Новый роман новосибирского эксцентрика Игоря Резуна «Укок. Битва Трех Царевен» словно ураган обрушивается на книжные полки магазинов и претендует на Ваше самое пристальное внимание.
В этой книге люди — всего лишь послушные игрушки стихий; и есть один лишь закон: выживает сильнейший. Кто из них будет смеяться последним?
Эстеты с подкрученными гомосексуальными усиками? Цыганки в пестрых, струящихся одеяниях? Босоногая Людочка-верблюдочка, царевна, которая ждет своего царевича на белом коне? Исстрадавшаяся замерзшая царевна Юлька или полноватый добряк Андрей? Дружная группа бизнес-симоронавтов?
Многоголосье героев, сюжетных линий. Переплетаются судьбы, сочетаются знаки — странные мысли навевают бесстрастные факты…
Впрочем, довольно домыслов, концовка все расставит по своим местам, благо путь до нее неблизкий. Но лучше ответы ищите по пути, в книге… и, уверяем, обрящете.
Особо впечатлительным рекомендуется беречь свое сознание от всепоглощающего смерча эмоций.
v 1.0 — создание fb2 Chernov Sergey ноябрь 2014 г.
«…Сначала, то есть совсем давно, человечество-ребенок училось складывать буквы в слова (грамота), потом, став постарше, записывать под диктант жизни (хроники), затем уже человечество-подросток писало изложение „по мотивам“ происходящего или сочинение „на тему“ (трактаты), затем человечество-юноша мечтало о том, как будет или как могло бы быть — соответственно рождались утопии, антиутопии, поэмы, фантастические романы или же наш юноша удрученно анализировал происходящее — смотрите классиков, если не верите…»
Нынче человечество вступило в пору зрелости. Эта пора характерна тотальным присутствием в реальности и умением создавать ее самому. Отличный пример такого творчества — Игорь Резун со своей эпопеей про «царевен». Синтезировав опыт прошлого и волшебные технологии будущего — он создал мир настоящего — НАШУ ЖИЗНЬ. Но создал ее на бумаге, придав простому текстильному (от слова текст и стиль) изделию ака книга многомерность и разноплановость. Можно сказать, что Резун не просто остановил, но препарировал мгновение… И из последнего теперь брызжет кровь, оно агонизирует у нас на глазах, но, тем не менее, остается прекрасным.
…Ибо что может быть прекраснее побежденного мгновения?..»
Для того чтобы понять этот роман, вскрывать его следует поэтапно — слой за слоем. Поехали? Вскрытие покажет.
Страница переворачивается и занавес падает.
Не надо щуриться, глаза скоро привыкнут к свету. И к темноте.
Многообразие мира под медленную музыку наплывает на вас и вот — начинают проступать очертания…
Мелодия чувственная, гиперутонченная и извращенная. Скрипка хохочет, тромбон выводит трели, флейта хрипло ругается…
Душераздирающе-простая мелодия пастушьей дудочки несется над холмами и городами, а на нее накладывается хрустальный, грустный напев девичьим голосом, голосом урожденной царевны…
Окрест нарастает барабанная дробь, о которую разбиваются смешливые частушки о Симороне, исполненные в режиме «моно». «Сама симорончик я садила, сама как ягодка цвела»… тук-тук, где ты, друг?
Романтическая баллада наполняет энергией все вокруг и сквозь нее слышен ЗОВ… Иди на него.
Рэперский речетатив ложится на все убыстряющийся ритм восточной мелодии — чечетка холода выбивает дробь босыми ногами на раскаленной крыше. Гром.
● Вот ведь чо творят, чо творят-то! Средь бела дня… воруют, памашь, частное трудовое достояние. Надо бы звякнуть кому следует.
● Перестаньте — брезгливо оборвала его женщина, — Это моя квартира. Люди работают. Щели заделывают. Энергетические.
● Щели? — поразился старичок — Куды щели?
● В параллельный мир! — брякнула Агния Андреевна то, что сама слышала от Алексея.
«ТАК!» — говорят в Симороне, чтобы утвердить желаемое и включить ВКМ.[1] Но что делать, когда все не ТАК?
Взрыв под тоннелем метро и мутный поток воды заливают оперативный зал спецуправления «Й» и новониколаевскую тюрьму — неизвестные силы воплощаются в героев, и те двигаются, чувствуют, живут в соответствии со стратегией, которая им неизвестна. В соответствии со стратегией, которая известна не им.
В книге Игоря Резуна «Укок. Битва трех царевен» люди — всего лишь послушные игрушки стихий, и есть закон: выживает сильнейший — спасают его, а не социально защищаемых калек. На передний план выходят крепкие, сильные, молодые. На сцене — природа, а не мораль и человечность.[2]
Но мимолетные экскурсы в прошлое заставляют видеть пространство в разрезе времени — восприятие получается многомерным, глубоким, насыщенным невидимым глазу контекстом и неслышной уху музыкой, а это важнее и несравненно увлекательней, чем пресный гуманистический подход. Ведь мы начинаем видеть и понимать взаимосвязь эпох, суть которых тоже — стихия. Стихия времени.
…Но все же нас изумляет то, что мы видим, как треугольник Улльры — равнобедренная сила добра под названием Симорон с лязгом заключается в прямоугольную жестокость квадрата Зла. Как такое могло случиться?
Может быть, как поет Мумий Тролль «все нечестно так, только вот, наверно, интересней»?.. Что ж, цена настоящих приключений немаленькая, а чудеса требуют жертв. Впрочем, довольно домыслов, концовка все расставит по своим местам, благо до нее путь неблизкий.
Но лучше ответы ищите по пути, в книге… и, уверяю вас, обрящете.
«Снимать энергетические удары, нейтрализовывать вампиров, прочищать чакры, оптимизировать ауру» сейчас способны многие.
Но способны ли они создавать такой мир, в котором вечерний «город зачах», мир, где вскапывание огорода превращается в сакральное жертвоприношение («вонзить острое жало лопаты в черное живое тело дачной гряды»), а прямо на вас мчится «лязгающий червь поезда». В общем, братья Люмьер отдыхают…
И даже обычный флирт в этой книге превращается в бой. Затаив и так доселе прерывистое дыхание, читатель с ужасом и жалостью ждет, как пиратский бриг мерзкого писателя эротических рассказов Термометра возьмет на абордаж стройный корабль юной Людочки-верблюдочки.
В текст книги хочется зарыться, словно алчный брат Али-бабы в сокровища. Хочется перебирать слова и рассматривать их на свет, вгрызаться в некоторые, да так, чтобы сок стекал по подбородку. Впрочем, временами попадаются слова — ядовитые змеи, на которые пару секунд смотришь как парализованный, а потом с воплем ужаса отбрасываешь — и все тело передергивает от омерзения. Страшно…
Но потом о страхе вновь забываешь.
Да и как не забыть, купаясь в роскоши, пропуская сквозь пальцы дорогую ткань метафор и любуясь резной поверхностью описаний, погружая все пять органов чувств в изысканно-нежный шербет внутреннего мира героев, оттененный горьковатым привкусом будущих событий, но от того даже более сладостный. Как не забыть обо всем, наслаждаясь тонкой выделкой речи, гулкой акустикой символов и аллюзий. И, скажите, КАК, пригубив искрящийся коктейль остроумия, не забыть то самое кодовое «сим-сим откройся», которое позволяет выбраться из пещеры (читай: из книги)?
Так что повторяйте за мной: «абсурд, выдумки», «реальная жизнь совсем другая», «так не бывает»… Если после произнесения этого заклинания вы услышите скрежет силы воли, то сможете закрыть книгу и перевести дух.
Но берегитесь, если не получится… через какое-то время прибудут сорок разбойников с неуловимо знакомыми лицами и вас ждет УКОК.
Полный Укок.
…Здесь бывает так тихо, что слышно, как шепчутся высокие, тонколистые травы и голубенькие эдельвейсы. Но чаще всего дует, завывая, какой-то потусторонний, мрачный ветер. Когда эти пространства скованы снегами, тут минус пятьдесят. Летним днем земля морщится от жара, а ночью падает град. Здесь все нереально и странно; это чулан мира, куда Бог свалил все ненужное, но почему-то до сих пор хранимое в забытье.
Здесь ходил, прихрамывая, кривоногий человек с длинной веревкой бороденки — Чингисхан, проведший тут со своим войском одну зиму; здесь брели, преодолевая кручи, караваны Великого Шелкового пути. Здесь сходились границы трех великих империй — китайской, монгольской и российской и бесконечных тюркских владений. Здесь сталкивались, не побеждая друг друга, четыре мировых религии: смиренное конфуцианство, задумчивый буддизм, дремотное православие и воинственный ислам. А жители прилегающих мест до сих пор поклоняются духам, верят, что из деревьев ночами, по повелению Эрлик-хана, выходят мэнквы — бывшие боги, нескладные и глупые, годные лишь для того, чтобы вселиться в мертвое тело, да выполнять грубую работу, или веками молчать в древесном обличье. Здесь над ручьями трепещут на ветру обвязанные ленточками ветви деревьев — бурханов, у которых каждый остановится и постоит в благоговейном молчании. Здесь несколько тысяч лет назад нашла свое последнее прибежище загадочная принцесса-шаманка, пришедшая из страны пустынь, женщина с лицом нубийки, не похожим на плоские овалы здешних жителей, и с несоразмерно большими ступнями ног, что тоже считалось признаком ее царственного, мистического происхождения — эти ноги не боялись ни холода, ни углей, ни стального клинка. Рерих считал, что отсюда начинается вход в Шамбалу. В этом затерянном мире неуютно ощущают себя люди, но зато прекрасно сосуществуют кони, растения и птицы.
Плато Укок раскинулось на двух с половиной тысячах метров над уровнем моря, на семьдесят километров с запада на восток и на полсотни — с севера на юг. Почти что ровный квадрат. А в центре этого квадрата — Табын-Богдо-Ола, гора, название которой переводится, как «Пять священных вершин». На нем сильные ветры сдувают выпавший снег — и поэтому древние монголы, тюрки, скифы и казахи издавна пасли тут свой скот. Здесь же они приносили жертвы: в перевязях сочной травы до сих пор выбеленные солнцем и ветром кости животных. Альпинисты тревожат Пять священных вершин только с монгольской стороны, и то перед восхождением получают благословление ламы, иначе гора безжалостно бросает их вниз, на камни, на ледяные плоскости и убивает без промедления.
А у тех, кому удается подняться на самую вершину, и оттуда, со снежной шапки, взглянуть вниз, на плато, начинаются галлюцинации. Они видят бредущую по снежному савану или по травяному ковру женщину; чаще всего она бредет по снегу — она почти нага, ветер раздувает на ней балахон, и ноги ее босы, они равнодушно перемалывают снег, как песок пляжа. Невозможно сказать, молодая она или старая, брюнетка или шатенка, голова ее скрыта накидкой, да и странно — видят ее очень хорошо, очень точно, будто бы в бинокль с чудовищным увеличением. Куда идет она, к кому? Она идет тяжело, придерживая рукой живот — но идет, как только что разрешившаяся от бремени, как сотни тысяч российских рожениц, бредущих по коридорам роддомов. Одни говорят, что увидеть ее — счастье, другие утверждают, что это к близкой смерти. Наверно, и то, и другое справедливо — только боги знают, кому что суждено, однако видение этой женщины, хозяйки плато всегда означает какие-то перемены в человечьей судьбе.
Здесь есть два перевала — Канас и Бесу-Канас. «Кан» — по-казахски кровь, «Ас» — перевал. Картографы нанесли их на карты только в пятидесятом, но названия старше. В тридцать шестом несколько казахских родов хотели уйти в Китай. Сотни людей, воины — на лошадях, женщины с грудными младенцами, цепляющимися за их шеи, с оравами ребятишек, пешком по сухой, истомленной солнцем траве. Ржали лошади, блеяли немногочисленные овцы. Захлебываясь лаем, бежали впереди собаки… Видели ли они эту женщину? Неизвестно. Ее могли видеть те, кто для разведки поднялся чуть выше, на Табын-Богдо-Ола, в царство начинающегося льда — чтобы разведать путь, чтобы предсказать погоду; чтобы вымолить у Пяти Священных Вершин право уйти…
Наверно, они посмотрели вниз и увидали ее.
А застава НКВД на границе с Китаем получила жестокий приказ и выполнила его, как и подобает сталинским соколам. Из каменных распадков застрочили пулеметы. Пули косили замерших людей, словно сено, грохот выстрелом катился по распадкам, падая в их чаши и умирая там. Бойня была короткой — всего лишь полчаса. На огромном пространстве остались лежать тела, спокойные, умиротворенные смертью, покрытые ее яркой патиной — алым. Мертвые всадники на мертвых лошадях, прошитые пулями младенцы на остывающих телах мертвых матерей. Несколько тысяч человек. Кровь журчала между трав и кустарника, питая их корни ненавистью и горем — и вода в речке Чиндагатуй была от нее три дня красной.
Это была жертва, угодная Абраксасу.
«…Эксперты компании Pew Global Attitudes отрицают свое участие в создании новой глобальной поисковой системы abracadabra.go, появление которой вызвало переполох на прошлой неделе среди таких признанных хозяев рынка, как Google, Yandex и Yahoo! Например, уже сейчас доля пользователей, обращающихся с запросами к abrcadabra.go, только в Великобритании выросла на 17 процентов, а в зоне Рунета — на 16 процентов. Аналитиков беспокоит тот факт, что неясным остается до сих пор происхождение этого поисковика и официальный адрес его сервера: он не зарегистрирован ни в одной из известных доменных зон, и не следует спешить открывать регистрацию в новой зоне. go. Роберт Хьюстон, председатель сенатской комиссии по глобальным компьютерным сетям, заявил, что будет добиваться запрещения регистрации в США сервера поисковой системы abracadabra.go, так как за ней стоят, по его мнению, враждебно настроенные к Западу исламские террористические организации. Нетрудно также заметить, что поисковик abracadabra.go дает больше всего ссылок на запросы о волшебных технологиях, демонстрируя склонность к явно ненаучным источникам…»
Если подъезжать к зданию главного корпуса Сорбонны, или Sorbie, как ее панибратски стали называть легкомысленные американцы, поглощающие в этих вековых аудиториях сандвич знаний с равнодушием классических пожирателей биг-маков… так вот, если подъезжать к нему со стороны набережной Сены и площади Сен-Мишель, то лучше бы… и не подъезжать вовсе! Узкая улочка Сен-Жак всегда забита автомобилями, которых не было при Наполеоне Третьем. Тот, конечно, не додумался завести парковки хотя бы для потомков. Зато он возвел монументальный кипящий фонтан, в котором можно увидеть в жаркие дни полуголых студенток, болтающих в воде голыми пятками и беззаботно протирающими мрамор тканью джинсовых шорт. Конечно, в таком случае мы не увидим церковь Сен-Северин, что возникла на месте часовни, разрушенной норманнами. По правде говоря, норманны сделали все правильно, но то, что было возведено на этом месте, вряд ли удовлетворило святого Северина, покровителя всех капелланов и замполитов: слишком готично, слишком тычет в небо пятинефная базилика. Да и как-то нескладно: на одних колоннах капителей нет, на других — они есть, с грязно-розовыми фигурками ангелов и пророков. Разве что замечательны витражи пятнадцатого века, слегка загаженные голубями.
Знающие люди подъезжают к Сорбонне со стороны Пантеона и, не сворачивая на узкую улицу Сен-Жак, сжатую университетом и Коллеж де Франс, паркуются на улице Суффло. Так и поступил водитель белого Bentley Asur Coupe, но и улица Суффло оказалась забита автомобилями. Белая рыба кралась мимо внушительных автозадов преимущественно немецкого и американского производства, а сидящий в ней бледный человек, почти юноша — только морщинки в углу изнеженного рта выдавали его возраст, далекий от юношеской наивности! — этот человек меланхолично всматривался в ряд машин, на задних стеклах которых часто мелькал маленький зеленый флажок, означавший, что и владелец авто, и само оно находится под защитой всемогущего Аллаха.
— Боже мой, — пробормотал молодой человек, опираясь безвольным подбородком без признаков растительности на набалдашник массивной трости. — Как низко пал Париж, друг мой! Верите ли, нет, вчера мы с Пьером катались по Булонскому лесу. Треть проституток — арабские девы. Трясут лакированными в соляриях животами, а пальцы ног — белее сахара! Бог ты мой…
На молодом человеке чернел спортивный пиджак с дивными перламутровыми пуговицами, от Gonsales Quarro, спускаясь на брюки, приобретенные в дорогом универмаге Paris-VII–Valentine; в твердом воротничке сорочки серебрилась бабочка с алмазной булавкой от Lisa Rossa, а ноги украшали настоящие итальянские туфли с достойной, но упрятанной от любопытных глаз этикеткой. На пиджачные плечи легко падали светло-каштановые длинные шелковистые волосы; глаза цвета спелого кофе смотрели утомленно. Его собеседник, крутящий руль, был, напротив, брит наголо, носил тонкие кавалерийские усики; его мускулистое тело обтягивал модный серый френч, с крохотным квадратиком белой сорочки у горла, а на ногах, выжимающих педали «бентли» с механической коробкой передач — классика! — красовались юфтевые Sapogues des kazaks, стоившие больше, чем половина тряпок, надетых на молодого человека. Он нашел, наконец, нишу в ряду автомобилей, оглянулся, сдавая назад, показал зеркальцу заднего вида серые, с холодным блеском глаза и ответил:
— Да, друг мой Пяст, в квартале отсюда, между прочим — Институт арабского мира, на набережной Сен-Бернар. Кстати, это удивительно согласуется с темой сегодняшней лекции, вы не находите? «Манихейский кризис иудеохристианского наследия». Merde[3], как мы поздно, однако!
— Не волнуйтесь. Марика всегда начинает поздно, — заметил тот, кого назвали Пястом, да откинулся на кожаные подушки. — Вы о ней что-нибудь знаете?
— Конечно. Подвизалась у Андре Рене Бишоппа, того самого, что разул половину Парижа и Иностранного легиона. Потом занялась самостоятельной практикой. Ее раздуло, как винную бочку, но лишь прибавило апломба. Ловкая дамочка.
— Ее действительно зовут Мерди? Рискованная фамилия.
— Конечно, нет. Она Сеславская, из австрийских чехов. Впрочем, об этом никто никогда и не узнает: ее слава бежит впереди нее! Мадам Мерди предпочитает вести свои лекции в стилистике Мерилина Мэнсона. В Намюре она на сцене разорвала голыми руками и съела живого голубя, в Нанте во время ее выступления за ширмой совокуплялись два негра…
— По-настоящему? — осведомился молодой человек с искрой интереса, в первый раз проскочившей в его тихом, усталом голосе.
— Надо полагать, мой друг… А в прошлом месяце она вывезла на сцену живую обезьянку на каталке, и ассистенты при всех распилили той череп. Под местным наркозом. Ее несколько раз арестовывала полиция за оскорбление общественной морали, защитники животных спят в саду ее дома… впрочем, она обожает гостинцы! Посмотрим, что она приготовит на этот раз. Но излагает интересно. Я думаю, вы не будете разочарованы.
Молодой человек, выходя из машины, деликатно зевнул, что показывало его вкус к вежливости. На трость он слегка опирался, но шел легко, почти крадучись.
Уже темнело. Высокие окна главного корпуса были освещены, с набережных пахло сырым платаном и водой Сены — неистребимый запах легкой гнили и моченой тряпки, сопутствующий великой реке с незапамятных времен. Вышедшие из «бентли» обогнули угол, поднялись по каменным ступеням. Распорядитель кивком головы приветствовал их, взмахом руки послал в сторону нужной аудитории, расположенной большим полукружьем в амфитеатре, где в шестьдесят восьмом восставшие леваки курили гашиш и занимались любовью на кафедре.
На сей раз ряды амфитеатра блестели бриллиантами запонок и булавок, скромных двухсоттысячных колье и вызывающе простецкой джинсой, расшитой блестками в супермодном салоне. Каблуки от Armani хищно вгрызались в столетний пол. Галерка пахла баночным пивом. На возвышении скрипичный оркестр играл инструментальную версию произведения Жана-Люка Дарбеле — симфонию «А». Мелодия оказалась хороша, а скрипачки, абсолютно голые, только с политкорректными картонными буквами «А» на нижней части худых животов — и того лучше. На большом плазменном экране за пустой сценой флегматично жарили крысу в темном квартале Гонконга. Та металась по сковороде и визжала, но этого не было слышно, так как фильм крутился без звука. Аристид Неро, человек в сапогах, и молодой сотрудник ЮНЕСКО, урожденный польский князь Алесь Радзивилл-Сарсон, уселись в одном из первых рядов. Придерживая рукой бархатные кресла, Аристид Неро шепнул:
— Иногда она начинает резать на сцене бычка или свинью, поэтому первые ряды весьма опасны. Но сегодня, кажется, обойдется без крови.
Последний аккорд Дарбеле грохнул крещендо, свет мигнул, как во время артналета, и из боковой дверки на возвышении появилась лектор.
Марика Мерди, профессор Сорбонны и член Парапсихологической академии со штаб-квартирой в Цюрихе, была женщиной невероятных размеров, которые вынуждали поверить в то, что ученым удалось скрестить слона и человека. Волосы ее, даже на вид жесткие, рыжевато-медные, коротко остриженные, но не побежденные, торчали в разные стороны пиками и на лбу выгибались пышной получелкой-тюльпаном; в правом ухе — сразу две платиновых серьги. Могучий торс, руки, не сходившиеся на животе, ноги, напоминавшие колонны варварского храма… Этим ногам, а точнее — огромным уродливым ступням было явно нелегко носить такое тело. Поэтому Марика появилась перед публикой в своем привычном облике: в безразмерном белом пиджачном костюме и босой. Ни одна обувь не могла бы налезть на ее нижние конечности.
Аристид Неро снова наклонился к своему другу и с неожиданной нежностью погладил светло-каштановый локон над его ухом.
— Если вам будет скушно, мой милый Пяст, уедем немедля.
Пяст только кивнул.
— Символам в наше время приходится жить во враждебном контексте. Все возвышенные слова, сказанные о них адептами в веке прошлом, сегодня звучат вдохновенной блевотиной духовных импотентов, замаравшей чистые плиты Парфенона… — Голос у Марики Мерди был глуховатый, но сильный и проникающий в самые дальние уголки аудитории; вероятно, этим она и брала публику. — Символ остается слишком узкой вагиной, чтобы в ней мог свободно себя ощущать фаллос современного мира! Русский поэт Иванов, посвятивший символу немало восторженных слов, определил его так: «Символ есть только тогда истинный Символ, когда он неисчерпаем и беспределен в своем значении, когда он изрекает на своем сокровенном, иератическом и магическом языке намека и внушения нечто неизглаголемое, неадекватное внешнему слову!» Это лишь умножает неопределяемые стороны неопределяемого!
Марика говорила по-английски, потому что среди аудитории виднелись и типично арабские косматые головы, и узко вырезанные азиатские физиономии. Но цитату Иванова она повторила по-русски, и тогда на галерке понимающе захихикали: русские были здесь тоже.
Радзивилл-Сарсон сонно рассматривал голых скрипачек: соски их висящих грудей, кажется, накрасили кармином.
— …то, что символ больше своей видимой и доступной вашим поросячьи мозгам части, понятно и так. Он и ключ к замку, и замок в двери, и пенис, и презерватив на нем, предохраняющий чистоту символа от опошления СПИДом рекламного толкования. Он — даже не дверь, а пролом в стене, отделяющий явное и явленное от не-явного, феноменальное от ноуменального, тленное от вечности, разложившиеся кишки от сохранившего часть жизни мозга. Или это рука «оттуда», выглянувшая из марева будней? Или пинок ноги, выбивающей стул из-под ног тянущегося к небу и повешенного за дерзость на собственном галстуке? Или это Венера, автосодомизирующая рогами собственного целомудрия, я вас спрашиваю? Парадоксально звучит, но Небо ближе могильным червям, честно и несуетно делающим свою работу, этим милым скользким опарышам гниющего мяса, нежели тем, кто мастурбирует сознанием на подставках и лестницах. Только ангелы величаво восходят и сходят по ним, не замечая дерьма, обрызгавшего ступени, которых коснутся их босые подошвы. Но для того, чтобы следовать за ними, нужно — нужно, слышите? — их разглядеть. Тут не обойтись без зорких глаз Иакова, утопленных вами, в большинстве своем, в нечистотах городской цивилизации.
Она сделала передышку, и гологрудые скрипачки взвыли таким мощным визгом, что зрители тревожно зашевелились. А Марика, отпив из бутылки с неразличимой этикеткой (впрочем, с первых рядов было видно, что это контрабандный Guinness), продолжила:
— Распространено заблуждение в том, что символ принимают только в виде знака, картинки, образа. Это манихейская уловка тупоголовых животных с мобильными телефонами и ядерными чемоданчиками, этих импотентов газетных полос и дерьмовой Всемирной Паутины. Они хотят увидеть это глазами, но их глаза — не более чем геморройные прыщи их хлипких задниц! А как же другие органы чувств? Им отказано воспринимать символы? В далекой варварской России художник рисует членом, даже не эрегированным — эрекция только мешает! Заблуждение пронизывает всю изначально сифилитичную иудеохристианскую цивилизацию, уже рожденную изначально убогой от Вавилонской Блудницы и покорно вылизывающую ее экскременты на пире Времени. Восточная и только восточная парадигма, дабы вытолкнуть человека, эту глупую капсулу с дерьмом, в пространство Священного, оперирует несоизмеримо более тонкими каналами, открытыми и отрытыми в нем Создателем. Танцы, ароматы и музыка, созерцание мандал и асаны, тантрические прикосновения рук, пяток и ягодиц, соосязание пожирающего плоть огня и удерживание его на кончике пениса, мешая тому излиться, чувство холода змеиного тела — все это, даже чувственное, принужденное западной культурой к проституированию в рекламном бизнесе, все работает на «иное». Результат столь велик, что наша западная эстетика скулит и заворачивает хвост под собственную задницу, корчась в шизофренических муках непройденного оргазма. А адепт, столь несхожий с мирянином в его имбецильно-профаническом состоянии, что может испугать обывателя, жрущего дерьмо в упаковках покетбуков и на грязной простыне телеэкрана, торжествует. По его лицу своими испачканными, но священными пятками топтался сам Бог, и такое имитанту не вообразить, а симулякром здесь не отделаешься!
Гигантский кулак женщины, выпроставшийся из ее белого невесомого рукава, ударил в дерево кафедры, и аудитория загудела, отзываясь каждой своей древней половицей, не перестилавшейся со времен Луи-Филиппа. Скрипачки уронили смычки. А Марика прижала ко рту бутылку, и в тишине прозвучала короткая симфония жидкости, большими глотками вливающейся в ее горло.
— Друг мой, — тихо спросил Алесь. — Вам не видно: у нее есть усики?
— Вероятно, — так же шепотом ответил Аристид. — У нее мощная энергетика.
— …С крахом последней магической империи Советидов, — гремела женщина с возвышения: казалось, она давно вознеслась под лепной потолок аудитории и парит там, подобно Последнему Ангелу, — на территории европейской ойкумены войны символов ушли в прошлое, и мы стали спокойно давить прыщей гностицизма на наших потных, уставших от вдохновенного ожидания третьей мировой, лицах. Кстати, для русских, присутствующих в зале, специально скажу: именно кормление молоком своих дряблых грудей гигантского недоразвитого младенца красного символизма, напрочь оторванного от реальности, послужило последней причиной падения Красного Колосса, уступившего в финале свою роль вялому пенису — колбасе! В пространстве Священного, изрядно загаженном отрыжкой дешевых идеологических спекуляций, заплеванного шелухой идеологем, появился новый архетип, подобный дракону великой материи или плененной анимэ. Ведь до этого создатели систем глобальной лжи, эти говенные выкормыши Оруэлла, разводили пространство на два края, формируя формальное удаление: черное — белое, Де Голль — НАТО, доброе — злое, педераст — традиционал, сыновья света и сыновья тьмы, воинство Христа и Антихриста, Ормузда и Аримана…
— Не очень политкорректно, — прокомментировал Радзивилл. — Но скрипачек они набрали хороших.
— По сто франков за час, друг мой. С такими задами даже на Монмартр не выйдешь.
— …Сфера символизма заужена и изнасилована либидным восприятием промоушна. Фактическое содержание облекается в мифические формы с упорством садиста-кастрата, отрезающего себе орган вопроизводства по кусочкам! Оно производит не ботинки, а дорогу в рай для ваших подагрических ступней, не бульонные кубики, а эликсир вечной жизни и марания унитаза! В товаре все должно быть «самым-самым», сфера символизма в его актуализации сведена к нескольким ублюдочным архетипам. Товар служит средством переноса вашей гнилой субстанции из профанического, серого мира, из его заплывшей сладким гноем Привычной Картины в мир детской безмятежности, абсолютной свободы и вечного блаженства. При этом конечный потребитель — это Пользователь блаженства, это уродливая, скотская, воняющая потом и спермой тварь, имя которой — Мужчина! Женщине в этой мистерии отведена роль помойной корзины, куда сливают прокисшие сливки менталитета и сваливают обертки от разжеванных чужими слюнявыми ртами мыслей. А планы промоутеров идут все дальше! Они не спят. Символ — не только знак, он — часть мифа, а миф образует ядро Ритуала, ergo[4], и сам процесс покупки-приобретения товара становится ритуалом, актом массовой дефекации, совокуплением с целым универмагом и каждой его смазливой продавщицей! И вы не просто пьете молоко, вы пьете его потому, что ваши далекие предки, грея свои задницы у коровьего вымени, выжили и окрепли, а вы теперь, чтобы почтить их память и приобщиться к духовной их мощи, вы пьете ТАКОЕ ЖЕ молоко… А если вы будете делать это регулярно, как мсье Жан, да еще мастурбируя в метро по дороге на работу, вы будете очень счастливы и проживете, как он, до ста пятидесяти лет, правда, не узнав об этом, — вам будет НЕКОГДА ДУМАТЬ, ибо в шестьдесят вы будете страдать от мочекаменной болезни, выжимать в день пару капель мочи и отдавать свои деньги легиону мерзавцев-фармацевтов, испытывающих на вас, жалких лабораторных крысах цивилизации, плоды своего воспаленного сублимирующего мозга!
С галерки остервенело захлопали, хлопки слились ручьем по ступеням вниз, и даже сидящие впереди Аристид и Алесь сложили ладоши. А Марика отшвырнула куда-то назад бутылку, уже пустую, ступила пару шагов вперед — ее босые, белые, распухшие ступни повисли над краешком возвышения, как над бездной, — и проревела:
— Вы находите на упаковке товара ВСЕ: историю обретения счастья, вечное блаженство, радость Творца… Змей вползает вам в душу, в зад или в вашу жаждущую проникновения вагину. И вот вы уже, связанный и стреноженный, стоите у прилавка и переводите несуществующие деньги из одного ослиного банка в другой, оплачивая ненужные запонки к несуществующим в вашем гардеробе рубашкам! Вы кричите о том, что исламский мир наступает вам на пятки. Вы жалеете свои машины, разбитые палками мусульманского квартала! Но вы уже пропустили тот момент, когда горячее дыхание ислама опалило волосы на ваших заплывших затылках. Оно настигло вас тогда, когда вы обсуждали браки между геями, педофилию среди католических иерархов, тысячедолларовый педикюр для собак, и когда вашими пророками стали не воины и герои, а трансвеститы и модельеры! И вот к границам вашего зажиревшего, успокоенного, слюнтяйского болота приблизились орды тех, для кого бог жив, для кого он не формула и не логарифм, для кого он не нуждается в доказательстве, а для кого он — Символ всех символов! Они не уповают на судебные инстанции и общечеловеческие ценности, и в жилах потомков викингов давно уже не кровь, а водица. И эту водицу, а не кровь христианских младенцев — нет у них ее! — выпьют те, кто хочет напиться. Невозможно находиться над схваткой в эпоху нового средневековья — в эпоху простых и ясных решений: таких же простых, как и сам символ!
Зал взвыл так, что скрипачки попятились, болтая картонными «А» на бедрах. Женщина утерла большой рот с вывороченными губами, отбросила назад клок своих светлых волос, закрывавших не только ее бугристый, в оспинах, лоб, но и страстные, вдохновенные глаза пифии, и тоном потише продолжила:
— Это и есть конец иудеохристианства, этого нарыва на щеке великой земли, испортившего ее плоть и увязшего в ее раскисшем мозге! Глобальная ДЕ-градация, по Ричарду Генону, входит даже не в священную декаду, а в комбинацию двух пальцев, переключающую примитивную команду в электронном чипе вашего ноутбука. Чем отличается аватара долбаного геймера, неделями бродящего по темным лабиринтам Quake и пока еще способного вернуться, чтобы сходить на горшок или перекусить, или же все это одновременно, от ангелов Еноха, тоже сначала, во время оно, сходивших к земным утехам и восходивших затем к небесному утешению, но забывших все-таки, в объятиях земных шлюх, дорогу к Отцу?! Человечество, оставив без внимания — кстати, не без помощи старого пердуна Эйнштейна — мечту о Небе, активно осваивает дорогу. Но это дорога вниз или, как говорят русские, v jopou, из реальности в кишечно расположенную цифральность, в инфернальный мир Дуады, которые вскоре населят наши ники и аватары, безглазые, бестелесные адреса электронной почты и пойдут гулять по цифровым лабиринтам, все более и более забывая о лежащих в креслах телах! И если это произойдет, уже не в салонах и форумах, уже не в вонючих аудиториях с похотливыми профессорами, а в гигабайтных каналах, тогда будут вестись дискуссии о том, есть ли у символа, проявленного в цифральности уравнением…
В этот момент сзади резко запахло после того, как раздался звук будто бы разгрызенного каштана. Алесь поморщился и обернулся. Веснушчатая толстуха, судя по лицу — откуда-нибудь из деревенской Нормандии, сидела, выпучив голубые глаза и стиснув от стыда зубы, увязшие в коме жевательной резинки.
— Друг мой, она сказала формулу? Merde, я пропустил…
— Мой милый Пяст, это несущественно!
— …ответная часть в мире изначальных идей — или это пустая абстракция, детская греза фрейдистской размазни о ласковом теплом солнце коллективного бессознательного?!
Видно было, что лектор выдохлась: самолет ее речи, сливая остатки словесного горючего с полных дикарских губ, несся к земле, норовя достигнуть спасительного аэродрома. Она покачнулась на своем уступе, но не упала, и было видно, как без того белые пальцы босых ступней побелели еще больше, крепче вцепились в металлический уголок ступеньки.
Видно, это был еще не катарсис.
Марика вытянула вперед руку-ствол. За ней какой-то человек в белых одеждах, с темным лицом и маленькими, прижатыми к коричневому, острому черепу ушами, по-обезьяньи согнувшись и ковыляя, вынес на возвышение ширму с белыми панелями и два металлических, сверкающих, как жертвенники, таза.
— Говорят, все русские моются в таких бадьях! — заметил Аристид, трогая друга за руку. — По-моему, это очень эротично… Как только они там не тонут!
Но рука торчала, а голос грохотал над ними, подобно буре.
— …Вы — просто слепые овцы, которых стригут тонкие властители идей, а в ваших разжиревших душах нет обновления ливнем, вы забыли, как пахнет трава! Ты! Встань и подойди ко мне!
Казалось, палец ее руки чудовищно удлинился и, вытянувшись, ударился в лоб поляка. Он машинально уклонился, но сзади снова треснул корочкой каштан… Алесь посмотрел назад. Лупоглазая, обсыпанная ересью веснушек, крупных, как ягоды, и неисправимо очкастая толстуха, вставала со своего места, словно загипнотизированная. Скорее всего, так и было.
Она спускалась вниз. Палец Марики вел тело, тащил к себе. На девице — белая простенькая блузка, синяя юбка провинциалки и китайские кеды на очень белых, полных ногах с тугими икрами. Аудитория затаила дыхание. Вот девица поднялась на возвышение, и неумолимый палец послал ее за ширму. Невидящими глазами глядя в зал, девушка скрылась за ширмой…
— Очистительный душ, который вам всем предстоит принять, должен смыть с вас остатки иудейского ханжества и христианской кротости. Омойте себя собой, войдите в эту реку дважды, ибо вы должны поцеловать те ворота, из которых вышли! — звенела лектор.
Но когда она смолкла на секунду, в тишине явственно послышался звук: так доящееся молоко коровы струйкой бьется о край бидона. Но билась сейчас о дно лохани совсем другая струйка. Поляк с Аристидом понимающе переглянулись. От ширмы пахло…
Вот девица вышла из-за ширмы, с заклеенным какой-то тягучей улыбкой лицом. В руках она держала лохань, в которой что-то плескалось. Марика ничего говорила, только палец ее вел девушку. Повинуясь этому пальцу, та встала перед второй лоханью, неуклюже, по-детски неуклюже, бесхитростно, за пятку стащила со ступней китайские кеды, показав дешевый алый педикюр, и стала ногами в таз.
— …ибо это — все, что вы можете сделать!
Девушка подняла над головой вторую лохань, молча опрокинула ее на себя. Желтая жидкость оросила ее пепельные волосы, лицо, плечи. Запахло резко, как в общественном туалете. Вот блузка на груди девушки намокла, густо и ярко обнажая отсутствие белья и крупные, бесформенные груди с большими кружками. О дно лохани-таза звонко бились капли.
Как только она это сделала, Марика Мерди потеряла к ней интерес и убрала палец. Та, мокрая, источающая запах мочи, вдруг очнулась, ощупала мокрое лицо — с подбородка густо лило — и завизжала от ужаса, поняв, что она сотворила перед всеми. Но это не помешало Марике: тотчас уже двое черных, обезьянистых, выскочили из двери подготовительной комнаты и с профессиональной ловкостью уволокли и тазы, и визжащую мокрую дурочку, и ее синие китайские кеды. Аудитория бесновалась: это был тот самый horreure[5], который все всегда ждали от выступления Марики.
— Возможно ли новое Небо? Будет ли под нашими ногами новая земля?! — воскликнула Марика Мерди, перекрывая шум легко, на той окончательной надрывной ноте, на которой знающие выводят «Бессаме мучо». — И можно ли войти в священное пространство Будущего ватагой, гурьбой, не толкаясь задницами — истинными арийцами или утерянным коленом? На карте «Солнце» из старших арканов Таро изображена пара — Адам и Ева. Но солнце ПОЗАДИ них, оно дует им в спину, оно плюет в нее! Все. Планетная модель замкнулась. Три силы идут на смену ему. Три — я их вижу, силы Гаспара, Мельхиора и Валтасара, с Юга, Востока и с Севера. Они размешают это дерьмо большой поварешкой. Они сварят эту кашу, ибо Царевны, грядущие повелительницы мира, как любая истая женщина, искусны в приготовлении пищи… Иудеохристианство пожрало самое себя. Оно сгнило и отравило пространство. Нашу планету, обмазанную дерьмом, надо поджечь одной спичкой, чтобы на плодородном пепле, покрывшем затем этот никчемный футбольный шар, недостойный даже одной какашки нашего Зидана, выросла новая поросль, свободная от трихомоннелеза прежних заблуждений и догм! Выйдя за солнечный свет, мы снова ступили на шаткий серп Луны. Стоило же неимоверными усилиями превращать черный свинец в золото, когда под тонким слоем короля металлов нам открылось пошлое серебро! Все. Пора ставить точку.
После этого аудитория потонула в овациях, скрипачки выбросили в воздух мощный аккорд музыки Дарбеле, рванувшийся диким вополем: «А-а-а!» — и потянулись к выходу. Смычки колыхались у их поджарых ягодиц, как опахала. На гигантском экране китаец разрубил крысу, уже изжаренную, оторвал ей голову и сгрыз вкусно, как грушу. Марика отступила, оперлась о кафедру, что-то бросила в приоткрытую дверь. Волосатая рука подала ей свежую, открытую бутылку, тускло блеснувшую капельками на горлышке; лектор опрокинула ее в глотку, показывая мясистое горло, и хрипло бросила в зал, даже не целясь губами в микрофон:
— Вопросы!
Задавали вяло. Видно, Марика на это и рассчитывала. После ее речи, раздавившей аудиторию, как перезрелый виноград давят в Шампани бульдозеры, та просто не могла собраться и придумать толкового вопроса. Только поднялась тоненькая смуглая девушка и спросила про веру в Бога. Лектор отбила пас с феноменальной ловкостью.
— Свято место пусто не бывает… Принцип Лагранжа в уравнении души. Чаще смотрите на свою задницу, и вы уверуете в нее. Следующий!
Седоватый старичок поинтересовался, сколько раз она кончает при нормальном половом акте. Лицо Марики пришло в движение:
— Примерно на полведра… Следующий!
Кто-то еще, кого не видели ни Аристид, ни Алесь, спросил об обуви, явно намекая на саму Марику. Этот вопрос ей понравился:
— Ноги — это лицо женщины. Эротизм перешел от видимой части — туфли, ее каблука — на то, что под ней, под чулком или носком… Зачем мне прятать свое лицо? Каблук — это зебб, фаллос мужа. Разве вы видите со мной рядом хоть один стоящий фаллос?
В зале засмеялись. Кто-то уже уходил, и двое из «бентли» тожъе пошли к массивным дверям. Поляк поигрывал тростью. Уже спускаясь по ступенькам в душной темноте улицы Суффло, он заметил:
— Ход мысли, право, завораживает. Неужели нам всем придется испытать хлыст Госпожи?
Мотор машины заурчал тихонько, сыто; «бентли» покинул парковочный ряд так же деликатно, как и вошел туда. Хлопали дверцы. Мелькали серебряные каблуки дорогих босоножек.
Автомобиль обогнул здание Пантеона, светившееся в темноте, как огромный торт, свернул на рю Кардинал, затем проскользил по улице Фосс. Когда впереди замаячили вереницы фонариков моста Сюлли, Аристид Неро спросил мягко:
— Мой дивный Пяст, может, по стаканчику шабли? Напевы этой сирены возбудили во мне дельные мысли…
— Отчего нет? Здесь?
— Да. Magie de Lovelas. Лепные потолки, расписные стекла… Типично парижское, старое и доброе местечко, поверьте мне.
— Неужели тут подают ратототан?
— Возможно.
— Друг мой, вы фантазируете… Сыр ратототан в Париже — это из области чудес. Иисус Навин не позволит Луне второй раз пройти через его рукав!
— Посмотрим, дружище!
«…Один из главных воротил сегодняшнего политического пиара в России, директор агентства „PRавда“ Константин Кулеваки говорит мне в темном кабинете ресторана „для своих“ где-то на Шаболовке: „То, что происходит в структуре бывшего Кей-Джи-Би, иначе как шабашем не назовешь! Вытащили из небытия дедушку Рагозина, который был личной гадалкой Ельцина, создают какую-то службу то ли по борьбе с магами, то ли по их использованию“. Константин курит толстые доминиканские San Carlos Merida 56 при официальном доходе всего в $128 000 в год — его тоже можно назвать магом. Русский пиарщик, заказывающий уже третью порцию виски, говорит, что после их фильма „Ночной дозор“ про вампиров страна сошла с ума: все ищут волшебников, темных и светлых, и пытаются им подражать. А я тем временем вспоминаю, как нехорошо смотрели на нас двое русских кавказской национальности, когда мы заходили в этот кабинет, взявшись за руки…»
Мужчины расположились под большой аркой ресторана — отсюда сквозь зеркальное окно открывался вид на выраставшую перед ними громаду собора Нотр-Дам, а огни проносящихся машин оказались ниже уровня глаз и не отвлекали. Метрдотель, подвижный, полноватый — наверняка алжирец (Алесь поморщился) — приблизился. Выслушал заказ. Кивнул круглой головой ровно настолько почтительно, насколько это было нужно.
Аристид достал из внутреннего кармана френча темную Cohiba San-Valenso, через семь секунд ее кончик рухнул в хрустальную пепельницу, срезанный лезвием гильотинки.
— Серп… — задумчиво проговорил Аристид, провел отрезанным кончиком по полоске усиков, покачал бритой головой. — Знак Кроноса, сына Геи и Урана, не так ли, милый друг? Гея выковала серп для мести Урану, то есть Небу — а Небо сейчас косит нас, как спелые колосья… Вы так пристально рассматриваете эту вилку, что я начинаю думать, что пламенная Марика заронила в ваш ум нездоровые мысли о фаллосе!
— Да нет, — молодой человек скривил чувственные губы. — Как все-таки низко пал и опошлился Париж!
— Вы думаете?
— Конечно. Это мельхиор. Раньше везде сервировали столовым серебром… Так что вы хотели сказать?
Аристид раскурил сигару, слегка промяв ее в длинных тонких, с темным пушком на фалангах, пальцах.
— Ну да… Вы обратили внимание на скрипки? О, я вас умоляю… Переход от потенциальности к актуализации. По Каббале: Алеф — Троица в Единстве. Графически — напоминает Андреевский крест. А классический большевистский Пентакль — пять «А». Кстати, почему они с голой грудью? «А» — это проекция груди в человеческой фигуре. Но это опустим, друг мой… На самом деле то, что сегодня так эффектно преподнесла парижской публике мадам Марика… а по-другому доносить не имело и смысла, ибо публика, признаться, порядком пресыщена!.. конечно, глубокая суггестия… Но это было показательно. Заклание агнца в жертвенной моче… Так вот, все это, как ни странно, правда. Истина! Я сам замечаю на себе этот горький ветер перемен.
Метрдотель, бесшумно оказавшийся рядом, наливал в бокалы вино из длинногорлой бутыли, обхваченной крахмальным полотенцем. Алесь требовательно следил за каждым его жестом; вот напиток, источая слабый цветочный аромат — шабли всегда отдает цветами, — опустился на стол. Легкий кивок головы. Бутылка встала на поднос, в серебряное ведерко, и метрдотель исчез. Блюдо с ломтиками сыра таяло под куполом из серебра и хрусталя.
— …И дело не в банальном противостоянии Востока и Запада, ислама и традиционного христианства. Дело в другом. Ну, друг мой, попробуем?
Они отпили по глотку, смакуя; Алесь высказался:
— Это Petit Chablie La Chablisien, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года? Признаться, я люблю сорта более ранних годов… Немного кислит?
— Да, пожалуй, вы правы.
— А ратототан превосходен! Sic![6]
— Подтверждаю.
— Так о чем вы говорили, Аристид?
Бритоголовый посмотрел на собеседника с досадой и сказал, вибрируя сдержанной ревностью в голосе:
— Мой чудный Пяст, вы слишком долго смотрели на голых скрипачек… Они полностью уничтожили эгрегор вашего интеллекта. Неужели их худые зады вам понравились?
— Отнюдь.
— Ну, тогда я удовлетворен. Видите ли, мой сладкий Пяст, приближается смена эпох. Двадцатидевятилетний цикл Сатурна — тысяча девятьсот двадцать четвертый, пятьдесят третий, восемьдесят второй, две тысячи одиннадцатый… так?
— В восемьдесят втором моя маменька зачала меня в номере «Рица», — улыбнулся молодой человек. — Откровенно говоря, это был тогда такой сарай…
— Да, вы совершенно правы. Так вот, цикл Сатурна. Большие перемены. И шестой цикл Превращения Бога по Абракcасу. Египтяне жили в первом. Гексада стала явью, круг действительно замкнулся, сколько бы Марика ни пугала добрых парижан своим громоподобным «Merde!» Я все думаю, кто придет на смену?
— Очевидно, цивилизация андрогинов.
В тишине ресторана плавали тени — от серебряного ведерка с бутылкой на серебряном же подносе. Или он только притворялся серебряным, как и собеседник Алеся — спокойным? Большие окна молчаливо сохраняли мелко искрящую темень. Листья роскошных олеандров отгораживали их от остального зала, образуя подобие Гефсиманского сада.
— По крайней мере, не цивилизация простейших пожирателей женщин, — Аристид тонко усмехнулся, губы — ниточкой, усики — арифметической дробью, в числителе — сарказм. — Ибо этот круг точно закончен. Женщина стала товаром бесповоротно, ее оседлали и укрыли вакуумной упаковкой. Идея иудеохристианства о непорочном зачатии сыграла дурную шутку: мужчина из этой схемы устранен, женщина уничтожена, остается… что? Пустота.
— Значит, снова, как в четыреста тринадцатом, соберется Эфесский Собор и вернет Деве Марии ее изначальный облик Артемиды.
— Боюсь, что нет, мой друг! Никаких соборов. Будущее уже стучится в двери. Что будет с Европой, понятно: как некогда Рим убежал в Византию, растворившись в ней, так и соединенные штаты Европы убегут на север. Новая Византия — Дания, Швеция, Норвегия. Южный этнос туда не пустит банальный северный климат. Но вам придется, милый мой, расчищать снег с крыши.
Поляк поежился.
— Да, это ведь на широте Сибири? Или я что-то путаю… В России всегда много снега.
Аристид отпил еще вина. Вилочкой поддел ломтик сыра, полюбовался переливами его цвета — от янтарного к коричневому.
— Восток образует халифат на том месте, где мы с вами сейчас пьем шабли. Думаю, шабли от этого не пострадает: ислам благоволит туризму. По крайней мере, сами они это не выпьют! Но я боюсь прихода Третьей Силы. Она сметет и ислам с его бородатым карлой, и недоеденные остатки византийства. Кто это будет? Кто будет Третий?
— Иудаизм. Не иначе, — рассмеялся поляк.
Аристид скривился, как будто на дне бокала обнаружилась касторка.
— О! Не смешите меня, мой друг… Это синайская песочница для кучки слепцов с медными семисвечниками и потными лбами? Это нудное мочеиспускание вечных истин? В иудаизме есть только одна здоровая сила — Каббала, но и она опошлена западными перебежчиками. После того, как каббалисткой стала Мадонна, можно открывать дискотеку под Древом Сефирот… Нет, иудаизм сам себя разменял на медяки. На этом куске суши, где плачут дети Вечного Жида, уже ничего не вырастет. Даже ливанский кедр — и тот хорош только для их гробов… да, пожалуй, для искусственных фаллосов в секс-шопах. Что у нас остается? Латинская Америка — это мешок с дерьмом, коммунистами и какао-бобами, однако он завязан туго, а плод, который перевязан… тоже пустое.
— Китай? — предположил Алесь. — Мощная эманация конфуцианства…
— …запутавшаяся в собственных сандалиях, — закончил за него Аристид. — Китаец, встав с утра, думает, как брать мотыгу: по-даосски или согласно учению Кон-цзы? Боже мой, оно закончилось, как только Лао-цзы исчез на окраинах Поднебесной, оставив начальнику пограничной стражи Книгу Перемен… Конфуцианство само стреножило себя, замкнувшись на своем континенте и отрыгнув в Европу только чай, порох, книгопечатание, мандариновое дерево и монголов. Его бег остановлен. Япония? Синтоизм — несерьезно. Детская игра в самураев, kazaky-razboyniki… Сплошная сакура и гейши. У Тарантино в «Убить Билла» получилось куда как лучше, и то его меченосных женщин обучает не японец, а китайский мастер, обратите внимание! Как сказала бы наша Марика, Япония — это не более чем посткоитальная вагина восточной Азии, опустошенная второй мировой и конвейерной сборкой «тойот» по системе «канбан». Нет, мой дорогой, ждать мессии нам надо только в стране варваров. В России.
— Они умеют ждать, согласен. Там сначала выпьют, потом закусят, потом выпьют еще, — поляк на этот раз подавил зевок, — а потом пойдут клянчить на новую бутылку. Все их непроснувшиеся джинны — в бутылках. Водки.
— Но вы упускаете одну деталь…
Аристид хитро улыбнулся. Возникшего метрдотеля он обратил в прах одним движением руки и, обнажив худое, жилистое, словно выкованное из стали запястье, сам налил вина им обоим.
— Там могучий Север, — задумчиво протянул он, — Дремлющая Арктогея, Белое Царство. Но боюсь, спать она будет еще очень долго! Есть другая сила. И я вам ее назову.
— Кто же?
— Цыгане… — смакуя это слово и последовавший за ним глоток вина, ответил Аристид.
Поляк расхохотался, чересчур громко для аристократа, и заметил, что сидевшая за боковым столиком с бокалом светлого перно молодая женщина в струящемся красном платье обернулась на них. Она была почти скрыта ветками растений, хорошо видны только черные волосы, ниспадающие кудрями на плечи. И еще поляк заметил, что туфли красавицы небрежно валялись сбоку стола, показывая белую набойку каблука, а босые ступни женщины, изящные и вылепленные, как лучший кубок Челлини, покоились на синем ковре. Кажется, она с наслаждением шевелила голыми пальчиками! Она отдыхала.
— Вы меня рассмешили, Аристид! Поздравляю.
— Ничего смешного. Смотрите шире: мы имеем практически многомиллионное войско, рассеянное по всему миру. Мы сварены в нем, как в бульоне… Причем это общество со своими законами, уставом, нравами. Говорят, что закон не вокруг цыгана, закон внутри него! Легче попасть в Исламский университет Аббасидов, чем стать своим в цыганском таборе. Помните Сервантеса, «Цыганочку»? Героиня Сервантеса ведет себя совершенно логично, заявляя, что поначалу молодому человеку следует два года прожить в таборе, не прикасаясь к ней, и только после этого «испытательного срока» будет сыграна свадьба. Вот так-то вот — ДВА ГОДА!
— Это все равно останется на вашей совести, Арис…
Видимо, его друг взволновался, ибо усатый схватил поляка за локоть и этим вынудил оторвать глаза от покачивающейся ножки (черноволосая женщина закинула ногу на ногу), но, устыдившись своего порыва, руку отнял. Алесь уже допивал вино.
— Может быть, может статься… Цыгане — это ведь наследники индийской культуры, наверно, самой древней после Египта. В принципе, все это вышло из долин Тигра и Евфрата. Они недооценены. Вы знаете, мне снился сон… Что родилась великая Цыганская Царевна. Собрала свой народ и… И куда мы с вами будем бежать, милый мой?
— У цыган повелевают мужчины, — заметил поляк.
— Да, это так… но пока не родилась Великая Волшебница. Мы судим о них в соответствии с привычной картиной мира, не допуская чуда до этих несчастных. Но помните, как у Екклезиаста? «Чудо пробуждает в человеке кротость, которая сразу пожирается зверем желания».
Там, наискосок, произошло движение. Как-то неслышно вдали проплыли по воздуху каблуки и тонкие их ремешки: черноволосая удалилась, держа обувь в руке. Интересно, какая у нее машина? Mercedes Brabus? Jaguar? Или Ferrari…
Аристид, странно кривя губы, движением подозвал метрдотеля; тот явился уже с золотым карандашиком. Не разжимая рта, бритый показал глазами на столик и обронил:
— Кто?
— Венгерская аристократка, мадам Дъендеш, джентльмены. — Они увидели лишь блестящую макушку метрдотеля, но не его глаза. — Инкогнито.
Конечно, никакой благодарности не последовало. Через несколько минут мужчины спустились по лестнице к белой машине. У самой дверцы бритый Аристид вдруг повернулся и положил сухую ладонь на щеку поляка. Ласкающе провел по его пухлым губам, нежному подбородку — рука упала, Аристид глухо пробормотал:
— Вас погубят женщины, дорогой Пяст… Хвала Господу, что это была не цыганка. Вы хотите еще вина? Да? Отлично. Мы закажем его в номер.
Белоснежный «бентли» рванулся по набережной в сторону Сен-Мишель. Париж, сочный и густой, как настоящий фондю, и ароматный, как луковый суп, сырно светящийся небоскребами Дефанса, с торчащей в его горле рыбьей костью Эйфелевой Башней — Париж, раскрашенный ночью в маргариновые и синюшные цвета, примирял всех. И меньше всего думал о том, что два человека, собиравшиеся этой ночью, как обычно, погрязнуть в грехе, коснулись удивительной тайны — великой и кровавой. Тайны, которая очень скоро затронет их самих. И несравненно более жестоко.
В то самое время, как метрдотель-алжирец провожал горящим взором мелькнувшую за гладью окон «белую рыбу», шепча своими большими, вполне по-галльски оттопыренными, но с нефранцузской синеватой каемкой губами страшные проклятия и этой «рыбе», и двум живущим в ее чреве педикам — уж педиков-то метрдотель различал мгновенно! — примерно за триста метров от него, негодующего, двое полицейских Речного департамента Центрального комиссариата полиции, ругаясь вполголоса, орудовали рычагами хитроумного устройства, укрепленного на небольшом патрульном катере с оранжевыми боками и синюшным, трупным огнем бортовых маячков. Происходило это на Сене напротив вокзала Аустерлиц, у Парка Скульптур под открытым небом, мягким зеленым подолом огибающего набережную Сен-Бернар. Свет рекламных щитов здесь не бросался на реку с яростью желтого зверя, мощные искатели-прожекторы освещали только топчущиеся у борта и жалко плещущие волны, а членистая, ярко-желтая рука японского робота, укрепленная на катере, все хватала в воде ускользающее нечто. Ему помогали две крепкие волосатые мужские руки, орудующие обыкновенным багром, не изменившимся за многие века.
— Вот она, дерьма кусок! — сипло сказал старший полицейский, самоотверженно кладя на фальшборт свою печень, расширенную от ежедневной порции красного.
Печень молчала, но отчаянно скрипел о железо мокрый прорезиненный плащ. Наконец робот сонно загудел и начал подымать из воды нечто, белеющее в свете прожекторов, белеющее отчаянно, мертвенно и поэтому неразличимое. ЭТО было свалено к ногам полицейских, обутых в грубые ботинки итальянской Noldi, шьющей свои чудовища в Турции. Но ОНО не рассыпалось по решетчатому поддону палубы, как серебристая треска или сельдь, а замерло бесформенной кучей. Младший молча защелкал кнопками, возвращая натруженные руки робота в резиновые рукава, старший швырнул в угол багор, как использованную зубочистку. Первый дал резкий, прорезавший ночную тишину вопль электросигнала-сирены и повернул большое, совсем как у старого автобуса, рулевое колесо. Катер, дрожа и пошатываясь, словно ошарашенный зрелищем, представшим на его палубе, совершил полукруг в маслянистой воде — почти на сто восемьдесят градусов — и автопилот, послушно приняв команду, повел рассекающую негромкие волны машину к одной из стационарных стоянок речного патруля.
Оба закурили, стоя у надстройки рубки, большие и неуклюжие в мокрых плащах: несмотря на духоту, приходилось их носить, ибо сырость реки проникала в каждую щелку, промачивала все, даже части тела меж пальцами ног, делая их вонючими. Они только не носили на реке кепи: форменный головной убор сдавливал, мешал. Младший курил лицензионные Dunhill без фильтра, а пожилой — ароматные немецкие Kabinet.
Оба если и смотрели на белеющую груду на корме катера, то мельком. А если что их и удивляло, так это белая кожа неизвестной женщины; Сена любовно придает своим трупам всегда один и тот же серо-синюшный оттенок уже на второй день пребывания в ее гостеприимных водах.
— М-да, а голову ей небрежно откромсали, — заметил молодой, сплевывая за борт. — Мясницким манерам, да?
— Ну, — откликнулся напарник. — Слушай, ты лучше скажи: правда, что у Ву Линь на киске три больших бородавки?
— Натурально. Клер видел.
— Твой Клер соврет, недорого возьмет…
— Ха! Он спорил.
— Показала?
— Смотри, а титьки у ней так и торчат, — заметил молодой, то ли в тему сказанного старшим, то ли совсем наоборот, — наверно, ее того…
Старший хмыкнул, небрежно скользнул глазами по останкам:
— А спицы вязальные, старые. Такие у моей бабки были. Ты смотри, как они ей титьки проткнули — строго крест-накрест.
Младший кивнул. Ни он, ни его напарник не были жестокими людьми, но в полвторого ночи на сырой, холодновато щупающей туманом Сене говорить просто больше не о чем.
— Еще живая была, вот и торчат. Да, у этой, помнишь, которую мы подняли с реки у Лебяжьего острова, башка чисто была срезана, правда? Как бритвой.
— Ну… похоже на то. Бодри говорил, что профсоюзы добились нашим девятипроцентной прибавки, слыхал?
— Слыхал. Но это только по Иль-де-Франсу, он нажал там на кое-кого… Она азиатка, как ты думаешь?
— Да ну нее… Черт ее знает! Слишком смуглая.
— Это у меня кормовой фонарь так фонит. Пленка уже выцвела.
— Да нет, похоже… Ты вещи проверил?
— Разбежался! — Молодой зевнул; приближался пластиковый причал, оранжево-голубой щит Police Fluvial[7] и стоящий на спуске от набережной Сен-Бернар желтый Renault Megane Combi, похожий на беременного таракана, с золотистым светом внутри. — Пусть Ву проверяет…
— Черта с два она проверит. Видал, там уже трупники подъехали? Сейчас запакуют в мешок, прокурорские этим займутся. В морге.
Все, собственно, произошло так, как и предсказал старший, умудренный опытом. Обезглавленное тело с фрагментами юбки и нижнего белья и без каких-либо следов ранений, кроме воткнутых в него спиц, принадлежавшее женщине в возрасте предположительно тридцати-пятидесяти лет, было бесцеремонно разложено на резиновых ковриках, сфотографировано несколько раз, изорвано в нескольких местах контрольными пробами кожи и мышечной ткани, а потом запаяно в хрустящий черный пакет. Санитары-арабы, освещая темноту своими белозубыми улыбками, как фонариками, задвинули носилки с телом в фургон «ситроен», и тот уехал, сердито ворча дизелем. Пока полицейские топтались у открытой дверцы легкового автомобиля, сидящая в нем дежурный следователь запаковала файлы полицейского архива, отправила с ноутбука копии в департаменты и округа, своему начальству, и спросила устало:
— Посторонние предметы, пулевые ранения, фрагменты колющих?
— Не было, — хмуро обронил старший.
Ву Линь было около тридцати, и была она наголо бритой — череп правильной формы в свете лампочки салона отливал марганцевым оттенком — с колечком в правой ноздре невысокой китаянкой с очень большими бедрами и жилистыми ногами, обутыми в ремешковые босоножки. Большой голый палец с квадратным двухцветным ногтем торчал вперед, как торпеда, а символические, узкие полоски очков без оправы перечеркивали ее лицо артиллерийским прицелом. Ву сидела в машине, одетая в черную клочковатую юбку и неряшливую рубаху, ее бледные пальцы молотили по клавишам.
— Завтра распишитесь в сдаче, — подытожила она. — И не рассказывайте, что у нее был при себе миллион золотом, принадлежащий русской мафии! Пока, ребята.
— Мадам Ву, — заметил старший, — а правда, что бородавки — это круто?
Китаянка в плоских очках, острые груди которой рвали светлую ткань рубахи, смерила его взглядом и почти босой ногой нажала на педаль газа.
— Если только не на заднице, придурок! — ответила она. — Тогда это геморрой… Пока, мальчики!
Красный «меган» умчался по набережной Сен-Бернар, скользнув в тень скульптур Музея под открытым небом, подсвеченного разноцветными прожекторами. Младший сплюнул на асфальт окурок, а старший наклонился и что-то поднял с серой плиты.
— Что? Нашел миллион русских копеек? — издевательски поинтересовался старший. — Поехали. Надо пройти еще раз до Лебяжьего, может, кого снова поднимем…
Молодой задумчиво вертел в руках небольшое колечко из какого-то светлого, красноватого и по виду очень недорогого метала. Бронза, что ли?
— Что за дерьмо ты там собираешь, Эррен?
— Так. Кольцо.
— Откуда оно взялось? Из задницы у нее, что ли, вывалилось?! Пойдем.
— Ага. Тут же коврики лежали…
Пока они спускались по ступеням каменной лестницы, возведенной здесь еще при Георге Османе, чтобы удобнее было полоскать белье, младший крутил в пальцах кольцо. Наконец они зашли на катер; младший, становясь к пульту, заметил:
— Слушай, я вспомнил! Такое же было у той, у которой голову бритвой… Помнишь? Только в кулачке.
— Ей что, тоже скальп с живота сняли? — осведомился старший.
— А черт его знает… Но кольцо было.
— Ладно тебе. Смотри, как китайчонка взъелась насчет бородавок, а? Выходит, я должен Жоздри пять евро?! Ах, каналья… Ты Клеру скажи, что он может спорить наверняка.
Разговоры затихали. Патрульный катер шумно уходил вниз по Сене, к Лебяжьему, пропадая и из власти огней, и из нашего рассказа.
Строго секретно. Оперативные материалы № 0-895А-8897986
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел радиоперехвата
Перехват телефонного разговора в рамках операции «Тетрада»
Париж, Авеню Шампобер, 014607-5303 — Новосибирск, 523-97-77
Фигуранты: Майбах — Пилатик
Перехват 0:45–5:32
Начало устойчивой связи: 0:54
— …Вы что-нибудь можете без меня? Сделайте ему рожу сзади, и все! Извини, Эрастик, приходится отвлекаться. Ну, и как там у вас погода?
— Тепло, но дожди пошли.
— А у нас плюс восемнадцать, и все эти мымры-француженки надели плащи… Думаю, надо приказ вывесить о запрещении плащей и колготок, пусть закаляют свои галльские ляжки. Ты сейчас в отпуске?
— Какое там! Половину не отходил, выдернули…
— А чего? Массовое убийство? Теракт?
— Почти. Товарищ приехал из Горно-Алтайска, от какого-то местного общества по развитию традиционной культуры. И к академику Шимерзаеву. Ну, его пустили. А он достал топор и говорит: если, мол, немедленно не отдадите приказ мумию вернуть, голову отрублю…
— Какую мумию? А… которая у вас там лежит. Алтайскую Принцессу. Элиз, вы меня вконец доконали. В зад! Понимаете, au derriere… Merde, espece de con![8] Черт, извини, сейчас… Элиз, я не помню, как называется последняя обложка… Ну и что, что у нас там рисунок оргии… Пусть там и будет. Эй, крысы мокрые, ну помогите ей разобраться! Expliquez-lui, quelq’un…[9] Лев Николаевич, да, будьте добры. Да… да… Эраст, я тебя слушаю. И что?
— Ну, как обычно, милицию, ОМОН подтянули. Шимерзаев не дурак оказался, говорит: «А топор-то у вас острый?» Тот попробовал: ну, говорит, острый. Академик ему: нет, мол, ерунда, вот у нас в приемной сабля лежит из могильника Тимура-Тамерлана, она, дескать, острая; я принесу.
— Что, правда? Сабля лежала?
— Да у него там этот… коньяк подарочный в бутылке — в виде сабли. Ну, тот в приемную, а окна приемной на козырек выходят. Там еще дерево такое растет, пальма.
— Знаю. Пальма над входом в Президиум СО РАН — это фишка… И что?
— Выпрыгнул. И с этой пальмой вниз, мягко.
— Ни черта себе! Деревце жалко… Якута-то задержали?
— Не якута, алтаец он. Пока наши согласовали, как его штурмовать, — академик-то со страху наговорил, что у того не топор, а бомба, — он из окон со зла все повыкидывал. Из кабинета.
— Много?
— Да так… Телевизор плазменный, проекционную установку, три компьютера, микроволновку, цифровые видеокамеры две… А потом простые менты-пэпээсники из Советского райотдела зашли да повязали.
— Да, история. Ну, а тебя-то чего туда? Ты же у нас по особо важным. Важняк прокурорский.
— Ущерб. В особо крупных размерах. Академик в приемную Президента пожаловался, что, дескать, не ограждают… Вот и разбираюсь.
— Алтаец-то сидит?
— Ну. В СИЗО. Молчит, как рыба об лед. Лечат его — он сразу синий какой-то стал.
— Я занят, разговариваю… Элиз, подите к черту! Я вас уволю… Мерседес, где мой кофе? Минутку, Эраст…
— Работаешь в поте лица?
— Обложку для третьего издания Зеланда[10] не можем слепить… издание на иврите, а наш художник все время одну порнографию рисует. Лев Николаевич, ну дайте оргию фоном, а поверх болдом пустите текст. Fuck! Русский забыли?! Болдом, говорю, жирный, жир-ный: bold!!! Извини…
— Да ладно. Я просто звонил, поговорить. А то вы ведь все разъехались.
— Не говори. Олег, консультант наш всех и вся, знаешь, что утворил?
— Он же в Нью-Йорке?
— Да. В биржевой компании. Прилепил на стенку лик Иисуса и написал: «Личные консультации. Посредничество. Недорого. При жизни!» И телефон. Так у него клиентов — как у дурака махорки. Ставит на уши всю биржу.
— Да… здорово. А Тарзания, говорят, в Испании, за «Реал» играет.
— Он футболист известный…
— А Капитоныч? В Лондоне?
— ИДИТЕ ВСЕ НА… я занят! Лев Николаич, объясните им всем. Да, он там скорешился с каким-то местным лордом, председателем «Лондонского Клуба Уличных Хулиганов». Симоронят по полной программе. Помнишь, как мы в мэрии грибы собирали?
— Конечно?
— А они в универмаге «Хэрродс» червей на рыбалку копали… Скандал такой был, что «Таймс» на первой полосе их тиснула. Ты-то как, что нового в Волшебстве совершил?
— Соросовский грант получил.
— На что?! Ты же следователь Генпрокуратуры!
— Да черт его знает, на что… У меня типус тут был, по мелким аферам с акцизами. Председатель какого-то общества «Соединение России». Ну и фото свое оставил, открыточку предвыборную, а там внизу сокращение, места не хватило: «об-во, Со. Рос». Открытка у меня на столе валялась, валялась… а потом я ее взял и этим… изображением в уголке монитора приклеил.
— Неудобно же.
— А он один черт виснет… За месяц третий раз Windows сношу. И каждое утро говорю — любуйся, Сорос, на мой компьютер, любуйся на ваши дела с другом Биллом! Пока денег не дашь, не отстану.
— И что?
— Неделю назад письмо пришло. Я же все-таки кандидат юридических… Грант на десять штук «зеленых» и письмо.
— От самого Сороса?
— Ну, с подписью, по крайней мере. Пишет: не знаю, мол, чем вам помочь, уважаемый господин Пилатик, но ваши настойчивые обращения в наш Комитет… и так далее.
— А ты что, обращался?
— Да ни в жизнь.
— Вот это здорово! Симорон рулит… черт, а у меня тоже, может, какая открытка на столе лежит… сейчас, сейчас… Merde! Кто подсунул мне эту порнографию?! Эй, крысы растленные?
— Что там у тебя?
— Йоко Оно в гинекологическом кресле. Голая. Тьфу… из свежих коллажей, наверно. Ну, ладно. В общем, поздравляю, Эраст, поздравляю. Стихи-то пишешь?
— Да нет… нету времени.
— Ну, ты смотри, если что. Мое издательство всегда к твоим услугам. Тиснем сборничек. Кто там? Лувр? Да черт с… ладно! Ладно, говорю, ça ira, apportez mon telephon…[11] Ну, Эраст, пока-пока! Позвоню!
— Счастливо, Дима.
(Окончание устойчивой связи: 05:38)
«…Подруга из российского фонда Образовательных программ имени Дж. Г. Флетчера рассказала мне, как долгими зимними вечерами гадают „на жениха“ студентки Сызранского технологического колледжа, который подруга посещала с миссией проверки расходования выделенных средств. В комнате сидят две девушки в теплых ярких халатах с китайского рынка и со SPA-маникюром стоимостью примерно 400 долларов. В обыкновенный пластиковый стаканчик они поочередно наливают русскую водку. Осторожно опускают на дно обручальное кольцо, которое дала им их третья, отсутствующая сегодня подруга. Затем осторожно, чтобы не проглотить кольцо, девушки выпивают водку мелкими глотками. А потом кашляют и долго щурятся. Когда моя подруга Джин спрашивает их, зачем они это делают, ей отвечают, что именно так можно рассмотреть изображение суженого… Джин говорит, что так гадают девушки буквально в каждой второй комнате их студенческого кампуса… Они считают себя невестами и ищут женихов».
Утро у Ивана Ипполитовича Шимерзаева, академика, член-корреспондента РАН, определенно не задалось. Вначале испортился каталитический нейтрализатор у его нежно-зеленой, гладкобокой и леворульной Toyota Carina ED. Хитрый этот прибор предназначен был для того, чтобы какой-нибудь среднестатистический антверпенский бюргер не портил воздух родных просторов, разъезжая по умытым голландским дорогам; но и до сих пор исправно разлагал диоксид углерода на полагающиеся безопасные ингредиенты — а после года в Сибири внезапно сошел с ума и стал переводить все это в обычный сероводород. Самое ужасное, что запах сероводорода необъяснимым образом просачивался в салон, и некогда приятный путь из коттеджного поселка Изумрудный под Бердском до родного института академик проделал в окружении невидимых тухлых яиц. Запах был так силен, что пару раз приходилось останавливать машину на обочине, выходить и жадно вдыхать воздух, который тут, на алтайской трассе, огибающей линзу Обского водохранилища, оставался свежим, мористым. Академик облокачивался на дверцу, дышал, умиленно разглядывая ровную гладь Обского моря и мохнатые бородавки островов: географической «высоты № 1204», называемой в народе «Хреновой» в силу наличия там цветущих плантаций дикого хрена, и острова Кораблик, тоже имевшего устойчивое народное имя — Тайвань. Над бородавками вяло подымливали трубы Бердского радиозавода, но над всем этим голубой чашкой висело небо, проносились чайки, и картина отчасти умиротворяла.
…Шимерзаев был из «старых». Точнее, из новых «старых», ибо те, прежние «старые», ушли из жизни уже два десятка лет назад. Узкое горло Судьбы, через которое проскочили немногие научные люди, Шимерзаев давно преодолел. Часть его коллег уехала в США, Канаду или Израиль, а теперь тосковала в форумах, и сильнее всего — когда удавалось вырваться на симпозиум в благословенные кущи новосибирского Академгородка. Другая часть смирилась со служаночной ролью науки и, допустив в коридоры своих крепостей-институтов и лабораторий коммерческие организации, тихо сдалась. В их коридорах уже торговали недвижимостью да окорочками, а сами академики и директора доживали свой век, будучи руководителями каких-нибудь научно-производственных фирм, где им отводилась почетная роль зицпредседателей: да, не голодаем, и икорка в достатке, но деньги не те, а главное — не деньги… черт!.. главное — все не то: трепета нет, привилегий, права первосвященства…
Шимерзаев же как-то очень вовремя получил грант Европейского Института этнологии человека, потом еще один. На эти деньги снарядил гигантскую экспедицию в духе тамерлановского войска: с кибитками, всадниками, обозом для награбленного — и почти сразу же отрыл на горно-алтайском плато Укок могильник неизвестной молодой женщины. Судя по почестям, оказанным этой даме с непропорционально огромными ступнями (деталь, на которую указала Шимерзаеву антрополог экспедиции — гламурная, но стойко переносившая походные лишения девушка), она пользовалась особым авторитетом при жизни, так как похоронили ее с шестнадцатью слугами, девятью верблюдами, домашней утварью из меди и с двумя лицами неизвестного происхождения.
Шимерзаев начинал еще в те времена, когда в Институте археологии СО АН СССР царил академик Окладников — грозный и могучий А-Пэ, создавший целую научную школу. Сначала Шимерзаев входил в свиту мальчиков-аспирантов А-Пе, вдохновенно записывавших за ним цитаты и ловивших плечами свет генеральских звезд; вместе с ним откапывал кости мамонта, а точнее — трогонтериева слона, который и по сей день, трехметровый в холке, тычет в посетителей Института археологии своими обломанными бивнями из фойе. Потом собирал по бревнышку на территории музея Спасо-Зашиверскую церковь, увезенную из зоны затопления, — без единого гвоздя сделанное диво дивное сибирской архитектуры и жуть жуткая исторической правды, ибо все население древнего сибирского города Зашиверска, который стоял в бассейне реки Индигирка, умерло, включая последнего младенца и последнюю кошку, от черной оспы в конце восемнадцатого века, и трупы долгое время так и лежали в церкви…
Научная юность Шимерзаева прошла в лихорадочном служении исследовательским подвигам кумира, научная зрелость — в самодовольном снятии сливок с его наследия, а в научной старости обнаружился вдруг нехороший вакуум, ибо от глыбы Учителя, ушедшего в небытие и ставшего всего лишь барельефом на институтской стене, — от этой глыбы Шимерзаев отлепиться так и не смог. А она тянула туда, куда следовало, — в могилу. Поэтому мумия с плато Укок оставалась для Шимерзаева последним сокровищем, последней тайной, основой жизни, и он отчетливо понимал: забери останки к себе эти горлопаны из алтайских музейных центров — и все! Не будет Шимерзаева, не будет его имени, ничего не будет, кроме пенсии, а ведь он знавал лучшие времена. Поэтому за мумию академик дрался отчаянно, и даже последний пассаж с этим придурком-алтайцем — рослым пустоглазым детиной, обреченно держащим в руках топор, — его не особо испугал: он ощутил, что покусились на его кровное. А у любого, самого никудышного мужчины при защите кровного всегда в жилах кипит собственнический инстинкт, и тогда человек ничего не боится. Вот и Шимерзаев никого не боялся. Даже вроде как дал слабым, мокрым кулачком по щеке алтайца, загружаемого на его глазах в автозак: вот, мол, ужо тебе!
В институт академик приезжал всегда очень рано, когда первые уборщицы уже стучали в коридорах пластиковыми ведрами, горловыми звуками пели краны, а охрана на входе выключала нагретый за ночь видеомагнитофон. Сегодня он прибыл еще раньше — тухлые яйца в машине, на которых он, кажется, буквально сидел, принудили его развить бешеную, несвойственную его стати скорость в девяносто километров. Сейчас Шимерзаев тяжело, как тот самый трогонтериев слон, поднимался по мраморной лестнице, на каждом пролете свирепо раздувая ноздри маленького плоского носа. Солнце било в окна, украшенные мозаикой, и подобострастно рассыпало под ноги замдиректора института, большого человека в мировой науке, разноцветные лоскуты.
Вот академик добрался до третьего, последнего этажа своей вотчины и сразу обратил внимание на то, что мраморный пол подозрительно блестит. Но он не придал этому значения, так как был близорук (из-за чего носил очки, без оправы): мало ли что почудилось.
И повернул за угол с лестничной площадки.
То, что он увидел, не поддавалось анализу его холодного, логического ума ученого.
Прямо на него двигалась голая — ну, не совсем голая, просто в голубом ветхом купальнике — девчонка. Двигалась бесшумно, потому что ее босые ступни — кстати, тоже почему-то очень большие, костлявые, напоминавшие финские короткие лыжи, — скользили по покрову воды на бетоне легко, как по льду! В одной руке девица держала швабру с половой тряпкой, болтающейся серой хоругвью, в другой — древний керосиновый фонарь модели «летучая мышь», но не зажженный. На лице у девушки красовались очки «кошачий глаз» в лжечерепаховой оправе, а сама она тонким голоском распевала:
Академик остолбенел и издал какой-то странный звук: то ли вскрик раненой птицы, то ли рычание амурского тигра. Девица замолкла, ойкнула и остановилась; но мотнувшаяся по инерции тряпка облепила лицо академика, ударив в нос все тем же запахом тухлых яиц и еще — водопроводной хлорки.
Шимерзаев хрюкнул, закрутился на месте, сдирая с лица эту половую мерзость, — содрал вместе с очками, а уже без них ничего не видя, кроме мерцания переливов света, завопил истошно. И на одной надрывной ноте. Без слов.
— Ааааааааааааааааа…
Крик этот скатился водопадом вниз, по мраморным ступеням, и достиг вестибюля. Спустя полминуты примчались два охранника — бритых, лет средних, мало разбиравшихся в археологии. А тем более в том, что в храме науки невозможно не то что появляться босым-голым, так еще и держать в руке личный артефакт Шимерзаева, покоившийся в приемной, — раритетный керосиновый фонарь! Шимерзаев, стоя коленями на мокром полу, уже искал свои очки и выл; охранники нашли очки, заботливо подняли его, спросили:
— Иван Ипполитыч, что с вами? Где-кого?
— Ва… во… — Шимерзаев нетвердой рукой показал в конец коридора.
Один из охранников посмотрел туда, обнаружил худую фигуру, моющую пол в белом замызганном халате, и участливо напомнил:
— Иван Ипполитыч… Это же Верблюдочка. Она у нас пол моет, не помните?
Иначе говоря, Шимерзаева подозревали еще и в старческом маразме. Но опровергнуть он этого не мог, только бессвязно и гневно тыкал в конец коридора пальцем, указывая на босоногую уборщицу:
— Ва… су… про… ан-на…
Ему просто хотелось сказать очень многое, но сознание не могло никак расшириться.
— Понял, — деловито резюмировал один из охранников. — Вася, «скорую»! Иван Ипполитыч, не беспокойтесь, разберемся.
Девушка продолжала сосредоточенно полосовать пол шваброй. Она давно уже раскаялась в том, что проспала и начала ритуал на полчаса позже, да и в том, что не рассчитала — вылила на пол слишком много воды.
Кто-то называл ее Людмилой Васильевной Шипняговой, кто-то — Людочкой, но по институту, и не только по нему, ходил набор устойчивых прозвищ: Людочка-Верблюдочка, Верблюдища, Верблюдица, Страхолюдочка. Трудно сказать, почему: вроде, горба не было, спина всегда стояла прямо, туловище худое, причем симметричное — острые лопатки торчали ровно настолько же вперед, насколько небольшая грудь. Ну оттопыренная нижняя губа — и что? У Марии-Антуанетты похуже было, а какие мужчины ее любили — тот же Бэкингэм! Ну лицо длинное… а вы на Линду Эвангелисту посмотрите: зубы выпирающие и длинные, как у кролика. Ну да, а как вам Вупи Голдберг?
