Предлагая вниманию читателей настоящую интересную книжку, написанную дочерью знаменитого, недавно умершего итальянского ученого Чезаре Ломброзо, считаем нужным заметить, что многие из высказываемых автором взглядов приходится принимать с осторожностью или оговорками. Мы, однако, не находим возможным делать примечания в тех местах, где П. Ломброзо впадает в чисто женские преувеличения или приходит к слишком односторонним выводам из фактов, так как это значило бы вступать в полемику с автором. Ограничиваясь этими общими замечаниями, мы надеемся, что оно явится не бесполезным напоминанием о необходимости внесения известного корректива в некоторые, довольно смелые утверждения автора этой книжки.

Знакомы ли вы с Эллен Кей? Я не знаю более кристальной души, которая обладала бы таким высоко идеалистическим миросозерцанием, связанным, в то же время, с ясным, реалистическим пониманием действительности и ее нужд, души, которая была бы столь объективной и вместе с тем увлекающейся, которая с такой настойчивостью стремилась бы к выяснению человеческих недостатков, руководясь при этом не простой только склонностью к критике, а надеждою содействовать исправлению человеческой личности.

В минувшем марте, в те дни, когда мы были вместе, мне не раз приходилось слышать от Эллен Кей жалобы на «дурное влияние» феминизма.

— Мне очень бы хотелось узнать от вас, — сказала я ей однажды, набравшись храбрости: — от вас, слывущей за одну из самых ревностных покровительниц и пропагандисток всех новых идей, в чем именно заключается «дурное влияние» феминизма?

— Это, — ответила мне Эллен Кей, — мое глубокое убеждение, несмотря на то, что мысль моя способна возбудить удивление и гнев всех сторонников феминизма.

Феминизм, по моему мнению, явление вовсе не новое, возникшее каким-то чудом в последнее время, как думают обыкновенно феминистки. Пять-десять лет тому назад оно носило другое имя, другую этикетку; но, как стремление женщины освободиться от опеки мужчины и заставить его считаться со своими личными, индивидуальными качествами, оно существовало не только пятьдесять лет тому назад — оно существовало всегда.

В этом смысле феминистками были еще греческие гетеры и жрицы, в средние же века — царицы так называемых «судов любви» (cours d’amour). А в восемнадцатом веке разве не были феминистками все эти отважные и хитрые маркизы, руководившие политикой и дававшие в своих салонах тон современной литературе, разве не о них говорил в свое время Руссо, что в Париже «ничего нельзя добиться: ни должности привратника, ни кафедры в Сорбонне, ни места приходского кюрэ» без поддержки, содействия, интриги красивых женщин? Все это было самым настоящим феминизмом, созданным женщиной, чтобы защитить себя от подчинения полновластия мужчины.

Но прежде женщина стремилась развить свою собственную личность только в той области, которая связана с ее чисто женскими свойствами. Она стремилась прельстить мужчину при помощи своего кокетства, своей грации и нежности и, производя на свет большое количество детей, делаясь необходимой для них путем неустанных забот и попечений, старалась приобрести в семье авторитет, значение и власть.

Но, устремивши все свое внимание на развитие собственной личности в этом направлении, женщина не позаботилась о развитии некоторых других ценных способностей, данных ей природой: способностей к искусствам, музыке, живописи, литературе; у нее не было стремления проявить свой характер, свою личную энергию и самостоятельность в других сферах: в путешествии, в наблюдении и в опыте, в распоряжении своим имуществом и т. д. Словом, у нее не было желания проявить свою самодеятельность в тех областях, которые находились в исключительном ведении мужчин.

Это было не только недостатком, это было настоящим злом, и феминизм, возникший пятьдесят лет назад под своим теперешним именем, начал свою деятельность в высшей степени мудро, призывая женщин развивать свои индивидуальные особенности не только в чисто домашней сфере, но и вне ее, приглашая их заняться своей духовной культурой и отстаиванием своих интересов на поприще социально-политическом.

Этот призыв имел вначале своим последствием довольно заметный успех, так как женщина приложила все старания к тому, чтобы сделаться — и это, как показала действительность, удалось ей — более развитой, более чуткой, независимой, образованной, словом — более совершенной.

Но с течением времени эти реальные выгоды феминизма не замедлили выродиться в явления глубоко отрицательного характера. Развитие индивидуальных качеств своей личности сделалось для женщины единственной целью, единственным стимулом ее деятельности, который она совершенно перестала согласовывать с основным своим назначением, предопределенным самой природой.

Женщины начали стремиться к развитию своего интеллекта и своих индивидуальных способностей вовсе не для того, чтобы расширить, облагородить и пополнить свою женскую миссию. Литературная деятельность, живопись, музыкальная карьера, адвокатура и медицина, право избрания в органы местного самоуправления и в парламент стали для них как бы конечной целью, единственной задачей всего их существования, и они отвернулись от всего того, что является их настоящим и твердо определенным долгом.

Таким образом получился громадный контингент женщин, отказывающихся от брака и избегающих его (не отказываясь, однако, от кокетничанья) и гордящихся своим отвращением к браку, как добродетели, так как, по их мнению, брак ограничивает их свободу и стесняет их независимость. Таким образом явилась масса женщин, которые не желают иметь детей, или предпочитают отдавать их в наемные руки, в разного рода колледжи и ясли, наконец, очень многие женщины предпочитают жить в так называемых boarding-houses и «пансионах», чтобы не обременять себя заботой и ответственностью по управлению домом и по воспитанию детей. И все это только для того, чтобы отдаться целиком выполнению необыкновенно важной задачи писания статей для газет, занятий химией или медициной, устройства собраний и митингов…

Развитие собственного «я» стало господствующей мыслью женщины, и ей кажется, что это развитие должно заключаться именно в делании всего того, что ей было запрещено, или чего она не имела возможности делать раньше…

Это обстоятельство и составляет вредную сторону феминизма. Женщина, несомненно, должна стараться повысить свою культуру, стать более благородной и более сознательной. Но для того, чтобы лучше выполнять свои функции женщины, к которым предназначила ее природа, она должна из женщины, способной только рождать, превратиться в женщину, способную воспитывать. Она не должна обманывать себя, полагая, что умение написать книгу может сравниться с ее чудной привилегией создания живого человеческого существа.

Мне кажется, что эти мысли Эллен Кей, исполненные такой честной смелости и острого критического анализа, могут послужить прекрасным предисловием этой немного разбросанной, несистематичной книги, потому что приведенная беседа выяснит для читателя, — как она выяснила для меня самой, — цель и значение моего труда.

Я не обладаю могучим синтетическим миропониманием Эллен Кей, но, изучая искренно и подробно некоторые стороны характера женщины, я не раз наталкивалась там и сям на некоторые из тех явлений, против которых направлена была справедливая критика великой шведской воспитательницы. Поэтому я и беру на себя смелость посвятить ей мою настоящую книгу.

Итак, дорогая Эллен, вот вам скромный труд вашей короткокрылой утренней ласточки…

Древние греки в прелестном мифе о суде Париса выразили стремление женщины к красоте. Яблоко Париса, послужившее наградой красоте, естественно делается яблоком раздора, потому что женщина не только всем существом стремится к красоте, но хочет еще быть самой красивой. И женщина имеет основание желать быть красивой. Красота, говорят некоторые дерзкие мужчины, есть ее гениальность, знак и оружие ее господства, верная гарантия ее власти. Красота служит компенсацией, покрывающей ее будто бы более низкие умственные способности, доставляет ей почет, поклонение, любовь — одним словом, успех, тот опьяняющий успех, которым упиваются не только женщины, но и мужчины. Однако для успеха, к сожалению, необходимо еще и другое, эгоистическое и морально принижающее условие — быть красивее всех. А впрочем — кто красивее всех? Кому придет еще в голову перебирать дилетантские, плохо прикрытые маской психологии, философии и эстетики рассуждения, которые, от торжественных средневековых судов любви до идиллистических сцен Аркадии, осмеливались устанавливать для высокого понятия о красоте нормы и законы, границы и иерархические ступени? Каждая эпоха, каждая раса и каждая среда имеют свой тип красоты, отвечающий вкусам толпы и ее руководителей в силу более общих и глубоких причин, не нашедших себе места в претенциозном кодексе эстетики. Нет более относительного и (это не парадокс) более разнообразного и сложного понятия, чем понятие о женской красоте, понятие, которое вполне отвечало бы родовым отношениям, гармонии линий тела и черт лица, выразительности глаз и рта, свежести уст, которое выражало бы в разнообразных комбинациях основной тип красоты. «Красота, пожалуй, выражается вся во взглядах, — говорит Готье, — и блекнет красота, когда увядает любовь». По каким же признакам можно узнать об этом изменении в жизни женщины, и какие условия, какие данные могут до известной степени помочь развитию цветущих и пленительных форм красоты?

Если мы без предубеждения взглянем на толпу детей, принадлежащих не только к высшему кругу, но и к крестьянскому классу, мы можем тешить себя приятною мыслью, что человечество, по отношению к красоте, прогрессирует, так как мы всюду видим детей, представляющих собой великолепные образцы чистоты линий, красоты формы и выражения, составляющих, украшение человеческой расы. И это иллюзия нашей любви к детям, не инстинктивное движение нашей гордости производителей, заставляющее нас видеть красоту и удивительную прелесть в наших малютках. Дети действительно прелестны для всякого беспристрастного взгляда, для каждого художника или знатока человеческой красоты. Прелесть их больших, блестящих глаз, очарование хорошенького рта с мягкими, свежими, — как спелый плод, губками, грациозный носик и ямочки на подбородке и на круглых розовых щеках, тонкие блестящие и густые волосы… все дети до четырех, пяти лет могут смело претендовать на премию красоты. И сравнив их со справедливым самодовольствием со всеми Божественными Младенцами, ангелами, серафимами и купидонами, написанными или изваянными великими древними и новыми художниками, мы льстим себя гордой уверенностью, что посеяли семена Венеры и Аполлона. Но увы! Когда колос начинает наливаться, когда настанет пора жатвы, мы находим, что урожай ничтожен, что многие надежды обманули нас, и что из многообещающих бутонов вышли мужчины и женщины, у которых первоначальная грация и правильность линий превратились в мало выразительную вульгарность очертаний. — Почему же обманули нас все эти блестящие надежды и не исполнились все чудные обещания красоты?

Только тогда, когда мы внимательно рассмотрим существенные черты красоты ребенка и взрослого и проследим неизбежные и фатальные изменения тела и, в особенности, человеческого лица, можно понять, почему физическая красота так редко встречается у взрослых, тогда как между детьми она не редкость. Явление это зависит от причин чисто пластического свойства, заключающихся в пропорции линий и зависящих от естественного и самостоятельного физиологического развития тела. Черта, особенно поражающая нас в ребенке и заставляющая нас восклицать: «Какой прелестный ребенок!» — это глаза. Глаза эти обыкновенно большие, иногда огромные, ясно очерчены благодаря тому, что веки плотно собираются под глазной орбитой с характерным блеском на молочной белизне роговой оболочки. Между тем такие красивые глаза редко встречаются у взрослых вследствие самой простой и чисто физиологической причины. Из всех наших органов прежде всего прекращается рост глаз. В семь лет глаза закончили свое полное развитие, поэтому-то и кажется — да это и в самом деле так, — что они очень большие по отношению к маленькому круглому личику ребенка и, наоборот, кажутся незначительными в лице девушки или юноши 20 лет. Если к тому же лицо имеет тенденцию сделаться широким и толстым (а это весьма часто случается с полными круглолицыми детьми, которыми мы так восхищались), тогда глаза становятся совсем маленькими и некрасивыми, так же как на увеличенном фасаде дома окна, которые прежде казались большими и светлыми, становятся подобными узким щелкам. Большие глаза встречаются обыкновенно лишь у тех взрослых людей, которые в детстве были менее красивы, чем другие дети, потому что тогда глаза их казались несоразмерно большими по отношению к маленькому узкому личику. С течением времени все черты лица растут, но не настолько, чтобы уничтожить относительную величину глаз. Таким образом объясняется тот факт, что многие девочки, казавшиеся дурнушками, впоследствии к общему удивлению делаются прелестными девушками. То, что было причиной их невзрачности в детстве, а именно, слишком худые и мелкие черты лица, в котором глаза казались непропорционально большими, становится причиной их красоты в юношеском возрасте: лицо их, несмотря на рост, остается достаточно маленьким, так что глаза все-таки кажутся большими.

Другая часть лица, приготовляющая сюрпризы поклонникам красоты — это нос. В противоположность глазу, рост которого прекращается после семи лет, нос имеет несчастную тенденцию к несоразмерному росту и капризному изменению формы. У ребенка вообще не следует доверять хорошенькому, пропорциональному носику, увеличивающему правильность и мягкость очертаний его лица. При одновременном развитии всех черт лица, красиво и пропорционально сформированный нос ребенка с годами становится несоразмерно большим. Носы красивых греческих статуй с прямым и чистым очертанием, со слегка расширенными ноздрями, придающими этим лицам строгую и величественную красоту, наверное, преобразились из детского носа, который прежде был слишком короток и тонок.

