Когда-то среди читающей молодежи не было человека, не знакомого с именем Лидии Алексеевны Чарской (1875–1937). Ее сказки для малышей, детские рассказы, повести для юношества, романы для взрослых, стихи и пьесы мгновенно исчезали с прилавков магазинов. Она была самой популярной детской писательницей начала XX столетия.

Л. А. Чарская (псевдоним; настоящая фамилия – Чурилова, урожденная Воронова) родилась в Царском Селе. Семь лет она провела в Павловском женском институте в Петербурге, впечатления институтской жизни стали материалом для ее будущих книг. Окончив театральные курсы, Лидия поступила в Петербургский Александринский театр. Сценическим псевдонимом Чарская подписывала и свои литературные произведения.

В 1901 году журнал «Задушевное слово» напечатал первую ее повесть «Записки институтки», принесшую начинающей писательнице необычайный успех. С тех пор повести Чарской появлялись в этом журнале ежегодно.

В отчете одной популярной детской библиотеки в 1911 году сообщалось, что юные читатели требовали 790 раз книги Чарской и лишь 232 раза сочинения Жюля Верна. Один из литературных критиков того времени писал: «Чарская является властительницей дум и сердец современного поколения девочек всех возрастов… Ее книги всегда вызывают у детей восторженные отзывы и особое чувство умиления и благодарности…»

Повести Чарской заставляют детей сопереживать героям, учат не бояться страданий и в любой ситуации оставаться честными. Во всех ее книгах неизменна вера в то, что рано или поздно злые силы потерпят поражение, а добро победит. Писательницу постоянно упрекали за счастливые финалы, но в глазах юных читателей они были, безусловно, заслуженными.

После 1917 года книги некогда известной русской писательницы надолго были преданы забвению. Они стали переиздаваться в России лишь в конце 1990-х годов – и нашли своих читателей. Детей XXI века по-прежнему привлекают добрые книги, где «черное – черно, белое – белоснежно, а у короля – доброе сердце».

Сегодня мы знакомим читателей с малоизвестной повестью Лидии Чарской «Дом шалунов».

Малыш Ника потерялся и после долгих мытарств попадал в необычную школу-пансион, где перевоспитывают проказников из богатых семей. В «Доме шалунов» ни дня не проходит без розыгрышей и каверз. Добрый и отзывчивый мальчик покоряет сердца пансионеров и воспитателей и в конце концов находит свою семью.

Атмосферу того времени передают иллюстрации художника А. Бальдингера, сделанные к этой повести в 1912 году.

Молодая дама протянула бумажку, на которой было написано о пропаже мальчика, и подала ее сидевшему за конторкой[1] пожилому конторщику[2] в очках.

– Пожалуйста, нельзя ли напечатать это объявление в завтрашнем номере газеты? – сказала она дрожащим голосом.

Конторщик с удивлением взглянул на бледную молодую даму с заплаканными глазами, прочел внимательно поданную ею бумажку и спросил с участием:

– Это ваш сынок пропал, сударыня?

Молодая дама не в силах была ответить. Слезы душили горло, руки тряслись, она поминутно вздрагивала. Вместо ответа она закрыла лицо руками и глухо зарыдала.

В конторе газеты было много народа. Все окружили рыдавшую. Начались расспросы, советы, утешения. А молодая дама все плакала, плакала. Сквозь судорожные рыдания она могла только бессвязно пояснить, что пропал ее Ника, ее милый, маленький, дорогой мальчик, радость и утешение, пропал во время прогулки. Новые рыдания помешали говорить бедняжке.

Какая-то очень добрая на вид старушка протиснулась ближе всех к громко всхлипывавшей молодой даме и, дружески похлопывая ее по плечу, ласково проговорила:

– Не плачьте, голубушка… Отыщется ваш мальчик… Выпейте водички, успокойтесь и поезжайте с Богом домой… Завтра, как только люди прочтут в газете ваше объявление о пропаже мальчика, так те, которые нашли малютку, приведут его к вам… Наверняка приведут… Плакать не надо… От слез только заболеете, чего доброго… Выпейте-ка водички лучше, милушка моя!

Голос доброй старушки проникал в самое сердце молодой дамы, вселяя надежду, что ее ненаглядный мальчик в самом деле найдется. Она вытерла слезы, выпила воды и, поблагодарив добрую старушку, наскоро расплатилась за напечатание объявления в газете и вышла на улицу, где, взяв первого попавшегося извозчика, велела ему ехать на N-скую улицу.

Теперь почему-то казалось, что Ника уже найден и ждет ее дома. И она поминутно торопила извозчика ехать скорее, обещая хорошо заплатить за это. Извозчик немилосердно хлестал свою чахлую лошаденку, пролетка мягко подпрыгивала по ровным мощеным улицам, а сердце молодой дамы сильно билось в ожидании встречи с потерянным сынишкой…

– Не плачьте, голубушка… Отыщется ваш мальчик…

– Динь! Динь! Динь! – оглушительно звенел-заливался колокольчик. – Динь! Динь! Динь! Динь!

Находившаяся в комнате старушка только что поставила вариться манную кашку и мешала в кастрюле большой серебряной ложкой, как неожиданно раздавшийся звонок заставил ее задрожать с головы до пяток.

– Господи! Никак привели Никушку! – вырвалось радостно из груди старушки, и она кинулась в переднюю со всех ног.

Трах-тах-тах! И тяжелый крюк с грохотом отскочил от двери под трепещущей рукой старушки. Дверь широко распахнулась. На пороге стояла та самая молодая дама, которая только что отнесла в газету объявление о потерянном мальчике.

– Ну что, няня? Ника дома? Привели? – сорвалось с ее губ, и красивые печальные глаза впились в лицо няни.

– Не нашли нашего Никушку? – задала в свою очередь вопрос старушка-няня, ее морщинистые губы дрожали, а седая голова под темной наколкой заметно тряслась.

Рыдания снова подступили к горлу молодой дамы, и что-то забилось, заклокотало в ее груди… Сердце сжалось сильнее, мучительнее…

Вдруг быстро распахнулась дверь, и худенький, остриженный под гребенку мальчик стремительно вбежал в прихожую.

У мальчика было некрасивое личико, капризно оттопыренные, точно надутые, губы и темные глазенки, сердито глядевшие исподлобья. Ему было не больше пяти лет. Это был брат пропавшего Ники по имени Жоржик.

– Мамочка! Когда же наконец найдется Ника? – недовольным голосом заговорил мальчик, обращаясь к тихо рыдавшей молодой даме. – Мне не с кем играть без него. Мне скучно! Фроська все плачет, уткнувшись носом в угол, а няня занята на кухне и тоже плачет… Я отлично слышал, как она всхлипывала и сморкалась… А мне так хочется играть в солдатики, мама! Вели же Фроське перестать плакать и прикажи ей заниматься со мной!

Екатерина Александровна (так звали молодую даму) с грустью взглянула на мальчика. «Как может он играть и веселиться, когда такое горе постигло всю семью?» – с тоской подумала она, но тотчас же утешила себя тем, что Жоржик еще слишком мал, чтобы понять то, что случилось. И она тут же предложила сыну поиграть в солдатики. Жорж запрыгал от радости. Еще бы! Ведь маме, занятой службой, редко приходилось играть с ними, детьми.

И крепко вцепившись в руку матери, он потащил ее к себе.

В маленькой комнате, где жили Ника и его брат Жоржик, все было по-старому. Солнце весело играло, заливая уютную, веселенькую комнату с розовыми обоями. Две маленькие кроватки стояли у стены, накрытые белыми пикейными[3] одеяльцами. На одной из кроваток лежал белый маленький барашек, чуть-чуть замазанный, – любимая игрушка пропавшего Ники.

При виде кудрявого барашка сердце Екатерины Александровны сжалось сильнее. Еще так недавно хорошенький черноглазый Ника целовал и ласкал своего игрушечного барашка, кормил его кашей во время завтрака и укладывал спать в постельку рядом с собой. А теперь? Где он, милый, маленький, ласковый Ника?…

Глаза Екатерины Александровны затуманились слезами… В углу послышалось сдержанное рыдание… Это плакала Фроська у окна, положив на подоконник свою огненно-рыжую вихрастую голову.

Фроське было всего пятнадцать лет, и ее веснушчатое, остроносенькое лицо казалось совсем еще детским. Екатерина Александровна не могла взять более солидную, нежели Фроська, прислугу в помощь няне. Взрослая девушка потребовала бы и большую плату. А у Екатерины Александровны денег хватало только-только в обрез. Рано оставшись вдовой после смерти Жоржиного и Никиного папы, она поступила на службу в управление одной из железных дорог. На свое небольшое жалованье она содержала теперь всю семью, нанимала крошечную квартирку в три комнаты, платила жалованье Фроське. Старушка няня после смерти папы малышей от жалования отказалась, видя, как тяжело приходится молодой женщине, которую она вынянчила в свое время. Няню никто и не считал прислугой. На нее смотрели как на родную.

Пока Екатерина Александровна бывала на службе, няня ходила на рынок или стряпала завтрак и обед, а детей нянчила Фроська. По большей части они гуляли в это время в ближайшем городском саду. Гуляли аккуратно каждый день – с двух часов до самого обеда. Пошли гулять туда и накануне, в те же часы на старое место, пошли все трое: Жоржик, Ника и Фроська. А вернулись только Жоржик с Фроськой вдвоем: Ника пропал!

Екатерина Александровна пришла со службы, узнав о случившемся, побледнела как смерть и залилась горькими слезами. Позвали дворников, велели им искать Нику по всем улицам, переулкам, садам, скверам. Позабыв про обед, сама Екатерина Александровна поехала в полицию заявить о пропаже Ники. Потом вернулась домой, отдала какие-то приказания и, взяв извозчика, вдвоем с няней снова поехала искать Нику – и кружила без конца по всем улицам, по всему городу. Вернулись поздно ночью, обе заплаканные и измученные. Вернулись без Ники.

Фроську не упрекали, не бранили. Только Екатерина Александровна не могла ее видеть больше и все махала на нее рукой, чтобы Фроська к ней не подходила… Фроська голосила на весь дом, как в деревне бабы голосят над покойниками. Всю ночь никто не ложился, все ждали Нику. Вот-вот, думали, приведут. Дрогнет звонок, и он вбежит, такой черноглазый, розовый, хорошенький… Но никто не приводил Нику. Ника не отыскивался.

Розовый хорошенький мальчик, с черными вишенками-глазами, с золотой, цвета спелой ржи, головенкой, отягощенной длинными, мягкими как лен кудрями, стоял перед огромной, пестревшей цветами клумбой городского сада.

Вот так цветочки! Каких тут только нет! И голубенькие анютины глазки, и плутоватый душистый горошек, который кажется таким простеньким и скромным на вид, а как хорошо пахнет! А вот и белые, точно снежные комочки, левкои. И еще много-много других красивых цветов, названия которых мальчик не знает.

В золотокудрой головенке мальчика появляется мысль: нарвать как можно больше цветов маме и поставить их на стол перед ее прибором в стакане с водой. «Вот обрадуется мама! Вот расцелует своего Никушку!» – думает мальчик.

Он даже причмокивает от удовольствия и, быстро наклонившись, рвет цветы и собирает их в букет: беленькие к беленьким, красные к красным, голубые к голубым.

Этот мальчик, собирающий букет для мамы, был Ника. Он пришел в сад вместе с Фроськой и Жоржиком. Но Фроська заболталась с подругами, такими же молодыми няньками, как и она сама, а Жоржик на садовой площадке играет в мяч с нарядной девочкой в розовом платье, и обоим в эти минуты очень мало дела до Ники. А Ника и рад.

Один… другой… третий!.. Еще, еще и еще!.. Ах, сколько он уже нарвал цветочков!.. Маленькие ручонки едва могут удержать огромный пучок.

И вдруг над его ухом раздается грозный голос:

– Как ты смеешь рвать цветы, негодный мальчишка! Вот я тебе задам! Постой ты у меня!

В один миг перед Никой вырастает какой-то человек с бородой в пол-лица, в сером кафтане[6] с блестящими пуговицами и с толстой палкой в руках.

Ника знает, кто этот человек. Это садовый сторож. Когда они с Жоржем расшалятся в саду, Фроська им говорит постоянно: «Вот погоди-ка! Отдам сторожу. Он тебя отучит шалить!»

Ника очень боится сторожа. Да и нельзя его не бояться: сам он огромный, и борода у него огромная, и палка тоже… Ой, какие борода и палка!.. И вот они теперь обе перед ним: и палка, и борода.

Глаза сторожа страшно и грозно смотрят на Нику. Вот-вот поднимет он палку и… Вне себя от страха Ника роняет цветы, весь пучок, все до единого, и, не помня себя, бежит. Бежит по клумбе, по цветам, по хорошенькой пахучей куртине[7] прямо к выходу из сада, прямо на широкий тротуар длинной улицы. Ему все кажется, что сторож гонится за ним по пятам. Но сторож и не думает гнаться. Он попугал только мальчика и теперь, с сокрушением покачивая головой, занялся исправлением клумбы, потоптанной маленькими ножонками Ники. А Ника все бежит, бежит… Его красивое личико теперь красно, черные глазки горят страхом. Он бежит, не оглядываясь, по широкой улице, где в этот час мало пешеходов. Да и те, которые встречаются ему, и не думают остановить Нику.

– Ишь, бежит сердечный, верно, няньку догоняет! – говорят они мимоходом, улыбнувшись красивому мальчику, и спешат дальше.

Ника бежит… Вот повернул направо, вот налево… Опять направо… Опять бежит. Широкая улица стала узкой… Или это другая?…

Дома кругом становятся меньше и реже. А дальше – поле, какие-то постройки и огороды, и река. Никина мама живет на самой окраине города, где квартиры значительно дешевле. Поэтому немудрено, что маленький Ника в какие-нибудь четверть часа очутился на самом краю Петербурга.

При виде реки Ника разом почувствовал, что ему уже давно хочется пить. И в крошечной головке под золотыми кудрями мелькнула внезапная мысль: спуститься к речке, лечь на ее бережок и напиться прямо из реки так, как пьют собачки и лошади. Это очень забавно и весело! Задумано – сделано. Но берег крутой и скользкий, ножонки Ники скользят по траве, покрывающей его. Он хочет уцепиться за что-нибудь, но не может, скатывается и помимо собственной воли бежит вниз к реке… Маленькие ножонки все скользят и скользят…

Вот и вода… Близко, близко… Мальчик уже не может остановиться и все катится, катится к воде…

– Ах!

Две цепкие загорелые руки схватывают Нику и высоко поднимают в воздух над самой рекой. Еще мгновение – и маленький Ника утонул бы в быстрых холодных волнах реки.

Сильные руки крепко прижимают мальчика к груди. Над ним склоняется загорелое лицо крестьянки, повязанное черным платком. Ее светлые глаза ласково глядят на скорее удивленного, нежели испуганного Нику.

– Не бойся, сыночек, не бойся! – говорит она грубым, но ничуть не сердитым голосом. – Худого тебе ничего не сделает тетка Матрена… Кабы не я, потонул бы ты, сердечный, свалился бы вниз, и поминай как звали… Небось, жалко такого красивенького парнишку… Глянь-ка на меня, сынок! А и хорош же ты, маленький… Волоски-то что лен… мягкие, золотом отливают… А глазенки-то, глазенки! Ишь ты!.. Чего смотришь, дурачок? Ты тетке Матрене самим Господом Богом послан… Да… да… Таких ребяток на утешенье людям Господь дает!.. Как моего Митюшку я хоронила, так думала от слез помру… А вот, вишь, другого Митюшку Господь мне дает!.. Поедем со мной в деревню, сынок… Любить тебя, холить буду… И мужу беречь велю, заместо сынка, то есть Митюшки нашего, покойничка!.. То-то заживешь у нас, сынок!..

И, говоря это, Матрена сжимала все крепче и крепче в своих объятиях Нику, покрывая поцелуями его нежные щечки, розовые губки и пышные волны золотых кудрей.

Но Нике были неприятны эти ласки чужой ему женщины с большими жесткими руками, покрытыми мозолями. Сухие, потрескавшиеся губы женщины кололи его. Ее грубый голос неприятно звенел в ушах.

Нике разом представилась другая женщина: нежная, молодая, с мягкими душистыми руками, с ласковым голосом и нежными поцелуями – ему вспомнилась мама.

– К маме хочу! – неожиданно закричал он и горько заплакал, затрепетав всем телом.

– Нет у тебя нынче другой мамы, окромя меня! Слышишь? – сердито крикнула крестьянка и, зажав своей грубой ладонью маленький, громко кричавший ротик Ники, еще крепче прижала его к себе.

Мальчику пришлось успокоиться поневоле.

Тогда женщина закрыла его с головой теплым байковым платком, покрывавшим до этого ее тощие плечи, и куда-то понесла его, несмотря на то, что Ника, барахтаясь руками и ногами, всеми силами старался вырваться из ее цепких рук.

Матрена принесла Нику в какую-то избушку, одиноко стоявшую на самом конце большого огорода. В избе жил кум[8] Матрены, огородник Вавила, со своей семьей. У них-то и останавливалась Матрена во время своих поездок в город, когда привозила из деревни на продажу деревенский холст.

Вавила, его жена и дети очень удивились при виде красавчика-барчонка, принесенного кумой к ним в избу.

– В деревню к себе повезу… Заместо сынка, Митюшки моего, – пояснила им Матрена. – Сам Господь, видно, послал мне этого мальчика, не иначе как он. Под старость кормить нас с Кузьмой будет сыночек мой богоданный! – заключила она.

– А полиции не боишься разве? Небось, это вроде кражи выходит… Чужого ребенка ведь ты украла, Матрена! – нерешительно заметил куме Вавила, умный и рассудительный мужик.

Но Матрена только рукой махнула:

– Чего украла? Как украла? Что ты говоришь-то? Бог с тобой! Господь послал. Вот и все!

И упрямо поджимая губы, она тотчас же стала собираться в дорогу, к себе в деревню.

Прежде всего она переодела Нику в деревенское платье, купленное ею тут же, у огородника, и принадлежавшее до сих пор его младшему сынишке. Потом строго наказала Нике называть ее «мамкой» и, накормив его досыта молоком с хлебом, попрощалась с семьей огородника и отправилась в путь.

Ехали они долго. Сначала на конке[9], потом в трамвае, наконец приехали на вокзал и сели в вагон… И опять ехали весь остаток дня и целую ночь вплоть до утра. Ника ничего не понимал, не видел и не слышал. Он крепко спал, измученный слезами и тоской по маме, которую горячо любил всем своим маленьким сердечком.

После долгого пути, когда поезд подъезжал к станции Псков, Матрена разбудила Нику, сказав «приехали», связала в узелок все вещи, какие взяла с собой из Петербурга, и вышла с мальчиком из вагона. Отсюда в Матренину деревню надо было ехать еще верст двадцать на лошадях.

На станции Матрену встретил с телегой мужик, с черной бородой и черными же глазами. Он удивленным взором окинул Нику.

– Вот, Кузьма, сыночка нам Господь посылает! – умильным голосом пояснила мужу Матрена, указывая ему на только что проснувшегося Нику. – Глянь-ка, что за красивенький парнишка! Помощником тебе будет! – и она ласково провела шершавой рукой по золотистой кудрявой головке мальчика. Но Кузьма не разделял, казалось, восхищения жены, угрюмо посматривая на Нику.

– Еще чего! Нашла тоже дармоеда!.. Пока он вырастет, сколько на него денег уйдет – пропасть! – проговорил он сердито, блеснув глазами на нежданного нового члена своей маленькой семьи.

Ника вздрогнул от этого взгляда. Вздрогнул и заплакал.

Лицо у Кузьмы стало еще сердитее:

– Пореви ты у меня! А это видел?

И он погрозил мальчику кнутом, которым погонял лошадь. А потом стал упрекать и бранить жену за то, что та «навязала» им обоим на шею такую обузу. Матрена тоже плакала и все гладила по головке Нику, крепко прижимая его к себе. Ника больше не плакал. Затих. Страшный мужик с кнутом приводил его в ужас. Маленькое сердечко мальчика сильно билось от страха.

Искали Нику всюду. Искала мама, няня, искали дворники, полиция, искали, прочитав объявление Екатерины Александровны в газете, чужие добрые люди. Искали и не нашли. А на следующее утро, после того как это объявление было напечатано в газете, один из дворников, проплутав всю ночь, нашел на берегу реки зацепившуюся за дерево старенькую Никину фуражку и принес ее Екатерине Александровне.

Екатерина Александровна тотчас признала фуражку своего сына. На ней был вышит красным шелком маленький флаг – для отличия от Жоржиной фуражки, на которой флаг был голубенький. Едва только заикнулся дворник о том, где нашел фуражку, как Екатерина Александровна, вскрикнув, без чувств упала на руки подоспевших няни и Фроськи…

Ее долго отливали водой, поили лекарством, давали нюхать спирт, всеми средствами стараясь привести в чувство. Оправившись немного и придя в себя, Екатерина Александровна решила, что Ники уже нет в живых, что он утонул, бедный, маленький Ника!

Теперь у убитой горем Екатерины Александровны было одно желание – во что бы то ни стало найти маленькое бездыханное тельце Ники. Для этого наняли рыбаков с лодкой. Рыбаки ездили по реке, шарили баграми в воде и ничего не находили.

Решили окончательно, что Ника утонул и что тело его застряло где-нибудь на дне реки. После того пригласили священников в маленькую квартирку, зажгли свечи и стали молиться за душу бедного погибшего Ники. Екатерина Александровна стояла на панихиде[10], молилась горячо и плакала, плакала безутешно…

Фроську отослали в деревню. Екатерина Александровна не могла ее больше видеть, считая девочку главной виновницей гибели своего Ники. С тех пор няня сама стала неустанно ходить за Жоржем.

С фотографии Ники пересняли большой портрет, который Екатерина Александровна повесила в своей спальне. На портрете Ника вышел такой хорошенький, кудрявенький, веселый. Екатерина Александровна целыми ночами не спала, сидела на постели и все глядела и глядела на портрет, с которого улыбался Ника. Белый Никин барашек лежал тут же на столике под портретом, тут же лежала и найденная дворником у реки Никина фуражка – последнее воспоминание о нем…

Все эти дорогие вещицы часто-часто целовала Екатерина Александровна, оставаясь одна. Она звала Нику, смотрела на портрет и плакала горькими-горькими слезами…

– Дай!

– Не отдам!

– Дай!

– Как же?!

– Дай!

– Не дам, тебе говорят! Раз!

Прежде чем Сенька успел опомниться, Миколка торжествующе восседал на его груди и собирался задать врагу порядочную трепку. Не помня себя, Сенька завизжал, как поросенок, и далеко отшвырнул от себя картуз, сорванный им ради шутки с головы Миколки. Но Миколка не удовольствовался этим и шлепнул Сеньку раза три по спине, прежде чем выпустить его из своих цепких сильных ручонок.

– Вот тебе, не таскай чужих картузов в другой раз! – произнес он наставительно тоном взрослого человека.

Сенька заревел. В ту же минуту показалась ватага крестьянских ребятишек, бегущих с конца деревни по направлению к лугу, где находились оба мальчика. Тут были и Ванька вихрастый, и Степка-козел, и Митяйка рыжий, и два Андрюшки – Андрюшка хромой и просто Андрюшка, и Прошка беззубый, и Ванька маленький, и Санька-толстяк, и другой Санька – обыкновенный. Все они устремились к двум находившимся на лугу мальчуганам, один из которых продолжал реветь во все горло.

– Чего глотку-то дерешь? – суровым тоном взрослого обратился к ревущему Сеньке Степка-козел, самый большой и сильный из ребят. – Чего орешь, спрашиваю?

– Да все он… Все чужак забижает… Взлез, накинулся на меня и прибил! – всхлипывая, жаловался Сенька.

– Ты чего, чужак, дерешься, а?

И Ванька вихрастый, грозно сжав в кулаки свои грязные ручонки, с задорным видом подступил к Миколке.

Миколка вспыхнул.

– Не ври, Сенька, не я тебя, а ты меня задрал первый, – произнес он. – Я мирно лежал тутотка на опушке, стадо стерег, а он с меня, братцы, – пояснял черноглазый Миколка, – картуз-то как сдерет… Да на дерево еще грозил закинуть… Ну, я его, значит, и того… Бока ему намял, чтоб не баловался!

И Миколка с гордостью оглянулся на окружающих ребят.

Он был меньше их ростом и казался стройнее и красивее всех. На вид ему было лет девять. Золотисто-русые кудрявые волосы так и горели на солнце; черные глаза сверкали умом. Тонкое загорелое личико дышало удалью и здоровьем. Мальчик был одет беднее всех. На нем была старая рваная рубашонка, широкие ситцевые штанишки, все заплатанные, едва держались на узеньком ремешке, ноги были босые. Однако несмотря на нищенский вид мальчик казался настоящим красавчиком…

Окружающие ребята враждебно и зло поглядывали на него.

– Эге! Ты драться, брат! – значительно проговорил Андрюшка хромой, проковыляв вперед. – Так ты дра-а-аться! Братцы! – обратился он к товарищам. – Чужак дерется. Давайте отлупим чужака! Больно зазнался! А?

– Отлупим его! Отлупим! – согласился Митяйка рыжий. – Чего с ним долго хороводиться! Хватай его, ребята! Раз, два, три!

И Митяйка с быстротой кошки первым подскочил к стоявшему неподвижно Миколке. Но тот только и ждал, казалось, этой минуты. Он смело выпрямился и сжал кулаки; черные глаза сердито сверкнули на смуглом от загара лице.

– Стой! – крикнул он.

И в тот же миг рыжий, как мяч, отскочил от Миколки, отброшенный его крепкими, недетски сильными кулаками.

Митяйка взвыл во весь голос. Это послужило как бы сигналом к началу схватки. Ребята разом ринулись на Миколку со всех сторон. Одна секунда, и мальчик был бы на земле, сбитый с ног своими врагами. Но быстрее молнии Миколка нагнулся, ловко подхватил с земли огромный сук, валявшийся тут же, по соседству, и, приняв боевую позу, произнес сурово, сверкая черными глазами:

– А этого хошь? Подойди-ка теперича! А ну-кась!

Но подойти никто не решался. Сук был огромный, страшный. Но еще страшнее были черные глаза Миколки, вдруг ставшие из добрых и сияющих сердитыми, почти злыми. Миколка сверкал ими и размахивал суком направо и налево с поразительной быстротой.

Миколка сверкал глазами и размахивал суком направо и налево с поразительной быстротой.

Мальчуганы поняли теперь, что им, пожалуй, с чужаком не справиться. Они выругались громко и уже намеревались было покинуть поле битвы, как вдруг Прошка беззубый, самый лукавый из них всех, что-то оживленно зашептал на ухо Ваньке.

По лицу Ваньки проползла довольная улыбка. Что-то недоброе промелькнуло в его угрюмом лице. И вдруг неожиданно лицо это сделалось испуганным, оробелым. Ванька широко раскрыл рот и пронзительно заорал на весь луг:

– Глянь-ка, Миколка, глянь-ка! Волк твою Белянку дерет!

Ответный, еще более громкий и отчаянный вопль пронесся по лугу. Миколка весь затрепетал с головы до ног, как былинка под дуновением ветра. В его прекрасных черных глазах отразился ужас. Лицо мальчика стало белее мела. Испустив новый громкий крик, Миколка со всех ног ринулся к лесу, где паслось овечье стадо, вверенное его присмотру.

А мальчишки весело загоготали на разные голоса. Шутка им удалась вполне: они «надули» Миколку…

Стадо, тихо позвякивая колокольчиками и пощипывая травку, мирно паслось на опушке леса. Любимая Миколкина овца, Белянка, гуляла тут же, с наслаждением лакомясь сочной травой. Миколка сразу понял, что никакого волка и не было, и что злые, бессердечные мальчишки хотели только хорошенько его напугать. Черные глазенки Миколки снова загорелись. Он сжал в кулаки свои маленькие, сильные загорелые руки и погрозил ими в ту сторону, где еще пестрели на лугу цветные рубашонки его постоянных врагов – мальчишек.

Потом он быстро подошел к Белянке, доверчиво потянувшейся к нему навстречу своей милой, тупой овечьей мордочкой с добрыми, глупыми глазами, и произнес ласково, заглянув в эти глаза и обняв Белянку:

– Беляночка моя!.. Добренькая… И вы все овечки да барашки мои милые! Одни вы у меня. Как есть одни вы да Кудлашка! Добрые вы мои, одни вы меня не обижаете, голубчики! Спасибо вам, родненькие… Ввек вас не забудет Миколка, право слово, не забудет никогда!

И мальчик прижал голову овцы к своему сильно бьющемуся сердцу…

Белянка доверчиво терлась о его грудь и руки и тихо, жалобно тянула свое неизменное: «Бэ! Бэ-бэ-бэ!» Она точно хотела сказать этим: «Не горюй, не тоскуй, маленький Миколка! Я с тобой, твой друг и приятель. Белянка с тобой».

И мальчику показалось, что он понял блеяние своей любимицы. Он крепко сжал кудрявую шею овцы и, закрыв глаза, опустился на траву рядом с ней. В тот же миг что-то неожиданно защекотало голую пятку Миколки, что-то шершавое и влажное прикоснулось к ней. Мальчик испуганно открыл глаза, оглянулся и вдруг тихо, радостно рассмеялся:

– Ты, Кудлашка? Ох и напугала же ты меня!

Черная, кудлатая, вполне оправдывающая свое прозвище собака с ласковым визгом отскочила от его ноги, около которой прилегла было тихохонько, и быстрым прыжком очутилась у груди своего друга.

Миколка ласкал Кудлашку, обнимал Белянку и чувствовал себя почти счастливым в эту минуту. Потом он прилег на мягкий мох, вскинул черные глаза к небу и стал думать: «Почему они не любят меня? За что обижают постоянно? Что я им сделал такого, что они дразнятся каженный день да прибить норовят? Неужто всем чужакам так горько на свете живется?»

Миколка был «чужак», то есть чужой мальчик, из другой деревни. Своя – Миколкина – деревня лежала за добрый десяток верст от этой… Здесь, в этой деревне, Миколка всего полтора года. Как это случилось, что он очутился здесь, Миколка помнит отлично. Помнит он свое детство, которое мирно и беззаботно протекало в той, своей, деревне. Помнит и невеселое, но ласковое, морщинистое лицо «мамки»… Мамка его любила крепко… Никогда не била… Кормила пирогами с маком по воскресеньям, покупала медовых пряников в базарные дни… Мамка была добрая. И Миколка ее тоже любил. Он горько плакал, когда она умерла. Мамку схоронили, поставили крест на ее могилке, на погосте… Тятька, и без того сердитый и суровый, сделался еще сердитее со дня мамкиных похорон, стал крепко скучать по мамке, стал пить водку с горя, а под пьяную руку бил Миколку… Вскоре и тятька помер, свезли и его на кладбище и схоронили подле жены.

Теперь круглым сиротой остался Миколка. Один на свете… Собрались мужики со всей деревни и решили так: кормить Миколку даром нельзя, у самих ребят куча. Надо отдать Миколку в соседнюю деревню в пастушки – овец пасти. Там требуется такой пастух. В соседней деревне живет к тому же одиноким бобылем отставной солдат Михей. У него изба большая. Больно велика для одного, Михей может взять к себе и Миколку заместо сына. Кормить же Миколку будет деревня – за то, что он станет пасти овец.

Так и порешили.

Миколка поселился у Михея в избе, стал пасти баранов и овечек. Михей был злой мужик и под горячую руку частенько колотил Миколку за всякий пустяк. Ребятишки не любили Миколку. Они чувствовали, что он был какой-то особенный, гордый, серьезный, не лгал никогда, не бранился – не им чета. Миколка тоже не любил ребятишек. Любил он только свое стадо, Кудлашку мохнатую, любил поднебесную высь голубую, лесную чащу любил… Радостно и любо ему было лежать так одному на зеленом мху, на мягкой мураве[11]. Колокольчики овец звучат так серебристо и красиво… В лесу медом пахнет, диким левкоем, смолой… Птицы поют… Приветливо, звонко…

Под этот звон, под это пение чудится странное что-то Миколке… Всегда одно и то же чудится, постоянно все одна и та же картина представляется ему: будто лежит он в белой мягкой постельке, будто пуховые перинки под ним, а голубое стеганое одеяльце его накрывает… И откуда взялись только перинка эта и это одеяльце? Где он, деревенский парнишка, мог видеть все это?… Но не только перинка да одеяльце чудились Миколке. Словно в облаке, тихо, неслышно приближается к нему женщина, молодая, прекрасная, с темными ласковыми глазами, с руками мягкими и нежными, гораздо более нежными, нежели шерсть на спине его Белянки. Женщина эта склоняется над ним, гладит его волосы своими нежными руками, целует его глаза, щеки и тихо поет…

И голос у нее нежный, нежный… «Должно быть, у ангелов Божьих на небе бывают такие голоса!» – думается Миколке, и сладко-сладко становится у него на душе… Сердечко мальчика так и замирает в груди… И любит он бесконечно и голос этот сладкий и нежный, и руки эти мягкие, и печальные кроткие глаза, с такой любовью и лаской устремленные на него, Миколку.

Кто эта женщина, которую он часто видит, точно во сне, Миколка не знает, но он чувствует какую-то особенную радость, когда она является в его мечтах. Иногда ему кажется, что он когда-то, давно-давно, бывал с ней постоянно, и что она все время ласкала, лелеяла его и пела ему ту же сладкую песню… И сейчас он слышит эту песню, нежную и чудную, как дыханье ветерка:

И видит Миколка, точно во сне, как печальные глаза сияют, как белые мягкие руки нежно касаются его, Миколки…

– Милый мой, хороший мой, родной мой мальчик! – шепчет белая женщина, лаская золотистые волосы маленького пастушонка.