Одним словом, внешность Людочки была явно далека от идеала, к тому же пугали глаза: они у нее имели серо-голубой оттенок, но настолько бледный, прозрачный, что из глазниц на человека смотрели только две точки зрачка, напоминая детский рисунок-ужастик.
Однако проблема Людочки была не в этом. Ей просто не везло. Но со страшной силой. Причем все неприятности, происходившие с этой нескладной, но доброй и робкой девушкой, имели особенный оттенок: они были апокалиптичны, катастрофичны — однако сама она выходила из них почти без видимых потерь. Как заколдованная.
Первое катание на велосипеде прошло успешно — голенастая девчонка почти освоила «Орленок», — но не пригодилось, так как кататься стало после этого просто не на чем. На полном ходу Людочка врезалась в соседа по дому, дачника Харитона Ивановича, после чего велосипед сдали в металлолом, Харитона Ивановича — в больницу, и родители Людочки еще три месяца таскали туда среднеазиатские груши; а у самой Людочки на память об этом остался треугольный шрам от тяпки Харитона Ивановича, который она все оставшиеся годы закрывала длинной темно-каштановой челкой.
На институтской практике она едва не сгорела заживо в печи для обжига кирпича: у трактора, подвозящего сырые кирпичины, сломалось колесо, механик ушел за бутылкой — ремонтировать, а Людочка, ожидавшая свежей партии в темной камере обжига, так ее не дождалась да и уснула прямо на деревянном поддоне. Тем временем трудяги, изрядно отремонтировавшие организмы самогоном, вспомнили про работу и споро заложили проем камеры кирпичом — обжигайся, родненький, дадим стране кирпичика! Сама Людочка очнулась от мелкой пыли, сыпавшейся на лицо; очнулась и поняла, что сверху в камеру уже засыпают уголь, чтобы через двадцать минут электроды в углу дали искру и подожгли его. Спас ее рабочий печи, который на втором этаже контролировал заполнение камер, — тридцатидвухлетний баптист, он вдруг услышал пение ангелов и остановился: знамение? Как ему казалось сначала, сверху, но потом понял — явно снизу, голос вещий молил его о спасении. Рабочий остановил процесс за четыре минуты до включения рубильника, взял кувалду, спустился вниз… разбил свежую кладку и извлек оттуда совершенно черного от угля, почти голого от духоты ангела, отчаянно отбивавшегося и укусившего его за палец: Людочка свято верила, что, если она разденется хотя бы до белья, ее обязательно изнасилуют.
После этого Людочка обрела стойкий ночной кошмар о замуровании заживо, а баптист через полгода повесился в алкогольном бреду. Завод же расформировали как неприбыльный и сами сломали на бросовый кирпич.
…Самолеты, в которых она иногда летала в юности, садились на ВПП с поврежденным шасси, у соседей по креслам ломались вставные челюсти и отказывали слуховые аппараты; поезда, в которые она покупала последний билет, неизменно сходили с рельс — правда, только локомотивы, которые успевали затормозить. Однажды на перегоне под Красноярском два вагона, в одном из которых Людочка оказалась блокированной в туалете заевшим замком, самопроизвольно отцепились да покатились назад — под уклон; они бы рухнули в реку, если бы их не остановила сошедшая с гор снежная лавина. Даже автобусы, скромные трудяги серых будней, безропотные «луноходы» ЛиАЗ-677-Б, рожденные на свет в один год с советским механическим покорителем Луны, и те не выдерживали этой кармы. Если в салон заходила Людочка, то на следующей остановке либо заклинивало двери, либо в них появлялся билетный контроль, творя скорый суд над всеми безбилетниками.
Столовые, в которых иногда питалась девушка, отделывались банальнее всего — их просто вскоре на месяц-другой закрывала СЭС.
Поэтому Людмила не летала самолетами, не ездила поездами, избегала дальних маршрутов и электричек, не спускалась под землю — в метро, питалась только дома, в комнатке общаги, а путь от нее до работы преодолевала исключительно пешком, лютой зимой — краткими перебежками от подъезда к подъезду.
И еще была у нее удивительная особенность, потрясающая всех, кто впервые с этим сталкивался. На больших, матовой белизны и стальной крепости ступнях Людочки буквально горела обувь. Испанские, подаренные сокурсниками, туфли; добротные сапоги Тырнаузской швейной фабрики, купленные на первую стипендию; выделенные как матпомощь ленвестовские ботиночки; самостоятельно приобретенные сандалии и сабо — все это разваливалось, теряло каблуки, утрачивало платформу, разлезалось на третий-пятый день носки. Однокурсники даже как-то затащили девушку на выставку «ЭкспоСибОбувь», подведя к стенду хваленой немецкой Salamander, и добродушный немец, вскрикивая: «Oh! Was ist loss! Das ist fantastish Gross! Ja, schone, naturlich!» — долго примерял на нее убойные горные ботинки AlhtyBigTrauder 6669 XXL, а потом попросил «немного пройтись». Глаза немца вылезли на лоб, когда на шестнадцатом шаге подошва одного ботинка осталась на ковре, а второй раскрылся, как трасформер, со звоном выпустив скрученный узлом супинатор. И в этот момент по необъяснимым причинам сзади обрушился целый стенд с обувью; стендист дал друзьям Людочки по пятьдесят долларов и попросил больше не приводить сюда «эту schene фроляйн».
Поэтому Людочка чаще всего ходила босиком — дома, в магазин за хлебом, на работу летом, — позволяя себе иногда надевать что-то типа китайских кед, которые рвались лоскутками, но пока держались. Благо работа не требовала соблюдения никакого дресс-кода. Швабра, тряпка, ведро и немного хлорки.
Закончив обучение на факультете дошкольного воспитания Новосибирского пединститута, Людочка какое-то время, недолго, поработала в детсаду, потом заочно окончила Университет искусствоведения, к тому времени счастливо возникший из местного профтехучилища работников культуры, и нанялась на полставки ухаживать за останками так называемой принцессы Укок, размещенными во временном пуленепробиваемом саркофаге, в комнате за стальной дверью с двумя кодовыми замками, на третьем этаже Института археологии. Обязанностью Людочки было следить за температурными и влагоопределяющими датчиками в комнате, протирать салфеткой сам саркофаг. На остальные полставки она мыла полы на всем третьем этаже института.
Простая кемеровская девчонка, понимавшая, что уголь — не грязь (которая не существует, как правило, вне людей, а червится лишь глубоко внутри), что он въедается в тело на всю жизнь и с этим можно жить; видевшая однажды, как в бане отец обнимает голую мать своими пальцами с уходящими под ногти угольными морщинками, такими глубокими, что их черноту не смыть и не отпарить ничем; знавшая эту нехитрую и мудрую изнанку жизни, она к своим двадцати семи годам не завела ни детей, ни любовника, ни мужа. Первый сексуальный опыт случился на выпускном, в каком-то дворе, после полстакана плохо разведенного спирта. Она вдруг с изумлением увидела себя уже без джинсов, и даже трусиков, с неприлично белыми ногами-макаронинами, раскинутыми как-то совершенно неестественно. Через нее бы прошли все, ибо Людочка отключилась почти сразу, даже оргазм испытав в алкогольном полубреду. Но спасло ее то, что первый партнер Ленька Ковригин оказался все-таки человеком и, поднявшись с нее, даже толком не застегнув штаны, тут же разлохматил о скамью пустую бутылку, заорав истово: «Сукибляпопишу любого!» — а потом с «розочкой» в руках сдерживал напор пьяных корешей как раз до приезда милиции, которая и упекла Леньку на полтора года в колонию за пьяный дебош, злостное хулиганство и совокупность других грехов.
С Ленькой они встречались после его выхода из колонии. Раз пять. Потом Людочка уехала, и стало ей не до того. А потом…
Потом было суетливое существование, наполненное борьбой со стихией быта, в которой секс оказывался совсем не по формату, как задушевное «Полюшко» в эфире молодежной радиостанции. От безысходности была даже мысль податься в проститутки, чтобы получать гормоны регулярно, да причем с компенсацией. Но, во-первых, она не знала, куда позвонить, а во-вторых, скоро выяснилось, что презерватив нынче обязателен, и это меняло всю концепцию.
Так что ритуал, который она испробовала тем июньским утром, оказался разработан интуитивно и самостоятельно. Наслушавшись «умных» соседок по общаге, оштампившихся в паспорте уже на второй-третий раз, Людочка подошла к делу с чистой, незамутненной душой, слегка смущенной разве что ранними русскими переводами Карнеги. Ей говорят, что надо «броситься в омут любви, закрыв глаза»? Хорошо, подойдут мамины темные очки в пластиковой оправе. Ей твердят, что скользить надо по жизни легко, как по воде, — кажется, даже спорт есть такой, трансерфинг[12] называется — отлично! Она мыла полы босой и знала, как голая подошва восхитительно скользит по гладкому мокрому мрамору — как зимой на горке. И все это она, не постыдясь чудачества, как-то попробовала.
Половая гармония? Да уж точно, половая… Надо искать свет в человеке? Фонарь этот, такой миленький, из застекленного шкафа приемной, которую мыла… «Ищу человека», черт возьми! Недостаток общей сексуальности? Обычной ее одеждой были какие-то невообразимые балахоны почти камуфляжного цвета, покупаемые в секонд-хэнде, но недостаток сексуальности она восполнила дерзким, хоть и морально устаревшим купальником. А еще воображение подсказало: у любого рыцаря, отправляющегося в крестовый поход — за справедливостью ли, славой, любовью или Чашей Грааля, — должен быть свой флаг. А ее флаг — швабра с тряпкой…
Стихи она придумала сама.
И вот из всего этого, такого прекрасного и тщательно подготовленного Волшебства, в это утро вышел такой досадный оксюморон.
«…Технологии, которые, как утверждает автор нашумевшего бестселлера „Психология войны“ Эрик Вайн, использовались раньше только в закрытых подготовительных центрах ЦРУ, МОССАД и русского КГБ, уверенно выходят на простор корпоративных тренингов… Топ-менеджеры солидных компаний и серьезные бизнес-вумен, скинув туфли, устраивают забеги по пылающим угольям, прыгают на гибкой веревке с вышек, разрисовывают друг друга акварелью, чтобы потом смыть это все, парясь нагишом в русской бане, — вместе, как во времена царицы Екатерины. Такое ощущение, что русская менеджеральная элита готовится к войне с Западом… Стивен Ресли, один из ведущих специалистов Гарварда в области бизнес-консультирования, говорит, что русские сделали известные ныне тренинговые технологии простыми и эффективными, как и их автомат Калашникова. Особое внимание вызывает методика Танцующих Волшебников, изобретенная…»
— …Андреюрич! Опять они бутылки оставли-пвожрали! Нускокможна?! Запретьте им!!!
Медный поднял голову. Перед ним потрясали бутылкой темного стекла, явно из-под пива, но непривычной емкости — ноль-шестьсот семьдесят пять, с золотой этикеткой и распростертым на ней мохнатым иероглифом, похожим на паука. Медный перевел взгляд на того, кто гневно потрясал бутылкой.
— Тятя-Тятя, положи ко мне в стол, — миролюбиво заметил Медный. — Это реквизит. Японский иероглиф «Смерть».
Тятя-Тятя, ворча и чуть заметно хромая, удалилась, а Медный снова опустил глаза в бумаги. Сидел он в крохотном помещении, соединенном с большим залом парой окошек, прорубленных в стене наподобие бойниц. В прежние времена тут был просмотровой центр для дирекции Новосибирского государственного телерадиокомитета, и именно тут, судорожно потирая мокрые ладоши и некстати похохатывая, смотрели и Лукино Висконти, и «Заводной Апельсин» Берджеса. Но это было давно, очень давно… С тех пор западное кинооткровение стало достоянием трудового народа с рабочих окраин; мощности городской телестудии оказались благополучно растащены массой частных телекомпаний, половина которых благополучно обанкротилась; а в здании технического отделения разместилось полсотни организаций, одной из которых и был учебно-тренинговый центр «Лаборатория ANдреналин» под руководством Че-Пе, сиречь частного предпринимателя, Шункова Андрея Юрьевича.
Тятя-Тятя гремела в большом зале — где недавно прошел семинар — партами, ворочая их легко, как шахматные фигуры. Тятя-Тятя оказалась идеальной сотрудницей «Лаборатории». Не понимая ни черта в психологии, не одобряя никаких экспериментов, она, тем не менее, стойко выносила участие в организации этих мероприятий в роли наблюдателя, фиксатора, хронометриста, одновременно являясь также поваром и бессменной уборщицей. По крайней мере, на призыв убраться после семинара откликнулись восемь человек, а пришла только Тятя-Тятя. Сейчас она, в закатанных до колен джинсах и мужской клетчатой рубахе, грохотала партами и стальными коробками стульев, занося их из коридора в освобожденную когда-то для семинара аудиторию. Джинсы плотно обтягивали ее широкие бедра и едва не лопались на тугих, как желуди, икрах голых ног. Вообще, сама Тятя-Тятя с ее фигурой, напоминающей три поставленных друг на друга шара для снеговика, с круглым веснушчатым лицом и пучком на затылке, да еще в таких же круглых, как ее всегда румяное лицо, очках с небольшим числом диоптрий, смотрелась комично. Не зная ее решительный нрав, над ней можно было бы и посмеяться.
Тятя-Тятя, на самом деле Лена, получила свое прозвище давно — отнюдь не в стенах «Лаборатории». Три года назад она, девушка из Чановского района Новосибирской области, скромная райцентровская простушка, приехала с большими амбициями в Москву — поступать в знаменитую «Щепку». Ни красотой, ни статью абитуриентка не отличалась, но в ее крепком, круглом, ядреном и выпирающем каждой своей формой теле ощущалась таинственная сила пушечного ядра — с чудовищной пробивной способностью. Для того чтобы сразить московских экзаменаторов наповал, в первый же день приехавшая в сандалиях Ленка купила у барыги на вокзале туфли с пятнадцатисантиметровым каблуком-шпилькой и умопомрачительное красное платье с рюшечками по поясу. В таком виде, грохоча пластиковыми каблуками, Ленка явилась пред светлые очи экзаменационной комиссии.
Председательствующий, пожилой мужчина с седой львиной гривой, благосклонно осмотрел красное чудо с высокой, как у райцентровской завстоловой, прической и в белых гольфах, склонил голову и молвил:
— Нуте-с, барышня… Что будете читать?
— Некрасова. «Мертвеца»! — отрубила решительная Ленка.
Председатель комиссии вздохнул. Начало уже не предвещало спокойного прослушивания.
— Ну-с… читайте!
Ленка поправила последнюю складку платья, набрала полную грудь воздуха и для верности, для пущего куража притопнула ногой:
— Некрасов. Поэма «Мертвец»!
Она еще раз топнула, вонзая в пол жало каблука. Паркетные полы аудитории, называющейся почему-то «Алсуфьевской», хотя знаменитый трагик никогда в «Щепке» не преподавал, дрогнули и тонко запели. На столе у комиссии закачались разложенные на листах авторучки.
— Прибежали в избу дети, второпях зовут отца: «Тятя-тятя, наши сети…»
И тут Ленка еще раз топнула. Содрогание пола докатилось до стола приемной комиссии, подобно крохотному цунами: крышечка графина хрустально ойкнула и выпала на стол. Председательствующий укоризненно покачал головой, заметил ласково:
— Девушка… потише, пожалуйста! Не в поле, однако-с…
Это немного сбило Ленку, и она решила начать все сначала. Снова сделала вдох, повторила:
— Прибежали в избу дети, второпях зовут отца: «Тятя-тятя, наши сети притащили мертвеца!»
В этом месте девушка страшно выпучила большие зеленые глаза и, не в силах удержаться от искушения, снова вонзила в пол каблук. Удар этот оказался роковым: под Ленкой что-то треснуло, хрустнуло сахарно, проломилось… Она моментально стала на пять сантиметров ниже, едва удержавшись на ногах. Стол комиссии зашатался, председатель нахмурился.
Он ничего не заметил, но девушка растерялась. Правая ее нога оказалась в плену проломившейся паркетины, и острая боль пронзила ступню, не давая вдохнуть: это под косточку в щиколотку впилась острая, как скальпель, щепка. Чувствуя, как там, внизу, ступню заливает чем-то теплым, и стоя криво, Ленка пробормотала умирающе:
— Тятя-тя… наши сети…
Память отказала. Кроме этого четверостишия, все остальное она напрочь забыла — от волнения и боли. Но все-таки шевелила белеющими губами.
— Ну, что же вы? — недовольно обронил председатель, которому с высокой кафедры не было видно ее мучений. — Продолжайте.
Но Ленка смогла только оглушительно, на истерике, взвизгнуть:
— Тятя-тятя! Тятя… Тятя!!!
Усилием мышц она выдрала ногу из проклятого пролома. Это произвело настоящее землетрясение: графин едва не упал, пойманный железной рукой председателя, пол заходил ходуном, а Ленка, поняв, что ей ничего не светит, заковыляла к двери. Председатель изумленно привстал, перегнулся через стол и только смог вымолвить:
— Э-э… девушка… а что у вас на ноге?
Белые гольфы на правой ноге покраснели, будто облитые свекольным соком, а из ремешков торчала желто-красная щепка.
Ленка посмотрела вниз:
— А? Это так… ничего…
Она вышла в коридор. В ответ на многочисленные взгляды, которыми тут встречали каждого вышедшего, смогла только честно выдохнуть:
— ПРОВАЛИЛАСЬ!
И тут же, не сходя с места, рухнула в обморок от болевого шока.
Оказалось, щепка порвала ей сухожилие. Неделю девушка провалялась в больнице, потратив на звонки и лекарства, а также на новые туфли — каблук тоже не выдержал столкновения с высоким искусством, отвалился чуть позже! — все деньги, а потом наведалась на съемную квартирку, тихонько собрала вещи и отправилась на вокзал. Мечта стать актрисой оказалась похоронена под гнилым полом Алсуфьевской аудитории, которую, впрочем, вскоре после этого закрыли на ремонт. Пол перестелили, покрыв его свежим голубым ковролином.
Ленка никогда не врала — это было ее привычкой, ибо отец в Чанах за вранье лупил смертным боем. Поэтому, пару раз рассказав в компаниях о том, как она в прямом и переносном смысле провалилась в Щепкинском училище, девушка заработала свое прозвище Тятя-Тятя. После этого она поступила в местный техникум работников пищевой промышленности, выучилась на повара и попала в итоге в кафешку для сотрудников в том самом бывшем телевизионном цехе, где снимала офис «Лаборатория». С ребятами в меру разбитная и смешливая Тятя-Тятя познакомилась быстро и очень скоро стала добрым ангелом-хранителем семинаров «Лаборатории».
Все было хорошо, но говорила она своеобразно — гораздо хуже, чем готовила, — съедая часть букв совершенно бесследно, словно навеки исключив их из процесса словообразования.
— Андреюрич, а тутплток аставили. Чейплток, низнате?
Медный снова отвлекся. Перед столиком снова стояла Тятя-Тятя. В руке она держала обыкновенный белый платочек, по размерам — девичий. По углам этого платочка заботливо были вышиты цифры: 6-1-31-36. Небрежным стежком, красной ниткой. Еще Тятя-Тятя без всякой брезгливости держала в руках чьи-то синие носки.
— А… носки — Димана, а платок… Платок — не знаю. Положи на батарею, — посоветовал Медный и снова уткнулся в отчет.
Поразмышлять ему было о чем. Семинар «Лаборатории» под названием «Сезон Сумасшедших Свадеб», приуроченный к середине августа, когда, как известно, загсы задыхаются от наплыва желающих закрепить сложившиеся этим летом отношения, стал для местной абитуры шоком. Многие, читая объявления в своих пустых или еще шумящих экзаменационной суетой вузах, поражались: неужели тут возможно такое? Ибо объявление всерьез предлагало «пожениться на одну ночь», но сделать это «по-новому». На афишах была изображена невеста, прыгнувшая в небо и совершившая кульбит, при этом ее пышное платье свалилось на голову, обнажив трогательно розовые пятки и целомудренные трусики. В некоторых вузах объявления снимали, гневно крича про «разврат». Впрочем, и многие пришедшие думали примерно так же. Но им пришлось жестоко разочароваться. Двухдневный семинар не предусматривал не то чтобы времени на «переспать», а вообще — спать не предполагалось. Ночью проходила медитация, под утро участников будили на кросс по близлежащему Парку Победы, а днем они выполняли разнообразные творческие задания и ритуалы… Семинар удался, как и все прочие. В последнем сборе, на природе вокруг костра, они ощущали такое небывалое единение, словно за эти два дня действительно стали братьями и сестрами.
Но после семинаров обычно накатывала эйфория, в голове носились воспоминания — и на сухой документальный стиль отчета сил не оставалось. Так было и сейчас. Поэтому писчая бумага или Интернет-сайт, где «Лаборатория» с грехом пополам обновляла свою информацию, становились для Медного неразрешимой проблемой. Он великолепно организовывал, проводил, манипулировал — но вот слова не поддавались ему, не хотели складываться в предложения. Никак.
А между тем именно по этому параметру конкуренты обходили «Лабораторию» начисто. По всему городу работали фирмы «тренинговой подготовки» и «психологической разгрузки», где сладкоголосые сирены в коротких юбках, не смыслящие в психологии ничего, а лишь изучившие пару-тройку тестов, зазывали народ на семинары с широкой географией: от загородной Морозовки до острова Тенерифе. Программа у всех семинаров при этом была однообразной: лекция — игра — кофе-брейк — лекция — игра — и «свободное время», что для русского человека, даже посетителя семинаров, означало обычно банальную пьянку. Но все эти конторы имели прекрасно подготовленные листовки, резюме и альбомы, и поэтому не страдали от недостатка клиентов.
А сунуться на этот рынок просто так не получалось: к началу двадцать первого века столица Сибири оказалась поделена на сектора влияния различными психологическими школами не хуже, чем Чикаго двадцатых — на зоны влияния гангстерских банд. Крепостями оказались вузы, где всегда можно было найти более-менее состоятельный и не знающий, куда себя деть, молодняк. А оборонялись эти крепости с жестокостью, не уступающей суровым нравам криминальных кланов.
Педагогический институт, не так давно по общей российской моде «перекрасившийся» в пафосный «университет», слыл бастионом синтоновцев или козловцев — последователей теории Николая Козлова. Обычно для захвата того или иного вуза требовалось привлечь на свою сторону кого-то из заведующих кафедрами психологии или социологии, а лучше — обоих сразу. Козловцы сначала захватили командные высоты в лице проректора по воспитательной работе, доброго грека Василаки, курировавшего кафедру психологии, которая оставалась полгода без заведующего. Но потом они испытали сокрушительное поражение: Василаки умер от сердечного приступа, а на пост заведующей выбрали молодую англизированную преподавательницу, приходившую в институт в джинсах с художественно вырезанными «дырками» и во вьетнамках. Та оказалась сторонницей «фиолетовых»[13] и повела жестокую войну против козловцев, переманив к себе изрядное их количество. Но потом козловцы путем хитрой диверсии вернули свое, подослав к преподше — как выяснилось, не совсем молодой, незамужней и голодной до секса, — доброго молодца с пятого курса, и он охмурил завшу в два счета, заставив ее успокоиться, надеть юбку до колен и забыть о своих увлечениях вообще. Высота была отбита, козловцы получили в свое распоряжение целый новый спорткомплекс для проведения семинаров и нового адепта в лице другого проректора, некоего Данилко, бывшего студента истфака.
НГУ, или госуниверситет в Академгородке, тоже некоторое время оставался оплотом козловцев. Но вскоре путем упорных позиционных боев их оттуда вытеснили разрозненные части новосибирских симоронавтов. Однако в процессе захвата сообщество Добрых Волшебников разругалось вдрызг, и НГУ остался за «танцующими», которые откровенно враждовали с «медитирующими». Причем последние в качестве мести добились закрытия для «танцующих» удобного спортзала, и тем пришлось танцевать свои зикры[14] в актовом, стирая голые пятки о холодный бетон.
Технические университеты всегда были более склонны к простой дидактике — там царил «веревочный курс». Некоторые группки работали по методике Школы естественно-рационального поведения, в жестоких ролевых играх. Мединститут, избежав кровавой распри, честно поделил сферы влияния: в главном корпусе в центре города окопались золотовцы-дыхальщики[15], а в том, что поближе к городской больнице, кучковалась психодрама[16]. Гештальты, энэлписты, ролевики, зеландовцы[17] и «ярославцы» копили силы для решительного наступления и пока пребывали в меньшинстве. А тантристы[18] вообще ушли из вузов, заняв оставленные противником дома культуры, в частности, один из них, самый крупный — ДК «Прогресс». Тантристы действовали набегами, драли за семинары бешеные деньги, используя в качестве самого притягательного брэнда магическое слово «секс»; сознательно не объясняли, что же будут делать люди, раздевшись; каждый додумывал в меру своего воображения — а оно, как водится в стране, семьдесят лет секса не знавшей, испорчено у каждого второго. И поэтому к тантристам народ валил валом. Но и им устраивали диверсии: самым памятным был одновременный заброс в зал ДК десятка газовых баллончиков с «Черемухой». Совершенно голые в большинстве своем люди (некоторые были все-таки в носках!) неожиданно хлынули из дверей ДК на людный Красный проспект, в середине марта, и это зрелище поразило горожан, долго потом обсасывалось различными газетами и послужило предлогом для решительного изгнания Тантры из города хотя бы на зимний сезон…
А уж об объявлениях говорить не приходилось. Ни одна конкурирующая фирма не могла развесить в чужом вузе свои афиши: они висели не более пяти минут. А специальные агенты «диверсионных групп» еще и ходили по другим вузам, уничтожая чужие листовки. К тем же, кто нагло вторгался на чужую территорию, применялись самые крутые меры. Зимой напали на двух девчонок, которые расклеивали афиши «АNдреналина» по вузам: одной сломали нос, а второй прожгли кислотой дубленку, присовокупив, что в следующий раз это произойдет с лицом.
Поэтому единственным способом привлечь народ было слово виртуальное — в Интернете — и слово печатное, передаваемое из рук в руки. Но для этого им необходимо было владеть так же мастерски, как и тренинговыми технологиями…
Медный посмотрел на конец перьевой ручки с сомнением… вывел на листке заголовок: «Мониторинг групповой динамики». Черт его знает, как это описывать. Вот, например, игрушка «Водолазы». Двое человек соединяются веревками, причем правая рука одного привязана к левой ноге второго, и наоборот. Длина веревки — метра три, и пропущена она сквозь ручку стоящей посредине двадцатикилограммовой гири, которую притащил Данила, один из студентов Медного. Участникам завязывают глаза, и после этого они должны за кратчайшее время собрать предметы, разбросанные перед ними на расстоянии вытянутой руки: каждому по десять штук. Понятное дело, что охотиться за предметами приходится вслепую. Если один будет собирать быстро и хорошо, он помешает выполнить это упражнение другому, оттянув на себя веревку. Таким образом, пара тестирует себя на прочность взаимоотношений и на то, насколько один может чувствовать другого. За всю историю этой игрушки, имевшей стандартное название «Водолазы» — ибо в данном случае играющие напоминали водолазов на дне, привязанных шлангами к одному колоколу, — гармоничных пар Медный наблюдал не более десятка. Желание добиться успеха за счет ближнего неистребимо сидело в каждом новичке, пришедшем на семинар.
Вот сейчас, вспоминал он, стоит на одном конце Лис, на другом — Диман. Лис — крупнотелая высокая девушка с волнистыми светлыми волосами и чувственным, породистым лицом, как у актрисы Рене Руссо. Диман — черненький низенький крепыш… Звучит свисток. Лис собирает погремушки, использованные батарейки, шахматные фигурки. Ее длинные руки с растопыренными пальцами, на которых красуются огромные ногти алого цвета, работают, как садовая гребенка. Лис натянула веревки сразу, быстро упав животом на ковролиновое покрытие и этим обеспечив себе стабильное положение. Диман пыхтит, ворочается, но сдвинуть с места Лис он уже не в силах. Веревка, обхватывающая голую щиколотку девушки, натягивается и впивается в кожу, царапая ее до крови. Но побелевшими от усилия пальцами босых ног Лис, словно крючьями, вцепилась в ковролин. В подбадривающих криках она вряд ли слышит чертыханья Димана, но… в какой-то момент понимает, что у ее соперника шансов нет. И, так и не подобрав розового пупса и пинг-понговый шарик, Лис встает, крючья ослабляют хватку, и острые розовые пятки направляются к черной гире — она двигается назад. Есть! Диман успел собрать все предметы.
Когда на импровизированном «награждении» Димана объявляют чемпионом и вручают шоколадную «золотую медаль», Медный видит, как в больших серых глазах Лис под длинными козырьками пышных ресниц застыли слезы. Ей все-таки обидно. Но девушка улыбается. На самом деле победила она — одной этой улыбкой.
Первое время невероятно сложно было и с помощниками. Две девочки из педагогического вроде бы увлеклись процессом, но однажды во время проведения «Водолаза» Медный заметил, что они подыгрывают участникам, подпинывая предметы к жадно хватающим пустоту рукам. Тогда он рявкнул и поставил в заключительную пару их самих: одна не пожелала расстаться с любимыми «шпильками», другая хныкала, беспокоясь о маникюре.
— Это же игра! — возмущенно заявила старшая. — А вы тут по-серьезному… Че к чему?!
— Жизнь — тоже игра, — буркнул Медный. — Но жестокая. А мы учим жизни.
В итоге обе ушли обиженные: одна поломала дорогущий накладной ноготь, а вторая порвала ремешок пафосных босоножек. С этого момента Медный зарекся брать в тренеры расфуфыренных юных «психологинь» с разнообразных специальных факультетов.
Ну, и что написать? Что группа показала себя спаянной, обнаружив разницу в мотивационном характере межличностной кооперации? Вот упражнение «Бревно». Они стоят на бревне, а точнее — на невысокой длинной скамейке, по обе стороны которой разложены маты. Стоят в ряд: скамейка узкая, ее едва хватает для ног, а ступни Лис даже свисают с нее в воздух. Участники должны переместиться — перейти с одного конца скамьи на другой. Идти им приходится в буквальном смысле по ногам стоящих, хватаясь за их плечи, талии и повисая над «пропастью». Первый переход обычно не удавался, многих пугала интимность: девушки стремились отклониться от виснущих на них парней, чтобы, не дай бог, не коснуться, не прижаться грудью, прикрытую легким топиком. И тогда с визгом ряд валился на маты. Но после второго или третьего раза эта ребяческая стеснительность уходила, лица становились напряженными, краснели — не от стыда за случайное соприкосновение тел, а от натуги, потому что цепочка постоянно качалась. И наконец после пяти минут охов, выдохов, шепота — упражнение выполняется в молчании! — правый край полностью менялся с левым местами.
Вот в середине стоит Данила. Студент, причем круглый отличник, с внешностью громилы из «бригады» рыночных рэкетиров. Его прозвище — Танк, что говорит о многом… Лоб — как кабина карьерного грузовика. Коротко стриженные волосы намокли, как и майка на его огромном теле. Медный поставил его в середину специально: ведь если Данила наступит своей тракторной лапой на хрупкую девичью, перебираясь на другой конец ряда, то травм не избежать… Данила — самый сильный в этой группе, но и ему трудно. Он стискивает зубы, он бугрит лоб. Ему очень тяжело сохранять равновесие, хотя по цепочке, деликатно обвивая мальчиков белыми руками за шею, а девчонок — за талию, по ряду перебирается Соня — девушка с абсолютно белыми волосами, хрупкая и невесомая, а на ее босых ступнях видна каждая прозрачная жилочка. Она почти не нарушает равновесия, но цепочка людей, обнявшихся за плечи, качается…
После того, как упражнение пройдено, правда, с четвертого раза, все с радостным вздохом падают со скамейки на маты. Лис, не стесняясь, приподнимает майку так, что видно тугие окружности ее грудей, вытирает ее краем пот. Ей тоже пришлось несладко.
— Ну и что? — вкрадчиво интересует Медный. — Кому было тяжело удерживать равновесие? Ну?
Поднимают руку Данила и Лис. Все понятно, так оно и должно быть. Остальные, как оказалось, постоянно чувствовали, что их «что-то держит». Этими «чем-то» были два человека в группе, склонные брать на себя общую нагрузку, работая за себя «и за того парня».
— А вам надо бы было расслабиться, — советует Медный, — и перестать служить опорой для всех.
— Но тогда бы мы упали! И снова все сначала! — угрюмо гудит Данила.
— Откуда ты знаешь, что упали бы? Может, как раз этим ты дал бы остальным возможность не халявить, а поработать! — заключает Медный.
Его мысли, которые, словно водоросли, сплетаются, закручиваются в клубок, вытаскивая наружу все новые и новые подробности прошедшего семинара, прерывает Тятя-Тятя. Она появляется на пороге, держа в одной руке ведро с грязной водой и свои стоптанные кроссовки, а в другой — швабру. Все, она вылизала этот кабинет до блеска: в аккуратности Тяти-Тяти сомневаться не приходится.
— Вотандреюрич! — недовольно замечает она. — Скока говорили не курить, аони курятвсравно! Скока бычков по углам!
Медный усмехается. Наблюдает, как Тятя-Тятя, сев в углу, моет над ведром босые ступни и, перед тем, как обуть кроссовки, тщательно, полотенчиком, протирает каждый пальчик — розовый и такой же толстенький, как желудевое ядрышко. Из Тяти-Тяти получился бы идеальный участник семинара по телесной практике — она не стесняется своего бочкообразного тела нисколько, искренне считая, что дело совсем не в нем, а в том, что скрыто под слоем волос, эпителия и жировой ткани. И даже под тканью мышечной. Иначе говоря — в сердце. Тятя-Тятя верит в большую и светлую Любовь.
…Последний тренинг — самый жесткий. Отобранные ведущим девушки переодеваются в той самой комнатке, где сейчас сидит Медный, а потом «торговец невольниками» вводит их в общую залу. Это игра «Невольничий рынок», проводящаяся только тогда, когда участники семинара уже дошли до такой степени взаимопонимания, что охотно примеряют на себя любые роли. Их, рабынь, должны продать — и чем дороже, тем лучше, тем больше баллов для формальной оценки они заработают. Но сделать это не просто: не у всех покупателей накоплено достаточное количество собственных баллов-таланов. Мешают амбиции. Да и обосновать покупку придется.
Все трое реагируют на эту экзекуцию неодинаково. Под рваными простынями с сиреневым штампом общаги на их молодых телах нет ничего — это обязательное условие игры. Играть — так по-серьезному. Соня стоит и кусает губы. Она явно стесняется и своих чересчур белых ног, и того, что лицо ее измазали сажей жженой бумаги — это постаралась Тятя-Тятя, подошедшая к поставленной задаче превратить рабынь в замарашек, как всегда, очень усердно. Стесняется Соня и оттого, что ее фигурка в общем хорошо просматривается под прорехами простыни и привлекает внимание мужской части покупателей. Камилла, вторая девушка, бодрится. Она явно решила сыграть ва-банк, изобразив эдакую юную развратницу. Простыня почти сползла с левой груди, виден яркий розовый сосок; Камилла улыбается, шутит вполголоса, стреляет глазами, пританцовывает худыми ногами, но поправить простыню не может — руки связаны сзади веревкой.
Связаны все трое. Невозмутимо стоит только Лис — ей в принципе плевать, что ее фигура под простыней выпукла и совсем не скрыта одеждой, что некоторые пожирают ее глазами. Она спокойно осматривает зал серыми глазами, выбирая себе достойного хозяина. Медный не стал бы с ней тягаться.
Начинается торг. «Хозяин», которого убедительно играет артистичный парень с ником Шкипер (ближайший помощник и соратник Медного), в вечной своей черно-желтой вязаной панамке на бритой голове, расхваливает свой товар, подскакивает то к одной, то к другой рабыне. Больше всего он терроризирует невозмутимую Лис и даже больно щиплет ее за грудь сквозь простыню, но та лишь кривит уголок чувственного рта. За Лис бьются Данила и Диман. Первому хочется, естественно, получить эту гордую царевну, хоть и виртуально, понарошку, в свое полное распоряжение, а второму — сыграть роль Спасителя: вызволить Лис из «грязных лап» Шкипера и Данилы. На краснеющую Соню имеют виды блондин Алексей и тихий очкарик Никита. Камиллу, которая явно переигрывает, хочет купить Иван, долговязый черноволосый парень, видно, из сочувствия, потому что это в его характере — всем помогать.
Аукцион идет бойко, живо. Данила, уже предложивший максимальную сумму, подходит к Лис. По правилам он как покупатель может сделать с ней все что угодно: разжать зубы, осмотреть рот (не старуху ли подсунул лукавый торговец?) или же пощупать грудь (черт его знает, какие там у этих рабынь внешние данные!). Не кота в мешке покупаем. Но Данила нависает над Лис и только неуверенно тычет пальцем куда-то в плечо. Лис ухмыляется, обнажив в улыбке крепкие белые зубы, — это действует, и Данила боязливо отступает. Но тут Диман, занявший у Ивана немного баллов, называет новую цену и тоже срывается с места в углу зальчика, чтобы осмотреть покупку. По движениям его маленьких рук видно, как он переживает за девушку: поправляет готовый сорваться с груди край простыни… И все. Раз, два, три! Диман победил. Данила скрипит зубами. Хозяин развязывает Лис и подводит к Диману. На глазах у всех Лис дарит Диману нежный поцелуй. Учитывая баскетбольный рост девушки и «метр с кепкой» ее спасителя, это выглядит комично, но трогательно.
Данила включается в борьбу за Соню. Та жалобно переводит взгляд в сторону Ивана: девушки понимают, что их чести ничего не угрожает, но они уже включились в игру, и Соне не хочется оказаться в объятиях огромного Данилы. Ну, ну, еще… Соня дрожит, и к ее ужасу с левой груди совсем спадает простыня. Народ сдержанно хихикает. Соня заливается краской. Видно, Иван делает мучительный выбор и… отдает все свои оставшиеся баллы за Соню. Подойдя к ней, он первым делом поправляет на ней «рубище». Соня розовеет снова — до кончиков пальцев босых ступней. Происходит обратная ситуация: долговязый Иван, ростом раза в полтора выше блондинки, склоняется над ней и целует ее целомудренно — в щеку. Даниле ничего не остается, как за бесценок приобрести Камиллу. Та, освободившись от пут, стягивающих ее запястья, с визгом вскакивает на руки Даниле, стискивая его, словно клещами, голыми загорелыми ногами. Тот, не ожидая подобного напора, покорно несет хохочущую, визжащую девчонку к своему мату.
Это последняя игра. Когда уже все привели себя в порядок, вернулись в обычные джинсы, рубашки или топики, расселись на матах и стали пить приготовленный Тятей-Тятей чай, Медный приступил к проведению «Симорон-часа».
— Вот мы и выбрали невест, — говорит он задумчиво, прохаживаясь между сидящими; в небольшом зальчике голос его слышен хорошо. — Вы, конечно, их покупали… Но за символические деньги. На самом деле не столько была важна цена, сколько сам процесс выбора… Так и в жизни: мы выбираем, нас выбирают. Процесс покупки — это просто акцентуация выбора, концентрация его. Задача первая: какой ритуал можно придумать, чтобы приманить того жениха, который вам нужен? Безошибочно.
Все начинают галдеть, предлагая разные варианты. Медный поднимает руку:
— Спокойно! Давайте без этого дешевого симоронизма: вылепить из теста фигуру мужичка и запечь его с десятирублевой монетой в духовке. Чтоб, мол, характером был сдобный, а кошельком — добрый. Это не катит. Ваши варианты?
— Если мы хотим, чтоб он был ДУШевный, — замечает Лис, вальяжно расположившаяся на матах: большие длинные ноги разбросала чуть ли не на полкомнатки, — то жениха надо выбирать под ДУШем.
— Маньяком будет. Стопудово! — комментирует Данила.
— Нет. Не обязательно. Вот у меня подруга с собой в ванную пупсика брала. Детского…
— И что?
— Она ребеночка хотела. И ребеночек появился.
— Через девять месяцев после того, как сантехник прокладки поменял! В душе!
— Да ну вас… все время вы о пошлом. Нет. Просто так. От любимого.
— Лис, конкретнее…
— А что — «конкретнее»? Есть такие шампуни детские, в виде мужика…
— Так прямо и мужика!
— Ну, человека мужского пола. Ручки, ножки… Так, Данила, молчать! В общем, вешаешь его на душ и… и говоришь: «Душа ты моя! Мыло взяла, мою тебя, приди — любя!» Вот. Само сочинилось.
— Ага. Маша мыла Раму…
— А что? Рама, между прочим, — один из богов. Появится — красивый, как молодой бог…
— Вечно молодой, вечно пьяный…
Из шутливой перебранки возникает сначала стих, потом ритуал. Пока участники обсуждали достоинства молодого и пьяного жениха и отдельно — старого, но трезвого, Камилла что-то писала в блокноте. Потом вскочила, потребовала тишины хлопками ладоней и продекламировала:
— Отлично! — похвалил Медный. — Про все сразу… и секс, и молоко, и дед — старый, и он же — молодой. Ну, у кого еще?
— У меня! — азартно сказала Камилла. — Все сразу — это реально. Про все сразу тоже есть… Вот!
Ритуал решили затвердить такой: стоишь под душем, поешь; но стоять под душем нужно в том, в чем собираешься встретить жениха, хотя бы с точки зрения верхней одежды. Отдельные скептики возразили, что стоять в пальто под душем вредно, в основном для самого пальто. На что здравомыслящие ответили, что в химчистке, например, пальто и не так мордуют… главное — вовремя высушить. Сошлись на том, что сначала надо попробовать, а потом говорить.
Вот что вспоминал сейчас Медный, но так и не находил слов, чтобы изложить все это на бумаге кургузо-парадным слогом рекламного буклета. После семинара он получил неплохую Команду. Как это было назвать? Коммерческий успех? Чудо? Эффективность технологий?
Тятя-Тятя между тем закончила обуваться, расправила на полных икрах джинсы и сообщила, что во время семинара произошел прискорбный инцидент: у Данилы из кармана куртки пропала пятисотенная купюра. Данила, живший на широкую ногу, не особо этим опечалился, но Тятя-Тятя заметила и не преминула сейчас сообщить. Андрей встревожился.
— Одежда в этой комнатке висела… под замком! Тьфу, черт, только этого нам не хватало!
— А вы эту Веркусердючку не берите больше! — запальчиво взвилась Тятя-Тятя. — Ненрвитсяонамене… Ворватаяона, вот!
Речь шла о такой же долговязой, как и Лис, участнице семинара, которую взяли бесплатно: не хватало пары одному из участников. Шумливая, крутобедрая девчонка сначала очаровала всех своей непосредственностью, но потом выяснилось, что она жадна и глупа, а это были те качества, которые в их кругу не прощались. В итоге Вера исчезла на четыре часа раньше, отпросившись у Медного.
Стоя уже в дверях, Тятя-Тятя спохватилась. Достала что-то из кармана мужской клетчатой рубахи, подала Медному.
— Платоквазьму… Аэтоятоншла вуглу, вот! Оборонил ктота…
На ладонь Медному лег металлический жетон — неуклюжий, напоминавший шестиконечную звезду, сделанный, вероятно, из олова — судя по весу. На нем были грубо выдавлены две витиеватые буквы «Р» и «М». Медный подбросил жетон в руках.
— Что-тта? — подозрительно спросила Тятя-Тятя, блестя очками.
— Могендовид, наверно. Шестиконечная звезда. Только очень грубо сделанная, — рассеянно ответил Медный. — Ладно. Платок ты сама отдашь…
— Постираю.
— А это пусть лежит у меня в ящике.
— Пакапака, анреюрч!
— Счастливо, Тятя!
Бросив оловянный кусок в ящик, Медный забыл о нем. После ухода добровольной технички «Лаборатории» он еще некоторое время сидел, тупо глядя на лист бумаги с заголовком. А потом тоже отложил его в ящик, завел руки за голову, выгнулся, зевнул… А, черт с ним! Провели и провели. Семинаром довольны. Особенно финальным зикром при свечах, который танцевали уже в состоянии полного душевного комфорта, некоторые были даже в символических набедренных повязках. Медный вспомнил, как после такого же семинара приглашенная на него молодая преподша из института экономики и права, остервенело напяливая на себя свитер и натягивая сапоги-чулки в «предбаннике», раздраженно выговаривала ему:
— …Вы, молодой человек, и понятия о психологии не имеете! Какой-то бардак с элементами Симорона… сплошная дискредитация! Шабаш!!! Жестокость, выбор… Кошмар! Я своих студентов к вам на пушечный выстрел не подпущу!
С тем и ушла. Правда, ее студенты и составили костяк его группы. Но денег это не приносило, а ему, снимавшему этот офис на последние средства, пора было подумать и о заработке.
Медный закрыл помещение; проходя мимо охранника внизу, посчитал пальцами мелочь в кармане куртки и вышел в синеву августовского дня. Что ж, хватит на метро и на бутылку пива. Дома. А там — как Дао рассудит…
Строго секретно. Оперативные материалы № 0-895А-88976455
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел радиоперехвата
Перехват телефонного разговора в рамках операции «Невесты»
Новосибирск (телефон зашифрован) — Новосибирск (телефон зашифрован)
Фигуранты: Медный — Шкипер
Перехват 0:15–6:30
Начало устойчивой связи: 0:10
— …А че делаешь?
— Да вот, пиво пью. В одиночку!
— Жаль, не могу составить компанию. Работа! Привалили дизайн-проекты…
— Дело хорошее.
— Слушай, ты извини, что я не смог сегодня… Много наших-то убираться пришло?
— Куча народу.
— Да ты что?! Ох, блин…
— Ага. Просто толпа. Одна Тятя-Тятя.
— Ну, екарный бабай!.. Извини.
— Ладно, замнем для ясности. Зато она все так вычистила, что даже с прошлогодних семинаров бычки нашла.
— Она может. Ценного ничего не нашла? На общак пусть кладет.
— Да нет. Какую-то оловянную штуку нашла. Как грузило.
— А может, и правда грузило?!
— Балда. Тут рыбы нет — это я говорю, директор катка… помнишь анекдот? Нет, ерунда какая-то. Типа шестиконечной звезды. Еврейский жетон, одним словом. Только больно корявый.
— Точно оловянная? Может, серебро?
— Расслабься, олово… Хотя… по весу — медь похоже! Странная медь, как шлифованная. Почти белая! И буквы — «Р» и «М».
— Рожденные мерзнуть… согреться не смогут. Понял. Точка сборки?
— А черт его знает… Точка сборки — это то, что у Данилы кто-то пятихатку из куртки взял.
— Да ну? Печально. А помнишь, эта барышня… Верунька-то… она все шастала в комнату с одеждой?
— Помню.
— Какая-то она… глазки хитренькие. Надо будет попытать.
— Да просто следить нужно за вещами. Дежурного назначим… Слушай, Шкипер, Тятя-Тятя что-то говорила о «сиреневом тумане». Что это за ерунда?
— А… Помнишь, Валерка-фотограф нас снимал во время зикров? Ну, финальных, со свечами?
— Да. Помню. Для архива.
— Ну так он мне позвонил, говорит, мол, удивительно: идут кадры как кадры, всюду затемнение, он фото обрабатывает, а потом кадра три — сиреневая вспышка. Яркая. Совершенно необъяснимо.
— Может, пленка…
— Какая пленка? У него цифровик!
— А, точно…
— В общем, фотоаппарат в порядке был, аккумуляторы тоже. И тут такая фигня. Хочешь, сам позвони — телефон дать?
— Ладно, потом. Шкипер, я тебе вот из-за чего звоню. К нам вроде факс пришел — Лис мельком рассказала. Из Египта.
— Ни фига себе! Чем это мы отличились?!
— Какой-то мужик предлагает провести семинар. В Эль-Кусейре, ни больше ни меньше. Со всем добром — медитацией в пустыне, зикрами, играми…
— Так соглашайся!
— Да я вот думаю, не пошутил ли кто?
— Тьфу на тебя… черт, опять винды зависли. Соглашайся, я тебе говорю. Сразу ему письмецо: так, мол, и так, согласны. По штуке баксов на брата — и вперед!
— А почему по штуке-то?
— А почему по сто?! Медный, ты считать не умеешь. Зови нас, мы поможем.
— Ладно. Надо на неделе собраться, решить, как жить дальше. Срок оплаченной аренды-то кончается! А денег нет… Скоро тренинги негде будет проводить.
— Вот, бери руки в ноги, ноги в руки и отписывай в Египет — согласная я! Фу, собака…
— Ладно, Шкипер, настраивай винды, не буду мешать. Пока!
— Пока, Медный…
(Окончание устойчивой связи: 06:46)
«…Скандал, вспыхнувший на прошлой неделе с объявлением официального адреса сервера новой глобальной поисковой системы abracadabra.go, продолжает разгораться. Судя по информации системы, ее сервер расположен в городе Туле, в Гренландии, на полуострове Хейс, а сам поисковик зарегистрирован в органах самоуправления Гренландии, формально являющейся автономной территорией Дании. Однако представители датского министерства информации и связи опровергли этот факт, заявив, что по их данным регистрацию для поисковика предоставила республика Перу, а сам сервер размещен в высокогорной точке близ города Куско, где, согласно мифологии древних ацтеков, находился вход в мистическую страну Туле… Пока Дания и Перу на уровне консулов разбираются в этом недоразумении, директор ЦРУ Портер Гросс обнаружил, что поисковая система легко выдает информацию о 2653 сотрудниках и агентах ЦРУ, работающих „под прикрытием“, включая их фото, досье и пароли для почтовых ящиков. По его словам, здесь сложилась „волшебная и одновременно ужасная ситуация…“»
Они двигались на пересекающихся курсах, как немецкая подводная лодка и транспорт союзного конвоя второй мировой; двигались неумолимо и почти не видели, что пути их сходятся в единственно возможной точке.
Она шла от фонтана, ткавшего свое рассыпчатое серебро напротив высотного здания областного Совета, шла босиком, так как ее туфли с квадратными каблуками давно и уютно лежали в пакете, оттопав свое по коридорам института. Там на нее без обуви посмотрели бы косо, а она старалась таких взглядов избегать.
Он шел, вихляя, от пивнушки в глубине жилмассива, пивнушки обычной, зассаной сзади, засыпанной рыбьей чешуей и с покосившимися грибками-столиками.
Она смотрела себе под ноги, наблюдая, какие четкие, неожиданно рельефные очертания оставляют на горячем асфальте ее голые ступни — очертания, на глазах исчезающие, будто стираемые огромным невидимым ластиком.
Он смотрел на стакан в руке, чтобы не расплескать, и время от времени смачно отхлебывал из него, роняя капли на несвежую рубашку под кожаной курткой.
Она была худенькой, даже болезненно худой, с длинными каштановыми волосами, обрамлявшими лицо, подобно раме. Шла с сумкой, из которой высовывался корешок какого-то учебника, — явно студентка.
Он — двадцатилетний вахлак без определенных занятий, вернее, с их пугающим разнообразием: от кражи мобильников из карманов пьянчуг до мелкого рэкета среди учеников технического колледжа.
Видимо, мало что могло быть общего между ними, ведь похожий маргинальный период в ее жизни давно миновал, а лучший, возможно, будущий период этой длинноволосой девушки в белом, горошковом платье никогда не начинался! Поэтому они столкнулись метрах в трех от скромно шумящего фонтана. Рифленая подошва могучих кроссовок прошлась по худеньким, тонким пальцам босых ног с каемкой городской пыли. Девушка побледнела от резкой боли и обронила покорно:
— Извините…
Парень замедлил шаг, обернулся; непонимание немного оживило черты его деревянного лица: больная, че ли? Он ей по ластам протоптал, а она извиняется… Рот открылся, похватал воздух, силясь исторгнуть в мир осмысленный звук, но, кроме короткого «Бля!», так ничего и не родил.
Так этот слюнявый рот и почапал дальше.
А девушка, прихрамывая, повернула от фонтана к дому.
Время, безусловно, лечит. Только не дает больничного. Когда Юлия Шахова очнулась в просторной светлой квартире где-то в самом поднебесном этаже цельнолитой высотки, она не помнила никого: ни звероподобного Сарасвати-Бабы, ни Синихина-Слона, ни посланца ассасинов, ни людей из Спецуправления «Й». События, начавшиеся с попытки нанесения интимной татуировки и закончившиеся жуткой битвой на крыше заброшенной «банки» линии теплоснабжения, оказались изъяты из ее памяти, словно компьютерный файл, выкинутый из Корзины на Рабочем столе. И никто не спрашивал ее любезным слогом Windows: «Вы уверены?» — просто за нее нажали «ОК», и все, боль ушла, впустив в душу светлую умиротворенность, слабый, немощный покой, который бывает обычно у людей, вернувшихся с того света, переживших клиническую смерть.
Ей, стараниями Заратустрова, а точнее, даже не стараниями, а просто по одному его звонку куда-то в приемную безликой городской власти, дали двухкомнатную в Шевченковском жилмассиве. Ее взяли в институт учиться на юриста, и Юлька, после нескольких лет жизни в полусне, вновь обрела вкус к безостановочной, упорной учебе. Ей было легче, чем сокурсникам. Те еще метались, жадно ухватывая прелести модных ночных клубов, дорогой выпивки, возвращений на такси за полночь, ди-джейских сетов, привезенных «специально из Москвы». А она лишь усмехалась, слушая эти щенячьи рассказы в курилках и коридорах: все это было, было, было. Ей — было! — уже не интересно.
Шевченковский жилмассив, выстроенный, да еще и продолжавший вгрызаться бетонными сваями и стальными каркасами в бурое ложе бывшей реки Каменки, оставался проклятым местом, несмотря на все старания дорогих наемных ландшафтников, щедро оплаченные строительной компанией. Когда-то, в августе тысяча девятьсот девятого, на этом месте повздорили два мещанина, имена которых не сохранили архивы: одному понравилась супруга другого, носившая, кстати, не самое эстетичное прозвище Фекла Одна Лошадь… И вместо того, чтобы просто по-русски начистить морду соседу, открыто ухлестывающему за его женой, оскорбленный муж поджег дом своего обидчика. Деревянные домишки в тысяча девятьсот девятом в Закаменском районе стояли плотно, как пассажиры метро в час пик, — проходящего ныне как раз под этим местом! — и целый район занялся почти сразу. Как назло, дул сильный южный ветер с Алтая: огонь понесло на центральную часть города. Единственным автомобилем тогда в Ново-Николаевске был «форд» купца Маштакова, выпуска тысяча девятьсот третьего года, и тот — легковой. А пожарные машины заменяли телеги с двумя бочками воды.
Пожар, страшный и разгульный, бушевал в городе трое суток. Зарево его видели крестьяне деревень, близких к Томску. Через три дня от города осталось пепелище. Из углей торчали закопченные трубы. Уцелело лишь первое каменное здание города — собор во имя святого Александра Невского — и насквозь деревянная, сухая церковь Покрова Пресвятой Богородицы. И то, говорят, было чудо: поп вынес в огонь, бушевавший вокруг, икону, список Казанской Божьей Матери, да огонь и обошел церковку клином, спалив все вокруг, но не тронув ее сухие, как солома, стены.
А через девяносто лет на этом месте, в бурый песчаник, некогда обрамлявший берега мелкой, хоть и рыбоводной реки Каменки, вошли железобетонные штифты. На них поднялся Шевченковский жилмассив — один из самых уродливых в городе. Шестнадцати— и десятиэтажные кирпичины налезали друг на друга; их подножья прорезали холодные водопады лестниц, сжатых стенами каменных блоков. Все тут было запутанно и мрачно, словно в средневековой крепости, построенной для отражения орд кочевников, — и самым жарким летом здесь царили вечный полумрак, холод и грязь, в углах этих лестниц валялись использованные шприцы с остатками яда, припорошенные пылью да тополиным пухом, скапливавшимся здесь и умиравшим в холоде. Поэтому перед входом в Шевченковский Юля всегда обувалась. Приятна была эта средневековая хладность под босыми пятками, романтична, но шприцы романтику сильно убавляли.
Именно тут ей дали квартиру.
И здесь же она познакомилась с Андреем. Произошло это так.
Случилась муторная, очень быстро укусившая морозом, злая зима. До середины ноября все тонуло в тающих бело-сизых соплях, а потом за одну ночь, споро собравшись, как карательные эскадроны, грохнули морозы, превратив в ледники лестницы и надев ледяные чехольчики даже на иглы чугунных заборов. Горожане вроде привыкли к гололеду, карабкаясь по стеночкам, будто паралитики, но к вечеру пошел добрый ласковый снежок и предательски скрыл все накануне замерзшие места.
На одно из таких и попала Юля, пробираясь каменными лабиринтами. Сначала соскользнула правая нога в сапоге, потом левая, затем она с писком хлопнулась на ледовую дорожку, образовавшуюся здесь от гаража, — там всегда мыли автомобили, — и поехала, поехала вниз, царапая ногтями лед под этим невесомым, пушистым снегом. Самым страшным было то, что она ехала к абсолютному обрыву: ледяная дорожка пересекала протоптанную тропинку, а потом обрывалась перед кирпичной стеной дома. Но между обрывом и стеной оказалась еще глубокая ниша — метра два высотой, каменный мешок. Туда летела девушка…
Она даже кричать толком не могла — снежная пыль сразу забилась в легкие. Только, крутясь, извиваясь на ледяной горе, видела краем глаза: по тропинке идет какой-то упитанный парень в лыжной шапочке и пуховичке, с каким-то портфелем. Вот он поднял голову в очках, посмотрел…
В следующую минуту толстяк неуклюже, животом, бросился вперед на наледь. Юля со всего размаху ударилась острыми шпильками сапог ему в бок, протащила полметра, но под тяжестью чужого тела их «паровозик» остановился на самом краю пропасти. А портфель толстяка, вылетев по инерции за край, хрустко ударился о каменную стену да канул вниз.
— Ой… простите… — пробормотала Юля, с трудом поднимаясь.
Она вообще много извинялась. По сравнению с прошлой жизнью. При каждом удобном случае… Парень тоже неуклюже поднялся. У него было полное круглое лицо колобка-«ботаника» и смешные круглые очки. Лыжная шапочка от падения сползла набок, как шляпка гнилого желудя.
— Ваш… портфель… улетел туда! — смущенно проговорила девушка, отряхивая свое стеганое пальтишко, и добавила решительно: — Пойдем! Достанем!
Они спустились вниз, еще глубже, в казематы, к стене дома. Черная плоская сумка валялась на краю подвальной шахты. Толстяк, сопя, взял ее, разорванную сбоку, и… из этого бока жалко вывалилась округлая пластмассовая капля бедной «мышки».
— Ноутбук?! — ахнула Юля.
Парень только убито кивнул. Поправил очки, глянул на нее спокойно и даже добродушно, сказал приятным баритоном — и вроде бы не к месту:
— А меня Андреем зовут…
— Андреем, — эхом отозвалась Юлия, только сейчас понимая, какую цену заплатил этот симпатичный нескладеныш за спасение ее, в общем-то, никчемной жизни.
И решившись, выпалила:
— Ну… пойдем, Андрей, ко мне. Я тут недалеко живу.
— Зачем? — Он снова комично поправил очки, одна дужка которых, видимо, тоже пришла в негодность.
Юлька усмехнулась. Ей, прошедшей и Крым, и рым, два года сидевшей на наркоте, пробовавшей себя даже в роли девушки по вызову, — ей было нечего терять.
— Зачем? Чай пить… Разговоры разговаривать. Пошли!
…Этим вечером она так и не затащила его в постель. Не потому, что не хотела или не могла, — нет. Натренированным женским сознанием, привыкшим четко распознавать малейшие намеки на вторжение в свое личное пространство, она зафиксировала его голодные взгляды, которые он кидал на ее голые ноги и плечи, — дома Юлька ходила в обрезанных по краям лохматых шортах и тельняшке без рукавов. Нет. Не случилось. Они вдвоем осмотрели останки разрушенного прямым попаданием в стену ноутбука, выпили чайничек черного чаю, а потом… Потом говорили. До утра.
Андрей оказался восемнадцатилетним программистом из далекого города Мирного, приехавшим в Новосибирск для участия в региональной олимпиаде по информатике; жил в интернате Академгородка, временно. Впрочем, и в Мирном он жил в интернате — родители его разбились в тундре на рейсовом «Ан-24». Возвращаться ему, кроме интерната, было некуда.
И он остался у Юльки.
Так началась ее новая жизнь. Непохожая на прежнюю. Те кавалеры из прежней жизни часто и длинно сплевывали сквозь зубы, изъяснялись короткими и острыми, как дротики, фразами, носили кожаные куртки или спортивные костюмы, предпочитали водке спирт. Андрей же не пил ничего крепче кефира, в котором, как известно, содержится некий процент алкоголя, одевался в потертый джинсовый костюмчик и черную водолазку, а о шприцах знал только то, что ими делают прививку от гриппа и краснухи. В ночном клубе с ним делать было нечего, но туда Юлька и не стремилась.
В ее жизни появились долгие прогулки по весенним паркам города, сидения на мокрых, едва отошедших от снега скамейках с заботливо постеленным под ягодицы пакетом. И — молчание. С Андреем вовсе необязательно было разговаривать: он и молчал комфортно, помаргивая иногда добрыми глазами под толстыми линзами. Он воспринимал девушку такой, какой она была, а точнее — какой стала: тоже молчаливой, иногда уходящей в себя; не требовал ни соответствия моде, ни следования «понятиям». С ним было проще. И спокойнее.
И только… только изредка странно начинало ныть внизу живота. Нет, не от недостатка, — с ним они спали хорошо, искренне, как котята, прижавшись друг к другу. Юлька сама поразилась: этого не было давно, очень давно. Но однажды, где-то в середине лета, острая боль скрутила ее там, где сходит на нет треугольник волос, и потащила, швыряя об стены, в ванную. Ее вырвало. На розовой глади раковины отпечатались странные потеки, они сползали вниз треугольником, что почему-то показалось ей зловещим. На следующий день она, пропустив две последние пары, побежала к платному гинекологу. Седой дяденька устало осмотрел ее, разъятую в кресле, и сказал, что все в порядке, по внешнему виду, но надо бы, конечно, сдать анализы. Анализы сдала — чисто. Организм молод, хотя и порядком потрепан, но — чист!
А еще через полмесяца острый клинок воткнулся в нее вновь, на лекции. Кое-как выползла из-за парты, добежала до туалета да рухнула в обморок на кафеле. Почему-то последнее, что отпечаталось в мозгу, была латинская буква V — но не багрового, как можно было бы предположить, а ядовито-зеленого цвета. «Скорая» ее откачала быстро, врачи поставили диагноз — тепловой удар. На том все и закончилось.
От Андрея она это скрыла.
Юля уже давно никого не шокировала, по крайней мере специально: то время прошло. Но студенческое, казалось бы, ко всему привыкшее общество СибАГСа — Сибирской Академии госслужбы — она все-таки шокировала. Тут простых девушек не было, бесполезно и искать. Самые крутые самостоятельно подъезжали к входу на звероподобных «крузерах», барышень попроще привозили личные шоферы. И только мелькали у кирпичных, дурновкусовых стен бывшей областной партийной школы разноцветные номера: то с флажком областной Думы; то белые на синем — областное УВД; то какие-то блатные сочетания из трех цифр, неважно каких, главное — чтоб все одинаковые и чтоб в конце обязательно стояло «УХ», с мысленно прибавленным восклицательным знаком. Самые сирые и убогие, не вышедшие породой, довольствовались чужими задастыми «мерседесами», этими жертвенниками продажной любви. И только одна из сотни, если не из тысячи этих дев, внешне мало различимых, покрашенных в блондинистое и обтянувших ягодицы джинсами, добиралась в СибАГС своим ходом.
Юля каждое утро проходила от Шевченковского пешком до этого земного рая. И путь ее занимал всего десять минут: зимой — под мостом, по замерзшим, ледяной ковки, тротуарам; а летом — по шелковистой траве газонов, босиком. И поднималась она по ступеням вуза, попадая под быстрый шрапнельный просвист уничтожающих взглядов: «Оссподя, какая чувырла! Ни прически, ни укладки — так — дешево мелированные волосики; ни тебе геля, ни… ничего такого… Минимум косметики на лице, о румянах и тональном креме эта чувиха даже, наверное, не слышала. Вот дура! Майкой ее давно пора полы мыть — такое уже не носят, да и длина: хоть бы пупок оголила, как любая нормальная девка. Джинсики… Ой, держите меня семеро, девчонки! Разве это джинсы?! Это же срань господня. А что у нее на ногах? Эти сандалеты детские, и пальцы без педикюра. Ну чисто шалава, да и та бедная».
Так говорили те, кто стоял на крыльце, делясь сексуальными впечатлениями от прошедшей ночи: с кем поехали из ночного клуба, куда и сколько Он Ей палок кинул. А Юлия проходила мимо них, демонстративно заткнув уши твердыми комочками: провода тянулись от плеера, где ее вечнолюбимые «Beatles» жарили свою «Let it be». Проходила и шла делать то, за чем явился сюда, наверно, только один процент доблестных и фигуристых студенток СибАГСа, — шла ЗАНИМАТЬСЯ.
…В этот день Юля очень торопливо сбежала по мраморным ступеням. Она специально подождала мертвящей середины пары, когда один поток схлынул, а второй еще томился в аудиториях. Она знала: за ней следят. Среди сокурсниц заключались пари: какой дурак клюнет на эту уродку. Или у нее такой пиар?! Посмотрим…
Юля узнала об этом случайно, в исконном месте рождения плесени всяких слухов — в туалете, и с тех пор строжайше запретила Андрею каким-либо образом появляться рядом с СибАГСом. Ни встречать, ни провожать — ни в коем случае!
Но они все равно отслеживали ее: на какой автобус садится, в какую маршрутку втискивает свое худое и гибкое, как у дворовой кошки, тело. Куда? В какой район? Придет ли вовремя на следующий день к первой паре или опоздает? Ах, узнать бы, С КЕМ она была! Она — этот немой укор вышколенному гламуру, поднятому на щит будущих сибирских чиновников и чиновниц.
Поэтому от СибАГСа Юлька рванулась в противоположную сторону, чтобы создать впечатление, будто она собралась в центр. И там, скрывшись за длинным телом троллейбуса, пошла, быстро прячась за жидкими кустами, в сторону библиотеки. Затем нырнула в подземный переход под напоенной бензиновой гарью улицей. И через четверть часа Юля своими пыльными босоножками на платформе переступила порог того места, к которому могла добраться от своего вуза за пять минут. Порог поликлиники № 3 Октябрьского района, обслуживающей и ее, и многих прочих студентов по месту жительства — будь то общага или снимаемая квартира.
Девушка уверенно прошла влево, в коридор, сияющий белым, у входа в который горело мутное табло: «ГИНЕКОЛОГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ». Внезапно ближайшая дверь открылась, и крупная женщина с румяным лицом, в стоящем торчком крахмальном халате, появившись перед Юлей, как ангел мести, заорала прямо в лицо:
— Куда прешься, дура! Бахилы хто на тя обует, а?
Юля вздрогнула, покорно вернулась: она уже не помнила, когда была в этих стенах, поэтому проглядела два ящика с блеклыми надписями про бахилы. Она натянула на ноги морщинистый фиолетовый целлофан и, мерзко им шурша, снова пошла в коридор, под свет безжалостных белых ламп. Юля уже поняла: сегодня дежурный участковый — Свиридова. А это — конец. По-крайней мере полчаса ужаса обеспечено. И девушка не ошиблась.
Остановившись на пороге смотрового кабинета — в этот предобеденный час тут не бывало очереди! — она услышала:
— Ну чо стоишь, кар-рова? Проходи, раздевайся. Опять в подоле принесла? Шляитись где-то, а потом все к доктору бежите…
Юля не стала ничего объяснять. За ширмочкой поспешно разделась до пояса, босые подошвы ощутили скользкую, неприятную прохладу пола; подошла к креслу, взгромоздилась. Свиридова возилась у шкафа с медикаментами, зло гремя железом о стекло. По телу Юльки пробежала судорога, какие-то давние воспоминания накатили, навалились, прошлись гребенкой по сознанию: ведь она так сидела в другом кресле, где тату… где ей что-то наносили на… Она открыла глаза: доктор Свиридова с большим зеркальцем-прожектором на лбу уже склонилась над ее лоном.
— Ну? — сквозь зубы процедила доктор. — На что жалуемся, ба-альной?! С кем гуляла? Какой срок?!
— Бо-олит просто… — прохныкала Юля, выгибаясь. — Иногда такая боль… резкая… не могу понять.
Это были пять минут ужаса. Свиридова, известная своей патологической ненавистью ко всем пациенткам моложе двадцати, копалась в ее внутренностях грубо, жестоко, будто разбирала старую кладовку. При этом она ругалась вполголоса, чертыхалась. И наконец, разогнувшись, брезгливо стягивая с руки розовые резиновые перчатки, обронила то ли с разочарованием, то ли с обидой:
— Нет у тебя ничего. Чистая. Гуляй дальше!
— А… это…
— Подмывайся чаще! — резко оборвала она ее. — Тогда и болеть не будет. Гулять-то вы все мастерицы, а вот себя блюсти…
Девушка одевалась за ширмой. Коричневая клеенка ширмы утешающе, робко колыхалась. Когда Юля выходила и уже шуршала фиолетовыми бахилами на пороге, Свиридова мстительно бросила в ее худую спину:
— А детей у тебя не будет. Можешь забыть! Выскребаться не надо было… по третьему разу!
И, раззявив рот, полный золотых зубов, закричала громко да ненужно, только чтобы прогнать с порога эту маленькую сволочь — немой укор ей, до сих пор незамужней: «Сле-е-дущай!!!»
Этот крик догнал Юлию и накрыл, как ударная волна близкого минометного разрыва. Она чуть пригнулась; проходя мимо корзин, содрала с ног фиолетовые бахилы. Шла, шатаясь, шаг сбивался… Как же так? Не будет. Можешь забыть! Ей же говорили: ничего, девка, и не такие рожали… Значит. Значит… Только пройдя мимо дремлющего охранника и оказавшись на теплом, нагретом крыльце, она обнаружила, что вместе с синим мешком выбросила в ящик босоножку с правой ноги. Поэтому и шаталась, и хромала. Юля обернулась. Буквы вывески женской консультации номер какой-то расплывались в контактной линзе слез. Она постояла еще немного, потом меланхолично сорвала с ноги вторую босоножку и бросила ее в стальной зев загаженной урны. Черт с ними. Все, забудь. Не будет.
…Первый раз по бетонным плитам Шевченковского, скользким и неприятным, она шла босой, как Иисус по лестнице на Голгофу, как Жанна д’Арк по коридорам монастыря-тюрьмы. Плевать!
Каменные гробы обступали ее со всех сторон, давили плечами, как в гигантской подземке. Но, не доходя до стальной двери подъезда, Юля внезапно повернула назад.
Она выбрала укромный уголок — в каменной нише. Села джинсами прямо в скопище бычков и мелких, уже жухлых листиков; разбросала ноги в джинсах; нашла в тоненьком портсигаре последнюю сигаретку с травкой, которую хранила на черный день, и высекла из зажигалки синеватое пламя. Дым расширил легкие, облегчил ношу; девушка с ухмылкой посмотрела на свои босые ступни на серо-фиолетовом бетоне, покрытые пылью, — ведь она прошагала так от самой консультации. Что ж… пусть будет так!
Дым поднимался в распаренный воздух столбиком…
Полдень. Разруха. Конец жизни.
Но на пороге квартиры она появилась с радостной улыбкой, вот только щеки были как-то странно горячи. Андрей сидел на диване, перелистывая какой-то фолиант-курсовик. Поднял голову:
— Привет, Юль… А ты чего так поздно?
— Да у меня семинар был. По римскому праву, — проговорила девушка, вешая сумочку на крючок, и тут же с ужасом увидела, что толстая тетрадь с надписью «РИМСКОЕ ПРАВО. КОНСПЕКТЫ» лежит на самой верхушке горки учебников на столе. И сразу поправилась:
— Да не сдала… забыла все. Думаю: пойду без подготовки. Сейчас, я ноги помою…
— А что ты…
— Да каблук сломался! — прокричала Юлька уже из ванной.
Последняя надежда было на то, что Андрей не отличит термин «каблук» от термина «платформа».
…Это объявление Юлька обнаружила на мусорной урне у подъезда. На черный пластик какой-то умник налепил: «ДАКОТА. ОДИН КОНЦЕРТ! НА ПОЛЧЯНЕ. ГОРДОВОЕ ПЕНИЕ!». И мелко — место сбора и время. Не было больше никакой информации, даже о цене билетов; просто: приходите, мол.
Юлька сорвала листок, понимая, что вряд ли кому-то еще в жилмассиве, вымирающем с последней отъехавшей со стоянки машиной, нужно и интересно будет это объявление. Принесла в квартиру. Разгладила на кухонном столе. И обнаружила крохотную приписочку в самом конце: «Приходить в хипповском. Не бойтесь травы!» Последняя фраза дышала двусмысленностью. Но грела душу.
Сейшн, как оказалось, был намечен на субботу. В это время у Юли заканчивалась последняя лекция по риторике, и она ее, ничтоже сумняшеся, пропустила. Вылетела из СибАГСа в разбитых кроссовках, нырнула под мост и с наслаждением сбросила их уже на первых плитках дорожки. Так появилась дома.
Андрей сидел за ноутбуком, насупившись. Он последнее время нашел какую-то работу, не требующую особых перемещений его неуклюжего тела в пространстве, и этим приносил в их копилку стабильный, хоть и невеликий доход.
— Андрюха! — завопила Юля из прихожей. — Ты еще не собрался?! Давай… на горловое!
Он покорно выключил компьютер. Повернулся к ней, задумчиво посмотрел на ее черные пятки, на то, как она достает из пакета ненужные кроссовки, и улыбнулся:
— А я думал, у них тоже каблук сломался… Щас, иду. Мне тоже так, хипповать?
— Конечно! Это же Дакота!
…Андрей нравился ей тем, что никогда не напрягал по поводу того, как надо одеться, как надо выглядеть. С ним она полюбила долгие прогулки по городским паркам. Они бродили по теплым, ласкающим ноги, мягким асфальтам Нарымского сквера — самого старого кладбища Ново-Николаевска, где глубоко под слоями насыпанной земли покоились древние могилы предков первых купцов-меценатов, Маштаковых да Жернаковых, а ныне сновали малыши, сбивая в кучи свои и чужие коляски. Она ела мороженое, капая на коленки белым дождем; она, как ребенок, качалась на карусельках, чернея маленькими пятками. И Андрей не бурчал, как ее кавалеры, по поводу того, что она ведет себя по-детски, что все девки как девки, а она… как дура последняя… Они разговаривали. В душе у Юльки просыпались впечатления и знания, полученные за время недолгого ее пребывания на филфаке, еще до той муторной жизни с разнообразными партнерами по дозе и друзьями по шприцу.
Андрей, как оказалось, от литературы и искусства был далек, но именно поэтому внимательно слушал. И даже пытался возражать!
— …А ты помнишь «От заката до рассвета»? — запальчиво говорила Юлька, забегая вперед и размахивая кулачками, просто от волнения. — Помнишь? Кто там погиб в самом конце?
— Все погибли.
— А вот и нет, нет, нет! Пастор погиб, семью которого эти двое бандитов захватили!
— Так и семья у него вроде погибла, — морщил большой белый лоб Андрей.
— Неправда! Там в итоге кто выжил, ну, кто?
— А! Точно! Девушка. Дочь пастора. И убийца этот…
— Опять не угадал! — торжествующе улыбалась девушка. — Из двух братьев только один был убийцей и маньяком. Второй — его этот играет… как его… ну, не сам Тарантино, одним словом! Второй — нормальный гангстерито, такой… типа наш пацан, «по понятиям». Так вот, крови-то на нем нет. Ну, стрелял в кого-то. Ну, завалил там десяток человек — полицейских или охранников. Но это его жизнь. И его могли завалить. Но он никогда не убивал невинных, просто так! По фильму это четко видно.
— Ну…
— А его брат убил эту женщину в гостинице. За не фиг делать. Помнишь? Но он — брат гангстера, и, конечно, тот его защищает. Конечно! Так вот, в итоге гибнут ВСЕ. А выживают в логове вампиров этот гангстер и дочка пастора. И все это, Андрюша, очень легко объяснить. Очень легко!
— Допустим. Но как? — упирался он.
— А вот так… — размышляла вслух Юля, запрыгивая на бордюр, изъеденный временем, ведь Нарымский сквер создали тут в конце шестидесятых, давно. — Убийца, которого сам Тарантино играет, погиб, потому что на нем кровь невинных, как собака… Туда ему и дорога.
Она легко шла по бордюру, вытягивая шаги бронзовых ступней в ниточку и умело балансируя на шершавых лезвиях бетонных полосок. Шла, смотря себе под ноги, и говорила:
— Посетители бара… Как он назывался? А, «Крученая сиська». Так вот, шушера эта, пьяницы и мелкие жулики, тоже погибли правильно.
— А сын? Сын пастора, парнишка? Он в чем виноват?!
— Ни в чем. Он сестру защищал. Он как герой погиб, это нормальная смерть. В драматической концепции это вообще позитивно.
— А пастор? Черт, он-то почему погиб? У него же вера, все такое…
— Ага! Вот, вот!
Она с криком спрыгивала на него и висла, как на столбе, подгибая худые ноги. Затем шептала в ухо заговорщически:
— Он совершил самое страшное преступление. С точки зрения христианских грехов. Самое стра-ашное!
— Хм. Убил кого-то? Это… как это? Прелюбодействовал? Или врал? Или что?
— Он РАЗУВЕРИЛСЯ В БОГЕ! После смерти жены, помнишь? Грех неверия, отступничества. Поэтому… — страшным голосом заключала Юлька, поддавая ногой смятую банку из-под «кока-колы», — смерть!
В другой раз она рассказывала ему о Борисе Виане. Это было примерно так, как если бы она просвещала колхозного тракториста на тему высокой ригидности лабильных темпераментов или способов загрузки трамбнейлов по ФТП-соединению.
— Понимаешь, Виан написал тогда дикий, шокирующий роман. Он назывался «Я приду плюнуть на ваши могилы!». В общем, оскорбление памяти мертвых, и все такое. Тем более что для Европы этот совершенно бандитский боевик, кровавый, со всеми делами… ну, это было, как «Механический апельсин» Берджеса… Читал?
— Нет, — уныло признавался Андрей и добавлял, блеснув стеклами очков: — Извини.
Это было дико трогательно. И это нравилось ей до безумия!
— Ничего! Так вот, это был шок. А он на самом деле сделал это… сделал, чтобы показать такое состояние… ну, когда уже все — песец; когда уже делать нечего — крайняя степень решительности. То есть терять абсолютно нечего. Прежняя европейская литература, особенно французская, она всегда строилась на том, что даже в самых жестоких вариантах что-то у человека оставалось. Ну, типа, вера в Бога, или знание, что тебя ожидают, как графа Монте-Кристо, сокровища, или там… идеи свободы, равенства, братства. А у героя Виана ничего не оставалось. Ни-че-го! Кроме насилия и мести. Ты бывал когда-нибудь в такой ситуации?
— Нет.
— Вот и я…
Она хотела сказать: «Вот и я — не была». Но не смогла. Резко, откуда-то из неплотно закрытой трубы сознания, черной жижей хлынули воспоминания: ее ведут, голую, со связанными руками, через лес на Башню эти двое Темных. Ведут по крапиве, которая жжет голые ноги, как кипящее масло, но Юлька этого почти не замечает, потому что она уже приготовилась УМИРАТЬ.
Девушка открыла рот, однако вслед за воспоминаниями пришла и боль, бритовкой полоснула по паху, и Юлька побледнела, едва не поскользнувшись на брошенной кем-то упаковке от чипсов, рванулась к скамейке и плюхнулась на нее, сведя не только бедра, но и ступни, испачканные городской пылью, заплетясь в сплошной узел. Андрей забеспокоился:
— Что, что? Юля, родная, что случилось? Ты порезалась что ли? Ну-ка, дай ногу посмотрю… Я же говорил…
— Не надо, — сквозь зубы выдавила Юлька, обнимавшая свои коленки руками, напряженными, как струна, — не надо, это так… что-то с желудком.
Но она знала: это не желудок. Может, банальный цистит? Вот поэтому она и пошла сегодня к гинекологу. Потому что предыдущий поход недельной давности к другому врачу и заботливо сданные анализы, прозрачные, как слеза, в баночке, никаких отклонений в здоровье не выявили. Худое, истасканное прежней жизнью и едва возрождающееся к новой, тело Юльки было абсолютно здорово. И жадно до этой жизни, как жаден организм кошки, — и потому живуч…
На концерт Дакоты ей очень хотелось сходить. Поэтому она сама быстро переоделась и, стоя сейчас на коврике в прихожей, уперла руки в бока, гневно вопрошая:
— Ты ТАК собираешься идти?! К индейцу, блин, самому настоящему? Снимите это все немедленно! — приказала она гнусавым голосом, пародируя ведущую из какой-то телепередачи.