Другая черта, которая не всегда изменяется к лучшему во время развития от детства до юношества — это рот. Иногда прелестный ротик малютки с течением времени начинает походить на рот одного из родителей, далеко не отличающегося красотой этой части лица. И этот факт также основывается на физиологических причинах. Мягкая и рыхлая, ткань губ отражает на себе более, чем что-либо другое, деятельность мышц, обилие обмена веществ совершается быстрее, губы отличаются тем живым оттенком, той полнотой, той пухлостью, той яркой красотой, которую никакая губная помада, никакая железистая вода не могут дать взрослому человеку, у которого обмен веществ совершается вяло. К этому следует прибавить еще, что рот предназначен много работать для того, чтобы есть, говорить, смеяться и целовать, а следовательно рот, как и все орудия, даже больше других орудий, изнашивается скорее вследствии мягкости своих тканей. У ребенка это орудие ново, еще не изуродовано употреблением, имеет еще первобытную грациозную форму, немного приподнятую на углах, с мягкими и вместе с тем крепкими губами, ту форму, которую природа сформировала раньше, чем низменные и чувственные функции жизни оставили на них неизгладимые следы. Рот, кроме того, есть тот орган, которым выражается целая гамма характерных чувств — радости и горя. У ребенка, который не имеет обыкновенно случая глубоко чувствовать горе и душевное страдание; который не испытывает ни недоверия, ни разочарования, потому что видит мир в розовом свете; который не знает сомнений, не чувствует презрения, потому что его никогда не унижали, ему никогда не показывали презрения, — уста невольно выражают радость жизни и ясность души. У взрослого же, наоборот, острота борьбы, недоверие, досада, презрение, все нечистые состояния души выражаются в складке рта, оставляя на нем неизгладимую печать, изменяющую и искажающую его правильные и нежные очертания.

Третий элемент красоты, который встречается у детей еще чаще, чем правильность черт лица — это бархатисто-тонкая кожа, крепость тканей, блеск покровов, сияние, исходящее из глаз, от ярко-пурпурных губ и даже от мягкого блеска волос. Эти элементы свежести и здоровья придают лицу ребенка — мальчика или девочки — настоящую иллюзию красоты, которую мы даже не можем найти, разбирая отдельные черты лица. Эта свежесть и блеск кожи, эта нежность тканей зависят непосредственно от обмена веществ: чем быстрее и живее совершается этот обмен, тем деятельнее работают все органы.

Обмен веществ ребенка не оставляет желать ничего лучшего: он ест, сравнительно с величиной своего тела, более, чем взрослый, переваривает лучше, двигается больше и отдыхает более основательно в 14 часов ночного сна, не тревожимых никакими мыслями и заботами. Кровь, которая в его маленьком теле должна делать более краткий круг, совершает свое обращение в меньший промежуток времени и пробегает по сосудам большее количество раз, а, следовательно, более обильно орошает все ткани и дает им ту характерную эластичность, которой мы так восхищаемся.

Кроме того, дети находятся в постоянном состоянии веселья, ясности духа, довольства: все их забавляет, ни в чем они не видят противодействия, чувствуют себя окруженными любовью и заботой родителей, и эта радость жизни выражается в их веселых личиках. Всем нам приходилось замечать, какое действие радость производит на человеческий организм, когда мы говорим, что радость «освещает лицо», «брызжет изо всех пор», «что у такого-то глаза блестели от радости», «глаза сияли счастием» и т. д. Но то, что у взрослых случается под впечатлением временного аффекта, то у детей бывает обычным состоянием. От детей, этих бессознательных учителей и прототипов красоты, мы можем научиться двум важным законам. В красоте существуют элементы, не подлежащие изменению, которых никакие силы не могут изменить. Лицевой угол, форму черепа нельзя изменить; нельзя также сделать так, чтобы маленькие глаза казались большими, а толстый нос представлялся маленьким и тонким. Но есть, наоборот, такие элементы, которые поддаются изменению под влиянием воли; и женщина должна находить себе утешение в том, что она может «хотеть» быть красивой, может собственных детей сделать красивыми даже после периода развития, путем неустанного разумного надзора относительно всего, что касается обмена веществ. Если у многих людей еще в цветущем возрасте щеки делаются вялыми, губы бледными, глаза потухшими, выражение лица усталое и сонное, то причину этого явления следует видеть в плохом состоянии здоровья, которое человек сам навлекает на себя добровольно или помимо воли путем своего образа жизни, совершенно противоположного образу жизни детей, единственно сообразному со свободным развитием человеческого тела. Дети находятся беспрестанно в движении, для них достаточно двухсаженного квадрата для того, чтобы иметь арену для гимнастических упражнений, маршировки и разных подвижных игр. Они едят много и с аппетитом, спят крепким сном, отдыхают по нескольку раз в течение своей дневной деятельности, а главное, дети всегда веселы и беззаботны. Все их интересует, развлекает, забавляет — ничто их не смущает, не огорчает надолго. Взрослые не следуют этому благому примеру. Школа, завод, контора отнимают у них лучшие часы дня, а оставаясь часами в закрытых помещениях, в спертом воздухе, наклонившись над работой, над писанием или шитьем после еды, напрягая зрение чтением мелкой печати, шитьем при скудном искусственном свете, слишком мало пользуясь благодатным влиянием на кожу свежего воздуха, солнца и света, они неизбежно подвергаются пагубным последствиям этого режима, каковы анемия, истощение, вялость тканей, выражающаяся в бледности, худобе, опухлости век, тусклости глаз. Ясность духа, радостное настроение и здоровое равновесие душевных сил — все это, более, чем мы думаем, способствует красоте и приятности лица, в особенности лица женщины. Даже в обыденной жизни мы часто замечаем, что приятное известие, радостное событие могут мгновенно преобразить лицо человека; краска заливает щеки, глаза блестят жизнью и наполняются влагой, губы становятся пухлыми, улыбка приводит в движение все мускулы лица. Все молодые женщины делаются красивыми на балу, потому что им «весело», потому что движение, музыка, танцы, удовольствие от всеобщего внимания, смутное «ожидание» приятно возбуждают дух и тело во всех самых скрытых фибрах его. Совершенную противоположность представляет собою лицо человека, одолеваемого скукой и печалью. Мы говорим, что у человека постное лицо, потому что во время покаяния или проповеди лицо делается скучающим, бледным, безучастным.

Большое влияние имеют условия психического состояния радости, покоя, довольства на развитие красоты тела. Следовательно, красота зависит не от одних только анатомических условий, но также и от счастия: красота во многих отношениях есть привилегия богатства, и в богатых классах более всего сохраняются черты красоты долго после детского возраста. Дети как богатых, так и бедных классов почти всегда красивы, в возрасте же после 20 лет на 100 девушек из низшего класса и 100 из среднего и высшего классов шансы встретить красавицу относятся как 4 к 6, т. е. на шесть красивых девушек высших классов приходится 4 из класса пролетариев. А в 30 лет из этих четырех едва ли одна сохранит свою привлекательность, тогда как в том же возрасте, может быть, только одна из женщин богатого класса потеряет свою красоту. В сорок лет только женщины, принадлежащие к богатому классу могут надеяться сохранить свою красоту, так как нежное растение — красота только в обстановке богатства находит необходимый для себя уход. Физические упражнения, спор, в перемежку с отдыхом, хорошее и обильное питание, пребывание у моря, в горах, в деревне, развлечения, удовольствия — все это условия, способствующие развитию красоты, они делают ее изысканнее, тогда как усталость, работа, скука, беспокойство и огорчения всякого рода, грубая любовь, плохие условия — быстро разрушают самую блестящую красоту. Те замечательно красивые кормилицы, которые посылают нам Фриуль, Абруццы и альпийские деревеньки, настоящие амазонки с ослепительно белыми зубами, темной кожей и пурпуровыми губами, с блестящими, осененными длинными ресницами глазами, роскошными, заплетенными в мелкие косички волосами, с красивым и гибким станом могут служить ярким примером этого правила. Молодость, жизнь на свежем воздухе и небольшая сумма радости, собранная ими в течение их юности, одержали победу над бедностью и недостатками всякого рода, начинающимися для них с замужества и материнства. Год спокойной и беззаботной жизни в городе придает красоте благородство и блеск: кожа делается белой и бархатистой, глаза приобретают более осмысленный взгляд. Но когда из этой жизни в довольстве и роскоши они попадают опять в родную среду, с заботами о слишком быстро увеличивающейся семье, с ее тяжелым полевым трудом, когда они поневоле небрежно относятся к своей личности, они мало-помалу и уже навсегда теряют цвет своей красоты. Черты лица изменяются, кожа покрывается морщинами, веки распухают, нос, вследствие худобы лица, кажется слишком большим, губы теряют свою свежесть и свою юношескую полноту.

Однако, преимущество богатства влияет не на одну только физическую красоту: оно составляет непременное условие еще другой формы красоты, а именно грации, неопределенное очарование которой продолжается еще долгое время после того, как поблекла красота, так же как аромат цветов остается в воздухе после того, как цветы уже завяли и поблекли. Красота, т. е. правильность, пропорциональность в чертах лица есть божественный дар, продукт продолжительного здорового воспитания расы, особенных условий жизни, грацию же можно создать и развить. Она приобретается ежедневным упражнением, примером, подражанием, привычкой. Повторение одного и того же действия, одной и той же работы дает ту уверенность, ту гармонию, ту правильность движений и жестов, которые составляют элементы грации. Нарядная барыня, не привыкшая ходить пешком и в особенности подниматься в гору, имеет неловкий, неуклюжий вид, когда принуждена ходить; она не умеет ступать, шаг ее неверен и неровен. В общем она совершенно неэстетична, просто потому что непривычна к этому делу. И наоборот, ничего нет грациознее крестьянок Сардинии, когда они привычным легким шагом, упираясь руками в бока, идут с тяжелыми амфорами воды на голове. Их жесты, их ритмическая походка полны невыразимой грации только потому, что эти женщины с детства приучены к этой работе, гребущей гибкости, равномерности, равновесия, уверенности движений, из которых и вытекает их изящество и грациозность. Но если бы этих же крестьянок заставили протанцевать бостон, какими бы они показались неуклюжими! Девушки и женщины средних классов, где большое значение придается физическому воспитанию, манере держать себя и всему внешнему облику, пользуются этим преимуществом в такой степени, что даже незаметно для самих себя, как бы благодаря окружающей среде, вбирают в себя этот аромат грации жестов и движений. Они научаются танцевать, играть в теннис, подбирать шлейф своего платья, разливать чай и играть веером, и делают все это с той непринужденностью, с тем чувством меры и свободой движений, которые называются грацией. Они всю жизнь видели, что люди их круга ходят, садятся, едят, улыбаются таким образом; они всегда имели под руками орудия этой гимнастики грации; перед глазами их всегда были зеркала, отражавшие их образ и жесты и дающие им возможность поправлять то, что было не хорошо. В Париже все девушки высшего круга проходят курс декламации единственно для того, чтобы узнать все самые утонченные приемы грации, Конечно, исключительной привилегией высшего класса общества является то, что вместе с наибольшими шагами развития и сохранения красоты женщина обладает всеми необходимыми элементами для приобретения той приятной и обольстительной грации, которая привлекает еще сильнее, чем красота.

Но из всего этого мы можем только вывести заключение, что сделать предсказание относительно красоты очень трудно! Из самой невзрачной наружности в неблагодарном юношеском возрасте может развиться, как из таинственной куколки, сияющая красота; тогда как при задатках замечательной красоты в детстве вы не всегда уверены, что эти обещания исполнятся в 20 лет. Такая хрупкость красоты, рассеянной случайно, должна бы служить напоминанием о скромности для тех, кто ею обладает. Если раса оделила женщину этим эстетическим сокровищем, она должна нести ее с простотой и благородством, которые еще увеличивают ее ценность.

Что мужчины и женщины под банальной часто и незначительной внешностью, происходящей от уравнивающего всех лоска условности и благовоспитанности, имеют хорошие и дурные качества, дающие особенный характер их индивидуальности — в этом нет никакого сомнения. И хотя эти психические недостатки быть могут сравниваемы с преступностью лишь так, как укус комара с укусом змеи, они тем не менее встречаются так часто и так тесно вплетаются в характер личности, что имеют в практической домашней жизни такое же значение, как преступления в жизни социальной. К счастью, женщины-убийцы и мужчины-разбойники встречаются редко; но зато вовсе не редки мужчины скупые, тщеславные, эгоисты, деспоты и женщины ревнивые, легкомысленные и кокетки. Эти-то недостатки, которым мы однако не придаем большого значения и которые мы не особенно строго осуждаем, доведенные совместной жизнью до крайней степени остроты, составляют несчастие огромного числа людей.

Прежде всего мы заметим, что одни недостатки присущи одному только полу, другие — другому, и как оба пола различны в физическом отношении, точно так же оба пола различны между собой и в своих психических свойствах. Некоторые пороки, как, например, кокетство, — присущи преимущественно женщинам; другие — как, например, чревоугодие — преимущественно мужчинам, и даже в случае, когда одинаковые недостатки встречаются как у мужчин, так и у женщин, они у того и у другого пола совершенно различны в оттенках и интенсивности, так что относящиеся к ним данные могут служить документами для сравнительной психологии обоих полов.

И действительно, эти недостатки происходят от известных социальных и моральных условий, от которых до сих пор еще зависят оба пола: отношения господства и независимости для одного и подчинения и зависимости для другого. Все недостатки того и другого пола происходят от этих условий и всегда при окончательном разборе могут быть сведены к этим основным причинам.