И сердце мальчика наполняется сладкой тоской, глаза невольно закрываются… Тихий сон сковывает его тело, с головы до ног…

– Бэ-бэ-бэ! – громким, отчаянным блеянием пронеслось по лесу. – Бэ-бэ-бэ!

– Гав-гав! – оглушительным лаем залилась Кудлашка.

– Что это? – Миколка в ужасе открыл глаза… Сердце так и упало… Холодный пот разом проступил на лбу. – Господи помилуй!

Огромный волк стоял, оскалив зубы, в каких-нибудь десяти шагах от него, как бы выжидая чего-то. И вдруг, в один прыжок, с горящими хищным огнем глазами, бросился на ближайшую овцу… Новое отчаянное блеяние пронеслось по лесу, и страшный хищник, повалив свою жертву, вцепился в нее острыми, оскаленными зубами…

Все это случилось в один миг. В следующий же Миколка был уже на ногах… Ни светлого виденья, ни чарующей песенки как не бывало… Все исчезло, как сон, из его мыслей. Страшный серый хищник и несчастная овечка, еще бившаяся в зубах волка последними предсмертными судорогами, поглотили теперь все внимание маленького пастушонка. Миколка весь преобразился… Задыхающийся, взволнованный, не помня себя, он рванулся вперед, прямо к волку.

– Го-го-го-го! – завопил он совсем не детским голосом и исступленно замахал на волка уцелевшим в его руках суком.

– Го-го-го-го! – пронеслось громким эхом по лесу.

В тот же миг с воем подскочила к волку и Кудлашка. Ее шерсть топорщилась, глаза горели, как уголья. Она так и рвалась к волку, заливаясь оглушительным лаем. Волк взвыл в свою очередь и, нехотя оставив добычу, стал быстро красться кустами обратно, мимо

Миколки, в чащу. Он полз теперь по земле с оскаленными зубами и алчным взором… Глаза хищника горели страшным зеленым огнем… Еще минута… другая… Вот он в двух шагах от мальчика и как будто готовится броситься на него, но неожиданно что-то вдруг разом прыгнуло на спину волка и острыми зубами схватило его за шею… И вот уже волк и Кудлашка с воем барахтаются в одной сплошной куче… Миколка в один момент очутился подле них. Он бесстрашно нагнулся и изо всех сил крикнул чуть ли не в самое ухо волку:

– Го-го-го-го-го!

Волк подскочил, как очумелый, несколько мгновений простоял на месте, ничего не понимая, и… кинулся бежать со всех ног в чащу леса.

К месту схватки подоспели крестьяне из деревни.

– Что случилось? Чего орал, точно кто тебя резал? – так и накинулись прибежавшие мужики на Миколку, очевидно, не понимая еще всего происшедшего перед тем. – Ну, говори же!

Но Миколка молчал. Острая жалость защемила его сердечко. Перед ним лежала мертвая овца. Кровь лилась алым потоком из ее перегрызенного волком горла. Миколка присел на траву подле овечки и нежно гладил ее мягкую, теперь липкую от крови шерсть. Кудлашка, тяжело дыша, с высунутым языком, с видом победительницы уселась тут же. Она, казалось, сочувствовала горю своего маленького хозяина и тоже печально смотрела на мертвую овцу, изредка лишь оглашая воздух лаем… О волке они как будто и позабыли оба.

Сильный удар по спине заставил Миколку быстро вскочить на ноги. Перед ним стоял дядя Михей, рыжий, страшный, рябой, с торчащими щетинистыми усами, с маленькими, злыми, во все стороны бегающими глазками. Лицо дяди Михея было перекошено от злости. Он зашипел на Миколку и, больно дергая его за уши, произнес:

– Ты что же это, скверный парнишка, наделал, а? Волку овцу задрать позволил, а? Чай, по сторонам зевал, а? Вот постой ты у меня! Давно у меня руки о тебя чешутся… Отдеру я тебя, как сидорову козу… Будешь ты меня помнить долго…

– И впрямь, дядя Михей, стоит проучить парнишку, – согласились остальные мужики, косо и сердито поглядывая на Миколку, – а то гляди-ка, как твою овцу-то волк испортил!

– Как мою овцу? – так и подпрыгнул Михей на месте и вдруг, кинув быстрый взгляд на лежащую без движения окровавленную овечку, закричал во все горло:

– Ах, ты негодный! Ах, ты разбойник! Ах, ты душегуб этакий! И впрямь мою Кудрявку волк задрал. Ну, ладно же, постой ты у меня!

И, не помня себя от гнева, Михей схватил Миколку под мышку и быстро потащил его к опушке леса. Здесь он бросил мальчика на землю, потом приволок его к дереву и, быстро распоясавшись, стал привязывать снятым поясом к толстому стволу старого дуба. Мальчик не давался Михею, извивался и барахтался в руках мужика. Тогда, видя, что ему одному не справиться с Миколкой, Михей стал сзывать на подмогу других крестьян. Но тут случилось нечто такое, чего совсем не ожидал Михей. Миколка изловчился и изо всех сил оттолкнул его от себя так, что Михей едва удержался на ногах. Вслед за тем Миколка стрелой помчался в лесную чащу.

– Держи! Лови его! – загремел на весь лес зычный голос Михея. – Убег парнишка, держи его, ребята! – вопил он в ярости и бессильной злобе. Но поймать Миколку было не так-то легко.

За деревьями леса крестьянам не видно было, куда побежал мальчик. Только треск сухих сучьев разносился по лесу, да голос Михея нарушал тишину. Кое-кто из мужиков бросился было в погоню за Миколкой. Другие же махнули рукой на это дело.

– Ладно! Все едино домой вернется. Не больно-то ночью разгуляется с волками. А ими лес кишмя кишит, – решили они.

Вскоре отстали и те, кто погнался было за мальчиком, и Миколка мог немного перевести дух и бежать тише.

Ночь наступала понемногу, темная, теплая, пахучая июльская ночь. Деревья теряли в темноте свои настоящие формы и казались теперь огромными великанами, простиравшими к небу свои мохнатые руки-ветви. А Миколка все шел да шел вперед, пока не выбился из сил и не упал на влажную от росы траву.

Ночь совсем загустела. Стало темно, как в могиле. Темно и жутко. Ни зги не видать. Только изредка прорезывал тишину громкий, совсем как будто человеческий, голос филина, да откуда-то из чащи неслось голодное завывание волков. Сердце Миколки болезненно сжалось. При свете дня, даже вечером, в сумерках, он волков не боялся. Смелый и бесстрашный от природы, Миколка умел глядеть беде прямо в глаза. А вот ночью, во тьме, когда не видно было, откуда крадется к нему скрытый мглой четвероногий враг, когда опасность являлась, прикрытая темнотой, этого уже никак не мог не страшиться даже такой отважный мальчуган, как Миколка. И теперь, несмотря на ужасную усталость и желание уснуть, забыться, он отгонял от себя сон и таращил через силу в темноту свои широко раскрытые глазенки. И все-таки не выдержал в конце концов борьбы со сном. Сон оказался сильнее. Он подкрался незаметно и, точно невидимой паутиной, окутал голову Миколки. Голова перестала работать, мысли спутались, и Миколка крепко заснул, повалившись на мягкую росистую землю…

Миколка спал. Ему грезилась во сне та добрая, кроткая, с белыми руками и печальными глазами женщина, о которой он так часто думал. Грезилось, как подходит она к нему, склоняется над ним, шепчет: «Бедный мой мальчуган, милый, бедный маленький Миколка!» и целует его, и гладит его волосы мягкой рукой… От этих нежных поцелуев в груди Миколки замирает дух. Он протягивает руки к светлой женщине, поднимается, тянется к ней навстречу, хочет обнять ее за шею, прижаться к ней, пожаловаться на злых мальчишек, на жестокого Михея, на всех, кто его обижает и притесняет, и… просыпается неожиданно и быстро.

Прежняя беспросветная тьма окутывает лес.

Удивленным взором оглядывается вокруг себя Миколка, не понимая, каким образом он очутился здесь, а не на лавке в избе дяди Михея, и неожиданно короткий крик смертельного испуга замирает на его разом похолодевших губах… Прямо на него медленно надвигаются две горящие точки, два огненных глаза, светящиеся зеленым огнем среди сгустившейся темноты.

Это был волк, встречи с которым так опасался Миколка, по всей вероятности, тот самый волк, из пасти которого они с Кудлашкой вырвали добычу. Теперь он, очевидно, пришел расплатиться с мальчиком за отнятую овцу.

Ужас перед близкой гибелью сковал все маленькое тельце Миколки. Ноги разом ослабели, отказываясь служить… О бегстве не могло быть и речи. Только руки он вытянул вперед, как бы желая оттолкнуть ими страшное чудовище… А оно между тем все приближалось и приближалось. Его горящие глаза точно плыли по воздуху, прямо по направлению к тому месту, где притаился мальчик. Миколка боялся дышать…

Он замер, съежился. Холодный пот выступил у мальчика на лбу… Взгляд его не отрывался от горящих глаз волка, точно какая-то сила притягивала глаза мальчика к страшным глазам хищника… Еще минута, другая, третья… Огненные точки как будто остановились, не двигались больше. Очевидно, хищник присел, чтобы легче было сделать прыжок и кинуться на свою жертву.

– Тук-тук! Тук-тук-тук! – мучительно колотилось сердце в груди Миколки. – Тук-тук-тук-тук!

Еще минута проползла, долгая, томительная и последняя, быть может, минута коротенькой жизни маленького Миколки…

Мальчик отлично понимал смертельную опасность, которая ему угрожала. Понимал, что мгновенья его были сочтены, что жить ему осталось немного, очень немного, что вот-вот он сделается добычей хищного волка, который не пощадит его…

Бедный Миколка!

А глаза, между тем, вспыхнули ярче, страшнее… Потом исчезли сразу… Волк присел… Нацелился… Крах!

Хрустнули сухие ветки… Прыжок… Отчаянный крик… И горячее дыхание зверя пахнуло жарко в самое лицо Миколки…

Что это? Вместо острых зубов – нежное прикосновение шершавого, мокрого языка… Вместо страшного волчьего воя – какое-то нежное повизгивание… Что-то лижет лицо Миколки, его глаза, щеки, руки… Что-то мягкое, лохматое, теплое трется о его плечи, грудь… Миколка ничего не понимает в первую минуту. Но постепенно мысль его проясняется. Радостный крик срывается с губ:

– Кудлашка!

Новый визг, и кто-то в темноте обнимает его мохнатыми добрыми лапами.

– Кудлашка! Ты? Милая, родненькая! Нашла-таки меня? Нашла, сердешная голубушка моя! – слышится прерывающийся от радости голос мальчика.

Миколка никогда не плакал. Даже когда дядя Михей жестоко бил его, и тогда не плакал Миколка. Сожмет только губы, зубы стиснет, но ни единой слезинки не проронит. А тут заплакал. Навзрыд заплакал от радости, что нашел его верный друг, Кудлашка, незаменимый добрый приятель.

Миколка крепко прижал к груди собаку, обнял за мохнатую шею:

– Нашла ты меня, Кудлашечка, родименькая, нашла! Вот спасибо тебе, дружок ты мой сердешный! Вот спасибо!

Кудлашка визжит и умильно крутит хвостиком в темноте.

– Миленькая ты моя! Нашла меня таки! – и новые слезы капают на нос Кудлашки.

Кудлашка визжит.

– Никогда теперича не расстанусь с тобой. Ей-богу! Куда я, туда и ты. Ладно?

Кудлашка визжит так, что звон стоит в ушах от ее визга.

– Кудлашенька!

Мальчик и собака обнимаются снова, потом ложатся рядком на траву и через минуту уже спят крепко и сладко.

Солнце стояло высоко на небе, когда все еще сонный Миколка почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Он вскочил, как встрепанный, протер глаза. Перед ним Кудлашка, тянет его за рубаху, тихонько урчит и виляет хвостиком, по своему обыкновению.

– Миленькая! – шепчет счастливым голосом Миколка и чмокает Кудлашку прямо в черный влажный нос.

Потом решительно встряхивается от сна, оправляется и, обратившись к Кудлашке, говорит:

– Ну, брат, теперича мы махнем дальше, в лес. Куда-нибудь да выйдем. Идем, что ли?

Кудлашка неожиданно тявкает, точно хочет сказать: «Куда хочешь веди, всюду пойду за тобой!»

И оба пускаются в путь.

Солнце печет вовсю. Но жара не чувствуется. Деревья кругом стоят такие высокие, ветвистые и дают тень и прохладу. Зато нечто другое, более несносное, нежели жара, начинает мучить Миколку и Кудлашку.

Это голод. Не поужинав с вечера, мальчик чувствует неприятную пустоту в желудке. Чувствует голод и Кудлашка; она уже не прыгает, довольная и радостная, как прежде, а идет, уныло опустив голову, подле своего маленького хозяина… А лес, как нарочно, становится все гуще и гуще. Мало надежды скоро выбраться из него. Миколка приуныл. Голод все сильнее точит его внутренности. К голоду присоединяется жажда. Под ложечкой сосет. Язык стал тяжелый и шершавый – и пить, и есть хочется нестерпимо.

Вот солнце ниже. Вот оно красным огненным шаром спустилось к верхушкам деревьев. А они все идут… идут…

– Господи! Есть-то как охота! – невольно срывается с губ Миколки, и он с тоской оглядывается на своего друга. Четвероногий друг мучается, видно, нестерпимо; он глядит на Миколку печальными, полными тоски глазами. Глядит и визжит. Целые сутки без еды, шутка ли!

Но вот лес стал редеть понемногу. Мальчик приободрился. Вдали заблестело что-то.

– Речка! – закричал радостно Миколка. – Чуешь, Кудлашка, речка близехонько! Верно, и жилье есть. А где жилье, там и еда, вестимо! Чуешь?

Кудлашка тявкнула и стрелой помчалась вперед. За ней, собрав последние силенки, побежал и Миколка.

Лес еще поредел. Светлая полоса реки засверкала ближе. Кудлашка, как безумная, метнулась к ней. За ней Миколка.

Оба кубарем скатились по берегу к воде. Миколка вместе с Кудлашкой стал жадно пить воду прямо из реки, лежа на самом берегу ее. Вода бежала под самым лицом мальчика. Ее серебристые струйки горели разноцветными искрами в лучах заходящего солнца. От этих искр, от их постоянного мелькания, от голода и усталости в глазах Миколки зарябило. Голова его закружилась. Темные круги заходили перед ним, и, лишившись последних сил, мальчик, перекувырнувшись через спину, тяжело бухнулся в воду…

– Тише, вам говорят! Тише, пострелята! Кто только посмеет разбудить его, тому я дам здоровую взбучку. Гога Владин, ты знаком с моими кулаками! Сунься-ка!

– Уж ты бы помолчал, Алек Хорвадзе. Чего ты так важничаешь! Такой дылда, как ты, может одолеть любого малыша! Ты больше нас всех и оттого сильнее! Немудрено это!

– Я годами не старше вас. Ну, а теперь марш отсюда, покуда целы…

Стройный чернокудрый мальчик с черными, пламенными глазами запер дверь перед самым носом детей разных возрастов, толпившихся на ее пороге, и, снова подойдя к постели больного, склонился над ним.

– Что за красавчик-мальчуган! – произнес он, рассматривая лицо того, кто лежал перед ним, рассыпав золотистые кудри по белой наволочке подушки.

– Этакий красавчик! Подумать больно, что такой чуть не утонул в реке! – Алек даже вздрогнул при одной мысли об этом.

Как раз в эту минуту больной приподнял веки. Два прекрасных черных глаза взглянули на Алека. Точно две горючие звезды зажглись в комнате.

– Где я? – произнес больной слабым голосом.

– У друзей. Не бойся, малыш!.. – ответил Алек. – У друзей, которые тебя ничем не обидят.

– А где же Кудлашка? – снова с беспокойством проговорил больной.

Но едва он успел произнести это, как из-под постели неожиданно вынырнула потешная черная мордочка, и оттуда появилась и сама Кудлашка во всей своей красоте. С радостным визгом она кинулась прямо на постель больного, оставляя на белом пикейном одеяле следы грязных лап. Темноволосый Алек покачал головой.

– Макака не похвалит, если увидит это, – произнес он серьезно, – и Кар-Кар тоже. Впрочем, я заступлюсь за тебя, когда понадобится, – заключил он тихо.

– А кто они будут? – спросил не без трепета больной, широко раскрывая свои и без того огромные глаза.

– Макака – это обезьяна… Она похожа очень на человека и ест руками, как мы, и вся покрыта волосами при этом. Но наша Макака вовсе не обезьяна. Вот ты убедишься сам, когда увидишь. А зовут нашу Макаку господином Марковым, Александром Васильевичем. Настоящая макака – злая, а наш Макака – добрый. Кар-Кар же – это помощник нашего Макаки. У Кар-Кара четыре глаза и две головы: одна – своя, другая – чужая.

Больной еще шире раскрыл глаза. Хотел спросить что-то и не успел.

Быстро распахнулась дверь, и из нее высунулось десятка два детских головенок. Тут были и черненькие, и белокурые, и рыжие, и русые. Смешные любопытные рожицы изо всех сил тянулись вперед. Карие, черные, синие и серые глазенки устремились взорами на лежавшего в постели больного.

– Алек Хорвадзе! Алек Хорвадзе! Можно нам к нему? Можно посмотреть больного мальчика и собаку? Пожалуйста, Алек, пусти нас! – послышались звонкие детские голоса.

Но Алек не смог ни впустить, ни ответить, потому что как раз в эту минуту, оттолкнув детей от двери, в комнату вкатилась шарообразная толстая фигура, похожая на большой мяч. На плечах фигуры торчала круглая же, как шар, голова. Румяное лицо в очках лоснилось. Из-за стекол приветливо и добро смотрели маленькие глазки. Очки едва-едва держались на кончике румяного же носа. Фигурка несла в руках тарелку с дымящейся в ней вкусной похлебкой. Тут же на краю тарелки лежал ломоть белого хлеба.

Круглый человек подошел к постели и знаками стал показывать больному, что принес ему завтрак. Больной не заставил себя долго упрашивать и с жадностью набросился на еду.

Больной ел. Круглый человечек сидел на стуле, кивал и улыбался, глядя на то, как ел больной. За его спиной стояли двадцать мальчиков, которые тоже кивали, улыбались и делали все то, что делал круглый человечек. Почешет себе нос круглый человечек, и все двадцать мальчиков почешут себе носы. Начнет сморкаться толстяк, и тут-то поднимается настоящая музыка, потому что все двадцать мальчиков принимаются сморкаться, и начинают раздаваться такие трубные звуки, что можно подумать, что едет артиллерия.

Даже Кудлашка, вылезшая было из-под постели, услышав эти звуки, издала продолжительный, жалобный вой.

Но вот круглая фигурка протянула руку и погладила больного по голове. В ту же минуту двадцать рук потянулись к золотистым кудрям лежавшего в постели мальчика, силясь проделать то же.

Тут случилось нечто неожиданное. Видя, что трогают ее маленького хозяина, Кудлашка взвизгнула пронзительнее прежнего, потом отчаянно тявкнула и, вскочив на постель, встала рядом с Миколкой, сердито скаля зубы.

Это случилось неожиданно быстро. Но еще неожиданнее опрокинулся стул, на котором сидела круглая фигура, и толстенький человечек очутился на полу.

– Mein Lieber Gott[12]! – произнес кругленький человечек и забарахтался отчаянно руками и ногами, силясь подняться.

В тот же миг двадцать мальчиков окружили его, громко крича:

– Я вас подниму, Карл Карлович!

– Нет, я!

– Нет, я!

– Бедный Карл Карлович!

– Ужасное падение!

– Вы не очень ушиблись, Карл Карлович?

– Обопритесь на меня!

– Вот вам моя рука, Карл Карлович!

И двадцать пар рук тут же потянулись на помощь упавшему. Но лишь только бедный немец (Карл Карлович был немец, и притом немец самый настоящий, приехавший лишь недавно из Германии и ни слова не говоривший по-русски) опирался на чью-либо руку, как мальчик, протянувший ему ее, моментально падал на пол подле Карла Карловича и, сделав испуганное лицо, кричал:

– Ах, вы меня перетянули, Карл Карлович! Вы ужасно тяжелый!

Один… другой… третий… четвертый… одиннадцатый, пятнадцатый… двадцатый… Вскоре все двадцать мальчуганов лежали вповалку вокруг Карла Карловича; точно отряд индейцев, мирно отдыхающих после битвы в самых живописных позах вокруг своего вождя.

Это было так смешно, что Миколка, все еще уписывавший похлебку, громко и весело расхохотался. Особенно смешон был Карл Карлович, который неистово дрыгал ногами, желая подняться с пола, и не мог.

Все это время преважно сидевшая на постели рядом с Миколкой Кудлашка вдруг насторожилась. Очевидно, беспомощно дрыгающие в воздухе ноги почтенного немца неожиданно привлекли собачье внимание. Кудлашке показалось, что с ней заигрывают ноги кругленького человечка, и она разом приготовилась к возне, взвизгнула и подскочила.

– Гоп-ля-ля!

Любой наездник позавидовал бы такому смелому прыжку.

– Ай-ай-ай-ай! – неожиданно закричал немец, когда зубы Кудлашки вцепились в его каблук.

Карл Карлович кричал, Кудлашка лаяла, Миколка хохотал, а все двадцать мальчиков шумели, кричали, свистели, пищали на двадцать разных голосов.

Лицо Карла Карловича из белого стало багрово-красным. Жилы напряглись на его лбу и надулись, как веревки. Он сердито кричал что-то по-немецки, чего нельзя было разобрать за гамом, криками и свистом.

И вдруг все покрыл один громкий возглас:

– Довольно! Молчать! Перестать сию минуту! Что за травля! Рыцари! Сейчас же на ноги, вам говорят! Поняли?

Это Алек Хорвадзе живо вскочил со своего места, находившегося около постели больного, подбежал к немцу и помог ему подняться на ноги. И все двадцать мальчиков тоже вскочили, как по команде.

Алек Хорвадзе был самый сильный из них, и мальчуганы отлично знали, что тягаться с ним нелегко.

Лишь только Карл Карлович поднялся на ноги и, отдышавшись как следует, привел в порядок свой костюм, он сердитыми глазами оглядел всех мальчиков и пропищал тоненьким голоском:

– Витик Зон! Komm hier[13]!

Из толпы мальчиков выскочил один – белокурый, голубоглазый, хорошенький, со сверкающим бесшабашным, веселым взглядом.

Карл Карлович стал что-то оживленно говорить Витику по-немецки. Витик был единственным из всех мальчиков, кто отлично знал немецкий язык, потому что был сам немцем по происхождению. Витик ответил Карлу Карловичу по-немецки же, очень серьезно и очень тихо, так тихо, что остальные мальчики не могли ничего расслышать. Потом Карл Карлович еще раз сердито оглядел их всех, покрутил головой, пошевелил своими белокурыми усами и быстро исчез за дверью.

– Жаловаться пошел Макаке! – произнес Витик. – Скажет, как на него напала собака и хотела его укусить, и что мальчики уронили его на пол и стукнули ему колено и ляжку…

– Вот так история! Ну, будет нам на орехи, – произнес Миля Своин, бледный, хрупкий, худенький мальчик, боявшийся всякого рода волнений и передряг.

– Да уж, здорово влетит от Макаки! – подхватили хором остальные мальчики.

– Влетит, конечно, если только Макака поймет нашего Кар-Кара, – лукаво усмехнулся Витик. – Ведь Макака ни в зуб ногой по-немецки, а Кар-Кар совсем не знает по-русски, да к тому же я приложил все старания к этому и научил его сказать так: «На меня упал бак и ушиб мне ложку и каблук». Ну-ка, разбери, что это такое! – со смехом заключил Витик и победоносным взглядом окинул своих друзей.

– Браво! Браво! Витик молодчина! – закричали мальчики, охваченные внезапным восторгом.

И, прежде чем Витик мог опомниться, сорок рук подхватили его на воздух и начали качать.

– Тебя как зовут?

– Какая кличка у твоей собаки?

– Ты деревенский?

– Издалека ты пришел?

– Как ты попал в реку?

– А что, страшно тонуть?

– А собака у тебя давно?

– Ты чувствовал, что умираешь, когда тонул?

– Почему ты такой рваный?

– Ты бедный?

– Ты знаешь, куда попал?

– А драться на кулачках умеешь?

– Прыгать через стулья ты можешь?

– А родители у тебя есть?

Двадцать мальчиков – и двадцать вопросов! Попробуйте-ка отвечать на них сразу! Задача нелегкая!

Миколка рассказал, однако, что его зовут Миколкой, что он из деревни Старая Лесовка, что он сирота, что бежал от дяди Михея, который дерется шибко больно. Затем он рассказал, что сам не понимает, как упал в реку, не знает, кто его вытащил из воды и где он очутился. Вот и все, что он мог ответить.

Тогда заговорили мальчики, все вместе, разом, так что ровно ничего нельзя было разобрать. Наконец Алек Хорвадзе снова повысил голос:

– Дайте мне сказать… Я буду говорить! – произнес он твердо.

Все стихло в один миг. Алек начал говорить степенно и обстоятельно, как взрослый, обращаясь к Миколке:

– Мы все, мальчики, купались вчера в реке с месье Шарлем, гувернером, потому что Кар-Кар не купается: он очень толстый и боится, что может умереть в воде. Купаемся и слышим: за кустами шорох, потом крик, потом точно плюхнулось что-то в воду. Собака залаяла, и опять плюхнулось… Побежали за кусты… Видим, кто-то тонет… А собака плывет к нему… Подплыла, вот схватила зубами, к берегу тянет… Вытащила тебя… Мы тебя на руки и прямо сюда. Здесь тебя качали на простыне… Думали, ты не очнешься… Ты лежал некоторое время бледный, точно мертвый, без движения… А затем очнулся и уснул. Теперь будешь жить, это уж наверняка! – убежденно заключил свою речь Алек и похлопал Миколку по плечу.

Остальные мальчики тоже заулыбались, закивали ему радостно головами и тоже похлопали его по плечу.

– А меня дяде Михею не вернут? – опасливо спросил Миколка мальчуганов.

– Вот еще! Мы не позволим! – закричал немчик Зон. – А насильно не посмеют отнять, Алека побоятся. У него кинжал есть.

– Да, у меня кинжал есть! – не без гордости произнес Алек и блеснул черными глазами.

– Кинжал-то игрушечный! Тупой! – протянул тоненький высокий мальчик с насмешливым лицом и темными презрительно щурившимися глазами.

– Ну-ну, ты помалкивай, Гога Владин! Трусишка ты, каких мало. Уж молчал бы лучше! Ты и твой графчик даже тараканов и лягушек боитесь, – сердито заметил Алек.

– И мух тоже, – весело прибавил Арся Иванов, некрасивый смуглый мальчик с большими умными глазами.

– Слушай ты, деревенщина, а ты высоко прыгать умеешь? – немного картавя, произнес, обращаясь к Миколке, маленький, худенький, но чрезвычайно пышно одетый в бархатную, несмотря на летнюю пору, куртку и клетчатые штаны мальчик лет десяти, которого звали графом Никсом Гоптаровым и который очень кичился своим титулом и богатством.

– Ну, ты молчи, графчик картавый, не очень-то заносись! – прикрикнул на него Вова Баринов, вместе с другими не любивший Никса. – Вы с Гогой и ходить-то как следует не умеете, не то что прыгать…

– А вот и сочиняешь! Я прыгаю отлично! – картавил Никс.

– И я тоже! – вторил ему Гога, задетый за живое.

– А вот посмотрим! Так сумеешь?

И Вова быстро отбежал на край комнаты и в один миг перескочил через высокую спинку стоявшего посредине ее кресла.

Миколка даже крякнул от удовольствия при виде этого прыжка. Он сам был большой любитель до всякого рода скачек и вполне оценил Вовино искусство.

– Ага! Ты, небось, тоже так можешь прыгнуть?… – торжествующе произнес Вова и взглянул на Миколку.

– Я выше смогу! – ответил с живостью тот.

– Врешь!

– Не, не вру! Зачем врать? Бог врать не велел. Давайте перепрыгну! – предложил он тут же.

– Нет, тебе прыгать нельзя! – хором закричали мальчики. – Ты болен, тебя в постель положили.

– Эва! Болен! – рассмеялся Миколка. – Ничего не болен. Был малость уставши, теперича отошел. Тащи сюды, что повыше, живо перескочу.

– А через комод перескочишь? – спросил Арся Иванов, недоверчиво взглянув на Миколку.

– Перескочу!

– Ой, не перескочишь!

– Ой, перескочу!

– А ну-ка, братцы, выдвинем комод!

Антоша Горский, Павлик Стоянов, Алек Хорвадзе и Вова Баринов, четыре самых сильных мальчика, подбежали к комоду и стали двигать его на середину комнаты. Комод трещал, скрипел, визжал всеми своими пересохшими досками, но не двигался с места.

Миколке вскоре надоело лежать и смотреть, как четыре «барича» двигают «махину», а сдвинуть не могут. Быстрее молнии вскочил он с постели и, путаясь в длинной до пят ночной сорочке одного из мальчиков, надетой на него, очевидно, во время обморока, подскочил к комоду. Поплевав себе на ладони, он напряг все мышцы, уперся руками в комод и изо всей силы толкнул его вперед.

Трык!.. Комод, перевернутый на сторону, сдвинут с места. На пол вывалена целая куча всевозможных вещей.

Чего тут только нет!.. Галстуки розовые, голубые, красные, лиловые, воротнички всех цветов и фасонов, шарфы; манжеты, запонки, бутылки с духами, коробки с зубным порошком, носки белые, носки цветные, жилеты полосатые, жилеты клетчатые и так далее и так далее – словом, целый модный магазин.

Комод этот был собственностью месье Шарля, француза-гувернера мальчиков, прозванного ими Жирафом. И все содержимое комода тоже принадлежало Жирафу. Он привез эти вещи в трех больших ящиках из Парижа и очень дорожил ими.

– Вот-то скроит физиономию Жираф, когда увидит все свои жилеты и галстуки в таком виде! – весело закричал Павлик Стоянов, высокий и прямой, как жердочка, мальчик, живой и веселый как бесенок.

– И поделом ему!.. Не придирайся к нам и не будь несправедливым! – подхватили остальные проказники на разные голоса.

– Братцы! Я придумал штучку! – воскликнул весельчак Витик Зон и залился серебристым смехом.

Он быстро нагнулся и, пошарив в куче вещей, вынул оттуда огненно-красный галстук, розовый воротничок, четыре разноцветных носка и голубую манишку. Все это он спрятал за спинкой дивана, стоявшего в углу комнаты, и, как ни в чем не бывало повернув к товарищам смеющуюся рожицу, произнес спокойно:

– Ну, а что же скачки?

– Будут, конечно! – ответил за всех Павлик и, обратившись к остальным, крикнул:

– Поднимай комод, рыцари!

Мальчики бросились к комоду, кое-как втиснули в него всю груду жилетов, носков, галстуков и воротничков и поставили комод на середину комнаты. Когда все было готово, Миколка, как был, в одной рубашке и босой, отбежал в самый конец комнаты, опять поплевал на руки и весело крикнул:

И тут же перескочил через комод.

И Миколка тут же перескочил через комод.

– Вот так прыжок!

– Ну, мое почтение!

– Здóрово, брат!

– Будем друзьями?

– Нет, его в рыцари в эту же ночь посвятить надо!

– В рыцари! В рыцари! Непременно!

– Штукенция, я вам скажу!

– Браво! Браво!

– Ей-богу же, молодчага!

Возгласы восторга, восхищения, похвал так и посыпались на Миколку.

Миколка, в одной рубашке, весь сияющий, довольный и торжествующий, сидел на комоде и с самым победоносным видом поглядывал на своих новых друзей, от удовольствия болтая босыми ногами. Мальчики окружали его теперь, как верные рыцари своего короля. Их возбужденные, разрумяненные лица обратились к нему. Синие, зеленые, серые и черные глазенки влажно и мягко сияли. Миколка оглядывал новых приятелей дружеским взором и вдруг разом насторожился. Улыбка сбежала с его лица. На него в упор смотрели два черных сердитых глаза. Насмешливая улыбка кривила тонкие губы бледного высокого мальчика, стоявшего в стороне от других. Казалось, он хотел сказать этой улыбкой: «Ну, вот еще, нашли, чем восхищаться».

Алек Хорвадзе тоже заметил насмешливое бледное лицо со злыми глазами.

– Ты чего ехидничаешь, Гога? – обратился Алек к мальчику.

– Молчи, Хорвадзе! – ответил презрительно Гога. – Ты такой же глупый, как и остальные! Нашли чем восхищаться! Мужик умеет прыгать! Удивительно, подумаешь! Да он только и делал, что скакал и прыгал у себя в деревне. Нет, вы посмотрите лучше, как барин, настоящий барин может прыгать, как может быть ловок и грациозен даже в такую минуту!

– Это кто же настоящий-то барин? Ты?

– А хотя бы и я!

– Ха-ха-ха, ха-ха! Барин! Гога Владин – барин! – захохотали мальчики. – Ну, прыгай, барин, покажи свое искусство!

Гога отступил несколько шагов назад, отсчитал раз, два, три и бросился вперед. Прыжок и… отчаянный визг Кудлашки. Какая-то темная куча, хохот мальчиков… и сконфуженный Гога встал с пола, или, вернее, с Кудлашки, о которую он запнулся по дороге, и, прихрамывая на одну ногу, поплелся в угол.

