Когда в конце 2011 года я получила приглашение приехать в Москву, то сразу же согласилась. Я уже бывала в Москве раньше, но теперь мне впервые представилась уникальная возможность встретиться с моими русскими переводчиками. Именно так, во множественном числе, поскольку над моим сборником рассказов «Пикник парикмахеров» трудилась целая группа переводчиков под руководством Ирины Алексеевой и Екатерины Ивановой.

Задача совсем не пустяковая, как выяснилось во время долгого и подробного обсуждения вокруг большого стола в гостеприимном Гёте-Институте. Мы не замечали, как быстро летит время. Казалось, и несколько дней нам было бы мало! Переводчики проделали большую работу и подготовили множество вопросов. Некоторые из них меня даже поставили в тупик. В очередной раз подтвердилась истина о том, что переводчики — самые внимательные читатели. Они разбирают текст по косточкам, собирают опять и снова разбирают и перечитывают — и так до тех пор, пока не найдут наилучшего варианта. Поразительная скрупулезность и настойчивость!

Переводить — значит постоянно принимать решения: употребить одно слово и не использовать другое, выбрать мужской род или женский — даже если оригинал равно допускает оба толкования. Перевод — это труд и авантюра, но также и способность к компромиссу. И осознание того, что текст, получающийся в результате, — это неизбежно новый текст, который функционирует по своим собственным законам. Здесь вступает в силу свобода переводчика, который тоже должен освободиться от автора.

Для автора большая радость присутствовать при этом, ощущать, как его прежний текст обретает новую, русскую жизнь, независимое существование. Не каждому писателю выпадает шанс вживую наблюдать за подобной метаморфозой своих текстов. В Москве я такую возможность получила. За это я хотела бы сердечно поблагодарить всех, кто решился подступиться к Хоппе и не терял связь со мной и моими текстами также и после моего отъезда, советовался и обсуждал те или иные вопросы. Спасибо! До новых книг и переводов!

Берлин. Октябрь 2012 г.

Фелицитас Хоппе

Дорогой читатель!

На твой суд предлагается наше любимое детище, плод наших стараний, страданий, споров и надежд — книга рассказов замечательной немецкой писательницы Фелицитас Хоппе. Мы — это группа энтузиастов художественного перевода, которая прошла нелегкий путь, прежде чем собраться в гостеприимных стенах Культурного центра имени Гёте в Москве.

Сначала десятки кандидатов со всех концов России выполнили пробный перевод. На основе этой творческой работы были определены лучшие из лучших — всего десять человек. Им было предложено выбрать те рассказы из сборника Ф. Хоппе «Пикник парикмахеров», которые они хотели бы переводить. С готовыми переводами они приехали в Москву — из Курска, Брянска, Ижевска, Воронежа, Череповца, Усть-Ижоры, Санкт-Петербурга (разумеется, среди победителей были и москвичи), чтобы целую неделю обсуждать и шлифовать свои переводы. Ни солнечная погода, ни поистине грандиозные культурные соблазны столицы не могли выманить их на улицу… Опасное это состояние — заниматься любимым делом; даже самые привлекательные человеческие радости на время становятся чужды! Зато ни с чем не сравнимо удовольствие, когда результатом оказывается произведение словесного искусства, которое ты — именно ты, и никто другой — даришь людям, безысходно отделенным от интересной книги языковым и культурным барьером.

Упоенно разгадывали мы загадки, которые задала нам своими сюжетами и героями непредсказуемая Фелицитас Хоппе. Почему у маленькой девочки каждое утро на голове вырастают рыжие волосы? Что означает появление странных снежных карликов? Зачем папа пишет книгу о зайце-русаке? Чем так привлекательна жизнь бродячих парикмахеров? Ведь чтобы перевести, прежде всего надо понять. Мы старались изо всех сил. Но, как известно, загадки в тексте все равно остаются. Загадки и каверзные вопросы, на которые может ответить только сам автор. И вот, главное чудо ждало нас в конце недели: это приезд самой Фелицитас Хоппе и ее участие в нашем семинаре! Для всех переводчиков к тому моменту автор стал уже по-настоящему родным человеком, ведь каждому пришлось перевоплощаться в него, выражать его мысли и говорить его голосом. Мы знали любимые слова автора, и те слова, которые он никогда не употребит. Поэтому буквально засыпали Фелицитас Хоппе вопросами.

Кстати говоря, что общего между переводчиками и парикмахерами — теми самыми, в честь которых названа книга? Парикмахер, творя прическу, не создает нового, он просто выявляет в человеке разные стороны его внешности. Хотя прическа — это его произведение. Переводчик — простите за прямоту — тоже ничего нового не создает. Он воссоздает придуманное автором и, воссоздавая, выявляет смыслы. Переводчик, выражая эти смыслы на своем языке, тоже создает свое произведение.

Завершая рассказ «Пикник парикмахеров», Фелицитас Хоппе (голосом переводчика Алексея Шипулина) формулирует парадоксальную мысль: в жизни «ничего не отрастает заново». Наверное, ничего. Кроме переводов. Которые продолжают жизнь подлинника на другом языке.

Так что — приятного чтения! И спасибо Культурному центру имени Гёте, который подарил нам возможность сделать вам этот подарок!

И.С. Алексеева

Никакого сомнения, мой любимый махнул на меня рукой, и самое время подыскивать себе нового. Я вышла на улицу и досадливо поморщилась, ведь высокому искусству печали и плача я так и не научилась. И пошла в наш курортный парк, где плавают лебеди.

Там я встретила садовника. Мы сразу же разговорились. Садовник отложил садовые ножницы в сторону, а освободившуюся руку положил мне на плечи совсем без той силы, с какой только что сжимал ножницы. Он предложил обойти с ним парк, ознакомиться с видами растений, животных и гуляющих и по пути послушать мою историю.

Мой любимый, начала я, заявил, что не может больше носить меня на руках, так как я ни на что не гожусь. Неужели правда, восторженно спросил садовник. Разумеется, все правда, ответила я, у меня три изъяна. Мне не хватает блеска славы, блеска духа и блеска тела.

Этот список, с воодушевлением воскликнул садовник, составлен по всем законам логики, однако он далеко не полон. И чтобы заполнить пустоту моих речей решительным действием, потянул меня в ближайшие кусты, где попытался утешить меня по всем правилам садовничьего искусства.

Мало что можно возразить против писательского труда. Это уютное и безопасное занятие. Даже при дурной погоде нет-нет да и получится удачная фраза. Конечно, пишущий склонен к самодовольству, потому-то мой любимый не хочет больше носить меня на руках и вынуждает лежать под кустом, без садовых ножниц.

Мое признание утомило садовника. Усталый, он заснул рядом со мной. Хихикая, приблизилась группа отдыхающих, которые произвели на меня такое радостное впечатление, что я не смогла пренебречь их обществом. Расправив платье, я взяла под руку одного из них, который, как выяснилось на повороте аллеи, был сыном владельца фабрики прохладительных напитков и вел праздную жизнь. Мы сразу же разговорились, обсудили наше увлечение прохладительными напитками всех сортов и видов и добрались до маленького павильона, где опустились на деревянную лавочку, чтобы уж не утаить друг от друга ничего личного. Вы отстанете от группы, сказала я. Он только моргнул и пригласил меня на ужин в ресторан при курортном парке. Солнце еще не зашло, так что рановато было прощаться насовсем.

В маленький курортный ресторан мы вошли рука об руку и с аппетитом. Сын владельца фабрики прохладительных напитков, по всей видимости, был здесь желанным гостем, потому что не менее трех официантов подали нам меню, поднося его так близко к глазам, что при всем желании сделать выбор было невозможно. После долгих колебаний я выбрала третьего. Мы уединились в бильярдной, где я рассказала ему свою историю, в то время как из зала до нас доносилось громкое чавканье сына фабриканта.

Официант оказался участливым слушателем. Он осторожно задавал вопросы, не забывая при этом о своих профессиональных обязанностях. Могу сказать, в тот вечер я хорошо поужинала, что позже привело к ссоре с сыном фабриканта. Постоянные клиенты в итоге приносят одни неприятности, излишние ожидания несут разочарование, сказал хозяин, но хочешь не хочешь, а вынужден прислуживать не покладая рук. Ах, если бы вы знали, как я вас понимаю, громко выкрикнула я, но тут официанты взвалили меня на плечи. Они пронесли меня мимо сына фабриканта, мимо озера с ничего не подозревающими лебедями, в ночь.

Около музыкального павильона, где малочисленный духовой оркестр пытался развлечь оставшихся гостей, я спрыгнула. Села на складной стул желтого цвета в первом ряду, чтобы остаток вечера без устали посылать дирижеру воздушные поцелуи. Меня поразили три его достоинства: величие и широта его жестов и узость фрака, слишком тесного для великолепия его тела.

Теперь я хочу провести свою жизнь с дирижером нашего курортного оркестра, который в десять вечера выпускает из рук дирижерскую палочку, чтобы заполнить решительным действием пустоту моей речи.

Что за семейка, заорал домоуправляющий, обнаружив, что я стою в очереди, и по привычке дал мне несколько затрещин, делая при этом вид, будто просто хочет зажечь сигарету, а моя голова именно там и находится, где он чиркает спичкой. Я втянул голову в плечи, мы совершенно нормальная семья, а стою я здесь, потому что маленький и легкий, утром меня запросто можно засунуть в огромные штаны, к внутренней стороне которых мама большой булавкой прикалывает кошелек. Меня заворачивают в пуловер и набрасывают на плечи плед, который должен согревать меня в течение дня. Сестры ставят меня в резиновые сапоги пропавшего брата и, прежде чем вытолкнуть за дверь, бегло целуют в обе щеки, одна в левую, другая в правую, ведь наша семья живет по строгим правилам.

На улице я разглядываю скользящую мимо речную баржу и машу ей рукой. Мой отец, в передышке между пивом и шнапсом, сидит на подоконнике и, застав меня за этим занятием, колотит до синяков, хотя только что задал трепку моей матери, что и понятно, ведь это она погубила нашу семью, покупая всякую дребедень у уличных торговцев. В нашей квартире штабеля из коробок и ящиков, заполненных резинками, пуговицами, шнурками, бельевыми прищепками всех сортов, видов и размеров, бог знает, что с ними теперь делать. Пока отец исполняет обязанности хозяина дома, сестры обслуживают в дальней комнате гостей, добродушных, пожилых господ, занимающихся этим, как правило, без особого шума.

Мы бы точно пропали, если бы в соседнем доме не жила моя тетя, счастливая обладательница балкона, который она сдает в аренду сумасшедшим любителям свежего воздуха, по выходным с почасовой оплатой. Они любят утром, нарядившись в шелковый красный халат, выйти на балкон и там потянуться, сверкнув зубами, улыбнуться и выкрикнуть: ДОБРОЕ УТРО, ДЕНЬ ЧУДЕСНЫЙ, ЧТО ПРИНЕСЕШЬ ТЫ МНЕ СЕГОДНЯ? Время от времени кто-нибудь срывается вниз, и в одно мгновение под балконом собирается огромная толпа; тетя в таких случаях вприпрыжку сбегает вниз по лестнице, а ведь она уже немолода, и в маленькую жестяную банку собирает деньги на упавших. С помощью резинки, принесенной моей матерью, она зашнуровывает пакеты с разбившимися, чтобы их можно было забрать без промедления. Когда приходят родственники, мы выступаем вперед и горланим песню, чтоб всех тронуло до слез. Отец разливает шнапс и собирает причитающиеся чаевые.

Что за семейка, заорал управляющий и в четвертый раз ударил меня по голове, пока я не сумел улизнуть сквозь расставленные ноги стоящего впереди, который только что расстегнул штаны, чтобы справить малую нужду. Ты думаешь, я не в курсе, рычал управляющий и так размахивал руками, что чуть было не опрокинулся назад. Стоявший сзади поймал его, управляющий повернулся и принялся делиться с ним всеми подробностями. Когда торчишь на холоде, без движения, всегда радуешься новостям.

Я попытался протиснуться вперед, хоть отец и твердит каждое утро, что брат якобы вернется и сменит меня в очереди, я-то знаю, что на это рассчитывать нечего. Я и сам с усами, пролезу вперед. Так как я опоздал, картина складывалась не ах, снизу сапоги, сверху кепки, куда ни посмотришь. Впереди меня трое мужчин сидели за столиком, какие обычно берут с собой, если идут за покупками и надо выстоять длинную очередь. Вокруг столика они расставили маленькие складные табуретки и с азартом предались карточной игре. При этом они ели большие бутерброды с толстыми кусками колбасы, такую расточительность нечасто встретишь в наших краях. Между ломтями хлеба куски жирной колбасы, у меня даже слюнки потекли. Я попытался угодить ближайшему игроку, нашептывая ему правильные ходы. Он и впрямь сразу же стал беспрестанно выигрывать, дружески хлопнул меня по голове, ущипнул за щеку, подергал за уши, назвал Клопиком и своим талисманом, но даже не подумал поделиться частью выигрыша, так что я сидел как собака в ожидании подачки.

Тут остальные просекли, что происходит, вскочили и заорали, вздерни его, маленького чертенка, рявкнул один, нет, нет, мы его придушим его же пледом, завопил другой. Меня как ветром сдуло, я заполз под стол, откуда с удовольствием стал наблюдать, как эти трое сворачивают друг другу шеи. Очередь пришла в движение. Каждый норовил принять участие, и все колошматили друг друга что есть силы, не думая о последствиях. Покрепче натянули на уши кепки и надвинули их глубже на лоб, сжали кулаки, некоторые достали из карманов плащей ножики, у кого какие нашлись — для хлеба, рыбы, мяса, — чтобы всадить друг в дружку. Я так и сидел на корточках под столиком, потому что зацепился подтяжками за откидной механизм. Прямо передо мной мелькали толкущиеся ноги, то и дело я видел избитое лицо очередного человека, падающего на землю. Я собрал пару зубов, подумал, дай порадую сестер. Мне стало совсем жарко, вокруг меня все бурлило и клубилось. В дикой спешке люди рылись в рюкзаках соседей и пихали в сумки и глотки все, что найдется.