Рассмотрим, например, один из наиболее распространенных и извинительных недостатков — чревоугодие. Казалось бы, что женщина, столь близко по своим склонностям и организации подходящая к ребенку, который известен своей склонностью к жадности в еде, и притом столь близко стоящая к кулинарному делу, — непосредственно, как в семьях мелкой буржуазии, или косвенно, как в богатых классах, где она управляет хозяйством, должна бы была быть более жадной, нежели мужчина. А между тем мы видим совершенно противоположное. Хотя и велико число женщин, отличавшихся искусной стряпней, тем не менее все знаменитые кулинарные трактаты написаны мужчинами, как, например, книги знаменитого Брилья-Саварена, Виаларди и более позднее, но не менее прославленное сочинение Артузи. Одни только мужчины бывают экспертами при пробовании вин, кофе, чая, и даже в истории и в литературе как прославленные обжоры приводятся одни только мужчины: Лукулл, Сарданапал, Гаргантюа и Пантагрюель. По французски существует эпитет gourinand (обжора) в женском роде gourmande; но слово gourmet (утонченный обжора) женского рода не имеет. Кроме того отец мой (Чезаре Ломброзо) и Ферреро в их капитальном труде «Женщина — преступница», в котором они так основательно занялись биологией нормальной женщины, доказали экспериментальным путем, что тонкость вкуса у мужчины более развита, чем у женщины. Это развитие жадности в еде у мужчины оправдывается многими причинами. Прежде всего мужчина может принимать большее количество пищи, чем женщина. Кроме того упражнение развивать всякую функцию, и мужчина, поглощая больше пищи, научается оценивать и разбирать вкус стряпни. Затем мужчина ведет жизнь более разнообразную, полную движений и впечатлений: он занимается политикой, наукой, биржевыми операциями, торговлей, и все его чувства и ум находятся в постоянном возбуждении. Это состояние возбуждения и эта потребность в возбуждающих средствах сообщается всем его чувствам и, конечно, также и чувству вкуса. Он требует, садясь за стол, чтобы кушанье ласкало его вкус и даже раздражало его разнообразием, чем-либо пикантным, возбуждающим. И действительно, алкоголизм, самое острое проявление стремления к возбуждающим пищевым средствам есть болезнь по преимуществу мужская, почти совершенно незнакомая женщинам. Женщина же, живущая несравненно более однообразной жизнью, вне возбуждающих условий и без развлечений, не нуждается в этих стимулах и несравненно равнодушнее к утонченностям кухни.

К умению разбираться во вкусе различных соусов и приправ, что, конечно, служит одной из причин развития жадности в еде — присоединяется еще и другая, не менее важная причина: мужчина находится в таких условиях, которые позволяют ему культивировать эту склонность. Женщина же никогда не находит в своем доме тех благоприятных условий, которые создал себе мужчина, так как всякая ее забота о собственных желаниях относительно пищи исчезает перед более важными требованиями своего «домашнего цербера». Кто по собственному опыту не знает подобного явления во многих семьях! Требовательность мужей и братьев тяжело давит на женщин в семье, они дрожат за малейшую ошибку в стряпне, за малейшие недостатки кухни, из-за которых могут произойти ссоры и сцены. Мужчина, как глава семейства, хозяин, считает себя вправе предъявлять всевозможные требования, заявлять всякие претензии. Таким образом, чревоугодие, соединяясь с деспотизмом, делает их настоящими обжорами, между тем как женщина в своей роли распорядительницы кухней, а иногда даже и стряпухи смотрит на соуса и разного рода кушанья более с точки зрения ответственности, чем с точки зрения удовлетворения собственной жадности: для нее хороший обед значит такой, который нравится мужчинам ее дома, гостям, такой, за который она не получит упреков и выговоров.

Одной даме, моей хорошей знакомой, имеющей в высшей степени требовательного по кулинарной части мужа, кухня представляется настоящим пугалом, кошмаром; даже ночью она всегда имеет при себе дощечку для составления «меню», если ей случится проснуться ночью. Следовательно, одна из причин, удаляющих женщину от порока чревоугодия, есть та, что она слишком часто бывает жертвой этого порока у мужчины. Итак мы видим, что жадность в еде есть недостаток, вызываемый, главным образом, более подвижной, возбуждающей, более обильной всякого рода стимулами жизнью мужчины и развивающийся под влиянием деспотизма, который воспитывает в мужчине сознание первенствующего положения в семье.

По тем же самым причинам, обуславливающимся ее званием «хозяйки», состоянием зависимости и однообразием жизни, женщина гораздо скупее мужчины, несравненно осмотрительнее в расходах и экономнее. «После глупой женщины, — говорит г-жа де Жирарден, — самое редкое явление во Франции — это женщина щедрая». Но, конечно, в женщине скупость есть только преувеличение драгоценного и весьма полезного свойства, являющееся следствием особых условий жизни женщины. Обремененная непосредственной заботой о детях и домашнем хозяйстве, претерпевая всякие препятствия и неприятности, когда она стремится добывать деньги собственным трудом, женщина всегда невольно стремилась к тому, чтобы сберегать, накоплять скорее, чем тратить деньги даже с умеренностью и благоразумием. Она хочет быть уверенною в том, что хорошо тратит свои деньги, и ни один экономист не устанавливает более тщательно и более постоянно различие между деньгами и теми благами, которые они доставляют. Таким образом мы не удивимся, если женщина сравнивает книгу, стоящую пять франков… с парой перчаток или черепаховой гребенкой.

Кроме того, женщины, обыкновенно, находят несоразмерно громадными гонорары докторов и адвокатов. Им кажется несправедливым, что надо платить такие деньги — за что? за идею, за совет, за взгляд — одним словом, за неосязаемые вещи, от которых не остается видимых и материальных следов; тогда как предмет, имеющий свою неоспоримую ценность, золотая вещь, например, всегда имеет, так сказать, «осязательное оправдание» своей цены. Дайте женщине месячное жалованье, самое маленькое, но определенное; и она всегда сумеет извлечь из него бесконечное множество вещей, чего мужчина не смог бы сделать и на гораздо большую сумму. Впрочем, эта женская скупость проявляется на каждом шагу. Так, например, женщина всегда предпочитает магазины, где не установлено современного правила «цены без запроса», потому что получение уступки на запрашиваемую цену дает ей иллюзию, будто она тратит меньше! Не рассчитывая времени, которое она тратит, она направляет все усилия своего ума и воли, чтобы торговаться, уступать только постепенно, копейку за копейкой, радуется, унося домой вещь, выторгованную ею за половину запрошенной цены, не думая о том, что купец, зная ее слабость, запрашивает вдвое!

Другая черта женского характера, обнаруживающая этот врожденный порок скупости — ее неохота дарить деньги: она охотнее даст натурой и работой. Все члены любого благотворительного общества констатируют тот факт, что пожертвований натурой, вещами, предметами собственного изделия — сколько угодно, но денег мало и почти вовсе нет. У жертвующих дам чрезвычайно трудно вытянуть 10–20 лир даже в том случае, когда они на жертвуемые вещи тратят гораздо больше. Но они не могут отказать себе в удовольствии выбирать, торговаться, бегать по магазинам и, главным образом, от идеи, что вещи имеют «гораздо больше вида», чем деньги. Таким образом всем известна скаредность женщин относительно всех расходов, «которых не видно», как, например, «на чай» прислуге в гостинице, расходы на книги, на ноты. Женщина, как бы она ни была богата, находит большею частью, что книги и ноты покупать не стоит — их всегда может кто-нибудь одолжить, и очень редко встречается у женщины страсть к коллекционированию картин или древностей. Женщина обыкновенно не умеет наслаждаться отвлеченной ценностью предмета, помимо ее материальной стоимости, тогда как мужчина беспечно бросает деньги на прихоть, потому что он мало придает цены деньгам; женщина же позволяет себе это лишь тогда, когда желание очень сильно. Она всегда имеет перед глазами экономическую сторону жизни.

Причину этой скупости надо искать в том факте, что женщина редко имеет возможность свободно располагать средствами. Из всех знакомых мне женщин весьма немногие имеют деньги, которыми они могут распоряжаться. В девушках им дается все нужное: платья, уроки, поездки, места в театр и т. д., но денег у них на руках не бывает. Когда они выходят замуж, то они или получают определенную сумму, всецело поглощаемую туалетом, или же должны представлять мужьям «счета», или просить у него денег. Но даже и с весьма снисходительным мужем это очень унизительно и неприятно, потому что заставляет женщину чувствовать себя ответственной за расход и стесненной зависимостью и подчинением, в котором она находится. Таким образом, инстинкт экономии и скупости почти неизбежно вытекает у нее из условий зависимости, в которых она живет у себя дома.

Мужчина же, наоборот, охотно разыгрывает из себя важного барина, ему кажется натуральным и необходимым широко давать «на чай», делать подарки, не торговаться, позволять себе прихоть, потому что он сам зарабатывает деньги и в собственном труде находит источник, пополняющий убыль. Кроме того, его никогда не сдерживает обязанность отдавать отчет в том, что он тратит. Щедрость и привычка тратить исходят также из его мужской индивидуальности; это для мужчины — способ выказать свою социальную мощь. Как женщина ценится за красоту, за грацию и за свою обольстительность, точно так же мужчину оценивают в обществе сообразно тому, что он зарабатывает, по тому, что он имеет. Широко тратить — это есть доказательство хорошего заработка, большого состояния, средство «поднять себе цену в глазах людей».

И наоборот: в женщине почти никогда не встречается столь резкой формы скупости, какою у мужчины является алчность к деньгам. Необходимость и возможность наживать деньги собственным трудом делают то, что мужчина нечувствительно, более, чем это соответствует его способностям и его праву, бывает склонен к алчности в различных видах: к недобросовестным сделкам — даже когда того не требует от него нужда — с целью положить себе в карман несколько лишних тысяч лир в год. Купцы, не желающие упустить ни одного дела, даже если оно превышает их денежную способность; врачи, которые, гоняясь за большим количеством визитов, невнимательно относятся к лечению болезни; адвокаты, которые нарочно затягивают дела своих клиентов — все такие люди с удивительною жадностью набрасываются на заработок и выказывают какую-то бессознательную жестокость. Эта чисто мужская форма скупости, состоящая из алчности к заработку и накоплению денег, есть не что иное, как преувеличение социального долга, выпавшего на долю мужчины в семейном быту.

Другой преимущественно женский недостаток это — ревность. Женщина, менее занятая умственным трудом, одаренная более пылким воображением, исключительная в своих привязанностях, поддается подозрениям из-за каждого пустяка, якобы угрожающего ее привязанностям. Из статистического подсчета относительно мне известных женщин оказывается, что по крайней мере 80 процентов женщин ревнуют более или менее открыто. Одним из характерных выражений женской ревности служит тщеславное удовольствие, испытываемое женщиной от того, что муж или любовник ревнует ее. «Мой муж, — с гордостью говорила мне одна молодая женщина, — ни на шаг не отпускает меня из дому, он такой ревнивый и так меня любит». Другая, наоборот, жаловалась на то, что муж дает ей полную свободу, не спрашивает о ее письмах, о ее обожателях и т. д. Женщины не протестуют даже против запрещения декольтированных платьев и флирта, в которых они, впрочем, и сами не находят удовольствия, — когда полагают, что это запрещение вызвано их «ценностью» в глазах мужчины. Ревность женщины встречается так часто и бывает столь сильной благодаря тому, что она не может дать ей реального выражения; мужчина, как глава семьи, может, так сказать, проявить свою ревность в действии, т. е. деликатно или грубо следить за женой, требовать, чтобы она завязывала или прекращала сношения, может сопровождать ее, когда она выходит из дому, вышвырнуть за дверь того, кто ему не нравится, тогда как положение женщины таково, что она не может пользоваться теми же средствами против мужчины, имеющего в своем распоряжении множество средств избегать ее контроля. Потому ревность женщины, разжигаемая вечными подозрениями и мучительной невозможностью ни разъяснить своих сомнений, ни отомстить за измену, принимает форму озлобления, не имеющего ничего общего с ревностью мужчины, гораздо более сильной, но открытой. Кроме того, женская ревность обостряется еще тогда, когда женщина, вместе с любовью, теряет также нравственную и материальную поддержку мужчины, и положение ее становится менее устойчивым, чем положение мужчины, брошенного женщиной. Одним словом, при одинаковых условиях женщина теряет гораздо более. Таким образом, и эти основные различия между мужской и женской ревностью всегда зависят от той основы, на которой построена их общая жизнь: зависимость, с одной стороны, и господство, с другой.

Затем женщина имеет такие недостатки, которые почти совершенно отсутствуют у мужчины: так, например, — кокетство. Женское кокетство, по-видимому, совершенно противоречит законам атавистической наследственности, так как между животными и дикарями мужской индивид, самец, поет, украшает себя перьями и старается красотой и своим искусством увлечь, соблазнить самку, женщину. Но в изменившихся условиях жизни, когда женщина принуждена была привлекать к себе внимание мужчин, роли переменились. Желание нравиться, проявляющееся в кокетстве, обратилось у женщины в инстинкт, так как оно есть условие возбудить желание мужчины, условие, необходимое для ее физиологической и социальной жизни.