Он собирался блистать там единственными своими белыми выходными джинсами и тщательно отлаженной синей рубахой. Долой! Через пять минут из шкафа были извлечены старые его джинсы, в которых он когда-то познакомился с Юлькой, и с помощью бритвы превращены в необыкновенно живописные лохмотья. Пара гроздьев булавок, нашедшихся у Юльки в коробочке, достойно украсили эти штаны. Майку она дала ему свою, с жутковатым портретом неизвестного мужика — лидера неведомой Андрею панк-группы «AbraXas Prestigitation», — в глазах которого мерцали красные звезды, а вместо зубов торчали клыкастые знаки доллара. Волосы парню она смочила гелем, превратив их в настоящее воронье гнездо.
— Вот! — удовлетворенно заметила девушка. — Теперь ничего… похож на нормального хиппаря. И забудь про шузы. На улице плюс двадцать, не простудишься!
Адрес сейшена в объявлении был обозначен более чем доходчиво: «Ереванский дом». Это сооружение, ставшее культовым еще лет десять назад, получило известность «благодаря» экономическому кризису в Армении. Строившая его организация обанкротилась полностью, рабочие уехали… а на задах Октябрьского района, за крепостными валами Шевченковского и за сияющей красной пагодой Японского культурного центра «Саппоро», появился дом-башня. Он строился по проекту какого-то архитектора-самородка: круглый, с ромбовидными окошками, рассчитанный на двадцать двухуровневых элитных квартир, — и был в нем предусмотрен всего один подъезд с центральным лифтом, проходящим стержнем посередине. Но успели возвести только стены и лестницы до площадки третьего этажа. Бетонная колба недостроя торчала в русле бывшей Каменки на девять этажей вверх — пустая, гулкая. Сначала ее облюбовали бомжи, но потом любители андеграундной музыки быстро навели порядок и стали там проводить различные рок-тусовки. Большого количества слушателей круглое пространство третьего этажа, с ящиками-стульями и коробками-столами, вместить не могло, но для сейшена на двадцать-тридцать человек — самое то.
Идти к Ереванскому дому можно было не по шумным улицам, а тропой, петляющей по логу, — мимо последних устоявших перед плановым сносом домишек, где теплая мохнатая пыль и коровий навоз, высохший до соломенного шелеста, покрывали дорожки и не было городских битых стекол. А также путь проходил мимо бетонных заборов большой и тоже неоконченной стройки: заливали фундамент для второго жилмассива, такого же уродливого, как и Шевченковский.
Эти бетонные заборы покрылись граффити стараниями многочисленных фанатов, выходящих под сильным впечатлением после каждого концерта, и многие граффити казались весьма художественными. Идти мимо них означало побывать в музее современного молодежного поп-арта, и Андрей сейчас, неуверенно топая не привыкшими к земле босыми ногами, разглядывал граффити, щурясь.
— Круто! — отметил он. — А нам можно будет что-то нарисовать?
— Конечно. Потом… Пойдем, мы опаздываем уже.
У Ереванского дома, стоявшего на безлюдном пустыре, уже кучковались пришедшие, получая из рук маленького парня с курчавыми волосами, видно, администратора, клочки бумаги — билетики. Компенсация затрат по доставке звуковой аппаратуры обходилась всего в сто рублей с человека, из чего можно было предположить, что она выльется в ящик пива для четверых молодых грузчиков, тащивших колонки и усилитель к этому чертовому дому от гравийной дороги, проходящей по низу.
На подходе к месту концерта Андрей оценил мудрое решение Юльки отринуть условности, отказавшись от обуви. Ереванский дом торчал среди распаханных грейдерами и экскаваторами барханов, только не желтых, а состоящих из сплошной красно-бурой глины, в которой вязли ноги по щиколотку. Это было месиво — без единого кустика, с редкими вкраплениями щебня. Те, кто не решился на столь радикальный хипповский образ, поплатились: девушки стояли с туфлями в руках, счищая глину со «шпилек», а пацаны, ругаясь, вытряхивали бурый липкий прах из кроссовок. Юлька и Андрей получили из рук администратора билетик. Взглянув на них, таких одинаковых, круглыми черными глазками, парень осведомился:
— Типа влюбленные? Вместе?
— Вместе! — выпалила Юлька с огромным удовлетворением.
— Тогда девушку впускаю бесплатно! — решил администратор. — Проходите… Дакота уже там. Только не мешайте ему до концерта, он медитирует.
Дакота сидел посреди круглого зальчика. От бетонного, шершавого и горбатого пола его отделял коврик-циновка, вышитый явно вручную, с бисером фенечек по краям. Образ индейца двадцать первого века бил по воображению, как прожектор сторожевого корабля пограничников: мощно, сильно, уверенно. Огромный головной убор из перьев — настоящих! — поднимался над его головой на полметра. Кожаные и холщовые одежды, с хорошо заметной ручной стежкой на швах, в беспорядке покрывали его массивную фигуру. А из этого беспорядка торчали только крупные руки красного оттенка и ноги в оранжевых кожаных мокасинах с колокольчиками.
Дакота настраивал гитару, тоже большую, желтую и по виду очень дорогую — впрочем, это мог бы определить только знаток. А лицо индейца будто писано с прежних, еще советских фильмов о Чингачгуке в исполнении Гойко Митича: жесткое, словно топором вырубленное из красного дерева, страшноватое, суровое. Сейчас оно, с закрытыми глазами, склоненное набок — к гитаре, более всего напоминало маску.
— Атас! — шепотом сказала Юлька, усаживаясь на свободный деревянный ящик. — Настоящий Дакота. Гольд.
— Кто?
— Он из североамериканского племени гольдов, я слышала. Это такое племя… на Аляске. Оно откочевало когда-то через Берингов пролив, по льду. Сейчас гольды живут где-то у Салехарда.
— А ты откуда знаешь?
— Умная я такая… Пацан один рассказывал. В прошлой жизни!
Зальчик заполнялся. Обычная разношерстная публика. Хватало тут и гламура, очевидно, чисто внешнего, ибо ни одна из сокурсниц Юльки не позволила бы уронить свое достоинство, ковыляя по этой кирпичной пыли с риском для дорогого педикюра, не усадила бы свою тугую попку, предназначенную совсем для другого, на жесткий и наверняка грозящий занозами ящик. Кто-то расстелил на ящиках платочки, а те, что попроще, бесстрашно ерзали на нем джинсами. Парни присутствовали двух видов: в хайратничках, с патлами, свисающими до плеч, и бритые наголо, с серьгой. Один был даже с дредами, заплетенными, как у ямайского негра, — поперек головы. Между колонками, пиная провода, ходил второй администратор — парнишка в черном с головы до ног, хмурый и озабоченный.
Но вот колонки издали пару возмущенных взвизгов, прочищая свои горла-динамики. К Дакоте подставили подобострастно изогнутый микрофон. Индеец открыл глаза — внезапно, да так, что несколько человек вздрогнули. Глаза оказались разноцветными, как у костромских кошек: один — голубой, другой — светло-коричневый, — и такая сила исходила от них, что не ощутить ее напор было невозможно.
Открыв глаза, он перебрал струны, родив мелодичный звон, и проговорил:
— Меня зовут Дакота. Рад вам.
Он помолчал, снова чутко прислушиваясь к гитаре. Потом продолжил, глуховато, хрипло, с едва заметным, но четким акцентом не нашего, нездешнего человека.
— Если у кого-то есть трубки, достаньте их. Курение трубки — это жертва. Так сказал Кветцалькоатль. Я здесь потому, что так захотел Кветцалькоатль. Он жил в Туле…
При этих словах многие недоуменно завертели головами, а Юлька, поняв, что Андрей тоже подумал о старом русском городе, пихнула его локтем:
— Не тормози! Какая Тула? Это город-царство на земле инков. Тула и Холула…
— Тула и Холу…
— Тш-ш!
— …Кветцалькоатль — бог культурный. Он несет людям знание и силу. Знание, чтобы понимать мир, и силу — преодолевать его, не уничтожая. Кветцалькоатль — кроткий бог, он не любит человеческих жертвоприношений. Ему надо мало для жизни, он не любит излишества. Но он давно исчез и спит в Туле или Холуле, где ожидает своего пробуждения. Он слышит нас, и вы слышите его. Он не может говорить нашим языком. Он говорит горловой песней. Ее я сейчас вам спою. Я спою вам много горловых песен, и вы узнаете, что хотите. Каждый. Послушайте их сердцем. Оно не будет врать.
Несколько человек неуверенно крутили в руках трубки. Но им так и не пришлось их раскурить. Да это и к лучшему, так как каждый второй наверняка обнаружил бы слабое знание этого хитрого инструмента наслаждения, таскаемого многими в карманах сейчас только ради пафоса и значительности. Курчавый администратор появился за Дакотой с дымящейся трубкой в руке, огромной, как кавказский рог для вина, уже дымящей тихонько, и с поклоном передал ее крайнему слушателю. Тот сунул трубку в рот, сделал затяжку и с трудом удержался, чтобы не поперхнуться. Администратор тут же мудро передал трубку другому, показав пальцем: «Только одна затяжка».
— Это что? — забеспокоился Андрей.
Девушка втянула носом воздух. В высушенной солнцем башне он уже давно не пах ничем, кроме пыли, и поэтому любой новый аромат был бы очень легко узнаваем. Юлька еще раз протестировала атмосферу своим обостренным и хорошо знающим ДРУГИЕ запахи обонянием и удивленно проговорила:
— Если там и травка, то в таких микроскопических количествах… Плодами какими-то пахнет. Как в супермаркете, где всякие киви да манго!
— Вообще, — наклонился к ее уху Андрей, — это все страшно вредно, знаешь? На бетоне холодном босиком тебе, кстати, вообще нельзя! Курим это все… А мне что делать? Я же не курю!
— Выкуришь одну затяжку, не развалишься!
Она еще что-то хотела сказать, но тут Дакота заиграл. Мощно заиграл, выдав сильный мотив, который сразу, как порыв ветра, погасил все шепотки и разговоры.
Это не было песней, к которой привыкли многие. Не было эпатажных текстов, столь милых сердцу некоторых товарищей. А любители музыкальных упражнений не могли обсуждать виртуозность гитарного лада. В ткань звука неожиданно вплелся сначала шорох, потом клекот, потом новый звук, напоминающий посвист ветра в безлюдной степи. И далеко-далеко от этих красных песков, от этого каменного столба завыл волк. Этот звук закрутился, затанцевал в узком цилиндрическом пространстве и, возносясь вверх, падал на головы слушателей водопадом, обжигающим дождем. Андрей прикрыл глаза. Впрочем, то же самое совершенно инстинктивно сделали почти все.
А Юлька просто отключилась. У нее родилась знакомая боль в самой срединной точке тела — но она была уже не режущей, а скорее похожей на сладкую немоту, сравнимую с ощущением запретной ласки, — и потекла вверх по телу. Юлька была уже не тут, в недостроенном доме посреди шумного и пробензиненного города.
Она стояла у подножия высокой скалы. Скала поднималась вверх отвесно, она была, как эта башня, почти круглая, но ощерившаяся уступами и обломами по каждой своей стороне. Где-то рядом водный поток, обгладывая камни, шумел и урчал в водоворотах. Выл в ночной тишине волк, и сверху сыпался мелкий дождь. Но дождь попадал лишь на непокрытую голову девушки, и она поняла, что череп ее выбрит до полной гладкости, до самых корешков волос, и оттого так чувствителен: каждая капля будто проникала прямо в мозг, щекоча его.
Она была совершенно нага, но голое тело покрывал какой-то плащ из грубой шерсти, скрепленный на животе застежкой странной формы. Застежка эта слегка давила на живот, отчего-то увеличившийся, выпирающий вперед яйцом. Но она не чувствовала знакомой всем беременным тяжести и дурноты. Напротив, сжатая, скрученная, как часовая пружина, натянутая каждой жилкой голого тела, она стояла на первых ступенях лестницы, которая уходила вверх по извивам скалы, окутывала темнотой, угрожала смертью на каждой своей площадке. Голые подошвы прилипли к каменным ступеням, но те не были холодны — наоборот, горячи. Они давали ощутить кожей стопы каждую трещинку и пяткой — каждый камешек.
Ее путь — наверх. Оставляя внизу шум потока и свист ветра, она поднималась по ступеням. И только капли дождя, разбивающиеся о воспаленный череп, и волчий вой сопровождали ее вверх, не отставая.
Что это? Где она? Что делает? Смутное ощущение металось где-то в уголке, прижатое раздувшимся пузырем ирреальности, как будто стиснутой толпой злого, в час пик, вагона метро, и не могло ничего сообщить, ничего подсказать. Только заунывный, тоскующий вой волка, только легкий шорох каменной крошки, сдуваемой со ступенек, только треск скал, лопающихся от ночного холода. Ее босые ноги, как тончайший детектор, ощупывали эти ступени. И хотя ничего вокруг не было видно, девушка понимала: после многолетнего перерыва она первая поднимается по этой лестнице, до нее ничья нога не касалась ступеней, не тревожила узор песка, нанесенного сюда ветром.
Ее губ что-то коснулось: это сосед слева передал трубку. Совершенно автоматически девушка сделала свою затяжку. Да, не травка, а какой-то табак — благоуханный, может, чуть и разбавленный чем-то дурманящим. Но во сне, в котором путешествовала ее душа, этот аромат растворился в другом запахе — давно не мытого потного тела, лука и мяса.
Андрей, сидящий рядом и не погрузившийся в этот странный сон, тоже причастился от трубки. Он видел лишь Дакоту. Горловик запрокидывал голову, его пение ребристо трепетало в воздухе, похожее на рисунок-заставку стандартного Winamp, зашитого в Windows XP, — то распускающийся, то закрывающийся цветок из цветовых пятен. Это было приятное, завораживающее ощущение — никогда в жизни он не слышал ничего подобного…
А между тем Юля, невидимая в ночи, поднималась наверх к первой площадке и уже знала, какая опасность ее там ждет. Вот фигура, неразличимая во мраке, — страж первой площадки — надвинулась на нее и метнулась с кривым кинжалом в руке — смерть неминуема. Осознание этого, тоже встроенное в оболочку сна, подсказало… Юля сдернула застежку. С некоторым изумлением она увидела, как ее выпуклый живот (действительно, как у беременной, но в отличие от нормальной женщины она не прятала эту часть тела, с вывороченным наружу некрасивым пупком, поддавливаемым изнутри плодом) выдвинулся вперед навстречу клинку.
И он ударился в живот, звеня. Вернее, сначала зазвенел, потом изогнулся, и сталь, выкованная у самых лучших и искусных исфаханских оружейных мастеров, изумленно скрипнула, сраженная тем, что не смогла пробить тонкую ткань материнского мяса, а потом и вовсе звонко вскрикнула и сломалась. А девушка в темноте, сопровождаемой волчьим аккомпанементом, вытянула вперед руку — тонкую, синевато мерцающую в ночи. Этой рукой она взяла противника за мягкое, куском воска разломавшееся в ее ладони горло, легко подняла и толкнула вбок. С площадки. Он полетел вниз, в темень. Его раздавленное, превращенное в месиво хрящей горло не смогло издать ни единого звука. Лишь смачно ударилось о выступы скал тело, и негромко, как гнилой орех, раскололся череп. Там, во мраке…
Тревога. Тревога в крепости. Дозорные зашевелились. А на самой вершине, в глинобитной хижине, на тончайшем персидском ковре, мгновенно сел, проснувшись, седой старик с узкими, точно прорезанными клинком глазами на желтом морщинистом лице, с большими, набрякшими мешками под ними.
Тревога! В Аламуте враг… тревога!
— Что с тобой, Юлька, что?
Он тормошил ее, как тогда, на скамейке в сквере. Но Юля на этот раз вышла из забытья без боли и страдания, с неясным ощущением правоты, умиротворения и выполненной задачи. Ее губы осветила улыбка, она обвила шею Андрея руками, поцеловала в щеку.
— Ничего… все хорошо, лапка!
Дакота заканчивал. Уходил, терялся в звуке вой, только ветер и вода, только шуршание песка. Кто-то среди сидящих тихонько, боясь быть обнаруженным, всхлипывал…
Концерт длился несколько часов. Дакота прерывал песни короткими притчами, рассказывая о Кветцалькоатле и его братьях — глупом, но добром Витцлипутцли и умном, но жестоком Гуицтлипохтли. Это было очень интересно: аудитория внимала беззвучно. Индеец спел горловые композиции «Туман», «Снег» «Прозрение», «Раб», «Жертва Солнцу» и загадочное «Йиаллокунунду», обозначающее, как он сказал, на языке гольдов Вечный Конец и Вечное Начало. А потом начал еще одну композицию, на этот раз почти поголовно погрузив слушателей в прострацию, и… исчез.
Когда Юлька — к которой первое видение уже не приходило, а являлись только безобидные ласковые, вроде океанского пляжа, картины — открыла глаза, посреди зала стояли только молчащие колонки и пригнулся к бетону микрофон на стойке.
Администратор тихо поблагодарил всех за внимание и объяснил, что Дакота всегда уходит неожиданно: слишком много энергии тратится во время концерта, чтобы оставалось еще на общение. Затем он предложил дальше выступать по интересам, тем более что несколько человек прибыли сюда с кожаными гитарными чехлами. Но это уже был свой кружок, особенный. А те, кто приходил только на Дакоту, потянулись к выходу, осторожно спускаясь вниз по лестничному пролету без перил.
И Юлька с Андреем уже бы совсем покинули этот Ереванский дом, шагая по красным пескам. Но как только они спустились вниз, на покалывающую ноги гравийку, к ним подбежал запыхавшийся парень в черном. И лицо у него было смуглое, будто измазанное углем. Глотая слова, он сказал: «Дакота хочет что-то сказать вам, девушка. Да-да, именно вам… пойдемте!»
Юлька изумленно подняла голову. Действительно, в некотором отдалении, на дороге стоял красный микроавтобус, японский, гладкий, как надутый воздушный шар. Дверца приоткрыта. Юля неуверенно повернулась к Андрею — он кивнул. Они пошли было за черным, однако метрах в десяти от машины тот вдруг с извиняющейся улыбкой придержал Андрея: не надо, мол, только наедине. Парень напрягся. А Юлька поразилась диковинной перемене: в один миг из полного увальня, нескладного и добродушного, тот превратился в какую-то странную машину, полную угрозы. Даже формы его тела изменились: туловище из округлого превратилось в квадратное и стало похоже на изображение робота в детских рисунках! А глаза сверкнули совершенно незнакомым выражением. Губы разжались механически:
— Ну… иди. Я тут!
Дакота уже снял свой головной убор из перьев — иначе бы его не вместил микроавтобус. На Юлю смотрел невысокий человек в индейской одежде. У него были большая голова и почти совсем седые волосы на бурой коже черепа. Коротко стриженные. А глаза те же: разноцветные, мерцающие, словно светлячки.
Девушка остановилась на горячем щебне дороги, не чувствуя, как он, раскаленный солнцем, обжигает ступни, и думала, стоит ли заходить внутрь. Но Дакота и не приглашал. Он с полминуты смотрел на нее проницательно, а потом медленно проговорил:
— Ты родишь. Скоро. Девочку. Родишь царевну. Кветцалькоатль вернется. С тобой!
И, прежде чем Юлька смогла что-то возразить, что-то понять — так дика была эта информация, звучащая как приказ, — индеец схватился мускулистой рукой за ручку двери. Ее красная железная пластина пронеслась перед глазами Юльки и захлопнулась гулко, громко, оглушив ее. Микроавтобус тронулся с места бесшумно, под уклон, и только через несколько метров взревел мотором, исчезая на дороге, ведущей к трассе.
Юлька огляделась. Никого. Ни черного, ни микроавтобуса. Только Андрей стоит и смотрит выжидающе — кажется, у него сжаты кулаки.
— Ну как?
— Ничего. Он только сказал, что… что…
Юлька переступила ногами на щебне и внезапно расхохоталась — с истерикой, с надрывом. Подхватила парня за руку, пошла с ним скорее к холодноватой земле, подальше от раскаленной дороги.
— Он сказал, что я рожу. Скоро. Вот умора, Андрюха, да? Ой, умора!
Он ничего не ответил.
После концерта Дакоты во всем теле оставалось странное ощущение: казалось, руки и ноги рассорились между собой, а вернее, напились допьяна на какой-то общей свадьбе тела, да так и норовили пойти вразнобой, шатаясь в разные стороны. Легкость эта сыграла с ними, спускающимися вниз с глинистых откосов, дурную шутку: они пару раз упали, не ушибившись, а лишь со смехом перемазавшись в глине. Юлька сказала, показывая на майку Андрея:
— Во! А я тебе говорила, что надо по-хипповски наряжаться. А то мы извозились, как хрюшки.
И такие веселые, невпопад смеющиеся, они вышли на плиточный тротуар. Затем зашагали мимо японского центра, вверх по дорожке — к казематам Шевченковского. С неба палило августовское солнце, необыкновенно жаркое и яростное в это лето, облака боязливо промелькивали над Обью, отпрянув от синей громады тридцатидвухэтажного двурогого дома, увенчанного башенками из сверкающего стекла.
Навстречу шла японка, будто сошедшая с традиционных полотен. Черные волосы уложены в высокую, с торчащими спицами прическу, возвышавшуюся над продолговатым белым личиком. Кимоно до пят, розово-желтое. И только явно купленные на барахолке вьетнамки, ремешки которых опутали беленькие, совсем не замаранные пылью голые ступни этой девушки, да дешевая китайская сумочка через плечо (подделка под «Гуччи») выдавали в ней российского человека.
Она шла, семеня, не глядя на молодых людей. Юлька хотела сказать, как она отличается от них, грязных, в глине и пыли, и уже даже слегка вытянула руку, чтобы показать Андрею.
Но тут в промежность ударило. ЭТО вернулось со всей силой, мстя за минуты благодати, да так, что фактически отбросило Юльку на ограду центра, на забор, окаймлявший его огромную пустующую территорию, отведенную под будущий парк. Отбросило, едва не надев на острые пики. Девушка согнулась, ощущая позывы рвоты.
— Юлька!!!
«Японка» удалялась, мелькая кимоно. Андрей уже не смотрел на нее. Он поднимал повисшую на оградке Юльку, пытался удержать. Та слабо отпихивалась, и вот наконец случилось то, чего она боялась: ее внезапно вырвало, мощно, на свои ноги, на руки Андрея.
Противным, буро-желтым и густым.
Людей у полковника Заратустрова было мало. Очень мало. Но все они крайне быстро соображали. В структуре Спецуправления «Й» ФСБ России (произносилось, как «йот») до сих пор не было ни одного кадрового разведчика или бывшего чекиста, не считая самого полковника да нескольких кураторов региональных отделений — Уральского и Дальневосточного. Попадали в «Й» с улицы, но… после тщательного отбора.
По городам и весям России, щедро обсыпая афишные тумбы листопадом объявлений, колесили улыбчивые люди с вполне русскими фамилиями: Дорохов, Ярославцев, Рыбалко, Гришин, Воевода — или же совсем не русскими, но звучными: Джеббер, Бейлингорди, Ясон, Байсатенгизов, Броди. Они проводили самые разные мероприятия, которые обычно назывались семинарами. Они занимались психодрамой в спортивных залах, укладывали людей на маты, заставляя дышать особым образом, погружали в сон в залах кинотеатров или же сливали нагие тела в чистой и целомудренной Тантре. Они занимались трансперсональными, мистическими, гиперзвуковыми, спарринговыми, аситуационными, хронодисперсными и прочими тренингами, смехотерапией и дыхательной гимнастикой. Они много улыбались, охотно шутили, вокруг них после любого семинара трепетала радостно возбужденная толпа. Участники семинаров в обязательном порядке сдавали проворным спутникам заезжих богов символические, копеечные суммы оплаты и ксерокопии паспортов или свидетельств о рождении, на худой конец. Зачем? Да никто и не спрашивал.
А через несколько дней, когда очередной кудесник согласно газетным сообщениям уже покидал город, в квартире у одного-двух человек из сотни, если не тысячи бывших участников раздавался телефонный звонок. Или его встречали на входе в родной вуз. Или же особо недоверчивым звонили их лучшие друзья и немедленно приглашали на вечеринку с шашлыками по неизвестному адресу. А там уж составить разговор для профессионалов труда не представляло. Технику общения мастера Спецуправления «Й» знали в совершенстве. Отбирали не тех, кто умел быстро бегать или обладал зоркостью молодого орла. В Волгограде, например, вежливые люди нагрянули в дом девушки, прикованной к инвалидной коляске ДЦП. В Красноярске в автомобиль с грязными, а потому нечитаемыми номерными знаками сели две слепые от рождения сестры, трогательно держась за руки. В Екатеринбурге собеседником «йотовцев» стал молодой парень, безногий инвалид, контуженный в голову под Урус-Мартаном. Были и здоровые, совершенно классического вида «ботаники» или девушки со странным, нездешним взглядом, но таких обычно оказывалось меньше.
И все они обладали какой-нибудь, часто запредельной — поэтому скрываемой от окружающих! — способностью: кто-то видел сквозь стены, кто-то двигал предметы силой мысли, кто-то взглядом кипятил воду в стакане, а кто-то считал быстрее суперкомпьютера.
Им кратко рассказывали об истории службы «Й», созданной одним из бывших кремлевских генералов при старом и немощном президенте. Имя этого генерала помнили только заядлые читатели политических передовиц, а те, кто услышал в первый раз, так ничего и не понимали. Всем предлагалось поработать… нет, не на благо Родины, а, как было принято тут говорить, на благо «мирового позитива». Самых недоверчивых отвозили в некий дом в центре любого крупного города — Самары или Новосибирска, Киева или Иркутска — обязательно замшелый и запущенный. Золотые жуки аббревиатур, ползущие по черным вывескам, сообщали о расположении в домах организаций с диковинными, скучными названиями, будто позаимствованными у Ильфа и Петрова с их «Фортинбрасом при Умслопогасе». Но под осыпавшейся штукатуркой, за пахнущей мочой дверью обнаруживался зачастую хорошо отделанный коридор; затем лифт, бесшумно опускающий прибывших на глубину, явно бо «льшую, чем глубина метро; а потом они попадали в огромный зал, где на столах мерцали тонкие листочки мониторов суперсовременных машин, уютно пахло хорошим, свежезаваренным кофе, булочками, а иногда — табачным дымом дорогой сигары.
На одной из стен, как правило, всегда зеленели огромные жидкокристаллические экраны: карта страны и соответствующего региона. А на картах перемигивались, словно точки на звездном небе, светлячки — белые, красные и холодно-голубые огоньки. Голубых огоньков было всегда ощутимо больше, и они медленно перемещались по экранам-картам, а красные чаще всего сбивались кучками, в основном ближе к границам. Редко кому приходилось пояснять, что красные — это «наши», а голубые — наоборот. Обычно новички стояли, совершенно завороженные этой картиной, и уже в глубине их души созревал ответ: да, они согласны, они вольются в тайное сообщество йогов (магами своих тут не называли), получат, как книжные Джеймсы Бонды, несколько нулей к номеру, разрешающих выполнение чудес, пройдут спецподготовку. Ответ вызревал именно у карты. И за всю историю спецуправления «Й» только один новенький, круглоголовый, низенький и накачанный паренек ткнул пальцем в точку на карте, вначале не очень заметную, и негромко спросил утверждающим тоном:
— Главный центр, да?
Он показывал пальцем на увеличенный фрагмент территории Москвы, примерно между Васильевским спуском и зданием гостиницы «Россия». Стоящий за спиной паренька полковник Заратустров и худой полковник из Екатеринбурга переглянулись загадочно. Помолчав, Заратустров мягко ответил:
— Там — ГЛАВНЫЙ НАШ ЙОГ. А ты, сынок, как думал?
Больше этого круглоголового и лопоухого никто не видел. Только через пару дней вылетел с военного аэродрома спецборт в Москву, а еще через неделю родным лопоухого, уже обзвонившим все морги, курьер доставил официальную бумагу с гербом, в которой говорилось, что юноша зачислен в состав слушателей Президентской Академии кадрового резерва и, в силу технических причин, вынужден приступить к занятиям немедленно. Мол, проживает юноша в городе Москве, в режимном общежитии на полном пансионе, получает стипендию, размер которой мгновенно снимал у родных все тревоги, и по окончании Академии подлежит обязательному устройству на работу в органы госвласти.
Поэтому среди сотрудников «Й» почти не было брюхастых, с животами-мозолями, ушлых майоров, капитанов с красными от водки носами и грузных, невнятных подполковников. Вернее, были и лейтенанты, и капитаны, и майоры, но молодые, загорелые, а иные едва тянувшие на студента-второкурсника, с сережками в ушах, пирсингом в носах или пупках, в рэпперских штанах, байкерских косухах или же хиппарских разодранных джинсах. Они веселились на вечеринках, отбивали танцполы клубов, участвовали в КВНах. Изредка исчезали из дома: то на областные интеллектуальные игры, то на сплав по Катуни, то за границу по программе студенческого обмена, либо как члены загадочного стройотряда, о котором в их родном вузе знали только то, что такой вроде как проходит по документам профкома. Возвращались домой смертельно усталые, с синими кругами под глазами. А если бы в их отсутствие кто-нибудь позвонил по указанному контактному номеру, то трубку бы снял один из кураторов территориального отделения… и объяснил все в лучшем виде.
В Новосибирске таких кураторов было трое: сам Заратустров, улыбчивая, обаятельная женщина-астролог Элина Альмах и невысокий, с выправкой и усиками жандармского ротмистра, практикующий экстрасенс Игорь Горский.
Сейчас к дому на улице Профсоюзной подъехал почти новенький зеленый «Москвич» модели, в народе ласково названной «кАлека», — машина, вполне подобающая ее хозяину, седоватому невзрачному полковнику с простым армейским лицом, одетому в коричневый офицерский плащ-пыльник без погон.
Домик этот примыкал к зданию Речного училища, подъезд которого увенчивали два морских трехлапых якоря. На самом деле Речное училище квартировало в помещениях бывшей Ново-Николаевской каторжно-пересыльной тюрьмы, к двум этажам которой в двадцатые пристроили еще три сверху — и кладка выдержала! Из того же кирпича, с налетом вековой темени, был сложен и двухэтажный домик в отдалении — бывший особняк коменданта тюрьмы. На подъезде его вывеска сообщала о том, что тут находится Хозуправление второй базы Жилкоммунхоза. Впрочем, никто никогда не видел оживления у этого подъезда, лишь иногда крутился там ополоумевший снабженец или иной хозяйственник; покрутится да уйдет ни с чем. База исправно платила за свет, воду и тепло, а больше ничего государственным органам не было нужно.
Заратустров, на ходу расстегивая пыльник, поднялся по ступеням, сунул два пальца в какую-то щель двери, не боясь быть прижатым, и та распахнулась мягко, на суставчатых рычагах. Полковник исчез за ней, а там прошел по коридорчику, и лифт с тихо закрывшимися дверями понес его в преисподнюю. Вышел же Заратустров глубоко внизу — этажа на три ниже линии Новосибирского метро.
…В зале у электронного табло, за подковообразным столиком-пультом сидела блондинка Альмах в короткой провокационной юбке, красной блузке и в домашних мягких тапочках на грациозных ногах с тонкой щиколоткой, а также молодой человек в лиловой форме без знаков отличия — крупный, с ломаным носом профессионального боксера. Они привстали, приветствуя полковника, — козырять в «Й» было не принято. Заратустров остановился перед картой. На нем тоже была форма, но общеармейская, цвета хаки, с петличками мотострелковых войск. Он достал из внутреннего кармана, из железной коробки толстую Half Corona Benedicto, откусил зубами кончик, сплюнул в ладонь. Разминая этот кусочек табака и не зажигая сигару, полковник рассматривал карту. Хмыкнул:
— Грабов еще практикует? Все мертвых оживляет?
Альмах вышла из-за стола с чашечкой кофе и листами бумаги. Ее тапочки слегка шелестели. Остановилась подле Заратустрова, элегантным жестом подала листочки.
— Оперативка за сутки. Никаких происшествий. А Грабов на исходе своей карьеры. Мы приняли меры…
— Хорошо.
Заратустров просмотрел сводку. За его спиной тихо жужжал зал — люди занимались своим делом, производя минимальное количество шума. От чашечки Альмах вкусно пахло.
— «Черная Карта»? — спросил он, комкая листы. — Сделайте мне чашечку, Элина Глебовна, будьте милостивы… А по объекту Y-68 °C есть расшифровки? Альмах?
Замялась. Показала глазами кому-то из проходящих: мол, чашку кофе, пожалуйста, — а потом, сдержанно улыбнувшись, ответила:
— По Y-68 °C пришел запрос из Москвы.
— Ого как!
Полковник закурил, отдав листы. Закурил сердито. Альмах тут же подала ему серебряную пепельничку с крышкой. Пространство перед большим монитором было излюбленным местом для мелких совещаний.
— И что?
— Запрашивают весь анамнез. С начала наблюдения.
— Элина Глебовна, мы ведь не на кофейной гуще гадаем… Отчего интерес? Объект-то законсервирован. Ваши предположения?
— Я вам приготовила отчет. В файле, не распечатываю.
— Эх, Элина Глебовна… доконаете вы меня этими файлами!
— Так безопаснее, вы же сами говорили.
— Говорил, говорил… И что? В двух словах.
— На территории России было, по состоянию на начало года, три объекта по операции «Невесты», — Альмах говорила своим обычным, мелодичным сопрано, которым вела «Час астролога» на местном телевидении, но слова звучали профессионально жестко. — Два на территории за Уралом. Один у нас.
— Конкретнее!
— Два объекта ликвидированы. Как оказалось, полмесяца назад. Сообщили только сейчас.
— Тьфу! Я аж поперхнулся… Установлено кто?
— Нет. Но оба раза ликвидация была произведена так, чтобы максимально затруднить опознание. В Самаре на пустыре обнаружили двадцатилетнюю Курячко Е. П., актрису стрип-театра. Без головы и кистей рук, ампутация произведена профессионально. Труп облили бензином, подожгли… но сделали это небрежно: дождь затушил огонь. Опознали по паспорту, который оказался у нее в кармане куртки, и по вторичному папиллярному узору пальцев ступни. В Москве четырьмя днями позже была убита некто Халазо А. А., доктор правоведения. Труп практически полностью растворили в соляной кислоте на территории одного из неработающих заводов.
— Как опознали?
— Золотые коронки. Полностью совпадающий прикус.
Видно, эта информация окончательно испортила Заратустрову вкус кофе. Он отодвинулся к столу, уселся, отставил чашку. Рядом устроилась Альмах. Сигара плясала в углу рта Заратустрова, он принялся щелкать клавиатурой.
— Черт… почему у вас такие кнопки маленькие? Пуговички просто… Что у нас по ней есть? Так, вот досье. Значит, после ТОЙ операции мы ее законсервировали, почистили карму, оптимизировали энергетику. Все вроде нормально. Балуев! — Он, не глядя, обратился к кривоносому. — У объекта 56-777 «Шахиня» какой уровень?
— В норме, товарищ полковник, — отозвался тот неожиданно тонким голосом. — Слабо голубой. Без активности.
— Так… и что теперь? Что мы должны с ней делать?
Альмах пожала красивыми, в меру пышными плечами. Принимать решения по операции «Невесты» было прерогативой полковника. Несколько минут, без преувеличения, прошли в молчании. Заратустров читал файл.
Его память оставалась живой и ревнивой к мелочам, не постаревшей. Поэтому все детали той схватки на Башне — схватки, в которой Сарасвати-Баба схватился с Капитонычем, а они противостояли Синихину-Слону, бывшему сотруднику Спецуправления, и краснел воспаленной кожей полуголый следователь Пилатик, и вздыбливалась земля, и ужас гулял вокруг, шаркая огненными подошвами… — все это он хорошо помнил.
Тогда они вырвали хрупкую, обеспамятевшую девчонку, нынешнюю 56-777 «Шахиня», из рук последователей Старца.
И думали, что дело сделано.
Заратустров с трудом скинул с себя воспоминания, будто тяжкий мешок.
— Значит, так, — проговорил он медленно. — Наблюдение. Пристальное. Вывести в отдельный сектор считывания. Сделать сканирование… полное! Пока Москве не сообщать. Рано. И кстати, что наша подводка? Тот агент, которого мы… Ладно, что он сообщает?
Альмах деликатно пододвинула полковнику пепельницу. Вздохнула, кому-то сочувствуя вполне по-женски.
— Подводка говорит, что объект в норме. Но… она тайно обращалась к гинекологу. Мы проверили. Боли внизу живота, без видимой причины. Организм совершенно здоров, в работе печени, почек, мочевого пузыря и… половых органов отклонений нет! Рожать она… она не может. Следствие прежних абортов.
Заратустров молчал. В этом контексте, в этой ситуации это было нехорошо, очень нехорошо… Очень! Он поднялся, уступая место Альмах. Постоял, посмотрел на красные помпоны тапок сотрудницы. Она поймала взгляд, усмехнулась.
— Вы же сами запретили каблуки, товарищ полковник…
— Нет. Мне нравятся… — рассеянно сказал полковник, — ваши помпончики. Знаете что? Пусть подводка снимет у нее отпечатки. И хорошо бы прилепить туда дополнительный детектор. Мало ли что, верно?
Альмах кивнула. Она все поняла: тут люди схватывали информацию с полуслова.
«…Выступая на ежегодной сессии Антропологического Общества в Париже, русский исследователь Александр Баркасов заявил, что женщина, известная в современной археологии под именем „принцессы Укок“, вовсе не принцесса, а обычная женщина. Миф о принцессе раздули журналисты.
Напомним, что одно из самых ярких археологических открытий прошлого века произошло в 1990 году, когда на плато Укок были обнаружены курганы с „замерзшими“ могилами древних людей. В захоронениях были найдены многочисленные предметы: лиственничные колоды и ложа, деревянные подушки, вырезанные из кедра украшения, конская амуниция, детали предметов вооружения, одежда, войлочные ковры, посуда, красящие вещества, остатки растений и семян и многое другое. Были также обнаружены хорошо сохранившиеся мумии людей — женщины и мужчины, на плечи и руки которых нанесена великолепная татуировка. Вмерзшие в лед, они лежали в полном облачении: в меховых шубах, войлочных головных уборах, париках, шерстяных штанах и юбках, войлочных чулках, деревянных и золотых украшениях. Мумии и по сей день считаются одними из самых ценных и загадочных находок в мировой археологии. В 1998 году ЮНЕСКО приняло решение о внесении плато Укок в список объектов всемирного наследия…»
— …Одним словом, полная жопа. Нет, я даже сказала бы, Всеобъемлющая Жопа, — произнесла Ирка, размахивая бутылкой «Miller», как тамбурмажор своим цветастым жезлом. — Слушай меня ушами! Знаешь, что тебе нужно сделать? Немедленно!
— Что? — обреченно пробормотала Людочка, ощущая себя осужденной средневековой ведьмой, приговоренной гореть на костре.
— Плюнуть на все! Не-мед-лен-но!
Людочка посмотрела себе под ноги, на чисто вымытый пол, и с ужасом спросила:
— Здесь?!
— Тьфу, дурочка! Фигурально, конечно… В общем, тебе надо стать Принцессой. То есть ну их к ляду, этих принцесс. Стать по-русски — Царевной.
Мокрая тряпка, обернувшая лицо академика Шимерзаева, испортила его научный авторитет гораздо более чем алтаец с топором, ворвавшийся тогда в приемную. После той истории академик держался бодрячком, чаще и воинственней вздергивал бритый подбородок, говоря: «Конечно. А как же? Сам бы его, стервеца, вот этими самыми голыми руками… Конечно, не моргнув глазом… Да за науку! За наше все!»
Историю с алтайцем Шимерзаев рассказал как минимум полусотне людей, раз десять вскользь упомянул в разнообразных публичных выступлениях и два — в беседе с Очень Важными Персонами. За это не жалко было и пострадать, ореол мученика от науки того стоил.
А после истории с мокрой тряпкой, которая стала известна благодаря дуракам-охранникам и отчасти самому Шимерзаеву, многие от него торопливо отворачивались, едва завидев. Другие, самые несознательные, неделикатно хихикали в спину. А в буфете, стоило академику отлучиться, кто-то подсунул ему на поднос салфетку, на которой было крупно написано: «СЦЫ В ГЛАЗА — БОЖЬЯ РОСА!» Мерзавцев он так и не вычислил. Тогда Шимерзаев срочно лег в местную больницу, разумеется, с сердечным приступом, и написал оттуда пламенное, гневное письмо. Писал он тряским, неверным почерком, несмотря на то, что лежал в отдельной палате, оборудованной плазменным телевизором, музыкальным центром, микроволновой печью и импортным кофейным аппаратом.
Письмо наделало много шуму, так как автор разослал его копии всюду, в том числе в приемную Академии наук РФ и в московское отделение Хельсинской Правозащитной группы. Старцы из Президиума вынуждены было со скрипом дать делу ход. Профсоюз сразу же лишил Людочку премии, которая составляла как минимум половину ее зарплаты, а местком подал рекомендацию в Комиссию по научной этике об удалении из научного коллектива г-жи Шипняговой Л. В., допустившей неэтичное поведение и пренебрежение научным авторитетом г-на Шимерзаева И. И. В придачу Шимерзаев грозил судом, и адвокат уже у него побывал. Одним словом, дело пахло нешуточным скандалом, который рос уже как снежный ком. А Людочка понимала, что наколдовала себе по полной программе, что называется, «по самые не хочу».
Людочка была растеряна. Тем более что все получилось у нее нечаянно. Последним решительным жестом с ее стороны в жизни была пощечина институтскому преподавателю, который сладким голосом спросил, умеет ли она сдавать раком. Тогда Людочка мало что поняла, но интуитивно догадалась, что ей предлагают нечто совсем неприличное, и дала пощечину. Правда, тот ее не ожидал и, рухнув со стула, сломал шейку бедра. Эту историю насилу замяли.
Ситуация с Шимерзаевым оказалась не лучше. Поэтому девушка купила в киоске, в пятницу после работы, четыре бутылки безумно дорогого пива «Miller», пару упаковок чипсов и пригласила для разруливания ситуации свою подругу Ирку Гоголеву, бывшую на семь лет ее старше и более умудренную опытом.
Ирка отличалась от Людочки не только семью годами старшинства. Она была выше на семь сантиметров и, главное, породистей. Черные как смоль волосы, красивое лицо с роскошными ресницами, резко очерченный сексуальный рот, про который председатель профкома, бывший преподаватель марксизма-ленинизма, Алтынбаев сказал: «С таким ртом только устрицов кушать!» Это ей польстило, хоть и осталось для нее непонятным. У Ирки также были длинные худощавые пальцы рук и ног и тренированное юношеским баскетболом тело.
В отличие от Людочки, подруга уже два раза побывала замужем. Первый муж оказался алкоголиком, второй — мелким бесталанным бандитом, и оба сгинули в круговерти середины девяностых. Один загнулся от цирроза печени, другого пристрелила бабка-вохровка во время наглой кражи цветного металла. Но второй успел подарить Ирке двойню — совершенно безбашенных малышей, которых с трех лет она иначе как «башибузуками» и «хунхузами бесштанными» не называла.
Единственное сходство с Людочкой она имела по основной профессии: мыла две с половиной пятиэтажки, два этажа Института истории и плюс холл Института археологии. Поэтому почти всегда, и зимой, и летом, Ирка ходила черт-те с чем на голове, в штанах, резиновых сапогах и мужской одежде, а маникюр не делала, потому что частая смена резиновых перчаток обошлась бы дороже.
В отличие от Людочки, Ирка до смерти любила пиво.
А еще была немного волшебницей.
Сейчас они сидели в святая святых института. Только тут двух уборщиц не мог потревожить никто: в комнате, где под стеклянным саркофагом темнели бурые, источенные временем кости неведомой принцессы Укок. Мумия лежала под стеклом на боку, в позе, похожей на позу зародыша. Странно, но при первом взгляде на эти кости, извлеченные из далекого алтайского могильника, Людочка не испытала общепринятого ужаса перед покойниками. Она только отметила с удивлением, что у мумии был очень высокий лоб и глубоко вросшая в него носовая кость, переносица отмечалась выпуклым костяным шариком, а кости ступней были непропорционально большими. Людочка посмотрела на свои босые ноги — она как раз мыла коридор — и поняла, что сходство почти абсолютное. Это даже развеселило ее. С тех пор Мумиешка, как называли ее в институте, когда рядом не было Шимерзаева, стала доброй подругой девушки. Убирая в кабинете, Людочка разговаривала с Мумиешкой, не забывая неизменно справляться о ее самочувствии. Единственным человеком, который это знал и понимал, оставалась все та же Ирка.
— Но я же все по Симорону делала! — покаянно призналась Людочка. — Вот говорили же: надо, мол, плыть по течению. Я течение на полу сделала. А еще про половую гармонию… ГАРМОНЬ-и-Я. Попрошу у Федоровича из семнадцатой аккордеон…
— …и запрешься с ним в комнате! — ехидно подсказала подруга. — Эх, ты! Симорон-ритуалы надо делать открыто и явно, как голосование в Советском Союзе. Для людей. Тогда они сработают. Ты не вздумай аккордеон брать. На неделе возьмем отгул, и я… и мы с тобой проведем Волшебство на Половую Гармонию.
— Где?
— А там, где можно плыть по течению… на Оби! — Ирка сверкнула глазами. — Подготовку я на себя беру. Но главное не в этом. Тебе надо стать другой.
— Да какой-такой?
— Не понимаешь? — возмутилась Ирка, сидя спиной к саркофагу на офисном стуле, повернутом спинкой вперед. — Тебе надо просто сделаться Принцессой… Ну, предположим, потомком королей Непала.
— Кого?
— Непала. Ой, Людка, вроде женщина образованная, не то что я, чучундра, с моим профтехучилищем… а тормозишь, как танк на поворотах! Аж башню срывает. Смотрела «Поездка в Америку» с Эдди Мерфи?
— А… ну да!
— Помнишь, что там делают перед особами королевской крови?
— Не-а…
— Лепестки роз рассыпают, вот что!
— А где мы розы найдем?! Столько?
— Найдем, не боись… Было бы подо что рассыпать! И еще: ты не так все делала.
— Но я же по-честному… по-симороновски…
— Значит, не так. Сказано: каждому, блин, по вере его. Вот и получила блин комом. Значит, смотри, я тебе один ритуал сделаю. Клевый. Стопудовый.
— Ну, давай…
Ирка соскочила со стула. Стала на синем ковролине, как фотомодель на кончике подиумного «языка», — выгнув ноги цифрой «четыре».
— Симорон, — возвестила она, — признает обмен. То есть это называется «Полочка желаний», или просто «Полочка». Ты даришь Симорону что-нибудь.
— Что?
— Да все что угодно! Не важно… важно сказать, что даришь. Ну вот, например:
— Во! — выдохнула Ирка, успокоившись. — Видала, как мощно?!
— А… а зачем это? — робко спросила Людочка, отпивая немного пива из Иркиной бутылочки. — Это как… работает?
— Отлично! Смотри: ты виртуально даешь ему дары. Ну, типа, они все ему не нужны. Особенно «смысл жизни» — он же у каждого свой. А где-то, — глаза Ирки мечтательно вспыхнули, — в Акапулько, например, или в Гонолулу…
— Почему обязательно в Гонолулу?!
— Замри-умри-воскресни! Может, и в Нижних Кимрах, это не важно… Просто слово красивое! В общем, где-то на другом конце земного шарика тоже кто-то Симорону молится, по-своему, по-гонолульски, и тоже что-то дает. А ему, прикинь, позарез нужен смысл жизни… Может, там его, это… Хуан Маркос ищет.
— Габриель Гарсия Маркес, — механически поправила Людочка, иногда удивлявшая начитанностью. — Писатель такой.
— Да хоть Гуго-Жопаренция! — рассердилась подруга. — В общем, он тоже молится… И бац! В продаже есть Смысл Жизни. Строго на обмен. А у него, допустим, есть Принц. Который ему на фиг не нужен. И он, например, молится так:
— А откуда ты знаешь, что он именно ТАК молится?! — засомневалась девушка, украдкой стягивая чипсовую скорлупку с тарелки.
Ирка с сожалением поглядела сначала на мумию в саркофаге, за толстым стеклом, потом на Людочку.
— Знаешь, Людка… ты только не обижайся, но когда тебя похоронят, то верблюда к тебе в могилу не положат!
— Почему?!
— А потому, что ты его затрахаешь своим неверием. Даже на том свете! Короче, он молится, так и происходит обмен. Этот Мария Гарсонс… или как там?.. он пишет роман со смыслом, а ты получаешь Принца.
— Ладно, Ирка, уговорила. А что надо делать-то?
— Сочинять! — твердо сказала та. — Вот моешь пол и бормочешь:
— В общем, тут главное: четко соблюдать меры веса. Килограммы, фунты, ящики, кеги, коробки, пакеты или хотя бы горсточки, поняла? А то Симорон обидится и не примет дары. Он точность любит. Типа в рекламе по ящику: скока вешать в граммах?!
За окнами в небе хулиганило предзакатное солнце, стреляя огнедышащими, колкими зайчиками по окнам горожан. Две изрядно побитых жизнью девчонки, обе в застиранных халатах уборщиц и босые, сидели в помещении главного музейного хранилища и говорили про Волшебство. Бог смотрел на них и усмехался, продолжая черкать чертиков на полях Книги Всех Судеб.
— Вот. Значит, с завтрашнего дня ты начнешь пополнять Симорон-полочку, — заключила Ирка приказным тоном. — Потом мы начнем рассыпание этих… лепестков. Розовых. Сиди, я сама открою! Этим я займусь, мать, не кипешись. Третье… так, а что третье? А третье — Жопа. Во!!!
— Ой… Ирка, а может, не надо?
Но подругу остановить было трудно. Она в буквальном смысле слова показала Людочке свои крепкие выпуклые ягодицы, обтянутые дешевыми китайскими трусами х/б, и вытащила оттуда сложенные вчетверо листки бумажки. Это, впрочем, Людочку не особо удивило: во-первых, она знала, что Ирка не брезгует проверять содержимое мусорных корзин (иногда она там находила свернутые в трубочку баксы с очень странным запахом!), а, во-вторых, трусы на самой Людочке были точно такие же.
— Вот, смотри. Нашла одну распечатку… прикольно! — Ирка разгладила бумажку на острой голой коленке. — Не, это не твой Хуан Маркес… это Коль де Риос какой-то.
— И что?
— А то! Трактат о Жопе де Вега называется. Не знаю, что такое «девега», но первое-то слово понятно! Вот, слушай:
Прочитав, Ирка уставилась своими жгучими, как аджика, черными глазами на Людочку. Отхлебнула пива.
— Ты поняла?
— Не…
— Короче! У меня первый муж в преференас играл, каз-зел… Знаешь?
— Ну, ты рассказывала.
— Не сказала только, что козел законченный… Так вот, у них там в компании считалось, что пока нецелованная блондинка не посидит голой своей задницей на столе, за которым играют, никому удачи за этим столом не будет.
— О! Интересно. И что, посидела?!
— Посидела, — мрачно сообщила Ирка, видимо, сама огорчившаяся от некстати вызванных воспоминаний. — Потом я его с этой блондинкой в постели и застукала. Не только уже сто раз целованной, но и… в общем, неважно. Так вот. Значит, будем призывать Принца и вообще жизнь-малину своей… попочкой своей, вот чем!
— Это как?
— А так, как кот территорию метит, — весело сверкнула глазами Ирка. — Например…
— Ой! Ты что делаешь?!
Людочка с ужасом наблюдала, как ее подруга воровато стянула синие трусы на худые гладкие икры и, задрав халат, взгромоздилась на самое великое, самое дорогое и самое сакральное достояние института — саркофаг с Мумиешкой. Все-таки стекло над останками алтайской принцессы было пуленепробиваемым и не только выдерживало до пяти очередей из АКС-74 на расстоянии до пятнадцати метров, но и могло устоять под весом пятитонного грузовика. А вес у Ирки был, можно сказать, бараний. Та весело поболтала босыми ногами, сидя на саркофаге, взвизгнула фирменное симороновское «ТАК!!!» да соскочила, приказав властно:
— Теперь ты!
— Но… я… — растерялась девушка.
— Ты что, меня стесняешься?! Я могу выйти!
И она с демонстративной обидой направилась было к дверям. Людочка спохватилась:
— Ирка, не уходи! Я пошутила.
И торопливо, путаясь ногами, стянула с себя трусики.
Взобравшись на саркофаг, чтобы удержаться, она перекинула вторую ногу за край и села верхом. Только в первую минуту поверхность казалась холодной… а потом снизу пошло тепло. Это было на грани фантастики, это было ирреально, иррационально, и этого просто не могло быть. Но Людочка внезапно ощутила, что кто-то дотронулся до ее тела, распростертого над саркофагом самой нежной частью… погладил!
От ужаса она соскочила с саркофага, вскрикнув.
— Ты чего? — изумилась подруга.
— Укололась…
— ОБО ЧТО?
— Меня кто-то потрогал еще… оттуда, за это самое…
— Ты че, мать, сдурела? — не поняла Ирка. — Кто тебя оттуда потрогать мог?! Ну, ладно. Теперь ты настоящая Принцесса. За это надо выпить. И запомни: отныне, если ты хочешь в каком-то месте побывать, если захочешь остаться, если захочешь… в общем, главное — желание! Тебе нужно посидеть там. На столе, блин, на возвышении… в общем, на самом главном. Поняла?! Давай, пригуби…
Они выпили. Потом Ирка сбегала еще за пивом — как была, в халате и босиком. Институт был пуст, коридоры влажно дышали вымытой тишиной. Солнце закатывалось за острый, рваный край лесов, окружающих Городок. Они придумали еще ритуалов по мелочи: настоящая принцесса не одевается сама, ее одевают. Ирка, ссылаясь на свой опыт просмотра эротической версии «Анжелики», сказала, что там была цепочка придворных, которые передают из рук в руки предметы. Решили: на платяной шкаф и на пару стульев, куда Людочка вешает предметы туалета, она налепит бумажки с надписями: «Граф Артуа», «Маркиз дю Ребамбон», «Герцог Рэмон д’Обуви»… И все эти господа будут прислуживать ей по утрам, держа на своих спинках, а точнее, на согбенных спинах, одежду. Люда еще добавила к этому списку «графиню Чупа-Чупс» и «шевалье Шантеклера» — звучные, да и подходящие ей названия: первое она просто любила, а «Королеву Шантеклера» с Сарой Бернар пересматривала раз десять.
Второй ритуал, а точнее, его комплекс, касался обращения Привычной Картины Мира Людочки (ПКМ) в Волшебную (ВКМ). Первое, что пришло в голову, — переместить дешевое Людочкино колечко со змейкой, из турецкого золота (подарок матери во время ее первого и единственного приезда к дочери в Новосибирск), со среднего пальца руки на мизинец правой ноги.
— Только теперь тебе чаще придется босой шлепать, — предупредила Ирка. — Это должно быть заметно…
— Я и так, как ты знаешь, всегда босая! — фыркнула девушка. — Ну вот… часики еще, может, снять? И тоже на ногу?!
— Не надо, потеряешь. На другую руку надень. Причем если на тебе кофточка, то поверх нее, ясно? Так. ТАК!!! Прет, мать! Симорон рулит. Что еще? Сотового у нас с тобой нет. Ага — ключи! Ключи носи на шее. Как маленькая девочка. Не снимая! На длинном шнурке.
— Так я же звенеть буду…
— А по фиг! Вот и звени. Симорон радует звон… Во как! Сразу пришло. Потом… смени магазин, где покупаешь продукты. Купи что-нибудь необычное. Например, ананас.
— А на вас? — пошутила первый раз улыбнувшаяся девушка. — С моей получкой только ананасы. Ладно, придумаем. Схожу не в секонд-хэнд, а в бутик… Кажется, у нас открылся такой. Или в городе найду.
— Вот, вспомнила! Надеть белье наоборот. Или поверх одежды!
— Ты че, Ирка, сдурела! — испугалась Людочка. — Наоборот… еще куда ни шло. А наверх… точно, в психушку сдадут.
— Как будто у тебя, мать, выбор есть, — резонно заметила Ирка, с хрустом разгрызая запеченную шанхайскую рыбку. — Все равно упекут. Не в психушку, так в ментовку. Суток на пятнадцать. Я один раз была.
— Господи! За что?
— Муж мой второй менту в ресторане морду набил. Так он убежал, а я пока на каблуках доковыляла… Меня и взяли. В общем, дело прошлое, — философски заметила Ирка. — Зато там мстить научилась. Знаешь, как пригодилось! В общем, не боИсь. Сделаем из тебя Настоящую Царевну. Я за тебя ЛИЧНО возьмусь.
Строго секретно. Оперативные материалы № 0-988Р-36551652
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел дешифрования
Шифротелеграмма: Центр — СТО
…Согласно оперативной информации, пределы Российской Федерации пересекли два объекта повышенной энергетической опасности (оранжевый уровень), условно обозначенные как «Гейша» и «Шофер» и относящиеся к группе «АSN». Однако в дальнейшем объекты вышли из сферы наблюдения на МКАД, используя биоэнергетические технологии. Предполагается прибытие объектов в Новосибирск. Предполагаемый интерес: объект 56-777 «Шахиня» (операция «Невесты»). Ответственным за проведение операции приказано немедленно установить факт возможного прибытия объектов «Гейша» и «Шофер» в Новосибирск, локализовать их местонахождение, а также принять повышенные меры для энергетической защиты объекта 56-777 «Шахиня». Об исполнении доложить в двадцать четыре часа…
Вязкую тишину, настоянную на тополином свалявшемся пухе, на кислых испарениях вечных, уже заболоченных луж, на собачьем дерьме за квадратным, низкорослым городом погребов, прорезал вопль, пронзительный, как сирена Осовиахима:
— Во-о-от я те, шала-а-а-ава!
Из крайнего подъезда угрюмой, тяжело севшей на фундамент пятиэтажки вылетела девица в ультракороткой юбке и в топике, широко открывавшем пухлый молодой живот. Вслед за ней, над головой, увенчанной мелированными волосами, просвистела бутылка джин-тоника и вылетела, кувыркаясь, пачка тонких длинных сигарет. Спотыкаясь на своих платформах, девица воровато обернулась, подобрала сигареты и неровным галопом бросилась прочь.
— Ишшо одна, оссподи! — сидящие на крылечке бабки перекрестились синхронно. — Оссподи, прости ее душу грешную. Лютует Клава! Ох!
Окошко на площадке третьего этажа треснуло створкой, как винтовочный выстрел. Показалась острая голова в темных очках — абсолютно лысая, но с тонкой козлиной бородкой. Бородка потряслась, грозя кому-то, окошко захлопнулось, бабки снова погрузились в мирную дремоту. Дед Клава, как обычно, выполнил свой гражданский долг.
Когда в тысяча девятьсот тридцатом в семье горячего комсомольца, члена комитета комсомола строящегося завода «Сибсельмаш» — завода еще не было, а вот комитет уже был! — родился первенец, то Павел Саватеев без колебаний назвал его Клавдием. Правда, жена, глупая деревенская девка из Криводановки, плакала, а несознательная родня почти что прокляла. Но Павел твердо помнил из курса древней истории, прочитанного ему еще в ФЗУ, что Клавдий — это имя какого-то римского пролетария, боровшегося против империалистически настроенной рабовладельческой клики Древнего Рима. То есть он поднял восстание и все такое. На этом основании имя младенца было навечно вписано в метрики царапающим пером и худыми, разведенными водой чернилами.
Правда, потом выяснилось, что товарищ Саватеев немного ошибся и что император Клавдий Птолемей был как раз одним из этой самой клики поработителей и вообще — буржуа проклятый, просто-таки мироед. Но было поздно!
Пока Клавдий Павлович мальцом был, дело ограничивалось разбитыми носами и обидным прозвищем «Клавка-шалавка». Потом, когда он сделал карьеру по партийной лестнице, за такие разговоры можно было схлопотать, особливо в период до пятьдесят третьего, ибо доносы Клава научился ловко писать еще с шестнадцати. А потом сила Клавдия пошла на убыль. Едва-едва пережил он оттепель, снова стал карабкаться вверх по той же лестнице, колеблясь вместе с ней, как полагается убежденному марксисту. Когда в пятьдесят седьмом начали строить научный центр за городом, Клава звериным чутьем понял, что там счастье, там блат, почет и уважение, а главное — колбаса в составах из Москвы. Партийная деятельность Клавы прошла в «Сибакадемстрое», но там его карьеру быстро срезали под корень, в отличие от молодых елочек. Клава решительно выступил против юных вольнодумцев из клуба «Под Интегралом», которые у себя там, в рассаднике разврата, танцевали всякие твисты-шейки-шимми, да еще и скинув туфли под столы! За это выступление Клава получил благодарность от горкома партии и нажил злейших врагов среди научной элиты. В итоге Клавдия выдавили из Академгородка на квартиру в Ленинском районе, назначив персональную пенсию и прокляв до седьмого колена за отвратительный характер и непреходящую говнистость.
Бобылем он не прожил, однако жену в гроб спровадил благополучно, да пораньше; от этих лет семейной жизни досталась ему квартира в Октябрьском, у публичной библиотеки. Ее он сдавал, а сам, проживая в Ленинском, у станции метро «Студенческая», охотился на этих самых студенток с усердием профессионального африканского трофи-менеджера. Предметом его охоты стали девицы из колледжа ресторанного дела: изгнанные с куревом из стен колледжа, они шли курить, пить пиво, прогуливать занятия, что для деда Клавы равнялось настоящему разврату, в соседнюю пятиэтажку. Подкараулив, когда на площадке соберется больше двух короткоюбочниц, Клава выскакивал из квартиры в тельнике, галифе и тапках и устраивал настоящий погром… Немало каблуков было обломано об эти ступени, немало бутылок с напитками вылетело из окон.
Но последнее время попадались ему в основном девушки с первого курса, еще не знавшие про «охотничьи угодья», да и то редко. В колледже открыли что-то вроде неформальной курилки. Неизвестно было, оставят ли ее в зимние холода, но к Клаве в подъезд, изрисованный детской местью: «Клашка — какашка!», — ходили все меньше и меньше.
До конца июля у Клавы жили две девушки-баптистки, тихие, шепотливые и страшные, как церковные крысы. А потом они съехали, так как в местной общине произошел раскол. И дед Клава озаботился поиском новых жильцов. А это требовало хлопот.
Случилось это в начале августа, когда над городом сливочным кругом спокойного, безветренного дня расплескалось горьковатое ощущение безвозвратно уходящего лета: для кого последнего Такого, для кого — просто последнего.
Клава сидел на скамейке во дворе, у щербатого стола, который с семи до одиннадцати занимали доминошники, и под сенью вечных тополей читал газету. Газеты он читал исключительно правоверные, красного толка, и особенно нравились ему материалы, обличающие современную элиту. В том числе научную, продающую наши родные секреты масонам и иным жидам — оптом и в розницу. Он шевелил губами, проговаривая каждое слово, когда к столу приблизились трое.
Странная это была троица. Так показалось Клаве, и весь последующий разговор прошел с чувством неприятного сосания под ложечкой. Причем на рациональном уровне Клава не мог себе объяснить это ощущение: вроде и гости были не из короткоюбочных-длинноволосых, а, поди ж ты, на деревянной скамейке дед Клава почувствовал себя, как в пятьдесят первом на нарах в тюрьме новосибирского УМГБ, когда его допрашивали по делу о вредителях, сыпавших песок в подшипники новеньких комбайнов «Сибсельмаша».
Двое молодых людей и девушка. Девушка, на которую сразу обратил внимание Клава, в глухих, закрытых туфлях-лодочках, чулках коричнево-телесного цвета, коричневой же юбке ниже колен и в таком же глухом, тесном пиджачке. Правда, в вырез его подозрительно жарко дышала молодая грудь, но в целом девица оказалась одета прилично, сразу расположив к себе. Единственное, что смутило Клаву, — японский веер, трещавший в руках молодой барышни. Она его то складывала, то раскладывала… Буржуазные штучки! Но вот парни…
Один топтался сзади, оттопырив толстую губу, — прыщавый, долгорукий, черноволосый и какой-то помятый, в неуклюже, мешком сидящем костюме, с неумело завязанным галстуком. Небрежно проглаженные штанины спускались на стоптанные кроссовки с рваными шнурками и потрескавшимися носами. В руках он держал тяжелый, нагруженный пакет.
Третий… третий вообще был странен. Он не снимал темных очков, и если черные глазки девушки под прилизанными на лбу, стянутыми в пучок волосами Клава видел, если потухшие глаза того парня в кроссовках скользнули по нему, то третий остался непроницаем. Он был худощав и высок, темные волосы сидели на голове, как нарисованные. Не было у него ни усов, ни бороды, и удивительно безликим казался правильный овал лица. Черный костюм, черный галстук-селедочка, папка под мышкой. И глуховатый голос.
Гости спросили, не сдает ли Клавдий Павлович Саватеев квартиру.
— А… обождите?! А чего ко мне?! — насторожился дед.
Они объяснили. Соседка порекомендовала. Они студенты, им нужно заниматься в научной библиотеке, поэтому ценность жилья — в близости к ней. Все было бы хорошо, не знай дел Клава эту соседку лично. Она умерла год назад.
Он сглотнул слюну. В кустах отвратительно верещали кузнечики.
— А… эта! Студенты… Эт-та хорошо. Студенческие билеты ваши позвольте, значится, предъявить!
Троица переглянулась, очки главного семафорно сверкнули. Потом девушка открыла сумочку и достала оттуда — нет, не пачку студенческих. Пачку долларовых бумажек. Перехваченных резинкой. Из сумочки, видимо, из невыключенного плеера, донеслось жужжание: будь дед Клава знатоком английского, он сразу бы распознал щебечущий, хрипловатый и нарочито простой голос Сюзанны де Веги, славящейся исполнением своих песен почти без аккомпанемента. Но Клава только закрутил головой. Солнце перестало светить, кузнечики умолкли, а долларовый знак замерцал где-то над ним, как горний ангел.
— Так, значится… — Дед Клава уронил газету и облизнул сухие губы. — А эта… развратничать не будете?!
Девушка молча нагнулась, подняла газетный лист, отряхнула и вежливо положила на стол. При этом края пиджачка слегка разошлись и обнажили татуировку. Если бы дед Клава был силен глазами, то увидел бы на верхней части правой груди девушки зеленоватую половинку венка неизвестно какого растения, но — половинку ровно по вертикали. Однако старик принял это за обыкновенное родимое пятно. Он поморгал глазами и, понимая, что бессмысленно уже что-либо спрашивать, выдавил:
— А деньги — сразу! За год, вот!!!
Очкастый назвал сумму. Дед Клава, еще ошарашенный, кивнул. Тогда очкастый посмотрел на девушку, и она начала отсчитывать деньги. Свет, падавший из дыр тополиной кроны, лился по ее черным, гладким, как смазанным маслом, волосам. Веер высовывался из-за острого локотка.
И что-то почудилось деду Клаве, когда эти бумажки начали движение к нему. Какое-то слово, похожее на шелест или скрип: абрас-с-с… Абраксас… Но он уже не задумывался. Он торопливо принимал доллары, в нетерпении их пересчитать, а девушка говорила жестко:
— Договор будем заключать? Ключи.
— Договор? Зачем договор! — Дед Клава поднял слезящиеся от радости глаза. — Какой такой договор, девонька?! За все уплОчено.
— Ключи! — гулко повторил очкастый.
Дед Клава подскочил, оторвав плоский зад в галифе от скамьи. Ключи он хранил дома. Но отчего-то тот, очкастый, тихо произнес:
— Ключи у вас в кармане… брюк!
И совершенно ошарашенный дед Клава, сунув руку туда, обнаружил ключи от квартиры в Октябрьском. Он неверяще смотрел на них: это зачем он их вытащил-то сейчас во двор? Ключи забрала из его морщинистой ладони белая лапка девушки.
Перед тем, как они ушли, очкастый повернулся и тихо попросил:
— Не беспокойте нас, пожалуйста. Мы будем усиленно заниматься!
И ушел. А Клавой овладела странная слабость. Он сидел и, скрипя зубами, смотрел, как девки идут в его подъезд: курить, стряхивать пепел на ступени, хлебать пиво. Сил подняться не было.
Но доллары, в курсе которых дед Клава разбирался, как любой российский пенсионер, приятно согревали карман галифе.
…А спустя пятнадцать минут, метрах в двухстах от этого уютного дворика, влажно дышащего в тени тополей, троица зашла в пролом в стене строящегося корпуса областной больницы. Шли молча. Мимо штабелей плит, мимо ободранных строительных вагончиков — жизнь на стройке замерла в прошлом году, после очередной невыплаты зарплаты. В этом узком промежутке между вагончиками они остановились.
Девушка первая молча сбросила туфли, став маленькими ногами в коричневых чулках на засыпанную щебнем площадку. Сбросила прямо в глину коричневый пиджак и юбку. Сейчас она была почти нага, груди мячиками колыхались на молодом теле, покачивая малиновыми сосками. Татуировка чернела пятнышком. Так же неторопливо, не обращая внимания на то, как на нее смотрит губастый и прыщавый их спутник (он же только с отвращением сорвал с шеи петлю галстука), она избавилась от колготок. Очкастый с папкой некоторое время равнодушно смотрел в небо, потом обронил:
— Пока!
И направился к примостившемуся меж вагончиков ромбовидному домику — дощатому туалету. Зашел. Прошло минуты три. Девушка растрепала черные волосы. Стоя нагишом на бетонной плите, вытащила из пакета бутылку минеральной воды, этой «Карачинской» принялась умываться, особенно тщательно обмывая груди. Прыщавый смотрел на это, ухмыляясь. Девушка нагнулась, достала из пакета джинсы, майку и сланцы с белыми ремешками.
— А че он… че пропал-то? — буркнул прыщавый, пошел к избушке туалета.
И он не успел притронуться к дверце, чтобы хотя бы постучать, как та отворилась с могильным скрипом — как крышка гроба. Пустая кабинка и вонючая прорезь. И никого!
— А… где? — тупо спросил прыщавый, оглядываясь на спутницу.
Та уже спрятала свое тело под джинсиками и майкой, отбросила опустевшую бутылку. Подхватила сумочку. И, проходя мимо, дернула парня за плечо.
— Пойдем. Идиот, он ушел туда, куда мы попасть не сможем… Он вернется, когда надо будет. Пойдем, говорю!
Квартира на улице с чудесным именем Лескова в доме сорок четыре была сдана. А дед Клава в ту ночь напился в хлам: совесть его мучила, и от томления этого рудимента психики не спасали даже надежно спрятанные под матрац доллары. Дел Клава подумал, что сдал квартиру не полностью хорошим людям.
И он не ошибался.
«…Европейский Центр по правам цыган (Бухарест, Румыния) объявил об окончании исследований, проводимых с начала девяностых годов учеными Хаммеровского Института. В ходе исследования фондов 34 крупнейших библиотек Европы, включая национальные архивы Франции, Великобритании и Испании, удалось обнаружить и обработать более 2300 документов, касающихся развития собственно цыганского этноса. Роман Барелия, секретарь Центра, утверждает, что на основании этой информации можно смело говорить о существовании государственности цыган, или, как их принято называть, ромов. Барелия также подчеркнул, что одной из задач было установление генеалогического древа потомков первых цыганских властителей или „воевод“, появившихся в Европе, и даже цыганских „царевен“… Самым любопытным является то, что данное исследование проведено на средства анонимного заказчика, имени которого г-н Барелия не раскрывает, отметив только, что этот заказчик — из России…»
Этот дом появился в лесу давно, еще лет пятнадцать назад, когда кирпич был невероятно дешев, а деньги у некоторых людей водились, паче того — оглушительные. И поэтому хозяин выстроил особняк в полном соответствии со вкусами российской гопоты, вылезшей из грязи в нувориши. По краям передней стены двора высились огромные зубчатые башни, высотой в полтора этажа, с настоящими площадками для обстрела. Первый этаж украшали узкие окна-бойницы, а над входом нависала каменным лбом еще одна боевая площадка с квадратиками-прорезями. С той стороны, которая выходила на деревню Ельцовку и ручей, располагалась глухая стена, но и там примостились две башенки, с которых можно было лить кипящую смолу на осаждающие эту цитадель вражеские орды да метать стрелы… Сам дом прикрылся от шоссе, уходящего на Академгородок, густым сосновым бором, от деревни отгородился, как рвом, неглубоким, но илистым и вонючим ручьем. Однако никакие орды эту крепость не штурмовали; хозяина зарезали тихо и мирно, ножичком в печень, во время делового разговора в его гробообразном «мерседесе» модели S600, и правда ставшим для него гробом.
Дом не достался ни длинноногой содержанке-модели, ни прежней жене хозяина, ибо был записан на его старую мать. Старушка пустила на лето деревенских родственников. С зубчатых башен с шумом слетали куры, петухи гордо выхаживали за стальными прутьями, в оборонном выступе довольно хрюкали свиньи… Но потом оказалось, что содержать этот кирпичный замок накладно. Родня съехала вместе с курами и свиньями, а старушка вскоре померла.
Особняк купил местный олигарх, банкир, да только руки у него не доходили до этого «Вольфшанце» — требовала заботы недвижимость на Мальорке! — и особняк пустел, стыло возносясь в зимнее небо кирпичными зубцами.
Но в один прекрасный день в приемной олигарха появилась женщина. «Цыганка!» — как в панике доложила ему по интеркому секретарша. Не это было удивительно, а то, как эта «цыганка» отличалась от блудоглазых, с копчеными лицами таджиков, промышлявших на новосибирских барахолках. Ее черные, с заметной благородной проседью волосы были уложены в прическу, и редкими бриллиантами в них сверкали монисто — по-видимому, из настоящих золотых монет. На тонком носу со страстными, изящно очерченными ноздрями сидели затемненные очки без оправы, которые олигарх взглядом сведущего человека оценил в триста долларов, не меньше — и не ошибся. Смуглое лицо «цыганки» с выпуклым гордым подбородком дышало жаром всей двадцатипятивековой истории этих выходцев из Индии: в нем пламенели страсти раджей Раджестана, дворцовых интриг Агры. Этот жар полыхнул в лицо олигарха так сильно и жгуче, что он потерял дар речи. А секретарша оценила роскошный светло-сиреневый костюм, блузку от Montegi, в вырез которой уходила гордая тонкая шея без малейшего признака морщин, — а ведь цыганке явно было за сорок! — тонкие чулки и туфли, размер каблука и стоимость которых были таковы, что секретарша от обиды нажала не ту клавишу и начисто стерла только что набранный документ: ее туфельки были явно дешевле.
Нетрудно догадаться, почему после пятиминутного общения с «цыганкой» олигарх согласился продать земельный участок с домом ровно за ту сумму, в которую сам его оценивал в глубине души, — и даже немного меньше.
С тех пор в доме началась новая жизнь. Окрестные жители, быстро узнавшие, что особняк приобрели «какие-то цыгане», замерли и стали ожидать худшего по российской традиции последних лет, а именно: наркоманского притона, дачного воровства. Но ни шумных пиров, ни постоянного паломничества в ворота между двумя башнями не случилось. Да, иногда за полночь зажигались окна в странном доме. Но никаких гостей и никаких посторонних автомобилей тут не видали. Только один вишнево-красный Cadillac Eldorado, на заднем сидении которого можно было расположиться, закинув ногу на ногу, въезжал и выезжал из ворот особняка — ворот, которые мягко сдвигались своими новенькими створками: прежнее клепаное железо новые хозяева заменили броневыми листами с кевларовой начинкой да глухим рельсом без просвета внизу.
Конечно, окрестные сплетники все глаза проглядели, пытаясь увидеть странных хозяев. Однако стекла в машине были затемненные, и только несколько раз люди лицезрели странную парочку, обитающую в особняке. Иногда «кадиллак», который делал крюк, подъезжая к воротам, высаживал пассажиров метров за сто, на дороге, ведущей к детским лагерям. И тогда обитательницы шли через лес по летней, пружинистой от хвои сыроватой земле, по шишкам, спрятавшимся в ее желто-зеленом коврике. Шли босиком. Причем пожилая размахивала своими дорогими туфлями и вовремя снятыми чулками, держа их в руке. А младшая, совсем не похожая на цыганку, одетая обычно в джинсовый сарафан или джинсовые брюки и майку, свободно облегающую худое, подростковое тело, шлепала вообще без обуви. И ветерок развевал ее пышные, волной окатывающие голову черные кудри, которые обрамляли смуглое, с оттопыренными губками, лицо. Только один раз их видели в цветастых многослойных юбках и косынках. Обе шли через лес в сторону табора, в котором шумел праздник (кажется, это был день святого Георгия, которого ромы почитают и как своего святого). Это было настолько удивительно, что их не сразу узнали…
Жители этого дачного района были бы поражены, если бы услышали, что и в общину, расположившуюся табором выше по течению Оби, у начала протоки, новоявленные цыганки вошли совсем не сразу. В общине всем заправлял Бено, сравнительно молодой цыган, еще даже безбородый: мелкая росла щетина у него, какая-то пегая. Бено окрестные называли «бароном», хотя сами цыгане знали, что это полная и очевидная чушь. Никаких баронов никогда в общинах не водилось, а цыганское слово «баро» означает «большой», «главный». Но стараниями европейцев «баро» превратили в «барона», и теперь невидимые серебряные позументы ложились на плечи Бено, чаще всего обтянутые кожаным жилетом со множеством карманов, в которых всегда звенели гайки, шурупы и японские винты внутреннего сечения: цыган владел угловой шиномонтажкой, а также двумя авторемонтными пунктами на трассе, и поэтому был основным экономическим двигателем общины. Бено по совместительству являлся еще и вайда, председательствовал в сэндо и иногда даже носил трость с серебряным набалдашником и желтыми кистями — знак его власти. Однако все знали, что он, хоть и вспыльчив, но справедлив.
В один из первых весенних дней Бено разыскал в общине старую Сану, бывшую тогда самой старшей биби, и сказал ей на ромском:
— Биби Сана, надо принять в общину новую женщину с дочкой. Она не совсем наша… одним словом, ты сама посмотришь! Собери всех биби завтра у моего шатра.
Шатер Бено — на самом деле роскошная армейская палатка командного состава на двадцать три человека — стоял на самом взгорке, перед лесом. Старухи собрались. Бено представил им новое лицо.
Старухи были очень недовольны. Во-первых, это была явно городская женщина, в длинной, но все-таки однослойной юбке и в ботиночках на каблуках; и пусть она на белую блузку накинула цыганский платок да голову убрала в косынку, все равно — чужая! Девочка, которую она привезла с собой, гуляла одна между палаток. Ромского она не знала, дичилась и, как заметили цыгане, несмотря на то, что стоял еще конец апреля и между соснами кое-где лежал снег, гуляла босой. Впрочем, цыган этим удивить было сложно, но молодежь осудила пришлую: вроде уже почти взрослая девка-цыганка, а бегает, как подросток!
Бено обвел черными, шальными глазами собрание, прокашлялся, начал по-ромски, гортанно:
— Люди! Хочу представить вам… нового человека у нас. Зовут ее Мирикла, родом она с Крыма, муж ее был рода влахи, хотя жил в Греции. Я знал старого Антанадиса, когда был совсем ребенком. Антанадис очень помог нам тогда, нашим родителям — там, откуда мы пришли! Сейчас эта женщина селится здесь… рядом с нами. Она воспитывает дочку, Патриной зовут. Просит у всех нас разрешения считаться таборной, но… но… — Бено замялся, — но жить отдельно.
Собрание загомонило.
— А вот пусть тогда к нам приходит, шатер ставит и живет с общиной! — отозвалась какая-то старая цыганка.
Больше ему сказать было нечего, да и не знал он, что сказать. А Мирикла, скромно стоящая позади, у смолистого ствола старой сосны, молчала: перебивать вайду, да еще, не будучи принятой, нельзя! Тут Бено внезапно ощутил на спине необыкновенное жжение и понял, что ниже поясницы его жжет точка, в которой скрестились взгляды Мириклы и этой маленькой чертовки — Патрины. Бено закашлялся, полез рукой за пазуху и начал остервенело чесаться, не в силах унять зуд. Затем опомнился — смешно выглядит — и махнул рукой, буркнул: мол, пусть сама скажет.
Мирикла отделилась от сосны. Бено стоял перед этим на расчищенном участке черной вытоптанной земли, и новенькая ступила туда, в этот круг, причем по пути необъяснимо легко вышагнула из своих ботиночек, оставшись боса, в одних у щиколотки обрезанных колготах. Кто-то понял и ахнул: так, одним движением, новенькая показала им, что не боится отбросить городской лоск свой и что пришла она к ним с открытой душой.
— Люди! — проговорила она, причем на том же сервитском диалекте, что Бено; говорила чисто, только чуть растягивая слова, как все крымчане. — Меня зовут Мирикла. Вы меня видите, какая я есть. Без зла я к вам пришла и без мыслей поживиться за ваш счет. Хочется мне жить рядом с вами, помогать вам, быть нужной общине… но я должна быть одна. Я воспитываю девочку. Патрину. У нее особое назначение… Я должна выполнить его, так как это воля моего мужа, Георгия Антанадиса, и Бога.
И вот так, дерзко поставив имя супруга на первое место, она закончила свою речь, а потом поклонилась низко-низко — до самых пальцев ног, вцепившихся в эту землю.
Мириклу приняли. Более того, выступая в сэндо по нескольким малозначительным делам, она показала себя умной и мудрой, и ее вскоре все так же уважительно называли «биби». Иногда она приезжала в табор с Патриной. Девчонка, живая и не ничего боявшаяся, быстро выучила сервитский диалект и носилась с ребятишками помладше по табору. Попрошайничество в том убогом виде, в котором оно практикуется на улицах российских городов, было под страхом буквальной смерти запрещено Бено. Девушки работали с женщинами на изготовлении парчовой ткани и сувениров (табор получал мелкие заказы от православной епархии и местного общества «Культурный Диалог»), а мальчишки вовсю трудились на автомойках, в шиномонтажке и на СТО.