Неожиданно лицо управляющего оказалось рядом с моим. Сюда, завизжал он, и глаза его заблестели от предвкушения, ну, погоди, шкет, щас мы тебе оторвем все, что у тебя там болтается без дела! Ухватить, однако, он меня толком не мог, так как я раскачивался под столиком на подтяжках туда-сюда. Я приложил палец к губам, призывая его молчать и корча при этом загадочную мину. Он опешил, а потом разразился хохотом и, с трудом переводя дыхание и едва не задыхаясь от смеха, выдавил: чем ты-то можешь меня подкупить?

Но управляющий — хороший человек, а хорошие люди только те, кого можно подкупить. В конце концов он сунул голову под стол. Я торжественно пообещал провести его на балкон к моей тете. Сам я в квартире тети никогда не бывал. Во-первых, в нашей семье никто из принципа не носил банных халатов. Во-вторых, я и так проводил весь день на свежем воздухе и потому никогда на тетин балкон не ходил. Совсем бесплатно, сказал я и увидел, как загорелись глаза управляющего, можешь зайти и на балкон, и к тете, все твое.

Было воскресное утро, когда я привел управляющего в квартиру тети. На голове у нее были бигуди, пеньюар с голубыми и желтыми звездами обтягивал ее тело, глаза управляющего повлажнели, не теряя ни минуты, он швырнул тетю на диванчик рядом с нетопленой печью и принялся ее греть, греть. Я слышал ее крики ДА НУ НЕТ ЖЕ, когда, накинув красный шелковый халат, открыл дверь, вышел на балкон, потянулся, сверкнув зубами, улыбнулся и выкрикнул: ДОБРОЕ УТРО, ДЕНЬ ЧУДЕСНЫЙ, ЧТО ПРИНЕСЕШЬ ТЫ МНЕ СЕГОДНЯ?

Перегнувшись через перила, я увидел, что внизу уже собралась большая толпа. Мать подавала мне какие-то непонятные знаки и махала связкой подтяжек, которые, должно быть, только что приобрела, в то время как отец грубо тянул ее сзади за волосы. Я узнал своего брата, который жестами показывал мне, сейчас же уйди с балкона. Видел сестер, которые беспрестанно шевелили губами и посылали мне воздушные поцелуи. Я тоже стал посылать им воздушные поцелуи. Я сильнее перегнулся через перила, чтобы расслышать их слова, и рухнул вниз.

Полет был короткий. Я упал на мостовую, не причинив особого вреда собравшимся внизу. Тетя вприпрыжку сбежала по ступенькам, с всклокоченными волосами, с резинкой в руках, и несколькими ловкими движениями зашнуровала меня в пакет. Отец пошел за бутылкой шнапса, мать пометалась немного, заламывая в отчаянии руки. Когда они положили меня в ящик и запели, я не без удивления отметил, что брат, несмотря на долгое отсутствие, помнит песню.

Когда мой отец, который происходит из семьи заурядных актеров и на дух не выносит всякие переряживания с тех самых пор, как ребенком был вынужден представлять на грязных захолустных подмостках обезьянок, маленьких индейцев и попугаев, отчего у него до сих пор звенит в ушах злорадный смех публики, — итак, когда однажды в дождливое воскресенье после обеда отец застал мою мать за тем, как она, уединившись в ванной комнате, тайком и с явным удовольствием примеряла один за другим разноцветные парики, он не мог не подвергнуть ее страшному наказанию. Орущую, прижимающую к ушам огненно-рыжий парик, он выволок ее из ванной и хлестал ремнем, пока она не повинилась и не созналась, где прячет костюмы.

Возможно, отец простил бы ее, не обнаружь он среди аккуратно уложенных в чемодан костюмов великое множество бутылочек со шнапсом, после чего всякое снисхождение было немыслимо. Подтащив мою мать к алтарю на первом этаже, он заставил ее стать на колени и покаяться; она же, не имея ни малейшего таланта к молитве, принялась так неудержимо хохотать, что отцу не оставалось ничего иного, как раз и навсегда выгнать ее из дома.

С того дня я находилась под строгим надзором моей двоюродной бабушки. Она гладила мне рубашки, носовые платки и трусы.

Без матери в доме воцарилась такая тишина, что меня стали мучить приступы удушья, начинавшиеся всегда безобидно с легкого першения в горле во время предписанной отцом утренней молитвы и нараставшие с каждой новой молитвой до пугающего кома в груди, так что последние четыре «Отче наш» сопровождались хрипами и свистом и отец, хмуро вытерев мне лоб большим белым платком, позволял бабушке отвести меня в комнату, где я обычно падала в обморок и лишь спустя несколько часов в лихорадке приходила в себя.

Короче говоря, расставаться с жизнью я привыкла с малолетства, но меня огорчало, что я могу умереть, не повидав мать, а потому я изо всех сил принялась о ней грезить. Особенно часто она являлась мне с широкой улыбкой на лице и с огненно-рыжим париком на голове, потому что настоящего цвета ее волос я не помнила. В нашем доме нет портретов на стенах.

И снилась мне она так часто и ярко, что однажды утром я сама проснулась с совершенно рыжими волосами. Бабушка в ужасе закрыла руками свое желтое лицо, потом потащила меня в ванную и несколько часов поливала мне волосы горячей водой из-под крана. Поняв, что толку не будет, бабушка повязала мне голову светло-зеленым платком и велела сказать отцу, это, мол, холодный компресс от приступов лихорадки.

И все шло хорошо, пока раз во время одной из долгих и утомительных прогулок, которые отец устраивал для укрепления моего здоровья, сильный порыв ветра не сорвал платок у меня с головы, после чего отец, гнев которого нельзя описать словами, привел в дом парикмахера и велел снять мне волосы подчистую, до самой кожи. Однако ни усилия парикмахера, ни особенные экстракты и настойки, которыми бабушка отчаянно пыталась перекрасить мои волосы во все мыслимые цвета, ни молитвы священника, которому мой отец заплатил, чтобы тот служил за меня обедни, ни жаркое солнце наступивших между тем летних месяцев не привели к сколько-нибудь удовлетворительной перемене в цвете моих волос. Сколько их ни красили, ни обесцвечивали, ни стригли, они оставались рыжими. Вечером я ложилась в постель побритой наголо, а утром просыпалась с новой копной волос; моего отца это сводило с ума.

Осенью он решил совершить со мной паломничество к святому источнику, на который возлагал большие надежды. Уложив мое белье и скрестив руки на груди, бабушка проводила нас до садовой калитки и помахала на прощание.

Стоял ноябрь, и дул сильный ветер. Мы продвигались с трудом, ведь отец вдобавок придерживался убеждения, что на помощь может надеяться лишь тот, кто приходит к святому месту со всяким благочестием и исключительно на своих двоих, а потому не позволял никому нас подвезти. Так мы шли три дня и три ночи и наконец пришли к святому источнику.

Там теснилось множество народу, каждый отстаивал занятое место, так что мне стало не хватать воздуха и я боялась в суматохе выпустить руку отца. Люди размахивали клюками и лохмотьями, закатив глаза и устремив к небу искаженные лица. Все напирали друг на друга, подбираясь поближе к святой воде, и отец плотнее натянул мне на уши меховую шапку, купленную специально для путешествия.

Прошли еще целый день и целая ночь, прежде чем настал наш черед попытать счастья. Под проникновенные молитвы местных монахов меня по плечи окунули головой в воду, так что я было думала, мне конец. Я уже собиралась отдать душу, не знаю кому, но в этот миг меня снова вытащили и принялись хлопать по спине и щипать за щеки, пока я не открыла глаза и не увидела над собой сияющее лицо отца. Первый и единственный раз мне удалось сделать его счастливым, потому что на голове у меня не осталось ни одного волоска. Лучи утреннего солнца, должно быть, весело играли на моей лысой голове, меж тем как отец смущенно сунул беспрестанно поющим монахам крупную сумму денег, после чего, на краткий миг прижав меня к своему радостно бьющемуся сердцу, решительно нахлобучил мне на голову шапку и пробормотал: слава Богу!

В этот день отец был так счастлив, что против обыкновения повел меня обедать в ресторан. Мы зашли в расположенную неподалеку гостиницу, где, к моему большому удивлению, отец принялся есть и пить за троих, то и дело опрокидывая рюмочки со шнапсом, обильно закусывая куриными ножками со свежеиспеченным картофелем и снова запивая шнапсом; лимонад для меня лился рекой, и я едва не сорвала с головы шапку, разгоряченная от тепла и восторга.

Так как час был поздний, отец решил отложить отъезд домой до следующего дня. Мы провели весь вечер в гостинице вместе с другими паломниками. Стены маленького зала, будто праздничными украшениями, были увешаны клюками и лохмотьями чудом исцелившихся. Все, кто снова мог двигать руками и ногами, собрались вокруг большого стола в центре помещения и принялись так лихо скакать и отплясывать, что отец мой неодобрительно нахмурился, и хозяин, желая его умиротворить, подал ему еще шнапса: пейте, сударь, на здоровье, все за счет заведения, даром, как Господня милость!

Время перевалило далеко за полночь. Отец уже совсем осоловел, как вдруг дверь распахнулась и в зал ввалилась пестрая толпа ряженых. На них были всяческие маски и костюмы, и на незнакомых мне инструментах они играли мелодии, от которых у меня защемило сердце. Глаза у отца заблестели, и он даже взял меня на колени, чтобы мне было лучше видно. Я чувствовала, как его сильные ляжки подрагивают в такт музыке. Мне показалось, он даже тихонько подпевает. Странные фигуры с длинными красными носами протискивались между столами, пили из стаканов и хватали с тарелок, что еще на них оставалось.

Потом один из них вдруг заиграл на здоровенной гребенке, и в зале наступила мертвая тишина. На сцену поднялась молодая женщина в блестящем платье и рыжем парике и запела. А как только она начала петь, красноносые разрыдались. Слезы скапливались на кончиках носов и тяжелыми каплями падали на столы и на пол. Я чувствовала, что руки отца взмокли от пота. Губы у него задрожали, из груди вырвался свистящий стон. Я подумала, он вот-вот умрет. Покачиваясь, он встал из-за стола, схватил певицу за подол платья и, стащив в зал, закружил в танце.

Ночью в постели я, затаив дыхание, благоговейно прислушивалась, как отец, по чьей просьбе над соседней кроватью растроганный хозяин собственноручно повесил лик Мадонны, долго и терпеливо охаживает мою мать.

На следующее утро в окно ярко светило солнце, а на голове у меня опять вовсю топорщились волосы.

Каждый год в мае приходят парикмахеры. Нам хочется размахивать флажками, как они, и так же гордо носить белые халаты. Мы любуемся их длинными, гибкими пальцами и жадно поглядываем на заманчиво покачивающиеся большие корзины, полные белых кроликов и яиц, вина и печенья.

Когда приходят парикмахеры, дождя не бывает. Им незачем смотреть на небо, они и так знают, что оно голубое и солнце сияет на их гладких лысинах. Подобно сетям раскидывают они в тенистом парке у самого озера мягкие покрывала. Никогда не торопятся и, будто студенты на каникулах, лежат в траве, скрестив руки под головой и прикрыв глаза веками. Что творится под веками, мы не знаем; парикмахеры не раскрывают книг и не оставляют исписанных бумажек в мусорных корзинах. Мы прячемся в кустах и прислушиваемся к их невинному дыханию, пока наконец один из них не встает, чтобы забить первого кролика.

К парикмахерскому делу относятся мытье, стрижка, укладка, прическа, окраска, блондирование, восстановление, завивка, тонирование, лакировка для защиты от ветра, бритье, маникюр, педикюр, а также изготовление париков и шиньонов. Все это кролик прочитывает по безволосой руке парикмахера; все это знаем и мы, дрожащие соглядатаи в майском кусте, — и, однако, едва сверкнут ножницы, крепко зажмуриваем глаза и прижимаем ладони к ушам и голове, точно еще не разгадали фокуса, каким образом все отрастает заново. Но вот парикмахер смеется, подмигивает нам и бьет яйцо о сковородку.

Впрочем, нас это не касалось. Трапезничать с плешивыми не к добру, говорила бабушка и морщила нос, будто чуяла в воздухе несчастье. Она стригла нас по-своему — вкривь и вкось тупыми ножницами; кому нужна красота в такую погоду! Когда мимо проходили парикмахеры, она завешивала окна тяжелыми тканями и заколачивала дверь досками. Но мы выбирались через подвал на улицу и, убегая, слышали, как бабушка ругается нам вслед. Мы не могли ждать, мы хотели быть красивыми, хотели сидеть на мягких покрывалах и обедать за настоящим столом, на белой скатерти без пятен и объедков; парикмахеры лоснящимися губами обсасывали кости так, что они блестели, словно отполированные зубы, а потом размашисто бросали их через плечо в озеро. И вот, замирая от восторга, мы поступили к ним на службу.

Когда настал вечер, мы гордо, слегка покачиваясь от тяжести, понесли корзины с пустыми бутылками и в последний раз прошли мимо бабушкиного дома — с заколоченной дверью, с занавешенными окнами, за которыми мы, однако, ясно видели ее — со сжатыми на прощание кулаками.

Мы освоили ремесло быстро и основательно. Все лето напролет стирали халаты и тяжелым утюгом разглаживали их до последней складочки. Когда с деревьев стали опадать листья, мы уже начали стричь и причесывать, окрашивать и блондировать, так что скоро у нас на руках исчезли волосы, а сами руки стали мягкими и гибкими, как у мастера. По утрам мы проверяли ногти, не осталось ли следов вчерашней работы, ведь только чистые руки гарантируют успех дела.