Если бы мужчина предпочитал женщину умственно развитую или физически сильную, она стала бы развивать свой ум или свои мускулы, и те, которые от природы не были бы одарены тонким умом или сильным телом, стали бы пополнять свои недочеты изучением науки и физическими упражнениями с целью приблизиться к идеальному типу. В сущности женщина добивается только поклонения мужчины, чтобы таким путем воспользоваться своей властью над ним для придания себе большей цены. Вот единственная власть, которая предоставлена ей, единственное средство к пользованию дающим счастье и гордость господством. А так как из всех средств нравиться — самыми древними, но также и самыми верными, являются красота, грация, изящество, то каждой женщине хочется, чтобы мужчина признал в ней эти качества; желание это и выражается в кокетстве. Умная, добрая, трудолюбивая женщина может и не быть кокеткой, потому что знает, что она обладает иными средствами обольщения, помимо кокетства. Но в глубине души всякой женщине тяжело отказываться от этого, так сказать, инстинктивного свойства женской индивидуальности. Даже самые развитые и добродетельные женщины никогда не бывают довольны указанием на их действительно положительные качества ума и сердца, как на достаточную замену тех эстетических форм привлекательности, которыми они не обладают. По этому поводу рассказывают один чрезвычайно характерный анекдот:

Ученый Лагарп, находясь за столом между знаменитой красавицей Рекамье и известной своим умом г-жею де Сталь, имел несчастье громко высказать такую мысль: — Я сижу между красотой и умом. «Неужели я так глупа!» — тотчас же обидчиво подхватила г-жа де Сталь. — Не удивительно после этого, что женщины среднего ума придают такое значение красивой внешности, не обладая другими способами обольщения. — Общественное мнение не осуждает молодую девушку, которая выходит замуж за богатого и некрасивого мужчину; предполагается, что к согласию побудило ее, кроме желания приобрести богатство, также и справедливое желание видеть свою красоту оцененной на вес золота. И наоборот, все очень строго осуждают бедного молодого человека, женящегося на некрасивой женщине из-за ее богатства. Одним словом, то важное значение, которое приписывают женской красоте, побудило женщину изощрить свое кокетство — для женщины кокетство — оружие, не уступающее шпаге мужчины. Для мужчины иметь здоровые мускулы и способность владеть сильным кулаком — так же полезно в борьбе, как для женщины полезно иметь красивое лицо и привлекательные для поцелуев уста. Но мужчина, кроме мускулов своих, вооружается еще хорошим ружьем или ножом, как подспорьем для своей силы. Точно так же и женщина, гордясь тем преимуществом, которое дает ей красота, никогда не отказывалась от употребления того оружия, которое доставляет ей арсенал кокетства. От Елены и Клеопатры и до наших дней царицы и модистки одинаково обладают мастерством во всех искусствах, могущих возвысить их красоту и скрыть их несовершенства. Чтобы возбудить удивление и желание, они великолепно умеют пользоваться искусством туалета: духи, белила и румяна, кружева, вышивки, драгоценные камни.

В особенности же изощрились они в искусстве играть глазами, вздохами, улыбками, полусловами — одним словом, тем, что теперь называется «флиртом». Некоторые находят, что это игра, не достойная женской скромности. И действительно, когда девушка делает глазки каждому встречному мужчине, при полном равнодушии к нему, только для того, чтобы вызвать его поклонение и вскружить ему голову — это несносно и глупо. Это, так сказать, дилетантская и наименее симпатичная сторона кокетства, которая однако также имеет свое оправдание и объяснение в том факте, что кокетство нравится мужчине. Женщина — кокетка, потому что мужчина желает, чтобы она была такою. Поэтому, так как женщина, по крайней мере в нашем обществе, не имеет другого исхода для освобождения, как только покровительство мужчины в браке или вне брака, то она, естественно, старается развить в себе те способности, которые лучше всего могут привлечь мужчину и завоевать ей его покровительство, и применяет свое искусство к каждому мужчине, при каждом удобном случае, без особенного разбора.

Мужчина любит, чтобы женщина была хорошо одета и привлекательна, чтобы она удовлетворяла его эстетическим требованиям и его чувствам, чтобы она, одним словом, умела нравиться ему. Женщина стремилась действовать сообразно с этими желаниями и стала заботиться о своей персоне и о своем туалете, стала белиться и румяниться, придумывать прически, начала изучать гармонию цветов и форм в одежде, она изобрела самые утонченные подробности моды, прически, кокетливые манеры, игру глаз, нежные и коварные улыбки. Кроме того женщине, чтобы быть избранной, недостаточно только нравиться вообще: она должна нравиться более других своих подруг и соперниц. Отсюда происходит то соревнование, которое изощрило ее искусство, ввело в него элементы хитрости, расчета и страсти.

Этот способ борьбы — исключительная принадлежность женщины. Мужчина идет прямо к цели, не скрываясь, не прибегая к хитростям, потому что он по природе своей исполнен энергии, силы воли, так как всегда имеет возможность стремиться к тому, что ему нравится, при полной вероятности получить желаемое. Женщина к тому же знает, что время ее расцвета ограничено, что красота ее блекнет по прошествии первой молодости, и что у мужчины много развлечений, которые могут отдалить его от нее — и вот все ее кокетство сообразуется с этими данными. Она научилась обольщать надеждами, не рискуя своей репутацией, обнаруживая свои чувства лишь настолько, насколько это ей кажется нужным, вести три, четыре любовные интриги одновременно, с полным хладнокровием выжидая благоприятного момента, чтобы затянуть петлю.

Эта игра кокетства мало разнится от столь грациозной и скромной игры любви. Здесь разница только в оттенках, заметных лишь для острого и опытного женского глаза. И здесь и там — то же усилие привлечь к себе внимание, та же ласковая настойчивость взгляда, та же горячность и то же волнение, тот же страстный шепот — как у влюбленной, вкладывающей в эту игру всю свою душу, все свое сердце и всю себя, так и у кокетки, которая проделывает всю эту мимику любви подобно хорошей актрисе, не отдавая этой игре ни крупинки своего истинного чувства.

Мужчины удивительно наивны и неопытны в этом случае и никогда не умеют разобраться в чувстве, которое выказывает им женщина. Чересчур веря в свою неотразимость, они с удовольствием принимают каждый знак интереса или предпочтения и не подозревают обманчивости и преднамеренности выказываемых им чувств. Вследствие этого мало-мальски кокетливой девушке редко не удается быстро и выгодно выйти замуж, потому что мужчина, даже более умный и добрый, чем она, легко запутывается в ее сетях, тогда как редко бывает, чтобы девушка привлекла к себе мужчину единственно обаянием своей скромности и своей добродетели. Следовательно: так как мужчина обыкновенно не умеет отличать кокетку от истинно любящей женщины, то женщина, выказывая ему чувства, которые ему нравятся, находит себе полное оправдание в успехах своего кокетства.

Тем не менее любопытно видеть, какими глазами мужчины и женщины смотрят на столь распространенный способ завоевания мужчины женщиной — на кокетство. Как мужчина, так и женщина с негодованием отвергают, как обиду, одна — обвинение в пользовании этим средством, другой — указание на то, что имел глупость попасться на эту удочку.

Женщина утверждает и повторяет, что любовь, симпатия, страсть толкнули ее на крайние и чрезмерные проявления чувства; мужчина же ни минуты не будет сомневаться в том, что самая прелестная, самая очаровательная женщина действительно поддалась обаянию его физических и нравственных качеств, в силу которых и приняла предлагаемую им любовь.

Здесь-то кокетство и находит свое оправдание. Если кокетство и любовь так схожи по своим внешним проявлениям, а главное, если они дают одинаковые результаты, то вполне понятно и до известной степени справедливо, что они часто заменяют друг друга и взаимно помогают друг другу. Когда покупатель находит, что поддельные камни так же хороши, как и настоящие, то продавец поддельных камней не обязан разуверять его в этом мнении; если мужчину так легко заманить кокетством, то не женщине же доказывать ему, что он ошибается. Да нельзя даже осуждать и то чувство стыдливости или скрытности, благодаря которому женщина утверждает, что она действовала в силу самого искреннего чувства любви, а не с помощью кокетства или из расчета.

Следовательно, мужчина отчасти сам виноват в кокетстве женщины, так как слишком охотно и легко поддается обману, слишком часто принимает мишуру за золото, кокетство за любовь. Если бы мужчина не воображал себя таким высшим существом, таким неотразимым победителем, которому всякое выражение любви и восхищения кажется натуральным и законным, он научился бы различать те тонкие, но тем не менее ясные оттенки, которые существуют между любовью и кокетством. И от этого его победа нисколько не потеряла бы своей приятности и своего очарования, потому что и истинная любовь также способна прибегать к кокетству, еще более грациозному и интересному, кокетству, не наносящему ущерба искренности и бескорыстию более глубокого чувства.

Мужчина не имеет порока кокетства, но зато обнаруживает другие соответствующие формы тщеславия и, между прочим, чрезмерное социальное честолюбие. Мужчина стремится к социальному положению, дающему славу, популярность, богатство, с такою же энергией, с такою же готовностью пожертвовать всем, как женщина — к красоте, которая доставит ей господство над мужчинами; и как женщина измышляет и употребляет бесчисленное множество хитростей, чтобы выказать признаки красоты, которою не обладает, точно так же мужчина стремится придать себе иллюзию известного социального значения: он претендует не только на общественные и политические должности, действительно доставляющие власть и служащие как бы показателем его превосходства, но стремится также просто к внешним атрибутам, к титулу этих должностей; мужчины хотят «фигурировать», даже не имея авторитета власти. Есть так много мужчин, просто-напросто покупающих этот титул за деньги, столько подставных депутатов, «соломенных» претендентов. Они совершенно напоминают женщин, добивающихся путем кокетства поклонения, которого иначе никогда бы не удостоились: поклонения чисто формального, но сравняющего их, по крайней мере внешним образом, с самыми красивыми и привлекательными женщинами.

Что женское кокетство имеет главною целью замужество — это доказывается тем, что, достигнув этой цели, женщина обыкновенно перестает заниматься собой, тогда как кокетки обречены на кокетство пожизненно, по своей профессии нравиться мужчинам.

Кокетством называют также любовь к нарядам, к украшению своей особы, не покидающую женщину и после замужества и не служащую уже оружием завоевания. Я со своей стороны, как, вероятно, и большинство людей, знаю женщин, уже не молодых, не имеющих ни малейшего желания возбуждать страсти, поглощенных заботами о муже и детях и тем не менее все еще одержимых страстью к нарядам. Здесь вступает в силу совершенно другой фактор: соперничество между женщинами. Роскошные платья и украшения становятся для женщины символом и вывескою социального положения, богатства, и, следовательно, дают мерку ее социального значения. Мужчины стремятся к тому же иными средствами: ордена, дипломы, успех политический и профессиональный для них имеют такое же значение. Но и эти недостатки, и эта пустота, в которых упрекают женщин, коренятся, как мы видели, в условиях среды и воспитания. Кокетство есть одно из немногих средств, данных ей для того, чтобы добиться мужа и независимости. Если бы женщина допущена была к участию в социальной жизни, если бы она могла использовать свои интеллектуальные силы, выказать свои способности в мире искусства и на общественных должностях; если бы мужчина искал и ценил в женщине высшие ее качества: ум, трудоспособность, продуктивность — то есть то, чего женщина ищет в мужчине, тогда, по всей вероятности, женщина, удовлетворяя своему инстинкту привлекать к себе мужчину, бросила бы ухищрения кокетства для более благородного оружия — серьезной и продуктивной деятельности.

Другой, преимущественно женский порок — это злословие. Достаточно войти в дамский кружок, в одну из наших гостиных, кажущихся уютными гнездышками, полными приветливости и ласки, чтобы составить себе понятие о склонности женщин к злословию. Однако злословие — злословию рознь. Есть злословие добродушное, легкая насмешка над манерами, действиями и стремлениями женщины, не могущей быть соперницей. Так, молоденькие девушки лукаво подсмеиваются над томными взглядами и красным лицом старой гувернантки или разбирают богатый, но безвкусный наряд провинциальной дамы. Затем есть более тонкое, более острое злословие, мишенью которого является возможная соперница, злословие, которое девушки пускают в ход против других соревновательниц в погоне за «хорошей партией», или то, которое дамы направляют против других, более богатых и красивых женщин. Это злословие, состоящее из подозрений, недомолвок, намеков, булавочных уколов, искусно сплетенное из правды и неправды, рассказанной с большим или меньшим правдоподобием и соединяющее будто бы добродушные замечания с притворным сожалением и злыми намеками.

Послушайте, как группа дам разбирает известие о чьем-нибудь браке. Если это брак по страсти? Человек женится с завязанными глазами. — Брак по расчету? Люди, у которых вместо сердца часовой механизм. — Невеста богата? Ее берут из-за приданого. — Бедна? Жених попался на удочку кокетства. — Надо сознаться, что если мужчина пользуется более ядовитой и более вредной формой злословия против соперников и конкурентов, преграждающих ему путь, он однако никогда не предается тому упорному злословию из любви к искусству, которое часто присуще даже и не злым женщинам.

Дело в том, что женщина, принужденная вращаться в тесном кругу лиц и вещей, не имея более серьезных забот и более важных дел общественной жизни, естественным образом развивает в себе все эти способности острой и едкой наблюдательности. Свои умственные способности, которые она не имеет случая развивать и проявлять иным способом, она обращает на то, чтобы высматривать и разбирать смешные стороны и недостатки людей, на что не требуется большого усилия воображения и что все-таки не дает ее уму покрыться ржавчиной.

Кроме того злословие есть для женщин как бы платонический исход, утешающий их немного в том, что жизнь не дала им того, что обещала. Конечно, это в сущности старая басня о слишком зеленом винограде: женщина, на долю которой слишком часто выпадает жизнь, полная забот и лишений; женщина, которая хотела бы иметь ласкового мужа и должна переносить над собой власть грубого человека; которая охотно надела бы на себя красивое платье и должна довольствоваться платьем, вышедшим из моды; которая желала бы держать салон и не имеет ни одного поклонника, — хватается за это мелкое мщение, единственное, которое ей доступно — отмечать недостатки того, кто обладает как раз тем, что она желала бы иметь, и она делает вид, что находит презренными и жалкими тех, кому она втайне завидует. Одним словом, она намеренно надевает себе темные очки злословия, сквозь которые видит в темном свете чужое счастье и чужие радости. Мужчины же, имеющие другие способы подняться в глазах людей, могущие дать более практическое и непосредственное применение своей деятельности, гораздо менее впадают в злословие. Менее злословят также и женщины, живущие в больших городах, где жизненные интересы шире, умственный кругозор обширнее, где они получают более разнообразные впечатления общественной жизни, театров и т. д. Менее злословят также женщины, занятые умственным трудом, который служит хорошим отвлечением от этого ложного направления женского ума.