– Барин посрамлен! Провалился барин! Ай, да Гога! Ай, да хвастун! – закидали его насмешливыми восклицаниями мальчики.

Один только графчик Никс не смеялся. Они с Гогой были приятелями и всегда стояли друг за друга горой. Никс подхватил Гогу под руку. Гога жаловался товарищу на «злых мальчишек» и собирался неистово зареветь. Реветь, однако, ему не пришлось…

Дверь распахнулась. Вошли трое. Один был уже знакомый Миколке Карл Карлович, или просто Кар-Кар, как его звали мальчики; другой – высокого роста щеголеватый смуглый человек в белом костюме, с ярко-красным галстуком и в высоком-превысоком воротничке. Это был учитель-француз месье Шарль. Шея у француза была длинная-предлинная. За эту-то шею мальчики и прозвали его «Жирафом». Но больше всего привлек внимание Миколки третий человек, вошедший с двумя остальными. У него были чрезвычайно длинные руки, покрытые волосами, и коротенькие ноги с огромными ступнями. Мальчики нередко говорили, что в сапогах этого странного волосатого человека можно было с успехом кататься по реке как в яликах[14]. Но что было удивительнее всего, так это лицо длиннорукого. Оно все сплошь заросло огромной густой бородой. Борода эта шла чуть ли не от самых глаз, маленьких, зорких и добрых. Кроме глаз, на лице этого человека, сплошь покрытого волосами, красовался еще нос, немного сплющенный на конце, с очень широкой переносицей. Доброго волосатого человека прозвали «Макакой», по названию обезьяны, на которую он будто бы походил. Это был директор пансиона[15] для мальчиков, Александр Васильевич Макаров, чудеснейшее по доброте и чуткости существо в мире.

Лишь только он вошел в комнату, как мальчики все столпились на середине ее и незаметно подтянулись в один миг. Только Миколка по-прежнему продолжал преважно восседать на комоде, болтать ногами и самым спокойным образом заниматься чисткой своего носа.

Александр Васильевич удивленно взглянул на мальчика, потом обвел всех пансионеров[16] пристальным взглядом и строгим голосом спросил:

– Кто из вас шалил?

– Лил! – неожиданное эхо донеслось из последних рядов.

– Не сметь передразнивать меня! – топнул ногой господин Макаров.

Несмотря на свою доброту, Александр Васильевич был очень вспыльчив.

– Ня, ня, ня, ня! – тихо, но отчетливо ответило эхо.

– Молчать!

– Ать, ать, ать!.. – не сдавалось эхо.

– Я вам задам! – окончательно вышел из себя директор, сердито топая ногой.

– Ам, ам, ам, ам! – залаяло эхо.

Месье Шарль нахмурился, покраснел, подошел к директору и шепнул ему что-то. Директор тоже покраснел и, оглядев внимательным взором мальчиков, произнес строго:

– Витик Зон, это ты! Я узнаю тебя, бездельник!

– Право же не я, Александр Васильевич, не я, а эхо… Вы кричите, а эхо передразнивает. Это уж всегда так бывает, что эхо повторяет, уверяю вас, – самым невинным образом ответил Витик.

– Не смей меня морочить, ты, шалопай (это было любимое слово Александра Васильевича), – прикрикнул на него директор. – А ты, там, тот, на комоде, слезай сейчас! – обратился он через головы остальных мальчиков к Миколке. – Сейчас же слезай… Больные не сидят на комодах, а лежат в постелях. Понял? – заключил директор самым суровым тоном, какой только имелся в запасе у этого доброго человека.

Но Миколка не двигался. Он по-прежнему сидел на комоде, болтал босыми ногами и во все глаза глядел на странного заросшего волосами человека, какого он в своей жизни еще не видел.

Все в этом волосатом человеке было чудно и диковинно для Миколки: и заросшее лицо, и длинные руки, и нос пуговкой, и узкие щелочки-глаза.

Месье Шарль видя, что мальчик не двигается, подошел к нему, взял за руки и потянул с комода.

– Гав! Гав! Гав! – неожиданно залилась Кудлашка и, кинувшись к французу, свирепо оскалила зубы.

Жираф побледнел. Он заметно испугался.

– Ах, ти, дрянной собашенк… Кусят меня хошеть!.. Пошель… пошель, дрянной собашенк! – закричал он на расходившуюся Кудлашку.

Но «дрянной собашенк» и не думал уходить. Он уселся у ног Миколки и продолжал показывать зубы.

Глаза директора, внимательно и зорко оглядывавшие комнату, остановились между тем на грязном, запятнанном одеяле, покрывавшем постель.

– Кто запачкал одеяло? – произнес он, стараясь придать суровое выражение своим добрым глазам.

Молчание.

– Кто запачкал одеяло, я спрашиваю? – еще строже повторил вопрос Макака.

Опять молчание.

– Кто же, наконец?…

Мальчики молчат. Смотрят и молчат.

– Если сейшась ви не назваль ваш директор тот, кто пашкаль одеяль, все мальчик будут остафлен сегодня без ужинь! – сердито закричал месье Шарль, сверкающими глазами обводя разом притихших пансионеров.

Это была серьезная угроза. Остаться без ужина неприятно, а выдать собаку жалко. Чего доброго, ее прибьют или выгонят из дома.

Кудлашка всем нравилась. С ней успели подружиться. Выдать ее было немыслимо. Вдруг чей-то тоненький голосок пискнул неожиданно:

– Александр Васильевич, это сделали не мы, а… собака…

Графчик Никс не докончил своей фразы, потому что Витик Зон, находившийся подле него, изо всех сил ущипнул его за руку.

– Вот тебе, не шпионь! – прошептал голос Витика под самым его ухом.

В ту же минуту стройный Алек выпрыгнул перед грозные очи своего начальства и сказал:

– Это сделал я, господин директор!

За ним выскочил Витик Зон.

– И я тоже! – произнес он.

За Витиком Антоша Горский.

– И я! И я тоже!

– И я, Александр Васильевич!

– И я!

– И мы!

– И мы тоже!

Павлик Стоянов, Вова Баринов, близнецы Тото и Ноно Вогурины, Миля Своин – словом, все мальчуганы, кроме Никса и Гоги, смело называли себя, выскакивая вперед. Им было жаль собачонку, такую умную и веселую, а вдобавок еще и героиню, так как это она вытащила из воды смешного златокудрого мальчугана. И, не сговариваясь между собой, мальчики решили отстоять Кудлашку.

Макака, должно быть, сразу понял в чем дело, потому что сурово произнес:

– Вы все, марш отсюда! И ты тоже слезай, и пусть тебя оденут в чье-нибудь платье! – обратился он к Миколке. – Ты, очевидно, здоров! Ну, живо у меня, налево кругом, шагом марш!

И директор, который не мог долго сердиться и любил своих воспитанников, точно своих собственных детей, хлопнул в ладоши.

Как стая птиц порхнули мальчики к двери с веселым хохотом и визгом.

Миколка быстро соскочил с комода и кинулся вслед за остальными. За Миколкой помчалась и Кудлашка, оглушительно лая и хватая за икры бегущих. Кар-Кар, Жираф и Макака остались одни.

Лишь только мальчики исчезли за дверью, Макака, следя глазами за Миколкой, сказал:

– Красивый мальчуган. В нем есть что-то особенное. Глазенки так и горят умом. Я оставлю его в пансионе. Он сирота, и никто не явится за ним. Буду его учить всему, чему учат остальных. Мне кажется, из него выйдет толк.

– О, господин директор, ви добра, как ангель! Но кто вам будет заплятить за новый мальчуган? – произнес Жираф, крепко пожимая руку директора.

– Бог заплатит мне за него, месье Шарль. Это Божье дитя. Упал к нам, как с неба… Удивительный мальчик! Не правда ли, Карл Карлович? – обратился он к немцу.

Карл Карлович ничего не понял, но все же закивал своей круглой головой, покрытой густыми и слишком обильными для такого старого человека волосами. Дело в том, что Карл Карлович носил парик, но тщательно скрывал это и был твердо убежден, что никто этого не знает.

Директор был очень доволен, что Карл Карлович согласен с ним, и произнес решительным голосом:

– Итак, я беру этого бездомного крестьянского мальчика к нам в пансион и надеюсь, господа, с вашей помощью сделать его прилежным учеником, который будет служить примером для других… Пусть хоть один бедный мальчик воспитывается у нас бесплатно… Я убежден, Господь сторицей воздаст нам за это…

И, пожав руки обоим воспитателям, добрый Макака пошел к себе, очень довольный своим решением.

Александр Васильевич Макаров всего несколько лет назад открыл свой пансион для мальчиков, и это заведение тотчас приобрело громкую известность, хотя было совершенно не похоже на обычные школы. Пансион предназначался, главным образом, для капризных, злых, сердитых, пустых или ленивых детей, которых отдавали господину Макарову «на исправление», так как из других учебных заведений их бы скоро исключили. Пансион же Макарова славился тем, что в нем самые отчаянные шалуны исправлялись, самые ленивые становились прилежными, самые капризные – послушными и добрыми. Исправлял своих воспитанников господин Макаров не жестокими наказаниями, а добрым, ласковым словом, отеческой заботой и только в крайних случаях строгим внушением. К наказаниям в пансионе прибегали редко, и то в самых исключительных ситуациях, когда шалость или дерзость заходила слишком далеко и ее уже никак нельзя было простить.

Зато маленькие шалуны любили своего директора, как могут только дети любить родного отца. И добрый Макака платил тем же своим маленьким пансионерам.

Кроме шалунов, проказников, лентяев и капризников, отдаваемых «на исправление», были в пансионе господина Макарова и просто слабые и хрупкие здоровьем дети, которые если и капризничали или плохо успевали, так только вследствие болезни. Живительный воздух Дубков, где находился пансион, тщательный уход со стороны господина Макарова и его помощников, разные упражнения на свободе, скромная, но здоровая пища, веселое, приятное препровождение времени среди других мальчиков – все это делало больных мальчиков сильными и крепкими, а вялых и ленивых превращало в смелых, бойких и трудолюбивых.

Зиму и лето пансионеры жили среди леса, в чудном живописном уголке, где находился пансион, вдали от прочего мира, под непосредственным и постоянным надзором самого директора и его ближайших помощников.

Вот в этот-то пансион и попал теперь Миколка.

Ночь наступила безлунная, темная. Мальчики крепко спали в большой, полной воздуха спальне или, по крайней мере, казались спящими. Один Миколка спал по-настоящему и очень крепко, потому что его громкий храп разносился, точно грохот паровоза, по всей спальне.

В ногах его постели спала Кудлашка. Несмотря на неистовые крики месье Шарля, она успела-таки вскарабкаться на кровать своего хозяина и улеглась там, очевидно, в убеждении, что никто не посмеет согнать ее.

Миколка спал и видел страшный сон: будто он бежит по лесу, а злой дядя Михей гонится за ним по пятам. Вот-вот настигнет его и схватит своими цепкими сильными руками…

– Вставай! Вставай, сонуля! Время идти посвящать тебя в рыцари! – слышится над его ухом веселый голос, и Алек Хорвадзе живо сдергивает одеяло с Миколки.

Миколка вскакивает, как встрепанный, с постели. Вскакивает вслед за ним и Кудлашка.

Шестеро мальчиков стоят вокруг Миколки и торопят его. Они все до одного босы и в одних рубашках. Миколка разом узнает их всех: Павлик Стоянов, Алек, Вова Баринов, Арся Иванов, Антоша Горский и Витик Зон, – все самые отчаянные шалуны перед ним налицо. Правда, Алек как будто и не шалун: он степенный, серьезный на вид мальчик, но большой выдумщик на всякого рода проделки, а это стóит любой шалости. Хорошо, что Жираф и Кар-Кар непробудно спят каждый в своей комнате, как сурки, и не видят, как семь небольших фигурок в длинных ночных рубашках неслышно движутся по спальне и коридору, по столовой и оттуда на крыльцо, прямо в сад…

Впрочем, если бы Жираф с Кар-Каром, чего доброго, и проснулись бы, то все равно не ушли бы далеко. Витик Зон предусмотрительно вылил четыре бутылочки гуммиарабика[17] около постелей обоих гувернеров. Как только вскочили бы с кроватей воспитатели, их ноги приклеились бы к полу, к огромному удовольствию маленьких шалунов. Но после «посвящения» мальчики намеревались тщательно вытереть пол мокрой тряпкой, чтобы уничтожить все следы своей выдумки.

Ночь… В саду ни шороха, ни звука… Только семь мальчиков белыми тенями скользят по длинной аллее. Впереди всех Алек, позади Миколка. Кудлашку оставили в сенях. Она могла помешать торжественной церемонии.

Мальчики незаметно подошли к какому-то забору и уперлись в него. Дальше идти некуда. Чиркнула спичка… Ветер задул ее… Вторая… Опять задул… Экий противный! Наконец с трудом зажжен маленький огарок в фонаре, прихваченном Алеком. Миколка оглянулся с любопытством. Кругом них чаща огромного сада.

Деревья и кусты. Вдали белеют пансион и флигель директора. Над головами развесистые сучья огромного старого дуба. У мальчиков лица серьезные и важные. Не узнать их даже Миколке.

Алек поставил всех в круг, сам вошел в середину, потянул за руку и Миколку, затем сунул руку за пазуху и вытащил оттуда небольшой деревянный, оклеенный серебряной бумагой кинжал.

– Встань на колени! – коротко и властно приказал он Миколке.

– Для чего? – удивился тот.

Ему не ответили.

Вова и Арся приблизились к нему и поставили на колени.

Миколка, широко раскрывая удивленные глаза, покорился невольно и ждал с любопытством, что будет дальше.

– Раз!

Что-то сильно ударило его по спине, немного ниже шеи. Рассерженный Миколка вскочил на ноги. Перед ним был тот же Алек с поднятым кинжалом. Рукояткой кинжала он, видно, и ударил по спине Миколку.

– Ты того… не дерись!.. А не то и сам получишь по шее! – грозно сжав кулаки, подступил к нему Миколка.

Но тот только глазами сверкнул в ответ.

– Ничего, Миколка, молчи! Теперь ты рыцарь! – хлопнув по плечу мальчика, произнес он дружески. – Выдержал удар, не заревел. Зато мы теперь тебя принимаем в свою среду… В наш рыцарский кружок, понимаешь? Только раньше ты должен произнести еще одну клятву. Повторяй ее за мной… Что я буду говорить, то и ты… Слышишь?

Миколка слышал отлично, но ничего не понимал из того, что ему говорили… Какой такой рыцарь? Какая такая клятва? Бог весть!

Между тем Алек положил ему руку на плечо и произнес:

– Ты не бойся, здесь нет ничего дурного… Рыцарями назывались самые благородные люди в прежние времена… Они всегда заступались за обиженных, особенно за вдов и сирот, никогда не лгали и всегда свято держали данное слово. Они были храбрыми, смелыми воинами и не задумываясь шли на врагов… Вот в память этих рыцарей всех вновь поступающих в наш пансион мальчиков, которые окажутся достойными этого, мы тоже посвящаем в рыцари. Понял? Ну, а теперь клади руку сюда, на кинжал, вот так, и повторяй за мной: «Клянусь защищать всех слабых и беззащитных».

– Клянусь защищать всех слабых и беззащитных! – повторил Миколка, которому начинала нравиться ночная затея.

– Клянусь быть смелым и храбрым в битвах! – повторил Миколка.

– И мудрым, как… Ну это ты врешь! Змея подлая, лукавая… Я одну-то пришиб камнем… – вдруг спохватившись, с азартом заговорил Миколка.

– Молчи!.. Ты глуп и ничего не понимаешь! – выскочил вперед Вова Баринов. – Повторяй за Алеком, и баста!

– Повторяй за Алеком, и баста! – эхом откликнулся Миколка.

– Ха-ха, ха-ха-ха! – развеселились мальчики. – Этого не надо!.. Это лишнее!..

Но велико же было их изумление, когда и Миколка загоготал во все горло и рявкнул во всю мочь:

– Ха-ха, ха-ха-ха! Этого не надо! Это лишнее!

– Ха-ха-ха! – тут же раздалось откуда-то сверху, с ветвей дуба. – Вот так рыцарь!

Мальчики подняли головы. Поднял голову и Миколка. Алек взял фонарь и старался осветить ветки дуба.

Миколка ахнул и разинул рот от удивления.

У самого ствола дуба, на крепком могучем суку его, стояло какое-то маленькое очаровательное существо – не то мальчик, не то девочка. Миколка еще не видывал такого. На очаровательном существе были надеты широкие штанишки и высокие сапоги, на узеньких плечах сидела широкая матроска, какую носят мальчики. На голове была лихо заломлена маленькая фуражка с козырьком, опять-таки совсем мужская фуражка, а из-под фуражки спускались две толстые пепельные косы ниже пояса.

Лицо у странного существа было очень хорошенькое, но почти коричневое от загара, а на этом загорелом лице сверкали серые глаза, огромные, яркие и живые, от взора которых, казалось, ничто не могло укрыться… Миг… хрустнула ветка, и очаровательное существо, тряхнув толстыми косами и крошечной фуражкой, едва державшейся на макушке, очутилось среди мальчиков.

– Вот и я! – прозвучал звонкий, веселый голос. – Видела, как вы посвящали в рыцари нового мальчишку. Здравствуй, мальчишка! – весело кивнула она головкой Миколке.

И черная загорелая ручка протянулась к нему. Миколка не протянул своей. Он преважно засунул обе руки за спину и, серьезно взглянув на странное создание, проговорил:

– Ты меня, того, мальчишкой звать не моги, потому как теперича я лыцарь. Поняла?…

– Ничего, Миколка, это свой человек! – успокоил его Витик. – Это наш друг и приятель Женя. Она хоть и девочка, а любого мальчугана в удальстве и прыти заткнет за пояс…

– А коли ты девчонка, зачем в штанах ходишь и по деревьям лазишь? – снова степенно обратился Миколка к таинственной Жене.

– А вот почему, – весело ответила она. – Во-первых, хотя я и девочка, но совсем не умею сидеть сложа ручки, как девочка, и носить узкие платья и сапоги на каблуках. Во-вторых, я больше всего на свете хотела бы быть мальчиком… Понимаешь? Мое самое большое удовольствие – это прыгать через заборы и лазать по деревьям. Дядя Саша меня любит больше всего в мире, гораздо больше Маруси и всех вас, и ни в чем мне отказать не может, потому что я ему страшно напоминаю его покойного брата, то есть моего папу… Понимаешь? У других девочек должны быть иголка и ножницы в руках, а у меня – хлыст или палка… Вот я какая девочка! Понял?

Миколка, очевидно, понял и улыбнулся во весь рот. Женя решительно нравилась ему.

– Хочешь быть моим другом навеки, как Алек, Вова, Арся, Павлик, Антоша и Витик? – спросила она, видя произведенное ею впечатление.

– Ладно! – ответил тот и пожал протянутую руку.

Вслед за этим снова захрустели ветки, и Женя одним прыжком очутилась на суку. Затем она исчезла куда-то, и через минуту ее белая матроска замелькала в самом конце дорожки. Мальчики побежали за ней.

Прошла неделя. Целая неделя. Миколка исчез с лица земли. То есть собственно не Миколка, а тот босоногий, рваный деревенский мальчуган, которого звали Миколкой. Теперь и в классе, где учились понемножку во время летних каникул маленькие пансионеры, и в столовой, где они сидели за завтраком, обедали и ужинали, всюду с ними находился совершенно новый, чисто одетый и причесанный мальчик по имени Котя.

У господина Макарова существовал странный обычай: каждому вновь поступающему пансионеру он давал новое имя.

– Ты поступаешь в мой пансион, потому что родители или родственники твои хотят, чтобы ты исправился, стал человеком, – говорил он каждому новичку. – Дома тебя баловали, здесь баловать не будут; дома ты ел всякие тонкости и разные сладости, здесь будешь есть щи с кашей да мясо с зеленью. Дома тебя звали Митенька или Митюшечка, здесь ты будешь Дима… Здесь баловства не увидишь… И имя носи другое, чтобы прежнего Митеньки-баловня не было и в помине…

Такие слова, с небольшими лишь изменениями, директор повторял при приеме в свой пансион почти каждого нового воспитанника.

Приняв в пансион чудесно спасенного из реки Миколку, господин Макаров не мог, конечно, сказать, что тот «дома ел всякие тонкости». Поэтому речь, обращенная к Миколке, была короче и состояла лишь в том, что Александр Васильевич объяснил новому своему воспитаннику, что впредь он будет называться не Миколка, а Котя.

– Как? – переспросил, смеясь громко, мальчик.

– Котя.

– Вон как! – громко произнес Миколка. – Чего, гляди, не выдумают! Ну, Котя, так Котя! Не все ли равно, если вашему благородию так хочется…

Сообразительный Котя-Миколка быстро привык к новой жизни и к новой обстановке.

Всего неделя прошла с его поступления в пансион, а уж он научился многому: он знал, что нельзя сморкаться пальцами, а для этого постоянно имеется платок в кармане. Что плеваться на пол нельзя. Есть руками – тоже… Чавкать при еде и икать за столом не следует. И обтирать руки о спину соседа – тоже. Узнал, что такое азбука и какие в ней имеются буквы, и что земля – шар и вертится постоянно, а не стоит на трех китах, как ему пояснял как-то дядя Михей в добрую минуту.

Все мальчики, кроме Гоги и графчика, сразу полюбили Миколку. Полюбила его и веселая, шаловливая Женя. Ее сестра, всегда серьезная и степенная девочка Маруся, тоже хорошо отнеслась к нему. Только на Кудлашку косились – не мальчики, конечно, а «начальство», как Митя называл директора и воспитателей. С Кудлашкой были постоянные несчастья. То она выхлебывала «по ошибке» молоко, оставленное мальчикам на ужин, то съедала курицу, которую готовили на обед Макаке и его племянницам, то норовила схватить за икры Кар-Кара или Жирафа в ту минуту, когда они меньше всего ожидали этого. Словом, с Кудлашкой было много всяких хлопот…

Стоял теплый августовский денек. Мальчики сидели в классе и учили уроки. День был праздничный, но уроки приказано было приготовить. Месье Шарль уже третий день был не в духе. Он заставил мальчуганов учиться в праздник в виде наказания. Дело в том, что в день своего рождения месье Шарль с утра хотел нарядиться в розовый воротник, новую белую манишку и ярко-красный галстук, которого ни разу еще не надевал. Он полез в комод и – о, ужас!.. – не нашел ни того, ни другого, ни третьего. Двух пар любимых цветных носков тоже не мог доискаться месье Шарль.

Позвали кухарку Авдотью, заведовавшую всем хозяйством в пансионе. Авдотья была прекрасная кухарка, но в собеседницы не годилась вовсе: она заикалась и говорила так, точно кудахтала. К тому же была глуха и глупа. Пока она оканчивала какую-нибудь фразу, можно было дойти до соседнего леса и с успехом вернуться обратно. Месье Шарль совсем забыл, что Авдотья обладает всеми этими качествами, и забросал ее вопросами:

– Где мой носок? Где мой воротничьок? Где мой гальстукь?

Авдотья потрясла головой и принялась кудахтать. Француз рассвирепел, потому что ничего не понял из того, что отвечала кухарка.

– Это шютки малшик неготяй!.. – прогремел он на весь пансион так, что дрогнули стекла в доме.

И в наказание засадил детей за уроки в первое же воскресенье.

Надо было выучить стихи.

Так как месье Шарль очень плохо понимал по-русски, он ничуть не удивился, когда Павлик Стоянов вместо упомянутой «Птички» прочел другое, совсем особенное стихотворение собственного сочинения:

Месье Шарль, впрочем, и не слушал. Он в это время думал о пропавших носках, галстуке и манишке и потому вообще мало обратил внимания на то, что декламировал Павлик. Он только качал в такт стихам головой и похлопывал рукой по краю стола. Когда француз перестал думать о носках и воротниках, в его мыслях возник милый Париж, откуда месье Шарль был родом, и красивый дом на берегу Сены, где он снимал крошечную комнату у своих друзей. Жираф так углубился в свои мысли, что не заметил, как распахнулась дверь и с оглушительным лаем в класс влетела Кудлашка.

Дружный взрыв хохота встретил ее. Месье Шарль поднял задумчивые глаза, вскинул их по направлению к двери и побледнел от злости: на шее Кудлашки красовался блестящий розовый воротничок гувернера, повязанный роскошным ярко-красным галстуком; нежная голубая манишка прикрывала горло и грудь собаки. На всех четырех лапах Кудлашки было надето по цветному носку месье Шарля; два лиловых – на передних, два золотисто-желтых – на задних. В довершение всего на голове собаки красовалось что-то странное, привязанное веревкой к шее.

Месье Шарль хотел броситься к Кудлашке, но она вихрем пронеслась мимо него, сбросила два носка, манишку, воротник, забралась под дальнюю скамейку и с остервенением стала сдирать с головы тот странный предмет, который был надвинут ей на самые уши…

В это время снова распахнулась дверь, и, красный как рак, в класс влетел Карл Карлович.

В это время снова распахнулась дверь и, красный как рак, в класс влетел Карл Карлович. Он неистово махал руками и кричал что-то по-немецки. Но что именно, никто не мог разобрать. Никто, кроме Витика Зона разве, который проскользнул за немцем следом и теперь преспокойно сидел на своем обычном месте с невинным, спокойно улыбающимся лицом. Ему ничуть не странным показалось то, что вместо обычных густых волос на голове Кар-Кара, замечательно круглой, как мяч, красовался носовой платок, завязанный под подбородком.

Тайна круглой головы и носового платка была Витику известна лучше, чем кому другому: сегодня после обеда он пробрался в комнату немца и, пока тот спал, стянул с головы Карла Карловича парик, чтобы нахлобучить его на мохнатую голову Кудлашки. Он же и нарядил собаку в принадлежности костюма месье Шарля, заранее припрятанные в укромном местечке за диваном.

Месье Шарль взглянул на господина Вейса (такова была фамилия Кар-Кара), господин Вейс – на месье Шарля. Француз позеленел, немец побагровел. Оба без слов поняли один другого.

Минуту они смотрели друг на друга. Но вот Кар-Кар быстро подошел к Жирафу и, взволнованный, хотел начать что-то говорить, но тут платок, очевидно, от быстрого движения, соскользнул с головы Кар-Кара, и она предстала перед всеми пансионерами во всей красе – розовая, без единого волоска на темени, блестящая, гладкая и круглая как шар…

Мальчишки хохотали. Кудлашка носилась по классу, как угорелая. За Кудлашкой носился господин Вейс, желая спасти парик. За Вейсом следовал месье Шарль. Оба вспотевшие, красные и злые. А мальчики хохотали все громче и громче.

Наконец, Кар-Кару удалось схватить Кудлашку за хвост. Быстро протянулась рука немца к голове собаки. Хвать! И парик очутился в его пальцах… Но в каком виде! Вместо красивых волос на верхушке парика зияла огромная дыра. Тем не менее Кар-Кар напялил парик на голову, так что дырка пришлась как раз посередине. Точно сияние получилось на голове почтенного немца. Это было очень смешно.

– Глядите, у нас в классе взошло солнце! – прокричал, хлопая в ладоши, Павлик Стоянов.

– Нет, это месяц выплыл из-за туч! – вторил ему Арся Иванов.

Мальчики заливались хохотом. Но ни Кар-Кар, ни Жираф не имели ни малейшей охоты смеяться.

Между тем Кудлашка, освободившись от неудобного для нее головного украшения, принялась избавляться и от других принадлежностей насильно навязанного ей костюма… Она безжалостно теребила манишку, рвала воротничок и стягивала зубами со своих лап злополучные носки француза. Наконец ей удалось освободиться… Последний носок упал. Кудлашка подпрыгнула на радостях так высоко, что попала лапами на стол. На столе были чернильница и классный журнал. Миг – и чернильница опрокинута вверх ногами… Черный ручей потек по журналу, по столу, с тихим журчаньем низвергаясь на пол…

– О! О! – воскликнул Кар-Кар и поднял, в знак своего ужаса, указательный палец к небу.

– О! О! – вторил ему Жираф и воздел обе руки к потолку.

Потом они, как по команде, бросив уничтожающий взгляд на мальчиков, исчезли за дверью класса.

Мальчики затихли сразу… Теперь было уже не до смеха. Что скажет директор, когда узнает про все? Шутка зашла слишком далеко. Даже самые отчаянные шалуны поняли это.

Прошло томительных полчаса. Мальчики сидели как на иголках. Каждый сознавал, что дело заварилось нешуточное. Особенно плохо чувствовал себя Витик Зон. Он выдумал эту затею, он устроил шутку и подвел товарищей. Его приятель Павлик чувствовал себя не лучше. Павлик Стоянов любил Витика, как родного брата. И когда наказывали Витю, Павлик воспринимал это так, словно наказали его. Поэтому он и вздрогнул с головы до ног, когда Витик вскочил на стол и крикнул совсем не спокойным голосом:

– Рыцари! Я самый большой шалун из вас всех!.. Недаром папа, отдавая меня на исправление к Макаке, сказал: «Господин Макаров, если вам удастся исправить моего сына – это будет чудо…» Да, я сознаю, что я гадкий шалун… И в этот раз я поступил особенно скверно… Все это я сознаю… Но больше всего мне жаль, что, чего доброго, вас всех накажут из-за меня. Я один заслуживаю наказания и желаю быть наказанным. Поэтому вот что я решил. Слушайте! Отвезите меня на необитаемый остров, знаете, тот, что посреди реки, и оставьте меня там. Я читал, что Робинзон Крузо исправился на необитаемом острове. Я тоже исправлюсь…

– Там летучие мыши и совы живут… Там нехорошо тебе будет, Витик! – отозвался Бобка Ящуйко.

– Так что же? Пусть они ему нос отъедят, по крайней мере шалить меньше будет! – злорадно произнес Гога Владин, кидая на Витика презрительный взгляд.

– Гога! Еще одно слово, и я тебе покажу, где раки зимуют! – крикнул Павлик Стоянов и покрутил перед самым лицом Гоги маленьким, но сильным кулачком.

– Вы не посмеете! Я пожалуюсь Александру Васильевичу! – запальчиво воскликнул, заступаясь за Гогу, графчик Никс и встал в вызывающую позу.

– А-а, ваше сиятельство! Господин граф, вы изъявили, наконец, желание испробовать трепку?

– Сейчас мы попотчуем вас! – и Павлик Стоянов решительно направился к графчику.

Графчик был не из смелых. Он завизжал на весь класс и тут же юркнул за спины товарищей. Мальчики захохотали во весь голос. Класс снова наполнился криком и визгом.

Вдруг за окном раздался оглушительный треск.

– Откройте скорей! – произнес тоненький голосок.

Алек Хорвадзе поспешил открыть окно. На подоконнике показалась живая, как ртуть, фигурка Жени. Все мальчики кинулись к ней.

– Ура, Женя! Ура!

– Тсс! – таинственно произнесла Женя. – Я пришла сообщить вам новость, печальную новость. Раскройте уши и слушайте!

– Ну, Женя! Ну же, говори! Что такое?

– Приготовьтесь, повторяю, услышать печальную новость… Сейчас я очутилась случайно за дверью дядиного кабинета и слышала все. Дядя, Жираф и Кар-Кар совещались насчет Котиной собаки. «Мальчики от рук отбились с тех пор, как собака…» – говорил Шарль. А Кар-Кар все кивал и кивал головой, как всегда. И они решили: сегодня ночью, пока все будут спать, взять Котину собаку и приказать дворнику, чтобы он завел ее в лес подальше и оставил там или отдал в соседнюю деревню… Поняли?

Едва только Женя успела произнести последнее слово, как Котя закричал во весь голос:

– Не отдам Кудлашку!.. Ни за что не отдам!.. Помру вместе с ней!.. Лучше по…

Он не закончил. Рука Алека Хорвадзе легла ему на рот.

– Молчи!.. Понял? Молчи! Мы придумаем что-нибудь, чтоб Кудлашку не обидели… Сейчас придумаем… А если будешь кричать, то подведешь Женю.

Котя затих поневоле. Он только крепко обнял Кудлашку и прижал ее к груди, повторив еще раз, что не расстанется с ней ни за что на свете. Женя с ловкостью мальчика снова перепрыгнула через окно и исчезла в саду. Она исполнила свое дело. Рыцари между тем уселись в кружок и стали совещаться. Это было «тайное совещание вождей», как торжественно объявил всем Алек. Гога и Никс не были допущены на совещание и ходили по классу, язвительно улыбаясь. Им было досадно, что от них постоянно что-то скрывают.

Совещались долго, но ничего придумать не могли.

– Пропало наше дело, не будет у нас Кудлашки, – произнес унылым голосом Павлик, и мальчики печально разбрелись по своим местам.

В ту же ночь Кудлашка исчезла. Это было большой неожиданностью для господина Макарова, который еще не успел отдать приказания увести ее со двора.

Все ходили пораженные таинственным исчезновением собаки. Не был удивлен один только мальчик.

Только он знал, куда девалась Кудлашка. И этот мальчик был Котя.

Прошла еще неделя. За эту неделю Котя, под руководством директора, который самолично давал детям уроки русского языка, выучился плавно читать. Он оказался очень способным мальчиком: быстро все схватывал и, присутствуя на уроках, внимательно слушал все, что рассказывал Александр Васильевич и чему учили его помощники, и даже запомнил много немецких и французских слов.

– Положительно, совершенно особенный мальчик! – говорил господин Макаров, очень довольный своим маленьким учеником, обращаясь к своим помощникам. – Он будет служить хорошим примером для наших шалунов и лентяев.