Зимой у нас стали мерзнуть головы. Мы подняли взгляд от работы и увидели их за бледными лицами клиентов в зеркале — гладкие и блестящие, словно новенькие пушечные ядра. И по вечерам, когда не могли согреться под одеялами, мы рассказывали друг другу истории о нескончаемом лете у озера, истории, которые не вмещались в наши ночи, ведь уже на рассвете у дверей собирались клиенты. Стучали кулаками по замерзшим стеклам, нетерпеливым дыханием отогревали в них проталины. Потом, протиснувшись внутрь, толкались и спешили занять стулья, будто их не хватало на всех. Вода в котлах едва успевала согреваться, мы потели и мерзли, бегая между умывальными тазами, завивая локон за локоном калеными щипцами и размахивая расческами, щетками и зеркалами: смотрите-ка, какую красоту мы вам навели ради праздничка, Рождество-то уже на носу! По ночам мы, пыхтя, подметали пол и сносили ведра с волосами в подвал, где делали из них парики наподобие зимних шапок. Когда нас никто не видел, мы натягивали их друг другу на уши и вовсю смеялись, глядя на свое отражение в зеркале, только теплее нам от этого не делалось.

На Новый год настал черед бритья. Наконец-то мы держали в руках опасную бритву со стальным лезвием, подвижно закрепленным меж двух пластин рукоятки, и намыливали грязные бороды. Лица у клиентов были усталыми. Они вяло смотрели в зеркала и не особенно интересовались участью своих бород. Под конец мы плескали им в лицо чистой водой и разглаживали кожу ладонями. Щеткой смахивали с шеи последние волоски. Когда мы снимали с их груди белое покрывало, они были такими красивыми, что хоть сейчас выноси на торжественную панихиду. Они вступали в новый год, как только что выкупанные дети, верящие в приход весны. И вот она пришла, и мы взяли халаты и отнесли в подвал, чтобы бросить в огонь. Тайком спали возле печей, прижавшись друг к другу безбородыми щеками, мечтая о больших путешествиях в теплые края.

А в мае мы с рюкзаками, набитыми кроликами, курами и всякой всячиной, прихваченной по дороге, вступаем в город. Над нами голубое небо, и девушки размахивают разноцветными флажками. В парке мы разбиваем палатки и позволяем девушкам снять с нас сапоги. Мы ложимся к ним в объятья, жадно хватаем за косы, но, когда хотим поцеловать, они отскакивают в кусты и выжидают. Лишь когда аромат от котлов постепенно окутывает все деревья вокруг, девушки не выдерживают. Выбегают из своей засады, принимают от нас еду, смеются и косами вытирают нам жир со щек. Мы падаем и катаемся по траве, точно не понимаем, что ничего не отрастает заново.

С тех пор как наш папа начал писать книгу о зайце-русаке, в доме воцарился великий покой. В одних чулках крадемся мы вслед за мамой по коридорам. Проходя мимо двери папиного кабинета, она предостерегающе подносит палец к губам. Раньше она кричала целыми днями и бросала в нас чашки и тарелки, если мы забывали сунуть ноги в деревянные башмаки, ведь чулки стирать и штопать она больше не желала. Мы не любим тяжелые башмаки и с тех пор, как папа начал работать над книгой о зайце-русаке, наконец-то можем порхать по всему дому из одной комнаты в другую, мама гладит шершавой ладонью наши короткостриженые головы, тише-тише, шепчет она, словно на дворе сочельник и люди договорились общаться при помощи взглядов, а не при помощи слов.

В супе у нас вдруг появляются фрикадельки, плавают там, будто юркие рыбки, и впалые папины щеки розовеют и округляются, как надувные подушки. Наш папа на пути к тому, чтобы стать великим человеком, а наша мама будет женой великого человека. По вечерам она шьет платье, в котором ей будет не стыдно пожать руку лесничего, и руку старшего лесничего, и, может быть, руку правительственного советника или директора народного университета.

Вечерами мы подслушиваем под дверью родительской спальни, с восторгом и благоговением внимаем их разговорам о зайце-русаке, стоя босиком на нашем посту, мы трепещем оттого, что поняли, как много знаний о зайце-русаке таится в папиной голове.

Наша мама сделала правильный выбор. Выражение триумфа, которое прячется за жесткой складкой у рта на висящей над туалетным столиком свадебной фотографии, вернулось на ее лицо с того дня, когда папа преувеличенно размашистым для его щуплого телосложения жестом бросил деревянную линейку на учительскую кафедру и объявил, что он создан для большего, нежели насаждать в головах посредственных деревенских детей названия полевых цветов. Более резких слов от папы никто никогда не слышал. В тот же день он испросил отпуск на неопределенный срок и взялся за работу.

Двери нашего домика широко распахиваются. Мама снимает фартук, задвигает мыском тапки осколки чашек и тарелок под буфет, и в дом входят асессоры, старшие лесничие и директора народных университетов, сплошь большие люди, которые на протяжении многих лет приветствовали папу у входа в церковь лишь едва заметным движением бровей. Теперь они смущенно топчутся в нашей узкой прихожей, держа в руках бутылки со шнапсом собственного приготовления. Мама достает из кухонного шкафа рюмки, ставит их на поднос и несет наверх в папин кабинет. Прежде чем открыть дверь, она предостерегающе подносит палец к губам, призывая господ к молчанию; он очень занят, говорит она, но я замолвлю за вас словечко.

Господа безропотно опускают головы, косятся на рюмки и входят в папин кабинет. Когда дверь за ними закрывается, мы, не дыша, прячемся под лестницей и от волнения дергаем друг друга за волосы. Потом господа спускаются по лестнице, мама с высоко поднятой головой провожает их до двери, тихонько позвякивают пустые рюмки на подносе. Она вытирает руки о юбку, и мы мчимся в постель без обычных битв и вечерних молитв.

Правительственный советник предоставил в распоряжение папы книгоношу. Каждое утро ровно в восемь он звонит в нашу дверь и, низко кланяясь, срывает с головы шапку, когда мы открываем. На тротуаре за его спиной стоит огромная тележка, доверху нагруженная книгами о зайце-русаке, написанными за последнюю тысячу лет. Из окон соседних домов свешиваются соседские головы, из их широко распахнутых глаз выплескивается зависть, как вода из реки во время половодья. Он пишет книгу о зайце-русаке, шепчут они друг другу, и этот взволнованный шепот оборачивается бурным потоком, который мощным водопадом обрушивается на улицу.

Мама от гордости приосанивается и приглашает книгоношу войти. Нам разрешают надеть белые перчатки, и мы летим вверх по ступенькам, передавая друг другу книги, к папе, сидящему в очках за письменным столом. На большом листе бумаги он записывает названия поступивших книг. Мы с трудом обнаруживаем папу за книжными башнями, но издали видим то одно, то другое ухо зайца-русака между страницами, то тут, то там замечаем между корешками книг его усы или дрожащий хвост. Полностью нам никогда не удается его разглядеть, потому что папа знаком велит нам немедленно покинуть комнату. Мы скатываемся вниз по ступенькам и торчим под лестницей, прислушиваясь к непрестанному шелесту страниц и скрипу пера.

По ночам нам снится заяц-русак, который захватил наш дом. Он сидит на кушетке и в ящике со столовыми приборами, мы обнаруживаем его в ванне и остаемся немытыми. В комнатах, на столах, в щелях на полу в прихожей мы находим остатки тертой морковки. Морковно-желтые мамины пальцы, перебирающие наши волосы, говорят о том, что тощие годы остались позади. Наши уши становятся длиннее и мягче под мамиными пальцами, наши движения быстрее и гибче, наши глаза делаются кроткими и влажными от непривычного ощущения счастья. Мы начинаем молиться, чтобы папа вечно писал книгу о зайце-русаке, ведь на время его работы нам разрешено не ходить в школу, так как мы, бесшумно ступая, должны подавать ему воду и суп.

По утрам мы протираем папины очки и каждый час приносим в его комнату укрепляющие напитки, в то время как мама, напевая, пришивает опушку к платью, в котором ей будет не стыдно на глазах у соседей пожать руку правительственного советника. Очень красивой будет наша мама, когда правительственный советник выйдет из своего автомобиля, а шофер правительственного советника отведет взгляд в сторону, смущенный маминой красотой и выражением такого триумфа на ее лице, что даже правительственный советник лишится дара речи и склонит голову.

Мы держим поднос с рюмками, бутылка не дрожит у нас в руках, потому что мы привыкли к гостям в доме. На нас шапочки и воротнички из мягкого меха, мехом отделаны обшлага курточек, на плечах погоны из меха, уши ласкает ветер, задувающий в открытую дверь. Правительственный советник тихо покашливает, шофер вытирает ему платком уголки рта, а папа снимает очки: муж великой жены с морковно-желтыми пальцами.

На папе, как всегда, был потертый мундир из грубого зеленого сукна, доставшийся ему много лет назад от лесничего, когда тот перестал в него влезать. Он поднялся на башню из книг о зайце-русаке. Великим сделал его этот труд, настал сей торжественный миг. Он улыбнулся серьезной улыбкой и слегка наклонился, чтобы правительственный советник прикрепил на лацкан мундира орден, который книгоноша извлек из отполированной до блеска жестяной коробочки. Прежде чем протянуть орден правительственному советнику, он критически поднес его к свету, что косо падал сзади, сквозь маленькое окошко кабинета, на редкие папины волосы и обрамлял его голову нежным сияющим ореолом.

Брови правительственного советника подрагивали, когда он прикреплял золоченый лавровый лист к лацкану мундира, и папа, не знавший, куда девать руки, опасно закачался на башне из книг о зайце-русаке. Мы протянули ему руки в белых перчатках и помогли сойти вниз. Он замер на месте и неотрывно смотрел на руки мамы, которая наполняла рюмки и делала нам знаки угощать господ. Когда правительственный советник поднес рюмку к губам, он высунул кончик языка и подмигнул маме, которая в послеполуденном свете вызывающе выпятила острый подбородок.

Тут соседи не выдержали ожидания под лестницей. Они кинулись вверх по ступенькам, толпой вломились в дверь, сбив по пути книгоношу, упавшего с деревянным стуком, пронеслись мимо шофера, который, исполняя свой долг в углу у двери, не выпил ни капли. Они тянули руки к книгам о зайце-русаке, высунув языки, принялись гоняться за зайцем, дергали его за длинные мягкие уши и покрытые мехом плечи, пытались схватить золоченый лавровый лист, дрожавший от счастья и страха на лацкане мундира. Папины глаза сделались такими прозрачными, что можно было заглянуть в самую глубину его сердца, которое было небрежно пришпилено к опушке маминого платья и болталось на ней, когда мама, покачивая тяжелыми бедрами, вышла на середину комнаты, чтобы пожать руку правительственному советнику, который беспрестанно облизывал губы.

Соседи неистово зааплодировали. Теперь они образовали коридор, как на свадебных фотографиях, когда молодожены выходят из церкви. Так они стояли и вопили, а потом помчались вслед за мамой и правительственным советником вниз по лестнице и от восторга бросали в них чашки и тарелки, словно на свадьбе, пока мама, наконец, не уселась в машину правительственного советника. Машина тронулась. Соседи изо всех сил размахивали руками и ногами, пока автомобиль не исчез в облаке пыли за углом.

Из пыли поднялся книгоноша. Мы поддерживали его под руки, когда он тащил папу вниз по ступенькам и грузил на тележку. Мы стояли в дверях и махали им вслед, пока тележка не скрылась из виду.

Вот уже три дня я слышу в обеденном зале голос, читающий молитвы, хотя стюард заверил, что на борту нет представителей религиозных организаций. Но стоит мне занять обычное место, как из угла справа за спиной доносятся невнятные фразы, которые кажутся мне знакомыми. У меня тут же возникает желание вторить им, но я лишь шевелю губами и не поднимаю головы, потому что не хочу привлекать внимание попутчиков.

Мы слишком хорошо знаем друг друга. Даже самым состоятельным из нас нелегко каждое утро появляться в новом наряде. Похоже, однако, молитва доносится только до моего слуха. Остальные пассажиры беззаботно продолжают разговоры, нехотя ковыряясь в своих тарелках. Меню вызывает всеобщее недовольство, отчего все трапезы проходят исключительно за разговорами о еде.

Вчера я доверилась стюарду. Он единственный достойный доверия человек на борту. Корабельного врача я избегаю, хотя уже в самом начале путешествия он представил нам наилучшие рекомендации. Это красивый статный мужчина. Не только женщины выстраиваются в очередь перед его кабинетом, когда он проводит свой еженедельный прием. Приступы мигрени и лихорадки посреди ночи не редкость. Стюард, напротив, держится незаметно. Он невысокого роста, с малопривлекательным лицом, всю свою внутреннюю силу вкладывает во взгляд, перед которым никто не может устоять. Я посмотрела ему в глаза и поняла, что он говорит правду. Но все ли знает стюард? Голоса в обеденном зале говорят не на языках человеческих.

Я впала в глубокую задумчивость, которую не развеивают даже мои ежедневные прогулки по палубе и вид красивых тел юных матросов. Я давно уже оставила надежду привлечь к себе взгляды матросов, они глаз не поднимают, когда я прохожу мимо. С первого дня они не обращали на меня внимания, хотя погода тогда еще была благоприятной. В легком летнем платье я стояла, прислонясь к поручням, и пыталась придать своей шее соблазнительный изгиб, для чего слегка откидывала голову назад, будто позировала для фотографии на фоне закатного солнца. Никогда я не отважилась бы посещать матросские койки, как это делает моя соседка по столу, женщина в расцвете лет, которая платит матросам за услуги и в первый же день просветила меня насчет действующих тарифов. К корабельному врачу она полностью равнодушна, мужская рука должна быть грубой формы, сказала она, пока подавали десерт. С тех пор тема, к счастью, иссякла.

Я не променяю свое место в обеденном зале ни на какое другое. Напротив меня сидит слепой юноша с неброской внешностью и изысканными манерами. С ярко выраженным чувством справедливости он поглощает свою пищу. Прислуживающих официантов благодарит улыбкой, которая делает его лицо открытым; официанты краснеют до ушей. Не краснейте, говорит он, я совершенно серьезно. Он обращает свои белые глазные яблоки к окну и складывает салфетку, прежде чем встать и попрощаться с нами легким кивком головы.