Однако дети вылазки делали все равно. Для них это было не тем тупым попрошайничеством, которым занимаются профессиональные сообщества чумазых маленьких нищих на вокзалах и рынках, выдающих себя за цыганят, а неким спортом: повезет — не повезет, сумеет убедить — не сумеет. Только один раз в такую экспедицию взяли Патрину. Худая, смуглая, с черными от круглосуточной беготни по земле ногами — она идеально подходила на роль просительницы. Ребята вернулись с круглыми глазами: Патрине надарили целый мешочек денег, среди которых попадались и американские купюры, плюс два золотых колечка и какие-то богатые на вид часы. Более того, стоило девчонке упереться своими бездонными глазищами в спину кого-нибудь из прохожих, как у того словно сами собой лезли из карманов купюры, монеты, и он останавливался, начинал искать глазами человека, которому мог бы это все отдать.
Но… Патрина этому была совсем не рада. С ней случилась истерика. Она убежала на берег шлюзового канала, долго плакала там, забившись в развалы бетонных плит. А после наотрез отказалась когда-либо участвовать в подобных предприятиях. Но это не очень уронило ее авторитет в глазах двенадцатилетних пацанят: они уже убедились, что Патрина дерется, как кошка. И если бы они знали, то сравнили бы ее удар с ударом кенгуру: крепкий сухой кулак Патрины с первого раза точно и метко разбивал любой задиристый нос. Цыган же постарше, для которых Патрина была еще все-таки девчонкой, она сразила раз и навсегда, когда, как-то оказавшись у вечернего костра, смело взяла оставленную кем-то гитару и спела. Спела не привычное, цыганское, которое знали и любили в общине, но уже слышали по сотне раз, а какие-то тревожащие душу, незнакомые слова. И хотя все понимали, о чем поется, тем не менее, романс щипал нутро совершенно нездешней грустью, какой-то неизведанной романтикой и горечью.
Она пела голосом хрустальным, чистым, рассыпающимся в ночном небе на тысячи искорок, как и сам костер. Жар от костра приклеил завиточек черных кудрей на вспотевший лоб; с трогательно угловатого, но уже нежно-оливкового плеча сползла бретелька сарафана, в котором она чаще всего ходила; на голой бронзе ступней, протянутых к огню, скульптурных и невесомых, трепетал багровый отблеск.
Она закончила петь, оборвался голос небесного патефона. У костра сидели в молчании; цыгане — не те люди, которые будут оживленно хлопать. Каждый пропустил песню сквозь душу, и если чего не понял умом, то прекрасно ощутил сердцем. Лишь только беспокойный Миха, один из младших сыновей Бено, ворочался у костра, а потом спросил баском:
— А капот — это что? И почему широкий? Я вот знаю, от «тойоты-карины» капот…
На него шикнули. Патрина дернула голым плечом, тут же торопливо поправила бретельку, коротко пояснила, что капот — такое старинное платье. Но Миха не отставал:
— А ты откуда знаешь?
— Мне Мирикла сказала. Она эту песню пела.
— А что, твоя биби так много знает?
— Много!
— А она откуда ее знает? Песню?
— Мирикла говорила, что мой дедушка ее пел. А он был… — Патрина вдруг подняла пылающее лицо и, словно не видя окружающих, проговорила странным голосом: — а он был штабс-капитан.
Миха засмеялся, но его снова одернули, теперь уже дав внушительного тычка. Он умолк.
Больше, правда, Патрина никогда не пела. Но с тех пор и она, и Мирикла стали все реже и реже появляться в общине. Мирикла передала крупную сумму Бено в американских деньгах, на которую тот выкупил землю на той стороне Оби и начал вести переговоры о создании Культурного Центра «Цыганское кочевье».
А Патрина с Мириклой стали почти недосягаемы.
Какой-то ухарь скупил участки по обе стороны башенной стены, и теперь каждый день сюда подъезжали рычащие бензовозы, трейлеры, рефрижераторы — мастер наладился чинить тяжелую технику. Бено туда сунулся, но его быстро отшили, причем так, что вайда ходил с темным, злым лицом все три дня. Потом зашел к Мирикле и поделился с ней странным наблюдением: хозяин ремонтирует «МАЗы» и немецкие «МАНы» явно себе в убыток, Бено в компанию брать не хочет и чем живет — непонятно. Может, деньги отмывает? Как на грех, заскочила в дом Патрина — голоногая, в обрезанных шортах и одном кружевном лифчике — как ходила на речку купаться. Увидев Бено, с визгом вылетела за дверь, но тот все равно покраснел. И выговорил Мирикле. Женщина улыбнулась, почтительно склонила перед вайда голову с блеснувшими монисто и попросила:
— Мой дорогой Бено, давай я тебе что-то покажу… одну бумагу.
Они удалились на второй этаж, разговаривали около получаса, и назад Бено спустился какой-то радостно-недоуменный, а перед уходом даже поцеловал руку Мирикле — по-европейски.
Тем не менее, мимо стальных ворот пролегла дорога, засыпанная щебнем и брошенными туда листами толя; по ней тяжело переваливались грузовики. Мирикла с Патриной перестали ходить с туфлями в руках через лес. Лето катилось к середине, июнь зажег на полянках желтые огни одуванчиков, потом июль засветил папоротник на Купалу, а затем и август превратил желтые головки в невесомые серые шарики да скоро сдул их. Мох на приступах к крепости пожелтел, а в самой цитадели сгустилась странная, непонятная, рокочущая ночами тревога.
Как-то раз Исидор, бессменный водитель и механик «кадиллака», поднялся на второй этаж к Мирикле, постучал, а затем уверенно отворил дубовую дверь. Женщина с распущенными волосами и в белом одеянии сидела перед столиком с картами, окруженная семью горящими свечами. Ноги ее были погружены в большой медный таз с водой. Исидор знал, что это была холодная чистая вода, в которой растворен грамм серебряного порошка. Карты лежали перед Мириклой, волосы которой серебрились не хуже порошка, а монисто переливалось и зловеще блистало в седых прядях, перемежающихся с еще сильными, черными. Исидор, высокий курчавый мужчина в темно-синей форме без погон — издали его иногда принимали за таможенника или летчика — почтительно остановился перед столом, и Мирикла сказала по-русски:
— Садись, Исидор, садись… Мой Георгий говорил: чем больше в женщине ума, тем меньше терпения у мужчины. Я знаю, ты можешь ждать меня долго.
Исидор присел. Фуражку свою форменную, с золотым кантом и неразборчивой кокардой, вобравшей в себя все известные геральдические символы, он снял и теперь мял в руках.
— Я видел сон, хозяйка! — проговорил он хрипло, как обычно, ибо с давних лет горло его было сожжено уксусом, а той, которая вытащила его с того света, была как раз Мирикла. — Очень плохой сон…
Хозяйка растасовала карты, выложила несколько. В худых пальцах, увенчанных серебряными украшениями, мелькнула карта. Мирикла положила ее рубашкой вверх, проговорила задумчиво:
— Четвертый аркан Таро. Господин… Карты третья и четвертая рядом говорят о доспехах, защищающих в битвах, но показывающих уязвимость. Так что же тебе приснилось, Исидор?
— Огонь! — Старый грек дрогнул голосом. — Огонь, хозяйка. Будто все горит, а я стою посреди этого и не могу понять, почему я не горю… Я вас ищу, зову, но вас уже нет. А вокруг горит все: стены, земля. Кирпичи горят, хозяйка! Это очень плохой сон.
— Да… — Она снова переложила карты. — Девятый аркан, «Отшельник», знак духовной помощи. Я должна подумать, Исидор…
— Хозяйка… — Голос грека сделался совсем тихим, и он зачем-то обернулся; пламя свечей резко заколебалось, как будто кто-то невидимый резко пересек комнату, прячась от глаз Исидора.
Грек устремил горящий взгляд на женщину:
— Хозяйка, вот что я тебе скажу… Больше не садитесь в нашу машину и не выезжайте вместе со мной. Я буду выводить ее, разворачиваться, а потом уже выходите. Я так буду делать иногда, но я дам вам знак. Очень прошу, хозяйка! Что говорят карты?
Та переложила Таро последний раз и, глядя в их узорчатую скатерть, вздохнула:
— Все будет очень… очень… очень хорошо, Исидор. Спасибо тебе. Мы сделаем, как ты говоришь.
Темнота сгущалась над домом, застревая в зубьях башен, как мясо в гнилых зубах великана, и утром воняя тревогой. По ночам на самом верхнем башенном полуэтаже зажигался свет. Мирикла, в почти прозрачном шелковом халате на голое тело, после джакузи, лежала на тахте у пылающего камина, а Патрина, в невесомом белом платье тончайшего льна, сидела за старинной, вырезанной из дерева партой. Потрескивал камин, бросая отсверки пламени за лицо Мириклы. Женщина курила длинную трубку, а девочка, подперев худую щеку кулаком, читала вслух:
— А почему они расклепывались, Мири? — спрашивала девочка чересчур дерзко для цыганки, устремляя на Мириклу взгляд своих больших глаз.
— Потому, что Лодриго из рода влахов, от цыганского короля Ладислава, который славился дружбой с обоими мирами. А он, в свою очередь, — потомок короля Синдела, двинувшегося с цыганами из Византии. Читай далее, Патри!
— Мейо стал воином, телохранителем Яна Марцинкевича, в тысяча семьсот семьдесят восьмом, слугой первого цыганского короля. А Мари-Сансорин покорила своей красотой французского барона Виллефа Османа, потомок которого построил Большие Бульвары в Париже. Она стала баронессой Осман, но оба погибли в тысяча семьсот восьмидесятом: Мейо убили заговорщики, а Мари разбилась на охоте. Королем стал только Жозе. Он был одним из генералов Наполеона и получил в награду за подвиги карликовое королевство Нассау в Европе… — вроде бы про себя отпускала замечания Мирикла, отрываясь от трубки.
— Откуда ты все знаешь, Мири?!
— Когда ты выучишь все это, ты тоже будешь знать гораздо больше! Читай!
А потом в доме вновь появился Бено. Мирикла приняла его там же, где и Исидора, — наверху. Только теперь она была не в белом, а в традиционном цыганском, с массой шуршащих юбок, в кофте с пышными рукавами, и бесшумно передвигалась по толстым коврам пола. Вероятно, она ожидала, что Бено придет: из соседней комнаты выкатила столик на колесиках, с двумя чайничками заваренного чая и несколькими блюдами со сладостями — засахаренным апельсином и медовыми коральками. По традиции Бено вряд ли мог бы позволить себе сесть за один стол с женщиной, но Мирикла была уже давно для него чем-то иным, нежели даже просто уважаемая и знающая жизнь со всех сторон женщина, — она была партнером. Поэтому Бено присел на кожаный диван, а Мирикла — на ковер, легко сложив в позе лотоса голые ступни.
Бено явно не знал, с чего начать. Спросил, как дочь, вспомнив, что в первый приезд в табор Мирикла странно назвала девочку Бэлой. Мирикла ответила: «Все хорошо, здорова, слава Богу. Где сейчас Бэла-Патрина? Внизу, зашивает мешки для яблок. В этом году надо будет ими запастись на осень».
— Драго, сола акхарен бела и пхуренди кодыва ла в чалёл… — буркнул Бено и не смог удержаться, чтобы не вспомнить внешний вид Патрины с прошлого посещения. — Мануша пхэнен, со вой пхирен нангии адо муршанэ кальца?[19]
Мирикла рассердилась. Но виду не показала, только чуть более резко, чем нужно, ответила:
— О Девэл! Бено нагуль када натиро рындо! Вой на амери, латэ пэско живимо. Но вой трэбуй аменди, вой джанэн бут — вой пирен нанги, сарамаре дэя.[20]
Цыган вздохнул. Огляделся. Запас светских тем оказался исчерпан. Он прожевал ломтик апельсина и, наконец, решился. Выдавил:
— Котэ наши тежюве, сото авела, тусо на дикхес?[21]
Мирикла посмотрела за спину Бено. Там — столик, карты Таро, медный таз, в котором ледяная вода не раз обнимала ее голые ноги, — гадание, известное еще Нострадамусу. Вода — проводник энергетики, вода дает возможность читать будущее.
— Мэрно нак бида шунэн, врыто авела, хварте врыто. Туме ужан лэндор… — пробормотала она.[22]
Что она могла у него попросить? Он говорил то же, что ощущала она. Поэтому Мирикла опустила глаза и на сервитском поблагодарила Бено и общину за помощь и радушие. Она еще раз повторила, что тоже чувствует признаки надвигающейся беды, но в общину не перейдет, потому… потому что тут есть необходимые книги и возможность заниматься с Патриной. А Патрина должна знать ВСЮ историю цыган и своего рода, начиная ни больше, ни меньше со времен короля Синдела, в тысяча четыреста семнадцатом вышедшего с воеводами Михаилом, Андреем и Пануелом из Константинополя. Бено изумленно открыл рот, но возразить не решился: столько решимости было в глазах Мириклы. Он отпил пару больших глотков чая, потом не выдержал и рассмеялся. Хлопнул себя по коленям.
— На, каде на авеэна, мэ да ва тутти? Панч муршен, йоне палатумэн тедикхэ![23]
В этот момент в дверях снова появилась Патрина. Но сейчас девочка была уже в домашнем: на ней шелестели долгие юбки, и только поверху данью современности пестрела майка. Мирикла обернулась к ней и грозно сверкнула глазами, выкрикнув гортанно:
— Уджа котар — а мэндэ дума бари. Аври на вэджа![24]
Девочка покорно исчезла.
Бено ушел через час. А еще через три в особняк приехали пятеро молодых цыган: белозубых, веселых, в спортивных костюмах и с большими спортивными же сумками за тугими плечами. Можно было подумать, что они приехали сюда попить пива, поесть шашлыка и поиграть в футбол. Жареного мяса, которое подали им Мирикла и Патрина, обе в классических одеяниях цыганок, они и вправду поели, попили красного вина, немного погоняли мяч на пустой и большой асфальтовой площадке особняка.
А потом заняли свои посты. И, хоть никто не видел, что было в их адидасовских сумках, дом, его первый этаж, наполнился кислым запахом оружейного масла.
«…Чуть больше дюжины человек, связанных одной веревкой и держащих в руках свою обувь, стоят на тротуаре улицы. Инструктор, молодой человек с внешностью бывалого корсара из „Пиратов Карибского моря“, информирует группу: мох на домах растет с северной стороны, асфальт теплее на южной стороне улицы, руль в автомобилях находится слева, а русский Ленин, чаще всего встречающийся в виде ужасных по стилю памятников, неизменно указывает рукой в сторону загадочного „светлого будущего“. „Таким образом, — говорит этот тренер-инструктор «Веревочного курса», — двигаясь в одном направлении, ваша группа всегда выйдет к спасительному лесу или водоему…“ Трудно поверить, но это будни одного из русских центров тим-билдинга, обосновавшегося в далекой Сибири. Это занятия по Волшебному Ориентированию. Абсурд происходящего совершенно не замечаем ни его инструкторами, ни теми, кто соглашается пройти „Веревочный курс“ за 600 долларов. „Готовы? — спрашивает инструктор, глядя на свой суперсовременный спутниковый ориентир JPRS. — Тогда пошли…“»
Собрание «Лаборатории» Медный назначил на полпятого, твердо уверенный, что все придут к шести. Так оно и случилось. Но первой пришла Лис, единственная, кто работала в фирме, причем обычно строго до шести. Она тряхнула с порога светлой гривой волос и блеснула оранжевыми шароварами, заправленными в тяжеленные, с клепками на мысках, американские пехотные ботинки. Сверху Лис скрывал желтый топ с изображением взасос целующихся Брежнева и Хоннекера: если первого Лис застала лишь по воспоминаниям своей мамы, то о втором отродясь не слышала.
— Тебе в них не жарко? — подивился Медный, кивая на ее обувку.
Девушка с удовольствием притопнула ногой, родив в недрах бывшего телецентра смутный гул.
— Зато ни один маньяк не подъедет.
— Ну, да…
Потом пришел долговязый Иван, тоже военизированный: в камуфляже и кроссовках, прямо сейчас с военной кафедры — он учился в техническом университете. На боку его болталась упрятанная в камуфляжный же чехол фляга. Как на глаз определил Медный, ноль-восемь литра, пузырь портвейна войдет свободно.
— А что у тебя там?
— Там? — Иван удивленно глянул на фляжку. — Там… ничего. Нам всем такие дают. Положено.
— Понял. Готовят к боям за братьев-иудеев в Синайской пустыне, — прокомментировал Медный.
Потом приехал Диман, а затем ввалился Данила, громко и нецензурно понося налоговую инспекцию, опять присудившую ему очередной штраф. Потом тихонько проскользнула в дверь комнатки Соня, в каком-то белом кружевном платье гимназистки и белых кроссовочках. Пришла закованная в джинсовый наряд Камилла, по выпуклостям ее рубашки можно было предположить, что бельем она пренебрегла и на этот раз. Еще пришли Алексей, рыжеватый задумчивый парень, и тихий очкарик Никита. Тятя-Тятя тоже явилась, но, убоявшись стечения народа, сразу забилась в самый дальний угол.
Последним влетел Шкипер, как всегда, в черно-желтой шапочке. И сразу привязался к Лис:
— Лис, ты очаровательна! Дай пальчик поцеловать!
— А почему не всю?! — купилась девушка.
— А ты большая, меня на всю не хватит! — расхохотался Шкипер и перешел к следующей жертве. — Сонечка, тебя разбудить ото сна? А, царевна?!
— Только ущипни, — парировала всегда готовая к отпору Соня. — Укушу. Больно!
Шкипер понял и отстал. К Тяте-Тяте он привязываться не стал, плюхнулся на свободный стул и закричал дурашливо:
— Я тута! Можно начинать!!!
— Не сомневаюсь… — суховато оборонил Медный.
Он достал из кармана трубку, которую закуривал в исключительных случаях. Повертел ее в руках, но так и не закурил. В их помещениях запрет на табачный дым действовал строго, и при любой попытке прикурить с первого этажа прибегал охранник — как правило, рассерженный и крикливый дед. Поэтому Медный вынужден был использовать курительную трубку, как Иосиф Сталин, в качестве инструмента психологического давления.
— В общем, так, братья и сестры, — прокашлявшись, сказал он. — Дела такие… Скоро нас отсюдова выгонят. Поганой метлой!
Поднялся легкий шум. Шкипер положил ноги на стол, сказав:
— Пусть только попробуют.
Лис одним движением сбросила их на пол, напутствовав:
— Не бузи, Шкипер!
Медный посмотрел на веселящихся студентов и грустно проговорил:
— Ребята, мы все с вами бывалые симоронисты. Самодеятельные. Мы все с вами умеем наложением рук и молитвами тучки разводить, вызывать бабки, женихов…
— Мальчики по вызову — звоните ноль-два! — громко сострил Шкипер, но получил пинок по спинке стула от Ивана и затих.
— …Вот, все умеем. Но… завтра мы разойдемся по домам и будем это делать в одиночку. Потому как собираться нам будет негде. За это помещение не плачено с начала лета, и первого сентября, аккурат в день знаний, нас выкинут из этих стен. Вот, собственно, то, что я хотел вам сказать.
— А конкретнее? — прогудел Данила. — Цена вопроса?!
— Цена вопроса, Данила, в твой кошелек никак не упирается, — хмуро ответил Медный, останавливаясь в центре комнатки. — Честное слово… хорош! Цена вопроса: сможем ли мы создать полноценное предприятие, используя наш опыт, и заработать бабки.
Кто-то уже заикнулся про ритуалы, но Медный поднял руку, призывая тишину в судьи, и ему это удалось.
— Только вот этого не надо, — жестко обрубил он, — дешевого симоронства-фанфаронства. Дескать, придумаем ритуал, и повалятся на нас бабки. Не повалятся! На каждого в отдельности — может быть. Кто-то кому-то кое-где у нас порой… но не всем вместе. А нам нужно — всем. Поэтому давайте мозговой штурм на идеи, как-денег-заработать. А не как-их-наколдовать.
Тятя-Тятя привычно поднялась и пошла к шкафчику с застольными принадлежностями: чаем, кофе и засохшим печеньем. Она уже знала, как проводятся мозговые штурмы. Лис подняла руку, и Медный залюбовался ее крупной кистью с длинными аристократическими пальцами, способными сжимать меч.
— Значит, вся фишка в том, чтобы создать предприятие по проведению в жизнь Симорон-технологий? — спросила она громко. — Типа, бизнес-центр… Да? Я правильно поняла?
— Налогами задушат, — завертел бритой головой Данила, — стопудово! Это я вам говорю.
— Тихо! Лис дело говорит…
— Погоди, Лис, — остановил ее Медный. — В общем, верно…
— То есть нам будут платить деньги за то, что мы будем обучать Симорон-технологиям? — уточнила Лис.
Медный улыбнулся. Лис в этой группе нравилась ему больше всего. Цифровой ум. Логичный и точный. Не зря работает офис-менеджером в топливно-энергетической компании.
— Лис, радость моя, это не выход. Понимаешь, приедет один раз в город кто-то из московских симоронистов, и кабздец нашим услугам. Обучать Симорону — дело дохлое.
— Правильно! — веско откликнулся Иван. — Их до хрена уже учителей таких…
— Стоп! Ребята! — Медный опять вскинул руку. — А кто вам сказал, что нам будут деньги платить?
— А как еще?
— Нам будут их дарить. В порядке горячей благодарности за услуги. Как вам такое?
Опять поднялся гомон. Тогда с заднего ряда протолкнулась Камилла — невысокая, чем-то неуловимо напоминавшая Миледи из известного фильма Юнгвальда-Хилькевича, бестселлера советских времен и дней сегодняшних. Она встала между Медным и сидящими, помахала тонкими белыми руками-крыльями и крикнула:
— А ну-ка тихо все! Понятно?! Данила, телефон выключи… Слушайте, я вам вот что расскажу.
— Тихо всем! Камилла думает!
— Она не думает, дурак, она уже рассказывает…
— Тс-с…
— Да не ори ты!
— Щас укушу.
— Камилла, мы слушаем.
Медный вспомнил, как она стояла на «Невольничьем рынке». Да, это тоже боец. Выйти с голой грудью на баррикады, как Свобода Делакруа, — это по ней. Вот и сейчас, ощущая, что на ней скрестились взгляды, Камилла выпаливает:
— В общем, так: у моей знакомой была… проблема с сыном. Он не хочет идти в армию. Ему уже двадцать четыре года.
— На военку! На кафедру! — выкрикнул Иван, но на него зашикали.
— Так вот, она сказала ему, чтобы дал в космос заявку: хочу остаться на гражданке. Этот парень с хорошим чувством юмора оказался. Спрашивает: «Как фамилия гражданки?» Тут она и впала в непонятки. Вроде надо симоронить, а как — она не знает.
— И что?
— Она позвонила в Горсправку, — подсказал кто-то.
— Ага, и спрашивает: «Это прачечная?» А ей: «Это фуячечная! Положите трубку, это Министер…»
— Блин, да угомонитесь вы или нет?! Камилла, продолжай.
— Так вот… она мне звонит. А я в ванне… Шкипер, я тебя убью! Мне что раздеться, чтоб ты успокоился? Ну вот… короче, я ей стала советовать из пены. Говорю: «Вот представь сына, марширующего с белым флагом, на котором он нарисован лежащим на гражданке. И пусть назовет себя: „Я тот, который хочет быть на гражданке“». Ну, мы с ней и поговорили, а утром… утром пришли двое ментов. Она дверь не открыла. Сначала испугалась, мне звонит: «Что делать?»
— А ты…
— А я на горшке! Я советую ей по телефону: «Попробуй подарить им подарки».
Медный усмехнулся. Он любил этих ребят за то, что из всех виденных им студентов они единственные почти никогда не лезли за словом в карман, гвоздили друг друга наотмашь, но при этом сохраняли добрые отношения и никогда не обижались. И поэтому девчонки тут были еще прекраснее, а парни — еще умнее. За полгода семинаров, когда они прошли и Крым, и рым, и медные трубы, и общую сауну нагишом, и телесные практики, в них не осталось ни капли убогого ханжества или скованности в жестах.
Светлые волосы Камиллы растрепались по плечам, и она продолжала вдохновенно:
— Я-то посоветовала, что могла… Одному она подарила воздушный шарик, на котором было написано: «Самый рано просыпающийся мент во Вселенной», — а у другого на шее повесила табличку с надписью: «Das ist Partisanen»[25]. Потом она ущипнула за шарик. Он взорвался, и из него посыпались золотые монеты. Менты их, типа, стали собирать и рассовывать в карманы, а потом радостно убежали. Такую она ВКМ нарисовала… Но этим я посоветовала не ограничиваться. Говорю: «Надо побеседовать с Ванечкой».
— С кем? — не понял Данила; он был еще самый непродвинутый. — Да завалить козла…
— Тихо, Даня, тихо…
С этими словами Соня положила свою тончайшую ручку на бычью шею Данилы, и он сразу притих, как бурное море под вылитым на него маслом.
— «Ванечка»! Вы что, забыли?! Медный, ну это просто безобразие! Ванечка — это… это дух Симорона, одним словом. Так вот, она объяснила ему, как плохо будет сыну в армии. Он, говорит, такой худой. Поговорила по душам и попросила найти варианты откупиться подешевле. А сама она на подъезде, где находится опорный пункт милиции, повесила надпись: «Самый лучший участковый района».
— Правда, что ли? — не поверил Медный.
Камилла метнула в него уничтожающий взгляд: мол, и ты туда же!
— Нет, конечно. Виртуально все, эм-пи-ри-чес-ки. Представила, как его наградили денежной премией. На крышу военкомата прилетела тарелка и всех работников увезла в самый лучший санаторий Вселенной, путевки в который она им самолично выдала. Я ей посоветовала для этой цели собрать все свои старые телефонные карты на оплату Интернет-связи… кстати, от сына осталось… и типа представить, что это кредитка MasterCard. На следующий день позвонил участковый и пригласил зайти. Она еще раз поговорила с Ванечкой и пошла. Потом рассказывает: «Там были двое, как выяснилось, это они к нам рано утром приходили. Поговорили по душам. Они намекнули, что можно договориться с ними и сумму назвали смехотворную: сто долларов. Сказали, что напишут в военкомат, будто сын не живет по нашему адресу, а уехал в другую страну СНГ. Пока подруга сбегала за деньгами, они составили все бумаги. Сказали, мол, идите домой, и будьте спокойны». Мент, представляете, даже дал ей свою визитку с мобильным телефоном. Звони, мол, мамаша, если чего надо. В общем, получили отсрочку на этот призыв, на следующий тоже обещал… Вот такая история.
Медный почесал лоб. Камилле хлопали, она шутовски раскланивалась. Медный поймал ее за худое плечико.
— Камилла, а, Камилла! А ты зачем все это рассказала?
— А? Ой! Точно! Так вот, — она перекрикивала шум. — Я это к чему?! Понимаете, куча есть людей, которые сами не могут симоронить. Не умеют! А там уже все — песец, уже беда стучится в двери. Типа все, выходите с вещами! Понимаете? Как им помочь?! А надо создать «Скорую Симорон-Помощь».
Это предложение было встречено гробовой тишиной, точнее, после него тишина стала накаляться, как сковорода. Все обдумывали. Только Данила тихо спросил:
— А номер какой будет? Ноль-ноль, что ли?
— Кстати, гениально, — подтвердила Лис, — это же туалет. Международное обозначение.
— Ну, просто жопа… Все сортиры — наши!
Медный фамильярно приобнял девушку, чмокнул ее в бархатную щеку и отправил на место. А сам, уже более воодушевленный, подошел к висевшему на стене старому ватману, на котором были написаны благие намерения «Лаборатории» еще за прошлый год, и, схватив первый попавший фломастер, начертал крупно поверх выцветшего текста:
«СКОРАЯ СИМОРОН-ПОМОЩЬ. ИДЕЯ № 1».
— Отлично! — подбодрил он себя, тиская фломастер. — Лис, инструктируй. У тебя это лучше всех получается.
Лис снисходительно усмехнулась, небрежно стряхнула со своей оранжевой коленки шаловливую руку Шкипера, откинулась на спинку стула:
— Ну, во-первых, нужно объявление. Потом мобильный телефон с бесплатными входящими. Потом диспетчер и группа аналитиков. И еще — группа реализации.
— Ага. Сбычи мечт!
— И что? Так и назвать. Отдел Сбычи мечт. Разработка дизайн-проекта «Мечты по вашим эскизам». Использование современных нержавеющих Волшебных технологий. Гарантия — один год.
— А почему один год?
— Через год налоги заплатим, и все, аут! — снова угрюмо возразил Данила.
— Год еще прожить нужно, — рассудил Медный. — Отлично! Хорошо… то есть у нас есть готовый бизнес-проект. Как мы его назовем? Бизнес… биз…
— БизнеСИМОРОН! — хором закричали Лис и Камилла. — Биз-нес-си-мор-о-он!
Пока все обсасывали название, Соня кинула в Медного смятой бумажкой. Он понял, подобрал бумажку, развернул, прочитал:
— Биз — НЕ СИМОРОН! Оба-на! Вот это Соня дает!!!
— Где? — живо откликнулся Шкипер, завертелся, но Соня показала ему язык.
— Тихо все! Вот что у нас получается… Слоган! Слушайте! — и он прочел с выражением: — «Биз — не Симорон». Понимаете? То есть мы отстраиваемся от этой всей шняги. От этих всех форумных посиделок, от этого всего пустого колдовства…
— Но бога Халяву надо оставить, — резонно заметила тихая Соня.
— Конечно! Он, как олимпийский мишка, будет нашим талисманом. Кто у нас олимпийский мишка?
— Я! Нарисую! — выкрикнул Шкипер.
— Чудо! Так! Так!!! Есть. Итак, «Биз — не Симорон». А так гораздо круче. Отсюда вытекает название фирмы — БИЗ. Что лучше — ТОО, ОАО или ЗАО? Данила, как думаешь?
И тут Данила совершил мощный креативный рывок. Он наморщил лоб и изрек важно:
— Лучше ООО. Общество с ограниченной… ну понятно.
Все притихли.
— Почему?
— Патамучта! — рявкнул Данила. — О! О! О! О, Биз!!!
Ответом ему были долгие аплодисменты. Парень сиял.
Тятя-Тятя начала готовить на столе чай и стаканчики. Она не участвовала в общем мозговом штурме, но ее помощь, как обычно, была неоценимой. Девушка только заметила:
— Аденьгикто тырит, технебрть… вфирму! Вот!!!
— Стопудово!
Медный подождал, пока ребята разберутся с чаем. За это время прикрепил к стене новый ватман, а точнее — перевернул старый еще белой, только пожелтевшей по краям стороной. Приготовил фломастер. Пригласил:
— А теперь, господа… дамы и господа! Ваша расшифровка аббревиатуры БИЗ! Время пошло!
Посыпалось:
— Бороться, и Искать, и Забыться!
— Бабло, Интеллект, зае… ой!
— Бизнес, Истина, Зелень!
— Бизнес Использует Зелень!
— Беремся. Исполняем. Завидуйте!
— Бодрые. Интеллектуальные. Заботливые!
— Бешеный Интеллект Зикра!
— Будущее. Инаковое. Зависит от нас!
— …нет, лучше: от вас!
— Иди ты!
— Бараны, идите на…
— Ша! Оффтопик пошел! К теме, ребята, к теме!
— Борцы Интеллектуальной… интеллектуального…
— Звона!
— Заратустры!
— Золота!
— Боевой Интеллектуальный Заряд!
— Боулинг Интеллектуальных Забав!
— Большое Интересное Заведение…
— Ага, заведение. Два нуля! Вход — платный.
— А ты не критикуй! Нельзя при этом… при штурме!
— Вы чего на «З»-то навалились? А «И»?!
— Исключительный! Изысканный! Исследовательский…
— Исторический…
Медный терпеливо ждал, пока это шумящее море уляжется и фонтан иссякнет. Потом началось обсуждение вариантов. В разгар обсуждения выяснилось, что половина сообщества хочет курить. Медный остался непоколебим: только на улице. Народ засобирался, а Лис вздохнула и начала расшнуровывать свои воздушно-десантные боты.
— А ты чего это, Лисонька? — тут же привязался Шкипер. — Ножоньки запарила?
— Да ну тебя, — вздохнула девушка, снимая ботинки и с наслаждением вытягивая свои большие ступни на полу комнаты. — Они мне на размер меньше! Это брата моего… Я сегодня начальнику назло обула это.
На ее длинных пальцах виднелись свежие красноватые пятнышки мозолей, и горел ярко-оранжевый лак на ногтях. Лис встала, достала сигареты из сумочки и направилась со всеми на улицу. Медный заметил, что долговязый Иван тоже торопливо снимает кроссовки у стола.
Видно, он решил так сделать из солидарности. Впрочем, Лис ему давно нравилась. Похохатывая, он выскочил за всеми. Лис поглядела на его ноги и подарила благосклонную улыбку.
На улице остывал вечер. Мягкий, августовский, он бродил по улицам незримым прохожим, трогал за лица первыми паутинками и теплотой, подсовывал под ноги нагретый коврик асфальта. Стоя на пятачке, всегда используемом сотрудниками этого здания для курения, Лис без церемоний отшвырнула ногой стайку окурков и закатала повыше свои оранжевые штанины.
— Лис, — не удержался Медный, — ты прям, как Дженис Джоплин…
— Ну-ну. Прикалывайтесь, прикалывайтесь… Ой, господи, какой кайф!
— А чего это тебя так расколбасило, на тесные боты?
— Да вот… работали, работали. А позавчера приходим: на каждом столе бумажка. Дресс-код. По совету имидж-консультанта. Типа — никаких коротких юбок, с линейкой надо измерять, чтоб на пять сантиметров ниже «серединной линии колена». Представляете? Мол, клиенты недовольны. Но это еще, куда ни шло! Черный низ, белый верх, или, наоборот, в общем, пережить можно было бы. Но они высоту каблука регламентировали. Не более одиннадцати сантиметров. Ну, кто мне скажет, почему именно одиннадцать?! Только закрытая обувь. Никаких открытых носков. Никаких голых пальцев. Вот кому мои пальцы помешали?
Девушка со смехом пошевелила пальчиками ног на теплом асфальте.
— А ниче. Как у Умы Турман, — заметил Шкипер.
— Может быть. Но нам-то не легче! Точнее, мне… В общем, фишка в том, что меня добило последнее. Лак на ногтях пальцев ног — специально подчеркнуто! — только розовый или бесцветный. Я не понимаю: если все будут в туфлях с закрытыми носками, то какого черта лак регламентировать?!
— Это кто у вас такое придумал? Наверно, старая тетка из бухгалтерии.
— Нет. Имидж-консультант. Я бы его своими руками придушила, чес-слово! Замочила бы в сортире.
— Ну и замочила бы.
— Не могу, — призналась Лис. — Он в другой сортир ходит. Молодой парень, только что из института. О-о, кайф! Вот я и пришла сегодня на работу назло всем. В «закрытой обуви».
Медный стоял, покуривая трубочку, усмехался. Отделившись от компании, к нему подошел Шкипер. Черно-желтая шапочка сползла набок. Он усмехнулся:
— Ну что, открываем фирму «Рога и Копыта»?
— Вроде того.
— Слышь, Медный… ты мне про грузило говорил, да?
— Какое грузило? А, оловянный жетон…
— Ну да! Покажи мне его.
— Пойдем.
Охранник давно уткнулся сычом в телевизор. Они прошли в кабинет. Медный покопался в ящике и вытащил из-под бумаг ребристый кусок олова. Очень грубо отлитый, самодельный. Шкипер взял его в тонкие пальцы пианиста, повертел. Хмыкнул.
— Ты что?
— Шестиконечная звезда, говоришь?
— Ну да… а что? Вот смотри, углы: раз, два, три, четыре, пять… шестой.
— А вот седьмой.
— Где?!
Шкипер постучал по оловянной звезде ногтем.
— Вот он. Не виден. То есть он должен быть, если представить, что… что это не ОДНА фигура, а ДВЕ.
— Какие?
— Треугольник, наложенный на квадрат. Или квадрат — на треугольник. К тому же это, блин, медь! Почему-то совсем не окисляющаяся… Будто только что фрезой содрали!
— И что?
Медный присел на край жалобно скрипнувшего стола. Действительно, как интересно… он сразу и не понял! Классический равнобедренный треугольник вмещал в себя квадрат — и по этой логике обе фигуры оказывались абсолютно гармоничны, даже изящны. И вот он, скрытый слитком металла, невидимый угол квадрата — под углом треугольника. Да, скорее всего, это квадрат, не до конца скрытый треугольником. Шкипер все это время задумчиво вертел в руках оловянную пластину.
— У тебя лупа есть? — вдруг спросил он.
— Лупа?
Медный кинулся к шкафу, где у них лежал реквизит для походов и «веревочного курса». Извлек из рыжей, в трещинах, планшетки компас со встроенной линзой, и Шкипер приложил его к граням куска металла.
— Видишь?
На крайних сторонах треугольника, почти у самой кромки, были видны цифры, выдавленные небрежно, как клейма: в верхнем углу — единица, в левом нижнем — тринадцать, а в правом — двадцать один. Цифры почти стерлись, видимо, от частого рассматривания в чужих руках.
— Ты знаешь, Медный, мне это что-то напоминает… — медленно проговорил Шкипер, отнимая лупу. — А! Я тут недавно одному чуваку карты Таро рисовал. Ну, для типографии. Так вот, это же… Это же Великий аркан Таро! А карта в середине треугольника… или вся фигура — это фигура «Глупец», понимаешь?
— Ничего не понимаю! — признался Медный.
Шкипер вздохнул.
— Слушай, давай-ка я возьму это себе. Грузило. Грузиться буду!
— Возьми, — Медный пожал плечами. — Не вопрос.
— Я дома покопаюсь в Интернете… по картам Таро! Сдается мне, что тут что-то с чем-то зашифровали. Типа, глупец тот, кто увидит поверхностный смысл, а не глупец — кто…
В этот момент в комнатку влилась веселая компании. Впереди шла Лис, гордо топая голыми пятками и таща в руках пятилитровую пластиковую емкость с янтарным пивом.
— Туборг пришел! — возвестила она.
— Оба-на! Это откуда?
— Лис на опохмел дали! — давясь смехом, сообщила Камилла. — Подошли к киоску, где пивбар рядом. А там мужик. Лис увидел и говорит: «Девушка, где вы туфельки потеряли?»
— И что?
— А я ему: пропила, говорю, дядя… — Лис азартно тряхнула волосами. — Вот, решаю, на опохмел чего взять, как, мол, думаете?
Оказалось, мужик, сраженный наповал простотой и искренностью ответа, тут же убежал в бар и, пока ребята скидывались на напиток местного пивкомбината, вытащил пятилитровку светлого «Туборга». И вручил Лис, присовокупив: «А и правильно, девушка! Вы так красивше!»
— В общем, наколдовали! — заключил Диман, открывая емкость. — Да, Лис?
— Ну, я им, ботинкам, когда сняла их и оставила, сказала… про себя, — улыбнулась девушка, — что принесу им чего-нибудь. Вкусненького.
— Правда, что ли? Или ты это прямо сейчас придумала?!
— Честно, честно!
— Да-а… — с зависть протянул Иван. — А зимой как быть?
— У тебя пивнушка вообще во дворе! — заметила Соня. — Пробежался за три минуты, и все. И пиво, и закалка… Так, есть еще чистый стаканчик?
Мозговой штурм с пивом пошел лучше. И, когда емкость опустела, была рождена новая организация — ООО «БиЗ». В переводе «Богатство и Знание». С девизом: «БИЗ — не Симорон! О! О! О!»
Назад возвращались поздно от телецентра до метро, а Лис и Иван пошли вместе — на троллейбус. Уже кружилась в ветвях темнота, уже отлетала мотыльками от подъездных фонарей. Лис смеялась, держа Ивана за руку, и размахивала своими дубовыми ботинками, связанными за шнурки. Медный посмотрел им в спины, когда все разошлись, попрощавшись, у метро и неожиданно услышал, как уходящий Шкипер завистливо и обреченно выругался вполголоса. Видно, досадовал на то, что медное «грузило» он так у Медного и не забрал — забыл!
Строго секретно. Оперативные материалы № 0-988Р-36551652
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел дешифрования
Шифротелеграмма: Центр — СТО
…Источник Центра в р. Горный Алтай сообщает, что получена информация об активности шаманских общин, относящихся к роду Абычегай-оола. Состоялось зафиксированное камлание, имевшее целью расконсервировать расположенный на территории Новосибирска «мерцающий» объект под условным обозначением «Шаман». По сообщению источника, предполагаемая цель: мумифицированные останки женщины в Институте археологии СО РАН. Направление энергетического удара: инициация с перенесением свойств на партнерский объект…
В давние, очень давние времена, когда советское телевидение сделало свой последний, апоплексический вздох, чтобы быть сметенным фабриками звезд, домами последних героев и бандитскими сериалами, Людочка очень любила смотреть передачу «Хочу все знать». Особенно сладкими были моменты, когда на экране появлялось ядрышко ореха. К ореху на ракете прилетал мальчик, а экранный голос вещал: «Орешек крепкий очень — что же? Мы не привыкли отступать!» Мальчишка вытаскивал из кармана кувалду, размахивался ею… сердце замирало. «Нам расколоть его поможет киножурнал „Хочу все знать!“» Этот момент — крак! — когда из раскрывшегося ореха вылетали заветные слова, всегда волновал Людочку. И она отчетливо помнила, что мальчик-то бил по ореху целых три раза, а катарсис наступал только с третьего раза. И можно было смотреть: отступала мать, не ворчал дедушка, и ей было гарантировано полчаса спокойного сидения на стульчике перед телеэкраном.
С тех пор ощущение вот этого орешка, закаменевшего под ее плоской грудкой, жило в ней всю жизнь, очень, очень долго. И все это тянулось годами, а мальчик так и не прилетал и не бил кувалдой. А ведь ударит, и Людочка не сомневалась: будет больно. Чрезвычайно. Но пусть лучше три удара и раскрытый орех, чем эта тяжесть на душе и полное ощущение собственной никчемности.
Сейчас они сидели с Иркой на скамейке, во дворе, на задах поликлиники Академгородка — желто-красного здания с облупившимися, вафельной лепки, фасадами. Напротив них в соснах, растущих здесь в каждом дворике, резвилась белка, прячась от взглядов прохожих, винтообразно проскакивая по стволу и все равно не покидая своего места. Шерстка ее отливала золотом в солнечных параллелях, протянувшихся сверху, и казалось, что эта белка — уж она-то точно расколет тот самый орешек.
Они ели мороженое. Точнее, ела Людочка, осторожно откусывая длинными, выпирающими зубами край шоколадно-белого батончика. Ирка же курила, пуская дым трубочкой губ, и просто наслаждалась покоем.
— …Твои-то как? — спросила Людочка, подбираясь языком к самому основанию палочки.
— Башибузуки-то? Диверсанты голозадые! Сидят, видик смотрят. Накормила, и все.
— Ты уверена, что сидят?
— Ну, может, и не сидят… — Ирка зевнула. — А, по фигу! У меня все колюще-режущие под замок убраны, на розетках заглушки — сама выдрать иной раз не могу — посуда пластиковая. Небьющаяся! Так! Ты съела мороженое?
— Почти.
— На еще одно.
— Ну-у, Ирка-а-а! — запищала девушка. — Это уже третье.
— Не рыпайся, мать! Терпи — атаманшей будешь! Кстати, у тебя когда первая помойка?
— В обед. В час. Третий этаж.
— Отлично. Успеваем! У меня в три, но тоже успеваем. Кстати, ты сегодня колдовала? Симоронила «на полочку»?
— Нет. Не успела. То есть забыла.
— Драть тебя мало. За уши. Значит, давай сейчас. Сначала надо позвать Симорон. Вот так: «Оу-у, Симорон! Оу-у-у… Симорон!»
Она провыла это голосом, которым на полуночном кладбище призывают к себе прохожих свежие мертвецы. Звук долетел до скромного дядечки в очках с портфелем, семенящего мимо по дорожке. Когда замогильный голос достиг его ушей, он споткнулся, ошалело посмотрел на двух молодых женщин и рванул вперед трусцой. Ирка расхохоталась ему вслед сатанински.
— Оу, Симорон! Я иду к тебе… Нет, не так! О, Симорон, великий мой, я иду к тебе босой!
— Так я же…
— Не перебивай! Симорон, великий мой, я иду к тебе босой, и несу я… хлеб с собой. Есть?
— Да. Я завтрак взяла, как обычно, а то…
— Тихо! О, Симорон, великий мой! Я иду к тебе босой! И несу я хлеб пшеничный, чтобы взять мой лист больничный! Ну, давай вместе, блин, расселась тут…
Ирка толкнула ее локтем, забрала палочку от съеденного мороженого, швырнула в урну не глядя.
— Тебе ведь больничный нужен?! Вот…
«Полочка» рождалась на глазах:
— …и охотничьих пыжей! — робко вставила Людочка, за что получила еще один толчок локтем:
— Забыла! Количество!!!
— А это тоже неправильно! — восстала Людочка. — Мазепа один. И то давно умер…
— Восковых фигур из музея мадам Тюссо, дура! Ты давай, мозгой шевели! Подключайся!
— И Брокгауза два тома! — вставила Людочка.
— Маладэц! Возьми конфетку в ящике… Так держать! Дальше! Не расслабляться!
Людочку это тоже завело. Она подскакивала на скамейке, расправляясь с последним, как она надеялась, эскимо.
— Пять кульков тушеной свеклы! — выкрикнула она радостно. — И корзину ниток блеклых! Даже одного слона…
— …и полцентнера дерьма, — закончила Ирка. — А что еще со слоном в нагрузку? Браво, милочка!
— Не скромничай! — прокомментировала подруга. — Тебе не мужичок нужен, а Принц, не забывай! Ты же Царевна! Ну, чтоб закончить, чтоб полочка заполнилась…
— Три кило амфетамина, — бодро откликнулась Людочка, — и кило целебной глины!
— Дам я сладких те слюней, токо не забудь о ней! — закончила Ирка. — Уф! Ну, ты ему «полочку» заполнила.
— А разве можно от третьего лица?
— Ну, это же наша совместная молитва. По вере и воздастся. Обеим… Ладно, пойдем. Терапевт уже принимает.
Они покинули скамейку и пошли по узорчатому ковру дорожки, пробитой сверху квадратами света. Шагали и мурлыкали: «Оу, Симорон, я иду к тебе босой…» Внезапно Ирка схватила ее за руку:
— Стой! Во-первых, съешь вот это.
И она подала ей что-то похожее на мятный леденец.
— Что это? — спросила Людочка, принимая угощение в худую ладонь.
— Мятный леденец, — без тени улыбки ответила подруга.
Людочка бросила в рот леденец и ощутила, как он шрапнелью взорвался у нее во рту. Перечный жар рванулся в глотку, будто бы ей в горло брызнули из баллончика, которым отпугивают насильников. С визгом Людочка бросилась в кусты, насилу выплюнула леденец, успевший прилипнуть к нёбу. Когда она выбралась оттуда, кашляя, чихая и отплевываясь, Ирка стояла и коварно улыбалась.
— Ты, Ирка… кха-кха! Я тебя ненавижу просто! Уйди!
— Ну прости… — Подруга утешающее погладила ее по костлявому плечу, обтянутому единственным выходным платьем, белым в синий горошек. — Ну Ян-цыфань это…
— Что?!
— Ян-цыфань. Китайский перечный шарик. Они его в салат хэ добавляют, для остроты. Зато знаешь, какое у тебя сейчас горло красное будет! Офигеть!
— Ну… ну! Тьфу на тебя! Хоть бы предупредила!
— Щаз! Ты бы тогда точно и в рот его не взяла… Стой!
— Что еще?
— Симорон великий мой, я иду к тебе босой, — процитировала Ирка, ухмыляясь. — Снимай давай. Клади сюда.
Людочка растерялась. И босоножки, которые она приготовила к посещению поликлиники, тоже были единственные, парадные. Еще мамины, восьмидесятых годов, с квадратным носом и квадратным же каблуком, на ремешочке. Если бы не потрескавшийся, облупившийся лак, они были бы в этом сезоне самыми модными. Девушка несмело вышагнула из туфель.
— Разве можно… в больницу в таком виде?!
— Если так в ночных клубах танцуют, то почему в больницу нельзя? — резонно возразила подруга и засунула обувь в черный мешок. — Все! Клиент готов. Пошли!
— Ага-а… — обиженно протянула Людочка, — сама-то свои сандалии не снимешь!
— Я? — обиделась Ирка. — Легко! Только не сейчас. Я сейчас выполняю спецзадание. Пошли, опоздаем, бабки набегут с всякими геморроями.
Несмотря на поддержку Ирки, девушка вступила в сень белоснежных коридоров — в поликлинике недавно сделали косметический ремонт — с определенной робостью. Линолеум пола был приятно прохладен и гладок, но ей казалось, что все на нее пялятся. В просторной рекреации перед кабинетом ее участкового терапевта никого не было, только угрюмо сохла в углу пальма, и лежал на столике страшный журнал для чтения в ожидании своей очереди: «Бюллетень профилактики вензаболеваний в РФ». Ирка бесцеремонно просунула черную кудлатую голову в дверь кабинета: «Можно? Нет, не я… подруга… Проходи!»
Терапевт, добрая полная женщина, даже привстала, посмотрев из-за стола на Людочкины голые ноги. И процесс пошел. Возмущению врача не было предела. На волне этого возмущения она проверила горло Людочки, алеющее, как декорации китайского балета «Красный мак», выписала больничный на две недели, прописала невероятную кучу лекарств… и проводила Людочку до дверей. Размахивая медицинской картой и сурово блестя очками на добром лице, докторша громко отчитывала пациентку:
— Ну, куда это годится? И немудрено — в августе бОсой шлепать! Да вы так и воспаление легких схватите, и цистит, и туберкулез, и столбняк, и грибок — мало ли гадости на тротуаре!
А Людочка, к своему ужасу, увидела в холле уже ряд аккуратных бабулек, осуждающе качавших головами в такт, и важную Ирку, рассказывавшую, какая непутевая у нее подруга. Врач отправила Людочку домой, приказав лежать, лежать и еще раз лежать, а, пролежав две недели, прийти к ней — и то только на осмотр. Сверкнув очками, исчерпавшая пыл, доктор скрылась за дверьми, а Ирка пошла впереди Людочки, светясь от удовлетворения.
Они вышли из поликлиники. Видно, по дворам только что прошла поливальная машина, и под ногами у Людочки оказался асфальт, покрытый теплой водой. Она сразу согрелась на нем под утренним, азартным солнцем. Ирка уверенно пошла к киоску, стоящему у торца поликлиники на остановке, бросив:
— Щас, сигарет куплю.
Девушка переминалась с ноги на ногу, пока Ирка покупала облегченные «Мальборо». Потом решила напомнить:
— Ирка… эта…
— Чего?
— Ты туфли отдай!
Ирка хмыкнула, залезла в пакет. Сунув в зубы сигарету, сказала:
— Нет проблем… только они того.
— Что?!
В руках у подруги оказались босоножки, один каблук которых был оторван с мясом. На его месте хищно торчали гвоздики, а ремешок был порван. Людочка похолодела.
— Ну должна же была я бабкам в очереди объяснить твое асоциальное поведение! — возразила подруга. — Да ладно тебе! Зайдем вон к чукче, за общагой. Он в два счета пришьет.
Мимо них по улице двигалась желтая поливалка, сосредоточенная и важная, как жук. Усиками летели струйки на обочину и газон, на асфальт тротуара, окрашивая его во вкусный, лилово-фиолетовый оттенок. Ирка все поняла по глазам подружки — по глазам, в которых стояли слезы. И, засмеявшись, она тут же сбросила с ног свои сабо с ремешками.
— Ну, вот. Ты довольна?!
Стоявшие на остановке люди: студентки, солидные дяди с барсетками и тетеньки с сумками — боязливо отходили от гудевшей поливалки. А они не отошли, не успели, да и ни к чему было. Тотчас холодный душ ударил по их голым ногам. От неожиданности Людочка ойкнула, но тут же засмеялась. Водитель поливалки, хорошо видный в окошко кабины, улыбнулся им и показал большой палец: молодцы, девчонки, мол! Умытые водой, ногти на ногах Ирки, покрытые ярким лаком, сверкали, как свежие вишенки.
— Ну и ладно! — жизнерадостно провозгласила Ирка и зачем-то победно обернулась на остановочный люд. — А мы ведь победили, правда? Оу, Симорон! Теперь и я себе мороженое куплю.
Они уже пошли по тротуару, весело скользя по его прополосканной водой, как после летнего дождя, горбатой спинке. Солнце обливало их теплом, легкомысленное платье Людочки развевалось, и она ощущала, что сто первый удар по орешку уже кто-то сделал. И оказалось совсем не больно, а легко и приятно!
Наперерез им прошли два мужика, по тропинке от входа в поликлинику, и один засовывал в папку темные, страшноватые листы рентгена. До девушек донесся недовольный голос одного из них:
— …А я ей говорю: «На хрен мне ваш больничный?! У нас там нулевой цикл заливают, сваи бьют, а я на койке прохлаждаться буду?!»
Ирка, тоже услышавшая это, зажмурилась и толкнула Людочку локтем:
— Вот видишь? Кому-то больничный был не нужен!
— «Полочка»! — вскрикнула Людочка. — «Полочка» сработала!!! Вау!
И они обе громко расхохотались, не обращая внимания ни на что. До слез, до колик. А потом шли по Морскому проспекту, мимо утопающей в зелени коробки Дома ученых, и радостно пели, дурашливо подвывая: «Оу, Симорон, родной! Я иду к тебе босой…»
История с больничным на самом деле являлась частью хитрого плана. Через два часа Людочка появилась в институте, в кабинетике завхоза, дерзко, даже нагло, предъявила больничный. У завхоза глаза полезли на лоб: девушка за всю свою историю работы никогда ничем, ни зимой, ни летом, не болела. Но больничный пришлось проглотить.
И Людочка вышла на крыльцо, где на скамейке ее поджидала Ирка.
Подруга не только успела покормить своих «бесхвостых павианов» и сдать их временно соседке, но переоделась и сменила наряд сама. Людочке она отдала свое лучшее черное платье.
— При чем здесь «в жару такое не носят»?! Это самый писк! Коктейльное платье. Ты будешь выглядеть, как Тиффани в «Римских каникулах». Или там Одри Хепберн? Неважно!
Платье открывало выемку на груди Людочки, совершенно белые худые плечи с родинкой и ноги, практически до самого бедра, до так же пожертвованных ей трусиков. В таком одеянии Людочка чувствовала себя голой. Чего, собственно, Ирка и добивалась. Сама же она выбрала, как она выразилась, «наряд Селин Дион на австралийских гастролях»: бежевые джинсики-капри до середины крепких, мускулистых икр и белый, тончайший пиджак, застегивавшийся на одну пуговицу и дававший возможность увидеть, что под пиджаком груди Ирки распирают черный лифчик — верхнюю часть кружевного набора, честно разделенного на двоих. В придачу Ирка произвела над Людочкой экзекуцию: покрасила ногти на руках и ногах желтым лаком. Теперь девушка с полным изумлением рассматривала свои конечности. Но если к лаку на ногтях рук она, в общем-то, привыкла, сама по-первости делала маникюр, то ее босые ступни с желтыми точками казались совсем чужими и вроде бы не такими страшными и большими — даже изящными.
— Вперед! — властно сказала Ирка, показывая в сторону автобусной остановки. — К победе! К победе Всемогущего ВКМа.
— Боже мой… в город?! Ирка, ты сдурела. Нас поймают.
— Ага. И налысо постригут! Не дрейфь! Там у меня знакомый есть, на набережной. В культурно-досуговом центре. Там и будем тебе вправлять гармонию. Гармонь-и-Я.
Мало-помалу бесшабашное настроение овладело и Людочкой. В маршрутке они хохотали, как безумные, и задирали сидящих напротив двоих пузатых дядечек. Один все жалел, что ему не семнадцать лет, а другой пытался взять у Ирки телефон. Тем более что та вдохновенно наврала, будто бы она танцует в стриптизе, и, хлопая огромными ресницами, удивлялась: а что тут такого? Нормальная работа, гармония женского тела…
Из совершенно деморализованной и шокированной маршрутки они выбрались на Речном вокзале и пошли вниз — не по лестнице, а по изрядно потоптанной, но еще мягкой траве газона.
Иркин знакомый, унылый мужик с запорожскими усами, выдал под расписку потертый аккордеон с бесчисленными кнопками. Спросил с подозрением:
— А что… у нас сегодня народное гуляние, что ли? Вы тока машину-то верните.
— Вернем, дядя Лева! — легко пообещала Ирка. — Сторицей. И гуляние будет.
Они пошли от павильона Культурно-досугового центра, приютившегося в торце Речвокзала, по набережной. Здесь, в разгар дня, было довольно пустынно: тинэйджеры еще отсыпались дома после похода по злачным местам или же жарились на пляжах. Несколько больших шатров-эстрад были пусты, за чугунным плетением старого забора золотисто катила свои воды Обь. Речные теплоходики проскакивали мимо, трепеща флажками, аркады Октябрьского моста плавали в синей дымке; вдали, у моста Дмитровского, копались в синеве неба тонкие пинцеты кранов порта. Гладкий, недавно уложенный асфальт набережной подставлял под подошвы свои крупные горячие зерна. Остро пахло рекой. Этот свежий запах, напрочь лишенный бензиновых примесей, щекотал ноздри. Людочка щурилась на солнце. У нее никогда не было противосолнечных очков, потому что она просто никогда не гуляла вот так, по набережной, — летом.
— А-фи-геть! — воскликнула Ирка, тоже щурясь, хоть и была в больших синеватых очках-каплях. — Подумать только! Я, мать двоих детей, дважды разведенная, иду с аккордеоном босиком по набережной, и мне по фигу! По фигу, по фигу! И ничего не надо делать, никуда бежать…
— А я?
— А ты-то идешь на законных основаниях. Ты — Царевна, у тебя еще все впереди.
— Что «впереди»? Двое детей и два развода?!
— Да ну тебя! Все, не будем о грустном. Нельзя разрушать ВКМ. Давай бисер помечем.
— В слова, что ли, поиграем?
— В города! Ха! Идем по наБЕРЕЖной. Значит, идем бережно. Поняла?! Ногами не шаркай… привыкла тоже…
— Это ты шаркаешь. А я как раз привыкла без каблуков!
— Разговорчики отставить! Мы веСЕЛИМСЯ. То есть мы должны тут поселиться Так! Все, что декларируется в ВКМ, должно исполняться немедленно… Ложись!
И Ирка с криком плюхнулась прямо на газонную траву, не дойдя десяти метров до эстрады. Людочка со страхом посмотрела на ее светлые капри.
— Ирка! Грязно же! Давай до шатра дойдем!
— Да ну его! Там темно, мухами пахнет… и прокисшим пивом. Кстати, доставай мое пиво. Я заслужила!
Людочка покорно устроилась рядом с подругой и с ужасом поняла, что в этом платье как ни садись — получается сплошной разврат. Из-за выреза ее голые ноги все равно высовывались на всеобщее обозрение, обнажая даже изгиб тощего бедра. Понаблюдав, как подруга судорожно пытается принять целомудренную позу, Ирка с хохотом повалилась на траву спиной, задрав коленки.
— А ты ничего выглядишь, мать! — просмеявшись, высказалась она. — Очень даже сексуально. Пастушка на траве…
— Тьфу на тебя!
Скоро они обнаружили, что тень от двух березок передвинулась, наползла на них и устроила некий шатер. Ирка отпила пива из жестяной банки, сохранявшей свой бочок еще морозным, жгучим, сладко облизнула красивые губы и отважно рванула меха аккордеона:
— Давай будем петь! Мы ж отПЕТЫЕ счастливицы. Ты на две недели, я на сегодня. Что петь будем?
— А может, не будем? Вон народ гуляет…
— Вот ему и надо ГУЛ, раз он ГУЛяет. Частушки поем, я решила!
И она храбро рванула меха аккордеона:
У Ирки был звонкий дискант с оттенком звенящей меди. Он моментально разнесся по набережной. Гуляющие — а это были несколько парочек, дядька с пуделем, бабка с авоськой и еще кто-то — сразу повернули головы, хотя самый ближний из них находился в тридцати метрах.
— Ирка! — Людочка перепугалась. — Ты чего несешь?! Неприличные же… частушки!
— А я приличных не знаю!
И она снова раскатилась громогласно, залихватски:
Людочка почувствовала, что краснеет, и краснота эта заливает ее всю, от щек до и без того красных пяток. Инициативу нужно было срочно перехватывать! Людочка пихнула подругу ногой и, пока та не успела выдать очередную рифмованную скабрезность, а только играла, пропела неожиданно для самой себя:
— Ах ты вот какая? — оскорбилась Ирка. — И это вместо благодарности, да? Курица лохматая…
Она заголосила надрывно:
Людочка замерла от ужаса. А народ начал подтягиваться: особенно усердствовал пудель пепельного цвета и тянул, как портовый буксир, к поющим девчонкам своего хозяина.
Это она тоже выдала на автомате, а Ирка хихикнула предательски, потому что у этой частушки была иная, народная редакция. Счет пока шел четко: один-один, два-два…
Между тем вокруг них уже собралась небольшая толпа. Худосочная девица в немыслимых по такой жаре сиреневых леггенсах и белой кофте, в сопровождении угрюмого бритого парня; какие-то две студентки с азиатскими лицами; тот самый мужик с пуделем, в костюме и фетровой шляпе; плотный, накачанный дядя с дыней… Затем подтянулись две женщины, полных и поэтому похожих; еще одна — рыжая, одетая в элегантную черную джинсу, с выглядывающими из-под брючин острыми иголками туфель; да та самая бабулька с авоськой. Слушали с интересом. Людочка еще не успела открыть рот, как Ирка уже нанесла опережающий удар:
И расхохоталась, как тогда, на скамейке, — совершенно демонически. Людочка в ужасе закрыла глаза, а когда открыла, то увидела улыбающиеся лица. Только бритый парень оставался непроницаем, да та самая, в черной джинсе и черных узких очках. Сиреневая девица с какой-то жадной завистью смотрела на ее испачканные городским асфальтом ноги, а мужик с дыней крякнул и, улучшив момент, спросил:
— Девки, вы че, из самого Неаполя?
— Да нет. Из Академгородка, — махом опозорила их Ирка, откладывая аккордеон. — Фольклорный ансамбль. Спевка у нас тут.
— А еще можно? — вдруг густым, хриплым голосом спросил бритый.
— Щас. Пивка глотну! — улыбнулась Ирка.
Людочка зажмурилась снова. Либо сейчас, либо никогда! Второй удар по ядрышку! И — раз! И — два!
…вырвалось у нее.
Теперь засмеялись все, и внезапно прозрела та самая, в черных очках. Она изломала твердое лицо в улыбке и проговорила:
— Бизнес — это здорово! Вы деньги, девчонки, брать должны. А можно с вами? Спеть… и сыграть?
— Плиз, миледи! — Ирка утирая губы, показала на траву рядом. — А вы умеете?
Дама сняла очки. Глаза у нее оказались васильково-синие, в сеточке мельчайших морщинок, и очень добрые. Она легко бросила на траву свою серую с золотой цепочкой сумку, одним движением выскочила из своих остроносых туфель, обнаружив аккуратненькие, точеные босые лапки с ногтями деликатного перламутрового оттенка, и уселась на траву. Аккордеон она взяла профессионально.
И тут же, вместе с Иркой, затянула:
Пока мелодия аккордеона разносилась с их полянки, Людочка, развалившись на траве, объясняла присевшему на корточки мужику с дыней особенности симороновского Волшебства — ощущая себя уже посвященным адептом! — и одной рукой гладила радостно взвизгивающего пуделя. В разгар этой идиллии появился милиционер из взвода ППС. Он был молоденький, безусый и низенького роста. Дубинка на его поясе казалась клюкой старухи. Увидев его, Ирка и преподавательница из музучилища — ее звали, как выяснилось, Элеонора Гавриловна — грохнули:
Вышло не очень складно, но с тонким намеком. Милиционер оглянулся на публику, неуверенно почесал нос, чем вызвал взрыв смеха, а потом, дождавшись маленькой передышки, спросил нарочито грозно:
— И что это у вас тут, граждане… э-э… за концертная деятельность? А лицензия?
— У нас спевка хора! — на этот раз нахально ответила Элеонора Гавриловна. — Я — художественный руководитель. Вам документы показать?
Милиционер снова почесал нос, и Людочка забеспокоилась, как бы бородавка, транслируемая в общем потоке ВКМ, действительно не вскочила на носу этого, по-видимому, хорошего человека. Он еще раз посмотрел на людей, и те, истолковав его взгляд, как только могут истолковать таковой русские люди, возмущенно загомонили:
— Ну чего к людЯм привязались? Поют девки, и хорошо поют…
— Ни одного матерного слова! Я — свидетель, запишите меня!
— Я вас прошу, не мешайте течению художественного слова…
— Понимать надо! Это ж куль-ту-ра!
— Шли бы жуликов ловить! Вон там, на остановке, сейчас у одной бабы сумочку опять подрезали!
Волна народного гнева накрыла щуплого милиционера с головой. Он громко кашлянул, пытаясь сохранить достоинство, и резюмировал:
— Ну, пойте, только потише… значит, вот!
Он зачем-то козырнул да исчез — как не бывало. А бабка с авоськой, просунувшись в первый ряд, скрипуче сказала:
— Девки, может, вам пивка холодненького? С киоску? А бутылки мине потом спроворите…
— Если не трудно, пожалуйста, — покраснела Людочка. — И бутылку лимонаду, пожалуйста, вот деньги.
Веселье шло полным холодом. Дядька в шляпе отпустил пуделя свободно бегать вокруг, снял свой головной убор с потного лба и присел на корточки рядом. Азиатские студентки, белея кроссовками, давно уже расположились на траве. Мужик с дыней пристроился справа от Элеоноры Гавриловны, любовно глядя на ее красивые, ухоженные ноги. Какие-то парни в хайратничках поделились с Иркой баночным пивом.
Все вспоминали свои варианты частушек и просили: «А вот давайте эту споем…» Меха аккордеона работали, как кузнечные. Людочка, отбрасывая падающую на лоб челку, выдавала все новые и новые Симорон-версии частушек:
Под разудалую музыку ложилась не только частушечная классика, но и вполне академические симороновские строки:
А преподавательница музыки вконец разомлела, отхлебнув Иркиного пива, и тоже расстегнула свою черную джинсовую курточку, обнаружив под ней суперкороткий белый топик на аппетитных, выпуклых грудках и… пирсинг в пупке! Видимо, Ирка посвятила ее в тонкости проекта, потому что Элеонора Гавриловна лукаво посмотрела на Людочку и выкрикнула:
Людочка уже ощущала эйфорию, уносившую ее далеко-далеко вверх, в сияющее чистотой небо. Она летала птицей — над стальной ниткой метромоста, над теплоходиками и баржами, над черными чугунными заборами и щербатыми лестницами набережной, над ее разноцветными шатрами… Это было незнакомое до сих пор ощущение полета, да такое, что раскалывало морозным осколком грудь, но не больно, а сладко. Чувство собственной храбрости было точно такое же, как в тот день, когда она среди лютой зимы увидела в соседнем дворе горку — только залитую, сверкающую кристальной голубизной льда, еще не исчирканного саночными полозьями или горшочками-каталками. Тогда, не обращая ни на кого внимания, она скинула свои боты с теплыми носками и с гиканьем пару раз пролетела по горке босой, на ногах! Дух захватывало!
Вот и сейчас она позабыла про треклятый разрез, про то, что вокруг есть и мужчины. А давняя уверенность в неизбежности изнасилования в ужасе забилась в угол, не подавая признаков жизни. Людочка пустилась в пляс на газоне, в своем «коктейльном платье», а потом, ощутив, что ноги путаются в траве, вылетела на асфальт и давай жарить по нему, не чувствуя пяток.
Она не видела, как сиреневая девица стояла, с тоской глядя то на нее, то на своего спутника с массивной цепочкой. А он, пару раз поймав ее взгляд, пробурчал: «Не вздумай!» И вдруг девица сломалась, сдернула с себя кофту, оставшись в короткой светлой майке с рисунком, и сердито отшвырнула на траву туфли. По ее сведенным судорогой белым пальцам голых ступней стало ясно, какие мучения она до этого испытывала. Бритый нахмурился.
— Да паш-шел ты, Федя! — отчетливо проговорила она и пустилась в пляс вместе с Людочкой.
Раскаленный шар этого веселья плавал над ними, как шатер, разгорячая, но не высушивая; согревая, но не обжигая. Затем появились какие-то парни с гитарами, потом Ирка сама сходила за пивом…
Они возвращались вечером. На том конце Оби уже начали зажигаться светлячки реклам и прожекторов, мост провис елочной гирляндой через реку. Асфальт выкладывал под ноги Ирки, Людочки и шествующей с туфлями в руках Элеоноры Гавриловны свои квадратные метры осторожно, выбирая самые гладкие и теплые места. Ирка легонько хлопнула Людочку по плечу:
— Ну что, чувствуешь гармонию? А?
— О, не то слово! Осталось проплыть по течению.
— Девчонки, давайте к воде спустимся, а? — предложила женщина.
Они сошли вниз по лестнице со старыми, крошащимися ступенями, у последних из них уже плескалась вода. Элеонора со смехом закатала джинсы до колен, обнажив необычайно тонкие, узкие икры, и вошла в воду. К ней присоединилась и Ирка, плюнув на то, что замочила свои капри — они не закатывались. Людочка подняла коктейльное платье и тоже вошла, восторженно выкрикнув:
— Молоко! Девчонки, просто молоко парное!
Они стояли, наблюдая, как исчезает за берегом последняя узкая полоска заката. В их пятки глупо тыкались носы рыбешек — это лето вообще было рыбным. Неожиданно вода пошла волнами, залила джинсы Элеоноры — шел катер. Но преподавательница не огорчилась, сказала рассеянно:
— Да я так дойду. Два шага до дома. Ну, девочки, вы просто… волшебницы какие-то! Подарили мне такой… такой вечер! Я как на концерте фортепианной музыки побывала, честное слово.
— А мы говорили вам, что волшебницы.
— Охотно верю! Ирина, ну-ка, дайте свой телефончик…
Между тем волнение воды усиливалось, послышался негромкий рокот, и неожиданно из-за уступа площадки выплыл совершенно белый катер. Хороший, современный катерок, со скромной каютой человека на четыре. Он был ярко освещен, изнутри слышалась музыка. Катер закачался на волнах напротив них, а стоявший за его штурвалом молодой парень, в тельняшке и белых брюках ослепительного контраста, с беспорядочно торчавшими волосами, словно стог сена, сначала неуверенно посветил на них фонариком, а потом сверкнул еще раз и закричал радостно:
— Девки! Это вы на набережной частушки пели?!
Ирина диктовала Элеоноре свой телефон, поэтому за всех ответила Людочка, стоявшая в нелепой позе, придерживая платье почти у бедер. Парень тотчас же закричал куда-то вниз:
— Макарыч, ерш твою медь! Я же те говорил, пердуну старому, что это они! Девки! Не хотите у нас погостить? А? Местов найдем!
— Спасибо! — звонко отозвалась Элеонора, выходя из воды на ступени. — Мне домой!
— А вы?!
— Нам далеко. Туда ваша яхта не плавает.
— Это говно плавает, — простодушно и искренне оскорбился парень. — А мы, речники, ходим. Правильно, Макарыч? Слышь, Макарыч, доставим девок до Советского, а?
— Доставим!
— Давай, девки, сюда! У нас и гармония есть!
Из нижней каюты показалась вторая такая лохматая голова, только увенчанная морской фуражкой с крабом, светящимся даже в темноте, и буйными бакенбардами, закрывавшими пол-лица. Макарыч что-то жевал.
— Доставим, — подтвердил он голосом мультипликационного пирата, — завсегда.
Ирка растерянно оглянулась на Элеонору.
— А инструмент? Мы его тут брали, в досуговом…
— Давайте, я занесу! — просто проговорила та, сделала шаг снова вниз и подхватила меха. — Мне все равно по пути!
— Он тяжелый, осторожно.
— А все равно я без каблуков. Счастливо, девчонки!
Парень, работая мотором катера на малых оборотах, уже табанил к каменному выступу-площадке и готовился скинуть туда легкие дюралевые сходни. Ирка обернулась к Людочке.
— Видала? — с горящими глазами проговорила она. — Ты даже не представляешь, сколько ты сегодня себе насиморонила! Ты теперь поплывешь не ПО, а ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ! Чуешь, мать?
Людочке оставалось только кивнуть. На ее глазах высыхали в тепле этого вечера первые слезы.
«…Международные киберсквоттеры, перепродающие звонкие доменные имена, на прошлой неделе пережили настоящую катастрофу. Попытавшись зарегистрировать в мировой паутине имена abracadabra.com, abracadabra.com.cn и abracadabra.ru, чтобы воспользоваться плодами стремительно растущей популярности нового поисковика abracadabra.go, они получили на свои компьютеры письмо от некоего глобального Администратора под именем Abraxas. Письмо содержало грозное предупреждение о недопустимости таких попыток, и после его получения 89 процентов машин прекратили работу, самопроизвольно отключившись. После этого их владельцы обнаружили, что с жестких дисков исчезла практически вся находившаяся на них информация. Один из крупнейших киберсквоттеров из КНР, специалист в области IT-технологий Лу Пенг, заявил, что готов обратиться в Интерпол для розыска неизвестного хакера, нанесшего киберсквоттерам столь ощутимый урон. Стоит добавить, что новые правила, регламентирующие торговлю доменными именами, вступающие в силу в КНР 17 марта и делающие киберсквоттинг по существу легальным бизнесом, категорически запрещают торговлю любыми доменами в зоне. go, мотивируя это необходимостью „защиты государственных интересов“…»
Утро началось с чувства острого, охватившего, как вода проруби, страха: проспала! Девять утра! С полминуты Людочка лежала в кровати, цепенея и разглядывая старенькие часы на стене, с парусником, а потом рассмеялась. Бог ты мой, она же на больничном! Никуда не надо идти, никуда не надо бежать, полы помоют и без нее. Вот только Мумиешке она не скажет радостно: «Утро доброе, Мумиешка!» — не увидит ее коричневой склоненной головы, совсем не страшной: просто человеческий черепок, и все!
Потом она уже не торопилась: встала, постояла у окна комнаты, прижимаясь коленями к холодной батарее и улыбаясь. Окно общаги выходило на сосновый лес. Это был край Академгородка, закраина его, где начиналась сущая тайга с комарами коровьих размеров и тягучим, словно застывшим в воздухе запахом смолы. В этой тайге прятались домики дачных кооперативов, далее расстилался Ботанический сад и золотился хорошо видный отсюда крест на деревянном куполе церкви Всех Святых, в Российской Земле Воссиявших — первого храма в центре научного атеизма.
Потом Людочка спустилась на вахту, непривычно пройдя тихими коридорами общаги. Обычно она покидала ее со всеми вместе, в сутолоке, среди аромата жареной картошки, раздававшегося из открытых дверей. Она сняла трубку телефона-автомата, набрала номер Ирки.
Та тоже что-то жарила: в трубке явственно слышались клокотание раскаленного масла на сковородке, звон посуды и тупые удары ножа о разделочную доску. Плюс ко всему кто-то ревел нарочито горько, а Ирка периодически выкрикивала: «Я тебе щас задницу надеру! Слезь оттуда! Слезь, кому говорю!!!»
— Да! — гаркнула она в трубку.
— Привет! — жизнерадостно поздоровалась девушка. — Ты что делаешь?
На это Ирка исчерпывающе ответила:
— Болею.
— То есть?
— Ну, болею. После вчерашнего… И суп варю. А, шайтан, я тебе щас! Уйди отсюда!
— А что, голова, что ли, болит? — поразилась Людочка.
— Не то слово.
— Странно. А у меня просто чудесно все. И не болит ничего!
— А чего странного? Мы на тебя симоронили, а не на меня. Вот у тебя и не болит, а у меня… Ой, блин! Положи ножик! Положи, кому говорю, голову оторву сейчас!
— Ну, ты выпила, наверно, вчера… лишнего немного. На корабле, — предположила Людочка.
— Я?! А ты?
— А я не пила.
— Ну, ты даешь, мать! А кто спирта почти неразведенного полстакана хватанул? Так, что Макарыч аж глазами фуражку приподнял!
— Ой… а я не помню! Ничего! Господи, а что мы там делали?
— Мы? Ничего страшного. Особенно если учесть, что могли бы наделать две молодые, сексуальные, веселые и недоеб… А вот я кому-то щас! По заднице!!! Вот тебе! Вот!!! И не ори! Сам виноват! Слезь с холодильника щас же! Вот, учитывая, что мы могли бы наделать в каюте у двух здоровых, крепких моряков, то не переживай — детский лепет.
— Я, наверно, нехорошо себя вела, да?
— Сущий ангел. Только купались нагишом, а потом ты самбу танцевала в мокрой тельняшке этого… Как же его? Матроса, одним словом.
— Я? Какой кошмар! — ужаснулась Людочка.
— Ну не в коктейльном же платье ее танцевать! А тельник он тебе подарил. На память. Он вообще тебя на руках носил.
— Может, это и есть…
— Забудь! — коротко отозвалась подруга и смачно перерубила там, на том конце провода, какой-то мясной хрящ. — Не формат. Принц еще в пути, не переживай. Проснись и пой… Уже проснулась? Вот, давай за «полочку», быстро.
— Мне надо туфли в мастерскую отнести, — обиженно напомнила девушка, — которые ты мне поломала!
— Симорон требует жертв, — философски заметил Ирка, — в первую очередь тех, что позволяют нам расстаться с ПКМ-культурой. Хороша бы ты была вчера в этих дурацких тупорылых босоножках! Так! Уйдите все с кухни! Быстр-а!
— Ладно, Ириш, я потом позвоню. Доваривай суп.
— Давай, мать, до скорого. Не вешай носа!
— Ага. Пока!
Людочка положила трубку на рычаг, осторожно, как хрустальную, и пошла к себе на этаж, по дороге еще раз осмысливая услышанное и тихонько ойкая про себя. Купались нагишом, и ее не изнасиловали? И все это было мило и весело? Да неужели мир, во всевозможных ужасах которого она была уверена еще с детства, изменился? И кольцо витавшей над ней кармы разомкнулось?! Не может быть.
В комнате она сварила себе на плитке чашку кофе, села на кровать, поджав колени под подбородок и упершись пятками в холодное ребро панцирной конструкции. Посидела так, размышляя. И поняла, что отныне, по крайней мере, на ближайшие две недели, столкнулась со страшной, неразрешимой проблемой: что надеть?
Если бы она сегодня спешила на работу, на промывку четвертого этажа, она бы влезла в зеленое платье, висевшее на плечиках в углу. Да, не зря где-то написано, что зеленый — цвет рухнувших надежд… Надеть это платье сейчас означало испортить себе настроение на целый день. Идти к сапожнику по Городку в «коктейльном платье», висевшем на спинке стула изящной тряпочкой, тоже было как-то бестолково. Что же делать?
Нерешительно сняв халат, девушка подскочила к зеркалу. Подумав, она быстро стащила трусики и посмотрела на себя обнаженную. Снова, как тогда первый раз, в кабинете с саркофагом, она подивилась сходству своего тела с очертаниями этой коричнево-бурой, обтянутой остатками кожи мумии. Такие же костлявые, но ощутимо сильные, словно вылепленные для тридцатикилограммовой ноши, плечи. Грудь — небольшая, но уже уверенно легшая выпуклостями вниз, будто эти коричневые бугорки ждут младенческого рта, будто эти плоские холмы вот-вот нальются молоком, превращаясь в мягкие, удобные для носки мешочки. Живот худой, но с несколькими симпатичными складочками, не жировыми совсем, а как будто приготовили в этом месте лишней кожи пару лоскутов, чтобы она туго обтянула этот раздувшийся, как бубен, живот — когда-нибудь! Широкие нагие бедра и расставленные ноги открывали необъятную выпуклость паха. И с некоторой стыдливостью еще раз внимательно осмотрев свое богатство, Людочка с удивлением поняла, что в постели, пожалуй, у нее будет огромное преимущество: выпуклый бугром лобок и эти широкие, как аэродром, бедра давали потенциальному партнеру свободу действий и фантазий. На коричневом крашеном полу уверенно стояли непропорционально большие, как у той Принцессы, ступни с жилистыми, развитыми и прямыми фалангами пальцев. Ступни были широкие, сильные, задуманные такими Природой миллионы лет назад для того, чтобы это тело легко могло носить ребенка. И цвет кожи у них был не распаренно-белый, как у той сиреневой девушки на набережной, а здоровый, оттенка старой бронзы. Видно было, что они привыкли ко всему: к солнцу и ветру, к холоду и камням — и при этом не потеряли своей грации.
Желто-оранжевый лак на ногтях напомнил ей о том, что надо решить проблему с одеждой.
