Это была моя идея. Как обычно, дурацкая. Впрочем, иногда меня посещают и гениальные. Правда, зачастую это случается без участия моего разума. Знаете, как говорят: засади за компьютеры четырнадцать тыщ обезьян, и лет через сто в сотворенном ими виртуальном мусоре обнаружишь по крайней мере один шедевр (это помимо груды мертвых обезьян). А потом этот шедевр включат в школьную программу. Вот когда ты почувствуешь себя полным ничтожеством! Ведь если даже обезьяна сумела создать что-то гениальное, то почему ты не в силах сляпать вместе каких-то жалких пять предложений на уроке английского?

Эта идея — не знаю, была ли она гениально-обезьяньей или глупо-Энсиевой — изменила жизнь многих людей.

Я назвал ее «времяжертвованием». Наверняка это вовсе не то, что вы подумали. И всякие там машины времени здесь тоже ни при чем. Лучше выслушайте историю с самого начала. Никто не собирается отправляться в прошлое и пришить там Наполеона или снабдить Иисуса Христа мобильником. Путешествий во времени в моем рассказе не будет. А вот люди умирать будут, причем при странных, загадочных обстоятельствах. Если вы склонны верить во всякую мистику.

Я просто пытался помочь другу. Мне и в голову не приходило, что моя затея раздуется в нечто масштабное, наподобие того, что случилось с гигантским воздушным шаром с рекламой фирмы «Мейсис» на борту, который участвовал в параде на День благодарения и был унесен прочь сильным порывом ветра.

С чего, собственно, и началась вся эта история.

Утром Дня благодарения Айра, Хови и я развлекались у меня на чердаке. Раньше мы тусили в нашем подвале, где отбывала ссылку старая потертая мебель и стоял телевизор, а в углу зияло обширное пустое пространство, где со временем предполагалось воздвигнуть бильярдный стол — как только у нас появятся на него деньги, а появятся они не раньше, чем события «Звездного пути» начнут происходить в действительности. А потом в подвале образовалась ядовитая плесень, и мы вынуждены были изолировать его от всего остального дома, боясь, что зловредный грибок, чего доброго, сбежит и начнет сеять вокруг всякие беды: мозговые травмы, раковые опухоли и прочее в том же духе, а то и, чего доброго, захватит власть над миром. Даже после того как плесень вычистили, мои родители продолжали относиться к подвалу так, словно это зона радиационного заражения, непригодная для жизни в течение как минимум трех поколений.

Так что теперь мы бездельничаем на чердаке, забитом новой старой мебелью, а свободного пространства там столько, что едва поместился бы стол для игры в «Монополию» вместо бильярдного.

Короче, в то праздничное утро мы с Айрой и Хови смотрели футбол, переключаясь во время рекламных пауз на репортаж с парада, чтобы поржать над марширующими оркестрами.

— Ой, мама! Нет, вы только поглядите! — сказал Айра со странной смесью восторга и ужаса на лице.

Надо отдать оркестру должное — он исполнял очень даже неплохую аранжировку песни «(I Can’t Get No) Satisfaction» («Я не получаю удовлетворения», ну, вы помните — клевая такая композиция Роллинг Стоунз), но их розово-оранжевая униформа портила все впечатление.

Хови трясет головой:

— До тех пор пока на них такая упаковка, удовлетворения им не видать.

— Энси, у тебя, кажется, есть рубашка такого цвета, правда? — спрашивает Айра.

Мое имя вообще-то Энтони, но народ уже так давно называет меня Энси, что, наверное, придется переименоваться официально. Ничего не имею против: в нашем микрорайоне такое количество Энтони, что, когда мамаша одного из них выкрикивает имя своего отпрыска в окошко, на ее зов несется целое стадо — аж дорожное движение останавливается. Зато Энси только один, если не считать того наглеца, который вдруг тоже начал называть себя так; я тогда стал писать свое имя как «Энси®» и пригрозил пацану, что надеру ему задницу за попытку кражи моих персональных данных.

Короче, про рубашку — вынужден признать: у меня действительно есть одна такой расцветки, хотя там другой оттенок розового.

— Ну и что, что есть, это же еще не значит, что я в ней хожу! — парирую я. Это был подарок на день рождения от моей тети Моны, у которой нет ни детей, ни здравого смысла. Догадайтесь с одной попытки, сколько раз я надевал эту одежину после своего четырнадцатого дня рождения.

— По-моему, если долго смотреть на эту твою рубашку, случится припадок, — говорит Хови. — Как думаешь, кто-нибудь исследовал этот вопрос научными методами? Может, стоит нам попробовать?

— Очень хорошо. Сейчас пойду надену, и можешь таращиться на нее хоть шесть часов подряд. Вот и увидим, забьешься ты в конвульсиях или нет.

Хови серьезно задумывается.

— А прерываться на еду можно?

Попробую-ка я разъяснить вам, что это за чудо такое — Хови. Если вы когда-нибудь звонили в какой-нибудь сервис, то помните противный голос телефонного автоответчика, который бессовестно транжирит время вашей жизни, прежде чем поставит вас на очередь к живому консультанту? Так вот, Хови — это музыка, которую включают на время ожидания. Нет, он вовсе не глуп, он очень даже неплохо соображает, когда дело касается всяких сухих аналитических материй вроде математики; но воображение у него — как зима в Антарктиде, где пингвины так и не научились плавать.

Тем временем розово-оранжевый оркестр уже почти прошел, и в отдалении замаячили гигантские парадные воздушные шары. Один из них представлял собой персонажа классического мультика «Енот — Жертва Аварии» — у него еще на спине отпечаток автомобильной шины. Но только мы собрались переключить телевизор обратно на футбол, как Айра заметил нечто неладное.

— Мне это только кажется, или Енот вышел на тропу войны?

Действительно — Жертва-Енот брыкался и метался из стороны в сторону, как Годзилла в Токио. И тут могучим порывом ветра с музыкантов срывает шапки, а Енот, видимо возжелав покинуть бренную землю, улетает в облака. У тех, кто его держал, хватило ума отпустить веревки, кроме трех болванов, которые решили пойти ко дну... то есть вознестись в небеса вместе с кораблем.

Парад становится куда интереснее, чем футбол.

Хови вздыхает:

— Я всегда говорил, что гелий — смертельно опасное вещество.

Камеры больше не следили за парадом — все они были нацелены на Енота, поднимающегося вертикально вдоль Эмпайр-стейт-билдинга. С воздушного шарика-переростка свешивались трое недотеп, болтаясь на веревках, словно циркачи-акробаты. Енот, похоже, намеревался унестись не иначе как на луну, потому что скакнул прямиком на самый верх Эмпайр-стейт и, напоровшись на шпиль, лопнул. Меньше чем за минуту шар полностью сдулся и покрыл вершину небоскреба резиновой енотовой шкурой, с которой по-прежнему свисали веревки с цеплявшимися за них не на жизнь, а на смерть бедолагами.

Я первым сорвался с места, заорав:

— Пошли!

Некоторые события в жизни лучше пережить лично, а не по телевизору.

Мы сели на подземку до Манхэттена. Обычно тут не протолкнешься, но сегодня, в День благодарения, поезда шли почти пустые, если не считать таких же любопытствующих, как мы, направлявшихся к Эмпайр-стейт-билдингу за живыми впечатлениями.

Айра, находившийся в подозрительно страстных отношениях со своей видеокамерой, любовно протирал линзу, готовясь запечатлеть сегодняшние события для будущих поколений. Хови читал Стейнбека «О мышах и людях» — нам задали по английскому. Эта книга — чистое надувательство. Мы, бесхитростные ученики, ведемся на заманухи учителей, потому что она тоненькая; вот только потом оказывается, что она... как бы это... ну, глубокая, поэтому приходится перечитывать ее дважды.

В вагоне напротив нас сидел Гуннар Умляут[2] — парень, приехавший с родителями в Штаты из Швеции, еще когда мы ходили в начальную школу. У него были длинные белокурые волосы (когда его спрашивали: «Почему не стрижешься?», он никогда не снисходил до ответа) и глаза, взирающие на мир с истинно скандинавской безнадежностью; неудивительно, что девчонки так и тают от одного его взгляда. А если всего этого недостаточно, то на помощь приходит легкий акцент, который Гуннар всегда подпускает, общаясь с юными леди. И неважно, что он живет в Бруклине с шести лет. Не подумайте, что я ему завидую. Я восхищаюсь людьми, которые умело используют свои козыри.

— Привет, Гуннар! — сказал я. — Куда едешь?

— Полюбоваться на фиаско Енота — Жертвы Аварии, куда же еще.

— Отлично, — проронил я и сохранил слово «фиаско» в том месте на своем ментальном харддиске, где хранятся слова, значения которых мне никогда не узнать.

Так вот, сидит, значит, Гуннар, весь такой из себя небрежный и томный, руки раскинуты в стороны, будто к обоим его бокам льнет по невидимой девчонке (ой, давайте не будем про невидимое — долгая история), и вдруг, бросив взгляд на книжку Хови, выдает:

— Дебил в конце умирает.

Хови смотрит на Гуннара, испускает тяжкий вздох, как бы говоря: «Вот так всю жизнь — только и знают что портят малину», — и захлопывает книгу. Я хихикаю, отчего Хови раздражается еще больше.

— Спасибо, Гуннар, — шипит он. — Может, у тебя найдется еще пара-тройка спойлеров? Поделись, не жадничай!

— Да пожалуйста, — отвечает Гуннар. — «Розовый бутон» — это сани, паучиха помирает после ярмарки[3], а Планета обезьян — это Земля в отдаленном будущем.

Произносит он это без тени улыбки. Гуннар никогда не улыбается. Думаю, девчонки тают и от этого тоже.

К тому времени как мы вышли из подземки на Тридцать четвертой улице, вся толпа, наблюдавшая за парадом, уже подтянулась к Эмпайр-стейт-билдингу в предвкушении захватывающего зрелища: какой-то незнакомец скоро разобьется насмерть.

— Если они не выживут, — проговорил Гуннар, — мы должны засвидетельствовать это. Как сказал однажды Уинстон Черчилль: «Смерть, не прошедшая незамеченной, придает жизни более глубокий смысл».

Гуннар всегда разговаривает так — на полном серьезе, словно даже в глупости есть что-то умное.

А вокруг полицейские увещевают толпу:

— Не вынуждайте нас применить дубинки!

На Эмпайр-стейт-билдинге все еще красовалась енотовая шапка, и трое несчастных тоже никуда не делись — продолжали цепляться за свои веревки. Айра вручил мне камеру, установленную на пятисоткратное увеличение — на случай если мне захочется исследовать волосы в носу у кого-нибудь из подвешенных.

Не давать фокусу прыгать, когда камера берёт такой крупный план, нелегко, но я справился с задачей и смог рассмотреть пожарных и полисменов внутри Эмпайр-стейт-билдинга, пытавшихся дотянуться из окон до висящих на Еноте. Удача была не на их стороне. По толпе прошел слушок, что на помощь спешит спасательный вертолет.

Один из парней исхитрился обкрутить свою веревку вокруг пояса и принялся раскачиваться, пытаясь подлететь ближе к окну, но спасатели никак не могли его ухватить. Другой вцепился в веревку, обмотал ее конец вокруг лодыжки и висел, в душе наверняка благодаря нью-йоркскую систему публичных школ за то, что научился этому трюку на уроках физкультуры. А вот с третьим парнем было совсем неладно: он болтался, держась обеими руками за палку на самом конце своего троса, словно это была трапеция для воздушных гимнастов.

— Эй, я тоже хочу посмотреть!

Хови вырывает у меня камеру — и слава богу, потому что во мне уже зародилось весьма неприятное предчувствие. Я начал задаваться вопросом: на кой я вообще сюда приперся?

— Спорим, эти парни напишут книгу о своих злоключениях? — предположил Хови. Он, похоже, не сомневался, что все висящие спасутся.

Все это время Гуннар стоял тихо, устремив глаза в небеса, и наблюдал за человеческой драмой с торжественным выражением на лице. Он почувствовал мой взгляд.

— Последние несколько месяцев я хожу смотреть на катастрофы, — говорит он мне.

— Зачем?

Гуннар пожимает плечами, но я вижу — в его словах есть какой-то скрытый смысл.

— Я нахожу их... завораживающими, — поясняет он.

Если бы это произнес кто-то другой, всякому стало бы ясно — у собеседника наклонности серийного убийцы. Но когда подобная фраза исходит от Гуннара, то она уже не кажется чем-то из ряда вон; просто воспринимается как нечто капитально скандинавское — вроде тех иностранных фильмов, в которых все отдают концы, включая и режиссера, и оператора, и половину зрителей в зале.

Гуннар печально качает головой, не спуская глаз с бедолаг наверху:

— Как все непрочно...

— Что непрочно? — спрашивает Хови. — Воздушные шары?

— Жизнь человеческая, идиот! — отвечаю. На короткий миг по лицу Гуннара прошла тень слабого намека на улыбку. Наверно, я озвучил его собственные мысли.

Толпа вдруг разражается аплодисментами, я устремляю взгляд в небо и вижу: полицейский в окне сумел поймать того, который раскачивался, и теперь счастливчика затаскивают внутрь здания. С прибывшего чуть раньше вертолета спустили трос с закрепленным на нем спасателем, в точности как это показывают в боевиках. Спасатель нацелился на «воздушного гимнаста» на трапеции. Толпа замолкает, что само по себе редчайшее явление в большом городе. Несколько напряженных минут — и спасенный исчезает в брюхе вертолета. Остается только один — тот, что, судя по виду, сохранял полное самообладание, у которого все было под контролем. И вот этот-то самый парень вдруг выпускает веревку и камнем летит вниз.

Толпа единодушно ахает.

— Ни фига ж себе! — говорит Айра, приклеившийся глазом к окуляру.

Парень падает. Он падает целую вечность. Он даже не размахивает руками, словно смирился со своей судьбой. И я внезапно обнаруживаю, что не желаю этого видеть. Резко отвожу взгляд, смотрю куда попало: на собственные ноги, на ноги других людей, на крышку люка поблизости...

Я так и не услышал, как он ударился о землю. Благодарю за это судьбу. Ну ладно, признаю — это была моя идея прийти сюда; но когда дело касается чего-то серьезного, я понимаю, что есть вещи, на которые лучше не смотреть. И тут я увидел, что Гуннар, который, по его словам, навидался уже всяких катастроф, тоже отвернулся. И не просто отвернулся — он скривился и прикрыл глаза рукой.

Ахи и охи вокруг сменились стонами отвращения к себе самим, когда люди поняли, что вместо развлечения стали свидетелями трагедии. Даже Хови с Айрой побледнели и изменились в лице.

— Пойдемте-ка отсюда, а то скоро в подземку столько народа набьется — не продохнешь, — говорю я, стараясь скрыть, насколько мне не по себе. Мне и вправду нехорошо, хоть и меньше, чем Гуннару. Тот побелел так, что, казалось, вот-вот свалится в обморок. Его даже немного зашатало. Я схватил его за плечо и помог устоять на ногах.

— Эй, Гуннар, ты чего?

— Нет, ничего, — говорит он. — Все хорошо. Болезнь, ничего не поделаешь.

Я уставился на него, не уверенный, что правильно расслышал:

— Болезнь?

— Да. Пульмонарная моноксическая системия, — говорит он и, помолчав, добавляет: — Мне осталось жить шесть месяцев.

Я никогда особенно не задумывался о смерти. Даже когда был малявкой и смотрел «Приключения Енота — Жертвы Аварии», мне всегда казалось подозрительным, что Енот, раскатанный в лепешку в конце очередного мультика, чудесно возрождается для новых злоключений в следующем. С той реальностью, которую я знаю, это никак не стыкуется. Согласно убеждениям, которые мне привили родители, в послежизни у тебя имеется всего лишь пара возможных сценариев. Вот они.

Первый:

Выясняется, что ты не такой пропащий, как тебе казалось, и тогда ты попадаешь на небеса.

Второй:

Обнаруживается, что ты не такая уж прекрасная личность, какой себя считал, и поэтому отправляешься к некоему существу, на голове которого торчат странные выросты, формой напоминающие хоккейную клюшку, что, кстати, полная бессмыслица, поскольку в резиденции этого самого существа нет ну совершенно никакой возможности заниматься данным видом спорта; разве что они там играют на кипящей воде вместо льда, да и это маловероятно, поскольку все, кто способен ходить по воде, попадают куда положено — на небеса.

Я как-то делал доклад в воскресной школе про царствие небесное, так что знаю предмет досконально. На небесах ты встречаешь своих усопших родичей, там всегда сияет солнышко, и у всех из окна открывается прекрасный вид — никому не приходится любоваться помойкой или городской свалкой. Но вот что я вам скажу: если мне придется провести вечность со всеми своими родственниками, водя хороводы под бесконечные песнопения, то я рехнусь. Эта картина сильно смахивает на свадьбу моей двоюродной сестры Джины до того, как все окончательно упились. Надеюсь, Господь не поймает меня на слове, но уж лучше хоккейные клюшки, ей-богу.

Девчонка, которая делала доклад про место, расположенное в противоположном направлении, почерпнула все свои сведения из фильмов ужасов, поэтому ее версия была весьма неубедительна, хотя спецэффекты были что надо. Предполагается, что это место состоит из девяти кругов, и каждый из них хуже предыдущего. Вообрази себе рашпер, на котором вместо мяса поджариваешься ты сам, причем это вовсе не несчастный случай вроде того, что произошел с моим папой прошлым летом. Вся соль в том, что ты, как те рекламные бифштексы размером со слона, жаришься-жаришься, и все равно внутри по-прежнему сырой, чтобы было что жарить дальше — и так всю вечность.

Моя мама, лезущая с советами к кому ни попадя, в том числе и к Господу, утверждает, что разговоры об огне — это только чтобы людей попугать. На самом деле в том месте холодно и одиноко. Скукотища без начала и конца. Мне кажется, в ее представлениях куда больше смысла, потому что вечная скука куда хуже вечного огня. По крайней мере, когда горишь, то хотя бы есть чем занять мозги.

Вообще-то, существует еще одна возможность, называемая Чистилищем (несколько смягченный вариант Преисподней). Чистилище — это когда Господь дает тебе тайм-аут, поджаривая лишь до средней золотистости, чтобы дать возможность раскаяться. Эта идея нравится мне больше других, хотя, если честно, кое-что в ней смущает. Я имею в виду, что Господь любит нас, своих детей, то есть он вроде как совершенный родитель для всех, так? И вот этот родитель приходит к своему дитяти и заявляет: «Хоть я тебя и люблю, однако должен немножко наказать для острастки. Так что поджарю-ка я тебя на небольшом огонечке. Приготовься, будет больно». На такого папашу тут же ополчилась бы социальная служба, и все человеки попали бы в приемыши к другим родителям.

Мне думается, и Ад, и Чистилище — это что-то вроде тех угроз, которыми мамы и папы запугивают непослушных детишек, типа: «Дернешь сестренку за косичку еще раз — убью!» Так и тут: «Еще один смертный грех — и гореть вам в вечном огне, молодой человек!»

Считайте меня ненормальным, но мне от подобных мыслей становится тепло на душе. Ведь эти угрозы означают, что Богу мы не безразличны. Он воистину любит нас, только сердится.

Однако с Гуннаром Умляутом все по-другому. Мысль о том, что умирающий — мой знакомый, причем вовсе не старик, не давала мне покоя. Я жалел, что не очень хорошо знаю Гуннара; хотя, с другой стороны, будь мы с ним более близки, теперь я горевал бы сильнее, так с чего бы это мне жалеть, что мы не друзья? Да и не хочу я быть ему другом. Ведь не виноват же я, что не хочу этого?

И, однако, я весь исходил виной, а это чувство для меня нестерпимо.

По дороге домой с трагически окончившегося парада мы по большей части молчали. Слишком много печального довелось нам увидеть и услышать, так что разговаривать ни у кого не было охоты. Иногда мы перебрасывались парой слов по поводу пропущенных футбольных матчей да всяких школьных дел, но в основном пялились в окна и на развешанные в вагоне рекламные плакаты, избегая смотреть друг на друга. Я не знал, слышали ли Айра с Хови то, что доверил мне Гуннар, но спрашивать у них не хотелось.

— Пока, — вот и все, что мы сказали друг другу, сойдя с поезда. Хови, Айра и Гуннар отправились по домам, где их ждал праздничный обед — ведь сегодня День благодарения. Я тоже пошел домой, но вместо торжественной трапезы там меня ожидала записка от предков, пестрящая восклицательными знаками и жирными подчеркиваниями. Записка требовала от меня явиться в ресторан БЕЗ ОПОЗДАНИЯ!!!

Мой отец управляет рестораном смешанной франко-итальянской кухни «Paris, capisce?», в просторечии «Париж-капиш». Папа не всегда занимался этим. Раньше он работал в компании по производству пластика, но его уволили из-за меня. Это ничего, потому что ресторан отец получил в свое распоряжение тоже благодаря мне. Долгая история из странной вселенной Старикана Кроули. Если вы слышали о нем (а кто не слышал о Старикане Кроули?), то знаете, что в подобные истории лучше не влипать. Правда, в конце концов все устроилось как надо, потому что мечтой всей жизни моего папы как раз и был собственный ресторан.

Однако быстро обнаружилось, что когда у тебя ресторан, то не ты им управляешь, а он тобой. Всю семью засосало: мама становится официанткой, когда те не справляются; моя постоянная обязанность — накрывать и убирать со столов; сестренка Кристина складывает салфетки в виде разных зверей. Только старшему брату Фрэнки удается отмазаться под предлогом учебы в колледже; а когда он наведывается домой, то у него, видите ли, слишком утонченная натура, чтобы работать в ресторане.

Из всех ресторанных обязанностей особенно хорошо у меня получается наливать гостям воду.

И не смейтесь — это не так-то просто. Я умею наполнять стаканы с любой высоты и никогда не пролью ни капли. Публика аплодирует стоя.

День благодарения, как мы прекрасно понимали, станет днем великого испытания. И не только для нашего ресторана, но для всех нас. Дело в том, что День благодарения мы всегда праздновали с размахом, поскольку семья у нас очень даже немаленькая: все эти тети, дяди, двоюродные и троюродные, и прочие люди, которых я знаю только частично (в смысле — некоторые части тел у нас схожи) — все это и есть семья. Но в наши дни все больше и больше народу справляет День благодарения в кафе и ресторанах, поэтому папа решил в праздник работать, а торжественный обед для семьи у нас дома устроить на следующий день. Вся родня страшно оскорбилась, никто не согласился праздновать на день позже положенного. И теперь мы официально стали париями в кругу нашей большой семьи — по меньшей мере до Рождества, когда все, по идее, должны целоваться и прощать друг другу разнообразные грехи. Папа не глуп, понимает, что держать «Париж-капиш» открытым в Рождество не стоит. Мама прямо заявила, что в этом случае ему придется поставить себе топчан в ресторанной кладовке, поскольку он довольно долго будет вынужден ночевать именно там. Наша мама не стесняется говорить такое без обиняков, потому что к обинякам папа глух.

Что же касается Дня благодарения, то мама была так же пряма с нами, как и с ним:

— В этот четверг чтоб никто не смел есть индюшку, уразумели? Для вас День благодарения будет в пятницу.

— А сосиски из индюшки считаются? — спросил я, потому что нет такого маминого запрета, который я не смог бы обойти. Вообще-то индюшачьи сосиски я есть не собирался, но принцип есть принцип. Мама посмотрела на меня так, что если бы я был салатом, то тут же увял бы.

Она так же безапелляционно заявила, что нам не разрешается праздновать у друзей, хоть с индюшкой, хоть без, потому что тогда наш собственный семейный День благодарения станет чем-то неважным и незначительным. Все бы ничего, но сейчас мне как-то совсем не хотелось оставаться наедине со своими мыслями. Я все еще никак не мог отойти от гибели того парня и обескураживающего признания Гуннара, однако до начала моей смены в ресторане еще оставалось довольно много времени.

Я попробовал отвлечься: посмотрел футбол, поиграл с нашим котом Икабодом, которому в пересчете на собачий возраст был примерно девяносто один год — не знаю, сколько это будет для кота. Но даже Икабод почувствовал, что я сам не свой, и отправился любоваться Кристининым хомяком, безостановочно бегущим в своем колесе. Помню, когда я был маленьким, мама развлекала меня тем, что брала с собой на рынок и показывала вращающихся на гриле цыплят. Наверно, для Икабода хомяк был тем же самым, что цыпленок на вертеле для меня.

В конце концов, я вышел из дома раньше, чем нужно, и потихоньку побрел в ресторан. Проходя мимо нашего местного скейт-парка, я увидел некую фигуру, одиноко сидящую перед закрытыми на амбарный замок воротами. Самого парня я знал, но имени его нет, только кличку. Когда-то он ходил в свитере с надписью «Лихач», но «Л» обтерлось, превратилось в «П», и с того момента парень навсегда стал Пихачом. Как и я, он сроднился со своей кличкой. Все сходились на том, что она ему в самый раз. Парень был долговязый, с рыжими лохмами, коленки и локти в ярко-розовых пятнах от подживающих ссадин, а глаза... Клянусь, у меня всегда было впечатление, что они смотрят куда-то в иные вселенные, причем не все из этих параллельных реальностей поддаются здравому разумению. Помогай боже тем бедным родителям, которые увидят Пихача на пороге своего дома в вечер выпускного бала их дочери.

— Привет, Пих, — сказал я, приблизившись.

— Привет. — Он поздоровался со мной своим особенным рукопожатием, состоящим частей этак из восьми — ну там сначала стукнуться костяшками, потом хлопнуться пятернями и так далее — и, видимо, не собирался продолжать разговор, пока я не исполню весь ритуал как положено.

— А чего это ты не ешь индюшку? — спросил я.

Он одарил меня снисходительной усмешкой:

— А не с какой это мне стати не есть дохлую птицу?

У Пихача был свой собственный язык, в котором он вовсю пользовался двойным, тройным и даже четверным отрицанием, так что ты вечно становился в тупик, имел ли он в виду то, что сказал, или как раз наоборот.

— Так ты это... веган, что ли? — спросил я.

— Не-е. — Он погладил живот в области желудка. — Я уже ел сегодня дохлую птицу, раньше. А ты?

Я пожал плечами, не желая вдаваться в подробности.

— В этом году мы празднуем День благодарения по китайскому календарю.

Он понимающе дернул бровью:

— Год Козы. Вкусно, наверно.

— Слушай, — сказал я, — а разве скейт-парк не закрыт на зиму? Или ты собрался сидеть здесь до весны?

Пих помотал головой.

— Юниброу сказал, что придет откроет спецом для меня сегодня. Но я ничего не не вижу никакого Юниброу, а ты нет?

Я присел рядом и прислонился к ограде. Разговор с Пихачом — что лучше может отвлечь от тяжких дум? Это же реальный взрыв мозга, все равно что играть в «Сапер», только не с компьютером, а с живым человеком. Мы заговорили о школе, и я был поражен объемом знаний моего собеседника в области личной жизни учителей — в ней он разбирался гораздо лучше, чем в преподаваемых ими предметах. Заговорили о пирсинге и о том, как кольцо в губе помогло ему отучиться от вредной привычки грызть ногти. Я кивал, делая вид, будто понимаю, какая связь между этими двумя явлениями. А потом разговор зашел о Гуннаре. Я рассказал о его скорой неизбежной кончине, и Пих опустил глаза, нервно ковыряя наклейку с черепом на своем шлеме.

— Ни фига се крендель, — проговорил он. — Но ничего же нельзя не поделать, если судьба не такая, правда? Все окажемся в списке у Толстушки с косой. — Он мгновение помолчал. — Только мне пока не о чем не беспокоиться, потому что я точно знаю, когда отправлюсь на грязевые танцы.

— То есть как?

— А вот так, — ответствовал Пих. — Знаю точно, когда гробанусь. Мне гадалка нагадала. Сказала, что свалюсь с палубы авианосца, когда мне будет сорок девять.

— Да ладно!

— Точно тебе говорю. Вот почему я собираюсь завербоваться в морскую пехоту. А то как же я навернусь с авианосца, если меня не там даже не будет?

С этими словами он встал и перекинул скейтборд через ограду.

— Ну хватит трепаться. — Он перелез на ту сторону с проворством геккона и поманил меня из-за решетки. — Давай сюда! Такие трюки покажу — пацаны себе все кости ломают, пока научатся.

— Лучше в другой раз. Спасибо за компанию.

— Бывай, — роняет Пих и отчаливает. Через мгновение он исчезает за бетонной стенкой, а потом я слышу, как колеса его скейтборда с визгом утюжат пандусы, покрытые скользкой корочкой льда. И плевать Пихачу на опасность, потому что он совершенно уверен: с ним еще тридцать четыре года ничего не случится.

Я явился в ресторан вовремя, но чувство было, будто опоздал, потому что работа там так и кипела. Поскольку большинство столиков было зарезервировано на более позднее время, папа ожидал, что где-то часов до двух в ресторане будет спокойно. Он не хотел, чтобы я болтался без дела, потому что мое ничегонеделание, как правило, чревато печальными последствиями. Однако на такой наплыв случайных посетителей в выходной день никто не рассчитывал. Нельзя сказать, что ресторан был полон, но народу в нем оказалось достаточно, чтобы папа забегал как очумелый, а вслед за ним включила третью космическую и мама. Только сестренка Кристина безмятежно сворачивала салфетки в виде лебедей и единорогов и расставляла их на столах. В связи с праздником папа дал большинству своих работников день отдыха, а это означало, что на нас, его домашних, легла дополнительная нагрузка.

Папа трудится так, что устаешь насмерть от одного его вида. Он как циркач, у которого на шестах крутится десяток тарелок — должен все увидеть, всюду поспеть и все охватить. Думаю, это чрезмерное рвение проистекает из того, что папа никогда специально не учился управлять рестораном; когда все дело начиналось, в его активе были лишь голова, набитая великолепными рецептами, да богатый старый псих в качестве партнера по бизнесу, ни с того ни с сего решивший дать папе шанс.

— Старине Кроули так непросто угодить! — жаловался папа.

Кому и знать, как не мне: я проработал у Старикана весь последний год, среди всего прочего выгуливая его многочисленных собак. Когда-то мой папа вкалывал как проклятый на работе, которую ненавидел. Теперь он вкалывает как проклятый на работе, которую любит. Результат один: в конце рабочего дня он совершенно измотан и перестает что-либо соображать.

Короче, увидев, как я вхожу в ресторан, папа на несколько мгновений приостановил свою бешеную беготню, чтобы обнять сынулю и сделать ему мини-массаж загривка:

— Водоналивательные мышцы разогрел? — спросил он. Это наша местная шутка: после нескольких первых дней в качестве «водолея» плечи у меня сами собой загнулись вперед и никак не желали разгибаться обратно. Кто бы мог подумать, что наливать воду — работа, требующая такого напряжения мускулов.

— Ага, — ответил я.

— Хорошо, — сказал он. — Слышал? Скоро водолейство войдет в программу Олимпийских игр, и я рассчитываю, что мой сын станет чемпионом. — Он вручил мне передник, шлепнул по спине и вернулся к своей работе. Мне вообще-то нравится проводить с папой начало рабочего дня, пока стресс еще не довел его до состояния невменюемости.

Вскоре мой мозг отвлекся на разливание воды и уборку грязных тарелок, однако мысли о Гуннаре и об упавшем с Енота парне так и крутились где-то на задворках сознания.

Шесть вечера. Нахлынул второй вал посетителей, и я начал потихоньку закипать: представьте — таскаю все эти тарелки с едой, а у самого нет времени даже перекусить! И мама, и папа ради праздничка задействовали свои самые заветные рецепты, подходящие как к итальянской, так и к французской кухне: тыквенный пирог с пармезаном, роллатини из индейки au Vin — ну и все в таком духе. Я так оголодал, что не побрезговал объедками, которые убирал со столов, за что схлопотал от мамы по макушке. У обычных работников имеется законный перерыв каждые несколько часов, а мы, члены семьи, должны горбатиться как рабы на плантации. Нет, скажите — разве это жизнь?!

Ну, ношусь я, значит, с едой и водой, а сам ничего не могу поделать, все думаю: вот сидят здесь все эти обжоры, набивают брюхо, а бедный недотепа погиб, потому что не сообразил вовремя отцепиться от воздушного шара. А тут еще Гуннар. Как могут все эти люди жрать, когда кто-то в это время загибается от пульмо-как-ее-тамии?

Вот тогда это и случилось. Я наполнял стакан, и вода полилась через край. Я мгновенно отдернул графин, в результате чего часть ледяных кубиков выплеснулась в стоящую перед посетительницей тарелку.

— Ой! — пискнул я и как полный дебил принялся пальцами выковыривать кубики из бататового пюре с чесноком.

— ЭНСИ!

Как я уже говорил, папа, всевидящий и вездесущий, поймал меня с поличным, вернее, с поручным.

— Ты что это вытворяешь?!

— Я... я воду пролил... хотел только...

— Все в порядке, — сказала посетительница. — Ничего страшного.

Угу. Страшное еще впереди.

— Мы немедленно заменим вашу тарелку, — заверил отец. — Простите за причиненные неудобства. Ваш обед — за счет заведения.

К этому времени к столу подошли мама и другая официантка — убрать последствия моего безобразия. Папа сунул мне в руки тарелку с испорченной едой и указал на кухню:

— Марш туда и жди меня.

Он снова извинился перед посетительницей, а потом, может, и еще раз — я не в курсе, потому что уже стоял на кухне, очищал тарелку и ждал приговора. Ждать пришлось недолго. Через несколько секунд отец ворвался на кухню, дыша огнем и извергая серу. Денек для него выдался тот еще, и я понял, что он уже перешел на темную сторону Силы.

— Поверить не могу! Что ты наделал? Каким местом ты думал?!

— Папа, я просто воду пролил! Я же извинился!

— Просто воду пролил?! Ты сунул свои грязные клешни ей в тарелку! Ты хоть понимаешь, сколько инструкций санитарного надзора нарушил?!

Признаю, я заслужил взбучку, но это было чересчур.

В этот момент мама просунула голову в дверь кухни и прошептала громче, чем иные люди кричат:

— Что вы тут разорались! Весь ресторан слышит!

Но папу переклинило. Он продолжал греметь:

— Не понимаю, как можно так безответственно ко всему относиться!

— Да потому что мои мысли были в другом месте!

— Ты только посмотри на него! Когда ты здесь, твои мысли не имеют права находиться где-то в других местах!

— Ну так уволь меня, и все дела! — огрызнулся я. — Ах да, не можешь, потому что формально я здесь не работаю!

— Знаешь что, Энси? Иди-ка ты домой!

— Вот и отлично! И пойду!

И в качестве прощального салюта я обмакнул палец в большую кастрюлю с пюре из батата с чесноком и со смаком облизал его.

Уже давно стемнело; шагая домой, я трясся от холода. Я надеялся, что Фрэнки дома — он как раз приехал из университета на выходные — и составит мне компанию, но он ушел куда-то с друзьями. Мне ничего не оставалось, как в одиночестве изнывать от тягостных дум.

Телефон зазвонил около половины восьмого. На том конце раздался голос Старикана Кроули — владельца ресторана, которым управляет папа. Звонок от Кроули — это похуже, чем быть съеденным заживо собственным отцом.

— Я так понял, что сервис сегодня вечером оставлял желать лучшего, — произнес Кроули.

— Отец нажаловался?

— Я с ним не разговаривал. У меня в ресторане собственный наблюдатель.

— Вы заслали к нам шпиона?

— Промышленный шпионаж — весьма распространенная практика.

— Против себя же самого?

— Как выяснилось, мера оказалась оправданной.

Я вздохнул. У Старикана Кроули глаза и уши имеются в самых неожиданных местах. Я бы не удивился, если бы он сейчас потребовал, чтобы я перестал ковыряться в носу.

На тот случай, если вы последние месяцы провели в закрытой наглухо пещере, то мой долг рассказать о Старикашке Кроули, или «Злыдне Кроули», как его обзывают малыши. Это одна из наших местных бруклинских легенд, в которые не веришь, пока сам не столкнешься, причем тогда, когда рыпаться уже поздно. Чертовски богатый, страшно эгоистичный, и вообще гад. Он из тех, кто на Хэллоуин угощает тебя леденцом, на деле оказывающимся рвотным средством, а потом продает тебе Пепто-Бисмол за бешеную цену в аптеке напротив, которая по странному стечению обстоятельств принадлежит ему же.

Я один из немногих, кто знает его лично, поскольку Старикан по большей части живет отшельником. Раньше он жил в полной изоляции от мира — до того, как нанял меня выгуливать его собак и ходить на свидания с его внучкой Лекси, слепой девочкой, умудрившейся, однако, превратить свою слепоту в легко исправимую техническую неполадку. Довольно скоро свидания с ней перестали быть работой и превратились в настоящие, к глубокому недовольству Старикашки. А тут еще мы с Лекси как-то раз похитили его — вытащили из берлоги и заставили смотреть на окружающий мир. Ему это так понравилось, что теперь мы вынуждены похищать его на регулярной основе.

Самое странное, что я... даже не знаю... Ну, нравится мне Старикан! Наверно, потому, что я его понимаю. А может быть, потому, что я единственный из всех могу называть его прямо в глаза старым пердуном и мне ничего за это не будет. Не могу сказать, что мы с ним друзья — скорее, я противен ему меньше других. И все же у Кроули граница между терпимостью и отвращением чрезвычайно тонка.

— Если ты посвятишь меня в подробности сегодняшнего инцидента, то я, быть может, не стану расспрашивать о нем твоего отца, — сказал Кроули.

Врать Старикану не имело смысла, пытаться выкрутиться тоже. Поэтому я доложил все как было:

— Я пролил воду и стал выбирать ледяные кубики из тарелки посетительницы, и папа был вынужден заменить ей блюдо за счет заведения. А потом он прогнал меня домой.

На том конце провода воцарилось долгое молчание, прерываемое лишь собачьим лаем. Затем Кроули произнес:

— Энтони, не устаю поражаться твоей безграничной способности разочаровывать меня. — После чего он повесил трубку не попрощавшись.

Мама пришла домой около десяти, таща за собой спящую на ходу Кристину. Папа, как я знал, придет не раньше полуночи. С тех пор как он открыл ресторан, это стало обычным явлением. Но сегодня я был этому лишь рад.

Мама уложила Кристину и зашла ко мне.

— Энси, ты должен понять, что папе сейчас очень нелегко. Сплошной стресс.

— Но на мне-то зачем отыгрываться?

— Он этого не хотел, так получилось.

— Бла-бла-бла.

Мама присела на краешек моей кровати.

— Дела в ресторане идут не так хорошо, как он надеялся. Мистер Кроули грозится выдернуть штепсель.

Я сел на постели, и прежде чем мама пустилась перечислять Десять Важнейших Причин, По Которым Я Не Должен Обижаться На Папу, сказал:

— Я понимаю. Но мне это все равно не нравится.

Мама погладила меня по ноге и ушла, удовлетворенная ответом.

Папа явился домой около полуночи и тоже заглянул ко мне. Он еще и рта не успел раскрыть, как стало понятно: из состояния невменюемости он уже вышел.

— Как дела? — осведомился он.

Поскольку короткого ответа на этот вопрос не существовало, я лишь буркнул:

— Как сажа.

— Но тебе хоть понравилось пюре из батата с чесноком? — спросил он с кривоватой усмешкой.

Это, как я понял, было извинение.

— Угу, вкусное. У тебя всегда все вкусно.

Это, как понял папа, был знак, что я его прощаю.

— Спокойной ночи, Энси.

Он ушел, а я выключил телевизор и постарался уснуть. Постепенно мои мысли стали бессвязными и сегодняшние события слились воедино, образовав суп из енота, воды со льдом и смертельной болезни. Как сказал Гуннар, жизнь — штука непрочная. Вот только что ты весело маршировал на параде, а в следующее мгновение уже висишь на Эмпайр-стейт-билдинге. Иногда к таким последствиям приводят твои собственные решения, иногда это случается по оплошности. Чаще всего это просто судьба; а я хорошо знаю на собственном опыте, что глупее Госпожи Судьбы только Уэнделл Тиггор — у того вообще клетки мозга общаются между собой посредством дымовых сигналов.

Судьба, тем не менее, собиралась сделать несколько причудливых финтов. Я даже не подозревал, что такая мелочь, как графин воды со льдом, может изменить жизнь человека, а листок обыкновенной бумаги — течение неизлечимой болезни.

Пульмонарная моноксическая системия. Очень редкое заболевание. Совершенно неизлечимое. Упрощенно: у больного человека кислород вместо того, чтобы превратиться в углекислый газ, превращается в угарный — то самое вещество, что выделяется из выхлопной трубы автомобиля и способно убить тебя, если им как следует надышаться. Другими словами, когда у тебя пульмонарная моноксическая системия, твое собственное тело не контролирует выброс угарного газа и ты в конце концов отравляешься тем самым воздухом, которым дышишь. Уж лучше упасть с гигантского воздухоплавающего енота.

Когда ты узнаешь, что кто-то из твоего окружения страдает такой жуткой хворью, твоя реакция может проявиться по-разному, в зависимости от того, что ты за человек. Есть три основных личностных типа.

Тип первый: «Я этого не слышал». Люди подобного склада продолжают жить дальше, притворяясь, что ничего страшного не случилось. Они будут спокойно посиживать в Старбаксе даже во время инопланетного вторжения, обсуждая, какой из заменителей сахара лучше. Среди твоих знакомых, конечно же, есть такие. У нас всех есть.

Тип второй: «Это случилось не в моем воздушном пространстве». Такие люди думают, что все на свете так или иначе заразно, и начинают принимать антибиотики, когда их компьютер подхватывает вирус. Они постараются всеми способами избегать смертельно больного человека, а потом посетуют: «Жаль, что нам не довелось провести с ним больше времени» — когда тот уже переехал в деревянную квартиру размером два на полтора.

Тип третий: «Я наведу в этом деле порядок». Люди такого склада вопреки всякой логике верят, что голыми руками могут изменить течение великих рек, даже не умея толком плавать, из-за чего они в конце предприятия частенько оказываются на дне.

Я происхожу из семьи таких вот утопленников.

Должно быть, это наша фамильная традиция: несмотря на неспособность даже произнести название Гуннаровой болезни, я свято верил, что в моих силах помочь ему протянуть подольше, хоть и не понятно как. К утру понедельника, до начала уроков, я твердо решил сделать для Гуннара нечто Значительное. Я не имел понятия, что это будет, знал только, что Значительное. И помните: я пока еще не познакомился с Кирстен, и, значит, в моих намерениях не было ни малейшей корысти. Я был тогда, что называется, альтруистом, то есть человеком, совершающим добрые дела просто так, без всякой разумной причины. А для меня совершать что-либо без всякой разумной причины — это образ жизни.

Я понимал, что разбираться со всем этим мне придется самостоятельно. Во всяком случае, просить помощи у семьи я не собирался. Разговаривать на эту тему с папой было бесполезно: всю его ментальную стенку, на которую люди обычно прилепляют стикеры «сделать незамедлительно», занимали ресторанные дела. Маме тоже не расскажешь, потому что ее лицо тотчас же примет страдальческое выражение и она начнет приставать ко мне с просьбами помолиться за Гуннара. Нет, я ничего не имею против молитвы, но с этим делом надо поосторожнее. Я помолюсь за него, но не раньше чем он будет на смертном одре; потому как в моих глазах молитва — это что-то вроде попытки выиграть Оскар. Высунься слишком рано — и к моменту номинации о тебе все позабудут.

Я подумывал рассказать Фрэнки или Кристине, но от Фрэнки толку никакого — он тут же начнет распространяться обо всех своих умерших знакомых, так что мое дело покажется нестоящим пустяком. А Кристина... Рассказать ей о настоящей беде — это вам не пугать ее байкой про то, что наш подвал замуровали наглухо, потому что в нем завелись зомби. И к тому же — ну кто обращается за советом к младшей сестре? Правда, в Кристине есть что-то эдакое спиритуалистическое, это я признаю. В последнее время я несколько раз заставал сестру в ее комнате в позе лотоса при попытке левитировать. Она как-то читала о гималайских монахах, которые, бесконечно повторяя специальные мантры, могут воспарить в воздух. Я человек непредвзятый, но все же сказал Кристине, что ее «Я Хочуто Левитато» больше смахивает на что-то из Гарри Поттера, чем на гималайскую мантру.

Нет уж, лучше пусть пока моя семья ничего не знает о болезни Гуннара.

Зато скрыть что-либо в нашей школе — дело невозможное. То ли Хови, то ли Айра слышали слова Гуннара у Эмпайр-стейт, а может, сам Гуннар доверился еще некоторым избранным. Как бы там ни было, в понедельник вся школа гудела о том, что ему недолго осталось.

В тот день на английском нам предстояло записаться в группы дополнительного чтения по Джону Стейнбеку. Похоже, программная «О мышах и людях» служила лишь прологом к целой куче других книг. Я опоздал на несколько минут, поэтому все короткие книжки типа «Рыжего пони» уже разобрали, и остались только монстры вроде «Гроздьев гнева» или «К востоку от Эдема».

Мы с Гуннаром ходили на английский вместе. Он записался в группу «Гроздьев гнева». Группа «Консервного ряда» состояла из Уэнделла Тиггора и его тиггороидов — так мы называли всю человеческую моль, что вилась вокруг его тусклой лампочки. Я взял себе за правило никогда не вступать ни в какие сообщества, где я вдруг оказался бы самым умным, поэтому записался в группу «Гроздьев гнева», молясь в душе, чтобы глубина этой книги была меньше ее объема. Если я не извлеку из этого проекта никакой другой пользы, то мне хотя бы представлялся случай узнать Гуннара получше и выяснить, что же такое Значительное можно для него сделать.

На перемене он подошел ко мне.

— Вижу, ты тоже в группе по «Гроздьям гнева», — сказал он. — Может, придешь к нам после школы? У меня есть фильм на DVD.

Момент для своего предложения он выбрал самый неподходящий — в это время мимо проходила наша учительница английского, миссис Кейси.

— Это мошенничество, мистер Умляут, — заметила она.

Я тут же нашелся:

— Ну что вы! Это исследование сопутствующих материалов.

Она задумчиво приподняла бровь.

— В таком случае я поручаю вам сделать сравнительный анализ книги и фильма. — Отчеканив это, она прошествовала дальше, весьма довольная собой. Гуннар вздохнул:

— И надо же мне было...

Я наклонился к нему поближе и прошептал:

— Расслабься! У моего брательника, кажется, есть «Клиф-ноутс» — ну, ты знаешь, сокращенное изложение с пояснениями и толкованиями для тех, кто не любит читать.

И тут из дальнего конца коридора донесся голос миссис Кейси:

— Даже думать не смейте!

Когда в первый раз идешь домой к кому-то, кого едва знаешь, это всегда захватывающее приключение: непривычная обстановка, необычные запахи, незнакомые собаки — эти так и норовят облаять тебя и обнюхать в местах, где тебе этого совсем не хочется. И в то же время в чужих, неисследованных домах можно наткнуться на очень интересные штуки типа объемистого бака, полного ящериц-агам, в обиходе называемых китайскими водяными дракончиками, или домашнего кинотеатра, который покруче любого городского, или богини, открывающей тебе дверь.