Место рядом с юношей закреплено за стареющей дивой, которая однажды, произнося на сцене длинный монолог, лишилась голоса и в последнем своем большом путешествии предпочитает, чтобы еду приносили к ней в каюту. Там, глядя на море и на запакованных в черные фраки официантов, она предается воспоминаниям о великих и бурных мгновениях своего прошлого. Ее отсутствие за столом нас устраивает, но что начнется, если однажды она не сможет осчастливить нас своим молчанием, так как ее просто не будет среди нас? В одно прекрасное утро красивый статный корабельный врач констатирует ее смерть. Крича как чайки, мы срываемся со своих мягких красных стульев в обеденном зале. Поспешно облачаемся в траур. Матросы выстраиваются в шеренгу, когда гроб с телом актрисы несут по трапу на берег. Из их глоток льются песни, такие красивые и печальные, что дамы на набережной рвут свои вуали, а дети подбрасывают в воздух носовые платки, которые разворачиваются в небе, словно улетающие души.

Мы беспомощно шевелим губами. Мы ничего не знаем о грубых глотках матросов и о сильных языках, какими они извлекают звуки, слетающие с красных блестящих губ. Они поют о странах, где мы никогда не бывали, и о местах, куда мы уже не попадем в этом путешествии. До окончания похорон мы будем стоять на якоре в неизвестной гавани.

Корабельный врач смотрел сквозь очки на соленый свет и дезинфицировал инструменты. Пассажиры уже высыпали на берег и с восторгом заполонили маленькие портовые кафе. Пили дешевое вино, которого так долго были лишены, и тратили деньги в городских магазинах. Молодые дамы снова облачились в летние платья и сменили своих попутчиков на молодых носильщиков. Оставшиеся проверяли запасы наличности и исчезали в темных подъездах.

Я подошла к поручням и посмотрела в глаза стюарда. Но стюард не капитан, а капитан ушел, чтобы заняться необходимыми формальностями. Остались только официанты, расставлявшие в обеденном зале опрокинутые стулья и заново накрывавшие стол для слепого юноши, который единственный не покинул судно. Он стоял на освещенной солнцем палубе, и ветер сдувал песок у него с ладони.

Когда два человечка, один другого меньше, неожиданно появились на пороге гостиничного вестибюля, постояльцы, спавшие в креслах, проснулись и с жадностью распахнули глаза. Карлик и карлица крепко держались за руки. Тонкие шеи торчали из воротников матросских костюмов. На них не было ни пальто, ни носков. На улице шел снег. Снег лежал на кончиках их носов и ботинок. Стойте на месте, крикнул портье и щеткой смахнул снег, прежде чем проводить их к стойке администратора. Карлик и карлица достали толстые пачки купюр, каждую из которых девушка за стойкой проверяла на зимнем свету, держа их при этом, словно рыбу за хвост. Карлица вскинула руки и повернула ладони наружу; работа честных рук, сказала она и рассмеялась. Портье смущенно отвернулся, ведь руки были такие большие, что он мог бы спрятать в них свое лицо, портье, который дорожит своим местом, не вправе выказывать душевное волнение. Постояльцы же вскочили со своих мест и зааплодировали, когда администраторша после долгих колебаний положила деньги в кассу.

Рука об руку карлик и карлица направились к лифту, двери которого по мановению руки портье распахнулись, словно занавес. Мы предпочитаем ездить одни, сказал карлик, дал портье купюру и протянул руку за ключом от своего номера. Портье покраснел, но не мог отойти в сторону с достоинством, приличествующим портье, так как сзади сильно напирала публика. С торжественным видом, словно короли, приговоренные к смертной казни, карлик и карлица вошли в лифт, поклонились, и двери лифта закрылись за ними.

На улице по-прежнему шел снег. И давно уже засыпал порог входной двери. Портье прикрыл глаза рукой. В вестибюле царила мертвая тишина. Но потом послышалось пение карлика и карлицы, которое поднималось все выше и выше. Голоса у них были красивые, сильные голоса, только было непонятно, о чем они поют. Это песни нашей молодости, кричали дамы, нет, нашей родины, кричали господа, и возбужденные нахлынувшими воспоминаниями, они перекрикивали друг друга, а администраторша все это время разглаживала купюры в кассе и укладывала стопкой.

Когда дали звонок к ужину, взволнованные постояльцы уже толпились у дверей столовой. Они надели лучшие наряды, лица торжественно сияли. Когда портье наконец-то отворил тяжелые двери, карлик и карлица уже сидели в центре зала на высоких мягких стульях. Их ноги едва доставали до пола. Тяжелые салфетки были крепко повязаны под воротниками, а на головах сверкали короны из свежего снега. Оставайтесь на месте, сказал карлик, почувствовав на затылке взгляд портье, все в порядке, снег не растает. Портье со щеткой в руке застыл на пороге, а карлик снова обернулся к тарелке и поднес ко рту карлицы вилку, на которую были нанизаны стеклянистые горошины. Карлица осторожно по одной сняла губами с зубцов горошины, затем взяла с тарелки карлика картофелину, взвесила ее в руке, подбросила вверх, на лету поймала ртом, прокатила по розовому языку в горло и проглотила. Дамы восторженно захлопали в ладоши, ведь это были фокусы их молодости, и принялись точно так же отсчитывать горошины и подбрасывать картофелины, но горошины соскакивали с вилок, а картофелины, минуя разинутые рты, приземлялись прямо на белые скатерти, откуда затем падали вниз и закатывались под столы. А господа, будто всю жизнь только этого и ждали, с восторгом сорвались с мест и начали гоняться за горошинами и картофелинами, словно за стеклянными шариками, а изо рта у них валил пар, как от горячего супа. Между столами ползал портье, пытался смести остатки еды в одну кучу, но навести порядок, как приличествует портье, не было возможности, так как дамы, уже давно цеплявшиеся за него, норовили сорвать золотые пуговицы с его униформы.

За окнами падали снежные хлопья величиной с кулак. Снег толстым слоем лежал на подоконниках, а из-за двери столовой украдкой наблюдала за происходящим администраторша; разгладив юбку, она побежала к тому месту в зале, где лежал портье, похожий на жука, упавшего на спину, и захохотала ему в лицо. В одной руке он держал белый флаг капитуляции, а другую приложил к фуражке в знак приветствия. Однако администраторша ткнула пальцем ему в грудь, достала из его кармана купюру и с торжествующим видом подняла вверх.

Тут карлик и карлица начали петь, стояли мы у берегов Мадагаскара, а на борту была чума, голоса у них были красивые, сильные; карлица вскинула руки, повернула ладони наружу и открыла окна. Снег медленно сползал с подоконников в столовую, тяжелыми хлопьями падал на тарелки, на вытянутый палец администраторши и на лица постояльцев. Только на портье не упало ни единой снежинки, ибо лицо его было надежно укрыто руками карлицы, которая давным-давно растворилась в снежном вихре.

Я не хочу покоя за столом с белой скатертью. Раньше я любила мужчин, запакованных в мундиры, с гладкими лицами, в сапогах, плотно, словно перчатки, облегающих ноги. Но кольцо на руке мужчины — это как кольцо в носу медведя, говаривал мой дед, портной от Бога, открывший для меня мир тканей. Он водил моей рукой по рулонам разноцветных тканей и заставлял оценивать материю на ощупь, между большим и указательным пальцами. С той поры, прикасаясь к очередному покоренному мужчине, я сразу распознаю, чего он стоит. Дед показывал мне фотографии тех, кого обшивал. Их лица с благородными бровями и лбами без линии жизни смотрели на меня со стены, и я решила, что, как и дед, всегда буду знать себе цену.

Дед мой ростом не вышел и никогда не покидал мастерскую, тесную и темную. Но у деда глаза были как у кошки; когда он заканчивал очередной заказ и господа выходили из мастерской на улицу, их новенькие костюмы блестели в осеннем свете, пока они шли по городу, точно свежие фрукты, появления которых никто не ожидал и которые пора собирать.

Великий ум в портном не нуждается, говорил дед, потирая руки. У него не было отбоя от клиентов, и он работал день и ночь. Клиенты приезжали издалека, знали, что поставлено на карту. Никто не шьет так, как мой дед, который одним глазом насквозь видит заказчика, а другим меж тем давно снял с него мерку. Среди его клиентов были особы королевской крови, коммерсанты, епископы и дирижеры, а также капитаны, дипломаты и поэты, рядовые мужья всех мастей, чьи жены, заламывая руки, стояли под дождем на улице у двери мастерской, потому что дед никому не позволяет вмешиваться в свою работу. Только ему дано знать, в каком месте маленького внутреннего кармашка мягкого жилета следует сделать легкий акцент, призванный свидетельствовать об уме его владельца. Женщины, как мне самой известно, не желают видеть на этом месте ничего, кроме белого платочка для утирания слез, которым их супруги должны махать на прощание, прежде чем скрыться из виду на кораблях, в деловых поездках, на тронах и еще более отдаленных островах славы.

Когда пришло время сбора урожая, они все куда-то исчезли. Я стояла голодная в мастерской деда и ждала, что дверь откроется и я получу заказ, но дед знал, что поставлено на карту: преданность и рассудок. Не можем мы стоять на коленях, мы и без того маленькие, говорил он. Так я провела очередную зиму, пришивая к тяжелым шинелям золотые пуговицы и полируя их до тех пор, пока в мастерской не становилось светло.

Лишь с наступлением весны дед настежь распахнул дверь мастерской, ветер сорвал фотографии со стен, и я поняла, что начался мятеж, что епископ лишил короля власти, а коммерсант продавал свои товары по низкой цене, потому что его супруга ужинала с дирижером и спала в постели поэта, который на восходе солнца сидел у окна и писал длинные речи для дипломата.

Дед срезал пуговицы с шинелей и вышел на улицу. Он был маленького роста, и его глаза медленно привыкали к дневному свету. Он долго не решался пересечь улицу. А потом мелкими быстрыми шагами заспешил прочь, ни разу не оглянувшись. Я провела рукой по оставшимся рулонам тканей и в последний раз большим и указательным пальцами проверила качество материи.

Затем я принялась накрывать на стол к приходу короля, который переступил порог дедовой мастерской, опираясь на руку епископа, под гимны поэта, которые, точно мед, лениво текли из уст дипломата в такт руке дирижера. Коммерсант поставил на середину стола между двумя подсвечниками небрежно запакованную голову капитана. В суматохе они забыли закрыть ему глаза, и теперь он изумленно уставился на мерцающий свет, потому что уже принял свою смерть. Остальные расселись на стульях и набросились на еду. Епископ громко восхвалял мою рассудительность, а король — мои кошачьи глаза, но самое великое во мне — моя преданность, о чем с восторгом кричал дирижер, а коммерсант тем временем украдкой подсчитывал под столом срезанные золотые пуговицы.

Но когда они вознамерились пасть передо мной на колени, я ускользнула от скипетра епископа с одной стороны и от далеко вытянутой руки дирижера с другой. Ловко увернулась от тянущихся ко мне рук; не поймав меня, они больно ударились надо мной друг о друга. Голова капитана на столе качнулась и упала на колени удивленного поэта.

Обернувшись на пороге, я увидела, как они, положа руку на сердце, лезут в жилетные карманы, но мой дед так крепко пришил платочки, что им не удалось со мной попрощаться.

Голова тяжелая, руки большие, ноги короткие, сказал отец, посадил меня в клетку и дружелюбно подмигнул сквозь решетку; я смотрел, как он, сидя за кухонным столом, клеит спичечные коробки, ведь у него на одну ногу меньше, чем у других, а левая рука болтается, словно сухая ветка на ветру. Пока мы ждали тех, кому хватает здоровья, чтобы большими ящиками выносить спичечные коробки из дома, он рассказывал мне о балаганах и ярмарках и бросал через решетку хлебные шарики, которые я на лету ловил губами. Он заставлял меня танцевать на задних ногах и тряс над головой блестящей морковкой, за которой я должен был подпрыгнуть, и я понимал, что он хочет сделать из меня ученого медведя, которому навешивают на спину рюкзак и гонят перед собой по миру. О, ты увидишь, людям это понравится, кричал мой отец и волчком крутился на своей ноге, так что левая рука вертелась, словно флюгер на крыше, о котором я знаю только по его рассказам. Если было настроение, он пел во время пляски. Голос у него красивый, зычный, и я слушал его, от восторга высунув язык, прилипнув взглядом к его губам, словно к кусочку марципана.

Вскоре мой нос уже далеко высовывался между прутьями решетки, и отец стал учить меня новым песням, в них пелось про странствия по горам и долам, вдоль речушек, текущих через деревни, где деревья на въезде стоят шпалерами, а на главной площади путника ждет колодец. Только про девушек мы ни за что не будем петь, пока шагаем по этому миру, — нравится это девушкам или нет. Я тянулся к отцу, чтобы лучше видеть, какие слова выговаривают его губы, и подхватывал песню хриплым от волнения голосом.

Вот я, а вон мой отец. Он ведет меня по свету на цепи своего одноногого странствия. Пахнет ветром и грозой, солнце сияет высоко в небе, и рюкзак на спине легок, словно сверточек ваты, — только голова на широком круглом воротнике тяжела как валун, который того и гляди скатится вниз. На этом валуне мы сидели и по совести делили то, что делят человек и медведь: лесные и полевые плоды и все, что можно мимоходом стащить из чужого сада. Нигде мы не задерживались слишком долго — ни в лесах, ни в крестьянских сараях. Мой отец волчком крутился на своей ноге и тряс над моей головой морковками, за которыми я прыгал, пока пот не начинал капать на воротник. Я ловил хлебные шарики, как мух в полете, я танцевал на задних лапах под отцовские песни и крепко держал голову руками, чтобы она не отскочила и не покатилась под ноги беззаботным зрителям.

Когда мы заканчивали представление, люди безучастно топтались на месте, словно понятия не имели, что нам причитается вознаграждение. Некоторые приглашали нас в трактиры, но кормежка была скудной и скучной, ведь отец не пил и не подпевал девушкам, которые поджидали у ворот с горящими глазами и развевающимися юбками.

