руками, а потому вцепилась в свой чемодан с сумочкой, как утопающий хватается за соломинку. А ситуация становилась уже совсем жутковатой, человек превращался в свирепого дикаря. Пока мы ехали, я видела тому множество свидетельств. Под проливным дождем мы проезжали мимо испуганных людей, которых, видимо, недавно ограбили; мужчины сидели в грязи, закрыв лицо окровавленными руками, а рядом беспомощно стояли их жены и детишки, валялись опустошенные мародерами и бандитами чемоданы.

Несколько дней мы пробивались по грязным объездным дорогам, стараясь избегать накрывшего всю страну хаоса, и наконец достигли берегов реки По. Дневной ливень, слава богу, закончился, и сквозь тучи проглянуло тусклое солнце. Я уже подумывала, не постоять ли немного, отдохнуть, но не поддалась искушению и приказала ехать дальше к Лембеи. До сих пор мы странствовали вслепую. Я понятия не имела, пал ли уже Париж или еще нет, захватили ли немцы нашу столицу, сожгли ли ее дотла, окажемся ли мы, а с нами и все, кому удалось бежать, в ловушке, не придется ли нам пойти на отчаянный шаг и пересечь границу Швейцарии или Испании.

Когда мы добрались до Корбера и подъехали к дому племянника, крытому красной черепицей, я была уже чуть жива от усталости. Кое-как выбралась из заляпанной грязью машины, из дому выскочила жена Андре, голландка Катарина, а за ней и моя внучатая племянница. Все тело мое ломило от долгой езды. Катарина крепко обняла меня:

— Габриэль, слава богу, вы здесь! Мы так боялись, как бы что не случилось. Что творится в Париже… Это ужас, просто ужас!

Я ничего не знала и ждала самого худшего. Пробормотала, что со мной все в порядке, просто я очень устала, и обернулась к девятилетней племяннице. Она очень выросла с тех пор, как я несколько лет назад в последний раз видела ее, когда Андре с Катариной приезжали в гости и я водила их в ресторан «Рица» на чашку чая. Я помнила крепкую светловолосую девчушку, которая только начала ходить; она набивала рот эклерами, пока Катарина не проворчала, что у нее заболит животик, кстати, так оно и вышло. Теперь девочка очень серьезно смотрела на меня голубыми, как у мамы, глазами; лицо ее было таким же привлекательным, как у Андре, и я сразу вспомнила с болью в сердце, что примерно так в ее возрасте выглядела и моя бедная сестра Антуанетта. Потребовались усилия, чтобы подавить непрошеные слезы.

— Типси, — тихо сказала я, назвав ее детским ласковым прозвищем, — ты меня помнишь?

Она с готовностью кивнула:

— Да, конечно, вы тетушка Коко, дама с жемчугами. Когда мы приезжали к вам в гости в Париж, вы угощали меня эклерами.

Несмотря на страшную усталость, я улыбнулась:

— Да, я твоя тетушка Коко. Но на этот раз, увы, без жемчугов и эклеров.

Ларшер уже выгружал багаж. Я протянула Типси руку:

— Ты проводишь меня в дом?

Не говоря ни слова, она взяла меня за руку и повела в их уютную виллу.

Я проспала двенадцать часов подряд. Когда в конце концов я проснулась, то приняла ванну, смыв с себя грязь и сажу, и спустилась на кухню посидеть с Катариной. Типси тоже была там, примостилась рядом с мамой и хмуро слушала вместе с нами сопровождаемую треском помех радиопередачу, в которой подтверждались слухи о сдаче Парижа немцам. Враги ворвались в город вслед за колонной чудовищных танков, прошли парадом по Елисейским Полям, собрав вокруг молчаливые толпы зевак, всех тех, кто не успел вовремя бежать или был вынужден вернуться обратно, когда все дороги были уже блокированы нацистскими солдатами. На Триумфальной арке и на Эйфелевой башне немцы водрузили свой красный флаг с черной свастикой. Гитлер объявил, что скоро лично прибудет в Париж, чтобы все осмотреть и решить дальнейшую судьбу города. Потерпев столь позорное поражение, наше трусливое правительство бежало в Виши, южную столицу Франции, где я в первый раз пыталась завоевать известность. Оно уже успело унизиться до того, что отказалось от сопротивления, предложило упразднить Французскую республику и наладить дружественное сотрудничество между оккупированными территориями и южной частью Франции.

Я не в силах была больше сдерживаться. Опустила голову, и чувство скорби полилось из меня потоком горьких рыданий.

— И никто не выступил против них. Ни один человек. Ни один человек и пальцем не пошевелил, чтобы остановить их.

Катарина протянула было ко мне руки, но Типси опередила ее, она обвила мне руками шею, крепко прижалась ко мне:

— Не плачьте, тетушка Коко. Не надо. Париж ведь еще не погиб.

Я не могла говорить — так крепко она прижималась ко мне своей костлявой грудкой, но теперь, после стольких дней, когда изо всех сил приходилось сдерживаться, я дала волю чувствам. Мися и Кокто, квартира со всем имуществом, ателье — все это пока там, и что с ними — неизвестно.

Да, Париж не погиб. Но что-то перевернулось в душе, и я поняла: к прежнему возврата нет.

Передачи по радио удавалось слышать не всегда, часто за треском помех невозможно было разобрать ни слова, и этот факт казался еще более зловещим, чем сами новости, но мы все-таки узнали, что Гитлер решил пощадить Париж и сделать его трофеем победителя и присоединить к Третьему рейху. Дикторы, которым отныне платили немцы, выходили в эфир и ликующими голосами объявляли, что нацисты — наши друзья, а друзей бояться не надо.

— Если ты, разумеется, не еврей и не коммунист, — роняла я, глядя на Катарину. — Иначе полезай в подвал и сиди тихо.

Я стала потихоньку приходить в себя, даже осмелела: на меня благотворно действовала оторванность Корбера от внешнего мира, его волшебная сельская тишина и покой. Несмотря ни на что, я была все еще жива.

К несчастью, Катарина от знакомых в деревне узнала, что немцы захватили в плен и посадили в лагеря тысячи наших солдат. Мы боялись, что среди них вполне мог быть и Андре, хотя давно уже понятия не имели, где он и что с ним, и разузнать не было никакой возможности. Катарина нашла под досками пола спрятанную жестянку с деньгами, и, глядя на нее, я не могла не усмехнуться, вспомнив о точно такой же своей жестянке в Мулене. Мы с ней отправились в поселок попросить знакомого, работавшего в местном отделении телеграфа, добыть более подробную и достоверную информацию, за деньги конечно; он пообещал попробовать, но я почти сразу поняла, что у него ничего не выйдет.

— Чтобы навести подробные справки, надо ехать в Париж, — сказала я, когда по заросшей извилистой тропинке мы с Катариной возвращались домой, топча подошвами полевые цветы; вдали возвышались горы, нас окружала величественная и равнодушная природа. — Наверное, мне стоит самой съездить туда и все разузнать.

Она бросила на меня испуганный взгляд:

— Вы же недавно бежали из Парижа, а по радио говорят, что немцы остановили наступление. Может, сюда они не придут, оставят нас в покое.

— Да, но если Андре попал в плен, ему угрожает опасность. Кто-то же должен найти его, а у тебя на руках Типси. Ты должна оставаться здесь. Я — совсем другое дело. — Я беззаботно пожала плечами. — Мне за себя волноваться нечего.

Похоже, я ее не убедила, но через несколько дней, когда Типси соблазнила меня поиграть с ней в мяч, а заодно поплести венки из маргариток, я предложила план. Он был, конечно, еще сырой и довольно рискованный, как, впрочем, любые планы сейчас, включающие в себя передвижение в пространстве, но я объяснила Катарине, что я человек известный, можно сказать, важная персона, меня трудно подозревать в каких-нибудь кознях.

— Я знаменитый модельер, понимаешь? Я заплатила за номер в «Рице» вперед. И могу вернуться в любое удобное для меня время. Меня все знают, и немцы меня не тронут.

Она закусила губу, глядя на свои потрескавшиеся от работы руки. Хотя я никогда не жалела для Андре денег на его расходы, они с женой решили жить скромно, дом у них был простой и всегда опрятный, потребностей было немного. Средств у Катарины было больше чем достаточно, чтобы как-то прожить еще несколько месяцев, чего нельзя было сказать обо мне. Я бежала из Парижа почти с пустыми руками — несколько платьев, еще кое-какая одежда, совсем немного. И еще у меня кончалось успокоительное, осталось буквально несколько капель; шприцы и лекарство для инъекций лежали в чемоданах в «Рице». Я плохо спала, боялась смотреть в зеркало на свое изнуренное, осунувшееся лицо, черные круги под глазами, впалые щеки землистого цвета, потрескавшиеся губы; тут уж ни губная помада, ни пудра не помогали. Я выглядела как и в ту ужасную ночь в Виши, когда меня разыскал Бальсан: из зеркала тогда на меня смотрела рано постаревшая молодая женщина, только вот теперь я не была молодой.

— Мне скоро пятьдесят восемь, я уже стара, чтобы от них бегать, — продолжала я, сжимая руку Катарины. — Эти подвиги не для меня. В общем, я должна вернуться. Ради Андре.

Она подумала и наконец кивнула:

— Но вы ни в коем случае не должны рисковать. Обещайте, что не будете. Андре бы это очень не понравилось. Если там будет для вас небезопасно, если почувствуете, что вам что-то угрожает, немедленно возвращайтесь обратно.

— Конечно-конечно, — заверила я ее.

Разумеется, я не стала поднимать вопрос о том, что возвращение в Париж может оказаться еще более непростым, чем мое поспешное бегство. А вернувшись в столицу, я не могла рассчитывать на то, что это пройдет незамеченным. Немцы, особенно высшее офицерство, наверняка знают, кто я такая.

— Будьте осторожны, — говорила Катарина. — Со всех сторон ходят слухи про евреев… Говорят, в Польше их всех сгоняют в гетто, как скот.

— Ну, я, положим, не еврейка. Так что насчет этого не беспокойся. Найду Андре и привезу его домой. На что еще может сгодиться тетушка Коко в наши дни, как не стать шпионкой?

Эти слова оказались пророческими, хотя тогда я и не догадывалась об этом. И все же, поцеловав ее в щеку, пожелав спокойной ночи и поднявшись наверх в спальню, я поняла, что очень боюсь, гораздо больше, чем признавалась себе в этом.

В первый раз в моей жизни Париж стал для меня местом, куда ехать мне было страшно.

Взяв с собой Ларшера, который успел отъесться козьим сыром и ветчиной, нанести изрядный урон запасам вина в местной таверне, я отправилась в Виши. Держащееся на волоске правительство, окопавшееся в этом городе, наверняка сотрудничало с Гитлером и его новым порядком, и многие из бежавшей элиты нашли убежище именно здесь, поскольку доступ к роскошным прибежищам на Ривьере был отрезан бомбардировками.

Когда мы доехали до Виши, у нас почти закончился бензин. Я была поражена совершенно беззаботной жизнью курорта: бистро и рестораны были переполнены, по бульварам разгуливала модно одетая публика с таким видом, будто ничего не произошло. Я обратила внимание, что женщины ходят в огромных элегантных шляпах — новейшая тенденция моды, — но, по мне, эти шляпы были слишком пышные — такие носили еще в 1910 году. Я нашла, где остановиться — в мансарде жандармского пансиона, — и разослала по отелям свое имя. Мне сообщили, что, увы, все номера заняты. Кое-как помывшись чуть теплой водой в ванне, покрытой окалиной и какими-то ржавыми полосами, я надела свой лучший костюм из джерси, накрасилась и отправилась в курортный ресторан обедать.

Не успела я распробовать консоме, как вдруг услышала чей-то голос:

— Коко! Коко, дорогая, неужели это вы?

Я подняла голову и увидела, что ко мне спешит хорошенькая брюнетка в узкой юбке из твида и в тон ей жакете. Она улыбалась, изображая явно преувеличенную радость.

— Да, это действительно вы. Господи, как это чудесно — увидеть хоть одно знакомое лицо!

Вглядевшись, я сразу узнала ее. Это была Мари-Луиза Буске, светская львица, одна из многих, кто добросовестно посещал маскарады Громонов. Заметив тень недоверия на моем лице, она тут же надула губки и прижала ладонь к груди:

— Неужели вы меня не помните? Ведь я ваша преданнейшая покупательница! Посмотрите, на мне ваш наряд!

— Ну конечно я вас помню, — сказала я и встала, чтобы расцеловать ее в обе щеки, хотя, по правде говоря, губами к ним не прикоснулась. — Прошу вас, садитесь за мой столик. Каким ветром вас занесло в Виши?

И она поведала мне уже знакомую историю, которую наверняка могли рассказать тысячи людей. Перед самым вторжением нацистов Мари-Луиза уехала из Парижа, прихватив с собой только то, что смогла увезти. И теперь жалела об этом.

— Здесь так скучно, просто ужасно, — жаловалась она. — Жуть, честное слово. Такая провинция. Здесь никто ни о чем не беспокоится, ничем не интересуется… Да и в самом деле, о чем тут можно беспокоиться, чем интересоваться?

— Да-да, — отозвалась я и посмотрела на сидящую поблизости парочку: они чокались бокалами с шампанским и громко смеялись. — Я обратила внимание: жизнь здесь бьет ключом, словно в самый разгар сезона.

Мое едкое замечание не прошло незамеченным. Мужчина за столиком повернулся и пристально посмотрел на меня:

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что здесь живут веселые и жизнерадостные люди.

Мари-Луиза недаром слыла опытной светской львицей. Она с очаровательной улыбкой живо обернулась к сердитому джентльмену:

— А вы хоть знаете, месье, с кем разговариваете? Это же сама Коко Шанель, к вашему сведению.

В ответ он только проворчал что-то неразборчивое. Видно было, что он не слышал моего имени, да и ему было все равно, кто я такая, но зато сидевшая рядом его жена прекрасно это знала: она робко тронула его за плечо, одновременно обратив ко мне виноватый взгляд:

— Не будь так неучтив, дорогой. Она очень знаменита.

— Правда? — Мужчина снова повернулся к нам спиной. — И давно? Ей, наверное, уже лет сто, не меньше.

Я до боли сжала в руке вилку. Но Мари-Луиза его замечание пропустила мимо ушей.

— Я надеялась, что хоть вы собираетесь вернуться в Париж. Скажите, что это так. Я просто в отчаянии. Громоны остались там, многие наши друзья тоже. Говорят, для нас там совершенно безопасно.

Я не могла не заметить, как Мари-Луиза подчеркнула это «для нас». Она имела в виду людей со средствами и положением в обществе, которые способны легко пережить позор оккупации.

— Немцы вовсе нас не ненавидят, — продолжала она. — Они обожают Францию. Они живут в «Рице», ходят в театры и Оперу, обедают в ресторанах. У них есть деньги, и они их тратят, как в старые времена. Très jolie! — Она рассмеялась так же весело, как и парочка за соседним столиком, а у меня болезненно сжалось сердце. — Так вы поедете со мной? — спросила Мари-Луиза. — Женщинам сейчас опасно ездить в одиночку, но вот вдвоем… — Она помолчала. — Полагаю, у вас есть шофер?

Я кивнула:

— Зато нет бензина. Мы едва доехали.

— У меня есть один знакомый чиновник в правительстве, он может продать нам бензин по норме! — заявила она, хлопая в ладоши от радости, а потом подмигнула и поглядела по сторонам. — Всем нужен бензин, — продолжала она, понизив голос. — Это сейчас новый контрабандный товар. Бензин и мясо.

— По норме до Парижа не хватит, — задумчиво сказала я, — но лиха беда начало…

Итак, решено. Мари-Луиза едет со мной. Отправимся завтра на рассвете, чтобы проскочить подальше, пока дорога свободна. Хотя, думала я, оглядывая посетителей ресторана, ни один из этих дураков в Виши, похоже, никуда не спешит.

На следующее утро, пока Ларшер грузил машину вещами — заявление Мари-Луизы о том, что она осталась ни с чем, обернулось двумя чемоданами, набитыми дорогущими модными платьями, изрядно, правда, измятыми, — я пошла прогуляться и выкурить последнюю сигарету — еще один дефицит, который начал меня уже понемногу раздражать. Остановившись возле крошащейся стены еще времен Древнего Рима, я увидела сидящего на ней мальчишку в драных коротких штанишках. Заметив его голодный взгляд, впалые щеки, худые как щепки руки и ноги, я почувствовала, как болезненно сжимается сердце. Словно само время остановилось и повернуло вспять. Перед глазами встала картина: мы с сестрами, в застиранных платьицах с обтрепанным подолом, несемся что есть духу через кладбище. Я шагнула было поближе, но тут мальчик поднял голову, посмотрел на меня и, словно чего-то испугался или от неожиданности, упал со стены.

Я не успела подбежать и подхватить его, он ударился о каменистую землю и громко закричал от боли. Я склонилась к нему, встала на колени и услышала за спиной быстрый топот шагов.

— Это мой сынок! — раздался встревоженный голос.

Я подняла голову и увидела женщину в грязном домашнем халате, под которым выпирал большой живот. Мальчик стонал, держа на весу и баюкая поврежденную руку. Я снова повернулась к нему:

— Не надо шевелить. Пошлите за доктором. Мне кажется, он сломал руку.

— За доктором! — воскликнула она, когда мальчик поднял на нее жалобные глаза. — А денег где взять на доктора?

Я расстегнула сумочку, достала из бумажника помятую банкноту в сотню франков. Это были мои чуть ли не последние наличные деньги, но не могла же я допустить, чтобы мальчик страдал. Я знала, что такое голод и боль, в юности именно в этом самом городе я натерпелась и от того и от другого. Я улыбнулась было мальчику, протянула деньги, но вдруг выражение его лица изменилось. С поразительным проворством он выхватил у меня банкноту, вскочил на ноги и рванул прочь так быстро, что только пятки засверкали, странно даже, что так можно бегать на таких худых ногах.

Сидя на корточках, я вздохнула и снова повернулась к его матери. Та фыркнула:

— Спасибо вам, мадам, уж не знаю, как вас звать. Теперь хоть у нас с сыночком будет что вечером поесть.

Переваливаясь как утка, она пошла прочь, крикнув что-то своему шустрому сообщнику. Я встала, отряхнула брюки и рассмеялась. Печалясь по поводу несчастий, которые переживает бедная Франция, я утратила бдительность, и этим воспользовались обыкновенные воры. Ловко, однако, они провели меня.

Не в последний раз, кстати.

Въезд в город у заставы Орлеанские ворота нам преградили баррикады из мешков с песком и немецкие солдаты с винтовками.

— Ну вот, — заметил Ларшер, — путешествие закончилось, мадемуазели.

Мари-Луиза уже выбиралась из машины, собираясь вытаскивать из багажника свои чемоданы. Я достала из кошелька пачку франков и вложила их в руку Ларшера:

— Спасибо. Если вам что-нибудь понадобится, найдете меня в «Рице». — Я говорила вполне серьезно: без него в эти нелегкие дни я наверняка пропала бы. — Удачи вам.

Ларшер сунул в карман деньги и помог мне выгрузить чемодан. Он стоял рядом с машиной, в грязной рубахе и штанах, от него несло по́том. Мари-Луиза, держа в руках по чемодану, вся растрепанная, улыбалась во весь рот.

— Ну, вы готовы, Коко? — пропищала она.

— Приготовьте паспорт, — посоветовал Ларшер.

Я запустила пальцы в спутанные волосы и неуверенно посмотрела на нацистских часовых, проверявших документы вернувшихся беглецов, которые стояли в медленно двигающейся очереди.

— И отвечайте только на вопросы, ни слова лишнего. — Он откашлялся и сплюнул. — Чертовы немцы! Уж чего-чего, а этого я никак не ожидал, чтобы проклятые фрицы командовали тут у нас, в нашем собственном городе.

Я пристроилась в очередь за Мари-Луизой. За спиной послышалось, как чихнул и зафырчал мотор старой развалины, на которой мы колесили взад-вперед по всей Франции. Под жгучим августовским солнцем мне вдруг пришло в голову, что я понятия не имею, откуда появился в моей жизни этот Ларшер и куда он теперь направляется. Мы были совсем чужие друг другу, нас свела сила обстоятельств, когда вся страна пребывала в панике, и очень может быть, наши пути больше никогда не пересекутся.

В очереди пришлось стоять больше двух часов. Прыщеватый и угрюмый юнец, проверявший документы, откровенно похотливым взглядом окинул Мари-Луизу с головы до ног, и она даже ответила ему жеманной улыбочкой. Меня он едва удостоил беглым взглядом. Наши паспорта были в порядке, он махнул рукой, пропуская нас, и тут я услышала за спиной протестующий шум, оглянулась вполоборота и увидела двух одетых в черное головорезов с автоматами. Наставив их на престарелую пару, нагруженную сумками, нацисты, грубо подталкивая, повели их в огражденное пространство.

— Не смотрите, — прошипела Мари-Луиза. — Наверное, это евреи. А те люди из гестапо.

Я быстро отвела глаза и с тяжелым сердцем пошла дальше. Одно дело услышать про политику нацистов в отношении евреев, совсем другое — собственными глазами видеть ее в действии. У арестованных был такой вид, словно они сейчас упадут в обморок. Они были слишком старые, чтобы представлять собой угрозу.

— Куда их забрали? — спросила я, когда мы отошли достаточно далеко от контрольно-пропускного пункта и нас никто не мог услышать.

Вокруг нас сновали пешеходы, обычные парижане, спешащие по своим дневным делам, хотя в их лицах чувствовалась какая-то напряженность, а в глазах был виден затаенный страх. Все старались не смотреть друг на друга, в нашу сторону даже мельком никто не бросил взгляда, словно две измятые и растрепанные женщины, прущие куда-то по улице тяжеленные чемоданы, — самое обыденное зрелище.

Мари-Луиза пожала плечами:

— А кто его знает? Это не наши проблемы.

А что, она, пожалуй, права. Тем более что у меня полно своих срочных дел и сейчас самое главное поскорее добраться до «Рица» и до своего номера.

— Не могу больше, — сказала я и остановилась, чтобы передохнуть, опустила чемодан и прижала руку к животу, где начинались спазмы. — Надо взять такси.

Мари-Луиза тоже остановилась, оглядела бульвар. На нем попадались кое-какие транспортные средства, но их было гораздо меньше, чем обычно.

— Можно попробовать на метро, — сказала она. — Сейчас оно уже должно работать.

Я бросила на нее сердитый взгляд. Неужели она не видит, в каком я состоянии и метро просто не вынесу? Я не стала дожидаться ее возражений, ступила на край тротуара и подняла руку с новой пачкой франков, так чтобы ее было хорошо видно. Через несколько секунд передо мной остановилась легковая машина. За рулем сидел молодой человек в берете, со свисающей изо рта сигаретой. Он потянулся и опустил стекло со стороны пассажирского сиденья:

— Ну что, дамы, прокатимся?

— Да-да, пожалуйста.

Мари-Луиза только охнуть успела от изумления, как я открыла заднюю дверь, бросила чемодан на сиденье и, оставив для нее дверь открытой, села рядом с водителем. Она втиснулась между чемоданами и едва успела устроиться, как машина тронулась с места.

— Вы француженки? — спросил шофер, выруливая на середину дороги.

— Да.

И тут я увидела торчащую у него из кармана рубашки голубенькую пачку сигарет. Он перехватил мой взгляд, достал сигареты и коробок спичек и протянул их мне.

— Немцы раздают их бесплатно, как леденцы, — сказал он, когда я прикурила, затянулась и откинулась на спинку сиденья, с наслаждением чувствуя, как дым заполняет легкие.

Вертя баранку, он принялся пересказывать последние новости, которые до нас еще не дошли. Мы мчались к району, где расположен отель «Риц». Вести были безрадостные, они только усилили мои мрачные предчувствия.

— Немцев тут как собак нерезаных. Они заняли Парламент, Палату депутатов и Сенат в Люксембургском саду. Все главные гостиницы реквизированы — «Риц», «Мажестик», «Георг Пятый», «Рафаэль»… Ну и конечно, лучшие особняки. Газ и электричество в основном есть, полицейские тоже продолжают служить, но фрицы поснимали наши флаги и понавешали своих. Я не шучу, Париж теперь немецкий город. — Он выпустил струю дыма, и глаза его потемнели. — Прямо как саранча… Наверняка заранее все спланировали. Захватили все так быстро, что мы не успели опомниться, а они уже маршируют по нашим улицам, да еще с танками и броневиками; их тут столько, что представить себе не можете, — тысячи!

Я закрыла глаза и тяжело вздохнула. Нет, я могла себе это представить, но не очень хотелось, хотя, когда мы уже добрались до Вандомской площади и увидели внушительное здание отеля «Риц», трудно было не заметить жуткого флага над перекрытым мешками с песком входом и часовыми с нарукавными повязками со свастикой, охранявшими вход внутри.

Мари-Луиза похлопала меня по плечу:

— Коко, вы уверены, что хотите здесь жить? Если они захватили отель… Может, поедем со мной, остановимся у моих друзей?