Кар-Кар и Жираф вполне согласились с мнением директора.

– Ein prächtig Junge[18]! – повторял Кар-Кар, когда речь заходила про Котю.

Макака узнал от Коти, что он круглый сирота, что был у него злой дядя Михей, что убежал он от этого дяди, потому что тот бил его и постоянно обижал. Александру Васильевичу понравился правдивый, откровенный рассказ мальчика, и он еще больше привязался к Коте.

Одно только не нравилось господину Макарову: сколько он ни спрашивал Котю, где Кудлашка, Котя молчал. Он краснел при этом вопросе директора, потому что не умел лгать, и все-таки молчал. Это была тайна Коти, большая тайна. Никто о ней не знал, не только никто из «начальства» пансиона, но даже рыцари и Женя, хотя и они часто приставали к Коте, подозревая, что он один знает тайну.

Но знал ее также и Алек Хорвадзе.

Алек Хорвадзе и Котя сидели в самом отдаленном уголке сада и тихо разговаривали:

– Как ты думаешь, хорошо ей там? – спросил Алека тихим шепотом Котя.

– Ну, понятное дело! Ты ей снес воды утром?

– И воды, и хлебушка, и костей, всего вдоволь! – весело ответил недавний Миколка, сверкнув глазами.

– Славная у тебя Кудлашка, умница!.. Я рад, что тебе удалось ее спасти! Когда я жил у себя в Кутаисе, у меня тоже была собака. Удивительная собака! Она прыгала через руку, в платок сморкалась и газету читала.

– Алек! – произнес тихо Котя и почесал затылок.

– Не чешись, – остановил его маленький грузин. – Нехорошо это! Ты теперь не Миколка, а Котя. Одни мужики чешут затылки!

Котя покраснел и опустил руку, потом посмотрел на Алека и неожиданно спросил:

– Слушай-ка, брат, как ты попал сюда? Ведь ты не здешний, а издалече.

– Надо говорить издалека, а не издалече! – снова степенно поправил приятеля Алек. – Да, я издалека… С Кавказа. Там, где я родился, хорошо! Солнце греет жарко, в долине цветов много, красных, голубых, розовых, всяких… И виноградники есть тоже… Ягоды спелые синие или желтые, как янтарь. Хорошие!.. А дальше горы идут… Под самое небо… Красиво очень!.. Я люблю Кавказ… Ведь родина там моя!.. Ах, Котя, Котя!..

Алек вздохнул. В его прекрасных черных глазах блеснули слезы.

– А как же ты попал сюда? – спросил Котя.

– Меня привез один кавказский купец вместе с товарами, которые взял с собой из Кутаиса… Кутаис на Кавказе, это город такой в Грузии… Я ведь грузин… Купец, который меня привез, тоже грузин… Но так как он все разъезжает по разным городам и возить меня с собой ему неудобно, то он и решил отдать меня в пансион.

– Та-а-ак! – произнес протяжно Котя. – А кто он тебе будет, этот купец?

– Он? – тут Алек замялся. – Говорит, будто он мне родственник, дядя. Но только это неправда.

– Как так? – полюбопытствовал Котя.

– Видишь, Котя, я сирота, как ты. У меня нет ни отца, ни матери. Они умерли…

– Там, в Кутаисе? – спросил Котя.

– Нет, не в Кутаисе, а в замке близ Кутаиса… Надо тебе знать… – тут Алек оглянулся. – Ты думаешь, что я просто Алек Хорвадзе, грузин, племянник простого купца?… Так вот знай – я царь! – неожиданно выпалил он.

– А?… Что?… – спросил Котя, подскочив на месте.

– Да, Котя, я царь, – спокойно ответил Алек. – Никому я этого до сих пор не говорил, но тебе скажу. Тебе одному. Я царь. То есть пока я только еще Алек Хорвадзе, но буду скоро царем… Около Грузии есть страна.

Там был царь. Его убили злые люди. Остался у него сын… Сына выбрали в цари. Но сын боялся царствовать… Ведь и его могли убить… Он скрылся в горы и решил ждать, когда в стране все успокоится… Женился там… У него родился сын. Этот сын – я… Когда вырасту, я поеду в мою страну. Я сын царя, я внук царя, я царевич… И буду царствовать… И тогда я надену на голову золотую корону и буду сидеть на троне… И буду кормить, поить и одевать бедных людей, которые будут приходить ко мне за помощью…

Глаза Алека разгорелись, лицо пылало, губы улыбались.

– Пойдем! Мальчики ждут нас играть в индейцев, – сказал он вдруг уже другим тоном, кладя руку на плечо Коте.

Котя послушно последовал за ним.

– Когда я буду царем, сделаю тебя своим первым генералом! – произнес торжественно Алек.

«Первый генерал» подпрыгнул от удовольствия и высморкался, по забывчивости, в руку. Потом спохватился, покраснел как рак и вприпрыжку побежал за Алеком.

Лишь только оба мальчика отошли подальше, кусты зашуршали, кто-то задвигался в зарослях, и на аллею сада выбежала девочка. Она была белокурая, нежная, с голубыми глазами. Загар, казалось, не тронул этого нежного, некрасивого, но удивительно милого личика. Глаза девочки смотрели мечтательно и кротко.

– Он – царь! – произнесла она тихо и, подпрыгивая, побежала по дорожке к дому.

Она казалась очень маленькой, хотя ей было двенадцать лет.

Добежав до крыльца флигеля, где жил директор, она вошла в первую комнату через небольшую террасу. Там сидела Женя в своих неизменных широких шароварах, с фуражкой на голове. В руках Жени была огромная зеленая лягушка. Женя кормила ее из рук мухами и комарами, которых ловила тут же на окне.

– Женя, знаешь, он царевич! – воскликнула белокурая девочка, захлебываясь от восторга. – У нас царевич воспитывается в пансионе! Царевич! Ты слышишь меня?

Женя подпрыгнула так, точно ее ужалила оса.

– Что за чушь ты несешь, Маруся!

Но белокурая девочка, которую Женя назвала Марусей, даже покраснела от обиды.

– Не веришь? Спроси у него самого! Алек Хорвадзе – царь. Честное слово! Только это большая тайна, страшная тайна! Никому не говори, Женя! Знаю только я да Котя. Мы двое из всего пансиона, и больше никто! Я тебе все подробно расскажу, но, пожалуйста, не говори никому, Женя…

– Ну, конечно! – пробурчала себе под нос Женя и снова принялась кормить ручную лягушку, которая жила у нее все лето в особом аквариуме.

После вечерней молитвы, когда пансионеры шли парами ложиться спать, Женя пробралась в коридор большого дома и тихонько шепнула Павлику Стоянову:

– Павлик, ты можешь важничать на славу: ты спишь рядом с будущим царем и сидишь с ним за одним столом… Честное слово!

Павлик ахнул от удивления.

– Женя, ты в своем уме? – спросил он серьезно и даже потрогал голову девочки, желая убедиться, не слишком ли горяча она и не бредит ли, ненароком, Женя. Но все обстояло благополучно: голова была холодная, как у всех здоровых людей. Тогда Павлик спросил:

– Кто же этот царь?

– Алек Хорвадзе!..

– Алек Хорвадзе, ты говоришь?… – начал Павлик тихо.

– Ну да, он царь! – торжественно заявила Женя. – Только никому не говори об этом, ради Бога… Мне Маруся рассказала, она все слышала… Сам Алек говорил в саду Коте… Только ты никому не говори!..

И Женя, идя рядом с Павликом, быстро передала ему все, что знала.

Месье Шарль, провожавший пансионеров в спальню, увидел белую матроску Жени и приготовился строго окликнуть ее. Но девочка быстро исчезла за поворотом коридора.

Павлик ущипнул за шею Вову Баринова, толстого, упитанного, крупного мальчугана, идущего впереди него, в паре с Димой Вортовым.

– Вова, а Вова! Ты слышал новость?

Вова хотел дать хороший щелчок Павлику, но раздумал.

– Какая новость? – внезапно разгораясь любопытством, спросил он.

– Алек Хорвадзе – царь. У него есть корона и мантия с хвостом, то есть со шлейфом. Только, пожалуйста, никому ни слова об этом!

– Царь? Мантия? Корона? Арся, а Арся!

Арся Иванов, уплетавший самым спокойным образом булку, оставшуюся от чая, взвизгнул, потому что Вова, чтобы обратить на себя его внимание, сунул ему за шиворот огромного майского жука… Майские жуки, лягушки и гусеницы всегда имелись в карманах Вовы. Он собирал из них коллекцию и говорил всем, что будет ученым.

– Не визжи, пожалуйста! – рассердился Вова. – Майский жук – самое безвредное насекомое.

– Но ты посадил его мне за шиворот! – не унимался Арся.

– Вздор!.. Все вздор!.. Кроме того, что наш Хорвадзе – царь. Понимаешь! Алек – царь. У него огромный дворец в Грузии, и ему служат арапы с черными лицами. А ездит он там в коляске, в которую запрягают оленей с золотыми рогами… Право!

– Что ты врешь! – возмутился Арся, глядя на Вову большими глазами.

– Правда! Только не смей никому говорить об этом. Ведь ты умеешь хранить чужие тайны, не правда ли, Арся?

– Ну, разумеется!..

Арся наскоро дожевал булку и изо всех сил хлопнул по плечу Витика Зона, который шел перед ним с Мишей Своиным.

Витик даже подпрыгнул от неожиданности.

– Арся! Ты чего дерешься?

– Слушай, Зон, и ты, Бобка Ящуйко! – усиленно зашептал Арся. – Я вам сообщу тайну, ужасную тайну про то, что с нами живет сам царь. Да, да, сам царь! Он ест, спит, учится и ходит с нами в парах. Это Алек Хорвадзе!.. У него золотой дворец, весь отделанный бирюзой. И деревья вокруг дворца тоже золотые. И лошади, и коровы, и овцы… А в виноградниках растет золотой виноград. И ездит в золотой карете, и ест одни конфеты. И суп из конфет, и жаркое из конфет… Алек – царь! Только вы никому этого не говорите!

Весть о том, что Алек – царь, в каких-нибудь полчаса разнеслась по всему пансиону. Все узнали и поверили.

В темном лице Алека, в его необыкновенно черных глазах, в его чертах лица, резких и своеобразных, в его походке, в его манере говорить, в его повелительном тоне – было что-то такое, что уже давно выделяло его среди его товарищей. Поверить известию было легко, тем более что еще недавно директор во время урока рассказывал мальчикам о Кавказе, о кавказских землях, кавказских царствах, царях и царевнах…

– Да, Алек – царь, несомненно царь, – решили все и сразу стали к нему относиться с каким-то особенным почтением.

Когда Алек появился в спальне вместе с Котей, взоры всех мальчиков направились на него. Алек, не подозревая, что его «тайну» знают уже другие, преспокойно уселся на кровать и стал снимать сапоги.

– Не помочь ли тебе, Алек? – раздался вдруг десяток голосов.

И не успел Алек еще ответить, как все мальчики бросились к нему: одни схватили его за одну ногу, другие уже принялись стягивать сапог с другой. Но Алек, хотя и царь, громко прикрикнул на всех:

– Оставьте!

И предпочел сам снять сапоги. В это время к нему подошел Вова Баринов и предложил ему своих жуков и лягушек, а Павлик Стоянов – тетрадку с «собственными стихами», Тото и Ноно Вогурины, два близнеца, угостили Алека пирогом, оставленным от обеда, а Гога Владин преподнес ему свой коврик.

Алек блаженствовал. Кому неприятно получать подарки и есть пироги, оставшиеся от обеда?

Котя сидел все это время на своей кровати и внимательно смотрел на Алека. Он видел, как Алек ел пирог, как ему подносили подарки. «Хорошо быть царем, – подумал Котя. – Вот бы и мне тоже».

И вдруг, точно воспоминанием, в голове мальчика выплыла странная картина: уютная светлая комнатка, ковер на полу, детская кроватка и голубое одеяльце на ней… В кроватке лежит он, Котя, а на краю кроватки сидит она, та прекрасная молодая женщина, у которой такие нежные руки и которая поет таким сладким, чудным голосом! Точь-в-точь царица! Да и впрямь царица… «Нешто такие бывают всамделишные барыни? – подумал Котя. – И то, должно статься, царица она, а я, поди, царевич, а может, тоже пожалуй, чего доброго, сам царь!»

Хотя Котю и учили ежедневно говорить правильно, «по-господски», но в мыслях он все же выражался по-своему, по-крестьянски. Это казалось мальчику куда легче и приятней.

Но не в том было дело, а в том, что Котя живо представил себя царевичем, о котором им недавно читал сказку директор, тем самым царевичем, которого украли у матери-царицы и повезли по белу свету.

И не помня себя, он соскочил с кровати, ворвался в толпу мальчиков и закричал на всю спальню:

– Слушай, братцы! Я тоже царь! Право же, царь, как Алек… Верно слово! Умереть мне на сем месте! И кроватка у меня была царская, и голубое одеяльце, и ковер… Все царское!.. Право слово, верно! Не вру!

Мальчики вытаращили глаза на Котю. Павлик Стоянов не выдержал и расхохотался первым. За ним остальные. Дружный хохот пансионеров огласил спальню. Смеялись громко, весело, смеялись несколько минут.

Но тут Гога Владин выскочил вперед и пискнул:

– Какой же ты царь? Ты просто мужик сиволапый!

– Что ты сказал?! – крикнул Котя.

Тут случилось нечто неожиданное. Котя кошкой прыгнул на спину Гоги и стал его тузить. Гога заревел.

В этот вечер у дверей спальни стояли два мальчика в длинных ночных сорочках. Это были наказанные Гога и Котя. Один за то, что дрался, другой за то, что довел до драки Котю.

Простояли они целый час, пока не пришел сам директор и не простил обоих. Котя быстро забыл обиду и даже пожелал Гоге спокойной ночи. Но Гога отвернулся и прошипел:

– Подожди, я тебе еще покажу, как драться! Я тебе за все отплачу, мужик!

И злобно взглянув на Котю, Гога пошел к своей постели.

Всю неделю шел дождь. Стояла холодная, совсем не летняя погода, хотя лето еще не было на исходе. Мальчики сидели в беседке, стоявшей в углу сада и выходившей окнами на проезжую дорогу.

В противоположном углу беседки сидел Карл Карлович и читал газету. Ему было, очевидно, холодно, потому что он поминутно покрывал носовым платком то место головы, где у него была дыра на парике.

– Ему очень холодно! – проговорил Алек, тихонько указывая товарищам на беднягу-немца.

– Да, это верно! Ты прав, Алек, – произнес Арся, – ему очень холодно, должно быть.

– Когда мы вырастем и потеряем волосы, у нас будут лысины, и мы тоже будем чувствовать холод, – с комической задумчивостью проговорил Павлик.

– Надо ему достать новый парик без дырки! – радостно воскликнул Вова так громко, что Кар-Кар испуганно поднял на него глаза.

– Владимир Баринов! Ты глуп, как тулуп! – сострил Витик Зон, делая забавную гримасу в сторону Вовы.

– Виктор Зон, вы забылись! Грубостей нельзя говорить! – дернул его за куртку Антоша Горский.

– Бедненький, какой он синий! Ему ужасно холодно! – произнес Миша Своин, самый маленький пансионер, указывая глазами на Кар-Кара.

– Где бы раздобыть ему парик, а? – произнес Бобка Ящуйко, мигая по привычке своими беловатыми ресницами.

– Надо ему купить парик или даже не купить, а собрать денег на покупку. Деньги положить на столе в комнате Кар-Кара, и пусть Зон – он один еще пока умеет писать по-немецки – напишет: «Кар-Кар, купите себе, пожалуйста, новый парик. Деньги эти вам принес орел с неба».

Все это Павлик Стоянов проговорил скоро-скоро, захлебываясь, боясь, чтобы ему не помешали закончить.

– Да, но откуда достать денег?

Мальчики переглянулись и все, как по команде, полезли в карманы. У «царевича» нашлась всего копейка, у близнецов Тото и Ноно – по две, у Павлика вместо денег – свисток, у Коти – краюшка хлеба, у Бобки – кусок сахару и старое стальное перо, у Арси – перочинный нож, три копейки и мертвая лягушка, у Вовы Баринова – четыре майских жука и крошечный слепой, но живой мышонок. У остальных все богатство состояло: у кого – из одной копейки, у кого – из двух.

– Дело плохо, – произнес Алек, собрав все медные монеты, оказавшиеся в наличии. – Всего восемь копеек и одна полушка[19]. На это парика не купишь.

– Этого, верно, не хватит! – уныло подтвердили мальчики и поникли головами.

Печальное настроение охватило ребятишек. Рыцари притихли. Вдруг Павлик кинул взгляд на дорогу, которая вилась прихотливой змеей мимо Дубков. По дороге шел мужик с двумя мешками за спиной.

– Это торговец, он продает что-то! – произнес Вова.

Котя тоже выглянул в окно беседки и заявил в свою очередь:

– Это старьевщик, он покупает старые вещи… Ему можно продать что-либо и на вырученные деньги купить нашему немцу новую голову.

– Верно! Верно! – закричали мальчики снова так громко, что Карл Карлович от испуга выронил газету.

– Что у вас опять? – спросил он, предчувствуя новую шалость своей буйной маленькой команды.

– Ничего, Карл Карлович, – проговорил Витик по-немецки, – только господин директор присылал за вами…

– А, директор! – Кар-Кар подхватил газету и выбежал из беседки по направлению к дому – искать директора.

Искал он его довольно долго, а когда вернулся, не найдя, то так и присел от неожиданности и испуга: мальчики были в одних сорочках. Курточки их исчезли неизвестно куда. То есть, собственно, не исчезли, а перешли в огромный мешок старьевщика. Вместо них в кулаке Алека были зажаты три засаленные рублевые бумажки и сорок копеек медью и серебром. А самого старьевщика и след простыл. Его как не бывало.

– Где ваше платье, несчастные? – воскликнул обезумевший от испуга Вейс.

Витик Зон, в одной рубашонке, выступил вперед и сокрушенно заговорил:

– Ах, добрейший Карл Карлович, с нами случилось несчастье. Мы хотели играть в индейцев и разделись. Налетел ветер, сорвал наше платье и унес в реку… Вы видите, оно плывет, Карл Карлович… Вон там, вдали, белеет…

Кар-Кар поднял было глаза, но тут с ним случилось несчастье: очки не удержались на носу и упали. Теперь, без очков, Кар-Кар уже ничего не видел: ни реки, ни будто бы белевших на ней курток, ни той точки, которая поспешно двигалась по дороге, унося мешок, наполненный куртками мальчиков.

Карл Карлович, впрочем, сразу догадался, что мальчики придумали какую-нибудь шалость, и был в отчаянии. В не меньшем отчаянии был месье Шарль, который как раз пришел в это время в беседку. Но больше всех переживал директор.

Стали допрашивать мальчиков по очереди, но они давали такие разноречивые и сбивчивые ответы, что ничего нельзя было понять. Один говорил про ветер, другой про индейцев и так далее. И директор и оба воспитателя догадались, что все это мальчики выдумали, что тут кроется какая-то шалость. Но куда именно делось платье мальчиков, они так и не добились.

Тогда директор со своими помощниками стали держать совет, как проучить шалунов, а пока решили одеть всех в старые, грубого холста, простые картузы.

Но рыцари не унывали. Правда, холщевые картузы были очень некрасивы и неудобны, но сердца шалунов были полны счастьем. На ночном столике Карла Карловича лежал конверт; в конверте – записка и деньги, ровно три рубля сорок копеек, полученные от старьевщика. В записке измененным до неузнаваемости почерком Витика было выведено по-немецки: «Пожалуйста, купите себе новый парик. Эти деньги вам принес орел с неба».

– Рыцари, слушайте! Я придумал славную штучку. Сегодня воскресенье, и можно позабавиться вволю. Я выдумал нечто ужасно смешное!

И Витик Зон, сказав все это, с грохотом плюхнулся на стул, где в ожидании самовара сидели за чайным столом остальные рыцари во главе с Алеком.

– Что ты придумал, Витик? Что? – так и посыпались на него вопросы со всех сторон.

Даже «царь» не утерпел и полюбопытствовал, как самый обыкновенный смертный:

– Что ты опять придумал, Витик?

– Имейте терпение. Сейчас скажу. Я очень устал! Ах, ужасно! – ответил с неистовым хохотом шалун. – У меня был сегодня урок…

– Как урок? В воскресенье? Что ты такое мелешь, Витик?

– Ах, какие вы все глупые!.. Извините, Алек, это замечание вас не касается! – самым серьезным образом обратился он в сторону Алека Хорвадзе и поклонился ему так низко, что ударился головой о стол, разлил сливочник на чистую скатерть и залил сливками сухарницу со сладкими воскресными крендельками.

– Извини, мой лоб, что я тебя ударил! – обратился он к самому себе под хохот товарищей и тут же прибавил, обращаясь ко всем остальным:

– Слушайте все: вы знаете, что Кар-Кар по-русски ни бе ни ме, то есть ровно ничего не знает, ничего не понимает. Но вот ему вздумалось обрадовать и потешить Макаку и заговорить с ним по-русски. Он обратился ко мне, чтоб я ему сказал, как надо говорить: «С добрым утром», «Как вы спали?», «Дай вам Бог всего хорошего».

Тут я решил устроить ему «штучку» и сказал, что по-русски не говорят «С добрым утром», а говорят «Принесите нам самовар», и что вместо «Как вы спали?» надо говорить…

– Как? Как? – заволновались мальчики.

– Тсс! Кар-Кар идет! – предупредил Витик.

Все разом стихло. Мальчики поднялись со своих мест и отвесили молчаливый поклон немцу. Один Витик сказал за всех:

– Guten Morgen[20], Карл Карлович!

Немец кивнул и улыбнулся. Он был в очень хорошем настроении духа, хотя на голове его по-прежнему сидел злополучный парик с дыркой, так как Кар-Кар не захотел воспользоваться деньгами, «принесенными орлом с неба». Деньги эти по-прежнему лежали нетронутыми на столе Карла Карловича. Но погода снова установилась хорошая, теплая, и лысина немца под рваным париком не чувствовала холода. Кар-Кар кивал, улыбался, по своему обыкновению, сидя между мальчиками, и терпеливо ожидал, когда Авдотья принесет самовар. Даже пролитый сливочник и подмокшие крендели не могли особенно испортить его светлого настроения.

– Ай-ай! – произнес он только и показал на пятно толстым пухлым пальцем.

Он хотел еще что-то сказать, но не успел. Вошел директор.

Александр Васильевич тоже был в отличном расположении духа. Через три дня должен был праздноваться день рождения его любимицы Жени, и добрый дядя решил позабавить свою проказницу на славу. А когда являлась возможность позабавить Женю, Александр Васильевич расцветал, как тюльпан. Его заросшее волосами лицо сияло, глаза блестели довольством.

Он кивнул пансионерам, улыбнулся им и весело крикнул:

– Здорóво, мальчики!

И, все еще продолжая сиять, с протянутой рукой пошел навстречу Карлу Карловичу.

Карл Карлович вскочил со своего места и поспешил в свою очередь приветствовать директора. Оба сияли и улыбались при этом. Наконец они остановились посреди комнаты друг перед другом. Кар-Кар прижал левую руку к сердцу, шаркнул толстой, неуклюжей ножкой и, пожимая правой рукой протянутую руку Макарова, проговорил, как только мог вкрадчиво и умильно:

– Принесите нам самофар!

– Что-о-о?!.

Всякое сияние разом исчезло с лица Александра Васильевича. Он даже подпрыгнул на месте, и лицо у него побелело так, точно кто-то по ошибке мазнул его мелом.

Кое-кто из пансионеров фыркнул в кулак. Другие сидели с разинутыми ртами и предвкушали нечто очень интересное, что должно было случиться сию минуту.

Кар-Кар, ничего не подозревая, еще крепче сжал руку директора и, тряся ее так сильно, как только мог, произнес, задыхаясь от восторга, вторую фразу:

– Фам гофорят! Слюшаться!

Александр Васильевич подскочил на этот раз, как мячик, и с силой вырвал руку из ладони Вейса. Теперь его лоб, нос и части щек, не покрытые бородой, сделались красными, как свекла.

– Вы с ума сошли? – сорвалось с его трясущихся губ.

Но Кар-Кар только замотал головой, отступил назад и, прижимая на этот раз уже обе руки к сердцу, произнес, совсем замирая от избытка счастья:

– Ви плохой слюга.

И, довольный своими успехами в русском языке, медленно отступил к столу.

Директор вспыхнул. Потом побледнел. Потом стал снова красный, как мак на огороде. Ему в голову не пришло, что Кар-Кар просто повторял заученные русские слова, не понимая их настоящего смысла. Он даже забыл, что Кар-Кар не понимает по-русски, и, в ответ все еще улыбающемуся немцу, произнес резко, наполовину по-русски, наполовину по-немецки:

– Господин Вейс, я этого не потерплю! Вы меня оскорбили перед всем пансионом… Прошу вас сегодня же оставить пансион… Чтобы духу вашего не было в моем доме!

И директор пулей вылетел из столовой.

Мальчики притихли. Никому и в голову не приходило смеяться. Они поняли, что шутка Витика оказалась очень нехорошей. Карл Карлович после ухода директора вскинул глаза на Витика, весь бледный и дрожащий.

Витик не выдержал этого взгляда и опустил взор. Карл Карлович проговорил, обращаясь к Витику, какую-то длинную немецкую фразу, зарыдал и выбежал из столовой, отчаянно махнув рукой.

Мальчики сидели совсем уже тихо, как мышки, не двигаясь, не шевелясь. Витик Зон опомнился первым. Он упал на руки головой и горько заплакал.

– Не бойся, Витик, мы тебя не дадим в обиду, – произнес Павлик и обнял товарища. – Скажем, что мы все научили тебя сделать это. Понимаешь? Накажут всех, а не тебя одного…

– Ах, Па-авлик, – всхлипывал маленький шалун, – пусть лучше… меня накажут… Пу-усть прибьют, то-олько… бы… бы… Кар-Кар остался…

И бедный Витик зарыдал еще громче, еще мучительнее.

– Как он плакал бедный Кар-Кар! Я думал, у него сердце разорвется! – закричал Вова Баринов, сам едва удерживая слезы.

– Бедный Кар-Кар! Ведь он, в сущности, добрый и никогда нас не наказывал. Не то что Жираф! – повторил еще печальнее Бобка Ящуйко.

– Право, мне жаль несчастного, – прошептал Арся Иванов чуть слышно.

– Что он сказал, Витик, по-немецки, когда уходил отсюда? – робко осведомился Миля Своин.

– Да, да, что он сказал, Витик? – так и кинулся к проказнику Антон Горский.

– Он сказал… он сказал… что мы самые бессердечные мальчики в мире… что мы оставили его без хлеба и… и… и что… что он не сможет теперь найти себе места, потому что не умеет говорить по-русски…

И Витик громко зарыдал.

Все стихло. Авдотья принесла самовар и снова унесла его, потому что пансионеры единогласно отказались от чая. Унесли и хлеб, и масло. Никому и в голову не приходило есть.

Вдруг в столовую ураганом ворвалась Женя. Ее хорошенькое личико было бледно. Серые глаза сумрачны и печальны. Она, видно, бежала со всех ног, потому что очень запыхалась и с трудом переводила дыхание.

– Рыцари! – закричала она своим звонким, теперь однако совсем не веселым голоском. – Я «оттуда»! Сейчас только… Слушайте… все узнала…

– Что ты узнала? Что? Что? – так и встрепенулись рыцари, в один миг повскакав со своих мест и окружая Женю. – Что ты узнала, Женя? Да говори же, говори скорее!

Женя обвела всех быстрым взглядом, потом вскочила на стул, оттуда на стол, с которого уже успели взять посуду и скатерть, и произнесла мрачным тоном:

– Кар-Кар уложил свой чемодан…

– Ах! – вырвалось из груди двадцати мальчиков.

Женя помолчала немножко и произнесла с расстановкой, как бы желая, чтобы слова ее произвели еще большее впечатление:

– Но Кар-Кар не уедет…

– Ах!..

Это «ах» было больше похоже на вздох облегчения и радости.

– Кар-Кар остается, – тем же мрачным тоном произнесла Женя. – Но уезжает… другой… уезжает отсюда совсем…

– Кто уезжает? Говори, Женя! – снова заволновались мальчики.

– Витик Зон, вот кто уезжает! – печально заключила девочка. – Дядя решил исключить его из пансиона и вернуть родителям, если не найдется другой, который скажет, что это он научил Витю проделать такую шутку…

Последовало новое «ах». Но какое унылое, какое печальное! Бедные маленькие рыцари почувствовали себя очень скверно. Никому из них не хотелось быть исключенным из пансиона, и поэтому никто не решился бы сказать, что это он научил Витика его «штучке».

Так думали двадцать мальчуганов в эту минуту. Им было бесконечно жаль Витика – доброго, веселого, готового всегда на всякие шалости и проказы. Но никто не решился взять его вину на себя.

Все двадцать мальчиков сидели как в воду опущенные. У всех двадцати мысли были печальные и беспросветные. У Витика, конечно, хуже всех.

Бедный Витик! Он, наконец, не выдержал, вскочил со своего места и проговорил, захлебываясь от слез:

– Я самый скверный мальчишка на свете… Я дурной… Я обидел Макаку… Кар-Кара… Обоих… Всех… Я гадкий, но я не злой… Я и дома дурного ничего не делал никогда… А только шалил… И все выходило дурно… Когда мамочка отправляла меня сюда, она говорила: «Витик, если ты напроказишь там и тебя исключат из пансиона, это меня убьет… Помни, Витик!..» А я-то… я… Мамочка такая слабенькая, худенькая!.. Она не вынесет!.. Когда я… я…

Слезы градом лились из глаз Витика. Он весь дрожал.

В ту же минуту дверь столовой распахнулась, и директор в сопровождении Жирафа и Кар-Кара появился на пороге.

– Кто виновник?

В столовой сразу наступила полная тишина. Прошла минута, а быть может, и десять, потому что время тянулось для двадцати проказников мучительно долго…

И вот господин Макаров позвал глухим суровым голосом:

– Виктор Зон!

Витик вышел, пошатываясь, на середину столовой. Лицо его было бледно как смерть, сам он заметно дрожал.

– Виктор Зон! – снова произнес Александр Васильевич. – Я больше не могу держать тебя в пансионе. Ты портишь остальных мальчиков. Есть шутки добрые, и есть злые. Насмехаться над начальством и воспитателем – это очень злая шутка, и простить ее никак нельзя. Собирай свои пожитки, Зон, и пиши матери, чтобы она приехала за тобой…

– О, о! – прорыдал Витик. – Простите меня, моя мама умрет от стыда и горя… Простите меня, Александр Васильевич!

– Я прощу тебя только в том случае, если тот, кто научил тебя этой злой шутке, назовет себя, – ответил директор.

– Мальчики! Слушайте! – обратился он ко всем остальным пансионерам. – Если сейчас кто-нибудь из вас скажет мне, что он научил Витика так зло подшутить над нами, я оставлю Витика в пансионе и только примерно накажу его. Но того, кто придумал все это, накажу еще строже.

И Александр Васильевич снова умолк, ожидая, что будет.

Ждать пришлось очень недолго. Какая-то суматоха произошла в толпе мальчиков, и, расталкивая их ряды, откуда-то сзади протиснулся Котя. Его черные глаза горели. Горели золотом и белокурые волосы в лучах августовского солнца.

– Дяденька! А, дяденька! – послышался звонкий голос новенького пансионера. – Ты… того… не моги Витьку гнать… Это я сорудовал… Право слово, я! Вели меня выдрать покрепче, а Витьку не тронь! Пожалуйста, дяденька, не тронь Витьку…

Котя проговорил все это с большим увлечением, размахивая руками перед самым носом изумленного директора. От волнения он совсем позабыл, как надо говорить с «начальствующими лицами».

Александр Васильевич пришел в ужас.

– Как ты смеешь так разговаривать? Разве так тебя учили? – накинулся он на Котю. – Какой я тебя дяденька?… Изволь говорить по-людски… Да не маши руками… Не маши, тебе говорят!..

Потом, когда Котя вытянул руки по швам, как его научили за эти три недели, Александр Васильевич окинул его долгим пристальным взором и строго спросил:

– Ты научил Виктора проделать эту штуку?

– Я, Ляксандра Васильич, – покорно ответил Котя.

– Не Ляксандра, а Александр Васильевич, – поправил его строго директор. – Ты будешь примерно наказан! – еще строже заключил он.

– Ладно! – невозмутимо произнес Котя, и его красивое личико не дрогнуло ни одним мускулом.

– Не смей отвечать мне! – рассердился директор.

– Ладно! – уже совсем радостно проговорил Котя, очень довольный тем, что ему удалось спасти приятеля и принять его вину на себя.

– Молчать! – топнул ногой директор, который был так же вспыльчив, как и добр.

– Ладно! – с полной готовностью исполнить все произнес покорно Котя и весело закивал головой.

– Ступай в спальню и сиди там, пока я не решу, как тебя наказать, – заключил директор и, сильно хлопнув дверью, вышел из класса.

За ним поспешили Жираф с Кар-Каром, упрашивая директора не беспокоить себя и не расстраивать своего здоровья из-за проказ двух «негодных мальчишек».

Лишь только все трое исчезли за дверью, как рыцари подняли невообразимый шум. Товарищи окружили Котю, хлопали его по плечу, пожимали ему руки и гладили по голове. Витик бросился в его объятия и покрыл его лицо градом поцелуев.

– Спасибо, Котя! Молодец, Котя! Герой, Котя! – слышалось отовсюду.