Кто нас ищет, тот найдет нас там, где всегда можно найти человека и медведя — в берлоге, зарывшихся в листья и погрязших в грезах, для которых любая ночь коротка. Отец будит меня на рассвете, выскребает сонный песок у меня из глаз, промывает их холодной водой. День долог, путь далек, кричит он и навешивает мне на спину рюкзак. Я беру голову в руки и отправляюсь в путь. Вот иду я, а вон идет мой отец, нетерпение бежит за ним по пятам, но шаг его день ото дня все медленнее, а вдохи все короче…

По ночам я лежу рядом с ним под одеялом и словно жду, что его короткие вдохи и вовсе затихнут, но мой сон еще короче. Я знаю, что однажды не смогу больше удержать голову руками. Она стала такой большой, что уши торчат далеко за воротником. Глаза выпучиваются, а из носа постоянно течет, когда мы идем в город, где на площади в ожидании топчутся люди и хлопают, как только отец начинает крутиться на своей ноге.

И вот он я, с короткими ногами, текущим носом и больным взглядом, прыгающий за морковкой и хлебом, а так как мне вдруг показалось, что кто-то подставил мне подножку, я поднял руки, чтобы схватить морковку. Голова скатилась с плеч, камень — с сердца, прямо под ноги девушкам, толпившимся за спиной моего отца. Жадно ринулись они за ней и затеяли свару, наконец девушка, у которой оказались самые сильные руки, вырвалась из свалки, гордо унося в переднике свою добычу. Размахивая руками и спотыкаясь, я, высунув язык, сделал несколько шагов вперед — только воротник развевался; я не взглянул ни на толпу, которая медленно рассеивалась, ни на отца, который так и стоял посреди площади, словно узкий пьедестал деревенского памятничка.

Когда придут люди, чтобы упаковать спичечные коробки в ящики и унести прочь, я не буду сидеть в буфете рядом с кастрюлями и смотреть через полуоткрытую дверь, как они на двух ногах вступают в кухню и двумя руками поднимают и выносят ящики, словно это лишь наполненный стекловатой воздух. Они возвращаются с новыми, пустыми ящиками, которые держат, как официанты, высоко над головой и размашисто ставят возле кухонного стола. Они не потеют и не пахнут работой, только ветром и грозой. Прежде чем сунуть отцу в руку пачку денег, они с требовательным видом замрут посреди кухни, словно им причитается вознаграждение. Отец будет жадно вдыхать их запах и мечтать, чтобы они остались. Но он не пьет ни с одноногими, ни с двуногими, и зимняя спячка ему не суждена.

В ночь моего бегства за город я прокралась в ванную, встала перед большим зеркалом, завязала себе глаза и обрезала волосы так, что сама себя с трудом узнала. Первые петухи еще не прокричали, а я уже поднялась, сорочка, шляпа, передник — и на автобус. Зонтик от солнца я оставила — не хотела привлекать к себе внимание. К тому же деревья в саду нашего летнего домика выросли уже до неба.

Я до последней секунды задерживала дыхание и съела все до крошки — мать любила слушать, как ложки скребут по тарелкам. Тарелка, опустошенная лишь наполовину, возбуждает подозрение, так же как чемодан возле приоткрытой двери или до блеска начищенные туфли у порога. Да что же это такое, закричала бы мать, опять чемодан, опять сияющие туфли, опять нет аппетита и опять пустой взгляд за столом! Не говоря уже о ее возмущении при виде недочитанных книжек на подушке, пустых тетрадок в столе, настежь распахнутых ночью окон… не говоря уже о ее приподнятой руке, никогда не знавшей, на что замахнуться, полувоинственной, полумирной.

Мать неустанно готовила меня к жизни — с тех пор, как однажды утром мой отец сел в автобус, чтобы, как всегда, ехать на работу; но по дороге внезапно настало лето. Свежий ветерок дунул ему в затылок, сумка выпала из его рук и, падая, раскрылась. Документы и тетради разлетелись по улице, но прохожие собрали их и отнесли в ближайший Музей Труда и Несчастья, который наши соседи с тех пор охотно и бесплатно посещают по выходным.

Мать не теряла времени и раскладывала на моем письменном столе большие листы белой бумаги, словно накрывала праздничный стол, приговаривая: Почему, дорогой отец, ты нас оставил? Тарелка полупуста, дверь полуоткрыта, рука приподнята для удара — так уходить нельзя! Я исписывала эти листы сверху донизу, ведь мать любила слушать, как скребут перья во время письма. Но соседи ругались, что им мешают спать, неистово колотили в стену и говорили, будто мой отец, придя в Музей Труда и Несчастья, поднялся на смотровую башню и так залюбовался окрестностями, что сорвался вниз.

Да, соседи знали многое, но я знала еще больше. Отец уехал в наш летний домик и там целыми днями поливал садовые деревья и ждал меня, а тем временем мать, чье трудолюбие не различало времен года, за плотно закрытыми окнами без устали готовила меня к жизни.

Мне предстояло стать сторожем — полезная профессия, со смыслом, со значением, с окладом, ведь сторожа, говорила мать, а я писала, знают людей лучше, чем все остальные, и видят их насквозь. Заметят у кого-нибудь из посетителей подозрительную складочку на лбу — и не пустят. Разве что в нижние залы музея, где, конечно, выставлены очень интересные экспонаты, но на башню никогда. Посетитель залюбуется окрестностями и, чего доброго, сорвется вниз. Правда, соседи уверяют, что теперь наверху установили решетку, но ведь кто действительно хочет что-то увидеть, встает на цыпочки и способен на все.

Такому несчастью должно всячески противодействовать. Будь у нас раньше наблюдательные сторожа, отец вообще не попал бы на эту башню — сторож дружелюбно загородил бы отцу вход туда и так же дружелюбно, но твердо покачал бы головой. Отец бы тотчас повернул обратно, и мы не сидели бы сегодня перед его полупустой тарелкой, без прощания, без надежды. Но сторож, видно, ничего не понимал в сторожевом искусстве, вероятно, и не посмотрел моему отцу в лицо, вместо этого уныло глазел в окно и нетерпеливым кивком пропустил отца, даже не проверив билет. Это большая ошибка, говорила мать, а я писала, ведь всегда нужно твердо знать, кто куда уходит и откуда возвращается, остальное не имеет смысла.

Я знала лучше. Отец вообще не поднимался на башню, ведь лето было слишком жаркое, чтобы карабкаться на такую высоту. Разморенные сторожа дремали в углу, а отец дремал под садовыми деревьями возле нашего летнего домика и ленился ответить на мои письма. Не знал даже, что мать давно предложила соседям купить этот наш домик. Но я видела мать насквозь, видела собранные чемоданы и начищенные туфли у соседской двери и слышала по вечерам, как они, распахнув окна, распевали песни своей юности, пока мать не принималась возмущенно колотить в стену. Но соседи смеялись и пели дальше.

На следующее утро они отвезли чемоданы на железнодорожную станцию, и, пока мать пыталась запрятать от меня деньги в самую глубь ящика, я прокралась в ванную и встала перед зеркалом. Когда мать услышала щелканье ножниц, она распахнула дверь и закричала. Я сдернула платок с глаз и увидела в зеркале, что она стоит на пороге, раскинув руки, словно крылья. Но я загородила ей вход и дружелюбно покачала головой. Нужно твердо знать, кто уходит и кто не возвращается, — остальное не имеет смысла.

Как ты знаешь, сказал утром адвокат, когда на кухне уже взбивали сливки, слышался звон стаканов и вилок, а садовники волокли по саду роскошные корзины с цветами, будто вот-вот состоится свадьба, как ты знаешь, сказал он, есть два вида несчастья. И он распихал по карманам сына деньги на дорогу и выгнал его через садовую калитку на вокзал, где сын адвоката вскочил в проходящий поезд, не обернувшись, ведь некому было махать вслед промокшим от слез платком.

В купе сидели двое мужчин в надвинутых на самый нос шляпах и играли в карточную игру, знакомую сыну адвоката. Он никогда не побеждал, играя в нее со своими сестрами, которые все тузы забирали себе. Когда он вошел, мужчины не потрудились ни приподнять шляпы, ни убрать ноги с сидений. Они низко склонились над картами и резко вскрикивали, будто пришпоривая коней на скачках. Лишь время от времени они развязывали мешки, наскоро закусывали и выпивали, а затем быстро возвращались к игре. И все это не говоря ни слова. Солнце уже клонилось к закату, а игроки шваркали карту за картой на стол, будто щелкали каблуками перед невидимым генералом.

С наступлением темноты исход игры так и не прояснился, но свет в купе не включали, а луны и вовсе не было, игроки спрятали карты и руки в рукава пальто и свернулись под своими шляпами, словно звери.

В углу, не смыкая глаз, сидел голодный сын адвоката, прислушиваясь к хриплому дыханию попутчиков. Шляпы тяжело осели до самых воротников, но сын адвоката не решался залезть в их мешки, только непрерывно облизывал сухие губы. Под стук колес мысли улетучились у него из головы, пейзаж без звуков и очертаний, тени деревьев и глаза зверей, огни станций без пассажиров, лишь его сердце так громко билось где-то в горле, что один из мужчин приподнял шляпу и спросонья сказал, нам известно, что ты в бегах, мы и сами такие. И сын адвоката послушно прижал руку к сердцу, пока оно не успокоилось.

С первым лучом солнца мужчины снова сели за карты, но играли с притворным азартом и краем глаза следили за адвокатским сыном, зная, что у него уже вконец пересохло во рту и подвело живот. Тебе известны правила, сказал один, тот, кому охота есть и пить, должен рискнуть. Они усадили его к окну, на мост из ног и достали деньги у него из карманов. И сын адвоката начал делать ставки.

Теперь попутчики приободрились, карты хлопали по столику, словно удары кнута: дамы, валеты и короли, червы и трефы, а игроки вскрикивали от восторга и настолько распалились, что мост из их ног начал провисать. У адвокатского сына зарябило в глазах. Но когда в воздухе внезапно появлялся туз, вытряхнутый из колоды, из рукава, из шляпы или из ладони, рука на миг застывала в броске, словно раскаленный кусок свинца, который бросают в ледяную воду. И тогда адвокатский сын понимал, что снова проиграл.

Он больше не чувствовал ни голода, ни жажды, видел лишь карты и деньги, которые летали слева направо и справа налево; если он ставил направо, выигрывал тот, что слева, а когда ставил налево, выходило наоборот, но, если не поставишь вовсе, — проиграют оба и накинутся на тебя, как дикие звери. Тут они прекратили игру, уставились на него, и сын адвоката, наконец, увидел под шляпами их глаза, как у куниц на охоте. Без спешки и страха собрали они деньги со столика и рассовали по карманам, работая руками, как садовники граблями.

За окном беззвучно мелькал пейзаж, будто набросанный без смысла и значения. Они снова принялись тасовать карты, шушукаясь, будто делили между собой леса, луга и поля, деревья в саду, и дом, и кухню, и пироги. А при этом не переставали тихонько хихикать, как сестры за чаем на террасе, когда мимо проходил садовник с лейкой.

Чай в стаканах был холодный, на дне блестели кусочки сахара, а в руках сестер блестели иголки, которыми они без устали вышивали на длинных скатертях вензеля со своими именами. Из кухни доносился звон тарелок и ложек, а адвокат облизывал губы, словно целый день не брал в рот ни крошки. Но когда позвали к обеду, он продолжал стоять у калитки, заслоняясь от солнца рукой, как будто кто-то шел по улице.

День, когда умер наш дядя, был ясным и солнечным. Дядя приподнялся в постели и впервые потребовал внимания, кофе и пирога. Но после этого не съел ни кусочка и не выпил ни капли, потому что его язык разбух, словно дрожжи. Дядя не привык к пространным разговорам, он уходит из дому еще до рассвета, чтобы на границе проверять чемоданы путешественников и торговцев. Все внимательно осмотрев, он возвращается домой лишь поздно ночью. Кладет деньги на кухонный стол, вынимает из ящика хлеб и поднимается к себе в комнату. Раньше мы пытались пустить по его следу собак, но дядя не оставляет никакого запаха, не затыкает ни щелей в дверях, ни замочных скважин, он вешает мундир на крючок возле кровати, ложится на спину и спит без единого звука. Мы не обнаружили ни кольца у него на пальце, ни писем в ящиках стола, ни фотографий, спрятанных в белье, и с годами постепенно потеряли его из виду, как предмет мебели, который никогда не передвигают и который отбрасывает тень на одно и то же место.

Но теперь наш дядя умирал, и мы купили пирог, сварили кофе и отнесли стулья в комнату, куда не заходили уже много лет. Дядя сидел в подушках, гладкие руки на одеяле, волосы причесаны, подбородок чисто выбрит. Мы ерзали на стульях и ждали, что он начнет собирать чемоданы, но наш дядя-таможенник ненавидит путешествия. Всю жизнь он пытался заставить людей на границе вернуться обратно, но путешественники и торговцы лишь насвистывают в предвкушении грядущего путешествия да роют ногами землю от нетерпения, словно бешеные кони, пока дядя с немым упреком роется в их сундуках, чемоданах и мешках, вынимает вещь за вещью на свет и обстоятельно составляет опись. Но путешественники его не слушают, задерживаться не желают и платят любые деньги, лишь бы поскорее продолжить путь.

Когда наш дядя наконец понял, что у него не осталось выбора, он подал нам знак. Мы облегченно вскочили со стульев, сняли со шкафа чемоданы, распахнули все двери, открыли ящики и побросали туда все, что попадалось под руку: белье и описи, галстуки и награды, мыло и носки, даже перчатки дамы с маленькими руками, которую нам никогда не доведется увидеть. Мы уже не узнаем ее историю, ведь дядино дыхание становится прерывистей, а язык толще. Но мы видим дрожащую каплю на его подбородке и движение рук на одеяле, кольцо на пальце, которое ему хочется от нас спрятать, неотправленные письма в ящиках стола, фотографии, спрятанные в белье, и поезд, который жарким летним днем отвез бы нашего дядю к морю, но таможенник — никудышный спутник, ведь он даже плавать не умеет. Он заходит в воду лишь по щиколотки и синеет с головы до пят, выставляя себя на посмешище в глазах отдыхающих.