Но у мужчины, в свою очередь, есть такие недостатки, от которых совершенно свободна женщина. Мужчина, может быть, даже бессознательно, гораздо эгоистичнее женщины; он с самого детства привыкает чувствовать себя мужчиной, который может командовать и требовать. Может быть, даже эгоизм его и развивается вследствие того, что он никогда почти не встречает в женщине серьезного сопротивления, но в высказываемой ею готовности преклоняться перед его волей видит как бы поощрение его требовательности. Таким образом, он, наконец, утверждает себя в мысли, что вся семейная жизнь должна вращаться вокруг него, как вокруг центра, и ему кажется вполне естественным, чтобы никогда не было препятствий его желаниям и его намерениям. Мужья и братья искренно считают себя выше своих жен и сестер, всех женщин семьи и воображают, что они могут требовать от них слепого повиновения, что женщинам не должно нравиться ничего, кроме того, что нравится им самим, и не допускают, чтобы они могли иметь собственное мнение и свой личный взгляд на вещи. Я, например, лично наблюдала следующий факт, повторяющийся в иных формах во многих случаях: чета, живущая в полном мире и согласии, имеет совершенно различные музыкальные вкусы: муж любит оперетку и ненавидит Вагнера; жена обожает Вагнера и Бетховена и терпеть не может оперетку. Муж, считая себя отличным супругом, — да это, действительно, так и есть, — не хочет ходить в театр без жены и находит справедливым и натуральным, чтобы жена сопровождала его в оперетку, но не желает с нею слушать скучную для него оперу Вагнера. Он искренно считает себя в полном праве и не думает, что поступает эгоистично, заставляя жену свою разделять свое удовольствие и не желая сделать ей приятное. Этот род бессознательного эгоизма, состоящего в том, чтобы навязывать свои вкусы женщине, встречается у мужчин на каждом шагу. Но это наиболее сносная форма эгоизма, так как она основана на искреннем убеждении в том, что другим должно нравиться то, что нравится нам. Менее выносима другая форма эгоизма, в которой мужчина ради утверждения своей нравственной и материальной власти забывает свой долг учтивости и традиционного рыцарства: за столом в семье выбирает себе лучший кусок, в железнодорожном вагоне занимает самое удобное место, а в комнате — самое мягкое кресло! Женщина в редких случаях бывает эгоисткой, потому что она редко пользуется привилегиями своего пола, редко бывает самостоятельной, большею частью подчинена власти мужа, брата, отца, всегда должна была, чтобы добиться чего бы то ни было, стараться, чтобы ее желание встретило сочувствие, стараться услужить, не быть в тягости, никогда не претендовать ни на что, всегда уступать окружающим, признавать их вкусы законными и справедливыми, быть уступчивой, кроткой — одним словом, альтруисткой. Мужчина, помимо эгоизма, имеет еще и другие недостатки: он самовластен, несдержан и раздражителен, вспыхивает из-за пустяков, взыскателен к малейшей ошибке, демонстративно высказывает свой гнев. Мужчина говорит беспрестанно: «Я так хочу!» «Я хозяин!» и никогда не употребляет условной формы, не говорит, напр., «я бы сказал», «я бы предложил», «я бы желал», но всегда говорит: «Я говорю», «я думаю», «я приказываю» и нередко позволяет себе бить кулаком по столу и швырять на пол книги и тарелки. Я была однажды свидетельницей следующей сцены в ресторане: одному господину понадобились спички, чтобы закурить сигару; он звонит, но лакей, занятый у другого стола, не мог прибежать в ту же минуту. Господин мог попросить спичку у соседа или подождать минуту; но он выходит из себя, считая себя оскорбленным, бросается в контору с ругательствами и криками. Несоответствие между гневом и ничтожной причиной его — было очевидно и характерно.

Женщина же, несмотря на то, что действует весьма часто под впечатлением импульса, редко выказывает порывы гнева, может быть, вследствие того, что, привыкнув к кротости, к уступчивости скорее, чем к авторитетности, принуждена была владеть собой, сдерживать свои порывы; может быть, еще и потому, что гнев, как и жадность в еде, не эстетичен, она бессознательно, не отдавая себе в том отчета, избегает всяких некрасивых проявлений, искажающих лицо, как напр., выражение гнева. Женщина старается по возможности скрывать свои внутренние ощущения. У нее может кипеть в сердце злость, но она сдерживает свои порывы и не допускает себя до резких проявлений гнева.

Итак, после этого сравнительного анализа пороков обоих полов мы можем вывести заключение, что большинство пороков мужчины происходит от избытка власти и от сознания, что он может безнаказанно пользоваться ею, тогда как недостатки женщины, наоборот, вытекают из ее слабости и из ее зависимого от мужчины состояния. Из всего этого можно заключить, что при улучшении условий жизни, когда женщина будет пользоваться большей свободой, а мужчина привыкнет сдерживать себя, характер обоих полов значительно улучшится. Женская природа отличается, правда, множеством недостатков чисто женского характера, но также и множеством добрых качеств, и если бы мы могли положить на одну чашку весов ее недостатки, а на другую — ее добродетели, то последние, наверное бы, перевесили. Женщина — многие уже говорили это — живет, чувствует более сердцем, нежели умом; все ее ощущения, ее чувства, ее способности проявляются в этом направлении, в этом характерные черты ее личности. Тщеславие у женщины — есть непреодолимое желание нравиться, у мужчины же — это страстное желание достигнуть положения, торжествовать над другими. Чувство, которое у мужчины выражается в справедливости и умеренной привязанности, в женщине проявляется потребностью слепо жертвовать собой. Любовь у мужчины — радость чувственности, гордость обладания, проявление своей личности; у женщины — нежность, кротость, желание подчиниться, слиться воедино с возлюбленным, сделаться его собственностью. Это то чувство, которое одному внушает гордость, другой смирение.

Благодаря этим специальным и характерным чертам женской души женщина имеет те прирожденные свойства и добродетели, которых мужчина, без особенного усилия со своей стороны, не проявляет.

Специфическими и особенно приятными чертами характера женщины являются ее оптимизм, ее веселость, общительность — она создает большую сумму радости для себя самой и для других. Удивительно даже, что она веселее и более светло смотрит на жизнь, чем мужчина, несмотря на свою абсолютную зависимость, несмотря на то, что большею частью должна жить так, как заставляют ее жить другие, жизнью совершенно различной от той, о которой она мечтала, — тогда как мужчине обыкновенно не представляется никакого препятствия, ничто не мешает ему развивать, как ему хочется, свою деятельность, строить свою жизнь так, как он того желает, согласно своему идеалу счастья. А между тем мужчина в большинстве случаев гораздо менее весел и спокоен, нежели женщина, и всегда озабочен и полон беспокойства. Он менее интенсивно наслаждается счастливо сложившимися для него обстоятельствами, более расстраивается из-за пустяков; он — пессимист, видит все в черном свете даже и тогда, когда не имеет соответственных причин печалиться. А перед затруднениями отчаивается и теряет мужество гораздо скорее, нежели женщина.

Женщина же, напротив, обладает божественной способностью уметь наслаждаться радостью, исчерпывая ее вполне, и в то же время гораздо скорее мирится с горем, подчиняется невзгодам и несет свой крест с терпением и покорностью. Женщина, — я, конечно, имею в виду женщину средней нормальной линии жизни, т. е. такую, которая вступила в брак и видит свою судьбу и судьбу близких хотя бы скромно обеспеченной, женщину, имеющую порядочного мужа и недурных детей, — такая женщина счастлива и довольствуется малым. Стесненные экономические условия не только не удручают ее, но еще служат основательной причиной гордого самоудовлетворения: она рада работать с утра до ночи, чуть что не мыть полы, стряпать, а затем штопать чулки и кроить рубашки, довольная тем, что чувствует себя полезной и необходимой. Редко жалуется она на свои скудные средства, редко сожалеет о более блестящей участи, утешая себя тем, что многим женщинам выпала гораздо более суровая доля. Она мечтает о грандиозной будущности для своих детей, но потом удовлетворяется скромной действительностью и, таким образом, из всего сумеет естественно и без усилия извлечь элементы радости.

Еще другая характерно-женская добродетель — это умение сдерживать себя в мелких неприятностях, скрывать свое беспокойство, быть ровной и мягкой, снисходительной, кроткой и не злопамятной. Терпение есть инстинктивное качество женщины, может быть, зародившееся в ней в отдаленнейшие времена, когда каждое ее поползновение к непослушанию вызывало еще побои… а порою могло стоить и жизни. Затем терпение ее развилось уже в менее древнюю эпоху, когда она заметила, что морщины гнева и искажение черт лица злобой не делали ее красивее. Может быть, также и материнство, представляющее собой длинный, непрерывный ряд актов терпения, жертв и добровольных трудов, переносимых с охотою, также способствуют развитию в женщине ее изумительного терпения и снисходительности. Если вполне понятна терпеливость матери по отношению к своему ребенку в нормально сложившейся ее жизни, то как не удивляться благоприобретенному терпению учительницы, няни, бонны по отношению к детям, с которыми не связывают их никакие узы родства или привязанности. Посетите детский сад или школу для маленьких детей, и вы увидите, что это такое! Тут собрались дети, которые не понимают, забывают, которые бывают рассеяны, упрямы, грубы, плаксивы, сопливы и грязны. И у одной учительницы бывает иногда человек пятьдесят, от шести до семилетнего возраста, по пяти-шести часов в день. И она ни на минуту не теряет своего спокойствия, своей мягкости и снисходительности: ей кажется естественным по сто раз повторять одно и то же, самое простое, объяснение и не возмущаться тщетностью своих усилий, если в сотый раз ей букву О называют И.

И кроме того, мне кажется замечательной в женщине непосредственная и простодушная терпимость, с которой она безропотно переносит дурной характер живущих с нею людей, тогда как мужчина, напротив, находит весьма естественным срывать на домашних неприятность, испытанную им вне дома от чужих. Осложнение в болезни пациента, запоздавшее письмо, холодный поклон знакомого, выговор со стороны начальства или дерзость подчиненного — все это причины, служащие для того, чтобы поднять целую домашнюю бурю. — Это объясняется тем, что мужчина вне дома принуждает себя к сдержанности из благоразумия, из выгоды, из страха, дома же он считает себя вправе распускать себя и давать волю своему дурному настроению. Жена или сестра, вместо того чтобы возмущаться его незаслуженными резкостями и бессмысленными выходками, считают своим долгом не протестовать, не реагировать, а, наоборот, стараются удалять всякую причину раздражения, могущую разрядить электричество, накопившееся в груди разгневанного владыки. С неменьшим терпением и силой воли жена скрывает от мужа свои собственные неприятности и беспокойства, от которых также не изъята домашняя жизнь женщины: нечестность прислуги, дурная отметка в дневнике сына, затруднение, хотя бы и не важное, в деньгах — все это не менее неприятные для женщины вещи, нежели для мужчины запоздавшее письмо или профессиональные неудачи. Но она всегда старается побороть в себе всякие признаки упадка духа, всякое неприятное настроение, чтобы не выказать его.

Формы женского терпения бесконечно разнообразны; они состоят из самых простых элементов: ясности духа, сдержанности и твердости характера; все это добродетели не особенно яркие, но тем не менее весьма ценные, потому что служат буфером для многих опасных столкновений и разрешают многие опасные осложнения.

Другое качество женщины, отлично служащее ей в повседневной жизни, в ее ложном положении царицы без скипетра, — это ее врожденный здравый смысл, ее чудесная способность почти безошибочно судить о людях, пользоваться случайностями для собственной пользы с удивительной изворотливостью и выбирать средства. По всей вероятности, эти качества были главными и единственными ресурсами женщины, на которые она могла рассчитывать для того, чтобы основать счастье своей жизни, чтобы господствовать над окружающими и управлять ими. Потому-то она и приобрела в этом отношении такое удивительное умение и такой необычайный такт. Женщина наблюдательна от природы. «Когда мужчина и женщина входят одновременно в комнату, — говорит Кабанис, — женщина выказывает удивительную меткость и быстроту суждения. Это объясняется ее неизменным интересом к тому, что ее окружает». Бросьте взгляд за кулисы политической, литературной жизни, журналистики, бюрократии и научного мира и вы увидите, что всюду интригует и действует женщина, которая устраивает, создает и разрушает. Она является полновластной госпожой в своем доме, где делает, несмотря на кажущееся подчинение, все, что хочет. Мне кажется, что ничто иное не может служить лучшим, более поразительным явным доказательством того, что подчиненное положение ее сделало ее ум более тонким, изворотливым и догадливым. И эта ее догадливость и тонкость ума до известной степени освободила ее от подчинения. Терпение заставляет женщину переносить жизнь такой, какая она есть; догадливость же побуждает пользоваться всеми теми элементами, которые дает жизнь, чтобы извлекать из нее наибольшую сумму радости и знания. Она действует с глубоким знанием своих сил и своих тайных средств очарования. Она знает, до какой степени эти средства могут служить ей. Она знает, когда должна показаться, скрыться, разыграть роль смиренницы и когда выказать уверенность в своей силе и дерзость, знает, когда должна быть настойчивой и когда уступать и прощать; уметь терпеливо выждать случай и воспользоваться им с быстротою молнии. Догадливость, одним словом, дисциплинирует все ее чувства и направляет их к ясно определенной и намеченной ею цели: завоевать себе выдающееся положение в жизни и захватить свою долю успеха и значения в обществе. Такими-то способами, такими-то отчасти коварными средствами она завоевала себе свой пост фактической, если и не номинальной, царицы — каковой является по преимуществу в наше время женщина.