Только Гога и Никс стояли в стороне, насмешливо улыбались и делали свои замечания.

– Хорош герой! Велика важность получить порцию розог!.. – произнес Гога, подергивая плечиками…

– Ну, разумеется! – картавил графчик. – Его ведь в деревне, небось, каждый день драли!..

В другой раз мальчики не поленились бы устроить хорошую трепку двум нелюбимым пансионерам, но сегодня им было не до того: все они были поражены геройством маленького Коти. Этот славный, великодушный и смелый мальчуган, принявший на себя чужую вину, окончательно всех покорил. Если его полюбили с первого же дня появления в пансионе, то теперь он завоевал уже полную и всеобщую любовь.

Только двое не разделяли этой общей к нему любви: Никс и Гога. Графчик Никс был гордый, чванливый мальчик. Его отдали сюда исключительно для того, чтобы в пансионе он мог потерять свое заносчивое тщеславие и чрезмерную гордость.

Гога Владин был не лучше. Капризный, завистливый, всегда всем и всеми недовольный мальчик, он был отдан в пансион на исправление своей матерью, которая не могла справиться с его дурным характером. Теперь обоим мальчикам было неприятно видеть, как рыцари восторгаются Котиным поступком, как наперерыв ласкают его.

– А все-таки завтра, что там ни говори, его выдерут! – злорадно произнес Гога.

– И это будет великолепно, потому что он слишком зазнался, этот маленький мужичонок, – заключил с торжествующим видом Никс, засовывая руки в карманы своих клетчатых панталон.

Жене не спалось. Ночь была лунная, светлая. Месяц приветливо заглядывал в комнату и серебрил Женину постельку. Женина кроватка поэтому казалась совсем голубой в его приветливых лучах. Рядом стояла кровать Маруси. Маруся спала давным-давно крепким сном, как и полагается маленькой девочке ее лет. Женя же спать не могла. Десятки беспокойных мыслей теснились в ее голове. Из них самыми важными были три, которые особенно не давали в эту ночь покоя Жене и не позволяли ей заснуть.

Во-первых, она начинала дрожать всем телом при одной мысли о том, что ожидало завтра ее маленьких друзей, Витика и Котю… Эта мысль приводила в ужас девочку, так сильно любившую своих маленьких друзей.

Вторая мысль была совсем иного рода. Дядя велел ей подумать и сказать не позднее, как завтра утром, что она хочет получить от него в подарок ко дню своего рождения. Женя придумала, уже давно придумала. Она хочет лошадь. Маленькую верховую лошадь-пони, на которой она будет ездить по полям и лугам, окружающим Дубки. Женя знает, что дядя, обожавший свою баловницу, исполнит и это ее желание. Ведь позволяет же он ей бегать и лазить по деревьям и ходить в костюме мальчика.

Ах, как хотелось бы Жене быть мальчиком! Она вот уже четвертый год проводит среди маленьких пансионеров и не умеет и не хочет играть с девочками. Верховая лошадь тоже ведь совсем «мальчиковое» удовольствие, но Женя знает, что отказа ей не будет…

И, наконец, третья мысль, самая странная и самая любопытная, не перестает сверлить мозг Жени. Вот уже скоро две недели, как каждую ночь у нее под полом, в подвале, слышатся какая-то возня и глухие шаги. И всегда в один определенный час – около двенадцати ночи, как раз в то время, когда весь пансион погружается в тишину и сон. Женя по секрету уже сказала об этом старой няне Федосье, которая вынянчила их с Марусей и теперь была вроде экономки в пансионе дяди. Няня Федосья только замахала на Женю руками, и лицо у нее стало испуганное и взволнованное.

– Молчи! Молчи, матушка! «Он» не любит, когда о нем говорят громко, – произнесла она шепотом, едва выслушав Женину тайну.

– Да кто же это, няня? – не унималась Женя.

– Да «он»… Домовой-батюшка! Неужто не знаешь?

– Кто?!

– Домовой!

– А что это за птица, няня? – не отставала Женя.

– Ой, не птица это, девонька, а дух… Весь мохнатый-мохнатый… с рогами и с хвостом, вроде зверя… А иной раз лицо у него будто человечье бывает, только темное, как земля. Он больше в конюшне живет, промеж лошадок, а иной раз и под полом, в подвале… Кого полюбит, того во время сна мягкой ладонью гладит и грезы сладкие навевает, а не полюбит – так, чего доброго, задушить может… Берегись!..

– Все это чушь, няня, глупости! – неожиданно расхохоталась Женя. – Все это одни выдумки деревенские. Никаких домовых нет на свете! Уверяю тебя!

Старуха обиделась.

– А коли так умна, что никому верить не хочешь, то и не лезь с расспросами к няньке! Умница-разумница какая нашлась! Старуху учит! – сердито заворчала она.

Жене ясно припомнился почему-то сейчас весь этот разговор с няней.

«А вдруг и впрямь у нас домовой в подвале, – пронеслось быстрее молнии в голове девочки. – Кто же, как не он, там под полом стучит, бегает, возится и точно рычит даже? Крысы не могут так шуметь. Крысы маленькие». Да и крыс у них в доме отродясь не бывало, насколько помнится Жене.

Неожиданно смелая мысль появилась в голове девочки. А что если пойти в подвал и посмотреть? В подвал ведет крошечная дверка. Чтобы попасть к ней, надо выйти на крыльцо и пробежать немного по садовой дорожке.

«Все очень просто… Совсем даже просто!.. – мелькает в голове Жени. – Пойду непременно! – решает проказница. – Если услышу опять возню в подвале, обязательно пойду и увижу, узнаю, какой такой домовой бывает!..»

И она снова принялась мечтать о прелестной гнедой (непременно гнедой!) лошадке, которую она попросит дядю подарить ей ко дню рождения.

Женя так ушла в свои мечты, что не заметила, как пролетело время. Глухо и мерно отбили в соседней комнате стенные часы двенадцать ударов.

– Уже полночь! Как скоро! – удивилась Женя и вдруг вздрогнула всем телом.

Под полом спальни послышалась чья-то беготня… Прыжки… Глухое рычанье… И возня. Кто-то тихо ахнул – и все смолкло.

Женя вскочила с постели, набросила на плечи накидку, в два прыжка достигла двери, проскользнула в коридор, оттуда на террасу и выскочила на крыльцо.

Свежая ночь сразу охватила ее своим студеным дыханием. Ветер вздувал парусом длинную ночную сорочку и трепал густые длинные косы девочки. Но Женя не боялась ни холода, ни ветра. Она стрелой пронеслась по дорожке и очутилась у двери подвала. И вдруг остановилась, как вкопанная, и даже протерла глаза, как бы желая убедиться, не спит ли она, чего доброго.

Дверца подвала, всегда плотно прикрытая, теперь была раскрыта настежь. Дверца была в аршин[21] вышиной, и, чтобы попасть в подвал, приходилось ложиться на землю и ползти, как вползают в свою конуру собаки.

Женя постояла с минуту в нерешительности – ползти или нет? Несомненно, ползти очень неприятно. Из подвала глядела на Женю жуткая, черная мгла. Слышались какие-то странные звуки. Кто-то страшно скрежетал зубами и возился в углу…

Но смелая девочка никогда не останавливалась перед препятствиями. Недаром пансионеры любили десятилетнюю Женю за храбрость. К тому же ей непременно хотелось разузнать, в чем дело.

– Посмотрим, что там за домовой такой возится и правду ли говорила няня! – произнесла она почти вслух и, тряхнув головкой так, что толстые косы запрыгали и заплясали на ее спине, отважно поползла вперед, в темноту черного подвала.

В темноте что-то шарахнулось в сторону и, прежде чем Женя могла опомниться, больно впилось в ее плечо… Луч месяца как раз упал в эту минуту в темное подполе, и испуганная девочка увидела черное мохнатое существо, больно схватившее ее за плечо зубами и тотчас же отскочившее назад…

В тот же миг что-то блеснуло перед глазами Жени… Подвал осветился… Девочка тихо ахнула при виде того, что представилось ее глазам.

Спичка в чьей-то невидимой руке ярко вспыхнула и словно прорезала темноту. Другая рука протянула огарок к спичке, и в подполе от зажженной свечи стало светло.

Женя увидела белокурого мальчика и черную собаку.

Женя увидела белокурого мальчика и черную собаку. Мальчик сидел на старом чемодане и кормил мохнатую собаку, которая радостно махала хвостом, время от времени отскакивая в сторону Жени.

– Котя!

– Женя!

– Кудлашка!

– Гав! Гав! Гав!

Вот так история! Вот так домовой в подполе!

– Как ты сюда попал с Кудлашкой? – изумленно спросила Женя и, морщась, потерла плечо. – Ведь Кудлашка пропала две недели тому назад! Как же все это?

– Известно, пропала! – важно отозвался Котя. – Известно, пропала, коли я ее сюда перетащил и здесь все время прятал от всех. День она здесь одна сидела, а ночью я ей еду приносил, кости, которые собирал после обеда, да хлебушка, да воды… Выпускал погулять на волю, а потом опять запирал…

– Да как же она себя не выдала? Разве она не лаяла? – все больше изумлялась Женя.

– А я ей на мордашку ремешок надевал, вроде намордника, а ночью снимал, – пояснил Котя. – Она у меня умница и послушная. Свое положение, небось, поняла! – с гордостью говорил мальчик, лаская собаку. – Тихохонько вела себя ночью. Только у самой дверцы сидит и ждет меня, значит… Знает, что еду я ей несу… И опять, как увидит, не залает ни за что! Храни Господи! Только прыгнет на меня, визгнет раз-другой и все лицо оближет на радостях… Только и всего!

– Бедная Кудлашка!.. Сидит, как в тюрьме! – участливо проговорила Женя и погладила мохнатую узницу.

– Ладно! Лучше так, нежели вовсе вон отсюда! Сама, небось, говорила, что дяденька твой ее согнать со двора ладил! – сурово произнес Котя. – Доживем как-нибудь… до зимы…

– А зимой как же? – встрепенулась Женя.

– А зимой замерзнет здесь насмерть Кудлашка. Здесь, небось, холодно, как в леднике! – мрачно произнес Котя и махнул рукой, как бы желая сказать: «Ну, чего пристала с расспросами. И без тебя ведь тошно!»

Женя притихла. Чуткое сердечко девочки забило тревогу. Она присела на холодный земляной пол подвала и стала нежно гладить Кудлашку. Личико ее стало недетски серьезным и задумчивым. Она потерла себе лоб рукой, нахмурилась и вдруг… ясно и светло улыбнулась.

– Слушай, Котя!.. – зашептала Женя, и глаза ее загорелись какой-то новой, внезапно появившейся в ее голове мыслью. – Котя, иди домой и ложись спать… Тебя может хватиться месье Шарль или Кар-Кар… Удивляюсь еще, как они не заметили, что ты каждую ночь исчезаешь из спальни? – прибавила она, пожав недоумевающе плечами.

– Куда им заметить! – разом оживляясь, произнес Котя. – Мы с Алеком чучело на ночь в мою постель кладем!..

– Какое чучело? – Женя высоко подняла темные брови.

– Обыкновенное… из соломы… Напихаем соломы в мою куртку и штаны и положим под одеяло… Пущай лежит… Благо есть не просит.

И Котя засмеялся в кулак, чуть слышно. Женя тоже засмеялась и, снова тряхнув по привычке головой, обняла Котю и сказала:

– Ступай спать… Только не в пансионскую спальню, а в мою классную комнату, где мы учимся с Марусей… Знаешь? Да возьми с собой и Кудлашку. Я провожу тебя.

– А как же Ляксандра Васильич? Если увидит, беда будет… Ведь он тогда сгонит со двора Кудлашку-то, а? – робко осведомился Котя.

– Говорю тебе, положись на меня… Идем! Кудлашка, сюда, за мной! – повелительным голосом произнесла Женя, и все трое тихонько, оглядываясь кругом, на четвереньках вылезли из подпола.

Александр Васильевич был не в духе. Ему жаль было наказывать двух провинившихся мальчиков, так как он вообще не любил строгих наказаний. Но в этот раз мальчиками была выкинута такая злая шутка, за которую не наказать виновных было нельзя. И скрепя сердце добряк директор решил, что наказание необходимо. Но его душа болела при этом так, точно это ему предстояло быть наказанным, а не Коте и Вите.

Но вот счастливая улыбка озарила нахмуренное лицо директора. Морщинки на его лице разгладились: он услышал за дверью шаги маленьких ножек и узнал походку своей любимицы Жени.

Женя и Маруся попали к нему после смерти их родителей. Младшей племяннице, Жене, было тогда всего лишь два месяца от роду, Марусе – два года. Александр Васильевич самолично, как нянька, выходил Женю, тогда еще слабенькую, хрупкую малютку, и немудрено, что горячо привязался к ней. Девочке ни в чем не было отказа. Вместе с годами к Жене пришло и здоровье. Она оправилась и окрепла. Но уже начав баловать хрупкую, болезненную племянницу, добрый дядя продолжал баловать и здоровую, жалея стеснять живую и подвижную, как ртуть, девочку. Женя росла особенным ребенком. В ней было много мальчишеского, удалого. Ни одна гувернантка у нее не уживалась.

В шесть лет Женя упросила сшить ей костюм мальчика вместо платьица и с тех пор лазила по деревьям, как белка. Видя, что это не мешает ей быть чуткой и доброй девочкой, дядя не очень горевал и с улыбкой смотрел на мальчишеские замашки Жени.

Женя пулей влетела в кабинет дяди, взобралась к нему на колени и повисла у него на шее.

– Завтра чье-то рожденье! Завтра чье-то рожденье! – припевала она, осыпая поцелуями бородатое лицо.

– Ну и что же, шалунья ты этакая? – так и расцветая улыбкой, спросил Макаров.

– А то, что я придумала себе подарок. Только это не вещь! – внезапно выпалила Женя и, прищурив лукавый глаз, взглянула искоса на дядю.

– Знаю, знаю… Пони, о котором ты уже не раз говорила! – засмеялся тот, возвращая ей поцелуи.

Женя вздохнула.

– Ах, не пони! – произнесла она уныло. – А если бы ты знал, дядя, как мне хочется пони!

– Так за чем же дело стало, шалунья? Подарю тебе пони, и дело с концом!

– Ай, нет, нет! Этого нельзя! – вся так и всколыхнулась Женя. – Если я получу пони, то уже не посмею просить ничего другого!

– А какой же это другой подарок, позвольте полюбопытствовать? – шутливо осведомился дядя.

– Это не подарок, а просьба! – произнесла тихо Женя и скромно и лукаво опустила глазки.

– Какая же просьба, шалунья? Выкладывай скорее! Мне некогда. Сейчас уже восемь часов. Надо спешить в пансион.

– Зачем так рано? – удивилась Женя.

– Там будут наказывать двух шалунов, – нехотя ответил Александр Васильевич.

– Дядя, прости их! Прости, пожалуйста, дядя! – так и взмолилась Женя, устремляя на дядю красивые глаза.

– Нет, деточка, эту просьбу я положительно не могу исполнить.

И Александр Васильевич даже отвернулся, не желая встречать молящего взгляда своей любимицы.

– Не простишь?

– Нет!

– Ни за что?

– Ни за что!

Женя вздохнула долгим, протяжным вздохом. Потом полезла в карман, вынула оттуда конверт и дрожащей рукой подала его дяде.

– Вот! – проговорила она торжественно. – Когда я хлопну в третий раз в ладоши, ты разорвешь конверт и прочтешь это письмо, только громко, во весь голос. Это и будет твоим подарком ко дню моего рождения вместо пони, которого я должна лишиться, – печальным голосом заключила Женя. – Понял меня, дядя?

Дядя мотнул головой, хотя ровно ничего не понял из слов Жени. Но размышлять над этим было поздно. Женя уже командовала:

– Теперь сиди, не шевелясь, пока я не ударю три раза в ладоши! Я начинаю.

Она вышла на середину комнаты и ударила резко ладонь о ладонь.

– Раз!..

Дверь из гостиной в кабинет отворилась, и на ее пороге появился сконфуженный и красный, как рак, Витик Зон.

– А… а!.. – как-то странно проронил директор и искоса взглянул на маленького пансионера.

– Два!

Женя во второй раз хлопнула в ладоши. И вторично растворилась дверь, не гостиная только, а другая, маленькая, чуть заметная для взора, которая вела в кабинет из классной комнаты девочек.

На пороге классной возникло новое видение – перед изумленным взором господина Макарова теперь уже не один, а двое: Котя и Кудлашка.

– Что же это, наконец, за шутки, Женя? – растерянно заморгал Александр Васильевич.

Но Женя только трясла головой и мычала что-то непонятное себе под нос. Третий и последний хлопок.

– Три! Читай письмо, дядя! Скорее, скорее! И как можно громче! – закричала Женя так, точно потолок готов был сию минуту свалиться ей на голову.

Александр Васильевич, недоумевая, разорвал конверт, вынул из него лист бумаги, исписанный крупным почерком Жени, и прочитал во весь голос:

– «Дети, вы провинились и заслужили наказание. Но я прощаю вас и наказывать не буду. Кудлашку позволяю оставить в пансионе. Это будет подарок моей маленькой Жене вместо обещанного пони».

Вот и все, что было в записке. Женя торжествовала.

Каждый понедельник месье Шарль аккуратно, от девяти до двенадцати, читал детям очень поучительную повесть об одном умном, добром и послушном мальчике. Этот мальчик никогда не шалил, не клал локтей на стол за обедом, не фыркал носом, не пачкал курточку, не рвал штанов. Он умел кланяться и шаркать ножкой, за все благодарил и не носил дохлых мышей и живых лягушат в кармане. Словом, это был настоящий пай-мальчик. Но слушать про этого мальчика маленьким пансионерам было очень скучно. К тому же Женя сидела на яблоне, как раз под окном классной, и строила рыцарям такие уморительные гримасы, что те, глядя на нее, едва удерживались от смеха.

Женя не ограничилась этим и, сорвав несколько яблок, еще зеленых и незрелых, запустила их в окошко. Одно яблоко попало в чернильницу, которая стояла как раз против месье Шарля. Черные брызги фонтаном полетели во все стороны. Одна из них попала на нос Жирафа и украсила его кончик черной лепешкой. Месье Шарль, разом поняв, в чем дело, помчался в сад, чтобы поймать виновницу, а заодно и смыть с носа злополучное чернильное пятно.

Вслед за ним из класса выскочили четыре мальчика: Вова, Арся, Павлик и Котя и тоже помчались, только не в сад, а на птичник, прямо через заднее кухонное крыльцо.

Мальчуганы придумали новую «штучку». Слишком скучно было сидеть и слушать про благовоспитанного мальчика, и они решили позабавиться на славу. Пока месье Шарль делал должное нравоучение Жене и отмывал с носа чернильное пятно, рыцари раздобыли на птичьем дворе огромного петуха с огненно-красными перьями и великолепным хвостом. Вова приволок его под мышкой в класс. Петух орал так, точно его режут. И завопил еще громче, когда Котя, ловко привязав к его ноге веревку, открыл дверцу печки и сунул туда опешившего петуха.

Печи летом, разумеется, не топились, но тем не менее петух почувствовал себя там, как в тюрьме. К тому же длинная веревка, протянутая от его ноги к ближайшей классной скамейке, на которой сидел Павлик Стоянов, пренеприятно действовала на петушиные нервы. Между тем месье Шарль вернулся, и чтение про благовоспитанного мальчика возобновилось.

Месье Шарль читал по-русски, так как мало кто из детей понимал по-французски. Читал он ужасно, все время коверкая слова. И все-таки рыцари поняли, что благовоспитанный мальчик, о котором говорилось в книжке, опасно заболел. Но он, как и все образцовые дети, которые никогда не шалят и не портят настроения старшим, не боялся приближения смерти. Жираф читал:

В эту минуту Павлик дернул за веревку.

– «И скажите на моей могилке, мама…» – продолжал читать месье Шарль.

– Ку-ка-ре-ку! – оглушительным криком пронеслось по классу.

Француз даже подпрыгнул от неожиданности на своем стуле.

– Не смейть кукурукать! – закричал он сердитым голосом на весь класс.

Дело в том, что месье Шарль подумал, что кто-нибудь из пансионеров так искусно передразнил петушиный крик.

Потом он снова опустил нос в книгу и прочел дальше:

– Ку-ка-ре-ку! – еще оглушительнее заорал петух за заслонкой, потому что Павлик изо всех сил дернул веревку.

– О, это уже слишком! – закричал месье Шарль и так застучал руками по столу, точно стол был не столом, а барабаном. – Если еще кто-нибудь посмель кукурукать, я пошель и привель господин директор! – заключил француз.

Потом снова сел, выпил воды, которая была приготовлена ему на время чтения в графине, и снова продолжил читать:

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

Петух заорал на этот раз так, что месье Шарль сразу понял, в чем дело. Он вскочил со стула во всю прыть своих длинных ног и мигом очутился у печки.

– Там есть спрятано петушиное животное! – завопил он, указывая пальцем на печку. – Сей же минут здесь прийти господин директор!

И подпрыгивая, как на пружинах, на своих длинных ножках выскочил из класса.

В одно мгновение мальчики бросились к печке, освободили злосчастного петуха, перерезали на ноге его веревку и выбросили его прямо через окно в сад.

Когда в классную вошел Александр Васильевич с серьезным, строгим лицом, то не только петух, но и куры кудахтали на дворе так, точно в их птичьем царстве праздновались именины.

– Что за шум? – сурово обращаясь к классу, произнес директор.

– Ужасный шум, Александр Васильевич. Это куры шумят на дворе, – самым невинным образом согласились со своим директором мальчики. – Слушать чтение не дают! Такая интересная книжка, просто прелесть! – заключили они, вздыхая на разные лады.

Александр Васильевич взглянул на месье Шарля. Француз был смущен… Поймать мальчиков на этот раз ему не удалось.

– Тук-тук-тук!

Было шесть часов утра, и пансионеры еще спали. Вставали они в семь. Стало быть, до одевания и утренней молитвы оставалось еще спать целый час.

И вдруг…

– Тук! Тук-тук! Тук!

Арся Иванов, который спал против самого окна, подумал, что это его сосед Бобка Ящуйко придумал какую-нибудь шутку, чтобы подразнить его, Арсю. Сквозь сон, заспанным голосом, он крикнул:

– Бобка, отстань! А то я тебя щелкну по носу моей хлопушкой!

Хлопушка у Арси имелась постоянно. Он бил ею мух по стенам пансиона в досужий час.

– Тук! Тук-тук! Тук! – простучало как бы в ответ на слова Арси.

Арся вскипел, потому что любил спать, как никто из всех маленьких пансионеров. Заспанный и сердитый, он, не раскрывая глаз, опустил руку, нащупал ею сапог у своей постели и запустил им в Бобку. Бобка, спавший до сих пор как сурок, подпрыгнул на пол-аршина от кровати и запищал на всю спальню:

– Ай! Ай! Ай! Кто дерется?

– Тук! Тут! Тук! – ответил ему громкий настойчивый стук у окошка…

Бобка и Арся, как по команде, открыли глаза, оба сразу, потом рты и произнесли в один голос, сидя на своих постелях:

– Вот так штука!

Перед окном стоял мальчик лет одиннадцати, толстый, рыхлый, белобрысый, с выпуклыми серыми глазами и очень пухлым ртом. Он был одет в высокие сапоги и чистенькую куртку. На голове его был нахлобучен картуз с козырьком; за плечами привязана котомка, какие обыкновенно носят странники на больших дорогах.

Мальчики в одну секунду повскакали с кроватей и побежали навстречу незнакомцу. Первым подошел к нему Алек.

– Ты кто такой? – обратился он к мальчугану.

– А ты кто такой? – тем же тоном задал ему вопрос тот.

– Я – царь… То есть не царь еще, но буду царем! – гордо ответил Алек.

Мальчик взглянул на него так, точно перед ним очутился слон, змея или дикая кошка из лесов Южной Америки. Потом прыснул от смеха и залился хохотом, нисколько не стесняясь того, что был не один. Мальчик хохотал так, что голова у него тряслась, плечи и живот тоже; даже котомка за плечами подпрыгивала.

– Ой, не могу! Ой, умру! Ой-ой-ой! Вот так царь! Не могу, уморил! – хохотал мальчик и, уже не будучи в состоянии держаться на ногах, опустился на землю и все продолжал смеяться. – Хорош царь! Ха-ха-ха! А у самого дырка в башмаке!

И он ткнул пальцем в сапог Алека, из носка которого действительно любопытно посматривал большой палец. «Царь» тоже посмотрел на дырку, хмыкнул и покачал головой. Неприятно: царь – и вдруг дыра в сапоге!..

Вова Баринов увидел смущение Алека, безропотно стащил с себя сапоги и отдал их «царю».

– Наденьте их, Алек. Они целые, – произнес он с низким поклоном.

Алек великодушно принял подарок, натянул целые Вовины сапоги, а свои рваные передал Вове. Увидев это, лупоглазый мальчик тотчас перестал смеяться.

В эту минуту послышался голос подошедшего месье Шарля:

– Дети, на молитва! Живо! Марш-марш!

Тут француз остановился, заметив под окном незнакомого мальчика.

– Ты кто есть такой? – спросил он не без любопытства.

– А вы не директор?

– Какой такой тебе дело, кто я! Ты говори, кто есть ты! – вспыхнул месье Шарль, не любивший, когда дети пускались в разговоры со взрослыми.

– Мне нужно видеть директора, – произнес мальчик.

Месье Шарль рассердился, топнул ногой, но сдержался.

– Попросить сюда господин директор! – приказал он Миле Своину, которого любил больше других за его кроткую натуру и тихий нрав.

Миля побежал вприпрыжку и через пять минут вернулся в сопровождении Александра Васильевича.

При виде лица, заросшего волосами, новый пришлец[22] открыл рот и выпучил на директора и без того уже огромные глаза, потом лениво поднялся с земли, не спеша перелез через окошко и, подойдя к господину Макарову, протянул руку.

– Я шалун. И пришел сюда пешком за двадцать верст, чтобы меня здесь исправили.

– Здравствуйте! – произнес он самым серьезным образом без тени улыбки на не по-детски спокойном лице. – Вы, стало быть, сам директор?

– Стало быть, сам директор! – улыбнувшись, ответил Александр Васильевич.

– Ну, вот вас-то мне и надо. У вас есть заведение, где исправляют мальчиков-шалунов? – снова без малейшего смущения спросил странный мальчик.

– Да, – ответил, улыбаясь, Александр Васильевич, очень заинтересованный маленьким пришлецом. – А ты кто такой? – заключил он вопросом.

– Я? – мальчик взглянул в лицо директора спокойным взглядом и ответил, не меняя тона: – Я – шалун.

– Как шалун? – удивились господин Макаров, месье Шарль и все мальчики-пансионеры.

– Да так, шалун! Я теперь устал немного и оттого тихий, а вообще я – шалун. И пришел сюда пешком за двадцать верст, чтобы меня здесь исправили, – ровным голосом произнес мальчик.

– Как пешком? – снова изумились все.

– Ну да, пешком. Что ж тут такого? Я тихонько из дома ушел от бабушки и папы. Мамы у меня нет.

Мне надоело слушать одно и то же: что я «проказник», что я «скверный мальчишка", что я «бесенок» и что я «послан в наказание всем домашним». И вот я не захотел больше быть наказанием для тех, кого люблю, и решил прийти сюда, чтобы исправиться. Деньги у меня есть. Я сам за себя платить буду. Как решил, что поступлю сюда для исправления, так и стал копить деньги. И скопил. Вот вам, получайте – 4 рубля 75 копеек. Целых четыре месяца копил! – заключил с гордостью странный мальчик и, развязав узел в носовом платке, высыпал в руку Александра Васильевича пригоршню серебра и меди.

Господин Макаров взглянул на мальчика, едва удерживаясь от смеха, потом на деньги, потом снова на мальчика и сказал ласково:

– Но ведь здесь очень немного денег, дорогой мой!

– Ой! Неужели не хватит? – испуганно воскликнул странный мальчик. – А я целых четыре месяца копил!

Мальчик задумался на минуту, наморщил лоб, почесал затылок, и вдруг глаза его блеснули внезапной мыслью.

– Я придумал, – произнес он, сразу теряя свое обычное спокойствие. – Вы только примите меня и начните исправлять, а уж я сам потороплюсь исправиться как можно скорее. И больше чем на 4 рубля 75 копеек меня не придется исправлять! – заключил он с самым торжествующим видом.

Услышав это неожиданное решение, директор невольно расхохотался. Засмеялся и всегда серьезный учитель-француз. Засмеялись и мальчики. Странный мальчуган пришелся всем по душе.

– Как тебя зовут? – спросил, с трудом преодолев новый приступ смеха, директор.

– Меня зовут по-разному, – отозвался мальчик. – Бабушка зовет меня «несносным шалуном», папа «сорвиголовой», кухарка Дарья «чистым бесенком», дворник «сорванцом»…

– Нет, нет, – снова захохотал Макаров, – я не про то тебя спрашиваю. Как твое имя, мальчуган?

– Имя? Гриша Кудряшов.

– Ну, вот что, Гриша! – и говоря это, директор положил руку на плечо мальчика. – Ты останешься у меня. Деньги твои спрячь, они тебе самому пригодятся. Лучше дай мне адрес твоих родных. Я напишу им, что ты останешься у меня, чтобы они не подумали, что ты потерялся. Понял?

– А они не увезут меня отсюда, пока я не успею исправиться? – испугался Гриша.

– Нет, нет, не бойся! – засмеялся директор. – Я сам не отдам тебя, пока не исправлю совсем. С сегодняшнего дня ты мой пансионер, слышишь! И зовут тебя отныне Греня. У меня уж такое правило – давать со дня вступления в пансион другие имена детям. Но никаких прозвищ у нас не полагается.

– Значит, я больше не «несносный шалун»? – осведомился Гриша.

– Нет, – ответил Александр Васильевич.

– И не «бесенок»?

– Да нет же!

– И не «сорвиголова»?

– Нет. Ты Греня, и никто другой!

– Отлично. Это имя мне нравится. И эти мальчики тоже, – неожиданно кивнул Греня на окруживших его пансионеров. – А вы больше их всех, – заключил он, неожиданно обращаясь к Александру Васильевичу. – Давайте-ка вашу руку. Я вас полюбил и думаю, что вам скоро удастся меня исправить!

И он изо всех сил тряхнул, как взрослый, руку директора.

– Да, я тоже надеюсь на это, – ответил тот. – Ты славный малый, и мы станем друзьями.

И сказав это самым серьезным тоном, директор вышел из спальни, поручив нового пансионера гувернеру и его новым товарищам.

Поступление нового пансионера решено было отпраздновать. Добрый Александр Васильевич захотел порадовать своих мальчиков, а заодно и сироток-племянниц, Марусю и Женю. Он предложил поездку в лес с самоваром и закусками, а кухарка Авдотья должна была печь картошку и варить обед в лесу.

Когда мальчики узнали об этом, долгое «ура» стоном стояло в воздухе, оглашая стены пансиона. Шумному ликованию не было конца. Но поездка чуть было не расстроилась.

Произошло одно из ряда вон выдающееся событие. Кухарка Авдотья накануне «пикника», как назвал Александр Васильевич предстоявшую поездку, ходила в соседнее село на базар покупать себе сапоги, и когда шла по проселочной дороге, то в двухстах шагах от пансионского сада увидела четвертушку бумаги, тщательно прибитую к дереву и исписанную крупным детским почерком вкривь и вкось. Авдотья была неграмотна, но бумажка все же очень заинтересовала ее. Она осторожно сняла ее с дерева и принесла домой. Мальчики играли в мячик на площадке в саду, когда перед ними неожиданно появилась кухарка.

– Вот… тута… на деревце висела, – таинственно прокудахтала она, показывая им записку.

Алек Хорвадзе взял у нее бумажку, желая прочесть, но Витик Зон стрелой кинулся к нему и почтительно, вынув листок из рук «царя», произнес с поклоном:

– Ты, Алек, царь, и потому тебе нечего утруждать себя чтением. На это у тебя, как царя, имеются секретари!

Алек поморщился. Ему самому очень хотелось узнать поскорее, что написано в таинственной бумажке. Но Витик уже взобрался на вышку фонтана и, размахивая руками, кричал во весь голос оттуда:

– Рыцари! Слушайте! Я прочту вам сей…

Он не договорил, потому что Павлик Стоянов незаметно подкрался к нему сзади, повернул ручку, и в один миг Витик был облит холодной струей воды, забившей из фонтана.

Витик, фыркая и отряхиваясь, как мокрый котенок, соскочил на землю под оглушительный хохот шалунов. А бумажка в это время очутилась в руках Вовы Баринова. Он стоял во весь рост на садовой качалке и читал то, что было там написано:

Если бы в этот момент солнце, не переставая светить, упало на землю, мальчики удивились бы не больше того, как были поражены в этот момент. Точно столбняк нашел на них. Они не могли произнести ни слова, изумленные тем, что узнали. Поступок с бумажкой был из ряда вон скверным поступком. Очевидно, кто-то из злобы на маленького Котю захотел причинить ему большое горе, отдав его снова в руки сердитого «дяди».

Несколько минут рыцари не могли произнести ни слова от охватившего их негодования. И вот молчание в конце концов было нарушено. Павлик Стоянов вскочил на качалку рядом с Вовой и закричал, задыхаясь от волнения:

– Это такая гадость, такая гадость! Тот, кто сделал ее, – предатель и шпион. Самый скверный! Самый бесчестный! Он хотел зла бедному Коте! Котя храбрый рыцарь и верный товарищ. Он уже доказал это. Мы все его любим и хотим, чтобы он был среди нас! Мы хотим, чтобы он рос с нами, учился с нами!.. Ну, словом, остался с нами до окончания нашего житья-бытья здесь. И вдруг какая-то злая, предательская душа…

– Это ужасно! Кто мог сделать это! – послышались негодующие голоса остальных мальчиков.

