Глубоко под землёй, в норе, дьяволёнок по имени Бамбуль беспокойно ворочался во сне, тёрся головой о шершавый, острый булыжник и жалобно стонал. Но не просыпался. Его не разбудил даже ужасный грохот, с которым большой, толстый гоффлокк упрямо протискивался в узкий лаз — поближе к пламени в самой серёдке земли. Под напором гоффлокка разломилась подошва горы, трещина пошла дальше, от этого со свода норы сорвался камень, и на Бамбуля, спавшего в неудобной позе с поджатыми ногами, посыпался песок.

Наверху, на земле, люди повернулись в кроватях на другой бок. Те, у кого сон чуткий, проснулись и стали прислушиваться. Но ничего не услышали. Всё было тихо и за окном, и в коридоре, и на кухне.

Гоффлокк забрался поглубже в лаз и уснул. Наступила тишина, и разбуженные шумом люди, пожав плечами и попив воды, снова легли спать, и им приснилось спокойное море и большие пароходы.

Спал гоффлокк, свернувшись в глубине тесного подземного лаза, спали в своих гнёздах крысы, спали барсуки в норах. Подземные тролли и ползучие злыдни, скоропуги и крикливая жуть, лихоманки и заразы, кошмары и брюзги, гномы и хюльдры, запутай и ползобрюхи, грямлокки и бряклокки, лихи и шишибяки, замороки и грымзы, шершуны и страшуны, бедокуры и бедоломы — словом, вся существующая на свете нечисть (и та, что бегает, и та, что шмыгает, и та, что только ползает на брюхе) спала крепким сном. Где-то посреди этого царства нечистой силы прикорнули и красные хвостатые черти. Они дрыхли мертвецким сном, даже не дышали почти. Ни шороха не доносилось снизу до человеческих домов, и люди спокойно спали и видели хорошие сны, устроившись на мягких перинах и подложив под головы взбитые пуховые подушки.

Стояло тихое, тёмное утро. Не слышно ни звука, все спят. Лишь изредка запляшет беззвучно пламя на бледно-красных углях, а потом утихнет. Черти-огнепалы тоже сморились и заснули. Вообще это недопустимо, хотя и не смертельно: за несколько часов пламя в их топке конечно же не потухнет.

Это было утро после Ночи Огня. Теперь вся подземная нечисть отсыпалась, и было так тихо, что люди, только что разбуженные трелями будильников, забеспокоились. Эта гнетущая тишина действовала им на нервы, и для утешения они включили радио, телевизоры и кондиционеры, а некоторые старушки вдруг принялись свистеть. Потом кто-то рассказывал, что слышал даже, как росла трава и как кровь бежала по жилам, а самые впечатлительные будто бы расслышали, как трутся друг о друга позвонки в спине.

И хорошо, что люди с ночи завели будильники. Иначе кто бы их разбудил? Обычно во сне черти так громко сопят и чешутся, что у людей уши закладывает. Черти чмокают, клацают зубами, ворочаются, сучат ногами и скребут когтями с ужасным стуком, хрустом и треском. Но сегодня вся нечисть спала беспробудным сном, и один старый-престарый чёрт даже умер во сне, забыв сделать вдох. Другие дышали, но редко и беззвучно. Никто не сопел, не храпел, не стонал, не ругался во сне. Стояла мёртвая тишина.

Только Бамбуль ворочался в каменной нише, служившей ему постелью. Голова его упёрлась в острый булыжник-подголовыш, и от боли Бамбуль скорчил во сне гримасу. Но вдруг лицо его разгладилось, он заулыбался, словно ему стало хорошо и уютно: ему приснился прекрасный сон. В этом сне все острые камни были мягче добрых бабушкиных рук, холодное было тёплым, а всё неприятное — милым и добрым. Это был удивительный сон о расчудесных подушках и удобных постелях. Но ненавистный подголовыш норовил испортить даже это удовольствие. Острый край камня впивался в сладкие мечты Бамбуля, как колючка в ногу. Бамбуль решил не поддаваться и крепче зажмурил глаза. А то откроются ненароком, а кругом камни да каменные стены. Нет уж, лучше спать.

Вы, наверно, удивляетесь, с чего бы это бес, хоть и малолетний, стал мечтать о подушках. Да дело в том, что в чёртовом подземном царстве нет ни одеял, ни подушек, ни перин, даже матрасов и тех нет. Бамбуль их никогда не видел. Но мудрейший Ибн-Кошмарыч рассказывал ему об этом удивительном приспособлении, придуманном людьми. Мудрейший спал на такой подушке, когда ещё жил на земле. Это было давно, пока люди не открыли электричество и не понатыкали на каждом шагу фонарей. Слышали бы вы, с каким восторгом Ибн-Кошмарыч расписывал эти необыкновенные подложки под голову! Если верить ему, они лёгкие, как облако, и мягкие, словно мамины объятия. Но увидеть подушку бес только во сне и может, и то если повезёт. Оттого Бамбуль и улыбался своей удаче, оттого и летал во сне, и кувыркался с подушки на подушку. Он так замечтался, что стал елозить головой по острому булыжнику, и к утру у него на затылке закровила здоровенная ссадина.

Но пока Бамбуль всё ещё летал во сне и смеялся от удовольствия. Он то и дело легко и коротко хихикал: «Хи-хи! Хо-хо! Хе-хи!» Как если бы провели палочкой по ксилофону из голых рёбер. «О-ох! Хо-хох! Хи-хи! Ха-ха!» — разносилось по подземным коридорам. Смех летал от стены к стене, подскакивал до потолка и вырывался наружу. «Ку-ку», — слышалось людям на земле. Они переглядывались и думали, что где-то далеко в горах кукует весёлая кукушка. А это всего-навсего хохотал во сне Бамбуль.

И сам в ужасе проснулся: а вдруг кто-нибудь слышал, как он гоготал? Кошмарики зелёные! Он по-собачьи несколько раз лизнул локоть, чистя язык. Прокашлялся, рыгнул, сплюнул. Вроде обошлось. А то если б старший братец Бавван услышал смех, то дразнил бы Бамбуля до следующей Ночи Огня, если не дольше. Дьяволята не смеются. Дьяволята не улыбаются. Дьяволята не плачут. Бамбуль знал правило трёх «не», да разве во сне за собой уследишь?

Бамбуль сел на своей лежанке и стал щупать свежую рану на голове. Она мокла, жгла и болела. Сон кончился, остались камни, песок, земля и мрак. Бамбуль повесил нос, опустил хвост и плечи. Потом снова осторожно ощупал голову: не набил ли он себе ещё и синяков или шишек. Затем приступил к утреннему ритуалу — стал проверять, не расшатались ли за ночь зубы.

Бабушка Злыдневна успокаивала его: говорила, что надо потерпеть, подождать, не тревожиться. Однажды он проснётся, а зуб шатается, за ним — другой, третий… А потом все они в свой черёд выпадут. И в честь его первого выпавшего зуба устроят большой праздник — Зубоночь, с танцами и деликатесами, с шумом и грохотом. А потом на месте его детских коричневых мелких зубов вырастут настоящие чертячьи зубы — большие, кривые и острые.

Но пока что дело обстояло так, что все младшие кузены и кузины Бамбуля давно свистели сквозь дырки в зубах, а его детские зубки стояли как гвоздями прибитые, и он не решался скалить их и никогда не раскрывал рта, даже чтоб пошипеть. Разговаривая, он следил, чтобы зубы не виднелись из-за губ, и очень мучился с этим, потому что нередко от усердия он прокусывал губы насквозь. Бамбуль давно стеснялся смотреть чертям в лицо и одиноко проводил время в самых дальних закоулках. Его спальная ниша была в таком тёмном углу, что темень можно было драть когтями. Он подолгу сидел там и чувствовал, что ничего в его жизни уже не поменяется: ни зубы, ни лежанка, ни чёртов подголовыш.

Бамбуль прислушался. Темно, сонно. Вязко и лениво кипит лава, в трубах гудит пар, где-то прошелестели крыльями мелкие летучие существа, кто-то большой с шумом пролез в тёмный угол. Здесь, под землёй, живут уродливые создания, такие гадкие и коварные, что боятся попадаться людям на глаза. Днём они расползаются по своим норам, а по ночам изредка, когда нет луны, вылезают на землю подышать чистым воздухом. Бамбуль знал их всех наперечёт и помнил, кого надо опасаться, а кого можно и попросить спинку почесать.

Здесь проживала вся многочисленная родня Бамбуля: мамаша Бажаба, папа Бабадур, старший брат Бавван, бабушки и дедушки, дяди и тётки, кузены и кузины и прочие черти. Бамбуль был самым маленьким в семье, если не считать новородков — новеньких, ещё спелёнутых бесят, которые рядком лежали в картонной коробке у стены и орали так, что любо-дорого послушать. Бамбуль не упускал случая повозиться с малышнёй и каждый раз, проходя мимо (как бы ни спешил), не забывал пихнуть их ногой или стегануть хвостом. В ответ они устраивали такой концерт, что люди на земле вдруг теряли терпение, раздражались и затевали ссоры.

Хотя по части забав с малышнёй Бамбулю далеко до старшего брата. Бавван был уже подросток, отличался завидными размерами и больше всего любил коротать время поблизости от огнедыров, вдыхая густой, чёрный, полный сажи дым. Домой он приходил ближе к полуночи, пропахший гарью, с подпалинами на руках и загривке и первым делом принимался мучить новородков. Они смешно тявкали на него и откатывались к дальней стенке ящика. Минут через пять поднимался страшный крик и плач, иной раз такой оглушительный, что люди на земле от страха прибавляли шагу, им чудилось, что где-то воют волки.

— Ну ты и зловреда, спасу от тебя нет! — гордо и радостно хвалила Баввана мамаша Бажаба и даже награждала тумаком по макушке.

Потом она отправлялась по своим делам: помучить кого-нибудь, пощипать, постращать. Бавван раздувался от гордости вдвое против прежнего, вставал посреди норы и крутил хвостом разные финты, а Бамбуль, наоборот, делался словно бы вчетверо меньше, забирался в дальний угол и горько вздыхал. Его мамаша вообще не замечала. Он был для неё недостаточно плохим, как ни старался. Чего только он не перепробовал! И пукал за столом, и рыгал, и сыпал обкусанные когти в еду, и сморкался бабушке в волосы. Но нет — для мамы Бажабы всё это не тянуло на настоящее плохое поведение, потому что сама она была ужас что такое. Даже описать нельзя — бумага не выдержит. Папа Бабадур, знатный бес и не робкого десятка, тихо забивался в угол, когда появлялась мамаша Бажаба.

Постепенно подземье просыпалось, наполняясь звуками. Сперва тихими: один кашлянул, другой хрюкнул. Потом погромче: вокруг стали шипеть, сморкаться, пукать. Потом обычными утренними: двоебрюхи целыми выводками ползли по своим делам; медноедки принялись понемногу копать землю; зашумели визгли; вухезвоны со скрежетом потирали лапки. Просыпаясь, с хрустом потягивались злыдни.

Проснулась и мама Бажаба. Бамбуль услышал, как она встала с лежанки. Подошва горы при этом просела и крякнула, а освободившаяся от ноши лежанка приподнялась с характерным утренним щелчком. Бамбуль отступил в сторону, чтобы не столкнуться с мамой лицом к лицу. Только что проснувшуюся Бажабу опасались даже домашние. А тут она ещё неловко ударилась головой о каменный выступ. Гора задрожала. Мамаша хрюкнула, гукнула и высморкалась — с потолка посыпалась земля, а люди наверху схватились за зонтики: им послышался гром.

Когда мама проходила мимо, Бамбуль юркнул обратно на лежанку и притворился спящим. Проснулся и папа Бабадур, и они с мамой по-семейному переругивались у огня.

— Чтоб мне лопнуть! — крикнула Бажаба, и камни посыпались, как при настоящем камнепаде.

У взрослых на земле от этого разболелась голова, а ребята, бежавшие в школу, принялись дразнить друг друга и кидаться камнями.

— Что? Что такое? — спросил папа, поджимая хвост.

— Ты разве не видишь? Огонь чуть теплится! — кричала Бажаба. — Быстро раскочегарь угли, пока всё не потухло!

— А как же завтрак? — тихо отбивался Бабадур, и голос его дрожал. — Детей накормить надо. И новородков.

— Забудь! — рявкнула мама и с громким топотом исчезла в дали коридора, но напоследок крикнула через плечо: — Пусть земли поедят!

Мамашин топот прогремел по всему подземью, вызвав пару обвалов (один камень попал Бамбулю прямо по затылку), и докатился до людей. Они забеспокоились. Тысячу лет тому назад люди бы сказали, что это несутся злые духи на чёрных конях похищать души людей. Но в наше учёное время все грешат на дорожные пробки или на какой-нибудь вертолёт. Задрожали стёкла. Волнистые попугайчики потеряли по нескольку пёрышек. У морской свинки открылась язва желудка. Родители заговорили о деньгах. Друзья рассорились. Обычные мелкие неприятности.

Когда топот стих, Бамбуль расслышал знакомые звуки: папа хлопотал в обжорной норе и время от времени стонал — не мог в потёмках ничего найти. Бамбуль пошёл к папе.

Тот стоял к нему спиной, не очень широкой, и сутулился. Как и у многих других чертей, рогов у Бабадура не было. Мама Бажаба иногда подшучивала над этим, но папа почему-то не смеялся со всеми вместе, а замолкал, замыкался в себе, уходил в самый тёмный коридор в их норе и выходил оттуда только вечером — готовить ужин.

Зато у Баввана рога уже стали пробиваться. На лбу выскочили две шишки, и за едой Бавван только и рассказывал, какое это мучение и как это щекотно, когда рога пробиваются. Бамбуль подозревал, что Бавван всё выдумывает, его золой не корми — дай приврать, но папа от таких рассказов всегда терял аппетит. У них в роду рогов не было ни у кого — ни у дядей, ни у кузенов.

— Это по наследству передаётся, — объяснял папа. — Бывают черти рогатые, а бывают безрогие.

Бамбуль вот чувствовал, что он наверняка будет безрогим. Кстати, гораздо хуже не иметь хвоста, чем рогов. На наимудрейшего Ибн-Кошмарыча многие смотрели с недоверием, а всё из-за его бесхвостой задницы. Сам наимудрейший утверждал, что хвост у него был, но во время его земных странствий хвост откусила собака. Ротвейлер, говорил он. Слово было такое странное, что никто россказням наимудрейшего не верил. Один Бамбуль.