В шкафу девушка нашла джинсы, штанины которых были изляпаны красной краской: в прошлом году красила пожарные щиты. Подумав немного, Людочка взяла большие «овечьи» ножницы и решительно щелкнула ими. Металл, выдирая нитки, безжалостно рвал края ткани, как японская шимоза — укрепления Порт-Артура. Через пять минут в руках у Людочки оказались шорты с невообразимо лохматыми краями, но зато вполне симпатичного, нежно-голубого цвета.
Решить вопрос с верхом оказалось сложнее. Тут Людочка остановила взгляд на тельнике, который, по словам Ирки, ей вчера подарили. А что? Она померила тельняшку, пахнущую вчерашним костром и немного — свежей рыбой. Та доходила ей, чуть ли не колен. Вздохнув, девушка снова взялась за ножницы и обкромсала тельник. Единственное, что никак не удалось решить, — это вопрос с бельем. Бретельки белого дешевого лифчика — черный она вчера отдала Ирке, боясь за его сохранность — все время вылезали из-под тельняшки, и это Людочке совсем не нравилось. Подумав немного, она решилась на эксперимент: отказаться от этой детали нижнего белья — и с изумлением увидела, что в таком формате у нее под тельняшкой даже обозначилось что-то живое, вполне изменившее рельеф фигуры. Или это была волшебная оптика, обман зрения из-за тельняшечных, черно-белых полос?
Через полчаса Людочка вышла из общежития. Дворник Сергеевна, размашисто чертящая круги жесткой метлой, не узнала ее, прикрикнув:
— Девка, ноги береги, поколю! Ой… Людка, ты, что ли?
— Ну да, — Людочка зарделась, не зная, куда спрятать свои голые ноги, болтающиеся груди, одним словом, себя новую, а не прежнее зеленое насекомое.
Дворничиха оперлась на метлу, как на посох, и спросила с неподдельным интересом:
— Замуж, что ль, собралась? Хар-роша…
— Я? Да нет… Просто…
— Ну, давай, давай, — не слушая ее, напутствовала Семеновна. — Беги к своему жениху, голенастая!
По дороге девушка соображала, как ей истолковывать комментарий дворничихи. На голове у нее все та же растрепанная прическа из каштановых волос, лицо не накрашено, губы чиркнула только гигиенической помадой, тюбик которой экономит с прошлого года. Что в ней хорошего? Только что здоровая и загорелая. Да и то, до коленок загар еще не добрался, ведь все лето — в балахонах.
Она шла по извилистому маршруту, привычному всем жителям Академгородка, а тем более — старожилам. Под ноги ложились то сыроватые полоски утоптанной земли — лесные тропинки с небольно впивающимися в пятку шишками-озорниками — то посыпанные мелким, щекотливым щебнем дорожки в деревянных барьерчиках, то когда-то уложенные здесь прямоугольные плитки. Такие плитки были в каждом дворе, и их бетонные пунктиры пронзали Академгородок насквозь. Пунктиры эти за полвека почти обросли ласковой, мокроватой по утрам травой и казались отороченными мехом. Солнышко капало с разноцветных фасадов четырехэтажных домов, раскрашенных во все оттенки желтого и красного первыми строителями этого района. Капало сливочно, ярко и не забывало погладить по щеке ветерком.
Но, проходя через двор, Людочка ощутила незнакомую прежде тревогу: ей первый раз показалось, что за ней следят. Не наблюдают, удивленно или возмущенно, — к этому она, в принципе, привыкла — а СЛЕДЯТ. Выслеживают. У детской стальной горки она обернулась. Никого. Двор тих, карапузы возятся в песочнице, на скамейке сидят мамы, по советской привычке выпростав вареные ступни поверх войлочных, «выходных» тапок. В теньке дремлет большая белая собака, лохматый кавказец…
Девушка пожала плечами и продолжила путь. В пакете покачивались искалеченные туфли. Интересно, во сколько выльется все это удовольствие? Людочка сроду не чинила обувь — бесполезно. Ну, Ирка, конечно, спонсировала ее пятисотенной купюрой, однако до зарплаты еще жить да жить. Да и дадут ли ее, с такими-то Людочкиными нынешними делами?
У хлебного, где постоянно стоял местный плешивый бомж, выдававший себя за немого, Людочке снова показалось, что — следят! По крайней мере, между острых ее лопаток будто наложили холодно жгущий горчичник. Теперь она оглянулась уже украдкой, вроде бы в витрину магазина… и к своему изумлению увидала все ту же белую собаку. Кавказская овчарка, подметая тротуар мохнатыми лапами, трусила за ней, часто высовывая розовый дрожащий язык.
От испуга, внезапно объявшего ее душу, девушка рванулась вправо — через кусты. Она вляпалась ногой во что-то липкое, очевидно, собачью какашку, но было не до сантиментов. Затем пошла, вытирая пятку о траву, через бурелом соседних кустов, расцарапав ногу о сучок. Только бы колечко, желтым ободком перехватывающее указательный палец на правой ноге, не потерять!
Так Людочка вышла к торцу жилого дома, где в подвале, в одной из каморок, размещался ремонт обуви. Там, среди кислого дыхания обувной кожи и неизбежных запахов пота, приносимых сюда людьми вместе с демисезонными сапогами, рабочими штиблетами, зимними ботиночками и особенно — летними туфлями и кроссовками, пропитанными этим потом насквозь, издавна сидел старый алтаец. Ирка называла его «чукчей». Но старик на самом деле приехал сюда из Горного Алтая, то ли к сыну, то ли к невестке. Однако родственники его куда-то сгинули, может, уехали искать лучшей доли, а старик умудрился квартиру пропить, и осталась у него только эта мастерская, в которой он жил и работал. Каждую неделю он покупал шкалик и, безобидный, забавный, шлялся по окрестностям, приговаривая какие-то свои, алтайские молитвы, бормоча: «Эх, сабсенька-девоска, буит свадипка, нафуяримся!» Но ни к кому не приставал, а только, когда на него накатывало, он вдруг начинал перед каждым третьим или пятым прохожим бить земные поклоны, показывая макушку то ли с выбритой тонзурой, то ли с банальным лишаем. Обычно эту часть головы он закрывал засаленной до однотонности киргизской тюбетейкой.
Девушка спустилась на три ступеньки вниз, к входу в этот подвал, досадуя, что, наверно, так до конца и не отчистила ногу — надо будет сейчас лопуха сорвать… И в этот момент из-за двери грузно, совсем как человек, на нее выскочила ТА САМАЯ СОБАКА. Белая кавказская овчарка с желтыми, волчьими глазами.
От ужаса Людочка вскрикнула и влипла в стену, как вырезанный из бумаги силуэт. Собак она боялась, а этой, с оскаленной от жары пастью, тем более. Но собака сноровисто перескочила через ступень рядом, стуча когтями по бетону, и удалилась прыжками. Хвост ее мел по земле.
Еще с минуту омертвевшая девчонка стояла, держась за стену, отходя от шока. Как собака попала в подвал?! А может, их там целая свора?! Цепляясь худой рукой за стены, Людочка вошла в царство сапожника.
Но собак не было. Только алтаец в своей засаленной тюбетейке сидел за барьерчиком, смолил короткую черную трубочку-рожок да стукал по очередной подметке.
— Вот, — Людочка брякнула на барьерчик части разобранной обуви. — Можно это… прибить?
— Мозна, все мозна! — забормотал алтаец, шепелявя и вынимая изо рта гвозди, но говорить от этого разборчивее не стал. — Эх, сабзенька-девоска, сватипка буит, да? Все зделаем, сабзенька, завсем зделаем…
— Какая свадебка? — машинально отреагировала девушка.
Внезапно у нее все поплыло перед глазами: ощутила дурноту. Будто находясь в кристальном кубе, Любочка вдруг увидела себя и алтайца сверху. Но только она почему-то лежала на каменной россыпи, лопатками упираясь в острые ребра плит, абсолютно голая, с неприлично разведенными ногами и мешком на голове, всем своим естеством раскрытая, беззащитная. А луч бил прямо в центр тела — луч Солнца. Но это было не столько раз грезившееся ей изнасилование: Людочка увидела, как напрягся, вздулся бугром ее живот, и все ее женское, вывороченное, готово выпустить в мир что-то…
Видение длилось секунды три, может — четыре. Но оно так сильно тряхануло ее и повело, что Люда вскрикнула и ухватилась за барьерчик. Тот поехал, рассыпая на цементный пол золотистые гвоздики сапожника и лоскутки дратвы.
— Ой, простите!
Девушка тут же присела на корточки и стала лихорадочно собирать рассыпанное добро. И тут она снова испытала ощущение СЛЕЖКИ, но едва успела подумать об этом, как чья-то рука, сухая и почти невесомая, подняла ее каштановую челку на лбу.
Людочка вскрикнула, сидя. В ту же секунду встретилась с желтыми глазами сапожника. Она сидела на полу, а он зачем-то склонился к ней и смотрел на нее из нижней части барьерчика. Странно смотрел. Может, это он и приподнял ей волосы на лбу?!
Девушке стало просто жутко. Она вскочила с пола, позабыв о рассыпанном. Путаясь в пакете, выхватила свой старушечий кошелек и спросила дрожащими губами:
— Когда готово будет? Сколько я… вам должна?
— Эх-хе, сабзенька-девоска! — проскрипел сапожник, чьи глаза снова стали мутными и сонными. — Послезавтра приходи, девоска. Все зделаем, зто рублей будет, девоска!
Из подвальчика Люда выскочила, как из сауны, нагретой до запредельной температуры. Вылетела пробкой. Организм требовал сброса чудовищного напряжения, которое она испытала там, в мастерской сапожника. Девушка пробежала по двору и увидела вытянувшийся из окна первого этажа, из чьей-то квартиры, черный шланг. Тот смирно лежал на газоне, поливая клумбу с пышными огоньками. В два прыжка Люда оказалась около шланга, схватила его, пальцами сдавила кончик, расплющивая черную резину, и тотчас в десятки раз сжатая струя воды кинжальным холодным острием ударила в землю. Зажмурившись, девушка направила эту струю на свои босые ноги. Было ощущение, что вода, проточная, почти ледяная, режет их на полоски, и фонтан брызг поднялся вверх, оросив и обрезанные шорты, и тельняшку, и разгоряченное лицо. Но стало легче. А в квартире с хлопком сорвался с крана второй конец шланга, и загрохотала вода. Люда, мокрая с ног до головы, еще держала в руках шланг, когда из окна высунулась сонная физиономия мужика, что-то дожевывающего, и изумленно уставилась на мокрую девчонку.
— Ты хто?! — от неожиданности тот даже икнул.
Людочка подняла свои глаза, жутко некрасивые, с прозрачным зрачком и маленьким хрусталиком — проколотой черной точкой. Посмотрела на мужика и выпалила неожиданно:
— Кто? Царевна Укок, понял?!
А потом бросилась наутек, едва сдерживая смех. Вслед ей донеслось:
— Дура сумасшедшая!
Примерно в это же время в центре города, под кирпичным особняком с вечно закрытой наглухо дверью, в зале с компьютерами и огромной картой на стене, произошло движение. Какой-то всплеск активности, для постороннего глаза незаметный. И лишь тот, кто мог одновременно наблюдать и за большой картой-монитором, и за людьми в зале, заметил бы, что на карте полыхнул один из белых огоньков и внезапно изменил цвет на изумрудно-зеленый. Да так, что изображение задрожало, переливаясь, а у компьютера на полукруглом столе сразу собралось несколько человек: парень с внешностью борца и очкарик-«ботаник» в сером костюмчике.
Боксер тихо, но четко и быстро, проговорил:
— Квадрат двадцать один-бис! Резкое усиление активности, до зеленого уровня! Объект не установлен…
На принятие решений в спецуправлении «Й» даются не секунды, а микроны — это говорят всем новичкам. Поэтому кривоносый в правильности действий не сомневался. Он щелкнул кнопкой, бросил очкарику: «Доложи полковнику!» — и ровным голосом, негромко сказал в микрофон:
— Тревога! Квадрат двадцать один-бис. Изменение активности объекта. Источник не установлен. Сканировать на месте. Свободная группа — на выезд!
Текущие распоряжения № 0-090У-978756647
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел администрирования
Внутреннее распоряжение
…Запретить сотрудникам СУ «Й» использовать служебные способности для участившего в последнее время времяпровождения с целью знакомства с лицами противоположного пола (то есть pick-up) и привлечения указанных к совместному отдыху…
Сибирское территориальное отделение Спецуправления «Й» не могло похвастаться растиражированным на всю страну желтым «ЗИЛом» с надписью «Горсвет», умевшим переворачиваться на полной скорости через капот без ущерба для себя и пассажиров, но вполне обходилось более скромными автомобилями. Например, обычной «Нивой» ВАЗ-21215, правда, с бронированным листом под днищем, пуленепробиваемыми цельноскатными колесами и форсированным агрегатом «пежо», четыре с половиной литра под капотом. Сейчас этот автомобиль, неся на себе красно-желтую раскраску службы «ноль-один» и звездообразный компас эмблемы МЧС России, на немыслимой скорости в сто двадцать километров в час летел по Советскому шоссе из города в Академгородок, надрывно, где надо, ревя сиреной и светя маячком, синий проблеск которого был виден даже в середине такого яркого и солнечного дня. В машине сидели два человека: водитель, молодой крепыш с короткими русыми волосами, и девушка, довольно молодая, лет двадцати. Сейчас она переодевалась на заднем сидении «Нивы». Ничуть не смущаясь, что сидит там в одних трусиках, а ее большая и выпуклая грудь отлично видна в зеркальце заднего обзора, девушка капризно ворошила одежду в черном пакете. Она обиженно протянула:
— Во-от, опять мне прапорщика подсунули! Как вам, мужикам, так лейтенантов да старлеев, а нам все время прапорщиков! И эти колготы черные… в такую жару!
— На складе других не было, — флегматично ответил водитель, следивший, естественно, не за покачивающимися сзади грудями, а за дорогой. — Бери, что дают. Работа у тебя такая.
Девушка натягивала форму со знаками отличия, которые соответствовали определенному званию соответствующей службы. Это называлось получить «звание прикрытия». Такое обмундирование выдавали сотрудникам спецуправления для выезда на задание. Это могла быть форма пожарных, налоговиков и даже охотнадзора, если работа выполнялась за городом. Случались тут и накладки — всем не угодишь!
Старшего лейтенанта Спецуправления «Й» Катерину Шкарбан вытащили на задание буквально из воды, где она плескалась во время празднования дня рождения на одном из Обских островов. Поэтому-то она сидела сейчас почти нагая, а мокрый купальник лежал на сиденье в пакетике. Пока она натягивала форменную рубашку и китель на слегка загоревшее тело, водитель спросил:
— Как ты думаешь, что? Зеленый уровень?
Шкарбан была специалистом именно по «зеленым» — этим объяснялся ее неожиданный и безотлагательный вызов.
— Да разное может быть, — туманно ответила она, сцепляя под воротничком концы галстучка-регата. — Может, молодежь решила снова Купалу отметить или что-то еще славянское. Велесова тропа, заговоры-наговоры, корешки-отвары, прыгание через костер да сжигание чучела. Ты же видишь: развертка по схеме «Факел», а не по какой-то еще.
— Может, сатанисты?
— Вряд ли. Не их время. Да и развертка сатанинская по схеме «Гора» — долгий подъем, потом пик. А тут «Факел». Интересно, смогу я там где-нибудь купальник высушить?
Водитель ничего не ответил. Машина как раз пролетела по сложной синусоиде, рвя колесами пыльную обочину, разъезд Матвеевки — там опять была пробка.
Через десять минут автомобиль был уже в Академгородке. На подъезде ожил динамик в машине:
— Триста пятый — базе… триста пятый!
— Слушает триста пятый.
— Объект локализован, — голос дежурного по связи, писклявый и оттого еще более противный, бесстрастно назвал адрес. — Имеется партнерский объект. Внимание! Уровень защиты сильный. Подключены космические эгрегоры. Соблюдать осторожность. Оставайтесь на связи! Как понял?
— Триста пятый понял, — буркнул водитель в микрофон, черной мушкой торчавший у его губ.
Машина влетела в академическое царство, смолкла сирена. Только грозно мерцая маячком, «Нива» пронеслась по широкой эспланаде проспекта Науки, вошла в лабиринты пятиэтажек. Вот она остановилась у торца обыкновенного домишки, где на пожарной лестнице криво прицепили вывеску на фанерке: «РИМОНТ ОПУВИ». Из автомобиля вышла девушка с русыми волосами, небрежно заплетенными в косу. Она была закована в форму прапорщика пожарной охраны, и ее сопровождал парень в форме лейтенанта этой же службы. Девушка важно держала перед собой папки. По ее чистому румяному лицу вряд ли можно было догадаться, что на самом деле тонкая, легкая на вид папка весит не менее трех килограммов, так как прошита кевларовым листом, да еще содержит хитроумную аппаратуру, позволяющую избежать неожиданного лобового энергетического удара.
Бабульки, еще с самого утра занявшие наблюдательную позицию у противоположного дома, на скамейке, — просто по зову сердец! — зашептались:
— К Чукотке нашей, слышь, пажарники пришли!
— Ой, ты! Точна! И давно пора.
— Ага. Пианица, тож мне.
Между тем картинка, сканируемая папкой, передавалась прямо на монитор в Отделении. Сейчас перед этим монитором стоял полковник Заратустров, сорванный с дачи: в кирзовых сапогах, трениках и клетчатой, промокшей на спине рубахе. Чуть прижав к уху микрофон, полковник слушал и смотрел. На экране проплыли щербатые ступени, железная ободранная дверь.
— Соблюдайте осторожность, — негромко сказал он в динамик.
За тридцать семь километров от него Катерина Шкарбан приняла сигнал, посмотрела на свои золоченые, блеснувшие на солнце часики и просто сказала в них:
— База. Входим.
Они отворили дверь. В подвале было пусто и тихо. Сбоку — каморка сапожника. Катерина прокашлялась, важно и громко сказала:
— Ну, здравствуйте, граждане! Как тут у вас с пожарной безопасностью?!
Но ей никто не ответил. Только шуршаще дышал, хлопал дверьми, жил своей жизнью дом, передавая все эти приглушенные звуки в пространство подвала. Держа перед собой папку-сканер, Шкарбан вошла в каморку, за ней — лейтенант. Осмотрелись. Девушка еще раз провозгласила:
— Граждане! Кто тут есть? Проверка пришла!
Но опять в ответ ей неслышно рассмеялась тишина. Тогда девушка снова приблизила к своим губкам часики:
— Докладывает триста пятый: активности не обнаружено.
В Центре полковник Заратустров приник к монитору. Обыкновенное сапожное гнездышко. Чьи-то штиблеты на полке, точило, колодка, старенький радиоприемник, обрезки кожи… Экран задергался. И погас. Вернее, пошли мутные помехи, заполнив все пространство экрана размазанным дымом. Заратустров нахмурился.
— Триста пятый, что там у вас? Почему нет изображения?
— Защита, база.
— Наверное, защита сильная стоит, товарищ полковник, — наклонилась над его ухом все та же Элина Альмах; она снова была в войлочных тапочках. — У зеленого уровня это часто бывает.
— Вот черт! — Заратустров зло постучал по монитору. — Черт! Триста пятый — базе!
— Слушаю, база!
— Доложите открытым текстом. Картинка сдохла.
Было слышно, как там по цементному полу хрустят их шаги. Голос Шкарбан прерывался:
— …обнаружено… стол… колодка сапожная… радиоприемник «Бердь-667»… заготовки обувных колодок… стул, то есть — табуретка, трубка курительная… горячая еще. База!
— Понято, понято!
— …веник хозяйственный… урна пластиковая, красная, для мусора…
Заратустров смотрел на экран. Между двух красных точек все равно светилась зеленая! Слабо, но светилась.
— Урна пустая? — выдохнул он.
— Пустая. Ничего не обнаружено.
В этот момент девушка и ее спутник заглянули в массивный пластиковый контейнер, стоящий в углу и сразу заметный всем входящим. На дне его маячил только клок шерсти — белой. В глубине подвала жалобно плакала текущая вода.
— Триста пятый — базе! — рявкнул полковник, стискивая кулаки от бессилия. — Как слышите, прием?
— Триста пятый слушает.
— Он там — рядом с ВАМИ. Слышите, триста пятый?! Он — рядом с вами. Слева или справа!
— Ничего не обнаружено, база. Мы попробу…
На этом связь прервалась. Совсем. Наушники замолкли. Заратустров со злобой сорвал их и брякнул об стол, хотя сам запрещал сотрудникам подобные эмоции. Он утер пот со лба, на котором еще сохранились частички чернозема, и проговорил устало:
— Так! Группу ликвидации на выезд. Перехватить по дороге или зачистить на месте. Понятно? Это приказ.
В центре многие, кто сидел у мониторов за столами, на которых не было ни единой лишней бумажки, опустили головы. Те, кто слышал, понимали: группа ликвидации — это все. Конец.
Старший лейтенант Шкарбан и капитан Анисимов стояли перед Заратустровым в крохотном кабинете, расположенном еще ниже, чем Большой Зал. Шкарбан еще не сняла свою «пожарную» форму. В таком виде, с топорщащимися погончиками прапорщика и в сланцах на загорелых, тренированных ногах, она смотрелась диковато. Капитан успел переодеться в джинсы и рубашку. А Заратустров уже был в своем коричневом хаки, в кителе без погон.
— Вас провели, как детей! — сурово говорил он, расхаживая по кабинетику: три шага вперед, три — назад. — Вам просто отвели глаза, понимаете? Простейший трюк, на уровне начинающего энэлписта. Да любой мальчишка это сможет! Он был рядом, рядом! Стоял в углу и смеялся, глядя на вас, идиотов…
— СмеялАсь, — робко возразила девушка, теребя кончик косы.
— Ага! Смеялась! Потому что он красной урной прикинулся… Тоже мне, оперативники! Могли бы мозгами пораскинуть: с чего это в таком дерьмовом курятнике новенькая урна?! Черт, ладно. Партнерский объект вычислили?
— Да, товарищ полковник.
— Хоть это хорошо. Пишите отчет. Со всеми подробностями. Как, кстати, вычислили?
— По следам, — ответил капитан Анисимов. — Там, товарищ полковник, четкий инфракрасный след был. У нее очень сильная энергетика нижних чакр, она через ступни дает четкий отпечаток. Сканер сразу в общежитие привел.
Полковник сделал жест рукой: мол, довольно, идите.
Оставшись один, он подошел к окну. Из бетонной прорези открывался чудесный вид на фрагмент железнодорожного моста, поставленного в этом месте еще в тысяча восемьсот девяносто седьмом году и давшего жизнь городу. Сквозь ажурные, как у творения Густава Эйфеля, конструкции озорно просвечивало солнце. Полковник полюбовался этим живописным видом и, дернув за тросик жалюзи, выключил жидкокристаллический дисплей. Какое, в задницу, солнце? Полпервого ночи, спать пора. Да и пять этажей под землей. Он нажал кнопку на пультике и попросил:
— Пусть Игорь Борисыч зайдет.
Через пару минут в кабинете появился второй куратор СТО Игорь Горский, в безупречном темно-синем костюме, белоснежной сорочке. Поздоровался энергичным пожатием руки, присел к столу, не дожидаясь приглашения, — ему можно.
— Кофе, чай, Игорь Борисыч?
— Нет, спасибо, я дежурю сегодня, мне хватит возбудителей.
— Хорошо. Игорь Борисыч, вам рапортовали об инциденте по зеленой тревоге в Советском?
— Да. Там обошлось?
— Да. Я уже послал группу ликвидации. Слава Богу, прихватили их по возвращении! Но этот объект ушел. Конечно, и наши ребята не на высоте оказались, сплоховали, но и… противник у них попался серьезный. Очень серьезный! Такая суггестия. Теперь он вряд ли скоро вернется. Мы, конечно, выставили там датчики и все такое. Но — ушел.
— А партнерский объект установили?
— Партнерский — да. Я вам об этом как раз и хотел сказать. Понимаете, вот есть у нас сейчас две операции. Основных. Та же «Тетрада». Хорошее дело, четыре объекта: один в Париже, второй в Мадриде, третий в Лондоне и еще… еще в Нью-Йорке. Нормально функционируют, держат связь, если что, мы всегда сможем включиться. Тут нормально работа идет. Вторая операция, «Невесты», тоже не сахар, но мы удачно сделали подводку, объект под контролем. Он, конечно, знаете, такой… как у нас говорят, пульсирует…
— Мерцает, — с улыбкой подсказал Горский, вытянув в ниточку свои усики.
— Да, вы правы, мерцающий объект. А у нее какие-то сдвиги по здоровью, по активности есть. Но здесь тоже все под контролем. И вот какая ситуация возникла. Ребята проверили партнерский объект: Шипнягова Л. В., уборщица. Скорее всего, она является клиенткой того, кого мы засекли, ординарной клиенткой: все-таки у него сапожная мастерская, а не дом свиданий. Но меня волнует другое.
Заратустров помолчал. Потом, колеблясь, передал Горскому пачку фото в пакете.
— Посмотрите тут. Она, скажем так, обслуживает так называемую принцессу Укок.
— А, это алтайская мумия? Слышал.
— Да. Так вот, она там убирается и так далее. Есть постоянный контакт. В том числе по белому уровню энергетики. Вот. А мумия у нас в реестре проходит под номером, — он присмотрелся к какой-то бумаге на столе, — под номером WCX 7778, в разделе «Энергетические источники». То есть они сами по себе ничего не могут сделать, но использовать их, как аккумуляторы, как резервуары влияния, можно. Понимаете?
— Да. Понимаю.
— В общем, боюсь, как бы нам в придачу к «Тетраде» и «Невестам» не пришлось новую операцию разворачивать. «Принцесса», например. Не нравится мне то, что она была замешана в этом инциденте. После ее посещения у нас была регистрация всплеска активности. Как это с ней связано?
Горский положил тонкую руку на пакет с фото. Погладил его и спросил осторожно:
— Архив?
— Смотрел, — брезгливо бросил Заратустров, разыскивая в столе коробку с сигарами. — Ничего. Последняя активность была в тридцатых. Тогда Новосибирское ОГПУ-НКВД, еще под Робертом Эйхе, внедрило к ним в среду агента. Хорошего агента! Он там даже верховным шаманом стал. А потом — бац! — перед войной и на дно. Со всеми связями, со всей системой. Начисто. И все, больше этим направлением никто не занимался. Олухи! Эйхе расстреляли в тридцать восьмом и все разработки автоматически закрыли.
Понимая, что разговор окончен, Горский поднялся. Заратустров не удерживал.
— Я посмотрю, что у меня есть, — веско сказал Горский.
Полковник махнул рукой: мол, сделайте милость. Возясь со свежей сигарой, он сказал вполголоса:
— Я к тому, что пока мы справляемся… Но если, не дай Бог, грянет что третье, то у нас людей не хватит, Игорь Борисыч. Придется резервы искать. Так что будьте готовы к авралам.
— Слушаюсь! — весело ответил невысокий усатый человечек, блеснув глазами. — Ну, я пойду, Александр Григорьич!
— Идите. Сегодня глаз не спускайте с этого объекта, хорошо? Ну, удачи.
«…Стало известно о подготовке к съемкам нового мистического блокбастера из России, от режиссера знаменитых „Дозоров“, собравших в американском прокате уже 34 миллиона долларов. На этот раз русские решили экранизировать роман современного классика Пелевина, посвященный жизни национального героя Василия Чапаева, одного из военоначальников Красной Армии, как известно, трагически погибшего в бою за реку Урал. Согласно сценарию, легендарный командир танковой бригады не утонул, а опустился на корпус подводной лодки „Наутилус“ из романа Жюля Верна, в которой встретился с героями русской и мировой классики: Екатериной из „Грозы“, шекспировской Офелией, персидской княжной и культовой русской собакой Муму. Пресса также сообщает, что часть расходов по съемкам взяли на себя Metro Goldwin Mayer, Русский ПЕН-клуб и Международный Центр Симорон-технологий…»
Майя помнила, как они все уехали. Это произошло вскоре после боя на Башне. Она тогда натерпелась страха, месяц не могла ни о чем думать, ночью просыпалась с криком, металась по квартире. И если бы не стальная хватка Алексея, даже спросонья быстро соображавшего и прижимавшего ее к ковру своим мускулистым телом среди разбросанных вещей, она бы точно выпрыгнула из окна. Потом все понемногу успокоилось.
Первым уехал Майбах. Издательство «Ad Libitum» открыло филиал в Париже, получив соблазнительное предложение от французского «Gallimard», и он отправился туда налаживать дела. Довольно быстро Майбах занялся изданием популярной в Европе мистико-психологической литературы, скармливая Западу русских мистиков конца двадцатого века, и в этом он преуспел. Говорили, что Майбах теперь «самый офранцуженный русский» и «самый русский француз» в Париже. Издательство и он сам славились эксцентричностью, хорошим корпоративным духом и легкостью общения с партнерами.
За ним отбыл из Новосибирска и Лиходеев. Олег Макарович вылетел в Нью-Йорк — подвернулась консультация по маркетингу для одного из нефтяных королей, давно обосновавшегося на Манхэттене. И консультант по локоть погрузился в маслянистую нефть марки Urals, да так, что завяз в ней надолго, приобрел квартиру в пригороде Нью-Йорка и остался в Америке, изредка приезжая на Родину, а отпуск проводя на пляжах Малибу и на Гавайях.
Мачо-футболиста, задумчивого тренера Тарзанию, пригласили в мадридский «Реал». Русские тренеры стали модны в этом сезоне, и то, чему они не могли научить отечественных футболистов, схватывали привыкшие к дисциплине иностранцы. Тарзания тоже не смог вырваться из Мадрида, из Касабланки, из жесткого графика тренировок, выполняя роль и тренера, и духовного отца команды, поэтому Майя его больше не видела.
А последним неумолимое время забрало Капитоныча, когда приехал чудаковатый, впрочем, очень на него похожий британский музыкант в смешном килте, то есть в шотландской юбке, да утащил мага и весельчака в Лондон, вместе с его Внутренним Огнем, трансперсональными дискотеками и словесным бисером.
Пилатика вызвали в Москву, где он пропадал месяца три, а весной вернулся уже следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры и представителем Интерпола. Работы у него было, видимо, невпроворот, и ничего, кроме звонка с поздравлениями да огромного торта, заказанного ей на дом, он для Майи сделать не мог.
Люська моталась по миру со своим китайцем, занимавшимся хлопковыми контрактами. Мила Йововичевская тоже сгинула где-то в Париже или даже дальше — в Италии, «моделируя» вовсю и снимаясь обнаженной на развалинах Колизея. Пошла в тираж: глянцевые журналы охотно раскручивали новую и, как ни странно, очень неглупую модель из России. Чукча Выймя, улетев к себе, стал на Чукотке не только первым оленеводом, но и председателем колхоза. Он писал иногда по электронной почте — прогресс! — грустные бессвязные письма. И Майя нервничала: безвкусное компьютерное слово, выверенное электронным редактором, не могло передать всего очарования живой речи Выймя, со всеми его «зенсина» и «калосо», а без этого читать письма было тем более печально.
Юлька Шахова, на которой тогда сошлись все зловещие клинья их истории: и заклятье ассасинов, и злая воля Сарасвати-Бабы, — погрузилась во вполне понятое уединение после всего, что выпало на ее долю! И жила она где-то в центре города, в Шевченковском жилмассиве.
Машка встретила жениха, молодого риэлтера, обзавелась животиком, родила двойню и забылась в семейных хлопотах. Пару раз они посиморонили с ней просто так, вспоминая старое: в середине мая, шагая по Красному проспекту в красных банных халатах и босиком, даря прохожим «наМАЯнные леденцы». Ничего особо Машке было не нужно, ибо имелись уже и квартира, и любовь, и дети. Но после этого похода Симорон наградил ее даром писать детские книжки. Она с головой ушла в новое, непривычное для нее занятие и еще увлеклась изданием журнала для мам «Комочек». Никого из прежней компании она не встречала.
Как-то у нее даже вырвалось обиженное:
— Черт подери! Да лучше бы у нас так ничего и не было! Ни машин, ни квартир, ни женихов… Насиморонили себе и разлетелись кто куда, как вороны!
Увы, это была печальная особенность многих семинаров: встретившись один раз и пройдя очистительное симоронское горнило, принеся в жертву все свои страхи, комплексы, стыдобушки и страшилки, мечты и тайные желания, они расставались, чаще всего — навсегда. Такова была цена успеха в этой жизни.
Оставался только Алексей. Причем он не менялся: все такой же чистенький, остроумный, в хитро поблескивающих очках, ловкий и подвижный, такой же всезнающий. Майя давно смирилась с ролью впитывающей губки при нем и не претендовала на большее. Они только сменили квартиру: переехали в элитный дом, построенный на краю Академгородка за комплексом больницы, на улице Пирогова. Теперь по утрам Майя бегала с собакой то по пружинящему под ногами ковру хвои, то по липкому весеннему снегу, уже не жгущему ноги, а только лижущему их. Да еще машину сменили: себе Алексей взял кругленький, умытый джип «судзуки», а Майе — смешную двухдверную и двухместную коробчонку этой же марки с фарами-бусинками.
Заказы у них шли непрерывным потоком: специалисты по фэн-шуй требовались сейчас каждый день, и с опытом. А таковой у Алексея имелся.
Сейчас они бродили по огромной пустой квартире в одном из домов за областной библиотекой, за прямоугольным бетонным домом ГПНТБ. Улица Лескова, на которой стоял этот дом, еще только начинала застраиваться, и было в ней что-то сюрреалистическое — в безобразных зиккуратах бетонных блоков и огромных, выше головы, брошенных трубах только начатой теплотрассы. Алексей прокомментировал номер дома: «Двойная Тетрада, две четверки… Тетрада — это Ключ к Земле и Небу. Так что у нас тут будет всего вдвойне! Лучше, конечно, чтоб хорошего».
Хозяйка этой квартиры, едва ее купив, не стала почти ничего в ней делать, только расковыряла небрежно положенный линолеум, перебелила потолки, поменяла сантехнику да сразу же призвала на помощь Майю с Алексеем. Сейчас запах краски и невыветрившийся строительный дух заглушала тлеющая в комнате ароматическая палочка. Майя в одном белье разминалась на коврике в углу, делала асаны. Медитация входила в комплекс обязательных работ в новом жилище, иначе было невозможно понять его дух. Лешка, уже закончивший свой цикл асан, в светлых джинсах и голый по пояс, играя мускулами загорелого тела, водил по квартире хозяйку. Это была очень полная женщина с лицом и комплекцией кустодиевской купчихи, в бесформенном, хоть и дорогом, платье и ужасающе безвкусных, с загнутыми носами, туфлях, хрупкий носок которых был налеплен на мощный квадратный каблук. Впрочем, только такой каблук мог выдержать тяжелые, массивные, как портовый кнехт, пятки этой особы. Квартиру она купила на «барахольные» деньги (оказывается, долгая торговля пирожками с капустой и пян-се может принести огромный доход) и с трудом удерживалась от базарной привычки спорить с любым профессионалом, приглашенным для каких-либо работ.
— Существуют линии так называемые спокойные и бурноточные, — мягко рассказывал Лешка, следуя впереди хозяйки. — Их вряд ли можно уловить приборами, мы их просто чувствуем телами — для этого и гимнастика, и медитация. В благоприятной зоне процессы жизнедеятельности организма протекают спокойно. В неблагоприятной зоне — бурноточной — процессы жизнедеятельности организма разритмизируются, что приводит к ухудшению здоровья. Болезни, находящиеся в зачаточном состоянии, при ослабленном иммунитете начинают прогрессировать. Простите, но у вас, кажется, артрит? Я не ошибся?
Женщина скривилась. В принципе, и Майя могла бы это сказать, заметив шишкообразные наросты на ее ступнях, бугрящие змеиную кожу дорогой обуви.
— Ничего, — успокоил Алексей, — исправим. Предки наши знали многое об этом. Сейчас эти знания в чем-то утрачены. Я уже составил сетку спокойных и бурноточных зон в этой квартире, включая геопатогенные области.
Женщина споткнулась и с досадой выговорила:
— Плохих, что ли? Так на кой ляд я эту хату покупала, если тут плохие зоны есть? Может, продать по-быстрому?! Все равно дом старый, я в другом хотела…
— Плохие зоны есть в каждой квартире, в каждом доме, — пожал плечами Лешка. — Не вижу смысла, Агния Андреевна… У вас есть собака или кошка?
— Есть. Персик. Пуши-истый.
— Завтра вам надо будет его принести. На денек. И мы проверим сетку по каждому квадрату. На перекрестьях линий расположены неблагоприятные для человека зоны — это излюбленное место отдыха кошек. В центре квадратов находятся благоприятные для человека зоны — излюбленное место собак. Собака у нас есть, мы протестируем квартиру по ней послезавтра.
Между тем Майя, изгибаясь привыкшим к такой муке телом, достала кончиками пальцев ног до мочек ушей и даже почесала левое ухо большим пальцем. Главное — не сбить дыхание. На выдохе она бормотала:
Агния Андреевна с подозрением посмотрела на полуголую девку. Ох, чует ее сердце, не тем, чем нужно, они будут в квартире этой заниматься! Хорошо, пока мебели нет. Наверно, как собаки будут — на полу.
— Что это ваша… помощница бормочет? — с подозрением спросила она.
— Это ритуал на запуск кошки. Квартиру надо очистить, пригласить кошку.
— Да раньше просто так за дверь бросали, кошку-то эту! — не выдержала дама. — Безо всяких хитростей.
— Раньше — да, — согласился Алексей. — Но раньше и квартиры не стоили триста тысяч рублей.
Дама возмущенно фыркнула. Тем временем Майя, заплетаясь на коврике в узел — теперь нужно голой подошвой потрепать себя по щеке, ласково и легко, как рукой, — бубнила:
Агния Андреевна с завистью посмотрела на ее ноги — словно резиновые, обтянутые тугой розовой кожей, с пальчиками, гнущимися, как точный механизм, — и истолковала бубнеж почти правильно: ее посылают. Вспыхнула, развернулась на каблуках, проскрипев по бетону, и пошла к двери, переваливаясь. У выхода она недовольно сказала:
— Только вы, молодые люди, на ночь тут не оставайтесь. Я — женщина приличная, мне этого не надо!
Чего «этого» ей не надо, она не уточнила и вышла, зло зыкнув стальной дверью. Лешка со смехом раскрыл пластиковое окно почти полностью, впуская августовский вечер в квартиру. Рассмеялся:
— Ты ее специально выгнала, да?
Развязавшаяся Майя — она все-таки смогла ущипнуть себя за правое ухо пальцами левой ступни! — хихикнула тоже:
— Она меня достала. И тебя, кажется, тоже. Вот я ей и подарила Луну.
— Зря ты это сделала, родная. Она ж спать не будет.
— А что будет делать?
— Выть на Луну, — задумчиво подсказал Алексей, — по полной программе.
Майя представила, как толстая тетка, стоя на четвереньках, тоненьким голосом подвывает на бледный сырный круг светила, и расхохоталась, подскакивая на коврике.
— Ай, не могу! Точно! Ничего. Сбросит пару килограммов. Симорон не догма, можно и попакостить ради благого дела!
С их двенадцатого этажа хорошо было видно Обь и мохнатые шапки островов у Речного вокзала. В сумерках белели бока теплоходов, перемигивались огоньки машин на мосту.
— Ты думаешь, у нас получится для нее ВКМ-квартира? — спросила Майя, вставая с коврика и подходя к Алексею. Под пятками шуршал грубый необработанный бетон — линолеум тут сняли.
Девушка прижалась к телу парня.
— Ну, попытаемся. Самым трудным будет убедить ее сделать овальную кровать.
— В центре?
— Конечно. Здесь идеальное место. Бурноточные линии обходят центр по касательной, спокойные тоже охватывают правый край. Луч космического проникновения падает, как я смотрю, отвесно — он вообще проходит через все здание. Ей повезло — соседние квартиры этого лишены. У нее будут прекрасные, цветные сны.
— Она даже летать будет.
— Ага. С парашютом и памперсами. Боюсь, это будет слишком новое ощущение для нее. А она хочет двуспальную кровать в этот угол. Глухой, понимаешь?
— И что? — спросила Майя, нежно поглаживая родинку у него на шее.
— Что? Ужасно, вот что! Смотри, областью живота она будет лежать на эгрегоре Белого Тигра… тут у них пересечение каркасных металлоконструкций. А головой — к Голубому Дракону, — Алексей постучал по стене. — Тут проходит канализация, я смотрел. Получается, что средние чакры ее будет распирать Желанием, а из головы Намерение будет вымывать вода, Голубой Дракон. Ты представляешь?
— Может, посиморонить ей на Намерение?
— Это вряд ли. Она, когда тебя в трусиках и лифчике увидела, чуть язык не проглотила. Она про Желание и Намерение все поняла наоборот!
Они стояли у окна, и их было хорошо видно на фоне освещенной изнутри квартиры. Впрочем, у окон на двенадцатом этаже можно было стоять хоть нагишом — такие детали с земли были неразличимы.
— Меня вот что беспокоит… — начал Алексей.
Он перегнулся через подоконник, а Майя инстинктивно схватила его за джинсы.
— Осторожно! Ты что там высматриваешь?
— Да какое-то идет оттуда… снизу. Нехорошее, — рассеянно пробормотал он. — Ладно. Замнем. Ну что, давай собираться? Чтобы не шокировать соседей?
— Давай.
Лифт покорно спустил их на первый этаж. Майя открыла дверь своей двухместки, сняла ее с сигнализации и уселась за руль. Ступни ощутили привычную ребристость педалей — она специально поставила такие с пупырышками — забросила назад, в крохотное пространство-бардачок, туфли. Алексей сел рядом, он почему-то заинтересованно рассматривал окна дома.
— Поедем? Мы что-то забыли, нет?
— Нет. Поехали. — Он откинулся на спинку сидения.
Автомобильчик, мигая поворотниками, отъехал со стоянки. А на девятом этаже колыхнулась занавеска. Их проводили взглядом.
Если бы Алексей в эту минуту поднял голову и посмотрел вверх, то наткнулся б на прямой и острый, словно разящий клинок, выстрел яростного, безжалостного Зла.
Это случилось в один из дней, когда все так же на втором этаже особняка пылал камин, диковинный и вроде как лишний в летний вечер, а Мирикла лежала на тахте в багровом шифоновом халате, смуглолицая, с распущенными черно-седыми волосами, вытянув к огню длинные, безупречно-оливковые ноги с браслетами, ловя пальцами пламенные тени. В волосах ее, глазами призрака, сверкали монисто — австро-венгерские монеты и двадцатицентовики начала века. Роскошное тело цыганки, с крепкими еще грудями и гибкими бедрами, почти полностью просматривалось под нежной тканью халата, но никого это здесь не смущало. Патрина, в простеньком цыганском платье, пристроилась с краю тахты, сложив на коленях толстую книгу в переплете телячьей кожи, с медной застежкой, больно бившей по икрам. Она, как обычно, читала сначала про короля Ладислава и его воевод, но потом смолкла, запнувшись, а Мирикла не приказала продолжить. И девочка, понимая, что старая цыганка погрузилась в область каких-то других мыслей, подставила черную голову под худую, в мельчайших неприметных морщинах руку с тяжелыми серебряными украшениями.
— Мири! — проговорила девочка. — А у тебя много таких книг?
— Много! — Мирикла погладила девочку по голове. — Очень много. Весь дом забит ими. И их не унесешь с собой, Патри. Увы. А нам, наверно, скоро придется уезжать.
— Куда?
— Не знаю. Надо думать.
Девочка подумала. Поковыряла ногтем коричневую телячью кожу фолианта. Спросила снова:
— А почему ты сама себе не родила дочку, Мири, а взяла меня?!
Цыганка помедлила. Подперла рукой острый, гордый подбородок, устремила черные глаза в огонь за бронзовой решеткой. Под высоким потолком метались тени.
— На меня наложено заклятье, — хрипло ответила она наконец. — Я не смогу никогда родить. А если рожу, то… то лучше мне не рожать. Мой муж, Георгий Антанадис, об этом знал.
— Кто на тебя наложил заклятье, Мири?!
— Это было давно. Мы еще жили в Греции. Антанадис был из рода жрецов храма Афины Паллады в Афинах… и то не смог ничего сделать. Он смирился. Потом… потом мы попали в Крым, затем — в ваш город. Как — это не интересно. Он торговал автомобилями.
— Автомобилями? Он же был цыган, да? Он любил лошадей, Мири?
— Он любил машины так же, как лошадей, — вздохнула Мирикла. — У него был большой гараж. И каждое утро он приходил и разговаривал с автомобилями. Гладил их. Сам мыл, не доверял никому. У него были помощники: говорили, мол, старик сумасшедший. А он все всегда продавал.
Теперь замолчала Патрина. Долго смотрела на пляшущие языки. А потом снова спросила, сдув со лба пушистый черный локон:
— Он… обманывал людей, да?
— Обманывал? Зачем?! Нет, Патри. У него каждый автомобиль находил своего хозяина — Любимого. Кто-то покупал немецкий лимузин, кто-то… кто-то скромную итальянскую машину или японскую. Но все знали: машины Антанадиса служат, как верные псы. Или верные кони. Никто их не уведет. Они были заговоренные. Никто и никогда не угнал машину, купленную у Антанадиса. За это его и убили. Но это не важно, Патри… Так вот, он как-то поехал в какой-то другой город. Я уже не помню какой. Поехал почти ночью, утром он должен был быть там. И вот едет и видит: на обочине машет рукой женщина. Георгий посадил бы ее в машину, но он очень торопился. Проехал километров пять, видит: стоит та же самая женщина в белом и снова машет рукой. Он испугался… Он сам говорил! Остановил машину, вышел. А лил дождь. Смотрит — нет никакой женщины. И перед машиной, у самых колес, лежишь ты, крохотная. Сверточек. Еще бы немного, и он раздавил бы тебя, как кузнечика, колесами своей машины. Ты лежишь и… — голос старой цыганки дрогнул, — тебя не трогает дождь. Мокро все вокруг, мокрая машина, промок Георгий, а с тебя капли скатываются. И ты молчишь. Антанадис понял: что-то не так. Он положил тебя в машину, а сам пошел искать по кустам. И там нашел человека.
— Это была моя… мать? — шепотом спросила девочка.
Мирикла покачала черно-серебряной головой. И снова коснулась волос девочки, любовно перебирая их смоляной пух.
— Это был мужчина. Он лежал в кустах весь мокрый и уже мертвый.
— Это был цыган? А кто его убил?! Это был мой отец? — засыпала ее вопросами девочка, напрягшаяся на краешке тахты.
— Да, это был цыган. Очень старый цыган. Он не мог бы быть тебе, наверное, отцом. А умер он из-за того, что сердце его разорвалось. Но он до последнего заботился о тебе: Георгий нашел у него в карманах бутылочку с молоком, соску и сухие пеленки в пакете. Люди, которые вынесли тебя на дорогу, в темноту, чтобы убить… наверное, сделали это после того, как он умер.
— А… а что потом?
— Потом Георгий позвонил в тот город, куда ехал, отменил встречу и вернулся домой с тобой. Он поднял меня с постели, а ты ведь знаешь, я сплю без одежды. Едва я взяла тебя на руки, моя грудь вдруг сразу наполнилась молоком. Это было неожиданно и немного больно, — цыганка улыбнулась. — Я не ожидала. И струйка молока даже брызнула тебе на лицо. Тогда ты проснулась, сразу начала сосать грудь и стала моей дочкой. Вот так это было.
— А кто убил твоего мужа, Мири?
— Это тебе сейчас рано знать! — отрезала цыганка.
Девушка поняла: все, перечить нельзя — это закон. Мирикла никогда не запрещала ничего попусту.
После недолгого молчания она проговорила:
— Георгий оставил мне неплохие деньги. Я сдала их в цыганский банк.
— А есть такие, да?
— О! — цыганка рассмеялась. — Это самые надежные банки на свете. Где бы ты ни была, ты всегда получишь хранимые в них деньги. Так вот, я могла бы жить в общине, просто, безбедно. Но мне нужно было поднять тебя. Сделать такой, какая ты есть!
Патрина полистала книжку, поковыряла большим пальцем ноги ковер, а потом снова робко поинтересовалась:
— А на меня наложено какое-нибудь заклятье, Мири?
В камине оглушительно треснуло березовое полено, выстрелом. Мирикла вздрогнула и нехотя ответила:
— Да. Наложено. Но… но его можно преодолеть. Ты можешь еще родить. Только надо победить, понимаешь? У нас много врагов, Патри.
Патрина сидела, закусив губу. Темные глаза ее смотрели в сторону камина. Потом она улыбнулась:
— Мири, а отчего у тебя такие красивые ноги? У меня будут такие же, да?
Цыганка пошевелилась, чуть согнула их и проговорила спокойно:
— Потому что я не прячу их от воды и солнца, снега и ветра… от земли, Патри. У тебя будут такие же. Посмотри на себя.
— Зачем?
— Посмотри. Тебе почти шестнадцать лет. Ты прекрасно говоришь по-английски.
— O! Of course[26], — и она произнесла длинную фразу на английском языке. Старая цыганка только кивала.
— Ты, конечно, очень худая, но твои ступни закалены: тебя никогда не коснется простуда, и не будут болеть кости. Твои руки тверды, ты умеешь не только ткать золотую ткань, но и стрелять. Помнишь, мы с тобой летом стреляли из пистолета Макарова и из автомата?
— Конечно!
— Ты умеешь владеть холодным оружием, знаешь удар стилета, ты можешь сражаться голыми руками. Ты дерешься с мальчишками на равных! Поэтому я чаще всего запрещаю тебе носить широкие юбки. С помощью пэкелимос[27] ты можешь обратить в бегство толпу наших цыган, они побоятся осквернения! Но тебе не справиться в пышных юбках с нашими врагами: ты запутаешься в них, не отобьешься. А тебе надо суметь применить все мастерство восточных единоборств, которым я тебя учила. Ты… — Мирикла помедлила, — ты не боишься своего тела, как и я. Ты же знаешь, наше общее племя пришло из Индии. Ни мужчины, ни женщины среди наших предков никогда не носили обуви — это считалось осквернением земли, по которой мы ходим, и ног, которым она дает силу. Некоторые женщины из низших каст обязаны были ходить с обнаженной грудью, и это не считалось бесстыдством. Ты спокойно относишься к телесной наготе, Патри. Все это вместе… все это означает, что тебя не сломать. Тебя можно выставить голой на площади, можно пытать жаждой, голодом, огнем или железом — ты останешься тверда. Ты уже обладаешь тайным знанием проникновения в сознание человека. И у тебя это получается. Пройдет время, я передам тебе все остальное. Ты — царевна, Патрина. А у царевен всегда очень много врагов.
Девочка молча кивнула. Отложила книгу. И неожиданно, свернувшись калачиком, легла с краю тахты, под руку своей приемной матери, а через пару минут заснула, разметав шелковистые черные кудри.
Потрескивал камин, а повсюду: по углам комнаты, и не только здесь, а в каждом коридоре и простенке, всю ночь горели толстые, особой формы восковые свечи.
А потом был день, и снова ревели за стенами цитадели грузовики. Они окружали дом, рыча, как прайд голодных львов, окруживших антилопье стадо. Тревожно ходил по двору Исидор — седой, синий, настороженный. И юноши, перекликаясь гортанными голосами, приняли еду на своих постах: ее принесла им Патрина, тихо шуршащая пятками по каменным ступеням, как мышка.
И наступила ночь. Ее мохнатые нити опутали лес, закабалили свет и пожрали его. Но остались блестеть во тьме мелкие огоньки да прожекторы над башнями крепости. После полуночи они погасли. Лишь несколько точек мерцало там, на башнях, и только шорохи витали в каменном мешке двора. Почти бесшумно отворились ворота. Это Исидор вывел «кадиллак», а перед тем он подмигнул Мирикле и Патрине, стоящим в прихожей дома. Они были одеты по-дорожному и необычайно добротно: в джинсы и теплые свитера, в кожаные куртки и кроссовки.
Автомобиль покинул ворота, которые тут же закрылись за ним, развернулся на площадке перед домом, опасливо трогая толстыми шинами щебень и куски толя. Не спрятана ли тут противопехотная мина? Но ничего не обнаружилось. И Исидор уже был готов дать знак, чтобы в маленькую дверку вышли к нему его пассажиры, как сзади волчьим оком вспыхнули фары, и тяжеленный грузовик «МАЗ» без паузы рванулся на него из темени леса. Махина грузовика ударила «кадиллак» сзади, с размаху впихнула автомобиль в кирпичный угол башни, сминая хромированный радиатор, разрывая металл; а потом начала кромсать дальше, рыча, переворачивая и протаскивая его за собой — скомканный, хрустящий, как выбитыми зубами, стеклянными осколками, железный труп. И когда стальные их кости сцепились, когда начали грызть друг дружку, а на свежие рваные раны хлынул из чрева «МАЗа» бензин — только тогда голубая искра оживила картину, и в один миг багрово-желтый шар вспух над забором. Патрину с Мириклой осыпало дождем выхлестнутых стекол. И вскрикнула старая цыганка, закрывая руками голову дочери, потому что вверх взлетела да шлепнулась на бетон двора, сияя окровавленным браслетом часов, оторванная рука Исидора. Тотчас же раздался второй гулкий удар, будто опрокинулось небо, уже освещенное языками пламени и от ужаса посиневшее, побледневшее. Сдавая задним ходом, в стальные ворота врубился второй бензовоз и взлетел на воздух, разметывая горящие осколки, ошметки по двору, а одна из двух башен накренилась и грузно обрушилась. В этот проем стали вбегать черные фигуры в чем-то камуфляжном — это было едва различимо. Они поливали дом градом автоматных очередей. Но оттуда, из бойниц, били в ответ ручные пулеметы и такие же, как у захватчиков, автоматы — люди Бено оказались хорошими стрелками! Эти, неразличимо-черные, падали горохом, но на место упавших вбегали новые и тоже, схватив пулю в горло или в замотанный тряпкой череп, оставались на бетоне навсегда.
Внутри Мирикла схватила девочку за худые плечи.
— Ко мне! — страшно, дико выкрикнула она; монисто, выплетшись из косм, со звоном посыпались на пол. — За мной, вниз!!!
А в это время дом вздрогнул: это огромный бульдозер проломил северную стену. И когда он в грудах кирпича и облаке пыли прополз, гремя гусеницами, и сразу же свернул, тогда еще один грузовик, наполненный бренчащими в кузове бочками, прыгая на ухабах, ворвался в пролом. Он ударил как раз в крыльцо, в основание выступа. Океан пылающего бензина выплеснулся туда, в бойницы, окутал дом. Кричали юноши Бено, заживо сгорая в каменной клетке. Горели старые книги — охотно, жарко, как порох, отдавая сокровища свои не людям — Бездне. Как красное мясо, рвалась рушившаяся кирпичная кладка. Тогда смолк грохот выстрелов, и черные сноровисто побежали во двор по лестницам — туда, где еще не горело, но уже скоро, как казалось, пылало все. И кто-то невидимый дал приказ отступать. Они, захватчики, выбегали по одному, оглядываясь. Своих раненых не брали. Нескольким просто размозжили головы прикладами, когда те попытались выползти, — уходили только живые.
Когда на ночном Бердском шоссе, от Ельцовки и Матвеевки, завыли сирены пожарных машин, было уже поздно. Дым и огненное пламя подымались над плавящейся крышей, и жесть раскаленными каплями кропила лица тех, кто остался еще умирать под этими стенами. А потом, не дожидаясь машин, дом вздохнул глубоко, словно старик, проживший жизнь долгую, хоть и не совсем праведную, приподнялся, выстрелил в небо грохотом и скрежетом да обрушился почти в один миг, вместе с лбом-площадкой, башенкам, книгами, лестницами и трупами юношей-цыган.
Смерть прогуливалась здесь, пошевеливая еще рушащиеся груды кирпича, с наслаждением вдыхая пряный запах жженого человеческого мяса и костей, поджарившейся крови и еще пылавших луж бензина.
Хорошо было ей на своем пиру.
Заратустров бродил по пепелищу, сунув руки в карманы пыльника и подняв воротник, несмотря на довольно жаркий день. Ветерок носил тут сплошную золу и мелкую пыль, и они лезли во все щелки одежды, забивались за воротник, оседая на шее.
Как на свалке, серо-синими воронами расхаживали здесь люди — эксперты и работники прокуратуры. У леска сгрудились их машины, тут же два «уазика» УВД с синими номерами.
Полковник заметил стоящего на развалинах, оглядывающего пейзаж, дымный и вонючий, низенького человека-грибка в костюме кофейного оттенка и в шляпе. Он подошел, спотыкаясь на кирпичных обломках, хлопнул невысокого по плечу:
— Эраст Георгиевич, здорово!
— Здорово, Александр Григорьич.
— Костюмчик не боишься испачкать?
— В аду белошвеек нет, сами же говорили, Александр Григорьич!
Заратустров молодо рассмеялся, но лицо его тут же закаменело. Он поморщился: до сих пор, до десяти утра, что-то еще горело на этом месте, и разлагались остатки трупов под завалами.
Пилатика, тогда следователя облпрокуратуры, ныне работника аппарата Генеральной, да еще по «особо важным делам», он знал с прошлого года. С той самой роковой встречи на Башне, с той схватки, где тихоня-Пилатик, тюфяк-следователь, показал себя героем. Он еще помнил, как его, обеспамятевшего, они затаскивали в машину. Шестьдесят процентов тела — сплошной ожог! Надо же, выкарабкался! Заратустров привычно сунул в рот сигару.
— Что не разбирают-то? Сейчас начнет парИть, такая вонь подымется.
Некурящий Пилатик посмотрел на него из-под полей шляпы маленькими глазками на полном лице и усмехнулся.
— Так ваших ждем, Александр Григорьич!
— Наши все дома сидят, — обиженно протянул Заратустров. — «Средних» ждем, которые не совсем наши…
— А-а! Вот оно как! Ну, да… Сейчас эксперты из УФСБ подъехать должны. Тут видал что? — Пилатик нагнулся, прямо из-под ног поднял обгоревший кусок книжной обложки: ее, видно, отбросило взрывом, поэтому медь застежки не расплавилась.
— Вон, какие манускрипты есть. Сказали: без экспертов не трогать. Так помаленьку остальное копаем.
На медной застежке отчетливо выделялась выдавленная, хоть и слегка оплавленная надпись: «1422, Rome».
— Рукописные экземпляры, — проворчал Пилатик, доставая платок и густо сморкаясь. — Кошмар! Что ж вы так проморгали-то, Александр Григорьич? Неужели на ваших суперточных мониторах такого безобразия видно не было? Не предупредили…
Пилатик отлично знал, кого представляет Заратустров. Тот меланхолично раскурил сигару, осмотрел руины, из-под обломков которых извлекли очередной труп и теперь заталкивали в черный мешок, ответил:
— Обереги. Полное экранирование. Тут профи жили. Мы вон в уцелевшей башне свежую кладочку-то разломали, а там сушеная куриная лапка, с восемью золотыми колечками. Оберег «На восемь сторон света». И таких оберегов, думаю, здесь еще туча тучная. Короче, немерено! У нас на сканировании объект белым был, то есть — ноль активности, дремлющий.
Пилатик крякнул, повертел круглой головой в шляпе, переступил с ноги на ногу на битом кирпиче.
— Ну, а у вас чего, Эраст Георгиевич? — не остался в долгу Заратустров. — По прокурорской вашей линии? Все-таки по меньшей мере тридцать три трупа. Говорят, банда цыганская.
Пилатик еще раз крякнул саркастически, стянул шляпу, утер ее полями потный лоб и снова нахлобучил.
— Да какая там банда! Спланировано грамотно, только цыгане не при чем. Ты говоришь — профи?! Вот и на них другие профи нашлись. Из восьми машин три с полными цистернами угнаны накануне утром, водителей убили; пять были поставлены на ремонт, заправлены левым бензином и использованы. Оружие пришло предположительно через Грузию, по номерам уже кое-какие стволы распознали. Хозяин базы, откуда вышли с оружием и машинами, некто… — Пилатик хотел было посмотреть в бумажке, но так и не полез в карман. — Да это и не важно. Кажется, какой-то Макросов Пе-Пе. Предприниматель. Купил участок в начале лета. Конечно, липа все это…
Над пепелищем кружились вороны, трусливо улетая время от времени в сосны и нагоняя своим видом тоску.
— Там мужик один… — вдруг вспомнил Пилатик, — вроде как местный алкаш. Он на базе того Пе-Пе Макросова мелкой уборкой занимался. Так вот он говорит, что вечером раздавил пузырь да по пьяни заснул в гараже. И слышал он, как приехали люди, человек двадцать, разговаривали. Произносили что-то вроде «Абра! Абрас!» Что ты думаешь, Александр Григорьич?
— Врет, — без эмоций ответил Заратустров. — У этих людей нюх. Они ведь следили. Видишь, даже без приборов ночного видения обошлись. Хотя черт его знает. Наш российский алкаш способен дойти до такого состояния, что его тонкий мир астрала вообще не воспринимает. Прозрачен он для него.
В этот момент Заратустрова отвлекли. Прыгая по кирпичам, приблизился Анисимов и попросил тихо:
— Товарищ полковник, на минутку!
Он повел Заратустрова вокруг куч битого кирпича к более-менее сохранившейся задней стене дома. Тут с одной стороны тек грязный ручей, с другой — открывался обширный откос — огород соседнего участка. В ручье, уткнувшись обгорелым остовом в ил, завяз черный бензовоз со вскрытой, как брюхо копченого язя, бочкой. Заратустров молча смотрел на глубокие следы колес по пашне.
— Рулевую рейку ему перебили. Умудрился кто-то из защитников, — проговорил Анисимов почтительно. — Вот он и ушел вправо. А так бы врубился туда, а там несущая стена. И капец бы дому сразу. Без осады. Вот, смотрите!
И он показал Заратустрову на стену. На непрокопченом участке сохранилась зловещая метка, которой, по замыслу нападавших, остаться было не должно: три цифры, вписанные вокруг большой буквы «Т». Сверху — тринадцать, слева — двадцать один и справа — единица.
— Ч-черт! — выдохнул разом побледневший Заратустров.
Когда он вернулся обратно, Пилатик уже сидел в автомобиле у дороги — в традиционной черной «Волге». На развалинах прибывшие с микроавтобусом эксперты разворачивали аппаратуру. Черная машина требовательно гуднула, и Заратустров подошел к ней. Солнце перевалило в зенит, синевато блестела нитка железной дороги на высокой насыпи, за ней — белые дворцы микрорайонов Ельцовки, а тут, за пепелищем, — короста дач.
— Две новости есть. Хорошая и плохая! — сказал следователь, высовывая круглую голову, уже без шляпы. — С какой начать?
— С хорошей давай, — угрюмо буркнул полковник.
— Ну, ты даешь, Григорьич! Привычкам своим изменяешь. Тогда держи.
Он протянул ему несгоревший кусок картона с ровными рядами цифр. Четыре столбика двухзначных. Шифровка. Край опален.
— Сжигали в печи. У этого Макросова. Но кто-то очень неловко кочергой пошерудил, кирпичик из кладки — бзысть! — и накрыл. И не сгорело. Так-то вот. Возьметесь?
— Передам нашим криптографам. Покопаемся, — хмуро ответил Заратустров. — Спасибо.
— Пожалуйста. Только мне не забудьте сообщить, если что.
— А вторая новость… плохая?
— Плохая? — задумчиво проговорил следователь. — Да я думаю, ты ее и сам знаешь, Александр Григорьевич. Цифры, расположенные треугольником, на стене видел? Цифры-то не простые. Думаю, это наши старые знакомые.
И Пилатик одними губами произнес роковое слово — слово, которого так боялся Заратустров в глубине души. Но пришлось кивнуть.
Пилатик скривился и бросил:
— Звони. Я теперь все время на связи.
Черная «Волга», рыкнув мотором, откатилась к шоссе. А Заратустров стоял, вытирая слезящиеся от дыма глаза и все еще смакуя во рту уже потухшую сигару.
Значит… ОНИ ПОЯВИЛИСЬ СНОВА!
Герои еще в начале Пути… Они еще не знают, сколько трудностей встанет перед ними, сколько раз Зло будет сторожить их за поворотом. Но они не одиноки! Читайте во второй книге «Укок. Битва Трех Царевен» о том, как веселый английский сэр научил СИМОРОНу британскую аристократку, как из Людочки сделали принцессу и как над «Лабораторией» впервые нависла зловещая тень Старца Горы…
В первой книге «Битвы» начинается путь трех царевен, за каждой из которых стоит мощная, магическая сила, рассеянная по миру. Простая уборщица из Института археологии Сибирского отделения РАН, Людочка, стараниями своей подруги и бесшабашного СИМОРОН-волшебства превращается в настоящую принцессу, покорительницу сердец — и ощущает странное духовное родство с мумией алтайской женщины, похороненной десятки веков назад и хранящейся в саркофаге Института; девушка Юля, небогатая студентка одного из престижных вузов, внезапно заболевает лунатизмом — и переносится в Персию, на ступени зловещей скалы Аламут, поднимаясь вверх, к резиденции повелителя таинственного ордена ассасинов. И, наконец, две загадочные цыганки — старая и молодая, вынуждены бежать снова и снова, уходя от ударов невидимой и безжалостной руки, словно стремящейся уничтожить… третью царевну!
Тем временем в Лондоне обозреватель Али Орхан Джемаль пророчит войну исламской и христианской цивилизаций, а в Париже при взрыве своей машины ранена Марика Мерди, профессор Сорбонны, открыто говорившая о приходе в мир трех будущих его повелительниц. В далеком Новосибирске сотрудники территориального отделения Спецуправления «Йот» ФСБ РФ готовятся к бессонным ночам и боевому дежурству…
«…Продолжается освещение частного визита в Россию Лорда Пиерса Энтони Эймаунта Веджвуда (Lord Wedgwood), потомка основателя английской компании Wedgwood, производящей всемирно известный элитный фарфор, и г-жи Сары Фергюссон, герцогини Йоркской, являющейся „лицом“ марки Wedgwood.
9 июля высокие гости приняли участие в церемонии открытия бутика фарфора Wedgwood в магазине „Гледиз“ на Мясницкой. На открытии присутствовали также топ-менеджеры группы Wedgwood/Waterford и представители московских властей. Покидая магазин, герцогиня немало шокировала публику, заявив, что она „устала от жары и каблуков“, и хладнокровно разувшись на асфальте Санкт-Петербурга. Так, босая, с туфлями в руках, герцогиня шествовала по Невскому, ничуть не беспокоясь о своем имидже.
На следующий день, 10 июля, английская делегация прибыла в Санкт-Петербург. Там она посетила фирменный магазин Wedgwood, а затем Эрмитаж и Петергоф. После этого герцогиня Йоркская, широко известная своей благотворительной деятельностью по всему миру, отправилась в детские дома Санкт-Петербурга. На этот раз, как не преминули заметить комментаторы, она была обута…»
В середине сентября, когда последнее тепло еще держало позиции, толкая столбик термометра днем до плюс двадцати, в Новосибирск на Джазовый фестиваль приехал сэр Малькольм Реджинальд Бетвейн-Поттигар, один из лучших британских кларнетистов. Пиетет перед сэром Реджи, как по-простецки называл его председатель городского джаз-клуба, был таков, что на встречу англичанина отправили даму из бюро Оргкомитета, с шофером. Она была высокой, очень правильной женщиной лет тридцати пяти, носила строгие в роговой оправе очки и прекрасно знала английский. Эта дама, одетая в бежевый брючный костюм и крахмальную блузку, должна была окружить гостя радушием и заботой, а также представить принимающую сторону во всем блеске.
Однако сэр Реджинальд оказался обыкновенным шотландским музыкантом закваски времен «Sex Pistolls» и «Smokies». Из самолета вышел рыжебородый детина с прозрачными голубыми глазами и огромным большим красным носом, выдававшим в нем любителя крепкого портера. Он был в полосатых гетрах, клетчатой юбке, открывавшей волосатые кривые ноги, в малиновом пиджаке на голое тело с закатанными рукавами и с данхилловской трубкой в зубах. Кларнет он нес в одной руке, в футляре, и, как казалось, никакого багажа с ним больше не было. Сэр Реджи облапил встречающую его даму, уколол жесткой бородой, обдал табачным духом, а на вопрос о багаже махнул рукой: мол, все купим! И они поехали в город.
Как на грех, женщина решила показать иностранцу центральную часть сибирской столицы и тем самым подтолкнула сэра Реджинальда к его первому и самому яркому хулиганству на сибирской земле. Шотландца привели в восторг каменные идолы, установленные на главной площади перед Оперным театром еще в семидесятом году верноподданным скульптором с вполне диссидентской фамилией Бродский. Об этих скульптурах, изображающих неизменного Ленина в компании красноармейца, крестьянина, рабочего да еще неизвестной парочки — андрогинного вида девушки с парнем — спорили с начала смутных российских времен. Одни доказывали, что скульптурная группа уродует вид площади, загораживает фасад театра, и предлагали снести ее немедленно. Вторые же, естественно, кричали о недопустимости такого варварства. Фигуры между тем стояли, уже давно слившись с ландшафтом, и поражали воображение только гостей города. Перед их истуканным обаянием не устоял и шотландец. Он попросил остановить машину прямо у памятника.
Обмершая женщина только и успела пролепетать: «Что вы делаете?» — когда сэр Реджи избавился от башмаков, гетров, юбки… одним словом, разделся догола и застыл в костюме Адама у одной из фигур, радостно прикрывая причинное место футляром кларнета. Даме же он успел вручить фотокамеру и попросил сфотографировать.
У той тряслись руки. Она боялась и рассудок потерять, и камеру грохнуть о серый гранит площадки. Поэтому с первого раза снять не получилось. А вокруг проносились по площади автомобили и замирали на ходу прохожие. Борода голого шотландца сверкала, как факел Вечного Огня. Естественно, сразу появились милиционеры с ближайшего поста. Правда, музыкант уже почти оделся, но его клетчатая юбка произвела на милиционеров не менее яркое впечатление, чем недавняя нагота.
— Это откуда такой педик? — поинтересовался у женщины старший, второй лишь азартно похлопывал дубинкой по ладони.
От ужаса та не могла связать и двух слов. Но сэр Реджи уже облачился, и милиционер, понимая, что в таком деликатном деле взять негодяя с поличным они опоздали, предложил решить дело полюбовно:
— Ладно, по полтиннику баксов каждому из нас пусть дает и сваливает. Тоже мне, этот… Шон Коннери!
Сэр Реджи не удивился ни сумме, ни самому факту требования мзды. Он улыбнулся, достал бумажник, вынул две пятидесятидолларовые бумажки, отдал их мрачным ментам, а потом забрал у переводчицы фотокамеру, наставил на них и, показав рукой на памятник, что-то сказал.
— Че это он нам говорит? — удивился молодой мент.
— Он говорит… чтобы вы разделись… — холодея от страха, перевела женщина, — и встали так же. Он вас снимет.
— Что-о-о?!
Это решило дело: оскорбленные менты утащили шотландца в кутузку. Обезумевшая переводчица металась по площади, потом бросилась звонить директору филармонии Миллеру, человеку легендарному, знавшему в городе все и вся и обычно благосклонному к нравам музыкальной богемы. Миллер перезвонил куда надо, и через час сэра Малькольма Реджинальда, извлеченного из-за решетки «обезьянника» Центрального РОВД, повезли уже дальше на «лексусе» эскортно-патрульной службы ГИБДД, с мигалками.
И тут произошла та самая, судьбоносная встреча с Капитонычем.
На Красном проспекте, зеленой стрелой прорезавшем центральную часть города, случилась обычная пробка. Машины двигались сонно, уныло пялясь друг другу в зады. И внезапно этот монотонный шум колес, тормозов, работающих на холостых оборотах двигателей взорвал звук бубна и разудалой песни:
Реджинальд открыл дверцу и с любопытством высунулся из машины. Оттуда же выглянула его сопровождающая и обомлела.
По крышам автомобилей, по темным и светлым их лаковым квадратам несся точь-в-точь второй сэр Реджинальд: такой же рыжебородый, такой же голый, шорты цвета хаки сливались с бронзовым оттенком его тела, на торсе гремело ожерелье из пивных баночек, на голове желтая в горошек косынка, в руках бубен. Человек бежал легко и уверенно, только иногда поскальзываясь на металле твердыми, работающими, как мощный механизм, босыми ногами, бил в бубен, голосил и хохотал.
Кого-то, возможно, эта картина и умилила бы, но в России, где личный автомобиль входит в пантеон традиционно почитаемых богов — Квартира, Машина, Работа, Футбол и Пиво — затея бегуна была опасна. Пять-шесть человек, выскочивших из автомобилей, изрыгая проклятья, гнались за ним, а двое еще и размахивали монтировками.
Сэр Реджинальд, несмотря на то, что ни слова не понял из песни полуголого бородача, сориентировался мгновенно. Он выскочил из «лексуса», открыл дверцу на всю ширину и замахал руками бежавшему, приглашая. Тот тоже не стал медлить: спрыгнул с крыши стоящего рядом «мерседеса», залетел в эскортный автомобиль, повалившись снопом на взвизгнувшую, накрахмаленно хрустнувшую костюмом переводчицу. А шотландец, сверкая беззубой улыбкой, заревел:
— Go, yes, go!!![28]
Первые преследователи уже в нерешительности замедляли бег перед милицейской машиной, а та вдруг расцветилась всеми своими мигалками, взвыла сиреной и, покинув поток, понеслась прочь прямо по тротуару. Капитоныч был спасен от автолюбительского гнева и возможного суда Линча. Оказалось, что новый знакомый сэра Реджинальда отлично владеет разговорным английским, и переводчице осталось только вжаться в уголок салона, ошалело слушая разговор гостя и их нового спутника.
С этой минуты добропорядочной даме, профессору консерватории и матери двоих детей подписали смертный приговор. Ее чопорность и верность приличиям в два счета были взорваны, уничтожены жарким натиском Капитоныча, его буйным эгрегором Хаоса и Спонтанности. На концерте через час она впервые выпила джина (можжевеловой водки) и затем танцевала за кулисами в колготках, хулигански запульнув туфлями в зрителей. А вечером, уже совершенно голая, плясала перед костром зикр с Капитонычем и сэром Реджинальдом, оказавшимся, кстати, просто завзятым нудистом! Потом они изрисовали ее красной глиной и углем, а после она бегала вместе с ними наперегонки босиком по углям.
Сэр Реджинальд пробыл в Новосибирске четыре дня. Он дал девять концертов, в том числе два — на частных квартирах, и напропалую чудил вместе с Капитонычем. А потом пригласил того к себе в гости, и через полгода, в начале весны, когда в Новосибирске сосульки начали свое безостановочное падение с крыш, разбиваясь об открывшиеся из-под снега тротуары, Капитоныч уехал в Лондон.
Сэр Реджинальд оказался не только настоящим сэром, получившим свой рыцарский титул из рук Ее Величества чуть ли ни одновременно с Полом Маккартни, но еще и признанным эксцентриком, председателем десятка клубов с хорошими, волнующими названиями. Он председательствовал в «Клубе Лондонских Хулиганов», «Клубе Уличных Мстителей», курировал «Ассоциацию Возмутителей Общественного Спокойствия», занимался с «Театром На Асфальте» и ассистировал «Обществу Британских Сумасбродов». При этом он имел замок в Хостербридже, недалеко от Лондона, и вел еженедельные колонки «Гардиан» и «Санди таймс». Везде, где серую жизнь взрывали необычные и часто рискованные эскапады, чувствовалась умелая рука, режиссура сэра Реджинальда. В эту веселую работу по подрыву британской чопорности изнутри с успехом включился и совершенно гармонично вписался Капитоныч.
Кроме того, у сэра Реджи оказались талантливые помощники: негритянка Мими, умевшая бесподобно выкатывать белки глаз, сверкавшие, как прожекторы, на ее черном лице, будто вырезанном из темного нефрита; индуска Сурия, ходившая в сари круглый год; и гибкий, будто резиновый, китаец Ли Хань. Все учились: кто в Колледже искусств, кто в театральном университете в Глостере. А в свободное время они работали с сэром Реджи в «Театре На Асфальте», осуществляя самые бесподобные выходки в составе актерского коллектива. Но до появления Капитоныча эти акции все-таки не выходили из рамок политкорректности, не было в них, скажем так, искры. Капитоныч добавил не то чтобы искру — казалось, он сунул в этот костер пару хороших сибирских поленьев. И затрещало, занялось…
Одной из первых выходок была «Палитра Инь и Ян», совершенная на Трафальгар-сквер. Черную Мими красили сверху в белый, желтую Сурию — в черный снизу. А Капитоныч бегал вокруг, разжигая Внутренний Огонь и смешивая Краски Потенциальности. Голая женщина на лондонской улице не вызывала такого фурора, как в России, поэтому Мими и Сурия прекрасно чувствовали себя нагишом на высоких стульчиках из ближайшего бара. Негритянка к тому же еще и безумно хохотала, когда Ли Хань проходился кисточкой по соскам выпуклой, торчащей в разные стороны груди. Акция имела успех. Пока не появились вежливые бобби — английские полисмены, театр успел покрасить дюжину человек, со смехом сбрасывавших одежду на асфальт и в таком черно-белом виде танцевавших зажигательный зикр Разноцветного Настроения.
С полицейскими тут вообще было все проще. Сэра Реджи всегда сопровождал улыбчивый, бархатноглазый индус мистер Дэви — адвокат. Он наизусть знал британские законы со времен Кромвеля, и поэтому дело обычно заканчивалось комфортным пребыванием в участке, где задержанные могли вволю пить кофе из автоматов, есть бутерброды и смотреть фильмы на DVD-плейере. Потом являлся мистер Дэви, вносил залог, и вся компания шла отмечать удачное проведение ритуала в ближайший паб.
Второй раз Капитоныч придумал акцию «Освобождение от Ада». С ней тоже все оказалось гораздо проще, чем в России: тут можно было заказать что угодно, доставить на автомобиле ровно в назначенный день и час, получить любое разрешение и найти необходимый реквизит. На этот раз «движняк» решили совершить на Таймс-сквер, прямо на середине площади. Они поставили две огромных, медно сияющих сковороды, насыпали кучу битых стекол. На одной сковороде «поджаривалась» голая и опутанная цепями Мими, а под сковородой пылал настоящий костер, треща заказанными в Канаде березовыми поленьями. Рядом на битом стекле танцевала босая Сурия, по обыкновению, в сари. Вторая же, свободная, сковорода дышала жаром, и всем участникам из толпы предлагалось ступить на раскаленную поверхность и таким образом избавиться от своего страха перед возможными загробными мучениями. Капитоныч танцевал торсионный танец, распространяя вихри, Ли Хань делал гимнастику йогов, а сэр Реджи наяривал на кларнете. Иногда Капитоныч подкидывал в костер дров. Тогда Мими начинала завывать и дико таращить глаза, скользя в кипящем масле нагим, сверкающим, как лакированная статуэтка, телом.
На самом деле обе сковороды имели асбестовую прокладку и нагревались разве что до состояния теплой земли. Вторая так вообще дышала холодом благодаря встроенной хитрой системе терморегуляции. Масло же кипело и пугающе клокотало под Мими благодаря генератору ультразвука, шум издавали спрятанные в сковородке динамики. Но костер горел по-настоящему, распространяя ароматный дым. Стекла, хрустевшие под голыми пятками Сурии, тоже были настоящими, хоть и битыми особым способом. Одним словом, это было весело и зрелищно.
Именно в этот раз у группы зевак остановился белый «роллс-ройс». Какая-то женщина вышла из машины, задумчиво постояла перед танцующими. В это время Мими, получив очередную порцию «кипящего масла», завертелась на сковородке чертиком, визжа и корчась.
На зрительнице был кремовый костюм: юбка и пиджак. Ноги ее украшали босоножки со сверкающими стразами от Svarowski, а лицо показалось Капитонычу странно знакомым — аристократическое, с тяжеловатым подбородком, немного разными по форме глазами, пышной гривой рыжеватых волос, широким носом, чувственными ноздрями и большими ушами с бриллиантовыми подвесками. Несколько минут она наблюдала за Мими и Сурией, а потом просто вышагнула из своих босоножек с камнями от Svarowski и ступила голыми, аристократически узкими ступнями на вторую сковороду!
— О! Черт! А тут совсем не горячо! — воскликнула она сильным голосом по-английски, с той интонацией, которая всегда отличает свободных людей, не привыкших нигде и никогда его приглушать.
За этой кремовой дамой, которая даже станцевала на металле что-то вроде матросской джиги, туда полезли чопорные пожилые лондонцы, студенты, скидывающие на ходу свои кроссовки, и какие-то худосочные менеджеры с папками. А кремовая еще и попрыгала на битых стеклах вместе с Сурией, вскрикивая: «Вау! Отлично! Хорошо! Просто чудо!»
Капитоныч не заметил, как отъехал «роллс-ройс». Только когда, выждав положенные политкорректные полчаса, появились бобби и оштрафовали их за создание помехи уличному движению, сэр Реджи показал ему туфли со стразами от Svarowski — дама легкомысленно забыла их на лондонском тротуаре.
— Кэппи, ты знаешь, КТО ЭТО БЫЛ? — возбужденно спросил он по-английски. — Как вы, русские, говорите, «ohouet»! Это была Сара Фергюссон!
— Да хоть Рома Абрамович! — хмыкнул Капитоныч. — И что?