Удивительно, что общественное мнение и эмпирическая психология пословиц, в общем всегда меткая и тонкая, впадает в столь грубые ошибки и странные заблуждения в отношении оценки качества того и другого пола. Так, напр., принято с давних пор считать женщину существом слабым, трусливым, безвольным, лишенным мужества и нравственной силы. По предвзятому суждению толпы, женщина является существом воздушным, падающим в обморок от малейшего волнения; она кричит при виде паука или мыши, при малейшем осложнении теряет присутствие духа. Это мнение совершенно неверно. И история, и статистика, и самое поверхностное наблюдение показывают, что женщина обладает не меньше, чем мужчина, выносливостью относительно физической боли, усталости и болезни. Женщины первобытных народов исполняли самые тяжелые работы: вскапывали землю для посева, жали, убирали хлеб, растирали его между двух камней в муку, переносили все пожитки с одного становища на другое — все это, не переставая носить и выкармливать детей.

Не прибегая к примеру первобытных народов, мы и теперь видим, что женщины в деревнях работают, как вьючные животные. В Герцеговине, напр., женщины тащат плуг вместо волов; в горах они носят связки сена и дров наравне с мужчинами и мулами. В городах женщины несут такую же долю труда, как и мужчины, и представляют серьезную конкуренцию для них.

Нет такого спорта, требующего, кроме ловкости, хладнокровия и смелости, в котором женщина не выступила бы с успехом: женщина плавает, ездит верхом, стреляет, фехтует, поднимается на воздушном шаре. Альпинизм — этот спорт, требующий наибольшей выносливости и мускульной силы — имеет наряду с именами мужчин, взобравшихся на самые высокие горы, много женских имен. Теперь, когда вошел в моду альпинизм без проводника, так называемый «академический альпинизм», многие пары — сестра и брат или муж и жена — пускались в самые рискованные, трудные предприятия. В настоящее время альпинизм становится таким спортом, который требует не одной только физической, но и нравственной силы, хладнокровия, мужества, презрения к смерти. Но есть еще и другой спорт — научные экспедиции, в котором женщины выказали необычайное мужество, спокойствие духа и неустрашимость. Мы думаем обыкновенно, что исследование новых стран, требующее большой смелости и представляющее столько опасностей, должно быть всецело предоставлено мужчине. Однако и на этом поприще выдвинулось много женщин, и число их, если принять во внимание преграды, которые ставит им их пол, имеет особенно важное значение. Бесстрашные путешественницы не остановились перед страхом неизвестного и перед опасностями самых рискованных путешествий.

Г-жа Бик бесстрашно сопровождала своего мужа в его научной экспедиции 1893—94 г. в южную Аравию, в страну самого фанатического населения. Г-жа Кудро отправилась с мужем в самую нездоровую местность Грианы, а оттуда — в заселенные дикими индейскими племенами равнины бразильских рек. Когда в 1877 г. ее муж умер от лихорадки, она продолжала экспедицию одна. Ливингстон, самый знаменитый из современных исследователей Африки, рассказывает о трудностях пути, перенесенных женою его. Она же вывезла его из Шупанга, спасая его от убийственного климата южной Замбези. Бейкер, вместе со своей женой открывший озеро Альберт Нианца, с восторгом рассказывает о стойкости и храбрости своей жены. Жена знаменитого американского исследователя Эдуарда Силера всегда сопровождала своего мужа в самых опасных предприятиях; она несколько раз проехала через Мексику и Центральную Америку. Джозефина Пири сопровождала в 1897–1902 г. мужа своего в арктическую область Америки и среди льдов крайнего севера, среди всякого рода лишений, связанных с этой экспедицией, родила и выкормила своего ребенка. В путешествии к северному полюсу одна двадцатилетняя девушка, Вильгельмина Расмуссен, сопровождала брата своего Кнуда Расмуссена через всю Гренландию для отыскания одного эскимосского племени, еще никогда не приходившего в соприкосновение с европейской цивилизацией. Все эти экспедиции, в которых женщины принимали участие, были далеко не легки и отнюдь не походили на увеселительные поездки. Чета Голубь во время путешествия по Африке была застигнута разбойниками, отобравшими у нее все ее научные коллекции. Неутомимые супруги принуждены были начать всю работу сызнова и принялись терпеливо собирать и приводить в порядок этнографические сокровища, впоследствии возбуждавшие величайший интерес венских ученых /в 1882 г./. Русский путешественник Потанин и венгерец Уйфальви организовали вместе с женами экспедицию в Центральную Азию. Г-жа Уйфальви, парижанка по рождению и воспитанию, вернулась во Францию и написала отчет о своих замечательных приключениях. Г-жа Потанина, вследствие перенесенных лишений, умерла в Монголии.

Более тяжелая судьба постигла жену миссионера и исследователя Рингарка, последовавшую за мужем через Тибет, имея при себе своего маленького сына. Путешествие по тибетским горам совершено было среди невыразимых страданий. Семья достигла наконец священного города буддизма Лхассы, где они в 1898 г. подверглись нападению тибетских грабителей. Товарищи их бежали; Рингарк с женой и сыном спрятались на дне оврага. Через несколько часов миссионер направился к ближайшему поселению, чтобы просить о помощи. Но жена не дождалась его возвращения: мужа ее убили туземцы. Тогда жена с маленьким сыном одна пустилась в обратный путь под ежеминутным страхом лишиться жизни от руки убийц или от истощения. Однако через четыре недели, преодолев невероятные лишения и трудности, она пришла в город Т-дзиен-лу.

Из путешественниц, отправившихся самостоятельно, без мужа или какого-либо родственника, на открытие и исследование неведомых стран, самой знаменитой была Ида Пфейфер, урожденная Рейер. Сорока четырех лет от роду она в дальних странствиях искала забвения от огорчений несчастного супружества. Первое свое путешествие она совершила в 1842 г. в Палестину и Египет. На следующий год она отправилась в Исландию, а затем уже вся жизнь ее сделалась рядом, самых необычайных приключений. Путешествовала она по большей части одна, даже без прислуги и в течение шестнадцатилетнего периода своих путешествий объехала весь свет. Нет страны, в которой она не побывала, а за время от 1842 до 58 г., когда пути сообщения и передвижения были еще довольно примитивны, она посетила страны, в которые не вступал еще ни один европеец. После путешествия в Исландию она в 1846 г. предприняла экспедицию в Бразилию, Чили, Персию и на о. Таити. Результаты ее исследований были столь любопытны и богаты, что в 1851 г. австрийское правительство отправило ее за свой счет во второе кругосветное путешествие. Главной целью ее исследований были на этот раз Борнео, Суматра и Ява. С невероятной смелостью, без эскорта, без оружия отправилась она к людоедам. Из письма, написанного ею из Рио-де-Жанейро 30 сент. 1846 г., мы видим, каким страшным опасностям она подвергалась. В сопровождении одного старого господина она хотела из Рио-де-Жанейро пробраться в Петрополис. «Мы не имели пистолетов, — писала она, — и спокойно и уверенно следовали по нашему пути, тем более что поминутно встречали караваны погонщиков мулов. Но когда тропинка привела нас к девственному лесу, в несколько уединенную местность, вдали от проезжей дороги, из чащи выскочил навстречу нам негр, вооруженный огромным ножом и веревкой. Он бросился к нам с поднятым ножом. У нас не было ничего, кроме зонтика и перочинного ножичка, который я тотчас и вынула из кармана. Негр схватил зонтик, и у меня осталась в руках одна только ручка. Но, ухватившись за зонтик, он уронил нож; я бросилась поднимать его, но он был проворнее. Он оттолкнул меня и снова завладел своим ножом. Я думала уже, что должна расстаться с жизнью, но решилась уступить ее как можно дороже: я ударила его перочинным ножом в грудь, но он быстро заслонил себя рукой, которая и получила глубокую рану. Между тем мой старый товарищ схватил его сзади за горло; но негр обернулся и ранил его, а затем вошел в такую ярость, что, казалось, превратился в дикого зверя. Мы уже считали себя погибшими, как вдруг услышали конский топот, который заставил негра бежать. К нам подъехали два всадника и, узнав о нашем приключении, пустились в погоню за негром и, к счастию, нагнали его». Неустрашимость и скромность, а также спокойствие и доверчивость, с которыми она шла к туземцам, производили на них выгодное впечатление и служили ей как бы охранной грамотой.

Рядом с Идой Пфейфер следует назвать другую смелую последовательницу — Алексину Тинне. Молодая, красивая, богатая, она, после кратких путешествий в Сирию, Палестину и Египет с матерью и теткой, девицей А. ван-Капеллен, отправилась в июле 1861 г. из своего родного города Гат в долгое путешествие по Египту. Алексине Тинне было 22 года, и она готова была пожертвовать всем своим богатством и всей своей деятельностью ради своей мечты. Из трех женщин ни одна не вернулась на родину. Мать и тетка погибли от убийственного климата в первой половине экспедиции, а шесть лет спустя прелестная молодая девушка пала от руки убийцы. Жители берегов Нила вообразили себе, что Алексина Тинне — дочь султана, посланная им на помощь и на утешение. Даже знаменитый торговец невольниками, Магомет Шер, принял ее с царскими почестями и предложил ей сделаться царицей Судана. Начало путешествия через Джебельмайю протекло однообразно среди тростников, растущих по берегам реки; но затем путешественницы чуть не сделались жертвами шилуков, раздраженных притеснениями хартумских купцов. Однако и к ним уже проникли слухи о дочери султана и спасли путешественниц. Когда пароход остановился у одного шилукского селения, чтобы забрать топливо и экипаж отказался сойти на берег, опасаясь туземцев, Алексина Тинне прошла через поселение с десятью солдатами: ее приветствовали с восторгом, как дочь султана, и предложили ей корону страны. Но в дальнейшем путешествии их встретила более опасная, чем люди и дикие звери, лихорадка. В ноябре путешественницы снова были в Хартуме, чтобы приготовиться к главному путешествию внутрь страны. Г-жа ван-Капеллен, серьезно больная, осталась в Хартуме. Караван двинулся в путь подобно царскому шествию. Для присмотра за научными коллекциями к экспедиции присоединились Теодор ван-Генглин и д-р Стейднер. Караван состоял из 200 лиц охраны и прислуги, 30 ослов и мулов, 4 верблюдов и целого транспорта багажа. Экспедиция эта стоила Тинне 120 тысяч марок в год. В июне 1863 г. лихорадка унесла у нее мать; в мае следующего года она, возвратись в Хартум, не застала уже тетку в живых. Богатый караван возбудил алчность туземцев, составлявших его охрану. Утром 1 сентября 1869 г. в ущельях Гата /Триполи/ завязалась притворная ссора между некоторыми членами каравана, и когда начальница его вмешалась, чтобы усмирить спорящих, двое из заговорщиков варварски убили одну из удивительнейших и оригинальнейших женщин в истории современной цивилизации.

Ида Пфейфер и Алексина Тинне по справедливости могут считаться самыми типичными из женщин, занимавшихся научными экспедициями. Их окружал романтический ореол, их привлекала к себе трудность предприятия, которая для женщин всегда кажется чем-то особенно интересным. Они вскоре нашли себе подражательниц и последовательниц, в особенности среди англичанок. В 1893 г. Мэри Кинслей предприняла зоологические и антропологические исследования в различных областях западной Африки. Она также пала жертвой своих путешествий: умерла 5 июня 1900 г., сорока лет от роду, от инфекционной болезни, которой заразилась, ухаживая за ранеными в Саймонстауне. Мистрисс Бишоп, известная более под псевдонимом Изабеллы Берд, предпринимала путешествия по Персии, Курдистану, восточной Азии — Китаю и Корее. Мисс Тейлор достигла Лхассы, священного города буддистов; одна русская, г-жа Головнина, проехала Памир — «Крышу мира», западный оплот буддизма среди цепи Гималайских гор. Между знаменитыми путешественницами следует назвать также и принцессу Терезу Баварскую, исследовавшую бразильские ланды.

Все эти женщины путешествовали одни, без мужей, и были сами руководительницами экспедиций. Ответственность, которую они принимали на себя, и дух независимости придавали им необходимую для достижения намеченной ими цели энергию!

Но есть еще и другая форма подобной деятельности, требующая большого запаса мужества, — деятельности, которая, как нам кажется, не соответствует мягкому и кроткому характеру женщины: мы думаем, что только мужчина может решиться встретиться лицом к лицу с ужасами и опасностями войны. А между тем и на этом поприще женщина выказала себя с самой блестящей стороны. Множество женщин — вопреки принятому обычаю, традиции и собственному характеру, — отважно переносили опасности войны и были свидетелями ужасов ее.

Самой типичной героиней войны является Жанна д’Арк, фигура поистине удивительная для своей варварской и грубой эпохи. Она почерпала свое мужество не из одного только религиозного фанатизма, но и из нравственных сил своего духа; она чувствовала и понимала весь ужас войны и по окончании битвы неустанно ухаживала за ранеными — как за своими, так и за врагами.

Но История называет имена еще многих других воинственных женщин. Так, в Италии в ХV в. Катерина Сфорца, мужа которой убили на ее глазах, заперлась в крепости Форли и выдержала здесь трехнедельную осаду против Цезаря Борджиа. Она, во главе своих воинов, не снимая панциря, день и ночь сражалась против врагов и когда убедилась, что всякое сопротивление бесполезно, то приказала взорвать крепость. Однако она с горстью фанатичных приверженцев своих оставалась жива и продолжала сражаться, окруженная трупами убитых. Видя, что руки врагов готовятся схватить ее, она еще имела присутствие духа крикнуть: «Сдаюсь королю Франции» и таким образом избежала папской тюрьмы.

История Сиены отмечает один из наиболее славных примеров женского мужества и нравственной силы. Когда Сиену осаждал Карл V, — Моунлюк, командовавший городом, сделал воззвание к жителям, убеждая их принять участие в защите. Тогда сорок самых знатных дам города приняли на себя этот тяжелый труд: они стали таскать корзины с землей. Все прочие дамы Сиены разделились на три отряда. Первый отряд, во главе с синьорой Фортегуерра, был весь одет в костюмы фиолетового цвета; второй отряд, которым командовала одетая в ярко-красный шелк синьора Пикколомини, весь был в ярко-красных платьях; во главе третьего отряда была синьора Ливия Панса, одетая в белое, как и ее команда. В каждом отряде было по тысяче женщин.