— Нет-нет, все будет отлично… — Я выдавила улыбку. Молодой человек выскочил из машины, чтобы достать чемодан и помочь мне выйти. Я повернулась к Мари-Луизе. — Позвоните мне как-нибудь, хорошо? Я буду в своем номере.

Она скептически вздернула брови: похоже, была уверена, что в свой номер я не попаду, но это лишь укрепило мою решимость. Я вышла из машины, взяла чемодан и направилась к отелю, но тут за спиной раздался голос нашего водителя.

— Так вы и есть та самая Коко Шанель?

Я остановилась, повернула голову и искоса посмотрела на него:

— Да, та самая.

Он сорвал с головы берет:

— Какая для меня честь, мадемуазель! Моя мама только про вас и говорила, какая вы стильная, прогрессивно мыслящая. Она обожала ваши платья, хотя так и не смогла позволить себе купить что-нибудь. А ваши духи! Я купил ей однажды флакончик на распродаже в «Галери Лафайет». Она пользовалась ими понемногу, экономила… До самой смерти хватило. Говорила, что даже любовь не живет так долго, как «Шанель № 5».

Повинуясь внезапному порыву, я шагнула к нему и поцеловала в щеку. От него пахло по́том и табаком, а еще неиссякаемым оптимизмом юности. Он сразу покраснел.

— Ваша мать была права, — прошептала я.

— Нужно предъявить аусвайс, — повторил немецкий часовой, преграждая мне дорогу в гостиницу. — Пропуск, — добавил он на ломаном французском.

За его спиной, в холле, виднелись силуэты офицеров в немецкой форме и нескольких гражданских. Я изо всех сил напрягала зрение, чтобы увидеть хоть кого-нибудь из знакомых. Часовой уже начал оттеснять меня, как вдруг я увидела метрдотеля, который приходил ко мне в номер, чтобы сообщить о вторжении немцев. Сейчас он смотрел в мою сторону. Узнав меня, он застыл на месте, а его обычно непроницаемое лицо сморщилось.

Я пережила страшное мгновение: неужели он сделает вид, что не заметил меня? Но вот метрдотель быстро зашагал к выходу.

— Это наша почетная гостья, мадемуазель Коко Шанель, — обратился он к часовому. — Прошу вас, пропустите ее.

Немец, которому, похоже, не было еще и двадцати, воинственно расправил плечи:

— У нее нет пропуска. Она должна сначала обратиться в комендатуру.

— Вот прямо так, с ног до головы грязная? — резко возразила я.

Метрдотель согласно кивнул:

— Да-да, я обо всем позабочусь, все будет сделано, я вам обещаю.

И он схватился за ручку моего чемодана. Насквозь мокрая от пота, немытая, измученная от многодневной дороги, с подгибающимися от усталости ногами, я прошла мимо часового и не смогла не бросить взгляд на пистолет в кобуре у него на поясе. До последней секунды я боялась, что он меня все-таки не пропустит, как и ту престарелую пару у Орлеанских ворот, но юнец явно растерялся, не знал, что делать, и метрдотель ловко воспользовался его нерешительностью, подхватил меня под локоток и аккуратно подтолкнул внутрь.

— Боже мой, — пробормотала я, когда он уже вел меня к стойке администратора. — Неужели они все здесь такие?

— Да-да, — кивнул он, — везде нужен аусвайс. Я позабочусь об этом, мадемуазель, не беспокойтесь. Для нас вы всегда желанная гостья. Ваши вещи в целости и сохранности, я отправил их в камеру хранения. Прикажете прислать их в ваш номер? — Он ужом вертелся за стойкой, выбирая ключ. Наконец вручил, но, оказалось, совсем не от моего номера. Он поймал мой недоуменный взгляд. — Увы, мадемуазель, боюсь, ваш номер занят, хотя и не был зарезервирован. Всю вашу мебель я приказал перевезти в вашу квартиру над ателье. Могу предложить вам номер поменьше на третьем этаже, окна выходят на улицу Камбон, совсем рядом с ателье, если вы не возражаете.

— Нет, конечно. Благодарю вас.

Мне было все равно. Комната или чердак, главное, чтобы была ванна и водопровод, остальное не важно. Метрдотель нажал кнопку звонка. Тут же явился коридорный, чтобы сопровождать меня в номер.

— Ваши вещи будут доставлены сию минуту, — заверил метрдотель. — Желаю приятного пребывания в отеле «Риц», мадемуазель.

Он говорил так, как всегда, уверенным, ровным голосом, что свидетельствовало о его профессионализме, но я видела, что взгляд его так и скачет в сторону немецких офицеров, и мне был понятен этот невысказанный сигнал. Надо вести себя как можно более скромно, не высовываться, и дай бог мне способности делать это.

Номер оказался крошечным по сравнению с моими просторными апартаментами, но здесь имелась крепкая кровать, знаменитый встроенный шкаф — основатель отеля приказал установить их в каждом номере — и отделанная плиткой смежная ванная комната.

Я сбросила грязный наряд, блаженно погрузилась в горячую, окутанную паром ванну и наслаждалась, пока не надоело, а потом улеглась в постель и уснула крепким сном. Проснувшись, позвонила, чтобы принесли чай, облачилась в роскошный белый халат, позвонила Мисе, чтобы сообщить о своем возвращении в Париж. Она подошла к аппарату не сразу. А когда сняла трубку, мне показалось, что я слышу ее тяжелое дыхание. Помехи на линии были столь сильными, что я едва разбирала, что она говорит.

— Я в Париже! — кричала я в трубку. — Остановилась в «Рице»!

— В «Рице»? — Помехи заглушили несколько ее слов, но не смысл: интонация была возмущенная. — Но почему… Там полно нацистов… Ты должна… Мы с Жожо… Настаиваю!

— Какая тебе разница, где я остановилась? — резко ответила я. — Все отели заняты.

Меньше всего мне хотелось жить с ней и с ее Жожо в этом вечно переполненном людьми доме на улице Риволи, страдать, выслушивая их бесконечные ссоры, и испытывать волчий голод. После смерти любовницы Жожо вернулся к Мисе, но я сомневалась в том, что их воссоединение протянется долго и не оставит за собой неприятных последствий. Кроме того, если я хочу узнать что-нибудь об Андре, мне надо быть в гуще событий, а судя по знакам различия и наградам, которыми были увешаны немецкие шишки, встреченные мной в холле отеля, «Риц» был как раз таким местом, лучше не придумаешь.

— Это не патриотично! — Мися так и кипела от злости. — Жить в одном доме с захватчиками! Ты должна немедленно переехать к нам!

Я опасалась, что линия прослушивается, поэтому ответила кратко:

— Я уже здесь устроилась. Заплатила вперед, а кроме того, должна приглядывать за ателье. Через пару дней встретимся и поговорим. — И повесила трубку.

Я очень разозлилась, впрочем, так было всегда: даже в самые трудные времена Мися не желала прислушиваться к голосу разума. Чтобы успокоиться, я занялась чемоданами и сундуками. Все оказалось на месте. Мои шприцы и флаконы с успокоительным хранились в потайном отделении под сложенным нижним бельем. Ничего не тронули. Я выбрала черное вечернее платье, одно из самых скромных, нитку жемчуга, радуясь как ребенок, что мои вещи снова со мной. Сегодня мне просто необходимо произвести впечатление, и лучше всего выглядеть, как всегда, безукоризненно элегантной.

Нынче вечером я буду обедать у всех на виду: пусть Париж знает, что Коко Шанель вернулась домой.

Ресторан отеля был, как обычно, полон, хотя на этот раз за столиками сидели не обычные завсегдатаи: богатые постояльцы, бедные писатели, которые спят со скучающими женами аристократов, или капризные, вечно чем-то недовольные жители, давно поселившиеся где-нибудь поблизости. Впрочем, кое-кого я узнала и любезно улыбнулась им, проходя к своему столику: наследница огромного состояния, уже успевшая развестись с мужем, американка Лора Мей Корриган, которая уже несколько лет занимает здесь многокомнатный номер, французская киноактриса и моя постоянная клиентка Арлетти и еще несколько элегантных дам со своими спутниками. Но больше всего было немцев в прекрасно сшитых костюмах и даже в смокингах, с прилизанными бриллиантином волосами и в дорогой обуви, начищенной до такого блеска, что хоть смотрись в них, как в зеркало; их румяные, довольные лица вторили торжествующему блеску в глазах.

— Мадемуазель будет обедать одна? — спросил официант, наполняя бокал водой и кладя передо мной вечернее меню с позолоченными краями.

Я кивнула в ответ, развернула крахмальную салфетку с монограммой отеля, положила ее на колени и незаметно оглядела зал. Как могло так все измениться за столь короткое время, просто поразительно, хотя внешне как будто все оставалось как прежде: тихая мелодия скрипки где-то на заднем плане, звон тонких бокалов, звяканье серебряных или фарфоровых тарелок, официанты в черных костюмах, бесшумно снующие между столиками и разносящие на подносах деликатесы. Устрицы на льду, стейк с кровью с pomme-frites и бобами, омары, крабы и другие fruits de mer[46] — все прославленные фирменные блюда, благодаря которым ресторан отеля «Риц» считался одним из самых престижных мест, где можно хорошо пообедать.

Я заказала коктейль из креветок и луковый суп. Во время обратного путешествия я питалась кое-как, ела шоколадные батончики и гнилые апельсины, которые нам удавалось добыть по дороге, и платье на мне сейчас висело как на вешалке. Но странное дело, у меня почему-то не было аппетита. В голове звучали обвинения Миси, со злостью брошенные в мой адрес: «Это не патриотично! Жить вместе с захватчиками!» Я даже начала сомневаться, права ли я, решив остаться здесь. Возможно, лучше было бы, или, по крайней мере, благоразумнее — упаковать вещи и переехать на улицу Риволи. Наверняка я там буду несчастна, зато ни один человек не станет меня упрекать в равнодушии к несчастному положению нашего народа и в том, что я вожу компанию с шайкой нацистов.

И тут я почувствовала на себе чей-то взгляд.

Сначала ощущение было странным — легкое покалывание в затылке. Я не обратила на это внимания, сосредоточившись на еде и даже обменявшись несколькими любезными фразами с Арлетти, жутко накрашенной, как всегда, словно вокруг нее постоянно стрекочут кинокамеры, и к тому же довольно пьяной от шампанского. Арлетти представила меня своему «конвоиру», как она назвала его, хотя это был лишь немецкий офицер, крепкий молодой человек, который лихо щелкнул каблуками, склоняясь к моей руке. Демонстрируя совершенно нелепую галантность, он поцеловал кончики моих пальцев и заявил, что для него большая честь познакомиться с несравненной Шанель.

— Ваш магазин, — поведал он мне, — вызвал колоссальное воодушевление, да что там — безумный восторг моих товарищей по оружию. Буквально каждому хочется привезти в Германию в подарок жене или сестре какой-нибудь символ великолепного Парижа, и нет более ценного символа, чем «Шанель № 5».

Должно быть, я вздрогнула от изумления, впрочем, скорее всего, так оно и было, поскольку Арлетти хихикнула:

— Дорогая, разве вы не знаете, что ваш бутик снова открылся? Жизнь должна в конце концов войти в нормальное русло, и ваши сотрудники делают вам на продажах состояние. Вам следует туда завтра заглянуть. Ваши духи пользуются бешеным успехом.

— Хорошо, загляну, — ответила я, и они, слава богу, распрощались и отошли.

Я бросила взгляд через плечо: они направились к столику, за которым сидел еще один нацист, потный и здоровенный как боров, он жадно пожирал свою еду, а рядом со столиком по стойке «смирно» стоял женоподобный юнец с салфеткой.

— Это рейхсмаршал Герман Геринг, — услышала я за спиной тихий голос. — Правая рука фюрера, главнокомандующий военно-воздушными силами.

Я повернулась на стуле и увидела устремленные на меня пронзительные голубые, как лед, глаза.

Он был по-настоящему красив, это я сразу отметила, и, хотя стоял он, наклонившись над моим стулом, видно было, что и роста немаленького. Длинные конечности, наверняка хороший наездник, темно-синий костюм, из нагрудного кармашка торчит кончик красного шелкового платка в тон галстуку, светлые волосы напомажены и блестят, тонкие губы, орлиный нос, острые скулы — все это неожиданно напомнило мне горделивый аристократизм Бендора и одновременно дерзкую притягательность Боя.

Я смотрела на него, не отрывая глаз. Он сделал шаг назад.

— Позвольте представиться, — на безукоризненном французском произнес он, — барон Ханс Гюнтер фон Динклаге. Друзья зовут меня Шпатц, в переводе с немецкого «воробышек». А ваше имя, вероятно…

— Думаю, вы прекрасно знаете, кто я такая, — более резко, чем следовало, ответила я.

Надо же, и дня не прошло, как я вернулась в Париж, а рядом со мной уже топчется немец — красивый, да и, похоже, гораздо моложе меня, но ведь немец, черт возьми!

— Да, конечно. — Он приложил руку к груди, и на указательном пальце сверкнуло серебряное кольцо. — Я знаю, кто вы. Вообще-то, должен признаться, я вижу вас не впервые. Мы с вами уже однажды встречались.

— Разве? — Я внимательно всмотрелась в его лицо, пытаясь вспомнить. — Не думаю, месье. Что-то не припоминаю.

Я уже собралась вернуться к своей тарелке, как он произнес:

— Несколько лет назад в Монте-Карло. На вас было черное платье, вот как сейчас, а на шее нитка жемчуга. Я не посмел тогда подойти к вам, поскольку вы, кажется, были очень увлечены неким русским князем.

Я так и похолодела. И сразу, стараясь не выдавать внезапно охватившего меня страха, я снова повернулась к нему. Он улыбался! Внезапно память моя прояснилась, и я увидела его стоящим на палубе яхты, которую арендовала для празднования своего сорокалетия. Да, это тот самый человек, который тогда, разговаривая с Верой Бейт, смотрел на меня, не отрывая глаз.

— Ага! — Он улыбнулся еще шире. — Вижу, вы вспомнили меня.

— Вы были у меня на празднике. В тот вечер, когда я познакомилась… — Но тут я вовремя остановилась.

Не стоит рекламировать свои отношения с Бендором. Хотя в прошлом он и был горячим сторонником Гитлера, но оставался англичанином, значит может рассматриваться как потенциальный враг Третьего рейха.

— Да, был. — Он посмотрел на пустой стул напротив меня. — Вы разрешите присесть за ваш столик?

Ну как я могла отказаться? Зал был полон немцев, совсем рядом, через несколько столиков, сидел один из самых главных приспешников Гитлера. Я кивнула. Он сел. К нам сразу поспешил официант. Шпатц заказал бутылку вина, очень дорогого. Мы сидели и ждали, когда его откроют и разольют по бокалам.

— Позвольте спросить, почему вы в Париже? — небрежно спросил он. — Я слышал, вы закрыли ателье и уехали.

Я подперла подбородок рукой, демонстрируя беззаботность и безразличие. Неужели я уже под подозрением? Спокойствие, только спокойствие. Я ничего такого не сделала.

— Я ведь живу в Париже, здесь, в «Рице». Мой магазин снова открылся и работает. Я что, не могу заниматься своими делами, обязательно надо задавать вопросы?

— Естественно, можете. — Он взял у официанта бутылку, налил вина в мой пустой бокал. Сначала потянул над ним носом, чтобы оценить букет, потом попробовал. — О да. Превосходное. Лучше французов вино делать никто не умеет.

— У вас в Германии нет своего вина? — с сарказмом спросила я и снова внутренне вздрогнула: мне мой тон не понравился. Полегче, если так пойдет дальше, еще до утра меня арестуют.

— Отчего же, есть, но… — он наклонился ко мне с мальчишеской улыбкой, и в уголках глаз его расцвели мелкие морщинки, — не такое хорошее. Сохраняет вкус винограда. А кроме того, — добавил он, откинувшись на спинку стула, — я больше прожил здесь, чем там. Я атташе германского посольства на улице Лилль, живу в Париже с двадцать восьмого года. Я не чистокровный немец, моя мать — англичанка, а родился я в Ганновере. И в Довиле однажды даже играл в поло. — Он помолчал, его бледно-голубые глаза оценивающе глядели на меня. — Надеюсь, вы знакомы с этой игрой?

— Да, знакома, — ответила я.

Что же делать: извиниться и поскорей удрать отсюда или снисходительно продолжать его слушать? Он заинтересовал меня хотя бы тем, что, похоже, знает обо мне больше, чем я думала.

— Сейчас я служу в министерстве иностранных дел под началом фон Риббентропа, которому фюрер поручил проследить исполнение кое-каких важных дел в Париже, — пояснил он, хотя я его об этом не просила. — Мне поручили вести кое-какие дела в нашей военной администрации, касающиеся текстильной промышленности. А ваш род занятий ведь тоже имеет отношение к текстилю, верно?

— Вы прекрасно знаете, что я модельер. Так что да, можно и так выразиться.

Вино ударило мне в голову: я несколько недель не пила ни капли. А почему бы с ним не пофлиртовать? Желание необъяснимое с точки зрения разума, минутный порыв, импульс, и, как бы сказала Мися, непозволительный. Он был один из них, захватчик. Тем не менее меня почему-то влекло к нему; в его манерах, словах было что-то саркастически-ироничное, в тоне почти открытая и явная насмешка, но не по отношению ко мне, а по отношению к ситуации, в которой мы оказались, словно он понимал, что весь мир вокруг нас перевернулся с ног на голову.

— У вас, должно быть, хорошие связи, — наконец заметила я.

Я полезла в свою вышитую бисером сумочку, чтобы достать портсигар. Потом подняла глаза: он уже протягивал зажигалку. От Картье, как и моя. Щелкнул, улыбаясь, дал мне прикурить, в то время как я не сводила с него глаз.

— Наверное, вы знакомы со многими влиятельными людьми, — продолжала я.

Я прощупывала его, и он это прекрасно понимал. Видно было по глазам, в которых плясали огоньки, озорные и любопытные, словно приглашая продолжать нашу игру.

Он снова наклонился ко мне поближе:

— Я, например, знаю, что рейхсмаршал Геринг — морфинист, и здешний управляющий вынужден был поставить в его номер огромную новую ванну, потому что тот считает, будто горячие ванны притупляют действие его порока.

Я чуть не ахнула вслух. Глядя через мое плечо на жирного командующего люфтваффе, фон Динклаге снова наклонился ко мне.

— Но ванна уж точно никак не излечит его от страсти к бриллиантам и дамским платьям, что так удачно обнаружила мадам Корриган, — прошептал он совсем тихо, словно делился со мной какой-то важной государственной тайной. — Он, видите ли, выселил ее, а сам занял ее номер, и ей, чтобы хоть как-то прожить, приходится продавать ему кое-что из своей бесценной коллекции платьев. Геринг обожает в них наряжаться и, накинув на плечи прозрачный шелк, вальсировать со своими мальчиками.

Мне пришлось наклонить голову и прижать пальцы к губам, чтобы удержаться от смеха. Шпатц снова откинулся на спинку стула и с довольным видом улыбнулся.

— Наверное, все это не столь уж важно, — сказал он, поднимая бокал. — Тем не менее достаточно забавно, вы согласны?

Забавно, что и говорить. Впервые с тех пор, как нацисты вторглись в нашу страну, жуткий мрак оккупации несколько рассеялся, когда этот ужас свелся к курьезному образу Геринга, который кружится по комнатам в женском платье и с диадемой Лоры Мей Корриган на голове.

— Все мы люди, — прибавил Шпатц, словно читая мои мысли, мне даже стало не по себе. — Пока власть в наших руках. Но, — пожал он плечами, — кто скажет, надолго ли? Те из нас, кто между молотом и наковальней, мадемуазель… М-да, история показывает, что все мы должны учиться как-то выживать.

Я кивнула, а что еще оставалось делать?

— Да, — сказала я, — должны. Во всяком случае, я уж точно намерена выжить.

Шпатц самодовольно хмыкнул.

— У вас-то, думаю, все получится, — с обаятельной улыбкой промурлыкал он. — Ну так вот. Я выдал вам одну военную тайну. А теперь ваша очередь. Расскажите, например, зачем вы вернулись в Париж? Обещаю, это останется строго entre-nous.[47] Я человек чести. Мое слово — для меня все.

— Правда? — Я прикурила еще одну сигарету. — Ну что ж… Я действительно приехала не просто так. Я разыскиваю одного человека. Это мой племянник, если быть совсем точной. И если вы предлагаете мне дружбу, называйте меня Коко.

Шпатц жил не в отеле «Риц». В своей небрежной манере, когда все, что он говорит, кажется менее серьезным, чем есть на самом деле, он сообщил, что на улице Перголез у него квартира — трофей, который он получил в результате недавнего романа. «С весьма привлекательной и богатой парижанкой, которая, — прибавил он, озорно подмигнув мне, — не на все сто процентов арийской крови». Его любовница со своим любезным муженьком решила на всякий случай покинуть Париж, поручив свою квартиру его заботам.

Шпатц оказался гораздо более опытным обольстителем, чем пристало мужчине. Я чувствовала, что его интерес ко мне был искренним, как и предложение помощи, но у него на уме явно было кое-что еще, некая иная цель. Он дал мне это ясно понять, когда вечер уже подходил к концу и, настояв на оплате моего счета, он провожал меня до холла, где немецкие офицеры общались со своими спутницами, курили и попивали мятный аперитив.

— Хотите, я загляну к вам завтра, когда наведу кое-какие справки? — спросил он, когда мы закурили по послеобеденной сигарете.

Я старалась не хмуриться при виде Арлетти, развалившейся на кушетке возле окна и с обожанием глядевшей на своего юного офицера, который забавлял ее какими-то байками. Другие дамы были заняты тем же самым, их надушенные пальчики легко касались рук кавалеров в военной форме, обещая многое притворно застенчивыми, жеманными взглядами сквозь ресницы, густо намазанные тушью. Как сказала Арлетти, жизнь должна войти в нормальное русло, если, конечно, распростертые объятия для нацистов можно назвать нормальным явлением.

— Нет, завтра я занята, — ответила я. — Надо присмотреть за магазином, а потом хочу навестить кое-кого из друзей.

Чтобы как-то смягчить отказ, я одарила его ослепительной и ни к чему не обязывающей улыбкой. Его общество мне понравилось даже больше, чем я могла сама себе в этом признаться, но у меня не было намерений предоставлять ему возможности для дальнейшего сближения, пока он не выполнит своего обещания и не узнает, где Андре и что с ним.

— Вы же знаете телефон и гостиницы, и магазина, — прибавила я. — Звоните, если что узнаете.

— Но вечером вы все-таки не заняты?

Ну надо же, какой упорный! И говорит опять в своей непринужденной, если не сказать развязной манере, не видно, что он хоть сколько-нибудь обескуражен.

Я помолчала, погасила окурок в ближайшей пепельнице.

— Кто знает, что может случиться завтра?

Я протянула ему руку. Если бы он наклонился и поцеловал кончики моих пальцев или задержал мою руку в своей, я бы с благодарностью приняла информацию, которую он мог разнюхать у своих начальников, но не более того. Меня так просто не соблазнить. Подумаешь, какой-то атташе со связями захотел прибавить и меня к своему наверняка впечатляющему списку побед.

Но, к моему замешательству, Шпатц просто пожал мне руку.

— Доброй ночи, Коко, — сказал он, повернулся и ушел, а я осталась на месте, несколько озадаченная.

Да, он меня очень удивил. Теперь такое со мной случалось нечасто.

Спала я на этот раз лучше, чем прежде, с тех пор как немцы захватили страну и заняли город, — все благодаря инъекции. Мне давно уже вполне хватало небольшой дозы лауданума, которая со временем даже становилась все меньше. Проснулась я посвежевшая, без той мрачной неразберихи в голове, к которой уже успела привыкнуть, и мне сразу пришло в голову, что с этой зависимостью пора кончать. Невеселые мысли про лежащего в горячей ванне Геринга только укрепили решимость. Тем более что неизвестно, можно ли в оккупированном городе достать седативные препараты, а к услугам спекулянтов черного рынка прибегать не хотелось.

Едва я успела одеться, зазвонил телефон. Трубку я сняла не сразу, подумала, это, наверное, Шпатц — хочет воспользоваться своим преимуществом. Если так, пусть оставит записку внизу, у администратора, поскольку я сомневалась, что он успел обнаружить хоть что-то за такой короткий срок. Трезвон прекратился, но потом телефон затрещал снова, и я подняла трубку.

— Дорогая, — послышался в трубке голос Миси, — у тебя еще остались наши голубые капли?

Она снова говорила так, словно задыхалась, голос был совершенно безумный. Я все поняла. Из Парижа она не уехала. Изолированная в одном доме с Жожо и его язвительным юмором, глядя, как немцев в городе становится все больше, она стала употреблять наркотик чуть ли не круглосуточно и очень страдала, когда начинались ломки.

— Да, зайду сегодня днем и занесу, — ответила я, стиснув зубы.