В случае с Умляутами в силу вступал третий вариант, с богиней. Ее имя было Kjersten, которое звучало как «Кирстен» (где j — непроизносимый звук; не спрашивайте меня, как это может быть), и уж кого-кого, а ее я никак не ожидал встретить в доме Гуннара. Кирстен была «юниор», то есть третьекурсница старшей школы, и вращалась где-то в высших сферах, недостижимых для нас, простых смертных. И не только по причине высокого роста. Кирстен просто не вмещается в рамки обычной женской красоты. Она не чирлидерша, не входит ни в одну из групп «популярных» девочек; собственно, «популярные» терпеть ее не могут, потому что само существование Кирстен напоминает им, насколько они все ничтожны. Отличница, председатель клуба интеллектуальных дебатов, член школьной команды по теннису, ростом под шесть футов... Что же до прочих ее достоинств, то... ну, так скажем, надписи на передней части ее футболки выглядят как титры в 3-D фильмах.

— Привет, Энси.

Мой ответ прозвучал как превосходная имитация заики-поросенка Порки:

— Пи-пи-пи... ви-ви-ви... ти-ти-т... — Тот факт, что Кирстен знала о моем существовании, взорвал мне мозг.

Она засмеялась.

— «Нейро-Токсин», — сказала она.

— А?

— Ты смотришь на мою футболку. — Она указала на надпись на передней части упомянутой одежки. — Это логотип группы «Нейро-Токсин» — месяц назад я была на их концерте.

— А... ага, ну да... — пролепетал я. Если честно, то куда бы там ни устремлялись мои глаза, мой мозг превратил все, что находилось между ее шеей и пупком, в такую, знаете, картинку с размытыми кубиками, которую обычно используют на телевидении, когда не хотят, чтобы ты что-то увидел. На ее футболке могли быть написаны ответы на завтрашнюю контрольную по математике — я все равно не въехал бы.

— А что ты здесь делаешь? — бухнул я как последний имбецил.

Она озадаченно посмотрела на меня.

— Как что? Я здесь живу.

— Ты живешь у Умляутов? Почему?

Она опять засмеялась.

— Э... Может потому, что я Умляут?

Мои мозги плавали где-то в космическом пространстве между Землей и Юпитером, поэтому я только сейчас начал понемногу соображать.

— Ты сестра Гуннара?

— Насколько мне известно, да.

Ничего себе! Кирстен — сестра человека, которого я знаю. Такая идея мне никогда даже в голову не могла прийти. Я опять едва не выдал очередную порцию заики-поросенка, но взял себя в руки и проговорил:

— Так можно войти?

— Конечно заходи.

Кирстен позвала Гуннара, сообщив ему, кто пришел. Я вздрогнул при звуке моего имени, слетевшем с ее уст. Надеюсь, она не заметила.

Гуннар никак не отозвался; единственное, что я слышал, были лишь отдаленные звенящие удары.

— Он на заднем дворе, работает над... этой фиговиной, — сказала Кирстен. — Пройди через кухню — там есть выход.

Я поблагодарил, стараясь не прикипать взглядом к какой-либо части ее тела, и углубился в дом. Проходя через кухню, увидел их маму — более зрелый и более пышный вариант Кирстен.

— Привет! — сказала она мне, подняв голову от овощей, которые чистила в раковине. — Ты, должно быть, друг Гуннара. На обед останешься?

Она разговаривала с сильным акцентом, чего я никак не ожидал; ведь в речи как Гуннара, так и Кирстен акцент практически не ощущался.

«На обед?» — задумался я. Ведь это означает, что я окажусь за одним столом с Кирстен! При этой мысли у меня в голове зазвучал голос моей мамы, напоминающий, что мои навыки обращения со столовыми приборами — на уровне орангутанга. Каждый раз, когда она утверждает это, я отвечаю, что в слове «орангутан» на конце нет «г», после чего начинаю запихиваться едой на манер низшего из приматов. Видите ли, моя последняя девушка, Лекси, была слепа, и для нее не имело ни малейшего значения, как я ем. Единственное, что выводило ее из себя — это когда я шкрябал вилкой по зубам; поэтому, пока я ел беззвучно, все было в порядке — можно было хавать как обезьяна.

Вот так и получилось, что благодаря собственному упрямству я так и не научился ловко управляться со столовыми приборами. Кирстен достаточно будет лишь взглянуть, как я держу вилку и нож, и она свалится под стол от смеха, а потом передаст эту информацию всем высшим формам жизни, с которыми водит дружбу.

Я понимал: если буду слишком долго раздумывать, то либо отмажусь от обеда под приличным предлогом, либо у меня лопнет голова. Поэтому я бухнул:

— Да, конечно, останусь на обед.

А с последствиями я как-нибудь разберусь позже.

— Энси, это ты? — позвал Гуннар с заднего двора, откуда раздавались звонкие удары.

— Может быть, — тихо произнесла миссис Умляут, — тебе удастся оторвать его от этой штуки, которую он мастерит.

Гуннар и вправду трудился над... иначе как фиговиной это не назовешь. Сначала я подумал, что это что-то для нашего совместного проекта «Гроздья гнева». Фиговина представляла собой каменное изваяние. То ли гранит, то ли мрамор — я не разбираюсь. Гуннар откалывал кусочки, ударяя молотком по резцу. Пока что он недалеко продвинулся своем художестве — прямоугольная плита по-прежнему оставалась прямоугольной плитой.

— Эй, Гуннар, — окликнул я его. — А я и не знал, что ты скульптор.

— Я и сам не знал.

Он продолжал стучать по камню. Вдоль края плиты вырисовывались неровные буквы: «Г-У-Н». Он уже работал над второй «Н». Я рассмеялся:

— Знаешь, по-моему, сначала надо высечь изваяние, а потом уже подпись.

— Это не того рода изваяние.

На полное осмысление картины мне понадобилось несколько секунд; и когда я понял, над чем трудится Гуннар, у меня вырвалось одно из тех слов, за которые мама отвешивает свой фирменный подзатыльник.

Гуннар высекал собственный могильный камень.

— Гуннар... но это... просто жесть какая-то...

Он сделал шаг назад и полюбовался своим творением.

— Это не жесть, это гранит. Буквы, правда, не очень четкие, но так даже лучше для общего эффекта.

— Я не это имел в виду.

Он посмотрел на меня, узрел выражение моего лица — должно быть, не очень-то приятное — и сказал:

— Ты прямо как мои родители. Какая-то нездоровая установка. Тебе известно, что в Древнем Египте фараоны начинали строить себе усыпальницы, когда были еще совсем молодыми?

— Ну да, но ты же не египтянин, ты швед, — напомнил я ему. — В Швеции нет пирамид.

Он закончил высекать второе «Н».

— Это всего лишь потому, что викинги не умели работать с камнем.

Я поймал себя на том, что невольно ищу, как бы смыться отсюда. Неужели я все-таки принадлежу к типу «не в моем воздушном пространстве»?

И тут Гуннар заводит бодягу про похоронные ритуалы в истории человечества. Например, как жители Борнео засовывали своих покойников в большие керамические горшки, которые устанавливали у себя в хижинах. Пожалуй, это похлеще любой пурги, которую я когда-либо гнал своей сестренке про наш подвал. Короче, когда раздается возглас мамы Гуннара: «Обед готов!» — меня уже едва не выворачивает, и я только молюсь Создателю, чтобы она не подала нам жаркое в горшочках — мало ли, какое в них содержимое...

— Жизнь взаймы, Энси, — проговорил Гуннар. — Я живу на одолженное время.

Вот еще глупость. Его время никакое не одолженное, оно его собственное — по крайней мере, еще шесть месяцев. Согласитесь — их можно потратить на куда более интересные вещи, чем высекание собственного надгробия.

— Слушай, заткнись, а? — сказал я.

Он взглянул на меня с обидой:

— Я думал, кто-кто, а уж ты-то поймешь меня.

— Это в каком смысле «уж ты-то»? Чем я отличаюсь от других?

Мы оба отвели взгляды. Он проговорил:

— Когда тот парень... ну, в тот день... ты помнишь... Когда он упал с Енота... все глазели, как будто это был номер в цирке. Но ты и я... отвернулись из уважения. Поэтому я посчитал, что ты проявишь уважение и ко мне. — Он скользнул взглядом по неоконченному надгробию. — И к этому тоже.

Я не хотел его обижать, но уважать самодельное надгробие — это уж слишком.

— Н-не знаю, Гуннар, — сказал я. — Ты прям как Гамлет какой-то. Имей в виду, если ты примешься носиться с черепом и приговаривать «быть или не быть», я отсюда смываюсь.

Он холодно воззрился на меня и оскорбленно проговорил:

— Гамлет был из Дании, а не из Швеции.

— Да какая разница. — Я пожал плечами.

Он разобиделся вконец:

— А ну пошел вон из моего дома!

Однако поскольку мы были у него во дворе, а не в доме, то я не двинулся с места. Гуннар не сделал попытки удалить меня с помощью грубой физической силы — значит, как я понял, он просто выделывался. Я стоял, уставившись на дурацкое надгробие с кривыми буквами «ГУНН», а он вернулся к работе. Мне показалось, что дыхание у него немного затрудненное — интересно, для него это нормально или так проявляется болезнь? Я выискал в интернете описание этой хвори. При пульмонарной моноксической системии симптомы почти не выражены, и только в самом конце губы становятся синюшными, — знаете, как бывает при купании в бассейне, принадлежащем скряге, который скорее удавится, но не потратится на подогрев. С губами у Гуннара было пока все в порядке, но он был бледен, и время от времени у него кружилась голова. Точно — симптомы. Чем дольше я об этом думал, тем стыднее мне становилось за свое поведение.

И вот тогда я, поддавшись внезапному порыву, выудил из рюкзака блокнот с ручкой и начал писать.

— Что ты делаешь? — спросил Гуннар.

— Сейчас узнаешь.

Закончив, я вырвал листок из блокнота и громко зачитал:

— Настоящим удостоверяю, что отдаю Гуннару Умляуту месяц из срока своей жизни. Подписано: Энтони Бонано. — Я вручил ему листок. — Держи. Вот теперь у тебя действительно есть заемное время — семь месяцев вместо шести. С рытьем могилы можно не торопиться.

Гуннар забрал листок, прочитал.

— Но это же ничего не значащая бумажка.

Похоже, сейчас он пустится в нудный шекспировский монолог относительно космических проблем жизни и смерти. Однако вместо этого он ткнул пальцем в мою подпись и сказал:

— Где свидетель? Законный документ должен быть заверен свидетелем.

Я ждал, когда же он расхохочется. Не дождался.

— Свидетелем?

— Да. И еще — бумага должна быть напечатана и подписана синими чернилами. Мой отец юрист, я все знаю про такие вещи.

Я не мог понять — он это серьезно или как? Обычно я точно просекаю человеческие реакции; но Гуннар, будучи шведом, так же трудно поддавался прочтению, как инструкция по сборке мебели из ИКЕА: даже когда точно знаешь, что все сделал правильно, можешь не сомневаться — где-то ты обязательно напортачил и надо все начинать сначала.

Поскольку выражение лица Гуннара оставалось самым что ни на есть серьезным, я решил высказаться торжественно-юридически:

— Обещаю рассмотреть дело со всем тщанием.

Он улыбнулся и припечатал меня пятерней по спине:

— Отлично. Тогда пошли обедать, а потом будем смотреть «Гроздья гнева».

Обед был накрыт на пятерых: одно из мест предназначалось для мистера Умляута, который, по-видимому, задерживался на работе, но должен был когда-нибудь, в конце концов, прийти. Миссис Умляут приготовила гамбургеры, хотя я ожидал чего-то более скандинавского. Я имел представление о скандинавской кухне благодаря тому, что как-то нас угораздило попасть на шведский стол в одном норвежском кафе. Там была прорва еды, включая селедку в четырнадцати тыщах вариантов. К селедке я и пальцем никогда не притронусь, однако как приятно сознавать, что на свете столько разных блюд, от которых я могу отказаться! Меня несколько разочаровало, что в меню Умляутов селедка не значилась.

Обед в тот вечер прошел вполне себе нормально — а я-то заранее настроился, что это будет та еще нервотрепка. Никто ни словом не упоминал о болезни Гуннара, и я вроде тоже не сморозил никакой глупости. Я заговорил о правильном размещении приборов на столе и о культурных предпосылках для означенного размещения. Слава богу, папа натаскал меня как следует в этом вопросе, поскольку сервировка в нашем ресторане входила в мои обязанности. Подобная тема выставляла меня человеком весьма утонченным, так что, если я в процессе обеда и совершил какой-нибудь промах, он сгладился. Я даже продемонстрировал свои навыки, виртуозно наполнив стаканы с большой высоты и не пролив при этом ни капли. Кирстен развеселилась, причем, по моему убеждению, она смеялась со мной, а не надо мной. Хотя, признаться, придя домой, я уже не был в этом уверен.

Мистер Умляут так и не показался. Но, памятуя о том, когда возвращался с работы мой собственный отец, я не придал этому особого значения.

В тот вечер папа пришел домой рано, и с тяжелой головной болью. По ресторанным стандартам девять тридцать — это действительно рано. Отец сидел с ноутбуком за обеденным столом и подводил счета. Цифры, появлявшиеся на экране, были красного цвета.

— Ты бы изменил настройки программы, — посоветовал я. — Можно было бы сделать так, чтобы все эти минусовые числа писались зеленым или, скажем, синим.

Отец усмехнулся:

— Считаешь, можно так запрограммировать мою умную машину, чтобы банк, поддавшись ее чарам, списал наши задолженности?

— А то, — сказал я. — Сделай, чтобы она была не только умная, но и сексуальная — глядишь, что и получится.

— Мечты-мечты... — вздохнул он.

Я хотел было рассказать ему про Гуннара, но решил, что папе и собственных забот более чем достаточно.

— Смотри, не уработайся насмерть, — сказал я ему, в точности повторяя его же собственные слова, с которыми он частенько обращался ко мне. Только он, как правило, произносил их, когда я валялся на диване, плюя в потолок.

Прежде чем лечь спать, я прокрутил в голове все, что произошло сегодня на заднем дворе Умляутов. Ну и много же там случилось всего странного! Взять хоть реакцию Гуннара, когда я протянул ему тот идиотский листок. Я ведь написал это, только чтобы рассмешить его и заставить переключиться со смерти на что-то другое. А он, похоже, принял мою выходку всерьез.

Я сел за компьютер, открыл «новый документ» и напечатал одно-единственное предложение; после чего заглянул в тезаурус, сменил кое-какие ключевые слова, выбрал официально-торжественный шрифт и, обведя все это изящной рамкой, распечатал следующий документ:

Настоящим я, Энтони Пол Бонано, будучи в здравом уме и твердой памяти, передаю Гуннару Умляуту один месяц из отпущенного мне жизненного срока в полное его распоряжение.

Подпись ________________

Подпись свидетеля_______________

Должен признаться, я заколебался, прежде чем подписать бумагу. Едва не скомкал и не швырнул ее в корзину — до того мне стало вдруг жутко. Я, вообще-то, человек не суеверный, но... иногда случаются заскоки. А у кого их не бывает? Например, идешь по улице и вдруг вспоминаешь старое присловье: «Коль на стык наступишь, мамочку погубишь». Гарантирую — по меньшей мере несколько шагов будешь идти осторожно. Ты же на самом деле не веришь, что если наступишь на стык между тротуарными плитами, то твоя мама умрет? И все равно стараешься не наступать. А когда кто-нибудь чихает, ты говоришь: «Будьте здоровы!» Не думаешь же ты, что чихнувший и вправду болен? Просто так повелось исстари, и если этого не сказать, появится щемящее чувство какой-то неправильности.

Ну и вот, смотрю я на этот весь из себя официальный документ и раздумываю: а что это значит — отдать другому целый месяц своей жизни? И тут мне приходит в голову, что если бы это был настоящий договор, что если бы где-то в Великом Запределье действительно велся счет нашим дням, — разве я не поступил бы точно так же и не подарил бы Гуннару один лишний месяц?

Конечно подарил бы.

О чем тут вообще думать?!

Короче, я загнал страшноватое ощущение куда-то подальше, взял синюю ручку и подмахнул документ. Наутро на первом уроке Айра подписался в качестве свидетеля.

И с этого момента дела приняли странный оборот.

Не много наберется в моей жизни эпизодов, в которых я действовал словно вдохновленный свыше. Как, например, в тот раз, когда разослал по всей школе эсэмэски, прося сообщить Хови, что у него штаны задом наперед. После того как его отвело в сторону с дюжину человек, Хови психанул, пошел в туалет и повернул штаны задом наперед.

Вот это я называю истинным вдохновением.

Идея отдать Гуннару месяц жизни тоже была словно внушена свыше. Вот только проблема с вдохновением в том, что оно как грипп: стоит его подхватить кому-то одному — и пошло-поехало, все вокруг заражаются и начинают выхаркивать солидные порции вдохновения. Хочешь ты того или нет, но это неизбежно, и вакцины не существует.

Я настиг Гуннара в коридоре на переменке между третьим и четвертым уроком и вручил документ о передаче ему лишнего месяца жизни, подписанный и заверенный по всем правилам.

Гуннар прочитал и так посмотрел на меня, что мне стало слегка не по себе. Такой взгляд от парня, в общем коридоре на глазах у всех...

— Энси, — промолвил он, — я не нахожу слов, чтобы выразить тебе свою признательность.

Вот и хорошо. От слов я бы расчувствовался настолько, что это непременно привлекло бы внимание Дьюи Лопеса, школьного фотокорреспондента. Дьюи умеет подлавливать людей в самые неловкие моменты — например, как тогда, когда он щелкнул звезду школьной команды по футболу Вуди Уилсона рыдающим в раздевалке после первого в том сезоне проигрыша. На самом деле Вуди ревел оттого, что долбанул с досады кулаком по своему шкафчику и сломал три пальца — но об этом все забыли, и во всеобщей памяти остался лишь снимок. Вуди заклеймили прозвищем «Плакса Вуди», которое, по всей вероятности, прилипнет к нему до конца жизни наподобие бумажки с надписью «Дай мне под зад».

Так мы и стоим — Гуннар и я, вполне созревшие для унизительного щелчка Кодака, и тут вдруг Гуннар находит слова. Лучше бы он их не находил.

— Как сказал однажды Льюис Кларку: «Тот, кто готов отдать жизнь за друга, стоит дороже всей Луизианы»[4].

Я застыл. Как бы он случаем не полез ко мне с объятиями! Что, если поблизости нарисуется Дьюи, и тогда ко мне навечно приклеится прозвище «Энси-голубенси»?!

Но Гуннар обниматься не стал. Вместо этого он снова вчитывается в бумагу и заявляет:

— Вот только ты не уточнил, какой именно месяц отдаешь.

— Чего?..

— Ну, понимаешь, ведь месяцы — они разные. В сентябре тридцать дней, в октябре тридцать один, не говоря уже о феврале.

Надо признать, я слегка офигел, но это ничего, с офигением я управляться умею. Собственно, оно для меня — состояние вполне нормальное. Пожалуй, я готов согласиться с практичным подходом Гуннара к делу — в конце концов, это он умирает, а не я; не мне оспаривать его методы.

Я быстро посчитал на пальцах:

— Тебе осталось шесть месяцев, так? Седьмой будет май. Значит, я отдаю тебе май.

— Здорово! — Гуннар шлепает меня по спине. — Мой день рождения как раз в мае!

И тут откуда-то из подпространства материализуется Мэри-Эллен Маккоу, выхватывает у Гуннара бумагу и спрашивает:

— Что это?

Да будет вам известно: Мэри-Эллен Маккоу — королева бруклинских сплетен среди несовершеннолетних. Она постоянно начеку, вынюхивая что посочнее да погрязнее; а поскольку носяра у Мэри размером с Род-Айленд, то и чутье у нее лучше, чем у бладхаунда. Уверен — она знала про болезнь Гуннара; мало того — скорее всего, это она и разнесла информацию о ней по всему Нью-Йорку и, возможно, части Нью-Джерси.

— Отдай! — требую я, но она отдергивает руку с листком в сторону — не достанешь — и читает. Затем смотрит на меня так, будто я пришелец с другой планеты.

— Ты отдаешь ему месяц своей жизни?

— Да. И что?

— Ты продлеваешь отпущенный Гуннару срок? Энси, какой же ты лапочка!

Тут я фигею окончательно. Никто и никогда еще не называл меня лапочкой, тем более Мэри-Эллен Маккоу, от которой в жизни доброго слова не дождешься. Может, так она пытается меня оскорбить? Но, судя по выражению ее лица, она говорит искренне.

— Какая прекрасная идея! — продолжает восторгаться Мэри-Эллен.

Я пожимаю плечами.

— Всего лишь бумажка.

Но кому я пытаюсь втереть очки? Эта бумажка уже не просто бумажка. Мэри-Эллен поворачивается к Гуннару и по-мультяшному быстро-быстро хлопает ресницами:

— А можно я тоже подарю тебе месяц своей жизни?

Я вглядываюсь, не насмехается ли она. Но нет, ничего подобного.

Гуннар, ошеломленно-польщенный, одаривает ее взглядом типа «пропадай-все-пропадом» и говорит:

— Конечно, если ты этого хочешь.

— Заметано, — произносит Мэри-Эллен. — Энси, пиши контракт.

Я ничего не отвечаю, потому как еще не вышел из столбняка.

— Не забудь указать, который месяц, — напоминает Гуннар.

— И, — добавляет Мэри-Эллен, — обязательно уточни, что этот месяц должен быть взят из конца моей жизни, а не откуда-то из середины.

— Да как он может быть взят из середины? — осмеливаюсь спросить я.

— Мало ли как... Кома там или еще что? Неважно, главное — даже символический жест не должен оставлять лазеек для злоупотреблений, правильно?

Вот это логика. Разве ж мне с такой тягаться?

— Ну и как оно там было, у Умляутов?

В обеденный перерыв Хови и Айра истерзали меня расспросами — словно я не у Умляутов побывал, а в доме с привидениями.

— Там, небось, ногу некуда поставить — кругом одни лекарства? — спросил Хови. — Вон моему дяде пришлось делать пристройку к дому для своего «железного легкого» — оно у него размером с автомобиль.

— Не, ничего такого я не видел, — ответил я. — Не того типа болезнь.

— Все равно, наверно, там жуть, — пришел к выводу Айра.

Я подумал, а не рассказать ли им про самодельное надгробие, но решил, что дело это слишком личное и не стоит превращать его в сплетню.

— Да нет, было клево, — отвечал я. — Семья как семья. Папа — как все, вечно задерживается на работе. Мама классная такая, а Кирстен с Гуннаром — обычные брат и сестра, как у всех.

— Кирстен... — протянул Айра, и они с Хови обменялись многозначительными усмешками. — Ты общался с самой Кирстен?

— Представьте себе. Мы обедали все вместе.

Айра с Хови были заметно разочарованы тем, насколько обыденно все это звучало, принимая во внимание обстоятельства. Однако они страшно завидовали, что я провел столько времени — целый обед! — с Кирстен. Мне и привирать не пришлось. Даже наоборот — чем больше я старался все сгладить, тем сильнее они мне завидовали.

Когда твои друзья тебе завидуют — это что-то, скажу я вам. Они отпустили несколько стандартных грубых шуточек, какие обычно друзья отпускают в отношении красивых девушек, совершенно для них недоступных. Я и сам был не прочь сделать то же самое, но промолчал. Потом беседа вернулась к теме смерти — вещи столь же завлекательной и столь же отдаленной, как секс.

— Они там, наверно, в религию все впали? — спросил Айра. — Обычное дело, когда кто-то заболевает. Помните Ховиных родителей, когда они думали, будто он подхватил коровье бешенство?

— Не напоминай, — пробурчал Хови.

Я покопался в голове. Да нет, ничего такого в доме Умляутов я не заметил. Они даже молитву перед едой не произнесли, как это в обычае у нас — разумеется, когда кто-то о ней вспоминает. Айра прав — если бы Гуннар был моим сыном, я только бы и знал, что молился.

— Их мама вообще не говорит про его болезнь, — сообщил я друзьям. — Похоже, такая у них линия поведения. Правда, мне было не по себе, потому что... ну, знаете как оно, когда в комнате слон[5].

Тут Хови смотрит на меня своими глазами тонущего пингвина, и я знаю, что за этим воспоследует.

— Шутишь, что ли? А разве это разрешено — держать в доме слона?

— Ну да, — говорю не моргнув глазом. — Это такая специальная порода домашних слонов. К тому же он пишет хоботом модернистские картины.

— Знаешь что, — понемногу закипает Хови, — ты ври, да не завирайся!

Я мог бы морочить ему голову до бесконечности, если бы не Айра.

— Это такая фигура речи, Хови, — говорит он. — Ну вот представь: есть какая-то проблема, о ней все знают, но делают вид, что ее нет. Тогда и говорят: «в комнате слон» — потому что он огромный и толстый, и его сложно игнорировать.

Хови задумывается, потом кивает головой:

— А, понял. Избыточный вес часто набирают, когда железы внутренней секреции плохо работают. Это у них мама такая?

На этот раз Айра даже не пытается бросить Хови спасательный круг.

Во второй половине дня у меня снова произошла знаменательная встреча в коридоре. Подобные моменты оставляют в мозгу ожог подобно окурку в кожаной диванной обивке. Меня же он оставил с обширной мозговой травмой.

Это произошло перед последним уроком. Я торопился к своему шкафчику за учебником математики. И тут из-за спины донеслось:

— Энси!

Знакомый голос. За последние три дня он произнес мое имя ровно такое же количество раз.

Обернувшись, я увидел не кого иного, как Кирстен Умляут. Глаза ее влажно поблескивали, и первое, что поразило мой бедный ум — в слезах Кирстен еще прекраснее, чем обычно.

— Я слышала, что ты сделал ради Гуннара, — сказала она.

Ну, думаю, сейчас она мне ка-ак залепит. И говорю:

— Д-да, извини... глупо получилось...

— Я только хотела сказать — это так великодушно с твоей стороны!

— Правда?..

— Правда. Я так тебе благодарна!

Вот тогда это и случилось. Кирстен поцеловала меня. Вообще-то, думаю, она собиралась лишь чмокнуть меня в щеку, но поскольку я в то мгновение закрыл шкафчик и повернулся, то поцелуй пришелся прямо мне в губы.

Вероятно, вы сейчас думаете: ну все, сбылись мечты и грезы, время остановилось, фейерверки и спецэффекты, как в «Матрице». Ага, как же. Дело в том, что так происходит лишь тогда, когда ты этого ожидаешь, когда подготовился душевно и физически. А тут — как снег на голову. Все равно что дать полный газ на холодный мотор — шестерни скрежещут, дым столбом, а толку чуть. Поцелуй из дара небес превратился в адское испытание.

Видите ли, предыдущим уроком у меня была физкультура, проходившая на улице; погода стояла прохладная, поэтому мой нос был забит черт-те чем и дышать приходилось через рот. Короче, Кирстен залепляет мне свой поцелуй как раз в тот момент, когда я разинул пасть, словно рыба.

Меня прошибает миллионом вольт. Это уж слишком — и мой рассудок решает отправиться в отпуск на Гавайи; я почти что слышу гул двигателей самолета, отрывающегося от взлетной полосы аэропорта Ла-Гуардиа. Единственная мысль, еще бьющаяся в голове: «Слава богу, брекеты сняли месяц назад» — тут же сменяется ужасом: Кирстен непременно обнаружит мой ретейнер[6], и на кой мне именно сегодня взбрело на ум лопать за ланчем салями, и забил ли ее запах брауни, которым я заел эту самую салями, и откуда это вдруг повеяло мятой?..

А в следующий миг я слышу какой-то звон — должно быть, звенит у меня в ушах; правда, я тут же соображаю, что это звонок на урок, из чего следует, что я опоздал и меня оставят после занятий; но все это неважно, потому что в ту же секунду раздается щелчок фотоаппарата — это Дьюи Лопес запечатлевает мгновение для вечности и, крикнув «Спасибо, ребята, вы просто супер!», уматывает — по всей вероятности, искать мои мозги на пляже острова Мауи.

Кирстен наконец отстраняется, и я произношу (клянусь, я правда так и ляпнул!):

— Тебе отдать твою жвачку или пусть остается у меня?

Она слегка краснеет, а может быть, зеленеет, не знаю, потому что, кажется, мозговая травма на время делает меня дальтоником.

— Извини, — говорит Кирстен. Вообще-то, это мне надо бы извиняться, но мой ум все еще занят проблемой, что делать со жвачкой, поэтому я молчу. А Кирстен продолжает: — Ну, словом, спасибо тебе большое. Гуннару очень необходима поддержка.

— Спасибо за спасибо, — мямлю я. — Благодари меня в любое время!

Кирстен исчезает еще быстрее, чем Дьюи Лопес, а я отправляюсь на математику.

Об этом уроке у меня не сохранилось никаких воспоминаний.

С девочками у меня мало опыта, и все мои отношения с ними кончались плачевно. Исключая Лекси Кроули. Место крушения этой любви в конце концов заросло цветами, а не ядовитым плющом и хищной росянкой. Иначе говоря, мы с Лекси остались друзьями, но это не такая дружба, как с Хови и Айрой. Эти двое для меня что-то вроде родственников — от них никуда не денешься, значит, и рыпаться нечего, остается научиться жить с ними. Вообще-то, иметь таких друзей просто необходимо. Как бы ни повернулась твоя жизнь, в ней всегда должно быть место Айрам и Хови — для повышения уровня твоего самоуважения. Потому что по сравнению с ними ты выглядишь просто суперски.

Но с Лекси все по-другому. Прежде всего — вместо обычного зрения у нее внутренее. Слепота не всегда делает человека выдающейся личностью, но внучке Старикашки Кроули удалось выстроить вокруг того, что другие назвали бы физическим недостатком, нечто волшебное. Во-вторых, у Лекси особый шик, причем не из разряда «я-лучше-тебя». У нее настоящий, не фальшивый блеск. Я восхищаюсь ею.

Вот как обстоят дела между нами: Лекси может заявить, что друг из меня гораздо лучше, чем бойфренд, и я восприму это как комплимент. Это действительно большая похвала, потому что у обычных девчонок выражение «Я люблю тебя как друга» означает: «Держи свои лапы подальше от меня, слизняк» — но у Лекси все иначе. Я знал: если уж спрашивать кого-либо, что на самом деле означает поцелуй Кирстен, то только Лекси.

В тот день после уроков я направился прямиком в ресторан Кроули. Хотя Старикашка и владеет основной долей капитала в «Париж-капише», его главное предприятие — знаменитый ресторан Кроули. Старикан и Лекси в буквальном смысле живут там. Заведение помещается в огромном особняке, где занимает весь первый этаж. Лекси и ее дедушка живут на втором вместе с пятнадцатью псами: семью смертными грехами, семью добродетелями и одним псом-поводырем, у которого наверняка проблемы с самоидентификацией, поскольку он единственный золотистый ретривер среди четырнадцати афганских борзых.

— Тебе чего надо?! — взревел Кроули, открыв дверь. Это его обычное приветствие, кроме тех случаев, когда он сам меня зовет. Тогда он говорит: «Ты опоздал!», даже если я пришел раньше времени. Впрочем, так старый брюзга обращается не только со мной. Для Кроули весь мир — один большой враг, который только и ждет, как бы с ним расправиться. По убеждению папы, для Старикашки нет большей радости, чем видеть, как мой отец дрожит перед ним. Вот тут я мог бы кое-чему папу поучить, потому что я никогда не пасую перед Кроули. Я смеюсь над ним. Старикана это бесит, но, думаю, именно поэтому он меня уважает.

Псы подняли лай и кинулись обниматься. Кроули оттащил Чревоугодие за ошейник и прогнал прочь. Поскольку Чревоугодие был альфа-самцом, остальные члены стаи потрусили за ним.

— Что, пришло время? — спросил Кроули, как только я вошел в квартиру.

— Так я вам и сказал, — усмехнулся я.

— А мне и говорить нечего. Я сам знаю! — огрызнулся он. Старик намекал на свое ежемесячное похищение — обычно я приходил к ним, чтобы обсудить с его внучкой детали. Как я уже говорил, Кроули обязал нас с Лекси каждый месяц похищать его и заставлять откалывать что-нибудь бесшабашное. Старый мизантроп даже платил мне за это. Нам было разрешено вовсю пользоваться его богатством для организации очередного приключения, что открывало перед нами уникальные возможности. В прошлом месяце, например, мы устроили ему встречу с дельфинами в бруклинском океанариуме, куда для вящей потехи персонал подпустил акулу.

— Что на этот раз? — осведомился Старикан.

— Космический челнок, — ответил я. — Отправитесь взрывать комету, пока она не уничтожила Землю. Привяжем вас к боеголовке — и привет.

— Умник нашелся. — Он ткнул в меня тростью. В прошлом году Кроули сломал бедро, однако не думаю, что ему нужна палка для ходьбы. Уверен — он продолжает пользоваться ею исключительно в качестве оружия.

— Тогда рассказывай, что еще ты там в «Париж-капише» натворил в последнее время.

— После того случая в День благодарения? Сожалею, но порадовать вас нечем — с тех пор я ни разу не облажался.

Раздосадованный Кроули насупился и потряс головой.

— Невероятно, — сказал он. — Ты умудряешься разочаровывать меня, даже когда не разочаровываешь. — И ушел на кухню, где на него немедленно накатили янтарные волны собак.

Десять минут спустя Лекси пришла домой и удивилась и обрадовалась, найдя здесь меня. Она отцепила поводок Мокси, собаки-поводыря, и пес кинулся ко мне, бурно выражая все те чувства, которые воспитанная и сдержанная Лекси предпочитала скрывать.

— Хорошо, что ты зашел, — проговорила она. — Я думала о тебе.

— Ты думала обо мне? — удивился я. Интересно, что же она думала и почему? И что я должен чувствовать в этой связи: смущение, удовольствие или неловкость?

— В нашей школе появился новенький, который по голосу очень напоминает тебя. Когда мы в столовой, я только его и слышу все время. Это очень напрягает.

— Понятно, — сказал я. — Если этот парень похож на меня, то он и вправду напряжный.

Лекси засмеялась:

— Да нет, это только потому, что я постоянно принимаю его за тебя.

Мы уселись в гостиной, и я перешел непосредственно к делу, выложив ей причину своего визита. Ожидал, что вот сейчас она одарит меня своей великой мудростью и, может быть, даже вручит карту с маршрутом в душу Кирстен Умляут. А Лекси вдруг скрестила руки на груди.

— Будем говорить напрямую. Тебя поцеловала красивая девушка, и ты хочешь, чтобы я растолковала тебе, что бы это значило.

— Ну да, ты ухватила суть.

До меня начало доходить, что разговор пошел куда-то не туда. Я, не самый наблюдательный человек в мире, отлично сознавал, насколько важно уметь читать по внешности Лекси. Понимаете, многие люди могут обмануть тебя, намеренно подделывая мимику и жесты; но поскольку Лекси не мыслит категориями зрения, язык ее тела всегда правдив. И, судя по нему, она была уязвлена.

— Значит, тебя поцеловала какая-то девушка. Ну и при чем здесь я?

— Она не какая-то — она в юниор-классе, и у нас в школе любой парень отдаст левую руку за прогулку с ней. А она поцеловала меня. Меня!

Лекси по-прежнему дуется со скрещенными руками. Даже собаки посматривают на нее с опаской.

И тут наконец до меня доходит.

— Да ты ревнуешь, что ли?

— Конечно нет! — чеканит Лекси, но ее тело утверждает иное.

— С чего бы это тебе меня ревновать? — спрашиваю. — Ты же встречаешься с Щелкунчиком.

Парень, о котором я упомянул — слепой мальчишка с редчайшим даром эхолокации. Издавая щелкающие звуки, он может в точности определить, что его окружает. Этакий человек-сонар, о нем даже в прессе рассказывали.

— Его зовут Рауль, — оскорбленно цедит Лекси.

— Ну да, ну да. Если бы мое имя было Рауль, я бы предпочел, чтобы меня называли Щелкунчиком.

Гримаса на лице Лекси даже собак пугает — по меньшей мере четверо из них выметываются из комнаты. Я соображаю, что самое время немного сдать назад, и выкладываю ей все: про Гуннара, про его странное неизлечимое заболевание и про тот лишний месяц — полагая, что если моя подружка узнает историю с самого начала, то смилостивится. Услышав о пожертвованном мной месяце, Лекси опускает сложенные руки.

— Ты подарил ему месяц собственной жизни?

— Да... И поэтому его сестра поцеловала меня. Вернее, она говорит, что поэтому.

— Энси, как это великодушно с твоей стороны!

— Да, да, но мы сейчас говорим не про это, а про поцелуй.

— Конечно-конечно, но расскажи мне — что сказал тот мальчик, когда ты отдал ему месяц?

Теперь пришла моя очередь раздражаться:

— Сказал спасибо, что еще, по-твоему? А теперь, может, вернемся к делу?

Однако если до этого мгновения и существовала еще туманная надежда получить совет относительно Кирстен, то теперь она улетучилась: в гостиную вперся Старикан Кроули, несомненно, подслушавший всю нашу беседу.

— А что он дал тебе взамен? — поинтересовался он.

Я вздохнул.

— Ничего. Это же подарок. Чисто символический жест.

— Значение символики сильно преувеличено, — изрек Кроули. — И, вообще, на кой нужна такая глупая благотворительность. Этот дар даже через налоговую декларацию не проведешь. Тебе надо было потребовать что-либо взамен.

Я спросил из чистого любопытства:

— И какова, по-вашему, цена одного месяца жизни?

Он окинул меня взглядом, выпятив губу, как будто обнаружил на рынке кусок протухшей рыбы.

— Твоей? Примерно доллар и девяносто восемь центов.

И с квохтаньем удалился, довольный, как легко я подставился.

— Ну, вообще-то, — произнесла Лекси, больше не сердясь, — я считаю, что месяц твоей жизни стоит гораздо больше доллара девяноста восьми.

Она потянулась к моей руке, и я передвинул ладонь так, чтобы Лекси не пришлось ее долго искать. Она с улыбкой сжала мои пальцы. Затем вздохнула и с неохотой проговорила:

— Что касается поцелуя, то мое мнение — он действительно не просто так. Поцелуев из чистой благодарности не бывает. Во всяком случае, не в старшей школе.

Не думаю, что возможно полностью избавиться от эгоистических побуждений. Это, конечно, не значит, что все должны быть как Старикашка Кроули, но капля эгоизма живет в каждом. Даже отдавая что-либо от чистого сердца, ты всегда получаешь что-то взамен, разве не так? Например, удовлетворение при мысли, что осчастливил кого-то. Начинаешь лучше думать о самом себе, и если с утра успел сделать что-то плохое, то теперь все как бы уравновешивается.

Даже Хови, получая нахлобучку за то, что постоянно покупает своей маме не те подарки, тоже извлекает из ситуации кое-что полезное. Каждый раз, когда ему дают подзатыльник за цветы, на которые у его матери аллергия, он уходит с греющим душу чувством, что некоторые вещи никогда не меняются и его вселенная прочна и незыблема.

Что касается моих собственных сомнительных подвигов во имя Гуннара, то мне все больше начинало казаться, что мною двигал завуалированный эгоизм — а все из-за Кирстен.

Лекси полагала, что Кирстен поцеловала меня не просто так. Я придавал мнению Лекси огромное значение — не только потому, что доверял её суждениям, но и потому, что в глубине души сам считал, что этот поцелуй значит нечто большее. А если мы оба ошибаемся, то в моих силах сделать так, чтобы он и вправду стал чем-то бóльшим. Разве это плохо — творить добрые дела, если дополнительным бонусом за них служит благосклонность Кирстен?

Настоящим я, Мэри-Эллен Маккоу, будучи в здравом уме и твердой памяти, передаю Гуннару Умляуту один месяц из отпущенного мне жизненного срока в полное его распоряжение, каковой месяц, а именно июнь, следует изъять из конца моей естественной жизни, но никоим образом не из середины.

«Подпись Мэри-Эллен Маккоу

Подпись свидетеля Энтони Бонано

Благодаря Мэри-Эллен молва о «времяжертвовании» быстро разнеслась по всей школе. Маккоу хвасталась на весь свет, как отдала целый месяц своей жизни несчастному Гуннару Умляуту, и утверждала, что идея целиком принадлежит ей, хотя и допускала, что я тоже внес крохотный вклад в виде листка бумаги.

Однако люди не дураки, видели Мэри-Эллен насквозь и поняли, что она присвоила себе мою идею. И на следущий день ко мне пристала целая дюжина однокашников, желающих поделиться кусочком своей жизни. Гуннар был на вершине счастья и с признательностью принимал все, что ему дарили. На Кирстен это произвело глубокое впечатление.

— Это как раз то, в чем так нуждается мой брат, — проговорила она, когда я показал ей контракт Мэри-Эллен. — Не знаю, как тебя благодарить.

Пожалуй, я мог бы подсказать ей как.

Одна девочка, Эшли Моралес, влюбленная в Гуннара Умляута больше остальных школьниц, захотела сделать свой подарок особенным.

— Я хочу, чтобы мой месяц стал последним месяцем его жизни, — сказала она мне. — Ты сможешь сделать так, чтобы он узнал, что его последний месяц — мой?

Поскольку других претендентов на эту честь не находилось, я с удовольствием выполнил ее просьбу.

Настоящим я, Эшли Моралес, будучи в здравом уме и твердой памяти, передаю Гуннару Умляуту один месяц из отпущенного мне жизненного срока, каковой не должен быть май или июнь, поскольку эти месяцы уже зарезервированы другими. Месяц следует изъять из конца моей естественной жизни, но никоим образом не из середины. Месяц должен быть последним из дополнительных месяцев жизни Гуннара Умляута, за которым может последовать только послежизнь, буде таковая существует.

Подпись Эшли Моралес

Подпись свидетеля Нина Уэйлер

А еще был один парень, которому священник на исповеди назначил прочитать «Аве Мария» четырнадцать тыщ раз за то, что тот расписал Гованус экспрессвей[7] всякими неприличными граффити. Парень упросил дать ему вместо молитв один месяц общественных работ. Я думаю, он посчитал, что подарить этот месяц Гуннару будет самое то.

Правда, пацан жутко волновался, все ли правильно, и подошел к делу еще серьезнее, чем Эшли.

— Не хочу я отдавать месяц без гарантии. А ну как окочурюсь завтра или через неделю? — сказал он. — Тогда я останусь должником, а на кой мне такая головная боль?

— Слушай, но это же не взаправду! — напомнил я ему. — Просто чтобы поднять дух Гуннара!

— Да-а?.. — нудит он. — А что если оно вдруг станет реальностью, навроде тех «писем счастья», что рассылают по мылу? Ну, когда ты должен послать их десяти адресатам, не то помрешь?

— Они тоже не взаправдашние!

— Ага-ага, — твердит он. — А с чего ты так в этом уверен?..

Я задумываюсь, и мне становится очень не по себе, потому что... ну ладно, грешен, я и сам рассылал эти дурацкие письма. Только, как правило, людям, которые мне не нравятся.

— Окей, — вздыхаю я. — Что, если я составлю для тебя открытый контракт на случай, вдруг ты скопытишься до наступления следующего месяца? Тогда ты не будешь ничего должен и можешь спокойно стучаться в жемчужные ворота.

Он подумал-подумал и согласился, после чего весело поскакал обратно к своему священнику — миссия исполнена.

Настоящим я, Джаспер Хорас Джануски, будучи в здравом уме и твердой памяти, передаю Гуннару Умляуту один месяц из отпущенного мне жизненного срока с учетом нижеизложенного:

1. Месяц не должен быть маем или июнем, или последним месяцем жизни Гуннара Умляута, поскольку эти месяцы уже зарезервированы другими.

2. Месяц следует изъять из конца моей естественной жизни, но никоим образом не из середины.

3. Пожертвованный месяц должен быть обнулен, если моя собственная кончина наступит до истечения 31 дня с момента заключения данного контракта.

Подпись Джаспер Джануски

Подпись свидетеля Дьюи Лопес

Должен признать — было приятно делать что-то позитивное для Гуннара, несмотря на то, что второго поцелуя от Кирстен я так и не дождался, хотя салями не ел и только и знал, что полоскал рот. Вероятно, ей не доставила удовольствия фотография нашего первого поцелуя, опубликованная в школьной газете. Хорошо хоть ее поместили не на первой полосе, поскольку Дьюи засек еще и директора Синклера выходящим из туалета с расстегнутой ширинкой, из которой торчал уголок рубашки. Вот это был действительно материал для первой полосы. И все равно — статью на четвертой с жутким заголовком «Любовь не знает классовых преград» читала вся школа.

Не знаю, какое влияние оказала статья на социальный рейтинг Кирстен, но мой взлетел. Меня замучили расспросами, однако я помалкивал. По моему разумению, Кирстен наверняка оценит парня, который не хвастает своими победами направо и налево, пусть даже этот парень на год и семь месяцев младше нее. (Да, я прокрался в канцелярию и сунул нос в досье Кирстен с целью узнать, насколько она старше меня.)

Кирстен никогда и словом не упомянула ни о статье, ни о снимке, ни, если уж на то пошло, о поцелуе. Но она не уставала повторять мне, какой я отличный парень, так что следующая порция жвачки, глядишь, не за горами.

— Это просто потрясающе, что ты так глубоко сочувствуешь маленькой проблеме Гуннара, — проговорила Кирстен, когда я вручил ей месяц, пожертвованный Хови — уже седьмой, и конца им, кажется, не предвиделось.

Тогда, услышав это, я засмеялся, удивляясь, как она может называть болезнь Гуннара «маленькой проблемой». Сейчас я не удивляюсь. И не смеюсь.

Настоящим я, Ховард Бернард Богертон, будучи в почти здравом уме и более-менее твердой памяти, передаю Гуннару Умляуту один месяц из отпущенного мне жизненного срока с учетом нижеизложенного:

1. Месяц не должен быть маем или июнем, или последним месяцем жизни Гуннара Умляута, поскольку эти месяцы уже зарезервированы другими.

2. Месяц следует изъять из конца моей естественной жизни, но никоим образом не из середины.

3. Пожертвованный месяц должен быть обнулен, если моя собственная кончина наступит до истечения 31 дня с момента заключения данного контракта.

4. Если Гуннар Умляут попытается использовать подаренный мной месяц для преступных деяний, как-то: мелкое воровство из магазинов или серийные убийства — ответственность за них не должна быть возложена на меня.

Подпись Хови Богертон

Подпись свидетеля Айра Гольдфарб

К пятнице я накопил для Гуннара целый год жизни.

В субботу вся наша семья отсыпается. Ночь пятницы в ресторане всегда заканчивается очень поздно. Мама с папой встают наутро еще позже меня, а это, что ни говорите, много значит. Около одиннадцати я приплелся на кухню и обнаружил там маму, все еще потягивающую свою первую чашечку кофе. Мама пыталась утешить объятую горем Кристину.

— Но я не хочу усыплять Икабода, — всхлипывала сестренка. — Это бесчеловечно!

— Бесчеловечно заставлять его страдать.

Мама посмотрела на кота, который, лежа на подоконнике, грелся на солнышке. Если он и страдал, то по его виду этого сказать было нельзя. Кто действительно страдал, так это мы: бедный Икабод впал в старческий маразм, забыл вид и назначение своего лотка и начал импровизировать, оставляя икабашки в самых неожиданных местах.

— Такова жизнь, — сочувственно говорила мама. — Ты же помнишь мистера Моби. Да и твои хомячки...

— Это не одно и то же! — взвизгнула Кристина.