– Какой это мерзкий и гадкий мальчишка!

– Негодный! Скверный! Злой!

– Да кто же это? Кто, рыцари?

Но никто не знал, никто не решался даже догадываться. Мальчики боялись подумать на кого-нибудь. Поступок был слишком гадок, и если бы в нем обвинили невиновного, обида была бы слишком велика.

– Положительно не знаю, кто бы мог это сделать! – произнес Алек, внимательно оглядывая лица столпившихся вокруг него мальчиков. – А ты, Зон, не знаешь? – обратился он к Витику с вопросом.

– Не могу знать.

– А ты, Арся?

– Не знаю!

– А ты, Миля?

– Не знаю тоже!

– А я знаю! – послышался торжествующий голос откуда-то сверху.

Все мальчики, как по команде, подняли головы кверху и взглянули на дерево. Разумеется, на дереве была Женя. Она смотрела весело и лукаво, чему-то улыбаясь.

– Женя знает! Женя всегда все знает! Женя-всезнайка!.. Слезай скорей вниз и говори все, что знаешь! – раздались нетерпеливые голоса.

Дуб зашуршал, листья зашумели, и в одно мгновение Женя была уже на садовой площадке среди своих друзей.

– Ну, Женя! Ну, всезнайка, говори! Говори же!

Мальчики сгорали от нетерпения и прыгали вокруг Жени. Но Женя не обращала на них, казалось, никакого внимания. Она быстрыми шагами прошла площадку, приблизилась к скамейке под развесистым кленом и произнесла холодно и спокойно, глядя в упор на двух пансионеров, сидевших на скамье с книгами на коленях.

– Гога Владин и ты, Никс Гортанов, – это сделали вы!

Оба мальчика разом вскочили со своих мест. Книги выпали у них из рук и тяжело плюхнулись на дорожку.

– Как ты смеешь! – запальчиво закричал Никс. – Как ты смеешь, скверная девчонка!

И, опустив руки в карманы своих клетчатых панталон, принял самый презрительный и негодующий вид.

– Да, как ты смеешь так оскорблять нас обоих! – выступил теперь вперед и Гога, чуть-чуть изменившись в лице.

Мальчик, видимо, храбрился, но руки у него дрожали и глаза бегали во все стороны, как у пойманного зверька.

– Молчи, ты, лгунишка! – презрительно глянула на него Женя. – И ты, клетчатая кукла, тоже молчи! – бросила она негодующе в сторону Никса. – Если у вас нет смелости сознаться, так хоть не лгите!

Она обернулась ко всем мальчикам и закричала своим звонким, далеко слышным голоском:

– Рыцари! Это сделали они: графчик Николай Гортанов и Георгий Владин. Если вы не верите мне, то должны поверить моей сестре Марусе. Моя сестра никогда не врет, рыцари! Вы знаете это. Пусть она подтвердит вам то, что эти мальчики (тут она презрительно мотнула головой в сторону Никса и Гоги) оказались предателями. А теперь позовите сюда Марусю, – заключила она тоном приказа.

Никто, казалось, не посмел ослушаться ее, и в следующую же минуту ее сестра Маруся стояла сконфуженная среди двадцати буйных шалунов, с нетерпением ожидавших от нее показаний.

Маруся была тиха и робка от природы, как овечка. Она во всем отличалась от своей проказницы сестры. Но у девочки было одно огромное достоинство: она никогда не лгала. Не лгала даже в шутку; даже во время игр, которые иногда требовали шуточной лжи, – даже тогда не лгала Маруся.

Как только сестра появилась в саду, Женя бросилась к ней со всех ног.

– Скажи им, Маруся, что ты видела неделю тому назад и что рассказала мне вчера утром, – произнесла она, заглядывая сестре в лицо.

Маруся покраснела. Ее большие кроткие глаза растерянно вскинулись на сестру.

– Ты хочешь знать еще раз о том, что я видела за изгородью сада? – тихо спросила Маруся.

– Да, да! – нетерпеливым хором закричали мальчики и Женя в один голос.

– Это было дней шесть тому назад, – начала своим нежным голосом Маруся, – рано утром. Все мальчики спали, спали также и Женя, и дядя, и Авдотья, и сторожа Мартын и Степаныч, и месье Шарль, и Карл Карлович – словом, все, весь пансион. Только я проснулась, потому что мне показалось, что ястреб спускается к цыплятам. Я вышла в сад и увидела двух мальчиков. Они крались осторожно по дороге прямо к большому дубу, что стоит на перекрестке двух путей, которые ведут к соседним деревням. Мне показалось очень странным, что мальчики встали в такой ранний час и крадутся, как воры. Зачем было мальчикам в такую пору идти, да еще с такой опаской, по дороге? Я стала смотреть. И что же? Они прошли с четверть версты, а может быть, и больше, подошли к дубу. Один из них вынул какую-то бумагу из кармана, другой гвозди и молоток. Они прибили листок к дереву и снова тем же крадущимся шагом пошли обратно. Когда они повернули, я хорошо разглядела их лица. Это были графчик Никс и Гога Владин.

Маруся обвела мальчиков честными, правдивыми глазами. Снова наступило молчание. Оно тянулось минуты две-три. Потом Алек Хорвадзе сурово взглянул на обоих преступников.

– Ну, что? Вы еще будете уверять, что это сделали не вы? – насмешливо обратился он к Гоге и Никсу.

– Не мы! – протянул маленький франт, готовясь огласить пансионский сад громким ревом.

– А ты что ответишь, Георгий Владин? – обратился к его приятелю Алек.

Сердитые, горевшие злыми огоньками глаза Гоги окинули толпу мальчиков недобрым и дерзким взором. Он побледнел немного. Губы его дрогнули. С коротким злым смехом, глядя куда-то в сторону, Гога проговорил:

– Ну да! Это сделал я! Так что же из этого?

– Как, что такое? Что ты сказал? – так и посыпались на Гогу со всех сторон вопросы.

– Я сделал это! – еще более сердито произнес Гога и гордым, надменным взором окинул толпившихся вокруг него пансионеров. – Я написал бумажку и прибил ее… И научил Никса помочь мне в этом… Все я, один я! Потому что я ненавижу вашего мужичонка, которому не может быть места среди нас. Здесь воспитываются граф Никс Гортанов и я, Георгий Владин, и вдруг, рядом с нами, сын каких-то мужиков! Да, мне неприятно, противно это! Я не хочу сидеть рядом с мужиком, спать с ним в одной спальне, учить с ним в классе урок и есть за одним столом. Он серый мужик, пастух, а я благородный мальчик… Да!

Но тут благородный мальчик как-то странно перекувырнулся в воздухе и отлетел в траву сажени[23] на две. Это Алек Хорвадзе схватил его за плечи и, прежде чем Гога успел опомниться, он лежал уже врастяжку на мягком газоне подле самого края дорожки. Алек стоял над ним с горящими глазами и с взволнованным от гнева лицом.

– Рыцари! – начал он дрожащим голосом. – Эти глупые мальчишки не достойны нашей дружбы. Они не рыцари больше. Мы все будем сторониться их с этого дня! Слышите? Все!.. Не сметь разговаривать с ними, играть и подавать им руку! Идем сейчас же к директору (Алек хотел сказать по привычке к «Макаке», но вовремя удержался, вспомнив про присутствие девочек, обожавших своего дядю) и расскажем ему все… И еще скажем, что лучше вовсе не ехать на пикник, чем брать с собой этих негодных, бесчестных мальчишек. Они предатели, и мы не должны иметь с ними ничего общего с этого дня. Хорошо ли вы поняли меня, рыцари?

– Поняли, Алек!

– И исполните все, что я сказал?

– Исполним все до единого слова.

– А теперь марш к директору… Мы должны ему рассказать все, – снова скомандовал Алек.

– Мы должны рассказать ему все! – эхом откликнулись двадцать мальчиков и последовали послушной толпой за Алеком.

За ними поспешили Маруся и Женя. Никс и Гога остались одни.

– А все-таки дело сделано, – произнес Гога, – и дядя этого глупого мужичонка будет знать, где искать сбежавшего Миколку.

– Да, ты удивительно умный, Гога, так все хорошо придумал! – восторженно произнес Никс. – Только вот пикника жалко! Макака ни за что не согласится нас взять с собой, когда узнает про все, – печально добавил через минуту маленький графчик.

– Велика важность, пикник! Совсем это не весело ходить по скучному лесу и натирать себе ноги о сучья! – презрительно фыркнул его приятель.

– И в конце концов быть изъеденными комарами, – мигом согласился с ним графчик.

– И еще, чего доброго, попасть на ужин волкам! – заключил торжествующе Гога.

– Конечно! Конечно! – подтвердил Никс.

Но говоря это, оба мальчика кривили душой. Им было ужасно досадно лишиться удовольствия. К тому же они боялись директора, который, как они предчувствовали, не похвалит их за гадкий поступок.

Когда Александр Васильевич узнал о «предательстве» Никса и Гоги, он тотчас же согласился с остальными мальчиками и решил оставить провинившихся без пикника. Но и сам пикник опять чуть было не расстроился – вот по какой причине.

Накануне счастливого дня к ужину подали кисель, обыкновенный клюквенный кисель, который подают на стол с молоком и сахаром.

Такой кисель в пансионе господина Макарова подавали очень часто, хотя маленькие пансионеры ненавидели это кушанье всей душой. Пансионские служители, Мартын и Степаныч, нередко уносили кисель со стола нетронутым.

Каково же было их изумление, когда в этот вечер не только кисель, но и миска с киселем исчезла со стола. Правда, миска скоро вернулась на стол, к вечернему чаю, но уже пустая, а кисель… Ах, что сталось с киселем!

У киселя положительно оказались ноги! Он сбежал из миски и очутился в комнате директора на его письменном столе, в большой чернильнице, предварительно изгнав оттуда чернила.

Когда Александр Васильевич сел за стол и, обмакнув перо в чернильницу, начал писать письмо кому-то из родителей маленьких пансионеров, вместо чернил на бумаге очутился… кисель. Александр Васильевич вскочил, схватился за колокольчик, чтобы позвонить служителю, но с отвращением отдернул назад руку. Колокольчик был весь мокрый и липкий от киселя.

– Нет, они останутся все до единого без пикника, если я еще где-нибудь найду эту гадость! – сердито произнес директор.

Но, к счастью, «этой гадости» не нашлось больше нигде, в квартире директора по крайней мере…

Зато кисель очутился у месье Шарля. Поздно вечером, когда пансионеры уже спали, гувернер пожелал пройтись по саду и подышать свежим воздухом. Ничего не подозревая, он взял с окна фуражку, белевшуюся в полумраке ночи, надел на голову и…

Нет, такого крика положительно еще не слышали под мирной кровлей пансиона! Месье Шарль кричал, что на голове у него ползают змеи, и, делая отчаянные прыжки, носился по своей спальне в какой-то дикой пляске. Карл Карлович, спавший в соседней комнате и видевший самые превосходные сны, проснулся от этих безумных криков, вскочил с постели и второпях сунул ноги в туфли, стоявшие, по обыкновению, у его кровати.

И тут уже Карл Карлович закричал на весь пансион:

– А-а-а-а-а!

Ему ответил отчаянный вопль месье Шарля за стеной:

– О-о-о-о-о!

Мальчики повскакали с постелей и со всех ног бросились в комнаты обоих гувернеров, предполагая, что случилось какое-нибудь несчастье.

Зачиркали спички, засветились огни. При их мерцающем свете мальчики увидели плясавшего месье Шарля с фуражкой на голове. Из-под фуражки по всему лицу француза текли мутные потоки чего-то розовато-алого, тусклого и жидкого.

– Да это кисель! – неожиданно и наивно закричал кто-то из пансионеров.

– Какая кисель? Там не змея, нет? – удивился француз, вскидывая глаза на своих воспитанников.

– Нет, положительно это кисель, а не змея, месье Шарль! – подтвердил Павлик Стоянов самым серьезным тоном, разглядывая мутно-розовые ручьи, все еще стекавшие по лицу Жирафа.

Тут все мальчишки разом кинулись в соседнюю комнату – к Карлу Карловичу, который положительно уже охрип от криков.

– Лягашка! Лягашка! – вопил несчастный немец.

– Где лягушка? – так и бросились к нему мальчики.

– В мой сапожка, в мой сапожка сидят лягашки! – неистовствовал Кар-Кар, больше всего на свете боявшийся лягушек и мышей.

Кто-то из мальчиков присел на пол и быстро снял с ноги Кар-Кара туфлю. Оттуда потекла мутно-красная жидкость. В туфли немца забрался все тот же проказник-кисель!

Таким образом, ни «лягашек», ни «змей» у обоих гувернеров не оказалось, и они могли спокойно ложиться.

Но месье Шарль был возмущен и не думал уходить спать.

– Кто это сделаль? Я хотель знать, кто это сделаль! Я это не простить! – кричал он.

Витик Зон с самым покорным видом подошел к Жирафу и, скромно опустив глаза, произнес тихо:

– Месье Шарль, не сердитесь на нас, пожалуйста. Это я виноват во всем. Я думал, что вы любите кисель и понес его в вашу комнату, пока вы ужинали в столовой. Я хотел, чтобы вам осталось киселя на завтра. На окне, мне показалось, стояла тарелка, я и вылил в нее кисель.

– Это был мой шляпа! – воскликнул француз. – Понималь меня? Не тарелька, а шляпа!

– Разве это была ваша шляпа, месье? – с глубоким вздохом сожаления произнес Витик, выражая полное отчаяние на плутоватом лице. – А я думал, что тарелка…

Но француз усомнился в том, что Витик говорит правду, и спросил сердито:

– А туфля Карл Карлович? Вы тоже думать, что тарелька?

– Как попал кисель в туфли дорогого Карла Карловича, этого мы положительно не знаем! – и Витик Зон печальными, сочувствующими глазами взглянул на немца.

– Да, мы этого не знаем! Но, по всей вероятности, это сделал кто-нибудь чужой! – послышались тихие, робкие и удивительно покорные голоса.

В это время на пороге комнаты показался директор. Несмотря на позднее время, Александр Васильевич решил тотчас же переговорить с обоими учителями относительно наказания пансионеров за «непозволительную» шалость. В первую минуту он, по обыкновению, решил, что необходимо строго наказать виновных, проучить их, как следует.

Но в этот раз защитником шалунов выступил Кар-Кар. Добрый немец, насколько умел, старался уговорить директора простить проделку мальчиков.

– Они теперь и сам понимайт, какой глюпый шалость придумал, – объяснял он.

Впрочем, у Кар-Кара были свои причины заступаться за пансионеров. Ведь, чего доброго, виновными могли оказаться все. И в таком случае всех пришлось бы лишить завтрашнего пикника. А на пикнике ужасно хотелось быть самому Кар-Кару. Он был большой любитель рыбной ловли, а в лесном озере, он знал, водилось столько рыбы, что хоть руками лови. Предвкушая приятную поездку, Карл Карлович не мог лишить себя подобного редкого удовольствия. Вот он и решил ради пикника простить проказникам новую проделку. К немцу присоединился и месье Шарль.

Александр Васильевич сначала ни о чем и слышать не хотел, но потом смягчился, и мальчиков великодушно простили, взяв с них обещание, что они никогда больше подобных шалостей делать не будут.

Наступило утро. Солнце с пяти часов заглядывало в спальню пансионеров. Небо было безоблачно и ясно. Белые облачка легкой снежной дымкой ползли по небу.

– Ура! – проснувшись, закричали в один голос двадцать мальчиков. – Ура, дождя не будет!

В десять часов их позвали завтракать. Завтрак был ранний, обед же решили сделать в лесу. За завтраком дали печеный картофель с маслом и с селедками. Картофель съели очень быстро, потому что это было одно из любимых кушаний рыцарей, а селедок съесть не успели: оставшиеся на тарелке селедки исчезли неведомо куда. Их искали, и не нашли. Искали под столом, под стульями, под скамейками, даже под подушками в спальне – и нигде не могли отыскать. Вместе с другими искал и Витик, карман которого оттопыривался как-то странно в это утро. От самого Витика пахло чем-то очень похожим на селедочный дух. Но пансионерам и в голову не пришло доискиваться причины подозрительного запаха, потому что все торопились со сборами на пикник. Сам Карл Карлович ужасно волновался, приготовляя удочки и собирая все нужное для рыбной ловли. Суета стояла необычайная.

Только два мальчика не суетились и с завистью смотрели на общую суматоху. Это были Гога и Никс.

Ровно в двенадцать часов к крыльцу подъехала долгуша – длинный узкий экипаж с сидениями на обе стороны. Долгуша была очень вместительна, места в ней было вдоволь. Александр Васильевич с племянницами, месье Шарль, Кар-Кар и десять мальчиков уселись на ней. Кому не хватило места в долгуше, тех усадили в телегу к Авдотье и Степанычу, которые ехали с провизией и самоваром позади долгуши. Другой служитель, Мартын, остался готовить обед двум наказанным пансионерам.

Мальчики с гамом разместились по своим местам. Долгуша и телега тронулись. Пансионеры закричали «ура!» и подбросили фуражки в воздух. Судя по началу, пикник обещал быть превеселым.

Долгуша с грохотом катилась, не умолкая ни на одну минуту. Ей вторила мучительным скрипом и визгом телега. Авдотья с глупым видом сидела на переднем месте телеги, нежно сжимая в своих объятиях самовар. При каждом повороте она кричала во весь голос от испуга:

– Батюшки, перевернемся! Родимые, смертушка пришла!

Мальчики неистово хохотали. Но телеге не суждено было перевернуться; она благополучно добралась до леса.

Что за прелесть был лес в эту раннюю осеннюю пору! Листья чуть подернулись золотом, заалели, словно вспыхнули румянцем под прихотливой рукой царицы-осени. Тут и там застенчиво выглядывали из-под сухой травы красные, желтые, белые и коричневые шапочки грибов. Вблизи шумело озеро. Голубое, чуть подернутое рябью, точно огромная рыба с серебряной чешуей, оно было прекрасно и величаво в этот день.

При виде озера Карл Карлович точно ожил, торопливо собрал свои удочки, ведерко с червями, сетку для улова и направился к берегу.

– Карл Карлович, и я с вами! – неожиданно вызвался Витик.

– Но ты будешь там шалить? – подозрительно покосился на него немец.

– О, нет, я буду удить! – самым серьезным образом произнес Витик.

И старый гувернер с маленьким шалуном отправились на берег.

Авдотья, переставшая бояться телеги, как только очутилась на земле, решительно заявила, что ей нужен костер для варки обеда.

– Это уже дело мальчиков! Мальчики, разложите костер Авдотье! – крикнул директор рыцарям, которые уже успели разбрестись по лесу.

– Костер! Костер, рыцари! – закричал Алек, находившийся ближе всех к господину Макарову, и первым, схватив несколько больших сучьев, валявшихся во мху, потащил их к тому месту, которое, по его мнению, оказывалось самым подходящим для костра.

– Ах, что ты делаешь, Алек! Ты можешь занозить свою нежную ручку! Ведь ты царь! – и с этими словами Арся Иванов со всех ног кинулся к «царю» и отнял у него хворост.

– Но я тоже хочу разводить костер! – вспыхнул Алек.

– Ах, что ты! Что ты! – закричал подоспевший Павлик. – Ты все забываешь, что ты не простой мальчик-пансионер. Ведь ты царь, или по крайней мере царевич, кавказский царевич. Мыслимое ли дело, чтобы цари или царевичи разводили костры и носили сучья? Что скажут твои подданные? Посуди сам.

– Но это весело! – протестовал Алек.

– Все же для царевича неподходящее занятие! – вставил свое замечание Вова Баринов.

– Нет, нет, тебе нельзя этим заниматься, – произнес Миля Своин. – Ты будешь только сидеть и смотреть. Мы тебе, Алек, сейчас устроим трон из мха.

И Миля тут же принялся за работу.

– Сядь здесь, в тени! Тут не печет солнце! – предложил Дима Вартов, стремительно расчищая Алеку путь.

– Да, да, посадите в тени нашего драгоценного царя! – раздалось десять голосов, и двое мальчиков, Бобка и Котя, подхватили под руки Алека и усадили его на мох.

Остальные с веселым хохотом и криками принялись таскать сучья для костра. Алек с завистью смотрел на общее веселье. Здесь под деревом одному ему было скучно и неудобно. Комары досаждали нестерпимо, муравьи ползали по рукам и ногам, кусая больнее комаров; искусанные руки «царя» покрылись красными пятнами. Мальчики между тем сложили хворост в кучу и зажгли его. Костер запылал. Шалуны сняли сапоги и стали прыгать через пламя. Этого зрелища Алек равнодушно выдержать уже не мог. Он быстро разулся, отшвырнул сапоги и носки в сторону и в две минуты уже был около костра.

– О, Господи! Царь – и вдруг без сапог! Алек, ты простудишь свои драгоценные царские ножки! – почти в ужасе закричал, подскакивая к Алеку, Бобка Ящуйко.

Бац! Этого Бобка уж никак не ожидал. «Царь» дал ему порядочного таки шлепка. Глаза Алека горели. Бобка Ящуйко рассвирепел, в свою очередь поднял руку, чтобы дать Алеку сдачи, но рука внезапно опустилась, и он произнес, почтительно наклоняя голову:

– Так как ты, Алек, царь, то я, конечно, не имею права с тобой драться и мирно покоряюсь.

Алек, который рассердился еще больше за то, что Бобка не отдал ему удара, что считалось уже совсем позорным у рыцарей, сердито воскликнул:

– Прочь с дороги и пусти меня к костру, говорю я тебе!

Бобка покорно стушевался. Но тут между Алеком и костром выросла целая стена других мальчуганов.

– Нельзя! Ведь ты царь!

– Это опасно для царского здоровья!

– Бей нас всех, но к костру мы тебя не пустим!

– Мы проводим тебя опять на трон!

– Что-о-о! На трон! Ни за что на свете! – закричал Алек так громко, что Авдотья, хлопотавшая возле чая, от неожиданности и перепуга чуть не упала прямо на кипящий самовар.

– Не пойду на трон, потому что не хочу больше быть царем! Пусть этот лес будет свидетелем, что с этого дня Алек Хорвадзе не царь больше, а простой, совсем простой Алек. У меня нет больше царства, около Кутаиса нет дворца, нет баранов, ничего нет! Слышите, ничего нет, говорю я вам!.. Если все маленькие цари так несчастны, что не могут бегать, играть, не могут подраться в свое удовольствие, так где же тут счастье?! Не хочу и я быть царем! И первого, кто меня назовет еще раз царем или царевичем, я вздую так, что он долго будет помнить… А теперь место мне! Дайте отвести душу и попрыгать как следует! А то того и гляди – погаснет пламя…

И проговорив все это, Алек отошел немного, громко «ухнул», и в один миг, смеющийся и веселый, перескочил костер. Павлик Стоянов вскочил на ближайший пень и, как настоящий поэт, прочитал стихотворение, сочиненное им в честь Алека:

– Ура! Да здравствует наш Алек! – заключил с веселым хохотом маленький проказник.

– Тс! Тс! Тише вы, тише! Чего вы расшумелись! Хохочут и не подозревают, что около них происходит! Вот глупые мальчуганы!

Витик Зон с многозначительным видом появился среди рыцарей. Щеки Витика горели румянцем, голубые глаза лукаво искрились. По всему виду мальчика было заметно, что шалун снова готов выкинуть одну из своих удивительных «штучек».

Мальчики в один миг окружили его.

– Что такое? Что ты еще выдумал? Что такое около нас происходит? – тормошили они Витика со всех сторон.

– Тс! Тс! Тс! – погрозил он им пальцем с самым таинственным видом. – Во-первых, Кар-Кар удит рыбу…

Мальчики расхохотались.

– Ты нас морочишь, Витик! – зашумели они. – Что за важность, подумаешь, что Кар-Кар удит рыбу!

– Во-вторых, он… уснул! – нисколько не обращая на них внимания, продолжал Витик.

– Ну и что же?

– В-третьих, рыба клюет… – торжествующе заключил Витик.

– А! О! А! Ага! Угу! Вот так штука! – вырвалось разом на разные голоса из уст двадцати мальчуганов.

– Уснул, а рыба клюет? Вот это совсем особого рода дело! Надо бежать его будить! – зашумели шалуны.

И Алек Хорвадзе первый козликом запрыгал по направлению к берегу. За ним побежали и остальные. Павлик Стоянов преблагополучно встал на голову и прошелся на руках впереди всей маленькой толпы, к общему удовольствию шалунов.

Вот и берег. На берегу сидит Кар-Кар. Его шляпа сдвинулась на затылок. Удочка зажата в правой руке. Левая рука покоится на груди. Он спит так сладко и крепко под легкий шум озера, как, наверное, не спал никогда в собственной постели.

Громкий храп его разносится далеко по лесу. Очки сползли на самый кончик носа, и поэтому лицо у Карла Карловича такое, точно он чему-то удивлен.

В один миг мальчики окружают его.

– Карл-Карлович, смотрите, ваша шляпа упадет в воду! – кричит Витик в самое ухо немца.

– Карл Карлович, ваши очки скоро собирается утащить щука! – задыхаясь от смеха, вторит ему Павлуша.

– Карл Карлович, у вас рыба клюет! – визжит Бобка Ящуйко самым отчаянным образом.

Карл Карлович открывает заспанные глаза и бессмысленно минуту-другую смотрит на шалунов, потом быстро поднимает руку к голове. Слава Богу – шляпа на голове. Щупает нос. И очки на месте. Тогда он строго грозит пальцем маленьким проказникам.

– Рыба же! Вам говорят: рыба клюет! – вопит Арся Иванов на всю окрестность, точно на поверхности озера появилась настоящая акула.

Тогда Карл Карлович точно оживает. Сна как не бывало. Действительно, рыба клюет и давно дергает удочку. Со счастливым, радостным лицом Карл Карлович осторожно поднимает удилище от воды… И…

О! Как тяжело! Рыба, очевидно, попалась не из мелких. Удочка гнется. Карл Карлович торжествует. Все в нем сияет: и красное, лоснящееся лицо, и нос с очками, и парик с дырочкой.

Удочка еще чуточку поднялась над водой… Раз! Наконец-то!

Карл Карлович очень близорук и поэтому не может рассмотреть сразу, что за рыба поднимается над поверхностью воды.

А рыба эта престранная. Тонкая, вроде угря, и длинная-предлинная. Кар-Кар изумлен. Ему еще ни разу не приходилось видеть такой странной рыбы. Она совсем не трепещет на крючке и не играет чешуей на солнце. Удивительно странная рыба. Тусклая какая-то и по крайней мере в два аршина длиной.

О! Наконец она подле него на песке. Карл Карлович наклоняется над рыбой, не решаясь, однако, взять ее в руки. И вдруг откидывается назад, зажимая себе нос обеими руками. Вот так запах! Нет сил вынести близкое соседство подобной рыбы!..

Но Карл Карлович все же имеет мужество еще раз наклониться над странным уловом. И вдруг лицо его багровеет от гнева. Теперь он понял все!

Перед ним лежит селедка, и не одна, а целых шесть, не живых, а вычищенных селедок, причем хвост одной втиснут в голову другой. И так все шесть, гуськом… Они лежат длинной змеей перед глазами злосчастного рыболова, издавая ужасное зловоние…

Возмущенный Карл Карлович вспоминает, что за сегодняшним завтраком почти никто не ел селедок и что селедки куда-то исчезли как по волшебству… Вспоминает еще и то, что во время сборов на пикник карман у Витика топорщился, и что от Витика пахло совсем так же, как пахнут сейчас эти селедки. Значит, все это шутка Витика! И разгневанный Карл Карлович бросается к Витику и больно схватывает его за ухо. Попавшемуся проказнику плохо пришлось бы, наверное, если бы в эту минуту не показалась бегущая к берегу со всех ног Женя. Лицо у Жени было взволнованное, глаза испуганные.

Она ураганом ворвалась в толпу мальчиков, во все горло крича:

– Где Котя? Вы не видели Котю?

Мальчики в недоумении переглядываются. В самом деле, где же Котя? И лица у них становятся такими же испуганными, как и у Жени.

Теперь поднялась уже настоящая суматоха. Все стали вспоминать, где и кто видел Котю последним.

– Он был, когда складывали костер! – произнес уверенно Алек.

– Но когда мы бежали к берегу, его уже не было с нами! – уныло вторил ему Павлик.

– Да, его не было с нами! – еще печальнее произнес Витик, который особенно привязался к общему любимцу с тех пор, как тот так великодушно выручил его.

– Котя! Ау! Ау! Котя! – пронеслось громкой перекатной волной по опушке леса.

– Ау! Ау! Ау! Откликнись, Котя! – задрожали, зазвенели детские голоса.

– Ау! Ау! – присоединились к ним и крики взрослых.

Но никто не откликался.

Только старые дубы и клены неумолчно шумели, да веселые пичужки звонко перекликались в кустах…

– Ау! Ау!

– Ау!

Громко несется по лесу этот крик. Но тот, кому предназначается это «ау», его не слышит.

Котя быстрым шагом идет все вперед и вперед. Мальчик сам хорошо не помнит, как он отделился от всех, как углубился в чащу. Его фуражка полна грибов, карманы – ягод. На душе у Коти сладко и легко. Давно он не чувствовал себя так, как сейчас. Это светлое, радостное настроение продолжается с той минуты, как он почувствовал себя среди огромных великанов-деревьев, среди веселых пичужек, букашек, грибов и ягод, которыми кишмя кишит лес.

Надо быть самому крестьянским мальчиком, чтобы понять то настроение, которое охватило Котю. Хорошо ему жилось в пансионе, начальство и товарищи любили его, он чувствовал себя там как дома, но… в лесу, на воле, было еще лучше, еще радостнее!..

И он торопился насладиться этой радостью, погулять вволю, чтобы вернуться вовремя к обеду к месту, где расположились его друзья.

Бодрый и веселый, легко подпрыгивая на ходу, он перебегал от гриба к грибу, от ягодки к ягодке. Когда картуз его был уже полон ими, Котя перестал собирать грибы, пошел тише и затянул песенку. Песенка была все та же, далеко не крестьянская, которая неведомо откуда и как запомнилась Коте:

Эту песенку Котя как-то запел в пансионе. И тогда мальчики окружили его и забросали вопросами:

– Откуда ты знаешь такую прелесть?

– Это совсем не деревенские слова, не деревенская песня!

– Где ты ее слышал?

Но Котя не мог сказать, где он слышал песню, а так как мальчики не переставали расспрашивать его о ней, то он и перестал петь ее в пансионе. Зато здесь, в лесу, он затянул ее с особенным наслаждением. Здесь он был один. Никто не мешал ему. Котя шел и пел, а в его мыслях мелькала та странная, прекрасная, с белыми мягкими руками женщина, которая всегда появлялась перед ним, как только он начинал свою песенку или погружался в свои мечты…

Довольный и радостный, он шел все вперед и вперед, не замечая, как деревья в лесу становились чаще и чаще… Стало как-то темнее сразу… Лес заметно погустел…

– Ну, баста! Пора обратно! – произнес Котя, заметив вдруг, что зашел слишком далеко. – Поверну назад. Может, костер еще горит, по дыму и найду к нему дорогу.

И он взглянул в ту сторону, где должен был, по его мнению, показаться над деревьями дымок костра.

Но дымка нигде не было видно. Не находил Котя и тропинки, по которой он забрел сюда. Одна только чаща теснилась кругом. Огромные деревья уходили в небо. Птицы замолкли. Начинало темнеть. Вечер подкрадывался незаметно.

Легкая дрожь пробежала по телу Коти. Он бросился направо. Темная чаща неприветливо встретила его колючими сучьями.

Тогда он направился налево. Та же густая, непроходимая чаща, безмолвная и угрожающая.

Рванулся вперед… Все то же.

Тогда мальчик в ужасе понял, что он заблудился. Холодом повеяло от темных, жутких деревьев, повеяло в самое сердце. В отчаянии Котя схватился за голову и закричал на весь лес:

– Сюда! Ко мне! Скорее!

И чутко прислушался. Где-то хрустнула ветка… Потом другая… Еще и еще, все ближе, все яснее… Кто-то точно прокладывал себе дорогу, хрустя хворостом под ногами.

– Сюда! Ко мне, здесь я! – еще громче закричал Котя, надеясь увидеть кого-либо из мальчиков, гувернеров или Степаныча.

Сухой лист зашуршал совсем близко под чьими-то ногами. Котя уже решил, что к нему подоспевала помощь.

Полный радостного волнения, он рванулся вперед навстречу еще невидимому другу. Кусты быстро раздвинулись под сильными руками и… Котя испуганно вскрикнул, выронил из рук картуз с грибами и отпрянул в сторону…

Перед ним был дядя Михей. Маленькие глазки горели злобной радостью, рыжие усы щетинились, рот кривился злорадной усмешкой. В два прыжка он очутился подле мальчика и, крепко схватив его за плечи, зашипел змеей в самое ухо Коти:

– Ага! Наконец-то ты мне попался, голубчик! Наконец-то удалось схапать тебя!.. Давно я выслеживаю тебя, ангельчик! Спасибо доброму человеку, сказал про бумажку, которая обозначала, где тебя искать!.. Наш Лесовский грамотей прочел, пришел и сказал мне, что в Дубках ты… Вот и опять свиделись… Небось, не рад, поди? А и впрямь, что радоваться!.. Теперь я тебя, голубчика, взаперти держать буду, в конуре собачьей, голодом морить… Бить буду каженный день по два раза… Искалечу тебя, чтобы ты не убег в другой раз! А теперь ступай за мной… И гляди у меня, бежать не моги… Забью до смерти, коли поймаю!