Из рядов простого народа вышло также немало героинь. Так, по словам легенды, девушка из народа остановила вторжение Аттилы. К низшему и среднему классу принадлежали и Жанна Гашет, увлекшая женщин Бовэ на защиту против Карла Смелого и отнявшая знамя у бургундцев, и Жаклина Робен, которая, рискуя жизнью, спрятала в своей лодке военные припасы, необходимые для Сент-Омерского гарнизона, осажденного герцогом Мальборо во время испанской войны за освобождение.

Эпоха революции и империи, так сильно поднявшая воинственный дух французской нации, дала множество воинственных героинь. 26 июня 1793 г. Национальный Конвент назначил пенсию в 300 лир одному подпоручику за «заслуги перед отечеством». Этот подпоручик была женщина Катерина Пошела. При взятии Аллогви в Испании 14 авг. 1793 г. Александрина Барро, служившая во 2-м Тарнском батальоне под командой Ла-Тур д’Оверня, стояла в ряду солдат между мужем и братом. Тот и другой были убиты, но Александрина, мстя за них, продолжала стрелять до последнего заряда. Затем прикладом ружья она разбила череп одному испанцу и покинула поле сражения лишь после победы французов.

Но высшую форму храбрости, нежели та, которая необходима для кровавых сцен войны, выказали те женщины, которые из ненависти к тирании и ради веры добровольно шли навстречу смерти; те, которые вынесли гонения и пытки с мужеством, не уступающим мужеству самых прославленных героев. Анна Эшью, говорит Смайльс, подвергнутая жестокой пытке, не испустила ни одного крика, не шевельнула ни одним мускулом и смотрела в лицо своим палачам, не признавая своей вины и не беря назад своих слов. Латимея и Ридлей не только не жаловались на свою судьбу, но шли на смерть с веселостью невест, идущих к алтарю, поддерживая бодрость друг друга. «С Божьей помощью, — говорили они, — мы зажжем в. Англии такой светоч, который никогда уже не угаснет».

Шарлотта Кордэ была девушка кроткого нрава и прелестной наружности. Когда ее спросили, как она могла, столь неопытная и слабая, без сообщников, убить Марата, она отвечала: «гнев наполнил мое сердце и указал мне путь к достижению цели». Отправляясь на эшафот, на котором последним ее жестом был жест стыдливости, она написала Барбару, что друзья ее не должны оплакивать ее смерть, ибо тот, кто, как она, имеет живое воображение и чувствительное сердце, не может не подвергаться бурям жизни, и добавила: «Плохой народ для республики тот, который не понимает, что женщина, жизнь которой не нужна никому, может хладнокровно пожертвовать собой ради отечества!»

Однако только русским политическим деятельницам удалось доказать всю глубину и непосредственную силу энергии, мужества и неустрашимости женщины. Десятки и сотни русских женщин, отказавшись от довольства и спокойствия буржуазной жизни, добровольно пошли иным путем, заплатив за свою смелость страданием и жизнью.

Разумеется, примеры женщин-путешественниц с научными целями и женщин-воительниц встречаются между натурами исключительными, одаренными необычайной нравственной силой. У этих женщин такой же прирожденный инстинкт самопожертвования, как прирожден необычный голос Патти или Мельба и литературный талант Жорж-Занд, Бичер-Стоу или Эллиот. Однако если бы можно было привести только эти примеры нравственной силы женщины, то они не могли бы доказать, что преобладающая черта женского характера есть сила духа. Примеры эти доказали бы только, что некоторые женщины, так же, как и некоторые мужчины, отличаются сильной энергией, храбростью, выносливостью и т. д., но это не значило бы, что эти качества присущи женщинам вообще. Из того факта, что существовали Жорж-Занд и Броунинг, нельзя вывести заключение, что все женщины, вообще, обладают литературным талантом и поэтическим даром, как нельзя того же сказать о мужчинах, хотя между ними и был Шекспир, Данте, Бальзак, Дюма и т. д. Но подобно тому, как легче найти замечательно красивых женщин в стране, где женское население вообще отличается красивыми чертами, точно так же и женщины-литераторы и поэты встречаются чаще в обществе, где уровень культуры по той или другой причине стоит выше, нежели в некультурной местности, где попадаются лишь одинокие и редкие цветы.

Итак, я хотела сказать, что такие примеры, как русские политические деятельницы, как женщины-исследовательницы новых стран, если и не доказывают абсолютно нравственную силу средней женщины, то служат хорошим показателем того, что эта способность существует в женщине и может достигнуть весьма высокой степени. Эти женщины отличаются от других тем, что они сумели найти самостоятельно средства и цели для развития этой нравственной силы. Но даже и помимо этих исключительных натур мы убеждаемся, что нравственная сила составляет существенное свойство и средней женщины, и сила эта выказывается в удивительных проявлениях самопожертвования каждый раз, когда этого требует случай или необходимость. Но в женщине буржуазной среды эта сила остается скрытой, потенциальной, и если внешний импульс не заставляет ее проявляться в действии, увядает и иссякает. Наблюдатель, который от достойных удивления личностей Жанны д’Арк, Шарлотты Кордэ, г-жи Ливингстон или Веры Фигнер переносит свой взор на среднюю женщину в ее будничной обстановке, в первую минуту подумает, что говорить о какой-нибудь нравственной силе у таких бедных и посредственных индивидуальностей — нелепо. Что же он видит в действительности? Хорошеньких, грациозных девушек, постигнувших все тайны женского туалета, жаждущих поклонения и увеселений, коварных и легкомысленных, с головками, занятыми погоней за женихами. Он видит, как эти девушки превращаются в женщин властных и подозрительных, если они любимы, и как они полны самомнения и аффектации, если считают себя умными; он видит женщин, жадных до Сплетен, отлично изучивших правила этикета, с озабоченным видом бегающих по лавкам и ездящих по визитам. Он встречает еще добрых буржуазок, хороших жен, матерей, отличных хозяек, но надутых и ограниченных. Они доводят любовь к мужу до совершенной слепоты к его недостаткам и любовь к детям — до нелепого баловства. Они до одурения вяжут кружева или вышивают подушки гладью и воображают, что исполняют священную обязанность, наблюдая с необычайной тщательностью за тем, сколько выходит масла и сахару, считая это для себя делом чести. Такова женщина, которую мы обыкновенно видим в нашей среде. Это — хорошенькая кукла, полная условных предрассудков, готовая упасть в обморок от укола булавки, кричащая от страха при виде мыши и дрожащая от ужаса, когда слышит раскаты грома.

А между тем — никто этому не поверит, пожалуй — эта женщина обладает изумительной нравственной силой. Она исполнена мужества, достоинства и прямоты души, чувства долга и самопожертвования. Контраст между банальностью обыденной жизни и ее нравственной силой, проявляющейся в нужный момент — явление изумительное и характерное. В этом и заключается разница между нравственной силой мужчины и женщины: мужчина обладает нравственной силой по природе, по инстинкту, какова бы ни была его жизнь — счастливая или бурная. Но когда жизнь бежит обычным путем для женщины, она сама не подозревает, что имеет в душе своей такой источник энергии и силы, который вызывают к свету лишь самые жестокие удары судьбы. Примеры неустрашимости женщины ввиду настоящей опасности, сопоставленные с ее малодушием и мелочностью в обыденной жизни, поистине неисчислимы.

Так, в одном американском журнале мы читаем про одну телефонистку, которой из-за многих миль от места ее службы дали знать, чтобы она спасалась, так как идет страшный циклон. Девушке приходит в голову, что прежде, чем искать спасения для себя, она должна предупредить об опасности всех абонентов, которым раньше нее угрожает гибель, и она начинает предупреждать их. Циклон налетел, закрутил станцию, и телефонистка, несмотря на опасность, которая угрожала ей самой, спасавшая других, сама погибла от наводнения. Точно так же спасшиеся от крушения судна Орегон рассказывали, что женщины выказали гораздо более хладнокровия и самопожертвования, нежели мужчины. Нам известны многие эпизоды из пожара «Благотворительного Базара» в Париже: мужчины, как одичалые, бросались к выходам, отталкивая тех, которые достигли их раньше. Главной заботой женщин было, между тем, спасение друзей и родных. Герцогиня д’Алансон, устроительница базара, на предложение бежать отвечала: «Не раньше, чем будут спасены мои гости» — и погибла в пламени. В минуту опасности или нужды у женщин внезапно являются необходимое мужество и замечательное присутствие духа, но не для собственного спасения, а для спасения своих близких. В этих случаях требуется героизм минуты. Но мы знаем, что женщина, даже самая простая, способна на героизм в течение многих и многих лет. Приведем пример, который был у всех, так сказать, на глазах. Это — пример Люси Дрейфус. Капитан Дрейфус — живой пример мужества, непоколебимой жизни, силы воли и сопротивления страданию. Тот, кто прочтет его историю, написанную Рейнахом, должен понять те нечеловеческие усилия, которые должен был делать этот человек, один, осужденный несправедливо, озлобленный и больной, чтобы не сойти с ума или не лишить себя жизни. Немногие мужчины могли бы вынести такую массу горя, такие удары несправедливости, мысль, что его, по-видимому, все забыли, такое полное одиночество. Но вместе с тем Рейнах рассказывает также, какова была час за часом жизнь Люси Дрейфус. Ей было двадцать пять лет, когда разразилась ужасная катастрофа, упавшая на ее голову, как гром среди ясного неба. В жизни она знала до тех пор одни радости, все, что могли дать женщине любовь, богатство, светская жизнь. Родившись и выросши среди патриархальной семьи, красивая, богатая, она очень рано вышла замуж по любви. Муж ее был одним из тех блестящих офицеров, о которых мечтают светские девушки, и ей, по всей вероятности, предстояло вести ту жизнь, какую ведут все парижанки высшего круга, как вдруг, совершенно неожиданно, ее захлестнула волна неслыханного несчастия. Она была уверена в невиновности мужа, понимала чудовищную несправедливость, сделавшую его своею жертвою, и чувствовала свое полнейшее бессилие защитить его, а между тем она ни на минуту не потеряла мужества, не дала побороть себя темным и, казалось, непобедимым силам, восставшим против нее. Она сумела сохранить такое хладнокровие и спокойствие при тех немногих свиданиях с мужем, к которым была допущена, что он никогда, даже когда многие месяцы и годы не получал от нее писем, не усомнился в ней. Она имела мужество выказывать такое спокойствие духа, что никогда дети ее, даже когда они уже немного подросли, в течение всех девяти лет, не подозревали той трагедии, которая разыгрывалась вокруг них. В первый раз увидела она мужа за решеткой в Ренне и имела храбрость бесстрашно вынести зверски злобное отношение к себе толпы, решавшей участь дорогих ее сердцу существ. Рейнах говорит, что за все это время она ни разу не изменила своему долгу, требовавшему такого самообладания, и чем сильнее было ее волнение, тем больше проявляла она энергии, чтобы побороть те внешние проявления своего чувства, которые усилили бы упадок духа в ее домашних.

И вот, перебирая в своем уме живущих вокруг меня мужчин, я вижу весьма немногих, которые, поставленные в условия Дрейфуса, с таким мужеством вынесли бы то, что вынес он, тогда как нахожу массу женщин, которые способны были бы выказать такую же твердость души и такое же самообладание, как Люси Дрейфус; но я уверена, что ни она сама, ни ее близкие и друзья не считали бы ее способной к такому проявлению силы воли, если бы судьба не дала ей случая сделать это. Вот тот скрытый героизм, которого никто не подозревает и на который в глубине своей души способна каждая женщина.

Мужчины, не только физически, но и морально сильные, встречаются гораздо реже, чем это думают. А между тем женщина держит свою моральную силу, так сказать, под спудом, пока жизнь ее протекает спокойно, счастливо и нормально. Но стоит только внезапно случиться какому-нибудь несчастью или налетит невзгода, нужда, или болезнь постигнет семью, в ней, словно по волшебству, является необходимая энергия, чтобы переносить бедствие и помогать близким. В ней просыпается множество бессознательных и чудно организованных сил, которые неустанно работают для того, чтобы изменить, устранить причины страдания и облегчить его. И не то, чтобы одна женщина могла это сделать, а другая нет: все они, самые посредственные и ограниченные, в каждую минуту своей жизни без приготовления и даже без экзальтации готовы жертвовать собой, поддерживаемые внутренним огнем, зажигающимся при соприкосновении с несчастьем или опасностью и горящим все время, пока это несчастье или эта опасность продолжаются. Процесс Дрейфуса наделал много шума, а потому мы и знаем об удивительной силе духа Люси Дрейфус, но из обыденной, скромной жизни людей трудно приводить такие примеры — о них знают немногие. Поэтому-то за женщиной обыкновенно и не признается это качество, которым она обладает в высокой степени и которое она всегда готова выказать; ее нравственная сила, ее великодушие, ее мужество — все это выказывается в тесном кругу домашней жизни, в действиях, хотя и вполне достойных названия героических, но невидных и почерпающих свое величие именно в своей скромности и простоте. Женщины, приносящие эти жертвы, и сами воображают по непосредственности своей натуры, что исполняют самые заурядные обязанности, да и окружающие их лица думают так же и не придают им значения. Множество примеров приходит мне на ум, да и каждому они могут встретиться в жизни.