Теперь другого выхода у меня не было, только твердый самоконтроль, поскольку, раз уж Мися решила, что я могу обеспечивать ее вожделенным наркотиком, она будет ненасытна.

— Ох, ну слава богу! — вздохнула она. — А то я совсем отчаялась. Жожо ничего не воспринимает серьезно. Хочет пригласить их к нам домой — сюда, представляешь, вот в эту гостиную! Говорит, нам нужны деньги. Они объявили Пикассо и других художников дегенератами, но втихаря скупают все, любые картины. Он думает, мы сможем заработать на комиссионных, если…

Я перебила ее:

— Да-да, Мися, я все поняла. Поговорим об этом после. Мне надо идти, у меня магазин.

Она замолчала. Потом снова заговорила, с явным недоверием:

— Магазин? А я думала, ты его закрыла. Уж не собираешься ли ты продавать свои модели этим варварам?

— Мися! — Я старалась говорить как можно более мягко, меня беспокоило, что наша линия могла прослушиваться. — Они приказали открыть все магазины и снова торговать. И не только магазины — все, понимаешь? Универмаги, кино, театры, издательства и салоны модной одежды. Люсьен Лелонг, Мадам Гре, Баленсиага, да и другие модельеры, даже сейчас, когда мы с тобой говорим, готовят свои коллекции к показу. Я просто не могу…

— А вот Скьяпарелли отказалась! Уехала в Америку, и все. И Мейнбохер тоже. Вионне закрыла ателье, а Молине в Лондоне. — Она громко вздохнула. — Коко, это же будет скандал, — продолжила она. — Национальный позор. Ведь никто из них не знаменит, как ты. И откуда, черт возьми, ты знаешь, что другие модельеры работают? Ты только вчера вернулась.

Я молчала. В трубке трещали и хрипели помехи. Шпатц сообщил мне о распоряжении министерства иностранных дел, обязывающем все предприятия, фирмы и компании в Париже возобновить свою деятельность, за исключением газет и радиостанций, которые теперь подвергались строгой цензуре.

— Ты не посмеешь потакать… — начала было Мися, но потом, видно, передумала посылать на мою голову излишние проклятия, понимая, что уж если я отказалась ей отвечать, то запросто могу бросить трубку. — Прекрасно, — сказала она. — Делай что хочешь. Ты всегда все делаешь по-своему, что бы я ни говорила.

— Это касается только духов, — сказала я. — Больше ничего. Мои сотрудники сами вынуждены были открыть магазин. Они продают «Шанель № 5» и некоторые другие духи, и это все. Ателье остается закрытым.

— А-а… — Она несколько секунд молчала. — Ну ладно. Тут уж, я думаю, ничего не попишешь.

— Да, ничего не попишешь. Послушай, Мися, ей-богу, мне надо идти. Жди, я скоро забегу. Главное, не волнуйся. У меня все хорошо, честное слово. Я просто должна это делать. Андре, он… он… — Голос у меня вдруг прервался.

Слава богу, я не успела проболтаться о таких вещах, о которых по телефону говорить нельзя ни в коем случае, и положила трубку.

Достала чемодан, вынула три шприца и три ампулы. Я, конечно, помогу ей, насколько смогу в сложившихся обстоятельствах, думала я, выходя из дому, но прежде всего надо помочь самой себе.

Элен и мадам Обер были счастливы видеть меня, особенно после того, как я успокоила их и сказала, что все понимаю, они ни в чем не виноваты и не могли не открыть магазин. У нас ведь живое дело, немецкие солдаты в увольнении стоят возле моего бутика на первом этаже в очередь, чтобы купить духи. Я вошла через черный ход, и Элен показала мне пустые полки на складе:

— Скупают даже то, что стоит на витрине, мадемуазель. Все хотят, вернувшись домой, похвастаться вашим фирменным знаком, чтобы доказать, что они были не где-нибудь, а в самом Париже. И вовсе они не такие невежественные и грубые, но нам уже просто нечем торговать, все запасы закончились. Пришлось снова взять на работу бывших наших работниц, чтобы как-то удовлетворить спрос. Так было каждый день. Осталось что-то около сотни флаконов. К завтрашнему дню, в крайнем случае к послезавтрашнему, все будет продано.

Проверив бухгалтерские книги, я убедилась, что она права.

— А как насчет флаконов, которые мы перенесли в квартиру?

— Все продали, — ответила она. — Простите, но выбора не было.

— Нет-нет, все в порядке. Им нужны духи, и нам приказали их продавать. Тут уж ничего не попишешь, — сказала я, повторяя слова Миси. — Дайте-ка я позвоню Полю Вертхаймеру. Ему лишь придется увеличить постоянное поручение оптовому торговцу. После всех неприятностей, которые я пережила благодаря ему, это самое меньшее, что он может для меня сделать.

— Мы уже пробовали, — сказала мадам Обер. — До месье Вертхаймера не дозвониться.

— Это еще почему? — нахмурилась я.

— Его нет во Франции. Они с братом отправились в Нью-Йорк. Когда мы позвонили оптовому торговцу, нам сказали, что фирма «Буржуа» и ее филиалы были поручены их кузену Раймону Боллаку. Но он не захотел с нами разговаривать. Сказал, что будет говорить только с вами.

— Отлично! — Я сгребла бухгалтерские книги и направилась к лестнице. — Позвоню из квартиры. Продавайте все, что осталось, а я постараюсь достать еще.

Остаток дня я посвятила пререканиям по телефону с Раймоном Боллаком, недавно назначенным инспектором дочерней компании «Духи Шанель». Он оказался упрямым, как только может быть всякий, у кого в жилах течет кровь Вертхаймеров. Он привел меня в бешенство, когда стал ссылаться на возросшие расходы на транспорт и другие препятствия, которые немцы чинят для того, чтобы вымогать дополнительные проценты за увеличение поставок моих духов. Расхаживая по комнате с телефонной трубкой и таская за собой провод, я в конце концов не выдержала, разоралась на него в трубку и чуть не выдернула провод из стены. Пришлось признать, что его на кривой кобыле не объедешь, но в результате этой ругани с ним я еще раз твердо убедилась: надо поскорее избавляться от мертвой хватки Вертхаймеров, держащих меня за горло своим партнерством уже восемнадцать лет. Судебные тяжбы и судебные запреты на них не действовали, я потеряла свое кресло в правлении собственной компании, и это после того, как потратилась на огромные гонорары своим адвокатам. Сколько можно терпеть такое безобразие?

Отзвуки моей горячей дискуссии, должно быть, были слышны внизу: когда я снова спустилась в бутик, уже заполненный немцами, мадам Обер вопросительно посмотрела на меня.

— С ним невозможно разговаривать! — выпалила я в ответ. — Ждите меня завтра.

Я выскочила на улицу, поймала такси и помчалась на улицу Риволи настолько злая, что, если бы не начинающийся вечер и народ кругом, я бы точно достала шприц и всадила себе дозу прямо здесь, на заднем сиденье машины.

У Миси я несколько успокоилась. Жожо пребывал в своем обычном саркастическом настроении, рассуждал о том, что в конце концов немцы заставят его полюбить свиные сардельки. Мы с Мисей отправились в спальню, где я сделала ей укол — у нее самой руки тряслись. После этого ей сразу стало лучше, и она рассказала, что Кокто со своим любовником, актером Жаном Маре, сбежали на Лазурный Берег, воспользовавшись гостеприимством писательницы по имени Колетт и ее мужа-еврея.

— Они уехали к Колетт? — фыркнула я. — С чего это вдруг, черт возьми? Она же всегда терпеть не могла людей нашего сорта. Разве она тебе не рассказывала, в какой пришла ужас, когда узнала, что я собираюсь замуж за Ириба?

— Да, это правда, я знаю.

В глазах Миси появился хищный блеск. Ей до смерти надоело сидеть в четырех стенах в обществе своего Жожо и его ядовитых сигар, она жаждала поскорее предаться своему любимому занятию — сплетням — и, не тратя времени даром, тут же принялась передавать мне самые последние подробности жизни нашего капризного и непредсказуемого драматурга.

— Разумеется, как только Колетт увидела нашего Жана — Жан, натурально, принял приличную дозу опиума, словно назавтра объявили конец света, и выпил у нее все, что можно пить, кроме морской воды, — то заявила, чтобы они немедленно убирались из ее дома. Они там откалывали такие номера… В общем, она страшно перепугалась, что это привлечет внимание нацистских шпионов и ее мужа арестуют.

— Не понимаю. Ей-то чего беспокоиться? На юге ведь немцев нет.

Мися бросила взгляд на Жожо, храпевшего на диване после целой бутылки дешевого столового вина и тарелки какой-то отвратительной еды.

— Ходят слухи, что правительство в Виши пляшет под их дудку, — сказала она, снова поворачиваясь ко мне. — Отто Абец, посол рейха, ненавидит евреев. Всем известно, что у него, как и у Гитлера, это пунктик, оба настоящие параноики.

Интересно. Меня всегда поражало, каким образом, находясь, как она утверждает, в полной изоляции, Мися умудряется держать нос по ветру и знать все, что происходит за стенами ее дома. Еще я подумала, что довольно страшно слушать рассуждения вслух про политику нацистов, когда они ходят по улицам под окнами этого самого дома.

— А что Лифарь? — спросила я, меняя тему. — Я еще не сообщила ему, что вернулась. Он все еще танцует?

— А что ему сделается? — Она скорчила гримасу. — Даже додумался пригласить лично Гитлера, когда фюрер прибыл сюда с визитом. Провел с ним экскурсию по «Гранд-опера». Заявил, что Гитлер ему очень понравился. Говорит, никто так с ним хорошо не обходился со времен Дяги.

— Да, ну что поделаешь, тщеславен. Думает, он так красив, что ни один мужчина не устоит.

Мися самодовольно улыбнулась:

— Кто его знает, может, и правда. Гитлер, говорят, большой оригинал. Во всяком случае, Лифарь сам превратил себя в удобную мишень. Ему бы надо поостеречься. В Париже ни один человек, кроме него, так горячо не приветствует приход немцев. — Она помолчала, так пристально глядя на меня, что я смутилась. — Ну а ты, дорогая, каковы у тебя планы? Ты уже успела произвести впечатление хоть на парочку нацистов?

— Прошу тебя… — Я закатила глаза к потолку, но она, как всегда, видела меня насквозь.

— Признавайся, кто он? — потребовала она ответа. — Ну скажи, что это не какая-нибудь высокопоставленная свинья типа Геринга.

— Геринга? — Я рассмеялась. — Слушай, что я тебе расскажу про этого страшного рейхсмаршала…

Слушая мой рассказ про эксцентричные забавы Геринга, Мися так гоготала, что я было успокоилась, подумала, что она забыла про предпринятое ею только что расследование. Но когда я уже приготовилась уходить, не дожидаясь комендантского часа — немцы установили его с девяти вечера, и не хотелось попасться им в лапы на улице, — она, помогая мне надеть пальто, снова заговорила:

— Слушай, будь осторожна. Помочь племяннику — это прекрасно, конечно, но когда все закончится, ты можешь пострадать. Хвастовство Лифаря доказало это. Люди из «Свободной Франции» начеку, смотри, как бы тебе не вляпаться, потом не отмоешься, когда мы вышвырнем отсюда этих свиней.

Я кивнула и поцеловала ее.

— Сейчас я невинна, как монашенка, — поддразнила я ее, но, спустившись на улицу, чтобы поймать такси, все думала про ее предостережение, и оно терзало мне душу.

Возможно, лучше всего прикинуться, будто я никогда не знакомилась со Шпатцем фон Динклаге. Так безопасней.

Следующие несколько недель, когда жаркий сентябрь неторопливо подбирался к октябрю, я занималась своим бутиком, а по вечерам бывала на непринужденных сборищах у Сертов. Меня навестил Лифарь. Худой и загорелый, он как дитя радовался моему возвращению: горячо расцеловал и угостил жуткими байками о своих встречах с немецкими офицерами, которые приводили французских любовниц или толстых жен посмотреть, как он танцует, а потом являлись за кулисы, чтобы поласкать его, как какую-нибудь шлюху.

— А ты и есть шлюха, — проворчала я, и он рассмеялся.

— Что я могу поделать? Они все такие блондины, такие мускулистые, такие все арийцы. Говорю тебе, — продолжал он, с похотливой улыбочкой на порочных губах склоняясь к моему уху, — мы просто обязаны убедить Кокто вернуться. В этом году в Париже не жизнь, а малина!

Это был треп, конечно, только в случае с Лифарем за этим трепом что-то стояло. Его пригласили на гастроли с «Русским балетом» в Берлин, и, услышав об этом, Мися сердито нахмурилась:

— Да как ты смеешь?! Неужели будешь прыгать как кузнечик перед самим Гитлером?

— А я уже прыгал, — ухмыльнулся Лифарь. — Поэтому меня и пригласили.

Мари-Луиза, тоже посещавшая наши посиделки, тут же вставила, что она устраивает званые чаепития, на которых бывают вполне приятные немцы, говорящие по-французски, — например, глава отдела пропаганды Геллер явился, чтобы отведать ее деликатесов с черного рынка, послушать поэтов и насладиться искусством танцовщицы Кариатис.

— Ты же когда-то брала у нее уроки, помнишь? — сказала она; я как раз сидела за пианино и наигрывала старую песенку, еще из моего прошлого в Мулене. — На днях она рассказывала нам, как одержима ты была танцами. Что ты даже хотела стать профессиональной танцовщицей — так она утверждает.

— Никогда я не хотела стать танцовщицей, — усмехнулась я. — А как это Элиза выступает, в ее-то возрасте? Ей сейчас небось не меньше семидесяти. Сомневаюсь, что это приятное зрелище.

— Вообще-то, — сказала Мари-Луиза, — мне кажется, вы с ней почти одного возраста, дорогая Коко.

Я бросила на нее сердитый взгляд. Путешествовать с ней по Франции — уже достаточно суровое испытание, а теперь я еще и здесь должна терпеть ее глупые разговоры. Но она заговорила, что немцы собираются выпустить из концлагерей бо́льшую часть из трехсот тысяч французских военнопленных, ведь с правительством в Виши заключили перемирие и военные действия прекратились. Я воспользовалась этим и постаралась вытащить из нее как можно больше интересующей меня информации.

— А кто руководит освобождением пленных? — спросила я. — И куда их потом отправят?

Она скорчила недовольную гримасу, удивление пополам с презрением.

— Мне-то откуда знать? А тебе зачем?

— Да так, — ответила я, перехватив быстрый взгляд Миси, — просто любопытно.

Уже потом Мися отозвала меня в сторонку:

— Мари-Луиза и ее шайка дружат с нацистами. Ей нельзя доверять. За стейк она на собственную мать настучит.

В тот вечер в «Риц» я вернулась расстроенная, все раздумывала, не позвонить ли Шпатцу. От него давненько не было ни слуху ни духу, если не считать одного звонка в магазин, когда он сказал, что он все еще изучает проблему, которую мы с ним обсуждали. Шпатц не делал никаких попыток со мною встретиться, и это огорчало меня даже больше, чем я сама ожидала: во мне пробуждался дух моей уходящей молодости. Я узнала, что ему сорок пять, то есть он почти на тринадцать лет моложе меня. Было бы лучше, если бы он держался на почтительном расстоянии, говорила я себе. В конце концов, не важно, что у него мать британка, что он всего лишь атташе, а не военный, все равно Шпатц — один из них, а у Сертов я наслушалась достаточно сплетен. Мне уже успели напеть в уши, что кое-кто из моих друзей ведет себя не только неблагоразумно, но и безответственно и беспечно. Конечно, все мы теперь зависим от милости чужой власти, но Арлетти сама постаралась, чтобы стать позорищем Парижа, когда завела интрижку с нацистом, а те, кто шумно призывал к сопротивлению, заклеймили Лифаря предателем и жаждали его крови. Хотя это их не слишком волновало. Лифарь частенько шутил, что если бы ему пришлось подняться на эшафот, то он бы хотел надеть белый парик, как у Марии Антуанетты, — но, как говорила Мися, если война обернется поражением немцев, возмездие не заставит себя ждать.

И все же я не могла не чувствовать обиду и тайный стыд, что Шпатц не проявлял особой настойчивости заманить меня в постель.

Неужели я окончательно потеряла свою женскую привлекательность?

Через несколько недель, после долгого дня в магазине, я вошла в холл «Рица» и увидела поджидающего меня Шпатца.

При моем появлении он сразу встал. Шляпу Шпатц держал в руке, одет был в серый костюм, удачно оттеняющий его голубые глаза. Золотистые волосы взъерошены, на них не было и следа помады. Я так и застыла на месте. Сердце заколотилось.

Это ощущение мне очень не понравилось.

Я хотела было пройти мимо.

— У меня есть для вас новости, — произнес он.

Я остановилась и холодно посмотрела на него:

— Вы знаете, где мой номер. Только подождите минут десять.

Очутившись в номере, дрожащими руками я закрыла дверь на ключ и сразу прошла в ванную комнату к зеркалу. Ничего другого я увидеть и не ожидала: под глазами синие тени, уголки губ поникли от бесконечных пререканий по телефону с поставщиками. Утомительная работа, неустроенность жизни в этом маленьком помещении, где мало света и воздуха, — все это оставило свой след на моем лице.

Я взяла губную помаду, которой всегда пользовалась, слегка подкрасила губы, чтобы убрать бледность, тронула щеки, провела щеткой по волосам, морщась при виде седины у корней волос. Пора снова покраситься, а это означало рыскать по универмагам, где пустые полки, или умолять эту противную Мари-Луизу поискать на черном рынке нужный цвет краски для волос. Я уже собиралась прыснуть на себя духами, как вдруг раздался стук в дверь. Я поставила флакон на место. Он сразу учует запах, а мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я сгораю от желания встретиться с ним.

Впустив Шпатца в комнату, я почувствовала, как в душе у меня что-то сломалось. Я смотрела на него, скрестив руки на груди; его силуэт неясно вырисовывался в проеме двери и казался больше, чем он был на самом деле. Похоже, он робеет даже больше, чем я, если такое возможно предположить.

— Ну? — начала я, стараясь говорить спокойно. — Вы сказали, что у вас есть новости.

Он кивнул, повертел в руках шляпу:

— Вашего племянника Андре Паласа в списках военнопленных, подлежащих освобождению, нет. Почему — я не знаю. Эта информация секретная, и допуска к ней у меня нет. Существуют вещи, которых мне не позволено видеть, и никто не может объяснить почему.

— Господи боже мой!

Я слепо пошарила на туалетном столике, нашла брошенную там сумочку и стала рыться в поисках сигарет. Прикурила, посмотрела сквозь облако дыма на Шпатца. Он все еще не решался перешагнуть через порог.

— И все же, мне кажется, я могу вам помочь, — сказал он. — У меня есть друг детства, капитан Теодор Момм. Его произвели в ротмистры и назначили ответственным за мобилизацию французской текстильной промышленности, перевод ее на военные рельсы. Я бы мог попросить его…

Мне было так больно, что стало совсем наплевать, соблазнит он меня или убьет.

— Почему вы не говорите прямо, что имеете в виду? — повернулась я к нему. — Не я затеяла эту войну, я никогда не хотела ее. Ее затеяли вы и ваши люди, от вас весь этот хаос. А теперь в вашем вонючем лагере может погибнуть мой племянник, все это из-за вас.

Я понимала: нельзя так говорить, надо вести себя тише воды ниже травы. Поблагодарить его за потраченное на меня время и попросить уйти, но в ту минуту мне было не до осторожности. Тревога за судьбу Андре, тяжелая жизнь, больше похожая на жалкое существование, бесконечные унижения ради сохранения прежнего образа жизни — все это прорвалось на поверхность бурным потоком, которого я больше не могла сдерживать.

— Я ненавижу все это, — сказала я и шагнула к нему. — Это отвратительно! Эта свинья, ваш Геринг, вышвыривающий женщин из собственных номеров и скупающий драгоценности за гроши, Абец, своей грязной пропагандой уродующий наши памятники и монументы. Верьте нам, говорите вы. Мы, мол, ваши друзья. Что это за дружба такая, навязанная войной?! Вы вторглись в нашу страну, в наш город, вы заставляете нас кричать «Хайль Гитлер!» перед вашим отвратительным красным флагом. Это же полный абсурд! Вам нравится зрелище нашего унижения. О, как я ненавижу все это!

Я стояла так близко, что вполне могла влепить ему пощечину. Чуть было и не влепила, надеялась, что горящая сигарета, зажатая между пальцами, оставит приличный ожог на его симпатичной щеке, но всего четырьмя словами, сказанными тихим голосом, он обезоружил меня:

— Я разделяю ваши чувства.

— Ничего вы не разделяете! — презрительно фыркнула я. — С самого окончания прошлой войны вы, немцы, мечтали увидеть, как мы корчимся у вас под каблуком. Вы во всем слушаетесь вашего фюрера, несмотря на то что он у вас сумасшедший.

Наши взгляды встретились.

— Вы закончили?

Я замерла, стояла, не двигаясь и не произнося ни слова, пока сигарета не догорела и не обожгла мне палец, пришлось протянуть руку к пепельнице возле кровати и погасить ее. А погасив и тем самым испачкав пальцы пеплом, я поняла, что, возможно, сейчас я только что подписала ордер на собственный арест. Я оскорбила Гитлера. Если слухи, обсуждавшиеся у Сертов, хоть сколько-нибудь правдивы… Говорили, что люди исчезают бесследно и за меньшие проступки.

— Я сожалею, что расстроил вас, — произнес Шпатц, — Я совсем не хотел. Тем не менее я мог бы оказать вам какую-то помощь с племянником, хотя это будет более сложно, чем я думал. Если согласитесь, вам известно, как со мной связаться. — Он уже повернулся, чтобы уйти.

— Погодите, — сказала я вдруг.

Он услышал мой голос и замер. Если его присутствие привело меня к саморазоблачению, надо заставить его сделать то же самое.

— Мне грозит опасность? — (Он не ответил.) — Я не прошу рассказывать то, — прибавила я, — что, по-вашему, мне следует услышать. У меня такое чувство, будто вы чего-то от меня хотите, вы сами об этом сказали при нашем знакомстве. Вы хотели прощупать мои симпатии? И теперь я попала в один из ваших списков?

Он невесело усмехнулся:

— Тут не в бирюльки играют, мадемуазель. Списки, о которых вы говорите, — это оружие, которым уничтожают живых людей. Или хотя бы арестовывают всех, кто высказывается против войны… В общем, вы понимаете. Но если арестовать всех таких, в Париже никого не осталось бы. С Гитлером многие не согласны, в том числе и немцы, вы даже представить себе не можете, сколько таких. Они не слепые и прекрасно видят, какая заварилась каша, и, в отличие от него, уроки прошлого у них в крови.

— А вы с ним согласны? — с вызовом выпалила я, но тут же пожалела, что не сдержалась.

— На прошлой войне я был солдатом, — спокойно ответил он. — Я видел, сколько страданий война принесла людям. И не хочу, чтобы это случилось еще раз.

— Так вы с ними или против них?

Он поднял руку:

— Больше я ничего не скажу, но знайте: пока вас нет ни в одном из списков, хотя вам грозит опасность, тут уж не сомневайтесь. Впрочем, она всем грозит.

Мне очень хотелось верить ему. Я глядела ему в лицо и не видела в нем ни намека на то, что он хитрит или лжет. И все равно я колебалась. К собственному ужасу, я наконец поняла, как далеко зашла. Наговорила такого, чего уже не вернешь, но за что легко поплатиться жизнью.

— Я обидела вас, — запинаясь, произнесла я. — Я… я сожалею об этом.

— Нет, что вы! — На его губах появилась улыбка, даже не улыбка, а мальчишеская усмешка во весь рот, в уголках глаз собрались морщинки, что пробудило во мне яркое воспоминание о мужчинах, которых я потеряла. — Вы сильная женщина. И я восхищаюсь вами. И благодарю вас за вашу отповедь. Я ее никогда не забуду. — Он снова повернулся к двери. И на этот раз, чтобы остановить его, я шагнула вперед и тронула его за рукав. На мгновение он снова замер. Потом повернул ко мне голову. — Вы уверены?

Я тихо рассмеялась:

— Нет, конечно. Но разве прежде это меня останавливало?

Позже, когда он уже спал на смятых простынях и его заросшая густой светлой растительностью грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, я встала и на цыпочках подошла к своей сумочке. Прикурив сигарету, я неслышно подошла к окну, выходящему на улицу Камбон.

Ставни моего магазина через дорогу были закрыты, ураганный ветер с яростью трепал навес над входной дверью. Ткань трепетала, и большие черные буквы моего имени плясали, то скрываясь, становясь неразличимыми, как и весь мир вокруг, то снова появляясь.

Глядя на Шпатца, что-то бормочущего во сне, я курила и думала о мужчинах, которые оставили след в моей жизни: об отце с его вечно пьяной радостью и с его предательством, о Бальсане с его лошадьми и безразличием ко всему остальному, о Бое, эталоне, с которым я сравнивала всех других. Но как ни старалась я воскресить его образ, мне никак не удавалось припомнить ни цвет его глаз, ни жесты. Я сама не осознавала это, но образ его потерялся в долгом молчании, сменившем нашу любовь.