И все еще цепко держа за руку Котю, чуть передвигающего ноги от ужаса, волнения и усталости, Михей поволок его за собой.

Холод охватил душу мальчика. Сердце его сжалось, точно в тисках. Он чувствовал, что Михей исполнит свою угрозу, что от этого жестокого, бессердечного человека пощады ждать нельзя. Живым из его рук теперь не вырваться, – с тоской и болью подумал Котя. И тут же вспомнил милых товарищей, доброго Макаку, проказницу Женю и того злого мальчика, из-за которого он снова попал в страшные руки дяди Михея.

И вот в его мыслях промелькнуло то, что ожидало его в деревне: голод, заключение, побои, истязания. Новым ужасом наполнилось бедное сердечко Коти.

«Нет! Нет! Лучше умереть в лесу голодной смертью, нежели оставаться в руках мучителя!» – вихрем пронеслось в его голове, и, не помня себя, он неожиданно наклонился к крепко державшей его руке Михея и, прежде чем тот успел опомниться, изо всех сил укусил его за палец.

Михей громко вскрикнул от боли и выпустил руку Коти… Только этого мальчику и было надо. Он рванулся вперед… и помчался стрелой через кусты и сучья, через самую чащу, едва чувствуя ноги под собой.

С бешеным криком Михей понесся за ним.

Котя бежал с такой быстротой, на которую способен только человек, за плечами которого смертельная опасность. Но и Михей не отставал от него ни на шаг.

Взрослый мужчина гнался за маленьким человечком, желая во что бы то ни стало нагнать его и жестоко отомстить за все. Бегущие не обращали внимания на то, что встречные сучья деревьев рвали на них одежду, царапали им лица, кололи ноги. Кровь ручьем текла по щекам обоих, но ни Михей, ни Котя не замечали ее. Вот-вот, казалось, сейчас протянется рука Михея и схватит мальчика… Но прыжок, другой – и снова уже вне опасности Котя… Расстояние между беглецом и его преследователем становится то больше, то меньше. Вот оно увеличилось снова… вот уменьшилось…

– Стой, Миколка! Если жив остаться хочешь, тебе говорят, стой! – слышится уже близко, совсем близко за плечами Коти.

Мальчик заметно устал и ослабел. Силы совсем ему изменяют. Ноги отказываются служить. Михей уже близко, близко за его плечами. Вот горячее дыхание обдает уже Котю, рука протягивается, цепкие пальцы хватают за рукав…

– Ох!

Не то стон, не то вопль раздается за плечами беглеца… И что-то тяжелое грузно падает на землю позади мальчика… Это упал Михей, не разглядев в наступивших сумерках глубокую канаву…

Котя облегченно переводит дух, легко перескакивает канаву и быстро исчезает за деревьями. В ту же минуту радостный крик вырывается из груди мальчика… Деревья значительно поредели… Вон и опушка леса… На опушке слабо тлеет костер, вокруг костра мелькают большие и маленькие тени. Вон кто-то бежит от костра, смешно размахивая руками. Это Витик. Котя сразу узнал подвижную фигурку своего первого приятеля.

– Витик!

– Котя!

И мальчики радостно падают в объятия друг друга.

Александр Васильевич, узнав о случившемся с Котей, строго-настрого приказал всем мальчикам не оставлять его одного. Добрый директор пансиона боялся, чтобы снова не появился Михей и не утащил, чего доброго, Котю.

Маленькие пансионеры с удовольствием исполнили это желание директора. «Сторожить» Котю являлось для них очень приятной обязанностью. Котю любили все, за исключением Гоги и Никса, завидовавших «мужичонку», как оба они презрительно называли мальчика. Но с Гогой и Никсом не очень-то считались. Помня их предательский поступок с Котей, маленькие пансионеры по-прежнему чуждались и сторонились обоих мальчиков. Каждый знал отлично, что если бы не они, Михей ни за что не догадался бы, где находится его маленький приемыш.

Итак, за Котей следили, не оставляя его ни на минуту одного. Боялись Михея и говорили о нем постоянно. Михей являлся каким-то сказочным чудовищем, которое могло появиться внезапно и украсть прекрасного принца. Поэтому рыцари решили сторожить своего принца. Днем всегда кто-нибудь ходил по его пятам, а ночью в спальню брали Кудлашку, чтобы она своим лаем успела возвестить о приближающейся опасности.

Прошла неделя, а Михей не появлялся. Мало-помалу о нем стали забывать. К тому же время каникул прошло, и с 16-го августа у пансионеров начались серьезные уроки. Лето проходило, и снова наступили занятия. На этот год класс пансионеров пополнился двумя новыми учениками: Греня и Котя стали заниматься вместе с прочими детьми. Сам Александр Васильевич давал урок мальчикам. Из соседнего села два раза в неделю приезжал священник учить их Закону Божию, а Кар-Кар и Жираф обучали их языкам.

Котя, выучившийся с Макакой за лето грамоте, тоже мог сидеть в классе вместе с прочими и учиться всему, чему учили его маленьких друзей. Даже по-французски и по-немецки ему велено было заниматься заодно с остальными, потому что мальчик проявлял ко всему удивительные способности.

– Совсем особенный он какой-то! – говорил про него Александр Васильевич, указывая своим помощникам на красивую белокурую головенку недавнего деревенского пастушка, прилежно склонившуюся над книгой.

Действительно, Котя был совсем особенный мальчик, потому что способности у него были удивительные. Он запоминал все свободно и легко. Науки давались ему просто, без усилий. За два месяца своего пребывания в пансионе господина Макарова он отучился постепенно и от своих деревенских выражений. Он не говорил теперь ни «ладно», ни «эвона» и ничем не отличался от своих товарищей.

Загар постепенно сходил с его личика… Простая, но изящная курточка куда более подходила ему, нежели деревенская рубашка и кафтан. Теперь, тщательно одетый, умытый и причесанный, он выглядел настоящим красавцем.

Прошла еще неделя. Наступили теплые дни «бабьего лета»; в саду поспели яблоки, груши. И дети окончательно позабыли про «страшного дядю» Михея.

Часы уроков еще увеличились, а свободное время сократилось. Надо было учиться и учиться, чтобы получить хорошие отметки к Рождеству. Мальчикам было уже не до Михея. Они были уверены, что он не посмеет заглянуть сюда. К тому же в пансионской жизни случилось событие, заставившее обратить мысли детей совсем в иную сторону: в пансионском мирке появилось новое страшилище.

Александр Васильевич, как хороший хозяин, решил, что пора запасаться мясом на зиму. Раздобыть мясо в их глуши довольно трудно, а зимой так и совсем нельзя было его получить. Поэтому мясные запасы требовалось сделать с осени. Для этой цели директор пансиона купил быка, настоящего живого быка. Бык был огромный, с налившимися кровью глазами и с огромными рогами. Он казался очень страшным, и соседние крестьяне продали его хозяину Дубков только потому, что бык был какой-то дикий и они страшились его рогов. Про быка ходили слухи, что он уже забодал пастуха и двух подпасков. Когда его, связанного, притащили в телеге, дети с любопытством окружили быка. Всем было чрезвычайно интересно взглянуть на страшное чудовище. Крестьяне, привезшие его, насилу втащили быка в сарай, и один из них, наскоро перерубив веревки, стягивавшие ноги свирепого животного, с быстротой молнии выскочил из хлева.

Бык заревел на вес хутор и заметался, разъяренный, по всему сараю. Дверь сарая, стены и крыша – все затряслось и задрожало под его страшными ударами.

Даже самые храбрые из мальчиков попятились назад, слыша дикое завывание рогатого пленника и его бешеные прыжки по сараю.

– Быка надо заколоть как можно скорее! – произнес опасливо Александр Васильевич, прислушиваясь к его реву, – а то, того и гляди, наделает он бед!

– Вот уж не дело, – неожиданно выразила свое мнение Авдотья. – Где ж в нем мясо-то, в быке-то!.. Кожа одна да кости. Пущай откормится с недельку, другую… а потом и заколем в добрый час.

Решено было, что быка надо откормить и крепко-накрепко запереть дверь сарая.

Мальчики нехотя разошлись со скотного двора, когда их позвали учиться. Страшный бык вытеснил все остальные мысли из детских умов. О быке только и думали, и говорили.

Проказник Витик, проснувшись на следующее утро, пресерьезно уверял товарищей, что даже видел быка во сне, и что голова у быка была наполовину Авдотьина, наполовину Кар-Кара…

Был вечер. На дворе стояла теплая, совсем не осенняя ночь, хотя был порядочный ветер, и деревья жалобно поскрипывали вокруг дома. Мальчики приготовили уроки и теперь все уселись около огромного кресла, в котором обыкновенно устраивался Карл Карлович и в котором теперь преважно развалился Павлик с очками Карла Карловича на носу и в его парике с дыркой на голове.

Старый гувернер имел неосторожность расстаться с этими принадлежностями во время сна, и, разумеется, и парик, и очки очутились в руках проказника. Жираф же углубился в чтение какой-то книги у себя в комнате, а за мальчиками оставили присматривать Степаныча.

Павлик, в парике и очках, представлял Кар-Кара, подражая всем движениям и манерам старика-немца.

– Лягашка… потайте самофар… Фам говорят, лягашка! – выкрикивал он, безбожно коверкая слова.

Мальчики неистово хохотали. Но, наконец, эта затея наскучила им.

– Павлик, расскажи нам что-нибудь страшное, ты так умеешь хорошо рассказывать, – тоненьким голоском попросил Миля Своин, ужасно любивший все таинственное.

– А ты не заревешь со страху? Ведь ты порядочный трусишка в душе, – прищурился на него Павлик. – Помнишь, как тогда, прошлой зимой?

Миля покраснел и замотал головой.

– Расскажи! Расскажи нам что-нибудь страшное, Павлик! Хоть бы про черный дом, – хором запросили мальчики.

– Да ведь вы сто раз слышали про черный дом! – отнекивался Павлик.

– Не все, не все. Котя и Греня не слышали, а мы еще раз с удовольствием послушаем, – не унимались они.

Павлик поломался еще для пущей важности, хотя видно было, что ему самому хотелось до смерти рассказать про черный дом.

Мальчики пристали настойчивее.

– Расскажи! Пожалуйста, расскажи, Павлик!

Кто-то полез в карман, вытащил оттуда леденец и протянул его Павлику. Вова Баринов тоже порылся у себя в кармане, и на коленях Павлика появился ручной мышонок.

– Дарю тебе его, если ты расскажешь, – объявил торжественно Вова.

– Как? А тебе-то? – даже подскочив от такой щедрости приятеля, спросил Павлик.

– У меня другой в запасе найдется!

И сияющий Вова, порывшись опять в кармане, вытащил из него другого такого же мышонка.

Теперь кто-то из мальчиков положил на колени Павлика старый сломанный перочинный нож, кто-то обглоданную ручку и петушиное перо.

Перед такими роскошными подарками Павлик устоять уже не мог. Он живо наполнил ими свой карман, крякнул, откашлялся и приготовился начинать свой рассказ.

Зашумели стулья, зашуршали ноги. Мальчики придвинулись к рассказчику и устремили на него горящие вниманием глазенки. Кое-кто покосился на открытую дверь неосвещенной столовой, откуда глядела темная мгла, казавшаяся таинственной и страшной.

На дворе сильнее заскрипели деревья… Где-то стукнула калитка… В саду завыла Кудлашка… Тихо завизжала на ржавых петлях балконная дверь… Но мальчики ничего этого не слышали. Они все с головой ушли в то, что им должен был рассказать Павлик…

– И вот, братцы мои, – начал тот, – стоял этот черный дом на самом краю города. Ставни его были заколочены постоянно, двери тоже. Крыльцо поросло мохом и травой… Соседи знали, что в черном доме никто не живет лет сто или пятьдесят по крайней мере. Черного дома страшно боялись. Уж очень он был черный, таинственный и угрюмый. Его обходили за версту и страшились поздно вечером глядеть в его сторону, как вдруг…

Миля Своин тихо прошептал «ай» и вскарабкался на стул с ногами. На него зашикали и замахали руками. Сидевший с ним рядом Бобка дал ему щелчок по носу. На этот раз мальчик не обиделся, и Павлик снова продолжил свой рассказ:

– Как вдруг в черном доме появился огонек. Он был виден в узенькую щелочку между ставнями и перебегал временами от окна к окну. Люди, жившие вокруг черного дома, очень взволновались, стали наблюдать за огоньком, который появлялся каждую ночь и исчезал с рассветом. Нашлись смельчаки, которые во что бы то ни стало решили пойти и узнать, что это был за огонек. Самым храбрым в этом городке считался молодой слесарь Иван. Он и объявил соседям, что в эту же ночь отправится в черный дом, чтобы узнать, в чем дело. И вот Иван, когда на городской башне пробило ровно полночь, взял топор и отправился. Огонек давно уже перебегал от окна к окну, яркой полоской света мелькая между ставнями. Иван храбро вошел на крыльцо и ударом топора разрубил дверь. Потом вошел в сени. Но странное дело! Лишь только он перешагнул порог комнаты, как огонек исчез, и он очутился в полной темноте…

Тут Павлик остановился.

Глаза всех мальчиков, как по команде, уставились в темноту, глядевшую из столовой. Тонкий детский слух уловил легкий шум, доносившийся оттуда. Точно кто-то крался в темноте и чуть слышно шаркал ногами.

– Ай! – не своим голосом взвизгнул Миля Своин и схватился дрожащими руками за курточку Павлика.

В ту же минуту шарканье раздалось явственнее, слышнее, и перед изумленными мальчиками появилась незнакомая, коренастая фигура чужого мужика с рыжими щетинистыми усами, злым бегающим взглядом и дубинкой в руке.

– Дядя Михей! – вырвалось помимо воли из груди Коти, который побледнел, как смерть, и первый вскочил со своего места.

– Он самый, голубчик мой! – злобно усмехаясь, ответил грубым голосом усатый мужик. – Пришел за тобой, сыночек! Небось, не чаял, не ждал, что осмелюсь я нагрянуть сюды! Видишь, не струсил… Пришел за тобой, красавчик мой писаный! Собирайся в путь-дороженьку… Да поторапливайся, дружочек мой!

Михей старался говорить ласково, но глаза его так и сверкали из-под нависших бровей, а лицо приняло угрюмое, свирепое выражение.

Мальчики с ужасом смотрели на страшного мужика, не смея произнести ни слова. И только когда Михей схватил за руку Котю и грубо потащил его за собой, Алек Хорвадзе опомнился первым.

– Александра Васильевича сюда! Котю уводят! Не давайте его, пока я не приведу господина Макарова! – неистово крикнул он и кинулся из комнаты.

Но директора звать было не нужно. Услышав отчаянный крик, Макаров уже бежал в классную комнату узнать, что случилось.

Каково же было изумление Александра Васильевича, когда он увидел страшного рыжего мужика, державшего за руку Котю.

– Вы Михей? – сразу догадался директор.

– Так точно, барин! – ответил тот и, дерзко заглянув в лицо Александра Васильевича, спросил в свою очередь: – А вы господин Макаров будете, тот самый, что укрывает беглых ребят?

Директор вспыхнул, но сдержался, чтобы не повредить Коте, и ответил насколько мог спокойно:

– Беглых ребят я не скрываю, а что в пансион принимаю бездомных сирот, это верно!

– Ха-ха-ха! – грубо расхохотался Михей. – Вот так бездомный сирота! Да ведь малец этот, – и он грубо ткнул пальцем в Котю, – убег от меня, потому как не хотел больше работать. И что я буду без него? Состарюсь, кто кормить меня, поить станет? Что ж я, даром, что ли, после родителей евоных призрел[24] парнишку, а?

Приютил я сиротку, чтобы иметь опору под старость, а вы его к себе утянули! Эва, ловко!

И Михей снова грубо захохотал.

– Но что же вы теперь с ним делать хотите? – в волнении спросил директор свирепого мужика.

– А уж это мое дело, и вас это, барин, не касается! – грубо отрезал тот. – А только у меня есть полное право взять Миколку, потому бумага у меня такая самим господином приставом[25] дадена, что, значит, мой он, Миколка, вроде сына. Вот и бумага эта…

И трясущейся рукой Михей полез за пазуху, вытащил оттуда вчетверо сложенную засаленную бумажонку и подал ее господину Макарову. Тот быстро пробежал ее глазами, и когда прочел до конца, лицо его приняло печальное, убитое выражение.

– Послушайте, Михей, – произнес, насколько мог кротко, Александр Васильевич, – может быть… вы нуждаетесь… скажите прямо… я вам денег дам… Заплачу… сколько надо… а только… оставьте нам мальчика… Прошу вас… Мы его так все полюбили… Он особенный мальчик, умница… хороший такой… И учится отлично… Я его в люди выведу… Право, отдайте нам его, Михей…

Но рыжий мужик упрямо закачал головой.

– И не проси! Все едино не отдам, барин! – резко оборвал он директора и, быстро повернувшись к бледному, как мрамор, Коте, скомандовал: – Ну, чего глаза-то выпучил? Ступай вперед, тебе говорят!

Котя покорно шагнул к двери, понурив голову. Его глаза блеснули слезой. Он понял одно: если он ослушается Михея, то директор, чего доброго, получит какие-либо неприятности от этого грубого мужика. И, тихий и подавленный, Котя приблизился к своему благодетелю и чуть слышно произнес:

– Прощайте, Александр Васильевич! Спасибо вам за все!

Слезы брызнули из глаз добряка Макаки.

– Как, уже? Вы его уводите от нас, Михей? – произнес он уныло и прижал к груди мальчика.

– А то неужто нам здесь еще канителиться, барин? – произнес насмешливо Михей. – Ну, пошевеливайся, малец, – прибавил он, обращаясь к Коте, и грубо толкнул его к дверям.

Но тут уже мальчики тесной стеной окружили своего любимца. Один крепко обнимал его, другой спешно пожимал руку, третий шептал ему на ухо слова утешения, ласки.

Вова Баринов вынул из кармана свое последнее сокровище – второго ручного мышонка – и переложил его в карман Коти. Арся Иванов сунул в другой его карман свой любимый игрушечный пистолет, который стрелял совсем как настоящий. Рыцари крепились, чтобы не разрыдаться. Сам директор догнал Котю у входных дверей и, сунув ему в карман два золотых, спешно вынутых из кошелька, тихо шепнул на ушко мальчику:

– Не отчаивайся, мой милый! Я поеду к губернатору и добьюсь у него разрешения вернуть тебя сюда!

Котя не произнес ни слова. Бедный мальчик точно окаменел в последнюю минуту расставанья со своими друзьями. Все кружилось перед ним как во сне. Мелькали в последний раз милые лица: добрый Макака, Карл Карлович (внезапно проснувшийся и вышедший на шум в ночном колпаке, потому что его парик был унесен Павликом) и Жираф, громко ругавший на коверканном русском языке – «этот отвратительная, злая Михейка». Здесь же были и славные лица товарищей с затуманенными от слез глазами, смотревшими на него, и злое, торжествующее лицо Гоги Владина, настоящего виновника его несчастья, и полные щеки старой кухарки, любившей Котю…

Все, казалось, было кончено для бедного маленького Коти: и его новая счастливая жизнь среди ласковых людей, и его новое детское счастье, только что засиявшее для него, и вся коротенькая радость, с которой он познакомился за последние два месяца жизни. И при одной мысли о том, что его ждало впереди, мальчик вздрогнул.

Точно тяжелый сон снился Коте. Сквозь этот сон он пожал еще раз от души милые ручонки своих друзей, гувернеров и директора, шептавших ему добрые, ласковые слова на прощанье и, пошатываясь от волнения, спустился на крыльцо следом за Михеем.

В саду с громким лаем к нему кинулась Кудлашка. Она тоже точно почувствовала горе своего маленького хозяина, потом тихо завизжала, точно жалуясь на что-то, и, уныло опустив голову, поплелась за Котей и Михеем.

– Все кончено! – произнес печально Витик по возвращении с крыльца, до которого мальчики провожали Котю, и глухо зарыдал на всю комнату.

– Страшно подумать, что мы никогда не увидим его больше! – и большой Павлик невольно присоединил свои слезы к слезам товарищей.

– Теперь восемь часов. До Лесовки верст двадцать. К утру он уже будет там! – тихо всхлипывая, произнес Арся.

– Да. И этот изверг Михей, может быть, забьет его до смерти! – дрожащим голосом произнес Вова.

– А все этот негодный Владин! – закричал Бобка Яшуйко и, подскочив к Гоге, преспокойно сидевшему со своим другом графчиком в дальнем углу комнаты, в стороне от всех, закричал ему в лицо, весь дрожа от ярости:

– Все из-за тебя! Я ненавижу тебя! Мы все ненавидим тебя! Из-за тебя мы лишились нашего милого Коти!

И Бобка не выдержал и заревел так, как никогда еще не ревел.

Гога вскочил на ноги. Лицо его было бледно от душившего его гнева. Темные глаза сверкали.

– Что мне за дело, любишь ты меня или ненавидишь! Что касается меня, то я рад, что мы с Никсом избавились наконец от этого маленького мужика, – произнес он сердито.

Внезапная тишина воцарилась в комнате. Мальчики, пораженные неслыханным бессердечием их товарища, как будто не могли долгое время найти, что ему ответить.

Вова Баринов опомнился первым.

– Вон его! Совсем из пансиона вон! Мы не хотим его больше! Ни его, ни эту клетчатую обезьяну, Никса! И завтра же скажем директору, что не хотим быть с такими негодными, бессердечными мальчишками. Обоих вон! Непременно!

Вова весь дрожал от охватившего его волнения. Губы у него тряслись, руки тоже.

– Вон, вон их, обоих! Непременно! Завтра же вон! – подхватили все остальные мальчики, усиленно размахивая руками.

– А сейчас чтоб их не было с нами! Пусть убираются подобру-поздорову, или я отколочу их на славу! – заключил, пылая негодованием, Витик Зон.

Гога вздрогнул и переглянулся с Никсом. Маленький франтоватый графчик затрясся, как в лихорадке, от одной угрозы. Оба поспешно встали и выскользнули из комнаты.

– Трусы! – прокричал им вслед чей-то взволнованный голос.

– Жалкие шпионы! – отозвался другой.

– Гадкие предатели!

– Выгнать их обоих!

– Завтра же чтобы не было их здесь!

Крики мальчиков все разрастались и разрастались.

– Идем сейчас просить Макаку исключить их из пансиона!

– Нет, лучше отколотить их хорошенько!

– Ну, вот еще! Не стоит о них и руки пачкать!

– Вон их! Вон! Сейчас же!

Крики росли с каждой минутой. Стон стоял от них во всем здании пансиона. Вдруг чей-то голос громко и оглушительно крикнул:

– Молчать!

Крикнул только один мальчик, и двадцать пансионеров сразу послушно смолкли.

Этот мальчик был Алек Хорвадзе. Маленький грузин был взволнован как никогда. Его черные глаза метали молнии. Лицо так и пылало румянцем. Красивый, тоненький, ловкий и проворный, как кошка, он в следующую же минуту был на столе.

– Рыцари! – закричал он оттуда громким голосом. – Слушайте меня, не перебивая. Я придумал, как спасти нашего друга. Если вы дадите мне слово исполнить все, что я от вас потребую, то – вот вам моя рука – Котя будет ужинать сегодня ровно в десять часов в этой столовой вместе со всеми нами. Но только дайте слово, рыцари, повиноваться мне беспрекословно и до конца.

– Даем! Даем! – хором ответили ему мальчики.

– В таком случае те, кого я назову, выходите вперед, – скомандовал Алек.

– Так точно, ваше величество, – пропищал Бобка.

– Кто еще посмеет назвать меня царем или величеством, тому я дам хорошую трепку! – сверкнул на него своими черными глазами Хорвадзе и тотчас же добавил уже совсем спокойно: – А теперь выходите вперед по очереди. Павлик Стоянов!

– Я.

– Вова Баринов.

– Здесь!

– Витик Зон.

– Я тут!

– Арся Иванов.

– Налицо!

– Бобка Ящуйко.

– Здесь. Только не дерись, пожалуйста…

– Дима Вортов.

– Весь тут!

– Греня Кошуров.

– Я!

– Антоша Горскин.

– Есть такой!

– Гутя Ломов.

– Ау!

– Со мной пойдут десять человек, считая и меня, самые высокие и сильные, – наскоро окинув глазами выбежавших вперед мальчиков, произнес деловито Алек и затем продолжил: – Те, которые останутся, постарайтесь шуметь как следует за себя и за нас, чтобы никому и в голову не пришло, что десятерых здесь не хватает… Поняли?

– Поняли! – ответили оставшиеся мальчики покорными голосами.

– А вы, рыцари, вперед! И как можно тише! Я бы рекомендовал даже снять сапоги, – обратился Алек к послушно следовавшим за ним десяти мальчикам.

Все десять рыцарей пригнулись к полу, точно нырнули, и в следующую минуту шли уже в одних носках. Сапоги понесли с собой.

– Мы идем за Котей, Алек? – нерешительно осведомился Павлик по дороге.

– Нет, мы идем на чердак! – угрюмо ответил их предводитель.

– На чердак? – произнесли недоумевающе все девять мальчиков разом. – Но что же там такое на чердаке?

– Многое, – коротко ответил Алек тем же тоном, – там лежат корзины со всякой рухлядью, ящики с хламом и сундук с нашими святочными костюмами[26]. Больше ничего!

– Больше ничего! – ответили мальчики и разом замолкли, потому что уже были на чердаке, где Алек быстрой рукой зажег вынутый из кармана свечной огарок.

Михей и Котя шли густым темным лесом. Кудлашка уныло плелась за ними. Черная ночь покрыла чащу своим таинственным покровом. Но у Михея был фонарь в руках, которым он освещал дорогу. Отошли недалеко, всего каких-нибудь полверсты от Дубков, потому что от волнения и горя маленький пленник Михея едва передвигал ноги.

– Не могу дальше идти, – прошептали его трепещущие губы… – Дай мне передохнуть маленько!

– Еще чего! Ишь ведь барин какой! – грубым голосом закричал Михей. – Не велишь ли еще заночевать в лесу? Нет, братец ты мой, дудки это! Небось, здесь сейчас нечисть всякая водится. И лесовик, не к ночи будь сказано, и русалки, и все такое… Заведут в чащу и замучат. И поминай, как звали крещеную душу. Говорят тебе, прибавь ходу, а не то!..

И прежде чем Котя мог опомниться, Михей со всей силы ударил его палкой, на которую опирался в пути.

Котя застонал от боли и обиды. Кудлашка, видя, что обижают ее хозяина, самым оглушительным образом залаяла и оскалила на Михея зубы. Михей ударил и ее. Собака завыла.

– Не смей обижать Кудлашку! Не смей! Бей меня, сколько хочешь! А ее не дозволю трогать! – вне себя закричал Котя и, взволнованный, дрожащий, со сверкающими глазенками, встал между Михеем и своим четвероногим другом.

– Ах, ты так!.. – зашипел мужик, с силой швырнул Котю на землю и занес над ним свою палку. – До смерти заколочу!

– У-у! У-у! У-у! – послышалось как раз в это время в кустах. Точно кто-то смеялся, аукал и стонал.

– Что это? Господи помилуй! – вырвалось из груди Михея, и, бледный как смерть, он уронил на землю палку.

– Га-га-га-га! – ответило ему что-то с противоположной стороны куста.

– Это мы! Это мы! Это мы, дядя Михей, за тобой пришли! – невнятно заулюлюкали, зазвенели в тот же миг разные голоса.

– О-о-ох! – стоном вырвалось из груди Михея. – Пропали мы с тобой, Миколка! Совсем пропали! Нечистая сила это!

И, поджав трясущиеся губы, он метнулся было в другую сторону от кустов.

– Не уйдешь! Не уйдешь! Не уйдешь! – загоготали снова из ближнего куста.

Михей схватился за голову, не зная, куда броситься, что предпринять. Котя был тоже сам не свой. Как и все деревенские дети, он верил в существование леших, чертей, ведьм и русалок, во всякого рода небылицы, выдуманные простыми, необразованными людьми…

Холодный пот выступил у мальчика при первых же звуках этого страшного хохота. Даже Кудлашка, и та была испугана. Она поджала хвост, тихо завыла и вдруг, стрелой кинувшись в кусты, исчезла там.

Трясущийся Михей схватил Котю за руку.

– Мы пропали, Миколка! Бежим, авось спасемся!.. Господи помилуй!.. Слышь, бежим!.. – беспорядочно ронял он слова заплетающимся от страха, одеревенелым языком.

Михей стрелой понесся по лесу.

И трясясь, как в лихорадке, закрестился и зашептал молитву чуть слышно:

– Да воскреснет Бог и да расточатся врази его[27]!

Хохот, гиканье и голоса в кустах умолкли на мгновение. Там только слышался странный, едва ли испуганный визг Кудлашки и какая-то возня в траве.

Михей, позабыв и про Миколку, и про весь мир, кинулся со всех ног вперед по лесной тропинке.

Но вдруг кусты ожили. Страшные черные существа с хвостами и рожками выскочили оттуда и в один миг окружили Михея.

Котя замер от ужаса, хотя одно из рогатых существ шепнуло ему:

– Ты не бойся! Тебе мы ничего дурного не сделаем.

При свете Михеева фонаря страшные маленькие рогатые существа с диким хохотом, визгом и улюлюканьем запрыгали, закружились, кривляясь и кувыркаясь, вокруг беглеца. Их черные рожи, их рога, хвосты и как-то по-змеиному извивающиеся фигуры наполняли новым ужасом суеверного Михея. Они накидывались на него, щекотали, щипали его, дули ему в уши, царапали ему руки, тормошили и всячески мучили его.

– Свят! Свят! Свят! Господь Саваоф! – шептал Михей и поминутно крестился, всеми силами стараясь избавиться от страшных чертенят. Но ему не помогали ни крест, ни молитва: чертенята не исчезали.

– Сейчас мы замучим тебя!

– Замучим! Да, да!

– И утащим в ад!

– И утащим! Утащим! – пищали они, кривляясь на разные лады, и дикая пляска вокруг Михея продолжалась без конца.

– Слушайте, родимые! – не своим голосом взмолился Михей. – Не губите душу христианскую! Отпустите меня!

Тогда самый высокий чертенок подскочил к Михею и захохотал ему прямо в ухо:

– Отпустим тебя, только клятву нам дай в этот лес ни ногой никогда, никогда! В это место забудь заходить!

– Слышу, родимые! За десять верст близко не подойду. Отпустите только!

– Клянешься?

– Жизнью своей клянусь! Пущай меня гром убьет на этом самом месте.

Высокий чертенок прогремел страшным голосом:

Он так дико сверкал глазами на Михея, что тот как безумный вскочил на ноги и стрелой понесся по лесу, крича во все горло:

– Родимые, спасите! Голубчики, помогите! Смертушка пришла! Ой! Ой-ой-ой!

За ним вдогонку понеслись визг, свист, хлопки и улюлюканье чертенят. Потом все чертенята собрались в кучку около Коти, который как раз очнулся и сидел под деревом, обнимая мохнатую шею Кудлашки, снова оказавшейся возле него.

Вдогонку Михею неслись визг, свист, хлопки и улюлюканье чертенят.

При виде возвращающейся «нечистой силы» Котя громко вскрикнул, протянул вперед руки и закрыл глаза.

Тогда самый высокий чертик прыгнул вперед и радостно крикнул голосом Алека Хорвадзе:

– Котя, голубчик! Ты можешь быть спокоен, дядя Михей никогда уже не придет за тобой!

И маленький грузин схватил удивленного Котю в свои сильные объятия.

– Так вот вы кто! А я думал… Спасибо, что спасли меня, братцы! – воскликнул Котя в то время, как пансионеры-чертенята горячо целовали и обнимали своего маленького приятеля.

Алек рассказал ему в нескольких словах, как он придумал напугать Михея, как десять мальчиков отправились на чердак и взяли из большого сундука десять святочных костюмов чертей, которые им делали к прошлому Рождеству, и как, догнав Михея, они напугали его так, что он никогда уже не вернется не только в Дубки, но и в эту местность.

Котя внимательно слушал, восторгался умом и находчивостью своих друзей-чертенят и пожимал их руки.

Друзья-чертенята подняли его на руки и торжественно понесли, но только не в ад, а в Дубки, предшествуемые Кудлашкой, сопровождавшей шествие оглушительным лаем.

Ровно в десять часов все пансионеры как ни в чем не бывало сидели за ужином. Мальчики едва успели смыть сажу с лиц, которой их тщательно намазал Алек, чтобы увеличить сходство с чертями. Костюмы же снять не успели.

Когда Макака, Жираф и Кар-Кар явились к ужину, они были неприятно поражены этим неожиданным маскарадом в неурочное время.

Директор сердито нахмурился и произнес строго:

– Кто позволил вам взять костюмы с чердака? И как вам не стыдно думать о проказах, когда ваш маленький друг снова попал к своему притеснителю! У вас нет сердца, если вы…

Но директору не суждено было докончить его фразы. Чьи-то нежные ручонки обняли его сзади. Он быстро обернулся и радостно воскликнул:

– Котя!

Да, перед ним был сам Котя.

Мальчики быстро повскакали со своих мест, и, пока обрадованный директор обнимал общего любимца, они рассказали про свою проделку. Тогда господин Макаров сияющими глазами обвел всех своих милых проказников.