Возможно, дядя пытался угостить даму в перчатках кофе с пирогом; сам он ничего не ел, лишь наблюдал, как пирог, кусочек за кусочком, тает у дамы во рту. Отдыхающие смеялись еще громче, потому что в жару едят не пироги, а мороженое и потому, что наш дядя не знал, как пишут открытки в кафе и читают газеты на пляже. Он ненавидел путешествия.

Вечерами они гуляли по набережной, причем дядя, наверное, снова и снова пытался обнять даму в перчатках, но дама была слишком легкой, ветер унес ее из дядиных рук в объятия какого-то пляжного завсегдатая, или метателя ножей из варьете, или даже в объятия официанта из прибрежного кафе. Форма официантов выглядит красиво даже в сильную жару.

Вероятно, официант снял перчатки, когда увидел даму, а дама, заметив официанта, тоже сняла перчатки и сунула их в руку дяде, который так и остался стоять на набережной, не зная, как обычно возвращаются домой путешественники. Отдыхающие корчились от смеха, а дядя от стыда, после чего он решил, что ноги его за границей больше не будет.

Позже он еще раз попытался вернуть даму с маленькими руками, размахивал перчатками перед ее лицом, но, вероятно, дама только засмеялась, как умеют смеяться лишь женщины, плюнула на перчатки и притопнула ногой от нетерпения. Потом положила деньги на стол и ушла по делам.

А дядя остался с песком в ботинках, за шиворотом и во рту и, попытавшись что-то сказать, закашлялся и никак не мог перестать. А мы вскочили с чемоданов, которые были так набиты, что при всем желании не закрывались. Мы распахнули окна и впустили свежий воздух, словно этим могли принести дяде облегчение. Потом подняли его за плечи и мягко похлопывали по спине, пока он не наклонился вперед и не засипел сквозь зубы, давая нам понять, что он возмущен и своим путешествием, и придуманной нами историей.

Уже не один месяц мы знаем, что кто-то поселился в живой изгороди за домом наших родителей. Не будь мы давно взрослыми, мы бы не сомкнули глаз и по ночам, сжимая в кулаке карманные фонарики, крадучись ходили бы вокруг дома, ставили ловушки и натягивали невидимые силки, однако приманка в ловушках осталась бы нетронутой, силки — целыми, а разрыхленные дорожки — без следов. Может, мы бы дежурили у черного хода: одну ночь — мой брат, другую — сестра, третью — я. Но в конце концов мой брат-почтальон отказался бы от этой затеи, потому что тот, кто не спит по ночам, по утрам натыкается на заборы и собак. Так что караулить пришлось бы мне и сестре, но сестра по утрам стоит за прилавком, продает испеченный булочником хлеб, — с улыбкой, от которой, правда, богатеем не мы, а булочник.

Так и выходит, что одна я ночь за ночью стою у черного хода с фонариком в руке, не спуская глаз с изгороди. Каждый час я проверяю силки и ловушки, и, хотя храброй меня не назовешь, свой пост я покидаю лишь с приходом мальчишки-газетчика. Прежде чем войти в дом, я поправляю в палисаднике щит, на котором четкими буквами написано, что мы желаем продать дом наших родителей.

По пути к кровати я слышу, как кипит вода для кофе, и в приоткрытую дверь вижу, как брат чистит щеткой темную куртку. Сестра правой рукой гладит фартук, а в левой держит яблоко, то и дело от него откусывая. Деревья в нашем саду дают хороший урожай. Я знаю: поспать мне не удастся, пока около полудня брат не придет домой. Я буду беспрестанно сбегать вниз по лестнице, распахивать двери и приветствовать покупателей — радостных загорелых отпускников в больших солнечных очках, которые по дороге от одного озера к другому заезжают к нам посмотреть дом, — крупных мужчин за рулем и бдительных дам с властными голосами рядом с ними.

Я предлагаю им кофе и печенье из большой жестяной коробки, которую сестра наполняет каждый вечер, когда возвращается домой от булочника. Отпускникам нравится пить наш кофе по пути от одного озера к другому, и печеньем они тоже угощаются с удовольствием. Когда же, наевшись досыта, они, по обыкновению отдыхающих, начинают слизывать с пальцев сахарную пудру, я приступаю к экскурсии. С гордостью, потому что дом наших родителей хоть и маленький, но вместительный. Можно разойтись, не теряя друг друга из виду. Каждый час солнце светит в другое окно. Зимой у нас светло дольше, чем у других. До озера полчаса в любом направлении — куда бы вы ни ехали. Но это уже не мой голос, а моего брата-почтальона, научившего меня обращению с покупателями, ведь мы любой ценой хотим как можно скорее избавиться от дома наших родителей.

Тогда брат отправится в те края, откуда приходят письма, которые он по утрам кидает в почтовые ящики, сестра насовсем уйдет к булочнику, а я пойду своей дорогой — у каждого свой путь. Чтобы мы это осознали, брат выпроваживает нас за дверь, сажает в родительскую машину и отправляет прокатиться по окрестностям: сестра за рулем, я — рядом, обе в больших солнечных очках. Мы всматриваемся в пейзаж за маленькими окнами, и я мечтаю, чтобы сестра никогда больше не разговаривала, того же хочет и она.

Но когда мы проезжали мимо родительского дома, сестра, вытянув руку, указала на щит в палисаднике. Мы остановились, вышли из машины и под ручку направились к двери, которую брат распахнул изнутри, будто весь день только нас и ждал. Вода в кофейнике уже закипела, открытая коробка с печеньем стояла на столе. Поскольку я слишком глубоко запустила туда руку, брат захлопнул крышку и воскликнул: Нет уж, сейчас будем осматривать дом! Мы поднялись за ним по лестнице и впервые увидели родительский дом собственными глазами.

Он маленький, но вместительный, наверху две комнаты: одна для детей, другая для родителей. Спится здесь крепко и без сновидений. А вот наш сад: деревья дают хороший урожай, только в прошлом году мы их прививали. Если заботиться о них, немного, совсем чуть-чуть, то можно есть за своим столом урожай из собственного сада. Только живую изгородь надо время от времени подстригать, иначе она заслоняет обзор, а ведь в ясную погоду открывается вид почти до самого озера, полчаса в любом направлении. Полы крепкие, как и крыша, ни одна капля не просочится ни сверху, ни снизу, в этих краях почти не бывает дождей. Как же тогда растут деревья? Это остается тайной, а тайны людям нравятся. Вниз по лестнице — кухня, прямо у окна — стол, каждый час солнце освещает довольного едока с вилкой в руке и молитвой на устах. Только живую изгородь надо время от времени подстригать, иначе утром будет темно и никто не захочет вставать.

Но ведь солнце еще ярко светит в окно, кричу я, да и вода в кофейнике кипит, только вот брат не удостаивает меня ни единым взглядом. Уже несколько месяцев он считает, что я недостаточно убедительно произношу свою речь, когда отдыхающие останавливаются посмотреть дом наших родителей. Но я и дальше буду стоять на страже у кухонной двери, сжимая в кулаке фонарик и наблюдая за сестрой, стоящей за хлебным прилавком, и за братом, кидающим письма в почтовые ящики. И хотя храброй меня не назовешь, я не сомкну глаз, пока приманка в ловушках не будет съедена и я не обнаружу следов на разрыхленных дорожках.

В кухне будет темно, когда отпускники войдут и удивленно склонятся над пустой коробкой для печенья. Угощайтесь, крикну я, теперь уже властным голосом, но не забудьте, что изгородь надо срочно подстричь, а то ведь собственной руки не видно. Потом я провожу их с фонариком до ворот и по дороге сниму с них солнечные очки, чтобы они не натыкались на заборы. Прежде чем вернуться через палисадник в дом, я последний раз проверю силки и ловушки и без сожалений вырву из земли щит.

Когда дюжие мужики с гоготом и бранью, обливаясь потом, выволокли из дома последние вещи — две кровати и шкаф, посреди комнаты, словно изваяние, остался сидеть на сундуке мой отец. Он закрыл лицо руками и уткнулся в колени, будто ждал, что мужики вернутся, подхватят его под руки и отнесут в машину к прочей мебели. Но те не собирались избавлять отца от его участи, а меня — от него; как только я подписала документы, они поспешно ушли.

За грязными окнами садилось солнце — зрелище, которое обычно каждый вечер приковывало внимание отца, прежде чем он вставал, одевался и наконец-то отправлялся по делам. Но сейчас он все так же сидел на сундуке и не поднял головы, даже когда я поставила у его ног недопитую пивную бутылку, которую мужики забыли в углу прихожей. На нем был тот же поношенный костюм, что и прошлой ночью, и широкий, некогда желтый галстук, теперь безжизненно свисавший с его шеи, словно хвост околевшей собаки. Воротник его рубашки измялся, растрепанные волосы на голове напоминали карнавальную корону. Меня душил смех, и, чтобы справиться с ним, я стала медленными глотками пить пиво, так как не хотела пугать горевавшего отца.

Частенько я сиживала так, допивая остатки из бутылок, пока отец проигрывал игру за игрой мужчинам в других галстуках. Он часто брал меня в свои ночные походы — якобы затем, чтобы обучить правилам игры, но на самом деле он до последнего верил, что я принесу ему удачу. Он не сознавал, что мы пришли в этот мир приносить себе и другим несчастья: он делал это своей игрой, а я была свидетелем, потому-то однажды ночью мать выложила карты на стол, плеснула на них какой-то едкой жидкостью и подожгла, так что мы с отцом обливались потом, кашляли и ничегошеньки не видели. Но к тому времени матери уже и след простыл.

С той ночи я больше не сопровождала отца в его походах. В поте лица чистила щеткой его костюмы, стирала и гладила его галстуки и рубашки. Только вот крахмалить ему воротнички так, как делала мать, у меня не получалось, поскольку она не посвятила меня в свои тайны. Вяло, будто сломанные крылья, свисали уголки отцовских воротничков, это злило его: он любил жесткие формы. Возвращаясь домой перед рассветом, он нависал над моей кроватью, хватал меня за плечи и рывком поднимал с подушки. Опять как жеваный! — громко кричал он, будто произнося обвинительную речь. Тогда я вставала, шла на кухню, ставила воду для кофе и не напоминала ему ни о чем из того, что он знал сам: что и в крахмальных воротничках он не выиграл ни одной игры и что чашки, из которых мы пьем, — наши последние, ведь я давно начала закладывать все, что можно было вынести. По вечерам я клала деньги на кухонный стол, и он, прежде чем смыться, поспешно запихивал их во внутренний карман костюма.

Лишь когда кофе в чашках стал совсем прозрачным, я подумала о шкафе матери, которая до последнего оставалась дамой серебристых каблуков и широкополых шляп. Как только отец в предрассветный час наконец-то завалился с тяжелым сердцем спать, я в последний раз сунула нос в узкую щель между рамой и дверцей шкафа, где по-прежнему пахло дымом и мылом. Шкаф был пуст. Я поняла, что отец меня опередил, и села ждать на пороге его комнаты.

Когда мужики явились забрать мебель, отец даже не попытался встать, и они с хохотом выдернули его из постели, проволокли по полу и усадили на сундук, где отец остался сидеть, закрыв лицо руками и уткнувшись в колени. Уже совсем стемнело, а я все сидела на пороге, держа в руке пивную бутылку и неотрывно глядя на блеклые крылья воротничка его рубашки. Его желтый галстук освещал комнату.

Ты так и не научилась крахмалить воротнички, сказала мать, войдя в комнату и указав пальцем на отца, так нельзя выходить на улицу, люди будут смеяться. Потом она подняла меня за плечи и повернула так, что я поневоле смотрела ей прямо в лицо. Мать совсем не изменилась. Я молчала, потому что она прекрасно знает то, что известно здесь каждому ребенку: что люди смеются всегда; что отец и с накрахмаленным воротничком проигрывает каждую игру; и что я заложила все, что можно вынести, кроме сундука и отца, которого мы сейчас — мать справа, а я слева — подхватываем под руки и без труда выносим из дома, ибо несчастье сделало его легким как перышко. Я могу засвидетельствовать: пока мать рылась в сундуке и переодевалась, будто готовилась сию минуту выйти на люди, я стояла в дверях и отчетливо видела, как легкий порыв ветра подхватил отца и тот исчез в темноте.

Герой выходит из леса. На нем тяжелые доспехи. При каждом движении они тихо звенят на ветру. Забрало его шлема опущено. Он видит мир другими глазами. Заметив его, дуэлянты начинают смеяться. Их тела никогда не чувствовали тяжести доспехов. На их маленьких головах беззвучно покачиваются блестящие цилиндры. Затянутые в перчатки руки сжимают изящные пистолеты и не знают, что делать с пулей. Падает снег. Рыцарь оставляет на свежем снегу неспешные следы. Дуэлянты не хотят пропустить чудесное зрелище и смахивают иней с длинных ресниц, прикрывающих маленькие глазки. На поляне спят вповалку секунданты, все в снегу. Дуэлянты не понимают ничего из того, что видят. Ничто не стучится в дверь их скудного ума. Творения скупого мастера. Впритык отмерен материал, из которого скроено содержимое головы дуэлянта, так что пуля легко пролетит мимо цели. Герои неточных выстрелов. Люди, чьи руки — в перчатках. Руки рыцаря — в кованых рукавицах.

Пока что я обитаю в карете дуэлянтов. Им не добраться до меня, ведь двери и окна у меня крепко заперты. Морозные узоры на стекле. Тут я увидела рыцаря, который оставляет женщин в холодных замках. Его кровать еще не остыла, у меня же нет пальто. Снег повалил внутрь, как только я открыла дверь. Рыцарь с трудом взобрался на подножку. Я смахнула снег с его доспехов, заварила чай. Когда он сел на мой стул у окна, доспехи зазвенели. Стул жалобно заскрипел, рыцарь не понравился ему, привыкшему к мягким, ниспадающим одеждам. Я подняла забрало и налила чай в отверстие. Лила без спешки, ведь былое счастье не забывается. Мне очень хотелось показать себя с лучшей стороны, и я бросила вдогонку несколько кусочков сахара и добавила густого молока. Рыцарь застонал.