Погасив сигарету, я снова юркнула в постель. Шпатц, не просыпаясь, обнял меня и, крепко прижав к своему большому и теплому телу, уткнулся лицом мне в шею.

Я закрыла глаза. Седативное на этот раз я не принимала. Не хотела, чтобы он это увидел.

Настало время забыть об этом зелье.

Началась зима, ненастная и холодная, такой мы даже не могли и припомнить. Ветер свирепствовал, как лютый зверь, воздух при дыхании обжигал легкие. Снег с гололедом накрыли Париж, нехватка топлива болезненно ощущалась везде. Часто отключали электричество, не хватало продуктов питания. Ходили слухи о людях, роющихся в отбросах в поисках съестного, о процветающих борделях, поскольку многие женщины (и мужчины) искали любые возможные средства борьбы со смертельным голодом, несмотря на введенные немцами продовольственные карточки. Хлеб, яйца, вино и мясо стали дороже золота. Стремительно уменьшалось количество продуктов, которые можно было достать только на черном рынке. Мари-Луиза и ее компания приносили Сертам куски отборной баранины, говядины и ветчины, контрабандным путем добытые за городом у фермеров в обмен, например, на сигареты, которых у немцев, казалось, был неисчерпаемый запас.

В декабре я поддалась на уговоры Шпатца, и он познакомил меня с Теодором Моммом. Этот ротмистр в установившемся в Париже режиме занимал довольно высокий пост. Человеком он оказался весьма непростым и скользким, как и многие чиновники его сорта. Я удивилась, узнав, что он первоклассный коннозаводчик и много лет знает Бальсана; знакомясь со мной, он сказал, что будет чрезвычайно рад помочь мне. Еще он сказал, что мое имя, разумеется, давно ему известно и что он надеется, когда-нибудь позже я, возможно, захочу в свою очередь отблагодарить его. Что тут скажешь? Я ответила, конечно, я полностью в его распоряжении, хотя старалась всячески подчеркнуть, что открыть свой салон еще не готова, в отличие от других модельеров, демонстрирующих свои коллекции перед алчными любовницами немецких офицеров и вульгарными женами спекулянтов черного рынка.

Момм печально, хотя и неубедительно вздохнул:

— Да, все это чрезвычайно прискорбно, вы правы, но что тут можно поделать? Подумайте сами, у нас просто нет выбора. Время такое, никуда не денешься. Никто из нас не хочет оказаться на месте вашего племянника.

Я вышла из его кабинета, ломая голову, не таится ли в его словах завуалированная угроза, но Шпатц заверил меня, что Момм, как и многие другие, всего лишь пытается защитить собственные интересы.

— Если Момма когда-нибудь начнут спрашивать, скажем, почему он хочет освободить пленного, которого нет в утвержденном свыше списке, — пояснил Шпатц, когда мы вернулись в «Риц», — он может заявить, что сделал это по просьбе самой Коко Шанель, которая, в свою очередь, выразила желание сотрудничать с режимом.

— Только шить для них платья я не стану, — резко ответила я. — Есть определенные рамки, которых я не переступлю. Пусть скупают у меня духи, и украшения тоже, хотя до меня дошли слухи, что они и без того довольно награбили, но только не мои платья.

Шпатц хмыкнул, разделся догола, залез в постель и поманил меня к себе. Я нахмурилась, но подошла, а сама думала, как и всегда после нашей первой близости, что надо заканчивать с этим романом, пока события не вышли из-под контроля. Он вроде бы помогает мне, да, но как ни стараюсь я проявлять осторожность и бдительность, все равно для всех буду француженкой, которая безрассудно водит компанию и спит с немцем. И чем тогда я отличаюсь от Арлетти? Можно не сомневаться, за моей спиной уже вовсю перемывают мне косточки.

И только его прикосновение облегчило мои сомнения. Он был искусный любовник, прекрасно понимал, что такое климакс, что в этот период половые сношения порой бывают болезненными, и умел возбудить желание, заставляющее хоть на время забыть об утратах и страхе. Я снова ощущала себя юной. Разве мог он знать, что после его ухода, домой или по делам, я еще долго в тревоге расхаживаю по комнате, курю сигарету за сигаретой, пока не вколю себе дозу седола?

Об этом знала только я одна, но я уже научилась искусно маскировать и прятать истину даже от себя самой.

Племянник находился в лагере для военнопленных на территории Германии — это мне сообщил Момм, когда через несколько недель я снова пришла к нему. На этот раз свою гордость я засунула подальше. Если бы Момм предложил мне шить платья для любовницы фюрера, я бы с готовностью согласилась. Еще Момм с удовольствием растолковал, какому страшному риску он подвергается, добывая мне эту информацию.

— Все это очень сложно, требует много времени и такта, столько препятствий, все их надо преодолевать, что-то вечно улаживать, вести переговоры, подмасливать, и немало, кстати, да и бумажной волокиты тоже много, — говорил он. — Да-а, разрешение на освобождение военнопленного получить не так-то просто. Я должен иметь весьма убедительные причины, чтобы взять под крыло вашего племянника, тем более что он не включен в утвержденный список. Я бы не хотел, чтобы в Берлине поставили вопрос, по какой это я причине выхожу за пределы своей компетенции.

— Но это, наверное, какая-то бюрократическая ошибка. Андре не совершал никакого преступления.

— Он вражеский солдат. И это весьма существенно.

Момм уселся за свой внушительных размеров письменный стол, заваленный всякими важными бумагами; его редеющие волосы были напомажены и зачесаны назад. Сквозь сидящие на носу очки он с вежливым безразличием бюрократа посмотрел на меня, что-то прикидывая в уме. Холодок побежал по моей спине. У меня появилось чувство, что он с одинаковым успехом может как помочь мне, так и сдать в гестапо. Руки дрожали, когда я закуривала сигарету и пыталась придумать благовидный предлог, который можно использовать для освобождения Андре.

— А если вы скажете, что Андре может быть вам чем-то полезен? — неожиданно пришло мне в голову. — Вы ведь занимаетесь переводом текстильной промышленности на военные рельсы, и вам на фабриках понадобятся опытные администраторы. Можно сказать, что Андре знает эту работу. Он руководил моим ателье, контролировал производство ткани для наших платьев. Я занимаюсь… занималась когда-то… моделированием одежды, и Андре был для меня весьма ценным работником.

— Интересно, — произнес Момм, и, ожидая продолжения, я постаралась сделать бесстрастное лицо. — Способных мужчин у меня хоть отбавляй, — после некоторого молчания прибавил он. — А вот женщин… На них большой спрос.

Чтобы скрыть крайнее изумление, я изобразила улыбку. Что эта крыса мне только что предложила?

— Неужели вы хотите сказать, месье, что я должна управлять фабрикой? Для такой работы я абсолютно не гожусь.

Его масляная улыбочка сделалась еще шире, и я увидела пятнистые от никотина зубы.

— Я не имел в виду работу на фабрике… — Он сделал паузу, многозначительно глядя на меня. Я уже собиралась сообщить, что он сильно ошибается, если думает, что я стану делать то, на что он намекает, но он неожиданно добавил: — Я буду держать вас в курсе, мадемуазель. Не сомневаюсь, мы с вами достигнем взаимовыгодного результата. Однако я бы попросил вас, чтобы вы позволили мне в будущем контактировать лично с вами, договорились?

Это была не просьба, и я это знала. Коротко кивнув, я поблагодарила его за то, что он уделил мне свое драгоценное время, и чуть ли не бегом направилась к двери. В тот вечер, когда ко мне пришел Шпатц, прерывающимся от гнева голосом я передала ему разговор с Моммом.

— Неужели он и вправду думает, что я… что я в таком безвыходном положении… Какая наглость! Что я способна на такую низость… что я могу опуститься до его уровня!

С жаром выкрикивая все это, я не могла не признать парадоксальность ситуации: интересно, почему меня так взбесила сама мысль о том, что кто-то ждет от меня сексуальной благосклонности в обмен на содействие в достижении моих целей? А не то же самое я делаю со Шпатцем?

Он вздохнул, развязывая галстук:

— Это не то, что ты думаешь. После твоего ухода Момм позвонил мне. Сказал, что может, конечно, обратиться с ходатайством об использовании Андре на какой-нибудь фабрике, но дело в том, что твоего племянника удерживают не просто так, тут есть какая-то серьезная причина, и, если мы станем слишком рьяно настаивать, его просто могут казнить. Сотни военнопленных уже казнены. К твоему сведению, Момм вырос не в Германии. Личность его формировалась в Бельгии, и хотя сейчас он служит рейху, вести себя ему надо очень осторожно, чтобы не дать повода усомниться в его абсолютной преданности режиму.

— А в твоей преданности не сомневаются? — резко спросила я. — Мне кажется, все кругом только и делают, что хитрят и придумывают всякие отговорки. Должен же найтись хоть кто-нибудь, кто мог бы вернуть моего племянника домой.

Шпатц посмотрел на меня долгим меланхоличным взглядом:

— Почему это для тебя так важно? Идет война, каждый день кого-то арестовывают, каждый день погибают тысячи людей. Ты говорила, что Андре вырос в Англии, что ты видела его всего несколько раз, в праздники или на каникулах. Зачем ради него рисковать своей безопасностью, когда следует думать только о том, чтоб спастись самому?

Закусив губу, я уставилась на свою сигарету. Готового ответа на этот вопрос у меня не было, но я была поражена, что вопрос можно ставить и так. Проще всего было ответить, что Андре не чужой мне человек, что он мой родственник, в конце концов; но ведь есть и другие родственники, родные братья например, которых я, закрыв ателье, без колебаний перестала поддерживать материально, просто сказав, что у меня больше нет лишних денег. А ведь это была неправда. У меня очень много денег, хотя пользоваться ими неограниченно я не могла, поскольку банковские активы были заморожены и можно было снимать только то, что давал мой магазин. Нет, тут было нечто большее, чем просто наше с Андре кровное родство. Объяснить словами это невозможно, но каким-то таинственным образом он олицетворял все, что было хорошего в моей жизни. Он стал моим искуплением, оправданием моего существования, особенно теперь, когда все, что я прежде считала в своей жизни важным, находилось в подвешенном состоянии.

— Он сын моей сестры, — наконец сказала я. — Какие еще тут нужны объяснения?

— Никаких. — Шпатц сел рядом со мной на кровати. — Но ты должна понять, что в Берлине знают о твоем отказе открыть Дом мод, тогда как все остальные модельеры сделали это. Твой отказ говорит о многом. И с какой стати они станут тебе помогать, если ты отказываешься помочь им?

Я не могла поднять на него глаз.

— Что я должна сделать?

Он молчал.

Я сделала затяжку и посмотрела прямо ему в лицо:

— Ну? Что же? Ты ведь на них работаешь, ты должен знать. Так говори, что делать? От меня хотят, чтобы я шила платья? Прекрасно, я буду шить платья. Представлю коллекцию в красных и черных тонах с узором в виде свастики.

— Успокойся, Коко. Никогда не обещай, если не готова выполнить обещание. Момм обязательно воспользуется этим в своих интересах. Он действительно считает, что ты находишься в безвыходном положении, но дело не в этом. Какой бы ты ни была очаровательной и прелестной, его интерес вовсе не в том, чтобы унизить тебя. Он знает, что ты моя любовница, что ты спишь в моей постели…

— Ну нет, — оборвала его я. — Это ты спишь в моей постели. А это большая разница.

— Да, правда, — кивнул он. Наши взгляды встретились. — Я не знаю, чего именно они хотят, но они точно чего-то от тебя хотят. Может быть, пока еще и сами не знают. А если ты будешь потихоньку продавливать свой вопрос, то со временем мы об этом узнаем. У них твой племянник. Они хотят получить за него выкуп.

Сжав зубы, я встала.

— В таком случае я заплачу любой выкуп, — сказала я и, не поворачивая к нему головы, добавила: — Я очень устала. Мне хочется побыть одной.

Он не протестовал, взял шляпу, галстук, который уже успел снять, портфель с кодовым замком и направился к двери. Остановился, бросил на меня взгляд через плечо:

— К твоему сведению, маршал Петен, глава правительства в Виши, договорился с Берлином о всестороннем сотрудничестве. Момм сообщил мне, что все евреи и другие нежелательные элементы, проживающие на оккупированных территориях, а также на территориях, управляемых администрацией в Виши, должны зарегистрироваться в местной префектуре полиции. После процедуры лишения гражданства их, скорее всего, депортируют. Были приняты также новые законы, запрещающие евреям заводить свое дело или заниматься бизнесом. Я говорю лишь потому, что, возможно, тебе стоит как следует изучить вопрос, если это принесет тебе какую-то пользу.

С такими вот бередящими душу словами он вышел и закрыл за собой дверь.

Я стояла не двигаясь, нервы буквально вопили, требуя привычного лекарства. Быстрый укол — и погружение в черное забвение, без сновидений, хотя бы всего на несколько часов.

Я поняла, что, возможно, упустила единственный шанс спастись.

Я позвонила Мисе. О том, чтобы пригласить ее на ланч в «Риц», не могло быть и речи. Днем персонал отеля следил за строгим соблюдением распоряжения немецких властей, запрещающего гражданским лицам общаться с военными, проживающими в отеле, даже если они к вечеру уже лыка не вязали. Ресторан превратился в безраздельную вотчину нацистов.

Мы договорились встретиться в Тюильри.

Кто-то уже сообщил Мисе про Шпатца. Я не знала, кто именно, но подозревала Мари-Луизу. Я собралась с духом, чтобы с достоинством встретить осуждение Миси, но она была немногословна.

— Выходит, взять себе нациста в любовники — последний писк моды, — прощебетала она. — В кои-то веки, дорогая, ты не сама устанавливаешь моду, а плетешься в ее хвосте.

Угрюмое молчание Миси застало меня врасплох, и мне стало несколько не по себе. Мы сидели в кафе неподалеку от громадного дворца Лувра, смотрители которого перед приходом нацистов успели попрятать самые драгоценные экспонаты и произведения искусства куда-то в секретные хранилища. С самого начала оккупации мы с Мисей не появлялись на публике вместе. Я курила сигарету и смотрела в окно на немногочисленных пешеходов, бредущих к площади Согласия. Они старались не глядеть друг на друга, отворачивались, кутаясь в шарф, в надвинутой на глаза шляпе, руки в перчатках. Как грустно видеть эти бесформенные фигуры, потупленные взоры и печальные лица…

— Что ты все оглядываешься? — сухо спросила Мися. — Может, многое и изменилось, но две женщины определенного возраста, встретившиеся за чашкой кофе, вряд ли вызовут подозрения.

— И ты называешь это кофе? — Я скривилась, глядя на плавающую в чашке гущу.

— Что делать, — отозвалась она, — все изменило свой вкус, даже ветчина, которую Жожо поглощает целыми фунтами.

Мися выглядела утомленной и изможденной, к тому же сильно похудела.

— А ты сама хоть ешь что-нибудь?

— О да. — Она повертела в руках чашку. — Конечно, не так много, как он. Мужчина — это животное. Его аппетит ничем не перебьешь.

Повисло неловкое молчание. Я погасила сигарету и тут же прикурила новую.

— Твой звонок меня удивил, — сказала Мися. — Мы привыкли видеться только на вечеринках у меня дома. У тебя что, неприятности?

Я кивнула и снова огляделась по сторонам. Почувствовала под столом ее руку: она пожала мне колено, прикрытое норковой шубой.

— Прекрати сейчас же. Ты ведешь себя как в шпионском фильме.

Она откинулась на спинку стула:

— А теперь выкладывай, что случилось. Тебе уже надоел твой любовник?

Сказала легко, но в тоне таилась колючка. Я хотела было отпарировать, мол, судить меня не ее дело, когда они с Жожо каждый день едят контрабандную ветчину, но прикусила язык. Как обычно, каким-то сверхъестественным чутьем она попала почти в точку.

— Не то чтобы надоел, тут дело в другом, — сказала я и, понизив голос до шепота, стала рассказывать про таинственные игры Момма и про последнюю информацию Шпатца.

— И что, по-твоему, он имел в виду? — спросила Мися.

— Да сначала я и сама не поняла. — Я изо всех сил старалась говорить невозмутимо. — Позвонила Рене де Шамбрюну, и он сказал, что да, по новому закону я действительно могу начать судебный процесс, чтобы вернуть контроль над компанией «Духи Шанель», поскольку Вертхаймеры…

— Да, я знаю, кто они такие. Так, значит, их кузен Боллак тоже…

— Да, — кивнула я, — думаю, да.

— Ах вот оно что! Ты уже много лет хотела вернуть себе контроль над своим бизнесом. А теперь получила эту возможность. Прогонишь их к чертовой матери, сейчас тебе это раз плюнуть, они же евреи, — без всякого выражения произнесла она, словно ей было совершенно все равно, как я поступлю.

— Да мне наплевать, кто они! — воскликнула я, но испугалась и снова понизила голос. — Сколько лет они грабили меня! Пьер не раз сам говорил, мол, бизнес, ничего личного, чувства не играют роли. И он был прав. Речь идет о бизнесе, о моем бизнесе. У меня никогда не было никаких проблем с их религией, и ты это прекрасно знаешь.

— Правда? — Мися с вызовом посмотрела мне в глаза. — А тебе никогда не приходило в голову, что я одна из них?

Я так и застыла.

— Ты хочешь сказать… — Я вдруг недоверчиво рассмеялась. — Да брось ты, Мися! Ты же католичка. Все это знают. Ты не более еврейка, чем я.

— Да? Ты уверена? — спросила она, не спуская с меня глаз. — Ты бы очень удивилась, если бы узнала, как много у нас с тобой друзей-евреев, но ты не знаешь, потому что никогда не спрашиваешь. — Она вдруг улыбнулась. — Ну конечно, для тебя это не имеет значения… Хотя я должна признать, что в прошлом ты довольно неплохо притворялась. Когда была с Бендором, потом с Ирибом: все это оставляет сильное впечатление. Немцы тоже, должно быть, знают, что ты финансировала ирибовский «Le Témoin». Это должно работать в твою пользу.

Я бросила на нее сердитый взгляд:

— Как ты можешь говорить такое мне, особенно сейчас?

— А если не сейчас, то когда? — усмехнулась Мися. — Ты, да и остальные наши друзья, вы все ведете себя так, будто эта война просто какое-то досадное неудобство. Делаете вид, будто ничего такого не происходит. Неведение для тебя, похоже, лучший способ мщения.

— Ты говоришь ужасные вещи. Ставишь меня на одну доску с Мари-Луизой.

— Да. Все это ужасно. Даже наш маленький Жан вернулся поджав хвост, но все равно хорохорится, так и брызжет идеями, хочет поставить новый спектакль им на потеху и чтобы Лифарь станцевал главную партию. — Мися посмотрела в окно. — Думаю, этого следовало ожидать. Никому не хочется попасть в лагерь.

— Послушай, Мися, — я нетерпеливо сбросила пепел на пол, — от тебя никакого толку. Андре уже в лагере. И если с помощью новых законов я возьму на себя руководство своей парфюмерной компанией, неужели ты думаешь, что это станет доказательством моей готовности сотрудничать с ними?

Мися снова повернулась ко мне:

— Большого вреда тут, конечно, нет.

Она отхлебнула из чашки. Впервые за все время нашего знакомства мне не удалось понять, что написано на ее лице.

— Но ты считаешь, что это нехорошо?

— С каких это пор мое мнение имеет для тебя значение? Ты все равно делаешь по-своему. У тебя всегда были свои соображения, и они казались тебе разумными. Так что какая разница.

— Но оно имеет для меня значение, — произнесла я почему-то хриплым голосом. Господи, помоги, я сейчас заплачу!

— Почему?

Я словно получила удар под дых. Мися наклонилась ко мне, ее курчавые волосы некрашеными прядями выбились из-под вязаной шапочки, щеки в красных прожилках обвисли, глаза словно подернулись прозрачной пленкой — это говорило о том, что, выходя из дому, она успела принять наших голубых капель.

— Ты спрашиваешь как подруга или хочешь добиться от меня признания, что доносить на евреев допустимо?

Ответ ее прозвучал во внезапно повисшей тишине. Я не осмеливалась повернуть голову, мне было страшно, что сейчас вот нагрянет гестапо и нам будет крышка. Я не могла говорить, не могла пошевелиться.

— Ты что, думаешь, мое позволение имеет значение? Думаешь, мои слова и поступки могут что-то изменить? Лили Ротшильд я спасти не смогла. Она и баронесса Китти были твоими клиентками. Ты знаешь, что они замужем за богатейшими людьми Франции, и все же им пришлось бежать из страны, потому что Ротшильды — евреи. Лили осталась, после того как ее муж уехал в Англию. Мы узнали, что гестапо арестовало ее, когда она попыталась попасть в Париж по поддельному пропуску. Я отправилась в полицию дать показания в ее пользу, сказала, что она приехала повидаться со мной. А ее отправили в трудовой лагерь. Она, между прочим, не еврейка, но это ей не помогло. Ты, как всегда, слепая, Коко, ничего не видишь. Что бы мы ни делали, мы перед ними беззащитны, потому что они знают: никто не смеет им противиться.

— Я… я ничего не знала про Лили, — сказала я в ужасе. — Даже не слышала.

— Да что ты вообще можешь слышать в своем «Рице», — фыркнула Мися, — да еще с одним из этих в постели! — Я хотела что-то возразить, но она не дала мне рта раскрыть. — И мне плевать, что он и нашим, и вашим, и еще не пойми кому. Для меня он все равно один из них. А ведь я предупреждала тебя, Коко. Говорила, будь осторожна, просто так это не кончится, что посеешь, то и пожнешь. Ты, Лифарь и Арлетти… Вы же никого не слушаете! А теперь ты смеешь просить у меня совета? Какого совета ты от меня ждешь, что я тебе еще могу сказать? — Меня так трясло, что я выронила сигарету. Раздавив ее каблуком, я уже хотела встать, как она вдруг схватила меня за руку. — Давай продолжай в том же духе, — сказала она, — но помни, что ты жестоко пожалеешь. Может, не сразу, может, пройдет время, но когда-нибудь обязательно пожалеешь. Оглянись вокруг: думаешь, это надолго? Если мы ничего не делаем, чтобы остановить их, британцы делают. Америка обязательно вступит в борьбу, так бывало и раньше. Эта война закончится, нам останется только подбирать обломки. Смотри, как бы тебе не оказаться среди них.

— Андре — мой племянник! — Я вырвала у нее руку. — Я не брошу его гнить в каком-то вонючем лагере. У него жена, ребенок. Он ничего плохого не сделал!

Мися грубо захохотала, словно не верила своим ушам:

— Неистовая Коко мчится на помощь. Боя не удалось спасти, так, значит, теперь надо спасти Андре. Таковы твои планы, да?

— Будь ты проклята, Мися, — прошептала я. — Катись от меня ко всем чертям!

Я так резко схватила со стола сумочку, что задребезжали чашки.

— Да у меня давно уже кругом одни черти, — тихо сказала она, но я расслышала. — У всех нас.

Но я не остановилась, пулей выскочила из кафе на холодный свет весеннего солнца.

Быстрым шагом я пошла через сад Тюильри. Если прежде я колебалась, то теперь нерешительность как рукой сняло. Я ведь сказала Шпатцу, что заплачу любую цену, чего бы это ни стоило.

И я намерена сдержать свое слово.

Я позвонила Рене и распорядилась начать судебное дело против Вертхаймеров. Я стопроцентная француженка, в моих жилах не было ни капельки подозрительной крови; они хитростью отобрали у меня мою компанию и долго наживались на моих духах. Настало время призвать их к ответу.

Шпатц за обедом в «Рице» одобрил мое решение:

— Это именно то, что требовалось. Слух дойдет до Берлина, и там увидят в тебе своего союзника. Сейчас ты фактически отперла дверь тюрьмы, где сидит Андре.

— Посмотрим, — ответила я. Почему-то его радость была мне крайне неприятна. — Полагаю, под «слухом», который дойдет до Берлина, ты подразумеваешь Момма. Ты расскажешь ему, а он сообщит туда.

Шпатц поднял бокал с вином:

— Если ты так хочешь. Но я думаю, там узнают и без Момма. Все, что происходит в Париже, им тут же становится известным.

— Это правда? — Ах, как мне захотелось плюнуть ему в лицо! — Все равно — я хочу, чтобы Момм тоже узнал. Свою роль я исполнила. Теперь он должен исполнить свою. Пусть проделает необходимую канцелярскую работу, которую обещал. Немедленно.

— Считай, она уже сделана.