– Слушайте, – произнес он так задушевно и мягко, как никогда еще не говорил с маленькими пансионерами, – слушайте, милые мои шалуны. Вы сегодня дали вашему директору самую сладкую минуту в его жизни. Спасибо вам за это, ребятки, золотые маленькие сердца! Никогда этого не забудет ваш старый ворчун-директор! Никогда!

И, отвернувшись, он незаметно смахнул радостную слезу с ресницы.

– Ура! Ура! Ура! – хором подхватили мальчики. – Качать директора! Качать нашего доброго, милого директора! Ура! Качать! Качать!

И двадцать мальчиков бросились к Александру Васильевичу, стараясь поднять его на воздух маленькими слабыми руками.

Директор отбивался руками и ногами от всей этой шумливой оравы, пресерьезно уверяя мальчиков, что они «сломают ему последний нос».

Веселый хохот перекрыл его слова, и мальчики кинулись целовать своего добряка-директора.

Под развесистым дубом, на лугу, примыкающем к скотному двору и птичнику, сидели Гога и графчик. Шагах в тридцати от них остальные пансионеры затеяли свою любимую игру в «белых и индейцев».

Но Гогу и Никса не приглашали играть. Этих двух мальчиков всегда чуждались за их напыщенность, высокомерие и дурной характер, а теперь, после их поступка с Котей, и совсем исключили из своей среды…

Правда, Котя упросил товарищей простить Гогу «ради него, на радостях», и мальчики, скрепя сердце, согласились не требовать исключения Владина из пансиона.

Гога и Никс остались в заведении, но тем не менее никто из пансионеров не желал ни играть, ни разговаривать с ними.

Вот почему, в то время пока рыцари изображали «индейцев и белых», оба мальчика сидели в стороне и с завистью поглядывали на играющих.

– Гога! – произнес Никс. – Что ты думаешь теперь делать?

– Я думаю поймать где-нибудь на задворках этого негодного Миколку и вздуть его хорошенько. Ведь я в десять раз сильнее его. Да и потом ты мне поможешь.

– Ну, конечно! – согласился с приятелем Никс. – Но все-таки, мне кажется, нам не справиться с ним… Он очень сильный!

– Ну, тогда я еще раз сделаю «штучку»… Напишу Михею, что напрасно он испугался в лесу тогда, потому что это были не настоящие чертенята, а святочные, и что ему не грозит никакая опасность, если он придет снова за Миколкой.

– А как же ты пошлешь ему письмо?…

– Я знаю адрес. А когда Авдотья поедет на базар в город, я ее попрошу опустить письмо в почтовую кружку. Ведь Авдотья неграмотная и не сможет прочесть, кому я пишу. Марка у меня есть. Мама мне постоянно посылает марки в письмах, чтобы я мог писать ей.

– Ты любишь свою маму? – неожиданно спросил Гогу Никс.

– Люблю. Только сержусь на нее. Зачем она отдала меня сюда? Ведь тебя отдали только потому, что ты сирота и твоему опекуну не было времени и охоты возиться с тобой. Это не обидно. А меня отдали на исправление! Мама говорила постоянно, что у меня недобрый характер и что я совсем-совсем нехороший мальчик и приношу ей много горя своими выходками и капризами. И еще говорила, что я совсем не похож на моего брата.

– У тебя есть брат? – живо заинтересовался Никс.

– Теперь нет. Он умер. Но о нем постоянно говорили у нас в доме и ставили его мне в пример. Это было скучно. Я шалил еще больше и делал много дурного, чтобы показать всем, что мне решительно все равно то, что меня считают хуже моего брата. Вот меня и отдали сюда, ненадолго, правда. Ведь мне двенадцать лет, я почти самый старший здесь, если не считать Алека и Павлю. Мама пишет, что скоро возьмет меня отсюда, чтобы отдать в гимназию.

– Ты хочешь поступить в гимназию? – заинтересовался Никс.

– Мне все равно. Я уверен, что буду умнее и лучше всех гимназистов. Кроме того, в гимназии не будет этого мужика Миколки, с которым все нянчатся, как с каким-то сказочным принцем, и которого я ненавижу всей душой…

– Но ты ведь хочешь отделаться от него. Ты напишешь Михею?

– Конечно, напишу! Я отомщу этому скверному мальчишке, чего бы мне это ни стоило, потому что никогда ему не прощу того, что по его милости меня чуть было не выставили из пансиона.

– Да, да напиши. Пусть его уберут отсюда, – ответил Никс.

– О, я ему отомщу! Непременно отомщу.

Гога замолчал и злыми глазами посмотрел в ту сторону, где играли пансионеры.

И вдруг Никс неожиданно схватил его за руку.

– Гляди! Гляди, Гога! Быка ведут! – закричал он радостным голосом.

Действительно, дверь сарая распахнулась, и человек пять рабочих вытащили оттуда на длинной веревке упиравшегося быка… Высокий мужик с ножом, заткнутым за пояс, погонял быка огромной дубиной. Это был мясник, приглашенный из города хозяином Дубков для того, чтобы заколоть страшное животное.

Еще накануне господин Макаров предупреждал мальчиков, что на следующий день страшного быка заколют и чтобы они не подходили слишком близко к сараю в это время. Но мальчики, разумеется, позабыли это предостережение, а может быть, любопытство пересилило их благоразумие, и в перемену между завтраком и следующим за ним уроком они преспокойно отправились играть на лужайку рядом с сараем.

Но теперь, вспомнив о запрете директора, они не без волнения поглядывали, как появилась из сарая страшная фигура чудовища – огромного, свирепого быка.

Бык, очевидно, предчувствовал скорую гибель. Он упирался всеми своими четырьмя ногами, яростно мотал головой во все стороны и стучал о землю рогами с привязанной к ним для безопасности толстой доской. Его глаза, налитые кровью, дико глядели на людей. Пена клокотала у рта и брызгала во все стороны.

Рабочие употребляли все свои силы, чтобы стащить быка с места. Им надо было завести его за сарай, где его должен был поразить нож мясника. Бык упирался.

Страшный, сильный, огромный, он наводил трепет на мальчиков, невольно бросивших игру и все свое внимание посвятивших теперь страшилищу.

Наконец кое-как быка удалось вытащить из хлева и завести за строения. Мальчики снова принялись было играть, как вдруг отчаянный рев огласил лужайку. За ним пронесся громкий испуганный крик, и из-за угла выскочил бык, еще более дикий, страшный и свирепый, нежели прежде!.. Вокруг его шеи болталась веревка, или, вернее, кусок веревки, потому что он порвал повод и вырвался на волю. Теперь, почуяв свободу, с налившимися кровью глазами, с опущенной книзу головой, взбешенный и рассвирепевший, бык несся с поражающей быстротой прямо к дубу, под которым сидели Гога и Никс.

– Бык сорвался! Берегитесь! Бык! – отчаянным криком пронеслось по поляне…

Оба мальчика, смертельно бледные, вскочили на ноги. Бык несся прямо на них, разъяренный, чудовищный. Они видели это. Не помня себя, Гога и Никс схватились за руки и испустили пронзительный, нечеловеческий вопль.

Бык был теперь всего в пятидесяти шагах от дуба, под которым они стояли.

– Спрячьтесь за ствол! Спрячьтесь за ствол! – кричали им остальные мальчики, перепуганные не менее их самих.

Но Никс и Гога не слышали этих криков, в которых было теперь их единственное спасение.

Если бы мальчики укрылись за древесным стволом, страшный бык ударился бы об него рогами и не причинил бы, может быть, им ни малейшего вреда. Но к ужасу всех остальных пансионеров и гнавшихся за быком рабочих, обмершие с перепугу мальчики не могли ничего слышать и метались под дубом, не зная, что предпринять. Бык между тем все приближался. Уже слышно было страшное, хрипящее клокотание в его груди, его тяжелое дыхание, вылетающее вместе с паром и пеной изо рта и ноздрей. Земля тряслась под сильными ударами его копыт.

Чуть живые, мальчики с замиранием сердца ждали приближения чудовища. Но вот от плотно сбившейся в кучку толпы пансионеров в один миг отделилась маленькая фигурка и помчалась прямо к дубу наперерез быку.

Отчаянный крик пансионеров пронесся по поляне:

– Котя! Котя! Куда? Куда ты, Котя?

Но Котя, как будто ничего не слыша, летел стрелой. В его руках был красный платок, которым он махал над головой, как флагом. Он несся со всех ног прямо к чуть дышавшим от волнения Гоге и Никсу и изо всех сил все махал и махал своей красной тряпкой.

За минуту до этого в белокурой головенке Коти при виде всего происшедшего мелькнула отчаянная мысль: «Мальчики растерялись со страху, они не догадаются встать за дерево, надо поэтому отвлечь от них внимание быка и обратить его на себя. Надо махать красной тряпкой, которая случайно есть в кармане, потому что бык ненавидит красное и кинется на него, Котю. А он успеет добежать, и всем троим удастся скрыться за стволом дуба».

И не думая о том, какой страшной опасности подвергается он сам, смелый мальчик бросился исполнять свое отважное решение.

Котя не ошибся. Бык при виде красной тряпки остановился на миг, уперся в землю рогами с навешенной на них доской и, испустив новый пронзительный рев, понесся стрелой прямо на Котю.

Теперь Котя не бежал, а летел, чуть касаясь пятками земли, все вперед и вперед, прямо к дубу, откуда ему уже протягивали трепещущие руки Гога и Никс. Но и разъяренный бык в свою очередь прибавил ходу. Он несся на маленького смельчака, не чуявшего под собой ног. За ним неслись рабочие и мясник с ножом наготове.

В быстро работавшем мозгу Коти мелькнула еще одна новая мысль: «Если бросить красный платок на землю, то бык, пожалуй, оставит в покое его, Котю, и кинется на платок, а в это время он, Котя, успеет укрыться».

Не рассуждая больше, Котя широко размахнулся, желая отшвырнуть от себя злополучную красную тряпку как можно дальше, но – о, ужас! – платок не упал на землю, как предполагал Котя, а, зацепившись сзади за пояс мальчика, повис на нем. К несчастью, Котя не заметил этого и продолжал бежать, что было духу по направлению к дубу, оглядываясь от времени до времени назад.

Бык тоже не замедлил хода. Напротив, его прыжки становились все чаще и быстрее. Вот уже совсем маленькое расстояние осталось между ним и Котей. Но и спасительный дуб всего в нескольких шагах от них. Если Котя первый добежит до него, он спасет и себя, и мальчиков. И его задача будет исполнена. Если же бык настигнет бежавшего, то все кончено, и страшная гибель ждет его, Котю, всего через несколько секунд…

Все ближе к нему страшилище… Еще ближе… Еще…

«Я погиб, – вихрем проносится в мыслях мальчика, – так пускай же я один!.. Спасу по крайней мере тех двоих… Гогу и Никса…»

Он остановился, как вкопанный, и закричал изо всей силы:

– Становись за дерево! Становись скорее!

Гога с Никсом услышали крик и в одну секунду оба скрылись за стволом старого дуба. Они были спасены.

В три прыжка бык очутился около Коти, наклонил голову и с диким хрипом поднял в воздух трепещущее тело мальчика.

И тут же отчаянный вопль огласил лужайку. Остановка погубила Котю. В три прыжка бык очутился около него, наклонил голову и с диком хрипом поднял в воздух трепещущее тело мальчика. Еще один миг – что-то перекувырнулось, мелькнуло в воздухе быстрее молнии, и Котя тяжело рухнул на землю, ударившись головой о ствол огромного дуба.

Рабочие окружили быка, и мясник воткнул ему в рыло нож по самую рукоятку. Бык со страшным воем тяжело рухнул на землю…

– Он умер!

– Не дышит!

– Сердце почти не бьется!

– Господи! Да неужели же умер он?!

Кто-то зарыдал неудержимо, кто-то закричал протяжным криком потерявшегося от горя маленького человечка.

Это был Витик Зон. Он кинулся первый к Коте, распростертому у корней старого дуба. За ним и все мальчики окружили несчастного Котю. Он был безгласен.

Смертельная бледность покрывала его лицо. Глаза, огромные, прекрасные, скрылись под опущенными веками. Котя не дышал и казался мертвым…

Вдруг страшное, потрясающее душу рыдание раздалось за ними. Кто-то растолкал толпу пансионеров и, упав на колени перед бесчувственным Котей, закричал, исступленно рыдая на весь луг:

– Если ты умер – я умру тоже! Ты из-за меня умер… Меня хотел спасти… Меня и Никса… А я-то?! Я-то?! Прости! Прости!.. Все мое зло прости! Котя! Котя! Прости меня!.. Не умирай только!.. Котя! Котя! Ты мой спаситель!.. Живи… прости… Котя!.. Котя!..

И Гога Владин залился слезами около безжизненно распростертого Коти. Его отвели от него насильно.

Потом рабочие подняли безжизненное тельце Коти с земли и осторожно понесли в дом. Плача навзрыд, мальчики поплелись за ними.

Все двадцать человек сидели притихшие и безмолвные. Уже трое суток прошло с той минуты, как бесчувственного Котю принесли в лазаретную комнату пансиона, а мальчик все еще не приходил в себя. Два доктора поселились в Дубках и по просьбе директора не отходили от постели больного.

Страшный удар о ствол дерева потряс все существо бедного мальчика и разразился сильнейшим воспалением мозга, грозившим смертельным исходом. Больной то открывал глаза и безумным взором окидывал окружающее, то снова впадал в странное оцепенение или кричал на весь дом:

– Бык!.. Опять бык!.. Он схватил Гогу!.. Надо отнять!.. Иду… Иду!.. Да не держите же меня… Пустите, пустите!..

И со страшной силой мальчик вскакивал с постели. Котю подхватывали, укладывали снова и поливали его голову холодной водой. Это помогало немного, и Котя успокаивался на время.

Так прошла целая неделя. На восьмой день его положение стало особенно плохим. Всю ночь доктора поочередно дежурили у его постели.

Добряк Макака не отходил от него ни на шаг. Маленький белокурый мальчик, и без того любимый им, стал ему вдвое дороже после самоотверженного геройского поступка. Со слезами на глазах Александр Васильевич умолял докторов спасти маленького героя.

Восьмая ночь была мучительнейшей для больного. Доктора только покачивали головами на все просьбы и мольбы директора спасти мальчика. Тогда Александр Васильевич понял грозящую его маленькому любимцу опасность. Он бросился в классную комнату, где сидели мальчики, тихие, безмолвные, убитые горем.

– Дети! Он при смерти! Молитесь за него! – едва нашел в себе силы произнести директор и, зарыдав, как ребенок, выбежал от них.

Ответное рыдание, всхлипывание и вопли понеслись за ним вдогонку. Мальчики были неутешны. Несколько минут только и слышались эти мучительные звуки безысходного детского горя.

И вдруг чей-то дрожащий голос покрыл детский плач:

– Тише! Вы можете потревожить его… Он умирает… Слезами не поможете все равно… Надо молиться… Хорошо, от души помолиться… Понимаете вы?… Пойдем все в часовенку, что около дороги, и будем просить Бога, чтобы… чтобы…

Алек не докончил своей фразы и сам зарыдал неутешно.

Неслышной толпой пробирались мальчики по аллее сада к самому концу его, где была калитка, выходящая на большую дорогу. Здесь стояла небольшая часовенка, выстроенная господином Макаровым в год смерти родителей Жени и Маруси. Там ежегодно служилась панихида по ним.

Когда бедные рыцари прошмыгнули через калитку и, пройдя шагов пять, очутились в часовне, таинственная тишина маленького храма странно подействовала на них. Они почувствовали себя такими крошечными и ничтожными в сравнении с Тем Великим и Могучим, кто незримо присутствовал здесь, среди них, и милостиво смотрел на них с образа Спасителя кроткими очами…

Все мальчики разом, как по команде, опустились на колени, и горячая детская молитва понеслась к Богу.

Теперь все эти черненькие, белокурые и русые головки были полны одной мыслью, их сердца бились одним и тем же желанием, все до одного. «Господи! – выстукивало мучительно каждое такое сердечко. – Сделай так, чтобы выжил наш Котя, сделай, Господи!» И полные святой детской веры и надежды глазенки впивались в кроткий лик Спасителя.

Мальчики молились так горячо, что не слышали, как по дороге застучали копыта лошади, как маленький тарантас подкатил к ограде сада, как вслед за тем к дверям часовни приблизилась невысокая женская фигура и остановилась у порога при виде молящихся.

Не слышали дети и того, как из толпы их неожиданно выделился Гога, как маленький Владин приблизился к образу и, припав к подножию Христа, стал молиться, позабывшись, вслух.

Мальчики опомнились только тогда, когда взволнованный голос Гоги прозвенел на всю крошечную церковь:

– Господи! Я буду хорошим, добрым, честным мальчиком, клянусь Тебе, Господи!.. Я исправлюсь, я буду любить ближних больше самого себя!.. Только спаси Котю! Спаси Котю, добрый, милостивый Христос…

И Гога припал к образу и забился в громких судорожных рыданиях.

Чья-то нежная рука легла на его плечо, чьи-то нежные губы коснулись его лба. Гога быстро оглянулся.

– Мама! – закричал во весь голос мальчик и повис на шее у вновь прибывшей.

– Гога!

– Мамочка! Мама!

И Гога осыпал руки и лицо молодой женщины градом горячих поцелуев.

Мама ответила ему тем же. Она не узнавала своего Гогу в этом странно изменившемся мальчике. Прежнее капризно-надменное выражение исчезло с его лица. Глаза не смотрели на всех с суровой неприязнью. Они были печальны и глубоки, эти глаза, полные слез. Гога точно переродился.

– Мамочка, как ты приехала? Так неожиданно! И ничего не написала! – забросал Гога вопросами мать.

– Я получила письмо от твоего директора, где он написал о страшном происшествии с быком и о том, что один смелый и благородный мальчик спас тебя от верной гибели. Я и приехала поблагодарить этого мальчика и повидать тебя и его! – ответила госпожа Владина тихим, взволнованным голосом.

– Ах, мама… он… Котя… он умирает!.. Мы пришли сюда молиться за него! – безнадежно прошептал Гога, заливаясь слезами.

– Да, он умирает! – хором повторили пансионеры, окружая госпожу Владину и ее сына со всех сторон.

– Бедный ребенок! Неужели ему суждено погибнуть за его великодушный поступок! – печально проговорила молодая женщина и потом тихо спросила у окружающих ее детей:

– А мне позволено будет повидать его?…

– Ну, конечно! – ответил Алек. – Ведь он все равно лежит без чувств. Вы его не можете потревожить. Позвольте, я проведу вас туда.

– Пожалуйста. Гога, милый, не пойдешь ли и ты взглянуть на своего спасителя?… – предложила госпожа Владина сыну.

– Александр Васильевич нам запрещает заходить в лазарет, – ответил ей кто-то из мальчиков.

– В таком случае я пойду одна. Ты подождешь меня, хорошо, мой мальчик?

– Хорошо, мама!

Госпожу Владину проводили до самых дверей комнаты больного всей толпой.

У порога ее встретил директор и горячо пожал ей руку.

– Я знал, что вы, чуткая и отзывчивая, непременно захотите повидать того, кто спас вашего Гогу, – произнес он тихо. – Он очень плох, несчастный мальчик. Впрочем, сейчас ему чуточку лучше, нежели было утром…

От этих слов на лице госпожи Владиной и на лицах сопровождавших ее мальчиков отразилась улыбка маленькой радости и надежды.

Потом вновь прибывшая вошла за директором в комнату больного. Вся толпа маленьких пансионеров бесшумно притаилась у дверей.

Попав из светлой комнаты в полутьму спальни лазарета, госпожа Владина ничего не могла разобрать в первую минуту. К тому же острый запах лекарства, царивший здесь, ударил ей в голову. Ей сделалось почти дурно, и она едва устояла на ногах.

Мало-помалу глаза молодой женщины привыкли к темноте, и она различила большую кровать в углу, кресло и столик с лекарствами подле постели, доктора, сидевшего в кресле, и что-то маленькое, круглое, обложенное пузырями со льдом посреди подушки…

Госпожа Владина легкими, неслышными шагами приблизилась к постели, быстро наклонилась над ней и поцеловала маленькую худенькую ручку, выбившуюся из-под одеяла.

– Спасибо тебе, отважный мальчик, спасибо, что спас моего Гогу! – произнесла она и так же поспешно и легко отошла от постели.

– Вы видели его близко, сударыня? – тихим голосом спросил ее директор.

– Нет.

– Я вам покажу его сейчас… Мы приподнимем штору… Все равно придется давать ему лекарство и потревожить его… Удивительный мальчик, я вам скажу!.. Я редко встречал таких детей!.. Во время болезни он сильно изменился… Пришлось срезать ему волосы… Они были как чистое золото…

– Как золото, говорите вы? – рассеянно проронила молодая женщина и снова наклонилась над постелью больного.

Александр Васильевич осторожно поднял штору. Луч солнца вместе с яркой полосой света ворвался в комнату и осветил ее, кровать и самого Котю. Свет потревожил мальчика. Его веки слабо затрепетали. Черные глаза широко раскрылись и странным взглядом окинули незнакомую даму, стоявшую у его постели. Он пошевелил головой, и мешочек со льдом сполз с его лба…

В тот же миг молодая женщина быстро наклонилась над больным мальчиком и буквально впилась взглядом в красивые глазки, в бледное, изнуренное болезнью лицо…

Странная судорога прошла по ее лицу, и с легким криком: «Он, это он!» Екатерина Александровна Владина упала на руки подоспевшего директора…

Котя был очень изумлен, когда, придя, наконец, в себя в одно холодное утро, увидел очень странную картину.

В комнате было светло. Окно открыто. За окном видны были целые сугробы снега, покрытые белым инеем деревья в саду и тучи галок, сидевших на крыше.

«Как я долго спал, однако! – подумал мальчик. – Уже снег выпал – значит, зима! Неужели же я проспал целую осень?»

И это показалось ему таким смешным и забавным, что он слабо рассмеялся. Его смех разбудил старушку, спавшую подле его постели в широком кресле…

Лицо старушки показалось Коте ужасно знакомым. Но где он видел его, мальчик положительно не мог припомнить.

– Скажите, бабушка, – произнес он слабым нежным голоском, – неужели же я проспал всю осень?

– Нет, ты проболел всю осень, дружочек, – радостно встрепенувшись, произнесла старушка, – а теперь ты поправился, слава Богу, батюшка ты мой!

– Ах, да, – вспомнил Котя. – Бык, кажется, подбросил меня на рога… Не так ли?

– Да, милый! И ты заболел от этого…

– Потому что я стукнулся обо что-то, да? – еще неожиданнее припомнил мальчик.

– Значит, ты помнишь все? – удивилась старушка.

– Все! А вы чья же, бабушка, будете? – спросил он ее снова.

– Я – ничья, милый… Я просто няня…

– А чья няня?

– Одного мальчика, которого зовут Гогой…

– А у него нет мамы и папы, у вашего Гоги.

– Мама есть… Она приехала сюда, чтобы повидать Гогу и тебя поблагодарить за то, что…

– Меня? Зачем же? Ах, да! – снова вспомнил Котя. – Верно, за то, что я отогнал от него быка… Только ведь в этом нет никакой особой важности.

– Как, голубчик ты мой, нет? Да ты чуть не умер! – так и всполошилась старушка.

– Так что же! Лучше я бы умер, нежели Гога… У Гоги есть мама, говорите вы, а у меня никого… Я ведь сирота…

И, повернувшись к стене, Котя тут же уснул крепким сном выздоравливающего ребенка…

Котя поправлялся теперь с каждым днем, с каждым часом. Силы его все прибывали и прибывали. Доктор, лечивший его, уже не приезжал ежедневно, а только раз в неделю, и уезжал с веселым видом, говоря директору одну и ту же фразу на прощанье:

– Все идет отлично! Скоро ваш мальчик будет танцевать!

Гогина няня неотлучно находилась при больном с утра до вечера. Чаще всего тут же у его постели был и сам Гога. Он занимал больного, играл с ним, всячески стараясь его развлечь.

Раза три в день навещали Котю и остальные пансионеры. Но Александр Васильевич не особенно радовался их приходу. Они так шумно изъявляли свою радость больному по поводу его выздоровления, что добрый директор очень опасался, как бы мальчики своим шумом не надорвали слабого еще здоровья Коти. Но доктор успокаивал его, говоря, что страшный исход уже миновал и что больше нечего опасаться, а потому присутствие мальчиков у кровати больного не может принести вреда. Котя поправлялся.

Однажды мальчик проснулся посреди ночи. Свет лампады скупо озарял его комнату. Котя приподнялся на локте и увидел кого-то, сидящего в кресле подле его постели.

– Гогина няня, это вы? – тихо окликнул он.

Но это была не Гогина няня, а кто-то другой, чуть видимый в полусвете комнаты…

Котя пристально вгляделся в лицо женщины, сидевшей у его кровати, и вдруг радостная улыбка озарила лицо мальчика.

– Это ты! – воскликнул он счастливым голосом и протянул ручонки к женщине с печальными глазами и красивым лицом. – Ты опять пришла ко мне!.. Я так давно тебя не видел. Почему ты долго не приходила?… Мне было так грустно и печально без тебя!.. Я чуть было не забыл твою песенку… Но не бойся, я снова ее вспомнил, – лепетал в каком-то радостном полузабытье ребенок.

И среди тишины ночи зазвенел его нежный, слабый голосок:

И вдруг замолк. Другой голос, голос его милого видения тихо-тихо запел над его головой продолжение песни:

При последних звуках печальные глаза наполнились слезами… Мягкие нежные руки обвили голову Коти и прижали ее к груди…

Мягкие нежные руки обвили голову Коти и прижали ее к груди…

– Ах, как хорошо мне! – прошептал мальчик и сам прижался к молодой женщине. – Ты и прежде приходила ко мне, но никогда я не видел тебя так ясно и близко… Скажи мне, кто ты?

– А сам ты разве не вспомнишь этого, милый мой? – ответил ему нежный, чарующий голос, и мягкие руки нежно коснулись его стриженой головки. – Постарайся вспомнить, милый… Разве ты не помнишь маленькую розовую комнатку и две детские постельки у стены…

– Ах, помню! – неожиданно обрадовался Котя. – На одной голубое, на другой лежит красное одеяльце…

– А еще что, милый?

– Барашек на одной… Беленький, мягкий… И потом мальчик… А у постельки ты…

– А как я называла тебя?… Не вспомнишь ли, милый?

И все нежнее и нежнее мягкие руки сжимают в своих объятиях Котю… Печальные глаза, как две огромные звезды, горят перед ним жгучей радостью, счастьем и тревогой. Мучительно напрягается теперь мысль мальчика… Он морщит лоб от усилия… Дышит тяжело, бурно… Хочет и не может вспомнить…

– Миколка… – шепчет он. – Нет, не то!.. Котя… Тоже нет… Николай… Нет… нет, не вспомнить! – почти с отчаянием шепчет он и с мольбой смотрит в печальные глаза своего милого видения.

И вдруг точно шелест ветерка проносится по комнате:

– Ника! Милый, маленький Ника! Птичка моя! – произнесла взволнованным голосом молодая женщина.

– Мама! – неистовым криком вырывается из груди Коти. – Мама! Мама моя!

И он точно летит с поразительной быстротой прямо куда-то в бездну. Нежные руки подхватывают его, сжимают в своих объятиях, приводят в чувство… И когда через минуту Ника снова приходит в себя, горячие поцелуи градом сыплются на его лицо, шею и руки, и нежный голос мамы шепчет, вздрагивая от затаенных слез:

– Ника! Птичка моя! Ника, радость моя! Наконец-то я нашла тебя!.. Сам Господь вернул мне тебя, ненаглядный, родной, маленький Ника!

И мать с сыном замирают в объятиях друг друга.

В то утро морозного зимнего дня рыцари поднялись чуть ли не с петухами. У всех были торжественные и печальные лица. Все ходили на цыпочках и говорили шепотом. Сегодня был особенный день в Дубках: уроков не готовили, но и не проказничали и не шалили. Даже не ели ничего за завтраком и ни разу не раздразнили Кар-Кара, что являлось уж совсем необычайным явлением в жизни пансионеров, полной шума, волнений и проказ. Видно было по всему, что готовилось что-то исключительное и необычайное в этот день.

К двум часам к крыльцу подали сани, а через десять минут из сеней вышел Александр Васильевич с обеими племянницами, за ним оба гувернера и все рыцари Дубков в теплых валенках и полушубках. Мальчики встали вдоль дорожки, ведущей от крыльца к саням. Женя присоединилась к ним, Маруся же осталась на крыльце с дядей, Жирафом и Кар-Каром.

Все глаза устремились на дверь.

И вот в дверях появились пансионские служители, Мартын и Степаныч. Они несли к саням два чемодана и какие-то свертки. За ними Авдотья с помощью Гогиной, а следовательно, и Никиной, няни тащила тяжелую корзину с дорожными и съестными припасами. Все это пронеслось мимо мальчиков и быстро исчезло в санях.

Снова отворилась дверь. На крыльцо вышла Екатерина Александровна Владина с обоими сыновьями – Гогой и Никой.

Госпожа Владина уезжала в Петербург и увозила мальчиков с собой. Обретя своего ненаглядного потерянного Нику, которого она более шести лет считала умершим, она ни за что не хотела более расставаться с ним. Дальнейшее же пребывание Гоги в пансионе господина Макарова тоже являлось теперь лишним. Благородный маленький Ника лучше всякого другого исправления подействовал на Гогу своим примером. Гога исправился и самым неожиданным образом стал другим, благодаря самоотверженному поступку своего брата.

Когда госпожа Владина, Ника и Гога появились на крыльце, директор и все присутствующие толпой окружили их. Все наперерыв ласкали Нику, жали руку его матери и Гоге, просили навестить Дубки, писать и не забывать старых друзей.

Особенно горячо простился с Никой сам директор. Он перекрестил мальчика дрожащей рукой и произнес взволнованно:

– Всю жизнь оставайся таким, какой ты теперь, и ты дашь этим огромное счастье своей матери!

Когда отъезжающие сошли с крыльца, маленькие пансионеры со всех сторон окружили крошечное семейство.

Послышались взволнованные, дрожащие голоса:

– Пиши, Ника!

– Пиши почаще!

– И побольше!

– А к Рождеству сюда! Привезете их, Екатерина Александровна?

– Привезу, привезу!

– Гога, давай и ты твою лапку! Ты славный стал! Такого я тебя люблю!

– Да и я! И я тоже!

– И я!

– Ника, слушай! Вот тебе от меня ножик на память.

– А от меня картинка!

– У меня ничего нет! Ну все равно, возьми мой носовой платок на память.

И грязный носовой платок переходит из чьего-то кармана в карман Ники.

Мальчики наперерыв обнимают и целуют общего любимца. В глазах рыцарей стоят слезы.

Высокий Павлик выходит вперед и взволнованно лепечет:

– Я стихи… Стихи тебе написал… Слушай:

Сильный рослый Алек подхватывает Нику и торжественно несет на руках в сани.

Рыцари кричат «ура!». Ника улыбается и кивает головой. Его сердечко сжимается против воли… Ему жаль своих первых друзей…

Но вот все уселись. С Кудлашкой труднее всего. Она визжит неистово и долго не решается влезть в сани. О том, чтобы оставить ее здесь, не может быть и речи!.. Она является новым членом семьи Владиных. Ведь Кудлашка дважды спасала их ненаглядного Никушку.

Но вот и Кудлашку усадили. Сани тронулись. Отъезжающие замахали платками. Замахали и оставшиеся на крыльце – Макака, гувернеры, Женя, Маруся, прислуга…

Рыцари бросились за санями. Женя с ними.

– Прощайте! Котя! Гога! Кудлашка! Все прощайте! – звенели детские взволнованные голоса.

Кучер дернул вожжами… Сани заскрипели полозьями… Снег весело захрустел под ними… Вот один поворот, другой, третий… И милые Дубки исчезли из затуманенных глаз Гоги и Ники…

Контóрка – небольшой высокий стол с наклонной столешницей.

Контóрщик – здесь: младший служащий редакции газеты.

Пикéйный – из пике, плотной хлопчатобумажной ткани с выпуклым узором.

Гусáры – военные из частей легкой кавалерии.

Драгýны – военные из частей кавалерии, предназначенной для действий как в конном, так и в пешем строю.

Кафтáн – верхняя мужская одежда.

Курти́на – здесь: лужайка, газон.

Кум – крестный отец по отношению к родителям окрещенного ребенка и к крестной матери.

Кóнка – городская железная дорога, легкие вагоны которой по рельсам тянули лошади.

Панихи́да – церковная служба по умершему.

Муравá – густая луговая трава.

Ах ты Господи! (нем.)

Подойди сюда! (нем.)

Я́лик – двух– или четырехвесельная небольшая лодка.

Пансиóн – закрытое учебное заведение с проживанием воспитанников.

Пансионéр – учащийся пансиона.

Гуммиарáбик – клей из коры акации, употреблявшийся раньше для канцелярских нужд.

Великолепный мальчуган! (нем.)

Полýшка – в дореволюционной России медная монета достоинством в четверть пятака.

Доброе утро! (нем.)

Арши́н – старинная русская мера длины, равная 0,711 метра.

Пришлéц – пришлый человек, странник.

Сáжень – старинная русская мера длины, равная 2,134 метра.

Призрéть – дать приют и пропитание.

При́став – начальник полиции в царской России.

Во время Свя́ток (святые дни, от праздника Рождества Христова до праздника Крещения) было принято устраивать гулянья с плясками и переодеванием (ряжением).

Да воскреснет Бог, и рассеются Его враги (старослав.).