Дуэлянты взяли меня на службу и неплохо платят. Стань сюда, говорят они, под это дерево, возьми острое перо и вонзи его сквозь доспехи в самое сердце рыцарю, сколько таких перьев уже в его сердце, в этой маленькой птице с густым оперением, которая стремится летать. Но мне ведом страх рыцаря перед рассветом, когда уста моего отца приникают к устам моей матери. Я слышу, как тихо шелестит тело матери и тихо звенит тело отца, когда он пытается приблизиться к матери.

Никогда тело моего отца не коснется тела моей матери, ему мешают доспехи. Рыцарская привилегия, которая никого не волнует. Никто не хочет, чтобы его вели к состраданию на длинной цепи рассказа. Никто не хочет быть дрессированным медведем или собакой, более того, никто не хочет быть выброшенным из потока времени, как рыба из воды. Крючок крепко засел в глотке и причиняет боль. Я появилась на свет в доспехах и никогда не знала чувства невесомости, даже в утробе матери.

О нет! — вскричал рыцарь, быть этого не может, ведь тебе принадлежат и эта карета, и стул, что стонет подо мной, и эти морозные узоры на стекле, которые мягко скрывают пейзаж, и этот горячий чай, что ты лила мне в глотку. Я хотела было ответить, но осеклась, осознав вдруг, что ему не ведомо различие между «владеть» и «управлять». Я лишь тихонько засмеялась, и перья моего платья качнулись вверх-вниз на бедрах, оттого ли, что я рассмеялась, или оттого, что порыв ветра ворвался внутрь через дверь, которая не закрылась так плотно, как мне хотелось.

Тут секунданты просыпаются и вскакивают на свои длинные кривые ноги. Снег падает густыми хлопьями. Они смахивают его с бровей и занимают позицию. Ничего не слышно, кроме их хриплого дыхания и свиста пуль, руки дуэлянтов медленно опускаются, повисают вдоль вытянутых черных тел. Издалека доносится их смех. По снегу катится цилиндр. Потом все стихает. Секунданты открывают плоские фляжечки и подносят их друг дружке ко рту. Я снимаю шлем с головы рыцаря. У него на лбу — испарина.

Да нет же, закричала я, когда человек, который до сих пор молча листал газеты, вдруг наклонился ко мне и испытующе заглянул в глаза, я совершенно точно не несчастна. Горы уже остались позади, и вдалеке появилась первая узкая полоска моря.

Ладно, сказал он, не будем о нас, давайте поговорим о небе, надо смотреть вверх, когда внизу между ног становится тесно. Да, согласилась я, небосвод приносит сладостное утешение. Откуда вам это известно, поразился он, вы об этом читали? Нет, ответила я, я почти никогда не читаю, я видела это собственными глазами и чувствовала саднящим затылком, когда кто-то однажды заставил меня любоваться звездами. Но чего нет внизу, того не может быть и наверху. Время от времени я беру в руки какую-нибудь книжку, но, как только ложусь с ней на диван, сразу же засыпаю, и книга падает на пол. Сверху вниз. Попробуйте читать сидя, предложил он, на том же диване, или за столом, или на лавочке в парке. На свежем воздухе, сказала я, мне вообще ничего не удается, я становлюсь вялой, и, как только сажусь на лавочку, со всей округи сбегаются собаки, будто у меня карманы колбасой набиты. Он вдруг стал серьезным, схватил мою руку и сказал: да уж, тут не сосредоточишься.

За окнами к нам приближалось море, уже виднелись белые барашки на волнах. Ради Бога, не говорите о море, попросила я. Что вы, обиделся он, я вообще не выношу моря.

В купе было очень душно, но он и не подумал открыть окно. Вместо этого все еще держал мою влажную руку в своей сухой ладони. Газеты сползли на пол между нами. За окном виднелись первые пляжи. Семьи в пестрых купальных костюмах и в шляпах, женщины с корзинками, мужчины с зонтиками от солнца и свернутыми полотенцами под мышкой, дети с жестяными банками в руках, они пили из банок через длинные соломинки и бросались друг в друга камнями, которые подбирали по дороге. Интересно, спросила я, каковы зимы в этих краях? То-то и оно, сказал он и вдруг выпустил мою руку, о зиме и речи нет, люди лежат на пляже на тех же полотенцах под тем же солнцем, только дети некоторое время не растут. Он мрачно закусил губу и умолк. Только когда солнце начало садиться за горизонт, ему вдруг захотелось поговорить о красоте. Но я опередила его: закрыла ему рот ладонью и не отнимала, пока поезд не остановился.

На перроне стояли дети и подсвечивали наши ноги снизу голубыми фонариками. Он тотчас взял меня под руку и, забыв про чемоданы, потянул за собой вдоль перрона вниз, к набережной. Позади в темноте хихикали дети. Я тоже начала тихонько посмеиваться, но он предостерегающе положил руку мне на бедро. Лавочки на набережной были пусты. Ни одной собаки вокруг. Вдалеке на фоне неба виднелась черная полоска моря.

На ходу он провел рукой по моему телу, от бедра к шее. Наконец мы опустились на лавочку, и тогда он попытался с силой запрокинуть мне голову назад и выгнуть мне шею под небесный свод. Тут я уже не могла удержаться от смеха, так что он ничего не получил, ни шеи, ни губ, ни мыслей, потому что внизу не может быть того, чего нет наверху.

Плохо выбритые поклонники каждый вечер парами выстраиваются на углах перед музеем. На них неглаженые брюки и не подходящие по цвету рубашки; они ждут, когда я закончу работу, чтобы начать с ними новую жизнь. Но я не погружаюсь в созерцание их лиц. Пусть себе свистят и машут руками, счастья у меня нет, и мне его не надо. На моих плечах лежит надежда всей семьи, которая выполняет свою работу, а потом всегда вешает ключ на один и тот же крючок. Я не покину свой пост.

Кстати, это неправда, что за столом я не пользуюсь ножом и вилкой, как неправда и то, что я не причесываюсь к обеду. С покрытой головой в столовых тоже никто не ест. А что до рук, то здесь за этим следят очень строго. Руки должны находиться не под столом, а рядом с тарелкой. Во время еды никто не разговаривает и не поет. Есть положено быстро и бесшумно, ножами по тарелкам не стучать. Правда, мне случалось утирать салфеткой пот со лба, а не только промокать ею уголки рта. В столовых жарко, ведь окна всегда закрыты, а форму снимать не положено.

Но восхождению ничто не может помешать. Я знаю, что однажды — твердой походкой, пуговицы блестят — ступлю на самый верхний этаж, чтобы с этой минуты и до конца своей жизни охранять прекрасный облик дочери мельника, которая сидит в дорогой раме на деревянной скамеечке и неустанно прядет из соломы золотую нить. Пока что я ее не видела, но вижу, как горят желанием глаза посетителей, когда они спешат мимо меня вверх по лестницам, чтобы в изнеможении опуститься на колени перед портретом дочери мельника, вижу, как сияют их лица, когда они возвращаются обратно, держась за перила так, словно вот-вот упадут.

Попав туда, я уже никогда не покину это место. В великой толчее почитания буду следить, чтобы никто ненароком не задел прекрасную дочь мельника. Буду помогать посетителям подняться, если от долгого стояния на коленях у них затекут ноги. Не исключено, что своим платком я буду утирать им пот со лба. Но окна останутся закрыты, потому что дочь мельника легко одета.

По ночам я не сплю. Не спускаю глаз с двери. Однажды — я знаю — поклонники будут поджидать на углах перед музеем уже с раннего утра. Они станут сильнее махать руками и свистеть громче обычного, потому что в дверях, насупившись, с карманами, полными муки, будет стоять мельник — он придет забрать дочь, которая уже так давно сидит на скамеечке мастера и прядет. А так как мастер не захочет отдать ему дочь, мельник запустит руки глубоко в карманы и сыпанет мастеру в кисти и глаза муку, после чего мастер проклянет мельника, чтобы не было ему радости ни в чем — ни в дочери, ни в мельнице, ни в муке, из которой вместо хлеба станут рождаться черви. И тогда мельник разразится таким громким смехом, что в столовых зазвенят стекла и запрыгают ножи на тарелках, и побежит вниз по лестнице, левой рукой держа за руку дочь, а правой — скамейку. За ним, оставляя следы в просыпанной муке, побегут перепуганные посетители.

Я еще держу в руках нож и вилку, но у меня со лба ручьями течет пот, а тем временем за окном дочь мельника так, будто ничто не тяготит ее плечи, падает в широко распахнутые объятья поклонников и навсегда погружается в созерцание их лиц.

Какое все-таки тихое в наших краях лето, удовлетворенно сказал кузнец, сидя на задней террасе дома, и погладил Луизу чуть пониже правого колена — именно там, где ей больше всего нравилось. Она звонко засмеялась, потом опять умолкла, неотрывно глядя на темное озеро. Когда-то здесь была долина боли и печали, бесплодная земля — пока однажды не пришел кузнец. Он расхохотался, в щепки изрубил старую табличку у ворот, щепки зашвырнул в кусты, достал из кармана маленький серебряный колокольчик, память о родных краях, и позвонил в него, известив о начале новой эры. За один день он выкосил перед домом луг, заросший высоким бурьяном, срубил топором два-три дерева, вскопал грядки и починил хлев, а пока чинил, балагурил с оголодавшими животными. Потом он улегся на крыше и напился, но с крыши не упал.

На крыше он не только пил, но и строил планы, которые никому не мог показать, потому что не было бумаги, чтобы сделать чертежи, и, никого не спросив, сразу принялся за работу. Когда деревенские увидели, что он умеет обжигать кирпич и класть водопровод и что балки у него ложатся ровно, хотя он никогда не пользуется ватерпасом, они его возненавидели. Лишь Луиза уже через неделю-другую после его приезда сказала ему «да», потому что он обнаружил то место чуть пониже ее правого колена, о существовании которого она до сих пор не подозревала. В остальном ей предложить было нечего, кроме пристрастия к веселеньким цветастым передникам, но она была трудолюбива, а внешности кузнец значения не придавал.

Ни один священник не согласился благословить их брак, и кузнец собственноручно изготовил необходимые свидетельства. Когда они вдвоем поднялись на крышу, чтобы провести там брачную ночь, он торжественно поставил свою подпись и помог Луизе нарисовать рядом крестик. В эту ночь он пообещал ей великолепный свадебный подарок: скоро он сделает так, что долина боли и печали исчезнет навсегда, а на ее месте появится чудесное озеро; но в тот миг, когда он положил ладонь под ее колено, она уже забыла его слова, потому что не верила ни в сказки, ни в подарки.

На следующее утро кузнец столковался со скотиной. Куры начали нести яйца, коровы — давать молоко, а Луиза принялась печь пироги, сладкий запах которых разносился над прогнившими заборами по всей округе, так что у соседей слюнки текли.

Иногда его целыми днями не было видно. В такие дни он лежал одетый на кровати, на животе — тяжелый кожаный фартук, который он редко снимал даже на ночь, смотрел в потолок и пил не переставая. Потом вставал и бродил по долине. При этом делал сложные расчеты, носился туда-сюда, взад-вперед, то и дело наклоняясь и проверяя характер почвы. Потом он начал копать. Немало недель потратил, пока не вырыл огромный котлован. Работал без остановки, не ел и не пил. Вечером падал на кровать и проваливался в сон.

По деревне поползли слухи: кузнец-де пришел, чтобы заложить подземный город, и, когда город в общем и целом будет построен, заявятся Кузнецовы земляки и поселятся в подземелье. Оттуда, подобно неутомимым кротам, они станут продвигаться все дальше и дальше, пока, наконец, не подроются под деревню, чтобы через сырые половицы и дырки в полу утаскивать то немногое, что еще осталось: жухлые плоды, больных кур и отощавших девиц; девиц они станут хватать снизу за коленки, пока те не упадут в обморок, от которого никогда не очнутся. Говорили, что-де по ночам кузнец обходит кругом огромный котлован и звонит в серебряный колокольчик, посылая тихие, еле слышные сигналы, понятные тем, кто умеет их толковать.

Между тем он давно уже закончил рыть котлован и начал обсаживать берега и поливать саженцы. Закончив работу, он вытер о фартук руки и лег в постель — спать, пить и ждать.

Пока он спал, пил и ждал, а Луиза месила тесто и пекла ароматные пироги, вокруг озера рос виноград. Да так быстро, что соседи утверждали, будто видели, как на лозе вылуплялись маленькие виноградины, которые становились все больше и больше, пока не достигали размеров воздушного шара и в конце концов обессиленно лопались, изливая в котлован рубиново-красное вино. Сами-то деревенские в эти осенние дни голыми ногами давили свой скудный урожай, с трудом наполняя бочки, которые затем относили в подвал, а вот кузнец ног не пачкал.

Через год долина боли и печали до краев наполнилась красным вином. Чтобы совершенно опьянеть, достаточно было просто посидеть на задней террасе дома. Рассказывали, что в полнолуние кузнец заходит с Луизой в озеро, чтобы ее искупать; кожа Луизы мерцает в лунном свете восковой белизной, тогда как сам кузнец не снимает свой фартук даже на время купания. В такие ночи скотина в хлеву начинает разговаривать, куры вырастают до сверхъестественных размеров и досыта напиваются жирного коровьего молока.

Когда пришли за кузнецом, они нашли его и Луизу, которая была в белоснежном, накрахмаленном переднике, на задней террасе дома, где оба, не говоря ни слова, вдыхали тяжелую сладость озерного воздуха. Ну, вот они и пришли, сказал кузнец, не оборачиваясь, когда услышал шаги. Потом он вытащил из озера длинные шланги для питья и протянул им, а Луизу отослал на кухню за пирогами.

Когда Луиза вернулась на террасу, еле удерживая в руках пироги, они успели так отделать кузнеца, что она его не узнала. В правой руке он крепко сжимал серебряный колокольчик, поэтому забрать его было невозможно. Колокольчик звенел не переставая, пока они заворачивали его вместе с останками кузнеца в тяжелый кожаный фартук, и смолк, только когда туго перетянутые веревкой части тела кузнеца опустились на дно озера.