Если он и почувствовал мой презрительный тон, то ничего не сказал. Мы покончили с едой, я вернулась в номер, а он, как обычно, остался в холле совершать обход знакомых нацистов, беседовать то с тем, то с другим, маскируя тем самым маневр, когда он сможет незаметно проскользнуть ко мне в номер, чтобы забраться в мою постель. Я же постоянно испытывала страшное искушение запереть дверь и не пустить его. Я считала, что Вертхаймеры давно держат меня за круглую дуру, но все равно испытывала к себе отвращение. Это был удар ниже пояса, но разве они не поступили со мной точно так же? Духи «№ 5» принесли им целое состояние, а мне пришлось удовольствоваться жалкими грошами, даже их кузен Боллак повысил цену в два раза за вдвое меньшее количество. Чтобы взвинтить цены, он ссылался на совершенно нелепые препятствия и трудности. Но все равно я понимала: пользуясь преимуществом новых, антисемитских законов, я преступила некую черту.

Я стала для них заклятым врагом.

Когда Шпатц постучал в дверь, я сидела на кровати и ждала. Он подергал ручку, постучал снова. Потом стоял перед дверью, не издавая ни звука. Я видела его тень, закрывающую освещенную щель под дверью. А он все стоял и терпеливо ждал.

Наконец, не дождавшись, ушел. Вернется, куда денется, я в этом не сомневалась, не сегодня, так завтра.

Мой иск против Вертхаймеров ни к чему не привел. Как только Боллак понял мой тактический ход, он уволился и бежал в Нью-Йорк, переведя активы фирмы во французскую авиационную корпорацию во главе с человеком, в жилах которого текла такая же чистая кровь, как и в моих. Спешный судебный процесс, что я затеяла, стоил мне потери уважения Миси и постепенно заглох в судах, переполненных исками. Мой адвокат пытался как-то бороться с бесконечными проволочками, но наконец заявил, что дело это безнадежное. Ни один судья не хотел связываться с какими-то духами, когда прежде всего нужно было думать о собственной безопасности.

Я держалась от дома Сертов подальше. Лето 1941 года заканчивалось, война была в разгаре. Гитлер уже успел подмять под себя бо́льшую часть Европы, вторгся в Советский Союз и отдал приказ силам люфтваффе бомбить Британию; начались опустошительные воздушные налеты на Лондон, обрушившие на город поистине адский огонь. Черчилль стал премьер-министром. Я послала ему поздравительное письмо, но ответа не получила. Я так и не узнала, дошло ли до него это письмо. Немцы контролировали почтовую службу, телефон и радио — словом, все, что могло способствовать утечке информации или содержать враждебную пропаганду. Я понимала: посылая Черчиллю письмо, я сильно рискую, ведь могли подумать, будто я поддерживаю враждебную сторону. Мне было все равно. Я чуть ли не с радостью ухватилась за шанс продемонстрировать свой вызов властям и хоть как-то облегчить чувство собственной вины.

Однажды вечером, возвращаясь с прогулки по Елисейским Полям, я проходила мимо театра, где Стравинский с Дягилевым когда-то ставили «Весну священную». На фасаде висело огромное объявление о выставке «Евреи и Франция». На плакате в гротескном виде был изображен человек с крючковатым носом, загребающий монеты, а у его ног толпились голодные дети. У меня по телу мурашки побежали. Люди стояли на выставку в очереди, болтали, смеялись, в том числе и немцы в военной форме. Неужели это мой Париж? Похоже, я совсем не знаю своего города. Он превратился в какой-то цирк, где происходит смешной и нелепый фарс. Этот город населен упырями и солдафонами в кованых сапогах, приспособленцами и лицемерами, готовыми собственную душу продать за буханку черствого хлеба.

Но больше всего я не узнавала себя.

Я снова обратилась к Шпатцу. Этот человек был единственной ниточкой, которая связывала меня с Берлином и с Андре. Шпатц заверил, что колеса бюрократического механизма вращаются, просто не так быстро, как хотелось бы. Момм проделал необходимую канцелярскую работу, теперь надо ждать. Я разозлилась на него, на Момма и на всех остальных немцев. Я ругалась, швырялась в стенку предметами, и тогда Шпатц схватил меня за руки, прижал к себе и держал до тех пор, пока не стихли мои причитания и меня не охватило молчаливое отчаяние.

— Я больше никогда не увижу его! — кричала я. — Никогда больше не увижу, и его жена ни за что не простит меня! Я обещала спасти его!

В ту ночь Шпатц узнал о том, что я принимаю седативные препараты. Я подозревала, что он давно уже об этом догадывается: на внутренней стороне руки у меня оставались следы уколов, правда не очень заметные, но он не мог не обратить на них внимание. Тем не менее я сама сказала ему об этом, и тогда он сам вколол мне дозу, а я лежала на кровати и плакала.

Он баюкал меня на руках, лекарство растекалось по жилам, и я постепенно отключалась от внешнего мира. Проснувшись утром, я увидела, что он ушел. Я доковыляла до ванной комнаты, и вдруг меня осенило: я открыла ему свою тайну и он может использовать это против меня. Какой ужас! Сидя на унитазе, я подняла голову и увидела на зеркале надпись губной помадой: «Собирай вещи. Мы едем в „Ла Паузу“».

Не представляю, как ему удалось все устроить. Он справил необходимые бумаги, получил вожделенный аусвайс. Заказал два купе первого класса на скорый поезд. В Каннах возле вокзала нас ждал автомобиль с полным баком, и всю дорогу до виллы он сам сидел за рулем.

Вилла встретила нас мертвой тишиной: слуги заперли все двери и разъехались. Всего в нескольких милях от виллы значительная часть Ривьеры лежала в руинах. Я шла по дому, открывала ставни, выковыривала из щелей сухие листья. Из сада до меня донесся густой запах жасмина, гелиотропа и роз — я сажала их с надеждой в сердце, когда все еще верила, что Бендор предложит мне руку и сердце.

Я ожидала встретить призраков. Дом, как ни любила я его, просто кишел ими. Друзья, собиравшиеся здесь за моим деревенским обеденным столом, теперь разлетелись по миру, а некоторые ушли в мир иной, как, например, Ириб, чей трагический приступ на теннисном корте превратил мое убежище в пантеон скорби.

Но, увы, меня встретила пустота. Только фотографии на каминных полках словно что-то шептали, напоминая о том, что были здесь и счастливые времена, когда единственным сражением, которое я вела, была битва на поле высокой моды.

Открыв настежь окна, чтобы дышать соленым воздухом с моря и слышать шум сосен, мы со Шпатцем занимались любовью в комнате, где я когда-то оплакивала Ириба. Днем мы гуляли по холмам или ездили в поселок купить хлеба, свежего масла и джема. Юг оставался неоккупированным, но и здесь ощущался страх: начались облавы, инициированные властями в Виши, и в отчаянной попытке спастись многие беженцы ринулись дальше, на побережье.

Узнав о моем приезде, заглянул архитектор Стрейц. Если бы он не назвал себя, я бы его не узнала. Бедняга исхудал, был какой-то взъерошенный и неопрятный, глаза ввалились, кожа напоминала пергамент. Выглядел он так, будто несколько недель ничего не ел, и я усиленно потчевала его, болтая о пустяках и стараясь обходить тему войны, пока он не попросил меня прогуляться с ним к пустому бассейну — хотел показать, как он выразился, трещины в облицовке.

Я поняла, что его стесняет общество Шпатца, и мы оставили его на веранде с бокалом вина. Мы медленно шли вокруг заброшенного, пустого бассейна, дно которого было покрыто растениями и гниющими водорослями. Стрейц наконец прочистил горло:

— Я вот о чем подумал, мадемуазель… Вы бы не возражали, если бы я немного пожил здесь у вас? Я бы занялся ремонтом бассейна, заменил бы потрескавшиеся плитки?

Я нахмурилась, порылась в карманах брюк, выудила сигареты, предложила и ему. Он схватил одну с такой жадностью, словно несколько месяцев не видел табака. Затягивался Стрейц с наслаждением, полуприкрыв глаза, а я оглянулась на веранду, увидела там силуэт Шпатца и снова посмотрела на своего спутника:

— Чего вы на самом деле хотите?

Стрейц застыл, выпуская из ноздрей дым.

— Ну… я же сказал… отремонтировать плитки. Понимаете, если они будут и дальше находиться под воздействием природных стихий, трещины неизбежно станут расширяться и…

— Бросьте вы ваши трещины, — покачала я головой. — Обещаю, о чем бы вы ни попросили, все останется между нами. — Я улыбнулась, давая понять, что ему не о чем беспокоиться. — Ну, выкладывайте, чего вы хотите.

Он опустил глаза:

— Нам нужен ваш подвал. Он у вас очень большой, там поместится двадцать или тридцать человек.

— Понятно.

Больше вопросов я задавать не стала, но, обозначив проблему, он уже не мог сдерживаться:

— Сюда приехало много людей в поисках хоть какого-то убежища. Мы пытаемся переправить их в Италию, но подделать разрешение на проезд не так-то просто, тут требуется время. Пока они ждут, надо где-то прятаться. Вы знаете, что собственники большинства вилл здесь британцы, их дома либо закрыты, как ваш, либо охраняются собаками и наемными охранниками. Подозреваю, за некоторыми виллами немцы наблюдают. Доверять кому попало нельзя: здесь полно доносчиков. Вот если бы нам можно было попользоваться вашей «Ла Паузой»… — Он замолчал, заметив, что я бросила быстрый взгляд в сторону веранды. — Простите, может, я прошу чересчур многого… Я понимаю, — сказал он. — Но только… я подумал, что вы могли бы…

Я снова посмотрела на него:

— А вы уверены, что за моим домом нет слежки?

— Да. Я узнал, что вы приехали, потому что мы наблюдали за ним. Но не заметили никого подозрительного, никто не обращал на дом никакого внимания.

Я помолчала.

— Если вас обнаружат, — наконец сказала я, — вы же понимаете, что случится, верно? И с вами, и с вашими беженцами, и с вашими друзьями, которые им помогают, а возможно, и со мной тоже…

— Да, понимаю. Но нельзя же отворачиваться, если другие в беде. Приходится рисковать, никуда не денешься.

Я должна отказать ему. Это ведь риск, притом огромный. Я в нерешительности молчала, и Стрейц воспользовался паузой:

— Еще я должен пользоваться передатчиком для связи с нашими товарищами по ту сторону границы. Вы должны знать об этом заранее, пока не приняли решения. Передатчик британский, снабжен специальным кодом, чтобы его не засекли. Но все равно полной безопасности гарантировать нельзя.

Я протянула ему серебряный портсигар и дорогую зажигалку:

— Возьмите это. Продайте, а деньги используйте для вашего дела. — Я двинулась к дому. Он последовал за мной. Не доходя до веранды, я повернулась к нему. — Я возвращаюсь в Париж через несколько недель. Вы можете оставаться здесь — ремонтировать бассейн. За работу я заплачу вперед. Если кто-нибудь станет спрашивать, скажете, что вы у меня работаете. Я напишу бумагу. Если понадобится, покажете.

— Да, — пробормотал он. — Да благословит вас Бог, мадемуазель.

Я улыбнулась. После всего, что я натворила, меньше всего я могла ожидать благословения Божия.

— Все хорошо? — спросил Шпатц, когда, проводив Стрейца до калитки, я вернулась в дом.

Пока Шпатц откупоривал еще одну бутылку шардоне и нюхал букет, я представила себе просторные подвалы под нами, которые он успел посетить, сходив за вином, и мой ответ прозвучал не вполне естественно.

— Да, конечно. Зимой он поживет здесь: нужно провести кое-какой ремонт. А также в бассейне, в саду… Я совершенно забросила дом. А ему нужна работа, вот я и подумала, почему бы и нет?

— Ага, — сказал Шпатц, наливая мне вина.

Я попробовала, но пить не смогла, вино показалось почему-то кислым.

— Это все? — спросил Шпатц. — Он выглядел каким-то… уж очень несчастным.

— Когда идет война, такое с людьми бывает, — резко ответила я и отставила бокал. — У меня болит голова. Пойду немного отдохну перед обедом.

Поднявшись по парадной лестнице, которую Стрейц воссоздал для меня по образцу Обазина, я услышала, как Шпатц окликает меня. Резкость его тона заставила меня остановиться.

— Почему ты мне лжешь? — крикнул он.

Я повернулась. Он стоял внизу и пристально смотрел на меня.

— Лгу? — весело произнесла я, хотя сердце гулко застучало в ушах. — Я же сказала, потрескались плитки в бассейне и…

Шпатц сделал несколько шагов ко мне, и стук его каблуков о каменный пол показался мне громким, как удар грома.

— Когда же ты станешь мне доверять? Если ответишь «никогда», давай покончим со всем этим сразу. С меня довольно, я больше не желаю, чтобы ты меня использовала, для этого мне достаточно моих начальников.

— Использовала? — Я зло рассмеялась. — Так ты, значит, думаешь, что я тебя использую?

— Не знаю. Я сделал для тебя все, что мог, но ты все равно не доверяешь мне, это очевидно. Если бы доверяла, то не стала бы лгать сейчас. — (Я вцепилась пальцами в балюстраду и молчала.) — Ведь он работает на Сопротивление, так ведь? И для этого ему нужен твой дом?

— Спроси его самого, — с трудом произнесла я. — Но это мой дом. И я могу делать с ним все, что захочу.

Шпатц поднялся по лестнице ко мне. Неожиданно я увидела, что он уже далеко не молод: подбородок дряблый и кожа под ним слегка провисла, на носу мозаика тоненьких красных прожилок, что говорило о его пристрастии к выпивке.

— Ты думаешь, я тебе враг? Поэтому не хочешь сказать, о чем он тебя просил?

— Ты не имеешь права учинять мне допрос, — сквозь зубы, резко проговорила я. Он нетерпеливо вздохнул, хотел что-то сказать, но… — Наверное, считаешь меня круглой дурой, если ждешь, что я поверю, будто ты не такой, каким кажешься, — быстро добавила я.

— Ты просто невыносима, — сказал он.

— Не ты первый говоришь мне об этом. — Я повернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку. Я остановилась, демонстративно остановила взгляд на его пальцах, сжимающих мое запястье. — Я думала, ты сможешь помочь мне освободить Андре.

— Но я стараюсь. И Момм старается. Имей терпение. Ждешь от нас каких-то чудес…

— Чудес? — переспросила я и вырвала руку. — Я уже устала слушать, как это все трудно, как много бумажной работы и взяток для этого нужно. Тошнит уже от ваших отговорок.

Вдруг скрипнула входная дверь.

— Мадемуазель? — послышался голос.

Я повернулась туда, и у меня перехватило дыхание: в дверях стоял Стрейц с моим портсигаром в руке.

— Должно быть, вы потеряли… Тут… на крышке ваша монограмма…

Холод пробежал по моим жилам, от страха сжалось сердце.

— Зайдите и закройте за собой дверь, месье, — спокойно сказал Шпатц. — Думаю, нам надо поговорить. — Он бросил на меня короткий взгляд. — Наедине, если не возражаете…

Мне хотелось крикнуть Стрейцу, чтобы он бежал отсюда со всех ног, подальше, через горы, в Италию или Швейцарию, куда угодно, где можно спрятаться и где его не найдут. Но вместо этого я кивнула и молча наблюдала, как Шпатц ведет бедного архитектора в гостиную. Я должна остаться здесь, мелькнула мысль. Надо подождать, когда они заговорят, тогда можно будет подкрасться поближе и подслушать. Я вдруг пожалела, что у меня нет пистолета, и в первый раз поняла, насколько опасны, насколько сложны и рискованны мои отношения со Шпатцем.

Я была уже готова убить его. Да, вот, оказывается, насколько далеко я зашла.

Я поднялась обратно по лестнице, вошла в свою комнату, закрыла за собой дверь и остановилась, не зная, что делать дальше. Наконец опустилась на позолоченный стул возле окна и уставилась в подступающие сумерки, отполированные светом угасающего солнца. На горизонте, там, где небо смыкалось с морем, светилась коралловая, как мои вечерние платья, полоска, переходящая в розовато-лиловую. Мне казалось, прошло несколько часов, прежде чем Шпатц осторожно постучал в дверь и вошел в комнату.

— Он тебе все рассказал? — спросила я, не поднимая глаз.

— Да. Он хочет прятать в подвале беженцев перед отправкой в Италию. У него есть передатчик, который тоже надо прятать. Я предложил хранить его в подвале, поскольку толщина стен достаточная для того, чтобы заглушить атмосферные помехи. — Он остановился от меня в нескольких шагах. — Еще у него есть друг, один профессор-еврей, его арестовали в Виши. И он попросил моей помощи. Я попробую добиться, чтобы этого профессора освободили. Он не в лагере, его посадили в тюрьму предварительного заключения, так что, не исключено, можно сунуть взятку кому следует, правда потребуется немало. — (Наши взгляды наконец встретились.) — Ну что, этого для тебя достаточно?

— Пока достаточно, — прошептала я, хотя, по правде говоря, сама еще ни в чем не была уверена, если вообще можно говорить об этом. Я заключила сделку с дьяволом, и теперь, на радость или на горе, надо довести дело до конца.

— Хорошо. — Он повернулся к двери. — Распоряжусь, чтобы обед подали через час. Когда будет все готово, я позову. Стрейц обедает с нами, а пока ему срочно надо принять ванну. От твоего бравого архитектора смердит.

7 декабря 1941 года японцы подвергли бомбардировке американскую военную базу в Пёрл-Харборе.

Я уже вернулась в Париж и жила в «Рице». Когда по радио объявили об этом, немцы ликовали, отовсюду раздавались восторженные крики, хлопали пробки шампанского. Благодаря этой внезапной атаке их беспокойство по поводу того, что Америка вступит в войну, развеялось, оказалось, что и у американцев есть уязвимые места.

После этого посещать ресторан «Рица» мне стало противно до тошноты. Через несколько дней ко мне на ланч в бистро неподалеку от моего магазина пришел Кокто. Я удивилась, увидев, как хорошо он выглядит: угловатое лицо округлилось, густая шевелюра, правда, как всегда, взъерошена, но в целом внешность опрятна. Он явно поправился, не то что прежде, кожа да кости; словом, я его таким никогда не видела. В нем уже не было прежнего нервного беспокойства, к которому я привыкла и отсутствие которого после стольких лет нашего знакомства казалось поразительным.

— Это все война, — сказал он, когда я отозвалась о его внешности, — с нашими пороками она делает чудеса.

Я поняла: наркотики он больше не принимает, от зависимости освободился, когда отсиживался у многочисленных друзей со своим любовником-актером на Лазурном Берегу. Кокаин, морфин и другие удовольствия достать стало почти невозможно, разве что через знакомых нацистов или через каналы Мари-Луизы на черном рынке, и это удовольствие стоило теперь целое состояние.

— Ты должна пойти со мной к Мисе, — сказал он, уплетая что-то безвкусное и серое. — Она спрашивала о тебе, спрашивала, как дела, как здоровье.

— Да что ты? — Я ткнула вилкой в кусок филе… впрочем, черт его знает, что это было на самом деле, ясно одно: это долго тушили с луком и капустой, потому что других овощей нынче достать невозможно. — Странно, — продолжала я, — я думала, она больше никогда не захочет меня видеть.

— Она говорит, это ты ее бросила. — Кокто наклонился ко мне, словно хотел поведать какой-то забавный секрет, и у меня испарились последние остатки аппетита. Я сразу вспомнила, как он зашел ко мне в гости, когда у нас с Боем случился разрыв, и сообщил о пагубном пристрастии Миси к наркотикам. — Она утверждает, что у тебя была истерика.

Я кисло усмехнулась, закурила сигарету, чтобы заглушить отвратительный вкус непонятно чьего мяса.

— Еще бы! Разве она бывает когда-нибудь виноватой? Она готова обвинить меня и в том, что я развязала войну, если бы нашелся кто-нибудь, кто бы ей поверил.

— Коко, она тебя очень любит.

Он выглядел сейчас таким несчастным, но я никак не могла понять, на самом ли деле он переживает по поводу нашего раздора или просто беспокоится, что его хотят лишить удовольствия посплетничать и позлословить в тесном кругу. И по моему лицу он, должно быть, понял, что я совсем не расположена мириться.

— Она очень расстроилась, что ты с ней поссорилась… и по поводу какого-то там немца тоже.

Тут уж я совсем разозлилась:

— Отнюдь не по поводу какого-то немца. Совсем по другому поводу. — Я помолчала, разглядывая его лицо сквозь сигаретный дым. — Она хоть сказала тебе по какому?

Кокто пожал плечами, но лицо его просветлело; кажется, он уже предвкушал, что в конце концов уломает меня.

— Да так, не очень внятно. Она была не очень разговорчива, на нее даже не похоже. — Он помолчал. — Так, значит, не из-за твоего нового любовника?

Я с трудом подавила желание раздавить сигарету в месиве на тарелке и тут же уйти.

— Именно поэтому ноги моей в ее доме больше не будет. Считает, что хорошо разбирается в вещах, которых на самом деле не знает.

— Нет-нет, она сказала, что ты якобы хочешь спасти своего племянника, что он в немецком лагере и ты очень за него переживаешь. Она не тебя обвиняет, она все валит на несчастные обстоятельства.

— Мися говорила тебе, что она еврейка?

Сама не знаю, как сорвалось с языка… Но, увы, слово не воробей: вылетит — не поймаешь.

Он так и застыл над тарелкой:

— Что-о? Так Мися, значит… — Он оглянулся: столики поблизости были почти все пустые. Увидев его движение, я испытала прямо-таки порочное удовлетворение. Для всех нас страх, что тебя могут подслушать, стал второй натурой, и мне было очень даже приятно, что и Кокто тоже боится. — Я всегда думал, что она католичка. И она сама это утверждает. У нее по всему дому иконы и распятия.

— Она и есть католичка. Я только спросила, не говорила ли она тебе об этом.

— Нет, не говорила.

Он облизал губы. Мне сделалось не по себе. Мися так и не сказала тогда, что она католичка. Мою решимость действовать она швыряла мне в лицо как обвинение. И теперь я дразнила самого закоренелого парижского сплетника лакомым кусочком для всех кумушек города.

— Она пыталась добиться моего сочувствия, — сказала я с деланой беззаботностью. — Ты же ее знаешь. Если лошадей сгоняют в табун, она всегда прикинется хромой кобылой.

Он захихикал, и на душе у меня полегчало. Как ни обожал Кокто копаться в грязном белье, я давно уже знала, что им можно вертеть как угодно.

— Это уж точно. Мися обожает принимать позу мученицы. Стала настоящей отшельницей, почти не выходит из дому, и они с Сертом… — Кокто передернуло. — Судя по тому, как они себя ведут, они с Сертом ненавидят друг друга, день и ночь грызутся, хотя у него есть своя квартира и он вполне мог бы жить отдельно, если бы захотел.

— Ты ошибаешься, они не ненавидят друг друга, — возразила я и махнула рукой официанту, чтобы принес чек. — Они нужны друг другу. А тут, — прибавила я, — расстановка сил совсем иного рода.

— Так, значит, ты пойдешь со мной? — Он вытер губы салфеткой. Тарелка его была пуста, даже отвратительный соус он тщательно собрал кусочком хлеба. — Кстати, из Берлина вернулся Лифарь, был там на гастролях. Мы все собираемся завтра послушать его рассказы. Коко, ты должна пойти. Мы все по тебе соскучились.

— Так и быть, вымою голову и подумаю, — съязвила я. — Вставай, давай-ка прогуляемся, и ты расскажешь мне про свою новую пьесу.

Это всем известный старый трюк: спросить писателя о его работе и он тут же забудет обо всем остальном. Как всегда, трюк сработал безотказно, как заклинание.

Однако я все-таки пошла к Мисе, причем прихватила с собой и Шпатца. Я представила его своему кружку впервые и сделала это намеренно, с открытым вызовом. В гостиную Миси я вошла в норковой шубе, с жемчугом на шее, на губах красная помада, шарф благоухает духами. В тот вечер народу собралось больше, чем обычно: несколько художников, друзей Жожо, кое-кто из мелких чиновников, сотрудничающих с режимом, Мари-Луиза, конечно, Кокто со своим любовником Маре, красавцем-актером, за которым бегали толпы поклонниц, и Лифарь со своим танцовщиком du jour.[48]

Мися с явным ужасом на лице смотрела, как Шпатц помогает мне снять шубу, как наманикюренными, унизанными перстнями пальцами я расправляю складки своего темного шерстяного костюма. Жожо неуклюже подошел к Шпатцу пожать руку. Мари-Луиза уставилась на него, хлопая глазами. Шпатц говорил только по-французски, мы договорились об этом заранее. По-французски или по-английски, но не по-немецки.

После обильного ланча, наглядно продемонстрировавшего, где лежат истинные интересы Жожо, я уселась за уставленное фотографиями фортепьяно, ужасно, кстати, расстроенное, — ко мне подошли Лифарь и Кокто, и я спела несколько песенок, которые исполняла еще в Мулене, тех самых, что когда-то сводили с ума офицеров местного гарнизона. Мой прокуренный голос срывался на самых высоких нотах, но все аплодировали, Шпатц улыбался, и я спела еще несколько, засмеялась, когда в одной песенке забыла слова, и мне на помощь пришел Лифарь, продолжил своим приятным баритоном, и мой ляп прошел даже на ура.