— Это же герцогиня Йоркская! — пояснил его английский друг. — Член королевской семьи, сестра леди Дианы, жена принца Эндрю, сына королевы Елизаветы!
Капитоныч оценил:
— Ни черта себе — принцесса!
Через несколько дней произошло продолжение этой истории: их пригласили на яхту герцогини Йоркской, стоявшей в устье Темзы. Сара Фергюссон встретила их на борту огромной белоснежной красавицы, принадлежащей принцу Эндрю. Приняла по-простецки: в белых шортах, какой-то майке, босая, ведь на яхтах не принято носить обувь, и в нитке жемчуга на красивой шее. Ожерелье ее тянуло, по прикидкам сэра Реджи, на сто тысяч фунтов. Одним словом, герцогиня Йоркская показала себя не гордячкой, которых хватало в доме Виндзоров, а обыкновенной, простой и благожелательной сорокапятилетней бабой. Капитоныч иногда встречал таких в России среди провинциальных учительниц, воспитанниц хороших спецшкол.
Герцогиня громко, задиристо и чуть хрипло смеялась, говорила громко, без конца сыпала фразами типа «Вау!» и «О, shit!»[29]. Она была в восторге от «русских волшебников» и сказала, что одна минута на казавшейся поначалу такой раскаленной сковородке стоила нескольких лет ее жизни. Сэр Реджинальд преподнес ей коробку с забытыми на Трафальгар-сквер туфлями. Герцогиня небрежно смахнула коробку со стола на палубу:
— О, я уже о них забыла! Их лучше продать на вашем аукционе и отдать деньги каким-нибудь детям. Послушайте, вы действительно из России? — с азартом уточнила она, сидя в шезлонге на корме яхты, где усадила и гостей в роскошные легкие кресла, распорядившись подать аперитив.
— Из Сибири. Там, где зимой минус сорок! — уточнил Капитоныч.
Герцогиня округлила карие глаза, один из них раскрывался чуть шире.
— О! Вау! Эндрю! Эндрю, иди сюда! — завопила она голосом, которым в России кричат из окон: «Колька, мать твою! Мусорка пришла! Вынеси ведро!!!» — Тут люди из Сибири! Где все время снег!
Из глубин яхты поднялся худощавый английский джентльмен в белой форме капитана ВМС с такой же, как у герцогини, тяжелой челюстью и продолговатым лицом. Это был принц Эндрю. Он вежливо раскланялся с гостями, а Капитонычу пожал руку. Тот удивился, какая крепкая и даже шершавая рука у одного из двух будущих английских королей.
Герцогиня желала участвовать в «движняках» «русских волшебников». Она просто настаивала на том, что они должны продолжаться. Причем с ее участием. Об этом, кстати, Капитоныч разговаривал с Реджинальдом по пути в гавань. Тот рассказал, что после женитьбы на принце Эндрю Сара Фергюссон ощутила себя одинокой, так как муж пропадал на яхте в своем королевском доке. И тогда герцогиня начала гулять одна на вечеринках, а потом вопреки правилам королевского этикета она отправилась искать развлечений в Америку, к своему давнему знакомому некоему Стиви, помогавшему принцессе Йоркской продавать в этой стране ее книжки для детей. Именно Стиви, сын техасского миллиардера, познакомил Сару со своим другом Джонни Брайаном, который возьми да и влюбись по уши в замужнюю принцессу, нисколько не стыдясь и не скрывая своих чувств к ней. По возращении в Англию ее ждал скандал с опубликованными пикантными фото. На них Стиви делал Саре массаж ступней на крыше отеля в Майами.
Потом она познакомилась с Сильвестром Сталлоне и его матерью. Более того, она стала его «жилеткой» и утешала героя боевиков в периоды его любовных неудач. В Англии вновь разразился очередной скандал, после чего супруги решили окончательно расстаться. Саре угрожали лишением всех королевских привилегий, даже отлучили ее от права посещения Букингемского дворца. И после этого она вроде бы решила вести более скромную жизнь, больше времени проводит с мужем и детьми. Но принц Эндрю — неисправимый плейбой-юбочник. Поэтому сейчас Саре просто некуда девать свою энергию, когда муж так занят. А комплексов у нее нет: недавно она снялась полностью обнаженной для какой-то суперкниги, сбор от продаж которой пошел на помощь детям, больным раком. Кроме того, она втянула в это дело свою подругу Кейт Мосс да еще полдюжины голливудских див.
Иначе говоря, интерес Сары к их предприятию был оправдан. И сэр Реджи, в свое время профессионально занимавшийся боксом, радостно тузил Капитоныча в машине, говоря, что только с таким другом из России можно завоевать Англию.
После такой «подготовки» Капитоныч уже ничего не боялся. Он сразу же кинулся с места да в карьер:
— Леди Фергюссон, у вас есть проблемы? Проблемы в жизни?
Подали аперитив, несколько сортов на выбор. Выпивка была столь разнообразна, что Капитоныч даже не заморачивался названиями. Он выбрал бокал с ломтиком лимона на стеночке, повторил вопрос и добавил:
— Мы можем решить их в этом «движняке». И мы разожжем Внутренний Огонь не только в нас самих, но и во всех, кто будет участвовать!
— О! Вау! Что есть dvigniak?! — поинтересовалась герцогиня у сэра Реджи.
Он объяснил, как умел. Потом рассказал про Внутренний Огонь. Сара Фергюссон захлопала в ладоши и сказала:
— Несколько лет назад, летом, я посетила Санкт-Петербург, вашу старую столицу! У меня были дела с издательством… All… О, yes, издательство «Весь». Они рассказывали мне про книги какого-то Зеландии…
— Зеланда, — поправил Капитоныч. — «Трансерфинг реальности». Как двадцатью процентами условий на сто процентов изменить жизнь.
— О да! Верно! Это так интересно! Я хочу попробовать этот ваш dvigniak в Лондоне. У нас иногда так серо и скучно. А проблемы? О! Например, пробки. Если я еду на машине, мне никогда не удается добраться вовремя. В центре такие пробки! А еще мне говорила подруга Мэри, что в центре Лондона невозможно поймать такси. Это просто какой-то настоящий кошмар!
Проблемы, конечно, оказались тяжелыми. И Капитоныч предложил их решение, не сходя с места. Сара Фергюссон вскочила, приподнялась на пальчиках своих утонченных красивых ног и закричала снова стоящему у борта мужу:
— О! Эндрю! Они предлагают ловить такси удочками! И танцевать на крышах! Это фантастика, ты не находишь?!
Серое небо Лондона действительно редко расцвечивалось солнечным фонариком, словно у кого-то сверху тут все время садились аккумуляторы для нехитрого освещения. На Оксфорд-стрит, куда с одной стороны выплескивались потоки машин со знаменитой Бейкер-стрит и Глорчестер-плейс, а со второй выдавливало транспорт, следующий по Бонд-стрит и Риджент-стрит, всегда в середине дня образовывалась пробка. Красные башни двухэтажных автобусов Leyland высились в этом море крыш, прохожие жались к витринам многочисленных бутиков. Этот перекресток не любили даже «зеленые», когда-то снявшие ненастоящую шкуру с ненастоящей коровы, чью роль исполняла голая разрисованная девушка. После этого торговая фирма Next согласилась исключить из ассортимента изделия из кожи индийских коров; а «зеленые» впредь избегали этого места — слишком сутолочно и шумно для хорошей пиар-акции.
Но Капитоныча это неудобство не смутило. Волшебники прибыли на перекресток за полчаса до начала на синем Jaguar S-Class сэра Реджи. Капитоныч посмотрел на статую Сигизмунда Первого, Его Величества Курфюрста Пруссии, скорбно взиравшего на людскую и автомобильную сутолоку у себя под ногами, и привычно переоделся прямо на пятачке тротуара. Облачился маг в «волосатые штаны», на изготовление которых пошло несколько килограммов натуральных волос. Особенно хороши были рыжие пряди, пожертвованные, разумеется, самой Сарой Фергюссон. Также он надел кольчужку, сшитую из множества расплющенных автомобильным прессом пивных банок. На голове у Капитоныч красовался мотоциклетный шлем с качающейся антенной, которая торчала на полметра вверх: ею он ловил космический эгрегор.
Сэр Реджи распаковал кларнет и уселся на стульчик. С собой он притащил еще и знаменитую гитаристку Сьюзан Саунберд, невысокую, хрупкую шатенку в каком-то простеньком белом платье до пят. Та из уважения к компании тоже была боса, а ногти на ногах по настоянию Капитоныча накрасила черным лаком и сейчас чернела ими из-под платья, как вишневыми косточками на кончиках белых худых пальчиков. Провода от выносных микрофонов тянулись в желтый фургончик с мощной усиливающей аппаратурой — и такое чудо в Лондоне заказать было несложно.
Был тут и мистер Дэви. Окинув вглядом скопище автомобилей, он что-то меланхолично посчитал в электронной записной книжке и объявил:
— Примерный ущерб, если брать по пятьсот фунтов на машину, будет равен пятидесяти тысячам. Я поехал в страховую компанию!
На самом же деле их главной страховой компанией была герцогиня Йоркская.
— Ну, — выдохнул Капитоныч, — начали!
Сэр Реджи заиграл, Сьюзан тоже села на высокий стульчик, взяла в тонкие руки гитару. Музыка разлилась по Оксфорд-стрит, а Капитоныч забегал вокруг играющих, грохоча в бубен и излагая на доступном английском рифмованную балладу о Симороне, написанную вчера после третьей бутылки крепкого портера. Мими, Сурия и Ли Хань были одеты в белые полотняные халаты на голое тело. Их цветная кожа смотрелась на белом фоне эффектнее. Все трое расположились в круг, объясняя зевакам смысл действа, расшифровывая словесный бисер Капитоныча и раздавая бумажки с короткими инструкциями.
— Нам надо найти крышу, крышу себя! — вопил Капитоныч, грохоча в бубен. — Крыша — это венец творения. Значит, нам надо обрести голову. Стать на голову выше себя, чтобы прыгнуть в Волшебную Картину Мира! Превзойти себя, стать выше! Почеши эту жизнь левой пяткой по уху! Для этого надо забраться на крышу и понять, что все крыши тебе по фигу. Станцуй на крыше Танец Обладания. Зачем переходить эту улицу по земле, ползая, как червяк? Перейди ее по крышам!
Мими и Ли Хань работали на той стороне Оксфорд-стрит, а Сурия и длинноволосый юноша по имени Карл, в черном балахоне Хеллоуина, — на этой. Из скопища автомобилей иногда раздавались одобрительные трезвоны гудков, но в целом народ пока не велся. Так как автомобили послушно оставили место для пешеходов, лондонцы покорно переходили улицу по «зебре».
— Объявляется марафон на приз! — заорал Капитоныч. — Кто заберет у этой мисс апельсин, тот получит комнату в Букингемском дворце под лестницей, пачку чая «Эрл Эгрегор» и два билета на Луну! Вау!
С этими словами он сам взгромоздился на крышу автомобиля, правда, пока только на крышу «ягуара» сэра Реджи. Но там, на той стороне, его примеру последовала Мими. Ее черные ступни, резко очерченные, сверкнули на крыше чьего-то белого «мерседеса». А Сурия с этой стороны легко вспрыгнула на красный LandRover Discavery. В руках у Мими был огненного цвета апельсин — самый большой из тех, что продавали в лавках торговцев фруктами, размером примерно с ее голову.
Хмурое небо, казалось, тоже улыбнулось, раздвинуло губы облаков, выпустив тонкий, робкий солнечный лучик. Кто-то из молодежи со смехом влез еще на одну машину, уже с крыши метнув вниз кроссовки. И тут Капитоныч увидел медно-рыжий нимб герцогини Йоркской. Сара Фергюссон, одетая в черное короткое платье до колен (от Luisa Ardi, сто пятьдесят тысяч фунтов, не меньше, и с ниткой жемчуга на шее), легко перепрыгнула с одной крыши на другую. И еще раз…
Реджи, пламенея бородой, заиграл «Янки дудль», Сьюзан выбила из струн бодрый мотив. Автомобили гудели. Водители высовывали головы из окон, но никто, как в России, не бежал с монтировками, даже арабы-таксисты скалили зубы в улыбке. Вот уже человек десять охотились за Мими, кошкой, мечущейся с оранжевым шаром в руках. Рядом с Капитонычем об асфальт брякнули каблуки: поджарая английская леди, торопливо избавившись от обуви, залезла на крышу микроавтобуса «хонда» по хромированной лесенке, сорвала с себя серенький пиджачок и, размахивая им, завопила победно:
— Держите ее! Я ее поймаю!
Мими перебросила апельсин Сурие — та поймала. Затем на секунду плод оказался в царственной руке улыбающейся Сары Фергюссон, но в следующий миг его выхватила у нее та самая, желтозубая, поджарая англичанка. Она начала приплясывать на крыше серого «форда», выкрикивая:
— Это мой, мой приз! Я победила!
Несколько парочек в рваных джинсах уже танцевали на крышах машин, целуясь. Из синего «бентли» вылезла краснокожая индианка в короткой юбке и тоже взобралась на крышу, но уже своей машины. Какой-то индус, как в сцене из индийского фильма, выдавал выкрутасы на крыше джипа и дарил всем воздушные поцелуи. Вакханалия усиливалась радостными автомобильными гудками, раздававшимися отовсюду. Судя по лицам, автомобилисты не жалели, что проводят время в пробке. По обеим сторонам тротуара скапливались толпы людей, из дверей бутиков вышли продавцы, ошарашенно глядя на это веселье. Капитоныч уже сам метался с бубном по крышам. А курьез случился только один: какая-то девушка в очках, прыгнув на крышу черного BMW 745i, провалилась с треском внутрь. Оказалось, что это был открытый вариант автомобиля. Капитоныч бросился на помощь, но увидел девушку уже в объятиях немолодого араба в чалме и услышал знакомую фразу:
— Я недавно из России, вы не покажете мне город?
Капитоныч моментально успокоился. Судя по диалогу и горячим «darling!»[30], девушка себя нашла.
Сара Фергюссон тоже танцевала на крыше голубого Chevrolet Caprice. В паре с каким-то молодым человеком типично американской внешности.
Ровно через двадцать пять минут рядом с играющими появились двое полицейских, гордо неся увенчанные круглыми шапками головы. Но путь им загородил мистер Дэви.
— Я адвокат лондонского «Театра-На-Асфальте», — обворожительно улыбнулся он. — Вот разрешение от префекта на проведение представления. Вот гарантии возмещения нами возможного ущерба от страховой компании «Ллойда». Вот моя визитка. А вам, джентльмены, я бы посоветовал заняться урегулированием движения.
Полисмены просмотрели бумаги и пошли на перекресток. Минут через пять пробка стала рассасываться. Народ нехотя спрыгивал с машин, некоторые подходили к Мими и Сурии, которые уже разложили на легком столике призы: чупа-чупсы, крохотные коробочки с черной икрой внутри и надписью «ЕДА РУССКАЯ. ОДНА ШТУКА». Коробочки уходили, как призы, хотя лондонцы готовы были их уже покупать.
К закончившим играть сэру Реджи, Сьюзан и Капитонычу подошли Сара Фергюссон и длинноволосый, оба с удовольствием шаркали по лондонскому тротуару голыми пятками.
— Стив Фоссет, — представился молодой человек. — Я менеджер Worner Brothers. Черт подери, вы сделали замечательное шоу! Моя компания готова выкупить права на него на пять лет.
Капитоныч благоразумно пожал Стиву руку, ограничился парой фраз и выдвинул для переговоров сэра Реджинальда. А герцогиня Йоркская мило потрепала Капитоныча за клок рыжей бороды:
— О, Кэппи! Вы — единственный русский, которого я обожаю, как своего мужа! И такой же умный, такой обаятельный, такой красивый. Я вас обожаю!
И она чмокнула Капитоныча в щеку. Маг зарделся.
Событие обсуждали в недалеко расположенном Гайд-парке, в одном из пабов. Все участники сходились на том, что главное в сегодняшнем событии — его очевидная бесполезность.
— Понимаете, — говорила Мими, сверкая на Капитоныча бешеными белками африканских глаз, — я работала с PETA, работала с антиглобалистами… Они делают классные вещи! Но они всегда хотят что-то людям доказать, что-то внушить! А вы, мистер Кэппи, просто сделали всем праздник. Вы просто сделали всем хорошо!
— Да, подтверждаю! — прогудел шотландец. — Это было похоже на шотландскую свадьбу, как у нас, в Глазго. Все веселятся. Слышали, что сказала герцогиня Йоркская этому американцу?
— Нет.
— Она сказала, что могла бы купить сто автомобилей и потанцевать на крыше каждого из них. Однако это было бы не то! А сделать это просто так, в пробке на улице! Вау! Она сказала, что это Большое Русское Приключение в Лондоне, — торжествующе известил всех шотландец и стукнул толстой кружкой об стол. — Это победа, Кэппи!
— При этом мы не зарабатывали денег, — с акцентом добавила Сурия. — Зарабатывать деньги — это скучно. Мы всегда зарабатываем деньги… очень, очень скучно! А вы, Кэппи, у вас в России часто вот так празднуете?
Сьюзан больше молчала, склоняя маленькую головку с темными, прилизанными волосами, потом заметила:
— Я думаю, у каждого из тех, кто сегодня танцевал на крышах, будет удача. Я слышала, как говорили: я обрел новый мир! Такими лица у людей бывают после очень хороших концертов.
Капитоныч, внимательно слушавший все это, едва не прослезился.
Между тем, пока небольшая и странно одетая компания сидела в пабе — впрочем, в Лондоне никто не придавал одежде большого значения — в самой непосредственной близости от них, в ресторане отеля Hilton Green Park, сидели за столиком два человека. Они располагались в отдельном кабинете, окошко которого скрывали сиреневые шторы, под начищенными штиблетами гостей лежал дорогой ковер. Плотный ужин с устрицами, белым вином и пастой Cantata di Palermo остался позади. Теперь джентльмены курили сигары. Точнее, курил один из них — большой, шарообразный, с лицом, до глаз заросшим черной жесткой бородой, и большим лбом. Он говорил легко, слегка развалясь в кресле, а его собеседник, тоже смуглолицый, но молодой, лишенный всякой растительности на лице, только черные волосы, обработанные гелем, беспорядочно лежали на голове, слушал внимательно, иногда делая пометки золотым карандашиком в блокноте. На обоих были европейские дорогие костюмы. Только у молодого вместо галстука виднелась в вырезе рубашки с расстегнутым воротником-стойкой золотая цепочка с ливанским рубином, как и у многих богатых арабов.
— Первая мировая тоже началась с выстрелов амбициозного сербского студента Гаврилы Принципа, — говорил бородатый, водя в воздухе полной, холеной рукой с сигарой. — Но никто не скажет, что это была война Австрии и Сербии. Сейчас, мистер Вуаве, мы на грани третьей мировой, и ее сценарий довольно точно прописан.
— Вы имеете в виду войну Востока и Запада?
Бородатый фыркнул:
— Восток при всей своей пассионарности никогда не претендовал на роль мирового лидера. Он слишком тонок для такой грубой игры. Мы оба это знаем — мы оба с Востока. Хотя, кажется, вы долго жили в Южной Америке?
— Я работал ливанским консулом в Перу, — уклончиво ответил молодой. — Давно… Кто же выступает в качестве противников?
— Америка. Соединенные Штаты и… и Европа. Как это ни парадоксально. Эти противники никогда не будут объявлять о том, что они находятся в состоянии войны. Но театр военных действий будет находиться… ни там, ни там. Он как раз будет находиться на Ближнем Востоке.
— О да, вы правы. Скорее всего, очередную жертву американцев можно уже назвать точно. Не так ли, мистер Джемаль?
— Иран — не Ирак. Там иная конфигурация сил, — заметил бородатый, — но в целом сценарий схожий. США намечают жертву на Востоке, перед тем как на нее напасть, ведут длительные переговоры со своими европейскими союзниками. В результате туда отправляются многочисленные американские боевые корпуса, к которым прикомандирован взвод эстонских шоферов, батальон немецких связистов, рота итальянских саперов и три полевые кухни с украинцами. Соответственно, в боях Америка теряет сотни и тысячи человек, Европа — единицы.
— А афганская и иракская кампании?
— Ерунда. Так все и было, мистер Вуаве! Европа выиграла эти войны, не жертвуя людьми, и заставила Штаты потерять во много раз больше. Проблема в том, что Штаты настолько сильны, что могут долго терпеть такой урон. Значит, задача Европы — подсунуть им противника пострашнее. Афганистан и Ирак себя не оправдали, с ними разобрались слишком быстро для Европы.
— Политики той страны, о которой мы с вами говорим, мистер Джемаль, готовы идти до конца.
— На это и сделала свою ставку Европа, — заметил Джемаль, выпуская клуб дыма, — но европейцам вряд ли стоит радоваться. С началом конфликта полетит вся ось Европа — Ближний Восток, как однажды уже полетела в ситуации с Ливаном.
— О да. Там были бордели гораздо изысканней, чем в самом Париже.
— Увы! Иран не дотянется ракетами до Атлантики, но начать вторжение в Израиль ему по силам. С авианалетами и ракетами ПВО Израиля справится, но тут придется вступать в долгие и затяжные бои на земле. В этой ситуации американцам придется следовать букве договора и отправлять в Израиль корпуса, и гораздо в большем количестве, чем сейчас стоит у них в Ираке.
— А потом?
— Атака нефтеносных полей в районе Персидского залива. Вы, мистер Вуаве, и ваше издание можете смело делать прогноз: баррель нефти поднимется высоко, например, до двухсот долларов. Не ошибетесь! Расконструирование американской экономики, съедание собственных запасов, военное положение, диктатура, трудовая мобилизация. Все это Америка еще не переживала, все у нее впереди.
— Но, мистер Джемаль, США намного меньше производит, чем потребляет. Доллар — универсальная единица.
— Верно. Как только абсолютная конвертируемость доллара закончится, а первой она закончится в России, евро возьмет верх. Вы видите, как последний год идет эта упорная борьба: евро или доллар? Европе прочили победу, но потом — поражение. Сейчас ситуация изменилась. Евро хоронили рано. В такой ситуации страны еврозоны окажутся в ситуации, когда они смогут потреблять больше, чем производить.
— Как вы думаете, сколько продлится война с этой страной?
— Не более года, — резко ответил Джемаль и напрягся в кресле. — Запишите: не более! Итог — безусловная военная победа США.
Вуаве старательно записал. Удивительно, что он предпочитал пользоваться карандашиком, а не современным диктофоном, надежно фиксирующим каждое слово интервью.
— Скажите, мистер Джемаль, — со странноватой интонацией проговорил интервьюер, — а как можно прокомментировать этот вопрос с гендерной точки зрения?
Джемаль не удивился, пожал могучими покатыми плечами, сунул в рот сигару и почесал отозвавшуюся жестяным скрипом бороду.
— Соединенные Штаты — мужчина, Европа — женщина.
— Но статуя Свободы, мистер Джемаль?
— Вы посмотрите на ее лицо, вырубленное из полена, — возмутился Джемаль. — Не верится даже, что ее создали французы. Нет, Америка никогда не была «женской» страной. Это страна ковбойских шляп, потных сапог, виски, сигар и безграничного мужского менталитета. В Европе хотя бы были великие императрицы — Мария-Терезия, Мария-Антуанетта, королевы Виктория и Елизавета. А в Америке только президенты, одинаковые, как картонные фигурки. Женщина в США, несмотря на иллюзорное равноправие, всегда глупая, толстая домохозяйка, «дура-баба», как говорят русские, либо резиновая безмозглая кукла-фотомодель. Поэтому с символической точки зрения победа Европы будет победой Женщины. Я бы даже сказал, это будет победой Лилит.
При этих словах его собеседник усмехнулся, а темные, цвета жженого ореха, как у многих ливанцев, глаза блеснули.
— Вы имеете в виду то самое темное место в первой Книге Бытия, мистер Джемаль?
— Да, мистер Вуаве, — ответил Джемаль и процитировал: — «И создал Бог / Человека по образу Своему, / по образу Бога. / Он создал его, / самцом и самкою. / Он создал их». Как вы, наверно, знаете, в библейских переводах Септуагинты имя «Лилит» выпало потому, что, созданная равной Адаму, она не соответствовала концепции древнеиудейского брака, где бунт женщины невозможен. Кстати, поэтому в программных политических установках современного Израиля так много американских, маскулинских мотивов. Так вот, когда Адам отказался делить брачное ложе с наивно требующей полного равноправия гордячкой, Бог создал ему глупую курицу — Еву. Европа — это образ той самой сбежавшей Лилит, Старый свет — как прародина Америки, которая должна быть равноправной и может вернуть это равноправие.
Джемаль замолчал. Достал из внутреннего кармана дорогого пиджака от Cardoni плоскую фляжку, отвинтил крышечку и сделал несколько добрых глотков. В комнате запахло отличным шестилетним виски.
Собеседник Джемаля отложил карандашик. Стало видно, что у Вуаве тонкие, жилистые пальцы, почему-то не смуглые, а белые, даже синеватые. Они были украшены массивными серебряными перстнями, один из которых отдаленно напоминал треугольник.
— Бог послал за сбежавшей Лилит ангелов: Сена, Сенсина и Семангелофа, — задумчиво проговорил он, наблюдая за Джемалем, завинчивающим крышечку фляжки, — и повелел превратить ее в море паров. Лилит отказалась вернуться, предпочтя стать паром, но остаться свободной и независимой. Красивая легенда! И все-таки, мистер Джемаль, в одном из интервью вы говорили о посредниках.
Политолог энергично махнул рукой, и комочек пепла сорвался с сигары на ковер.
— Да! Я говорил, что во время этой войны в Европе вырастает роль посредников. В эпоху первого расцвета европейского могущества ими были иезуиты, во время второго — масоны. Тайные ложи, тайные убийцы, отравления, любая тайная жизнь… С символической точки зрения это посредники, обеспечивающие торг, допустимый в каждой классической войне. В США таких посредников нет и никогда не было. Прагматизм американцев выхолащивает идею любого тайного братства. А Европа привыкла создавать такие инфернальные конструкции, которые обеспечивают победу какого-нибудь Джузеппе Тосканского над Карлом Савойским не только мечом, но и силой тайной дипломатии. Извивы женской логики, хитрости и коварства — вот чем сильна Европа. В принципе, это я и имел в виду, говоря о посредниках.
Вуаве пружинисто поднялся. Золотой карандашик и блокнот он уже спрятал. Протянул Джемалю бледную кисть для рукопожатия.
— Благодарю вас, мистер Джемаль, за отличное интервью. Я завтра передам его в Женеву, и думаю, следующий номер «Панъевропейского обозрения» выйдет уже с вашей статьей. Можно ли будет сегодня прислать вам интервью на сверку?
Ливанец знал, о чем говорил. Джемаль потряс его руку, мотнул черной, бородатой головой-шаром и ответил:
— Не стоит, мистер Вуаве. Я вам доверяю. К тому же, если вы исказите мои слова, это будет только поводом, чтобы ко мне пришел следующий интервьюер — за уточнениями! Успехов вам!
Ресторанчик, где беседовали корреспондент нового европейского ревю Робер Вуаве и популярный философ, колумнист нескольких британских еженедельников, Али Орхан Джемаль, располагался на Халф-Мун Стрит, в элегантном лондонском районе Майфайр. Но от нарядных улиц этого щеголя было рукой подать до легендарного Сохо — не такого уж грязного и развратного, как о нем рассказывают. Скорее, этот район был щекочущей нервы приманкой для туристов с его краснофонарными заведениями и пип-шоу.
Серый «БМВ» с шофером, в который сел Вуаве у входа в ресторан, проехал через Сохо и затормозил на углу Черинг-Кросс Стрит и Пикадилли: ровно настолько, чтобы женщина в платке-хиджабе и накидке, мало заметная в сумерках, легко скользнула в машину, в любезно приоткрытую дверцу. Там она сняла хиджаб, показав смуглое молодое лицо, и почтительно, сухими губами, прикоснулась к украшенной перстнями руке Вуаве.
— Запомни этого человека, Мириам, — рассеянно сказал ливанец, передавая ей свежий номер «Таймс» с фотографией Джемаля и заголовком интервью «Сценарий третьей мировой уже написан!», — когда-нибудь ты его убьешь.
— Да, господин, — прошептала женщина.
— Он слишком много о нас знает. Но не сейчас… Ну? Вы нашли ее?
— Да, господин. Мы уже привезли ее туда, где можно осмотреть.
— Едем.
И ливанец погрузился в молчание. Он не привык к пустым разговорам. А его спутники, арабка и водитель-индус, понимали своего хозяина с полуслова.
По мосту Ватерлоо автомобиль выбрался на Ватерлоо Роуд, потом на лондонскую дорогу, устремляясь в район Бердодси. На перекрестке Олд-Кент Роуд свернули. Машину ждал подъезд массивного квадратного здания. С его стены только пятьдесят лет назад сняли табличку «Кентская больница для бедных», найдя это название неполиткорректным. Теперь это был один из социальных приютов, патронируемый одной из многочисленных благотворительных организаций.
Двери впустили Мириам и Вуаве. Они прошли по скудно освещенному коридору и по лестнице вниз, в подвал. Оба шли бесшумно, по-кошачьи. Вуаве был в ботинках Office shoes, известных отсутствием малейшего скрипа, а женщина — в сапожках без каблуков, напоминавших мокасины.
В подвале от стены отделился еще один участник встречи — курчавый, с узкими припухшими зенками, араб. Очертания его тела скрывал серый халат-балахон, в таких обычно работают анестезиологи и помощники хирургов. Он подвел пришедших в каталке, стоящей у стены, и сдернул покрывавшую ее простыню.
На них, скорчившись, безмолвно смотрела женщина лет сорока, худая, с выпирающими ребрами — англичанка. Она не могла говорить и двигаться: из разбитого рта торчал кляп, кисти рук и щиколотки ног были намертво прикручены жгутом к каталке (профессионал мог бы определить, что ее пытали), пальцы полуголых ног в лохмотьях чулок торчали странно — они были раздроблены.
Вуаве рассматривал женщину. В серых ее глазах метался ужас.
— Покажи, — коротко приказал он.
Араб молча взял со стоящего рядом столика с инструментами тонкий скальпель и, не целясь, ловко засунул его между серой шерстяной юбкой женщины и подрагивающим обнаженным животом. Белая блузка ее была разодрана, повыше пупка запеклась кровь. Лезвие скальпеля моментально разрезало и юбку, и белье. Обнажились узкие бедра, худой впалый пах. Он был выбрит, причем совсем недавно: покрасневшая кожа воспалилась от грубого прикосновения бритвы.
Мириам распахнула свои тряпки. Теперь стало видно, что под ее одеянием на ней почти ничего нет — только смуглое гибкое тело.
Вуаве вытянул руку, его бледный палец проскользил по трепетавшему низу живота несчастной, чертя какие-то линии.
— Здесь, — наконец, проговорил он. — Нанесено очень давно, но я ее чувствую. Вы выясняли?
Араб усмехнулся, кивком указал на искалеченные ступни женщины.
— Она ничего не помнит. До шестнадцати она содержалась в закрытом колледже святого Бенедикта в Уитшире. Он находился под опекой Северной Ложи. Скорее всего, Знак передали ей там.
Вуаве еще раз провел пальцем от бедер к промежности, вдавливая палец в тело. Женщина глухо застонала, насколько ей позволял это сделать плотный кляп. В синеватом свете единственной лампочки над каталкой эта сцена не только выглядела жуткой — она таковой была.
— Как? — Ливанец вскинул сердитые глаза на помощников. — Как вы ее нашли? Почему мы о ней не знали?
Мириам чуть заметно поклонилась.
— Сегодня какие-то люди устроили представление на Оксфорд-стрит, господин. Видно, она получила много энергетики, и мы УСЛЫШАЛИ ее. У нее трое детей и муж. Ее могут скоро начать искать.
Вуаве брезгливо поджал тонкие губы.
— Проявите ее, — сухо обронил он. — Нужно удостовериться… точно!
Он отошел от каталки. Тогда Мириам аккуратно сняла с себя одеяние, бросив куда-то вбок, и осталась совершенно нага. Но, видимо, об этом она совсем не думала. Ее широкобедрая фигура с рыхлой грудью отливала фиолетовым, трупным цветом в мерцании лампочки. Мириам положила руки на голые ступни лежащей и стала перебирать их пальцы, отчего та, издавая глухие стоны, извивалась на алюминиевом ложе. Очевидно, что каждое прикосновение рук Мириам причиняло ей боль. Но помощница Вуаве делала это с какой-то особой целью. Прикрыв глаза, она что-то бормотала, а потом внезапно открыла их и ровным голосом сказала арабу:
— Канал — средний палец на правой.
Тот усмехнулся, тоже приблизился. В руках у него уже были хирургические кусачки со сверкающими острыми клыками. Металл лег на средний палец правой ступни, и в ту же секунду кусачки сжались, с хрустом разгрызая хрящи фаланги. Судорога изогнула тело женщины, брызнула кровь, прямо на голый живот Мириам, потекла вниз по ногам. Вероятно, для того, чтобы не испачкаться, та и разделась. Не обращая внимания на мучения жертвы, Мириам коснулась фонтанчика крови и поднесла палец к губам. Араб молча бросил оторванный кусок фаланги в черный пакет. Вуаве хищно приблизился к каталке и увидел то, что хотел увидеть. На выбритом паху, пробужденные дикой болью и умелым пресечением энергетического канала, безжалостным ударом по нижним чакрам, проступили бледные сиреневые тени, как очень старая, стертая татуировка.
— Улльра! — торжествующе прошептал Вуаве.
Он передернул плечами, вздохнул с облегчением, снова отступил от каталки в тень и деловито приказал:
— Все ясно. Мы не ошиблись. Заканчивайте.
Глаза несчастной, обезумевшей от боли, были полны слез. А большой чувственный рот Мириам хищно скривился, когда араб подал ей какую-то острую длинную спицу. Бесшумно переступив мокасинами по стальному полу морга, — а это был именно морг, — нагая женщина обошла лежавшую. Та еще ворочалась в судорогах. Мясистые окровавленные бедра Мириам нависли над ней. Взяв связанную жертву тонкой рукой за острый подбородок, Мириам прицелилась и воткнула спицу точно в глаз. Та почти бесшумно пробила глазное яблоко и слышно, глухо скрипнула о череп. Фонтан крови в очередной раз вырвался, но уже из головы, забрызгав голые груди Мириам, но та, продолжая удерживать голову, несколько раз повернула спицу. Тело жертвы замерло. Араб спокойно взял рукой безвольную кисть связанной и пощупал пульс.
— Все, — коротко объявил он.
Вуаве молча наблюдал, как его помощники, работая с ловкостью профессиональных мясников, отделили голову с рыжими волосами от костлявого тела, упаковали в пакет, а потом так же упаковали и само тело. Мириам, голая и перепачканная чужой кровью, поклонилась ему:
— Я умоюсь, господин?
— Иди.
Араб снял свой балахон, оставшись в чистом цивильном костюме. Тряпки тоже упаковали. Черные мешки лежали в углу морга, поблескивая боками. Вуаве поднялся по ступенькам к выходу.
— Не забудьте убрать морг, — процедил он. — Тело уничтожите по обычной схеме. И не вздумайте сообщить мне, что вы УСЛЫШАЛИ еще одну… Мы и так опоздали. ОНИ уже знают о Невестах.
С этими словами ливанец покинул морг. Через полчаса BMW 735i доставил Робера Вуаве в аэропорт Хитроу, где он, по паспорту — подданный Соединенного Королевства, председатель совета директоров Итало-Французского инновационного банка, а по другим документам — профессор Сиднейского института культурологических исследований, отбыл в Австралию. Никакого интервью в швейцарский журнал он, естественно, и не думал отправлять.
Строго секретно. Оперативные материалы № 0-988Р-36551652
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел дешифрования
Шифротелеграмма: Центр — СТО
…Источник в Лондоне сообщает, что имел место контакт Вуаве Роберта-Антуана, известного под оперативным псевдонимом «Аскет» и являющегося Верховным Координатором объектов системы «ASN» в Европе, с Джемалем Орханом Али, представляющим наиболее авторитетный философский объект Запада. В ходе беседы «Аскета» и Джемаля О. А. первым было проведено сканирование подкорковых долей мозга Джемаля О. А. с целью выяснения степени осведомленности о Системе объектов «ASN». Предлагается: усилить отдел оперативной агентуры в Лондоне и выйти на соответствующие спецслужбы Великобритании…
Мокрая одежда, пропитанная грязью, скользкой, как масло, и вязкой, словно растаявший в коробке пластилин, прилипла к телу. Всюду распространялись запахи гнили и отбросов, ведь ручей протекал между многочисленными свинарниками, и отходы жизнедеятельности этих друзей человека, так схожих с ним по строению внутренних органов и исправно поставляющих пищу к его столу, наполняли эти воды и зимой, и летом.
Патрина за эту ночь получила седую прядку — за ухом. Всего только одну и тоненькую, но все же — седую. Патрина сама не знала об этом, эту прядку нашла Мирикла в волосах девушки. Цыганка замерла, но ничего не сказала. У нее первая седина засеребрилась в волосах, когда на ее глазах убили Георгия. Он полз к ней с разорванным животом, пытаясь уберечь от смерти… Что ж, она выжила.
Они покинули дом по узкой и тесной, заросшей окаменевшим илом трубе. Когда-то через это место проходил старый отводной коллектор ручья. Потом в Бердском сделали новый мост, а трубу засыпали, и на этом месте возник тот самый дом-крепость с башенками. Труба упиралась в подвал. Мирикла наткнулась на нее, когда заготавливала вино. Еще тогда, сломав с Исидором стенку и обнаружив этот отлично сохранившийся, самой Судьбой посланный им подземный ход, она подумала о возможном бегстве. Хотя цыганка и не представляла, что придется воспользоваться им так скоро.
Когда они вылезли из трубы на той стороне шоссе, под насыпью, в пространстве бетонной арки, позволяющей ручью протекать под железной дорогой, дом уже горел весь. Грохот рвущихся кирпичей заглушал крики несчастных. Да нет, видно, им показалось — парни Бено были уже мертвы. И автоматная стрельба затихла.
Патрина тянула ее дальше, в темноту разбуженной пожаром Ельцовки, но старая цыганка молча толкнула ее в грязную жижу и сама легла рядом, закрыв девочку своим телом. Так, почти не поднимая головы, едва высунув рты из вонючей слизи, они пролежали всю ночь до утра, слушая сирены пожарных машин, шум воды, трещавшей на раскаленных руинах, и затихающую сутолоку на пожарище. Потом, много позже, Патрина поймет и оценит эту мудрость. Ночь дышала опасностью, невозможно было догадаться, где могут караулить их ЭТИ люди, а точнее, нелюди. И обе женщины лежали, не двигаясь и коченея в холодной воде. Их тела, потерявшие все свое тепло, превратившиеся в ледышки, не смогли бы быть уже ни унюханы, ни увидены хищником в ночи.
К утру женщины выбрались из-под арки. И, оглядываясь опасливо, в серебряных лохмотьях тумана побрели через лес. Кроссовки Патрины не выдержали испытания водой. Сначала они хлюпали, а потом развалились прямо на ногах, и она выбросила их в кусты. Но женщина почему-то подняла их и заставила нести с собой в руках. Кожаные полуботинки Мириклы еще держались, однако ее куртка оказалась изорвана об острые края сварных швов в трубе. Та ее тоже сняла и несла с собой, оставшись в одной рубахе.
На изгорке, там, где просека ныряла в долину ручья, пересекающего район от самого поселка Кольцово, они наткнулись на мужика. Это был нестарый еще, но пегобородый, заскорузлый человек в кепке, из-под поломанного козырька которой ярко смотрели синие глаза. Он сидел на телеге, в которую была впряжена лошаденка, мирно щипавшая начавшую выгорать траву. Сидел, свесив ноги в кирзачах, густо обляпанных глиной, и смотрел на бредущих по дороге женщин. Мирикле достаточно было встретиться с ним взглядом и буквально четверть минуты смотреть в эти синие глаза, чтобы не удивиться и не испугаться, когда этот человек подвинулся, разворошив солому на своей телеге с лысыми колесами от «Жигулей», и сказал негромко:
— Садитесь обе.
Он отвез их к себе, за Ельцовку, где за оградами Института клинической медицины догнивали последние домики старой деревни, возникшие тут еще в начале века, когда только рождался будущий стольный град Ново-Николаевск.
Домишко у мужика был так себе: без фундамента он оседал и врастал в землю. Но потолки в нем оказались чисто побелены, а печка быстро набрала жар. Пока они сидели у печки, протягивая руки с обломанными ногтями к огню, мужчина затопил низенькую баньку в огороде и отвел их туда. Мирикла, не дожидаясь, пока он уйдет (а тот возился с краном горячей воды, прочищая его: видно было, что нечасто он пользуется баней!), разделась догола, блеснув своим великолепным, подтянутым телом, и раздела девочку. Он вышел, потом зашел, молча сбросил на пол охапку дров и через плечо обронил: «Одежда — в предбаннике». Больше он их не беспокоил.
Патрина ничего не спрашивала. За время жизни с Мириклой она усвоила простую истину, однажды высказанную ей: стоит задавать вопросы, но не стоит торопить ответы, они сами найдут тебя, когда придет время.
Женщины лежали на полках, расположенных почти на одном уровне, наслаждались теплом, объявшим их нагие тела и, наблюдая, как пар клубится под потолком. Мирикла поддала пару только один раз, и он, повинуясь то ли конструкции бани, то ли воле цыганки, стоял плотной массой, жарко обнимая их. Потом они вымыли друг друга — своеобразный ритуал очищения, практикуемый и раньше, — а после, переодевшись в вещи, принесенные этим человеком, пили чай с шиповником и какими-то травами. Мирикла заглянула в банку, из которой мужчина насыпал в чайник заварку, и только благодарно, понимающе посмотрела на него. Опасности не было никакой.
Он не докучал им ни расспросами, ни сочувствием — всем тем, что требует наше христианское неполиткорректное милосердие, и всем тем, что так ранит людей, прошедших тяжелые испытания, нуждающихся просто в забвении и тишине. Поэтому, наверное, Мирикла столь безмятежно заснула на узкой кровати, прижав к себе Патрину, и так они проспали до утра, затем снова попили чаю, позавтракали горячей картошкой и съели по куску хорошо провяленной лосятины. Потом Мирикла, глядя на мужика, пристроившегося у окна с махорочной папироской, твердо сказала:
— Нам надо уходить. После полудня.
Он только согласно кивнул: что ж, мол, дело ваше.
Но, прежде чем покинуть дом, старая цыганка произвела еще один ритуал, страшноватый и малопонятный. Она спросила у человека, где можно сжечь кое-какие вещи, и он показал ей яму для компоста, заросшую бурьяном, на самом конце его большого, порядком запущенного огорода.
Мирикла сначала исчезла, а потом вернулась с двумя мешками. В одном была какая-то одежда: платья и юбки — все старое и в прорехах, а во втором — черная курица. Велев девочке переодеваться, Мирикла ушла в огород.
Патрина переоделась быстро. Рваная юбка и старая кофта отдавали гнилью: очевидно, Мирикла вытащила их у кого-то из подпола или с чердака. Патрина пробралась в огород и, спрятавшись в лопухах, со страхом наблюдала, как ее приемная мать сложила все тряпки, в которых они бежали из дома, в яму. Потом облила бензином. Затем бросила спичку. Тряпье объяло пламя. А после Мирикла скинула с себя верхнюю часть одежды, обнажив свои выпуклые груди, достала откуда-то из юбок нож и, держа курицу за тощие лапы, одним ударом на лету отсекла ей голову. Кровь брызнула на голую грудь цыганки, потекла вниз на живот, причудливо окрашивая тело. Мирикла прыгала вокруг огня с курицей, что-то бормотала, а потом бросила ее в огонь. Затем цыганка подобрала одежду и, шатаясь, побрела мимо спрятавшейся Патрины к колодцу. Косматая, с растрепанными волосами, гологрудая, она была страшна. Но, вымывшись прозрачной ледяной водой и потратив четверть часа на волосы, она вновь стала все той же Мириклой. И теперь она была более чем когда-либо похожа на цыганку.
Они обе сейчас ничуть не напоминали ту странную пару, которая шла иногда по лесу, в сторону от дороги. Теперь они были одеты в широченные многослойные юбки и старые кофты, выглядели на первый взгляд неухоженными и не очень чистыми. В волосы Патрины Мирикла вплела несколько монет, оставшихся из последнего ее запаса, который хранился на груди в кожаном мешочке. Это были монеты с изображением острого профиля Марии-Терезии, австрийской императрицы.
И вот превращение завершилось.
Когда цыганки уходили, их спаситель что-то чинил во дворе. Патрина подошла к нему, дернула за край клетчатой рубахи и требовательно спросила:
— Почему ты спас нас?
Тот обернулся на девочку. Он ничуть не удивился и, аккуратно вынув изо рта два маленьких гвоздика (чинил кирзовый сапог), ответил:
— Потому что вы в этом нуждались, разве не так?
— А вы кто?
Он усмехнулся:
— Я? Добрый самаритянин.
Патрина кивнула: ответ ее удовлетворил, она знала, кто такой добрый самаритянин.
А Мирикла и этого не спросила. Только, стоя уже у калитки, она вдруг подошла к этому человеку — он стоял без кепки, и было видно, как блестят сединой его просохшие от пота короткие волосы, — и прикоснулась к нему двумя пальцами, пробормотав что-то не по-русски. Он стоял, не говоря ни слова. Ветер шумел в высоких тополях, окаймлявших этот участок и скрывающих его от посторонних глаз.
Мирикла обернулась у калитки и спросила вдруг:
— Как тебя зовут?
— Георгий.
Патрина видела, как вздрогнула Мирикла от этого ответа, как напряглась, но ничего не сказала, а только прощально махнула рукой, и они побрели по дороге, по щиколотку погружая ноги в горячую, истолченную временем пыль.
«…Плато Укок считается священной, сакральной для местных жителей зоной, — поясняет Леонид Васильевич, доктор физико-математических наук, академик Российской академии естественных наук, ведущий научный сотрудник Института психофизического моделирования РАЕН, который вошел в состав недавней экспедиции на Алтай. — Эти края овеяны легендами и преданиями. Несколько лет назад здесь была найдена мумия загадочной „принцессы Алтая“, захороненной предположительно пять тысяч лет назад. Алтайцы называют ее „праматерью рода человеческого“, хотя девушка явно не относилась ни к одному из местных племен. Она имела высокий рост и европейскую внешность, носила оружие и драгоценности, напоминающие находки из скифских и древнеегипетских гробниц. Алтайцы верят, что она была кем-то вроде верховной жрицы и покровительницы местного населения. Именно в этих краях опускали свои „железные колесницы“ „огненные сыны неба“, которыми изобилуют предания Древнего Востока. Возможно, между ними и „принцессой“ была какая-то связь…»
Сантехники ЖЭУ-1, обслуживавшего добрую половину домов так называемой верхней зоны Академгородка, могли бы выступать на сцене, сложись их жизнь совсем по-другому. Но, к несчастью, они в глубине души родились сантехниками, и ими доблестно стали. От этого их существование было безмятежно и безоблачно, как у всех людей, добившихся своей цели. Но комедийной эта парочка оставалась все равно: толстый и тонкий, флегматик и холерик — вечный дуэт скетчей и эстрадных миниатюр.
Шапиро был невероятный толстяк, которому приходилось перешивать на себя даже безразмерный камуфляж, выдаваемый в качестве «спецухи». Ванятка — крохотный, похожий на гномика человечек с ласковыми глазами и апостольской ровной бородкой, которую он никогда в жизни не брил, — как однажды выросла она на его румяном и чуточку дряблом лице, такой и оставалась до конца жизни. Но еще оба сантехника кардинально отличались темпераментом в двух ключевых состояниях русского мужика: в состоянии «выпимши» и в состоянии «с похмелья». Выпивший Ванятка погружался в меланхолию, пророчил конец света, цитировал неясные стихи о всадниках Апокалипсиса, искал Число Зверя в дверных кодах, номерах автобусных билетов и вообще в любом наборе цифр. И наоборот, чем больше остограммливался Шапиро, тем он был воинственнее, громогласнее, кричал, что скоро все бросит и уедет в землю обетованную, обличал исламский фундаментализм и вообще вел себя довольно буйно. Если бы не то печальное обстоятельство, что евреем Шапиро был только по отцу, а по матери — чистой воды хохол из рода Нечипоренко, то жить бы ему давно на берегах Красного моря.
С похмелья эти двое словно бы менялись ролями. На Ванятку находило просветление, он почти что достигал состояния сатори, которого индийские брахманы добиваются лишь путем многолетних медитаций. Если же похмел был сухой, то оно еще легче: Ванятка воспарял над миром. Он начинал вещать, рассказывая всяческие научные факты про мировой масонский заговор и «протоколы сионских мудрецов», он тоже обличал — тихо, но страстно. Характерно то, что в этом случае Шапиро сопел и отмалчивался. В похмелье он бывал мизантропичен, и любимое его выражение звучало: «А мне по х… на твоего/твою/твое…» — и так далее.
Сейчас кузнецы сантехнического благосостояния народа сидели на скамеечке между двумя дворами: Ванятка просто сидел, влюбленно глядя на мир, а Виссарион Шапиро сосредоточенно — впрочем, в настоящем похмелье человек всегда сосредоточен! — выбивал из резины прокладки хитрым прибором, похожим на сопло реактивного истребителя. Виссарион ставил сопло на резиновый лист, примеривался… бац!.. и круглешок прокладки с дырочкой в середине вылетал в сторону, как гильза из пушки «ЗИС-2». Оставалось только вытряхнуть из сопла ненужную прокладку и снова приставить ее к резине.
Ванятка Виссариону не мешал. Ничуть.
— А Пушкин масоном был, — сообщил Ванятка, просветленно глядя на утренние дорожки Городка. По причине хорошей погоды и в надежде скалдырить у кого-нибудь на банку пива они сидели на свежем воздухе. — И убили его тоже масоны. За то, что он выдал страшную масонскую тайну…
— А мне по х… на твою тайну! — проворчал Виссарион и, поставив между слоновьих ног сопло, шарахнул по его сбитому, стоптанному концу молотком. Набойка вылетела прямо в промежуток скамьи, ограниченный его ногами, попрыгала на дереве и успокоилась. Виссарион взял ее толстыми пальцами и с удовлетворением кинул в чемодан, раскрывший свой зев рядом со скамьей.
Но Ванятку сегодня распирало. Он во что бы то ни стало хотел поделиться с Виссарионом светом истины, его посетившим. Он моргнул белесыми ресницами — Ванятка был абсолютный альбиносом — и выдал:
— И мумию волшебную у нас забрать хотят. Алталоиды.
— Хто?!
— Перво-люди. Как боги, жили. Потом, когда Атлантида, родина ихняя, под воду ушла, они на Алтай перебрались. Так и называются — алталоиды.
— Да по х… мне на твоих алталоидов! — И Виссарион смачно выбил следующую прокладку.
— Они Симорону молились, — сообщил затем Ванятка и замолк. Образовавшаяся пауза томила.
Только Виссарион открыл рот, чтобы произнести свое фирменное «да по х… мне на твой Симорон», как Ванятка вдруг снова открыл рот и изрек не сентенцию, а целую поэму:
Виссарион издал крякающий звук, покрутил головой. Мысли заворачивались спиралью вокруг одного и того же.
— Ты бы, мля, евреем… индусом разным не прикидывался, а сходил бы лучше к Катьке-киосочнице.
— Зачем?
— Пузырь бы в долг взял. Тебе дадут. Ты же Божий человек.
Напарник молчал, просветленно глядя на дорожку. В одном месте ее плиты подмыла вода, еще весной, и теперь они треснули, провалились, образовав излом, который обходили сбоку по вытоптанной траве все, кто шел по дорожке.
— А надо посиморонить на пузырь, — простодушно предложил Ванятка. — Знаешь, есть такая молитва…
— Да по х… мне на твою молитву!
Слесарь не обратил внимания на раздражение Виссариона, а подпер руку грязным кулачком и через минуту забормотал:
— И че? — рассерженно спросил Виссарион. — Ай, мля! Сука…
Он ударил себе по пальцу.
В это время какая-то девица, крутобедрая, в обтягивающих джинсах, торопливо шла по дорожке. Этот объект привлек внимание Виссариона, так как его мозг сейчас мог адекватно реагировать только на два раздражителя, а они боролись между собой всегда. Он посмотрел, прицокнул языком:
— Ишь, жопастенькая…
— Она не жопастенькая, — пробормотал Ванятка. — Она — посланец.
— Куда посланец? Тьфу!
Та слишком поздно, видимо, занятая своими мыслями, заметила разлом. Пришлось ей на ходу менять курс. Но крупное тело не позволило совершить этот маневр элегантно, и девица, ойкнув, отскочила вбок, в траву. Каблуки ее черных босоножек тотчас запутались в листьях — слишком круто она взяла вправо! — она запнулась и, выкатив пухлым ротиком замысловатое ругательство, заковыляла дальше, прихрамывая. В этот момент вылетевшая из-под стального пробойника очередная прокладка почему-то не осталась на скамейке, как положено, а, подскочив, ударила Виссариона в лоб да и осталась там, прилипнув под спутанными волосами.
— Во, мля!
Округлившимися глазами Виссарион смотрел на предмет, который девица каблуками выпнула из зарослей, и пошла дальше, не заметив. Это была бутылка. Бутылка дорогой водки с зеленой этикеткой. И самое удивительное — полная, это было заметно даже отсюда.
— Пузырь, — меланхолично сообщил Ванятка.
Оцепеневший Виссарион сковырнул со лба резинку и прохрипел:
— Пузы-ырь! А че сидишь?!
— Это вчера свадьба потеряла, — заметил напарник так же рассеянно. — Тут свадьба вчера гуляла. Уронили, видать-ко, в траву…
Зарычав, Виссарион зверем рванул к дорожке и вернулся уже с бутылкой. Ванятка оказался прав, та была даже не вскрытая. В порыве нежности Виссарион притянул Ванятку к себе и неожиданно, прослезившись, поцеловал его, как дите, — в лоб.
— Ванятка, ептить, Симорон, мать твою! — жарко сказал слесарь и потряс бутылкой. — Верую, в бога-мать!
Затем они благополучно остограммились и вернулись в доброе расположение духа. Виссарион прекратил возню с прокладками, и оба слесаря переместились в беседку, подальше от подъезда ЖЭУ. Утро казалось сладостным и теплым, как парное молоко. Виссарион жмурился, Ванятка же начал грустить. В этом кристальном, спокойном мире вдруг раздалось:
— Работаем, мальчики?
Виссарион поднял голову, уже опускавшуюся на грудь, и обомлел: небрежно опершись о столбик беседки, перед ним стояла баба. Даже не барышня, а именно баба: ядреная, высокая, с хорошими бедрами под синей джинсовой юбкой, в полосатой кофточке, обтягивающей мускулистый живот и твердые, крепко сидящие груди. Лицом она была смугла, черные волосы окатывали плечи, глазищи тоже черные — аж жгут. На бронзовых руках ее плотно сидели браслеты и сумочка через плечо с бахромой, а роскошные ноги с развитыми икрами втиснуты в отличные, новые открытые туфли на великанском каблуке. Ногти на ногах горели алым клубничным цветом, а на руках — вытягивались неимоверно длинно и хищно.
— С-с-сае… садись! — выдавил Виссарион.
Женщина села напротив. Достала из сумочки пачку длинных тонких сигарет, зажигалку, щелкнула ею и поменяла положение ног — правую закинула на левую. Этот жест, сделанный с неотразимой грацией Шэрон Стоун из культового фильма «Основной инстинкт», убил Виссариона наповал, хотя вместо того, что видели киношные следователи, он увидел только кружевные трусики. Слесарь моментально стряхнул сон и захрипел:
— А меня Виссарионом зовут. А вас?
— Ирина, — небрежно представилась она и перекинула сигарету в дерзких, чувственных губах, накрашенных чуть больше, чем нужно. — Работа, мальчишки, есть. Вы ведь эти дома обслуживаете?
— Работа? Это мы можем! — засуетился Ванятка, которого явление такой красотки вывело из транса. — Кран починить, трубы поменять… Правда, Виссарион?
— Да по х… мне твои трубы, — огрызнулся тот. — А эта… вы нас знаете, что ли?
Та улыбнулась сладко, да так, что у Виссариона заныло под ремнем брюк.
— Да нет, мимо проходила, смотрю — сидят мальчонки… сидят в сторонке. А дело действительно есть!
— Нет проблем, — Виссарион расправил грудь и попытался убрать живот. — У нас высшая категория. Арматура ваша?!
— Нет, мальчики, дело не в арматуре. Меня один подвальчик интересует, ключи, и еще… — она загадочно усмехнулась, — я к вам по поручению.
— Какому? От кого?
Ирина оглянулась, приблизила лицо к ним. От нее пахнуло такой смесью недорогого парфюма и крепкого, жадного до ласк тела тридцатилетней ягодки, что щуплого Ванятку зашатало на скамье. Виссарион тупо считал полоски на ее кофточке, про себя. На том месте, где начиналась грудь, он все время сбивался.
— У нас в Городке живет особа королевской крови! — жарким шепотом выпалили эти роскошные губы. — Не знаете? И правильно. Вы — первые.
— Ага! — У Виссариона пересохло в горле.
Ванятка лишь понимающе покачал головой: Аллах велик, всякое бывает.
— Это обыкновенная девушка. Но двадцать лет назад ее тайно родила в Москве дочь короля Непала и оставила, потому что у нее был жених. Должна была состояться свадьба.
— А он что, жених, ее не девственницей взял? — поинтересовался Ванятка, обнаруживая глубокие знания о культуре стран Азии.
— Зашили! — зловеще отрезала Ирина. — Суровой ниткой. В кремлевской клинике. Вот! И она, значит, живет у нас, на нелегальном положении. Ну, как в кино, мальчики! Сериалы-то смотрите?
— Не, работы много!
— Темный вы народ. Значит, зовут ее на самом деле Сарияха-Кунтяха Магдаяханибуд Шрупбванасала… — Ирка подумала и прибавила, — Мелинда-Хой! Вот так! А здесь ее зовут…
Ирина назвала имя принцессы, и Виссарион изумился:
— Иди ты! Лахудра эта, че ли? Ну, дела!
— Спокойно! Кому лахудра, а кому Ее Вели… Высочество. Это маскировка. Король Рамаяма Рабиндраната за ней наемных убийц высылал. По всему свету искали. А к нам их… их КГБ не пустило. Задержали на китайской границе. И расстреляли. Вот она и живет.
— Ни фига себе! — Виссарион все не мог отвести глаз от этих выпуклостей и стройных ног с гладко выбритыми икрами: хоть шелковый платочек бросай — соскользнет. — Так ей, что ли, кран поменять нужно? Или итальянскую сантехнику поставить? Мы можем. А материал чей? Ее?
Но Ирина снова перевела разговор в другое русло.
— Тихо! Это тайна. Так вот, там все поумирали у нее в Таиланде. Ой, тьфу, в Непале.
— Убили, да? — с азартом предположил Ванятка.
— Нет. Финиками отравились за ужином. Все!!! И король, и жених… муж то есть. И даже, — зачем-то добавила Ирка, вспомнив о саркофаге с Мумиешкой, — их любимые верблюды. Шестнадцать штук!
Рассказ о трагически погибших верблюдах поразил воображение сантехников так же, как и выскочившая из травы бутылка. Они подавленно замолчали, открывая замыслам Ирки оперативный простор.
— Так вот, мальчики, — она снова одарила их многообещающей улыбкой, — она скоро уедет. Туда, в Непал этот. Одним словом, она хочет отблагодарить тех людей, которые ее приютили.
— А я ей унитаз прочищал! — вдруг вспомнил Ванятка. — Она хорошая. Пряниками угостила.
— Вот видите! — Ирка хлопнула себя по крепким коленкам, снова помутив рассудок Виссариона. — Значит, вы ей добро сделали, и она отблагодарит. Ее состояние сейчас, как… ну, не знаю, как у всех наших олигархов. Включая этого, в Лондоне который, футбольный клуб купил… Забыла. Я футбол не смотрю. Поэтому вы должны сделать вот что…
Четко расставляя акценты, она рассказала притихшим мужикам, что они должны сделать, и добавила с непоколебимой уверенностью:
— …и будет вам Ш-шастье! Много! И бесплатно! Халява, короче.
Виссарион преданно посмотрел на женщину, как собака. И так же, как собака, положил свою лапищу ей на голую коленку. Коленка оказалась упругой на ощупь и бархатной, немного потной и горячей, как круп лошади, которую Виссарион гладил у бабки в деревне — в детстве.
— Ептить! Беспроблем!!! Сделаем!
Ирина оценивающе посмотрела на его руку, тискающую ее коленку, и добавила:
— Только без фокусов! Именно тогда, когда я сказала.
— Д-да… — пробормотал слесарь. — Ирочка, а может, мы эта… седня вместе пивка попьем?
Та деликатно сбросила его ладонь со своей ноги, поднялась, закинула на высокое плечо черный ремешок сумочки, скрестила длинные ноги, словно невзначай, и пообещала:
— Вот сделаете… ритуал. Тогда посмотрим. Чао, мальчики!
Когда Ирина ушла в сиянии летнего дня, цокая по тротуару так, будто она сопровождала парадный выезд императорской кареты, Ванятка в изнеможении проговорил:
— А-а… вот такую нам Симорон послал… ох-ха-а…
Виссарион посмотрел на него озадаченно, но свое любимое «Да по х… мне на твой Симорон!» почему-то не сказал.
Но на этом странные события, случившиеся в тот день, не закончились. Примерно через час после того, как ангел с безупречно гладкими коленками посетил двух сантехников, начальник МОБ Советского РОВД майор Киргизов вручил одному из участковых бумажку с адресом и каким-то текстом, присовокупив:
— Это на твоем участке, зайди, профилактируй. Кто там, как и с кем.
Участковый Витька Басалаев, вышедший в жизнь из школы законченным хулиганом и пьяницей и таким же пришедший в органы, прочитал бумажку, шевеля толстыми губами, и изумился:
— Виктор Леонтьич! Он что, шпион, что ли?!
— Шпион не шпион, — проворчал начальник МОБ, — а проверить надо. Сам понимаешь, ФСБ с нами шутки шутить не будет!
Спецуправление «Й» редко вмешивалось в судьбы граждан открыто, для этого у него имелись другие рычаги: пожарная охрана, СЭС или обыкновенное УФСБ, на худой конец. Так оно случилось и на этот раз. Бумага предписывала проверить документы у некоего Максурдина Абычегай-оола Джамшиевича и установить, есть ли у того разрешение на проживание в Новосибирске, по адресу сапожной мастерской, в доме номер пять по Морскому проспекту.
Витька вздохнул, спрятал бумажку в папку и пошел на участок.
Но на самом деле дорожка привела его в одну нехорошую квартиру, в которую вскоре пришли не очень хорошие люди и принесли с собой еще более нехорошую выпивку. В итоге к двенадцати ночи Витька, совсем нехорошо нафуячившись, выполз из квартиры, лихорадочно проверяя, на месте ли табельный ПМ, и запихивая в папку невесть зачем вытащенные листы: «А, колбасу резали. Ясно…»
Свежий воздух летней ночи слегка отрезвил его. Витька шел, сливаясь серой своей формой с наступившей ночью и пиная тротуарные бордюры мощными спецназовскими ботинками. Проходя мимо пятого дома, он вдруг углядел свет за фанерками, которыми были забраны, чтобы кошки не проникли, подвальные окна, и вспомнил. Шпион! Какой только разведки, алтайской, что ли? Витька спустился по ступенькам вниз, к ободранной двери и постучался. Тишина. Потом он, разозлившись, обошел дом, нагнулся к фанерному окошечку и заорал:
— Эй! Абычегай!!! Открывай, твою мать, чурка расписная! Слышь? Я твой курятник щас к едреням разнесу!
Но подвал не отвечал, а над Витькой отворилось окошко, грубый мужской голос заметил:
— Пьянь херова, шляются, спать не дают!
И прямо у виска участкового просвистела полная пластиковая бутылка воды, явно приготовленная для таких случаев. Не промахнись мужик мимо замаскированного темнотой Витьки, этот снаряд отправил бы участкового на больничную койку с тяжелым сотрясением. Витька разбираться не стал, а спрятался под козырек дома: тут крыша над входом защищала его от бутылкопада. Он уже хотел ломиться в дверь ботинками, но та неожиданно легко отворилась внутрь, пропуская Витьку.
Он зашел с каким-то неожиданным испугом. Подвал казался пустым, прямо уходила его темная сердцевина-коридор, направо, в крохотной каморке сапожника, горела чумазая лампочка на драном шнуре. Пахло кожей и подметками.
— Эй, мля, чурка!!! — рявкнул Витька. — Выходи, че прячешься?! Бить не буду…
И снова никто не ответил. Участковый выхватил пистолет, спустил предохранитель и, держа оружие дулом вверх у плеча, как насмотрелся в американских боевиках, заглянул сначала в каморку. Там было совсем пусто. Потом он услышал шорох в глубине подвала. Полез за фонариком и понял, что батарейки сели, фонарик источал только слабое, размытое пятно света. Но все равно, тыча им впереди себя, Витька сделал несколько шагов.
По обеим сторонам темнели пустые карманы для кладовок. Впрочем, все это было сломано несколько лет назад, при антитеррористической зачистке подвалов. Теперь там жили запахи кошачьей мочи и гнилой тряпки. Витька сделал еще шаг и вздрогнул. Фонарик слабо полоснул по лежащему на цементном полу человеку. Голому человеку. Руки его были сложены на причинном месте, деликатно его прикрывая.
Участковый с изумлением узнал того самого сапожника, Максурдина Абычегай-оола Джамшиевича, который квартировал в этом подвале уже несколько лет и у которого проверить документы сейчас не представлялось никакой возможности, ибо голому человеку спрятать паспорт попросту некуда. Глядя на вздернутый синий подбородок старика с вылезшей бородой, Витька вспомнил дурацкую пословицу: «В гробу карманов нет!»
— В гробу карманов нет, — ошарашенно прошептал он сам себе.
В этот момент что-то вылезло изо рта мертвеца. Это было какое-то сияние, какая-то инфузория. Переливаясь, это нечто сдутым шаром провисло над покойником, пузырясь в темноте и сверкая, как вулканическая лава, — медно-красным. Витька судорожно икнул и попятился.
Послышался хохот, мелкий, противный, издевательский, хриплый.
— Уходи! — проскрипело из подвала. — Уходи!
Витька пятился, но натура его не позволяла оставить это место без боя.
Он передернул затвор пистолета, нацелил на пятно и не своим голосом, а тонким и сиплым, заверещал:
— Стой, стрелять буду!
В подвале опять расхохотались. На секунду шар посветлел и показал Витьке какого-то мужика в лоскутных одежах и меховых унтах. Тот плясал вокруг костра. А потом видение исчезло, и шар заметался по подвалу.
Витька даже не смог выстрелить. В лицо дохнуло жаром, будто его сунули головой в неостывшую печку. Он зажмурился, а когда раскрыл глаза, шар летал по помещению, поджигая все, чего касался: стены, трубы, обмотанные веревками, старые матрасы бомжей, проводку. Все трещало, искрилось, пылало, и над этим разносился чей-то громовой смех. Завывая от ужаса, Витька бросился прочь, но комнатенка сапожника тоже наполнилась пламенем, и языки его выбрасывало оттуда протуберанцами. Проход оказался закрыт. Витька заскакал на крохотном пятачке и, только очень поздно, нашел выход: окошко с фанеркой. Он кинулся в это окошечко птицей, лбом выбил тлеющую фанеру и, когда уже наполовину вылез наружу, умудрился застрять. Над ним хлопали окна — люди ощутили дым. Чувствуя, как немилосердно припекает задницу, Витька истошно заорал из последних сил:
— Памагите! Милиция! Пажа-а-ар!!!
Пилатику позвонили среди ночи. Держась за теплую жену Марину, следователь осторожно выплел из своего тела ее хрупкие, нежные руки и сел на кровати. Поморгал, а потом схватил переносную трубку:
— Да!
Звонил областной судмедэксперт. Оказалось, час назад в камере СИЗО скончался обвиняемый в нападении на академика Шимерзаева гражданин республики Алтай, который с топором в руках пытался взять академика в заложники. Сама по себе новость, конечно, неприятная, но областной судмедэкперт в эту ночь дежурил, и ему сам Бог велел заниматься осмотром трупа узника. Пилатик же мог подождать и до утра.
— Что? Полное вскрытие? Я? Зачем? — хриплым и мрачным голосом спрашивал следователь.
Марина во сне зашевелилась, отколовшимся куском мрамора засветилось ее плечо.
Судмедэкперт что-то бормотал про «особые обстоятельства». Не дослушав, Эраст бросил: «Еду!» — и принялся одеваться, не включая света. Галстук надевать не стал, и застегивать рукава у сорочки тоже, только закатал их повыше; набросил на плечи пиджак, а потом залез в шуршащую оболочку плаща — ночами было уже холодно.
Сам Пилатик не водил автомобиль принципиально, его пугало все это сочленение рычагов и педалей, а также необходимость действовать одновременно руками, ногами и головой. Днем он мог рассчитывать на «разгонную» машину Прокуратуры Федерального округа, к аппарату которой был приписан, а ночью… ночью он вызвал такси.
Пока Пилатик сидел в прихожей, ожидая звонка оператора, он посмотрел на пожелтевшую «валентинку», пришпиленную за край зеркала. Еще прошлогодняя! А в этом году он не подарил ей «валентинки» — забыл, замотался по новым своим делам!
Вот тренькнул телефон, известив о прибытии машины. Пилатик спустился вниз, где колючие кусты у подъезда освещались фарами автомобиля. Еще не сев в него, Пилатик обратил внимание на то, что это была роскошная, размером с представительский «мерс», какая-то модель «ниссан». Но она была изуродована гребешком и цифрами таксомоторной фирмы на капоте и по бокам. Водитель, немолодой и спокойный мужчина, выслушал адрес.
Когда уже поехали, Пилатик спросил, просто чтобы убить время, летящее в них искорками ночных фонарей, и не заснуть самому, ибо разбуженный организм пытался взять свое:
— Машина-то ваша?
Водитель только кивнул.
— Не жалко-то ее в такси бить? Это, я смотрю, у вас какая-то супермодель.
— Модель «Президент» девяносто восьмого года, — охотно ответил тот. — Ну да, она у них там котируется. А мне все равно за копейки досталась.
— Это как? Угнали, что ли? — хохотнул Пилатик.
— Да не. Я у мужика покупал. А перед этим я машины на барахолку гонял, так я видел, как он себе ее купил. Умора! Представляете, он каждый день на автобарахолку с лягушкой ходил!
— То есть?
— Ну, с лягушонком таким, обыкновенным. Поймал же где-то! Придет, вынет лягушонка (он его в спичечном коробке таскал), посадит на ладонь и шагает вдоль рядов машин, что-то приговаривает. Все люди, как люди: выясняют пробег, узнают цену, под днище смотрят, а этот… симора… сима…
— Симоронит? — подсказал Пилатик.
Водитель уставился на него.
— Оба-на! А вы откуда знаете? Ну, не важно. В общем, симо… это самое делает. Колдует. Мужики смеются — чокнутый. Ну, и долго так ходил, около недели. Так ничего и не выбрал. Я даже присказку его выучил, вот:
— Да. Интересно.
— Еще бы! Ну и в конце концов у него эта лягушка на белую тачку — прыг. И сидит на капоте. Мужики ее шуганули вроде, а она только переползла в другое место и сидит. Зелененькая такая. Мужик этот — к хозяину. А тот там кофе пьет невдалеке. И прикиньте, хозяин, мужик какой-то с Кузнецка, на того, с лягушкой, посмотрел и говорит: «Паря, я тебе ее за полцены против объявленной отдам. Потому что ты человек хороший». Считай, за бесценок такую лайбу ему и отдал!
— Гм, а вы как купили? — усмехнулся Пилатик, вспоминая свои симороновские подвиги: мэрию да грибы.
— А я с ним потом на одной площадке оказался — переехали. Ну и так сдружились. У него доктора рак нашли, он последний-то год вообще не вставал. Чуял, что загибается. И говорит: «Бери мою лайбу, Вася». Я говорю: «Сколько просишь?» Он мне называет ту сумму, за которую покупал, — а тогда цены-то на них чуть ли не вдвое вылезли — и говорит: «Вот за эту и не копейкой больше». Я ему: «Ты че, сдурел?» А он говорит: «Вася, на том свете мне деньги не нужны, я — внучке… Но при одном условии, что ты тоже Лягушонка-Из-Коробчонки попросишь коробчонку, то есть машину, отдать, а самого отпустишь». Я говорю: «Мне что, тоже лягушку ловить и по автобарахолке с ней бегать?» А он отвечает: «Нет, просто съезди за город, загони ее капотом в любое болото, а сам переночуй рядом. Потом помой — и вперед!»
— Заржавеет же… — неуверенно проговорил Пилатик.
Водитель кивнул.
— И я так подумал. А он: «Вася, она у меня по неделе из дождей да грязи не вылезала. Нормально!» Ну, че, поехал я за Мошково. Там самые болота. Палатку взял, удочки. Загнал машину в такое болотце у пруда по самые передние колеса. Сам костерок, удочки на пруду поставил, пузырь открыл. Сижу, пью, а там вокруг нее лягушки квакают. Аж в ушах звенит.
Водитель помолчал, словно вспоминая тогдашнее свое замешательство: что ж он делает-то, зачем?!
— Утром выкатываю. Мотор кое-как работает. Доползли до мойки. Я сотню баксов сразу даю: «Ребята, полностью отдрайте корпус и моторный отсек». Ну, они ее давай вертеть туда-сюда. И шампунем, и под давлением, и всяко. Все, помыли. Сел в машину, ключ зажигания повернул да обмер: ноль эмоций. Ни приборы не загораются, ничего. Ну, думаю, полетел тут электронный контроллер. А это — амба машине. Посидел с минуту, бардачок открываю… То ли телефон механика записанный у меня там лежал, то ли что… И во-от такая лягуха из бардачка на меня — прыг! Сначала на сидение прыгнула, потом квакнула на меня, как попрощалась, и все — в окно смылась. Я ключ тыкаю. И р-раз: все заработало! Главное: КАК ОНА ТАМ выжила? Шампунь, химия, мойка салона полная…
Водитель похлопал рукой по обтянутому янтарной кожей рулю.
— С тех пор НИ ОДНОЙ ПОЛОМКИ! Машина — сказка! Видите? Говорю — даже сглазить не боюсь.
Они пролетели ночной Октябрьский мост, осененный только сиянием рекламных щитов, которые светились глупо раззявленными ртами изображенных на них лиц безвестных моделей — мужчин и женщин. Пролетели мимо Немировича-Данченко с темнеющим справа колесом обозрения и стальным плетением «американских горок». И очень скоро такси свернуло прямиком к Областной судмедэкспертизе, на ухабистую дорогу, которую уже третий год не могли залить асфальтом, видно, из мистического страха перед трупами.
Судмедэкперт, почтенный седовласый старец с глазами помолодевшего профессора Преображенского из булгаковского романа, принял Пилатика в прозекторской, можно сказать, по-домашнему, в сером халате патологоанатома и серой же шапочке. На одном из столов лежало то самое тело, накрытое белой простыней, и Пилатик даже не взглянул на него, ожидая, что скажет ему эксперт со старообрядческим именем Никанор Амвросиевич.
Но тот сначала потер большие, очень белые руки.
— Скажите, Эраст Георгиевич, вы его давно навещали?
Пилатик угрюмо опустился на металлическую табуретку — другой мебели тут не держали. Осмотрелся и буркнул:
— Три дня назад. Хворый был, конечно. Но живой!
Он и сам понимал, что тут что-то нечисто. Когда гражданина Эрзяева Абычегай-оола (Пилатик почему-то запомнил это имя «Абычегай», напоминающее скороговоркой произнесенное «абы чего») задержали, это был литой здоровяк, словно кусок скалы у поселка Куюс, последнего обжитого пункта перед началом сплошных горных кряжей Алтая, меднолицый, с узкими, правда, какими-то безжизненными глазками, но дышащий силой в руках и ногах. Он не сопротивлялся, но руки ему пристегнули двумя парами наручников, на всякий случай: казалось, что эти мощные рычаги порвут любой металл. Пилатик видел видеозапись задержания и хорошо все помнил.
А когда через неделю Пилатик, оформивший все необходимые процессуальные формальности, пришел к задержанному в СИЗО, то поразился перемене! На откидной шконке — Эрзяева, несмотря на дефицит камер, посадили в одиночку, во избежание эксцессов — сидел тощий, тщедушный мужик, заросший сизой щетиной так, как если бы он провел месяц на необитаемом острове. Он был в штанах из черной кожи, в которых его и взяли; ребра торчали, как железки детского ксилофона; а сам он безучастно смотрел в стену прямо перед собой и этим взглядом мог спокойно просверлить в ней дырочку. Он ответил только на один вопрос: о том, как его зовут. Хрипло, но четко назвал свое имя:
— Абычегай-оол!
Пилатик уже знал, что у тувинцев и представителей некоторых этносов, живших на Алтае, эта короткая прибавка означает ни отчество, ни фамилию, а род, идущий от самой седой старины. А таких «абычегаев» может быть сотни, и все они, поди ж ты, связаны между собой невидимыми ниточками крови, общей для всех, — крови прародителя. Поэтому Пилатик не удивился тому, что алтаец назвал только это имя, а затем, когда ему задавали остальные вопросы, только ревел:
— Моятвоянэпанимай!
Тогда его оставили в покое. И вот произошло такое! Пилатик устало потер глаза и попросил:
— Никанор Амвросиевич, давайте как-то содержательнее, что ли? Вы сделали вскрытие?
— Да, — но патологоанатом почему-то не спешил сдергивать простыню с тела, что обычно включала в себя стандартная процедура.
Да это и было бы короче, чем наводящие вопросы. Ведь в прозекторской нестерпимо пахло хлорамином.
— Я обратил внимание на его череп. Там, в височной доле, дырка.
— Как? Как дырка?! Как же он тогда жил, дышал?
— Она затянута тонкой кожей. Тонкой, как у младенца. Я исследовал фрагмент мозговой ткани. Там большая опухоль. Часть мозга — омертвевшая. Начался процесс распада. А кожица — свежая.
— Ну, хорошо. Что еще?
— Затем я приступил к исследованию внутренних органов, — неторопливо продолжил врач, все еще потирая свои большие руки, — и пришел вот к каким выводам, Эраст Георгиевич. Он вообще не должен был, как вы говорите, жить, дышать. У него внутренние органы изношены на сто пятьдесят процентов. Как у древнего, дряхлого старика на смертном одре. А по паспорту, я смотрел, ему было вроде как тридцать лет!
Пилатик почесал за ухом. Вообще-то, после того, как с алтайцем начало твориться неладное, руководство СИЗО затеребили: что происходит с задержанным? Может, отказывается принимать пищу? Может, заболел? Отчего такая дистрофия?
Но оказалось, что Эрзяев ел все, что давали ему согласно нормам Минюста, что его осматривал тюремный врач. Водили Эрзяева на рентген. Но поскольку свой аппарат в больничке сломался, его повезли в Горбольницу, а это муторно и хлопотно: конвой, автозак…
Пилатик интересовался потом результатами, но рентгенолог сообщил ему по телефону, что все органы в порядке, никаких дефектов рентген не выявил, легкие чистые. Только вот на месте сердца было засвечивание большое, наверное, брак пленки. Ну да ладно, не возить же второй раз! Куда бы он делся, без сердца-то?
Пилатик снова потер виски, которые начинали зудеть, как будто рядом с ними резвился целый комариный рой.
— Никанор Амвросиевич, ну и что дальше? Причину смерти вы установили, записали? Давайте глянем, да дело с концом.
— Причину записал! — недовольно ответил патологоанатом и пошел к столу.
Пилатик проследовал за ним.
Врач сдернул покрывало. Вид сморщенного, хоть и аккуратно зашитого синюшным швом по животу трупа не радовал.
— Я, конечно, ценю вашу бдительность, — недовольно сказал Пилатик, отворачиваясь и намереваясь уже идти к выходу. — Спасибо, что подняли меня в три ночи, чтобы сообщить о том, что…
Но слова, произнесенные патологоанатомом, заставили его застыть на месте и обернуться:
— Посмотрите вот на это, — проговорил Никанор Амвросиевич тихо. — Оно было у него… там!
Он указал Пилатику на сверток, покоившийся сбоку трупа. На белой салфетке лежало что-то странное, волосатое. Приглядевшись, следователь понял: это всего-навсего кусок алтайской бурой глины с камнями, оплетенный проросшей сырой травой, напоминающей водоросли.
В тишине прозекторской судмедэкперт тихо произнес:
— ВОТ ЭТО было у него ВМЕСТО СЕРДЦА! Поэтому я и не знаю, правильно ли указал причину смерти…
Из морга Пилатик вышел, ежась. Его трясло. С прошлого года вроде все шло, как шло: более-менее нормально, успешно. И внезапно мистика того самого, прошлогоднего зловонного разлива затопила все вокруг. Напрочь.
Каменное сердце! Да разве может быть такое?! Может. Иначе он сошел с ума. И врач — тоже. И все сошли с ума, весь мир!
Только сейчас, пытаясь вызвать такси и нашаривая сотовый телефон в кармане пиджака, он заметил, что голубую сорочку в темноте надел неправильно — наизнанку.