Он вообще верил всем рассказам Ибн-Кошмарыча, но особенно охотно верил историям о подушках. И ему не было никакого дела до того, есть у Ибн-Кошмарыча хвост или нет.

У самого Бамбуля был отличный маленький хвост, который скатывался в мягкие колечки. Бамбуль очень гордился своим хвостом, но даже его он готов был променять на что угодно, лишь бы его детские зубы стали настоящими. А то хоть из норы не выходи.

Папа обернулся, увидел Бамбуля и ойкнул.

— Ой, это ты? — Сделав вдох, Бабадур выпрямил спину и закрутил кренделем хвост, до того лежавший на полу, как верёвочка. — Хорошо, что ты проснулся. — Он высморкался прямо на землю, прокашлялся. — Мне надо срочно в топку, огонь тухнет. Я даже новородкам не успеваю еду приготовить. Ты сможешь дать им по змеиному яйцу?

— А мне? Я-то что буду есть? — спросил Бамбуль, и залихватское колечко на его хвосте расплелось.

Папа закатил глаза, потом два раза стукнул себя по голове, чтобы лучше думать.

— И ты голодным не останешься. Я тут вот нашёл несколько корешков одуванчика, в них должен оставаться сок. Пожуй-ка их, заодно и зубы расшатаешь. Кроме того, на скамейке лежит со вчерашнего праздника копчёная летучая мышь, и крыса вялится, она уж почти готова. Наешься?

— Угу, — без энтузиазма ответил Бамбуль.

Он поковырял летучую мышь, но не соблазнился: белый червячок прополз по поджаренной шкурке и залез в мясо. Крыса тоже пахла неважно. Бамбуль взял корешки и ушёл к себе. Они оказались сладкими и вполне съедобными, хотя малость подгнившими.

Вскоре задохали двоебрюхи, запыхали, как кузнечные мехи, — и вот уже загудело в огнедырах спасённое пламя. Жёлтые отсветы падали даже на Бамбуля, занятого обычным делом, — он сидел и дёргал зубы. Но сколько ни старался, зубы не поддавались. Может быть, они никогда не выпадут? Наверно, что-то с ним не в порядке. Прабабушка Бабура упомянула как-то, что он, наверное, подменыш — дитя человеческое. Она сказала это шёпотом, но Бамбуль услышал, и прабабушкины слова запали ему в душу, растревожили. Всё сходится: и его мелкие коричневые бессменные зубки, позор всего их рода, и то, что он единственный из всех чертей не может спать без подушки. Неужели он и вправду человек? Какой ужас!

Бамбуль потянулся, в плечах хрустнуло и заныло. Он нагнулся — вступило в спину. Голову он мог положить только на одно плечо, назад она не запрокидывалась. Попробовал покрутить головой — свело шею. Но тут задрожал потолок, и в дверях появился Бавван. Он прищурил жёлтый глаз, посмотрел на Бамбуля и спросил грозно:

— Чем ты тут занят, человеческая душонка?

— Ничем, — быстро ответил Бамбуль.

Стоит братцу разнюхать, что у него болит шея, как он тут же вцепится в неё и начнёт крутить, гнуть, тянуть и ломать, пока все косточки не разойдутся или не сдвинутся, так что шея будет хрумкать и болеть ещё несколько недель. Такое уже бывало, и повторять это испытание Бамбуля не тянуло. Тем более, он надеялся, что братец сейчас же пойдёт дальше по своим делам и в худшем случае прихватит корешки одуванчиков. Эх, будь у него подушка! Мягкая, рыхлая, как разваренный желудок ящерицы. Лёг бы он тогда на свою подушечку, повернулся на бок и заснул. Но чего нет, того нет.

А ещё наимудрейший Ибн-Кошмарыч рассказывал на последнем подземном шабаше, что люди доверяют подушкам все свои тайны, что они орошают их слезами и зарываются в них лицом. Чертей, почти всех, трясло от отвращения, они недоверчиво кривили губы и отплёвывались. Один только Бамбуль принял слова Ибн-Кошмарыча на веру. В том, что подушка может быть самым верным, неразлучным другом, его не надо было убеждать.

Слова Ибн-Кошмарыча засели у него в печёнках, и с тех пор Бамбуль не мог думать ни о чём, кроме подушки. Он знал, что, будь у него такая нежная, такая добрая опора для головы, жизнь его сразу бы наладилась. Тогда б он меньше расстраивался из-за зубов, из-за того, что он, похоже, подменыш и что нету него друзей. И он не был бы так чертовски одинок. Он мог бы всё рассказать подушке, пожаловаться ей и поплакаться, и она бы всё поняла. Потому что подушки так устроены.

Чего Бамбулю в жизни не хватает, так это подушки. А ещё — чтобы зашатался наконец хоть один молочный зуб. Сколько он ни дёргал перед сном все зубы по очереди, всё без толку — ни один не шелохнулся.

А лежать головой на камне, между прочим, больно. Бамбуль крутился-крутился, ворочался-ворочался и треснулся со всей силы головой о стену. От этого удара в квартирах людей на земле зазвенели люстры и стаканы, а птичьи стаи вспорхнули с деревьев и полетели искать прибежище поспокойнее. Люди приняли этот толчок за небольшое землетрясение. Думаю, они переглянулись удивлённо и прильнули к окнам — узнать, что стряслось. Довольно скоро всё стихло, но в нору к Бамбулю уже ворвался папа Бабадур. Суетливо шлёпая по земле хвостом, отчего во все стороны полетела пыль, он нервно заголосил:

— Три ведра вонючей сажи! Тысяча людей! Чем ты тут занимаешься? Хочешь, чтоб всё это рухнуло нам на голову?

Бамбуль стоял перед папой и поскуливал, потирая рану, а тот смотрел на него жёлтыми слезящимися глазами, хмурился и гундел:

— Это очень, очень плохо. Никуда не годится! Если ты будешь колотиться башкой о камни, тебе злость в голову ударит. Отравишься.

Бамбуль заскулил и стал скрести себя когтями и чухаться, от обиды у него заныла спина, а кончик хвоста, обычно горделиво закрученный залихватским колечком, повис и волочился по пыли, как дохлый дождевой червяк.

— Ну как ты держишь хвост?! — тут же вскрикнул папа Бабадур и укоризненно пустил пар изо рта. — Почему он висит у тебя как сопля? А если мама увидит? — Он испуганно вздохнул, несколько раз качнулся вперёд-назад и тогда только спросил: — Это ты из-за зубов так звереешь? — Он наклонил голову набок и вперился своим жёлтым-прежёлтым глазом в Бамбуля. — Рот открой!

Папа тщательно ощупал и подёргал все зубы Бамбуля. Сперва нижние, потом верхние, затем ещё разок нижние — один за другим. Он изо всех сил вцеплялся в зуб своими крючковатыми пальцами и начинал крутить его, тянуть и раскачивать так, что челюсть, казалось, вот-вот хрустнет и сломается. Бамбулю было чертовски больно.

— Ну что ты будешь делать?! — Папа покачал головой, вздохнул, пыхнул. Вдруг оживился и сказал: — Знаешь, давай-ка ещё разок посмотрим. — И немедленно приступил к новой проверке.

— Ой! — вскрикнул Бамбуль и стиснул зубы.

Папа Бабадур выдернул палец у него изо рта и насупился.

У Бамбуля остался во рту привкус сажи, копоти и железа. Горький и тошнотный, очень гадкий.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — долго отплёвывался он, пачкая пол, а потом вымолвил: — Дело не только в зубе.

— Вот как? — Бабадур взглянул на него вопросительно.

Бамбуль замялся, не зная, как продолжить. Не скажешь же: папа, хочу подушку. Тут такое начнётся! Огонь из ушей, дым изо рта, крики, грохот и осыпавшийся потолок… Мало не покажется. Бабадур нахмурился и выжидательно смотрел на Бамбуля. Тот собрался с духом и начал:

— Камень-подголовыш ужасно твёрдый. У меня от него раны на голове.

Старый чёрт фыркнул так, что пыль поднялась столбом.

— Сажа-перемажа! — только и рыкнул он в ответ, повернулся и пошёл вниз по коридору, пыхтя и сопя так, что в норах и ходах на его пути завихрились ураганы, а на земле поднялся странный ветер.

Он шёл откуда-то снизу, вздымая в воздух песок и пыль и развеивая их над просёлочными дорогами и пустырями. И какая-то непонятная вонь отравляла воздух.

— Опять что-то в атмосферу выбросили. Совсем природу загрязнили! — говорили люди, многозначительно качая головой.

Бамбуль ходил все дни как наказанный, со страхом ожидая каждого вечера. Ему казалось, что он вряд ли переживёт ещё одну ночь на жёстком подголовыше. «Потому, наверно, все тут под землёй такие противные, — горестно думал он, — и злыдни, и черти, и гоффлокки, и нечисть разная, что подушек нет. Спят на чём попало, вот и лаются целый день, и шипят, гадости друг дружке говорят. Во всех тёмных коридорах, щелях и лазах до самого раскалённого центра земли стоит поэтому вечный крик, везде склоки и скандалы. Вот из-за чего у нас, чертей, отрыжка и вкус во рту такой, словно мокрицы наплевали. Вот почему у нас тут никогда никого не целуют, не гладят и не обнимают».

Если верить добрым сказкам мудрейшего Ибн-Кошмарыча, то на земле лица людей всё время озаряет свет улыбок. Бамбуль видел такое однажды, когда бабушка Злыдневна нашла в земляной похлёбке-затирухе мозговую кость. Тогда от её улыбки в норе так посветлело, что стало видно каждую дырку и трещину в полу, каждый бугор и выступ в коридоре. Все перестали жевать и с набитыми ртами таращились на Злыдневну. Она тут же прикрыла рот лапой и извинилась. Потому что где это видано, чтобы черти улыбались? Им это не пристало.

Но Бамбуль не забыл той улыбки, наоборот, он часто вспоминал её и удивлялся, что бабушка, которая вообще-то страшна как чёрт и гораздо уродливее всех его знакомых, так похорошела тогда. Её острые жёлтые зубы заблестели, широкая улыбка растянулась от уха до уха, глаза сузились, зато ноздри раздулись, и на губах, как язычок пламени в прогоревшем костре, заплясала улыбка. Он не совсем понял, что случилось тогда с бабушкиным лицом, но это было прекрасно. И в его голове никак не укладывалось, что такая чудесная вещь считается отвратительной и строго запрещена.

Бамбулю иной раз и самому приходилось прятать улыбку. Не то чтобы жизнь под землёй давала повод много смеяться, но всё же, когда папаша Бабадур споткнётся, например, о валяющихся на полу новорождённых бесенят или когда старший братец Бавван опрокинет себе суп на пузо, Бамбулю приходится изо всех сил сжимать губы, чтобы не улыбнуться. Смех так и рвётся из него наружу, как пузырьки на кипящей лаве. Не то чтобы улыбка была преступлением, просто чертям улыбаться не положено. Поэтому, если мелкий несмышлёныш вдруг заулыбается, ему тут же отвесят оплеуху или двинут под дых, и дело с концом. А вот если так нарушит приличия взрослый бес, все смущённо отвернутся, как будто и не видели ничего.

Когда Злыдневна в тот раз улыбнулась, все так себя и повели — отвернулись и стали любоваться потолком и стенами. Злыдневна она и есть Злыдневна. Что со старухи взять? С причудами бабуля, все знают. Она ещё и не такое отчебучивала: однажды вообще смеяться вздумала. Это когда её засыпало стоножками. Они хлынули сквозь щель в своде, и никто охнуть не успел, как Злыдневна вся оказалась усыпана этими букашками. Они залезли ей в нос, в уши и давай щекотать. Она не утерпела и расхохоталась, да так, что потекли и слёзы, и сопли, и слюни. Брр, что за гадкое зрелище! Все черти, кто, к несчастью, стали его свидетелями, зажмурились и закрыли глаза руками, а детей, и Бамбуля тоже, шуганули прочь. Но он часто вспоминал потом эту историю, всё думал, почему же чертям нельзя смеяться. Нет, конечно, вид у смеющегося беса отвратный, но ведь улыбка — это совсем другое дело. Почему даже она считается верхом неприличия?

Он спросил об этом Ибн-Кошмарыча, и тот ответил, что улыбки — это что-то вроде подарков, которыми люди каждый раз обмениваются при встрече.

— Такой у них обычай, — сказал Ибн-Кошмарыч и криво улыбнулся для наглядности. — А нам с тобой положено всё делать не по-людски, значит, и улыбаться нам никак нельзя. Хотя строго между нами, — прошептал Ибн-Кошмарыч на ухо Бамбулю, — в чём я людям больше всего завидую, так это в том, что они могут смеяться сколько захотят.

«Это тоже здорово, — подумал тогда Бамбуль, — но, конечно, самое лучшее в людской жизни — это подушки. Настоящие. Мягкие. Коснёшься щекой её гладкого бока, и сразу заснёшь сладко».

Нет, если б ему предложили выбрать, он бы без колебаний выбрал подушку. Тем более, в подземье от улыбок мало толку, тут темень такая, что не всегда и разберёшь, что за нечисть идёт тебе навстречу. А как пошипит, сплюнет — так и понятно.

Злыдневна, как обычно, ловила в тёмном коридорчике Муравьёв и стоножек. Черти их просто обожают, особенно крупных — самых сочных на вкус. А если их ещё посолить да запечь в золе до черноты, такая вкуснотища — пальчики оближешь.

Бамбуль учуял бабушку издали, она пахла чем-то сладеньким: глиной, тухлой болотной водой, кленовым корнем. А вот разглядеть её он едва мог — в этом коридорчике не было даже огнедыра и стояла кромешная тьма. Бамбуль пробирался вперёд ощупью, держась за стену, и как он ни собирал волю в кулак, а всё-таки через несколько метров шаги стали почему-то короче, сердце в груди отчаянно заколотилось, шерсть на спине встала дыбом, кожа на шее покрылась мурашками, и Бамбуль стал шарить вокруг себя руками, беспрерывно облизывая губы. И тут он услышал треск. Раздался толчок, и где-то глубоко под землёй раскололась каменная плита, и трещина побежала по стене вверх. На Бамбуля посыпались пыль и камни. Он сел на корточки и затаился не дыша. В этих мрачных, глубоких расщелинах водятся гоффлокки. Они ни на кого не нападают, но они такие огромные и столько весят, что если такая туша надумает идти за тобой по пятам, то, к несчастью, ни протиснуться мимо неё обратно, ни пропустить её вперёд не получится. Так она и будет гнать тебя перед собой всё глубже и глубже, пока не загонит туда, откуда не возвращаются.