Все это время Мися сидела словно воды в рот набрала.

Потом, уже за испанским коньяком, который Жожо умудрялся доставать бог знает где, кто-то завел разговор о катастрофических потерях, понесенных американцами в Пёрл-Харборе. Настроение разговор никому не испортил, казалось, никто особенно не взволновался, пока не вступил Шпатц:

— Американцы не хотели ввязываться в войну, но теперь наверняка…

— Что? — пропищал Кокто. — Да что они сделают? Что они вообще могут сделать?

— Да-да, — протянул Лифарь, расположившийся на кушетке. — Они же потеряли весь свой флот. Жвачкой, что ли, собираются закидать япошек?

— Ага, и бутылками с кока-колой, — подхватил Кокто, хлопнув в ладоши. — И арахисовым козинаком!

Повисло тяжелое молчание, мелкие чиновники — все чистокровные французы, бюрократы, которые, пользуясь несчастьем остальных, набивали свои кладовые едой, — поглядывали на моих невоздержанных друзей неодобрительно, как вдруг Мися обвела всех недобрым взглядом.

— Убрайтесь! — заявила она.

Никто не пошевелился.

— Убирайтесь! — повторила она.

Потом она встала и окинула нас пылающим взором. Ее помятое платье из джерси — между прочим, одно из моих, но так растянулось, что потеряло форму, и я едва узнала его — плотно облегало лишь ее широкие бедра и большие груди. Видя, что ни один человек не потянулся за шляпой или пальто, она тяжело протопала в свою спальню и с такой силой хлопнула дверью, что на стенах задрожали картины.

Жожо закатил глаза к небу:

— Коко, сходи к ней, узнай, как она, пожалуйста. Целыми неделями вот такая, можешь себе представить?

Мне очень хотелось отказаться, но я кивнула и взяла сумочку. После моего ухода гостиная ожила: все сразу заговорили, стали спорить, вступит Америка в войну или нет, аргументы подкреплялись нелепыми предположениями, преувеличениями и уничижительными оценками подмоченной репутации президента Рузвельта.

Стучать в дверь Миси я не стала. Была уверена, что дверь не заперта. Я распахнула ее и увидела Мисю. Она сидела на краю кровати, сжимая в дрожащей руке носовой платок. Мися подняла на меня полные слез глаза и отвернулась.

— Ну что, пришла торжествовать? — пробормотала она.

Закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной и скрестила на груди руки:

— И долго ты будешь так себя вести? Мало того, что у меня закончилось терпение, так и у Жожо тоже, кажется, скоро закончится. — Я полезла в сумочку, достала три флакончика и поставила их на комод. — Вот, пожалуйста, это тебе.

— Спасибо, — ответила она, не удостаивая меня взглядом.

— Все? Ты довольна? Тогда я пошла. — И я повернулась к двери.

— Коко, подожди, — произнесла она хриплым голосом. — Я… Мне очень жаль. Прости меня, прости за все, что я тебе наговорила тогда. Я была очень расстроена. Эта война, это все… — Она с трудом подавила рыдание.

Я подошла к ней, села рядом, взяла за руку:

— Мы с тобой дружим уже больше двадцати лет. А друзья иногда ссорятся. Даже дерутся. Я прекрасно понимаю, как тебя это все раздражает. Мне тоже очень жаль. И ты прости меня. Я не хотела сердиться на тебя. В конце концов, ты ни в чем не виновата.

Она хлюпнула носом:

— Кто я такая? Всего лишь старуха. Боже, во что превратился мир! Я не узнаю его.

— Никто не узнает. Но пока он такой, какой есть.

Она кивнула, пожала мне руку. Наконец подняла глаза. В эту минуту меня поразило, как же она все-таки постарела. Из-за нашей с ней ссоры я совсем забыла, что ей уже почти семьдесят, и, пока я делала все, чтобы скрыть свой возраст, она совсем расплылась и превратилась в настоящую старуху.

— А он у тебя милый, — произнесла Мися. — Твой дружок. Совсем не то, что я себе представляла.

— Хочешь сказать, не носит форму СС? Но ведь он дипломат.

— Да, вижу, что дипломат. — Мися слабо улыбнулась. — И ты счастлива?

На этот вопрос я ответила не сразу. Я сама все время думала об этом. Нет, сейчас уже счастье для нас невозможно представить, оно недостижимо. Или, по крайней мере, это совсем не то, к чему каждый из нас должен стремиться.

— Неужели ты сама не знаешь? — спросила она, не дождавшись ответа. — Ты хоть любишь его?

— Нет, — призналась я. — Но он мне нужен, как тебе нужен твой Жожо. Теперь ты понимаешь? Без него эта жизнь станет просто невыносимой. Он дает мне возможность…

— Забыться, — кивнула она. — Да, я прекрасно это понимаю. Он для тебя как наши голубые капли.

— Лучше. Во всяком случае, не так дорого обходится. — (Она перевела взгляд на комод.) — Хочешь, я тебе помогу? — предложила я.

Она покачала головой:

— Справлюсь сама. Я просто… просто не могу сейчас никого больше видеть.

— Понимаю. Пойду скажу остальным, что ты очень устала и прилегла вздремнуть. — Я поцеловала ее в щеку. От нее пахло пудрой и чем-то еще, никак было не разобрать, что за духи. — Это у тебя «№ 5»? — удивившись, спросила я.

— Да. Каждый день душусь. — Она вздернула вверх плечо с неожиданной живостью, напомнив мне о той Мисе, которую я знала когда-то. — «У женщины, которая не пользуется духами, нет будущего», — процитировала она мой рекламный лозунг.

Я засмеялась, встала и направилась к двери:

— Не знаю, способна ли я еще любить мужчину, но тебя, Мися, я люблю. И всегда буду любить, несмотря ни на что.

Она смотрела на меня горестным взглядом:

— Только ради этого я и живу.

Война затягивалась и затягивала нас. Мои так называемые коллеги-модельеры приспосабливались как могли к условиям нормированной продажи тканей, к ограничениям, установленным немецкими властями на длину юбок и платьев; их нарушение влекло за собой огромные штрафы. Впрочем, мои финансы были вне поля зрения немцев. Хотя доступа к своим деньгам в банке у меня не было, я зарабатывала вполне достаточно, магазин приносил хороший доход, а я старалась поддерживать необходимый уровень поставок, постоянно пререкаясь с новыми владельцами компании «Духи Шанель», иметь дело с которыми было не менее сложно. Они настаивали на неизменности условий предыдущего контракта. И хотя мне удалось избавиться от Вертхаймеров, большего я не достигла, а мои требования заключить новый, более выгодный для меня контракт ни к чему не привели.

Каждую неделю я заставляла Шпатца ходить к Момму. Каждую неделю он возвращался с пустыми руками: в деле Андре не было никаких подвижек, ничего нового, хотя теперь я давала Момму достаточно денег на взятки, на эти деньги можно было бы устроить освобождение из лагеря целого легиона.

Как бы то ни было, новости из-за границы обнадеживали, чувствовалось движение к лучшему. Американские войска соединились с силами союзников, и к концу 1942 года Германия понесла тяжелые потери в России. Как и предсказывала Мися, ход войны стал меняться, и в результате преследование евреев во Франции усилилось: более четырехсот человек были арестованы и депортированы в лагеря, после того как их продержали на Вель д’Ив — огромном велотреке неподалеку от Эйфелевой башни.

Летом 1943 года стояла удушающая жара. По ночам я спала с широко распахнутыми окнами. В одну из таких ночей Шпатц рассказал мне об ужасных условиях, в которых содержались евреи: их оставили на много часов без воды на палящем солнце под стеклянной крышей велодрома, они буквально жарились живьем, пока туда не явилась группа протестующих во главе с католическими священниками, требуя, чтобы несчастных выпустили.

— Их разогнали слезоточивым газом и автоматными очередями, — говорил Шпатц, расхаживая по комнате, и, когда он пытался прикурить сигарету, руки его дрожали. — Многих тоже арестовали и выслали вместе с евреями.

Его неподдельный ужас заставил меня подняться и подойти к нему. Я взяла у него из рук зажигалку и сама прикурила для него сигарету.

— Тут уж мы ничего поделать не можем. — Мне самой противно было слушать себя, я презирала себя в эту минуту. — У нас на них нет никакой управы. — (Он закусил губу.) — В «Ла Паузе» мы помогаем всем, кому можем, — продолжала я. — Ты помог добиться освобождения друга Стрейца. А сколько народу мы помогли переправить через границу? Но здесь… Это было бы уже слишком.

— Они все погибнут, — сказал Шпатц. Его голос все еще дрожал, но звучал уже тверже. — Эта война стала настоящим кошмаром, такого мир до сих пор не видел. Германия будет полностью разрушена и уничтожена, это скажется на много поколений вперед. Единственная наша надежда в том… — Тут он внезапно замолчал, глубоко затянулся сигаретой, избегая смотреть мне в глаза.

Таким я его не видела, не видела его столь откровенной неуверенности.

— В чем дело? Что еще случилось? — Я слышала свой голос словно со стороны.

Он молчал. А когда наконец заговорил, то таким тихим голосом, что я едва разбирала слова.

— Мне кажется, за моей квартирой наблюдают. Момм рассказал, что несколько дней назад к нему в кабинет без предупреждения явилось гестапо с обыском. Он в панике. Говорит, они ищут в своих рядах любые улики, свидетельствующие о причастности к Сопротивлению.

— Момм — участник сопротивления? — недоверчиво спросила я.

Вместо ответа Шпатц прошел через всю комнату и закрыл окно. Через несколько минут в комнате стало жарко, как в сауне, на затылке у меня выступил пот. Мы стояли и молча смотрели друг на друга.

— У нас есть план, — начал он. — Чтобы покончить с этим немедленно, пока еще не поздно. Но это…

От страха у меня сжалось сердце. Андре оставался в плену. Все люди, связанные с этим делом в Берлине, теперь будут знать, что я тайно умасливала Момма, чтобы он отслеживал ход необходимых бумаг и увеличивал и так уже существенные выплаты взяток. А Шпатц был моим любовником. Нас видели вместе в ресторанах и здесь, в «Рице». Если гестапо его подозревает, сколько времени понадобится, чтобы они вызвали на допрос и меня?

— Что за план? — спросила я. — Рассказывай.

— Надо обратиться к союзникам, заключить с ними соглашение. Момм считает, что наш знакомый в Берлине, возможно, поддерживает освобождение Андре, потому что хочет как-то использовать в этом деле тебя.

Я нервно рассмеялась, запустив пальцы во влажные волосы:

— Не ты ли когда-то говорил мне, что вы не в бирюльки играете? А я не гожусь в шпионки. Да и какую роль я могу здесь играть?

— Ты знакома с Черчиллем, — произнес он.

Я застыла на месте. Чего-чего, а уж этого я никак не ожидала услышать, но по лицу Шпатца видела, что он говорит совершенно серьезно.

— Не думаешь ли ты… Я же виделась с ним всего несколько раз. И ведь он в Англии, а…

— Когда он нам понадобится, его уже не будет в Англии. Он собирается отправиться в Тегеран, где в советском посольстве у него назначена конференция со Сталиным и Рузвельтом. Оттуда он направится в Тунис, а потом в Мадрид. Генерал Франко занял нейтральную позицию, он не желает раздражать Гитлера, но в Мадриде все еще полно деятелей, активно занимающихся тем, чтобы погасить конфликт. Если ты встретишься там с Черчиллем, это можно сделать через его посла, ты бы могла…

— Что? Броситься перед ним на колени и умолять? Шпатц, с какой стати Черчилль станет вообще меня слушать?

— У нас, кроме тебя, нет никого, кто бы лично был с ним знаком. Коко, ты можешь помочь нам приблизить окончание войны. Момм уже сделал предварительные запросы и…

— Что?! Да как он смел?! На кону жизнь моего племянника!

— Выслушай меня внимательно. — Шпатц подошел совсем близко, желая удержать взрыв моих эмоций. — Я уже говорил, в рейхе существуют очень высокопоставленные люди, которые сомневаются в правильности политического курса Гитлера. И один из них — лицо, с которым мы связаны. Он считает, что этот план может сработать, если тебе удастся встретиться с Черчиллем и передать ему наше послание.

И тогда я все поняла. Я увидела по его глазам: он нисколько не сомневается в том, что я не смогу пренебречь его предложением или уклониться от него. И в этом был весь ужас.

— Боже мой, ты сошел с ума! — прошептала я. — Ты собираешься изменить своему фюреру.

— Наши цели не имеют к тебе отношения. Ты должна знать только то, что без согласия союзников нам вперед не продвинуться. Наш план довольно рискован, но для тебя мы все приготовим заранее: разрешение на выезд, бронирование номера в мадридском «Рице» и даже алиби.

— Алиби? — как эхо переспросила я; его слова так поразили меня, что я едва могла говорить.

— Ну да. Ты едешь в Мадрид, чтобы встретиться со своей старой подругой Верой Бейт-Ломбарди. Ее задержали в Риме по подозрению в шпионаже, обвиняли в сообщничестве с мужем. Нет, она не шпионка, — торопливо добавил он, — но Ломбарди перед самым арестом удалось скрыться. Вера обратилась к Черчиллю с просьбой о помощи, но его канцелярия проигнорировала эту просьбу, главным образом потому, что у Черчилля просто нет возможности вмешаться в это дело, хотя никто, конечно, этого никогда не скажет. Когда-то Вера работала у тебя. Ты скажешь, что хочешь предложить ей работу, поскольку собираешься открыть бутик в Испании. Мы же позаботимся о том, чтобы ее отпустили, и поможем перебраться в Мадрид.

Я уставилась на него так, словно передо мной стоял незнакомый человек. Конечно, таким он и был, только я не позволяла себе задумываться, а вот сейчас ясно это увидела. Человек, которому я поручила обеспечить безопасность моего племянника, которого пустила к себе в постель и которому позволила впутать себя в его дела, поскольку его готовность помочь Стрейцу в «Ла Паузе» притупила мои подозрения. Выходит, я совсем не знала Шпатца. Впервые в жизни я доверилась человеку, который способен, не моргнув глазом, меня уничтожить.

— Вы тоже когда-то с Верой были друзьями, — удалось мне выговорить. — Ты был с ней в Монте-Карло у меня на дне рождения. И это ваше важное лицо в Берлине, с которым вы связаны, он тоже должен знать, что мы много лет с ней не виделись. В Лондоне, перед своим замужеством, она у меня уже не работала, и вообще, кто поверит, что я хочу предложить ей работу, да еще открыть свое заведение в Испании, когда я отказалась открыть свое ателье здесь?

— Потому что она тебе писала. — Он набрал код замка на своем портфеле и открыл его. Я увидела несколько папок. Он вытащил одну из них, положил на кровать и достал конверт. — Она послала это письмо четыре месяца назад. В нем она просит тебя обратиться к Черчиллю, чтобы он вступился за нее. Должно быть, знает, что ты на него имеешь некоторое влияние.

— Так ты… Так, значит, ты перехватывал мою корреспонденцию?

— Так было надо, — сказал он, не делая ни малейшей попытки извиниться. — Мне приказали. Я должен был быть уверен… то есть мой начальник должен был быть уверен, что на тебя можно положиться. Мы видели и твое письмо Черчиллю, то самое, в котором ты поздравляешь его с избранием на пост премьер-министра. Весьма располагающее письмо. Мы отослали его дальше, надеясь, что оно дойдет до адресата, хотя, разумеется, наверняка тут трудно что-либо сказать. Есть другие каналы, где подобные послания исчезают бесследно.

— Боже мой…

Я быстро отошла от него; смятение и страх душили меня. Что я наделала? Как могла допустить, чтобы это зашло так далеко? Перед внутренним взором вдруг вспыхнула картинка: мальчик сидит на полуразрушенной стене в Виши, потом он падает, затем неожиданно бросается вперед, хватает деньги и стремглав убегает. Обыкновенный воришка купил меня, вызвал во мне жалость и сочувствие, а теперь я оказалась жертвой куда более опасного типа.

Но показывать страх нельзя, это не принесет мне ничего хорошего. Шпатц считает, что я ему нужна; возможно, я смогу обернуть эту неприятную ситуацию в свою пользу. Я взяла себя в руки и заговорила тем же тоном, каким торговалась с поставщиками тканей:

— Этот ваш важный человек в Берлине… я полагаю, он не ждет, что я стану рисковать просто так. Что он может предложить мне взамен?

— Освобождение Андре, — ответил Шпатц не колеблясь, и я едва подавила желание вцепиться ему в горло. — Он занял кресло своего прежнего начальника и, как новый руководитель отдела внешней разведки в Берлине, может дать ход необходимым бумагам. Андре будет прислан сюда, чтобы управлять одной из фабрик Момма.

— Ах вот как… И это после всего, что было? — Я уперла кулаки в бока. — Значит, я соглашаюсь ехать в Мадрид и моего племянника освобождают?

— Да. — Шпатц старался говорить ровным голосом, хотя должен был знать, должен был видеть, насколько я его в этот момент ненавижу.

— Негодяй, — сказала я. — Все вы такие, вы чудовища, а не люди!

— Может быть, но таковы его условия. Ты помогаешь нам — он освобождает Андре. Ты согласна?

Я сделала вид, будто раздумываю, хотя он так хорошо, так ловко подстроил свою ловушку, что сомневаться в моем ответе не приходилось.

— Передай этому человеку, что я согласна. Но сначала я должна увидеть своего племянника, причем живого.

Поездку в Берлин Шпатц устроил в сентябре. Я уезжала в обстановке полной секретности, совершенно одна, на ночном поезде, с небольшим чемоданчиком в руке; моя сумочка была набита всякими разрешениями, там же лежал паспорт со штампом. И пока поезд преодолевал ограждения и контрольно-пропускные пункты с бесконечными проверками документов и досмотром багажа, я старалась сохранять невозмутимое лицо. Никто ни разу у меня не спросил, зачем я еду в Берлин, и это меня пугало. Шпатц приготовил одну хитрость, легенду о престарелой подруге, бывшей моей клиентке, к которой я еду в гости. Но в моем разрешении, должно быть, было нечто такое, что исключало всякие вопросы. Чиновники, разрешавшие мне въезд в страну, ограничивались только замечаниями о том, что, согласно моему аусвайсу, мне позволяется провести в Берлине два дня, а потом я должна вернуться во Францию.

В Берлине я никогда не бывала, однако город осмотреть почти не удалось. Прямо с вокзала меня повезли в штаб разведки. Пока мы ехали в роскошном «мерседесе» с тонированными стеклами, я мельком увидела кучи снега под стенами черных как уголь зданий, выгоревшие остовы домов после недавней бомбежки союзников. На фасадах развевались флаги с вездесущей свастикой. По улицам шли люди, каждый по своим делам, я видела даже целующиеся парочки, в общем, все, как и везде. Если бы не очевидные признаки нацистской власти на каждом перекрестке, не портреты Гитлера на стенах и грохочущих мимо трамваях, Берлин мало чем отличался бы от любого другого европейского города: шумные, людные улицы, запах бензина, выхлопных газов и угольного дыма. Было почти невозможно представить себе, что я только что попала в самое гнездо жуткого политического режима, который твердо намерен стереть всех нас в порошок.

Больше часа я сидела на скамейке на третьем этаже холодного и безликого административного здания, нервно курила, пока секретарша не указала мне на табличку над моей головой, написанную по-немецки, и не сообщила, что курение в стенах здания запрещено. В конце концов она повела меня по коридору со множеством застекленных дверей, за которыми раздавался непрерывный стрекот пишущих машинок.

Я совсем не ожидала увидеть здесь обычные шкафы с картотеками, заваленные бумагами письменные столы, непрерывно трезвонящие телефоны и множество секретарш в обуви на низком каблуке, нейлоновых чулках, снующих с поручениями начальства. Все в этом здании оказалось таким… обыкновенным. Как и во всяком учреждении. Совсем не похоже на чрево машины смерти. С таким же успехом я могла бы оказаться в любой бюрократической канцелярии Парижа.

— Подождите, пожалуйста, здесь, фройляйн, — сказала секретарша и снова покинула меня.

Я устроилась на стуле с жесткой спинкой, чемодан поставила на пол и вцепилась пальцами в сумочку. Сохраняй спокойствие, уговаривала я себя. У тебя пропуск от человека, который связан со Шпатцем. Если бы была хоть какая-нибудь опасность, все было бы совсем не так… Во всяком случае, мне хотелось в это верить.

Примерно через полчаса секретарша вернулась и повела меня в дальний кабинет с окном, так густо покрытым угольной пылью, что снаружи почти ничего не было видно. В нем меня поджидал высокий молодой человек с прилизанными золотисто-каштановыми волосами, тонкими чертами лица и красивыми серыми глазами. Он щелкнул каблуками и поклонился. Одет он был не в военную форму, а в темный костюм с галстуком, на рукаве красно-черная повязка.

— Мадемуазель, — обратился он ко мне по-французски с немецким акцентом, — мне очень приятно видеть вас здесь. Позвольте представиться: полковник Вальтер Шелленберг, руководитель отдела внешней разведки. Добро пожаловать в Берлин.

Я натянуто улыбнулась. Я не знала, что делать дальше, а потому стояла и ждала, а он тем временем прошел за свой письменный стол и заглянул в какую-то папку.

— Полагаю, вас проинформировали о сложившейся ситуации? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да, — еле слышно ответила я. — Что мне надо ехать в…

— Нет-нет. — Он поднял руку, заставив меня замолчать. — Итак, — оживленным голосом продолжил он, — что касается дела вашего племянника Андре Паласа… Я наконец просмотрел его досье и полагаю, что он вполне может поработать у нас. Вы утверждаете, что у него есть опыт управления текстильным производством, что он прошел у вас в ателье обучение. Правильно? — (Я кивнула.) — И что вы хотели бы увидеть его перед тем, как его освободят?

— Да. — Я проглотила комок в горле. — Да, — повторила я более твердым голосом. — Я бы очень хотела этого. Он здоров?

— Он был болен. Другими словами, он настолько здоров, насколько можно ожидать в его положении. Я принял меры к освобождению его из заключения. Его поместят в больницу, там его будут лечить от… — он сверился со своими бумагами, — вирусного бронхита. Несколько дней самое большее, и мы сможем отправить его к Момму, на новую работу. — Он посмотрел на меня. Глаза его были тусклыми. — Он сейчас здесь, в этом здании.

Я вскочила со стула, споткнулась о свой чемодан. Хотела наклониться и поднять его, но Шелленберг уже вышел из-за стола.

— Позвольте мне, — пробормотал он, наклонился и подал мне чемодан. — У вас есть десять минут. Через полчаса внизу вас будет ждать машина. Она отвезет вас на вокзал к ночному парижскому поезду.

— Но я… я думала, что смогу провести с ним хотя бы день или…

— Это невозможно. Десять минут, мадемуазель. — Он сделал шаг назад, склонил предо мной голову. — Счастлив был быть вам полезен. Желаю приятно провести у нас время. Хайль Гитлер!

Словно по команде появилась секретарша, проводила меня из кабинета, обратно по коридору и вверх по лестнице, еще один пролет. Мы вошли в длинный коридор, ее каблуки звонко стучали по мраморным плитам. Она остановилась перед какой-то дверью, шагнула в сторону:

— Фройляйн, я подожду вас здесь. Сумку и чемодан можете оставить со мной.

Я взялась за ручку двери. Пальцы дрожали так сильно, что я не сразу смогла повернуть ее.

— Десять минут, фройляйн, — сказала за спиной секретарша.

Я открыла дверь и вошла в комнату без единого окна, чуть больше пляжной кабинки.

Под голой лампочкой, свисающей с потолка, стоял стол. Тусклый свет падал на истощенную фигуру человека, сидящего на стуле. При моем появлении он устремил на меня огромные глаза.

— Андре… — произнесла я.

Слезы затуманили мой взор. Я подошла к нему, крепко обняла, он же сидел неподвижно и молчал. Казалось, я чувствую каждую косточку его тела под свободно болтающейся одеждой. Я кое-как подавила слезы, внимательно осмотрела его — и ахнула от ужаса:

— Боже мой, что они с тобой сделали?

Андре закашлялся, это был даже не кашель, а какой-то клекот, звучащий глубоко в груди.

— Tante Коко, — пробормотал он с таким трудом, будто сам акт произнесения звуков давался ему с огромным трудом и лишал последних сил. — Вы… вы можете мне помочь?

— Да. — Я опустилась на колени, сжала его исхудавшие руки. — Тебя отправят в больницу, всего на несколько дней, а потом ты поедешь домой. Катарина ждет тебя, и Типси тоже, они очень по тебе соскучились. Мы ужасно за тебя беспокоились.

— Они живы? — спросил он ломким голосом.

— Да, конечно живы. Они сейчас в По, в безопасности. Я сама их видела, собственными глазами.

Он опустил голову. Острые плечи его задрожали, и я поняла, что он плачет.

— Мне сказали, что они умерли.

Я снова обняла его, прижала голову к своей груди:

— Они тебя обманули. Все твои живы. Это я тебе говорю.