Дни теперь для Людочки текли извилисто, но каким-то медленным током, плетя свое кружево. Больничный вырвал ее из привычного круга. Правда, Ирка, в порядке исключения, чтобы Людочка не умерла от скуки и не свихнулась от безделья, отдала ей часть своих подъездов — мыть.
Сама Ирка изменилась. Она даже сделала прическу, отчего ее черные кудри рассыпались по широким плечам густой блестящей волной, завиваясь на шее в кружавчатые колечки. Она теперь всегда, если была рядом с Людочкой, сверкала элегантностью. Единственное неудобство представляли каблуки, но и их всякий раз, когда было возможно, Ирка наловчилась прятать в черный пакет, давая отдых ногам и становясь еще более вызывающе «неприличной», а значит, и более соблазнительной.
Она отдала Людочке еще одно платье — желтое, с пышными рукавами и подолом, трепещущее на ветру, отчего девушка стала в нем похожей на большую бабочку-лимонницу. При этом Ирка заявила строго:
— Вернете, Ваше Высочество! Вам еще нарядов надарят. А нам, фрейлинам, подчас и ходить-то не в чем!
Ирка всерьез продолжала эту игру, называя подругу исключительно на «вы» и «Ваше Высочество». Людочка сначала возмущенно шипела, как потревоженная змея, но потом привыкла. В ее комнате теперь больше не пахло пожаренной на скорую руку картошкой и капустой, а витал аромат хорошего кофе, кремовых пирожных, которые покупала Ирка, выдавая строго по норме, как чупа-чупсы своим башибузукам, и недорогого парфюма, на который только и смог раскрыться тощий девчоночий кошелек. Одежда смиренно висела на стульях, получивших такие пышные имена, как «Граф Артуа», «Маркиз де Монпансье» и так далее в том же духе.
Первое время девушка с ужасом смотрела вниз, на свои босые ступни, ставшие коричневыми за лето, сохранившими свой неизменный педикюр, и изумлялась: «Какая же я принцесса?! Почти голая (если учитывать открытость коктейльного платья!), босая…» Но Ирка выговаривала:
— Придет время, Ваше Высочество, будете на балу в алмазных туфлях танцевать. А захотите — и без них. Алмазные туфли — такая туфта!
В тот день Людочка очень кстати вспомнила о своей обуви, сданной в ремонт алтайцу. Но с утра залетела Ирка и сообщила, что ее ждут в ЖЭУ и что к одиннадцати она должна быть там как штык!
— А что такое? — испугалась девушка. — Ну, я в прошлый месяц за комнату не заплатила, но ты же знаешь…
— Не компостируйте мне мОзги, Ваше Высочество, — отрезала подруга. — Вызывают, значит, надо! Ты — принцесса! Пора бы уже привыкнуть. Помнишь, как Воланд говорил ей, этой… как ее…
— Маргарите!
— Да! Не ходите, мол, и ничего ни у кого не просите. Сами, засранцы, придут и все дадут! Вот так!
— Ага.
— Ну-ка, такни!
— Чего?
— ТАК-ни! Подпрыгни и скажи: «ТАК!» Вот, молодец, Ваше Высочество! Принцессу учить — тока портить. Ладно, я побежала. К одиннадцати, не забудь!
До одиннадцати девушка решила зайти к алтайскому сапожнику, чтобы появиться в ЖЭУ (учреждении, по ее меркам, очень серьезном) все-таки обутой, как нормальные люди. Поэтому она вышла пораньше, шагая по умытым дорожкам Академгородка, еще влажным от осевшей на них утром росы. Людочка рассматривала мир и удивлялась: ей было хорошо в нем! И просинь неба, и зелень сосен с березками, и даже красные мусорные урны казались ей поручителями счастья. Но надолго ли?
Подходя к тому самому дому, где ее так испугала белая собака, Людочка с удивлением заметила, что крыша над спуском в подвал покороблена и разворошена, самой железной входной двери нет — там зиял проем — а возле ступеней лежит какая-то несгоревшая, закопченная дрянь: матрасы с хищно выскочившими пружинами, обломки табуреток, тряпье. Пахло горелым. Над кучей стояли два местных дедка, из современных «пикейных жилетов», и ожесточенно спорили. Один из них был большой, грузный, а второй — сухонький, в фетровой шляпе и с тросточкой.
— Я те говорю, Максимыч! — обиженно гудел тот, что был больше. — Я в «Сибакадемстрое» больше объектов сдал, чем твоя старуха тапок исшаркала! И пожароопасность мы на «ять» сдавали. Да если бы там такой огонь был, то дом бы не выдержал! По перекрытиям, знаешь, как огонь идет?!
— Я ничего не знаю! А только вот, смотри, у Матвеевны из первого подъезда там унитаз стоял. Старый. Она его на черный день оставила, когда ей зять на новый поменял, так этот унитаз в пепел обратился! Фарфор! Тронул рукой — он и рассыпался. В пыль чистую.
Грузный скривился.
— А как же Витька-мент? Когда пожарные подъехали, он из подвала торчал. Ежели бы там такое пламя было, то он бы себе все хозяйство по самые яйцы отжег, а так только подметки поплавились да задница лохмотьями слезла.
— Потому как мударик твой Витька, — просто заключил сухонький. — Алкашей ничто не берет: ни вода, ни огонь!
— Мударик, — согласился его оппонент. — Только не мой, Максимыч. Так вот, ежели мое мнение хочешь знать, так я сам по пьяни где-то задницей в костер сел — и все. И говорю тебе: не было там никакого огня.
— Как не было?! Как не было?! — закипятился старичок. — Все сгорело, вчистую. Вместе с чуркой-сапожником.
— Интересно, — ядовито поинтересовался второй, — а чурка-то как? Что, и горсточки пепла не осталось? Ни косточки?!
— Он того… — сухонький задрал палец вверх и показал. — Он ТУДА ушел. Потому как шаман. Все они, шаманы, оттудова…
— Ну, ерунду ты мелешь, Максимыч.
Они разговаривали, не обращая внимания на Людочку, а та сбилась с шага и остановилась растерянно. В этот момент из закопченного по краям дверного проема подвала вышли два человека в огромных, по моде, фуражках, кое-где испачканных сажей. Они тоже оживленно спорили.
— Ну не знаю! — говорил один из них, судя по погонам, старший званием. — Возгорание было — факт. Ущерб есть — факт. А пожара — нет! Или дом такой заговоренный?
— Точно, — бубнил другой, наверняка обиженный тем, что бродили они не по пепелищу четырехэтажки. — Не по уму как-то… Дом заполыхал бы в два счета, если в подвале началось.
— Не говори. А тут — ни кусочка не осталось. Чуешь, один пепел?
Пожарные покинули подвал и ушли, помахивая одинаковыми коричневыми папками. Старики проводили их туманными взглядами и заспорили снова. Людочка растерянно постояла и поплелась обратно. Ее угнетало не отсутствие обуви — обходиться без нее она уже привыкла летом — а то, что вещь сгинула просто, за так. Впрочем, это было как-то не по-царски, точнее, совсем не по-царевенски, и девушка это понимала.
К домоуправлению она подошла в этом почти сомнамбулическом состоянии духа, смотря себе под ноги. И ее ушей вдруг коснулись музыкальные звуки. Людочка подняла голову и… обомлела.
Дорожка к крыльцу ЖЭУ вела узкая, из выложенных тут плиток, а заканчивалась долгим пологим крыльцом, которое было сделано таким для удобства поднимающихся по нему бабулек — основного контингента домоуправления. Сейчас по обе стороны от деревянных перил стояли двое: Ирка и незнакомая девочка с черненькими гладкими волосами, напоминавшая японку с плаката о памяти жертв Хиросимы. Ирка держала в руках губную гармошку, а девочка-японка — флейту; Ирка блистала ярко-алым платьем с голым пупком, а та, японистая, была в каких-то белых одеждах, как у жрицы.
Едва Людочка появилась на дорожке, как Ирка махнула рукой: «Начали!» — и прижала к губам гармошку. Звуки ударили наперекрест, заставив прохожих оборачиваться и замедлять шаг; стайка женщин из домоуправления (диспетчеры как раз уходили на перерыв) изумленно застыла, взирая на это музыкальное шествие.
— Ирка! Что за фокусы?! — крикнула девушка, но не успела шагнуть к подруге.
Из пыльных кустов выскочили двое: один большой и толстый, второй — низенький колобок. Их Людочка где-то видела, но где — не помнила. Оба мужичка ловко выхватили черные мешки и начали сыпать под ноги Людочки розовые лепестки! Натуральные. Розовые, желтые, красные. Отделенные от бутонов.
Девушка не успела ничего сообразить — она уже шла по этим лепесткам босая и с недоумением смотрела, как ее голые, испачканные асфальтом ступни шагают по этой роскоши, щекочущей и мягкой. Лепестки сыпались густо, сплошным ковром. Это было незабываемое ощущение! Такого Людочка никогда не испытывала. А две согбенные фигуры все сыпали и сыпали из мешков.
В толпе зевак, мгновенно собравшейся рядом, чтобы взглянуть на такое невероятное шоу, кто-то восхищенно присвистнул. Женщины из диспетчерской ойкнули. А Ирка выдала супермузыкальную ноту на губной гармошке и возвестила, немного запинаясь:
— Принцесса Непала, Ее Высочество Сирхвана-Сихия Ушпрасалдаравансала Четвертая, следует к месту беседы! Поклонитесь Принцессе.
И пала на колени истово. Людочка заметила, что ради такого случая колготок к своему красному платью подруга не надела.
Девушка шла, приближаясь к крыльцу. Чувство невесомости овладело ею: то ли приподнимали вверх лепестки роз, ласкавшие босые ступни своими прохладными цветочными губами, то ли она просто начала вживаться в образ. Желтая, нарядная, голоногая, с сумочкой черненькой на порыжевшем ремешке, она плыла по этим лепесткам, как по розовому морю. А тот, маленький, с гладкой макушкой, еще и сунул ей букет роз. Людочка приблизилась к Ирке, и та подняла на нее черные глаза:
— Ваше Высочество! Одарите скромных слуг ваших и фрейлин серебром.
Людочка спохватилась, достала из сумки кошелек. Он оказался забит пятирублевками, тяжелыми и блестящими, как новая подкова. И водопад этих пятаков пролился на голову Ирки, на этих двух, с розами. Людочка небрежно кинула кошелек Ирке, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, и ступила на теплое, нагретое дерево подъезда, прижимая букет к груди, как сокровище.
Она шла по коридору в безмолвии — прямо так, с букетом. Слева, у стены, сидели люди, дожидаясь своей очереди в приемную: какие-то мужики, несколько женщин и бабулька. Внезапно все они при приближении желтого чуда встали, и даже, как показалось Людочке, склонили головы. Она с ужасом толкнула дверь приемной. Секретаря не было, дверь в кабинет открыта.
Девушка забилась в самый угол кабинета, пряча под стул пыльные ноги, и скрылась за цветами, вдыхая их дурманящий аромат. Но начальник, молодой блондин, только улыбался ей. Он потер руки и проговорил с теплотой:
— Знаем, знаем, Людмила Васильевна… Ваше, так сказать, Высочество… знаем про ваши приключения! Рады, скажем так, что вы у нас тут… некоторым образом… — Он смутился, запнулся.
«Идиот? Или прикидывается? — холодея, подумала девушка. — Неужели и он…»
Но начальник не оставлял и места для сомнений. Он закончил мыть ладони всухую и взял со стола чистый лист бумаги.
— Вы хотели меня о чем-то спросить? — пробормотала Людочка жалко. — Я… я знаю про квартплату, но… но в этом месяце, честно-честно!
Начальник улыбнулся так широко, что улыбка его раздвинула стены.
— Ну что вы, Людмила Васильевна! Мы думаем, что у вас есть все основания быть недовольными вашими жилищными условиями. Видите ли, ваша квартира… то есть место в общежитии, передана нам с баланса СО РАН в ведение отдела ЖКХ района. И мы можем, так сказать… В общем, пишите. Пишите заявление!
— На что? — чувствуя, как схватывает горло, пролепетала девушка.
— На улучшение жилищных условий!
Пришлось встать, сгорая от мучительного стыда, преодолеть эти три метра до стола начальника и коряво, под его диктовку, написать заявление. Он забрал листок, косо, небрежно перекрестил его резолюцией «Удовлетворить немедленно!», а затем сбегал к другому столу, снял копию и вручил ее Людочке, сияя:
— Вот, копия — вам! Думаю, через месячишко вопрос будет решен. Так что собирайте вещи!
— Спасибо… — деревянными губами выдавила девушка и пошла прочь.
Но он задержал ее на пороге.
— Знаете, я хотел вам сказать… вы так трогательно выглядите… в этом желтом… и без «шпилек»… как тропический цветок! — вдруг выдохнул ей в лицо и покраснел от собственной смелости. — Скажите, а у вас в Непале… все такие?
Девушка судорожно затрясла головой, и было непонятно: то ли да, то ли нет. Потом она криво улыбнулась и выскочила из кабинета.
Она шла по коридору, бесшумно ступая голыми пятками по этому вытертому тысячей подошв линолеуму. Коридор был пуст, и только у самой двери Людочка ощутила тяжесть на спине. Тяжесть чужих взглядов. Обернулась. Все сотрудницы ЖЭУ, до того выглядывавшие из своих комнаток и впивавшиеся завистливыми глазами в ее спину, исчезли.
На крыльцо она вышла Настоящей Принцессой. На скамейке, дерзко устроившись на ее спинке, курила Ирка. Туфли с застежками стояли рядом, греясь на солнце. Девушка с короткими прямыми волосами, в белом, стояла тут же, моргая и вертя в руках флейту. Людочка улыбнулась. Она чувствовала, что орешек внутри нее уже потрескался и вот-вот лопнет после третьего удара, который то ли уже был, то ли не был.
— Ну вот, Ваше Высочество, — проговорила подруга, спрыгивая на горячий асфальт. — Теперь вы стали Настоящей Принцессой. Прошли по розовому пути. Ритуал «пРОЗрение». Ну, что? Теперь вам надо выполнить еще одно условие. Бутик, да?
Девушка зажмурилась. Солнце взорвалось в небе, истекая теплом и светом вниз. Орешек трещал.
— ЕДЕМ! — неожиданно сильным и звонким голосом сказала она.
«…Как и ожидалось, администрация поисковика abracadabra.go отказалась сотрудничать с Министерством юстиции США и предоставить ему доступ к статистике поисковых запросов — об этом вчера стало известно из письма, разосланного более чем 700 тысячам пользователей поисковика abracadabra.go. Такую цифру называют аналитики, пристально следящие за развитием системы. Письмо составлено в туманных выражениях и подписано неким пользователем abraxas. При этом необходимо отметить, что письмо получили также люди, не имеющие никакого отношения к abracadabra.go и еще не посылавшие в систему ни один запрос. Как говорят сами получатели, такие, например, как главный специалист Google Ян Сивейн или главный редактор The Cuardian Фриц Скотт, их программы спамообороны не смогли опознать это сообщение, как спам. К тому же письмо не отличается идентичным текстом, характерным для спама, а изобилует различными „вариациями“: так, например, менеджеру Google выражена поддержка (Google также отказалась от сотрудничества с американской администрацией), а редактору британского еженедельника abraxas посоветовал „натереть лысину перцем и босиком пройти от Александер-палас до Ковент-Гарден в знак покаяния, через весь Лондон“. The Guardian поддержала американские требования. „Если это только не чья-то глупая шутка, — говорит газетчик, — и остальные 699 999 писем содержат различный, индивидуализированный текст, то поисковику abracadabra.go просто нечем заняться“…»
Они могли бы поехать на маршрутке, но Ирка отвергла эту идею, заявив, что «Ее Высочеству не пристало пользоваться этим сараем на колесах», и заказала такси на последнюю пятисотенную. Людочка не спорила. В том, что Ирка ведет правильную игру, она уже убедилась. Водитель, молодой парень, был немного шокирован, особенно когда влезшие к нему в машину две отчаянные, голоногие девки попросили отвезти их в самый дорогой бутик центра. Он неуверенно почесал затылок, а потом сказал:
— Ну, это, пожалуй, только «Этуаль». На площади Ленина, знаете?
— А что там? — не выдержала Людочка, имевшая представление о содержимом бутиков на уровне зрительницы телесериалов — и то слабое.
— Там одежда всякая, бижутерия, обувь… — добавил он осторожно, глядя на их ноги.
Людочка покраснела, но, тем не менее, царственно (она уже научилась) показала рукой и повелела:
— Вези!
Она хотела прибавить к этому коротенькое «-те», но вовремя сдержалась, а Ирка под сидением пнула ее ногой, показав гримасой: мол, так, мать, правильно, делаешь успехи!
До города добрались быстро. Водитель лихо нырял между автомобилями в плотном потоке улицы Большевистской — этой узкой шоссейной трахеи Новосибирска, стискивающей в своих границах любого въезжающего в город с Федеральной трассы, со стороны Алтая. И вот уже белая «Волга» высадила их у роскошной, сверкающей, как хрустальный чертог, коробки ультрамодного комплекса «Этуаль», выстроенного в первомайском сквере между красно-белым, гребешочным зданием Краеведческого музея — бывшего купеческого собрания — и массивной коробкой гостиницы «Центральная» — бывшим доходным домом, построенным по проекту архитектора Фридмана.
Перед тем, как зайти в бутик, Ирка только одернула свое алое платье.
— Ну, Ваше Высочество, пошли!
На ступенях в Людочке проснулись последние остатки инстинкта самосохранения, и она взмолилась:
— Ирка!!! Мы с ума сошли! Ну что мы там покупать будем?! У нас же денег даже на обратный путь нет!
— Молчи, Высочество! — сверкнула глазами подруга. — Тебя кто покупать-то просит? Трогай да смотри. Не царское это дело — покупать.
Бутик веял холодом, оттого, наверно, что тут вовсю работали кондиционеры, а может, оттого, что все: от улыбок продавцов до гламурных лиц манекенов, от сверкающих драгоценностями витрин до черных бесстрастных глазков видеокамер под потолком — дышало любезным равнодушием. Пол из какой-то дорогой отделочной плитки голубоватого цвета был скользок и холоден под босыми ногами. Оторопевшие продавцы сначала уставились на двух посетительниц точно так же, как и шофер, с ужасом рассматривая их черные пятки, а потом все же подскочили с разных сторон: просто так в бутик «Этуаль» не заходят, значит, так надо!
Со стороны Ирки оказалась тонкая крашеная блондиночка, а со стороны Людочки — черноглазый мальчик со смешной косичкой сзади. Оба продавца были в черных костюмах, брюках и серых галстуках, только у девицы галстук, как и полагается даме, был небрежно распущен.
— Что вы хотели бы посмотреть? — почти хором сказали эти два ангела райского филиала на земле.
Ирка гордо вскинула голову:
— Все! Начнем с одежды.
Они шествовали по этим залам, как римские патрицианки по анфиладам императорского дворца — спокойно и величаво. Сзади цокотала каблуками девица и топал молодой человек. Странные клиентки их смущали, и даже администратор, седая представительная дама, тревожно вышла в торговый зал, зорко наблюдая за посетительницами: не воровки ли? Одеты вроде прилично, но эти их пятки…
В примерочную они залезли вдвоем, толкаясь. Без совета Ирки Ее Высочество вряд ли могла что-то себе подобрать.
— Вот! — с азартом говорила та, прижимая к груди кучу тряпок. — Вот смотри, я думаю, это пойдет… вот этот голубой топик… Померь! И это вот… Ого, смотри, какое шикарное! Как мое — коктейльное.
Она показывала платье, действительно похожее на то, в котором девушка гуляла по набережной, только покороче и, конечно, стоившее раз в десять дороже. А так — ничего особенного: без бретелек, с открытыми плечами и серебристым декоративным шнурком-пояском.
Перемерив половину секции, они вышли. Продавцы тоскливо переминались с ноги на ногу под строгим присмотром женщины-администратора.
— Будете что-нибудь брать? — нацедив в голос максимум любезности, спросила блондинка.
— Нет. Что-то нам ничего не подходит! — выпалила Людочка, и продавец изменилась в лице.
Далее следовал отдел обуви. Глаза разбегались: разнообразные фасоны, известные марки. Босоножки хищно выгибали спины; каблуки, острые, как иглы, впивались в стеклянные полки витрин; сабо с инкрустациями сверкали, а пуще того сверкали цифры на полочках — со многими нулями. Ирка окинула этот отдел жадным взглядом. Как бы неимоверно ни уставали ее ноги от каблуков, но они все же ей нравились. А Людочка посмотрела довольно равнодушно, ведь обувь давно имела для нее сугубо практическую ценность: защитить ноги от сибирских холодов. А с этой точки зрения идеалом были, конечно, валенки.
— Пожалуй, вот эти… — Ирка прицелилась на босоножки с ярко-желтой и твердой, будто костяной, платформой, с плетением поверху.
Но была остановлена робким возгласом блондинки:
— А следики у вас есть? Э-э, вы же…
Ирка резанула ее гневным взглядом.
— Когда я последний раз была в Париже, — веско сказала она, — то ваши «следики» магазин предоставлял бесплатно!
Тут в бой ринулась тяжелая артиллерия — седовласая администраторша. С улыбкой, тонко лакирующей обыкновенное хамство, она произнесла, выдвинувшись вперед, как бронетранспортер, и сложив руки на груди в защитной позе:
— А вы не в Париже, МИЛОЧКА!
В рафинированной атмосфере бутика запахло нормальным российским скандалом.
Ирка даже не заметила, что Ее Высочество уже стоит у другой витрины — с драгоценностями. Людочка склонилась над ними, а мальчик с косичкой что-то ей объяснял. Голые ступни Людочка привычно заплела в узел, как маленькая девочка у киоска с мороженым.
И в этот момент на сцене появился новый персонаж.
Алехану, а по документам — Алексею Владиленовичу Рождественскому, не исполнилось еще и тридцати лет, а он уже был горький вдовец. Вся его жизнь сложилась совершенно не похоже на жизнь тех сытых и упитанных кабанов от большого бизнеса, с которыми он каждый день общался в офисах, ресторанах и иногда — в саунах.
Алехан должен был умереть уже как минимум три раза. Это был здоровяк с великанскими руками, ногами, огромной головой мыслителя и римским, правильной формы носом. В детстве даже некий профессор из архитектурного института, друг семьи, сравнивал нос Алехана с носом Цезаря.
Однако почти никто из тех, кто ежедневно общался с Алеханом, слушал его грубый, хриплый голос, не знал, что этот верзила и по всему своему внешнему виду просто бык болен гемофилией. Любая случайная царапина отправит его на тот свет быстрее, чем приедет любая «скорая».
Этот диагноз ему поставили в детстве. Хорошо, что ни папа, ни мама Алехана, музыканты-виолончелисты, так и не узнали об этом. Когда Алехану было семь лет, «Икарус», в котором он ехал с родителями, их концертмейстером, администратором и неясной профессии человеком с дипломатом, полным денег, на полной скорости ночью влетел в лоб рефрижератора на трассе Ташанта — Новосибирск. От удара автобус со снесенной крышей рухнул в кювет. Канистры с бензином, которые водитель щедро припас да расставил в салоне, вспыхнули. Не выжил никто, кроме Алехана. Семилетнего ребенка необъяснимым образом выбросило из автобуса, а приземлился он аккуратно в стог свежего сена, копенки которого были повсеместно разбросаны на обочинах трассы. Запасали это сено местные крестьяне, не брезгуя близостью дармовых кормов к продымленной дороге.
После воспитывала Алехана бабушка, которая и узнала от врачей об этом диагнозе.
В детстве Алехан был мальчиком худеньким, но малоподвижный образ жизни (на улицу его, естественно, почти не выпускали!) и склонность к точным наукам сделали из него толстяка. По совету знакомого парень пошел «качаться» в спортивную секцию, где пробыл недолго. На одном из занятий с крепежа сорвалась штанга и покатилась по залу, сшибая на своем пути стойки, тренажеры и прочий инвентарь. Штанга катилась прямо на Алехана, которому упавшие снаряды закрыли путь к отступлению. Еще секунда, и дело бы закончилось травмой, кровотечением и смертью. Но Богу было угодно вмешаться и на этот раз. На пути штанги попалась брошенная кем-то барсетка. Раздавив ее с хрустом, штанга, тем не менее, изменила направление и пронеслась в сантиметрах от мальчишки, врезавшись в стену. После этого из секции его забрали, но кое-какие мышцы он накачать успел.
В период первых диких и денежных лет, когда вокруг продавали и покупали воздух, делая на нем, бесплотном, вполне весомые деньги, Алехан занялся выдачей ссуд под проценты. Делом это тогда было опасным, и требовалось не только умение считать, но и способность проскальзывать между шестеренками многочисленных бандитских группировок. Но, очевидно, первое качество в натуре Алехана было все-таки главным и гениальным. Поэтому за несколько лет он сколотил огромные деньги и чуть не погиб в третий раз, когда на стрелке, куда его взяли как счетовода одной полукриминальной организации (а кто тогда не был с криминалом рядом?), началась пальба. В батальных романах героя спасает испугавшийся и понесшийся конь, вынося его из гущи битвы, от ядер и пуль. Алехана спас нервный водитель «бумера», который психанул и погнал машину прочь. Дело происходило на стройке. Автомобиль потерял управление и сорвался с обрыва в какой-то ров, а сверху еще рухнули железные ворота находившегося рядом КПП. Но машина плюхнулась на горы стекловаты, вывезти которую у предприятия денег не было, поэтому ее уже готовились бесславно захоронить. Алехан с вытаращенными глазами сидел на переднем сидении машины, зажатый подушками безопасности, а по железу над ним грохотали пули на излете, каждая из которых вполне могла оборвать его жизнь. Когда Алехана вытащили, то на нем не было ни царапинки, а вот водитель оказался мертв: заточка, которая все время лежала в машине, вошла ему в подреберье. Неудачно лежала, а он еще и неудачно упал.
Жену Алехан выбрал красивую и тихую. Сироту. Она была ему одногодкой, училась в параллельном классе. Свадьбу сыграли скромно, в Венеции, в маленьком ресторанчике и потом долго катались на гондолах по сырым, пахнущим водорослями, каналам. Она родила Алехану двоих ребятишек — мальчика и девочку. И все было бы хорошо, не отпусти он ее одну в Эмираты — сам не поехал, не было времени. Гроза, разразившаяся в пустыне, над бивуаком туристов, сорвала шатры, разогнала одуревших верблюдов, но не тронула никого, кроме жены Алехана — в нее ударила молния. Сам он, конечно, увидел супругу только на похоронах, в гробу. Говорили, что она так и сидела, сложив ноги по-турецки, у ковров, на которых пять минут назад исполняли танец живота профессиональные танцовщицы, но совершенно голая, потому что удар молнии сорвал с ее тела одежду, расшвыряв по лагерю. На обожженном лице ее застыла какая-то странная, неземная улыбка.
Он не видел этой улыбки, но она часто ему снилась. И вот уже сколько времени Алехан, к которому клеились смазливые девицы в каждом клубе, на каждой вечеринке, так и не мог себя заставить даже переспать с какой-нибудь из них. Перед его глазами неизменно вставали красная маска обожженной кожи и обескровленные губы, сомкнутые в полуулыбке Джоконды.
Сейчас Алехан находился в дурном расположении духа. Няня, которую он нанял через агентство, — роскошная няня, со знанием двух языков, безупречными рекомендациями и навыками воспитания по системе Монтессори — оказалась горькой пьяницей и к тому же часами болтала по телефону. Младшему Данилке она связывала крохотные ручки до багровых кровоподтеков пояском собственного платья, по ее словам, чтобы он не теребил свой крохотный половой орган, а старшую, десятилетнюю Яну, заставляла есть из собачьей миски, вроде как наказывая за пролитый на колготки суп и раскрошенный хлеб. Все это зафиксировали бесстрастные видеокамеры, установленные в доме по совету адвоката, он же, выдержанный тщедушный кореец, спас эту сволочь от неминуемой гибели. Алехан только успел вырвать клок рыжих волос из ее прически и изломать о батарею ее супермодные шпильки, купленные, кстати, почти за бесценок, тут же, в «Этуаль». Девица гордо смочила висок, лишенный части волос, одеколоном Алехана и удалилась, в чем была: в тапочках, в его махровом халате, с бутылкой виски в кармане, — пообещав, что приедет со своим другом-бандитом разбираться.
Одним словом, с детьми надо было что-то решать, а родня Алехана давно сошла в могилы по скудости и неустроенности российской жизни, едва успев побаловаться с внуками еще при жизни его супруги. Выход был только один — продать бизнес и стать кормящим отцом…
Алехан зашел в магазин, тяжело переваливаясь на ватных ногах. С утра мутило, он покрылся потом в тяжелом шерстяном костюме густо-коричневого цвета, жесткой сорочке от Astrelly и штиблетах от Hugo Boss. Поэтому не сразу заметил красивую черноволосую женщину у отдела обуви и тем более — невзрачную худышку в ювелирной секции. Перекатывая во рту арбузную жевательную резинку (Алехан не курил и почти не пил), он посмотрел на молодуху в красном платье, поинтересовался хмуро у подбежавшего управляющего, пенсионера от бизнеса, Федора Федоровича:
— А че это она? Туфли украли, что ли?
— Да нет, она… она так пришла, — забормотал управляющий. — И вот эта такая же. Они хотят примерить, а Ариадна Марковна не дает…
Алехан подошел. Выкатил нижнюю челюсть, сказал рычаще:
— Че за фигня? О чем базар?!
Ирка обернулась. Она встретилась глазами с этим громилой и моментально отметила все его характерные черты: низкий потный лоб и прилипшие к нему короткие волосы, подстриженные небрежно, полный рот золотых зубов и глаза. Странные глаза, очень грустные, как у молодого бычка, которого ведут по коридору боен к неминуемой гибели от удара током на стальном, забрызганном кровью квадрате.
И тут какой-то сбой произошел в привычной системе поведения этих двоих людей. Ирка, закаленная в бесконечных подъездных битвах с жильцами, могла ответить резкостью, грубостью, могла нахамить, но сейчас отчего-то этого не сделала. Она тряхнула роскошными своими волосами, рассыпая их по открытым плечам, и улыбнулась улыбкой побежденной, взятой в плен княжны.
— Да вот… уже ни о чем. Заходили с подругой полюбоваться на ваш магазин. Спасибо!
И развернулась. Будь она на каблуках, это произошло бы с резким скрипом набоек о половую плитку, но ее пятки совершили разворот бесшумно и грациозно, совершенно не так, как привык наблюдать Алехан. Он помедлил немного, соображая, а потом спросил, задерживая молодую женщину:
— Э! Ты че, всегда так ходишь, что ли?
— Почти все лето. Так удобно, — небрежно обронила Ирка.
Алехан не удивился. Вернее, не подал виду. Он вдруг расплылся в улыбке и протянул своим хриплым грубым голосом:
— Прико-ольно! Э! Короче, пусть выберет, че хочет. На меня запишете, понятно?
Присутствующие вышколенно и оторопело кивнули. Одновременно.
А тут рядом с ними появилась Людочка, уже покинувшая ювелирный прилавок. Алехан обернулся на нее, расширил глаза, ткнул толстым пальцем с массивной печаткой в девушку примерно на уровне груди:
— Э-э… подруга, что ли?
В эту минуту тот самый невидимый Творец и Судия, наблюдающий за всеми нами и изредка, будучи в хорошем расположении духа, подсказывающий нам самые безошибочные, самые сокровенные жесты, одарил Людочку одним из таких движений. Она почесала одну ногу о другую в районе щиколотки. И было в этом бесхитростном жесте столько простоты, столько детской наивности и не всем понятного очарования, что Алехана это толкнуло под сердце: толкнуло сильно, коротко, будто незримый боксер нанес ему быстрый удар. Хозяин бутика да еще с полдюжины таких же торговых заведений оскалил золотой рот и бросил своим вассалам:
— Так… и эта пусть выберет! Туфли там или еще что.
Ирка, быстро понявшая, что с появлением этого золотозубого громилы ситуация изменилась и, как ни парадоксально, в лучшую сторону, тут же сделала выпад:
— А можно в ювелирном?!
Но этого нахальства Алехан не заметил или опять сделал вид, что не заметил. Расхохотался рокочуще:
— Да хоть везде, девки!
Он, топая, отошел. Подруги остались в окружении менеджеров, смотрящих на них, как волчья стая на двух овечек, словно те и другие неожиданно оказались все вместе за крепким забором из стальных прутьев. Людочка потянула Ирку за рукав:
— Не хочу я твои туфли! Пойдем вон туда!
Девушка потащила ее к прилавку с драгоценностями. Алехан, стоя у манекенов, наблюдал за этой картиной, жуя резинку. Ему как раз позвонили по мобильному, и он сейчас стоял, бросая в коробочку «Моторола» невнятные фразы. Людочка выбрала себе золотую цепочку на ногу, на конце цепочки болталась черепашка. Девушка вряд ли знала о том, что этот важнейший мифологический символ Ассирии, Индии, Китая, Японии и многих других культур. Черепаха считается священным животным «женских» богинь и по причине своей природной медлительности стала служить символом тех, кто довольствуется простыми радостями жизни. Это животное также всегда считалось посредником между Небом и Землей и воспринималось как символ всего Универсума.
Не зная этого, Людочка все же сделала свой выбор, примерила цепочку, и сейчас черепашка сверкающей бляшкой заиграла на ее босой ступне, нависая над рельефной худой косточкой. Девушка стояла у зеркальца, услужливо подставленного мальчиком с косичкой, и, забывшись, любовалась на эту красоту. Ирка вернулась из секции одежды с тем самым голубым топиком и брючками — для себя. Она шепнула на ухо Людочке: «А туфли в сэконде купим… ну их на фиг!»
— Восемьдесят семь тысяч сто, — бесстрастным голосом проговорила монументальная Ариадна Марковна.
Алехан, стоя у манекена, махнул рукой: мол, пусть забирают! Сверток упаковывали, а администратор смотрела на наглых девиц испепеляющим взором. Господи, чем они только его взяли?! Да если бы Ариадна так прогулялась по городу в пору своей юности, ее бы поймали за косу да доставили бы в милицию, как совершенно непотребную девку, оскорбляющую своим видом высокое достоинство советских граждан.
На прощание эта маленькая худенькая мерзавка еще и улыбнулась ей:
— Спасибо вам большое! Честно-честно!
Та только чуть дернула двойным подбородком.
Они оказались на улице. Холод бутика остался позади, горячий асфальт проливал в них живительное тепло, ветерок мел по краям бордюров тополиный пух. Черепашка сверкала. Людочка не верила своему счастью. Ирка против обыкновения не хлопнула ее по плечу, а грустным голосом пробормотала:
— Ну, Ваше Высочество… я сама уже начинаю во все это верить, ей-богу!
И тут из дверей бутика вырвался Алехан. Сотовый еще в потной руке, а галстук распущен, разодран. Он наткнулся на стоящих девчонок и замер. Потом лоб задвигался, и хозяин бутика сказал хрипло:
— А может, эта… типа, давайте я вас… отвезу!
— Куда? Нам в Академгородок.
— Ну и отвезу. В Академ… в этот… городок! — тупо проговорил бизнесмен.
Он показал глазами на серебристый Mercedes SL, стоящий у тротуара. Ирка посмотрела ему в глаза долго, загадочно и первая пошла к машине.
А он стоял и стоял, даже когда машина отъехала от бутика. И когда подошел сзади управляющий, что-то говоря; Алехан отстранил его могучей рукой, отчего старичок едва не влип в стеклянную витрину, и процедил с досадой:
— Да отвали ты, на х…
В первый раз за последние несколько дней ему было почему-то очень хорошо.
Строго секретно. Оперативные материалы № 0-988Р-360-988785
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел дешифрования
Шифротелеграмма: Центр — СТО
…Предлагаем незамедлительно принять меры для установления степени активности объекта «Гейша» и «Шофер»… Локализовать и доложить в течение 12 часов… Скрытый источник Центра сообщает, что данные объекты могут находиться в районе, непосредственно прилегающем к расположению основного объекта Операции «Невесты», на снимаемой жилплощади…
— Нет, твой косячок я курить не буду! — надула губы Майя, сидя на переднем сидении джипа. — От него потом изо рта воняет, никакой резинкой не перебьешь!
— Ну не кури. Только что делать-то? Это и есть твой Дракон?
«Судзуки» стоял недалеко от площади Станиславского, окруженной темными, серыми сталинскими домами с глубокими и сырыми, как колодезь, арками. Тополя тут были пыльные, поникшие, да и весь этот центр индустриального Ленинского района сибирской столицы носил какой-то неистребимо совковый отпечаток, какой-то старый и потертый дух, не выветрившийся ни за постперестроечные, ни за нынешние годы.
Ни разноцветье реклам, ни поросль мелких магазинов, занявших почти все первые этажи, не спасало от этого призрака обреченной оседлости и заводского рабства. Пыль сюда не наносило ветром, она рождалась на этих щербатых тротуарных пространствах.
— Сам ты Дракон!
Майя надулась.
Она вспоминала вчерашний разговор на кухне. Алексей залез в компьютер и обнаружил, что шесть из восьми заказчиков аннулировали свои заказы на оборудование ВКМ-квартир: кто-то улетал за границу и не хотел полностью доверяться незнакомым кудесникам, кто-то просто вдруг решил потратить деньги на другое. В принципе, ситуация не была критической, но изрядно волнующей: Майе надо было вносить очередную плату за ее заочное обучение на психолога в университете.
В их компанию еще входила давняя знакомая Алексея, женщина с кукольным личиком, миниатюрная, обесцвеченная и похожая на слегка располневший вариант куклы Барби. У нее все было аккуратное и чистенькое: начиная от лица, почти не тронутого косметикой, и ноготков, заканчивая белой водолазкой и таких же белоснежных носочков. Она поначалу очень переживала, что в квартире Майи и Алексея нет никаких, в том числе и «гостевых», тапочек, потом смирилась. Сейчас она сидела с ними, пила ликер «Бейлис» с кофе и на основании житейской мудрости опровергала позиции Алексея. Лиле — так звали эту дамочку, работавшую где-то в собесе, — было что терять: уютный, плюшевый муж-толстячок, хорошая дачка за городом, аккуратненький, всегда умытый «рено»… Больше всего Лиля боялась неожиданных неприятностей, примерно таких, какие случились тем вечером в их совместной работе.
— Вообще-то, любая неприятность, — задумчиво говорил Алексей, блестя очками, — это Дракон. Она Не при ЯТНА. И если это «ятно» мы понимаем, прощаем и допускаем в свою жизнь, то все, что не при нем, не лежит в этой плоскости и является агрессивным Драконом. От обломанного ногтя, — он косо посмотрел на маленькие ухоженные ноготки Лили, лежащие на краю чашки, — до снятия заказа клиентом. Значит, задача: расшифровать «ятно». То есть применительно к Дракону его надо пофазно отследить, рассмешить и реализовать сокрытое в нем сокровище.
— А оно у него есть? — въедливо поинтересовалась Лиля, делая аккуратный глоточек кофе; ее оружием было воркующее ехидство. — Спорный вопрос, Алеша…
— Почему? A priori[31], сокровище есть в любом явлении, только оно бывает скрыто. Но вернемся к баранам, да? Так вот, отследить Дракона — это очень важный этап. Драконы — это существа чрезвычайно подвижные и неуловимо быстрые, их реакция на все происходящее буквально молниеносна, поэтому отследить дракона по силам только опытному «охотнику».
— Ох, охота… я вас умоляю! — вздохнула Лиля. — Грязь, сапоги, водка, ружья. Даже если все это лишь подразумевается, это все равно очень неприятно.
— Ну, все мы когда-то были охотниками. Тысячи лет назад! Это важное и ценное умение.
— Ага, помнишь, в первую очередь «охоте на самого себя» принялись обучать небезызвестного Карлоса Кастанеду мексиканские маги. Да, Леш? — вставила Майя.
Он кивнул.
— Тот «Путь охотника», который ему пришлось пройти, как раз и заключался в постоянном «отслеживании себя», своих привычек и стереотипных реакций. Что есть привычка? Это программа, определенный стереотип поведения, часто записанный в нас буквально на клеточном уровне. Это, например, привычка пугаться, смущаться, напрягаться, испытывать несогласие, навязывать свою волю, или, обобщая, привычка к неприятию. Вот у тебя, Лиля, такая привычка: отказываться от всего нового и хотя бы на грамм потенциально опасного.
Женщина легко переносила попадание критических стрел Алексея. Она повела красивыми плечиками.
— Это не привычка, Алеша. Это свойственный гомо сапиенсам инстинкт беречь свою жизнь, здоровье, благополучие, семью.
— Но иной раз, Лиля, это переходит в паранойю! Значит, для нашей охоты достаточно будет постоянно отслеживать всего лишь одного Дракона, имя которому — Несогласие. Но вот обличий у него — действительно легион. Коварство этого Дракона — в его обыденности. Он сер и неприметен, он предельно привычен и повседневен. Зато нападает он всегда мгновенно, разит даже без замаха. Такая его молниеносность связана с тем, что клеточные программы, в отличие от ментальных, практически безынерционны, почти рефлекторны.
— И с этим вам, Танцующим Волшебникам, никогда не справиться! — удовлетворенно заметила Лиля, беря из вазочки печенье. — Потому что вы не перепишете код ДНК. Вы не переделаете природу. Все, что вы можете, — это бисер… Вкусное печенье, Майка! Сама пекла?
— Сама.
— А вот и нет, я помогал! Ладно, прости. Вернее, я тебе, Лиля, хотел возразить. Нет, блокировать эти программы тела загодя или даже в момент их развертывания вряд ли удастся. Но в этом и нет нужды. Наша задача — просто отследить их. А отслеженный Дракон — это Дракон парализованный, это уже остановленная программа. И хотя Драконы очень скользкие и верткие, все же есть одно оружие, мгновенно их обездвиживающее, — это наше внимание.
— Мне кажется, можно просто никого не отслеживать, а подумать. Головой.
— Нет! Напротив! Поймав Дракона в сеть своего внимания, нельзя ни в коем случае отвлекаться и включать ментал для анализа — именно он является той самой «лазейкой», через которую любой Дракон привычно ускользает. Надо активно и бдительно отслеживать Драконов в моменты выбора, принятия решения, столкновения с чем-то новым и непривычным. Ты этого не делаешь. Ты сразу отказываешься.
— Да-да! — поддакнула Майя. — Я тебе предлагала в твоей конторе РАЗ-ВОДить ситуацию с вашим отчетом?
— Да, — скривила губки Лиля. — Вашим методом. Разносить ВОДу в одноРАЗовых стаканчиках. Очень оригинально! А потом бы мне премию за воду давали? Не-ет, спасибочки!
— Но ты буксуешь, попав в ситуацию, требующую нестандартного решения, — заметил Алексей миролюбиво, — обнаружив в себе или рядом какую-то, как тебе кажется, несправедливость, нелепость, несовершенство, отследив позыв к оценке, назиданию и т. д. и т. п. Я тебе предлагал: накинь на это «ловчую сеть» своего внимания и переходи ко второй фазе техники.
— Ты предлагал, когда у нас на Ордынской трассе сломалась машина, устроить ритуальный костер. Обложить ее дровами, — заметила Лиля, беря еще одно печенье. — Мол, она испугается аутодафе и заведется. Хорошо, что я не сделала это сама и тебе не позволила. Там вокруг, в кустах, клещей полно!
— Так и их тоже можно было заговорить.
— Скажете тоже…
— Ладно. Допустим. Пусть ты минуешь первую фазу. Но вторая — рассмешить Дракона. Для некоторых очень пугливых личностей это самая простая для исполнения и одновременно самая сложная фаза. По сути, тебе достаточно только ощутить, как смеется пойманный Дракон или даже — как он мог бы смеяться!
— Да, а вот говорят, чем злее человек, тем сильнее он боится щекотки! — опять влезла в разговор Майя.
— Дракона надо сделать дружеским партнером по игре, — убежденно сказал Алексей. — А как только это случится, он тут же начнет неудержимо смеяться, как бы говоря: «Ну, как, здорово я пошутил над тобой, притворившись страшным? А ты что, успел испугаться, глупенький?»
— Всякий нормальный человек, — перебила Лиля, — должен сначала пугаться сам. Битых стекол на тротуаре, плевков, грибка всякого… или темного подъезда. Между прочим, у нас недавно в подъезде пожилую женщину изнасиловали. Пьяные подонки.
— Будешь пожилой, — цинично оборонила Майя, — так от климакса сама по подъездам бегать будешь. В поисках подонков!
— Так, девочки, брейк! — Алексей хлопнул в ладоши. — Давайте-ка я коньячку открою, а то вы разгорячились. В ход пошло женское коварство… Слушайте дальше. Рассмешив Дракона, ты теперь смело можешь как бы заглянуть под него или за него и полюбоваться на то сокровище, что он до сей поры хранил. Более того, ты просто обязана это сделать, а иначе твоя Сказка не получит своего продолжения, прервавшись на самом интересном месте. И тогда поймешь, что, оказывается, ты действительно лишь сейчас стала готова к обретению этого сокровища, к обретению нового качества и сделала это через приятие своего «внутреннего монстра», через согласие с ним, через совместный смех. Получив же сокровище раньше тем или иным «обманным» способом, ты могла бы несказанно навредить себе из-за своей неготовности к нему. Поэтому можно смело утверждать, что все это время твой Дракон бережно охранял тебя, и, причем не столько от «преждевременного богатства», сколько от неизбежного саморазрушения, связанного с обретением этих благ. А сокровище, которое оберегает Дракон, — это энергия нашей еще нереализованной Программы Счастья. Программы, которую мы раньше просто не в состоянии были ни услышать, ни ощутить.
— Интересно, какая программа и какого счастья запустилась в тот момент, когда ты скачал по почте отказы твоих клиентов, Алеша? — саркастически поинтересовалась женщина. — Ну-ну, ждем!
— Она запустилась. Только я еще не разобрался. Но я уже играю с Драконом. Значит, у нас с Майкой будет больше свободного времени. Спасибочки, Дракон.
— Ой, дети вы! Дети еще! — вздохнула их собеседница. — Леша, ты вот это все сам придумал?
— Нет. Это Григорий Курлов «Путь к дураку». В моем пересказе. Мы сейчас с Майкой увлечены. Дать почитать?
— Благодарю покорно. Меня от вашей «литературы» ко сну клонит. По сути дела вся эта ваша наука — философия бездельников…
— Хоп! Родилось! — перебила ее Майя и продекламировала:
Лиля поморщилась, будто вместо сахара насыпала в свой кофе соль.
— Нормальные люди работают в офисах и конторах, кормят семью, приходят на работу в свежем и чистом, а не носятся босиком по улицам. И таким образом они получают законную награду: богатство и преуспевание. А вы играете в богатых. Но основы-то нет! Нет основы, Алеша! Налей мне, пожалуйста, коньячку.
Алексей хмуро наполнил ее пузатую рюмочку, плеснул Майе и себе, а потом проговорил:
— Лиля, а ты вот Библию уважаешь?
— Конечно. Мудрая книга. Не то, что ваши… курловы и дураки.
— Тогда слушай! Притча, значит. Великий пророк Моисей шел к Господу, чтобы узнать у него, как продолжать свое дело. И вот он повстречал нищего, который спросил: «Куда ты направляешься, Моисей?» Он отвечает: «Я иду на встречу с Богом». Тогда нищий говорит: «Когда ты увидишь его, передай, пожалуйста, что я беден и не знаю, как улучшить свою жизнь». Моисей обещал передать. Вскоре он увидел очень богатого человека, который спросил: «Куда ты направляешься, Моисей?» Моисей снова: мол, я иду к Господу. Богатый ему: «Когда ты увидишь его, спроси: что мне делать? Я обеспеченный человек, и все же Господь продолжает осыпать меня золотом». Моисей, стало быть, взялся передать и эту просьбу. В общем, вскоре он увидел Господа и сказал: «Боже! Я пришел к тебе, чтобы спросить, как мне продолжать свое дело. И еще мне нужен совет для двух людей, которых я встретил по пути». Бог отвечал ему: «О, Моисей! Ты спрашиваешь меня, как тебе продолжить свою работу. Но случай с этими людьми показывает, что ты не сделал того, что мог сделать, — отдать бедному избыток богача. Как я могу поручать тебе большее, если ты не делаешь того, что так просто?» Ты поняла, Лиля? Это не мы не делаем большее. Это вы, «нормальные люди», не делаете самого простого — не делитесь! Из-за этого все проблемы.
Лиля улыбнулась коварно:
— Когда у тебя, Алеша, будет… то есть когда у вас будет полноценная семья, со штампом, и ребенок, я посмотрю на тебя, охотника делиться.
— Да всегда буду! Не обязательно деньгами. Вот ты в собесе работаешь, с бомжами общаешься…
Лиля фыркнула.
— Еще чего! Я с документами, милый мой, работаю, а не с бомжами.
— Ну и не боишься, что, не дай Бог, — он постучал по столу, — такой же окажешься?
— Ты думаешь, — усмехнулась женщина, — я могу пропить квартиру, машину и лишиться работы? Ерунда!
— А мы, — Алексей посмотрел на Майю и подмигнул, — дня три назад гуляли. Мы, кстати, тоже как бы боимся. Стать там разными инвалидами и так далее. Ну, гуляем, Майка, как всегда у нас бывает, шузы в руках, я тоже свои снял…
— Двое молодых идиотов.
— Погоди. И встретили слепого бомжа с палочкой, который подходил к светофору. Помогли ему перейти дорогу. Возникла мысль: «А почему бы не пообщаться поближе со своим страхом, который этот мужичок в данный момент олицетворяет?»
— Надо чаще с врачами общаться. Обследование в поликлиниках проходить.
Алексей не обратил внимания на очередное язвительное замечание.
— А он такой разговорчивый попался! Помнишь, Майка? Рассказал, что зрение у него никакое. Я говорю: «Но жизнь-то продолжается и сверкает?» А он: «Конечно! У меня х… знаешь как работает?! Как у семнадцатилетнего пацана!»
Майя засмеялась счастливо:
— Ну так и сказал. Потом глянул на меня и говорит: «Простите, леди, уличное воспитание!»
— Да. Он говорит потом: «Меня целитель научил, я себе и сбацал!» Потом он нам подробно рассказал соответствующий ритуальчик в симоронском духе и обрадовал тем, что на улице он сегодня последний раз спит: его ваш собес куда-то там распределил, где будут кормить, содержать, и пообщаться будет с кем. В общем, довели мы его до прямой дороги на узел теплотрассы, за больницей — он там ночевать собрался. Тогда мы пожали друг другу руки, пожелали удачи и расстались.
Лиля с интересом посмотрела на девушку.
— Майка, и ты ему руку жала? Ой-ой, я думала, только твоим ножкам зараза угрожает, а еще и рукам.
— Я не пожимала! — запротестовала Майя. — А вообще не такой уж он грязный был, как ты себе представляешь…
— Я не представляю. Я им в вендиспансер направления выписываю, на бесплатный осмотр.
Алексей вздохнул.
— Хороший ты человек, Лиля. Но… непродвинутая.
— Да уж точно!
— Ладно, давайте выпьем.
— За что?
— За прибыль! — Майка хлопнула слегка по столу. — И чтоб никакого пессимизма! Вот, Леш, я сейчас стих придумала — на нашу прибыль:
В конце она эффектно щелкнула пальцами — получилось оглушительно. Лиля снова поморщилась, отставила чашку.
— Ну и как вы завтра будете себе деньги колдовать? Станете на улице и будете распевать свои припевки?
Алексей усмехнулся.
— Ну, наверно, не на улице… на площади. У нас квартира завтра, на Станиславского, еще не знаю, подтвердит клиент или нет. Чтобы клиент косяком пошел, надо с косяком стать…
— Леша, какой ужас! Это же наркотик!
— А Кастанеда курил… Нет, мы, конечно, увлекаться не будем. В общем, подумаем.
— Подумайте, — скептически посоветовала Лиля, поднимаясь (даже по чистым полам в их квартире она ходила на цыпочках), — только хорошенько. Сначала богатые дамы к вам пойдут косяком… потом босиком… а после милиция приедет и вас заберет.
— Ну да!
— Вот увидите.
— А ты приезжай посмотреть, — блеснул линзами Алексей. — Ты же где-то там рядом работаешь?
— Я там бываю два дня в неделю, — зевнула Лиля, — в главном офисе. Посмотрю на ваши художества, если удастся!
Так этот разговор закончился. Ритуала они с Алексеем не придумали, конечно. Пока Майя вымыла посуду, пока он посидел за компьютером — так время и пролетело. Потом был иной ритуал, которому они предавались со всей страстью и изобретательностью молодых людей, — постельный. И вот в итоге сейчас сидели в машине на краю площади Станиславского, не имея никакого варианта. Клиент укатил на Кипр, оставив безмолвную стальную дверь и подозрительную соседку.
Одним словом, облом.
Алексей сидел неподвижно, положив на руль сильные пальцы с рыжеватыми волосками на фалангах. Это его абсолютное равновесие вывело девушку из себя — она словно стояла перед безмолвной стеной. Мимо них проносились автомобили в сторону площади Труда и оконечности района, автобусы, набитые спешащими людьми: в офисы, на заводы, в магазины и банки. Пахло бензином и суетой, и этот запах заносило в приоткрытое окошко автомобиля.
— Ну, так давай придумаем какой-нибудь ритуал! — почти закричала она. — Надо же что-то делать, в конце концов!
Молодой человек повернул к ней лицо. Оно улыбалось. Очки блестели лукаво.
— Майка, а ведь ты сейчас поступаешь точно по ПКМ!
— Вовсе не по ПКМ! Я хочу придумать что-то из ВКМ, да!
— Нет, по ПКМ!
— Нет, нет, нет, нет! Не по ПКМ я поступаю!
— Увы, радость моя, именно по Привычной Картине Мира. Это из-за нее мы уверены, что в трудных ситуациях надо что-то срочно делать, куда-то бежать, кого-то звать, что-то торопить.
— Ну да, а по ВКМ надо сидеть сложа руки! — съязвила Майя, совсем как вчера Лиля, но она и сама внутри себя понимала, что не права. — Черт! Просто удержу нет.
— Это точно. С удержем у тебя сегодня проблема. В общем, тут дело вот в чем. Надо Луну заставить бежать по верхушкам деревьев.
— Это как?
— А, забыла! Вспомни, я рассказывал. Представь: ты едешь в поезде, смотришь в окно. Луна что делает? Правильно, движется над верхушками сосен, как бы вместе с вагоном. Но своим Пэ-Ка-эМом ты понимаешь, что все это лабуда и что Луна-то на самом деле неподвижна, а только ты перемещаешься относительно нее по Земле. Верно?
— Верно.
— Ну да. Это логично и понятно. Теперь тебе надо перейти к Волшебной Картине. А сначала, если не получается, на помощь можно призвать АКМ.
— АКМ? Это что?
— Автомат Калашникова, модернизированный… с откидными прикладом! — пошутил Алексей. — На самом деле АКМ — это Алогичная Картина Мира, которой твой мозг будет яростно сопротивляться. Но ты представь все-таки, что это не ты перемещаешься по Земле относительно Луны, а Луна перемещается над лесом вместе с тобой, бежит за вагоном по верхушкам деревьев. Представила?
— Ну допустим…
— Тогда что получается? Если ты едешь в поезде, находясь в своей ПКМ, то действительно ЕДЕШЬ. Ты торопишься, опаздываешь или спешишь — не важно. Главное, что ты перемещаешься, ищешь цель и не всегда в этой суете можешь ее найти. А если ты заставляешь Луну бежать по верхушкам деревьев, то ТЕБЯ ЕДЕТ, понимаешь? Тебя несет, а ты неподвижна. Нести же нас может только Фатум, Судьба, и если мы верим в Симорон, то нас несет именно он. А нести к плохому он просто не может.
Алексей снова мягко улыбнулся и примирительно погладил руку девушки, лежащую на кожаном бардачке меж сидениями.
— И что ты предлагаешь?
— Вот сейчас мы заставим Луну бежать по верхушкам. — Алексей снисходительно оглядел серые фасады с облупившимися кадыками балконов. — Мы с тобой находимся в исходной точке пути. Если мы рванем сейчас куда-то — вперед ли, назад ли — девяносто девять процентов, что мы ошибемся. Надо сделать так, чтобы нас понесло. В данном случае у нас есть простой инструмент — автомобиль. Тупое, бессловесное механическое животное…
— Ну, это у тебя, может, и тупое! — взвилась Майя. — А моя «судзушка» — хорошая девочка!
— Ладно, ладно, допустим, так.
— И делать-то что?
— Сейчас я выжму сцепление и заведу двигатель. Потом мы одновременно ТАКнем и двинемся вперед. Только… надо закрыть глаза!
— О, Господи! Зачем?! Мы же…
— …ни в кого не въедем. Смотри, перед нами пустая обочина. Метров сто, не меньше. Справа — турникет, не думаю, что какая-нибудь шалая бабулька выскочит. Ну, готова?
— Да…
Майя закрыла глаза и приготовила руку для щелчка. Она слышала, как заурчал двигатель, повинуясь повороту ключа; чувствовала, как задрожало тело автомобиля. В эту минуту нестерпимо зачесался нос: может быть, от легкого запаха бензина, проникшего в салон из моторного отсека, может — просто так. Майя прижала вторую руку к носу, давя подступающий чих.
«Судзуки» дернулась вперед, резко, как спринтер по свистку. И тотчас же Алексей вдавил до пола педаль тормоза. Машина едва не встала на дыбы, а Майю бросило вперед лбом. И хорошо, что она прикрывала нос рукой — ладонь смягчила удар о ветровое стекло. Не смертельно, конечно, но все же больно.
— Ты что?!
Но Алексей уже выскакивал из автомобиля. Майя тоже это сделала, прижимая руку к ушибленному лбу. Что-то случилось!
Так и есть. На асфальте перед хромированным «кенгурятником» джипа сидел донельзя худосочный парень и, кривясь, тер коленку. Он был в очках с толстыми линзами — близорукий. Сперва девушка подумала, что они его сбили, но потом увидела: от металлических перил с заусенцами небрежно сваренной стали тянулась широкая полоска, выдранная у джинсов этого парня. Бедолага хотел сигануть через турникет перед самым носом машины и, зацепившись за него, грянулся оземь.
— Все в порядке? — быстро спросил Алексей, присаживаясь на корточки перед парнем.
Майя оглядывалась. Хорошо, что их маленькое происшествие прошло почти незамеченным. Только какая-то тетка качала головой на тротуаре, но, увидев, как Алексей усаживает парня в машину, успокоилась и пошла дальше по своим делам.
Парнишку звали Рома, а погоняло (как он сам выразился) у него было смешное — Кузнечик. Он действительно напоминал кузнечика тонкими ногами, казалось, вывернутыми коленками наружу, и заторможенной своей неуклюжестью. И эта неуклюжесть не была внешней, а скорее шла изнутри.
Все у Ромы-Кузнечика было не слава Богу. С утра мать дала денег, и он пошел за учебниками, но по дороге забежал в салон игровых автоматов да проигрался в пух и прах, незаметно для самого себя. Вернулся домой, взял материны последние, из заначки, снова пошел в книжный магазин на углу и… напоролся на компанию дворовых наркоманов. Они дали ему по почкам, забрали из кармана куртки деньги, мобильник. А потом самый старший и глумливый предложил «опустить лоха» прямо тут же во дворе, за гаражами. Кузнечик, выросший в суровой фабрично-заводской обстановке, знал, как это просто и быстро делается, и предпочел спасти свою жизнь любой ценой, а точнее — бегством. Но его бег со взятием препятствий закончился как раз под носом у вовремя успевшего затормозить «Судзуки».
Всю эту грустную историю Майя и Алексей выслушали, занимаясь реанимацией Кузнечика: девушка обработала ему рану на коленке перекисью из автоаптечки, а Алексей починил очки, из которых при падении выскочил винтик, крепящий дужку.
— В общем, — заключил Алексей, возвращая очки Кузнечику, — ты, парень, нуждаешься в Победе.
— Над кем? — испугался тот. — У Паука, знаете, какая крыша?! У него отец в ментовке, а сам Паук — наркоша конченый.
— Над всем! И над всеми! — жестко отрезал Алексей. — Тебе нужна инъекция Победы. Очень сильная. Чтоб пробрало по самые не хочу. Понял?
— Ага.
— Майка, что у нас на горизонте? Штурман, ответь базе!
— Улица, — нашлась девушка, — парк Победы вон, с монументом Славы.
— Именно так! Значит, Кузнечик ты наш зеленый, сейчас мы поедем на монумент Славы, который, да будет тебе известно, поставлен в память… Дед есть?
— Есть. В деревне, — Кузнечик шмыгнул носом.
— Воевал?
— А то! Кавалер Ордена Славы, полный.
— Отлично! Как раз на монументе — братская могила воинов-сибиряков, Героев Советского Союза и полных кавалеров Ордена Славы. Это поможет. Это даже не ВКМ, это самая что ни на есть грубая реальность, хоть и немного пафосная. Поехали!
— Погодите, погодите! — засуетился парень. — А как же мои джинсы? Я ведь… ну, не могу же я так…
— А мы из них сделаем шорты! — предложила девушка. — Смотри, у тебя выдрано чуть выше колена. Давай, снимай!
Кузнечик сжался в углу и залился краской. Майя поняла, в чем дело.
— А вы… — пролепетал он.
— А мы все будем такие! Правда, Леша? В шортах. У тебя же есть шорты в багажнике? Помнишь, мы после пляжа оставили?
— Конечно!
— Доставай!
Кузнечик с благоговейным трепетом наблюдал, как совсем незнакомая ему девушка тут же, в тридцати сантиметрах от него, разделась до белого бельишка, натянула на себя шорты с торчащими лоскутками, какую-то маечку и сняла свои белые кроссовочки, оставшись босой. Все это было не то чтобы внове, просто дико и сказочно. В шорты переоделся и Алексей. Тогда Кузнечик, набрав полную грудь воздуха, как перед нырком, потянул с себя разорванную ткань джинсов.
У монумента Славы в этот ранний час только бегали маленькие ребятишки и чинно сидели на скамейках мамаши. Несколько пенсионеров, громыхая палочками, прогуливались по гранитным плитам. У Вечного Огня застыл караул десятиклассников в новенькой, почти военной парадной форме.
По пути Майя, Алексей и Кузнечик заехали в магазин, где закупили реквизит. Выкладывая его на сидение машины, Алексей приговаривал:
— Настоящее ТАКование на Победу. Погоди, мы тебя еще ТАКовать научим! Настоящее ТАКование невозможно без реперных точек ВКМ. Вот шоколад фабрики «Победа», его ты съешь! Не сейчас, глупый! Вот у нас «Салют-Кола». Какая же Победа без салюта?! Вот у нас печенье «9 мая». Ага, что еще есть? Ну, а это от нас двоих…
Молодой человек достал из кармана фигурку божка в пластиковом пакете. Божок был пузат, бородат и широко улыбался.
— Император Юй, — сообщил Алексей. — Помнишь, Майка, мы в ресторане «Шанхай» его получили в подарок? Это Победитель Драконов. Жил в пятом веке до нашей эры.
— А что, тогда драконы были? — пораженно спросил Кузнечик. — Нам на биологии говорили, что они все вымерли вместе с динозаврами.
— Ну да? А Лох-Несс? А чудовище озера Хайыр на полуострове Таймыр?! А драконы острова Комодо?! Видимо-невидимо было драконов, да и сейчас не меньше. Ну, готовы? Пошли.
Они шли по пустынному полю перед стелами с именами павших и Вечным Огнем, бодро стуча по плитам голыми пятками. Для Кузнечика это ощущение было новым, и он озадаченно, но радостно улыбался.
— Итак, нужно наполнение. Стихотворное. Давай, Майка, ты у нас творческий центр — рожай!
— Прямо здесь?
— А чего тянуть?
— Смотри, — хмыкнула девушка, — рожу, не будешь знать, куда прятаться… Ладно, сейчас!
Подошли к черным стенам с металлическими буквами. Алексей сказал:
— Тут мы только постоим немного и монетки кинем.
— А можно?!
— Конечно. Этот ритуал не смогла даже советская власть запретить. Вообще, это древний языческий ритуал. Помнишь, Майка, в «Шанхае» мы в чашку Императора Юя скидывали медь? А что такое Огонь? Это метафора самого Бога Яхве, имя которого в переводе — «Огонь Рождающий». Сорок девять огней Брамы являются центрами Высшего Сознания. В огне рождается Саламандра — знак его стихии, который разрушает любые формы, но своей потенцией несет очистительную функцию. Между прочим, Вавилонская армия, шедшая в поход, брала с собой не знамя — знамена появились гораздо позже, — а Огонь, и нес его специальный юноша-огненосец. Огненосцем будешь у нас ты, — Алексей ткнул пальцем в Кузнечика, попятившегося от такой чести, и достал из кармана свечку.
— А вы что, всегда это носите… свечки, да?
— В кармане у Мага не только бумага, — туманно пояснил Алексей. — Ну, что еще? Из чистого Огня Платон создает Чистых Богов. Огонь живет смертью Земли, Воздух же живет Смертью Огня — круг замыкается. Ты Библию читал, юноша?
— Проходили. На уроках религиоведения.
— Так вот, до первого греха люди на Земле огня не имели. После же их грехопадения, — в этом месте Кузнечик покраснел от слов Алексея, уже догадываясь, что эти двое совершенно безбашенных и голоногих связаны между собой прочной эротической цепью, — в райском саду отворились адские ворота, оттуда вырвалось пламя и явилось на Землю в виде пожаров, вулканов и так далее. Оно стало пугать людей вспышками в тех местах, где зарыты клады, и смущать появлением огненных бесов в воздухе. Кстати, когда умирает, например, алтайский шаман, сгорает его юрта. И все внутри сгорает, даже вещи из камня! Он сам обращается в Огонь. В общем, давай, возжигай свечу, юноша БЕДНЫЙ с взором ГОРЯЩИМ!
Кузнечик неуверенно вступил на гранит, к медной звезде с пожухлыми от жара гвоздиками, опасливо косясь на Почетный Караул с бутафорскими автоматами. Но девочка с бантиками и юноша лишь снисходительно смотрели на парня одними глазами, замерев. Они видели тут и похуже компании: гопников, пытавшихся плевать и даже мочиться в пламя, бьющее из центра звезды.
Алексей толкнул Майю в бок:
— Смотри, что я говорил? АКМ — Автомат Калашникова, Алогичная Картина Мира. Работает!
Они продолжили путь: впереди шел Алексей, контролируя соблюдение ВКМ, затем, прикрывая огонек свечи, следовал Кузнечик (к счастью, день был безветренный), и за ними уже следовала Майя. Они приближались к военной технике, установленной в глубине парка на постаментах: самоходным орудиям, гаубицам, танкам Т-34 и ракетной установке «Катюша».
Неожиданно у Майи родилось. Она тихонько, чтобы не распугать мамашей, запела, но ее голос слышали Кузнечик с Алексеем.
— Браво! — похвалил Алесей. — В тридцатые ты бы сгинула в застенках Лубянки или стала Генсеком.
Он подхватил:
Они прошли мимо стел с именами кавалеров Орденов Славы. Над стелами колыхались алые знамена. Обернувшись, Алексей рассказал:
— Вообще, магическая Орифламма…
— Оба-на! — воскликнула девушка. — А у меня в сумочке косметика-то «Орифлейм»! Набор…
— Отлично! Так вот, Орифламма первоначально была не золотой, а алой. Это знамя было послано папой Львом Третьим королю Карлу Великому в конце восьмого века нашей эры перед коронацией его на императорский престол. С конца десятого века Капетинги стали называть Орифламмой свое родовое знамя. Это уже было раздвоенное белое полотнище с тремя золотыми лилиями. Но в тысяча девяносто шестом Орифламма снова приняла форму раздвоенного красного знамени и стала стягом Французского Королевства! Знамя поднималось, когда война велась против врагов христианства или иных недругов Франции. Такая вот история, ребята, у стяга Красной Армии!
Они дошли до танка, который был облеплен детьми, приехавшими сюда с какой-то экскурсионной группой, поэтому Алексей повел колонну сразу к «Катюше». Тут он остановился и начал оглядываться.
— Чего ищешь? — деловито спросила девушка. — Я все взяла. Шоколадка, «Салют-Кола» — все в пакете.
— Нет, — загадочно покачал головой Алексей, — не хватает еще одной реперной точки. Мы где? У БМ-13, она же «Катюша». Не хватает женщины с этим именем.
— Ну иди, ищи.
Когда Алексей отошел, подозрительно оглядывая мам, сидевших на скамейках в тени елей, Кузнечик робко обратился к Майе:
— Вы откуда такие оба? Вы не из нашего города, приезжие?
— Мы? Здрассьте! Мы из Новосибирска. Из Академгородка.
— А-а… Вы как волшебники прямо!
— А ты думал, у нас в городе нет волшебников? Ходят с тобой по одним и тем же улицам. Только надо уметь видеть.
— Как?
— Научишься! Волшебник Рыбака видит издалека, а брата-Волшебника — и того дальше, — загадочно ответила Майя, раскладывая на теплом граните симороновские причиндалы. — Свечку поставь под машину, вот так! Видишь, как хорошо горит?
Тем временем Алексей подвел к памятнику молодую женщину-казашку. Смуглокожая, с простенькой прической, в цветастом недорогом платье и розовой косынке на голове, она растерянно улыбалась, держа за руку маленького трехлетнего мальчика. Майя обратила внимание, что они подошли к ним, уже приняв условия игры: казашка держала в руках свои сабо и крохотные сандалетки сына с воткнутыми внутрь теплыми синими носочками. И молодая женщина, и маленький мальчик отважно топтали асфальт парка босыми ногами, они у них были почти что одинаковыми: золотисто-коричневыми, маленькими и аккуратными.
— Вот! — представил Алексей. — Это Катя.
— Катя Исинбаева, — неуверенно проговорила та, разглядывая Майю с любопытством, но без страха. — А у вас какой-то праздник, да?
— Катя у нас работает продавцом и учится на культурологическом факультете! — объявил Алексей с торжеством. — Сам Бог послал! Нет, Катюша, у нас тут… ритуал.
— Какой?
— Разжигание Внутреннего Огня на Победу. Вот этому молодому человеку, — Алексей показал на Кузнечика, — срочно требуется Победа. У него полоса неудач. Так что угощаемся, принимаем «Салют-колу» и танцуем.
— Танцуете? А разве тут можно? Это же памятник!
— Памятник есть пир человеческой памяти, — заметил Алексей нравоучительно. — Какой же пир без танца? Кроме того, мы ведь Танцующие Волшебники!
С этими словами он подсадил малыша на постамент. Тот с визгом сразу же полез на горячий металл.
Но Катя, вопреки опасениям Майи, не издала обычного для молодых мам тревожного кудахтанья: «Ай, упадешь! Ой, порежешься! Ай, обожжешься». Казашка с любопытством следила, как ее трехлетний сын штурмует зеленые изгибы корпуса ЗИС-5 с пусковой ракетной установкой.
— Не боишься? — проговорил Алексей, хитро глядя на молодую мать.
Та улыбнулась застенчиво:
— У нас в Джезказгане говорят: если сын в три года бросил мамкину титьку — здоровый будет, если в два года попытался на лошадь сесть — сильный будет… Пусть привыкает!
Алексей разливал по пластиковым стаканчикам «Салют-колу». Шоколадку раскрыли, разломали. Один кусок ухватил карапуз, бережно зажал в руках, отчего шоколад стал быстро таять, а малыш успел еще и размазать его по щекам.
Пока все шло по хорошему сценарию. Не хватало только белоносочной Лили. Майя снова вспомнила тот самый вчерашний разговор и рассказала стих про деньги. К ее удивлению Катя тут же подхватила:
— Вот, — виновато сказала она. — У нас же сомы, в Казахстане… поэтому у меня — про сомы.
— Да будут сомы весьма весомы! — закричал Алексей, одаривая всех стаканчиками. — Ну что? Пьем за Победу, в парке Победы, на технике Победы, закусываем шоколадом «Победы» и запиваем «Салютом»! Ура, ура, ура!
Дурачась, он громко выкрикнул эти слова. Мамаши на скамейках поежились, глядя на компанию молодых людей с осуждением и плохо скрытой завистью.
— А у тебя отлично получилось! — похвалила Майя. — Сразу. Ты стихи пишешь?
— Да, — просто ответила Катя и засмеялась. — Правда, иногда такая чушь получается. Вот, например, вчера:
Майя, Алексей и даже Кузнечик улыбались ликующе. Женщина позвала сына:
— Гриша! Гриша, иди сюда, печеньку съешь!
Карапуз начал слезать с машины, чтобы подбежать к матери, его неловко подхватил Кузнечик, обнаружив робость перед маленькими детьми, и спустил с постамента. Катя дала сыну печенье, переступила на теплом камне босыми ногами и сказала:
— Ну вот, Гриня, мы хоть с тобой вволю погуляли без сандаликов, да?
— А что, не разрешают?
— Да свекровь… Она этого «босячества», по ее словам, не переносит! — вздохнула женщина. — Кутает Гриньку, как не знаю кто. И меня тоже. Вот, достала в своем магазине сабо, а они мне на размер меньше. Ничего, говорит, зато бесплатно! А с кривыми пальцами, мол, жить можно.
Майя посмотрела на ее ступни с едва заметными, но все же красноватыми пятнами мозолей и проговорила:
— Почти белый стих, пардон.
Казашка тряхнула короткими волосами, пошевелила пальцами ног, наслаждаясь свободой и теплом, и вдруг предложила:
— А танцевать давайте?! Я один казахский танец знаю, простой.
— Давайте!
— Отлично! — похвалил Алексей. — Казахский зикр — казаться путь всем будет сбывшейся мечтой!
И они закружились на плитах, перед машиной с воздетыми в небо металлическими направляющими ракетной установки, в жгучем каком-то хороводе и одновременно затейливом, с проплыванием по кругу, образованному движением. Через пять минут в это действо был вовлечен Кузнечик, но скоро устал, одышливо привалился к бетонному краю постамента.
А еще через минуту он вдруг смертельно побледнел и вжался в камень.
— Что случилось? — встревожился Алексей, подскакивая к нему.
Пацан показал глазами на дорожку и пролепетал: «Паук!!!»
По аллее парка действительно шла компания — человек пять, немытых на вид, каких-то вихляющих и вальяжных пацанов. Большие тракторные кроссовки давили асфальт, пинали все, что попадалось под ногу: от камешков до случайной пластиковой бутылки. В центре шел долговязый парень с руками-граблями, косой приблатненной челочкой и одутловатым лицом конченого наркомана.
— А вот сейчас и состоится твоя Победа, Кузнечик! — негромко произнес Алексей.
Он быстро обернулся к танцующим девчонкам и скомандовал:
— Девчонки! Своими танцами вы разожгли Внутренний Огонь. А он запалил фитили ракет. Давайте ощутим себя реактивными снарядами «Катюши» и дадим залп! Бежать за мной — за направляющим. Это все-таки реактивные управляемые снаряды. Готовы?
Казашка бросила взгляд на машину: Гриня уже забрался в кабину и увлеченно крутил руль. Он был в безопасности. Катя сорвала косынку и воскликнула:
— Давай!
— Внимание… огонь! — выкрикнул Алексей.
И компания рванулась на эту мощную, спаянную угрюмыми взглядами, готовностью ежеминутно творить насилие, группку. Паук, расслабленно прихлебывавший пиво, не сразу понял, что на него неслись по бетонным плитам, по обжигающим ноги стальным полосам, проложенным по тротуару, какие-то «ракеты»… пестрые, а одна как будто с развевающимся пламенем платья. Паук растерялся.
— Эй, мля, паца… — прохрипел он.
Но пацаны уже приняли решение. Впереди бегущих шло такое плотное облако энергетики, что парни посыпались в разные стороны, как потревоженные галки с дерева. И только Паук остался на пути летящего «залпа». Он побледнел, вскрикнул, выронил бутылку и бросился назад. По пути он запнулся о бордюр, упал и, вскочив, помчался дальше, с носом, измазанным кровью, крича сипло:
— Кузя, сука! Поймаю — убью суку! Мы еще встретимся!!!
«Залп» прекратил свой бег и развернулся, хохоча. Майя заметила, что они с казашкой пролетели босиком по битым стеклам в кружеве быстро высыхающей пивной пены — и хоть бы что. Девушка даже осмотрела одну и вторую пятку — ни следа.
Компания вернулась к «Катюше». И тут Алексей обнял Кузнечика за плечи и сказал:
— Видел? Мы их просто РАССЕЯЛИ. И так будет всегда! Запомни.
— Да, так.
— Не «так», а ТАК!!! Ну, громче! И подпрыгни. Вместе!
— ТАК!!!
Они рявкнули это хором, прыгая. Эхо прокатилось по парку. И даже маленький Гриня, крутивший дребезжащий руль, не испугался, а тоже заверещал из кабины: «Тяк, тяк!!!»
Путь Паука между тем лежал дальше, по прямой. Зажимая рукой разбитый о тротуар нос, он несся вперед, не разбирая дороги, в уме готовя немыслимые кары этому сосунку, одна другой хлеще и отвратительнее. Он сбил с ног какую-то девчонку-третьеклассницу, отчего та упала на спину, но удачно — ранцем. А Паук продолжал бежать и через несколько секунд ударился лицом во что-то мягкое и серое.
— Т-ты куда это? — удивилось мягкое.
— Пош-шел на х-х…, каз-зел!.. — забился Паук, но в тот же момент получил хороший тумак по лысой голове и притих.
Он крутился в руках патрульного милиционера, а второй, с рацией и дубинкой, стоял рядом, усмехаясь.
— Ты че такой буйный, парень?
От испуга Паук сжался. Но ни одной привычной отмазки на ум не приходило. Милиционер поставил его на ноги, держа за локоть железной рукой, и предложил:
— Ну что, карманчики посмотрим, бегун?
— А-а т-там че? Т-там… — забормотал наркоман и понял: поздно.
Из заднего кармана заскорузлых от грязи и пота джинсов милиционер извлек два каких-то пакетика размером с рублевую монетку и показал их напарнику:
— Оп-паньки! Кирилл, докладывай: два «чека». Попался, героинщик!
Будущее Паука было после этого определено окончательно.
Светлана Павловна, дородная женщина с прической-башней, передала запечатанный пакет Лиле и добавила:
— Лилечка, вы уж постарайтесь по дороге до двух завезти. Там, в Облстатуправлении, очень ждут!
— Конечно, Светлана Павловна!
— Вот за что я вас, из Советского, люблю, так это за исполнительность, — похвалила начальница. — Ну, счастливой тебе дороги.
Лиля вышла из здания центрального Бюро соцобеспечения и нацепила изысканные очки-хамелеоны. День распалялся над городом, не допуская на свою жаркую кухню ни ветерка, над парком монумента Славы вспыхивал ослепительной синевой, плавился мерцанием над Вечным Огнем. Лиля подумала, что сейчас где-то тут должны симоронить ее друзья. Но она тут же забыла об этом и перешла дорогу по «зебре» — аккуратная, звонкая, в шелковом бирюзовом платье, светлых колготках и ослепительно-белых босоножках.
И, уже открывая дверь своего красного Renault Clio, столкнулась с теми, о ком только что вспоминала. Ее друзья шли к остановке из парка. С ними была какая-то темнолицая казашка, чьих сородичей Лиля на дух не переносила, с таким же чумазым карапузом.
— О-о-о, — протянула женщина, поправляя очки, — и вы здесь?! Привет! Господи, ну опять вы, как босяки, шляетесь! И что, насиморонили себе нового клиента по фэн-шуй?
— Нет еще, Лиля! — беззаботно ответил Алексей. — Успеем, какие наши годы. Может, с нами прогуляешься? Мы Катю провожаем.
Лиля брезгливо поморщилась, даже не пытаясь скрыть раздражение.
— Спасибо, не надо. Я не привыкла… в таком виде! Да и дела у меня! Всего хорошего!
С этими словами, грациозно изогнув ногу в блестящей ткани, она уселась в машину, коснулась педалей, включила зажигание. Генератор заработал с присвистом, подвывая, и не завел двигатель. Лиля недоуменно попробовала еще раз — тот же эффект. С ужасом она поняла, что за оставшиеся полчаса она не сможет добраться на своей машине до областных статистиков. А компания, только что ею встреченная, стояла неподалеку и наблюдала за ней. Прямо перед собой Лиля увидела синий «судзуки» Алексея.
Женщина решительно высунулась из своего «рено», приоткрыв дверцу.
— Алеша! У тебя буксировочный трос есть? Дерни меня, а? — звонко прокричала она, уверенная, что все сейчас решится.
Но она ошиблась. Сокурсник, часто дававший ей в институте списывать курсовые, отрицательно покачал головой и приблизился к ней со своими девчонками и карапузом.
— Леша! Как же так?
Лиля вышла из машины и растерянно смотрела то на эту казашку, то на загадочно ухмыляющуюся Майю, то на Алексея.
— Не едет тележка? — осведомился он. — Не везет тебе, Лиля!
— Но ты разве…
— Принципиально. Как говорил Кон-Цзы, тот, кто вмешивается в волю самого Неба, получит наказание на Земле. Но есть ритуал. Надо сделать, чтоб тележке повезло. То есть она повезла!
На глаза женщины навернулись злые, отчаянные слезы. Солнце било в лоб золотым топором. Она облокотилась о капот машины и рассеянно подумала: хорошо еще, что предусмотрительно поставила автомобиль в тень, иначе бы он раскалился, как шашлычный мангал.