Кузен Бамбуля, черноглазый малыш Букабяк, и тётушка Вотбеда с длиннющими когтями так и пропали. От этой страшной мысли у Бамбуля затряслись плечи. Тут раздался новый толчок, и на Бамбуля посыпался каменный дождь.

— Ой, — причитал он каждый раз, когда новый камень падал ему на макушку, но не забывал бояться, как бы в шуме не подоспел сзади гоффлокк и не погнал его перед собой.

Бамбулю всё время казалось, что он слышит в темноте какую-то возню. Кто-то сопел рядом, дышал, пуская мокрые пузыри. Неужели действительно гоффлокк?

Вдруг рука его наткнулась на НЕЧТО. Бамбуль отпрянул, зубы у него застучали. ОНО было мягче камня, но твёрже корня. И ОНО шевелилось. Бамбуль прижал к груди палец, коснувшийся ЭТОГО, и стал дуть на него. У дьяволёнка похолодели и спина и ноги. Ой, сколько же здесь в подземье разной ужасти! А вдруг это подземный тролль? Или спящий дракон?

У Бамбуля так стучали зубы, что его шатало, он дышал часто и отрывисто, как запыхавшийся пёс. Глаза ничего не видели, но он чувствовал перед собой какое-то движение. Что-то медленно, не суетясь, поворачивалось к нему. Раздался хруст, будто что-то раскусили. Потом проглотили. В лицо ударило тяжёлым духом непереваренной пищи. От ужаса Бамбуль начал икать.

— Бамбуша, это ты? — раздался знакомый голос прямо у него над ухом.

— Бабуля?! — просипел Бамбуль и почувствовал, как отпустило живот.

— Ты что же, бабушки напугался?

Бамбуль дышал, всхлипывая, и вдруг почувствовал, как губы странно растянулись и свело мышцы рта. Короче, он был уверен, что улыбнулся, тем более что темнота на миг вдруг осветилась настолько, что он смог даже увидеть бабушку. Хотя в темноте Злыдневна, пожалуй, посимпатичнее выглядит. Вообще-то она похожа на куль среднего размера. Чужой скорее всего примет её за груду камней. Но Бамбуль, увидев блеск одного из трёх её глаз, так обрадовался, что чуть не заплакал. Глаза защипало, но он сдержал слёзы и только шмыгнул носом в темноте.

— Ой, Бамбуша, Бамбуша, — ласково пропела Злыдневна. — Это ты всё из-за зубов переживаешь, да? Папа мне рассказал.

— Не только, — пропищал Бамбуль тоненьким голоском.

— О-о? — сказала бабушка, и Бамбулю почудилось в её оканье нетерпение.

Он не решался продолжить, но если не спросить у бабушки, тогда ведь вообще не у кого будет узнать.

Он сделал глубокий вдох и заговорил.

— Дело в том… — начал он и запнулся.

Хвост его поджался, и мысли зажались тоже.

— В чём? — спросила бабушка и, проведя сухой, жёсткой рукой по его щеке, вздохнула недовольно.

— Дело в том… что камень-подголовыш слишком жёсткий. У меня от него шишки и ссадины.

— На затылке? — заинтересовалась бабушка и стала ощупывать цепкими пальцами его старые и совсем свежие синяки и шишки.

— Я хотел спросить, не знаешь ли ты, где мне раздобыть подушку?

— Подушку!!! — присвистнула Злыдневна, раздувая ноздри, и смерила его взглядом. Челюсти её двигались непрестанно, как будто она жевала. — Да, Бамбуль, всё-таки ты действительно штучка с ручкой, — сказала она и вдруг — о ужас! — расхохоталась.

Она смеялась так, что стена коридора разошлась, и в щель посыпались искры из кипящего в центре земли огня.

В эту секунду Бамбуль успел ясно рассмотреть бабушкино лицо со всеми бородавками, родинками и пятнами. Но тут она набрала полную грудь воздуха и снова расхохоталась громоподобным, диким смехом.

От этого люди на земле повскакивали с мест и прильнули к окнам. «Что это было?» — спрашивали они друг друга и недоумённо поднимали брови домиком — люди всегда так делают, когда встречаются с чем-то непонятным. Но потом они успокоились и, наверное, легли в кровати, подложив под голову мягкие, без единого камешка подушки, словно специально созданные для ярких, цветных снов.

Бамбуль вытряхнул песок из ушей, протёр зачесавшиеся глаза. В волосах на бабушкиной голове и в шерсти у неё на загривке ещё тлели угольки, освещая полную пригоршню отчаянно вырывающихся стоножек и сколопендр — закуску к обеду для всей семьи.

— Нет, ужастик ты мой, — ласково сказала бабушка, — подушки у меня нет. Но ты, наверно, просто голодный. На вот тебе самую жирненькую стоножку.

— Спасибо, что-то не хочется, — ответил Бамбуль, сжимая кулак, но стоножка уже успела высунуть наружу тридцать шесть передних ног и обвить его руку щекотным кольцом.

Бамбуль осторожно разжал кулак и выпустил многоногого червячка на землю. Злыдневна тяжело вздохнула и долго провожала взглядом уползающий деликатес. Наконец она повернулась к Бамбулю и подняла на него свои жёлтые глазки.

— Последний раз я видела подушку полжизни назад, — сказала она, задумчиво выковыривая застрявшую в зубах крохотную стоножку. — Но я тебя понимаю, Бамбуша. Эти подголовыши действительно жёсткие как чёрт знает что.

Остаток дня до самого вечера Бамбуль провёл в поисках чего-нибудь мягкого, чтобы подложить под голову. Сначала он откопал корешок, разгрыз его на мелкие кусочки, сложил их красивой горкой в изголовье и попробовал лечь. То ещё удовольствие! Они тоже впиваются в голову, как занозы. Тогда Бамбуль намёл большую кучу золы и попробовал положить голову на неё. Но только перемазался и долго чихал со страшной силой.

На шум конечно же немедленно явился бдительный Бабадур. Сперва он долго и внимательно смотрел на Бамбуля, потом повёл носом и спросил:

— Чем ты тут занимаешься? По-моему, здесь пахнет сажей.

— Нет, тут земля такая, — пробурчал Бамбуль, отводя глаза; он знал, как папа относится к играм с золой.

— Ты тут не занимаешься тем, чем я не разрешаю тебе заниматься? — строго спросил Бабадур, и глаза его сузились больше обычного. — Послушай-ка, я бы на твоём месте не дурака валял, а сидел бы и зубы раскачивал. Если они не выпадут до следующего праздника лавы, мне ничего не останется, как выбить их. Не хочешь раскачивать, хоть пожуй что-нибудь.

— Конечно, — быстро ответил Бамбуль, набивая полный рот землёй. — Они ведь могут и от земли расшататься, правда?

Папа покачал головой и почесал спину длинной палочкой, отчего во все стороны полетели хлопья пепла. Они ложились у его ног красивым узором.

— Если б всё было так просто… — грустно буркнул папа и завозил по полу хвостом, вздымая золу.

Но тут вдалеке барабаны забили «у-жи-нать-по-ра», и папа засуетился. Вот-вот придёт мамаша Бажаба, а она ждать не любит. К её приходу ужин должен быть уже на едальном камне: серый суп и каша из пемзы с серной подливкой. Серый суп — это просто грязная вода, зато каша такая твёрдая и тягучая, как пудинг из слизняков. Не самая любимая еда Бамбуля. Единственно приятным в ужине было то, что Бабадур всегда украшал кашу горсткой живых дождевых червяков. Они копошились сверху красным блестящим клубком. И Бамбуль всегда старался, пока никто не видит, схватить червяков и отпустить под стол. От этого в животе возникало очень приятное чувство. Поэтому ужинать Бамбуль садился в основном для того, чтобы спасти как можно больше червяков.

Бамбуль посмотрел на разгрызенный корешок, на комья земли, на золу. Сейчас ужин, а потом надо укладываться спать. На этот подголовыш злосчастный — подушки сегодня, похоже, уже не раздобыть. Ещё ужин пережить надо, с тоской подумал Бамбуль. Сейчас начнётся. Бавван зыркнет на него своим острым глазом и спросит елейно, как это он умудрился так изгваздаться в саже? А в ответ мамаша Бажаба поинтересуется, не много ли ему годков, чтобы шалить с золой. Так себя ведут только мелкие бесы, а не такие большие черти, как Бамбуль. Или он хочет назад в детство: валяться вместе с новородками в ящике с золой и выть целыми днями? Это легко устроить.

Пока они ели суп да кашу, Бамбуль рассматривал своё семейство. У ядовито-жёлтого Баввана исполосованы шея и спина — следы его любимой потешной порки. Сурово-красная мамаша Бажаба помрачнела лицом от глубоких раздумий. Злыдневна достала из загашника стоножек и посыпала ими свою порцию для вкуса. Она жадничает и ни с кем лакомством не делится. Когда Бавван попытался схватить сбежавшую с её тарелки стоножку, тут же схлопотал ложкой по лапе. Бамбуль вздохнул и посмотрел на папу, колдовавшего над серной подливкой. Она сегодня не удалась, пошла комками, и мамаша успела уже трижды высказаться по этому поводу, а теперь вот оскалила острые зубы и в страшном раздражении раздирала лапы когтями.

Бамбуль смотрел на своих родичей и думал о том, что у каждого ведь тоже, наверно, есть своя мечта, каждый из них тоже втайне грезит о каком-то прекрасном подарке. Хотя трудно представить себе, о чём именно. Разве что про Баввана легко догадаться: этому наверняка нужна палица с шипами, чтобы лупить Бамбуля по голове. Всё-таки хорошо, что не все желания исполняются, подумал Бамбуль и отодвинулся подальше от братца, который и за ужином времени даром не терял и успел уже несколько раз щипнуть Бамбуля в наказание за проделку с золой и несколько раз поцарапать просто так, для смеха.

Бамбуль грустно вздохнул и проглотил ещё немного вязкой каши. Потом он ловко сбросил под стол червячка, выползшего из тарелки, и подумал, что каждый знает только свои мечты. Вот Бамбулю, например, надо всего ничего: лишь бы у него выпали молочные зубы и он мог всю ночь спокойно спать на мягком и просыпаться без шишек и ссадин на голове. Неужели он хочет слишком многого? Бамбуль сглотнул ещё раз, проталкивая в себя кашу, и встретился взглядов с бабушкой.

Злыдневна смотрела на него поверх миски с кашей. Она кивнула ему и подмигнула. Откуда-то изнутри её чернющего глаза выскользнула капелька света и, превратившись в маленький шарик, некоторое время скакала между ними, как летучий огненный попрыгунчик. Бамбуля бросило в жар. Бабушка всё о нём знает. Она его понимает. Сразу стало как-то легче жевать кашу.

Но тут бабушка запустила палец в ухо и вытащила заползшую туда длинную стоножку.

Она тут же положила её в рот и раскусила.

Послышался хруст и скрип. Бавван повернулся к Бамбулю, сузил свои глазки, наморщил нос и раздул ноздри. Бамбуль тут же отвёл глаза, да поздно.

— Ты чего на меня таращишься? — закричал Бавван и столкнул Бамбуля на пол.

— Ничего, — ответил Бамбуль поднимаясь.

— И думать не смей, немочь бледная! — прошипел Бавван. — Сначала дождись, чтоб у тебя зубы поменялись, — сказал он, разевая рот и выставляя напоказ свои новые кривые, острые жёлтые зубы.

Бамбуль уполз к себе. Лёг на жёсткий неровный выступ. Положил голову на шершавый неровный камень. Потом с досадой отшвырнул его и положил под голову руку. Шея, конечно, затечёт и утром будет болеть. Но лучше так, чем раны на голове.

День катился за днём, и они исчезали в черноте подземья, там, где грямлокки и бряклокки забиваются в свои норы так глубоко, что под их напором трескаются стены. Бамбуль перестал различать дни недели и не всегда знал, земледень сегодня, или камнедень, или вовсе крысень. Наступило и прошло Серное воскресенье. Всё было как всегда: купание в пузырящейся сере, жуткий запах тухлых яиц, беготня по углям и кувыркание через костёр. У Бамбуля после ныряния в кипяток всё ещё бегали мурашки по всему телу, гноилась спина и болели следы от когтей кузенов и кузин.

К примеру, один из этих троюродных братцев сейчас с помощью острого камня рубит напополам червячков, которых Бамбуль так ловко спас за едой. Сколько ни пытался Бамбуль его отвлечь, этот вредный тип только щерил зубы, обнажая сплошные дыры на месте выпавших молочных зубов. Хотя этот братец намного младше Бамбуля. В конце концов Бамбуль поплёлся к себе вязать узлы на хвосте и вздыхать так тяжело и горестно, что я, пожалуй, даже и не буду пытаться описать это.

Спать по ночам без камня-подголовыша оказалось не лучше, чем на нём. Чертовски больно и так и этак. Хрящи хрустят, шею ломит, бока болят, синяки саднят. Бамбуль так зубами скрипел — аж горы окрестные потрескались. Хуже этих мучений только родня: бесчисленные тётушки, и пять бабушек, и кузины прилипчивые. Ни одна из них не прошла мимо спокойно, все по очереди залезли к нему в рот (дыша в лицо мерзейшим запахом), подёргали его зубы, повздыхали и покачали головами: такой большой, а зубы не меняются. Это что-то ненормальное. Противоестественное. Позор всей семьи. У Бамбуля до сих пор горело лицо от их причитаний и тухлого запаха. Рот сводило от колючих взглядов всех этих кузин-кузенов. А один из них улучил момент и прошипел Бамбулю прямо в ухо:

— Человек ты. Вот ты кто. Подменыш!