Мистер Моби — так звали сестренкину золотую рыбку. Вернее, целую вереницу золотых рыбок. Кристина всех их называла «мистер Моби» — как «Мир моря»[8] называет всех своих звездных касаток «Шамю». Потом Кристина обратилась к более высокой ступени эволюции — хомякам, симпатичным, ласковым и злобным созданиям, покушавшимся друг на друга с такой регулярностью, что можно было подумать, будто каннибализм входит в их служебные обязанности. Однако Кристина права — тут было совсем другое дело. Кот — это член семьи. К тому же в моем нынешнем умонастроении все, что связано со смертью, было больным вопросом.

— Мам, — спросил я, — а может, пусть жизнь идет своим чередом и пусть Икабод уйдет, когда настанет его час?

— Я буду убирать за ним, если он наделает мимо лотка, — умоляла Кристина. — Обещаю!

— Ага, — сказал я. — Кто знает, может, она заставит его какашки левитировать прямо в окно.

Кристина смерила меня хмурым взглядом:

— А как насчет отдать Икабоду один из экстра-месяцев твоего дружка?

Вот тебе и раз — я и понятия не имел, что ей об этом известно. Впрочем, молва не дремлет. К счастью, сестренкины слова пролетели где-то в нескольких милях над маминой головой.

— Знаете что? — сказала она. — Меня эта тема больше не волнует. Теперь наш кот — ваша забота. — И налила себе свежую чашку кофе.

После обеда я отправился к Умляутам якобы поработать над «Гроздьями гнева». На самом деле я надеялся — и одновременно боялся — увидеть Кирстен. Оказалось, она ушла на соревнования по теннису. Я был сильно разочарован и так же сильно обрадован.

Мы уже добрались до середины «Гроздьев гнева» и решили для нашего проекта воссоздать на заднем дворе Умляутов «пыльный котел», а потом пригласить весь класс полюбоваться им. «Пыльный котел» — так называли районы пыльных бурь в тридцатые годы, когда почвы в Оклахоме, Канзасе и, кажется, Небраске высушило и разнесло ветром на все четыре стороны, что, кстати, не имеет ни малейшего отношения к «Унесенным ветром», хотя это кино сняли примерно тогда же.

Миссис Умляут опечалилась, услышав о наших планах. «Печалиться» — это слово было в ходу во времена «пыльного котла» (тогда вообще были популярны словечки типа «печалиться», «прикидывать» и «братцы»). Но поскольку задний двор весь зарос бурьяном, уже увядшим в преддверии зимы, то она в конце концов неохотно позволила угробить эти ценные насаждения при условии, что мы все восстановим весной. При этих словах я невольно покосился на Гуннара: а ну как он не дотянет до весны? Но, опять же — может, так миссис Умляут выражала надежду, что ее сын все еще будет жив.

Самой большой проблемой нашего проекта оказался Гуннаров могильный памятник, торчащий как раз посреди двора. К этому времени Гуннар уже закончил высекать свое первое имя и принялся за второе, Кулбьёрн. Он опасался, что оно не поместится в строку.

— Боюсь, придется начать все заново, на другом куске гранита, — сказал он. Я только кивнул, уже решив для себя, что лучше мне вообще не лезть в эти дела с надгробием.

Прежде чем приступить к убийству беззащитного бурьяна, Гуннар повел меня к себе в комнату и показал, что он сделал с теми двенадцатью месяцами, которые я ему раздобыл: пробил скоросшивателем и поместил в папку с этикеткой «Жизнь». Он продемонстрировал мне ее с такой гордостью, с какой иные показывают свои фотоальбомы.

— Я вчера проконсультировался с доктором Г., — сообщил Гуннар. — Он сказал, что я, пожалуй, протяну месяцев девять, а может, и больше, потому что, судя по симптомам, мое состояние не ухудшилось. — Он погладил «папку жизни». — Но, скорее всего, истинная причина — в этом.

У меня вырвался нервный смешок.

— Любые средства хороши, если они помогают, правда?

Я все еще не врубался — воспринимает он все серьезно или так, подыгрывает. Ребята, подарившие месяцы своей жизни, в большинстве своем отнеслись к этой затее как к игре. То есть они, конечно, вникали и оспаривали правила; но это все равно как при игре в «Монополию», когда, приземлившись на «свободную парковку», требуешь от соперника пятьсот баксов. Правила это запрещают, но люди все равно настаивают на наличке. Собственно, однажды мой кузен Эл расквасил своему сопернику нос по этому случаю, из-за чего угодил прямиком в тюрягу — настоящую, не «монопольную».

Видите ли, даже когда игра идет всерьез, существует граница между «по-игровому всерьез» и «по-серьезному всерьез». Если бы я точно знал, по какую сторону этой границы находится Гуннар, мне стало бы намного легче. Похоже, в отношении него не я один чувствовал себя выбитым из колеи. Ах да, девочки, конечно, липли к нему, но когда дело коснулось литературных групп, раздел произошел по линии пола — то есть леди двинулись туда, где имелся романтический привкус, как, например, «К востоку от Эдема». В нашей группе поначалу было четверо парней, считая и нас с Гуннаром, но потом двое остальных мигрировали в другие романы. Я подозревал, что причина их миграции была та же, что и у фермеров в «Гроздьях гнева», — их гнали прочь бесплодные равнины смерти. Иными словами, парни не выдержали постоянных упоминаний Гуннара о своей кончине.

— Я никогда не забуду, — сказал он Девину Гилули, — что ты первым подружился со мной, когда мы переехали сюда. Согласишься нести мой гроб?

У Девина, побледневшего, как вампир, глаза полезли на лоб.

— А... да, конечно... — пролепетал он и на следующий день переметнулся не только в другой роман, но и в другой класс по английскому. Думаю, если бы была возможность, он бы сбежал в другую школу.

— Разве в вашей культуре не принято голосить по умершим? — спросил Гуннар у Хакима Хабиби-Джонса.

— А как это — «голосить»? — осведомился Хаким, из чего становилось ясно, что он больше Джонс, чем Хабиби. Гуннар продемонстрировал ему. Оказалось, «голосить» — значит тонко и визгливо вопить с переливами, — наверняка затем, чтобы поднять из мертвых того, по ком голосят. После чего Хаким тоже удрал.

Так мы остались вдвоем. И сейчас, опрыскивая двор Умляутов ядом, я боялся, что Гуннар заговорит о смерти травы и как-то перекинется на себя, типа он сам как эти сорняки под десницей Великого Мотыжника в небесах, и прочее в том же духе.

Однако Гуннар заговорил не о себе. Он заговорил обо мне. И своей сестре.

Я как раз собирался нанести удар милосердия особенно уродливому кусту, когда Гуннар сказал:

— А знаешь, ты Кирстен реально нравишься.

Я резко развернулся к нему, оросив гербицидом его башмаки.

— Ой, извини...

Он с полным самообладанием вытер жидкость тряпкой.

— Вот уж не думал, что для тебя это новость, — продолжал он. — Особенно если вспомнить поцелуй на всю газету.

Я поежился.

— И вовсе не на всю. Только на четвертой полосе. И, вообще, это был не настоящий поцелуй, а так просто, чмок. Во всяком случае, я так думаю. — Тут я немного кривил душой. На самом деле из головы у меня не шли слова Лекси. — А что, Кирстен тебе что-то говорила?

— Ей ни к чему что-то говорить. Я свою сестру знаю. Она абы кого не целует.

Вот оно — подтверждение из уст ближайшего родственника!

— Так как — я ей нравлюсь? В смысле Нравлюсь с заглавной буквы «Н», да?

Гуннар немного поразмыслил.

— Не то чтобы с заглавной... Скорее, это больше похоже на курсив.

По мне, это было в самый раз. От заглавной буквы у меня вообще крыша бы съехала.

— И ты... ну, ты ничего, что я ей нравлюсь?

Гуннар продолжал умерщвлять траву.

— А с какой стати мне быть «чего»? Лучше уж ты, чем какой-нибудь другой недоумок, так ведь?

Я был не совсем уверен, что у него действительно нет возражений; может, он только притворяется, что его все устраивает. Помню, подобная история случилась с десятилетней сестренкой Айры, которую в день св. Валентина поцеловал на детской площадке один двенадцатилетка. Услышав об этом, ее братец собрал целую шайку, и они буквально затерроризировали пацана; теперь сестре Айры, похоже, ждать следующего поцелуя до второго пришествия.

Однако тут была иная ситуация. Во-первых, это Кирстен поцеловала меня, а не я ее. Во-вторых, она старшая сестра Гуннара, и поэтому он вряд ли считает своей задачей защищать ее.

— Ты ей нравишься, потому что ты настоящий, — пояснил Гуннар. — Бесхитростный.

Вот это новости. Конечно я настоящий! Каким же мне еще быть? Но раз Кирстен ценит во мне настоящесть, то возражать не собираюсь. Что же до бесхитростности, то чем дольше я думал, тем больше проникался мыслью, что это очень высокая оценка. Понимаете, большинство моих однокашников можно разделить на три категории: позеры, кретины и лузеры. Позеры вечно строят из себя невесть что, пока сами не забудут, кто они такие, и не превратятся в полный нуль. У кретинов мозги усыхают до размера грецкого ореха, что происходит под влиянием как наследственности, так и средств массовой информации. И, наконец, лузеры — эти в конечном итоге находят друг друга где-то в донных отложениях генофонда, но поверьте мне, зрелище это весьма неприглядное.

Тем из нас, кто не подпадает ни под одну из перечисленных категорий, приходится туго: мы вынуждены жить собственным умом, что увеличивает наши шансы попасть как в сливки общества, так и в дурку. Но, алло, — если не помучиться, ничего не получится, так ведь?

Значит, Кирстен нравятся бесхитростные парни. Проблема в том, что притвориться бесхитростным невозможно: как только ты попытаешься это сделать, то перестанешь быть бесхитростным. Вообще-то, сдается мне, бесхитростность сродни бестолковости. Например, когда порядочный человек настолько бестолков, что не догадывается о собственной порядочности — вот тогда про него можно сказать, что он бесхитростный.

Не знаю, каков я, но поскольку почти все время веду себя как полная бестолочь, то, пожалуй, она права, я бесхитростный.

— Ага... — протянул я. — И что мне теперь делать, как думаешь? — Я козырял своей бестолковостью, словно это невесть какое великое достоинство.

— Пригласи ее на свидание, — посоветовал Гуннар.

На этот раз я плеснул ядовитой жидкостью в собственную физиономию.

Мой вам совет: всячески избегайте попадания гербицида в глаза. Недаром инструкция рекомендует надевать защитную маску. Но разве ж я прислушиваюсь к инструкциям? Резь в глазах загнала совет Гуннара куда-то в дальний уголок моего сознания, и на некоторое время для меня мир перестал существовать.

Я проторчал в ванной с полчаса, промывая глаза, а Гуннар все это время забрасывал меня цитатами из великих мыслителей о целительной природе боли. К тому моменту, когда агония перешла в стадию тупого жжения в веках, я чувствовал себя так, будто только что очнулся после операции. Я шагнул из ванной, и кто бы вы думали в это мгновение вошел в дом? Сестра Гуннара.

— Энси! Привет! — Кажется, в тоне Кирстен звучало чуть больше воодушевления, чем ей того хотелось. Думаю, это хороший знак. Но тут она воззрилась на меня с недоумением:

— Ты... плакал?

— Что?... А-а... Нет, это гербицид.

Недоумение во взгляде Кирстен усилилось. Тогда я пояснил:

— Мы с Гуннаром занимаемся убийством растений.

Глаза девушки отразили весь спектр недоумения одновременно, и она, запинаясь, проговорила:

— Это у вас... хобби такое?

Я глубоко вдохнул, постарался упорядочить (насколько это было возможно) мечущиеся в панике мысли и попробовал изложить ей суть нашей задумки с «пыльным котлом», причем так, чтобы не выглядеть полным и окончательным идиотом. Должно быть, мне это удалось, потому что недоумение исчезло с лица девушки.

И тут из кухни донесся голос миссис Умляут:

— Энси, на ужин остаешься?

— Конечно остается, — проговорила Кирстен с лукавой усмешкой. — Как он сядет за руль с такими-то глазами!

— Вообще-то я... у меня еще нет прав...

Она игриво поддела меня локотком:

— Знаю. Просто прикалываюсь.

— Ага... понял.

До сих пор я как-то не задумывался над тем унизительным фактом, что Кирстен уже достаточно взрослая, чтобы водить машину, а я нет. Наверно, я покраснел как рак, потому что почувствовал, как запылали уши. Кирстен засмеялась, затем наклонилась ко мне и прошептала:

— Ты такой милый, когда смущаешься!

Отчего я зарделся еще больше и промямлил:

— Ну, поскольку в твоем присуствии я смущаюсь все время, то, должно быть, я уже невообразимый красавец.

Она опять засмеялась, а я вдруг сообразил, что выдал классную остроту. Вот уж никогда не думал, что можно очаровать кого-то при помощи стыда. Золотую звезду мне!

На ужин сегодня миссис Умляут приготовила жареную курицу — блюдо такое же не скандинавское, как и гамбургер. Правда, гарниром служила квашеная красная капуста, которая, как я подозреваю, имела явно нордическое происхождение, но была менее отталкивающей по сравнению с селедкой, перебродившей в козьем молоке.

Поначалу за столом сидели только мы четверо. Отец семейства, которого ожидала пустая тарелка, тоже присутствовал здесь, но незримо, словно дух святой.

Ужин у Умляутов в тот день оказался намного более мучительным, чем в мое первое посещение. Понимаете, тогда я отчаянно старался не свалять дурака, боясь, как бы этого не заметила Кирстен. Теперь же, зная, что она специально ко мне присматривается, я чувствовал себя хуже, чем на школьном спектакле в третьем классе. Тогда мне, одетому во все черное, надлежало вылезти из громадного бутафорского зуба и художественно воплотить поющую и танцующую зубную дырку. От волнения я забыл текст, а поскольку все утро Хови зудел мне в ухо знаменитую диснеевскую песенку «Этот мир так мал», ни для какой другой музыки места в моих мозгах не осталось. Ну и вот, вместо того чтобы, выскочив из зуба, молча застыть от ужаса, я пустился петь про мир смеха и слез. Пианист в конце концов махнул рукой и принялся подыгрывать. Закончив арию, я снискал аплодисменты публики, отчего мне окончательно поплохело. Я согнулся пополам, наблевал в рояль и сбежал со сцены. Рояль после этого всегда звучал фальшиво, как бы его ни настраивали, а меня никогда больше не просили петь в школьных спектаклях.

Вот примерно так же я чувствовал себя за ужином у Умляутов в тот вечер. И каким бы привлекательным ни находила Кирстен мое смущение, от ее симпатий, скорее всего, не осталось бы и следа, если бы я, перенервничав, вернул и курицу, и капусту обратно в тарелку.

Мы сидели за столом уже несколько минут, когда Гуннар сообщил:

— Я консультировался сегодня с доктором Г..

Его мать вздохнула, а сестра посмотрела на меня и покачала головой.

— Не желаю ничего слышать о докторе Г., — сказала миссис Умляут.

Гуннар откусил от своего куска курицы.

— Почему ты решила, что новости плохие?

— У доктора Г. хороших не бывает, — отрезала она. Меня это удивило — мать не хочет слышать о состоянии здоровья своего сына? И она даже не ходила с ним к врачу? Хотя, конечно, каждый справляется с бедой как может...

— Возможно, я протяну дольше, чем было предсказано вначале, — проговорил Гуннар. — Но только если стану лечиться у лучших специалистов.

Это было не совсем то, что он говорил мне, но тут, похоже, шло больше подспудных информационных потоков, чем на рекламных телеканалах, которые, кстати, мне запретили смотреть после того, как я заказал ниндзяматический кухонный комбайн. Правда, я подозревал, что цена за лечение, о котором упомянул Гуннар, какими-то жалкими двадцатью долларами в месяц в течение года не ограничится. А, кажется, понял!.. Наверно, плата за врачебную помощь и есть тот самый слон в комнате. Хотя, похоже, слон здесь не один; миссис Умляут, судя по всему, занималась массовым разведением слонов, как моя сестренка — хомячков.

И вот тогда, словно уже существующих слонов было недостаточно, притопало целое стадо новых. Мистер Умляут пришел домой.

Я то и дело слышу про всякие «неблагополучные семьи». Меня эти разговоры раздражают. Можно подумать, есть семьи, где все тишь да гладь, никто не кричит другому то, в чем потом кается, и где не бывает моментов, когда надо прятать все имеющиеся в доме острые предметы. Я дико извиняюсь, но таких семей не существует. И если вам кажется, что соседи — просто образец благополучия, уж поверьте мне: именно их когда-нибудь арестуют за контрабанду оружия в фамильном внедорожнике в перерывах между футбольными матчами.

Лучшее, на что можно надеяться — это семья, в которой проблемы всех ее членов, как больших, так и маленьких, лежат в одной области. Вообразите себе оркестр, в котором все инструменты расстроены, но расстроены одинаково, и поэтому не очень заметно, что что-то не так. Однако в оркестре Умляутов все играют кто в лес кто по дрова, и в то мгновение, когда в дверь вошел отец семейства, в доме словно грохнули медные тарелки — совсем не в такт.

Как только в замке повернулся ключ, застольная беседа утихла. Я взглянул на Гуннара — тот молча пялился в свою тарелку. Я перевел глаза на Кирстен — та уставилась на настенные часы. А миссис Умляут и вовсе, казалось, никуда не смотрела.

Мистер Умляут без единого слова вошел в кухню, увидел за столом гостя, но никак не отреагировал на этот факт. Взял стакан и налил себе воды из устройства в двери холодильника.

— Ты дома, — наконец проронила миссис Умляут, констатируя очевидное.

Он глотнул воды и взглянул на стол.

— Курица?

Не вставая, миссис Умляут выдвинула стул для него. Мистер Умляут сел.

Я внимательно всмотрелся в него: высокий рост, редеющие светлые волосы, маленькие очки и массивный подбородок — у Гуннара наметился такой же. Выглядел он каким-то изнуренным, хотя непохоже, чтобы мистер Умляут страдал от нехватки сна, а лицо его было непроницаемо, словно у игрока в покер — так же, как и у Гуннара. Для меня это самое неприятное. Ведь в нашей семье никто не скрывает своих эмоций; о твоих чувствах родственники догадываются прежде тебя самого, потому что все написано у тебя на лице. А вот лицо мистера Умляута было надежно спрятано за маской невозмутимости.

— Не припомню — кажется, мы не знакомы? — спросил он у меня.

Под холодным взглядом его серых глаз я почувствовал себя так, словно принимаю участие в телевикторине и не знаю ответа.

— Энси, это мой папа, — сказал Гуннар.

— Приятно познакомиться, — произнес я, после чего за столом снова воцарилась тишина. Все сосредоточенно жевали.

Я не выношу молчания и обычно беру на себя обязанность положить ему конец. Мой брат сравнивает меня с кислородной маской в самолете, теряющем воздух: «Народ замолкает, и тогда с потолка сваливается Энси и нагнетает атмосферу, пока все снова не возвращается в нормальное состояние».

Но что, если нормальное состояние не восстановится никогда, и ты это отлично понимаешь?

Я открыл рот, и из него неудержимо, как у деревенского дурачка, полился поток слов:

— Работали сегодня? Да, понимаю, мой папа тоже вкалывает по субботам. У нас ресторан, и ему приходится трудиться, когда люди едят, а они едят все время; ну, это, конечно, не то, что у адвоката, ведь вы же адвокат, Гуннар сказал? Ух ты, наверно, трудно стать юристом? Это ж сколько лет надо учиться, все равно что на врача, правда? Разве что не надо практиковаться на трупах.

В голове у меня слегка зашумело — я вдруг осознал, что выпалил все это на одном дыхании. Должно быть, мне сначала нужно надевать кислородную маску на себя самого, а уж потом помогать другим, как и положено по инструкции.

Гуннар молчал и лишь смотрел на меня тем самым взглядом, каким люди взирают на стоящую у обочины разбитую машину. Первой заговорила Кирстен:

— Он был не на работе, — сказала она еле слышно.

— Добавки? — спросила меня миссис Умляут.

— Да, конечно, спасибо. — Как я ни старался занять свой рот едой, меня несло: — У моего папы сперли заветный рецепт — он сказал, что это ресторан в соседнем квартале, и собирается подать на них в суд — так вот, может, вы станете его адвокатом или хоть подскажете ему, есть ли смысл заводить дело, потому что, я слышал, это стоит бешеных денег, и к тому же в суде таких дел четырнадцать тыщ, и никто никогда не получает ни пенни; но, может, я ошибаюсь, вам же лучше знать, а?

Мистер Умляут не развеселился и не рассердился. Я бы почувствовал себя гораздо лучше, если бы он сделал либо то, либо другое.

— Я специализируюсь не в этой области, — бесстрастно сказал он, не переставая жевать. Гуннар продолжал таращиться на меня, как на труп автомобиля, хотя, как я заподозрил, к этому времени на дороге случилась уже цепная авария с огромным множеством пострадавших экипажей.

— Налить тебе чего-нибудь, Энси? — спросила миссис Умляут.

— Да, конечно, спасибо.

Она налила мне стакан молока, и я тут же присосался к нему, но не потому, что хотел пить. Просто поскольку чревовещатель из меня липовый и разговаривать чужими устами я не умею, то мой рот будет занят хотя бы секунд двадцать. А там, глядишь, приступ говорильни пройдет, как проходит икота.

Сработало — пока я глотал молоко, охота болтать пропала. Конец обеда прошел в неестественной тишине; все избегали встречаться друг с другом глазами, и в первую очередь с мистером Умляутом; лишь позвякивали приборы, да тикали часы на стене. Потом Гуннар похлопал меня по плечу:

— Пошли, — сказал он. — «Пыльный котел» ждет.

В жизни я еще так не радовался возможности убраться из-за стола! И, кстати, впервые в доме Умляутов у меня появилось ощущение, что тут действительно кто-то умирает.

Уже стемнело, и задний двор освещала только лампочка на веранде. Мы опрыскивали и опрыскивали, пока обе канистры с гербицидом не опустели. Гуннар ничего не говорил, как будто прихватил с собой из столовой свое молчание. У меня просто крышу сносило, ведь это было как с его папой — непонятно, о чем он думает, что чувствует... И хотя я поклялся самому себе, что не буду допытываться, но не смог сдержаться и задал больной вопрос:

— Сдается мне, с вашим отцом что-то не так?

Гуннар хохотнул.

— «Сдается»! Забавное словцо...

Это все. Не «какое твое дело?» или не «пошел бы ты куда подальше». Просто отмел мой вопрос, как будто я ни о чем не спрашивал.

Он скользнул взглядом по инструкции на канистре с гербицидом.

— Тут говорится, что растения увянут через пять дней, и тогда их легко можно удалить.

— Если нам придется ждать с удалением до следующих выходных, то надо бы отстегнуть беднягам пару лишних дней жизни. — Я засмеялся собственной шутке.

— Не смешно.

— Извини.

По правде сказать, я и сам уже не понимал, над чем можно смеяться, а над чем нельзя.

Момент получился слишком неловкий, и я попытался найти выход:

— Да, кстати — кажется, в школе есть еще ребята, которые хотели бы подарить время, если тебе еще нужно.

— Конечно нужно. Как сказал Натаниэль Хоторн: «Стремление накопить как можно больше драгоценных мгновений жизни есть основной инстинкт человека».

С таким его деловым подходом легко можно было забыть, что речь идет о нем самом, а не о ком-то другом. Словно конец жизни для него — всего лишь мелкая неприятность.

— Тебя это никогда... э... не пугает? — осмелился я.

Он ответил не сразу.

— Меня многое пугает, — проговорил он наконец. Затем взглянул на неоконченный могильный памятник, торчащий посреди обреченной растительности. — М-да, похоже, придется все начать сначала.

Перед уходом я остановился у комнаты Кирстен. Сестра Гуннара сидела за письменным столом и делала уроки. Должно быть, она из тех прилежных учеников, которые делают домашку в субботу. Я постучал, хотя дверь была открыта. Что поделаешь, врожденный инстинкт: нельзя входить в девичью комнату без приглашения; и даже если тебя пригласили, держись у входа — ну разве что вы с ней в родстве... или ее родителей нет дома.

— Привет, — сказал я. — Что изучаешь?

— Химию.

— Ту, которая между нами? — подмигнул я.

Она заулыбалась. Надо сказать, ее стратегия «ты такой милый, когда смущаешься» — просто находка. Все равно что вручить мне лицензию на слова, которые я в жизни бы не решился сказать девушке, потому что чем больше я смущался, произнося их, тем больше это работало мне на руку.

Я вошел в комнату, и ее хозяйка чуть-чуть развернула стул в мою сторону. Опьяненный успехом своей «химической» реплики, я даже подумывал набраться наглости и усесться на краешек кровати Кирстен... но вовремя сообразил, что на том наша беседа и закончится, поскольку в моей голове поселится только одна-единственная мысль: «О Боже, я сижу на кровати Кирстен Умляут!» — и станет повторяться бессчетные разы, словно гималайские мантры моей сестренки. Чего доброго, возьму и залевитирую. Кирстен кондрашка хватит.

Поэтому я продолжал стоять, озираясь по сторонам.

— Уютно у тебя, — сказал я, и это была правда. По виду комнаты можно было многое сказать о ее хозяйке. На стене висел постер «Нейро-Токсина» рядом с живописным полотном, которое узнал даже я — это был Ван-Гог. Скользящие двери шкафа тоже были расписаны, по-видимому, самой Кирстен: ангелы, играющие в теннис. Вернее сказать, я решил, что это ангелы. С тем же успехом это могли быть чайки. Художник из Кирстен был от слова «худо».

— Классная роспись, — сказал я.

Она усмехнулась:

— Неправда, никакая она не классная. Но за любезность спасибо.

Я же говорил, что мое лицо можно читать, как открытую книгу.

— Люблю рисовать, — вздохнула Кирстен, — вот только получается не очень. Ну и ладно, потому что, если бы получалось хорошо, я бы вся извелась — вдруг это не так уж и хорошо, вдруг надо лучше?.. А так... просто малюю в свое удовольствие и голову не морочу.

— В таком случае мне по-настоящему нравится твоя роспись. Вот бы мне так — знать себе делать то, что не получается, и в ус не дуть.

Она, прищурившись, посмотрела на меня.

— Например?

Собеседница застала меня врасплох — на свете столько вещей, в которых я дурак дураком. Но, наконец вспомнив о том, что она участвует в работе дискуссионного клуба, я нашелся:

— Например, я не умею выступать перед публикой.

— Это дело навыка. Хочешь, я тебя научу?

— Да?! Конечно! Еще бы!

У меня даже дух зашелся при мысли о Кирстен, занимающейся моим индивидуальным обучением, хотя общественный спикер из меня — как теннисист из ангела. Или из чайки.

— Обещаю, что мои речи будут еще хуже, чем твоя живопись, — заверил я ее.

Она посмеялась, я посмеялся... а затем наступило мгновение неловкости.

— Так что... — пробормотал я.

— Так что... — пробормотала она.

То, что случилось дальше, можно сравнить с прыжком с десятиметровой вышки в нашем олимпийском бассейне; члены городского правления, принимая решение о его постройке, должно быть, были пьяны вдрызг, раз вообразили, что в Бруклине когда-нибудь могут пройти Олимпийские игры. Пару лет назад я стоял на этой самой вышке целых пять минут, показавшихся мне часом, а друзья подначивали меня снизу. В конце концов я придумал выход: надо представить на своем месте некую несуществующую супергеройскую ипостась самого себя. Так я обманул свой инстинкт самосохранения и нырнул, свято веря, что это, собственно, не я прыгаю.

Так и сейчас, стоя перед Кирстен, я углубился в себя, нашел там Энси-супергероя и вытащил его на свет божий.

— Я тут подумал... может, ты не против сходить со мной куда-нибудь? — услышал я собственный голос. — В кино там или в кафешку... или в Париж смотаемся... или еще что...

— Париж — неплохая мысль, — согласилась Кирстен. — А полетим как — первым классом?

— Что ты! — вскинулся я. — Либо частный самолет, либо вообще никуда не летим.

Я сам поражался собственной находчивости, но в этот момент супергерой Энси куда-то свалил и бросил меня расхлебывать последствия своего остроумия.

— Пожалуй, пойдем в кино, — сказала Кирстен.

— Отлично... да... гм... очень хорошо... — Знаете, как бывает, когда мужик вдруг рванул стодвадцатикилограммовую штангу и не знает, как положить ее на место, не сломав себе при этом спину. — Кино — да... это как раз то, что надо... Там темно, и твои знакомые не увидят нас вместе.

— А какое это имеет значение?

— Ну как какое... ты вообще-то старше меня... и все такое...

— Энси, — проговорила она назидательным тоном, отчего я и вправду почувствовал себя малявкой, — я не обращаю внимания на такие пустяки.

— Да? Ну тогда хорошо! — пролепетал я, обалдев от перспективы похода в кино с самой Кирстен Умляут. — И потом, в кинотеатре я получу массу отличных поводов для смущения.

— Искренне на это надеюсь, — ответила она с лукавой улыбкой. Отчего я, само собой, покраснел, а ее улыбка стала еще более лукавой.

Невероятно, но все шло прекрасно! Просто превосходно — если не считать странного поведения ее папы и того, что ее брат умирает. Должно быть, Кирстен догадалась, о чем я думаю, потому что улыбка ее поблекла. Она отвела взгляд в сторону.

— Извини за папу, — произнесла она.

Я пожал плечами, играя под простачка.

— За что извинять? Он ничего такого не сделал.

— Он заявился домой. В последнее время это очень даже «такое».

Хотя меня разбирало любопытство, я не решался спросить, что она имеет в виду. А вдруг ей неудобно отвечать на подобный вопрос? Я принялся рассматривать нашкафную роспись, давая Кирстен время собраться с мыслями.

Наконец она сказала:

— Он был партнером в юридической фирме. Несколько месяцев назад фирма распалась. С того времени он безработный.

— Но его же вечно нет дома. Чем он тогда занимается весь день — ищет работу?

— Мы не знаем, — ответила Кирстен.

Идя домой со столь плодотворной встречи с Кирстен, я пару раз едва не угодил под машину, а все потому, что рассудок мой витал где-то в параллельной вселенной. Все так или иначе связанное с Умляутами выходит за рамки реальности. Взять хотя бы их странноватое отношение к болезни Гуннара или тайну их Исчезающего Отца. А уж тот факт, что Кирстен собирается на свидание со мной, вообще не лез ни в какие ворота. Хотя я бы не отказался, чтобы странностей вроде последней в моей жизни было побольше.

В отличие от Умляутов, прибытие этим вечером домой моего собственного отца в нашем семействе никого не встревожило, сирены не взвыли. В основном потому, что все, кроме меня, уже завалились спать.

— Привет, Энси, — сказал папа, заходя на кухню. — Чего не спишь? Поздно уже.

— Да я только спустился попить чего-нибудь. — По правде говоря, я никак не мог успокоиться, все шатался по дому с головой, забитой мыслями о Кирстен и Гуннаре.

Папа вытащил из холодильника остатки ужина, и мы с ним уселись за стол; я тоже немного поел, хотя голода не ощущал. Вот странно, подумалось мне, папа весь день в ресторане, а придя домой, подъедает остатки.

— Я слышал, у тебя друг заболел, — сказал он. — Сочувствую.

Это меня удивило.

— Не думал, что ты знаешь.

— Твоя сестра держит меня в курсе.

Я видел — он был не прочь изречь что-то такое значительное. Мудрое. Но стоило ему только открыть рот — и он лишь зевал, заражая и меня; короче, на нашей кухне правил бал Песочный человек. У нас не хватило сил даже посуду в машину поставить; побросав грязные тарелки в раковину, мы пожелали друг другу спокойной ночи.

Вот такие у нас с папой в последнее время установились отношения: все меньше разговоров, все больше зевков. Для отца его ресторан стал тем же, что бурьян для заднего двора Умляутов, забивший всю остальную растительность. Даже в понедельник, когда папе вроде как полагался выходной, он сидел и подбивал счета либо отправлялся на рыбный рынок, чтобы захватить себе все самое свеженькое из-под носа у лучших манхэттенских ресторанов. Думаю, мне больше нравилось, когда он работал в пластиковой фирме. Да, работа у него тогда была не ахти — скучища от звонка до звонка и от зарплаты до зарплаты, зато в свободное время отец делал много чего интересного. А теперь... теперь у него был свой бизнес и «призвание». Как будто набивать животы бруклинцев — некая священная миссия.

Укладываясь той ночью в постель, я думал о мистере Умляуте и всей той ненормальности, что наполняла их дом, словно газ при утечке. Наша семейка тоже не бог весть какая нормальная, но, к счастью, ее ненормальность никому не грозит смертью.

Когда я на следующее утро ехал на автобусе в школу, позвонила Лекси.

— Надеюсь, у тебя нет никаких планов на следующую субботу, девятнадцатого, — сказала она.

— Погоди, сейчас справлюсь у секретаря, не запланированы ли у меня какие-нибудь важные мероприятия. — Я скользнул взглядом по толстяку, сидящему на соседнем сиденье. — Не-а, я свободен. — И тут же сообразил, что если дела с Кирстен и дальше будут идти так, как идут сейчас, придется, пожалуй, завести календарь для этих самых мероприятий.

Девятнадцатое декабря — первый день Рождественских каникул, когда богатые люди разъезжаются по разным экзотическим местам, где местное население ненавидит американцев. Поэтому я не удивился, услышав от Лекси:

— Родители зовут меня на Сейшелы — провести с ними каникулы. — Помолчав, она добавила: — Опять. — Похоже, она думала, что мне станет легче жить, если дать понять, насколько ее смущает собственное богатство. — Они не навещали меня с лета, так что придется поехать. Но перед этим я запланировала приключение для дедушки.

Тут мой телефон забастовал — я услышал только что-то не совсем вразумительное про бригаду инженеров и огромное количество стального троса.

— Да, здорово, — сказал я. Еще бы не здорово. В моей семье слово «каникулы» значило «пахать как раб». Так повелось с открытия нашего ресторана — все забыли об отпуске.

Затем Лекси перешла к истинной причине своего звонка:

— Да, кстати, я собираюсь пообедать с Раулем в ресторане. Ты тоже приглашен.

Я понял, что под «рестораном» она подразумевала заведение ее дедушки Кроули. А вот «ты приглашен» могло означать разное.

— Только я один?

— Нет. Ты и... возьми кого-нибудь еще... если хочешь.

Вот теперь понятно, что оно означает.

— Ух ты. Приглашение в пятизвездочный ресторан для Энси Бонано и... кого-нибудь еще. А не проще ли вживить мне в ухо электронный чип, прежде чем выпускать меня одного в дикую природу?

В телефоне раздалось сердитое фырканье.

— Ну признай — тебе просто хочется быть в курсе моих дел, — сказал я.

Она не стала отпираться, а пустила в ход убойный аргумент:

— А разве обед с омаром не произведет впечатление на эту-как-ее-там, да еще в ваше первое свидание?

— С чего ты взяла, что первое?

— А разве нет?

— Может быть, да, а может, и нет.

Она снова фыркнула. Я наслаждался.

— Да ладно тебе, — сказала Лекси. — Неужели откажешься от бесплатного обеда в одном из самых дорогих ресторанов Бруклина?

— О-о! Пытаешься манипулировать мной при помощи денег, — поддразнил я. — Ты истинная внучка своего дедушки!

— Ой, заткнись!

— Ну признайся — тебе жуть как не терпится узнать, что это за девчонка, которой взбрело на ум поцеловать меня в школьном коридоре?

Тут она сдалась.

— Ну признаю, и что? Вполне естественно. И к тому же мне очень хочется познакомить тебя с Раулем. Это для меня важно.

— Почему? Тебе ведь моего одобрения на встречи с ним не требуется.

— Знаешь, — сказала она после нескольких мгновений молчания, — я дам тебе мое, если ты дашь мне свое.

Лекси была права — отвергнуть такое предложение я был не в силах. Она нажала на нужные кнопки, и мы оба это знали. Деньги тут ни при чем. На самом деле мне отчаянно хотелось произвести на Кирстен впечатление.

Я явился в школу в полном раздрае. Что делать: идти на коллективное свидание с моей бывшей девушкой, с моей, смею надеяться, будущей девушкой и с парнем, который щелкает, или нет? В голове царил такой кавардак, что я вынужден был дважды вернуться к своему шкафчику за забытыми вещами, отчего опоздал на первый урок. И не успел я усесться за парту, как учитель вручил мне желтый листок с вызовом на ковер к директору за неведомое преступление. Народ, увидев желтую бумажку, инстинктивно отпрянул от меня.

Это был мой первый визит к директору старшей школы. Интересно, чем его кабинет отличается от кабинета директора средней школы? Может, здесь стулья будут пошикарнее? Или у него есть мини-бар? Я не испугался, как случилось бы, будь я помладше; лишь досадовал, что сейчас мне отсидка после уроков — да еще и неизвестно за что — ну совершенно ни к чему.

Наш директор, мистер Синклер, пыжился изображать из себя грозного начальника, но все усилия были напрасны — их на каждом шагу подрывала его же собственная шевелюра. Все звали директора «Волшебный Зачес». Потому что при взгляде спереди — как он, должно быть, видел себя самого — создавалось впечатление, что у него и впрямь имеются волосы, но со всех других ракурсов становилось ясно, что на самом деле весь его волосяной покров составляли двенадцать чрезвычайно длинных прядей, расположенных в стратегически важных точках черепа. Голова мистера Синклера явно представляла собой человеческий аналог «пыльного котла».

Сегодня принимать директора всерьез было еще труднее: ступив в его кабинет, я увидел, что галстук мистера Синклера перекинут через плечо. Существует только одна причина, почему у нашего брата мужика галстук занимает эту позицию. Если вы сами не сообразили, то вы недостойны того, чтобы я вам растолковал.

Ну и вот, сижу я, пытаясь решить, что хуже: подсказать директору, что у него галстук через плечо, отчего он, конечно же, дико смутится, или ничего не говорить, и тогда он смутится еще больше, как только обнаружит это сам. В любом случае он отыграется на мне. Ситуация патовая. Самое ужасное, что я еле-еле сдерживался, чтобы не заржать.

Директор налил себе газировки. Он и мне предложил, но я лишь помотал головой.

— Мистер Бонано, — сказал он серьезным начальническим тоном, — вы знаете, почему я вас вызвал?

Я никак не мог оторвать глаз от его галстука, давился смехом и пытался выдать его за кашель. Ну, все, не могу больше. Хоть бы лампа с потолка рухнула, что ли, да въехала мне по башке, чтобы я вырубился прежде, чем расхохочусь! Тогда я стану жертвой, и директор меня пожалеет.

— Я спросил: известно ли вам, зачем я вас вызвал?

Я кивнул.

— Прекрасно. Вот и давайте поговорим о ситуации с Гуннаром Умляутом.

— У вас галстук через плечо, — сказал я.

Пару мгновений я читал его мысли: «Может, оставить так и сказать, что я это нарочно?» В конце концов мистер Синклер вздохнул и перебросил галстук обратно... прямо в стакан с газировкой.

У меня уже слезы катятся от еле сдерживаемого смеха. И тут он со словами: «Все равно мне этот галстук никогда не нравился», — сдергивает его с себя и бросает в мусорную корзину.

Вот тут я не выдержал. Я не просто засмеялся — меня накрыл приступ самого неприличного гогота, из тех, после которых болит живот и подгибаются ноги.

— Хахахахахахахахахапростите, — пищал я сквозь ржач. — Хахахахахахахахахахахаханемогусдержатьсяхахахахахахахахаха...

— Я подожду, — сказал человек, в чьей власти было выгнать меня из школы.

Пытаясь остановить приступ, я напряг все мускулы. Ничего не вышло. Тогда я вообразил себе лицо мамы, когда она услышит, что меня выбросили из общеобразовательной системы Нью-Йорка за то, что я смеялся над собственным директором. Мой смех утонул в этой картине, как директорский галстук в газировке.

— Ну что, отсмеялся?

Я сделал глубокий вдох.

— Кажется, да.

Он подождал, пока не сдохла моя последняя конвульсия, использовав это время, чтобы вылить газировку в стоящий на письменном столе бонсай.

— Что это была бы за жизнь, если бы мы не могли иногда посмеяться над самими собой? — сказал он. И, странное дело, я его внезапно зауважал. Вот молодец, сумел сохранить лицо!

— Сколько часов? — спросил я. Ни к чему откладывать неизбежное.

— Боюсь, я не понял вопроса.

— Я должен сидеть после школы, так ведь? Из-за всего этого дела с Гуннаром. Вот я и спрашиваю: сколько часов? В субботу тоже приходить на дополнительные? А моим родителям обязательно знать, или мы могли бы сохранить это между нами?

— Кажется, ты не понимаешь, Энтони. — И тут он улыбнулся. Ой-ой. Когда директора улыбаются — это не к добру.

— Тогда меня что... отстраняют от занятий? Послушайте, я же никому ничего плохого не сделал... это же всего лишь бумажка... просто хотелось, чтобы умирающему парню стало немного легче на душе... На сколько дней?

— Никто не собирается тебя ни за что наказывать, — сказал директор Синклер. — Я позвал тебя, чтобы отдать мой собственный месяц.

Я молча уставился на него. Видно, теперь его очередь смеяться надо мной. Правда, он не разоржался, как я, а всего лишь испустил легкий смешок.

— Вообще-то, — добавил он, — меня твоя инициатива восхищает. Она демонстрирует такой уровень сопереживания, который я в жизни наблюдаю весьма редко.

— Так вы что... хотите, чтобы я написал для вас контракт?

— И для меня, и для секретарей в канцелярии. И для мистера Бейла.

— Нашего охранника? Он тоже хочет пожертвовать месяц?

— Ты положил начало общешкольному феномену, Энтони. Этому несчастному мальчику просто повезло, что у него такой друг.

Он вручил мне список тех, для кого я должен был составить контракт, и, надо сказать, от потрясения у меня все слова закончились. Перед тем как выйти из кабинета, я бросил взгляд на мусорную корзину и сказал:

— Не выбрасывайте этот галстук. Лучше избавьтесь от того, что в желтых огурцах — вот над ним все постоянно стебутся.

Он воззрился на меня так, будто я авансом сделал ему подарок на Рождество.

— Спасибо, Энтони! Спасибо, что сказал.

Я ушел со списком имен и непередаваемым, неземным чувством, проистекающем от осознания того, что твой директор не ненавидит тебя от всей души.

В духе своего высказывания об «общешкольном феномене» директор настоял, чтобы я выступил в «Утренних объявлениях». Надо, мол, превратить жертвование месяца в дело всей школы.

«Утренние объявления» в нашей школе — полный отстой. То есть у нас имеется полный комплект видеооборудования, но никто не умеет им пользоваться. Есть и девочка, которая читает по бумажке так, будто только вчера вылечилась от заикания. И не забудем того пацана, что каждый раз поправляет свое хозяйство в прямом эфире, когда нервничает — а нервничает он всегда, когда он в прямом эфире. По временам Айра снабжает их каким-нибудь смешным клипом, но в последнее время смотреть по большей части нечего.

— Просто читай свои реплики по карточке — и всё, — втолковывал мне видеотехник, но, как я уже говорил, публичные выступления в моем списке развлечений идут следующим пунктом после «быть заживо съеденным муравьями».

Теперь, сам сделав «утреннее объявление», я понял, почему те ребята на телевидении выглядят дураки дураками, и во мне проснулось уважение к Пацану С Хозяйством и Девчонке-Заике.

«Привет всем, в эфире новости с Энтони Бонано. Как многие из вас знают, у нашего друга Гуннара Умляута редкая смертельная болезнь — ПМС, пауза, вот я и прошу вас, ткнуть пальцем в камеру, открыть ваши сердца и в качестве символического жеста доброй воли подарить ему месяц вашей жизни. Взамен вы получите футболку с надписью «Воин Времени для Гуннара». Чё, правда есть такие футболки? Клево! Цель — набрать как можно больше времени. Наш девиз: «Месяц для тебя кроха, отстегни Гуннару немного!» Нет, дайте я пойду набью морду тому, кто написал это г...но. Я что, только что сказал «г...но» в прямом эфире?»

Теперь к Хозяйственному Пацану и Заике прибавился Балаболтус.

Не успел я прийти на следующий урок, как по всей школе началось-поехало. Меня останавливали в коридоре. Людям, по-видимому, было без разницы, что я выглядел на ТВ как полный придурок, они хотели лишь отдать Гуннару время своей жизни. У каждого нашлись свои резоны: парни хотели произвести впечатление на подружек; девочки рассчитывали стать популярными. И хотя мне вовсе не улыбалось проводить все свободное время за компьютером, печатая контракты, но не мог же я откреститься от того, что сам же и начал, так ведь? Вдобавок есть что-то очень притягательное в том, чтобы быть человеком, к которому обращаются за решением вопросов. Энси Бонано — Хозяин Времени! Я даже почувствовал, что надо бы одеваться посолидней, например, в рубашку с галстуком, как баскетбольная команда в день решающего матча. Вот я и нацепил на себя галстук с прикольными размягчившимися часами — их нарисовал один покойный художник по имени Долил. Ладно, признаю — все это вскружило мне голову, особенно после того, как ко мне с просьбой забрать у него немного времени обратился Уэнделл Тиггор.

— У тебя нельзя, — заявил я ему. — Гуннару нужна полновесная жизнь, а не черт-те что, как твоя.

Тиггор так туп, что даже огрызнуться как следует не умеет, вечно отвечает что-то вроде: «Да? Я, значит, по-твоему, черт-те чё? А ты... ты глупый дурак!» (Иногда человек, которого он пытается оскорбить, сам подсказывает достойную ответную реплику, чисто из жалости.)

Но на этот раз Тиггор даже и не пытался что-то вякнуть; он надул губы и, ссутулившись, побрел прочь. Почему? Потому что Хозяин Времени вынес приговор: недостоин, и точка.

Вину за случившееся дальше я мог бы свалить на Пихача, но, вообще-то, он тут не так уж и виноват. Скорее, я пал жертвой синдрома Совершенствования Рецепта. О существовании этой болезни я узнал от папы, и вот каким образом.

До открытия ресторана оставался приблизительно месяц, и папа пытался решить, каким же будет наше официальное меню. Впервые в жизни ему пришлось сесть и записать все те рецепты, которые он до сих пор держал в голове.

Они с мамой крутились на кухне, готовя одно блюдо за другим. Большинство из них пришлось раздать соседям, потому что даже Фрэнки оказался не в состоянии заглотить все меню. В прошлом году мама ходила на курсы французской кухни, после того как ей пришлось признать папино превосходство по части итальянской. Таким образом, мама застолбила новую территорию вкусовых луковиц. Они с папой создали свой особый сплав итальянских и французских блюд, но в тот вечер, о котором речь, папе пришлось постоянно удерживать маму от добавления новых ингредиентов.

— Знаешь, в чем проблема твоей мамы? — спросил у меня папа, пока они занимались готовкой. Он благоразумно не критикует маму напрямую; критика транслируется через третью сторону, как китайское телевидение через спутник. — Она страдает синдромом Совершенствования Рецепта.

Мама в ответ бросила на меня саркастический взгляд, говорящий: «Я тебя умоляю!» Я, по идее, должен был перетранслировать его папе в Пекин, то есть к печке.

— Это правда! По какому бы рецепту она ни готовила, ей обязательно нужно его усовершенствовать.

— Нет, ты только послушай его! Как будто он не делает то же самое!