Худые, как у скелета, руки обвились вокруг моей талии.

— От вас пахнет Парижем, — услышала я его голос. — Я хочу домой, прямо сейчас.

Он шептал, а я вдруг вспомнила тот день, когда я взяла его, маленького мальчика, с собой на чашку чая в «Риц», вспомнила его неожиданное порывистое объятие, которое застигло меня врасплох.

В горле у меня стоял комок, я едва могла говорить.

— Поедешь через несколько дней. Сначала тебе надо подлечиться. Попить лекарства, отдохнуть, набраться сил. Ты нам нужен…

В дверь постучали. Из-за нее послышался голос секретарши:

— Три минуты, фройляйн.

Я бросила сердитый взгляд на дверь, мне страшно хотелось кричать, даже визжать так, чтобы стены здания рухнули и придавили собой этих проклятых нацистов.

— Ты должен меня послушать, — горячо заговорила я, снова повернувшись к Андре. — Мне надо уходить. Мне не позволят остаться с тобой. Прошу тебя, делай все, что они говорят, пока тебя не отпустят домой. Ты станешь управлять текстильной фабрикой, я все уже устроила. — Я взяла его лицо в ладони, он пытался подавить свой отрывистый и сухой кашель, глаза его становились все более отчужденными, словно стекленели, а взгляд отсутствующим. — Ты слышишь меня? Тебе не причинят вреда. Ты будешь в полной безопасности.

Он не отвечал, тупо смотрел мимо. Дверь открылась, вошла секретарша:

— Фройляйн, машина ждет вас.

— Еще одну минуту, — сказала я. — Прошу вас, вы же видите, он так болен. Мне кажется, он не понимает, что я ему говорю…

Она покачала головой:

— Ваше время вышло.

— Андре! — молила я, но он сидел с совершенно отсутствующим видом, словно уже покинул свое хрупкое тело.

Я подавила рыдание и пошла к выходу, потом бросила через плечо на него последний взгляд; он был больше похож на тень, а не на живого человека, и когда я уже переступала порог, услышала шепот:

— Merci, Tante Coco.

Весь долгий обратный путь в поезде до самого Парижа я не могла глаз сомкнуть. Сидела и смотрела в черное окно на невидимый ландшафт, пробегающий мимо, над моей головой плавала пелена табачного дыма, пепельница рядом была полна окурков; передо мной стояли затравленные глаза Андре, я видела резкие очертания его черепа, туго обтянутого тонкой кожей, слышала его грудной, тяжелый кашель.

У моего племянника чахотка. Я уже не сомневалась в этом. Если его немедленно не отправить в туберкулезный санаторий, он умрет. Немцам на него наплевать. Всегда было наплевать. Ну подержат его в больнице, потом отправят в Париж, как обещали, но он вряд ли сможет трудиться на текстильной фабрике, там он просто погубит последние остатки подорванного в лагере здоровья. Нет, я должна отвезти его в Швейцарию, в клинику с лучшими докторами, я не пожалею на это никаких денег.

Но прежде мне придется ехать в Мадрид, везти это чертово послание, иначе безопасность Андре будет под большой угрозой.

В январе 1944 года, когда стояли жестокие зимние холода, я отправилась в Испанию. Рождественские праздники прошли более уныло, чем обычно. Нужда и лишения достигли в Париже такой степени, что даже те, кто обосновался в «Рице» надолго, начали страдать от холода в номерах и от постоянного голода. Война между Гитлером и его заклятыми врагами быстро катилась к концу.

До границы в поезде меня сопровождал Шпатц. Мы сидели в маленьком, но вполне комфортабельном спальном купе первого класса, и он инструктировал меня:

— Прибудешь в Мадрид, сразу отправляйся в «Риц». Никаких осмотров достопримечательностей или одиноких прогулок. Как только зарегистрируешься, у тебя состоится встреча с Верой. Мы очень надеемся, что вы сможете обратиться к послу с просьбой о встрече. Черчилль должен прибыть где-то после пятнадцатого. Если все пойдет по плану, он встретится с вами. — Шпатц вручил мне запечатанный конверт. — Здесь бронь на отель. Виза в паспорте. Наш человек в Мадриде доставит тебе пакет с посланием Черчиллю. Ты должна вручить ему лично в руки. А до этого не спускай с пакета глаз.

— А если Черчилль со мной так и не встретится? — спросила я, пряча конверт в сумочку.

— В таком случае уничтожь пакет и возвращайся в Париж. Я буду здесь. — С минуту он молчал. — Возможно, мне придется переехать в «Риц». Ситуация с квартирой стала что-то не очень надежной.

— Да, конечно, — рассеянно отозвалась я, не в силах оторвать глаза от невзрачного конверта, который среди моих вещей выделялся словно маячок, указывающий на мою двуличность.

После этого о деле мы больше не говорили. Пообедали и легли спать. Шпатц быстро уснул, а я лежала с открытыми глазами, что уже вошло в привычку, с тех пор как началась эта мерзкая война, и размышляла о своих поступках. Почему я не веду себя как Мися и многие другие, которые либо бежали, либо заняли позицию неучастия в конфликте и постарались поменьше высовывать нос из дому? Как странно, что я, женщина, которой скоро стукнет шестьдесят один, еду в трясущемся вагоне в чужую страну, где совсем недавно закончилась жестокая гражданская война, чтобы встретиться с человеком, с которым виделась-то с десяток раз, у которого много куда более важных и неотложных дел, чем сомнительное удовольствие встречи со мной.

На границе Шпатца уже ждал какой-то человек в коричневом костюме и в шляпе. Они быстро о чем-то поговорили, пока я стояла в сторонке и, дрожа от холода и волнения, ждала, а потом Шпатц проводил меня к следующему поезду, который должен был доставить меня в Мадрид. Он крепко пожал мне руку, и я поднялась в вагон.

— Будь осторожна, Коко. Если почувствуешь хоть малейшую угрозу, сразу прерви миссию. В Испании небезопасно: Гражданская гвардия Франко может арестовать по малейшему подозрению. Так что избегай любого риска.

— Ну вот, теперь ты меня предостерегаешь. — Я улыбнулась, чтобы смягчить язвительный тон, и пообещала, что буду вести себя благоразумно. — А кроме того, я ведь все еще Коко Шанель. Кто осмелится меня арестовать?

Он приподнял шляпу, отошел от вагона, и поезд тронулся, начал медленно набирать скорость, постепенно погружаясь в темноту ночи. Я прошла в купе, села у окна и вгляделась сквозь обледеневшее стекло, чтобы в последний раз бросить взгляд на Шпатца.

Но он уже пропал. И только тогда я поняла, как одинока в этом мире.

Мадрид выглядел обветшалым. В результате долгого противостояния между республиканскими силами и фашистской армией Франко в городе ощущалась такая нищета, что Париж по сравнению с ним мог показаться рогом изобилия. На улицах кучи неубранного мусора. Холод пронизывает до костей. Закутанные с головы до ног люди устало бредут по своим делам, понурив голову и зажав в руках холщовые сумки для продуктов.

Однако в «Рице», как и в его парижском двойнике, сверкали люстры и царила атмосфера элегантности, хотя еще совсем недавно отель служил военным госпиталем. Бронь моя оказалась в порядке, мне предоставили небольшой номер люкс. Я поднялась туда, чтобы принять ванну, переодеться и подождать весточки от Веры. Телефон зазвонил, когда я распаковывала вещи. Вера ждала меня в холле.

На ней была юбка и в тон ей кремовый шерстяной жакет до талии — моя модель. Ее коротко стриженные золотисто-каштановые волосы были слегка завиты. Она не слышала, как я подошла к ней.

— Вера, дорогая моя, как я рада тебя видеть!

Она сдавленно ойкнула, словно я прервала ее глубокую задумчивость, и повернулась ко мне.

Увидев ее страшно исхудавшее лицо, я постаралась спрятать испуг. В этой женщине не осталось и следа от прежней веселой и жизнерадостной разведенки, закутанной в алые шелка и с камелией в волосах. Взгляд мой упал на ее дрожащие руки. Ногти не накрашены, обгрызены чуть ли не до мяса. Она посмотрела мне в глаза и со странной улыбкой сказала:

— Ну вот, теперь сама видишь, Коко, я уже совсем не та, что была когда-то.

— Наверное, тебе пришлось много пережить, — постаралась утешить ее я. Потом взяла ее под руку и повела к ближайшему столику. Мы заказали кофе покрепче, правда, он почему-то весьма сильно отдавал цикорием. — Когда я услышала, что тебя задержали в Риме, то была сама не своя. Бедняжка… И еще это дело твоего мужа… Я просто не могла сидеть сложа руки. Я настояла на том, чтобы тебе позволили у меня работать; ты должна помочь мне в одном рискованном предприятии.

Слушая себя как бы со стороны, я поняла, что говорю слишком быстро, слишком горячо, слова мои сыпались как горох, словно я заучила свою заискивающе-вкрадчивую речь наизусть. С нашей последней встречи прошло много лет, она прекратила работу у меня как-то совсем внезапно, выскочив замуж за Ломбарди, после чего они уехали в Италию. За все эти годы мы обменялись несколькими короткими письмами, а с началом войны наши отношения, и без того хрупкие, совсем прервались. Вера мне всегда нравилась, и ее связи с людьми, занимавшими в Лондоне высокое социальное положение, способствовали успеху и процветанию моего бутика. Но сейчас я поняла, что она изменилась так же сильно, как и я… На самом деле даже еще больше. Она была знакомым, но чужим человеком в моем наряде; наше прошлое расползается на отдельные нити, как та нитка, что свисает у нее с манжеты.

Она оторвала нитку и резко ответила:

— Я ничего не понимаю.

— Разве? — улыбнулась я и пригубила кофе, оказавшийся таким же горьким, как и ложь, слетающая с моего языка. — А я думала, тебе все объяснили.

— Объяснить-то объяснили, но я все равно ничего не поняла. — Вера достала еще одну сигарету. — Я ни за что не хотела сюда приходить. Еще в Риме говорила, что должна остаться, поскольку Альберто, мой муж… — Голос ее прервался, и я пришла в замешательство, увидев в ее глазах слезы; она с опаской поглядывала по сторонам и моргала, пытаясь подавить горе. Потом снова заговорила, но теперь тон ее был осуждающим. — Я не понимаю, почему ты им помогаешь.

Минуту я сидела не двигаясь. Потом откинулась на спинку стула:

— Дорогая, боюсь, ты действительно что-то не так понимаешь. Я никому не помогаю. Я занимаюсь только вопросами моды. В Испании война закончилась, самое время открывать здесь бутик — новый бутик в Мадриде…

— К черту твою моду! — перебила она, уронив в чашку недокуренную сигарету. — Ты что, сошла с ума? Весь мир воюет! — крикнула она так громко, что в испуге застыла, дрожа еще более заметно и пытаясь сдержать негодование. — Черт возьми, что ты затеяла? — Она полезла в карман, достала помятый бланк телеграммы и швырнула на стол. — Это ты мне прислала?

Я взяла листок и пробежала по нему глазами. Текст был напечатан по-английски.

Я снова начинаю работать. Хочу, чтобы ты помогла мне. Исполняй все точно так, как от тебя требуют. С радостью и нетерпением жду встречи. Люблю.

Наверное, от нее не укрылось мое ошарашенное выражение, и она добавила:

— Ее доставили вместе с букетом красных роз… Розы в самый разгар зимы! Кто этот человек, который может себе такое позволить? Когда на следующий день они пришли, я сказала, что должна остаться на тот случай, если муж захочет связаться со мной, но меня арестовали, отвезли на аэродром, запихнули в самолет. Мне пришлось все там бросить, даже собаку!

— Я… я не представляла, что такое может случиться.

Бумага хрустнула у меня в руках. Тревога уже закрадывалась в мое сердце, я постепенно начинала понимать, какая это была страшная ошибка. Веру ни в коем случае нельзя было вовлекать в это дело. Она могла поставить под угрозу все, весь план. Я не посылала ей ни телеграммы, ни роз. Ее ввели в заблуждение, одурачили. А это означало только одно: здесь ведется не одна игра, а сразу несколько.

— Ну да, вижу, что не представляла, — сказала она, — хотя утверждаешь, что знала все про мои обстоятельства. Но и я о твоих тоже знаю. Уже ни для кого не секрет, что ты у себя в Париже поддерживаешь немцев и что, несмотря на твою видимую готовность дружить с ними, ателье ты так и не открыла. И здесь тоже не откроешь, здесь людям хлеба не на что купить. Тогда зачем ты заставила меня ехать сюда черт знает откуда? Потому что, даже если это и правда, в чем я сильно сомневаюсь, мне совсем неинтересно быть у тебя продавщицей. У меня муж скрывается где-то в Италии, и я хочу отыскать его, больше мне ничего не надо.

Шпатц просчитался. Вера для меня не алиби. От нее вообще никакого толку не будет.

— Мне казалось, ты ухватишься за такую возможность, — пролепетала я. — Конечно, я не вполне понимала ситуацию, когда мне ее описывали. Вера, я тебе обещаю, если бы я знала…

Она пренебрежительно махнула рукой:

— Да ты по-другому ничего бы и делать не стала. Всегда гнешь свое. Всегда все делаешь по-своему. И тебе наплевать, как это сказывается на других.

Ее язвительные слова вторили тому, что говорила мне Мися в Тюильри: А я ведь предупреждала тебя, Коко. Говорила, будь осторожна, просто так это не закончится, что посеешь, то и пожнешь…

Я встала:

— Ну что ж, я вижу, тут какая-то ошибка. Я прошу у тебя прощения, искренне, поверь мне. Но раз уж мы здесь, может, воспользуемся случаем, хотя бы ради дружбы? Сейчас я уйду, вижу, ты очень расстроилась. Давай поговорим позже, за обедом, хочешь?

Она кивнула, не поднимая глаз:

— Да, думаю, это было бы лучше всего.

Я оставила на столе мелочь и ушла. Вера не окликнула меня. У меня было тревожное чувство, что и на обед она не придет, — так оно и вышло. Я не стала звонить ей в номер, пообедала в ресторане в одиночестве, а потом, видя завесу падающего за окнами снега, вернулась к себе и долго мерила шагами комнату.

Наутро я встала рано, намереваясь отправиться в посольство до встречи с Верой, но, позвонив администратору, узнала, что для меня никто ничего не оставлял. Я уже собиралась спуститься вниз на тот случай, если связной Шпатца решил не рисковать, оставляя письмо у портье, как зазвонил телефон и мне сообщили, что в холле меня ожидает посетитель.

Это была не Вера, а небольшого роста вежливый человек, который представился как сопровождающий посольства. Меня хочет видеть британский посол, сэр Сэмюэль Хор. Удобно ли мне поехать прямо сейчас? Мы вышли к поджидающей машине и помчались по улицам Мадрида. Через некоторое время сидящий на переднем сиденье человек повернулся ко мне и передал конверт. Он не сказал ни слова. Торопливо сунув конверт в карман, я попыталась подкрасить губы, с трудом удерживая косметичку, поскольку машина то и дело подпрыгивала на выбоинах. Увидев синие круги под глазами, я совсем пала духом. Все, хватит, больше не спать по ночам нельзя. Я выглядела как столетняя старуха. Надеялась только на то, что Черчилль не ждет меня, поскольку выглядела как настоящее страшилище.

Меня провели прямо к послу. Хор оказался худощавым человеком с редеющими волосами, красивым носом и безукоризненными манерами. Когда-то я с ним уже встречалась мельком на одном из сборищ у Бендора; теперь он радушно приветствовал меня, назвав по имени, жестом указал на мягкое кресло, стоящее перед его рабочим столом. На стенах кабинета у него висели картины охоты на лис, написанные маслом, довольно банальные, иллюстрации аристократических забав.

— Надеюсь, путешествие было для вас не очень тягостным? — поинтересовался он.

Я потянулась за своим портсигаром, но потом остановилась, подумав, что, возможно, ему не очень понравится, если я закурю. Он кивнул, как бы давая разрешение, и я щелкнула зажигалкой.

— Ну, в наши дни подобные поездки проходят гораздо более беспокойно, чем прежде, — ответила я, вымучивая улыбку. — Тем не менее нет, не столь тягостным, как можно было ожидать.

— А условия проживания, надеюсь, вполне приемлемые?

Он рассматривал меня спокойным и пристальным взглядом, в котором невозможно было прочитать его намерений. Я стала нервничать, вспомнила о встрече в Берлине…

— Я не намерена долго задерживаться, господин посол. Просто хочу увидеть сэра Уинстона и…

Я уже полезла в карман пальто за конвертом, как вдруг поняла, что его толщина говорит о том, что там гораздо больше чем один листок бумаги. Неужели мои сопровождающие доверили мне какие-то документы?

Но не успела я вынуть конверт, как Сэмюэль Хор грустно вздохнул:

— Боюсь, это невозможно. Сэр Уинстон отменил визит.

Я раскрыла рот:

— Отменил? Но почему?

— Я не имею права раскрывать эту информацию, мадемуазель. — Он бросил взгляд в сторону закрытой двери кабинета. Потом снова посмотрел на меня, и странное предчувствие сдавило мне грудь. — Здесь мадам Бейт-Ломбарди. Она обратилась к нам с просьбой о встрече немного раньше. Боюсь, она выдвинула против вас обвинения, которые вызывают у нас серьезную озабоченность.

Я поднесла сигарету к губам, но затянуться не было сил.

— Обвинения?

— Да. Повторяю, я очень сожалею, что не имею права давать никаких объяснений. Но как бы то ни было, для вас было бы целесообразно как можно скорее вернуться в Париж. — В его голосе не было и тени какой-либо эмоции, он звучал ровно, как если бы посол сообщал мне о ближайшем изменении погоды. — Боюсь, ничем не могу быть вам полезен, как не могу и гарантировать вам безопасность, если вы решите остаться в Мадриде.

Я сидела неподвижно и думала о конверте в кармане. Я не знала, что в нем, но понимала: что бы там ни лежало, это вряд ли послание. В голове звучали слова Шпатца: «Если почувствуешь хоть малейшую угрозу, сразу прерви миссию».

— Понимаю, — пробормотала я.

Поднимаясь с кресла и протягивая ему руку, я была слишком взволнована, чтобы спросить, что там, черт возьми, наговорила про меня Вера.

— Сэр Уинстон в Тунисе приболел, — сказал вдруг посол. — Как только выздоровеет, сразу вернется в Англию. Если хотите оставить для него сообщение, я позабочусь о том, чтоб его немедленно отправили.

— Да. Благодарю вас… — Я еще колебалась, хотела встретиться с ним глазами. — Мадам Бейт-Ломбарди в безопасности?

— Достаточно будет сказать, что она попала в затруднительное положение. В ее итальянском паспорте стоит немецкая виза. Будет довольно сложно объяснить, как она оказалась здесь, учитывая ее заявления.

— Но она оказалась здесь из-за меня! — Внезапно меня охватила тревога. Я не получила удовольствия от вчерашних Вериных упреков, но она ни в коем случае не должна быть скомпрометирована, поскольку не замешана ни в каких наших делах. — Это я пригласила ее встретиться со мной и…

— Мадемуазель, — вежливо перебил меня посол, — вы не обязаны прислушиваться к моим словам, но, как друг лорда Бендора, я считаю своим долгом предупредить вас, что, находясь здесь с германской визой в паспорте, вы подвергаетесь серьезному риску, игнорировать который было бы весьма неблагоразумно. Я настоятельно советую вам предоставить нашим заботам проблемы мадам Бейт-Ломбарди и уезжать отсюда как можно скорее.

Он проводил меня до двери. Там уже ждал сопровождающий, чтобы отвезти меня в «Риц». На пороге я снова повернулась к Хору:

— Можно мне хотя бы повидать ее?

— Это было бы неразумно. — Он наклонил голову. — Всего хорошего, мадемуазель. Надеюсь, мы встретимся снова при более благоприятных обстоятельствах и в лучшие времена.

В течение недолгого времени, пока мы добирались до отеля, никто не проронил ни слова. Наконец машина остановилась, сопровождающий открыл для меня дверь.

— Я атташе посольства, — вдруг произнес он. — Вот вам моя карточка. Если вам понадобится связаться с нами перед отъездом, пожалуйста, сделайте это, мадемуазель.

Не дожидаясь моего ответа, он вернулся к машине.

Поднявшись в номер, я сбросила жакет, расстегнула воротничок, и мне сразу стало легче дышать. Я разорвала конверт и вывалила его содержимое на кровать: банкноты немецкой валюты, достаточно много. И больше ничего, никакого послания, даже записки.

Я опустилась на край кровати, потрогала деньги; я была крайне озадачена. Решила подождать еще один день. А пока буду ждать, напишу Черчиллю сама.

О Вере я больше ничего не слышала. Заказала билет на поезд домой, вложила в фирменный конверт отеля шесть написанных от руки страничек, содержащих обращение к Черчиллю в интересах Веры, где я полностью взяла на себя вину за то, что заставила ее приехать в Мадрид, и умоляла его помочь в ее деле. Отослала письмо в британское посольство, взяла чемодан и села на парижский поезд.

Мое рискованное предприятие в качестве вестника компромисса закончилось ничем.

Но я не подозревала, какие силы уже были приведены в движение.

— Она была там, в посольстве, — сообщила я Шпатцу, когда добралась до «Рица», чуть живая от усталости и злости по поводу полного фиаско своей миссии.

То, что все закончилось провалом, дошло до меня, только когда я вышла из вагона на Северном вокзале. Я вдруг с ужасом поняла, что проехала сотни миль с совершенно идиотским поручением, ничего существенного так и не достигла, разве что подвергла опасности собственную подругу. Увидев в своем номере Шпатца с чемоданами, означавшими, что он съехал с квартиры, я пришла еще в большее смятение:

— Она им что-то сообщила! Хор говорил о каких-то обвинениях, которые вызвали их озабоченность. Что она могла им сообщить? Я только сказала, что попросила ее приехать лишь затем, чтобы она помогла мне с салоном.

Шпатц вздохнул. Похоже, он был в таких же растрепанных чувствах, как я. Над ним плавало облако табачного дыма.

— Она обвинила тебя в том, что ты шпионка, — сказал он.

— Что?! — Я швырнула сумочку на кровать, едва не попав ему в голову. — Откуда она могла узнать?.. — Шпатц поднял на меня усталые глаза, и ярость моя немного поутихла. — Послание было у нее, — прошептала я, и холодные мурашки побежали по моему телу. — Ты отдал его ей.

— Нет. — Он быстро встал, шагнул ко мне, но я протянула руку, чтобы остановить его. — Коко, послушай меня. В отеле произошла путаница. Мы проинструктировали нашего связного, чтобы он вручил его тебе лично, но он испугался, ему показалось, что за ним следят. Увидев в холле Веру, он решил доверить послание ей. Он сказал, что это предназначено только для твоих глаз, но она не стала тебя дожидаться.

— Она отнесла его Хору, — тихо сказала я. — Прочитала письмо и донесла на меня.

— Она донесла на всех нас.

— Но я написала Черчиллю письмо. Я защищала ее и теперь выгляжу перед ним лгуньей.

— Это уже не имеет значения. Главное, ты здесь, а вот она…

— Не имеет значения? Ее задержали в Мадриде! Наверное, ее тоже подозревают в шпионаже.

— Давно. Они с мужем находятся под подозрением уже несколько месяцев. Доставка ее в Мадрид была лишь предлогом. Мы были готовы пожертвовать ею в случае необходимости.

Я едва удержалась, чтобы не завопить на него во всю глотку.

— Уходи! Вон с глаз моих!

— Не вижу никаких причин, чтобы злиться. Андре освободили, он сейчас в клинике здесь, в Париже. Ты сделала все, что хотела. Ему теперь ничто не угрожает. И тебе тоже.

— У меня много причин злиться. — От ярости я дышала с трудом. Только сейчас до меня дошла вся глубина его обмана. — Ты ублюдок! Ты использовал меня. Никакой путаницы в отеле не было, ты заставил связного передать послание Вере, потому что знал: она прямиком отправится в посольство и ее посадят в тюрьму, тем самым вы получите гарантию, что ваше письмо дойдет до Черчилля, а мне заплатили рейхсмарками, чтобы это выглядело так, будто я работаю на нацистов. — На это он ничего не ответил. Я распахнула дверь. — Ты слышал, что я сказала? Убирайся!

— Не могу. Мне некуда идти.

— Ну, тогда уйду я. — Я промчалась мимо него к шкафу. — Я перееду в квартиру над магазином. И чтобы близко не подходил ко мне больше, иначе доложу о тебе в гестапо как о предателе.

Я переехала на улицу Камбон, поселилась среди беспорядочно расставленной мебели, которую доставили сюда несколько месяцев назад из моих прежних апартаментов в «Рице». Дальнейших контактов с отелем или со Шпатцем я избегала, спала на кушетке, стоящей в гостиной. Наняла служанку и дворецкого, чтобы занимались домом, а сама с головой погрузилась в работу. По вечерам я занималась тем, что помогала Кокто в театре, в новой постановке его «Антигоны», навещала в больнице Андре. Врачи подтвердили мой диагноз: у него обнаружили туберкулез. Я консультировалась с ними о том, как наиболее безболезненно устроить его переезд в швейцарский санаторий. Жена Андре хотела приехать в Париж, но я отговорила ее, сославшись на необходимость добывать разрешение на пересечение оккупированной зоны. Я убедила ее в том, что это подвергнет ее и Типси большому риску. Немцы совсем обезумели от ярости и депортируют людей уже тысячами.