А может, и правда он тут всем неродной? Скатился сверху, как корешки иногда скатываются, а мамаша Бажаба и папаша Бабадур подобрали его. И поэтому ему не спится на подголовыше. Потому, что его голова создана для чего помягче, для подушечки например.

А вдруг он и вправду человек? Люди такие неженки, рассказывал Ибн-Кошмарыч. У них не шкура, а кожица тонюсенькая. Они натягивают на себя какие-то тряпочки, которые развеваются на ветру, а на ноги надевают специальные наножники, чтобы защитить ступни от ссадин и царапин. Бамбуль даже закашлялся, пряча смех. Это ж как они живут-то, бедолаги! Просто какие-то мешочки, а не люди. Одно неловкое движение — и всё: кожа порвётся, и вся кровь вытечет наружу. Так вот почему, догадался Бамбуль, им так важно, чтоб всё было гладеньким и мягоньким.

Тут на Бамбуля напала толпа кузин и кузенов. С криками «Вот он где прячется!» они взобрались к Бамбулю на лежанку и стали ползать по нему, щекоча его и царапая ему спину. Он не спихнул их и не надрал им хвосты, хотя и сомневался, что ему хватит терпения надолго. Он наблюдал за тем, как мамаша Бажаба ругает почём зря виновато сжавшегося на камне папу. Он недокладывает фосфора в еду, утверждала мамаша. Вот почему у Бамбуля никак не поменяются зубы. Так все тётушки говорят, и нечего спорить. Короче: если ко Дню кипящей лавы зубы Бамбуля по-прежнему будут стоять как вросшие, придётся их вышибать. «Да-да, — сказала мама, — придётся взять камень и вдарить хорошенько ему по зубам».

Бамбуль весь покрылся мурашками, а по бокам так просто крупными пупырышками. Папа Бабадур молчал. Сидел, втянув голову в плечи, и слушал мамины наставления. Папочка, не молчи, мысленно умолял его Бамбуль, скажи ей что-нибудь. Да где там! Бабадур только выдёргивал волоски из своих торчащих коленок и оттягивал шкуру, делая вид, что ничего не слышит.

Все следующие дни Бамбуль думал только об одном: что накануне праздника лавы папа с мамой выбьют ему зубы. Камнем. Он считал оставшиеся деньки, но больше их не становилось. Наоборот. И было-то сперва всего двадцать, а потом и того меньше. А лава подступала всё ближе. Во всех впадинах пузырилось и булькало, уровень красной расплавленной массы поднимался час от часу, и праздник надвигался с пугающей быстротой. Папа добавлял в еду столько фосфора, что она светилась, а куски фосфора застревали в зубах и придавали еде вкус горького лекарства. Но всё без пользы дела — зубы и не думали шататься.

Бамбуль перестал спать по ночам. Глаза у него сделались краснее шкуры, и он даже днём всхрапывал и всхлипывал при каждом вздохе. Это надо додуматься? Выбивать зубы камнем! От одной мысли об этом у него начинало чудовищно ломить челюсть.

Наконец осталась последняя неделя. Ручейки лавы до краёв заполнили все канавки и ямки, она распирала подземье изнутри. Подошва горы ходила ходуном, из-за качки стало трудно передвигаться, а на голову сыпались мелкие камешки. Папа не успевал сметать камни в кучи и вытаскивать их вон. Вообще, когда лава закипает, это опасно. Если не уследить, под напором лавы рухнут стены и своды. Она сметёт всё, что было, и проложит новые пути. Поэтому у мамаши Бажабы забот невпроворот. Она отвечает за вентили и за то, чтобы вовремя выпустить лишний пар из недр земли на поверхность. А люди, разморённые жарким ветром, скидывали тёплые куртки и только диву давались: это же надо, зима почти, а теплынь, как весной, уже и фиалки распустились.

И вдруг среди бульканья и шипения Бамбуль услышал в чёрном коридорчике, ведущем к серной купальне, какой-то стук. Что-то ударилось и отозвалось эхом. Бамбуль замер и прислушался. Он сразу понял, что грядут великие события. Такой стук — это не простой бряк или шмяк, а очень даже особенный: так бумкают вещи, провалившиеся сквозь землю. Может, конечно, это гнилушка, камень или дохлый барсук. А вдруг это что-нибудь из человеческого хозяйства? «Вдруг это настоящая ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ВЕЩЬ?» — подумал Бамбуль, и у него даже голова закружилась.

А вдруг ВЕЩЬ окажется ЦВЕТНОЙ? Или даже ЛОПАТОЙ? Начищенной гладкой блестящей лопатой! Вот это было бы везение! Вот это было бы чудо! У Бамбуля слюнки потекли, когда он себе это представил. Тут-то у них внизу всё тёмное, ну в лучшем случае коричневое или серое. Немного желтоватого фосфора и серы, розовые новорождённые крысята, чуть красноты от углей, лавы и краснокожих чертей. А так всё тусклое, скучное в общем-то. Бамбуль глубоко вздохнул, втянул в себя глоток воняющего тухлым яйцом воздуха. Вот бы порадовать глаз видом чего-то яркого, разноцветного. У него даже в голове запузырилось от радостного предвкушения.

Однажды к ним закатился полосатый мяч. И он, Бамбуль, нашёл его! Правда, мяч сразу отняли и отправили в Музей Человека, там он теперь и лежит на полке. В музее вообще богатая коллекция: есть щётка для мытья посуды, колпачок с велосипедного колеса, башмак, верёвка, маленький красный совочек и сломанные грабли. И все экспонаты имеют названия, потому что среди подземной нечисти есть и такие, кто разбираются в людях и их повадках.

Самый главный знаток по этой части конечно же Ибн-Кошмарыч. Он долго (сколько именно, неизвестно) жил среди людей. И это он создал Музей Человека. Он с ходу назовёт вам любую штуковину, которой люди пользуются: от забавных безобидных ножниц до страшного оружия — вилки. И он знает все цвета. Он говорит «синий» и показывает на одну полоску, потом говорит «зелёный» и дотрагивается до другой. Ещё он утверждает, что у людей над головой потолок такого же синего цвета, как на мяче, а по зелёному они ходят ногами, потому что земля с их стороны покрыта густыми и влажными волосами такого цвета. Бамбуль пытался представить себе жизнь среди зелени и синевы, но так увлекался, что у него начинала кружиться голова и ему делалось дурно.

Сначала Бамбуль не верил рассказам Ибн-Кошмарыча. Но все черти, злыдни и вся нечисть, кто бывал на земле, в один голос рассказывали престранные истории о том, на чём люди сидят, что едят, в чём ходят, что слушают. А ещё — какие-то диковинные байки о летучих гудящих штуках, и о шумелке с длинным носом, которая втягивает в себя всё, что найдёт, и о каком-то тяжёлом, гладком, холодном материале, притом совершенно прозрачном.

Понятно, что нечисть вылезала на землю только в безлунные ночи и возвращалась с рассказами о земле и населяющих её людях, в общем-то похожих на обычных чертей, но без хвоста, копыт и рогов. Вернувшиеся говорили о странных тряпочках, которые надевают поверх шкуры, и о чудесных ярких красках. Правда, всем известно, что всё сказанное надо делить надвое. Тем более столько лет прошло (это всё было давным-давно, ещё до рождения мамы Бажабы). Хотя Злыдневна те деньки застала, и ей тоже было что рассказать. А потом на земле появилось ЭЛЕКТРИЧЕСТВО. Теперь даже ночью светло как днём, и ни чёрту, ни злыдню ходу наверх нет — спрятаться негде.

Так что и музей новыми экспонатами давно не пополняется. За исключением разве что того мяча, который нашёл Бамбуль. Вы, конечно, не поверите, но Ибн-Кошмарыч знал даже это слово. Его написали на камне и положили рядом с мячом, а ещё написали, что он обнаружен и передан в фонд музея Бамбулем. Ибн-Кошмарыч растолковал всем, что мяч — это ИГРУШКА, или бесполезная вещь. От неё толку никакого, потому как её нельзя ни съесть, ни когтями подрать, и даже от крысопотамов она не защищает. Её можно только катать и кидать. И люди, чудаки, специально для этого мячи делают.

Но звук, с которым мячик тогда давно ударился о стену, был подозрительно похож на тот, что раздался в черноте подземья сегодня утром. Это не был тяжёлый грохот камня или шуршание земли и песка. Нет, это был совсем другой звук, от которого у Бамбуля встала дыбом шерсть на руках и заломило шею от нетерпения и любопытства. Он высунул язык, задышал часто, как собачонка, встал на четвереньки и бросился на поиски ЭТОГО. Он обшарил тёмные закоулки ходов и лазов, не освещённые пламенем огнедыров. Он перекопал все кучи нападавшей с потолка земли, прощупал, пронюхал и облизал каждую трещину и выемку, сперва с одной стороны коридора, потом — с другой. И наконец в красноватом свете самого дальнего огнедыра он увидел то, что искал. Но фу — какая гадость! ОНО было маленькое, кривое, обычного коричневого цвета, обляпанное землёй. Неужели от такого заморыша может быть ТОТ САМЫЙ звук? Странно.

У Бамбуля от разочарования заурчало в животе. Его почти затошнило. Он так надеялся найти что-нибудь яркое, упругое, красивое. И на тебе — нашёл. И втройне обидно, что без всякого Ибн-Кошмарыча ясно: это не подушка.

Бамбуль горько пыхтел, обиженно сопел, грустно вздыхал и изредка свиристел. «Эх, не повезло!» — подумал он и со злостью поддел этот корявый камень ногой. Но тот покатился слишком легко для камня, хотя и не рассыпался, как земляной ком. Тогда Бамбуль наклонился, снова взял в руки ЭТО и внимательно рассмотрел. И наконец всё понял. Это была голова. Маленькая, ссохшаяся, тёмная голова, которая смотрела на него глазками-точечками.

— Черти добрые! — завопил Бамбуль и отшвырнул голову подальше.

Она плюхнулась на землю, откатилась к стене и стала медленно поворачиваться с боку на бок, устремляя на Бамбуля то один злющий глаз, то другой.

— Помогите! — Бамбуль обтёр ладони о пузо и скорчил гримасу.

Тысяча добрых дел, что за гадость! Засушенная голова… Бывает же такая мерзость?! Ни рук, ни ног, а глазами так и зыркает. Бамбуль перевидал на своём веку множество неприятных тварей, но такую пакость видел впервые.

Он весь покрылся цыпками, его три раза стошнило. А этот череп недоделанный лежал по-прежнему у стены и наблюдал за ним. В том, что он живой, сомневаться не приходилось. Ишь, таращится! Наверняка издевается втихаря… Бамбулю очень хотелось дать дёру, но любопытство взяло верх: подойди к нему, так, ещё шажок, присядь, ну-ка рассмотри эту штуку получше. Вдруг это панцирь, а внутри втянутые руки и ноги? Интересно, а как это передвигается? Перекатывается? Или ползает, как червяки и слизни? А вдруг это погребёнок? У них ведь тоже жёсткая, сухая кожица, насколько Бамбуль помнит.

Голова лежала на боку. Она не шевелилась, но глаз от Бамбуля не отводила. «А ведь и правда смахивает на погребёнка», — подумал Бамбуль и осторожно подполз поближе. Стаза зыркают, рот приоткрыт. Однако! Бамбуль сроду такого не видывал, но не раз слышал истории, которые любят рассказывать по вечерам у костра старики. Что вообще-то здесь, внизу, погребятам слишком жарко, они не выносят такой духоты, сухости и глубины. Что они предпочитают верхние земли, влажные и липкие от перегноя. Люди охотятся на них и, если удаётся, тысячами сгоняют их в погреба. Там погребята спят: в кучах по углам или в специальных коробах. Им нужна полная темнота, иначе они делаются ядовитыми, яд проникает в кожуру, и они зеленеют. Мысль о яде так напугала Бамбуля, что у него застучали зубы. Вот ведь страшные какие, шалости человеческие!

Бамбуль переполз на другую сторону. Погребёнок и глазом не повёл. Глаза у него были чёрные, мелкие, глубоко запавшие. И смотрели очень неприятно, не моргая. Может, он дохлый, подумал Бамбуль и чуть-чуть ткнул его пальцем. Погребёнок перекатился и лёг носом в землю. И тут только Бамбулю открылась вся страшная правда. У погребёнка было не два глаза — нет, их только на затылке было пять! Бамбуль затрясся. Ему стало так чертовски холодно, что он весь, от загривка до когтей, покрылся мурашками размером с крупного клопа.

— О-о-ой! — простонал Бамбуль, кривя рот. — Гадость!

«Надо звать на подмогу папашу Бабадура, — решил он. — А то кто этих погребят знает? Вдруг они жалятся или кусаются? Зубы-то у них небось ядовитые. Хотя нет, папашу сейчас не дозовёшься. Он внизу, дежурит. Остаётся бабушка. Она наверняка знает, что это за жуть такая. И уж точно отличит погребёнка от ссохшейся головы гнома».

Бабушка в тёмном коридоре промышляла своих любимых жучков. Бамбуль издали услышал шарканье ног и учуял её сладковато-тухловатый запах. Ему стало гораздо спокойнее, он даже заулыбался про себя.

— Бабушка, — зашептал он.

Шарканье прекратилось, стало тихо. На секунду Бамбуль испугался, уж не обознался ли он: кого ему сейчас не хотелось видеть, так это старшего братца. Но вот послышалось знакомое булькающее дыхание и характерный стук хвоста по полу, и показалась бабушка.

— Краснушка ты моя страшненькая, — ласково пробулькала Злыдневна. — Опять дома не сидится?

— Бабушка, пойдём, ты мне нужна, — сказал Бамбуль и поймал в темноте руку Злыдневны.

Её длинные, кривые, острые ногти корябали ему кожу, но Бамбуль, не замечая этого, тянул бабушку за собой.

— Ну-ну, хвостатик, — задыхаясь, просила бабушка, — не спеши. Бежишь, как от ладана.

— Там ещё хуже, — отвечал Бамбуль, прибавляя шаг. — По-моему, там погребёнок.

— Погребёнок?! — ахнула бабушка. — Вот те на! Так глубоко под землёй?

— Бабушка, ну давай быстрее! Он же сбежит.

— Бамбуша, погребята не бегают, они только перекатываются. Это я тебе точно говорю.

— Он может кинуться на кого-нибудь. Напасть. Они же опасные, — на бегу бросил Бамбуль и так дёрнул бабушку за руку, что она чуть не упала.