— Ну да, но я вовремя торможу и оставляю рецепт в покое. А вот твоя мама непременно хочет довести его до совершенства, и каждый раз добавляет что-то новенькое. Как тогда, когда она налила виски в соус «маринара».

Тут я не смог удержаться от смеха. Мама плеснула в соус столько виски, что все мы окосели. Драгоценное семейное воспоминание, которым я однажды поделюсь со своими детьми. И/или с психоаналитиком.

Наконец, мама обратилась к папе напрямую:

— И что? Ну, я не выпарила алкоголь как следует, подумаешь, дело великое. И знаешь, кто мне подсказал так сделать? Фуд Ченнел![9]

— Тогда выходи замуж за этого Фуда Ченнела!

— Может, я так и поступлю!

Они воззрились друг на друга в притворном гневе, а потом папа протянул руку и ущипнул маму за левую ягодицу; мама разулыбалась и ухватила папу за его собственную заднюю часть, после чего сцена родительской привязанности приобрела такой неприлично жаркий характер, что я вынужден был покинуть кухню.

Я во многом похож на папу, но в данном конкретном случае я вылитая мама: как бы ни был хорош рецепт, мне обязательно требуется его усовершенствовать.

Поскольку в тот день мне предстояло заполнить около дюжины контрактов — каждый чуть-чуть отличался от другого — я торопился домой из школы, надеясь по дороге не встретить еще кого-нибудь, желающего отвалить Гуннару кусочек своего жалкого существования. И вот тут-то мне встретился Пихач. Сначала он промчался мимо на своей доске, как будто вовсе никого здесь не поджидал, но через секунду заложил вираж, вернулся назад, удостоил меня своего восьмичастного рукопожатия и заговорил:

— Культурная география, мужик. — Он покачал головой. Культурная география — предмет, на который мы ходили вместе. — Никак не допру, что это такое. Культура? География? Понимаешь, куда это я?

— Наверно, в скейт-парк? — предположил я. Вообще-то парк был закрыт на зиму, но ведь Пихача это никогда раньше не останавливало.

— Я говорю в концептуальном смысле, — сказал он. — Следи за логикой, не то не вечно никуда не придешь.

Я уже усек по опыту, что в случае, когда не можешь сообразить, о чем речь, лучший ответ — это молчание. Знай молчи себе и понимающе кивай.

— Я так думаю, одна услуга порождает другую, comprende?

Я снова кивнул, питая втихомолку надежду, что Пих не стал двуязычным. Его и на одном-то языке было трудновато понимать.

— Ну что, сделаешь? — вопросил он.

Мне пришлось прервать молчание:

— Сделаю что?

Он взглянул на меня так, будто я дебил.

— Напишешь за меня реферат по культурной географии?

— С какой стати я буду за тебя что-то писать?

— А с той, что я отстегну твоему приятелю целых шесть месяцев моей жизни.

Вот это да. Никто еще не дарил Гуннару так много. Хозяин Времени был заинтригован.

Пихач заржал — так его развеселило выражение моего лица.

— Да подумаешь, не фигня! Не имеет никакого не значения, потому как я и без того знаю, когда из меня цветочки попрут. Или водоросли, в моем случае. Свиданке с судьбой ничто не помешает, потому как дам я Гуннару ничего или не дам, гадалка предсказала — значит, так оно и будет. Умно, правда? У меня все схвачено!

На этот раз я и впрямь следил за его логикой, и она меня испугала.

— Но тогда... почему только шесть месяцев? — спросил я. — Если твое будущее все равно что высечено в камне, то почему бы не дать год?

— Бери! — сказал он и шлепнул меня пятерней по спине. — И не забудь: реферат по этой дурацкой культурной географии к пятнице!

— Эй, тпру! Погоди! Я не сказал, что согласен! — взвился я. Ведь меня явно облапошили! И тогда, к сожалению, я ляпнул первое, что пришло на ум:

— А лично мне что обломится?

Пихач пожал плечами:

— А чего тебе надо?

Слушайте, биржевые маклеры ведь получают комиссию со всех своих продаж? Получают. Вот я и подумал: «А я чем хуже?»

— Один месяц мне в качестве комиссионных. Во, точно. Лишний месяц — и чтобы я делал с ним, что хочу.

— Бери! — снова сказал Пихач. — И дай мне прочитать реферат, прежде чем сдашь. Надо же мне знать, чтО я написал.

Я, Реджинальд Микеланджело Смут по прозвищу Пихач, в добавление к двенадцати месяцам, которые я дарю Гуннару Умляуту согласно приложенному контракту, передаю Энтони Полу Бонано один месяц, коим он может распоряжаться по своему личному усмотрению для: а) удлинения своей собственной жизни; б) удлинения жизни любого из членов своей семьи или домашнего животного; в) да вообще для чего угодно.

Подпись Р. М. Смут

Подпись свидетеля Ральфи Шерман

Мошенничать в школе не в моем обычае. Не, ну, конечно, иногда, бывает, глянешь в тест соседа: где он там галочки проставил? — или списочек исторических дат на собственном предплечье накарябаешь — куда ж без этого; но то, чего потребовал Пихач, я никогда не делал. И теперь мне предстоит не только написать два реферата, но и исхитриться так, чтобы второй из них был вроде как написан Пихачом, что означало: реферат должен быть достаточно путаным и в то же время достаточно толковым, чтобы заработать удовлетворительную оценку.

Реферат Пиха получил «В», около которого учитель поставил восклицательный знак. Поскольку я израсходовал на его реферат все самое лучшее, что у меня было, сам я заработал только «С» с минусом. Так мне и надо. Пихач отдал мой комиссионный месяц в утро, когда нам раздали рефераты с оценками. Увидев мою, он шлепнул меня по спине и проговорил:

— Удачи в следующий раз!

В тот день я пошел на ланч в соседнюю пиццерию, потому что раздатчицы в столовке тайно пустили слух, что сегодня лучше попоститься.

Вот только возникла одна проблема: у меня совсем не было денег. Риши, в чью пиццерию я направился, был индийцем. Не коренным американцем, а индийским индийцем из Индии, и поэтому делал пиццу по рецепту, который отцам-основателям и в голову никогда не мог бы прийти. Надо сказать, получалось у него просто офигенно; поэтому в пиццерии отбою не было от посетителей, что давало Риши возможность без конца повышать цены.

Постояв и попускав слюнки над только что вынутой из духовки пиццей с курицей-тандури и пепперони, я принялся перетряхивать рюкзак в поисках завалявшейся мелочевки, но нашел лишь пару пятаков и один игральный жетон, который получил как-то на сдачу от одного из высокотехнологичных автоматов по продаже чего-то там. Машина либо была с дефектом, либо хорошо знала, что делала.

Риши посмотрел на меня и помотал головой. Народ в очереди за моей спиной начал терять терпение.

— Ну что застыл! — гаркнул Плакса Вуди, мясистой лапой обнимая свою подружку за плечи. — Или давай заказывай, или вали отсюда!

То, что я сделал затем, можно объяснить только низким содержанием сахара в моей крови: я открыл папку-скоросшиватель в надежде, не застряла ли там пара-тройка монет под зажимами, и наткнулся на документ, полученный сегодня от Пихача. Мои комиссионные. Я вытащил листок, бросил очередной голодный взгляд на пиццу и в отчаянии протянул бумажку Риши.

— У меня денег нет, но, может, вот это сойдет? Месяц жизни от одного парня.

Кое-кто в очереди фыркнул, но не все. Как-никак, я выступал на школьном телевидении, так что был в своем праве. Народ даже притих в жажде увидеть, как среагирует Риши. А он взял у меня бумажку, гыкнул... потом гыкнул еще раз... И я уже начал было примиряться с мыслью, что придется попоститься, как он вдруг сказал:

— Тебе какую?

Я стоял и таращился на него, ожидая подвоха, и тогда Вуди пихнул меня локтем и рявкнул:

— Ну, уже заказал, быстро!

— А... на сколько кусков потянет?

— Два, — ни секунды не колеблясь ответил Риши, как будто читал прейскурант.

Я попросил два куска с курицей-тандури и пепперони. Подавая их, Риши сказал:

— Я заключу это в рамочку и повешу на стенку, вот здесь. — Он указал на стену, украшенную фотками знаменитостей, среди которых были диктор погоды с Пятого канала и Шер. — Представляю, сколько будет разговоров. Следующий!

До этого момента я думал, что мне просто подфартило — уж больно все это отдает сумасшествием. Но ведь сцену наблюдали и другие люди, те, что еще не поели; и мозги у них, может, работали наподобие того высокотехнологичного автомата, который, кстати, когда я шел обратно в школу, выдал мне банку кока-колы в обмен на тот самый игральный жетон, видимо, приняв его за доллар Сакагавеи[10].

Только я открыл банку, как в то же мгновение откуда ни возьмись вынырнул Хови, ну совсем как Шва, и заныл, что, мол, умирает от жажды апокалиптических масштабов.

— Ну пожалуйста, Энси, дай глотнуть! Я аккуратно.

Я долго, со смаком потянул из банки, раздумывая над ситуацией. Затем сказал:

— Сколько дашь?

Дальше я пошел с двумя неделями его жизни.

Есть такая штука, называется «спрос и предложение». Про нее можно узнать на уроках политэкономии или играя в некоторые компьютерные игры, симулирующие цивилизации. Ты можешь взорвать эти самые цивилизации при помощи ядерного оружия, что, правда, забавно только первые пару раз, а потом приедается. Какой смысл тратить три часа на строительство цивилизации, чтобы потом разнести ее на атомы? Эти три часа твоей жизни никогда к тебе не вернутся; а с тех пор как «времяжертвование» стало частью моей повседневной жизни, я начал отдавать себе отчет о времени, потраченном впустую — шла ли речь о лежании на диване за просмотром повторов или о разрушении симулированных цивилизаций. Кстати, когда я приобретал ту игру, она стоила пятьдесят баксов, а теперь ее можно купить за девять девяносто девять. Вот что такое «спрос и предложение». Когда всем и каждому хочется чего-то, а его мало, то оно стоит дорого. Но если оно никому не нужно, то его ценность стремится к нулю. В конечном итоге стоимость той или иной вещи определяют люди, и только они.

Будучи самодержавным Хозяином Времени, я имел полный контроль над индустрией «времяжертвования», то есть распоряжался «предложением»; и теперь, когда выяснилось, что время можно сменять на что угодно, я стал раздумывать: а насколько велик на него спрос?

Долго ждать решения этой задачи не пришлось. На следующее же утро ко мне подошел Плакса Вуди Уилсон со своей девушкой, чтобы загладить возникшие между ними трения.

— Я забыл, что вчера мы собирались встретиться, и Таня здорово рассердилась.

— Я все еще сержусь, — сообщила Таня, скрестив руки на груди и жуя резинку.

— Вот видишь, — вздохнул Вуди. — Ну я и пообещал отдать ей месяц моей жизни. — Он уставился на меня умоляющим взглядом, как будто в моих силах было все исправить.

Наверно, я ясновидящий, а может, гений, или наоборот — моя глупость равнялась их глупости, потому что я был готов к такому обороту дел. Накануне я отпечатал десяток чистых бланков с текстом контракта; оставалось только вписать имена.

Я выудил из рюкзака папку и вынул контракт... вместе с сертификатом, удостоверяющим получение мной одной недели жизни в качестве платы за транзакцию.

— Да, раз уж мы этим занялись, — сказал Вуди, — отстегиваю месяц Гуннару тоже.

Таня разрисовала свой сертификат сердечками и закатала его в пластик, после чего вывесила на доске объявлений на зависть всему миру. С этого момента любой парень, не подаривший своей девушке месяц жизни, гулял в одиночестве. Меня завалили работой. Мало мне было одной романтической коммерции, так еще постоянно обращались и другие ребята с транзакциями типа «время = наличка»:

— Брат сказал, что уступит мне большую комнату в обмен на месяц жизни...

— Я раскокал соседское окно, а заплатить за ремонт нечем...

— А это можно подарить на бар-мицву?

Новый бизнес процветал, старый — с месяцами, отданными Гуннару, тоже; комиссионные так и сыпались на меня со всех сторон. За несколько дней я накопил тридцать собственных недель, которые и обменял на всякую всячину: от пакетика чипсов до поездки из школы домой на мотоцикле за спиной его владельца-выпускника. Я даже приобрел подержанный iPod, за который отвалил три недели.

Не стану отрицать: на неизбежной кончине Гуннара я сколотил приличный капиталец. Я мучился совестью за бесстыдную эксплуатацию его смерти без разрешения хозяина, но оказалось, что Гуннар не только не возражал, но даже обрадовался.

— Беда любит компанию, но власть она любит гораздо больше, — процитировал он Айн Рэнд. — Если моя беда обладает властью изменить твою жизнь, я счастлив.

Короче, думаю, дело в шляпе. Он был счастлив в своем несчастье, а это ведь гораздо лучше, чем быть несчастным несчастливо. Гуннар, пожалуй — самая оптимистичная из жертв депрессии, которых я когда-либо знал.

Но даже при этом я не мог рассказать ему о своих фантазиях. Некоторыми мечтами лучше не делиться. Тут такое дело: вы не вольны выбирать, о чем мечтать, и иногда фантазии эти не очень красивы. Бывает, такого себе навоображаешь — в страшном сне не приснится. Пример? Да вот хотя бы когда ты наяву представляешь себе какую-нибудь отвратительную ссору, которой не было, но которая, возможно, произойдет в будущем. Или когда воображаешь себе вообще что-то несусветное — например, подземный карстовый провал. Некоторое время назад в новостях рассказали про дырку в земле, образовавшуюся под домом где-то не то в Боливии, не то в Болгарии. Жил да был один тихий поселок, и вдруг в одно прекрасное утро скрипят и трещат стены, а потом земля разверзается и дом со всеми домочадцами проваливается на сто футов под землю, где его подхватывает и уносит подземная река, о которой никто не знал, кроме парочки умников из местного университета. Умники лет тридцать писали предупреждения, но разве их бумажки вообще кто-нибудь когда-нибудь читает?

Ну вот, сидишь ты и воображаешь, как этот самый провал проваливается прямо под твоим домом. Представь себе: просыпаешься однажды утром, идешь в душ и только-только вытерся, как земля поглощает все твое жилище; и тогда тебе, замотанному в полотенце и тонущему в подземной реке, приходится решать, за что цепляться: за полотенце вокруг бедер или за жизнь, то есть чтобы тебя не смыла напрочь подземная река?

В своих фантазиях ты всегда остаешься жив — как правило, один-одинешенек; и все кончается тем, что ты рассказываешь репортерам душераздирающую историю о том, как отчаянно ты пытался спасти своих близких, но те оказались не такими стойкими и сильными, как ты.

В моих нынешних фантазиях мне рисовались похороны Гуннара. Я на кладбище, идет дождь, потому что во время похорон всегда льет как из ведра и зонтики всегда черные. Интересно почему? Куда деваются веселенькие цветастые? Или те, что сделаны в виде Винни-Пуха? Ладно, я отвлекся. Стою, в одной руке угнетающе черный зонт, а в другой — Кирстен, которую я утешаю. Ради нее я сохраняю присутствие духа, и это сближает нас еще больше... Ах да, я, конечно, скорблю, но стараюсь этого не показывать, и мое горе выдает лишь скупая мужская слеза, скатывающаяся по мужественной щеке. Затем кто-то просит меня сказать что-нибудь. Я выступаю вперед и, не в пример реальной жизни, без единой запинки произношу речь, которая заставляет всех улыбнуться сквозь слезы, а Кирстен — зауважать меня еще больше. На этом месте я выдергиваю себя из бреда. Мне противно, что в моих фантазиях самое важное лицо на похоронах Гуннара — это я.

За какую-то пару дней я напечатал столько контрактов, что у меня вышла вся бумага, а дареное время продолжало сыпаться как из рога изобилия. Ученический совет, не желающий смириться с тем, что какой-то плебей вроде меня обходится без них, вывесил на дверях своего офиса большой картонный термометр и обязал меня каждый день подавать рапорт, сколько времени было собрано для Гуннара, чтобы они могли поставить на термометре отметку. Цель была пятьдесят лет, потому что тогда Гуннар дожил бы до шестидесяти пяти. Ученический совет посчитал глупостью давать ему время сверх установленного пенсионного возраста.

— Удивительно, какими щедрыми становятся люди, узнав, что ты умираешь, — промолвил Гуннар, когда я вручил ему очередную стопку месяцев.

— Что слышно от доктора Г.? — спросил я. — Есть хорошие новости?

— Доктор Г. такой уклончивый, — ответил Гуннар. — Говорит, все будет хорошо, пока все не станет нехорошо.

— Ободряюще, ничего не скажешь.

Я призадумался. Что лучше: чтобы твоя болезнь была почти без симптомов или все же чтобы у нее была их целая куча — тогда ты хотя бы знаешь, насколько близок к могиле?

— Ну, во всяком случае, — несмело заметил я, — губы у тебя пока еще не посинели.

Гуннар пожал плечами. Его слегка шатнуло — наверно, голова закружилась, как с ним это часто бывает.

— Как ты думаешь... может, тебе удастся протянуть еще год? — осведомился я.

Гуннар воззрился на кипу листков, которую держал в руке:

— Может и удастся.

Чего нельзя было сказать о заднем дворе Умляутов.

В ту среду я пришел к Гуннару, чтобы продолжить работу над нашим пыльным котлом. Проводить время во Вселенной Умляутов стало тяжко — уж очень много неприятного там витало в воздухе. Например, неизбежная смерть Гуннара. Или полные непонятки с отцом семейства. А еще эта угроза свидания с Кирстен...

Нет, я понимаю, что свидание с девушкой твоей мечты не должно бы сочетаться со словом «угроза», но, поверьте, так оно и есть. Это жутко неловко — встречаться с девушкой после того, как ты пригласил ее на свидание, но еще до того, как вы на него сходили. Все равно что попрощаться с кем-то, а потом обнаружить, что вы едете в одном лифте. Не разговаривать же с человеком, с которым уже попрощался! Поэтому вы оба стоите и молчите, чувствуя себя полными идиотами.

Вот так и тут: я пригласил Кирстен, она сказала «да», а теперь я заявляюсь в ее дом за два дня до встречи. Я понимал, что как только она вернется с тренировки по теннису, настанет «время в лифте».

Что же до двора Умляутов, то его можно было официально объявлять скончавшимся — ничто не пережило нашего гербицидного апокалипсиса. Пострадал даже кусочек соседского участка, куда просочилось немного яда.

— Это, что называется, «сопутствующие потери», — изрек Гуннар, озирая окружающее нас запустение. — Может, стоить нанять несколько бомжей и беспризорников — пусть поселятся здесь для полноты картины?

В этот момент из дома послышался голос миссис Умляут, спрашивающей, не хотим ли мы горячего шоколада, ведь на дворе довольно холодно. Вместо него мы попросили «кофеечку прям из чайника», что звучало ну совсем по-стейнбековски. Жаль только, что она притащила нам кофе в расписанном цветочками стеклянном сосуде из автоматической кофеварки, не то вышло бы еще ближе к исторической правде.

И вот тут домой вернулась Кирстен и вышла к нам поздороваться. Я был счастлив видеть ее, несмотря на неловкость.

— Я слышала, тебя официально назначили Купидоном нашей школы? — с усмешкой проговорила она, намекая на новоизобретенную валюту любви, для которой я, можно сказать, печатал купюры.

— Я не мечу стрелы, только заряжаю лук.

Гуннар со стоном закатил глаза. Улыбка, которой меня одарила Кирстен, поблекла, стоило ее взгляду упасть на гранитный булыжник посреди «пыльного котла». Я так привык к недоделанному надгробию, что совсем забыл про него.

— Задвинул бы ты куда-нибудь эту штуку, — сказала Кирстен брату. — Она тут как бельмо на глазу.

— Не-а, — возразил Гуннар. — В «пыльном котле» столько людей погибло! Ей тут самое место.

Его сестра взглянула на меня, но я отвел глаза. Ни к чему мне вмешиваться в их разборки. Я принялся старательно отряхивать пыль с джинсов.

— На обед останешься? — спросила Кирстен.

— Нет, — поспешил я ответить. — Мне вечером на работу.

После прошлого ужина у Умляутов я лучше буду разносить меню и разливать воду в папином ресторане, чем сидеть за их столом. Даже больше: лучше самому значиться в меню, чем обедать с их отцом, если тот ненароком придет домой.

Кирстен, наверно, прочла мои мысли, потому что сказала:

— Знаешь, у нас не всегда так плохо...

— Нет всегда, — отрезал Гуннар, с шумом прихлебывая горячий кофе.

— И что из тебя вечно так и прет негатив? — осведомилась Кирстен. Я хотел было посоветовать ей отнестись к умирающему брату с пониманием, но становиться в споре не на сторону своей потенциальной девушки неумно.

Гуннар пожал плечами.

— Ничего из меня не прет, просто говорю как есть. — И, взглянув на кофейник, добавил: — Как сказал Бенджамин Франклин: «Правда похожа на кипящий чайник. Ошпаришься или заваришь чай — зависит от тебя».

Кирстен смерила его взглядом, полным отвращения, и от этого — вот уж не думал, что такое возможно — ее красота чуть-чуть померкла.

— Мой брат вовсе не такой умный, как он себе воображает. — С этими словами она повернулась и решительно зашагала в дом.

— Я достаточно умен, чтобы сообразить, куда таскается наш папочка, — сказа Гуннар.

Это приостановило Кирстен, но лишь на один миг, после чего она спохватилась и пошла дальше, даже не оглянувшись и, таким образом, не дав брату ни унции удовлетворения.

Она ушла, а мы молча продолжили запихивать убиенные растения в пластиковые мешки. Теперь, когда Кирстен напомнила про могильный камень, мой взгляд все время обращался к нему. Слон посреди «пыльного котла». Зато Гуннар, против обычая, не скорбел о собственной кончине — его мысли витали где-то далеко.

— Три раза, — наконец проговорил он, нарушив молчание, — три раза я проверял одометр в отцовской машине — перед тем, как он уезжал, и после. Посчитать было нетрудно. Все три раза он ездил в какое-то место, расположенное между ста тридцатью и ста сорока милями отсюда.

Хорошее детективное дознание, подумал я, но ведь это лишь половина работы.

— Это мало что дает, если не знаешь, в какую сторону он ездит.

— Думаю, норд-вест. — Гуннар сунул руку в карман и протянул мне какой-то красный кружок. — Вот что я нашел в его машине.

Еще не дотронувшись до кружка, я уже понял, что это такое.

— Покерная фишка! Он играет в покер?

— Скорее в очко или в кости. Посмотри-ка внимательней.

Фишка была красной с черными полосками вдоль края. В центре красовалась буква «А».

— Казино племени анавана, — разъяснил Гуннар. — И, согласно карте, оно расположено как раз в ста тридцати семи милях от двери нашего дома.

Мы все играем. Для этого вовсе не обязательно отправляться в казино. Мы играем каждый день, не осознавая этого. Самый простой пример: вечером во вторник ты не делаешь домашнее задание по математике, зная, что в среду математичка дежурит в столовой; значит, шансы, что она станет проверять домашнее задание, практически равны нулю, поскольку дежурство в столовой сломит дух любого, даже самого стойкого учителя.

Ты фактически играешь в орлянку, когда откладываешь поиски летней работы до первого июля, ставя на то, что невозможность получить ее перевесит твое желание подзашибить деньжат. Так к чему тогда тратить драгоценное время, которое можно отлично провести, к примеру, не убирая в своей комнате, или не моя посуду, или не делая домашку по математике на среду?

Словом, принимая то или иное решение, мы все играем. Мои родители сейчас в самом разгаре большой игры. Они рискнули всем ради ресторана. Я безмерно восхищаюсь ими, ведь они сделали ставку на себя, а это дело благородное. Но, с другой стороны, мама каждую неделю покупает десяток лотерейных билетов — а вот это уже стыдобище.

— Зачем выбрасывать деньги на ветер? — каждый раз возмущается мой брат Фрэнки при виде валяющегося где-нибудь билета. — Разве не знаешь — ученые выяснили, что человека скорее пять раз долбанет молния, чем он выиграет в лотерею?

И тогда я задумываюсь: неужели когда кому-то выпадает выигрыш, в другом месте какой-нибудь неудачник получает свой законный пятый удар молнией? Чем можно прогневить Господа до такой степени, чтобы Он избрал тебя на роль этого страдальца?

— Я знаю, что шансы почти нулевые, — всегда отвечает мама. — Но все равно — а вдруг? Вот за это «вдруг» не жалко десяти долларов в неделю.

Это, пожалуй, мелочь, но что если десяток долларов превращается в сотню? В тысячу? В какой момент игра вырастает в проблему? Должно быть, это происходит так медленно, так исподволь, что ты не замечаешь неладное, пока не становишься неизлечимо болен.

Понимаете, мои родители играют с рестораном, и это окей, потому что тяжелый труд и талант могут изменить соотношение шансов в твою пользу.

Но ничто не может изменить твои шансы в казино, и доказательство тому — все эти роскошные отели в Лас-Вегасе. Казино всегда забирает себе не менее 15% всех находящихся в игре денег. Сегодня ты можешь выиграть тыщу баксов и будешь прыгать от восторга, полностью позабыв, что за весь прошедший год проиграл намного больше, чем только что выиграл.

Жизнь — это сплошная игра; думаю, Гуннар сознавал это лучше, чем кто-либо другой. Маленькие будничные радости не изменят того факта, что наши фишки с каждым днем убывают. Таков тот самый кипяток правды, с помощью которого нам нужно заварить чай. Чай — вещь хорошая, если только ты не тот бедолага, которого пять раз долбает молния. В этом случае я ничем не могу помочь, кроме как утешить, что у твоей жизни возвышенная цель: благодаря тебе мы, все остальные, чувствуем себя счастливчиками.

Я не знал, где в точности на шкале молниевой лотереи находился мистер Умляут, но у меня было ощущение, что он стоит посреди чистого поля в грозу, с ног до головы увешанный металлом.

В субботу вечером я собирался полностью выкинуть из головы все проблемы семьи Умляутов. Этот вечер должен стать праздником. Я иду на первое свидание с Кирстен.

Правда, мы будем не одни, потому как это двойное свидание — с Лекси и Щелкунчиком Раулем. Я не нашел в себе сил отказаться от шанса сводить Кирстен в шикарный ресторан, а ресторан Кроули был из самых шикарных. Я быстро обнаружил, что ответственность, налагаемая отношениями с женщиной старше тебя, способна выжечь все твои мозговые клетки. Взять хотя бы вопрос транспорта. Как ты планируешь добраться до ресторана? Неужели твоя дама будет у тебя шофером? Это же унизительно, нет? А если поехать на автобусе, то может показаться, будто ты жмешься на такси. А если вызвать такси, то рискуешь очутиться на мели, еще, собственно, не успев добраться до места. А если вы пойдете пешком, то все встречные-поперечные будут исподтишка посмеиваться — ведь твоя дама выше тебя ростом...

В конце концов я решил попросту предложить ей встретиться в ресторане. Мама приподняла бровь, когда я перед уходом ненароком проговорился, что у Кирстен есть автомобиль:

— Девочка, с которой ты встречаешься, водит машину?

— Не-а, — ответил я, — у нее такая навороченная тачка — едет сама, а она только сидит и ничего не делает.

Мама, человек, в общем, сообразительный, кажется, подумала, что отстала от жизни, потому что неуверенно сказала:

— Правда, что ли?

У нее вышло очень по-ховиевски. Я посчитал это тревожным признаком.

— Буду дома около одиннадцати, — проронил я, направляясь к выходу. — На случай, если не вернусь, я заложил номер морга в быстрый набор на твоем телефоне.

— Как помрешь, не забудь звякнуть.

— Занесу в список первоочередных дел.

Я сделал в уме заметку: надо и вправду заложить номер морга в ее телефон. Мама, конечно, рассвирепеет, но и посмеется тоже. У нас с ней одинаковое чувство юмора. И это я тоже считаю тревожным признаком.

Облаченный в свои лучшие рубашку и слаксы, я прибыл на десять минут раньше назначенного времени. Кирстен опоздала на три минуты, и одета она была как для вечернего приема в клубе «Ривьера».

— Наверно, я чересчур расфуфырилась? — спросила она, оглядывая свое платье, сверкающее, будто зеркальный шар на дискотеке. — Я слышала, в ресторане Кроули существует дресс-код...

Не поймите меня неправильно — ее наряд вовсе не был вульгарным; собственно, как раз наоборот. Когда Кирстен вошла в зал, все головы повернулись в ее сторону. Я на полном серьезе ожидал, что сейчас засверкают вспышки фотокамер папарацци.

— Ты великолепна, — заверил я, улыбаясь от уха до уха. И платье, и уложенные в высокую прическу волосы визуально делали ее еще старше. Мне представился тест для младших школьников «Убери лишнее»: девушка в роскошном платье, хрустальные люстры, официанты, разносящие омаров и... Энси Бонано. Даже первоклассник шутя справился бы с этим тестом.

Я поцеловал Кирстен в щеку на глазах у всего ресторана — на случай, если кто сомневается, с кем она сюда пришла.

— Выглядишь потрясно, — сказал я. — Да ты и сама это знаешь, правда?

Нас проводили к столу на четверых. Я не был уверен, где мне сесть — рядом с Кирстен или напротив, поэтому поспешил усесться, и пусть она сама выбирает. Кажется, это был неверный ход, потому что официант метнул в меня такой же взгляд, каким меня одаривает мама, когда я творю очередную непростительную глупость. Затем он отодвинул стул для Кирстен — вот, наверно, что я должен был сделать.

— Надеюсь, ты ничего не имеешь против двойного свидания, — проговорил я.

— Лишь бы они все не оказались двойными, — ответила она с тонкой улыбкой, потянулась через стол и взяла мою ладонь в свою. — Меня еще никогда не водили в такие шикарные места. Десять баллов из десяти, Энси!

Значит, теперь мне остался только один путь — вниз.

— Ах да... — добавила она, немного замявшись, — я еще никогда не была на двойном свидании со слепой парой.

— Не волнуйся, они точно такие же, как зрячие, только не видят.

— Боюсь сказать или сделать что-нибудь не то...

— Не бойся. Делать или говорить что-нибудь не то — эту задачу я всегда беру на себя.

Лекси с Раулем появились минутой позже, и я задался вопросом, где же это они задержались — ведь Лекси живет прямо над рестораном, а потом задался вопросом, почему я задался этим вопросом. Поднявшись, я взял Лекси за руку. На лице Кирстен появилось недоуменное выражение, но тут я вложил кисть Лекси в ее ладонь. Я просто привык так поступать, чтобы моя слепая подружка не попала в неловкое положение при неточной стыковке во время рукопожатия.

Мы сидели за тем самым столом, который ранее предназначался для знаменитых бруклинцев — пока наконец кто-то умный не сообразил, что, став знаменитостью, означенные бруклинцы больше в родные места не возвращаются.

Лекси спустила с поводка Мокси, собаку-поводыря, и пес послушно улегся рядом с ее стулом.

С чувством некоторой неловкости мы завели светскую беседу на тему различий между общественными старшими школами и суперпрестижной школой для богатеньких слепых. Потом несколько коротких, но неприятных мгновений девушки совсем по-теннисному обменивались мнениями о моей персоне, словно меня здесь нет, а я лишь беспомощно следил за мячом.

— Мне нравится Энси, потому что он не боится говорить, что думает, — подает Кирстен.

— Точно, — отбивает Лекси, — даже когда ему вообще не стоило бы рот раскрывать.

— А вот тогда как раз и можно услышать самое интересное! — Кирстен зарабатывает очко.

Я решил, что пора сменить тему.

— Я правильно понимаю? — обратился я к Раулю, в то время как помощник официанта наливал нам воду — совсем не с тем шиком, как это делаю я, эксперт в данной области. — У тебя нет собаки-поводыря, наверно, потому что щелк — и тебе сразу все ясно, да?

— В основном да, — с гордостью ответил тот. — По сравнению с эхолокацией тросточки и собаки — средневековье какое-то. — До этой минуты он помалкивал, но как только беседа зашла о нем, оживился. — Лично я думаю, что это приспособительный признак. В эволюционном смысле.

— У Рауля нет собаки, потому что их дают только людям, достигшим определенного возраста, — безжалостно откомментировала Лекси. — Собственно говоря, мне тоже не положено, но ты же знаешь дедушку — потянул за нужные ниточки.

— Да мне она все равно ни к чему, — возразил Рауль и, пощелкав языком, определил местоположение наших стаканов с водой, а также сообщил, что мой полон только наполовину. Это действительно было так — у «водолея» закончилась вода. Не проверил заранее, сколько у него в графине, а ведь должен был! Тоже мне специалист!

— Невероятно! — восхитилась Кирстен.

Но меня обуревали сомнения:

— Может, он просто это услышал, когда нам наливали воду.

— Может и услышал бы, — возразил Рауль, — если бы обратил внимание. Но я не обратил.

— Ну хорошо, — сказал я и скрестил на груди руки. — Сколько пальцев я поднял?

Лекси поспешила другу на помощь:

— Ты требуешь от него невозможного!

Однако Рауль пощелкал и сказал:

— Нисколько. Ты даже руку не поднял.

Кирстен с улыбкой воззрилась на меня.

— Ну ладно, Рауль выиграл, — признал я. — Трюк просто зашибись.

— Публика визжит от восторга, — подхватил Рауль.

— Может, давайте уже закажем? — проговорила Лекси, скользя пальцем по меню, напечатанному шрифтом Брайля. Мне показалось, что она слишком быстро ведет палец, чтобы что-то разобрать. Я же видел раньше, как она читает, знаю, какая у нее обычно скорость. Кирстен заметила, что я наблюдаю за Лекси, и мне пришлось отвести взгляд. Нет, все же, наверно, двойное свидание с Лекси было ошибкой.

— Меня на следующей неделе везут в Чикаго, — похвастался Рауль. — На ток-шоу по национальному телевидению.

В этот момент Лекси захлопнула меню — пожалуй, слишком резко. Мокси всполошился и вскочил на ноги, но тут же улегся обратно.

Рауль провел пальцами по ее рукаву и накрыл своей ладонью ее руку.

— Что-то не так, малышка?

Меня аж передернуло. Я ничего не мог с собой поделать. Если ты хорошо знаком с Лекси Кроули, то должен знать, что ее нельзя называть «малышкой». А еще эта его рука, лежащая на ее руке! У меня начались, если можно так выразиться, ментальные рвотные позывы. Ну, то есть, конечно, моей подружкой была Кирстен, а не Лекси, но, думаю, человеческий разум на подобные ситуации не рассчитан.

Я посмотрел на Кирстен — та заметила мою реакцию, и я вынужден был опять отвести взгляд.

— Тебе совсем не обязательно принимать все предложения от телевидения без разбору, — сказала Лекси Раулю. — И не стоит сразу же пускаться в эхолокацию по первому требованию. Ты же не клоун какой-нибудь.

— Да я не придаю значения.

— А надо бы!

Внезапно я обнаружил безопасное убежище — мое меню.

— Наверно, закажу ребрышки, — проговорил я. — Ты как, Кирстен?

— А разве этот ресторан не специализируется на морепродуктах?

— Вообще-то да, просто я их не люблю.

И тут у Кирстен зазвонил телефон. Даже рингтон у нее был супер — новый хит «Нейро-Токсина». Она вытащила телефон из сумочки, взглянула на номер и сунула телефон обратно.

— Неважно, — буркнула она, хотя выражение ее лица говорило об обратном.

Как только официант принял у нас заказы и удалился, повисло гнетущее молчание. Наконец Рауль проговорил:

— Хотите, я пощелкаю и скажу, сколько в этом зале людей?

Лекси неожиданно встала.

— Мне нужно попудрить нос. — Мокси тоже вскочил, но она приказала ему оставаться на месте.

Хотя Лекси знала ресторан как свои пять пальцев, сейчас здесь было столько народу, что пробраться к туалету — все равно что проложить путь сквозь пояс астероидов. Я поднялся, чтобы проводить Лекси.

— Я мигом, — обратился я к Кирстен, вежливо улыбнувшейся в ответ. — Мне все равно тоже туда нужно.

Как раз когда мы с Лекси подходили к туалету, я услышал, как зазвонил телефон Кирстен, и оглянулся. Она отвечала на звонок.

— Мне нравится Рауль, — сообщил я своей спутнице. — Он клевый.

— Как только перестает говорить о себе. — Мы стояли у двери в туалет, однако Лекси не торопилась входить. — Иметь особые таланты, конечно, хорошо. Но человек должен быть чем-то бОльшим, чем только сонаром.

— Да уж... Думаю, не будь у него этой способности, он был бы жутким занудой.

Я вспомнил наш с Щелкунчиком разговор за столом, вращающийся исключительно вокруг его уникальной персоны. И еще я понял: это не оттого, что Рауль самодовольный бахвал. Ему просто больше не о чем говорить.

— Кирстен очень приятная, — произнесла Лекси. — Я рада за тебя...

Я знал свою подругу достаточно хорошо, чтобы почувствовать: в конце этой фразы подразумевалось «но». Я подождал, что воспоследует дальше. И Лекси договорила:

— Но... есть в ней что-то... не могу определить... Что-то с ней не так.

— Да вы же всего парой слов перекинулись!

— У меня чутье на такие вещи.

— Если ты невидящая, это еще не значит, что ты ясновидящая. — В моем тоне звучало несколько больше раздражения, чем мне хотелось бы. Хотя стоп. На самом деле раздражения было ровно столько, сколько мне хотелось.

— Что-то в ее голосе не то, — сказала Лекси. — И в молчании тоже. Оно какое-то... нездоровое.

— Семья у нее нездоровая. Брат смертельно болен. И что?

— Да, похоже, это одна из причин.

— Причин чего?

— Почему она встречается с тобой.

Что-то мне не по душе направление, какое принял наш разговор.

— А может, я ей просто нравлюсь. Эта причина тебе в голову не приходила?

— Приходила. Но почему ты ей нравишься?

— А что, обязательно должно быть какое-то «потому что»? Просто нравлюсь, и все! Или тебе кажется странным, что я могу понравиться девушке на два года старше меня, умнице с внешностью супермодели? — Ой мама. Некоторых вещей вслух лучше не произносить. — Ладно, может, это и правда странно. Ну так что? Значит, Кирстен странная. И я странный, и ты тоже. Что-то я не припомню — когда был издан закон, запрещающий быть странным?

— Возможно, ей нравишься не ты. Возможно, ей нравится идея тебя.

— Знаешь что? — выпалил я. — Возьми-ка ты идею себя самой и уведи ее в сортир, хорошо? Потому что у меня пропала охота с ней разговаривать.

Лекси рванула в туалет без всякой посторонней помощи и с грацией человека, точно знающего, куда идти. Попадись ей на дороге какой-нибудь астероид в человеческом обличье — не поздоровилось бы. Обратно я ее не поведу, обойдется. Я подозвал того самого «водолея», который так халатно относился к своим обязанностям, и попросил проводить мисс Кроули к столу, когда она закончит свои дела.

Лекси ревновала, вот и все. Точно так же, как я ревновал ее к этой щелкающей знаменитости. Но это пройдет. Между Кирстен и мной все только начинается, и я не позволю Лекси разрушить наши отношения.

Вернувшись к столу, я увидел, что Кирстен надевает пальто.

— Что случилось? Тебе холодно?

— Извини, Энтони. Мне нужно идти.

Я воззрился на Рауля.

— Что ты с ней сделал?! — рявкнул я, вообразив, что тот, чего доброго, прощелкал декольте Кирстен и озвучил размер ее бюстгальтера.

— Ничего, — оправдывался Рауль. — Ей позвонили по телефону!

— Это был отец. Мне запретили выходить из дому.

Несколько мгновений я стоял столбом и таращился на нее — в точности как в детстве, когда мама сообщила, что мы не едем в Диснейленд, потому что авиакомпания разорилась.

— Но... ты же на свидании! Как тебе могут взять и запретить посреди свидания? Это же... это же незаконно!

— Мне запретили еще до того, как я вышла из дому, — призналась она. — Просто мама такими вещами не заморачивается, а папы не было дома.

— Вот именно! Его никогда нет дома. Значит, тебе незачем соблюдать комендантский час.

— Сейчас он дома. — Кирстен застегнула пальто, скрыв свое потрясающее платье от меня и от папарацци.

— А ты не могла бы того... взбунтоваться?

— Я уже взбунтовалась. Потому я и под домашним арестом.

Интересно, что такого она натворила? В голову мне полезли идеи куда более экзотичные, чем то, что, по-видимому, случилось в действительности. И тогда я жалко проныл:

— А взбунтуйся еще раз, со мной!..

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочел, что ей очень не хочется уходить. Однако тот же взгляд ясно говорил, что она не останется. Затем Кирстен поцеловала меня, а когда я пришел в себя, она уже ушла. Официант, не ведающий о разыгравшейся драме, принес наш заказ и поставил на стол, за которым остались только мы с Раулем. И еще неизвестно, вернется ли к нам Лекси после всего того, что я ей наговорил.

Я опустился на стул в полном ошеломлении от постигшей меня катастрофы. И тут Рауль говорит:

— Так что — сказать, сколько в зале людей, или нет?

Уверяю: то, что стряслось с задним двором соседей Гуннара — несчастный случай, и в кои-то веки не один я стал его причиной.

Просто сроки поджимали — до сдачи проекта по Стейнбеку оставалось всего несколько дней. Мы с Гуннаром слишком много труда вложили в эту работу, чтобы нам снизили оценку из-за несоблюдения срока. Такое со мной уже случалось раньше. Есть учителя ну настолько въедливые — измеряют опоздания в миллисекундах, сверяясь с мировыми часами, теми, что в Англии. Вот так уродуешься-уродуешься, и все коту под хвост. Однажды, припоздав со сдачей сочинения, я получил Z с минусом. Я указал училке, что она могла бы оценить меня еще ниже, если бы использовала русский алфавит, потому как в нем тридцать три буквы вместо двадцати шести. Она так поразилась моим познаниям, что повысила оценку до Z с плюсом.

Чтобы не схлопотать отметку в нижней части алфавита, мы с Гуннаром должны были избавиться от растительности как можно быстрее, и поэтому прибегли к огромным дозам гербицида. В результате все соседи Умляутов встали на дыбы, потому что из их садов теперь несло, как из отстойника с ядовитыми отходами.

Дело было в воскресенье, на следующий день после моего не-совсем-свидания с Кирстен. Мне очень не хотелось идти к Гуннару и столкнуться там лицом к лицу с мистером Умляутом, которого я считал лично ответственным за испорченный вечер. Кирстен мне тоже пока что не хотелось видеть — слишком мало времени прошло с того момента, как она бросила меня на произвол судьбы в ресторане. Но чтобы попасть на задний двор, нужно было пройти через дом. Я питал надежду, что дверь мне откроет Гуннар, но тот уже работал в «пыльном котле».

Дверь открыла Кирстен.

— Привет.

— Привет.

— Хорошая погода.

— Солнечно.

— Это хорошо, когда солнце.

— Ага...

— И вообще...

— Ну да...

Я пытался положить конец этой пытке, потихоньку продвигаясь к задней двери, но Кирстен не дала мне улизнуть.

— Прости за вчерашнее, — сказал она. — Может, в другой раз получится лучше?

— Да, конечно, какие проблемы.

— Нет, — сказала она. — Я правда хочу попробовать еще раз.

Она говорила искренне. А я-то думал, что после такой неудачи на наших отношениях можно поставить крест! Как же здорово было узнать, что не все потеряно, что меня ждет другое свидание!

— Когда заканчивается твой арест? — спросил я.

— Как только получу оценку за контрольную по химии, она у нас завтра. К тому же папа знает, что мне даже не понадобилось пропускать соревнования по теннису, чтобы подготовиться к ней.

Я улыбнулся.

— А я-то думал, ты непрочь сбежать с уроков ради лыжной прогулки со мной. — Это была одна из моих фантазий, самая пристойная: на лыжных прогулках всякое случается, можно, например, в снег упасть... вместе... Я взял Кирстен за руку, и мы долго стояли так, не чувствуя при этом ни малейшей неловкости.

А затем я отправился на задний двор.

Там валялась целая куча картонных коробок — в тот день мы собирались соорудить хижину для стейнбековских голодающих фермеров. Из-за изгороди доносился возмущенный голос соседки:

— Посмотрите, что вы сделали с моим садом! Всё мертвое!

— Сейчас время года такое, — вмешался я, кивая на усеивающие землю палые листья. — Зима.

— Неужели? — сказала она. — А что скажешь насчет вечнозеленых растений?

— Вы хоть понимаете, сколько времени и труда я положила, выращивая эти розы?

Я уже собирался ответить на это коротким жалобным «ой», но тут Гуннар блеснул качеством, которое у меня отсутствует — красноречием.

— «Лишь когда роза увядает, становится видна красота розового куста» — продекламировал он. Соседка заткнулась и утопала прочь.

— А что это вообще хоть значит-то? — поинтересовался я.

— Понятия не имею. Но так сказала Эмили Дикинсон.

Я заметил, что ссылаться на Эмили Дикинсон — это совсем уж того... не по-мужски. Гуннар согласился, пообещав в дальнейшем быть более тестостероносознательным с цитированиями. Окинув взглядом погибший соседский сад, он заявил:

— Немного смерти еще никогда никому не вредило. Она помогает взглянуть на вещи с новой точки зрения. Заставляет нас понять, что важно, а что нет.

До этого момента меня не особо заботила гибель соседских зеленых насаждений. Сопутствующие потери. Только это было больше, чем просто сопутствующие потери, и позже мы поняли почему. Видите ли, у нашего брата мужика есть одна проблемка, которая называется «на-фиг-мне-какие-то-инструкции». Мы с Гуннаром купили полдюжины банок гербицида, опрыскали им растения наподобие того, как напыляют «мороз» на рождественскую елку, и остались весьма довольны результатом. Хоть рекламу делай — таким действенным оказалось средство. Однако если бы мы прочли инструкцию, то узнали бы, что яд-то был концентрированный, надо было развести одну часть в десяти частях воды. Использованного нами гербицида хватило бы, чтобы умертвить весь пояс тропических лесов.

И теперь соседские газоны вокруг двора Умляутов, как в палисадниках, так и за домами, начали приобретать странноватый, пурпурно-коричневый оттенок. Наш «пыльный котел» расползался по округе, как сатанинское наваждение.

Придя домой, я обнаружил там маму. Вместо того чтобы работать с папой в ресторане, как это было у них заведено по воскресеньям, она убирала в доме. Тоже ничего необычного, если бы не встревожившее меня рвение, с которым она драила жилище. Можно было подумать, что ядовитая плесень вернулась, и теперь они с мамой сводят личные счеты.

Как выяснилось, дело обстояло намного хуже.

— Тетя Мона приезжает в гости, — объявила мама.

Я повернулся к Кристине — та сидела на диване, скрестив ноги, и то ли делала уроки, то ли заставляла учебник математики левитировать.

— Не-ет! — простонал я. — Скажи мне, что это неправда!

Кристина лишь опустила глаза и покачала головой с тем видом, с каким врачи говорят: «Медицина здесь бессильна».

— И долго?

— Чего долго — до ее приезда или долго ли она у нас пробудет? — спросила Кристина.

— И то, и другое.

На что она ответила:

— На следующей неделе. Только Господь ведает.