6 июня в Париж сквозь треск помех пробились радиопередачи Би-би-си, в которых с торжеством сообщалось о высадке объединенных сил Америки, Канады, Британии и «Свободной Франции» в Нормандии. И почти сразу после этого ко мне неожиданно явился Шпатц.

Я закрывала магазин, пораньше отпустив домой персонал. За последние несколько дней волна покупателей-немцев резко пошла на убыль. На улице моросил дождь, разнося над городом черный пепел. Нацисты жгли свои бумаги. Звуки дальних разрывов говорили о приближении войск союзников. Я уже собиралась повернуть ключ в замке, как на пороге возникла фигура Шпатца. Какое-то мгновение я хотела закрыть ставни и оставить его стоять там. Но потом жестом пригласила его войти. Я уже немного успокоилась, злость прошла. Я понимала: если сводки не врут, то ему и его немецким друзьям недолго осталось быть в Париже. По городу уже летали радостные слухи о нашем близком освобождении.

— Я хотел тебя видеть, — сказал он, снял шляпу и носовым платком вытер вспотевший лоб. — Перед отъездом.

— Так, значит, это правда, — обронила я, не глядя на него, и занялась подсчетом дневной выручки.

— Да. Это начало конца.

— Отлично. Самое время, наконец-то закончится весь этот ужас.

— Ты могла бы поехать со мной, — сказал он. — Из Берлина пришло официальное сообщение о том, что желающим уехать будет оказана помощь. Мы могли бы для начала поехать в Германию, потом, может быть, в Швейцарию или…

— Нет. — Я посмотрела прямо ему в глаза. — Я не была ни захватчиком, ни оккупантом. И мне нечего скрывать.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, уходить или нет.

— Ты не хочешь ничего мне сказать?

— Сказать? Про что? Про нас с тобой?

— Да, про нас с тобой. Про себя. Про все остальное.

Я задумчиво посмотрела на него:

— Боже мой, барон фон Динклаге, если бы я не знала вас как облупленного, то подумала бы, что вы испугались.

— Коко, я не раз тебе говорил: мы тут не в бирюльки играем. — Он стиснул зубы. — Ты все еще в опасности. Война не закончена. Ты не должна никому ничего говорить. Это необходимо, сейчас даже больше, чем когда-либо.

— Иначе — что? — Я сложила чеки в пачку, перевязала ленточкой. — Ты меня пристрелишь, что ли?

— Господи, с тобой точно невозможно разговаривать! — Он неожиданно рассмеялся. — Думаю, с тобой не справился бы и сам Гитлер.

— Куда ему, — отпарировала я, минуту помолчала и добавила: — Ладно, ничего никому не скажу, даю слово. Хотя ты вряд ли заслуживаешь этого после всех своих художеств.

Он надел шляпу.

— Спасибо тебе, Коко, — произнес он и, не добавив больше ни слова, ушел.

Вряд ли я увижу его когда-нибудь снова, подумалось мне. И слава богу!

Когда немцы покинули город, я отправилась повидаться с Мисей. Она выглядела измученной, но встретила меня радушно. Все ее надежды воскресли, когда она узнала, что союзники всего в нескольких милях от города. Я вручила ей свои последние запасы седола — сама я почти отказалась от него, со стиснутыми зубами бросая вызов бессонным ночам. Мися сообщила, что Арлетти страшно напугана. Ее любовник однажды ночью скрылся, а вместе с ним и большинство немецкого высшего командования, которое властвовало над нами последние четыре года.

— Боится, что ее арестуют как коллаборационистку… Впрочем, туда ей и дорога, — фыркнула Мися. Получив дозу, Мися стала, как всегда, очень язвительна. — Собирается и сама бежать до прихода союзников. — Но потом, сообразив, что́ ляпнула, Мися усмехнулась. — Не беспокойся, дорогая, я, конечно же, готова встать на твою защиту.

— А еще у тебя Лифарь с Кокто, — напомнила я. — Придется всех нас прятать у себя на чердаке. — Мися побледнела, и я похлопала ее по руке. — Ну-ну, не волнуйся. Я сама могу о себе позаботиться. Да и в чем меня можно обвинить? Ну взяла себе любовника. А в моем возрасте человек едва ли может позволить себе спрашивать у него паспорт.

Она улыбнулась, но как-то неубедительно. Всего она, конечно, не знала, но известно ей было достаточно, и я подавила растущее беспокойство: вообще-то, меня все-таки могут обвинить во многих грехах, если захотят. Те из нас, кто остался и пытался как-то выжить, будут первыми, кому грозит возмездие.

— Оставайся с нами, — пророкотал стоящий у бара Жожо, разливая по бокалам свой любимый коньяк. — Здесь тебя вряд ли станут искать.

— Нет. — Я взяла протянутый бокал. — Если чутье меня не подводит, скоро вообще негде будет скрыться. С таким же успехом можно будет вернуться в «Риц». В конце концов, — добавила я, опрокидывая бодрящий напиток, — они должны мне еще два месяца.

И я вернулась в «Риц», в свои апартаменты, провонявшие дымом немецких сигарет, с пятном в ванной, куда, наверное, кто только не мочился. Я заставила горничную вылизать комнаты, потом приказала доставить из квартиры на улице Камбон кое-какую мебель, чтобы помещения хоть как-то походили на нормальное жилье. И все равно не чувствовала себя здесь дома. Когда по городу прошел слух, что войска союзников уже на подходе, Париж взбунтовался. В одночасье он стал напоминать пропитанную кровью преисподнюю, и тем не менее мне он казался пустым, как сцена после окончания спектакля: занавес опустился, скрыл декорации, правда финал всего действа оказался куда более громким, чем недавние аплодисменты.

Я ждала от будущего самого худшего. Прежде всего оно материализовалось в виде моего друга Сержа Лифаря. За несколько недель до катастрофы, когда силы союзников еще были на подступах к городу, немцы помогали бежать всем, у кого были средства, а тех, у кого таковых не оказалось, с собой не брали. Его последний обожатель из немцев предложил Лифарю перебраться в Цюрих, вместо этого Серж бросился ко мне. Лифарь притащил с собой сумку, набитую натертыми канифолью балетными тапочками. Он совсем обезумел от страха, поскольку отплясывал перед врагом и теперь пожинал плоды.

— Арлетти арестовали, — заявил он, ввалившись ко мне в номер. — Посадили в тюрьму. Мари-Луиза скрывается, Кокто тоже. Они придут и за нами, Коко.

— Можешь оставаться здесь, — сказала я. — Я никуда бежать не собираюсь.

Я сама удивлялась своей смелости. Из окна квартиры Жожо Серта, выходящего на площадь Согласия, мы смотрели, как в город входит свобода во главе с генералом де Голлем. Колонны солдат маршем прошли к Триумфальной арке, их встречали восторженные крики, в воздух летели головные уборы, толпы заполняли даже боковые улочки, а агенты «Свободной Франции» уже открыли охоту за подозреваемыми в сотрудничестве с оккупантами. Представление о том, что нас ждет, мы получили, когда раздался выстрел снайпера и стекла в окнах квартиры разлетелись вдребезги; все попа́дали на пол, осыпаемые тысячами летящих во все стороны осколков. Когда с опаской встали, оказалось, что Жожо все еще на балконе, потрясает кулаком невидимому стрелку и орет во всю глотку:

— Ну-ка, попробуй еще! Ты ведь промазал! Попробуй еще, hijos de puta![49] — Потом он повернулся к нам, не в силах сдержать улыбку. — Прошу прощения за некоторые неудобства.

Я рассмеялась, глядя на его браваду.

К сентябрю 1944 года Париж был свободен. Чтобы как-то отпраздновать освобождение, в окнах своего магазина я повесила объявление, что военным мои духи будут выдавать бесплатно. Американцы, британцы и канадцы часами стояли в очереди, как совсем еще недавно немецкие солдаты, чтобы воспользоваться моей щедростью и получить несомненное доказательство того, что они побывали в Париже в эти исторические дни. Мой персонал от усталости едва стоял на ногах; я сама раздавала флаконы мужчинам, поражаясь их молодости и жизнелюбию. Они были, как и всегда, неисправимы, швыряли деньгами в бистро и кабаре, охотились за женщинами, да и за мужчинами тоже. Берлин был у них еще впереди, скорчившийся под обломками собственных ужасов.

— Они убивали людей тысячами! — плакала Мися. — Миллионами!

Я никак не реагировала на ее причитания. Да и что можно было сказать? Даже если бы мы об этом знали тогда, что бы мы могли сделать? Никто не хотел закончить свои дни в концлагере. Как могли мы, жалкая горстка, спасти миллионы?

Именно это я снова и снова повторяла сама себе.

Но и это не приносило мне облегчения.

Меня разбудил настойчивый стук в дверь. Пока я пыталась подняться с постели, шарила рукой, чтобы нащупать халат, Лифарь, который спал внизу, подошел к лестнице.

— Коко! Коко! Они пришли! — громко зашептал он.

Я, кое-как завернувшись в халат, спустилась вниз. Прижала ладонь к его губам:

— Тише!

Мы оба застыли, прислушиваясь, ждали, что будет дальше. Стук возобновился, дверь уже едва держалась в петлях, и тогда я толкнула Лифаря в сторону дальнего шкафа:

— Спрячься вон там! Скорее!

Он бросился в большой, встроенный в стену шкаф, закрыл дверцу, а я завязала халат, пригладила взъерошенные волосы и отодвинула засов.

За дверью стояли двое мужчин в рубашках с коротким рукавом и сандалиях, на голове береты, лица каменные. Сомнений не было — это члены «Свободной Франции», или Fifis, как мы в насмешку окрестили их за жестокие методы. Именно они проводили аресты сотен женщин в Париже и на территориях, руководимых правительством в Виши. Этих женщин заклеймили в коллаборационизме, обрили наголо, избили и провели по улицам в одном белье перед разъяренной толпой.

— Мадемуазель Шанель? — спросил тот, что повыше, с тупым лицом и оловянными глазами; я не успела ответить, как он прибавил: — Мы пришли, чтобы сопровождать вас.

— Правда? — Я положила руку на бедро. — Еще довольно рано, чтобы делать визиты.

— Пойдешь с нами как миленькая. Иначе арестуем и потащим силой, мадемуазель.

Я, конечно же, отметила саркастический тон, каким он произнес последнее слово.

— Прекрасно, — сказала я. — Только дайте мне несколько минут, должна же я привести себя в более приличный вид, хорошо?

Отодвинув меня плечом, они прошли внутрь, вынудив меня лишь слегка приоткрыть дверцу шкафа, чтобы схватить первое, что попалось под руку, и при этом не выдать притаившегося за висящими пальто Лифаря. Я прошла в ванную комнату, оделась, причесалась, накрасила губы и появилась как раз вовремя, застав одного из них возле шкафа. Слава богу, я оставила дверцу открытой. Если б он сам открыл ее, то обязательно увидел бы Лифаря.

— Ну, джентльмены, я готова. Пошли? — весело произнесла я и направилась к выходу.

И они двинулись за мной, как две злобные, но послушные собаки. Но там, куда мы направлялись, утешение или помощь я вряд ли найду.

Меня доставили не в печально знаменитую тюрьму Френ, где деятели «Свободной Франции» держали многих из так называемых горизонтальных коллаборационисток, а в ближайший полицейский участок, на стенах которого все еще проступали очертания накатанной с помощью валика свастики. Меня поместили в комнате без окон, усадив перед изрезанным столом, на котором стояла одинокая пепельница.

Я ждала более часа. Наконец явился следователь. Он не представился, зато швырнул на стол толстую папку, от одного вида которой у меня тревожно заныло сердце, и уселся напротив.

— Итак, Габриэль Бонёр Шанель, также известная как Коко или Мадемуазель, — сказал он, открывая досье. Я не стала вытягивать шею, чтобы увидеть, что он там читает. Но мне было не по себе, когда я наблюдала, как он прилаживает на носу очки и откашливается. — Я правильно назвал ваше имя и прозвища?

— Полагаю, вы это и сами знаете, — ответила я, закуривая. — Вы же должны знать, кого арестовываете.

— О нет. — Он бросил на меня быстрый проницательный взгляд. — Вы не арестованы. Пока у нас будет неформальная беседа, если не возражаете.

— Понятно, — отозвалась я.

Неформальная беседа — значит, не для протокола, что, разумеется, в любой момент может перейти в формальную, если вдруг я стану упрямиться и откажусь с ними сотрудничать.

Он вернулся к своему досье, стал равнодушно перелистывать, а я тем временем нервно курила, изображая совершенную беззаботность, которой на самом деле в душе не было и в помине. Наконец он нарушил молчание:

— Вы были знакомы с бароном Хансом Гюнтером фон Динклаге, известным под именем Шпатц?

Отпираться было бессмысленно, бесполезно и даже вредно.

— Да. Я знала его.

— Способствовал ли он освобождению из немецкого лагеря для интернированных некоего Андре Паласа?

Я кивнула:

— Он предложил помощь, и я, естественно, ее приняла. Андре — мой племянник.

— Действительно. — Он снова заглянул в досье, и на лбу у него возникла озабоченная складка. — А сами вы когда-либо ездили в Берлин, чтобы встретиться с полковником Шелленбергом?

Он застал меня врасплох, хотя я изо всех сил попыталась это скрыть. И снова я подумала о преимуществе не лгать, а говорить правду. Совершенно очевидно, что моя поездка не была для них секретом, как я до сих пор считала, что люди из «Свободной Франции» за мной следили.

— Да. Я ездила повидать племянника, а после этого его выпустили. Он был очень болен.

— Тем не менее вы не привезли его с собой. Вы пробыли там всего день и вернулись без него, а затем отправились в Мадрид. Прошу вас, объясните, что именно вы обсуждали с полковником Шелленбергом во время вашего пребывания в Берлине?

— Ситуацию с племянником, разумеется. — Я говорила медленно, чтобы сдержать тревожное волнение, от которого сжималось сердце. — Повторяю, он был очень болен. У него был туберкулез. Я… я очень хотела повидаться с ним.

— И это все? Вы встречались с руководителем гитлеровской внешней разведки, высшим должностным лицом абвера, только затем, чтобы обсудить с ним здоровье вашего племянника?

— Да. — Я стойко выдержала его взгляд. — Андре был очень болен, как я уже дважды сказала.

Мужчина расправил досье:

— Скажите, мадемуазель, зачем вы ездили в Испанию?

— Хотела посмотреть, можно ли там открыть свой бутик.

— И что, открыли?

— Нет. Обстоятельства не благоприятствовали этому.

— Могу себе представить. — Он выставил вперед подбородок. — Вы когда-нибудь участвовали в разведывательных операциях германских властей?

Я так и застыла на стуле:

— Нет.

— Это правда? — На этот раз он больше не заглядывал в досье. — У нас есть информация, указывающая, что на самом деле вы были участницей некой тайной операции, главной целью которой было обеспечение определенных интересов нацистов. И вы до сих пор ничего об этом не знаете?

— Разумеется. Наверняка знала бы, если бы участвовала в таком предприятии.

— Мадемуазель, — он направил на меня тяжелый ледяной взгляд, — сотрудничество с врагом сейчас рассматривается как преступное деяние. Мы уже посадили в тюрьму кое-кого из ваших друзей и активно разыскиваем еще некоторых. Советую вам, перед тем как отвечать на мои вопросы, хорошенько подумать.

— Вы просите меня о том, чтобы я предала своих друзей? — отпарировала я.

— Я советую говорить правду. Нам известно, что вы не во всем откровенны.

Я закинула ногу на ногу, поискала в сумочке портсигар.

— В таком случае вам следует меня арестовать, — сказала я, уже не в силах сдержать хотя бы намек на вызов. — Поскольку я рассказала вам все, что знаю.

— Минутку, пожалуйста. — Он встал, прихватил досье и вышел.

Оставшись одна, я не выдержала и издала сдавленный звук: непонятно, что это было — судорожный вдох или едва слышный всхлип. Я в ловушке. На этот раз мне не спастись. Меня арестуют, как арестовали Арлетти, бросят в тюремную камеру, потом потащат в суд, принимающий решения на скорую руку, там обвинят в коллаборационизме, далее обреют голову и проведут по улицам, где в меня будут кидаться камнями и грязью…

Наконец он вернулся.

— Мадемуазель, вы свободны, — коротко заявил он.

В какой-то жуткий момент я не смогла сразу встать. Ноги были как ватные, и мне пришлось ухватиться руками за стол, чтобы выпрямиться. Схватив сумку, я направилась к двери и, проходя мимо него, ощутила резкий запах дешевого одеколона.

— Вам повезло, мадемуазель, — тихо произнес он, — у вас оказались влиятельные друзья наверху… Впрочем, и внизу тоже. Но мой вам совет: хорошенько подумайте, оставаться вам в это непростое время в Париже или нет.

Я удивленно посмотрела на него:

— Я француженка. Это мой город, моя страна.

Он скользнул по моему лицу взглядом:

— Уже нет.

Я поймала такси и отправилась на улицу Камбон. Все мои страхи улетучились, но под ними кипела ярость, копившаяся еще с тех пор, как эти головорезы барабанили в мою дверь. Не обращая внимания на глупые расспросы сотрудников магазина, я вихрем поднялась в квартиру и дрожащим пальцем набрала номер телефона своего адвоката. Рене ответил не сразу, за это время меня чуть удар не хватил. Я тут же заорала в трубку, что мне нанесли страшное оскорбление, что лакеи нового правительства де Голля потащили меня в тюрьму, где учинили унизительный допрос, обвинили в сотрудничестве с немцами, а потом еще посоветовали, чтобы я, самая выдающаяся courtière Франции, покинула свой…

— Мадемуазель, — прервал он мою горячую тираду, — я думаю, вам следует прислушаться к их совету.

Несколько секунд я слушала собственное тяжелое дыхание.

— Вы — что?

— Ситуация только ухудшается, — грустно заметил он. — Меня тоже уже допрашивали, причем очень долго, о моих связях с режимом в Виши… Мою контору буквально разгромили, забрали коробки личных и профессиональных бумаг, включая, — добавил он, к моему ужасу, который вырос уже до немыслимых размеров, — папки, имеющие отношение к нашему делу против Вертхаймеров. Так что, считайте, вас предупредили. Сейчас у них против вас ничего нет, но они будут продолжать копать, пока что-нибудь не нароют.

— Эта гнида сказала, что у меня наверху влиятельные друзья! — воскликнула я, одновременно ощущая странное чувство потери ориентации, словно я падала в какую-то бездонную пропасть. — Значит, кто-то меня защищает.

— Да, но как долго? Они называют это épuration savage, беспощадная чистка. Преследуют тысячи людей, признанных или подозреваемых в коллаборационизме. Де Голль готов пожертвовать ими ради своего дела. Он должен заверить силы союзников, что мы намерены оставаться с ними, когда падет Берлин. У нас нет выбора, мы должны уехать из страны.

— Но я не коллаборационистка! Я не сотрудничала с ними! Я делала лишь то, что должна была делать: спасала своего племянника и свой бизнес, спасала свою жизнь и жизнь своих друзей.

— Мадемуазель, вам нет необходимости оправдываться передо мной. Вы должны оправдываться перед ними, но боюсь, им это совершенно безразлично. Слава богу, сегодня за вас кто-то вступился. Однако не исключено, что завтра этот человек, кто бы он ни был, не сможет защитить вас. Если бы у меня была возможность, я бы тоже покинул Францию, но я зять министра правительства Виши, который одобрил депортацию евреев. У меня отобрали паспорт. Я не могу уехать. А вот вы можете… и должны.

Я повесила трубку и прижала ладонь к губам, чтобы не закричать. Неужели от меня ждут, чтобы я покинула страну, в которой родилась? Неужели для меня нет иного выхода, кроме добровольного изгнания?

Словно в тумане, я видела прекрасные, покрытые лаком ширмы, картины и книги — все это вот-вот исчезнет, как хрупкий мираж. Спотыкаясь, я подошла к рабочему столу и рванула на себя ящик. Пошарила и наконец нашла то, что когда-то оставила здесь. Я развернула носовой платок и поднесла часы к уху: они не тикали. Миниатюрные золотые стрелки застыли, показывая половину седьмого. Яростно крутанула колесико сбоку, чтобы завести, но кончики пальцев скользнули по насечке.

Стрелки не двигались. Часы Боя не тикали. Они больше не показывали время.

И тогда я с неумолимой ясностью поняла: мое время тоже вышло.

Как только я приняла решение, все стало просто. Не легко, нет, ни в коем случае. Зато просто. Все свое имущество, которое я не могла взять с собой, я сложила в квартире на улице Камбон. Проследила, чтобы магазин был закрыт, выплатила всем компенсацию в размере четырехмесячного жалованья, даже мадам Обер и Элен, которые умоляли меня чуть ли не на коленях, чтобы я оставила двери открытыми. Они обещали строго за всем присматривать и регулярно докладывать мне обо всем в Лозанну в Швейцарии, куда я решила уехать. Андре я уже отправила туда на частной машине; Катарина успела снять дом неподалеку от санатория, где он будет лечиться.

Но я не вняла мольбам своих сотрудников. Все кончено. Во Франции мне больше не жить.

Потом я сделала то, чего боялась больше всего: отправилась к Мисе.

Она встретила меня у двери с горестным плачем, и сразу стало понятно: она знает, зачем я явилась. Мися с порога сообщила, что они с Сертом собираются снова пожениться, и потащила меня в гостиную. Там мы устроились на продавленном диване, где столько раз сиживали прежде, сплетничали и смеялись, подшучивали над друзьями и высмеивали недругов, ссорились и снова мирились… Мы с ней были ближе, чем родные сестры, как никто из наших знакомых.

— Ты должна остаться, — сказала она, обхватив мои ладони, потирая их, словно они замерзли. — Кто теперь сошьет мне платье?

— Кто-нибудь сошьет.

— А Серж? Что будет с ним? Сейчас он в безопасности, но его уволили, он уже не возглавляет балетную труппу «Гранд-опера». Его вызывали на допрос в Комитет, занимающийся «чисткой». А Кокто — как он будет жить без тебя? Ты им нужна здесь. Ты нужна всем нам, очень нужна.

Мне пришлось закусить губу, чтобы не расплакаться и не изменить своего решения. Если расплачусь, думала я, то мне конец. Нас обеих просто уничтожат. Я отняла у нее руки, коснулась пальцами ее морщинистой щеки:

— Ничего, Серж справится. Он ведь национальное достояние, один из самых выдающихся хореографов в мире. Его могут, конечно, заставить искупить вину, но пройдет немного времени, и он снова будет танцевать. Он больше ни в чем не разбирается, это его жизнь. И Кокто тоже, он должен писать. Что еще он умеет делать? И ты, моя обожаемая подруга, ты будешь жить и дальше. У тебя есть твой Жожо. Он единственный, кого ты по-настоящему любила.

Мися уже плакала так горько, что пришлось пожертвовать для нее носовым платком.

— Я не перенесу, — лепетала она, хлюпая носом в платок. — Просто не смогу.

— Это тебе только так кажется, — прошептала я, обняв и крепко прижав ее к себе, а сама смотрела ей через плечо на стоящего в дверях гостиной Серта. Его серое лицо было мрачно.

— У них в Швейцарии даже хлеба приличного днем с огнем не сыщешь, — сказал он. — Тебе там вряд ли понравится. Помрешь от скуки.

— Да, — согласилась я, улыбаясь сквозь слезы, которые не могла уже больше скрывать. — Я знаю.

Когда я уезжала из Парижа, пошел снег. Мягкие снежинки кружили в воздухе, ходили волнами вокруг Эйфелевой башни, покрывая ее железную конструкцию, и опускались на землю. Ветер гнал белоснежные струйки по гравийным дорожкам парка Тюильри, под мерцающими маркизами на Елисейских Полях, засыпал мансарды художников и кабаре Монпарнаса, пятнами налипал на спирали литой из меди колонны на Вандомской площади. Снег засыпал тротуары, набивался в щели потемневших от возраста зданий, смягчая очертания города, который много повидал на своем веку, пережил и страдания, и страх, видел и радость, и процветание — как ни один другой город в мире.

Нежный, как рука, затянутая в перчатку, снег ласкал навес над фасадом магазина на улице Камбон. Плотно закрытыми ставнями он слепо уставился на отель «Риц» напротив. Снег задержался на полотне, белый, всего лишь чуточку белее самого тента, потом начал подтаивать, и капли падали мимо больших букв, которыми было написано имя, некогда столь желанное, столь знаменитое и столь экстраординарное, что одного только этого слова было достаточно, чтобы узнать, о ком идет речь.

Шанель.