— Царапушка ты моя, — сказала бабушка. — Послушай-ка, что я тебе скажу: погребята не кусаются, не царапаются и не дерутся. Они не прыгают, не убегают и вообще безобидны. Зато они вкусные. Конечно, если их пожарить как надо.

— Бабушка, не пугай меня, — закричал Бамбуль. — Разве можно жарить погребят?

— Ещё как можно, лихо ты моё несмышлёное, — отвечала Злыдневна. — Раньше, когда мы жили повыше, поближе к людям, нам этот деликатес изредка перепадал. В смысле, падал к нам. Ох и вкусно!

Бамбуль содрогнулся.

Они вошли в едва освещённый ход. Тот, кто не прожил много лет в тёмном подземье, сказал бы, что тут черным-черно. Но натренированный глаз Бамбуля различал слабый свет. Злыдневна одышливо пыхтела Бамбулю в спину. Ещё пара шагов, и они повернули за угол. Посреди коридора, подсвеченный сиянием из огнедыра, стоял Бавван и перебрасывал что-то с лапы на лапу. Бамбуль сразу понял, что у братца в руках. И почувствовал, что живот завязывается в узел. Он хотел было кинуться вперёд, закричать, что эта его погребёнок, но ноги не слушались, голос пропал, и Бамбуль, застыв на месте, только мёл хвостом землю. Бабушка протиснулась мимо него вперёд.

— Салют родне, — приветствовал их Бавван и ощерился, выставив напоказ свои новенькие острые зубы. — Смотри, чего я нашёл.

Бамбуль открыл рот, чтобы крикнуть: «Не ври, это я нашёл!» — но слова присохли к языку и так и не слетели с него.

— Это погребёнок там? — спросила бабушка, прищурясь.

— По… кто? — переспросил Бавван. — Где? — Он раздул ноздри и огляделся подозрительно.

— У тебя в руке. Это тот погребёнок, о котором говорил Бамбуль?

— Так это погребёнок? — сказал Бавван, гадливо корчась. Нижняя губа у него была вывернута наружу: кривые зубы не давали ей распрямиться. — А я-то думал, что это человеческая голова. Она такая отвратительная — прелесть просто. Я уж собирался швырнуть её в огнедыр, думал, рванёт на все сто.

— Бавван, — строго сказала бабушка, — ты уже рассмотрел погребёнка, а теперь верни его Бамбулю. Это он нашёл его первым.

Бамбуль сразу почувствовал, как узел в животе развязывается, дышать стало легче, он расправил плечи и даже попробовал поддакнуть, но только икнул.

— Было ваше, стало наше! — звонко заверещал Бавван. — Ты, такси для вшей, только сунься! — пригрозил он Бамбулю, и из носа у него пыхнуло едкое пламя.

Оно опалило Бамбулю глаза, он не сдержался, чихнул.

— Клади быстро! — строго прикрикнула бабушка. — Сейчас укусит!

Бавван вздрогнул, отшвырнул погребёнка подальше и затряс рукой, проверяя, все ли пальцы на месте. От страха он закатил глаза.

— То-то, — по-прежнему строго сказала бабушка и кивнула в сторону выхода.

Бавван в ответ оскалился, но бабушка только дружелюбно кивнула: мол, проваливай, дорогой. Бавван нехотя повернулся, обошёл коричневый комок как можно дальше, с угрозой порычал на Бамбуля и в три прыжка пропал вдали. Но тот даже не взглянул братцу вслед, потому что бабушка уже стояла с погребёнком в руке. Она понюхала его, рассмотрела и даже поскребла ногтем.

— Так, так, — задумчиво произнесла она, ковыряя в ухе, Где угнездился длинный дождевой червяк.

— Разве ты не боишься его? — замирая от страха, спросил Бамбуль.

— А чего бояться? — мягко ответила бабушка.

— Видишь, как он на тебя смотрит, — начал было Бамбуль, но бабушка жестом велела ему замолчать и поманила поближе.

— Бамбуль, иди сюда. Смотри внимательно. Чего здесь можно бояться? — И она сунула погребёнка Бамбулю под нос.

Делать нечего — пришлось рассматривать эту безобразную головешку. На ней повсюду были ямки, в них что-то чернело, а кое-где росли белые волоски, как на родинках у старых чертей. Но бабушка сколупнула их ногтем и снова спросила:

— Ты где-нибудь видишь рот?

— Нет, — неуверенно ответил Бамбуль, — но…

— И никаких зубов нет Верно?

— Угу, — чуть увереннее ответил Бамбуль.

— И глаз нет.

— Есть, — тут же возразил Бамбуль и стал тыкать в тёмные точки: — Вот, вот и вот.

Бабушка Злыдневна покатилась со смеху. Она хохотала так, что в сумрачном коридоре внезапно посветлело от этого запретного смеха, а перепуганный Бамбуль вздрогнул, аж локти хрустнули. Зато он сумел рассмотреть погребёнка гораздо яснее. У него была красновато-коричневая шкура, шершавая и нечистая. Успокоившись, бабушка сказала:

— Бамбуша, этих погребят называют по-разному. Ибн-Кошмарыч говорит, что сами люди зовут их земляными яблоками или картошкой. Но на самом деле это обыкновенное растение, совсем неопасный клубень, который закатился к нам сюда, в самое пекло земли. Люди едят их всё время, а нам, чертям, они перепадают случайно. И тогда это большое счастье. Картошка на крысином сале — это, скажу я тебе, деликатес из деликатесов. Если честно, я завидую людям только в одном: на обед у них картошка. Ну это надо было придумать такое дурацкое слово — «картошка»! — И она снова захохотала, а отсмеявшись, сказала: — Отнеси-ка ты это папе, пусть запечёт в золе. А есть будешь, когда картошка станет мягкой, как жабьи кишки.

Бамбуль нерешительно таращился на погребёнка.

— А это точно не опасно? — спросил он наконец и посмотрел на бабушку.

— Точно-точно, маленький ты мой хвостошлёп. — Бабушка фыркнула и затрясла головой, стряхивая во все стороны стоножек. — И смотри помалкивай, — шепнула она, пихнув Бамбуля в бок, и пошла по коридору к огнедыру, шлёпая хвостом в такт шагам.

Бамбуль сжимал в руке картошку. Её приятно держать — она в меру тяжёлая, в меру круглая. «Ай да я, — подумал Бамбуль, — ай да добытчик!» От радости гребень на его спине встал дыбом, а потом завернулся довольными кудельками.

та картошка, этот похожий на ссохшуюся голову погребёнок, и стал причиной всех дальнейших бед Бамбуля. Он долго не мог решить, как ему поступить: отнести, как советовала бабушка, находку папе и попросить запечь её в золе, пока она не размякнет, как крысиные потроха, или не ждать, а откусить кусочек сразу. Потом он высунул язык и лизнул коричневую шкурку. Ничего особенного — грязь и глина. Но Бамбуля это не обескуражило: он понимал, что не во вкусе дело. Картошка — это мостик в человеческую жизнь. Не совсем то же самое, что поспать на подушке, но почти.

— Кар-тош-ка, — нараспев произнёс Бамбуль, пробуя слово на вкус.

И ему так захотелось попробовать этот диковинный деликатес, пишу людей, что он пошире разинул рот и откусил большой кусок.

«Ну и гадость!» — задохнулся от обиды Бамбуль.

Он попробовал пожевать, но тут же выплюнул эту дрянь. Правильно папа Бабадур говорит: нельзя тащить в рот всякую всячину, пока не выяснишь, что это такое. Не может это быть картошкой. Чтобы люди такое ели, а бабушка нахваливала? Нет, Злыдневна ошиблась. Это конечно же отрава ядовитая. Поэтому она не мягкая и не сладковатая на вкус, как обещали, а кислая, как навоз, и вяжет рот, как старая земля.

Фу, сажа и три тысячи фонарей!

Бамбуль два раза отрыгнул, сплюнул. Кусочек картошки белел на земле. Надо же, такая мерзость, а внутри белая — аж светится! Тут отравленный Бамбуль почувствовал, что умирает: живот подвело, перед глазами поплыло. Он отшвырнул ногой погребёнка и сполз по стене на пол. Тяжело дыша и высунув язык, он ждал, что ядовитая картошка вот-вот лишит его жизни.

К тому же он, похоже, сломал челюсть, пока надкусывал этот деревянный клубень. Во всяком случае, скособоченная челюсть болела. И в этот трагический момент случилось чудо: зашатался зуб. Бамбуль привычно провёл языком по нижним зубам и вдруг понял — что-то не так. Один зуб как будто наклонился вбок и уже не сидел как прибитый, а слегка качался — вперёд-назад. Бамбуль боялся поверить своему счастью. Он только снова и снова дотрагивался до зуба языком и шевелил его, не признаваясь даже себе, что это значит. Сомневался. Хотя слева, повыше живота, что-то пузырилось и булькало, как сладкая детская вода лимонад, о котором говорил Ибн-Кошмарыч. Язык сам собой всё время касался того зуба, и он каждый раз шевелился. Бамбуль сунул в рот грязный палец и покачал зуб. Качается! Совершенно точно, абсолютно и несомненно — качается!!!

Бамбуль хрюкал, сопел, стонал, пускал слюни и как заведённый качал нижний зуб. Вот это новость! Вот повезло!

Бамбуль устроился у раскалённого огнедыра за ящиком, в котором орали сопревшие от жары, мокрые от пота новородки. Сколько Бамбуль ни шатал, ни раскачивал зуб, ему никак не верилось, что это правда. Надо огорошить этой потрясающей новостью кого-нибудь ещё, решил он, тогда легче самому поверить. Он склонился над ящиком с новородками и зашептал своим новорождённым родственничкам:

— Эй, мелочь хвостатая, у меня зуб шатается!

От этих волшебных слов в голове загремели салюты. «ЗУБ ШАТАЕТСЯ!» Нет, он должен немедленно, сию же секунду, оповестить об этом подземную нечисть. Пусть все знают: скоро у Бамбуля вырастет настоящий зуб, как и положено всякому дьяволу. И Бамбуль будет щериться, скалить зубы и клацать ими не хуже, чем какой-нибудь приставучий Бавван. Пусть теперь попробуют назвать его подменышем и человеческим отродьем. Он им покажет! Бамбуль взглянул на свои лапы. В свете пламени его сжатые кулаки с жёлтыми, обломанными когтями выглядели устрашающе. И ничем не напоминали холеные руки неженок людей. Так что уж извините: хотя у него на затылке и саднит набитая подголовышем кровавая рана, что странно для чистокровного дьяволёнка, но лапы у него жуткие, как у настоящей нечисти — с багровыми костяшками, длинными когтями и очень крепкие. Бамбуль ими без труда и крысу придушит, и ползобрюху лапы отдерёт. Если только захочет.

Бамбуль ещё раз взглянул на свои лапы и вдруг засомневался в себе. Лапищи у него, конечно, когтистые, но ни крысу придушить, ни лапы ползобрюху отодрать он точно никогда не сможет. Он даже не в силах проглотить живого червяка или стоножку. От одной мысли, что надо зажать в зубах извивающуюся букашку, ему становилось дурно. Поэтому на его счету нет ещё ни одной загубленной душонки. Бабушка Злыдневна утверждала, что он перерастёт эту неуверенность в себе и в один прекрасный день станет как все, тут и нервничать нечего. Но Бамбуля мучили сомнения. Да ещё эта его мечта о подушке… Откуда у него такие человеческие фантазии? Бамбулю стало страшно: а вдруг у него вырастут неправильные зубы, не кривые и не жёлтые, а ровные и белые, и он окажется человеком? Лёгкие слиплись и не хотели дышать, кровь тяжело застучала в висках, а потом застыла в жилах. Бамбуль оцепенел.

Со своего места за ящиком он слышал, как резвятся в серной купели подрощенные мелкие бесы. Пойти, что ли, к ним? Рассказать всем кузенам и кузинам, что у него зашатался зуб? Взять и прокричать на всю купальню. Но почему-то в душе у него ничего больше не пело. И даже не сипело. И он явственно представлял себе, как у него вырастает маленький, аккуратненький белый зубик. Совершенно не похожий на кривой жёлтый и острый чертячий зуб. Это будет ужаснее, чем купаться в сере. Хотя трудно придумать что-то более ужасное. Особенно потому, что Бавван никогда не упускает случая помучить Бамбуля, и у него набираются полные уши и нос серы, и ещё несколько дней потом он ходит как хомяк оглоушенный.

Кстати о братце. А что, если рассказать ему? Подойти так спокойненько и заявить с самым невозмутимым видом, вроде как между делом, что у него зуб расшатался. Бамбуль с шумом втянул в себя воздух и произнёс:

— Что-то у меня сегодня зуб совсем расшатался.

Нет, звучит плохо. Да и опасно к Баввану соваться, у него когти длинные. Папа забыл их обкусать. Ещё расцарапает до крови. Брр, только не это. Нет, лучше ничего брату не говорить и вообще по возможности с ним не встречаться. Это трудно устроить, когда живёшь в одной норе, но Бамбуль старался изо всех сил. Обычно он подползал поближе к стене и сжимался в надежде, что в полумраке его примут за камень. Вот и сейчас он притворился большим булыжником, потому что услышал, что возвращается Бавван — у братца была особенная манера плеваться. Он долго и тщательно отхаркивался, потом прочищал горло, громко перекатывал во рту слюну, и лишь после этого в стену впечатывался большой, вязкий жёлто-зелёный плевок. Но хотя Бамбуль забился в самый дальний угол за ящиком, братец всё же заметил его.

— Куда полез? Я тебя вижу, — приветливо крикнул Бавван и с ходу ткнул Бамбуля под рёбра.

Бамбуль стерпел, только зажмурился. Он надеялся, что братец пройдёт мимо, оставив его в покое. Сегодня ему особенно хотелось побыть одному, тем более что зуб ныл и болел: требовал, чтобы о нём рассказали всему свету. Но Баввану рассказывать нельзя, как бы ни хотелось. С ним потом беды не оберёшься. Он как услышит, потребует посмотреть, а сам схватит зуб и выдерет. А если сразу не сумеет, то будет выламывать, пока не достанет. Бамбуль видел, как он проделывал это с кузенами и кузинами. Их вопли до сих пор жгли Бамбуля как огнём. Он отчаянно надеялся, что братца ждёт какое-нибудь срочное дело и он уберётся восвояси. Но нет, сегодня Бамбулю не повезло.