С тетей Моной всегда так. Ее визиты больше похожи на военную оккупацию. Она самая привередливая из всей нашей родни; недаром мы называем ее Мона Шиза, потому что от нее у нас шарики за ролики заезжают. Понимаете, тетя Мона любит, чтобы ее обслуживали по полной программе, а единственный вид обслуживания, который мои родители сейчас в состоянии предоставить — это в ресторане. К тому же при появлении тети все другие дела должны быть отставлены в сторону и мы обязаны нянчиться с ней, особенно первые пару суток. У меня и так хлопот был полон рот: «пыльный котел», полугодовые контрольные по всем предметам, повторное свидание с Кирстен, болезнь Гуннара... Только тети Моны и не доставало!

Информация к размышлению. Тетя Мона — старшая сестра моего отца. У нее отлично налаженный бизнес: она продает духи, импортированные из таких мест, о которых я никогда даже не слыхал и подозреваю, что она их попросту придумывает. Тетя сама пользуется этими духами; кажется, она льет их на себя все разом, потому что стоит ей только появиться поблизости, как у меня начинаются рвотные позывы, а во всем микрорайоне исчезают мыши, тараканы и прочая дикая живность.

Тетя — хваткая и успешная деловая женщина. Само по себе это неплохо; например, мама Айры тоже управляет крупной фирмой, но при этом она нормальный и приятный человек. Чего не скажешь о тете Моне. Видите ли, она не просто успешная, она успешнее, чем вы, кем бы вы ни были. И даже если это не так, уж будьте уверены — она найдет ваши болевые точки, безжалостно надавит на них и выставит вас полным ничтожеством.

Тетя Мона пашет по 140 часов в неделю и презрительно морщит нос на всех, кто пашет меньше. Она — владелица безупречного пентхауза в Чикаго и презрительно морщит нос на всех, у кого его нет. Собственно говоря, она так часто и подолгу морщится на всех подряд, что ей пришлось прибегнуть к помощи пластической хирургии и ботокса, чтобы выпрямить нос и разгладить морщины.

Само собой разумеется, тетя Мона — самый строгий судья во всем, что касается семьи Бонано. Это при том, что она сменила фамилию на «Бонвиль», потому что она звучит изысканней и потому что «Мона Бонано» уж очень похоже на дразнилку. Наверняка в детстве ее постоянно изводили: «Мона-Мона-бубона, Бонано-нано-мамано». И поскольку фамилия «Бонвиль» показалась ей недостаточно выпендрежной, тетя изменила ударение в своем имени, и теперь она не МОна, а МонА. Я принципиально отказываюсь произносить «МонА». Ее это бесит.

Оказалось, тетя собирается перевести весь свой бизнес в Нью-Йорк, так что она у нас, похоже, задержится. Конечно, она могла бы поселиться в одном из тех фешенебельных нью-йоркских отелей, где горничные моют тебе ноги и воду пьют, но тут мы имеем дело с семейной традицией, незыблемой, как десять заповедей или правило Миранды: «Вы обязаны всегда останавливаться у родственников, и все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в любой момент до конца вашей жизни».

Вот почему мама, вооружившись лимонной политурой, трет и трет мебель, пока та не начинает сверкать как новенькая.

— Постарайся вести себя прилично, когда приедет тетя Мона, — просит она меня.

— Ладно, ладно. — Подобные просьбы я слышал и раньше.

— Ты должен относиться к ней с уважением, нравится тебе это или нет.

— Ладно, ладно.

— И носи ту рубашку, которую она тебе подарила.

— В твоих снах.

Мама хохочет:

— Если эта рубашка появится в моих снах, то это уже будут не сны, а кошмары!

Я тоже не удержался от смеха: мама признала розово-оранжевое «дизайнерское» чудище худшей одежей из всех когда-либо созданных человеком. Странно, но после маминых слов таскать этот ужас показалось мне вроде не таким страшным. Безобразная рубашка превратилась во что-то вроде нашей тайной семейной шутки.

Я взял одну из маминых тряпок и принялся полировать верхнюю часть горки с посудой — маме трудновато было туда достать. Она улыбнулась — должно быть, обрадовалась, что я проявил инициативу без просьб с ее стороны.

— И что, мне придется позориться в этой рубашке на людях?

— Нет, — сказала мама. Потом, помолчав, добавила: — Может быть. — И заключила: — Скорей всего.

Я не стал препираться, потому как что толку? Когда дело касается тети Моны, шансы выйти победителем еще меньше, чем в казино племени анавана. Хотя ладно — носить эту жуть все же лучше, чем то, что предстоит маме и Кристине. Им придется носить тети Монины духи.

У входной двери раздался звонок. Мама вскинула на меня расширившиеся глаза и застыла. Знаю, о чем она подумала. Тетя Мона никогда не появляется в объявленное время. Может приехать раньше, может позже, может вообще в другой день. Но чтоб на целую неделю раньше?..

— Не-е, — протянул я. — Наверняка это не она.

Я пошел к двери, готовый к тому, что сейчас меня окатит волна сногсшибательного аромата. Но это оказалась не тетя Мона, а двое мальчишек, судя по виду, четырех- или пятиклассников. Они протянули мне несколько бумажных листков.

— Привет! Мы собираем запасное время для одного мальчика, который умирает или что-то в этом роде. Ты не хотел бы пожертвовать немного?

— А ну дайте сюда! — Я вырвал у них один листок. Это был мой собственный бланк для контракта — ксерокопия второго или третьего поколения. Кто-то пустил в обращение пиратскую копию моего официального контракта!

— Где вы это взяли? Кто вам разрешил?!

— Наш учитель, — пискнул один парнишка.

— У нас весь класс этим занимается, — сказал другой.

— Так пожертвуешь время или как?

— А ну катитесь! — Я захлопнул дверь перед их носами.

Значит, теперь вся школа собирает время для Гуннара! У меня было чувство, будто меня ущемили в правах. Караул, надувают!

Я не стал беспокоить родителей — у них хватает своих проблем. Они, скорее всего, сказали бы: «Да? Ну и что?» — и были бы правы. С моей стороны было глупостью полагать, будто я обладаю какими-то авторскими правами на концепцию, но... Дело в том, что мне нравилось ощущать себя Хозяином Времени. А теперь народ бегал и делал всё сам без указания официальных властей. Это называется анархия, и она всегда приводит к тому, что крестьяне с дрекольем и факелами начинают что-нибудь жечь.

— А ты вообрази, что эти детишки — апостолы, — посоветовал Хови, когда я на следующий день поведал ему о происшествии. — Когда Христа не стало, апостолы продолжали его дело без него.

— Да, но я-то пока еще здесь! К тому же Христос лично знал своих апостолов.

— Всего лишь потому, что технологии в то время были отсталые. Люди вынуждены были знакомиться друг с другом лично. А теперь, в компьютерную эру, нам вообще не надо знать друг друга!

И он пустился в рассуждения: мол, в наши дни Нагорная проповедь была бы просто блогом, а десять казней египетских — реалити-шоу. Поскольку к моей проблеме его разглагольствования отношения не имели, я заявил, что ухожу, а он может продолжать беседовать со мной без меня.

Думается, этот укол обиды был первым предупреждением. Я догадывался, что дело выходит из-под контроля — не только из-под моего, но вообще из-под контроля. Моя простенькая идейка отдать Гуннару месяц своей жизни, чтобы подбодрить бедного больного, постепенно превращалась в монстра. А всем известно, как народ поступает с монстрами. Значит, опять дреколье и факелы. Ведь люди уверены, что у монстров нет души.

И на этот раз они окажутся правы. Мой монстр не имел души, и скоро мне предстояло в этом убедиться.

Неподалеку от Флэтлэндс-авеню раскинулось кладбище старых автомобилей, владельцы которого, прежде чем спрессовать колымаги в кубики размером с кофейный столик, обдирают с них все что можно и сваливают в огромные кучи. После визита сюда кошмары обеспечены. Тебе наверняка приснится, как кубики прессованного металла разговаривают с тобой, потому что в них живут призраки людей, которых убили и спрятали в багажнике, а потом сунули машину под пресс.

Мы с Гуннаром пришли сюда с целью найти кое-что для своего проекта. Если бросить в уголке нашего «пыльного котла» парочку ржавых автомобильных запчастей для антуража, картина станет еще более удручающей.

Поисками в основном занимался я, потому что Гуннар с головой ушел в изучение некоего каталога.

— Что скажешь вот об этом? — спросил он, пока я обозревал груду бамперов, слишком современных для наших целей. Я даже не взглянул в его каталог — о таком антураже я и думать не хотел.

— Знаешь что, — сказал я, — может, пусть это будет сюрпризом?

— Да брось, Энси. Мне нужно твое мнение. Мне нравится вот этот, белый, но он слишком девчачий. А этот... ну не знаю... у нас кухонные шкафы из такого дерева. Как-то это идет вразрез со здравым смыслом.

— По-моему, то, что ты сейчас делаешь, идет вразрез со здравым смыслом.

— Но ведь это нужно сделать.

— Так пусть этим занимается кто-нибудь другой. Тебе-то какая забота? Ты ведь будешь внутри, значит, тебя не должно колыхать, как оно выглядит снаружи.

Он взвился:

— Как ты не понимаешь! Тут речь о том, каким я останусь в людской памяти! Он должен выражать, кем я был и каким меня должны помнить. Ведь это же как при покупке своего первого автомобиля — имидж важнее всего.

Я глянул в каталог.

— Ну ладно. Тогда возьми вот этот, цвета оружейной стали, — сказал я с отвращением. — Прям тебе «мерседес».

Он всмотрелся, потом кивнул.

— Может, я даже прикреплю на него эмблему «мерседеса». А что, будет классно!

То, что Гуннар может вот так запросто обсуждать гробы, не только выбивало из колеи — это бесило.

— А почему бы тебе не сделать вид, что все хорошо, и пожить нормальной человеческой жизнью, как все умирающие?

Он воззрился на меня так, будто это не с ним, а со мной было что-то не в порядке.

— С какой стати?

— Просто у меня впечатление, что ты наслаждаешься всем этим. А не должен бы. Вот что я хочу сказать. Понаслаждайся лучше чем-нибудь другим.

— Считаешь, что трезвое отношение к смерти неправильно?

Я не успеваю даже толком уяснить себе вопрос, как за спиной раздается:

— Эй, чуваки!

Я оборачиваюсь и вижу знакомое лицо. Из-за груды задних фонарей выныривает Пихач. Мы с ним обмениваемся официальным восьмичастным рукопожатием — я уже достаточно напрактиковался, чтобы не запутаться. Пих тем же образом приветствует и Гуннара; тот довольно гладко обезьянничает за ним весь ритуал.

— Получил мой подарок? — осведомляется Пихач. — Правда, клево?

— Что? Ах да! — вспоминает Гуннар. — Целый год. Здорово! Я как узнал, у меня прям мороз по коже!

— Жидкий азот, бро. С его помощью можно заморозить твою башку, пока лечение не изобретут. Мы же про этот мороз говорим, правда?

— Нет... то есть да. Словом, спасибо тебе.

— Слушай, а ты когда-нибудь думал про глубокую заморозку? Типа анабиоз? Я слыхал, Уолта Диснея заморозили и закопали под каруселью в Диснейленде. Во круто?

— Вообще-то, — вставил я, — это утка.

— Ну да, — признал Пихач, — но ведь здорово, если бы оно вдруг оказалось правдой, а?

И тут до меня дошло, что я, единственный нормальный из всех здесь присутствующих, зажат, словно резиновый зубной протектор, между двумя челюстями смерти: с одной стороны Гуннар, который сделал свою смерть смыслом своей жизни; с другой — Пихач, считающий роковое предсказание чем-то вроде гарантии на три десятилетия, в которые он свободно может подвергать себя любым опасностям.

Неожиданно мне захотелось сбежать из этой пасти безумия куда-нибудь подальше.

— Слушай, Пихач, я тороплюсь — дела. — Чистая правда. Впервые в жизни я обрадовался, что должен разливать воду в папином ресторане. — Не знаешь, где б нам раздобыть какое-нибудь старье, такое ржавое и грязное, чтобы оно никому не было нужно?

Выясняется, что Пихач знает свалку как свои пять пальцев, потому что это его папаша прессует машины в кубики.

— Идите прямо, около глушителей сверните налево, — сказал Пих. — Да поосторожней, а то тут не такие крысы, как будто они стероидов нажрались. Размером с пуделя, comprende?

— Крысы меня не пугают, — сказал Гуннар.

Но я любовью к волосатым созданиям с безволосыми хвостами не пылал. Копаясь в куче старья и избегая совать руки в темные дырки, я размышлял: если бы мне была известна дата моей кончины, как бы я вел себя тогда — как Гуннар или как Пихач? И не утратили бы тогда темные дыры жизни всякое значение?

— Ты прав, — неожиданно сказал Гуннар, словно отвечая на мои мысли, отложил свой каталог, сунул руку в недра кучи и извлек оттуда поршень. — Всё, решил — гроб цвета оружейной стали. Изысканно.

Уж этот мне его деловой подход! По мне, так лучше бояться крысиных нор, ей-богу!

Гуннар отправился на поиски коробок, в которых мы могли бы унести нашу добычу. Пихач отозвал меня в сторонку и подождал, пока Гуннар не уйдет подальше.

— Чё-та не с этим твоим приятелем не так, — прошептал он.

Я слишком устал, чтобы заниматься дешифровкой пихачского языка, поэтому только передернул плечами.

— Не, слушай меня, потому что я иногда такое вижу!..

Тоже мне еще новость, я всегда это подозревал.

— В каком смысле?

— Во всяких смыслах. Но главное то, чего я не вижу — вот от него у меня волосы дыбом, как у дикобраза. — Он оглянулся — не вернулся ли Гуннар — и покачал головой. — Точно те говорю: с ним неладно. Спроси меня, так у него на лбу написано огромными буквами: айсберг.

С автокладбища мы возвращались на автобусе. Наши тяжелющие коробки с запчастями безжалостно пачкали всех, кто проходил мимо. Беседа не клеилась — в основном потому, что у меня в голове раз за разом прокручивались слова Пихача. От разговора с Пихом у любого могло бы сорвать крышу, но если попытаться вникнуть в его шифровки, то в них можно найти рациональное зерно. Чем больше я раздумывал, тем больше начинал чувствовать себя, как тот самый дикобраз, о котором упомянул Пихач, потому что приходил к выводу: он прав. «Должно быть, дело в эмоциональном состоянии Гуннара. Он же скорбит», — так я все это время оправдывал поведение своего друга, считая его нормальным в сложившихся обстоятельствах. А что еще мне оставалось думать? Я же никогда прежде не имел дела с людьми, носящими на себе штемпель «годен до...». Откуда мне знать, нормальная у них ненормальность или выходит за пределы?

Но даже я слышал о пяти стадиях скорби.

Все очень просто и очевидно, если вдуматься. Первая стадия — отрицание. Это когда ты заглядываешь в аквариум, который не чистил несколько месяцев, и обнаруживаешь, что мистер Моби официально покинул здание. И ты говоришь себе: «Нет, не может быть! Мистер Моби просто решил нас разыграть и поплавать на спине».

Отрицание — штука глупая, но объяснимая: человеческий разум не в состоянии сразу проглотить реально большие объемы реально плохих новостей, они застревают в нем, как сырое тесто в желудке. И как только мозг поймет, что не может справиться с несварением, он переходит ко второй стадии — гневу.

«О жестокая вселенная, как посмела ты забрать жизнь у невинной золотой рыбки!»

И ты пинаешь стенку или колотишь братишку, или делаешь еще что-нибудь, что обычно делаешь, когда злишься, а придраться не к кому.

Когда ты успокаиваешься, наступает третья стадия: торг.

«Может быть, если я совершу какое-нибудь доброе дело, типа приложу лед к братишкиному глазу или почищу аквариум и залью его «Эвианом», то небеса сжалятся и мистер Моби воскреснет».

Черта с два.

Когда ты наконец осознаешь, что никакие усилия не вернут твою золотую рыбку к жизни, начинается четвертая стадия: депрессия. Ты съедаешь порцию-другую мороженого и включаешь свой особый утешительный фильм. У каждого из нас есть фильм, который мы смотрим, когда чувствуем, что наступил конец света. У меня это «Пир живых мертвецов». Не римейк, а оригинал. Он напоминает мне о добрых старых временах, когда отличить людей от зомби можно было запросто, и потому с выеденными мозгами оставались только самые тупые подростки.

Вместе с заключительными титрами заканчивается и стадия номер четыре, и ты вступаешь в пятую — примирение. Начинается она со слива воды в унитазе (так ты провожаешь мистера Моби в последний путь, коим уходят все золотые рыбки), а завершается, когда ты просишь у родителей хомяка.

Ну и вот, сижу я в автобусе с ящиком запчастей, а Гуннар все листает свой каталог. И тут меня вдруг осеняет — я понимаю, что хотел сказать Пихач.

Гуннар не проходил через стадии с первой по четвертую.

Он сразу прыгнул в пятую. От подобной встряски любого другого человека закрутило бы штопором, а Гуннар лишь скользил, ровненько и плавненько. В том, как спокойно он ко всему относился, было что-то фундаментально ненормальное. Так что Пихач наверняка прав, говоря, что эта пульмонарная моноксическая системия — только верхушка айсберга.

Несколько дней спустя мы с Гуннаром пригласили весь свой класс по английскому на обед в наш «пыльный котел», посулив блюда «подлинной пыльнокотельной кухни». Поскольку все знали, что у моего папы собственный ресторан, заявилось больше дюжины человек, включая и учительницу. Мы сервировали каждому по одной горошине на грязном блюдце, тем самым дав всем отчетливое представление о том, что значило голодать в 1939 году. Однокашники были очень недовольны, но миссис Кейси оценила наш юмор.

Все без конца вопрошали: «А чего это пахнет какой-то химией?» Я возводил очи к небу, безмолвно умоляя о дожде — ну совсем как какой-нибудь персонаж Стейнбека, хотя мне дождь нужен был не для того, чтобы росла кукуруза, а чтобы он смыл запах гербицида. Говорильную часть проекта взял на себя Гуннар, а я вручил миссис Кейси письменный реферат об отличиях фильма от книги. Училка сказала, что наша работа не имеет аналогов, и я встревожился: неужели мы что-то упустили? Но оказалось, все хорошо, потому что нам поставили «А». Интересно, что бы она сказала, если бы увидела неоконченный могильный памятник, который я заблаговременно заставил Гуннара накрыть мешком из-под картошки? Когда миссис Кейси возвратила реферат с оценкой, к его последней странице был прикреплен договор о передаче Гуннару двух месяцев жизни, подписанный и заверенный по всей форме.

Вечером я уселся за свой комп, чтобы отвлечься от дум. Или, по крайней мере, перевести их на какие-нибудь неважные предметы. Видите ли, за компьютером включаешься в режим мультизадачности, и обычно эти самые мультизадачи настолько бессмысленны, что долгие часы без единой дельной мысли тебе обеспечены. Как раз то, что нужно.

Короче, сижу я, чатюсь с десятком разных бездельников, пытаясь поддерживать все разговоры и одновременно читать сообщения по мылу, полные всяких «лол» и «о май гад», и вычищать спам типа того, что присылают всякие личности из Зимбабве, желающие отдать четырнадцать миллионов за мои красивые глаза, а также заманухи, обещающие с помощью таблеток увеличить мои мускулы и другие части тела.

Да, так вот, сортирую я этот онлайн-мусор и вдруг замечаю кое-что, чего обычно в упор не вижу — рекламный баннер внизу страницы. Как правило, эти баннеры представляют собой плохую анимацию с надписями вроде: «Выстрели в свинку и получи от нас немножко денег под огромные проценты!» Я в жизни не опускался до стрельбы по свинкам. Но как раз в этот момент на баннере мигал только один вопрос, написанный кричаще-красными буквами:

ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК?

Думается, я видел эту надпись и раньше, но она воздействовала, скорее, на мое подсознание, потому что, сидя перед компьютером, я не раз задавал себе тот же вопрос.

А тем временем все онлайн-собеседники требуют ответов. Особенно настойчив Айра. В начале нашего чата он пытался убедить меня, что старые фильмы лучше новых. В последнее время он разыгрывает из себя этакого сноба — знатока кино. Когда приходишь к нему домой, он заставляет тебя смотреть классику типа «Касабланки» или «Чужого». Однако после получасового полоскания эта тема ему надоела, и он перешел к шуткам про дохлых щенков[11]. С Айрой всегда так —начинает за здравие, кончает за упокой. Я не слушаю его и не отвожу глаз от баннера — теперь на нем выплясывает ответ на давешний вопрос:

ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК? СПРОСИ У ДОКТОРА ГИГАБАЙТА!

Сперва я лишь хмыкнул: в наше время есть веб-сайты с ответами на все вопросы жизни. Но от следующей строки я прифигел.

ДОКТОР Г. СТАВИТ ДИАГНОЗ БЕСПЛАТНО!

Я сидел, моргая глазами и тряся головой. Врача Гуннара тоже звали «доктор Г.». Наверно, совпадение. Должно быть совпадение! Я имею в виду, если взять двадцать шесть докторов, то среди них наверняка окажется хотя бы один доктор Г., правильно? Ну, соотношение может быть и другим, но вы меня поняли.

«Наполнить стакан пивом, добавить ложку мороженого и ложку дохлого щенка», — пишет мне Айра и ждет моего «лол», но у меня сейчас на уме щенки покрупнее.

«Ты где?»

«Ща вернусь», — печатаю я.

Как же мне хочется выкинуть из головы этого доктора Г.! Не получается, он там прочно обосновался.

«Может, — пытаюсь я уверить себя, — это настоящий доктор. Просто консультирующий онлайн».

«Что один дохлый щенок сказал другому дохлому щенку?»

«Мне пофиг, — отвечаю, — пока», — и закрываю окно.

На баннере поющие цыплята сменились чипсами-людоедами и космическими пришельцами с макияжем и в платьях с блестками. Понятия не имею, что они все рекламируют, и не хочу иметь. Затем возвратился доктор Г.: ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК? Я кликнул на эту надпись.

И попал на очень профессионально выглядящую страницу, где меня попросили описать свои симптомы. А они у меня есть? Вообще-то, мне давно пора завести себе новую пару обуви, кроссовки стали малы, пальцы болят. Я настучал: «пальцы на ногах болят». Тогда мне задали еще примерно двадцать вопросов, на которые я ответил со всей искренностью.

Изменился ли цвет ваших пальцев?

Нет.

Вы живете в холодном климате?

Да.

Щиколотки распухли?

Нет.

Вас не кусал какой-нибудь грызун?

Насколько мне известно, нет.

Когда я ответил на все вопросы, веб-сайт заставил меня подождать с минуту, в течение которой мое нетерпение, как я ни старался его сдержать, все росло и росло, и наконец на экране ярко замигал мой диагноз:

Возможно, вы страдаете от ревматической подагры, осложненной свинцовым отравлением.

Чтобы избежать ампутации или смерти, требуется установить полный диагноз.

Это можно сделать здесь же за $49.95.

В оплату принимаются кредитные карты всех видов.

Я нажал на «спасибо, не надо», после чего картинка сменилась: здесь мне для лечения моих симптомов предлагались таблетки, которые в качестве благоприятного побочного эффекта увеличили бы мои мускулы и другие части тела.

Я провернул всю процедуру еще три раза. Живот бурчит — кишечная гангрена. Шею заклинило — позвоночный менингит. Светлая полоска незагоревшей кожи под часами — нехватка меланина. Все это можно было диагностировать точнее и полнее за $49.59 и лечить теми же таблетками.

В тот вечер я метался туда-сюда по дому как заведенный — даже Кристина, с головой ушедшая в уроки, заметила.

— Что это с тобой? — спросила она, когда я в энный раз прошагал мимо ее комнаты.

Может, сказать? Нет, не стоит. Вместо этого я спросил:

— Ты когда-нибудь слышала о докторе Гигабайте?

— Ага. Он сказал, что мой прыщ — это проказа в конечной стадии.

Цепляясь за последнюю соломинку здравого смысла, я промямлил:

— А что если оно так и есть?

— Дай Господи, чтоб это было так, — сказала Кристина. — Лучше лепрозорий, чем этот сумасшедший дом. — И вернулась обратно к своей математике.

Никаких слов не хватит, чтобы описать бурю чувств, охватывающую человека в момент, когда он обнаруживает, что его друг, похоже, вовсе не умирает, а водит его за нос. Потому что ты воображал, будто хорошо знаешь его, а на самом деле не знаешь совсем.

У меня по-прежнему не было доказательств, одни подозрения. В конце концов, врачом Гуннара действительно мог быть какой-нибудь другой доктор Г.. Но моя интуиция упорно твердила мне, что я прав. Если допустить, что в ближайшем будущем Гуннару смерть не грозит, то это отлично объяснило бы поведение его родных. Они ведь никогда не говорили о его болезни, как будто... как будто ее вовсе не существовало. А Кирстен? Была ли она замешана в обмане? Я мог бы еще понять, какой Гуннару резон прикидываться больным, но чтобы Кирстен покрывала его — нет, в это я поверить не мог. И тут до меня дошло: раз я задаюсь этим вопросом, то ее я тоже не знаю и не понимаю.

Я искренне надеялся, что его болезнь — фейк. Вот было бы облегчение! И в то же время мысль об этом доводила меня до бешенства. Я, понимаешь, вкалывал как проклятый, собирая для него месяцы, в полной уверенности, что выполняю благородную задачу — скрашиваю ему остаток жизни, а он хапал себе всё не моргнув глазом! Если это мошенничество, то на него купилась вся школа — вспомнить хотя бы тот дурацкий термометр перед канцелярией. Я бы, конечно, обрадовался, убедившись, что Гуннар не болен, но, должен признать: под радостью струилась мрачная река гнева. Все условия для образования подземного провала.

В тот вечер мистер Умляут был дома. Я надеялся на обратное, потому что в его присутствии и без того гнетущая атмосфера сгущалась еще больше. Его «лексус» находился на подъездной аллее — наверно, надо бы сказать «пока что находился», потому что его как раз цепляли к эвакуатору.

«Вот и хорошо, — подумал я. — Покуда машина в мастерской, папаше не на чем будет мотаться в казино».

Мистер Умляут был в легкой не по погоде футболке. Он стоял, засунув руки в карманы брюк и ссутулив плечи, и наблюдал за погрузкой своего авто.

— Здравствуйте, — неловко пробормотал я. — Мне бы с Гуннаром поговорить.

— Да-да, заходи, он дома, — ответил он, не взглянув на меня и даже не вынув руки из карманов. Наверно, если б я спросил, нельзя ли мне повидаться с Аттилой, владыкой гуннов, он ответил бы точно так же.

Я толкнул приоткрытую дверь, вошел внутрь и обнаружил Гуннара с Кирстен в гостиной. На Гуннаре были наушники от айпода, причем музыка в них грохотала с такой силой, что я слышал ее через всю комнату. Кирстен сидела на диване, но не так, как люди обычно сидят на диванах, а выпрямившись и застыв, словно на жестком стуле. Картина ясная: тут только что произошла грандиозная семейная разборка. Миссис Умляут видно не было. Я подозревал, что она либо ушла в свою комнату наверху и захлопнула за собой дверь, либо яростно гладит белье в подвале, либо сбежала еще куда-нибудь, где можно остаться наедине со своими разворошенными эмоциями. И эта буря вызвана поломкой в машине? Ой что-то не верится...

Первой меня заметила Кирстен, но не улыбнулась и не поздоровалась. Вообще, похоже, не обрадовалась моему приходу. Учитывая обстоятельства, мне тоже не очень-то хотелось встречаться с ней, но я запретил себе делать выводы, пока не выясню все.

— Привет, — сказал я, стараясь придать своему голосу всю беспечность, на какую только был способен. — Как дела?

— Энси, ты так не вовремя.

Зовите меня бесцеремонным — но сегодня я явился сюда с особой миссией, выполнению которой не помешает никакая семейная склока.

— Мне нужно поговорить с твоим братом, — сказал я.

— Пожалуйста, Энси... в другой раз, окей?

— Мне нужно сейчас.

Кирстен вздохнула, сдаваясь, и метнула в Гуннара диванной подушкой. Тот увидел меня и сдернул наушники.

— Отлично. Ты как раз вовремя, чтобы стать свидетелем поворотного пункта в истории нашей семьи, — проговорил Гуннар, и в тоне его звучали и безнадега, и отвращение, и гнев, и даже веселье — весь тот набор эмоций, который я обычно связываю со Старикашкой Кроули. — Присаживайся и наслаждайся зрелищем. Попкорна дать?

Кирстен швырнула в него еще одну подушку.

— Вот козел!

— Я пришел поговорить о докторе Г., — заявил я напрямик. — Или лучше сказать «о докторе Гигабайте»?

Лицо Гуннара затвердело; он стал в точности как мистер Умляут, только без щетины. Вот тогда я и понял, что прав в своих подозрениях — всё было написано на его лице.

— Не о чем тут говорить, — отрезал он.

— А я думаю, что есть.

Он поднялся и пошел мимо меня к лестнице.

— Можешь говорить с Кирстен хоть до потери пульса. Все равно, я уверен, тебе больше хочется потрепаться с ней, чем со мной. — С этими словами он взлетел вверх по ступенькам. Через секунду я услышал, как хлопнула дверь.

Я повернулся к Кирстен, но та смотрела в сторону. Нет, она не игнорировала меня намеренно, просто, должно быть, на уме у нее были вещи поважнее. Хотя разве какая-то мелкая семейная дрязга идет в сравнение с тем, что ее братец симулирует смертельную болезнь? Лично я уверен, что нет. И тут вдруг я вспомнил, что, разговаривая с Гуннаром, не задал вопрос конкретно. Правда, ответ реял в воздухе, но вопрос-то все равно нужно было задать.

— Гуннар на самом деле вовсе не болен, так ведь?

Она посмотрела на меня — впервые с того момента, как мы остались одни. Это был странноватый взгляд. Кажется, Кирстен недоумевала.

— Шутишь, что ли? — сказала она.

— Что?.. Но тогда... он правда болен?!

— Да конечно нет! — Одно мгновение она всматривалась в меня, словно пытаясь понять, это я серьезно или как, и на лице ее нарисовалось беспокойство. — Ты хочешь сказать, что ничего не знал?

Вот тут я обалдел. Побекал-помекал, потом, стиснув челюсти, подождал, пока язык не начал мне подчиняться, и только тогда ответил:

— Нет.

— Я думала, ты просто подыгрываешь ему. А ты не?..

— Да с чего это мне подыгрывать?!

— Потому что ты хороший человек, Энси.

— Я, конечно, хороший, но не настолько же!

— Значит, все это «время»... все эти контракты... Ты правда считал, что он умирает? Я думала, ты просто придумал остроумный способ вытащить Гуннара из трясины и заставить признать правду!

— Я, конечно, остроумный, но не настолько же!

Кирстен прикрыла рот обеими ладонями:

— О нет!

Вот, значит как! Она была совершенно убеждена, что все вокруг знают: Гуннар лишь симулирует болезнь. Я практически видел всю цепочку ее мыслей: если я не знаю, то и другие ребята не знают, а это значит, что вся школа верит, что Гуннар умирает. Тот факт, что для нее это новость, вызвал во мне одновременно и сочувствие, и раздражение.

— По-твоему, директор Синклер тоже «подыгрывал»?

— Директор Синклер?

— А этот дурацкий термометр — ты правда думала, что это розыгрыш?

— Какой еще термометр?

Пришлось объяснять. Оказывается, занятая теннисом, дискуссионным клубом и проблемами в семье, Кирстен многое упустила. Она не слышала моих «Утренних объявлений», не заметила и термометра. Знала лишь, что пожертвования времени сыплются как из рога изобилия, но думала, что они исходят только от школьников. Она понятия не имела, что все дело стало «официальным» и дарить месяцы начали и преподаватели.

— Как-то мы получили на автоответчик сообщение от Синклера, — сказала Кирстен, — но я стерла его, не дослушав. Мы подумали, что это одно из автоматических уведомлений — их без конца присылают из школы.

Тут она права — сообщения от Синклера действительно звучат так, будто это говорит машина. Я подозревал, что на автоответчике Умляутов были и другие, которые Гуннар потер сам, прекрасно зная, что они вовсе не массовая рассылка.

И тут я вспомнил высказывание Кирстен насчет того, что я пытался «вытащить Гуннара из трясины».

— Слушай, похоже, Гуннар верит этому доктору Гигабайту? — спросил я. — Он действительно думает, что умирает?

Вопрос лишь раздосадовал Кирстен.

— Да откуда мне знать! Ты же знаешь его — никто в целом свете не поймет, что у него на уме.

Каким же облегчением было узнать, что я не один такой. Уж если родная сестра не понимает Гуннара, значит, он ещё более загадочный, а я чуть менее тупой, чем мне представлялось.

Снаружи послышался скрежет металла об асфальт. Выглянув в окно, я увидел, как эвакуатор покидает подъездную аллею, царапая днищем «лексуса» о бордюр. Мистер Умляут так и стоял, провожая машины взглядом. Я почти что ожидал, что он сейчас помашет им вслед.

— Что случилось с вашей машиной? — спросил я, пытаясь сменить тему.

— Это не наша машина, — ответила Кирстен. — Больше не наша. — Она поднялась с дивана, подошла к окну и опустила жалюзи, чтобы не видеть отца, торчащего на подъездной аллее. — Ее только что забрали за долги.

А, это мне знакомо. Когда мои родители приобрели братцу Фрэнки автомобиль, он должен был найти себе работу на неполный день и выплачивать долг сам. Он этого не сделал. И начались семейные прения на тему «вот придут и заберут машину за долги». Папа говорил, мол, пусть забирают, это послужит Фрэнки уроком. Но так далеко дело не зашло. Братец нашел работу, начал платить, угрожающие звонки прекратились, и письма, написанные красным шрифтом, перестали приходить.

Я призадумался: это ж сколько звонков и писем надо проигнорировать, чтобы по твою душу все-таки пришли?

— Отец пытался им помешать — вырвал какие-то шланги, чтобы нельзя было завести двигатель. Тогда они прислали эвакуатор.

— Мне очень жаль... — Вот и все, что я мог сказать Кирстен. А я-то, кретин, думал, что у них просто маленький семейный разлад!

Но прежде чем начать долбить себя за это, я быстренько поискал в своей душе суперкрутого Энси — в последнее время найти его стало заметно легче, чем прежде. И я с ходу понял, как он поступит. Подойдя к Кирстен, я легонько чмокнул ее. В ее ответном поцелуе проскочила искра. Тогда я опять поцеловал ее, повысив вольтаж. Она ответила поцелуем, в котором было достаточно электричества, чтобы осветить весь Таймс-сквер. Однако мы успели дернуть рубильник, прежде чем нам выбило пробки, потому что оба сознавали: сейчас не время и не место. Моя обычная непруха.

— Будь с Гуннаром помягче, — попросила Кирстен.

— Да ведь это ты в него подушками швыряешься, а не я.

В комнату вместе с порцией холодного воздуха вошел мистер Умляут и увидел нас с Кирстен в процессе весьма тесного общения. Я не двинулся с места. Бывают моменты, когда мужчина должен упереть каблуки в землю.

— Я думал, у тебя дела с Гуннаром, — сказал мистер Умляут.

— У меня тут оказалось очень много разных дел.

Он перевел взгляд с меня на Кирстен, потом опять на меня, как будто смотрел один из ее теннисных матчей. Наконец он уперся глазами в свою дочь и наставил на нее грозный родительский палец:

— Мы поговорим об этом позже. — И, не взглянув на меня, ушел в глубь дома. Через пару секунд хлопнула дверь его кабинета. В этом доме было много хлопающих дверей.

— Не станет он разговаривать, — сказала Кирстен. — Он все время пугает, но никогда не делает.

Кирстен улыбнулась, но в ее улыбке было мало веселья.

— Да уж, — сказал я, качая головой. — Отцы... Обещать обещают, а чтобы выполнить...

Я понимал ее — с тех пор как открылся наш ресторан, мой собственный отец забывал как о своих обещаниях, так и о своих угрозах. Но ведь у безработного мистера Умляута такого оправдания не было.

— Как бы мне хотелось, чтобы все стало как пару лет назад, — вздохнула Кирстен. — Тогда все было хорошо... или, во всяком случае, я так думала по наивности. — Она посмотрела на меня, и ее улыбка снова потеплела. Здорово, что я оказываю на Кирстен такой эффект. — Какой ты счастливый — только-только начал ходить в старшую школу, у тебя вся жизнь впереди...

Это меня насмешило.

— А у тебя нет?

Кирстен ласково поцеловала меня в лоб, а затем взглянула на подъездную аллею — там, на месте, где недавно стояла машина ее отца, темнело пятно вытекшей смазки.

— В моей жизни скоро произойдут большие перемены, — сказала она.

— Нечего ломиться, все равно не пущу. И мне плевать, кто там.

Я снова заколотил в дверь Гуннара. Будь на моем месте более благоразумный человек, чем я, он удовлетворился бы поцелуями Кирстен и ушел, уверяя себя, что Гуннар — не его проблема, но у меня инстинкт самосохранения отсутствует. Я всегда действую по принципу «что-то на сковородке не сильно печет, перехожу на открытый огонь». Должно быть, в предыдущей жизни я был Енотом — Жертвой Аварии.

Я опять постучал. На этот раз никто не ответил, но я услышал, как щелкнул, отпираясь, замок. Я распахнул дверь. Гуннар лежал на кровати лицом вниз с подушкой на голове, как бы прячась от внешнего мира. Вот это ловко. Когда успел? Ведь всего секунду назад он отпер замок. Должно быть, развил скорость света, чтобы впечатлить меня картиной безысходности.

Я уселся на стул около письменного стола, понимая, что долго оставаться под подушкой Гуннар не может — в конце концов ему понадобится вдохнуть. Так и случилось. Он выпростался из-под подушки, коротко взглянул на меня и тут же отвернулся в другую сторону.

— Пошел вон.

Ага, как же. Если б ты хотел, чтобы я ушел, не стал бы отпирать замок.

Я сказал ему то единственное, что мог сказать в сложившихся обстоятельствах:

— Мне жаль, что ты не умираешь.

Он вскинулся и обернулся ко мне. Вид у него был оскорбленный.

— Кто говорит, что не умираю? Ну и что, что диагноз от доктора Гигабайта? Это еще не значит, что он неправильный.

— Тогда у моей сестры проказа.

Гуннар не выказал ни малейших признаков замешательства, из чего я заключил, что, наверно, в какой-то момент доктор Гигабайт выставил этот диагноз и ему.

— А к настоящим врачам ты ходил? Что они говорят?

— Плевать мне, что они говорят. «Просвещенный человек сам знает, что происходит с его душой и телом».

— Это чье высказывание? — осведомился я.

Он немного подумал. Потом сказал:

— Далай-ламы.

— Чушь, ты это только что выдумал.

— Ну и что?!

И тут меня осенило:

— Да ты все их выдумал сам! — Произнося это, я уже понимал, что догадался верно. Ну кто может держать в голове такое множество «мудрых мыслей», подходящих к любому случаю жизни? — Никто из этих людей ничего подобного не говорил. Что, скажешь, неправда? Все твои «цитаты» — фейк!

Он уставил взгляд в подушку, которую держал в руке, и пару раз яростно двинул по ней кулаком, словно взбивая тесто.

— Это еще не значит, что они не могли такого сказать, — пробубнил он.

Я захохотал. Может, не стоило бы, но ведь и вправду было смешно. Гуннару мой смех не понравился. Он вскочил и подлетел к двери.

— Убирайся! Сейчас же!

На этот раз, думаю, он не прикидывался.

— Ладно, как бы то ни было, я действительно рад, что ты не помираешь. — Я встал и пошел к двери. — А твои родители знают, что ты одурачил всю школу?

— Никого я не дурачил, — буркнул он. — Моя жизнь кончена. Умираю я на самом деле или нет — вопрос чисто технический.

Я не успел спросить, что он хотел этим сказать — Гуннар захлопнул дверь между нами.

На следующий день, в пятницу перед долгожданными рождественскими каникулами, меня снова вызвали к директору. На этот раз в его кабинете были гости — мужчина и женщина в дорогих деловых костюмах. При моем появлении оба встали. Я вздрогнул — так вздрагиваешь, когда смотришь ужастик, а в кадр вдруг впрыгивает кошка.

— А! — воскликнул директор Синклер. — Вот тот молодой человек, о котором я вам говорил.

Я пожал руки гостям, но имена пропустил мимо ушей, потому что мой рассудок все еще переваривал тот факт, что они говорили обо мне. Я не сомневался, что женщина — новый старший инспектор нашего школьного округа.

— Энтони инициировал общешкольную акцию, направленную на то, чтобы дать надежду смертельно больному товарищу.

— Гм... ну да... — промямлил я, глядя куда угодно, только не на моих собеседников. — Забавно, что вы об этом упомянули...

— Я полностью в курсе, — произнесла инспектор. — Хорошо, если бы таких учащихся, как вы, было побольше!

Я чуть со смеху не покатился.

— Если вы не возражаете, — сказал мужчина, — мы бы тоже хотели пожертвовать время.

Зовите меня слабаком, но я не нашел в себе мужества рассказать им правду о Гуннаре и его «болезни». Я попытался было, но слова намертво застряли у меня в глотке, приклеившись к гландам, как колония стрептококков.

— Конечно, почему нет, — пробормотал я и вытащил из рюкзака два бланка. Они заполнили их, подписались, директор заверил. После этого мистер Синклер присел на угол своего стола (типа «я хоть и директор, но мы с тобой друзья-приятели») и сказал:

— Уверен, ты слышал, что ученический совет организует митинг в честь Гуннара в первую неделю января.

— Да?

— Да. И я считаю, что тебе, Энтони, следовало бы произнести речь.

В каждой отвратительной ситуации наступает такой момент, когда ты обнаруживаешь, что твое каноэ протекает, весло сломано, а впереди, очень близко, слышен рев Ниагары. Ты ничего не можешь поделать, кроме как молиться об избавлении. Я не имею в виду фильм «Избавление», который, по случайности, тоже про каноэ. Я говорю о настоящем избавлении, ради которого ты готов на всякие крайности типа «Аве Марии» или тридцать третьего псалма.

— Да из меня оратор...

— Уверена, что у вас получится как нельзя лучше, — возразила инспектор. — Просто говорите от сердца.

А ее напарник прибавил:

— Мы тоже придем, чтобы поддержать вас.

— Вы тоже?.. — пролепетал я. С каждой минутой Ниагара ревела все громче.

— Наша школа, — заключил директор, — выдвинута на соискание Национальной Голубой Ленты. Чисто академические успехи лишь часть задачи. Школа должна продемонстрировать, что у нас есть ученики, желающие сделать этот мир лучше. И ты, Энтони, — наша лучезарная звезда.

Несмотря на случившееся во время катастрофического двойного свидания, мы с Лекси остались друзьями.

— Ты мне слишком дорог, Энси, поэтому я, конечно, сержусь на тебя, но не очень сильно, — заявила она. Я видел, что вовсе не сердится.

Мы похитили ее деда в первую субботу рождественских каникул. Как обычно, Старикашка Кроули не имел даже отдаленного понятия о том, что его ожидает.

— Не хочу! — вопил он, когда я пытался завязать ему глаза. — Полицию позову! Вот сейчас как проткну обоих палкой! — Его ругань была частью ритуала.

К тому времени, когда мы засунули его в «линкольн», он перестал орать и возмущаться, что его похищают, и перешел к критике нашего с ним обращения.

— Заморозить меня хотите! Где мое зимнее пальто?

— Сегодня тепло.

— Я только что поел. Если меня cтошнит, я буду очень недоволен!

— А вы когда-нибудь бываете довольны? — парировал я.

— Будешь ехидничать — останешься без чека!

Не останусь. Ехидство входит в мои служебные обязанности. Тоже часть ритуала.

— Нынешнее приключение особенное, дедушка, — заверила Лекси.

— Ты всегда так говоришь, — проворчал Кроули.

Сегодня Старикана ждал зип-лайн — трос с роликом, поднятый на пятьдесят футов над землей. Кроули предстояло пролететь сквозь древесные кроны Проспект-парка — самого большого парка в Бруклине. Лекси подрядила студентов, будущих инженеров, соорудить зип-лайн в качестве общекурсового проекта, за который они получили учебные кредиты. Здесь были две платформы, снабженные подъемниками с канатами и блоками — ведь ожидать, что Старикашка Кроули полезет по лестнице с перекладинами, не стоило. При полете по тросу с одного дерева на другое скорость развивалась чуть ли не до сорока миль в час.

Неплохой повод отвлечься от «Гуннаргейта» (я решил, что раз Гуннару позволено выдумывать несуществующие цитаты, то я тоже имею право изобретать новые политические термины). И все же происшедшее камнем давило на душу.

Пока шофер вез нас в Проспект-парк, я все выложил Лекси.

— А я знала! — объявила она. — Со всей их семейкой что-то неладно. Все стало ясно, когда эта, как-ее-там, сбежала в тот вечер, даже не попрощавшись!

— Ты дулась в туалете, — напомнил я. — Она не могла с тобой попрощаться. И потом, если ты думаешь, что я с ней расстанусь, то ошибаешься. Проблема не в Кирстен, а в ее братце.

У меня было достаточно времени, чтобы поразмыслить над поведением Гуннара, и я пришел к выводу, что тут не все так просто. Он не симулировал в традиционном понимании этого слова. Ипохондрию от фейка отделяет лишь тоненькая линия, и Гуннар несся по этой линии, как по зип-лайну, намного быстрее сорока миль в час.

— Сдается мне, — сказала Лекси, — что здоровье удручает его больше, чем болезнь.

— Вот именно! Такое впечатление, что ему до смерти хочется болеть этой самой пульмонарной моноксической. — И тут я задал ей вопрос, над которым уже несколько дней ломал голову: — Но с чего бы это кому-то хотеть себе смертельную болезнь?

— Munchausen, — проронила Лекси.

Меня так и подмывало сказать «gesundheit»[12], но я решил, что для острот не время.

— Что ты имеешь в виду? Звучит неважнецки.

— Да, может статься, дело и правда неважнецкое. Видишь ли, существует такое психическое расстройство: человек лжет, что болен, чтобы привлечь к себе внимание. Некоторые даже заражают себя чем-нибудь, лишь бы получить повод наведаться к врачу. А есть и такие, что провоцируют болезнь у собственных детей.

— И все ради чьего-то внимания?

— Ну-у, — протянула Лекси, — вопрос, вообще-то, сложный...

— Не расходуй зря воздух, — пробубнил ее дедушка, слушавший наш разговор с повязкой на глазах. — Этот тупица все равно не поймет, сколько ни толкуй.

Я думал о Гуннаре. Он жаждет внимания? Да у него и так внимания было хоть лопатой греби! Он был популярен, девочки его обожали, его знала каждая собака. Ему не надо было объявлять голодовку, чтобы быть замеченным. Но, с другой стороны, для своих родителей он не зеница ока и не центр существования. Опять же, с другой стороны, я для своих тоже, однако я ведь не трещу направо и налево, что у меня жуткая хворь, хотя уверен: есть люди, убежденные в том, что я неизлечимо болен. На голову.

В Проспект-парке мы вытащили Кроули из машины, подвели к первому дереву и только тогда сняли с его глаз повязку. Старикан бросился наутек, но я его поймал. Это тоже была часть ритуала.

— Слишком опасно! — вопил он, пока мы водворяли его на платформу, оснащенную множеством блоков и тросов. Может, такелажа и было больше, чем требуется, но ведь эту штуковину строили будущие инженеры, им хотелось произвести впечатление. — Это должно быть запрещено законом! — продолжал разоряться Кроули.