Люси Дрейфус была убеждена в невинности своего мужа и любила его; но я расскажу сейчас более поразительный случай. Г-жа X. восемнадцати лет вышла замуж за очень богатого банкира, но циника, развратника, который унижал ее и поступал с нею так грубо, что она, после десяти лет брачной жизни, хотела развестись с ним; вдруг разразился банковый крах. Муж был арестован за злостное банкротство и приговорен к 8-летнему заключению в тюрьме. И вот женщина, которая оказалась разоренной и обесчещенной им, женщина, которая давно уже не любила его, увидев его несчастным, павшим, всеми презираемым, забывает причины своей ненависти к нему и оказывается единственным верным ему человеком в несчастии. В продолжение двух лет она сама каждый день ходила в тюрьму и носила ему в корзинке кушанье, которое приготовляла своими руками, и терпеливо ждала своей очереди среди грубых сторожей и отвратительных женщин. Когда мужа ее, отсидевшего свое время в предварительном заключении, перевели в отдаленную тюрьму, она, чтобы доставлять ему книги и удобства, не задумалась еще более ограничить скудные средства, оставшиеся ей после катастрофы. Как и Люси Дрейфус, она никогда не говорила своим детям о причинах, приведших отца их в тюрьму, а всегда называла это несчастьем, злым роком. Когда же он вышел из заключения, она стала жить с ним, не любя его, из чувства долга.

Вот еще случай. Эту женщину я знала очень близко, — теперь она умерла. Она была одной из тех, которые в обыденной жизни считаются людьми тяжелыми, с которыми трудно ладить; до тех пор, пока она жила в благоприятных условиях, казалось, что ей нравится выказывать свой тиранический нрав: она ревновала мужа /женившегося на ней из-за денег/, была строга и требовательна к детям, желая видеть их гениями, экономна до скупости, придирчива к слугам, спесива с людьми своего круга и с презрением относилась к тем, которые стояли ниже ее. И вот на нее вдруг обрушилось экономическое бедствие, семья потеряла все до копейки и очутилась без всяких средств к существованию. Но это несчастье не только не испортило ее характера, но, наоборот, произвело в ней удивительную перемену. Она освежила в своей памяти все, чему училась, в 40 лет явилась на конкурс учительниц, выдержала его и на 1500 франков жалования ухитрялась содержать мужа и детей. Никогда никто не считал ее способной на такое самоотвержение, благодаря которому изменился и весь характер ее. Из придирчивой ворчуньи она сделалась веселой и добродушной. Не было труда, которого она не переносила бы ради детей. /Заметим при этом одну особенность: она очень дорожила замечательной красотой своих рук, — а теперь она в своем бедном хозяйстве непременно сама хотела чистить посуду, чтобы дочь ее не испортила себе рук!/ Она работала с утра до вечера, никогда не хвастая этим и не выставляя себя жертвой. Она вела такую жизнь 15 лет, до самой смерти. Муж, застигнутый тем же бедствием и очутившийся в тех же условиях, не сделал ни малейшего усилия, чтобы подняться: проклинал судьбу, курил трубку, брал себе лучшую часть скудного обеда и все время жил на счет жены.

В данном случае примеры эти относятся к женщинам зрелого возраста, имевших детей, а для детей каждая мать способна на всякие жертвы. Но мне известны и другие примеры, показывающие, что в каждом возрасте, а не только под влиянием материнской любви, женщина способна на самопожертвование. Я знала одну шестнадцатилетнюю девушку /возраст, когда еще носят короткие юбки и думают только о забавах и школьных уроках/, когда с матерью ее сделался паралич. Девочка сделалась хозяйкой дома и сиделкой. Последняя обязанность была особенно трудной и печальной. Мать, вполне сохранив умственные способности, была раздражена своим немощным состоянием и стала очень нетерпеливой. Девушка день и ночь находилась при ней, ухаживала за ней, кормила, одевала, сносила безропотно ее капризы, слушала ее жалобы и стоны. Эта жизнь продолжалась три года, и ни разу за все это время девушка не изменила своему долгу. Мать умерла. У младшей сестры, которую за это время она привыкла считать своим ребенком и любить ее как мать, открывается туберкулез. Снова уход за больной, еще более трудный: день за днем в течение целого года она видела, как прогрессировала болезнь, и, не имея возможности помочь сестре, должна была казаться веселой и спокойной, чтобы не тревожить больную. Она выдержала роль до конца; но когда умерла сестра, она потеряла треть своего веса. Она так долго и так стойко воздерживалась от слез, что не умела более плакать. Видя, до какого состояния она довела себя, нельзя было представить себе, что эта девушка могла иметь столько силы воли и самообладания. Впоследствии жизнь ее вошла в нормальную колею, она вышла замуж, снова вступила в колею обыденной жизни и сделалась элегантной, грациозной светской дамой, и никому не могло бы прийти в голову, что в этой женщине, которая с увлечением говорит о нарядах и театрах, таится такой запас героизма. Прошла необходимость, угас и героизм. Но нет сомнения, что если бы обстоятельства сложились иначе, она осталась бы прикованной к своим больным на всю свою жизнь.

Мне рассказывали об одной англичанке, которая живет в Бордигере. С 14-летнего возраста она посвятила себя сестре, страдавшей страшным ревматизмом, и ухаживала за ней 35 лет. Когда сестра умерла, она с удивлением увидела себя одинокой и старой. В жизни ее, протекшей у постели больной, не было ни одного эпизода: не было ни любви, ни жалоб на жизнь, — она просто ни разу не подумала о себе, не искала других целей деятельности.

Другая дама, которую я знала лично, молодая, изящная, несколько лет вела блестящую салонную жизнь, которую давало ей положение и богатство мужа, выдающегося дипломата. Муж ее заболел таким ужасным ревматизмом, который не позволял ему даже владеть пальцами, чтобы переворачивать листы книги. Его отправили в деревню, и жена, которой было тогда 25 лет, сделалась его сиделкой. Такой уход требовал не только нравственной, но и физической силы. Больной стеснялся своего состояния перед посторонними и не терпел никого другого около себя. И такое положение длилось 18 лет. В последние два года болезнь ухудшилась, и она не выходила более из дома. Когда же она вышла, наконец, за гробом мужа, улицы показались ей странными. Она виделась за эти два года со своей дочерью, жившей в том же доме, лишь по полчаса в день; многие месяцы она спала, не раздеваясь, чтобы быть готовой вскочить при малейшей тревоге на помощь к своему больному. Но подобные женщины совершенно не сознают, что они совершают подвиг самопожертвования и великодушия. Когда я хотела выразить ей мое глубокое удивление перед ней, она посмотрела на меня с изумлением: «Нет, нет, — сказала она, — вы ошибаетесь, как ошибаются все те, которые считают, что я должна была сделать большое усилие, чтобы исполнить этот долг. Мне было все это легко и приятно, и я ни разу не почувствовала, что делаю усилие; никогда я не чувствовала себя усталой или скучающей, пока он был тут, и я могла помогать ему и видела его благодарный взгляд и знала, что у него, кроме меня, никого нет. Прежде я была слабого здоровья, но с тех пор, как начала ухаживать за ним, я ни разу не подумала о том, что могу заболеть. Восемнадцать лет — да, но я не знаю, что это время представляет собой для других, — я не нашла его долгим: каждый день и каждая минута приносили с собой труд и необходимость. Я была его рукой, его глазами, думала только о том, чтобы облегчить его страдание — больше ни о чем. Я была — если можно так сказать — даже счастлива. Жизнь моя имела определенную цель: продлить его жизнь, — а когда он умер, я была рада за него, что кончились его ужасные страдания и что он успокоился. Но что касается меня, то я потеряла цель жизни; я совсем отвыкла от людей и не умею принимать участие в их жизни.

Это — одна из самых характерных черт нравственной силы женщины: в своем самопожертвовании она находит цель жизни; она обладает способностью всецело отдаваться своему долгу, отказываясь от всяких внешних впечатлений; ее красота, увядающая молодость, радость жизни, отзвуки которой долетают и до нее, любовь, удовольствия — все это перестает существовать для нее, изглаживается из ее памяти. Ей не нужно делать усилий, бороться с собой, потому что она не знает соблазнов и сожалений. Все это — правда; но я все-таки нахожу чудесным такое прирожденное органическое устройство женщины, состоящее из всех элементов, укрепляющих нравственную силу и исходящих из нее, эту способность — которой обладают не одна или несколько, а все женщины — жертвовать собой — и не на одну минуту, а на всю жизнь. Я нахожу также специально женской чертой — жертвовать собой для одной личности. Мужчина — я говорю об обыкновенном человеке, не о святом /как я все время имею в виду средних, обыкновенных женщин/ — как бы он ни был альтруистичен и великодушен, не может, не умеет жертвовать всей своей жизнью и всей своей деятельностью для одного лица. И не потому, чтобы он был не способен к самопожертвованию; но мужчина по преимуществу — социальное существо, и на самопожертвование его привлекает к себе скорее какое-нибудь дело, чем лицо.

Я знаю два примера средних мужчин, которым, по особенно сложившимся обстоятельствам, пришлось принести жертву, подобную той, какую приносят женщины с полной готовностью и не думая, что они совершают подвиг.

В первом из этих случаев мальчик из богатой семьи ослеп, и родители усыновили и воспитали сына садовника одних лет с их сыном, чтобы дать слепому ребенку товарища занятий и игр. Оба мальчика учились вместе, у них были одни и те же учителя, они вместе гуляли, вместе путешествовали, жили неразлучно с десятилетнего возраста. Слепой, замечательно умный и способный мальчик, помогал сыну крестьянина в ученье. Выдержав экзамен на кандидата прав, они оба открыли сообща адвокатский кабинет; но через два года облагодетельствованный юноша, хотя и не был злым человеком, объявил своему слепому товарищу, что не может более оставаться с ним, что он благодарен за благодеяния, но не может более продолжать эту тяжелую зависимую жизнь. Он покинул слепого товарища и открыл свой кабинет. Привожу другой пример. У одного господина была больная дочь: мать умерла при рождении ее. Отец был богат, чрезвычайно добр и очень любил свою дочь. Но ему даже ни на минуту не пришла в голову мысль посвятить свою жизнь ей одной. Он снабдил ее няньками, боннами, гувернантками, давал ей все, что только могут давать деньги, исполнял все ее прихоти, но никогда и не подумал о том, чтобы пожертвовать для нее частичкой своей личной жизни.

Кто-то с большой проницательностью заметил, что многие девушки согласились бы выйти замуж за слепого и что очень редко можно встретить обратное, т. е. чтобы здорового молодого человека любовь или жалость могли побудить жениться на слепой и ухаживать за нею.

Приведенные мною примеры характерны для определения элементов нравственной силы, столь различных у мужчины и у женщины. Женщина может всецело пожертвовать собою одному лицу: она черпает свою нравственную силу из своего сердца, и никакие изменения в ее жизни и привычках не пугают ее. У мужчины есть та же способность самопожертвования, но направляет он ее иначе: он может пожертвовать собой ради идеи, ради дела, но в редких случаях ради одного лица.

Мужчина ведет жизнь преимущественно внешнюю, социальную, что бессознательно отражается на его инстинктах: все его стремления, его энтузиазм направлены на благо человечества, а не на благо личности.

Привожу как характерный пример д-ра Барнардо, который в течение своей жизни спас 300.000 покинутых детей. Деятельность его началась таким образом. Однажды вечером Барнардо, которому было тогда двадцать лет и который в то время был студентом в Лондоне, нашел двух бесприютных детей, заснувших в холодную зиму под открытым небом. Глубоко потрясенный жалостью он принес детей на свой чердак и с этого дня решил посвятить всю свою жизнь и все свои силы на спасение покинутых детей. Женщина в подобном случае взяла бы этих двух ребят, воспитала бы их с такою же заботливостью, как и своих собственных, но не обобщила бы этого факта. Это частное несчастье потрясло бы, поразило бы ее, но она не подумала бы о несчастий множества детей, находящихся в тех же условиях. Тут разница заключается лишь в следующем: я думаю, что на 1000 человек мужчин вряд ли найдется один, способный сделать то, что сделал д-р Барнардо, тогда как на 1000 женщин можно найти 50 способных, если они располагают возможностью посвятить себя одному несчастному ребенку. Действия, происходящие от великодушного альтруистического чувства мужчины, более грандиозны по своим результатам, но та нравственная сила, которую не случайно, не один раз, а всегда, когда бы ни услышала она стон страдания, женщина готова выказать для того, чтобы утешить несчастного, достойна не меньшего удивления и почитания.

Мужчины должны бы были гораздо более ценить эту способность женщины к героизму и быть более снисходительными к женщине, когда она в повседневной жизни беспечно предается, в своей жизнерадостности, удовольствиям. Они в таком случае утверждают, что женщина легкомысленна, кокетка, ни о чем не думает и ничего не понимает. Правда, что тогда, когда жизнь течет без осложнений, женщина не чувствует педантичного стремления осложнять ее; для того, чтобы толковать с портнихой и немножко сплетничать за чашкой чая, флиртовать, заботиться о своем хозяйстве и любить своих детей, никакой нравственной силы не требуется. Зато она похожа на ту простую личинку пчелы-работницы, которая, если матки не станет, с помощью особенного питания превращается в царицу, берущую на себя тяготы всего улья.

Такова и средняя женщина. Она ни на что не претендует, ни к чему иному не стремится, как только к тому, чтобы, как простая рабочая пчела, исполнять свою ежедневную работу, в своем узком кругу; но когда является необходимость, она разом может сделаться пчелиной маткой — царицей, и то питание, которое производит в ней такое превращение, есть несчастье и страдание. В этой смиренной личинке, в этом легкомысленном создании, живущем около него, мужчина должен бы был почитать ту утешительницу, того друга, которого он найдет рядом с собой, когда судьба принесет ему невзгоды и страдания.

О. Т. Mason. The Origin of the Invention

Здесь кончается перевод С. Полтавского.