— А ты почему не купаешься, пукало трусливое? — спросил Бавван, уперев длинный острый коготь Бамбулю в бок. — Сера отличная, с пылу с жару. Кипит! И вообще. Пошли, я тебя искупаю, крысёнок некусачий. Или тебе погребёнок язык откусил? Говорил я тебе — доиграешься. Ну-ка высуни язык!

— Не откусил, — прошептал Бамбуль и забился в нишу в стене, уцепившись за проём всеми коготками.

Но куда ему, маленькому и лёгкому дьяволёнку, тягаться с огромным, коренастым братцем! Бавван играючи оторвал его от стены, взвалил на плечи и потащил в сторону купальни. Бамбуль не сопротивлялся. Станешь дрыгаться — братец ещё глубже вопьётся в него когтями. И без того Бамбуль через каждые несколько метров набивал себе по новой шишке: Бавван вспрыгнул на порог — у Бамбуля шишка, за угол повернул — у Бамбуля синяк, и так обо все камни, углы и низкие потолки по порядку. В нос уже бил отвратительный запах тухлятины, горячий пар ел глаза и не давал вздохнуть.

Бамбуль в полуобморочном состоянии висел на плечах у братца, как свёрнутый в трубку ковёр. Что его ждёт, он знал, поэтому сгруппировался, напряг спину и шею. Он слышал, как шипят и лопаются пузыри серы, как галдят злыдни, черти и разная жуть. Он слышал всплески, когда кто-то прыгал с бортика в купель, и свист и топот болельщиков. Прямо в ухо ему пыхтел Бавван, где-то рядом чесались и всхлипывали кузены с кузинами, громко хохотала соседская злыднечка.

— Глядите-ка, Бамбуль! — громко закричал кузен.

Бамбуль зажмурился ещё сильнее — так, что глаза, кажется, навсегда вдавились в голову. Он знал, что сейчас последует, и изо всех сил стиснул зубы — аж челюсть хрустнула.

— Кидай его в воду! — закричал кто-то, а кузен подхватил.

— Ки-дай! Ки-дай! — скандировал он. — Давай! Давай! Кидай! Давай!

Бамбуль напряг спину, подогнул хвост и понял, что летит. Тут же обожгло шкуру. Он стал хватать ртом воздух и наглотался серы. Вокруг хохотали кузены и кузины, выл от счастья братец и раздавались крики:

— Е-щё! Е-щё!

Бамбуль в ужасе пытался нащупать дно глубокой купели. Всё тело жгло и разрывало на части. А Бавван скалился и показывал свои кривые длинные зубы, новые уже.

— Купать его! Купать его! — голосила маленькая толстая чертяка.

Бавван охотно согласился и встал в стойку для метания. Рядом сгрудились черти и злыдни. Кузины светились от радости и в предвкушении нового зрелища тёрлись спинками друг о друга. Кузены от восторга скрежетали зубами и пускали дым из носа.

И тут пришла Злыдневна.

— Бамбуль, я тебя ищу, ты мне срочно нужен, — сказала она, посмотрев ему в глаза.

Он различил чуть заметное свечение в чёрных глазах. Мысль, что он спасён, порхала в душе, как летучая мышь. Бабушка кивнула ему:

— Покажи мне, откуда выкатился погребёнок.

— Да, сейчас покажу, — быстро ответил Бамбуль, поднимаясь на ноги.

Кузен не кричал и не скандировал. Даже толстая чертяка помалкивала. Бамбуль взглянул туда, где стоял братец Бавван, а того уже и след простыл. Кузен скорчил кислую рожу, соседская злыднечка соскользнула в купель, подняв облачко дыма.

— Бабушка, — осторожно сказал Бамбуль, когда они зашли в дальние ходы, — у меня зуб, кажется, шатается. — И он показал на него пальцем.

Бабушка крутанулась на месте, немедля запустила свой грязный палец ему в рот и покачала зуб. Бамбуль почувствовал во рту вкус сажи, ржавчины, земли, стоножек и улиточной слизи — такой знакомый и надёжный дух бабушки Злыдневны.

— Ну наконец-то! — обрадовалась Злыдневна. — Три тонны пепла и два мешка сушёных мышиных хвостов! Это очень вовремя.

— Да уж, — пропищал Бамбуль, замявшись, но потом собрал мужество в кулак и спросил: — Бабушка, а у меня вырастут нормальные кривые зубы?

Бабушка прищурилась и долго смотрела на Бамбуля, прежде чем ответила:

— Само собой, Бамбуша. У тебя непременно вырастут ужасные чертячьи зубы.

Бамбуль обрадовался. Он почувствовал такое огромное облегчение, точно весь, от макушки до пяток, превратился в заполненный лёгким тёплым дымом шарик. Наконец они пришли в то место, где Бамбуль нашёл погребёнка. Бабушка стала осматривать свод, стены, канавы и бороздки, а Бамбуль занялся делом — качал зуб.

— Тут главное — не нервничать и не суетиться, — говорила между тем бабушка. — Зубы живут своей жизнью и выпадают, когда захотят. Так всегда было и будет Слушай, а что ты сделал с погребёнком?

— Выбросил, — ответил Бамбуль.

— Выбросил? Такой деликатес?! Они,¹ между прочим, не каждый день к нам попадают.

— Извини, — тихо ответил Бамбуль, опуская плечи. Он почувствовал себя безнадёжно глупым, отчего зубное счастье стало стремительно меркнуть.

— Так, но ты должен помнить, куда ты его выкинул, — решительно сказала бабушка, упёрла острый коготь внуку в бок и давила до тех пор, пока он не кивнул с горьким вздохом.

Потом Бамбуль молча повёл бабушку в памятный ему коридор. Они обшарили его сверху донизу, как и пятнадцать соседних, но погребёнок как сквозь землю провалился.

— Ох-ох-ох, — горестно вздохнула Злыдневна, и землю облетел порыв холодного ветра; он забрался людям под пальто и юбки, и всех прохожих пробрало непонятным холодом. — Хорошо кончаются только сказки, — пробормотала бабушка, повернулась к Бамбулю спиной и побрела прочь, волоча хвост по грязи.

Бамбуль следом не пошёл. Не теряя времени, он снова сунул палец в рот — и обомлел. Ему показалось, что зуб перестал качаться. Прошла секунда, другая… Наконец зуб закачался снова! И теперь счастливый Бамбуль раскачивал его не останавливаясь.

Весь день Бамбуль занимался только тем, что, пристроившись где попало — у пароотводника, у водокапных камней, у кучи золы и возле огнедыра, — совал палец в рот и качал зуб. Он просто не мог заняться ничем другим. И зуб раскачивался всё сильнее.

Шаркая ногами, сгорбившись, мимо шёл папа Бабадур. Увидев Бамбуля, он прищурился и спросил:

— Чем ты занимаешься? — Потом нагнулся поближе и сказал: — Ну что, не шатается?

— Фафаеса, — ответил Бамбуль, не вынимая пальца изо рта.

— А ну-ка! — оживился папа, от нетерпения рисуя хвостом вензеля на грязном полу.

Потом он запустил свой немытый, длинный, жёлтый и кривой палец, пахнущий перцем и песком, в рот Бамбулю чуть ли не по самые гланды, нащупал нужный зуб и нажал на него.

— Всемогущий серный спрут и ты, серная каракатица! — закричал папа Бабадур. — Навоз и сопли всей преисподней! — Он потянул себя за большое, красное, висящее тряпкой ухо. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать. — Зуб шатается!

— Гха, — подтвердил Бамбуль с разинутым ртом.

Оттого, что он целый день качал зуб, указательный палец на правой руке покраснел и на нём вскочил волдырь. Трудовая мозоль, иначе говоря. Ему пришлось перейти на указательный палец левой руки.

— Сын мой, — обратился к Бамбулю папа. Глаза у него сияли, на губах играла самодовольная ухмылка. — Первый зуб — это только начало. Тут главное — набраться терпения. — Он скатал свои губищи в трубочки, похожие на улиток, и тихо прошептал: — Подожди. Всё устроится само собой.

Дни шли за днями, и уже отгуляли День кипящей лавы с его традиционным шашлыком из крысиных окорочков и навозных жуков, нанизанных на чёрные, никогда не чищенные шампуры, и маревом воткнутых повсюду светильников из кипящей лавы. Главным событием праздника стали, как всегда, прыжки через кипящую лаву.

В этом году один чёрт сорвался-таки в лаву и погиб, а вся подземная нечисть, годами мечтавшая о том, чтобы это наконец произошло, вдруг напугалась и ужаснулась. Это был чёрно-красный помоечный чёрт из дальних пределов, и, видно, стартовый пинок оказался недостаточно силён, короче, он не перелетел на другой берег, а шмякнулся в реку докрасна раскалённой лавы. Толпа охнула, он сделал движение, пытаясь выбраться на сушу, но в следующую секунду мощный поток увлёк его навстречу пламени, полыхающему в центре земли. Страх и ужас поразили подземье, и вскрик, сорвавшийся с тысяч губ, прокатился по ходам, трубам и вентилям и на закате достиг земли. Холодной липкой дрожью пришёл он к людям, и они заспешили к родным, ждущим их дома, в тепле и уюте, за большим семейным столом.

Бавван тоже прыгал через лаву, но ему ничего не сделалось, он спокойненько перемахнул через раскалённый поток на своих длиннющих ногах, задев лаву только кончиком хвоста, из-за чего тот покрылся симпатичными ожогами, и Бавван долго ещё совал его всем под нос как трофей. Вдобавок он теперь трезвонил на каждом углу, что у него растут рога. Правда, две шишки на лбу, которые Бавван предъявлял в доказательство своих слов, не только не вытягивались, но стали даже как будто меньше, так что Бамбуль по-прежнему надеялся, что всё как-нибудь обойдётся.

Сам Бамбуль через лаву не прыгал: его и не тянуло, да и родители не разрешили. В прыгуны брали самых сильных, быстрых и ловких, а у Бамбуля ноги коротковаты.

— Но он же ещё ребёнок, — сказал папа Бабадур и ущипнул его за ухо.

Бамбуль был рад, что удалось отвертеться, хотя досадовал, что его назвали ребёнком в присутствии посторонних. Какой же он ребёнок, если у него зубы молочные выпадают? Хотя, по правде говоря, с «выпаданием» как раз и возникли сложности. В том смысле, что зуб не выпал сам собой, как обещал папа. И даже шатался едва ли сильнее по сравнению с первым днём, хотя Бамбуль с той секунды, как открывал утром глаза, и покуда не закрывал их вечером, не занимался ничем другим, кроме раскачивания зуба. В результате его пальцы стали такими сильными, что он легко выдирал коренья из стены. И победил, к всеобщему изумлению, ненаглядного кузена в пальцелом. Кузен сбежал быстрее уховёртки, чтобы порыдать в дальнем тёмном закоулке над позорным поражением. А мама Бажаба посмотрела на Бамбуля, как ему показалось, с гордостью. Хотя он не был уверен.

Неделя за неделей скатывались в центр земли, а наш Бамбуль всё качал и качал зуб. Он забыл свою мечту о подушке, нелюбовь к камням-подголовышам и страх перед купанием в сере, его давно не интересовало, какова на вкус печёная картошка, и не мучили воспоминания об утонувшем чёрте — все эти заботы и печали оставили его. Люди с их необъяснимыми повадками ни секунды не занимали его мыслей. Пусть себе живут как хотят: спят на подушках, играют в бесполезные яркие мячики и питаются погребятами, пусть тешатся чем хотят, а у Бамбуля своя беда — зуб не выпадает, и по сравнению с этим всё, что творится снаружи и внутри земли, — чепуха на крысином сале.

Потому как этот дурацкий заколдованный зуб, болевший, шатавшийся, но не выпадавший, мешал Бамбулю не только жить, но и есть. Он ничего не мог взять в рот: ни погрызть солёных камушков, ни пощёлкать горелых корешков, ни угля пожевать. Не говоря уж о палёных летучих мышах или крысах в панировке. Живот подвело от голода, изо рта пахло тухлятиной, язык пересох и стал шершавым, как старая потрескавшаяся кожа. С утра до вечера во рту у Бамбуля было пусто. А тут ещё гоффлокки на зиму глядя стали пробивать себе ходы поближе к пламени, и их жалостные, горестные вопли доносились откуда-то снизу вперемежку с хрустом и треском падающих стен.

Бамбуль стоял перед мутным, в пятнах, слюдяным зеркалом. Оттуда на него смотрела перекошенная рожа: рот, растянутый как перевёрнутая буква «с». Из него торчит вперёд и вкривь зуб. Дурацкий, противный зуб. Нет, точно на Бамбуля порчу навели: или погребёнок, или тролль, или злыдни. Вредины бессовестные.

Наконец Бамбуль сдался и поплёлся к папаше Бабадуру. Тот вылизывал языком едальный камень. Бамбуль встал рядом, разинул рот и выдвинул вперёд челюсть.

— Это что-то непонятное, — сказал папа, глядя на зуб, торчащий выше других. — Странно. — Папа ещё раз посмотрел на зуб. И слева посмотрел, и справа. Потом схватил его большим и указательным пальцами. И потянул.

— Ой-ёй-ёй! — запричитал Бамбуль, но папа и ухом не повёл. Только сильнее вцепился в зуб и утроил рвение.

Теперь он тянул по-настоящему. Потом ещё сильнее. Потом изо всех сил. На потных руках выступили большие, узловатые вены, шея побагровела. Папа облизнул пот вокруг рта острым зелёным языком и решительно дёрнул зуб.

— О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о! — вопил Бамбуль.

Но зуб сидел как сидел, разве что чуть подался вперёд — вверх и вкось.

— Ххххм… — сказал папа Бабадур и хмуро выдохнул через нос, отчего с потолка посыпался песок и камешки. — Похоже, зуб заколдован. — Он мрачно вытер руки о бока.

У Бамбуля перед глазами встал этот мерзкий погребёнок, наславший на него такое несчастье. Дышать стало тяжело. И зачем только бабушка сказала ему, что погребята не опасные? Да что она вообще о них знает?!