— Отличная цитата для вашего надгробия, — ляпнул я и тут же прикусил язык, вспомнив про Гуннара.

Кроули одарил меня таким взглядом, что если перевести его в слова, то я не решусь их здесь повторить. После этого мы вознеслись на верхнюю платформу, где нас поджидал один из студентов-инженеров с ремнями, карабинами, шлемами и прочим снаряжением, судя по виду, предназначенным для прогулок в открытом космосе.

— До второй платформы далеко лететь? — спросил я инженера, но тот не успел ответить, потому что встрял Кроули:

— Бойфренд Лекси наверняка смог бы определить, — язвительно сказал он и пощелкал языком.

— Дедушка, прекрати.

На Старикана надели упряжь, и я толкнул его. Он полетел по зип-лайну, вопя и ругаясь на чем свет стоит.

— Как поживает Рауль? — спросил я у Лекси.

— Мы с ним решили, что нам лучше расстаться.

— Как жаль.

— Вовсе тебе не жаль.

— Нет жаль, — настаивал я. — Потому что теперь ты захочешь, чтобы я расстался с Кирстен ради сохранения статус кво.

— «Статус кво»! — отозвалась Лекси. — Надо же, какие слова ты знаешь!

— Я католик, — напомнил я. — Нам положено знать латынь. — Тут я аккуратно подпихнул Лекси, и она полетела вслед за дедом к другой платформе, где ее изготовились поймать нервничающие студенты.

— Четверть мили, — сообщил будущий инженер, наконец получивший возможность ответить на мой вопрос, — но ощущение такое, будто гораздо дальше!

Я скользнул вслед за остальными. Внизу подо мной разворачивался Проспект-парк, а я несся по зип-лайну, гикая и улюлюкая от восторга. Это было лучшее похищение из всех! Полет производил именно тот эффект, на который мы и рассчитывали: возбуждал чувства и наполнял душу радостью. Он напоминал, какая это прекрасная штука — жизнь. Целых двадцать сияющих секунд во всем мире не было ничего, кроме меня, ветра и пятидесяти футов между мной и землей. Студентик ошибся — расстояние было слишком коротким!

К моменту моего прибытия Кроули почти стал самим собой.

— Ну, что скажете? — обратился я к нему.

— Так себе. — Для Старикана это было все равно что дать пять звездочек.

— Было... захватывающе, — промолвила Лекси без особого восторга. Наверно, чтобы испытать истинное удовольствие от полета по зип-лайну, необходимо зрение.

Студенты принялись с натугой, словно матросы в старину, тянуть канаты, и, пока платформа опускалась, Кроули сказал мне:

— Как всегда, ты не видишь того, что лежит у тебя под носом.

— Вы о чем?

— О твоем не совсем умирающем друге. Ты упускаешь очевидное.

Я скрестил руки на груди.

— Так поведайте же нам. Излейте на нас свет вашей мудрости, о достопочтенный старейшина!

Кроули пропустил мой сарказм мимо ушей.

— Он вовсе не желает помереть. Ему нужно быть больным. Чем скорее ты выяснишь, почему ему нужно быть больным, тем быстрее сможешь раскусить эту загадку и вернуться к своей прежней жизни, пустой и убогой.

Я не ответил. Как ни противно в этом признаваться, но Старикашка был прав.

— А сейчас, — добавил он, — пойдемте обратно к первому дереву, повторим все сначала.

Вскоре после нашего приключения Кроули вошел в контакт с управлением паркового хозяйства и предложил построить в Проспект-парке новый аттракцион — зип-лайн. Городское начальство разрешило. И надо же, — какой сюрприз! — зип-лайн уже тут как тут. Очень скоро Старикан начнет доить из нашей выдумки неплохие денежки.

— Разница между мной и тобой в том, — как-то сказал он мне, — что, когда я смотрю на мир, я вижу возможности. А когда ты оглядываешься по сторонам, то всего лишь ищешь, где бы отлить.

Придя под вечер домой, я решил поиграть в Шерлока Холмса и выяснить, зачем Гуннару понадобилось строить из себя больного. В этом мне должно было помочь глубокое исследование пульмонарной моноксической системии.

Почти все страдающие этой болезнью умирают в течение года после постановки диагноза, однако за последнее время наука сильно продвинулась вперед. Установлено, что пациенты, на которых проверялись новые методы, живут дольше и более полнокровной жизнью. Эти замечательные результаты были получены в ведущем исследовательском центре — клинике Колумбийского университета, расположенной на Манхэттене.

Я подумал о веб-сайте доктора Г.. Дело в том, что сколько ни пиши одни и те же симптомы, он каждый раз выдает тебе иной диагноз. Интересно, сколько диагнозов пролистал Гуннар, прежде чем решил: вот оно, самое то?

И надо же, как удобно, что именно здесь, в Нью-Йорке, есть место, где могут справиться с его болезнью!

Но не успел я как следует углубиться в эту мысль, как мне позвонил папа. Я был нужен ему в ресторане. Похищение Кроули вымотало меня вконец, и работать сегодня мне совсем не хотелось.

— Закон запрещает использование детского труда, — заявил я отцу.

— А чего ж ты тогда вечно твердишь, что ты не ребенок?

— Мне уроки делать надо. Или твой ресторан важнее моего образования?

— Наш ресторан. И потом — разве сегодня не начались рождественские каникулы?

Крыть было нечем.

Я явился в ресторан в семь и принялся за работу, но ситуация с Гуннаром не шла из головы. Ну да, сейчас, конечно, каникулы, а что потом? Сразу после их окончания меня ожидал грандиозный митинг в честь моего «больного» друга. Внутренне я кипел, но все же умудрялся сохранять профессионализм. И все было бы хорошо, если бы не кретин за столом номер девять.

Он приперся в ресторан около половины восьмого в сопровождении хмурой жены и двух драчливых отпрысков. Не успев усесться, этот идиот принялся выказывать свое недовольство буквально всем: и на вилке у него пятна, и вино недостаточно холодное, закуска прибыла слишком поздно, а основное блюдо — слишком рано. Он требует позвать управляющего. Я стою тут же, наполняю стаканы водой. Кретин уже успел облаять меня за то, что не доливаю воду в тот же момент, как он делает глоток. Ради этого козла я не утруждаю себя своими виртуозными «водолейными» фокусами.

Приходит папа.

— И это вы называете рестораном? — набрасывается на него кретин, в то время как его чада пинают друг друга под столом. — Обслуживание ниже плинтуса, еда холодная! И что это за гадостью тут у вас воняет?

Ну, во-первых, обслуживание было на высшем уровне, потому что официанткой у них была моя мама, а она просто помешана на контроле за качеством. Во-вторых, еда была горячая — уж я-то знаю, потому что сам ее подавал и обжег руки о тарелки. А в-третьих, гадостью воняло от его сыночков.

Но папа, конечно, начинает извиняться, предлагает десерт за счет заведения, скидку при следующем визите и все такое прочее. Тут я разозлился окончательно. Видите ли, мой папа раньше работал в большой компании, полной кретинов вроде этого, и выработал в себе невосприимчивость к идиотам. У меня же подобного опыта не было. Зато у меня был большой графин воды с кубиками льда...

Вот почему я никогда не смог бы получить работу «водолея» не в нашем семейном ресторане, а в каком-нибудь другом. Потому что — впрочем, впервые за свою карьеру — я промахнулся. Вся вода из графина угодила вместо стакана кретину на темечко.

Приняв ледяной душ, кретин наконец замолчал и лишь таращился на меня в шоке. А я сказал:

— Ой, какая неприятность. Может, вы хотели бутылочную воду?

К моему изумлению, весь ресторан разразился аплодисментами. Кто-то даже сделал снимок. Я собрался раскланяться, но тут папа изо всей силы вцепился мне в плечо. Я посмотрел на него — папины глаза благодарностью отнюдь не светились.

— Ступай на кухню и жди там! — прорычал он. Отец рычит крайне редко. Обычно когда он сердится, то просто орет. Нормальное дело. А вот рык — это уже беда. Я помчался на кухню, шлепнулся на табурет и принялся ждать, чувствуя себя как нашкодивший детсадовец.

Зашла Кристина. Не знаю, видела ли она, что случилось, но, думаю, главное сестренка просекла.

— Я сделала тебе лебедя, — сказала она, вручая мне искусно свернутую салфетку.

— Спасибо. А никаких подходящих случаю гималайских мантр у тебя не найдется?

— Я уже не занимаюсь мантрами, — ответила она. — Я теперь чакры изучаю.

Кристина помассировала мне спину в некоторых местах, а когда я так и не расслабился, вернулась к своим салфеткам.

Папа в тот вечер не пришел на кухню, чтобы задать мне взбучку. Просто оставил меня сидеть на табурете и мучиться. Мама по временам забегала забрать заказы, хмурила брови, качала головой и грозила пальцем. И, наконец, она дала мне тарелку с едой. Вот почему я понял: папа не просто сердит — он вне себя. Если уж маме стало настолько меня жаль, что она даже покормила меня, то, считай, дело труба.

В конце концов мама отправила меня домой — ей был непереносим вид ее непутевого сына, потерянно сидящего на табуретке.

Еще до того как родители явились с работы, мне позвонил Старикашка Кроули. Должно быть, его засланец торчал в ресторане и сегодня.

— Это правда? Ты и в самом деле вылил графин воды на голову посетителя?

— Да, сэр. — Я слишком устал, чтобы придумывать себе оправдания.

— И после этого тебе стало хорошо на душе, так?

— Да, сэр, стало. Мужик был кретин.

— Это была заранее обдуманная акция?

— Э... нет, сэр. Спонтанно получилось.

Последовало долгое молчание.

— Ладно, — наконец сказал Кроули. — Мы с тобой еще поговорим. — И повесил трубку.

Он даже не стал извещать меня, как он во мне разочарован, и это явный признак того, насколько плохи мои дела. Я так понимаю, что услышать в конце разговора с Кроули «мы с тобой еще поговорим» — худшая из угроз. Это даже еще ужасней, чем «вам придется пообщаться с моим адвокатом».

Моя проделка с водой могла иметь целый ряд очень неприятных последствий. Самое худшее — за нее мог поплатиться мой отец. В конце концов, ресторан был открыт на средства Кроули, и Старикану закрыть его — как пальцами щелкнуть. А он такой гад, что с него станется.

Придя домой, папа не стал наказывать меня. Не сделал он этого и на следующий день. Он просто избегал встреч со мной. Он делал это ненамеренно — у меня было чувство, будто сам мой вид ему настолько отвратителен, что он не хочет иметь со мной никаких дел. И только в понедельник я узнал причину.

В понедельник во всех газетах заголовки кричали:

БОСУЭЛА ОКРЕСТИЛИ В РЕСТОРАНЕ

А дальше шел снимок на всю страницу: кретин из-за стола номер девять, мокрый, как мышь, и я над ним с пустым графином. И не на какой-то дурацкой четвертой полосе школьной газеты, а на самой что ни на есть первой странице «Нью-Йорк Пост». Это была та самая фотография, которую сделал кто-то из обедающих в тот вечер в нашем ресторане.

Когда твоя физиономия красуется на первой полосе «Нью-Йорк Пост», ничем хорошим это не пахнет. Ты либо убийца, либо убитый, либо публично униженный общественный деятель. К моему случаю применим пункт номер три. Кретин из-за стола номер девять оказался не кем иным, как сенатором Уорвиком Босуэлом. И унизил его ваш покорный слуга.

В то утро папа уже начал просматривать объявления о вакантных должностях, как будто с рестораном уже все покончено.

— Пап, я это... очень сожалею... — Первый раз за все время я попытался пробить стену молчания, воздвигшуюся между нами, но он поднял руку.

— Давай не будем, Энси. — Он даже не взглянул на меня.

Так прошли все рождественские каникулы. Это было ужасно. Понимаете, в нашей семье обычай другой: мы ругаемся, орем, бьем друг друга по самым чувствительным местам, а потом миримся. Разборки у нас яростные и жаркие. Я вспомнил мамины слова об аде — она как-то сказала, что там холодно и одиноко. Теперь я понял, что она была права. Я бы предпочел, чтобы папа изрыгал на меня пламя, как дракон — всё лучше, чем страдать от этой ядерной зимы.

Раньше мы с папой решали наши конфликты в беседе. Даже когда дела обстояли очень плохо, даже когда мы готовы были задушить друг друга, мы всегда могли поговорить. Но не сейчас.

«Давай не будем, Энси».

От такого холода на Земле вымирали целые виды живых существ.

Рождество пришло и прошло незаметно, что было не так уж плохо, если вспомнить о предшествующих ему бурных событиях. Большинство наших родичей, то ли обидевшихся за испорченный День благодарения, то ли еще по какой-то причине, решили нас не навещать, так что мы могли бы поехать в Филадельфию к родственникам мамы, но поскольку в Сочельник приезжала тетя Мона, пришлось сидеть дома. А потом, в самую последнюю минуту, тетя Мона звонит и сообщает, что приедет после Нового года. Нормальное явление.

— А мы-то так готовились к ее приезду, — заметила мама. — Мона не была бы Моной, если бы не испортила все наши планы.

— Она оказала нам услугу, — ответил папа, слишком уставший, чтобы тащиться в Филадельфию. К тому же он никогда и ни при каких обстоятельствах не говорит о своей сестре плохо. Маму это всегда задевает.

— Вот увидишь, — пообещала мама, — она заявится без предупреждения и будет ждать, что мы всё бросим и станем заниматься только ею.

Рождественское утро было лишено своего обычного волшебства. Сначала я подумал, что просто я становлюсь взрослее, но по здравом размышлении пришел к выводу, что это ни при чем. Елка была красивее, чем когда-либо — уж мы с Кристиной постарались. Подарков под елкой было меньше, поскольку в доме не толклась орда родственников, но это ничего. Что действительно портило праздник — это папино настроение. Он, как говорится, ушел в себя. Думал о ресторане, о своем будущем и наверняка о нашем будущем тоже. Мама места себе не находила от беспокойства за него. Я ясно видел, что ей была совсем не по душе поселившаяся в доме тоска. Мама делала все, чтобы папа забыл свои тревоги. Мне хотелось сказать ему, чтобы он выкинул все из головы, но разве я мог? Ведь это я был причиной его нынешнего состояния.

На второй день Рождества я отправился к Умляутам, чтобы вручить Кирстен подарок. Наверно, с моей стороны было безумием надеяться на нормальные отношения в совершенно ненормальных обстоятельствах. Внутренний голос шептал: не ходи! Я не был готов встретиться с Гуннаром, не знал, как с ним разговаривать. Что бы я ни сказал, это все равно прозвучало бы вопросом — все тем же «почему?». Почему ему понадобилось строить из себя больного? Как он допустил, чтобы дело зашло так далеко? Зачем он втянул меня во все это? Через несколько дней после начала следующего полугодия в школе должен был состояться Большой Митинг в Честь Гуннара. Речь, которую я собирался там произнести, грозовой тучей висела над моей головой, и я негодовал на Гуннара за то, что тот так меня подставил.

И вот я на их улице. Никакого сомнения — все окрестности стали зоной «сопутствующих потерь». Идя мимо пугающе безжизненных газонов, я пытался прикинуть, насколько все плохо. Пыльный котел разлезся уже на полквартала. Вечнозеленые растения пожелтели, а все, что должно было быть желтым, приобрело тот странный оттенок, о котором я уже упоминал — пурпурно-бурый цвет кровоподтека. Хозяева домов стояли и взирали на картины разрушения, а их жены следили за мужьями, боясь, как бы те с отчаяния не натворили чего-нибудь.

Единственная зеленая вещь, как ни странно, красовалась на двери Умляутов. Это был большой рождественский венок. Впрочем, подойдя поближе, я увидел, что он из пластика.

Дверь мне открыл Гуннар.

— Я пришел к твоей сестре, — сказал я.

Он бросил взгляд на пакет у меня в руках.

— Кирстен наверху. — Он повернулся, чтобы уйти. Ну и пусть бы шел, но нравится мне это или нет, а мой язык живет собственным разумом.

— Губы у тебя пока что нормального цвета, — сообщил я Гуннару. — Но если для тебя это важно, купи синюю губную помаду, намажься, а потом говори всем, что сами по себе посинели.

Он повернулся ко мне. Я понял, что он задет, хотя на лице его это никак не отразилось. Одна часть меня злорадствовала, другая стыдилась, что я сказал такую гадость. Я разозлился и на ту, и на другую.

Гуннар пронзил меня холодным взглядом.

— Вот и подарил бы на Рождество. Эффект был бы гораздо сильнее, — отчеканил он и удалился.

— Эх жаль, в голову не пришло! — крикнул я ему вслед. Собственно говоря, я об этом думал, но... Ну не могу я опуститься до такой жестокости. К тому же — представляете, если бы кто увидел, как я покупаю губную помаду? Даже если б в магазине никого не было — там полно камер...

Я нашел Кирстен в ее комнате, она смотрела «Амебу» — дурацкий мультик про жизнь разнородных одноклеточных в первичном бульоне Земли. Она смотрит подобные мультики? Ну и ну. Мало того — Кирстен была так поглощена фильмом, что не сразу заметила меня.

— О, Энси!

— Привет, — сказал я. Это прозвучало так, будто я за что-то извинялся.

Она встала и обняла меня.

— Не везет тебе с фотографами в последнее время, правда? — пошутила она. На ее столе лежал тот самый выпуск «Нью-Йорк Пост», посвященный Энси Бонано.

— Правда, — признал я. — А теперь на ютюбе еще и анимашку на эту тему выложили.

— Могло быть и хуже.

Хотя я не знаю, что может быть хуже, когда любой может скачать из Сети сцену твоего позора и любоваться ею сутки напролет.

Наступило неловкое молчание. Кирстен отвела глаза и взглянула на экран, на котором Амеба отвешивала тумаки придурковатой Инфузории-туфельке.

— Когда-то я любила этот мультик... — проговорила Кирстен.

— Я тоже. Когда мне было лет этак восемь.

Она вздохнула:

— Тогда все было намного проще, — и выключила телевизор. — Что это? Это мне?

— А? Да, тебе, — сказал я, протягивая ей подарок. — С Рождеством. — И опять я словно бы извинялся непонятно за что. Противно.

— Твой все еще под елкой, — сообщила Кирстен. А я и не заметил внизу никакой елки.

Она сорвала упаковку и обнаружила под ней куртку с логотипом «Нейро-Токсин».

— Это с их тура после выхода альбома «Чумовые ночи». Посмотри — на рукаве вышит автограф Джексона Била.

— Я заметила. Обожаю Джексона Била!

Для тех, кто в танке: Джексон Бил — это бывший гитарист «Отравленного яблока», теперь солист «Нейро-Токсина».

Кирстен поблагодарила и надела куртку. Та сидела на ней как влитая; впрочем, на ней все сидело как влитое. Я обрадовался, что хотя бы на несколько минут вытащил Кирстен из мира конфискованных за долги автомобилей, разозленных соседей и жаждущего смерти брата.

— У тебя на сегодня есть какие-то планы? — спросила она.

Честно сказать, дальше вручения куртки я не заглядывал.

— Конечно есть, — ответил я. — Как насчет кино?

— На какое-нибудь смешное, — сказала она. — Хочу смешное кино.

— Тогда выбирай. В «Моноплексе» идет куча новых фильмов. — Через секунду я добавил: — Можем поехать туда на твоей машине. Меня больше не волнуют всякие мачо-глупости типа «какой стыд, когда не ты везешь свою девушку, а она везет тебя».

Впервые за все время я назвал Кирстен своей девушкой. Я смотрел на нее во все глаза, чтобы увидеть, как она среагирует — позитивно, негативно или нейтрально. Оказалось — негативно, но вовсе не из-за того, что я назвал ее своей девушкой.

— Не можем мы ехать на моей машине. Папа забрал ее утром.

И куда же это он, интересно, отправился? Неужели играть? Но я решил не бередить рану.

— Твоя мама могла бы нас подбросить...

— Мама уехала на Рождество к родным в Швецию, а машину оставила в аэропорту.

И опять я дивился: ее мама предпочла платить за длительную парковку в аэропорту, вместо того чтобы оставить машину дома — пусть муж пользуется? И опять я решил не спрашивать. Семья Умляутов — настоящая банка с червями[13], и мне лучше не подавать открывашку.

— В Швецию? — переспросил я. — Вот здорово! А почему ты не поехала с ней?

— Швеция. Зима. Что, разве не ясно почему?

— Там наверняка полно снега.

— Сплошной снег и лед. И темень восемнадцать часов в сутки. Не выношу.

— А я уверен, что Рождество в Швеции гораздо лучше, чем в Бруклине, — возразил я. Она мрачно передернула плечами, поэтому я решил зайти с другого конца: — Хотя, вообще-то, я рад, что ты не уехала. Теперь мы можем провести каникулы вместе.

Она заулыбалась — не из вежливости, а искренне, по-настоящему. Я втайне ликовал: ура, Кирстен действительно хочет встречаться со мной!

День был ветреный; мы закутались как следует, мужественно преодолели соседские пыльные котлы и сели на автобус, идущий до «Моноплекса».

Не стану давать вам подробный отчет в том, что случилось под темными сводами кинотеатра. Во-первых, это не ваше дело, а во-вторых, что бы вы ни вообразили, это наверняка будет интереснее того, что было в действительности.

Но для тех, кому не довелось на собственной шкуре испытать феномен, называемый «поход в кино с со своей девушкой», могу изложить несколько основных моментов.

1. Не обвивайте рукой плечи вашей девушки, особенно если она выше вас. Через пять минут ваша рука полностью занемеет. Лучше просто держать ее ладонь в своей.

2. Когда держишь девушку за руку, управиться одновременно с ведерком попкорна и бутылкой содовой невозможно — что-то непременно просыплется или прольется. Молитесь, чтобы это оказался попкорн.

3. Если вам посчастливится очутиться в шести дюймах от настоящего поцелуя, публика мгновенно позабудет про фильм и центром ее интереса станете вы. Особенно вы возненавидите того гада с лазерной указкой — его вам захочется укокошить задолго до того, как по экрану побегут финальные титры.

Что до самого фильма, то такого выбора я от Кирстен не ожидал. Я думал, она захочет что-нибудь про любовь, или глубокомысленный иностранный фильм, или еще что в этом роде. А она выбрала примитивную подростковую комедию, на которую я, пожалуй, еще пошел бы с Айрой и Хови, но никак не с Кирстен. Бывают примитивные фильмы, которые, в общем, ничего — я хочу сказать, что в свое время с удовольствием пересмотрел немало совершенно вздорных картин; но эта была настолько плоха, настолько неинтересна — ну стыд и позор. Она оскорбила бы даже «интеллект» Уэнделла Тиггора. После каждой идиотской, скабрезной выходки на экране я ожидал, что Кирстен залепит мне пощечину просто за то, что я принадлежу к роду мужскому.

Прошло восемьдесят минут, мучение кончилось, и мы пошли по улице, держась за руки. Впервые за все время мы держались за руки публично. Нельзя сказать, что Кирстен возвышалась надо мной, как башня, но разница в росте все же была достаточной, чтобы я почувствовал себя неловко. Каждый раз, когда кто-то поблизости смеялся, моя голова невольно дергалась в ту сторону — не над нами ли смеются. Кирстен, казалось, такие мелочи не трогали.

— Ну, как тебе кино? — поинтересовалась она.

— Да так... ничего...

— По-моему, смешное.

— А... ага. — Я лихорадочно искал, что сказать. — Когда тот голый толстяк увяз в бассейне с фруктовым желе, было смешно, да.

— Тебе не понравилось. — Кирстен читала по мне, как по открытой книге.

— Ну... в общем... не знаю... Ты же в дискуссионном клубе и все такое... Я ожидал, что ты захочешь посмотреть фильм, который... как бы это... раздвинул бы мои горизонты...

— Меня вполне устраивает, где твои горизонты находятся сейчас.

По идее, я должен бы радоваться — ведь это значит, что моя девушка принимает меня таким, каков я есть. И все же... Это как с Гуннаром — какое-то неправильное принятие. Нет, я не хотел, чтобы Кирстен, встречаясь со мной, проходила через стадии отрицания, страха и гнева (хотя я не прочь был бы кое о чем поторговаться). Тут была одна тонкость: я понимал, что Кирстен выбрала этот фильм, полагая, что он мне понравится. Вот, значит, какого она обо мне мнения.

Да знаю, знаю, настоящих мужчин такие пустяки волновать не должны. Я должен был ликовать, что, будучи средним игроком, попал в высшую лигу, выбил тысячу очков и могу теперь гордиться своими достижениями. Поначалу я и ликовал, но не теперь. Это все Лекси виновата. Она была первым человеком, который раздвинул мои горизонты.

Подходя к дому Умляутов, мы увидели на подъездной аллее машину Кирстен, из чего следовал вывод, что папаша Умляут дома. Я было направился ко входной двери, но Кирстен не хотела осложнений. Одарив меня быстрым поцелуем, она на короткое время нырнула за дверь и вернулась с длинной узкой коробкой в красивой упаковке с золотым рождественским бантом.

— Откроешь, когда придешь домой, — наказала она. — Надеюсь, тебе понравится.

Гуннар изнутри крикнул:

— Это скейтборд!

Кирстен застонала от досады и сунула мне коробку, нечаянно сбив с двери венок. Она торопливо подобрала его и повесила на место, но я успел кое-что заметить. К двери, скрытая под венком, была прилеплена какая-то бумажка. Кирстен поняла, что я увидел бумажку, но поправить уже ничего не могла. Убедившись, что венок надежно висит на своем крючке, она сделала вид, будто ничего не случилось.

— Увидимся завтра? — спросила она.

— Да... Да, конечно, увидимся завтра.

В щель закрывающейся двери я увидел Гуннара, взиравшего на меня глазами фаталиста, смирившегося со своей горькой судьбой, и от этого взгляда становилось так же нехорошо, как от вида десятка умирающих газонов.

Это был отличный скейтборд: высококачественные колеса «спитфайер», крутой дизайн... В тот вечер я сидел на своей кровати, водил пальцами по противоскользящему покрытию верхней плоскости и гладко отполированной поверхности нижней, крутил колеса и прислушивался к ровному постукиванию подшипников. У этого скейтборда было все, что человеку нужно было бы от скейтборда, кроме одного. Мне не нужен был скейтборд.

Понимаете, всему в жизни свое время, и часы (я имею в виду прибор для измерения этого самого времени) у каждого разные. Есть ребята, раскатывающие на скейтборде, пока не получат шоферские права — как-никак, а это неплохое средство передвижения. Есть парни наподобие Пихача, для которых катание на доске — что-то вроде религии, и они исповедуют ее всю жизнь. Уверен — Пих не просто так слетит со своего авианосца, он с него скатится. Но для меня фаза увлечения скейтбордом закончилась в лето перед девятым классом. Я вроде как бы перерос скейтборд; а каждому известно: когда ты что-то перерастаешь, то года два тебя от этой вещи воротит, и лишь потом, когда она становится частью твоей прошлой жизни, ты начинаешь вспоминать ее с удовольствием.

Вот теперь для меня постепенно начала вырисовываться общая картина происходящего. Отвратительная бумажка на двери дома Умляутов добавила ясности.

ДОМ ПОДЛЕЖИТ КОНФИСКАЦИИ

ЖИТЕЛЯМ ДАЕТСЯ 30 ДНЕЙ

ЧТОБЫ ОСВОБОДИТЬ ПОМЕЩЕНИЕ

Это было намного хуже любого запустения, устроенного нами с Гуннаром. Тридцать дней. Мир вокруг тебя рушится, а твои родители просто-напросто убегают прочь. И как ты собираешься справляться с проблемой? Наверно, легче поверить, что пришел конец всему, и начать вытесывать могильный камень, как Гуннар. А может, ты просто уходишь в свою раковину, как Кирстен? Кирстен, которая не была заинтересована в том, чтобы поднять меня до своего уровня, а предпочла опуститься до моего — вернее, до того, что она считала моим уровнем? Идиотские фильмы, крутые скейтборды, неловкие ухаживания четырнадцатилетнего мальчишки... Потому что раньше «все было намного проще».

Лекси была права. Кирстен нравилась «идея меня».

Мог бы я стать тем, в ком она нуждалась? И хотел ли я им стать? Сидя у себя и водя пальцем по краю скейтборда, я вдруг понял, что прочно засел в огромной банке с червями, называемой семьей Умляутов, и вовсю ем червяков.

Что Умляутам на самом деле было нужно — так это время, причем не то, которое я распечатывал на своем компьютере, а самое настоящее, реальное. Кирстен же... Если она и в самом деле мне небезразлична (а так оно и было), то чем скорее я стану для нее «идеей меня», тем лучше. Я не мог дать Кирстен время, но, может, смогу устроить ей маленькое путешествие во времени?

Поэтому я встал на скейтборд и все оставшиеся дни рождественских каникул наворачивал, наворачивал, наворачивал на нем круги, изо всех сил стараясь возродить себя, каким я был, когда мне только-только исполнилось четырнадцать.

— Эй, Кирстен! А я умею играть «Звездно-полосатое знамя» на подмышке! Хочешь послушать?

— Энси, какой же ты смешной!

В инфантильности (это когда ты ведешь себя в соответствии с размером своей обуви, а не возрастом, хотя в моем случае эти два числа уже начали сближаться[14]) есть нечто увлекательное. Стоило мне начать, и я вошел во вкус. Рассказывать дурацкие анекдоты, сыпать сортирными шутками, притворяться, что тебя заботят вещи, которые на самом деле перестали волновать еще в школе средней ступени... Вот уж не думал, что таким будет мое общение с женщиной старше меня.

— Кирстен, это же самая прикольная видеоигра всех времен! Все просто: ты разъезжаешь в шикарном доме на колесах, и духи тех, кого собьешь, становятся пленниками в твоей машине. Скажешь, не круто?

— Ты играй, Энси, я просто посмотрю.

Кирстен видела во мне возможность убежать от действительности. Ей становилось хорошо — и мне тоже становилось хорошо. Я даже научился краснеть по собственной воле и выглядеть смущенным даже тогда, когда никакого смущения не испытывал.

— Посмотри на мои локти! Видишь, какие ссадины? Потому что я все время катаюсь, отрабатываю всякие трюки.

— Значит, тебе нравится скейтборд, который я подарила?

— Еще бы! Клевая штука!

Попытка остановить взросление чревата одной проблемой — тебе не остается ничего долговременного. Все равно что весь день питаться сладкой ватой, хоть и без таких тяжелых последствий для зубов — чтобы насытиться, нужна другая еда. К тому же это здорово выматывает. После дня, проведенного с Кирстен, мне хотелось только поскорее попасть домой и что-нибудь почитать, хотя бы газету. Я бы с удовольствием стал убирать со столов в нашем ресторане, лишь бы делать что-нибудь соответствующее возрасту. К сожалению, дорога в ресторан мне все еще была закрыта, и не знаю, будет ли шлагбаум когда-нибудь снят.

— Да что с тобой такое? — спросила мама. После изнурительного дня с Кирстен в зале игровых автоматов я мешком валялся на диване, тупо уставившись в таблицу биржевых торгов на каком-то бизнес-канале.

— Ничего, — буркнул я, поэтому Кристина решила просветить маму:

— Его девушка пользуется им, как средством вновь пережить свою ушедшую молодость.

Мама опешила:

— Как это — «вновь пережить свою молодость»? Ей же только шестнадцать!

— Акселерация, — вздохнула Кристина. — В наши дни всё начинается раньше.

— Со мной все в порядке, — сказал я. — Я знаю, что делаю.

Мама покачала головой:

— «Ушедшая молодость», подумать только! Что она заставляет тебя делать? Носить подгузники?

— Угу. И пускать пузыри, — ответил я.

Мама вскинула руки, направляясь к выходу:

— Я этого не слышала.

Когда я после каникул вернулся в школу, на меня обрушился град поздравлений и хлопков по спине от приятелей и совершенно незнакомых пацанов. Сначала я подумал, что это из-за моих отношений с Кирстен, но, как выяснилось, причина — статья в «Нью-Йорк Пост». Подвиг в ресторане и появление на первой полосе газеты сделали меня героем школы. Вот только мне такая слава была и даром не нужна.

— Ну ты и отмочил! — похвалил меня Хови. — Тебя уже пригласили на какое-нибудь ток-шоу?

На миг я представил себе, как держу графин с ледяной водой, сидя на ток-шоу рядом с Щелкунчиком Раулем, но вытряхнул эту картину из головы, пока воображение не завело меня слишком далеко.

Народ даже не догадывался, какие последствия имел для моей семьи инцидент с водой на макушку сенатора. Папа на грани, ресторан тоже. Я просто хотел, чтобы все это прошло и забылось как страшный сон. Ну почему никто этого не понимал?!

Я хотел также, чтобы и митинг в поддержку Гуннара прошел и забылся как страшный сон. Фальшивый митинг из-за фальшивой болезни, тогда как реальные часы тикали, время уходило. Двадцать три дня — и семья Умляутов останется без крыши над головой. Они хоть что-нибудь предпринимают?!

В ночь со вторника на среду выпал снег — первый снег этой зимой, и я надеялся, что занятия отменят, а значит, митинг в среду вечером тоже пролетит. Но кого я пытался обмануть? Скорее по улицам мамонт прошествует, чем школьные власти города Нью-Йорка отменят занятия в снегопад[15].

В среду утром Гуннар подошел к моему шкафчику. Помня о том, что скоро Умляуты лишатся своего дома, я решил не затевать с мнимым больным разборок, хотя ох как хотелось.

— Что ты скажешь сегодня вечером на митинге? — спросил он.

— Не знаю. Не подскажешь?

— Ты же не собираешься все испортить, Энси?

Неужели он действительно думал, что я открою всем правду? Да как я мог это сделать? Ведь мы с ним были теперь вроде как сообщники, одна шайка-лейка. Придется идти до конца. Кто знает, может, при всей своей неправильности, это единственный способ выйти из положения. Сказал ведь один мертвый художник, что каждому положены его пятнадцать минут славы. Так кто я такой, чтобы забрать их у Гуннара?

— Может, мне превратить все это дело в кампанию по сбору средств на выкуп вашей закладной? — сказал я Гуннару. Не знаю, как он это воспринял — то ли что я говорю серьезно, то ли что издеваюсь. Ну и хорошо, потому что я и сам не знал.

— Поздно, — ответил он. — Да и зная моего папашу... Эти деньги все равно не пошли бы на уплату долга.

— Твои предки знают про митинг? Они догадываются, как далеко зашло все это дело с доктором Г.?

Гуннар пожал плечами. Ясное дело, не догадываются.

— Мама застряла в Стокгольме, там снег. Прилетит только сегодня поздно ночью. А отец... Думаю, его больше заботят карты, чем собственные дети.

Вот тут до меня и начал доходить истинный смысл фантомной болезни Гуннара. Умляуты теряли все свое имущество; отец Гуннара проигрывал то, что еще оставалось, и, поглощенный азартом, забросил и жену, и детей. Наверно, для Гуннара было легче вообразить себе, что умирает, чем встать с проблемами лицом к лицу. Мои мысли обратились к собственному папе, к нашим натянутым отношениям. Но как бы ни была плоха ситуация в нашей семье, я был уверен: все устаканится. Мы выздоровеем. А вот для Гуннара и его отца надежды на выздоровление нет. Они словно те парни, что повисли на Еноте — Жертве Аварии: шансы на спасение мизерные.

— Уверен — вашему отцу на вас не наплевать, — сказал я Гуннару. — Он просто запутался.

— Он не имеет права путаться, пока не разберется со всем тем, что сам намутил!

На это мне сказать было нечего, поэтому я ответил на самый первый вопрос Гуннара:

— Я расскажу про пульмонарную моноксическую системию и поблагодарю всех за пожертвованное время. Буду говорить только хорошее. А потом вызову на трибуну тебя.

— Меня?

— Это же твоя жизнь. Тот термометр отмеряет твои годы, не чьи-нибудь. Так что, будь добр, поблагодари людей, доставь им удовольствие. Пусть они почувствуют гордость за то, чтО совершили ради тебя.

Гуннар не осмеливался встретиться со мной взглядом. Он смотрел в пол и стучал носком ботинка по дверце моего шкафчика. Потом наконец сказал:

— Доктор Г. не всегда ошибается.

— Знаешь... Я искренне надеюсь, что на этот раз он ошибся. Потому что я не хочу, чтобы ты умирал.

Прозвенел звонок, но Гуннар ушел не сразу. Он помедлил еще секунд десять, потом произнес:

— Спасибо, Энси, — и заторопился в класс.

Митинг был назначен на шесть вечера, когда уроки и спортивные тренировки уже закончены; но поскольку добро на его проведение дала сама мадам старший окружной инспектор — восходящая звезда на политическом небосклоне — то отношение к нему было самое серьезное. Я надеялся, что раз все дело происходит вечером, то большинство ребят сачканет, но директор пообещал каждому, кто явится, дополнительные учебные кредиты по любому предмету на выбор. Это же все равно что раздача бесплатной пиццы!

После уроков я направился домой. Свободного времени у меня ровно столько, чтобы принять душ, переодеться и помолиться об астероиде — чтобы он прилетел и стер с лица земли все человечество до моего выступления. Выходя из душа, я наткнулся в коридоре на маму.

— Одевайся, — скомандовала она. — Поедем в аэропорт за тетей Моной.

Я стоял, завернутый в полотенце, а подо мной разверзался карстовый провал.

— Ну что уставился? До прибытия ее рейса осталось меньше часа. — Кажется, мама уже раскачивается на конце своей веревки, а ведь тетя еще даже не появилась. — Будь добр, Энтони, не создавай дополнительных трудностей.

— Но... но у меня важные дела!

— Подождут твои важные дела.

Я нервно рассмеялся, представив себе полный зал и слушателей, которые ждут, ждут, ждут... Лишь одно могло быть хуже выступления на митинге — не прийти на него вообще.

— Ты не понимаешь... Я должен вечером произнести речь в честь одного моего друга. — Следующую фразу мне пришлось из себя выдавливать, потому что сама она вылезать никак не желала: — Того, что умирает.

Мама остановилась.

— Ты произносишь речь?

— Ну да. Там будет старший инспектор школ и все такое...

— А почему мы об этом ничего не знаем?

— Если бы вы с папой не торчали все время в своем драгоценном ресторане, то знали бы.

Вообще-то, я их за это не осуждал, однако все же решил сыграть на чувстве вины — дело-то серьезное, любое оружие сгодится.

— В котором часу начинается это ваше мероприятие?

— В шесть.

— Хорошо, раз ты публично произносишь речь, мы все должны ее послушать. Заберем тетю — и туда. К шести успеем.

— Ты с ума сошла! Аэропорт Ла-Гуардиа в это время суток? В такую погоду? Да нам повезет, если удастся вернуться к Четвертому июля!

Но мама была непоколебима.

— Остынь. Папа знает, как сократить путь. А сейчас иди и надень ту рубашку, что тетя Мона подарила.

Тут я вообще дар речи потерял. Вылезти на трибуну в этом розово-оранжевом уродстве? Держать речь перед всей школой, будучи одетым в помесь автомобиля Барби с дорожным конусом?! Челюсть у меня отпала, изо рта вылетело нечто похожее на код Морзе. А мама, сказав «Делай, что тебе говорят!», повернулась и сбежала по лестнице — в последний раз стереть в гостиной несуществующую пыль.

Всю дорогу до Ла-Гуардиа я сидел как на иголках.

— Прекрати дуться, — приказала мама, как будто я был всего лишь капризным ребенком.

«Ну что, — говорил я себе, — ты же просил об астероиде — ты его получил. Планетоид Мона, момент столкновения в 16:26 по стандартному восточному времени».

Как ни претило мне выступать на публике, я не хотел подводить Гуннара. Если мы не успеем вернуться из аэропорта вовремя, я потеряю все: хорошие отношения с директором, уважение к самому себе, не говоря уже о Кирстен, потому что как бы она ни относилась к этому митингу, но если я не покажусь, она мне не простит. И кто будет отдуваться? Мона? Родители? Нет. Шишки повалятся на меня.

Я честил себя за то, что мне не достало смелости сказать «нет» и не поехать в аэропорт.

— А это обязательно — всем тащиться туда? — проныл я перед самым выходом из дома. — Я-то там зачем? Вас одних мало?

— Потому что я тебя прошу, — ответил папа.

Ну, тогда всё — нужно ехать. Может быть, отец Гуннара и утратил право на уважение со стороны своего сына, но для меня желания моего папы — закон. Пусть даже в результате я окажусь в полной заднице.

Когда мы вошли в терминал, тетя Мона уже ждала там. Атака началась еще до того, как мы приступили к родственным объятиям.

— С ума сойти, где вас носило? Я тут торчу десять минут!

— Искали место для парковки, — оправдывался папа, целуя ее в щеку. — Багаж уже пришел?

— Ты же знаешь Ла-Гуардиа. Считай, повезло, если он вообще придет. — Тетя взглянула на меня и одобрительно кивнула. — Вижу — ты ходишь в рубашке, что я подарила. Европейский дизайн. Я ее специально для тебя выбрала. Считается, что в ярких цветах какой угодно замухрышка выглядит атлетом.

Краем глаза я приметил усмешку на лице Кристины и громко шмыгнул носом, напоминая сестре, что от нее несет Мониными духами. Бросил взгляд на часы. Мама заметила это и заторопилась. К счастью, багаж пришел быстро, и мы понеслись к машине — до митинга оставался всего час.

Воздушное путешествие не прибавило тете хорошего настроения, и по дороге из аэропорта она устроила нам истинное пиршество из едкостей и колкостей. Не стану пересказывать все подряд, что скормила нам Мона за время поездки, лучше представлю меню из отборных блюд.

«О, вижу, у вас все та же старая машина. Эту модель еще выпускают?»

«Куда это тебя занесло, Джо? У тебя полностью отсутствует чувство направления. Даже когда он мальчишкой ездил на велосипеде, то вечно заезжал куда-то не туда и мне приходилось его искать».

«Ты бы улыбалась почаще, Анджела. Глядишь, и дети стали бы поприветливее».

«Боже мой! Я уже в ледышку превратилась! Отопитель в этой машине никуда не годится!»

«Ядовитая плесень в вашем подвале? Бр-р! Этот дом уже давно пора снести».

«Нельзя ли остановиться и купить что-нибудь попить? Эти улицы так загазованы, что меня тошнит. Ф-фу!»[16]

«Дорожное движение? Поживите в Чикаго — вот где движение! Не чета вашему».

«Стресс? Поработайте в парфюмерной компании — вот где стресс! Ваш стресс просто легкая прогулка по сравнению с моим».

«Непогода? Да вы понятия не имеете, в каком раю живете. Приезжайте в Чикаго, и узнаете, что такое настоящая непогода».

«Вы ведете меня на обед в «Париж-капиш»? Я-то думала, мы пойдем в приличный ресторан».

«Он на Авеню Т? Неужели не нашлось более респектабельного места? Впрочем, думаю, ваш бизнес имеет больше шансов на выживание в районе, где публика непритязательна».

«Когда я перееду в Нью-Йорк, я научу вас, как правильно вести дела».[17]

«Анджела, дорогая, я закажу для тебя курс здорового питания «Нутриплан». Не надо благодарить, это подарок».

«Кристина, ты очень привлекательная девочка, несмотря на твою комплекцию».

«Джо, тебе поможет только липосакция».

«Зачем мы останавливаемся у школы?»

«И как долго будем мы здесь торчать?»

«Я целый день ничего не ела!»

«Можно я подожду в машине?»

«Хотя лучше нет. В этом районе, чего доброго, саданут по затылку и ограбят».

Мы опоздали минут на пять. Все места в зале были заняты, и нам пришлось стоять. Родители совсем растерялись. Они знали, что я что-то такое делаю для Гуннара, но не имели понятия, что именно и до каких колоссальных масштабов это дело разрослось. Они ведь даже никогда в глаза не видали моих фирменных контрактов.

— Вот это сборище так сборище, — сказал папа.

— Да еще посреди учебной недели, — добавила мама.

— Так и начинаются эпидемии гриппа, — внесла свой вклад Мона, пронзая взглядом какого-то закашлявшегося пацана.

— А что это там на сцене? — спросила мама, указывая на большой картонный термометр.

— Он показывает время, которое я собрал для Гуннара.

— О! — отозвалась мама без малейшего представления, о чем это я. Было истинным удовольствием видеть, как мои родители в кои-то веки раз приятно поражены делом рук моих, пусть это все был лишь обман.

Речь лежала у меня в кармане. И хотя я жутко нервничал, я радовался, что успел вовремя. Ничего страшного. Все быстро кончится, после чего мы отправимся на обед, где наша несравненная Мона Шиза задаст нам перцу.

Но все пошло не так, как я ожидал. Совсем не так. Этот вечер словно клеймом выжжен в моей памяти, потому что это был, без преувеличения, самый страшный вечер в моей жизни.

Мокрый снег сменился ледяным дождем. Он стучал в высокие окна актового зала, и казалось, будто это трещат радиопомехи. Свободных сидений для нас не нашлось, впрочем, не нашлось их и для еще по крайней мере десятка человек. Мы стояли сзади, а в зал набивались все новые и новые зрители.

— Впечатляюще, — заметила мама.

— Пф-ф, — пропыхтела тетя Мона. — Прямо Эквадор какой-то. Зачем так топить?

Она была права. Хотя снаружи царил собачий холод, в зале стояла удушающая жара. Папа снял пальто, но положить его было некуда. В конце концов, ему пришлось стоять, держа и свое пальто, и Монину шубу, сшитую из невообразимого количества мелкого пушного зверья. С этим роскошеством в руках отец стал похож на пионера-зверолова былых времен. Мама вынула салфетку и вытерла ему пот со лба, поскольку у папы руки были заняты.

— Энси! Где ты был? — окликнула меня Нина Уэкслер, президент фрешман-класса.

— В аэропорту.

Нина кивком поздоровалась с нашей семьей. В ответ Мона обмахнулась ладонью, как веером, намекая на жару в зале.

— Простите, что натоплено, — сказала Нина, — но, вообще-то, так задумано. Мы обыгрываем тему термометра.

Тетя обратилась ко мне:

— Постарайся не жевать слова. Уверена, ты справишься, несмотря на свой дефект речи. — Тут она явно намекала на мою неспособность произнести ее имя как «МонА».

Я взглянул на отца — теперь, когда он преодолел свою первоначальную растерянность, вид у него был просто усталый и встревоженный.

— Не обращай на папу внимания, — сказала мама. — Он беспокоится, потому что оставил ресторан сегодня вечером на Барри.

Барри — это помощник управляющего. Бедняга впадает в панику, стоит только посетителям заказать слишком много салатов.

Подошло время моего выступления, и Нина, вцепившись в мою руку, потащила меня к сцене.

— Мы гордимся тобой! — крикнула вслед мама.

Нина заправляла всей кампанией с безжалостной решимостью полководца во время войны. Она делала все, лишь бы вырвать у меня индустрию времяжертвования и передать ее под начало ученического совета. А что, я был бы не прочь бросить все и смыться куда подальше, и пусть Нина разбирается сама, но для нынешнего Мероприятия (а это было Мероприятие с большой буквы) я был такой же знаменательной фигурой, как и Гуннар.