Сделав свое дело, мужчины потянулись к шлангам и пирогам, потом все разом схватили Луизу чуть пониже колена и держали до тех пор, пока она не упала в обморок, от которого уже не очнулась.

В наших краях все знают, почему сын хозяина местного ресторанчика, молчаливый, немного близорукий юноша с ржаво-красными и пухлыми губами, который весь вечер безучастно разносил, собирал, наполнял и вновь разносил бокалы, рано поутру взобрался на сцену и грохнул полный поднос посуды на голову трубачу, только-только приложившему инструмент к губам, чтобы исполнить последний туш в честь молодоженов, причем грохнул с такой силой, что у бедняги-музыканта кровь хлынула из ушей и носа.

Всего несколько часов назад жених и невеста выглядели так, как им и подобает: стоя рядом, скаля зубы, до боли упираясь друг в друга локтями и зажав в свободных руках бокалы, они так ослепительно улыбались многочисленной родне, будто могли позволить себе свадебного фотографа.

Позже уже никому не было дела до музыки. На сцене рядом с трубачом сидел клавишник за пластиковым пианино, а пары кружились в танце, наступая друг другу на ноги. Среди танцующих словно лис рыскал отец невесты и каждому на ухо нашептывал, что этот праздник для него — сущее разорение, ведь и жаркое на столах, и бочки из погреба — все за его счет, да и оркестр давно бы разбежался, если б не он. Говоря это, отец невесты шумно втягивал дряблые щеки, так что в полутьме скудно украшенного зала и вправду выглядел больным. Но двоюродные дядья отчаянно старались в танце незаметно заманить своих племянниц через зал к барной стойке и лишь ободряюще хлопали его по плечу, а племянницы кричали, что все это люди делают ради большой и чистой любви, и опрокидывали двойную.

Когда хмурый трубач начал играть второй туш в честь молодоженов, невеста, сидя за столом, рыдала в голос. А пока она утирала скатертью штукатурку с лица, мать пыталась спасти ее прическу, которая постоянно съезжала на лоб, потому что венок на голове был закреплен плохо, даже двух танцев не выдержал. Она это сделала нарочно, кричала мать невесты, а отец жениха, на плече у которого висела невестина сестра, кивнул на стенные часы в зале — мол, уже почти полночь — и придвинул сватье рюмку шнапса. Да все уже, чего зря стараешься! — сказал он, и мать невесты одним глотком осушила рюмку с видом человека, только что удачно продавшего лошадь.

В полночь оркестр исполнил жиденький свадебный марш, заставивший гостей снова встать со стульев, хотя твердо на ногах уже никто не стоял. Все как один набросились на невесту, которая, закрыв голову руками, присела на корточки и норовила залезть под стол. Но двоюродные дядья все же ухватили ее за краешек платья и вытащили обратно на середину зала. Под крики и ор гости сорвали с ее головы венок и фату, отчего свадебная прическа окончательно развалилась. Венок пролетел наискось через всю комнату и угодил прямиком на поднос с бокалами в трясущихся руках у сына хозяина, который, раскрасневшись еще больше, безуспешно пытался добраться до спасительного стола. Племянницы, улизнув от своих дядьев, стайкой окружили парня, нацепили венок ему на голову и закричали: ты следующий! Остальные гости тем временем, поделив между собой добычу, тщетно старались приладить к шляпам и петлицам лоскутки, оставшиеся от фаты невесты, но у них ничего не получалось, потому что все смеялись, да и вообще еле держались на ногах.

Сын хозяина между тем работал без устали. Тенью скользил он по залу, и с каждым налитым бокалом фигура его словно теряла вес и очертания. За стойкой бара на разливе неподвижно стоял сам хозяин. Мы осушим все бочки до дна, кричал отец жениха, в такт своим словам помахивая вытянутой левой рукой, в которой держал правую туфлю невесты. Дядья прислонились к стенам, точно бревна, уже не понимая, к какой части семьи относятся. Медленно, словно талый снег с крыш, они сползли на пол, где заснули на плечах друг у друга, будто никогда и не ведали вражды.

Когда заметили, что жених один, без невесты, было уже далеко за полночь. Жених лежал под столом, совершенно неспособный следовать свадебным обычаям. Никто не горел желанием разыскивать невесту, ведь все попеременно пили и спали, вдобавок погода оставляла желать лучшего. Потому-то выбор пал на сына хозяина, которого, во-первых, считали по-детски невинным, во-вторых, он был трезвым, в-третьих, все спокойно могли обойтись без него, да и кто-то же, в конце концов, должен был пойти на поиски. Лишь хозяин решил на время оставить свой пост. Жениться — не учиться, а учиться — не жениться! — вскричал он, но сваты в едином порыве, словно братья, удерживали его, пока сын размашистым шагом не покинул зал.

После оба отца вскочили на стол и снова принялись поливать друг друга грязью. Они спорили о подарке, что в наших краях наутро муж дарит молодой жене. Этот самый подарок отец жениха отдавать не хотел. Ради большой и чистой любви я не отдам ни пфеннига! — кричал он. Спор перешел в рукопашную, при этом оба ревели как медведи, отчего заснувшие у стен дядья ожили, поднялись на ноги, окружили стол и, хлопая в ладоши, орали куплеты здешних песен. Под столом мать жениха обтирала его влажными салфетками, сначала руки, потом лоб, но, поскольку это не помогало, она резким движением рванула ему рубашку на груди, да так, что пуговицы разлетелись по полу. Если б ты остался при мне, шептала она, этого бы не случилось. В руках матери жених, не просыпаясь, со стоном перевернулся на другой бок.

На рассвете, когда музыканты стали убирать свои инструменты, дверь неожиданно распахнулась. В зал под руку с сыном хозяина вошла невеста, в одной туфле, без венка и фаты. Она вымокла до нитки, платье было порвано, но на лице можно было прочесть глубокое удовлетворение. Хозяин нахмурился, а трубач снова вытащил свой инструмент. Невеста прошла через весь зал к столу, на котором отцы мертвой хваткой вцепились друг в друга, и наклонилась, чтобы выудить из-под него жениха. Ухватила его за краешек рубашки и вытащила на середину зала, что далось ей с трудом, потому что свекровь цеплялась за него когтями и зубами. Пока невеста ползала по полу, собирая пуговицы, оторванные от рубашки жениха, сын хозяина взобрался на сцену и сзади грохнул полный поднос на голову трубача, который как раз хотел начать последний туш. Труба отскочила от губ музыканта и закачалась в его правой руке. Изумленно, будто не веря в происходящее, бедолага долго смотрел в глаза сыну хозяина, потом, наконец, медленно опустился на колени и осторожно лег головой на половицы.

Пианист сильнее ударил по клавишам, и гости стали танцевать, как если бы вечер только начался. Хозяин вновь стоял на разливе за стойкой бара. Посредине сцены с пустым подносом в руках стоял сын хозяина и ожидал вознаграждения. Невеста скалила зубы, но, когда он нагнулся к ней за поцелуем, она, все еще смеясь, поцеловала своего спящего жениха — ради большой и чистой любви, как говорят в наших краях.

Под конец, когда развязывали мешки с подарками, все становилось явным — малодушие, и алчность, и дурные привычки, и даже то, что мы, грешные, с опозданием явились на свет, как заблудшие кротята. Но выросли мы под присмотром парикмахеров, портных и сапожников, наши стопы никогда не касались земли, зима и лето были для нас одинаковы. Мы не знали, как собрать яблоки с деревьев, но мечтали по дороге в школу наловить девчонок в большие сачки для ловли бабочек и продать их коллекционерам из далеких стран. Ругаться при этом мы хотели так, как матросы, хотя в наших краях никто не слыхал, как ругаются матросы.

В полдень мы снова были веселы, сидели за столом, ели мясо ножом и вилкой и тайком вытирали пальцы о штаны. На десерт мы ковали планы из железа. Когда же они начинали обжигать нам руки, мы бросали их, бежали вниз на кухню и просили горячего какао. После обеда мы бродили по городу и пытались пугать прохожих, но они даже не оборачивались. Кого мы с братом хотели напугать своими гримасами, не знаю, разве только самих себя, когда видели в зеркале незнакомое лицо. Мы осторожно поворачивались, будто кто-то стоял у нас за спиной, кто-то готовый занять наше место, но видели в зеркале только свое отражение и глазели в свои открытые рты, похожие на шахты, куда больше никто не спустится.

Любила ли нас наша мать? Да, любила, вначале давала нам молоко, потом какао и переводила нас на другую сторону улицы, если нам случалось проходить мимо казенного дома. Дети с огромными головами и ручищами, словно весла, орали и в знак приветствия вскидывали в воздух ноги, похожие на ходули. Это зоопарк, там живут обезьяны, говорила мать и поворачивала нам головы в другую сторону, да так резко, что мы едва не падали в витрины. Выберите себе что-нибудь, весело кричала она, и мы возвращались домой с карманами, набитыми корабликами и всадниками.

По воскресеньям в зоопарке мы снова встречали этих детей, закутанных в шкуры, теперь нам было позволено смотреть на них, и мы громко шуршали пакетами. Они скакали и протягивали руки сквозь решетку, а мы с восторгом бросали им орехи, ведь дающему воздается. Они благодарили учтиво, с поклоном, а мы втирали друг другу соль с орехов во влажные ладони. Так и ходили мы с братом, точно склеенные до самого вечера, а вечером вместе стояли у раковины и умывали руки.

Когда развязывали мешки с подарками, все становилось явным — соль, и вина, и счет от сапожника, который не измерить в орехах. А когда брат вздумал скрыть от меня все остальное, я выхватил у него мешок и вывернул его наизнанку. Как ястребы, мы набросились на добычу, на лошадок, кораблики и всадников, тянули и дергали мешок, каждый в свою сторону, стонали и ругались, как те самые матросы. А когда, устав и тяжело дыша, лежали, вцепившись друг другу в волосы, мы точно знали, что оба бесследно исчезнем с лица земли в пасти друг друга.

Но вот здесь книга нашего спасения, а в ней написано: имя мне император Август, а ты — мой палач, и здесь все станет явным: они носят обувь, пока их собственные стопы не коснутся земли и они не почувствуют, что на улице холодно, зима. Они куют планы из железа и повсюду носят их в карманах, пока сами не вспыхнут, точно живые факелы. Пожар! Пожар! — кричат люди, а они смеются и кричат в ответ: пользуйся пламенем — оно греет! Сачками для бабочек они ловят девочек и продают их коллекционерам в другие страны. Но прежде развязывают им шнурки на ботинках и узлы на передниках, чтобы написанное сбылось: Кесарево — кесарю, а палачу — палачово. Они хрипят при этом и с радостью едят мясо руками, втирая жир друг другу в волосы. После обеда они бегут в зоопарк и дразнят смотрителей палками и шестами. Рывком открывают дверцы клеток и кричат животным: Пожар! Пожар! Смотрители яростно грозят кулаками, но они быстрее, и смотрители медленно падают в снег. И вам не стыдно? — кричат смотрители. Дома сидит и плачет мать, и какао стынет в кружках! Какао, какао, эхом вторим мы, уже почуяв ветер странствий и размахивая руками как веслами, пока, наконец, не причаливаем с сухариками, ромом и приветом к маме.

Но когда мы добрались до корабля, капитан смеялся, а матросы протягивали руки сквозь решетку и кидались орехами. Мы благодарили учтиво, слизывали соль с ладоней и махали, пока в порту не осталось ни одного судна.

Под конец мы с братом стряхивали с одежды пыль и соль, а с себя усталость. Даже хлопали друг друга по плечу, совсем как взрослые мужчины после проигрыша в карты. Завтра мы пойдем к сапожнику, заплатим по маминым счетам. Мы не одиноки, мы ходим парой. Если одного из нас спросят: где брат твой? — каждый ответит: он здесь, и никто не будет убит, ни сапожник, ни портной. Ни парикмахер, который ласково, словно детям, перебирает нам волосы и говорит, что мы прожили свою жизнь достойно.

Перевод данного сборника был осуществлен в рамках переводческого семинара, организованного Немецким культурным центром им. Гёте в Москве (Гёте-Институтом).

АЛЕКСЕЕВА ИРИНА СЕРГЕЕВНА

Переводчик с немецкого. Профессор кафедры перевода РГПУ им. А.И. Герцена, проректор по науке Института иностранных языков Санкт-Петербурга, директор Санкт-Петербургской высшей школы перевода РГПУ им. А.И. Герцена. Автор ряда книг по теории перевода и методике обучения переводчиков, в частности «Теория перевода» (1998), «Устный перевод. Немецкий язык» (2002), «Введение в переводоведение» (2004), «Текст и перевод» (2008), а также более ста научных статей. В ее переводах публиковались произведения Л. Тика, Э.-Т.-А. Гофмана, Г. Келлера, Г. Гауптмана, Г. Тракля, Г. Гессе, Г. Броха, Р. Музиля, Г. Бёлля, Э. Елинек и др.

АНДРЕЕВА ДАРЬЯ АЛЕКСЕЕВНА

Студентка 5-го курса МГУ им. М.В. Ломоносова, филологического факультета. Занимается художественным переводом в семинаре Александры Борисенко и Виктора Сонькина.

«Пикник парикмахеров» Фелицитас Хоппе — это книга из двадцати странных и веселых историй, которые не с чем сравнить в современной литературе. Иногда они беспощадно злы, но всегда полны головокружительной фантазии.

«Фишер»

Творчество Фелицитас Хоппе — яркое явление современной немецкой литературы. Ее книги удостоены множества наград, в том числе престижной премии Георга Бюхнера.

Зачем папа пишет книгу о зайце-русаке? Почему у маленькой девочки каждое утро отрастают рыжие волосы? Чем так привлекательна жизнь бродячих парикмахеров? И что вдруг любители свежего воздуха ни с того ни с сего прыгают с балкона? Об этих и многих других, столь же необычайных событиях рассказывают фантасмагорические истории невероятной выдумщицы Фелицитас Хоппе.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.