В воздухе завоняло какой-то дрянью — смесью пота, серы и ещё чего-то. Бамбуль даже спрятаться не успел, как в нору ввалился Бавван, краснорожий, но с чёрной спиной. Он перевёл взгляд с папы, задумчиво наматывавшего на палец свой волосатый хвост, на Бамбуля, который едва успел захлопнуть рот. Но зуб всё равно предательски торчал наружу.

— Что это у нас? — спросил Бавван и хлыстнул Бамбуля хвостом, как и положено старшему брату.

Он сделал несколько тяжёлых косолапых шагов и встал перед Бамбулем. Тот съёжился, и плечи у него сделались уже. Братец заложил руки за спину, грозно навис над Бамбулем и приказал:

— Рот открыл!

Бамбуль открыл.

— Плёвое дело, сейчас достанем. — Бавван криво улыбнулся, потянулся и заиграл мускулами.

— Не дам! — отшатнулся Бамбуль, закрывая рот рукой.

— Может, лучше маму позовём? — быстро прошептал папа.

— Нет! Клянусь рогами и копытами, я вытащу этот зуб! — закричал Бавван, разозлившись.

Мускулы вздымались у него на руках, как кротовые горки, он вращал глазами, скрежетал зубами и тряс стиснутыми кулаками. Из носа у него валил дым и вырывалось пламя. Бамбуль понял, что надо спасаться: когда братец в таком угаре, он скор на расправу. Особенно если ты Бамбуль.

— Папочка! — заверещал Бамбуль и, спрятавшись за спиной отца, торопливо примотался к нему хвостом.

— Уймись! Перестань, я сказал! — оглушительно закричал Бабадур. От крика его лоб покраснел ещё больше, чем всегда, и в глазах полопались сосуды. Папа, заслоняя собой Бамбуля, решительно попятился назад, подальше от приготовившегося к прыжку старшего сына. — Сейчас же прекрати!

Но Бавван и не думал слушаться. Он бешено вращал глазами, из ушей у него шёл пар, ноздри пылали. Воняло жжёной ушной серой и подгорелыми козявками. Тогда папа Бабадур прижал к себе Бамбуля и заорал что есть мочи.

— Мама! Бажаба! — орал он так, что изо рта сыпались искры. От них всё вокруг задымилось и с потолка посыпался песок. — МАМА! БАЖАБА! Сюда! На помощь! СКОРЕЕ!

Когда мамаша Бажаба бежала по подземным ходам, её можно было принять за разогнавшийся асфальтоукладчик. Её роста, мощи и стати хватило бы на троих, но ведь мам и должно быть много.

Бажаба заполнила собой всю нору так, как никто другой никогда бы её не заполнил. Стены задрожали, своды затрещали, горы зашатались. И люди с недоумением переглядывались и озирались по сторонам: что стряслось?

— Гроза? — шептали одни, глядя в небо.

— Обвал? — тихо спрашивали другие, слыша, как звенят стёкла.

— Землетрясение? — говорили шёпотом третьи, чувствуя, как ходит ходуном земля.

— Лавина? — тряслись от страха четвёртые, торопливо загоняя детей в дом и прячась с ними в погребе.

— Я пришла, — заявила Бажаба, и всё, что могло ходить, ползать, летать или бегать, кинулось врассыпную, забилось в щели, расползлось по коридорам и попряталось в самые тёмные уголки и закоулки.

От каждого её шага вздрагивал пол, из золы выдувались снопы искр, пот, сопли и пыль летели во все стороны. А у людей качались люстры на потолке. В стойлах мычали коровы. Кошки скреблись в дверь. Через треснувший фундамент в дома устремились жучки и муравьи.

— Спаси и сохрани, — бормотали люди, читая в газетах о землетрясении силой в три балла по шкале Рихтера.

— Я пришла, — гремела мамаша Бажаба, страшно вращая глазищами и хмуря густые кустистые брови.

— У Бамбуля зуб того… — пискнул из угла папа.

— Шатается, — пояснил Бамбуль из-под каменной плиты, служившей им столом.

— Не выдирается, — вставил словечко Бавван.

Мамаша раздулась вдвое и засопела в своей неподражаемой манере.

— Ща-а-ас, — прорычала она и пальцем поманила Бамбуля. — Скажи «э», — рявкнула она и уставилась в рот Бамбуля, сжавшегося, как ссохшиеся крысиные кишки.

— Э-э-э-э-э… — заблеял Бамбуль.

— Скажи «и», — рыкнула мама и приставила свою широченную, бесформенную, до черноты опалённую лапищу под подбородок Бамбуля.

— И-и-и-и-и… — протянул Бамбуль со слезами на глазах.

Потом мамаша Бажаба осмотрела зуб. Потом ощупала.

Потом вцепилась в него. И потянула. Она тянула и тянула. Тащила и тащила. Тянула, толкала и тащила, драла, дёргала и выкручивала, нажимала, наваливалась и тащила. Зуб становился длиннее и длиннее, мамаша дёргала и тянула его, выкручивала и тащила.

— Чтоб тебе пусто было! — крикнула она, напряглась и потянула с такой силой, что у неё полопалась кое-где кожа. — ЧТОБ ТЕБЕ ПУСТО БЫЛО! — крикнула она ещё громче и дёрнула зуб с такой силой, что у неё хрустнули все до одной косточки, заплелись ноги, а шерсть на лапах почернела и пошла колечками.

И треснула земля. И с гор сошли грязевые потоки, унося с собой дома, скот и машины. А в других горах начались камнепады. В стойлах бесновались кони. В загонах пугливо блеяли козы. Щенки попрятались под кровати и диваны. И даже рухнула одна школа, по счастью, без учеников, потому что было воскресенье.

Постепенно вокруг мамаши и Бамбуля собралась вся подземная нечисть: черти от мала до велика, включая всех кузенов, кузин и прочую родню, крикливая жуть и злыдни, лихоманки и заразы, кошмары и брюзги, ползучие страхи, тролли, гномы и хюльдры, запутай и скоропуги, гоффлокки, грямлокки и бряклокки, лихи и ползобрюхи, шишибяки и замороки. Злыдневна прибежала как была: не вычесав червяков из волос и со связкой стоножек за плечом.

— ЧТОБ ТЕБЕ ПУСТО БЫЛО! — прохрипела мамаша Бажаба и схватилась за заклятый зуб. Крепко упёрлась своими жуткими иссиня-чёрными ножищами с обломанными, корявыми ногтями и дёрнула так, что раздался хруст.

И-ХОПС!

Зуб выскочил! Выскочил — честное слово!

Мамаша Бажаба держала его в руках и не верила своим глазам. Подошёл посмотреть поражённый папа. Потом Бавван. За ним сам Бамбуль. А дальше потянулись кузены, кузины, близкие родичи, дальние родичи. Не нашлось ни одного, кто сумел бы удержаться от того, чтобы не поглядеть на зуб Бамбуля.

— Ой-ой-ой, — только и вымолвила Злыдневна, в глубоком изумлении качаясь на пятках. — Не маленький зубик.

— Неужели он помещался у меня во рту? — спросил Бамбуль у папы, глядя на него глазами размером с блюдце.

Папа, сам с глазами аж на затылке, кивнул. Одно всем было совершенно ясно: ни человек, ни подменыш таким зубом похвастаться не могут. Это настоящий чертячий зуб. Бамбуль почувствовал, что восторг распирает его грудь, точно гоффлокк слишком тесный лаз. Всё в нём пело от счастья: каждая клеточка, каждая косточка. Бамбуль изо всех сил старался не запрыгать от радости у всех на глазах.

— Колдовство, — одышливо проговорила одна из тётушек.

— А нам показать! — прокричал из задних рядов невысокий ползобрюх.

Тут же из всех щелей повылезли двоебрюхи и стали светить на зуб своими негаснущими глазами. Медноедки перестали ковыряться в земле и высунулись из своих дыр. Вухезвоны от нетерпения сучили лапками. Гоффлокки с нечеловеческими стонами толкались и ворочались где-то далеко внизу.

— О великая жаба-бородавочник! — вскрикнул мудрейший Ибн-Кошмарыч и ринулся к зубу. Он взвесил его на руке и внимательно рассмотрел корень. — Вот вам зуб-образец! Всем бесам и злыдням на зависть!

— Поднимите его! — крикнул кузен из добрячков.

— Дайте нам посмотреть! — заголосила крикливая жуть.

— И нам! — затрубили покрытые зелёной слизью тролли-злопыхи.

— Да поднимите вы его, чтоб всем видно было! — не выдержал какой-то тёмный ночнушник.

— Пустите его по кругу! — завыл кровавый кошмар.

Мамаша Бажаба подняла зуб и совершила с ним круг почёта, чтобы все смогли полюбоваться вволю. И все качали головами, присвистывали и перешёптывались, и от этого неумолчного шёпота на земле вдруг поднялся ветер. Он дул в горах, в лесах, в полях и в городах, и люди торопливо закрывали окна, форточки и двери и удивлялись, откуда это так задуло.

Обойдя всех, Бажаба с зубом под мышкой вернулась на место. Она улыбалась, сверкая крупными золотыми зубами, — красная, гордая.

— Вот так зуб! Вот так зараза! — сказала довольная мамаша и по-матерински счастливо ткнула Бамбуля кулаком в бок.

Бамбуль покосился на папу Бабадура и заулыбался. В норе стало светло, даже каждую трещинку в потолке видно. Бамбуль улыбался без малейшего стеснения. И папа, сроду не терпевший ни смешков, ни улыбок, позволил ему улыбаться, не отвесив ни оплеухи, ни затрещины.

Зато вмешался Бавван. Он сказал с кислой миной:

— Так, быстро рот закрыл! Ещё он улыбаться будет, пупок крысиный! Смотреть тошно.

— Чу-чу-чу! — сказала мамаша и так посмотрела на Баввана, что тот сперва проглотил язык и закашлялся, а прокашлявшись, прижал уши к голове и затрясся от страха.

У Бамбуля от счастья выкатилось шаром пузо, улыбка жгла ему губы, и у меня нет сил описать сполна его радость: боюсь, ручка так раздуется, что я её и в руке не удержу. Поэтому скажу только, что он сиял, как раскочегаренный огнедыр.

Дрожа и воя от обиды и отвращения, Бавван поплёлся прочь. Другие зрители остались, но отвернулись, потому что эта жуткая улыбка ослепляла их. Они не могли понять, почему Бажаба, известная как мать правильная и властная, не пресечёт этого безобразия недрогнувшей рукой. А она только похлопала Бамбуля по плечу и приложила палец к губам. Он тут же спрятал улыбку.

Но радость так и распирала его изнутри, так щекотала, как будто у него под кожей ползали полсотни стоножек. Если закрыть рот, то взорвёшься, испугался Бамбуль и решил хотя бы вопрос задать.

— А куда мы его денем? — спросил он. — Надо склеп для него рыть, да?

— Нет, наша нора — не место для такого чуда, — сказал папа и покосился на маму Бажабу.

Она подняла зуб над головой и крикнула, обращаясь ко всей подземной нечисти:

— Ему место в музее!

— В музее! Конечно в музее! — подхватили стоявшие рядом.

Это был незабываемый момент, миг торжества и триумфа. Не каждый день вещи из подземного мира отправляются в Музей Человека — к мячу, вилке, граблям и лопате. Теперь там выставят зуб Бамбуля — такой громадный, что сейчас уже всем с трудом верилось, что он помещался во рту у малыша. Бамбуль чувствовал, как громко и быстро колотится сердце. Его зуб в витрине нечистой славы. Ничего себе!

Бавван почернел от ревности и зависти, сбежал к себе в нору и теперь бесновался там. Бамбуль слышал, как он с грохотом лупит стену и со скрежетом грызёт камни.

А у Бамбуля распалились красные щёки и сладко щемило в груди. Он улыбался, показывая всем здоровенную кровянистую дырку в нижнем ряду.

— Что ни говори, Бамбуль, — гордо сказал папа Бабадур, шлёпнув сына по пузу и по попе, — а ты весь в мать пошёл. Одна порода! Вот бандит!

— Ты думаешь? — робко уточнил Бамбуль, вспомнив расплывшееся багровое мамино лицо с чёрными волосатыми родинками, раздутыми ноздрями и глазами навыкате.

Жаркая волна растеклась от пупка до подбородка. И не будь Бамбуль от рождения таким ярко-красным, все бы увидели, что он покраснел.

— Ты думаешь? — повторил он.

Ему хотелось выкрикнуть эти слова, но он постеснялся, тихо пошёл к себе, улёгся на каменный подголовыш и затаился. Сердце билось так, что его удары, казалось, отдавались эхом.

Бамбулю вдруг понравилось свистеть. Он бродил по всему подземью, махал руками, вилял хвостом и всё время свистел. Вернее, свистеть он как раз не умел, но если дуть в дырку в зубах, то так здорово швиристит, как будто ветер шумит или косой дождь. И на самом деле, когда этот свист по трещинкам, ходам и переходам долетел до земли, то некоторые люди даже раскрыли зонтики — так явственно услышали они шум дождя с ветром.

Бамбуль помог маме притащить большущего барсука. Навстречу им попалась толпа кузин и тётушек с полными охапками кленовых корешков и связками сушёных крыс. Мама сходила в Зал больших сборищ за барабаном, дядька прикрутил к потолку ещё одну плошку с огнём. От него шёл жёлтый свет и расплывались тени по стенам. Все готовились к празднику первого выпавшего зуба — Зубоночи. И не какой-нибудь там, а лично Бамбулевой.

Кузен с Бавваном незаметно прокрались к чёрному ходу и вернулись с богатым уловом свежайших червей. Лава кипела сегодня особенно жарко. А в большом чане что-то аппетитно шкварчало и обволакивало всё вокруг прекрасным ароматом вкусного обеда. Бамбуль вдруг почувствовал страшный голод. Он не мог устоять на месте: то почёсывался, то подпрыгивал, то хвостом вилял, то руками размахивал. Спешивший мимо папа Бабадур дружески оттаскал его за ухо. Ради торжества папа накрутил из хвоста лишнее колечко. Он успел шепнуть Бамбулю:

— Теперь никто не скажет, что я недокладываю фосфора в еду!