На сцене около термометра стояло несколько стульев. Сцена была украшена воздушными шариками — их было столько, что если связать все вместе, наверняка удалось бы забросить кого-нибудь на Эмпайр-стейт-билдинг. На одном из стульев сидел Гуннар; казалось, он наслаждается происходящим. По-моему, не следовало было ему выглядеть таким довольным. На втором стуле восседал директор Синклер, третий ждал меня. Несколько сидений в первом ряду зрителей отгораживала ленточка — они предназначались для семьи Умляутов, но присутствовала одна только Кирстен. Она улыбнулась мне, я помахал ей. Было видно, что нам обоим хочется одного — чтобы все это закончилось как можно скорее.

По дороге к сцене мы прошли мимо старшего инспектора школ и ее свиты. Мадам инспектор пожала мне руку, но не успел я и словечком с ней перемолвиться, как Нина затащила меня на сцену и усадила на стул под пылающими софитами. Жара здесь была уже совершенно невыносимая.

— Интересная рубашка, — сказал Гуннар.

— «Истинная цветовая гамма — это гамма твоей души», — изрек я. — Томми Хильфингер, чтоб ему ни дна ни покрышки.

А что, Гуннару можно выдумывать цитаты, а мне нельзя?

— Привет, Энси! — выкрикнул кто-то из зрителей. — Собираешься и сегодня кого-нибудь окрестить?

Народ загоготал. Я не увидел крикуна, зато нашел глазами папу — тому отнюдь не было весело.

Нина взошла на трибуну, постучала по микрофону, чтобы убедиться, что тот работает, и начала:

— Добро пожаловать на митинг в поддержку нашего одноклассника и друга Гуннара Умляута.

Публика разразилась приветственными криками, Гуннар замахал рукой. Впервые за все время знакомства с ним я увидел его искренне, блаженно счастливым. Он выдаивал из действа все удовольствие до последней капли.

— Тоже мне еще король бала! — прошипел я. — Чего размахался?

Он процедил сквозь оскаленные в улыбке зубы, словно чревовещатель:

— Если я проигнорирую приветствия, это вызовет подозрения.

Нина продолжала:

— Ваши чистосердечные пожертвования — вот что сделало возможной нашу сегодняшнюю встречу!

Кажется, настала моя очередь. Я выудил речь из кармана, но Гуннар вручил мне программу, специально отпечатанную для нынешнего вечера.

— На твоем месте я бы сунул речь обратно в карман, — посоветовал он.

Нина, которой, я уверен, уготовано светлое будущее устроителя свадеб и организатора шоу в перерывах футбольных матчей, напихала в программу целую кучу всего так или иначе связанного с Гуннаром. В программе было четыре страницы, и «Речь Энси Бонано» значилась в самом низу четвертой. Я застонал.

Нина сказала:

— Прошу встать. Гимн Соединенных Штатов прозвучит в исполнении школьного джаз-хора.

Занавес на нашими спинами разошелся, открывая взорам джаз-хор в футболках с надписью «ВОИН ВРЕМЕНИ» — такие футболки носили все сидящие на сцене, кроме нас с Гуннаром. Хор затянул «Звездно-полосатое знамя» в безбожно медленном темпе. Когда, наконец, эта тягомотина закончилась, из зала кто-то выкрикнул: «Мяч в игру!», и хор исчез за закрывшимся занавесом.

Следующим номером было обращение директора, в котором он превозносил школу, хвалил преподавательский состав и подпустил лести в адрес мадам старшего инспектора. После этого директор перешел в информационно-рекламный режим:

— Позвольте мне рассказать вам о некоторых из наших многочисленных ученических организаций и клубов, а также о мероприятиях, проводящихся в нашей превосходной школе...

У дальней стены зала я видел тетю Мону — ее губы непрестанно двигались. Папа кивал, покорно внимая словоизвержению сестрицы. Я сделал глубокий дрожащий вздох и принялся крутить в пальцах свою речь, пока она не превратилась в измятый клочок бумаги.

— Мне жаль, что тебе приходится все это терпеть, — проговорил Гуннар, — но только посмотри, какие они все счастливые! У них чувство, будто они совершили подвиг, уже просто придя сюда.

— Но тебя это вовсе не оправдывает! — отрезал я.

Мистер Синклер сел на место, и на трибуну вновь поднялась Нина.

— А сейчас мы счастливы представить вам короткометражный фильм, сделанный нашим дорогим Айрой Гольдфарбом.

— Айрой? — громко повторил я и нашел его во втором ряду. Он оттопырил большие пальцы. Надо же, я и не подозревал о его участии в деле.

Зал потемнел, и на больших телеэкранах по краям сцены пошел 10-минутный фильм: интервью с учениками и преподавателями, втайне подсмотренные моменты, когда Гуннар не подозревал, что его снимают, и мучительно подробная анимация, описывающая пульмонарную моноксическую системию. Похоже, бОльшую часть моей речи можно смело выбрасывать. Все это кино шло под песни типа «Wind Beneath my Wings» («Ветер под моими крыльями») и «We Are the Champions» («Мы — чемпионы»). Но вот пошла заключительная секвенция в режиме ускоренной съемки. Половина публики рыдала. Режиссерское мастерство Айры восхитило и раздосадовало меня больше, чем когда-либо ранее. Гуннар по-прежнему идиотски улыбался, но я видел — им постепенно овладевает неловкость. Слишком много внимания, даже для него.

Когда видео кончилось, свет включился и Нина опять взошла на трибуну.

— Ну разве не замечательно? — воскликнула она. Такие вопросы не требуют ответа, правда, какой-то недоумок выкрикнул, что он, мол, штаны намочил. — Прежде чем продолжить, — сказала Нина, — давайте взглянем на термометр. — Она вытащила микрофон из подставки и направилась к термометру, который был длиннее ее самой. — Как вы все можете видеть, наша цель — пятьдесят лет. Сейчас у нас только сорок семь лет и пять месяцев, но сегодня вечером мы доберем недостающее!

Публика зааплодировала с фальшивым энтузиазмом.

— Есть в этом зале желающие помочь в достижении нашей цели?

Она подождала. Потом подождала еще немного. И еще.

Мы с Гуннаром переглянулись. Обоим становилось тревожно. Нина, эта перфекционистка, не желала удовлетвориться сорока семью с чем-то годами. Столбик термометра должен был достичь верхнего края, и баста. Специально для этой цели Нина держала наготове красный маркер, и никто — ни одна живая душа! — не уйдет отсюда, пока для Гуннара не наберется полвека.

— Кто-нибудь? — взывала Нина. — Есть желающие выказать Гуннару толику участия?

Директор Синклер перехватил микрофон:

— Ну же, ребята! Я знаю, наши учащиеся — люди воистину щедрые!

Однако ребята не торопились: ну что за радость слишком быстро догонять до конца термометр, когда можно вовсю повеселиться, наблюдая за клоунами на сцене!

Наконец, со своего места встал Плакса Вуди и пошел вниз по проходу, по дороге хлопаясь растопыренными пятернями со всеми подряд. Взойдя на сцену, он вскинул руки, как бы утихомиривая неслышную овацию. Вуди отвалил месяц. Его примеру последовали старший инспектор и ее свита. С каждым подношением аплодисменты становились все более вялыми и все менее восторженными.

— Прекрасно, — молвила Нина, — у нас набралось ровно сорок восемь лет. Кто следующий?

Я наклонился к ней.

— Нина, у нас не телемарафон, нам необязательно набирать нужную сумму!

— Нет обязательно! — огрызнулась она таким яростным шепотом, какого я в жизни своей не слыхал. Я посмотрел на мистера Синклера, но тот, казалось, тоже оробел.

Никто не вызывался, и я уже начал подумывать, не собирается ли Нина заблокировать все входы и выходы, так что мы будем сидеть здесь до завтра. Но тут из задних рядов послышалось: «А, ладно, чего уж там!», и по центральному проходу к сцене двинулось спасение.

Мой отец.

Не передать, как я был ему благодарен. Ведь что ни говори, я причинил ему немало горя, и после всего этого мой папа приходит на выручку!

Нина протянула было ладонь для пожатия, но различив, что лицо моего папы лишено ожидаемого воодушевления, опустила руку.

Отец приступил прямиком к делу:

— Сколько вам не хватает?

— Два года.

— Получайте. Где расписаться?

Я подал ему контракт, показал, где заполнить и где ставить роспись.

— Спасибо, папа, — сказал я. — Огромное спасибо.

— Твоя тетя всех уже достала, — отозвался отец. — Оставалось одно из двух: либо выслушивать их с мамой пикировку, либо сбежать сюда.

Папа вытер пот со лба и подмахнул документ. После того как директор расписался за свидетеля, Нина сразу же выхватила бумагу, показала ее публике и провозгласила:

— Мистер Бонано подарил нам оставшиеся годы! Цель достигнута!

Толпа восторженно завопила и затопала ногами в предвкушении перехода на третью страницу.

Папа пожал руку Гуннару и собирался уже сойти с трибуны, как вдруг приостановился. Обернувшись ко мне, он снова вытер лоб. И тут я заметил, что он вспотел больше, чем кто-либо другой на сцене. Папа страшно побледнел — и свет софитов был здесь ни при чем.

— Папа?

Он отмахнулся:

— Все в порядке.

А потом потер грудь, сделал глубокий вдох... и вдруг упал на одно колено.

— Папа!

В следующее мгновение я оказался рядом с ним. Зрители заахали, их озабоченные восклицания мешались со стуком ледяного дождя по стеклу.

— Джо! — вскрикнула мама.

— Ничего, ничего, все хорошо...

Но тут он опустился на четвереньки.

— Мне только надо... пусть кто-нибудь поможет мне встать... — Однако вместо того чтобы подняться, папа повалился на пол и, задыхаясь, перевернулся на спину.

И при этом он продолжает уверять, что с ним все хорошо. Как же мне хотелось ему верить! «Ничего не происходит!» — твердил я себе, как будто если повторить это много раз, то так оно и будет.

В голове у меня все смешалось, и я перестал что-либо соображать. Окружающее превратилось в хаос бессвязных звуков и случайных образов. Время распалось на отдельные фрагменты.

Мама сидит рядом с папой и держит его за руку.

На сцене тетя Мона со своим дурацким манто. Ее отталкивает в сторону школьный охранник, утверждающий, будто умеет оказывать первую помощь — правда, вид у него не очень уверенный.

Миллион телефонов одновременно набирают 911.

— Все хорошо. Со мной все хорошо. О боже...

Гуннар стоит рядом с Кирстен, Кирстен стоит рядом со мной, а я просто стою и ничего не могу поделать. Никто из нас не может ничего поделать.

Охранник считает и делает папе массаж сердца.

Вся публика на ногах, как будто в зале снова собираются играть гимн.

Папа больше ничего не говорит.

Скрип колес каталки, едущей по проходу. Они уже приехали? Так быстро? Сколько времени мой папа лежит на этой сцене?

Кислородная маска. Папины пальцы такие холодные. Толпа расступается; снова слышен скрип колес; я, мама, Кристина и Мона торопимся за носилками к выходу. В открытые двери врывается холодный ветер и, столкнувшись с жарко натопленным воздухом зала, образует туманное облако, которое накатывает на нас, словно океанская волна.

И в этот ужасный, безумный момент гвалт паникующей толпы пронизывает один голос, громкий и ясный. И этот голос произносит:

«О Боже! Он отдал два года и умер!»

Я поворачиваюсь в поисках хозяина голоса.

— Заткнись! — свирепо ору я. — Заткнись! Он не умер!

Доберись я до крикуна, накостылял бы так, что тому пришлось бы отправляться в больницу вместе с нами. Но не хватило времени — меня вынесло вслед за каталкой сквозь двери в ненастную ночь. Папа жив! Жив! Пока работники скорой перекладывают его в машину, они разговаривают с ним, и он отвечает кивками. Слабо, еле заметно, но он кивает!

Мы прыгаем в наш автомобиль и мчимся за скорой, оставив позади и Гуннара, и Кирстен, и термометр, и толпу. И теперь в мире больше нет ничего, лишь ледяной дождь, холод, завывание сирены и сверкание маячков скорой. Мы нарушаем все правила движения, не обращаем внимания ни на какие красный огни; главное — не отстать, ведь мы не знаем, в какую больницу его везут. Значит, нельзя терять скорую из вида. Нельзя! Нельзя!

Мы растрачиваем свою жизнь в волнениях по всяким бессмысленным, пустячным поводам: «Я нравлюсь этой девочке? Этот мальчик знает о моем существовании? Что мне поставили: A, B или С?». Поразительно, как быстро, практически мгновенно, все это обращается в ничто, стоит только вселенной внезапно раскрыться и обнажить все свои невероятные глубины и головокружительные высоты. Тебя заносит на одну из этих высот, и когда ты оглядываешься, открывшаяся перспектива ужасает. С такого расстояния люди не больше муравьишек.

Теперь я знаю, что такое ад. Чтобы попасть туда, не обязательно покидать мир живых. Просто посиди в больничной комнате ожидания.

Отделение срочной помощи в больнице Кони-Айленда — место, которое ты в последнюю очередь связал бы с медициной и здоровьем. Это вместилище несчастья, отчаяния и трагических известий. Папу не мешкая покатили туда, а мы остались в приемном покое, где люди, которым не грозила немедленная смерть, ожидали, словно в очереди в обычном магазине, когда им окажут помощь.

— Обязательно было тащить его сюда? — вопрошает тетя Мона. — Другой, нормальной, больницы не нашлось?

Здесь сидело множество людей в окровавленной одежде, с наскоро перевязанными ранами, с опухшими, воспаленными лицами, и все они возлагали свои надежды на единственную измотанную медсестру, сидящую на приеме; проходило не меньше получаса, прежде чем она называла очередное имя. Я пытался читать какой-то журнал, но не мог сосредоточиться. Кристина рассеянно играла сама с собой в «боггл», складывая слова из кубиков — она нашла их в ящике с игрушками для малышей. Мама пристально изучала ковер на полу.

— Почему нам ничего не сообщают? — зудит тетя Мона. — Как хотите, но мне эта больница не нравится.

В приемной стоит огромный аквариум с поддельными кораллами и пластиковой куклой-водолазом — все покрыто зеленой аквариумной плесенью. Похоже, в обширном сосуде обитают только три рыбки, и я думаю: «Если в этом месте не могут позаботиться о своих рыбках, то что можно сказать о здешних пациентах?»

— Не знаю, что за пятно на этом стуле, — говорит тетя, — но лучше я сяду вон там.

Зазвонил мой телефон. Номер незнакомый, так что я не стал отвечать. В последнее время телефон звонил практически беспрерывно, но я не отвечал никому. Но тут я кое о чем вспомнил.

— Позвони Фрэнки, — сказал я маме.

Мама покачала головой:

— Пока не нужно.

— Нет нужно! — настаивал я. — Позвони Фрэнки!

— Если я это сделаю, он все бросит и помчится сюда на машине от самого Бингэмптона — глухой ночью и в такую погоду и, конечно, со скоростью сто миль в час! Нет уж, спасибо, двоих пациентов одновременно мне не вынести. Позвоним ему завтра.

Я порывался запротестовать, но тут до меня дошло. Даже не видя глаз моей мамы, я понял. Вся семья собирается у смертного одра. Значит, покуда Фрэнки здесь нет, то нет и одра, так ведь? Наверно, по той же самой причине мама отказалась говорить со священником.

Мой телефон затрезвонил опять, и я попросту выключил его. Неужто народ и правда думает, что я сейчас в настроении отвечать на звонки? Как будто их желание узнать новости важнее моего нежелания о них говорить.

Спустя час вышел доктор и спросил миссис Бенини. Я пропустил это мимо ушей, но мама сказала:

— Вы имеете в виду Бонано?

Доктор заглянул в карточку и поправился:

— Да, Бонано.

На миг мне кажется, что сейчас и со мной случится сердечный приступ. Мы все встаем.

— Миссис Бонано, — продолжал врач, — у вашего мужа имеет место острая закупорка ко...

Дальше я уже не слышу, застряв на двух словах: «имеет место».

Имеет.

Настоящее время! «Имеет» означает — «есть сейчас», не «была». Это значит, что мой папа жив. Никогда раньше я не испытывал такой благодарности к грамматике. Клянусь больше никогда не обращаться с глагольными временами как попало.

— Ему понадобится срочная операция — коронарное шунтирование, — сказал доктор. — Тройное, в сущности.

Я так полагаю, одно то, что они наделили болезнь папы именем — это уже хороший знак. Раз они знают, что им делать, то они смогут это сделать, так ведь? Однако мама прикрыла рот ладонью, и из ее глаз забил новый фонтан слез. Значит, плохи дела.

— Операция долгая, но ваш муж — боец, — сказал доктор. — И это дает мне надежду, что все будет хорошо. — Помолчав, он добавил: — На втором этаже есть часовня, если вам хочется побыть в уединении.

А вот таких слов людям, у чьих близких якобы все будет хорошо, не говорят.

Врач пообещал держать нас в курсе и исчез за двойными дверьми. Мама не проронила ни слова. Мы с Кристиной не проронили ни слова. Только тетя Мона прокомментировала:

— А все потому, что он ест нездоровую пищу. Масса холестерина! Я его уже сколько лет предупреждала! Наш отец, царствие ему небесное, скончался от того же, но разве Джо меня слушает?!

Когда я учился в восьмом классе, у нас был курс геологии. Мы изучали вулканы. Некоторые из них предсказуемы, плюясь магмой по расписанию, другие же просто взрываются ни с того ни с сего. Камень раскаляется до такой степени, что превращается в газ, и тогда сила извержения сравнима со взрывом водородной бомбы.

Это самое близкое объяснение тому, что произошло в следующее мгновение. Едва только тетя Мона открыла рот, как я почувствовал нарастающее внутри давление, и проконтролировать взрыв у меня не было ни малейшей возможности.

Мама поняла, что происходит, и попыталась остановить меня, но я оттолкнул ее руку. Сейчас меня никто на свете не мог остановить, даже родная мать.

— Заткни свою поганую пасть! — заорал я. Все сидевшие в комнате ожидания уставились на нас, но мне было до фонаря. — Заткни свою поганую пасть, пока я сам ее тебе не заткнул! — Мона ахнула и застыла с разинутым ртом, потеряв дар речи. Я стоял и буравил ее взглядом. — Сидишь тут, зудишь, учишь всех жить, никак не угомонишься!

А потом я сказал ЭТО. Сказал слова, которые зрели в моей душе с того самого момента, когда папа упал на сцене:

— Лучше б это была ты!

Тетя посмотрела на меня так, будто я вогнал ей в сердце кинжал.

— Энтони! — Мама задохнулась и больше не смогла ничего сказать.

Я прожигал Мону взглядом. Еще чуть-чуть — и она задымится.

— В этой операционной должна была лежать ты! Как бы мне хотелось, чтобы это ты умерла вместо него!

Вот я и вылил все, что накипело. Мона почувствовала силу моей ненависти. Ее почувствовали все в помещении.

И тут откуда-то сбоку послышался тонкий голосок. Кристина сказала:

— И мне тоже...

Внезапно в приемной словно вакуум образовался, и стены начали сдвигаться. Бежать, бежать отсюда! Я даже не помню, как ушел. Следующее, что помню — я на крытой парковке, ищу и нахожу наш автомобиль. Ключа у меня не было, но мама в панике забыла закрыть машину. Вот и хорошо, потому что иначе мне пришлось бы выбить окно. Я даже почти что хотел его выбить.

Я сидел в машине, до того провонявшей тети Мониными духами, что становилось дурно, и колотил по приборной доске. Ух эта Мона, душескреб и мозгоед, просто какой-то пропеллер для нагнетания стресса в человеческом обличье! Гонит, гонит волну, пока все вокруг не утонут. Ну почему это не она там, на операционном столе? Почему?!

К тому моменту, когда пришла мама, я уже начал остывать. Она села в машину.

— Без нотаций! — рявкнул я еще до того, как она открыла рот.

— Без нотаций, — тихо согласилась она.

Мы сидели молча, а потом она сказала:

— Тетя Мона решила, что ей лучше остановиться в гостинице напротив больницы. Так, мол, ей будет сподручнее навещать папу.

Из чего следовало, что в нашем доме ее не будет. Интересно, увижу ли я ее вообще когда-нибудь. Хотя не все ли мне равно — увижу, не увижу...

— Отлично.

Я, может, и остыл, но это ни на йоту не изменило того, что я выплеснул, причем со всей искренностью. И тут мама сказала такое, чего я не ожидал.

— Энтони... Знаешь, а ведь я тогда думала то же самое.

Я воззрился на нее, неуверенный, что правильно расслышал:

— Что?

— С того мгновения, когда я поняла, что у папы инфаркт, я старалась избавиться от этой мысли, а она все крутилась и крутилась в голове: «На месте Джо должна была быть она... это должна была быть она...» — Мама закрыла глаза. Я видел, как она пытается избавиться от этих недостойных чувств. — Но, сыночек дорогой, пойми: есть вещи, которые нельзя произносить вслух.

Осознание того, что она права, рассердило меня еще больше. Я так стиснул зубы, что еще немного — и сломал бы, а что тогда? Правильно — счета от зубного врача вдобавок ко счету за папину операцию.

— Ни капельки не жалею, что произнес.

Мама погладила меня по руке:

— Ничего. В один прекрасный день ты пожалеешь — тогда и будешь думать, как исправить содеянное.

Где-то в гараже взвыла автомобильная тревога, стены отозвались гулким эхом.

— Есть какие-нибудь новости? — осведомился я.

— Пока нет. Но это хорошо.

Я понимал, что она хотела этим сказать. Операция должна продлиться четыре, а то и пять часов. Если бы она закончилась быстро, то причина могла быть только одна.

— Пойду-ка я лучше обратно, — произнесла мама. — Ты тоже приходи, когда будешь готов. Я в часовне.

И она ушла.

Во мне все еще клокотал гнев на несправедливость судьбы, но часть его направлена была уже не на Мону, а на себя самого. Ведь кто как не я вылил графин воды на голову Босуэла, тем самым еще больше осложнив папе жизнь? И разве это не я вечно огрызаюсь и создаю массу проблем дома? Так может, это я подтолкнул папу за край?

И тут я призадумался о пресловутых контрактах на время. Ведь получается, что я некоторым образом искушал судьбу — играл в Господа Бога. Значит, таково мое наказание? Как это говорят — «расплата за грех»?

Мои мозги, еще до этих мыслей превратившиеся в творог, сейчас размягчились полностью. Называйте это, как хотите: еще одно извержение вулкана или временное помешательство, или еще как-нибудь по вашему выбору. Знаю только, что кисло-молочное состояние моего ума способствовало тому, что буквы в моем ментальном «боггле» стали складываться в слова. Итак, вот факты.

1. Отца разбил инфаркт через несколько мгновений после того, как он подписал контракт на два года своей жизни.

2. Я виноват в том, что подобный контракт вообще существовал.

3. В комнате Гуннара Умляута лежит толстая черная папка, содержащая в себе почти пятьдесят лет.

Надо заполучить эти годы обратно.

Может, если я возьму все эти страницы и отнесу их папе... Или нет, еще лучше — отнесу их в больничную часовню и возложу на алтарь... Стоп, а там хотя бы есть алтарь? Ничего, если нет — сделаю. Возьму стол и окроплю святой водой, все дела. Я отрекусь от всего того, что сделал, по-настоящему, искренне отрекусь, а эти бумаги отдам Господу в обмен на его милость. И как только соглашение будет достигнуто, настанет утро, операция завершится благополучно, и у меня по-прежнему будет папа.

Это решение проблемы возникло у меня в голове не просто так — оно было вдохновлено свыше! В моих ушах почти что зазвучал ангельский хор, поющий «алилуйя».

Я вышел из машины. В полуночном холодном воздухе мое дыхание превращалось в облачка пара. Я устремился на улицу в поисках ближайшей станции метро.

Было кое-что, чего я тогда не знал и о чем мне рассказали гораздо позже. Например, о произошедшем в актовом зале после того, как моего папу вынесли оттуда.

«О Боже! Он отдал два года и умер!»

Эту фразу услышал не только я. И хотя слухи о смерти моего папы были сильно преувеличены, это не имело значения. Он мог умереть — вот что было важно. И, как в случае с тетей Моной, всех посетила одна и та же мысль, но никто не решался высказать ее вслух.

В тяжелые, тревожные минуты после нашего ухода директор Синклер пытался вернуть события в правильное русло — шоу должно продолжаться и все такое. Без толку. Люди гудели, тревога окутывала их темным облаком — тревога не о моем отце, а о них самих. А потом кто-то выкрикнул:

— Эй, я хочу обратно свой месяц! — и все глаза обратились к Гуннару.

И в ту же минуту народ стал наседать на Гуннара, дергать, просить свое время обратно, и когда он не исполнил требуемого тут же и немедленно, поднялась буча. Люди вопили, толкали друг друга, а потом ребята, которым все это дело вообще было до лампочки, решили, что подвернулась отличная возможность поразвлечься, и принялись драться и швыряться чем попало. Словом, воцарился хаос. Стадное чувство одержало верх.

Кирстен с Гуннаром улизнули через заднюю дверь, а с ними сбежала и мадам старший инспектор, бросив бедного мистера Синклера и прочих учителей расхлебывать кашу. Те попытались было образумить толпу. Куда там. Под конец Уэнделл Тиггор и его банда — человек двадцать отморозков — ураганом промчались по школе и разнесли все, что попалось под руку.

Ничего этого я не знал, когда в двенадцать тридцать ночи появился на пороге дома Умляутов.

Я звонил и стучал, звонил и стучал, пока мне не открыла миссис Умляут в купальном халате. За дверью громоздились чемоданы — ах да, она же только что вернулась из Европы. Я не стал заморачиваться с формальностями, отпихнул хозяйку дома в сторону и взлетел по ступенькам.

— Ты что вытворяешь? Что тебе надо? — кричала она, но у меня не было времени на объяснения.

Дверь Гуннара была не заперта. Хотя бы с этим мне в ту ночь везло — с незапертыми дверьми. Я нащупал выключатель, врубил свет, и Гуннар подскочил на постели, моргая спросонья.

— Где она? — рявкнул я.

— Энси? Что п-происходит?

— Папка. Где она? Отвечай!

До него не сразу дошло, о чем я, затем он кивнул на стол:

— Там, но...

Больше мне ничего не требовалось знать. Я схватил папку и сразу же почувствовал, что она слишком легкая. Открыв ее, я обнаружил, что она пуста. Контракты исчезли.

— Где время?! Отдавай назад!

— Не могу, — вздохнул он.

Ах так?! Сейчас ты у меня не то запоешь! Я резко сдернул Гуннара с постели — послышался треск рвущейся майки.

— Отдавай все обратно! Сейчас же!

Я никогда не прибегал к грубой мышечной силе, чтобы добиться от людей желаемого, но сейчас я готов был задействовать все имеющиеся в моем распоряжении мышцы.

За спиной раздался голос Кирстен, зовущей меня по имени, потом их мама вскрикнула. Все это разъярило меня еще больше. Я припечатал Гуннара к стенке.

— Отдавай время обратно!

И тут меня что-то шандарахнуло. Оказалось, это миссис Умляут — она налетела и с воплем врезала мне чем-то по спине. Куртка немного смягчила удар, но все равно было больно. Миссис Умляут размахнулась снова, и теперь я увидел чем — молотком для отбивания мяса. Увесистой маленькой колотушкой из нержавеющей стали. В ее руках она была словно молот Тора, и мать Гуннара звезданула им меня по плечу — тут и куртка не спасла.

— Ой!

— Прекрати! — заорала она. — Немедленно прекрати!

Но я не прекратил. Не прекратил до тех пор, пока в битву не вступила Кирстен и не заехала мне кулаком по физиономии с силой, превосходящей мощь целой дюжины нордических богов. Я рухнул.

Вы не в состоянии понять, как было больно. А если в состоянии — мне вас искренне жаль.

Попади Кирстен мне по носу, она сломала бы его. Будь это челюсть — мне пришлось бы ходить в гипсе много месяцев. Но удар пришелся в глаз.

Все те мышцы, что еще пару мгновений назад были готовы разорвать Гуннара на части, внезапно решили, что ночь уже поздняя и пора спать. Сознания я не терял, просто обнаружил, что валяюсь на полу. Сил достало лишь на то, чтобы схватиться за пораженный орган и завыть от боли.

В считанные секунды мой левый глаз заплыл. Униженный до степени, после которой лишь тьма, я позволил Кирстен проводить меня вниз по лестнице на кухню. Моя девушка только что вывела меня из строя одним-единственным ударом. На моем социальном статусе можно ставить крест.

— Мне пришлось так поступить, — оправдывалась Кирстен, наполняя мешочек льдом. — Если бы не я, мама пробила бы тебе дырку в голове.

— Ваша мама молоток! — пробормотал я. — Дырка в голове еще не самое страшное. Я в такой дыре, что хуже не бывает...

Похоже, Кирстен поняла — ведь как-никак она сидела в первом ряду, когда у моего отца случился инфаркт. Я рассказал ей, как обстоят дела, и Кирстен отправилась в гостиную объясняться с мамой. Они говорили на шведском, который, как я понял, был языком любви в этой семье. Во время их разговора миссис Умляут все время косилась на меня. Поначалу ее взгляды были исполнены подозрения, но постепенно она оттаяла, и в ней вновь проснулись материнские инстинкты.

Ко мне на кухню пришел Гуннар. Вот тут я удивился, потому что мы теперь вроде как преступник и его жертва. Однако, судя по всему, моя неожиданная атака не лишила его обычного спокойствия. Наверно, потому, что у него имелись куда более серьезные поводы для волнений.

— Похоже, «голубая лента» для нашей школы сгорела синим пламенем, — изрек он и рассказал, что случилось после того, как наша семья покинула актовый зал.

— Не смог я отдать им их месяцы, — вздохнул Гуннар. — И тебе тоже не смогу. Потому что на прошлой неделе папа нашел папку и сжег все контракты в камине.

Вот и конец моим надеждам. Развеялись как дым. Без этих контрактов не удастся отменить все содеянное мной. Правда, я уже достаточно пришел в себя, чтобы сообразить: моему папе эти бумаги все равно не помогли бы.

Гуннар поведал, что в ту самую минуту, когда их мама переступила порог, мистер Умляут ушел из дому.

— Они расходятся, — сообщил он.

Я собрался было ответить, что, мол, невелика беда, бывает и хуже, но сдержался, поймав себя на том, что уж больно это походило бы на высказывания тети Моны: «Душевная травма? Вот когда твоего папу хватит инфаркт, тогда ты узнаешь, что такое душевная травма. И, кстати, инфаркты гораздо инфарктистее в Чикаго».

Мне не хотелось приуменьшать его боль. Любая проблема кажется тяжелой до тех пор, пока тебя не постигнет беда похуже.

Через пару минут в кухню зашли Кирстен и миссис Умляут, в руках которой, к счастью, уже не было колотушки для мяса. Она присела рядом и посмотрела на меня с гораздо бОльшим сочувствием, чем когда я ворвался в их дом.

— Как папа? — спросила она.

— Операция все еще идет. Во всяком случае, шла, когда я уходил из больницы.

Миссис Умляут кивнула. Потом взяла обе мои руки в свои, заглянула в мой единственный функционирующий глаз и сказала нечто такое, что я буду помнить всю свою жизнь:

— Он либо будет жить, либо умрет.

В точку. Всего несколько слов. Но мне внезапно все представилось в более ясном свете. «Он либо будет жить, либо умрет». Так просто. Вся эта драма, все сумасшествие, вся паника не значили ровно ничего. Жизнь — это игра, бросок игральной кости. Не знаю почему, но меня эта мысль утешила. Пятьдесят на пятьдесят, только два варианта. Предсказать тот или иной исход я не мог, контролировать их тоже. Это было свыше моих сил. Я боялся произнести слово «умрет», но сейчас, будучи сказанным с такой силой и сочувствием, оно вдруг потеряло надо мной власть.

Впервые за всю ночь я расплакался так отчаянно, как будто боялся не дожить до завтра, хотя прекрасно знал, что завтра для меня все же наступит. Может, и не такое, какого бы мне хотелось, но наступит.

Я почувствовал на своем плече руку Кирстен, и теперь утешение объяло меня со всех сторон. А когда мои слезы иссякли, миссис Умляут сказала:

— Пойдем. Я отвезу тебя в больницу.

В комнате ожидания я увидел больше знакомых лиц, чем когда уходил: прибыли наши родственники, с которыми мы так и не встретились на Рождество, Барри из ресторана, пара друзей семьи, а главное — здесь были Лекси и ее дедушка. Я сразу направился к Лекси. Завидев меня, пес-поводырь Мокси встал, поэтому моя подруга узнала, что я здесь еще до того, как кто-то назвал меня по имени.

— Мы приехали, как только услышали, — сказала она. — А ты где был?

— Долгая история. Какие-нибудь новости есть?

— Пока нет.

Я огляделся. Мона вернулась, Кристина спала у нее на руках. Они что, помирились? На меня тетя не смотрела.

Кроули, который никогда не покидал своей квартиры, если только его не выковырять оттуда ломом и не увести силой, подошел ко мне и сказал:

— Оплачиваю все издержки. Каким бы ни был исход.

Я начал было закипать, но тут же понял, что на одну ночь я уже назлился выше нормы.

— Не нужны нам ваши деньги, — ответил я. — Сами справимся.

— И все равно вы их примете, — отрезал Старикан, и с чувством, которого я никак от него не ожидал, добавил: — Потому что дать их — мой долг.

Мне оставалось лишь тихо кивнуть.

— Твоя мама наверху, в часовне, — сообщила Лекси.

Наскоро поприветствовав родственников и друзей, я отправился искать маму.

Часовенка была скромная — всего четыре ряда скамеек, слишком, на мой взгляд, удобных для скорбящих посетителей. Здесь был витраж, подсвеченный сзади лампой дневного света. Крест отсутствовал, потому что помещение предназначалось для самых разных религий и верований. Самым замечательным предметом обстановки являлась большая полка с Библиями и другими священными писаниями всех форм и размеров, так что никто не был забыт: Старый Завет, Новый Завет, красный завет, синий завет... Хотя стоп, красный и синий — это, кажется, из одной ролевой игры. Поймав себя на этой несуразице, я осознал, что устал как собака.

В помещении не было никого, кроме мамы, преклонившей колена во втором ряду. В этом она вся — даже будучи единственной посетительницей, она занимает место во втором ряду.

— Ты уснул в машине? — спросила мама, не поворачиваясь.

— Как ты узнала, что это я?

— Я всегда чую, когда кому-то срочно надо в душ, — ответила она. Ей, как и Лекси, зрение было ни к чему. Вот и хорошо — пока она на меня не смотрит, она не видит мой черный глаз.

— Иди помолись со мной, Энтони.

Я преклонил колена рядом с мамой. Вот когда я, возможно, впервые в жизни, понял, что такое молитва. Не столько слова, сколько идея сама по себе.

Я не могу в точности утверждать, влияет молитва на реальность или нет. Многие считают, что влияет. Мне хотелось бы в это верить, но ведь никаких гарантий нет. Одни молятся и получают просимое, и тогда они верят, что их молитвы услышаны. Просьбы же других остаются не удовлетворенными. Иногда эти люди теряют веру, а все потому, что кости выпали не в их пользу[18].

В ту ночь я молился не за себя. Я молился за папу и за маму, и за всю нашу семью. Не потому, что так положено, не потому, что боялся, как бы все не кончилось худо, если я не помолюсь. Нет, я молился, потому что всем сердцем желал этого; и хотите верьте, хотите нет, но впервые в жизни мне не хотелось, чтобы молитва пришла к концу.

И тогда я понял...

— вы уж простите меня за это воскресно-школьное лирическое отступление, но надо же воспользоваться моментом, поскольку подобный стих находит на меня нечасто —

...и тогда я понял, что молитвы предназначены не Господу. Ему они вообще не нужны. Он сидит там себе где-то — то ли за пределами мира, то ли внутри нас, то ли вообще неизвестно где, всемогущий, всезнающий, — и зачем ему выслушивать от нас одни и те же слова каждый Божий день? Если Он есть где-то там, то Он, конечно, выслушивает их, но они никак на Него не влияют.

Они влияют на нас.

Не знаю, прав я или несу бред от недосыпа, но если это все-таки правда, то какой же это чудесный дар — молитва!

Я позволил маме решать, когда остановиться. Как уже сказано, я мог бы продолжать бесконечно. Думаю, она это понимала. И, думаю, ей это нравилось. А потом она, похоже, забеспокоилась, как бы я, чего доброго, не заделался священником. Меня же беспокоило совсем другое.

Ночь все длилась и длилась. Три тридцать, а мы по-прежнему ничего не слышали. Мама посмотрела на меня и, кажется, впервые разглядела мою распухшую физиономию, однако предпочла не спрашивать. Вместо этого она сказала:

— Думаю, ты прав. Нужно позвонить Фрэнки.

Она вынула телефон и набрала номер. Когда связь установилась, на лице мамы появилось выражение такого ужаса, что я тоже перепугался, еще не зная, в чем дело:

— Что? Что такое?!

Но в следующий миг ее ужас перешел в нечто другое, что именно — я не мог определить.

— Вот, — сказала она. — Слушай сообщение.

Я взял телефон — запись как раз пошла по второму разу.

«Здравствуйте. Вы звоните в морг Кинг-Каунти. Кабинеты закрыты, но если ваше дело касается морга, пожалуйста, наберите ноль. В остальных случаях обращайтесь в часы приема».

Я ахнул, взглянул на маму и затряс головой. Это же дело моих рук! Я отколол шутку — запрограммировал быстрый набор номера морга на ее телефоне и, должно быть, сделал это на номер Фрэнки. И надо же, чтобы мама услышала это сообщение так не вовремя!

— Прости! — застонал я. — Прости, мама, прости!

Мои глаза набухли слезами, потому что это все очень было похоже на дурное предзнаменование. Мама сглотнула и отвернулась. Я услышал что-то похожее на всхлип, затем другой, а когда она повернула ко мне залитое слезами лицо, я увидел, что ее разбирает смех.

— Ах ты маленький засранец!

Тут я тоже захихикал. Я обнял маму, и так мы оба стояли и смеялись и плакали, смеялись и плакали, как два шизика, пока не пришел врач и не прокашлялся, желая привлечь наше внимание. Он заговорил, не дав нам возможности приготовиться к худшему.

— Операция прошла успешно, — сказал он, — но следующие сутки будут решающими.

Мы чуть-чуть, совсем немного, расслабились, и мама наконец дозвонилась Фрэнки вместо морга.

Папа опять едва не умер на следующий день, но все обошлось. Ему стало лучше. К пятнице его перевели из интенсивной терапии в обычную палату, а в субботу он уже заскучал. Попытался выжать из мамы новости о ресторане, но та отрезала: «Стоит, где стоял», — и запретила всем говорить на эту тему, опасаясь, как бы она не спровоцировала у папы новый сердечный приступ.

Поскольку папе стало лучше и к тому же вокруг него хватало нянек, мои мысли вернулись к Кирстен и Гуннару. В воскресенье утром я пошел к ним разузнать, как они справляются со своими бедами, и оказать поддержку. Рождественского венка на двери уже не было, и ничто не прикрывало злобную бумаженцию, возвещающую миру, что дом забирают за долги.

Идя ко двору Умляутов, я услышал, как один из соседей, мужик с отвислым пивным пузом, сказал другому соседу:

— Ну и слава богу. После того, что они сотворили с нашими газонами, пусть катятся, откуда приперлись. Понаехали тут.

Я обратился к мужику:

— Вообще-то, это я сотворил с вашими газонами, и я никуда не собираюсь катиться. Что будете делать?

Мужик пыхнул сигаретой.

— Иди-иди, пацан, — сказал он, прячась за своей литой железной оградой.

— Повезло, что между нами этот забор, — сказал я. — А то надрал бы я вам задницу — мало не показалось бы.

Нет ничего приятнее, чем окрыситься на того, кто этого заслуживает.

Дверь открыла миссис Умляут. Она быстро втянула меня внутрь, как будто на дворе бушевала буря, а не стоял ясный зимний день. Не успела Кирстен толком обнять меня, как ее мама затащила меня на кухню, чуть ли не силком запихала мне в рот французский тост и потребовала рассказать все о состоянии здоровья папы. Похоже, подравшись с несколькими Умляутами и едва не сделавшись отбивной, я мог считать себя полноправным членом их семьи.

Я пошел наверх. Гуннар сидел в своей комнате и смотрел черно-белый иностранный фильм под названием «Седьмая печать».

— Это Ингмар Бергман, — сообщил он, — самое шведское, что только есть на свете. Про шахматную партию со Смертью.

— Ясное дело, — отозвался я. — Про что бы еще ты смотрел.

Я плюхнулся на кресло у письменного стола. Стол был покрыт пылью, как будто Гуннар не делал домашку несколько недель.

— А что это за штука у Беспощадного Жнеца в руках? — поинтересовался я.

— Серп, — пояснил Гуннар. — Раньше им жали зерно.

— Тогда, получается, современная смерть водит комбайн?

 Гуннар издал смешок, правда, едва слышный.

Несколько минут мы смотрели фильм. Там была сцена, когда главный герой выглядывает из высокого окна, словно всматриваясь в горизонт собственной смертности, и это напомнило мне о парне, который упал с Енота — Жертвы Аварии в День благодарения. Интересно, он тоже, как и этот чувак из фильма, видел воочию поджидающего его Беспощадного Жнеца?

Никому на свете этот самый Жнец не нравится. Он, как тот налоговый инспектор, что заявился в наш дом пару лет назад, всего лишь делает свою работу, однако все ненавидят его — просто из принципа. Если Жнец и правда существует и однажды явится за мной, я пообещал себе, что предложу ему молока с печеньем, как малыши Санта Клаусу. Может, тогда он замолвит за меня словечко кому надо. А что, дать взятку Смерти вряд ли повредит делу.

— Хорошо, что ты не забываешь своих корней, — сказал я Гуннару. — Надо бы и мне смотреть побольше итальянских фильмов.

Он выключил телевизор.

— Мне ни к чему его досматривать, — заметил он. — Я и так знаю, чем кончится. Смерть выиграет.

Я пожал плечами.

— Это еще не значит, что ты должен идти высекать надгробия.

Гуннар бросил пульт на стол.

— Бросил я это дело. — Он сжал и разжал пальцы. — Кажется, у меня из-за него развился карпальный туннельный синдром[19].

Пару мгновений он таращился на свою кисть, и, хотя взгляд его не отрывался от пальцев, я видел, что мыслями Гуннар где-то в другом месте.

Наконец он заговорил:

— Отец опять играет. Он еще не нашел себе жилье, так что, думаю, устроится жить в казино, пока не найдет крышу над головой. Поставит раскладушку под рулеткой. Ну и пусть. Мне по барабану.

А вот тут он врал. Несколько дней назад я сам чуть не потерял отца, так что знал, каково сейчас Гуннару. Правда, у него все немного иначе, но суть-то одна. Жнецы бывают разные. И они не всегда жнут чистенько и ровненько, иногда после них на полях остаются странные узоры...

«Мне по барабану», — заявил Гуннар. Ну наконец-то! Похоже, он вошел в фазу отрицания. Для него это то что надо.

И тогда у меня родилась идея.

— Я знаю, что у вас отбирают дом, — сказал я, — но как думаешь — найдутся у вас деньжата заправить машину вашей мамы?

Он ответил «нет», но не беда. У меня на это денег хватит.

Есть такой психологический фокус, называется «интервенция». Откуда я это знаю? Оттуда, что моим родителям как-то пришлось поучаствовать в такой интервенции. Один из бывших папиных одноклассников пристрастился к какой-то синтетической гадости. Фокус заключается в том, чтобы посадить нарика в одну комнату со всеми, кто его знает, и те по очереди говорят, как они его любят и какой он чертов дурак. Эта могущественная комбинация — любовь плюс унижение — возможно, спасла папиному однокашнику жизнь.

Вот я и подумал, что такую сентиментальную интервенцию надо проделать с мистером Умляутом. Только результат оказался не совсем таким, на который мы рассчитывали.

Отель и казино племени анавана располагаются в горах Катскилл, отрогах Аппалачей в штате Нью-Йорк, на территории бывшего летнего лагеря, — наглядное свидетельство того, что времена меняются. Со стоянки при отеле все еще были видны старые полуразрушенные хижины желто-коричневого цвета. Казино завлекало посетителей прогулочным катером, на котором можно было кататься по озеру Анавана, не отрываясь от игры.

Вход в главное казино отеля строго охранялся, но, должно быть, Кирстен, Гуннар и я выглядели достаточно взрослыми для игры, потому что нас пропустили без звука. Кирстен притихла, готовясь к атаке — а это действительно будет самая настоящая атака.

— Как думаешь, у нас что-то получится? — спросила она меня.

Я не имел понятия, но вопрос сам по себе означал, что Кирстен еще не потеряла надежду. Она крепко сжала мою ладонь, и я осознал, что больше не являюсь для нее порталом в раннее, простое и понятное время. Несмотря на нашу разницу в возрасте, Кирстен больше никогда не будет смотреть на меня как на младшего. И все же она продолжала держать меня за руку...

Мы нашли мистера Умляута у стола для игры в кости. Еще до того, как он заметил нас, по выражению его лица и кругам под глазами я понял, что нас вряд ли ждет трогательная сцена раскаяния.

Мистер Умляут бросал кости и, по всей видимости, ему везло. Адреналин в сгрудившихся вокруг стола жертвах азарта зашкаливал.

— Папа! — позвал Гуннар. Ему пришлось повторить, чтобы привлечь к себе его внимание: — Папа!

Мистер Умляут вскинул глаза, зажав кости в руке. Было такое впечатление, словно его вырвали из сна.

— Гуннар? Кирстен? — Тут он заметил меня и воззрился так, будто присутствие здесь его детей — моя вина. Собственно, так оно и было.

— Сэр, — сказал «кощей» (так, я полагаю, следует называть парня, распоряжающегося за столом для игры в кости), быстро оценив ситуацию, — вашим детям не разрешается находиться здесь.

— Я знаю.

Несмотря на замечание, мистер Умляут бросил кости. Я мало что понимаю в этой игре, но, наверно, одиннадцать — хороший результат. Остальные игроки взвыли.

— Вам сюда нельзя, — обратился мистер Умляут к нам. — А ваша мама — она тоже приехала?

— Мы одни, папочка, — тихо ответила Кирстен.

— Отправляйтесь домой.

«Кощей» вручил ему кости, правда, с большой неохотой. Мистер Умляут встряхнул их в горсти. Остальные игроки ждали затаив дыхание. Поняв, что мы так просто не исчезнем, мистер Умляут сказал:

— Идите подождите меня в фойе, — и бросил кости. Девять. На этот раз кое-кто из игроков возрадовался.

— Сэр, боюсь, я вынужден настаивать, — промолвил «кощей», указывая на нас.

Мистер Умляут в свою очередь махнул рукой в сторону фойе:

— Слышали, что сказал крупье?

«Крупье». Да, это звучало изысканнее, чем «кощей». Наверно, его так называли потому, что в этой игре можно выиграть или проиграть по-крупному.

В этот момент к нам подошел мужчина, распоряжающийся всеми столами для игры в кости. Крупье над всеми крупье, то есть Крупный Босс.

— В чем проблемы? — спросил он.

— Никаких проблем, — сказал мистер Умляут, а затем прошептал Гуннару и Кирстен: — Уходите. Незачем устраивать тут сцену.

Кирстен промолчала, но не двинулась с места. Зато у Гуннара было что сказать за них обоих.

— Сцена... — проронил он. — Ладно.