Пришли соседи, принесли подарки: новый подголовыш, спиночесалку из корешка, спальную доху из шкуры барсука и три прекрасных, совершенно белых кристалла. Толпой повалили кузины, тоже с подарками. Бамбулю непрестанно что-то совали в руки: сладокорень, пригоршню железной стружки — втирать в тело, серную соль для ног, точильный камень — вострить зубы и эликсир, чтобы страшнее кашлять. Конечно же пришёл и мудрейший Ибн-Кошмарыч. Он принёс в мешочке из змеиной кожи потрясающий подарок — переливающуюся зелёную драконью перхоть. И все, конечно, захотели пощупать её, потому что такого дорогого подарка они вообще никогда не видели.

А папа Бабадур колдовал над обедом. С потолка капал жир, и густой влажный дух разносился по коридорам. У Злыдневны текли слюнки и уже хлюпали под ногами. На земле этот крепкий дух смешался с ветром, и прохожие стали подозрительно принюхиваться к соседям и косить по сторонам — от кого это так воняет? Собаки перестали гонять котов, коты — мышей, и даже сороки безвольно повесили головы. А несколько воробышков потеряли сознание и шлёпнулись с ветки на землю.

Наконец папа закричал, что обед готов. Он поджарил семнадцать крысиных поп и приготовил влажный, коричнево-чёрный пудинг из улиток и свежесобранных червяков. И фирменное блюдо — обугленный барсук. Его выложили на блюдо и вставили ему в рот фаршированную жабу. Жжёной шкурой и палёной шерстью несло на несколько этажей. Шеф-повар Бабадур сиял от гордости, как фосфором натёртый. Вдобавок ко всему он припас ещё один деликатес: без рук, без ног, тоже чёрный, но маленький и круглый. Папа Бабадур положил его барсуку под бок, молодецки закрутил хвост кольцом, а мамаша Бажаба подняла бровь. Повела носом. Облизала рот длинным тёмно-серым языком. И мечтательно застонала: «О-о-о!» Папа как-то неловко сложил губы в гармошку (Бамбуль готов был поклясться, что папа прячет улыбку!) и не выдержал: стал хвастаться. Взволнованно шлёпая хвостом по полу и поднимая тучи пыли, он рассказал, что уже давно нашёл этот деликатес, но не сказал никому, а припрятал для особо торжественного случая, и не прогадал. Какая-то зараза откусила, правда, кусок, но осталось всё равно много. Можно сказать, почти всё осталось. И право первым попробовать деликатес получит Бамбуль. И тут только Бамбуль понял, что это за головешка такая. Это же его погребёнок!

— Ну, Бамбуль, пожалуйста, — пригласил папа Бабадур. — Что заслужил, то заслужил.

— О-о-ой, — застонал вдруг Бавван, бледнея. Челюсть у него отвисла и упёрлась в грудь, глаза выскочили из орбит. — Это, что ли, погребёнок?

Злыдневна подалась вперёд, у неё потекли слюнки. Бамбуль посмотрел на обугленный шарик — цвет другой, но форма та же. Принюхался. Раскатал губу. Да, перед ним на едальном камне лежал, чуть перекатываясь, погребёнок. Теперь он казался ещё более гадким и ядовитым, чем в прошлый раз. Бамбуль задрожал от макушки до кончика хвоста. Папа Бабадур взял острый камень и раскромсал головешку на две половинки. Чёрная спёкшаяся корка разломилась, и взглядам открылось волшебное содержимое погребёнка. Оно сияло таким белым цветом, что защипало в носу.

И в эту секунду мамаша Бажаба трижды ударила в барабан. Звук раскатился по всему подземью, а люди наверху решили, что слышали три залпа из пушек королевского дворца, и подумали, что, наверно, родился наследный принц, не меньше. Они включили радио и стали ждать новостей.

А под землёй разгорался праздник. Подрощенные чертовки щеголяли в туфельках из змеиной кожи, на плечи они набросили боа из крысиного меха и накрасились углём, приготовились: сегодня будут танцы, там уж они хвостами покрутят. Тёмная нечисть всегда празднует Зубоночи с размахом, но тут случай особенный — зуб-рекордсмен невиданных размеров да ещё ослепительная белизна разрезанной картошки.

Зрелище не для слабонервного мелкого беса из подземья. Бамбуль вытер сопли ладонью и застенчиво улыбнулся.

— Ну давай уже, Бамбуля, пробуй! — подбадривал папа Бабадур, от нетерпения потирая руки. — Кусай, Бамбуль. Ну, открывай рот! Давай-ка подцепи пальцем — и в рот!

Папа приплясывал на месте и уже терял терпение.

Бамбуль перевёл взгляд с погребёнка на папу Бабадура и дальше — на маму Бажабу. Она кивнула ему.

Бамбуль смирился. Видно, судьба его такая, злодейка. Взял погребёнка и мужественно откусил малюсенький кусочек с самого края белой начинки. Все собравшиеся не мигая смотрели Бамбулю в рот и следили за каждым его движением. Папа Бабадур скакал то на одной ножке, то на другой.

— Ну что? Вкусно, да? Вкусно? — спрашивал он, клацая зубами.

Бамбуль кивнул.

— Угу, — вымолвил он наконец и посмотрел на бабушку. — Очень.

Все выстроились в очередь пробовать деликатес. Первой оказалась конечно же мамаша Бажаба. Она откусила здоровый кусок, закрыла глаза и стала медленно пережёвывать. Бамбуль слышал тихое, довольное урчание у неё в животе. Она долго сидела с закрытыми глазами и наслаждалась, и сидела бы ещё дольше, если бы бабушка Злыдневна не забрала у неё картошку. Потом её попробовали все тётушки, потом в очередь втиснулся папа и слизнул чуток своим пятнистым фиолетовым языком, потом подошли другие родичи — всего двадцать пять особ. Даже Баввану хватило, и он подцепил кусочек длинным жёлтым когтем. И вдруг папа взял последний кусочек и снова протянул его Бамбулю.

— Распробуй-ка получше, чучелко моё, — ласково сказал он и сунул лакомство Бамбулю под нос.

Нет, нет, запротестовал было Бамбуль. Первый кусок всё ещё стоял у него поперёк горла, как пробка. Он сглотнул уже четыре раза, но неприятное чувство, что он сейчас задохнётся, не пропадало. А выплюнуть драгоценное яство он тоже не мог. Бабушка смотрела на него ласково и сочувственно.

— Запей водичкой, — сказала Злыдневна и показала на скрышикап.

Бамбуль подошёл к нему, открыл рот, и тоненькая струйка потекла ему в рот. У неё был восхитительный вкус земли. Вкус песка и корней. Чистейший вкус стоялой воды, пропитанной навозом, глиной, песком. И помогло. Бамбуль сумел всё проглотить.

Тем временем вокруг стола началась толкотня и грызня. Не всем злыдням удалось попробовать невиданный деликатес: когда к едальному камню подпустили кузин, от картошки осталась только обугленная кожура. Теперь они рыдали, злились и цапались, и недовольство нарастало, слышал Бамбуль. Скоро всё закончится сварой, без которой не обходится у нечисти ни один праздник.

Бамбуль сбежал от гостей. Он столько пережил сегодня, что у него голова шла кругом. Он забился в самый дальний угол их норы, сел, прислонившись спиной к стене, и набрал полную грудь воздуха. А потом один спокойно, в своё удовольствие ощупал языком дырку от зуба. Это был кратер такого размера, что язык залез в него почти целиком. И рана ещё кровоточила. Во рту был острый вкус крови. Бамбуль сплюнул.

Послышались тяжёлые шаги. Бамбуль открыл глаза и увидел багровое лицо матери. Она оттопырила губу, открыв острые жёлтые зубы. Из ноздрей вырывался дым. Бамбуль решил не бояться её, но всё равно было страшно. В чём он провинился? Слишком рано сбежал с праздника? Сморозил глупость или опозорил семью с этим погребёнком? У Бамбуля задрожали ноги. Дрожь поднялась выше, перекинулась на загривок и руки. Бамбуль поднялся, стараясь напустить на себя суровый вид. Он хотел выглядеть бывалым, жестоким, суровым — взрослым, наконец. Только он не знал, как это делается. Может, встать на цыпочки, раздуть ноздри, выпустить дым из носа?

Пшик!

Вот и всё, что он сумел выдуть.

Плечи опустились, хвост обвис, Бамбуль сжался. Мама ощерила свои страшные зубы. «Сейчас съест», — с ужасом понял Бамбуль. Он попятился назад, но упёрся в стену за спиной.

Мама прокашлялась, харкнула, сплюнула-приготовилась говорить. Зачем-то огляделась по сторонам, словно речь шла о страшном секрете. Потом приблизила свою громадную, безобразную голову к самому носу Бамбуля и прошептала чудовищно гордо и ужасно ласково:

— Кошмарище ты моё страхолюдное! — и потрепала Бамбуля по голове, выдрав у него от избытка чувств пук волос.

— А? — отважился выдохнуть Бамбуль.

Он не знал, грозит это ему чем-то хорошим или только плохим. Звучало сладко, но Бамбуль привык на всякий случай настраиваться на худшее. Бажаба глухо хрюкнула, строго кивнула и насупила брови.

— Смотри только, чтоб у тебя брюхо от славы не пучило, — сказала она, скатывая губу.

Бамбуль быстро затряс головой.

— Нет, нет, — торопливо сказал он.

Вместо ответа Бажаба вытащила что-то из-под мышки. Это была вещь непонятная — среднего размера, коричневая и бесформенная.

— Возьми, — приказала мамаша, ежесекундно озираясь по сторонам, и сунула непонятную штуковину ему в руки.

Бамбуль схватил её, ничего не понимая. Может, надо извиниться? Или спасибо сказать? Бажаба как-то странно пошевелила губами — то ли хотела улыбнуться, то ли цапнуть его — и добавила:

— Мы хоть выспимся теперь, а то ты так ужасно плачешь во сне.

Не дав Бамбулю времени опомниться, мамаша развернулась и быстро пошла прочь, волоча за собой хвостище.

Воздух дрожал, волны жара накатывали одна за одной, и в коридорах подземья установилась такая жара, что на некоторых чертях и злыднях даже просох холодный пот. И мошки летали над самой землёй, и за ними так же низко летали ласточки. Гроза, наверное, будет, говорили люди. Многим казалось, что земля словно пышет жаром. Они разувались и ходили босиком по траве, чтобы почувствовать тепло, исходящее от земли. Это был один из тех необыкновенных дней, когда все влюбляются и рождается много детей.

Бамбуль долго ещё стоял, щупая языком дырку от зуба, грелся в оставшемся после мамы тёплом облаке и думал. Мамаша не отчитала его, не надрала уши, как изредка Баввану, не спросила даже, долго ли ещё он собирается оставаться такой пигалицей. Нет, она лишь потрепала его по голове и подарила ему что-то. Да, кстати, надо эту вещь рассмотреть. Прямоугольная. Мягкая. Довольно пухлая. И точно не живая — ни ног, ни головы. Даже шерсти нет. Сердце заколотилось сильнее. И стало нечем дышать.

— Мы сшили её из крысиных брюшек, — объяснила бабушка, когда вечером отыскала Бамбуля в дальнем углу, где он изучал своё сокровище и не услышал её шагов. — Отличная, правда?

— Это ведь подушка, да? — спросил Бамбуль. — Настоящая подушка?

Злыдневна кивнула:

— Самая настоящая. Сшитая из пятнадцати крысиных брюшек и набитая мягчайшим крысиным пушком. Мягче не бывает. У твоей мамы точно такая же. Поэтому она спит крепко, а храпит громко. Это мама попросила меня сшить тебе подушку, чтоб ты не буянил по ночам, не стонал, не рычал и не проклинал подголовыши. А теперь надо подушку проверить на деле. Тебе давно пора спать после своей Зубоночи.

Бамбуль не стал спорить, прижал к себе подушку и потрусил в нору. Он надеялся, что Бавван ещё на празднике. Но тот уже вернулся и теперь сосредоточенно жевал остатки картофельной кожуры. Бамбуля он не заметил.

Той ночью Бамбуль спал так хорошо, что даже удивился, как быстро она прошла. Голова не болела, шея не ныла. На голове не было ни шишки, ни ссадины, ни синяка, ни раны. Он долго не хотел вставать, лежал и тёрся щекой о подушку — мягкую, гладкую, пухлую. Его собственную подушку. Каждый вечер, что бы он ни сказал, ни натворил, как бы ни оплошал, она будет его ждать.

Подземье просыпалось. Где-то ворочался гоффлокк, где-то что-то упало. В коридоре сквозило. Скоро запалят огнедыры, и папа пойдёт жарить крысиные окорочка на завтрак.

Бамбуль был счастлив. Так счастлив, что готов был смеяться. Прислушавшись к себе, он вдруг понял, что у него на самом деле подвело от смеха живот. «Хи-хи!» — булькало в животе. «Ха-ха!» — и смех рвался наружу. Бамбуль стиснул зубы, но хохочущие пузырьки перекатывались в горле, щекотали язык и не помещались во рту. Как он ни старался, но это произошло: «хи-хи» сорвалось с его губ. Тихое, больше похожее на выдох, так что люди наверху ничего не заметили.

Их жизнь текла своим чередом: они переходили улицы на красный свет, разъезжали на велосипедах по тротуарам и парковали машины в неположенных местах. Урчали компьютеры, телевизоры вещали новости. Люди болтали, пили кофе (или чай, или молоко). Никто ничего не почувствовал, разве что какой-нибудь энтузиаст-краевед в далёкой деревушке записал, что в этом году кукушка куковала в конце лета, что весьма необычно.

Бабушка Злыдневна прошипела спросонья:

— Бамбуль, выпей воды.

Дьяволёнок ещё раз поцеловал свою подушечку, мягкую, как большая гладенькая щека.

— Спасибо, — прошептал он в темноту, — спасибо!

И его благодарность тут же, как шустрая моль, выпорхнула наружу. И кто-то, тоже лёжа на своей подушке и прислушиваясь к звукам нового дня, вдруг заметил, как шевельнулись занавески, и услышал что-то похожее на «спасибо», и улыбнулся простой человеческой улыбкой.

А под землёй тёрся ухом о подушку из крысиных брюшек, набитую нежнейшим крысиным пухом, счастливый дьяволёнок Бамбуль. И подушка его была такая мягкая, такая чудесная, что он лежал и улыбался — губы сами растянулись до ушей.