Он кивнул и пошел назад. Я подумал, что сейчас мы отправимся ждать в фойе, но тут Гуннар резко развернулся прямо посреди прохода. Наверно, сейчас он скажет что-то значительное и мыслепробуждающее, одну из своих подходящих моменту фальшивых цитат. Но нет. Гуннар решил, что пришло время спеть. И не какую-нибудь там тихую, проникновенную песенку. Он взревел во всю глотку, и из его рта вырвались звуки, подобных которым я никогда в жизни не слышал:

— Дю гамла, дю фриа, дю фьельхёга нур...»

Кажется, эта «интервенция» будет не из стандартных.

— Это шведский гимн, — пояснила мне Кирстен.

— Дю тиста, дю гледьерика фёна!

Мистер Умляут пялился на сына с того рода замешательством, которое может испытывать только родитель.

— Яг хельсар диг, венасте ланд уппо йур...

Кирстен присоединилась к брату, и теперь они грянули дуэтом. Поскольку шведского гимна я не знал, то загорланил самое шведское, что мне было известно, а именно песню старой, семидесятых годов прошлого века, группы ABBA.

Крупье воззрился на Крупного Босса, Крупный Босс просигналил главному управляющему, и тот бегом помчался к нам.

— Дин суль, дин химмель, дина энгдер грёна.

Игорная активность во всем казино, завизжав тормозами, резко остановилась, а мы продолжали выступление.

— «Потанцуй! Повертись! Жизнью вовсю насладись!»[20] — взывал я к управляющему, который, однако, пускаться в пляс не торопился.

Кирстен с Гуннаром дотягивают свой гимн до конца, и хотя мне еще остается пара куплетов, я решаю, что стоит, пожалуй, закруглиться вместе с ними. Кое-кто из игроков аплодирует, и, не зная, как себя вести дальше, мы отвешиваем публике изящные поклоны. Управляющий обращается к мистеру Умляуту:

— Я считаю, вам лучше уйти.

Вид у мистера Умляута был весьма недовольный, когда мы шли к выходу из казино. Гуннар же упивался своей маленькой победой. Он ликовал даже больше, чем на митинге имени себя. А вот Кирстен выглядела обеспокоенной, потому что, как и я, знала: это лишь отдельное сражение в тяжелой и продолжительной войне. Наемному полицейскому, выпроваживавшему нас, выражение триумфатора на лице Гуннара не нравилось, потому что обращался он с ним весьма жестко, а когда тот попробовал вырваться, ухватил его еще крепче.

— Да этот коп меня сейчас поколотит! — воскликнул Гуннар. — Пап, ты не намерен его остановить?!

Мистер Умляут не смотрел на сына. Он открыл рот только тогда, когда мы покинули игровой зал и коп вернулся к своим обязанностям, довольный, что мы больше не его забота.

— Ты гордишься собой, Гуннар?

— А ты? — парировал тот с таким праведным негодованием, что отец спрятал глаза.

— Есть вещи, которых ты не в силах понять.

— Я понимаю гораздо больше, чем ты думаешь.

Вмешалась Кирстен, стараясь предотвратить назревающую ссору:

— Папочка, пожалуйста, вернись домой.

Отец ответил не сразу. Вместо этого он посмотрел на Гуннара и Кирстен, словно выискивая ответ в их лицах, но на них мало что можно было прочитать — в этом отношении они были истинными детьми своего отца.

— Ваша мама ничего вам не сказала? — спросил он.

— Не сказала чего? — отозвался Гуннар. — Что вы расходитесь? Конечно сказала.

Странно, что отец не сообщил им об этом лично. Даже если они знали, все равно он обязан был сказать им своими собственными словами.

— Я извещу вас, где остановился, как только сам это узнаю, — проговорил мистер Умляут. — Так что беспокоиться не о чем.

— Еще как есть о чем беспокоиться! — Гуннар подошел к отцу вплотную. Все это время он держался на расстоянии, как будто между ними маячила невидимая стена, а теперь ступил прямо внутрь этой стены.

— Папа, ты болен, — сказал он и бросил взгляд на казино, полное шума, звяканья монет и азарта, затем опять обернулся к отцу: — Ты очень болен. И, думаю, если ты не предпримешь меры... если не прекратишь играть... игра погубит тебя.

Однако мистер Умляут не проникся. У меня создалось впечатление, будто он подтянул стену ближе к себе, так что Гуннар опять очутился по ту сторону.

— Это вам ваша мама говорит?

— Нет, — сказала Кирстен. — Мы сами додумались.

— Благодарю за беспокойство, — сказал отец, как будто беседовал с посторонними, а не с собственными детьми. — Со мной все будет хорошо.

— А с ними? — спросил я. Может, я тут и был сбоку припека, но у меня тоже имелось что сказать.

И тогда он набросился на меня:

— А тебе какое дело? Что ты знаешь о нашей семье? Что ты вообще понимаешь?!

— Не смей кричать на него! — оборвала его Кирстен. — Он, во всяком случае, рядом, когда нам нужна помощь. И когда не нужна тоже. — (По-моему, это лучшее, что можно сказать обо мне.) — Он, по крайней мере, не болтается неизвестно где день за днем, проигрывая последний пенни! Сколько ты проиграл, папа? Сначала машину, теперь дом...

— Вы не понимаете! — рявкнул он так, что другая семья, заселяющаяся в отель, вздрогнула. Они украдкой поглядывали на нас из-за горы своего багажа, делая вид, что не обращают внимания. Мистер Умляут понизил тон. — Машина, дом — мы все равно потеряли бы их, не в этом месяце, так в следующем. Пара-тройка долларов, что я тут проиграл, не имеет значения.

Похоже, он и вправду верил в это, и впервые за все время я понял, с чем столкнулись Гуннар и Кирстен. Мистер Умляут когда-то был адвокатом. Это значит, что он способен найти блестящие и убедительные аргументы, чтобы оправдать несчетные часы, дни и недели, проведенные им в казино. Уверен — если бы я дал ему возможность изложить все соображения, он даже меня убедил бы. Присяжные сплошь и рядом отпускают на свободу виновных, так ведь?

И тут Гуннар сбросил авиационную бомбу. Я даже не подозревал, что у него имеются такие боеприпасы.

— Мама забирает нас обратно в Швецию, — сказал он. — Мы уезжаем навсегда.

Хотя новость и потрясающая, надо сказать, я не удивился. Очевидно, мистер Умляут тоже. Он отмахнулся, будто отгоняя надоедливую муху:

— Блефует. Она уже сто лет так говорит. Ничего она не сделает.

— На этот раз все так и будет, — возразила Кирстен. — Мама уже купила билеты на самолет для нас всех. — Помолчав, она добавила: — Кроме тебя.

Вот тут, похоже, мистера Умляута наконец проняло. Он посмотрел на детей, потом на меня, как будто это был заговор против него и я являлся его главой. На несколько мгновений он погрузился в собственные мысли. Я почти что слышал внутреннюю беседу, которую он вел сам с собой. И наконец мистер Умляут заговорил с убеждением, которое мы все и надеялись услышать с самого начала.

— Она не может так поступить. — Он потряс головой. — Это незаконно. Она не имеет права вывезти детей из страны без моего разрешения!

Мы стояли и ждали, что сейчас наступит момент истины. Теперь мистер Умляут вынужден что-то сделать. Ну хоть что-то. Именно этого и добивались Гуннар с Кирстен. Конечно, до примирения между родителями здесь очень далеко, но все же это лучше, чем ничего. Они хотели, чтобы отец увидел, чтО теряет, и предпринял шаги в правильном направлении. Кажется, мои друзья наконец пробили брешь в стене...

Я пребывал в этом убеждении до того момента, когда мистер Умляут испустил тяжкий вздох.

— Наверно, так даже лучше, — произнес он. — Скажите вашей маме, пусть позвонит мне. Я подпишу необходимые документы.

Вот все и кончено. Так просто.

Есть вещи, которых я не понимаю и не пойму никогда. Я не понимаю, как человек может махнуть на все рукой, сдаться и броситься в самый центр черной дыры. Я не понимаю, как у кого-то может возникнуть тяга к игре, выпивке или наркотикам — словом, к чему-то противоречащему инстинкту самосохранения. И я не понимаю, как гордыню можно поставить выше любви.

— Наш папа — человек гордый, — сказала Кирстен, когда мы ехали домой из казино, как будто это оправдывало позорное поведение их отца. И да — я знаю, этот человек болен, как сказал Гуннар, но это не оправдывает выбора, который он сделал сегодня.

Я чувствовал, что отчасти тут была и моя вина — ведь это я подбил Гуннара и Кирстен. Я искренне верил, что прямая конфронтация изменит положение вещей. Как уже упоминалось, я происхожу из семьи, в которой все свято верят, что любую поломку можно исправить. Но что, если ее нельзя исправить?

Я думал о собственном папе, борющемся за свою жизнь и побеждающем в борьбе, в то время как мистер Умляут растрачивал жизнь зря. Подумать только — бросок игральных костей вернул мне моего папу и забрал отца у Гуннара с Кирстен!

День стоял ясный и солнечный, мы ехали домой: Гуннар на заднем сиденье, я рядом с Кирстен, которая сидела за рулем. Как бы мне хотелось, чтобы день не был таким погожим! Я жаждал ливня, потому что равномерный отупляющий шелест «дворников» лучше нашего молчания или фальшивого веселья радио, которое играло целую минуту, прежде чем Кирстен выключила его. Кирстен выглядела немного усталой. Благодарность мешалась в ней со смущением — ведь я стал свидетелем не очень красивой семейной сцены. Все это делало поездку домой еще более тягостной.

Многие вещи теперь прояснились для меня. Например, болезнь Гуннара. Интересно, когда он впервые заподозрил, что они, скорее всего, покинут страну? Болезнь — о, она многое могла изменить! Заставила бы родителей держаться вместе, принудила бы папу тратить деньги на лечение, а не на игру. И поскольку лучшая клиника находится прямо здесь, в Нью-Йорке, то какой может быть переезд, так ведь? На месте Гуннара я бы тоже хотел заполучить пульмонарную моноксическую системию. Потому что болезнь сына могла бы вылечить отца.

Я долго крепился, не желая нарушать молчание, но с собственной натурой можно бороться только до известных пределов.

— У меня как-то был друг, — проговорил я. — Странный был парень. Понимаете, мама бросила его в тележке для покупок, когда ему исполнилось пять, а папа обращался с ним так, будто его вовсе не существовало...

— У тебя все друзья такие — из неблагополучных семей? — осведомился Гуннар.

— Ну да. Я для них как липкая бумага для мух. Так вот, этому моему другу приходилось нелегко. Он натворил парочку очень больших глупостей, но в конце концов все устроилось. Он даже нашел свою маму.

— И они жили долго и счастливо? — усмехнулся Гуннар.

— Ну... последнее, что я слышал про них — это что оба исчезли в Бермудском треугольнике. Но для них это нормальное явление.

— Думаю, Энси хочет сказать, что у нас все будет хорошо, — проговорила Кирстен. Судя по голосу, напряжение чуть отпустило ее.

— «Хорошо» — это, наверно, преувеличение, — заметил я. — Я бы лучше сказал «не так стремно, как у большинства людей».

Гуннар засмеялся. Хороший знак. Кажется, я пробился к нему.

— Кто знает, — продолжал я, — может, в один прекрасный день ваш папа одумается, и тогда вы услышите скрип его деревянных башмаков у своей двери.

— Деревянные башмаки — это в Голландии, не в Швеции, — поправил меня Гуннар, впрочем, думаю, суть он ухватил. — Но даже если он захочет вернуться, кто сказал, что я его приму?

— Примешь, — возразил я.

— Не думаю, — горько сказал он.

— Примешь, — повторил я. — Потому что ты — не он.

Гуннар зарычал на меня, хотя и знал, что я прав.

— Теперь ты говоришь в точности как наша мама! — проговорил он.

— Ошибаешься, дело куда хуже, — сказал я. — Я говорю как моя мама.

Факт — у Гуннара было много общего с отцом, например, они оба, склонялись перед приговором судьбы, реальным или воображаемым. Но все же Гуннар перестал ваять собственное надгробие, и в моих глазах это делало его вдвойне мужчиной по сравнению с его отцом.

В понедельник я наконец добрался до сообщений на своем автоответчике. Они пришли в нашу первую ночь в больнице, причем мой лимит голосовой почты в два часа был полностью исчерпан. Все сообщения звучали примерно одинаково: люди справлялись о состоянии папы, о моем состоянии и просто хотели поговорить. Часть про «поговорить» всегда звучала с некоторым нажимом — видимо, народ придает разговорам особое значение.

В понедельник же я впервые после «черной среды» пошел в школу. Меня ждало дело, и я готов был его выполнить.

Поначалу народ приветствовал меня шлепками по спине, предлагал помощь и все такое. Я задавался вопросом, кто же первый выскажет то, что у всех в действительности на уме. Наверно, я должен был догадаться, что первым пересечь черту решится Плакса Вуди Уилсон.

— Слушай, Энси, я рад, что твой папа выкарабкался и все такое, но мне нужно кое о чем с тобой поговорить. — В глазах Вуди появилось выражение такого стыда, что мне стало его жаль. — Про те месяцы для Гуннара. Я знаю, что это все было чисто символически и прочее, но... лучше бы мне получить их назад. Прямо сейчас.

— Не получится, — ответил я. — Но как насчет вот этого?

Я вытащил из рюкзака папку, раскрыл защелку и протянул ему два свеженьких контракта, уже заранее подписанных.

— Тут два месяца моей жизни, — сказал я. — Справедливый обмен за один, который ты отдал Гуннару. Все, что тебе остается — это подписаться в качестве свидетеля, и они твои.

Он внимательно прочитал контракты, поразмыслил, произнес: «Думаю, пойдет», — и удалился.

То же самое случилось со всеми остальными. Иногда дело шло даже еще легче. Не успевали они произнести «слушай, Энси», как я уже вручал им месяц, напутствовал: «Vaya con Dios» (что означает «иди с богом», кажется, по-французски[21]), и они уходили довольные.

В тот день я постиг всю глубину человеческой жадности. Как только народ обнаружил, чем я занимаюсь, все словно с ума посходили. Внезапно выяснилось, что каждый в свое время пожертвовал несколько месяцев, даже те, кто вообще ничего не давал. Но я не возражал. Это мой крест, и я должен пронести его до конца.

К финальному звонку лихорадка улеглась. Я отдал 123 года своей жизни. Вернувшись в больницу в тот день, я рассказал об этом Фрэнки. Думал, он, как всегда, назовет меня придурком, но нет. Наоборот, его мой поступок привел в восторг:

— Ты произвел первое публичное размещение акций! — (Фрэнки учился на биржевого маклера и знал все про это.) — Успешное IPO означает, что люди считают, будто твоя жизнь стоит гораздо дороже, чем есть на самом деле. — После этого братец добавил: — Постарайся их не разочаровать, не то обанкротишься, а тогда придется отвечать по всей строгости закона.

И поскольку отвечать я ни за что не хочу, придется мне и правда вести образцовую жизнь.

Из всех сегодняшних событий самым интересным оказался разговор с Пихачом, который катался туда-сюда по моей улице, ожидая, когда я вернусь из школы. Оказалось, что в мире Пихача дела шли далеко не лучшим образом.

— Плохие новости, Энси. Я просто в отвале, чувак, в отвале. Подумал, что надо с тобой потолковать, потому что не всякий меня не понимает, как ты, слышь?

— Что стряслось?

— Гадалка, ну, та самая, что не нагадала, будто меня не похоронят в море. Выяснилось, что она ненастоящая! Ничего она не знала! Просто выдумывала свои пророчества, сдирала с клиентов денежки. Ее арестовали за мошенничество. У нее не было даже лицензии на гадание!

— Да что ты, — сказал я, пытаясь скрыть насмешку. — Гадалка, которая говорит неправду! Неслыханно!

— Ты же понимаешь, что это значит, правильно? Мои шансы тю-тю. Никто не знает, когда я не отправлюсь путаться в корнях. Так что я теперь в свободном падении без парашюта, пока не влуплюсь в грязь. Очень, знаешь, не по себе, чувак. Ну очень. Этак меня завтра автобус переедет, и каюк.

— Скорее всего, этого не случится.

— Но может случиться, вот не в чем фокус! Теперь придется менять все мое мировосприятие, потому как ни в чем нельзя не быть уверенным. Мне как-то не по себе.

Кажется, я понимал, к чему Пихач клонит, но у этого парня такая манера разговора, что вообще неизвестно, чем беседа закончится.

— Короче, ты хочешь свой год обратно? — спросил я.

Он воззрился на меня так, будто я с неба свалился.

— Нет... Зачем он мне обратно?

— Да затем, зачем и всем остальным. После папиного инфаркта все сделались суеверными, боятся, как бы и с ними чего не вышло.

Пих покачал головой.

— Во идиоты, а?

Мы пошли дальше. Он положил покрытую ссадинами руку мне на плечо, словно умный старший брат, делящийся с младшим своей мудростью.

— Вот как я на это смотрю: та гадалка — мошенница, так? Ее повязали и осудили. А согласно закону, если ты жулик, то должен заплатить возмещение ущерба обманутому, так? Или нет в этой Вселенной не справедливости, так?

— Н-наверно, так.

— Ну вот видишь. — И он постучал мне пальцем по лбу, словно вколачивая в него понимание.

— Э-э... что-то я не догоняю.

Он вскинул руки вверх.

— Ты что, ничего не слышал? Этот год вычтется из жизни гадалки, не из моей! Возмещение ущерба, понял? Она заплатит космическую, кармическую цену. Все просто!

В нашем мире линия между гениальностью и мозговой травмой очень тонка, и я должен признать: Пихач виртуозно балансирует на этой грани.

В субботу перед отъездом Умляуты устроили гаражную распродажу. Впрочем, это было нечто большее, чем просто гаражная распродажа, поскольку до официального изъятия дома из их собственности оставалось всего три дня, значит, нужно было успеть распродать все до того, как банк наложит свою лапу. БОльшая часть пожитков располагалась на подъездной аллее и мертвом газоне палисадника, и к ним постепенно добавлялись новые и новые вещи. Я тоже был здесь в качестве грубой мышечной силы, и вместе мы вынесли в холодное зимнее утро все, что проходило сквозь переднюю дверь.

Умляуты поместили объявление о распродаже в газете, так что падальщики из всех нечистых углов Бруклина выползли на свет, чтобы порыться в вещах моих друзей. Нечего и говорить, торговля шла весьма бойко.

Гуннар коммерцией не интересовался, его больше занимало то, что ждет впереди.

— Будем жить у бабушки, — говорил он мне. — Во всяком случае, некоторое время. У нее большой особняк под Стокгольмом.

— Никакой это не особняк, — поправила Кирстен. — Просто дом.

— Ну ладно, ладно, но здесь он бы считался особняком. Бабуля даже заплатила за наши билеты на самолет. Летим первым классом.

— Бизнес-классом, — поправила Кирстен.

— На «Скандинавских авиалиниях» это почти одно и то же.

Вот когда до меня дошло, что между вчерашним и сегодняшним днем Гуннар уже совершил переезд, причем никто этого не заметил. Душой он был там, в Швеции, обустраивался в особняке. Доставить туда его физическое «я» было всего лишь делом техники. Это же просто чудо какое-то: несмотря на все пережитое, Гуннар быстро вернулся к норме. Щелчок пальцев — и он уже думает не о смерти, а о чем-то совершенно другом. Он даже свой черный прикид сбросил.

Я помог Кирстен разобраться с вещами в ее комнате, что вызывало, если честно, странноватые чувства, но она хотела, чтобы я был с ней. Должен признать, мне и самому этого хотелось — в смысле побыть с Кирстен, а не вещи сортировать. Я старался не думать о том, что день быстро идет к концу и скоро настанет момент, когда она отправится в аэропорт...

— На рейс в Стокгольм разрешаются только два чемодана на человека, — просветила меня Кирстен. — За лишние надо доплачивать. — Она немного подумала и добавила: — Боюсь, у меня и эти два чемодана нечем будет заполнить.

Думаю, начав расставаться с вещами, на которых, как тебе казалось, держится вся твоя жизнь, трудно остановиться. А потом ты вдруг обнаруживаешь, что твоя жизнь стоит на ногах и без них, сама по себе.

— Это всего лишь барахло, — сказал я Кирстен. — А барахло — оно барахло и есть.

— Гениально, — донеслось из комнаты Гуннара. — Можно, я заберу это себе в цитаты?

Ближе к вечеру приехал на маленьком фургоне мистер Умляут — забрать то немногое, что не удалось продать, и попрощаться.

Прощание было щемящим и неловким, но оно все же было. Лучик надежды для повисших на Еноте.

— Он сказал, что нашел себе квартиру в Квинсе, — рассказал мне Гуннар после того, как отец уехал. Ну что ж, это гигантский шаг от номера гостиницы при казино, так что, может быть, наш маленький демарш не прошел даром. — Говорит, что ищет работу. Поживем — увидим...

Позднее в тот же день мне позвонил мистер Кроули и потребовал явиться в «Париж-капиш». После папиного инфаркта я там еще не бывал. Папа тоже — он пока восстанавливал силы дома. Убоявшись маминой угрозы отправить его на лоботомию, если будет рыпаться, он угомонился и предоставил другим возможность заправлять делами в ресторане.

— Чтоб пришел ровно в шесть часов, — прокаркал Кроули. — Никому не говори.

И это было, само собой, все равно что приглашение рассказать всем и каждому. В конце концов я посвятил в это дело Кирстен и попросил ее пойти со мной.

— Это наше последнее свидание, и я приглашаю тебя в шикарный ресторан, — сказал я. — Ты ведь теперь не под домашним арестом.

По прибытии я, к своему непередаваемому ужасу, обнаружил, что Кроули дополнил интерьер одним новшеством: на стене, на самом видном месте, красовался гигантский плакат, изображающий меня, льющего воду на голову сенатору Босуэлу. Надпись на плакате гласила:

PARIS, CAPISCE?

Французский шик, приправленный горячим итальянским темпераментом.

Кирстен не могла удержаться от смеха. Она хохотала и хохотала. Я пытался уверить себя, что это хорошо, что она нуждается в смехе куда больше, чем я в этом, как его... в самоуважении?

Чудо из чудес: в ресторане лично присутствовал сам Кроули. Как потом выяснилось, все это время он наведывался туда регулярно и, используя все формы принуждения, включая оскорбление словом, учил персонал, как надо вести дела в ресторане высшего класса. Что касается плаката со мной и моей жертвой, Старикашка аж пенился от самодовольства.

— Я арендовал также несколько рекламных щитов во всех концах города, — похвастался он.

— Где? — заинтересовалась Кирстен. Я обалдел от всего этого настолько, что не услышал ответа.

— Мы закончили? — спросил я Кроули. — Теперь можно поесть?

— О! — отозвался Старикан. — Потеха только начинается!

Во втором зале ресторана ожидала команда телевизионщиков из программы «Веселитесь с нами» — ежедневного шоу, состоявшего из киношных новостей и сплетен об оскандалившихся знаменитостях. Сегодняшней знаменитостью был не кто иной, как... Ну, вы уже, наверно, догадались — Джексон Бил, солист группы «Нейро-Токсин». Он непринужденно сидел за столом, перед ним стояла тарелка с едой-муляжом. Хм, а он меньше ростом, чем выглядит в видео-клипах...

Кирстен моментально впала в фанатский раж.

— Ты знал! — напустилась она на меня. — Ты все знал!

Я не стал ни отрицать, ни подтверждать. Если за молчание капает больше очков, чего дергаться?

Я не совсем врубался, что тут, собственно, происходит и для чего Кроули требуется мое присутствие — ну разве что ему хотелось похвастаться, что он сумел затащить к нам настоящую знаменитость. Но тут меня сгребает какой-то верзила и вдевает меня в мой белый передник «водолея»; кто-то другой сует мне в руки графин с водой. Я стою как пень, ничего не соображая.

— Камера пошла! — выкрикивает режиссер. Джексон смотрит на меня и жестом подзывает к себе:

— Эй, чего застыл? Ждешь особого приглашения?

Я замечаю, как в стороне мерзко улыбается и плотоядно потирает руки Кроули — ни дать ни взять Хитрый Койот — и тут до меня доходит. И до Кирстен тоже.

— Ё-мое! — ахает она. — Ты сейчас выльешь воду на голову ДЖЕКСОНА БИЛА!

Вот это да. Кирстен, звезда дискуссионного клуба, говорит «ё-мое»! В ту же секунду я понял, что в этот блистательно-душещипательный момент мы поменялись ролями. Я стал солидным мистером Зрелость, а она превратилась в восторженную девчонку-четырнадцатилетку.

— Ладно, — промурлыкал я, — если мой приятель Джексон хочет водички, он ее получит.

Под повизгивания Кирстен, прикрывшей рот ладонями, я прошагал к столику и торжественно провозгласил:

— Добро пожаловать в «Париж-капиш», мистер Бил! — а потом опростал весь графин ему на голову.

Он встал, отряхнулся. На краткий миг я забеспокоился, что сейчас он разъярится и как врежет мне, но вместо этого Бил заржал, повернулся к камере и проговорил:

— Вот так надо обращаться со знаменитостями!

Наконец вся картина стала мне ясна как на ладони. Старикашка, конечно, заплатил Билу небольшое состояние за этот рекламный трюк. Что ж, денежки потрачены с толком. Говорите что хотите о Злыдне Кроули, но этот человек — гений маркетинга.

— Раскрутка — великое дело, — внушал мне Кроули, пока Джексон Бил раздавал автографы на мокрых салфетках. — Наш мир полон раздутых эго. Как только этот клип пройдет в эфире, знаменитости, политиканы и прочие будут расталкивать друг друга локтями, чтобы ты намочил им головы.

Благодаря встрече с обожаемым Билом наше с Кирстен свидание стало незабываемым. Особую нотку придавало ему то, что оно последнее. Впрочем, я старался на этом не зацикливаться. Вместе мы пережили много печалей, хватит с нас. Заслуживаем немного счастья!

Я сделал заказ по-итальянски. Я не очень-то хорошо говорю на этом языке, но заказать умею с шиком, как настоящий профи. Правда, Кирстен, на волне встречи с Джексоном Билом, долго еще не могла прийти в себя, краснела, бледнела и отдувалась.

— Наверно, я выглядела как полная дура! — жаловалась она. — Совсем как какая-нибудь безголовая фанатка!

— Не волнуйся, — успокаивал я. — Ты все равно хороша, даже без головы.

К десерту мы успокоились, и свидание пошло как по маслу. Да-а, с предыдущим не сравнить. Впервые за все время я чувствовал себя с Кирстен на равных. Думаю, и она сейчас смотрела на меня так же. И тогда я понял: для хороших отношений совсем не обязательно, чтобы подобрались люди одного типа. Главное — это чувствовать себя на своем месте в роли, которую предлагает нам время.

Наверно, именно поэтому моя дружба с Лекси пережила и нашествие нордических богов, и эхолокацию — каждый из нас в нужный момент становился тем, что остро требовалось другому.

— Знаешь что, — говорила мне Лекси как-то под вечер, когда мы сидели в ее гостиной, готовя очередное похищение дедушки. — Когда мы не вовлечены в другие отношения, то не вижу ничего зазорного, чтобы иногда выйти вместе куда-нибудь — на обед там или на концерт.

Нам обоим было приятно сознавать, что пока мы есть друг у друга, мы не одиноки. Даже когда мы одиноки.

В утро того дня, когда Умляуты улетали в Швецию, у нас состоялись похороны.

Хотелось бы мне сказать, что они были символические, но, к сожалению, они были настоящие. Наш старенький семейный кот Икабод наконец вознесся на Великий Небесный Подоконник. Мы решили похоронить его на заднем дворе Умляутов, поскольку там уже торчало готовое надгробие — не пропадать же добру. Гуннар затер на нем свое имя и вырезал на другой стороне «ИКАБОД».

Кристина произнесла прочувствованную надгробную речь, над которой, по моим подозрениям, работала как минимум несколько месяцев — совсем как те газеты, что начинают писать некрологи, стоит только какой-нибудь знаменитости сломать ноготь. Все было так трогательно: и общая семейная фотография на маленьком дощатом ящичке, и торжественная атмосфера, в которой проходило прощание с Икабодом — что я всплакнул. Мне не было стыдно, что Гуннар с Кирстен видят, как я реву над котом. После всего, что случилось за последнее время, я имел полное право поплакать. Да и кому они станут ябедничать на меня в Швеции?

Похоронив Икабода, мы пошли в дом, где миссис Умляут подметала пустую кухню. Она не хотела, «чтобы банк думал, будто мы какие-то грязнули».

— Она в точности как наша мама, — заметила Кристина. По-моему, когда дело касается бессмысленной уборки, все мамы похожи друг на друга независимо от их национальной принадлежности.

Кристина хотела, чтобы мы сразу ушли скорбеть домой, но я попросил ее подождать — мне хотелось проводить Гуннара и Кирстен. У передней двери громоздился багаж, ожидая прибытия такси: шесть чемоданов и пара сумок.

Гуннар обвел дом бесстрастным взглядом.

— Тут водятся мыши, — сказал он. — И вечно воняет из слива. Хорошо, что мы уезжаем.

Уверен, что он чувствовал гораздо больше, чем показывал, но таков уж он есть, Гуннар. Зато у Кирстен глаза все время были на мокром месте. Для нее каждый угол, казалось, был связан с какими-то тайными воспоминаниями. Она с любовью оглядывала пустые комнаты, а тем временем миссис Умляут продолжала бегать по всему дому.

— Я что-то забыла, — твердила она. — Точно знаю — я что-то забыла.

Наконец Кирстен остановила ее беготню, заключив мать в объятия.

— Мама, мы ничего не забыли. Все готово. — Они несколько секунд постояли, покачиваясь взад-вперед, и невозможно было сказать, то ли миссис Умляут укачивает свою маленькую дочку, то ли Кирстен утешает свою растревоженную маму. Кирстен улыбалась мне поверх маминого плеча, и я понимающе улыбался ей в ответ.

Излишне говорить, что мне будет не хватать Кирстен, но печаль, которую я ощущал, была не из тех, что вызывает слезы. Мелькнула мысль: «Ну и ну, из-за кота я плакал, а из-за Кирстен нет», — однако, похоже, мою подругу это не обижало.

Думаю, мы оба отдавали себе отчет, что если бы она не уезжала, нашим отношениям все равно скоро пришел бы конец. Они были похожи на те разрекламированные брикеты для камина, что пылают горячо и ярко, но выдыхаются и умирают часом раньше, чем обещает надпись на упаковке. Думаю, это к лучшему, что мы расстаемся до того, как наши отношения выдохнутся сами по себе.

— Так как — в Швеции, наверно, станешь встречаться только с ровесниками? — пошутил я (впрочем, шутил я лишь наполовину).

Она с улыбкой взглянула на меня и отвела глаза.

— Энси, мне кажется, ты повзрослел как минимум на два года за последние несколько недель. Похоже, за тобой будет трудно угнаться, как ни старайся.

И тогда я подарил ей лучший за всю мою карьеру поцелуй. Увидевшая это Кристина сделала вывод:

— Ага! Вот почему ты чистил зубы сегодня утром!

Наконец приехало такси и загудело клаксоном, словно пожарная тревога. Мы с Гуннаром принялись носить к машине багаж. Водитель укладывал чемоданы в багажник с тем же видом, с каким это проделывают все нью-йоркские таксисты — будто это оскорбление его профессиональной чести.

Услышав завывания клаксона, соседи высыпали на крылечки посмотреть на отъезд Умляутов. И тут мама Гуннара и Кирстен всплеснула руками: «Ах! Вспомнила!» Она поспешила обратно в дом и выбежала оттуда, держа какой-то предмет.

— Это тебе, — сказала она мне. — Его хотели купить в прошлую субботу, но я сказала, что не продается.

Она вручила мне стальной молоточек для отбивания мяса.

— На память о нас, — подмигнула она.

Ух ты! Первый намек на то, что миссис Умляут обладает чувством юмора, которое к тому же еще и с вывертом. Я был в восхищении.

— Это будет одна из моих драгоценностей наряду с собранием редких скрепок. — (Миссис Умляут бросила на меня озадаченный взгляд.) — Я абсолютно серьезно.

— Ты должен приехать к нам в Швецию! — сказала она, и я подумал, что это все равно что отправиться на международную космическую станцию, однако вежливо кивнул головой и заверил:

— Обязательно приеду.

Но тут наше нежное прощание нарушил чей-то грубый голос:

— Как насчет наших растений, а?

Я повернулся и увидел того самого толстяка с поросячьими глазками, который отпускал раньше гаденькие комментарии — он свешивался с балкона второго этажа своего дома. С этого ракурса мужик выглядел как помесь человека с вислопузой свиньей.

— Может, пришлете нам ваших чертовых тюльпанов в счет погашения убытков? — издевательски осведомился он.

Миссис Умляут вздохнула, а Кирстен, садясь в такси, покачала головой:

— И почему нас вечно все путают с голландцами?

— А я знаю этого мужика, — сказала Кристина. — Его сын учится в моем классе. Ест карандашные очистки.

— Давайте, давайте, — не унимался свиномужик. — Валите отсюда! Скатертью дорога!

Я только было собрался отбрить его, но тут послышалось «бум!» — это Гуннар запрыгнул на багажник такси. К великому негодованию таксиста, он на этом не остановился и залез на крышу машины.

— Вам от меня не избавиться! — крикнул он вислопузому. А потом обернулся к остальным соседям и отчеканил: — «Я везде буду — куда ни глянешь. Поднимутся голодные на борьбу за кусок хлеба, я буду с ними. Где полисмен замахнется дубинкой, там буду и я. Я буду с теми, кто не стерпит и закричит. Ребятишки проголодаются, прибегут домой, и я буду смеяться вместе с ними — радоваться, что ужин готов. И когда наш народ будет есть хлеб, который сам же посеял, будет жить в домах, которые сам выстроил, — там буду и я»[22].

Я не удержался от улыбки. Даже зааплодировал, потому что наконец-то Гуннар привел настоящую цитату. И пусть меня простит почтенный Джон Стейнбек, но, по-моему, эта цитата теперь в равной мере принадлежит и Гуннару.

Гуннар раскланялся, спрыгнул с крыши, а потом сделал кое-что совсем не гуннаровское. Он неожиданно сгреб меня в объятия и сжал так, что у меня кости хрустнули. А когда отпустил, мы некоторое время стояли не двигаясь. Ну и глупо же мы себя чувствовали!

— Дьюи Лопес не сфоткал это, правда? — шепнул я.

— Если и сфоткал, то это теперь твоя проблема. — Гуннар забрался в такси. — Чао!

Кирстен протянула руки из окна для самого распоследнего объятия, но тут таксист вжал педаль газа в пол, и машина рванула с места. Я смотрел, как такси, наращивая скорость, несется по улице и исчезает за углом.

— Когда-нибудь, — мечтательно проговорила Кристина, — и у меня будут такие же проблемные друзья, как у тебя.

Мыслями я все еще был с Кирстен. И почему у меня не нашлось подходящей цитаты, как у Гуннара, — чего-нибудь глубокомысленного и прекрасного, чтобы навсегда осталось в памяти Кирстен?

Но что можно сказать скандинавской красавице, которая скоро сядет в самолет и унесется прочь из твоей жизни?

Как и предсказывал Старикашка Кроули, знаменитости дрались зубами и когтями за возможность пролезть в двери «Париж-капиша». В конце концов нам пришлось завести расписание — одна знаменитость за вечер, чтобы они случайно не ввалились к нам все скопом. Папа, по-прежнему набиравшийся сил дома, принимал звонки, разговаривал с агентами и самими звездами лично. Это было потрясающе! За короткое время встретил больше разных светил, чем предполагал встретить за всю жизнь. И всем лил воду на голову.

Привлеченные явлениями звезд, посетители валили к нам валом, ресторан каждый вечер был забит под завязку — люди рассчитывали вкусно откушать, узреть какую-нибудь известную личность и стать свидетелями того, как эту личность обливают водой. Последнюю задачу выполнял либо я, либо мой двойник, парень, до того похожий на меня и внешностью, и голосом, что жуть брала. Не хочу говорить об этом.

Даже Кристине нашлось место во всем этом деле: она продавала наши графины на eBay по таким ценам, что выручки хватит на финансирование в будущем ее учебы в колледже.

Короче, к тому времени как папа поправился и вернулся на работу, «Париж-капиш» стал самым модным рестораном в Бруклине. Мы люди реалистичные, знаем, что мода приходит и уходит, что хорошие времена не длятся вечно, но на нашу долю выпало столько испытаний, что мы решили радоваться, пока есть чему.

— Теперь все пойдет по-другому, — объявил нам папа. — В ресторане яблоку негде упасть, а значит, работать придется больше.

Поэтому папа увеличил персонал вдвое, а собственное рабочее время сократил наполовину. Правильно, пусть от стресса загибается кто-то другой. Теперь у него даже появилось время снова готовить дома с мамой и иногда смотреть со мной спорт по выходным.

— Когда мне и правда настанет конец, наверняка это произойдет из-за инфаркта, — сказал мне папа. — Но давай надеяться, что я уйду, как ваш дедушка.

А часы нашего дедушки перестали тикать, когда ему исполнилось восемьдесят восемь.

«Раскрутка — великое дело», — сказал Старикашка Кроули. И впрямь — любое явление надо крутить и рассматривать с разных сторон. Так, например, мой папа едва не умер, но если посмотреть с другой стороны, то это было предупреждение свыше. Папа извлек урок — научился ценить действительно важные вещи. Или Умляуты — они потеряли практически все, что имели, но колесо жизни провернулось — и теперь у них появилась блистательная возможность начать все с чистого листа.

Несколько месяцев спустя я наведался в их квартал — больше из любопытства, чем почему-либо еще. Дом по-прежнему пустовал, окруженный пыльным котлом. Банк, нынешний владелец собственности, пытался найти покупателя, но моя сестренка, стремящаяся сохранить прах Икабода в неприкосновенности, пустила слух, что на заднем дворе лежит не один только кот — там целое кладбище домашних животных, на котором нашли приют сотни соседских хомяков, причем души многих еще не упокоились.

А слухи — это, я вам скажу, такая штука, что чем они невероятнее, тем скорее им поверят. Покупатель никак не находился. И поделом банку!

Подходя в тот день к пустому дому, я увидел один-единственный сорняк, пытающийся пробиться на свет через трещину в асфальте. Первый признак, что пыльному котлу приходит конец. Я всмотрелся в соседские дворы — везде виднелись участки с низкой сорной порослью. Жизнь возвращалась. А у меня возникла забавная мысль, что первые растения, которые здесь вырастут, все соседи тут же примутся изничтожать при помощи все того же гербицида. Такова ирония жизни.

Что до вашего покорного слуги, то у меня найдутся дела поинтереснее, чем любоваться растущими сорняками. Потому что на свой пятнадцатый день рождения я получил паспорт, а родители купили мне подарок — билет на самолет. У бруклинских сорняков, возможно, и есть свой неповторимый шарм, но я слышал, что весна в Швеции — это нечто невероятное!

Еще несколько фальшивых цитат Гуннара Умляута

«Семья — это собрание чужих людей, увязших в паутине общих ДНК и принужденных существовать вместе» — МАРИЯ ФОН ТРАПП

«Любой завтрак должен быть оплачен либо звонкой монетой, либо фунтом плоти» — УИЛЬЯМ ШЕКСПИР

«Ладно, признаю: пару раз я кляла тьму» — ЭЛЕОНОРА РУЗВЕЛЬТ

«Быть богатым — ничто в сравнении с быть очень, очень богатым» — БИЛЛ ГЕЙТС

«Похоже, пока еще никто не сообразил, что на Луне нет туалетов» — НИЛ АРМСТРОНГ

«Я не скорблю о потере слуха. Истинно говорю вам: настанет время, когда популярная музыка заставит людей завидовать моему несчастью» — ЛЮДВИГ ВАН БЕТХОВЕН

«Время — это не поддающаяся количественному измерению субстанция, смазывающая механизм созидания. Но лично я предпочитаю русскую заправку для салата» — АЛЬБЕРТ ЭНШТЕЙН

«Фальшивые цитаты похожи на полиэстер. Как бы синтетика ни пыталась выдать себя за шелк, если на улице жарко, она тебя задушит» — МАХАТМА ГАНДИ

СМЕРТЕЛЬНЫЕ ЭВФЕМИЗМЫ ПИХАЧА

Порасти цветочками

Влупиться в грязь

Остановить хронометр

Путаться в корнях

Грязевые танцы

Кормить водоросли[23]

Залиться формалином

Навестить Толстушку с косой

Нюхать шелковую подкладку

Последний пикник

Когда зубные протезы больше не нужны

Забить последний мяч

Огород два на полтора

Оконченная симфония

Шесть футов под хребтом

Эль Сайонара Гранде

ВРЕМЕННОЙ КОНТРАКТ, СОСТАВЛЕННЫЙ ЭНСИ БОНАНО (ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ВАРИАНТ)

Я, ___________, будучи в здравом уме и твердой памяти, передаю Гуннару Умляуту один месяц из отпущенного мне жизненного срока с учетом нижеизложенного:

1. Месяц не должен быть предстоящими маем или июнем, или последним месяцем жизни Гуннара Умляута, или високосным февралем, или месяцем его выпуска из старшей школы или из колледжа, или месяцем его женитьбы, если он доживет до этих событий, поскольку эти месяцы уже зарезервированы другими.

2. Месяц следует изъять из конца моей естественной жизни, но никоим образом не из середины.

3. Пожертвованный месяц должен быть обнулен, если моя собственная кончина наступит до истечения 31 дня с момента заключения данного контракта.

4. Если Гуннар Умляут попытается использовать подаренный мной месяц для преступных деяний, как-то: мелкое воровство из магазинов или серийные убийства — ответственность за них не должна быть возложена на меня.

5. Месяц следует сократить до двух недель в случае, если Гуннар Умляут станет моим врагом по любой причине, включая, но не ограничиваясь следующими: кровная месть, личная неприязнь, невыплата долга, все формы словесного оскорбления, драка со мной в школьном коридоре, отказ без веских причин поделиться завтраком.

6. Гуннар Умляут и/или его наследники не имеют права требовать себе мою собственность или мое время свыше выделенного в этом контракте месяца, каковой месяц нельзя обналичить, кроме случаев взаимного соглашения, при котором я имею право на равную долю в денежном эквиваленте, — без ограничений, за исключением тех, которые будут иметь причиной конец жизни Гуннара Умляута, — как до наступления означенного конца, так и после него.

7. При возникновении каких-либо разногласий обе стороны обязаны прибегнуть к третейскому суду Энтони Бонано, который данным контрактом признается Хозяином Времени.

Подпись__________

Подпись свидетеля__________

Я никогда не думал писать продолжение «Здесь был Шва», потому что история Шва закончена. Но потом мне пришло в голову: «Почему бы не написать еще что-то от имени Энси, совершенно другую историю, которую рассказал бы Энси?» Эта идея захватила меня. Но на этот раз книга пошла как бы в обратном направлении. Первая повесть рассказывала о мальчике по имени Шва. Вот я и подумал: а что если опять взять какой-нибудь фонетический знак, скажем, умляут? Это когда над U ставятся две точки: Ü. Значит, парня будут звать Умляут, и он, само собой, скандинав. Что навело меня на мысль о фильмах Ингмара Бергмана и прочих масштабных, депрессивных иностранных кинокартинах. И тогда я подумал: о, этот парень одержим идеей смерти.

Эта мысль вылилась в историю, некоторым образом связанную с вопросом, который задал мне один школьник... Это было ещё до того, как я начал писать «Энси — Хозяин Времени». Так вот, он спросил меня: «Как так получилось, что и в «Междумире» и в «Обреченных на расплетение» речь идёт о смерти?» И я подумал: а что, здорово; я, по-видимому, рассматривал смерть с разных точек зрения.

Интересно, а как посмотрит на смерть Энси? Я решил, что это будет действительно захватывающе, в особенности после «Обреченных на расплетение» — такой серьезной, тяжелой и мрачной книги. Я чувствовал, что надо взять эту тему и повернуть ее так, чтобы можно было сказать: «Окей. Я опять пишу о смерти, но на этот раз книга будет смешная».

Это был вызов: написать смешную историю о смерти. Как это сделать? Я обожаю вызовы. Поэтому и написал «Энси — Хозяина Времени».

Вообще-то нет (прим. Энси Бонано)

Те, кто знает, например, немецкий язык, сразу поймут, что означает эта фамилия. Умляут, или, реже, умлаут (нем. Umlaut) — диакритический знак, указывающий на фонетическое явление умлаута (изменения характера) гласных звуков в немецком, шведском и некоторых других языках. Обычно изображается в виде двух точек над буквой. В немецком и шведском присутствует в таких буквах, как Ää, Öö и Üü. Например, если «а» в шведском языке произносится примерно так же, как и «а» в русском, только несколько более гортанно, то «ä» будет произноситься как нечто среднее между «а» и «э», то есть как бы «смягчается».

Отсылки к ставшими классическими фильму «Гражданин Кейн» и детской книге «Паутина Шарлотты». Гуннар «спойлерит» то, что и так всем хорошо известно.

Мерриуэзер Льюис и Уильям Кларк возглавили в 1804-1806 гг. сухопутную экспедицию через всю территорию США из Сент-Луиса к тихоокеанскому побережью и обратно. Покупка Луизианы у Франции (1803 г.) обошлась США более чем в 23 млн долларов.

Идиоматическое выражение. Объяснение следует дальше в тексте.

Ретейнер — тонкая проволочка, ортодонтическая конструкция, завершающая часть ортодонтического лечения.

Помните, в книге «Здесь был Шва» на этом бруклинском сверхскоростном шоссе происходят кое-какие значительные события? Кто не читал — пусть почитает и узнает.

Мир Моря (Sea World) — цирковое шоу морских животных.

Food Channel — один из многочисленных каналов телевидения, днем и ночью вещающий всё про еду.

О долларе Сакагавеи уже упоминалось в книге «Здесь был Шва».

В американском фольклоре существует цикл анекдотов, вернее, загадок из области черного юмора про мертвых младенцев. Шустерман, понятно, про младенцев писать не хочет, поэтому заменил их щенками. Загадка, которую задает Айра, в оригинале выглядит так: «Как заставить мертвого младенца плавать?» Ответ, который он дает дальше, является одним из вариантов.

Зд.: будь здорова (нем.)

Так говорят о клубке трудно- или неразрешимых проблем.

В Америке размеры обуви обозначаются иначе, чем в Европе. Так, например, европейскому сороковому в США соответствует размер 7, а 45-му — 12.

Для нас, жителей холодного пояса, это совершенно не поддается здравому разумению, но в большинстве школьных округов США школы в снегопад действительно закрывают.

Я предложил угостить тетю ледяной водой из моего ресторанного графина, но мама, перегнувшись через Кристину, съездила мне по затылку (прим. Энси)

В этот момент папа протянул руку к приборной доске, и на короткий миг я вообразил, будто он сейчас нажмет на кнопку и тетя Мона катапультируется через крышу. Но он всего лишь выключил радио (прим. Энси)

Здесь вспоминается Эйнштейновское «Бог не играет в кости».

Синдром запястного канала — профессиональное заболевание, в результате которого болят кисти и немеют пальцы. Бывает у людей, много работающих пальцами, например, компьютерщиков и пианистов, а также у художников со стажем.

«You can dance! You can jive! Having the time of your life» — Песня Dancing Queen («Королева танцплощадки»).

На самом деле по-испански.

Цитата из романа Дж. Стейнбека «Гроздья гнева» приводится в переводе Н. Волжиной.

Для погребения в море (прим. Энси)