— Ну что, ритуал-то рассказать? — с интонацией великого Инквизитора спросил Алексей.
Лиля молча кивнула, содрогаясь при мысли, что ей сейчас предложат какую-нибудь очередную гадость. Она почти не ошиблась.
— Телега не везет, потому, что нет лошади, — рассудил Алексей. — В ПКМ ее нет и не будет, а в ВКМ ты можешь ее легко вообразить. И машина поедет.
— Как?!
— А так! Забирайся на крышу машины, возьми в руки воображаемые вожжи, представь лошаденку и выкрикни басом: «Ну, трогай, родная!»
У Лили помутилось в глазах. То, что предлагал ей сделать молодой человек, было равносильно стриптизу: здесь, у парка, на виду у недалеко расположенной автобусной остановки, напротив — страшно подумать! — районной администрации. Это погибель! Но… пакет желтел казенной бумагой на сидении машины, напоминая о себе.
Очень тихо пробормотав ругательство, что с ней бывало всего несколько раз в жизни, женщина торопливо расстегнула ремешки босоножек, на цыпочках встав на асфальт, и попыталась забраться на капот машины. Но ноги в колготках соскальзывали, и она чуть не упала. Компания злорадно захихикала.
Цепенея, женщина вернулась в машину. Она выполняла все действия автоматически, потому что другого способа сделать все это и не сойти с ума от стыда у нее не было. Надежно прикрытая тонированными стеклами, она стащила с белых, никогда не загоравших ног (ультрафиолет вреден!) колготки, боязливо вышла наружу; коснулась голыми подошвами шершавой поверхности, охнула от ужаса (это же грибок!!!), поставила коленку на металл (он был едва теплым) и, дрожа, полезла на крышу.
Рядом остановился «мерседес». Усатый мужик высунулся из машины, удивленно глядя на Лилю, сидящую на крыше и не знающую, куда спрятать свои бледные, как мороженая рыба, голые ноги, и спросил:
— Может, помочь?
— Да уже поздно, — успокоил его Алексей. — Она сейчас посмотрит, свободен ли путь, и слезет.
Мужик ухмыльнулся, опалив этим душу Лили от сердца до селезенки, и поехал дальше.
— Ну, давай, — подбодрила Майя, — Лилька, давай! Вожжи в руки и — «Но, р-р-радная!»
Руки не слушались, одеревенели. Молодая женщина насилу их сжала, принимая невидимые вожжи. До ее слуха долетело шрапнелью чье-то изумленное «Во дает!», и еще кто-то добавил со смешком: «Ниче коленки, видал?» Эти два попадания придали ей силы. Как будто уже потеряв все и выскакивая из окопа, она на миг представила себе впереди зад крупной, отчего-то серой в яблоках, кобылы и заорала дурным голосом:
— Эй, тпру-у-у!.. Тьфу! Пошла, залетная!!!
В этот момент мотор рыкнул и завелся, автомобиль задрожал, и Лиля, соскочив с крыши, бросилась в кабину. Босыми ногами она коснулась педалей и сообразила, что никуда уехать не сможет, потому что рычаг ручного тормоза надежно закреплен в положении «stand»[32]. Вот бы тогда «телега» ее понесла! Судорожно цепляясь руками за рычаги, она сняла автомобиль с тормоза и начала выруливать. В окошке показались смеющиеся лица Майи, Алексея и их новой знакомой — туземки.
— Идиот!!! — со слезами в голосе выкрикнула Лиля в лицо бывшему сокурснику, но в этом выкрике было больше минутной досады, чем настоящей обиды.
Кате и Грине было с ребятами по пути: жили мать и сын как раз за администрацией, в старом доме. Компания неторопливо перешла дорогу, глядя вслед удаляющейся машине. Алексей пробормотал:
— Ну все, Майка. Больше она к нам на чай не заглянет. Обида — смертная!
— Да почему? Успокоится и придет в гости.
— Для нее это встряска. Как с «тарзанки» прыгнуть.
— Не говори! Ну что, финал? Сколько побед! Император Юй бы обрадовался. Кстати!
Алексей вдруг поймал рукой что-то в кармане. Остановился, присел перед карапузом и, хитро улыбаясь, показал ему пузатого, похожего на ранетку божка.
— Гринь, ты знаешь, кто это?
— Като-та!
— Это Император Юй, — проговорил парень четко, — Победитель Драконов. Я тебе его дарю, чтобы ты тоже был Победителем! А ты, Кузнечик, им уже стал!
— Пабитител Длаконов! — повторил малыш, заграбастал фигурку в чумазую ручку и рассмеялся звонко.
Катя их слушала, а потом вдруг спросила заинтересованно:
— Алексей, а вы правда фэн-шуй занимаетесь?
— Правда, — удивился он. — Ты свекрови хочешь переоборудование квартиры предложить?
— Да нет… — Та поискала в кармашке платья, нашла за пояском и протянула карточку. — Вот. Это наш хозяин. Он уже всех нас в магазине задергал: найдите специалиста по фэн-шуй! Позвоните ему.
Алексей открыл рот изумленно, потом посмотрел на Майю, и оба расхохотались.
— Вот так Победа! Слышь, Кузнечик, не только у тебя сегодня День Победы.
«…Страшная находка сделана экспедицией французского археолога Жака Брешана, проводящего раскопки под иранским городом Кередже, в 60 километрах от Тегерана. На глубине, соответствующей культурному слою тринадцатого века, ученые наткнулись на компактную кузницу с небольшой плавильной печью, полным набором инвентаря и остатками медного литья. Также в кузнице были обнаружены скелеты четверых работников. Предположительно, они умерли от недостатка воздуха, так как кузница была наглухо замурована снаружи. На одном из скелетов сохранились остатки кожаной одежды и оружие — сабля, надпись на которой позволяет установить примерный год замурования четверки. Это приблизительно 1270–1280 годы, когда после осады войск мамелюков под предводительством Бейбарса Первого пала последняя твердыня ордена низаритов-исмаилитов, крепость Мусайаф в Сирии. К сожалению, установив эти факты, ученые так и не смогли ответить на главный вопрос: почему трое плавильщиков и их знатный спутник были заживо замурованы у своего горна…»
Контора, названная ими «Богатство и Знание», еще не имела ни богатства, ни знания, понятия не имела, как это богатство получить, а уже требовала конкретных действий, чтоб не было стыдно самим ее создателям. Поэтому Медный собрал то, что он называл «предсеминаром», где, по его замыслу, люди должны были пообтереться, попривыкнуть друг к другу в групповой работе. Он любил порассуждать о Хаосе, но в работе хаоса не любил. А сплотить людей мог только любимый «веревочный курс», с которого Медный начинал, когда закончил пединститут и когда получал корочки профессионального психолога.
Предсеминар решили провести на карьере Борок. Это было угрюмое — для ценящих экстрим! — местечко между Академгородком и самим городом, почти на излучине впадающей в Обь реки Иня. На десяток километров тянулись каменные отвалы и щебневые кучи. А сам карьер от глаз пассажиров проносящихся по Бердскому шоссе автобусов и маршруток закрывали могучие каменные валуны, разбросанные здесь при первичной расчистке его территории. Место это было отчасти мистическое. Говорили, что карьер расчищали уцелевшие после плена немцы, работавшие тут на двух погибельных работах: на строительстве подземного бункера в центре Новосибирска, где половину из них в сорок третьем затопило прорвавшейся в бункер водой, и на Борке, который сначала должен был стать мощным оборонительным рубежом, а после превратился в ординарный источник щебенки и плиточного камня.
Медный приехал на предсеминар, как обычно, загодя и расположился под ржавеньким навесом остановки. Мимо, ревя, лезли из ворот территории управления грузовики, над дорогой погрохатывали электрички. Медный потягивал пиво и спокойно обдумывал игры. В камуфляжной форме, в майке такой же раскраски и кепке, надвинутой на глаза, бородатый «Ласковый Дьявол» напоминал сейчас подгулявшего наемника откуда-нибудь из джунглей Панамского перешейка.
Первым приехал Шкипер, в неизменной своей желто-черной панаме на голове — летним вариантом шапочки. Он сел рядом с Медным на скамейку и без предисловий высказался:
— Вляпались мы с тобой, Медный, по полный пипец всем нашим помидорам!
— Ты о чем? О «БиЗе»?
— Какой там «БиЗ»! Я про ту штуковину, которую ты мне дал.
— Не понял…
— Могендовид твой. Шестиконечная звезда якобы. — Шкипер посмотрел на него круглыми, серыми и слегка навыкате глазами с немного красноватыми белками (от постоянного пребывания за компьютером). — Никакой это не Могендовид, а, как я тебе говорил, знак секты ассасинов. Улльра это называется, более того — улльра Хасана Гусейна ас-Саббаха, Великого Старца Горы, умершего примерно в десятом веке до нашей эры и создавшего тайную секту этих фанатичных убийц.
Медный посмотрел на друга задумчиво.
— Шкипер, ты не перетрудился ли? Что за ерунду ты несешь?! Какая улльра… десятый век до нашей эры? Да там косточки все сгнили вместе с улльрами старца этого твоего.
Шкипер хмыкнул. И что-то в его тоне все-таки заставило Медного насторожиться. Друг достал из своей сумки пачку листов-распечаток в мультифоре и передал ее Медному.
— На. Весь картридж на тебя извел, последнюю краску… Почитаешь на досуге.
— Это о них? Об ассасинах?!
— Да. О том, как этот старик до тридцати лет, почти как Иисус Христос, где-то шлялся, пастухом, что ли, был… а потом взял и один — один! — захватил Аламут, недоступную крепость на севере нынешнего Ирана. Там наверху был источник питьевой воды, по скалам горные козлы прыгали, а наверх вела всего одна лестница. Три человека с кинжалами могли сотню тыщ воинов остановить. Короче, засел он в этом Аламуте и давай диктовать свою волю этим… ну, шахам тогдашним. Позахватывал в Персии половину крепостей. А потом создал бизнес заказного убийства.
— В десятом веке?
— А ты думал? Тогда это самая фишка была. Все эти герцоги да курфюрсты друг с другом враждовали. Герцога Монферратского его же федоси… фидаины, кажется, укокошили. И все такое. Бабки за это брал, точнее — золото да драгоценности. А сам жил, как наш товарищ Сталин, с одним выходным кителем и сапогами. Аскет! Боялись его, как самой смерти. Ну а там, после его кончины, все это предприятие разваливаться стало. Люди начали воровать из общака, гонево пошло… как у нас, в России, в общем. И, в конце концов, их монголы замочили. Хулагу-хан взял приступом Аламут, тут ему крестоносцы помогли разгромить все это дело. Но, понимаешь, типа есть такое мнение, что секта до сих пор существует.
Медный расссмеялся.
— Ну да. Как масоны — великие и вездесущие.
— Ну, ты сам почитаешь. Слушай об улльре. Это действительно квадрат, на который наложен треугольник. Треугольник — знак Старца Горы. Его сопровождают эти вот магические цифры, которые там высечены на углах. Единица — тринадцать — двадцать один. Они составляют по каким-то параметрам священное число девяносто семь, а по общей сумме — полный аркан Таро. Про карты ты знаешь…
— А квадрат?
— Квадрат — это какое-то сокровище, оставленное Старцем. Я же говорю, он как нищий жил, ничего ему не надо было. Искали это золото и камни крестоносцы, искали наполеоновские войска в Египте, даже немцы, говорят, искали… но ни фига не нашли! Сокровище-Квадрат скрыт где-то в Горе. Но это не обязательно Аламут, это может быть все, что угодно, все, что ас-Саббах понимал под понятием «Гора». Вот смотри, как расшифровываются эти концы квадрата, которые ты принял за лучи звезды, этой хламидомонады твоей.
— Могендовида. Не путай хрен с пальцем!
— Вот эти, торчащие по сторонам, ведь квадрат вылезает из-под треугольника, — это Крылья, то есть соратники и последователи Старца. То, что торчит внизу уголком, является основой — Волей его, двигающей людьми. А тот угол, который не виден, — седьмой! — это знак бесшумного, тайного и неминуемого убийства, которое ждет каждого, кто станет врагом Старца. Во как круто!
— Круто, — без воодушевления сказал Медный, вертя в руках листы в мультифоре. — А ты с Валеркой созванивался? Что там с «сиреневым цветом»? Когда фото можно будет увидеть?
— Занят он, — с досадой обронил Шкипер. — Бабенку какую-то подцепил, которая в жанре «ню» обожает сниматься, и, похоже, в нее втюрился. Кто, откуда — не говорит. Потом, сказал, приеду — покажу. Так вот, ты, блин, не дослушал! Оттого что эта штука была в кармане у кого-то на семинаре, и случился этот свет во время зикра. Понимаешь?
— Нет.
— Мы же энергию выкидывали. Лис вон сказала, что она чуть ли не оргазм испытала, танцуя зикр. А эта штука просто сдетонировала, как взрывчатка, и даванула свою энергетику. Причем, говорят, отрицательная энергетика, разрушительная — она как раз сиреневого оттенка, а положительная — красного. Вот и получился эффект. Глаз не ощутил, а аппаратура зафиксировала.
— И что теперь? — уныло спросил Медный, пряча листы. — Радоваться или плакать?
Шкипер уже закурил, вертя в губах сигарету, и сказал очень серьезно:
— Думать, у кого «эта штука» могла в кармане оказаться.
— Зачем?
— Медный, блин! Ты сегодня тормоз вавилонский! Ты не понимаешь, что эта улльра — как жетон американских ментов? Знак ПРИЧАСТНОСТИ к секте. Причем секте-то не игрушечной, а типа вполне опасной. И прикинь, кто-то из наших имеет к этому отношение?! Да он голову тебе отрежет, как не фиг делать!
Медный долгим взглядом посмотрел на день, синеющий за железнодорожной насыпью, и вздохнул:
— Не верю я во всю эту белиберду мистическую, Шкипер. Писанина какого-то графомана, честное слово! Давай-ка лучше обсудим, как мы сейчас людей поведем: верхним путем или нижним?
Шкипер хотел было еще что-то сказать, но прикусил язык: из автобуса, остановившегося чуть дальше положенного места, уже выгружались Данила, Лис и остальные участники.
Гендерный дисбаланс в их группе был наконец преодолен: некоторые не пришли, но участвующие привели с собой новых людей. Данила притащил здоровяка в непроницаемых очках, которые тот, похоже, никогда не снимал, представил его Славой. Потом явился какой-то лохматый увалень, не толстый, но очень похожий на русского мужичка, проспавшего на печи всю жизнь, вплоть до полновесных двадцати пяти. Он представился:
— Сын плотника. Вот.
Медный и Шкипер переглянулись: Иисус пожаловал? Но ничего не сказали. А в группе девушек тоже наблюдалось прибавление: кроме светловолосых Лис и Сони, кроме рыжей Камиллы, были тут еще две барышни. Обе темненькие.
Одна — миниатюрная и белокожая, но со жгучими черными волосами, бойкоглазая, в цветастом широком платье, назвалась Олесей. Она была очень похожа на классическую японку овальным белым личиком и узким разрезом глаз, вишневыми губками.
Вторая же напоминала классическую японскую девушку из комиксов манга: прямые короткие волосики, на маленьком личике огромные глазищи. Она оказалась кореянкой во втором поколении по имени Су Ян. Бабушку ее еще в молодости вывез из расположения маньчжурского штаба Ким Ир Сена молодой пехотный капитан.
Обе девушки не дичились, сразу влились в шумный коллектив потенциальных сотрудников «БиЗ», а пока — группы «Лаборатория АNдреналин». Су Ян даже рассказала, как они недавно с ее подругой Ириной участвовали в настоящем симороновском ритуале: устилали розами путь девушке, которую хотели превратить в невесту. Одним словом, Су Ян оказалась по первому впечатлению «их» человеком.
Медный кратко представился, раздал всем повязки на глаза, пояснил, что все сейчас пойдут, связанные веревкой, до места начала предсеминара.
— Задача: групповое взаимодействие, помощь товарищам, восприятие мира без привычных анализаторов — глаз — и в полной тишине. Если веревка ослабевает — все, стоп машина. Кто-то остановился. Слушаем команды и свистки. Рекомендуется снять обувь, потому что на пути лужи и ручьи. Да и вообще, смелее, дамы и господа.
Все выполнили это условие. Олеся скинула свои, как обратил внимание Медный, очень дорогие босоножки с оранжевой платформой, а вот Су Ян, кореянка, замешкалась. Медный подошел. У нее уже были завязаны глаза, и вдруг она тихонько попросила:
— А можно не снимать?
Она словно бы ощущала его. Медный пожал плечами.
— Можно, — сказал он и положил в губы свисток. — Пошли!
Процессия, связанная одной веревкой, двинулась сначала по раскаленному, засыпанному каменной крошкой плацу перед въездом на карьер. Старые бойцы и боевые подруги «Лаборатории» терпели, новенькие же вели себя по-разному. Олеся, например, демонстративно взвизгивала, но шла, а Су Ян, казалось бы, страдала, что ей эту чашу не доведется испить. Она аккуратно переставляла босоножки с закрытыми носками, словно боясь наступить на впереди идущего.
Данила топал первым, таща всю цепочку, как хороший трактор: его каменным ступням было все равно, где идти.
Шагая рядом со Шкипером — они одни, да еще долговязый Иван в начале колонны, шли без повязок, предохраняя участников от опасного отклонения от маршрута, — Медный спросил:
— А эту… Верку, которая Сердючка, вытащить не удалось?
— Знает кошка, чье мясо съела, то есть скоммуниздила, — меланхолично ответил помощник. — Ничего. Я поручил Тяте-Тяте ее разыскать. Она с нее эти пятьсот рублей стребует. Хоть с живой, хоть с мертвой.
Они сошли с усеянного камешками плаца на пыльную обочину. Рядом неслись машины. Медный по себе знал, насколько пугает человека с завязанными глазами эта близость трассы, несущихся железных чудовищ. Ориентация теряется, все кажется ближе, чем есть на самом деле, и тебе представляется, что уже идешь по разделительной полосе, шаг в строну — и будешь размазан, распластан летящим автомобилем. Закалку этим страхом, — тем более что обратный путь они преодолевали тем же маршрутом, но без повязок, — проходили все, смеясь над пережитым.
Потом все спустились вниз. Тропинка потянулась между заболоченными лужами. Голые ноги идущих то и дело проваливались в холодные чашки земли, наполненные жижей. Тут труднее всего пришлось Су Ян. Она несколько раз чуть не шлепнулась, если бы ее не придержал шедший сзади рыжий Андрей, немногословный, серьезный парень. Медный гадал, в чем причина странного упрямства кореянки.
Но вот они уже миновали луг и вошли в заросли осоки, путаясь в высокой, примятой по тропке траве. Впереди грохотал настоящий горный поток. Предчувствуя тот шок, который охватит людей, Медный свистнул и приказал:
— Снять повязки!
Сняли. И раздались охи и ахи, удивленные возгласы. Идущему без глаз недоступны ни чувство расстояния, ни ощущение времени — все это молчит. Есть только Внутренний Путь, который каждый проходит в глубине себя, по кочкам своих фантомов.
Из городского бытия, с остановки на асфальтовом поле они попали на поляну в настоящем ущелье. Впереди по камням несся водопад и яростно грыз серые тела валунов, кипя пеной, как далекий Терек.
На самом деле в этом заключался феномен Борка, его чудесный секрет моментального перенесения человека в иное измерение. Среди каменных нагромождений, лишенных какой-либо растительности, шумела вода, специально отведенная рукавом из Ини с помощью хитроумного водовода. Она пролетала этот путь с бешеной скоростью, ибо конечное ее место назначения лежало на два километра ниже, в сердце самого карьера, который многим предстояло еще увидеть. Там, внизу, вода львом бросалась на породу, извлекаемую со дна, разгрызала ее, как орехи, смывала весь мелкий камень и крошку, шлифовала щебень до каленой звонкости. И чем дольше существовал карьер, тем гуще и злее был этот поток, с более громким ревом неслась вниз вода, все глубже становилось пробиваемое ею ущелье.
— Где мы?! — завопила Олеся. — Ка-а-кой кайф!
Но им предстояло еще пересечь этот поток, карабкаясь по валунам. Медный предупредил о том, что фотоаппаратуру и вообще все вещи, портящиеся от воды, лучше упаковать в приготовленные герметичные пакеты. Это, конечно, не Ниагара, но все равно — серьезно. Он напомнил ребятам простой принцип туриста-горника: прежде чем ступить на камень всей тяжестью тела, покатай его ногой, ибо камень, скорее всего, врет. При этом Медный искоса взглянул на кореянку.
Су Ян стояла, слегка побледнев. Впрочем, по ее изначально белому лицу вряд ли можно было что-то понять. Она посмотрела направо-налево, на то, как Данила молча забрасывает на могучую шею связанные за шнурки кроссовки, как Соня упаковывает свои белые сандалии, и взялась за ремешки обуви.
Через несколько секунд он все понял. И отвернулся, усмехнувшись, не желая смущать девушку.
Они перебирались по мокрым камням, хохоча в брызгах воды, сверкающих бриллиантовым разноцветьем. Запрет на речь был снят, и Данила, карабкаясь по камням, ревел Ивану:
— Ах, мать твою, засранец, волчина позорная, куда убежал! Руку давай!
А Олеся, дурачась, визжала:
— Мальчишки, мальчишки, па-а-даю!
Но все перебрались на тот берег без травм и ущерба.
Прошло несколько часов. Уже были сыграны «фирменные» игры «Лаборатории»: игра «Осьминоги», где сцепившиеся локтями тройки игроков пинали тряпочный мяч; «Монстры», где они решали непростую задачу пересечения пространства между двумя веревками; и «Электрозабор». Медный не принимал участие в играх, как и Шкипер. Он ходил со свистком и блокнотом, отмечая детали поведения каждого. Когда же на угольях зашипели первые шашлыки, а Данила открыл пластиковую канистру с молдавским домашним вином, Медный достал блокнотик.
— Так, ну ладно! — высказался он. — Начнем наш традиционный «Разбор пролетов».
— Почему «прОлетов»? — возмутилась Олеся. — Мы же все сделали!
Медный укоризненно посмотрел на нее. Олеся его уже очаровала: в ее гибком молодом теле дышала какая-то странная, совершенно животная и в то же время чистая страсть, самочья, не поддающаяся логике. Она была вся какая-то крепкая, как горошинка, и ловкая.
— Потому что по-настоящему многие из нас пролетели! А точнее все, по мелочам. Так, начинаем с Данилы.
— А почему с меня? — Данила уже ухватил шмат колбасы и жевал ожесточенно, не дожидаясь шашлыка.
— Потому что самый большой!
— Эх, Медный, не посмотрю на субординацию да вдарю! — пообещал Данила. — Сам знаешь…
— Разговорчики отставить! Адмирала на вас нет!
— Кого?
— Адмирала. Есть у нас такой тренер-судья, старый морской волк. Итак, продолжаем. Данила прокололся на переправе. Понадеялся на Ивана, замедлил темп.
— Русские на войне своих не бросают! — обиделся Данила.
— Но те русские, которые тормозят, на войне, как правило, гибнут, — ядовито заметил Медный. — Идем дальше. Соня, почему спряталась в камни, когда Лис балансировала на камнях?
— Я сережку потеряла, — потупилась девушка.
— А потом сразу нашла! Как только Лис прошла переправу. Боялась, что она тебя сковырнет в воду? Ладно, запомним. Кто еще? Камилла, много шуму из ничего.
— То есть как?! — оскорбилась Камилла. — Я вот ногу ушибла!
— Попроси Ваню, он поцелует, и все пройдет. На самом деле, Камиллочка, опять твое неистребимое кокетство. Иван, ты тоже хорош! Кого ты кинулся спасать, когда группа на лугу чуть не забурилась в канаву? Ага, Соню. А надо было помочь Даниле, он был важнее, потому что направляющий. А ты побежал типа к слабому. Так, Шкипера пропустим, у нас с ним потом разбор будет. Слава! — возгласил Андрей и столкнулся с презрительным взглядом: тот возлежал на траве, как на ложе императора, и жевал травинку. — Ты вообще никому ни разу не помог. Я очень внимательно следил!
— Я и не обязан, — обронил тот вполголоса.
Медный перешел к другим персоналиям, ощутив, как Слава сразу выломился из группы, как стал Иным. Сын Плотника не заслужил ни одного замечания, что его и расстроило, и он зарделся:
— А что я — хуже всех? Не пролетел ни разу?!
— Пролетишь, успеешь! — хлопнул его по плечу Шкипер.
А потом Медный попросил всех встать и подвел к обрыву. Он так и знал: из десятка глоток вырвалось восхищенное «Вау!», хотя многие видели эту картину уже не раз.
Под ними, под осыпающимися кручами, под почти отвесно уходящими вниз скальными обрывами расстилалась чаша. На дне ее возились игрушечные машинки великана: карьерные «БелАЗы» размером со спичечный коробок и похожий на письменный прибор шагающий экскаватор. Небо накрыло эту кастрюлю серого камня сплошной голубой чашей, и в центре ее сияла раскаленная кнопка — солнце. Потоки воды низвергались вниз, рассыпаясь искрами, — настоящий водопад. Это было чудо, которое никого не могло оставить равнодушным.
Когда все вернулись на поляну, поросшую жесткой стелющейся травой, и уже доспели шашлыки и лилось в кружки молдавское вино, Медный ослабил вожжи, предложив рассказывать истории из жизни. Тема: вредные люди. Те, кто мешает нам жить.
Первой подняла руку Камилла.
— Мне мешают жить вруны, — сообщила она. — Ну вот, например. Шла я недавно по Красному проспекту. Настроение в кайф, петь хочется. Подходит такая заплаканная девка и говорит: «Девушка, у вас нет пяти рублей на автобус? Мне доехать не на что, сумочку украли». Я ей: «Может, вам десятку дать? Автобус-то уже семь рублей стоит». Она такая: «Давайте!» Я ей: «А может, полтинник?» Она призадумалась, мнется: «Ну, тоже можно, молоко куплю для кошки». Я ей: «А стольник? Шампанского возьмете для устриц, а то их и кормить-то больше нечем». Тут она врубилась, что я над ней прикалываюсь, и пошла от меня. Побежала!
— А может, у нее правда не было? — робко заметила Су Ян.
Камилла смерила ее взглядом:
— Я-то ее помню! А она — нет. Она там уже неделю работает. Это заработок такой, понимаешь? Ну, подошла бы и сказала: «О’кей, я тут работаю. Сколько ты можешь мне дать?»
— Так она тебе это и сказала! — буркнул Данила.
— Так, погодите, — вмешался Медный. — Камилла, тебе больше мешает то, что она врет лично тебе, или то, что она в работе использует метод обмана?
— И то, и другое! — огрызнулась та и умолкла.
Медный обвел расположившихся на траве веселым взглядом.
— Итак, одну вредность мы выявили. Вранье. Что еще?
Данила наконец перемолол крепкими зубами кусок мяса и протрубил:
— Я хочу сказать! Мне вот не нравятся такие, которые без конца звонят, в долг берут. Вроде звонят: лясем-трясем, как делы, как-чего… А потом начинают ныть: у тебя ж есть, ты ж дашь…
— То есть тебе кто не нравится?
— Попрошайки! Нет, чтобы прямо сказать: ну да, знаю, что у тебя пять штук баксов в заначке лежат, дай до такого-то…
— Данила, конкретнее. Тебе не нравится то, что попрошайничают, или то, что ты отказать не можешь?
— Последнее, — лапидарно ответил парень и тоже смолк.
Но эти первые признания прорвали плотину. Посыпалось: мне не нравятся пацаны, плюющие на тротуар; мне не нравятся девчонки, идущие по улице, разговаривающие по мобильному и всех толкающие, потому что они не видят, куда прут; мне не нравятся угрюмые люди — улыбнись, человек! Кому-то не нравились толстые злобные тетки, кому-то — преисполненные чувством собственной важности пенсионеры, кому-то — «новые русские», которые часто паркуют машины прямо перед входами в магазины, на тротуаре, загораживая всем дорогу. Когда поток иссяк, Медный поднял руку, останавливая гомон, и уперся глазами в Су Ян.
— А вот что не нравится нашей новой участнице?
Су Ян снова неуловимо изменилась в лице, но теперь только чуть порозовела, и торопливо поднялась. В принципе, этого не требовалось. Все говорили с места, но девушка вышла на середину, и Медный сразу понял, зачем. Су Ян посмотрела куда-то поверх голов, на кромку карьера, и проговорила негромко, размеренно:
— Мне… мне не нравится жалость. Да, я знаю, что у моей матери были трудные роды. В Чите. Меня вытащили щипцами… ну такие, родовые щипцы. И повредили пальцы на ногах. Вы это видите. Так вот, стоит мне так… оказаться в городе… или на пляже — подходят. Говорят, мол, что я такая красивая! А потом, когда поговоришь с ними, так они и признаются: «Да вот, я понимаю, вы такая несчастная, мне хотелось вас обрадовать». Типа па-жа-леть! А мне не надо его жаления! Я счастливая! Вот так!
Последние фразы она выкрикнула уже почти со слезами. И, не совладав с собой, вернулась на место. Медный заметил, что Олеся приобняла кореянку и ласково погладила ее по голове. Этим девушка снова, вызвав отзвук какой-то ноющей боли в груди, понравилась Медному.
Он взял гитару. Усмехнулся:
— Ладно. Считайте, что мозговой штурм закончили. Сейчас мы попоем, а потом… а потом обсудим, как нам исправить всех этих вредных людей.
День катился к вечеру. Крышка небесной кастрюли синела, и в этой синей шали начинали поблескивать крайние угли костра. Медный сидел у его кромки, отложив гитару. Обсуждали семинар о вредных людях, о том, как их нейтрализовать, как обезопасить себя от грубости, хамства и агрессии на улице.
— Вот вы знаете, что такое нейТРАЛизация? — задумчиво говорил Иван, прослуживший, в отличие от всех остальных, в армии. — НейТРАЛизовать — значит ТРАЛить. У нас на минном тральщике мы мины учебные тралили. Идет судно с тралом и сначала ЦЕПЛЯЕТ мину. Потом ее на палубу поднимают, затем обезвреживают. С боевыми — то же самое. Значит, надо зацепить такого вредного человека, то есть заТРАЛить, а потом уже обезвреживать. А иначе ничего не сделаешь.
— И как это «зацепить»? Языком, что ли? — насмешливо спрашивала Олеся.
— Нет! Его интересом. Понимаете: идет тетка, ноги устали, сумка тяжелая, в универмаге на сто граммов обвесили, и цены подняли. Поговори с ней о деньгах. Пусть пожалуется. Выслушай. А потом…
В этот момент Слава, который почти не принимал участие в общей беседе (впрочем, Медный и не настаивал), неожиданно поднялся. В этих сгущающихся сумерках он впервые снял свои темные очки, и Медный наконец увидал его глаза — маленькие, злые.
Слава тоже встал, как Су Ян, и тоже вышел в середину. Он уперся в камни кожаными ботинками с грубым рантом (обул их сразу, как только перешел ручей!) и заговорил. Глухо. Резко. И поэтому его речь почти не встречала ропота. Ее пока еще впитывали.
— Нет, у вас тут круто. Я послушал. Все эти картинные восторги, ахи-вздохи и игривые придумки, которые здесь предлагаются уже и на продажу. Выглядят такой наивной шоу-буффонадой. Вы же семинар этот потом в бабки переведете? Типа: «Как нейТРАЛизовать свою вредность». Клиент попрет! Стороннего наблюдателя, в моем лице, например, ваш «накачанный энтузиазм» обескураживает настолько, что хочется спросить: «Что пили?» Знаю, что только вино. Но, кажется, и без него крыша едет. В конце концов, почему бы и нет? Одни морочатся с компьютерными играми, другие играют в «иного себя» — и те и другие все-таки симпатичней уставившихся в телеящик или вовсе наклюкавшихся водки «прожигателей времени». Но что-то все-таки настораживает… Да, я так подумал! Как может настораживать внимательного ребенка не в меру игривая веселость взрослых? Ну не могут они быть такими веселыми. Какие же они тогда взрослые? Какая-то ненадежность за всем кроется. Ребенок интуитивно чувствует, что закончиться это может плохо. Особенно когда последние деньги отданы за билет на очередной «семинар».
Медный хмыкнул. Слава уловил это и бросил ему, не оборачиваясь:
— Знаю! У вас стоит копейки. У более продвинутых, успешных, до чего вы пока не доросли (ничего, какое ваше время!), у них — пару штук. И не балуй! Симорон на золотом блюдечке. Люди бабки несут. Открывает ребенок наутро холодильник, не дождавшись, когда родители догадаются приготовить завтрак, а там пусто. «А мы деньги на семинар потратили, — говорит мама. — Знаешь, как там было здорово?! Ха-ха-ха…»
— А ты того… не утрируешь? — вдруг так же тихо и зло поинтересовался кто-то, Медный не отследил — кто именно.
— Да, конечно, это я так, для яркости сгустил немного, — криво усмехнулся парень. — Конечно, деньги не последние. Да к тому же вы тут с ними так активно боретесь. Подумаешь, выбросить пару-тройку сотен баксов на поездку в Египет? Или куда вы там собрались? Зато впечатления!
Вот тут Медный вздрогнул. Это была странная ремарка, тем более что о египетском предложении знали только Шкипер и Тятя-Тятя, которой тут вообще сегодня не было. Он завертел головой в поисках Шкипера, но, как назло, его не было: ушел снимать веревку, оставшуюся на деревьях после «Электрозабора».
— Все так, — продолжал Слава с прежним напором. — Но почему обязательно нужно бежать от действительности? Игра не может быть жизнью! Бег из серого мира к веселым огням заезжего балагана не может быть самоцелью! Нельзя же так буквально следовать детской сказке про бесшабашного деревянного мальчишку! «Поле чудес» или «Поле дураков» — зависит от точки зрения! — Он секунду помедлил. — Что-то сказки в голову лезут… Вот и Незнайка на своей Луне тоже угодил на похожий остров. Интересно: поймут ли дети? К чему это я? Возможно, «подкачка» кому-то и нужна. Слабы люди. Усталость — она похуже болезней. Но можно в конце концов музыку включить и заняться делом. ДЕЛОМ! Понятно?! И быть самим собой… Я все сказал.
Потом Медный долго думал, анализировал эту ситуацию. Слава наверняка ожидал, что поляна, стиснутая в ладонях огромных камней, взорвется возмущенными криками или аплодисментами. Но ни того, ни другого не произошло. Все молчали. И тогда парень, широко шагая через ноги полулежащих, вернулся на место — собирать свой понтовый, желто-красный новый рюкзачок.
А поляна принялась обсуждать его слова, как на Интернет-форуме, в его отсутствие.
— Да я, может, только жить начала, когда Симорон узнала! — вдруг высказалась Лис; у нее был низковатый, но звучный голос. — А про «будьте как все» — это мы уже проходили, знаем. Стройся! Равнение на середину! Шаг в сторону — побег! Я, между прочим, на симоронские семинары… Нет, Медный, не наши, ты знаешь, что я в Москву к этим Волшебникам ездила. Я на них гораздо больше потратила, чем пару сотен. Зато каких друзей обрела! И вообще, разве можно все деньгами мерить? Блин!
Данила тоже крепился. Медный видел, как он сверлил глазами спину Славы, в стороне собирающего рюкзак. Потом Данила резко выпрямился:
— У меня в квартире холодильника нету. В кафе жру. Блин, бедным детям заглянуть некуда. Так и жуют свой «Орбит» без сахара. А «Незнайка…», мля, был написан во времена, когда «литература не может быть не партийной»! Когда пели: «И как один умрем!» или «Сам погибай». Фильтровать надо сказки для своих примеров. А сам-то зачем пришел, кент? Дело делать или от дела убегать? Говори уж, чего там, все свои!
Но Данилу прервала мягкая речь Камиллы. И тут девушка вдруг показала себя не простой кокеткой, а вполне состоявшейся светской львицей. Она изогнулась на траве, положила одну босую ногу в подвернутых джинсах на другую, любуясь ею и шевеля пальчиками, приглашая также полюбоваться этим зрелищем и всех прочих. Камилла проворковала:
— Слава, ключевое слово — СТОРОННИЙ! Ты знаешь, эти твои слова с таким же успехом может говорить человек, который, сидя на скамейке, наблюдает за людьми, катающимися на карусели, или зритель, просматривающий репортаж о карнавале в Рио. Но если сравнить ощущения, то разница — очевидна. К первым он может присоединиться, ко вторым — увы! Кстати, касательно меры, ты всегда так: «в меру увлекаешься», «в меру любишь», «в меру живешь»? А что, и меры такие есть? Слава Богу, они мне не знакомы.
Он уже почти собрался. Камилла послала ему в высокую спину воздушный поцелуй. Кто-то стыдливо хихикнул.
— Ты знаешь, я пока никуда еще из моего мира не убежала. Только вот не серый он у меня. Какой угодно, но не серый — это точно! — со смехом добавила девушка.
Он забросил рюкзак на плечо. Снова, так же аккуратно переступая, пошел обратно и напоролся на эту босую ногу Камиллы, как на мину. Слава протянул руку, хотел откинуть, но рука дрогнула. В тишине слышно было, как он чертыхнулся и пошел по откосу, скользя по осыпающимся камешкам, огибая всю поляну.
Через полминуты его желтая майка уже мелькала на тропинке и, пропадая, спускалась к ручью.
— Дай Бог, чтоб не поскользнулся в своих бахилах! — тихо сказала Камилла.
Повисла тишина. Медный боялся нарушить ее словом.
— Странно, — проговорила тонким голосом Соня. — Я вот не люблю тяжелый рок, так я и не хожу на их сайты, чтобы сказать: «Люди, одумайтесь! Ваша наигранная оголтелость настораживает! Займитесь делом!»
Шкипер прыснул, склонился к ее уху, покрытому белыми волосами, и громко шепнул:
— Слушай, а думать о холодильнике — это достойное дело? Я как-то уж очень часто о нем думаю. Шашлыка нет уже?
Где-то там, в полусумраке, Слава уже перебирался по камням ручья. А здесь вечер прорезал возмущенный голос Олеси:
— Ребята, я не могу понять, почему мы должны защищаться от таких слов? Он попытался прочувствовать и не понял. Он живет обыкновенно, смотрит и не принимает наши игры. Так и не надо! Пусть играет в свои! А мы продолжаем кураж!
— Да! — подал вдруг голос дремавший, казалось бы, до этого Сын Плотника. Обрадованные такому пробуждению, все ему захлопали. Он почесал кудлатую голову, сел, потягиваясь, и сонно сказал:
— А у меня стих.
— Читай!
Медный кивнул обрадованно. Откуда-то сбоку вышел Шкипер: панама светилась в полумраке. Он бросил костру охапку дров — жидкие прутья осин — и проговорил веско:
— Я тут близко был, все слышал. Конкретно человек выразился. «В теме», что называется. Чувствуется опыт! Пожал бы руку, если бы успел, да вот топором была занята! В общем, не согласен. Спекулянт не может быть гением. Разве что гением спекуляции. Каждый, в конце концов, зарабатывает, как может. Одни — на доверчивых деревянных куклах, другие просто грабят таких вот любительниц провести уик-энд в Египте, что, кстати, более честно. Откуда денежки, мадам? Вы их наверняка лично не заработали. За чей счет банкет? У вас много еще этих лишних бумажек? Шепните адресок! Был у меня один товарищ: Делирий Тременс звали, писатель! Говорил он, что все от лени-матушки. И правильно говорил дружище Тременс.
Шкипера не перебивали. Он подбросил дров в огонь, который благосклонно принял худую жертву и даже разгорелся. Шкипер, поправив панаму, продолжил задумчиво:
— Есть такой эрзац-спорт. Называется бодибилдинг или культуризм. Вы когда-нибудь слышали о том, чтобы культурист победил на каких-либо реальных соревнованиях, типа по борьбе там или боксу, где могли бы очень пригодиться его шикарные мышцы? Я вот не слышал. И мы можем стать такими же качками не на своем месте. Только по части психологии. Не смогу объяснить, но чувствую, что это опасно. Для окружающих. Для тех, кто «не с нами». В конечном счете и для нас самих, но, по-моему, нам уже все равно… Извиняйте, ежели кого обидел.
Ему почти никто не возразил, только Камилла резко вспыхнула:
— Ты знаешь, Шкипер, это безопасно. Абсолютно. Есть разные пути к гармонии, и если я выбрала этот путь, и он дает мне гармонию, радость, деньги, удовольствия, то почему я должна от него отказаться? Из-за тебя или твоей сомнительной философии? Ты можешь жить своей жизнью, такой, какую ты сам себе выбрал.
Медный, притихший по ту сторону костра, вздохнул. И резюмировал:
— Короче, мы не зря провели время. Итак, выслушали критику, зализали раны… Значит, домашнее задание: придумать ритуалы против вредных людей.
— То есть против вREDных[33], с серединкой по-английски, — поправила Лис. — Ритуал Красной Рыбешки. Идешь в толпе и представляешь себе ее: плывет впереди, хвостиком машет и плавниками, в кого носом тычется, а к кому специально подплывает.
— Отлично. Еще?
— Еще молоко за вредность надо давать, — внезапно отозвалась молчавшая до сих пор Су Ян. — Только для этого корову надо иметь!
— Корову — найдем! — твердо заключил Медный. — Все, собираться надо, а то в камнях будем ночевать. Значит, дату вам Шкипер сообщит! Каждый приходит со своим подготовленным домашним заданием и действует по ситуации. Это наша любимая Управляемая Спонтанность, поняли?
Семинар по «НейТРАЛизации вREDных людей» наметили провести через неделю.
«…Я пью теплое парное молоко со странным запахом, стоя по колено в навозе, а молодой процветающий фермер Иван Рябчиков показывает мне плакат, который, по его словам, обеспечил ему отличные продажи племенного скота его фермы. Плакат изготовлен после консультаций с Симорон-технологом и изображает обыкновенную корову, пасущуюся на лугу. Текст гласит: „Корова в стандартной версии — $2100. Комбинированная окраска, черный с белым — $130. Кожаная обивка — $87. Бак для молока зима/лето — $70. Ноздри со встроенной вентиляцией — $17,20 (за одну). Многотональный гудок — $160. Голубые глаза (галоген) — $300“. Я читаю этот абсурд и понимаю, что российская деревня еще может удивить мир! А фермер тем временем сообщает, что оценен даже навоз на моих голых пятках: по его словам, я унесу его отсюда ровно на $32 доллара…»
Граждан Грузии, занимавшихся в Верхней Зоне Академгородка продажей цветов, звали Вано и Резо по документам, которые они давно показывали только милиции на вокзалах. А так, в народе, их называли Одинаковыми, ибо внешняя разница между двумя заросшими до глаз щетиной, кривоногими, гортанными сынами гор маленькой и очень гордой страны для славянского глаза оказывалась ничтожной. Поэтому Одинаковые существовали в массовом сознании местных жителей, как некий феномен удачно разделенных сиамских близнецов. Олигархами они не были, ибо продажей цветов в Академгородке давно занимались крупные городские фирмы при супермаркетах, но так, по мелочи, на потертый «мерин» с обломанными звездочками да шильдиками, на кирпичный, грубого вида коттедж у Бердского шоссе они себе накопили.
Цветы они возили из аэропорта на стареньком микроавтобусе «тойота», а в Городке арендовали для хранения своего нежного товара один из подвалов.
Пожар в доме, необъяснимым образом уничтоживший мастерскую сапожника, имел далеко идущие, хотя и не очень заметные последствия. Не поддавалось объяснениям полное, без останков, сгорание трупа гражданина Максурдина Абычегай-оола Джамшиевича, возможное только при условии температуры в подвале, сравнимой с атмосферой в печи городского крематория, где сжигают трупы под давлением. Но ни один эксперт не взялся бы объяснить, почему устоял дом, а потолок в подвале местами даже не был закопчен. В придачу явную околесицу нес вышедший из больницы Витька-участковый: про то, что шаман, дескать, жил себе да поживал, а потом вдруг обратился в Огонь. В итоге Витьке начальник МОБ приказал помалкивать, а сам взял в супермаркете пару бутылок дорогой водки, закуску и съездил на рыбалку с начальником районной пожарной охраны. Так появилось заключение пожарных о происшедшей в силу особых условий полной кремации человеческих останков, и районный судмедэкперт по просьбе начальства недрогнувшей рукой подписал эту бумагу.
Но о странном происшествии по особым каналам доложили Заратустрову. Полковник приехал на своем «Москвиче», похмыкал, походил по подвалу, вороша носком ботинка затащенное обратно в подвал несгоревшее тряпье. После него сюда нагрянула бригада СЭС, состоящая из крепких, как на подбор, молодых ребят и смешливых девчонок в белых халатах, которые вычистили, вымыли это помещение, произвели обеззараживание, а потом, навесив и наглухо закрыв новую дверь, удалились. А в журнале дежурного по штабу СТО Спецуправления «Й» появилась еще одна запись, которая гласила, что к объектам, подлежащим непосредственному ежесуточному контролю, причислен теперь и этот дом — объект под условным названием «Северное сияние».
Но для Одинаковых пожар имел только одно следствие: они очень встревожились, так как тоже занимали точно такой же подвал, только через три дома, вглубь микрорайона. Поэтому решили немедля проверить свое добро. Вано сидел в машине, а Резо пошел посмотреть, все ли в порядке. Вернувшись, Резо коротко спросил:
— Э, Вано, рос прал?
— Прал.
— Дэньгы давай!
— На дэньгы.
— Э! Зачем так мало!?
— Вай! Зачем мало? Рос прал, дэньги на! Сколко рос — столка дэньгы.
— Э, зачем дура гоныш? Ти рос прал?!
— Прал!
— Дэньгы давай!!!
Они давно уже привыкли изъясняться на таком тарабарском языке, а «Киндзмараули» и «Хванчкару» различали уже не по вкусу, а по этикеткам на бутылках. Эти двое начали ожесточенно ругаться у микроавтобуса, размахивая руками. Ругались долго, пока в голову им не пришла простая мысль о том, что если количество денег не соответствует исчезнувшему количеству коробок с цветами, то, значит, их просто-напросто обокрали. Грузины бегом кинулись в подвал, и самые худшие опасения подтвердились: примерно пять коробок с цветами, розами из Геленджика, как корова языком слизнула.
Добрые славяне по такому случаю непременно бы раздавили пузырь и с горя забыли бы об этом печальном факте, тем более что по масштабам бизнеса ущерб, в общем-то, был плевым. Но Вано и Резо обыскали весь подвал с фонарями, облазили каждую щель. Удивительно, что замки на стальной двери оставались исправными, в целости и сохранности. Все это выглядело необъяснимо.
Потом Вано сел передохнуть, прислонясь к одному из деревянных простенков, да с воплем провалился назад, в темноту, в пыль и кошачий помет. Деревянный щит, как оказалось, легко снимался изнутри, с другой стороны подвала, которая уже принадлежала ЖЭУ, и где хранили свои трубы да задвижки сантехники.
Грузины снова тщательно осмотрели лаз, через который проник в их владения вор. Сначала Вано сказал: «Вай!» — и показал Резо длинный черный женский волос, оканчивавшийся завитком. Затем в свою очередь Резо сказал свое грозное «Вай!!!» и ознакомил товарища с обломанной серебряной сережкой в виде полумесяца. Если бы оба родились не в горном ауле Цагери, а, например, в горах французской Юры, то они сказали бы: «Шерше ля фамм!»[34] Но в нашем случае грузины пошли сначала по более верному следу — к сантехникам.
Героев сантехнического фронта они нашли в каморке у электриков, также размещавшейся в подвале хрущевской четырехэтажки. Те сидели на продавленном диване в состоянии полного просветления, а количество пустых бутылок перед ними представляло состояние дел красноречивее всего. Виссарион уже не мог говорить, только дико вращал большими глазами, а Ванятка, заикаясь, с трудом пояснил, что ключей от подвала у них давно нет, очень давно, потому что…
— Прои… ик!.. бали! — доходчиво пояснил хмельной слесарь.
Оставалась одна зацепка — волос. Увы, Вано и Резо не вникали в повседневную жизнь микрорайона, а поэтому об истории с розовыми лепестками, произошедшей около домоуправления, не слышали. Зато у них тут был хороший мастер по драгоценным металлам Серега, который сразу же опознал злополучную сережку:
— А! Это Ирка Гоголева потеряла… подъезды моет в этих домах! Она ко мне вчера приходила, такую же хочет сделать.
Сначала Одинаковые хотели договориться по-хорошему. На переговоры был отправлен Вано, потому что Резо уехал в аэропорт за новой партией «рос». Вано нашел нужный дом, зашел и остановился в умилении перед открывшейся картиной: Ирка мыла пол.
Грузин, открыв рот, внимательно осмотрел ее голые ноги, блестящие от воды, сверкающие алым лаком на ногтях. На среднем пальце правой ноги — кольцо. Так Ирка стала носить драгоценность, подражая Людочке. Сильные ляжки ее переходили в крепкие ягодицы, обтянутые черными кружевными трусиками, — в утренние часы, когда подъезды уже очищались от давно выгулявших своих собак и спешащих на работу граждан, Ирка без церемоний задирала юбку, чтобы не замочить, и шуровала тряпкой.
Последняя замечательная часть ее тела произвела на Вано сильное впечатление — такое, что он позабыл даже остатки своего квази-русского наречия, и поэтому, облизнув губы, сказал просто:
— Э! Рос давай взад, да?
Ирка обернулась. Грузин подошел незаметно и стоял, поедая глазами ее кружевные трусики и то, что было под ними.
— Че-го-о? — протянула женщина, а потом, сообразив, что ей предлагают, рявкнула: — Че?! Я те щас дам «рос взад»! Ах ты, паразит, чего захотел!
И, хотя Ирка мыла подъезд руками, по-честному (за что ее очень уважали жильцы!), швабра всегда стояла наготове и сейчас с хрустом сломалась на круглой стриженой голове Вано. Тот с позором бежал и через несколько часов доложил вернувшемуся с цветами Резо, что по-хорошему договориться не получилось: рос давать взад не хочет, деньги тоже. Резо налил лицо кровью и скрипнул золотыми зубами:
— Зарэжим!
Ирка даже не задумалась о последствиях своего поступка. Вечером она пожаловалась Людочке:
— Вот, Ваше Высочество, тень вашей харизмы и на меня, бедную фрейлину, легла! Представляешь, подходят чуть ли не на улице и говорят: типа, давай-ка в зад! Ничего себе!
— Какой ужас! Кто это? — изумилась девушка.
Ирка махнула рукой.
— А, Одинаковые наши, генацвале. Розами торгуют, знаешь?
На столе у Людочки все еще стояли цветы. Ни она, ни Ирка не догадывались, что эта общежитская комнатка сейчас была осенена древним символом Совершенства Мира, мистического его центра, значение которого хорошо понимал Даниил Андреев.
Людочка только что вернулась из душа и примеряла новый лифчик с выпуклыми чашечками, делающий ее грудь раза в полтора больше. Это Ирка нанесла еще один визит в бутик «Этуаль», уже по секретному соглашению с Алеханом! Людочка выхватила из вазы розовый цветок, предусмотрительно лишенный шипов, прижала к груди и подошла к зеркалу: алая роза цвела под розовым левым соском. Ее Высочество любовалась собой.
— Хороша! — оценила Ирка и попала в точку. — Просто Афродита!
Роза, согласно преданию, впервые расцвела, когда эта ветреная богиня вышла из морской пены. И сейчас Людочка, стоящая мокрыми босыми ногами на полу, как когда-то Афродита на камнях храма Зевса, вызывала ассоциации и со своей божественной парой, и с христианской Девой Марией, которую также символизирует роза.
О происшествии с представителями грузинской диаспоры обе уже забыли.
На следующий день Людочка поехала в город: Ирка нашла знакомого травматолога, который за счастье провести с ней вечер в кафе согласился оформить Людочке справку о полученном сотрясении мозга. Такая справка могла пригодиться в момент приближающегося часа Икс. Академик Шимерзаев заканчивал отлеживаться в больнице, а после выхода обещал приступить к решительным действиям по изгнанию девушки из института.
Поехала она в голубом своем платье. На косточке одной ноги болталась черепашка, а другую босую ногу она украсила браслетом из алтайского гематита: она сама не знала, отчего вдруг решила нацепить на щиколотку этот кустарно сделанный браслет из черных, блестящих плашек. Кто-то когда-то привез из поездки на Алтай. Но смотрелся он роскошно, да еще на ее начавшей бронзоветь коже. Людочка теперь ни за что бы не променяла эти украшения на какие-нибудь ординарные, пусть и модные, закрытые туфли и со страхом ждала момента, когда теплый август закончится и начнется холодный сентябрь. Тогда придет время пользоваться обувью. Но именно в этом, нынешнем состоянии она казалась себе легкой и воздушной. Даже вечная ее ненависть к своим неуклюжим ногам и вообще к собственному телу улетучилась — она его полюбила.
До одной из узловых станции метро — площади Карла Маркса с трамвайным кругом, на котором истерично визжали колесами по рельсам трамваи, и рядом бурлила малая «барахолка» она добралась на прямом автобусе из Академгородка, сидя на заднем сидении и радостно смотря в окошко. Но там, выйдя на горячий и заплеванный асфальт перед входом в метро, она в ужасе сжалась: городская атмосфера оказалась так не похожа на спокойную, добрую картинку Академгородка! Вокруг все куда-то неслись, бежали, толкались. Стояли угрюмые типы с надписями на табличках, стиснутых в руках: «КУПЛЮ ЗОЛОТО» — по их лицам было понятно, что золото они могут только отнять, причем вместе с жизнью. Какая-то бабка, вопя надрывно «Чибрики-чябуреки!», проехала колесами тележки по ее голым ступням — и девушка в страхе прижалась к прохладной стене, под козырек метро, на шелуху подсолнуховых семечек и мохнатый свалявшийся пух.
Так она и стояла, соображая, в какую сторону ей теперь двигаться.
В это время Людочка услышала мяуканье. Оно показалось странноватым, хотя именно в этом месте, в середине трамвайного кольца, обычно сидели торговцы живым товаром, продавая самую разную простую живность: щенков, котят, кроликов, черепашек и даже удавчиков. Покрутив головой, девушка увидела странную пару. Две девчонки продавали котенка, пушистым черно-белым комочком выглядывавшего из рук одной из них. Однако этот котенок молчал.
Одна девчонка стояла, а другая сидела внизу в большой коробке. Та, вторая, была невысокой, с неправдоподобно белыми волосами, и она почти полностью, со всеми своими голыми ручками и ножками, умещалась в коробке.
Девушки, конечно, продавали котенка, но чудно было наблюдать, когда к ним подходил кто-то прицениваться, а они начинали… мяукать. Та, что держала животное, хрипловатым, низким голосом вопрошала: «Мяу?» — на что сидящая в коробке отвечала: «Мяу… Мяу? Мяу!» Выслушав этот мяукающий диалог, люди крутили пальцами у виска и отходили. Какая-то парочка, правда, вволю посмеялась и даже подмяукнула, дурачась, а полная дама с сумочкой от испуга бросилась через пути, едва не попав под трамвай.
Людочку это заинтересовало. Она робко переступила через блестящие рельсы, чувствуя под ногами вытоптанную жесткую землю этого пятачка, и подошла к странной паре. Рядом мужик выбирал кролика: щупал животных и гладил по длинным ушам. Девушка встала за его массивными плечами и коротко мяукнула:
— Мяу!
Девчонки переглянулись. Окинули взглядом ее платье и украшения на щиколотках. Видимо, готовность Людочки вступить с ними в разговор на условном языке сделала свое дело. Сидящая в коробке спросила вполне человеческим голосом, мелодичным и звонким:
— Возьмете котеночка, да?
Людочка покраснела и пролепетала:
— Нет… Я в общаге живу — некуда.
В это время мужик поднял одного упитанного белого кролика за пушистые уши, объявил: «Беру!» — и начал отсчитывать деньги. Торговка кроликами заботливо проговорила:
— Вы его в опилочки посадите, он у вас и пахнуть не будет. Только опилочки-то, опилочки вовремя выметать, и все.
— А мне до фени, — объяснил мужик, — я для еды беру. Спасибо!
Людочка вздрогнула от ужаса. Глаза ее сразу наполнились слезами. А мужик уже шел прочь, засунув животное в спортивную сумку и размахивая ею небрежно. Увидев, что Людочка готова вот-вот разрыдаться от услышанного, блондинка выскочила из коробки и нежно взяла ее за руку своей хрупкой белой лапкой:
— Не расстраивайся ты! Чтоб он им подавился! Меня Соня зовут. А тебя?
— Лю… Людочка, — пробормотала та, глотая слезы.
Обе девчонки — и долговязая, и маленькая — тоже оказались, как Людмила, босы. Стоя рядом, разговорились. Высокая представилась, назвав себя необычно — Лис. Но Людочка не удивилась, ведь она тоже теперь была Принцессой!
Оказалось, что обе продают котенка не просто так, а по-симороновски.
— Понимаешь, — объясняла Лис, — у Соньки кошка окотилась. Мы всех раздали знакомым, не топить же! Один остался. Смотри, пушистый, хоть и не перс. Можно продать, конечно, но черт его знает, в какие руки он попадет! Может, к такому же вот уроду, — она кивнула в ту сторону, куда скрылся мужик. — Этому котеночку мама нужна хорошая. Такая, как родившая его кошка. А как маму найти?
— Только мяукать, — подсказала Соня. — Ну, мы и решили встать и мяукать. Если кто отзовется, значит, мама обязательно отыщется! Ты вот, например… Жаль, ты котенка не можешь взять! Ты сразу врубилась, как надо реагировать! А эти ничего не понимают.
Между тем жизнь на кольце, распаренная солнцем, замирала. Женщина рядом продала второго кролика и ушла, собрав сумки. Мужик завернул в мокрые тряпки своих удавчиков, собрал их в ящик и тоже ушел. Покинули это место и собачники. Щенки, огорченные невниманием покупателей, тоскливо скулили. Лис решительно опустила котенка в небольшую сумку: «Иди, маленький!» — и объявила:
— Кто куда, а я хочу посидеть где-нибудь и поесть мороженого! Еще бы попить чего-нибудь холодненького.
— Пойдем с нами? — предложила Соня.
Людочка с радостью согласилась. Девчонки ей напоминали Ирку: такие же простые, веселые, не боящиеся показаться смешными. На Соне было светлое платье в мелкий горошек, в котором она походила на подростка, особенно с ее круглыми детскими коленками. Лис же была одета в красные шаровары раструбами, из блестевшего на солнце плюша, и в черную газовую блузку, открывавшую подтянутый, плотный живот и полную грудь в черном лифчике.
— Это штаны «пао-пао», — похвасталась девушка. — Мне друг из Кореи привез. Их с обувью вообще не носят!
Людочка кивнула: она хорошо понимала Лис.
Девушки расположились под тентом кафе на другой стороне площади, откуда не было слышно надоедливого трамвайного звона и визга, а только виднелся вытянувшийся в небо скелет двадцатиэтажной гостиницы «Сибиряк», которую не могли достроить уже двадцать лет. Обширную территорию бывшей стройки, шершавые бетонные плиты, заняли торговые ряды челноков. Тут и без навеса было уютно, прохладно. Людочка в своих браслетах и Лис в «пао-пао» напоминали корейских домохозяек, находящихся в процессе ленивого шопинга.
Взяли по мороженому и еще бутылку джин-тоника. Людочка рассказала, как ей симоронили «на Принцессу», и девушки восхитились:
— Круто! — оценила Лис. — Шикарный ритуал! Говоришь, «пРОЗрение» называется?
— Ага! Надо нашу Камиллу через него пропустить, — подсказала Соня.
— Ну да! Не надо! Она и так ухажеров налево и направо штабелями укладывает, — возразила Лис. — Надо лучше эту кореянку, новенькую. Ты видела, какая у нее проблема? Ну, подумаешь, мизинцы на ногах кривые, щипцами помяты. Даже не заметно сразу. А она комплексует.
— А вы тоже симороните?! — поразилась Людочка — Я думала, одна Ирка у меня такая!
Девушки рассмеялись.
— Ой, мы так симороним, что иногда аж жутко становится! У нас есть руководитель — Медный.
— Медный?
— Медный Будда, — серьезно пояснила Соня. — Он на самом деле какое-то там по счету воплощение Будды. Ты бы видела! Такой бородатенький, а глаза — как у Бога!
— Вы, наверно, девчонки, все в него влюблены?
— Да нет. У нас тут влюблен каждый в своего.
И Лис, хитро блестя глазами, хором с Соней негромко продекламировала:
Людочка снова зарделась: ей еще не приходилось слышать в таком ключе про совокупление и либидо. Подперев голову кулачком, она сказала:
— А мне вот жениха Ирка симоронит. Только я теперь Принцесса, значит, мне Принц нужен.
— Симоронь и жди, конечно! — поддержала Лис. — Обязательно будет! А Медный вот еще что говорит:
Они с Соней расхохотались, давясь джин-тоником, так и не сказав последнего гвоздевого слова. И девушка улыбнулась с ними вместе. А потом пожаловалась:
— Мне все время кажется, что, если я разденусь, меня… изнасилуют сразу! Хотя иногда сейчас к зеркалу подхожу голая, смотрю на себя и думаю: кому все это нужно?
Лис хмыкнула и повела красивыми плечами:
— С этим у нас особых проблем нет. Нет, это не значит, что у нас там сплошная «групповуха». Я хочу сказать, что научились к своему телу относиться, как… ну, как…
— Как к телу, — подсказала Соня, — инструменту для наслаждения и не более. Для остального есть душа.
— Ну да, точно! Я когда в психологический «кружок» к Медному пришла, то жутко закомплексованная была. Не то что там раздеться — босой на улицу боялась выйти: не дай Бог что подумают! А на тридцатое мая мы с одной нашей девчонкой, Камиллой, провели «День Свободных Маечек». Это была встреча лета…
— Как это?
— А ТАК! — улыбнулась рослая красавица. — Наш дизайнер, Шкипер, нарисовал нам такие маечки… на теле. Камилле красную, а мне — черную. Там даже надписи были какие-то. Да, Соня?
— Ну! У тебя — «Свободу Папе Карлосу!» — подсказала блондинка.
— Да. И в них мы прошлись по улице.
— Господи! — испугалась Людочка. — С голой грудью, что ли? Совсем-совсем голой?!
— Конечно! Кстати, ощущение фантастическое. Камилла хохотала, как бешеная. Особенно прикольно было, когда мы фрукты в палатке покупали. Помнишь, Соня?
— Конечно!
— Торговец, который нам дыню продавал, мялся-мялся, а потом и говорит: «Зачэм, дэвушка, такой обтягивающий носишь? Вай, все соски видать!» А Камилла ему: «А я не ношу. Они у меня такие с детства. На, потрогай».
— И он потрогал?
От смеха Лис съехала с пластикового стула, затопала голыми пятками по плитам.
— Он, бедолага, аж гирьки свои с весов рассыпал! От испуга! И мы шли, конечно, все «в шоколаде»: с дыней, с гроздьями винограда, с персиками.
— И в милицию не забрали?
— Забрали. Вернее, в машину посадили. Менты тоже смотрят. Я им говорю: «Мальчики, вы тоже потрогать хотите? Трогайте, только по-быстрому, а то эта краска такая нестойкая, сейчас в духоте течь начнет — машину не отмоете!»
— Главное — не хамить! — подсказала Соня.
— Да. Так они нас с ветерком доставили. За три секунды. Домой к Медному.
— Да-а, — протянула Людочка и украдкой посмотрела на свою грудь, заметно уступающую по размерам выпуклостям подруг. — Я бы тоже так хотела…
— Приходи на Симорон-движняк «НейТРАЛизация вREDных людей», — пригласила Соня. — Там можно будет всласть подурачиться. Уже готовимся!
И она назвала Людочке день и час.
Травматолог, как оказалось, сидел буквально в двух шагах — в платной клинике, расположившейся в помещениях детсада за жилыми домами. Девушки проводили Людочку. Они прошли гордо по Маркса, шлепая по новенькой тротуарной плитке и распугивая расфуфыренных, цокающих каблуками студенток из расположенной неподалеку «блатной» Торговой академии.
А потом Люда получила справку. Седенький дядечка все косился на нее, видимо, мучительно выбирая между ней и Иркой. Затем она поехала домой.
Город Принцесса завоевала тоже.
Строго секретно. Оперативные материалы № 0-988Р-36551652
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел дешифрования
Шифротелеграмма: Центр — СТО
…Установлен интерес зарубежных оккультных кругов к общинам ромов (цыган), проживающих на территории СТО. Приказано собрать весь доступный материал, с вычленением наиболее энергетически сильных источников. Об исполнении доложить в течение 48 часов.
— Ты кто? Цыганка?! Да какая ты, в пикалку, цыганка! — бубнил Левка Грязный, пытаясь одной рукой раздернуть молнию джинсов. — Давай, давай, чувиха, минетик мне быстренько сделаешь, и все — свободна, гуляй…
У него это плохо получалось, потому что второй рукой, лежащей на затылке Патрины, он пытался пригнуть ее черную голову вниз рукой, твердой, с мозолями от кастета и со сбитыми костяшками пальцев. Мощными «омоновскими» ботами он прищемил ей пальчики босых ног, но Патрина не ощущала боли, а только ужас, стыд и… бессилие.
Надо же ей было отойти от Мириклы — в киоск за газировкой! Тут ее и углядел этот толстый, сальный, с тяжелым духом немытого мужского тела, исходящего от его живота, вываливающегося из тельника. Он поймал девочку за волосы и задержал на месте; Патрина даже вскрикнула от неожиданности, а он, глядя в ее смуглое лицо, начал допытываться: кто такие, из какого табора, почему работают на чужой территории, кто крышует. Но Патрина не отвечала, и Левка-Грязный, один из «смотрящих» за территорией вокзала, взглянув в ее глаза, заметив «фенечки» на руках и джинсовую рубашку вместо традиционной цыганской одежды, сделал вывод: бродяжка, бесхозная, косит под цыганку. Значит, можно с ней позабавиться. На что они еще нужны, эти девки?
Он завел ее за пивной киоск, где утоптанная земля прокисла от мочи (тут располагался негласный туалет), притиснул животом к дощатой стенке и пытался наклонить ее голову с горячими, нагретыми солнцем волосами. Но Патрина стояла, как стальной, негнущийся прутик. Он вел себя нервно, навалился на нее, наступил на ноги и все равно ничего не мог сделать.
И она тоже — ничего не могла сделать. Патрина видела это тело насквозь, как на экране рентгеновского аппарата: и забитые черной слизью легкие, и болезненно увеличенную печень, и гнилой член в квадратном пересечении бедер. Она могла бы невидимой рукой взять его, например, за темнеющие лепестки почек и сжать. Но Патрина не позволяла себе этого сделать. Она была устроена так, что не смогла бы сознательно причинить вред человеку, пусть и опасному для нее. Этот внутренний запрет блокировал в ней любое агрессивное движение. Почему, отчего — Патрина не понимала. Но, видимо, так было задумано, чтобы спасти ее от саморазрушительной власти над другими людьми.
Пахло мочой. Болели ее ступни, втоптанные в грязь его ботинками. Все пространство вокруг обволакивал тяжелый дух пота и спермы. Это было концом — она оставалась почти беззащитной. И где-то в глубине сознания понимала: если кричать, вырываться, будет еще хуже — ударит, а может, и полоснет по лицу. Не зря у него в кармане ножичек-выкидушка: вон он, стальной, хорошо виден! Тем временем Левка-Грязный с хрустом разорвал на ней ветхую джинсовую рубашку, приговаривая:
— Давай, давай, козявка, я люблю, чтоб титьки болтались голые… А то личико ножом попишу — мамка не узнает!
Ветерок, пробивающийся сюда слабыми порывами, холодил оголенные груди.
Они с Мириклой попали на вокзал всего несколько дней назад. Выхода не было. Когда пробирались по железнодорожным путям, подлезая под пахнущие мазутом вагоны, Мирикла вдруг, оказавшись между двух товарняков, присела на корточки, вдавив ступни в острые камни насыпи, и обхватила ее, стоящую рядом, за плечи. Седые пряди выбивались из черной волны волос.
— Девочка моя! — неожиданно отчаянным, непривычным голосом воскликнула она. — Патри, милая, только ничего не бойся! Ничего! Ты — Царевна! Я всегда буду рядом. Это все скоро закончится, девочка моя, очень скоро. Но нам надо пока подождать. Нам надо выстоять. Они, эти люди, за нами охотятся. Они если найдут нас, то меня просто убьют, а тебя… тебя убьют очень страшно, могут отрезать голову, Патри! Только не бойся. Это ужасные люди. Они живут давно. Наложив заклятье на меня и на тебя, они испортили нам жизнь. Нам нельзя быть обнаруженными! Мы побудем тут, на вокзале. Будем гадать… Ты же умеешь гадать, да? Я тебя научила. Мы не будем ничего ни у кого красть, Патри, я тебе обещаю, не будем никого обманывать, честное слово! Просто гадать, ну и принимать подарки… если они будут. Ты веришь мне, Патри?
— Да, Мири, — кротко ответила та, она действительно верила. — Мири, а тут, на вокзале, тоже живут цыгане?
Женщина горько усмехнулась уголком красивых губ:
— Нас всех называют ЦЫГАНАМИ, Патри… Но мы-то с тобой — РОМЫ. Понимаешь? Мы же из Индии. А тут работает шайка попрошаек из Таджикистана. Никакие они не цыгане, только юбки такие же, кожа такая же, и маскируются они под наших. Ты же видишь, Патри, они другие. Они носят монисто неправильно, у них фальшивые монисто, Патри. Они ромского не знают, крымы не знают, у них вайды нет нормального, всеми выбранного. Они таскаются в кроссовках всегда, в любую погоду, потому что хотят выглядеть, как приличные, иначе им не подадут. Мы — другие, Патри!
Они были на самом деле другими. Мирикла не бегала по огромной площади с роскошным зданием вокзала с одной стороны и сверкающим рафинадным кубом гостиницы «Новосибирск» — с другой, как эти темнолицые и хриплоголосые женщины, которые на вид все были гораздо старше ее. Мирикла стояла в тени, в уголке, но некоторые люди, особенно тридцати-сорокалетние женщины с усталыми лицами, почему-то сами направлялись к ней, протягивали натруженные стиркой руки и потом застенчиво отдавали, торопливо раскрывая кошелек, небольшую купюру. Мирикла никогда не просила денег, а у некоторых их и не было, и они, виновато улыбнувшись, так и уходили. Патрина тоже гадала, в основном любезным пожилым дядькам и солдатам. Эти, последние, почему-то ее особенно любили, обступали гурьбой, смеялись и щедро одаривали: кто сыпал мелочь, кто отдавал недопитый лимонад — на раскаленной площади очень хотелось пить! — кто покупал в киоске шоколадку.
В общем, Мирикла и Патрина не голодали. Собранных денег хватало на свежий белый хлеб и копченую курицу. Эту нехитрую еду они съедали в товарном вагоне за депо. Видимо, в этом вагоне возили лошадей. Запах конского навоза и соломы, пропитавший его стены, мог бы свести с ума любую изнеженную горожанку. Но эти запахи Патрина полюбила еще во время приездов в табор и поэтому с аппетитом рвала крепкими зубками куриное мясо, отламывая мягкий хлеб.
Они перед едой помыли руки водой из бутылки, а потом, раздевшись до пояса, тщательно вымыли грудь. Мирикла строго запретила пренебрегать элементарной гигиеной. Любуясь ее грудками, шарообразными и плотными, как апельсинки, старая цыганка пробормотала:
— Ты будешь просто красавицей, Патри. Ты уже сейчас красавица! Твоя грудь — как у богини Шивы, а ступни — как божественный цветок лотоса — ты их не испортила. Твой жених…
Она запнулась. Выливая на грудь остатки воды, Патрина спросила:
— Что жених, Мири? А когда у меня будет жених?!
— Будет. СКОРО будет жених! — со значением ответила Мирикла и больше об этом не говорила.
А сейчас вот Патрина оказалась в беде. И Мирикла куда-то запропастилась. Неужели она не чувствует пульсирующие сигналы тревоги, посылаемые мечущимся мозгом девочки? В десяти шагах от них шумит остановка, подъезжают, возмущенно сигналя, маршрутные «Газели», а ее тискает тут жирный мерзавец — «смотрящий»!
Ему наконец удалось справиться с замком ширинки. Грязной ладонью он ухватил девочку за левую грудь, стиснул, придавил сосок, и та первый раз от боли тонко вскрикнула.
И в этот момент сзади появилась Мирикла.
Она стояла в узком проеме, и лицо у нее было страшное, жуткое — совсем как тогда, на огороде. Мирикла уже рассказала, что она сжигала их одежду по особому ритуалу, с принесением в жертву Черной Курицы, чтобы ОНИ не учуяли даже духа женщин. А учуять могли на многие километры, и дело тут заключалось вовсе не в обонянии.
Вот и сейчас распущенные космы Мириклы шевелились то ли от ветра, то ли от чего-то еще. Патрина видела — странно, будто со стороны, — что черные глаза старой цыганки сначала провалились, потом стали белыми, поглотив зрачки, как у мраморной статуи. Из глаз Мириклы появились змеи. Ими она дотянулась до ставшего прозрачным толстяка. Змеи, шипя, обвили его суставчатый позвоночник и полезли в голову, внутрь пространства под оскаленным черепом. Их пасти жадно пожирали серую, зернистую на вид массу под черепной коробкой.
Левка-Смотрящий, сам заваливший уже трех человек из конкурирующей бригады и раскромсавший, помнится, одну нахальную шлюху тут, на вокзале, на кровавые ошметки, выживший в двух сходках со стрельбой, внезапно ощутил, как голову залила кипящая смола. Он отпустил девочку, запрокинул голову, затряс ею отчаянно, пытаясь избавиться от каких-то гигантских червей, распиравших череп своими пружинистыми телами. Но это ощущение не проходило, и он рванулся прочь, дергая головой с выдавшимися из орбит глазными яблоками — полетел, не разбирая дороги. И при этом кто-то будто тащил его, как нашкодившего ученика, стиснув раскаленным наперстком, но не за ухо и не за шкирку, а за самый ценный его отросток, за самое главное…
Детина в раздолбаных ботинках, джинсах и тельняшке врезался в толпу на остановке, расшвыривая людей, и вывалился прямо в промежуток между одной, подкатывающей, «Газелью» и второй, сдающей назад.
Перед водителем этой первой машины, молодым парнем, внезапно выросло безглазое, раскуроченное воплем лицо. Он в ужасе ударил по тормозам, но поздно: послышался их скрежет, потом странный хлопок, будто раздавили пакет с молоком, а на лобовик «Газели» изо рта мужика плеснул кровавый сгусток, заливший все стекло.
На остановке дико закричала женщина, потом еще кто-то. Люди шарахнулись в стороны.
Почти оторванная голова Левки-Смотрящего повисла на жилах переломанной шеи, между двумя маршрутками. Как у раздавленной куклы.
Они, конечно, разбирались. Через два часа после того, как хмурые дворники смыли с тротуара кровь, охлестывая его водой из шлангов. А крови было неправдоподобно много, почти черной, липкой, будто на остановке зарезали слона. После этого на вокзал приехал в сером «БМВ» цыганский «барон», а на самом деле — просто самый жестокий наркоман Сашок, провел «следствие», выбил зубы одной молодухе, рассек ножиком ухо еще одной, почти девочке, попинал ногами самую старую таджичку, но так ничего и не узнал. Да, были здесь двое пришлых, работали, но плохо работали — честно. Они сбили им всех клиентов, мерзавки, а куда делись — неизвестно. Вроде как одну прищучил этот парень, раздавленный машинами, но и то неизвестно. Черт его знает!
— А вообще, Сашок, — говорили они, — ничего мы не видели. Смирные мы люди, закон знаем…
Мирикла и Патрина были уже далеко. Они пробирались по путям сортировочной станции, увязая голыми ногами в угольной пыли и сдирая их о камни насыпи. И вот в этот момент прямо на них, из-под арки моста над грузовым проездом, выкатился автомобиль: это был не Сашок, нет, а двое его поручных, опоздавших к разборке на привокзальной площади.
— Эй! — рявкнул один, выходя из машины и наваливаясь на дверцу. — Вы че тут? Ну-ка стой, мля! Стоя-ать!
Он выхватил из-за ремня брюк длиннодулый спортивный «Марголин» и наставил на замерших цыганок.
— Сюда идите, базарить будем, — приказал бандит.
Мирикла и Патрина уже давно могли разговаривать глазами: легкое движение губ, и словесный код беззвучно передавался от одной к другой. И вот сейчас, в раскаленном воздухе, звенящем, как сто тысяч колоколов, Мирикла бросила взгляд на девочку. Взгляд короткий, ожегший, как ударом хлыста. Она передала губами одно: «ТАНЦУЙ!»
Как танцевать, Патрина не знала, но поняла, что надо повторять все движения за женщиной. А та подняла сильные руки вверх и закрутилась, притопывая, на одном месте, между двух ниток путей, под невидимую музыку.
Танцевать на острых камнях было больно — даже им. Но босые коричневые ступни Мириклы продолжали мелькать на рвущем кожу щебне. Жарило бешеное солнце, угольная пыль забивалась в легкие, воздух дрожал маревом, поднимаясь нагретым ковром от рельсов. Развевались юбки. Слышался глухой шорох щебня. Где-то далеко гудел состав и грохотал, помогая ритму танца: еще, еще… да-дан-да-да… да-дан-да-да… да-дан-да-да!
«Пляши, Патри! Не жалей своих крепких пяток! Царапины еще заживут, а сейчас ты спасешь жизнь! Пляши, родная!»
И больно ногам, и больно в груди, прокалываемой чем-то, как спицей, и глаза заливает пот со смуглого лба…
«Пляши! Крутись! Я тебе помогу! Я унесу нас обеих…»
Подельник бандита тем временем набивал в машине косяк. С утра его корежила ломка, и он не вытерпел. «Хрен с ним, — думал он, — Сашок оштрафует за то, что опять обкуренный, зато какой кайф». Пальцы не слушались, анаша сыпалась на колени. Наконец, второй бандит задымил самокрутку и вылез из «БМВ». Он уставился недоуменно на стоящего с пистолетом в руках товарища.
— Э, ты че, Колян? — выдавил он. — Ты че, екнулся? Ты кого гоняешь?!
Но тот и сам оторопело опускал ствол. Что за чертовщина! Только что тут были две цыганки в цветастых своих халатах и косынках. Он приказал им подойти, а они, дуры, давай выплясывать за рельсами, на горячем камне. И через миг превратились в расплывчатые пятна. Заслезились глаза, наверное, от угольной пыли. Он протер их тыльной стороной ладони. А когда протер… цыганок уже не было. Только расшвырянный их босыми пятками щебень да колышущееся марево на этом месте. Со стороны вокзала приближался товарняк.
Колян, оскалившись, вскинул «Марголин» снова и передернул затвор.
— Колян, епт, кончай! — Подельник перехватил ствол, направил вниз. — Тут менты кругом, с линейного отдела! Охренел, что ли, палить? Повяжут — пять сек. Поедем давай.
Сев за руль, он отпил воды из лежащей между сиденьями бутылки и, глядя на громыхающие мимо вагоны, которые уже скрыли от них то место, проворчал:
— Показалось тебе что-то, че ли?
— Цыганки были. Там.
— Какие, нах, цыганки? Я никого не видел.
— Были!!!
— Возьми косяк, докури. Ты перегрелся, Колян!
Напарник угрюмо молчал. «БМВ», подняв тучу угольной пыли, сорвался с места.
Там, за ниткой железной дороги, круто поворачивающей вправо от Оби и уходящей на Иркутск и Красноярск, есть чудесное место — Кудряшовский бор. Дремлют в сосновой неге роскошные особняки, спят бывшие «обкомовские» дачи. А Обь подступает к берегу и играет с ним, как ветер со шторой: то насыплет золотого, плотного и в то же время мелкого песочка, то загустит вязким глинистым илом, то покроет травой, наполовину погруженной в теплую воду. И никого, никого нет рядом на несколько километров: город недоеденным куском отодвинут вбок, со всей его суетой, стрельбой и разборками.
Мирикла и Патрина шли по полоске берега у самой воды. На них остались только короткие нижние юбки, остальное они несли в руках. Шли, погружая истерзанные ступни то в топкий, обволакивающий горящие пальцы ил, то в мохнатое, ласковое полотенце травы. Мирикла была бледна, но на щеках ее уже проступал прежний оттенок бронзы. Боль уходила.
— Он заживляет, — негромко проговорила Мирикла. — Когда у меня болели почки, я пришла сюда, разделась донага и легла в него. Я лежала два дня, Георгий только приносил мне попить. Все прошло. И у нас пройдет.
Патрина молча кивнула. Кроны деревьев, нависающих над водой, скрывали их. Это были старые осины. Их листики трепетали от стыда, переживая за тот далекий день, когда на осине повесился Иуда. Сквозь кроны деревьев угольками вспыхивало солнце.
— А ты научишь меня этому танцу? — вдруг спросила девочка.
— Конечно, Патри, научу. Это древнее искусство индийских танцоров. Вращающиеся Дервиши потом использовали его. Танцуя, вертясь, ты закручиваешь вокруг себя торсионный вихрь. И изменяешь пространство. Становишься невидимой для окружающих. Это не сказки, Патри. Способ быть невидимым для других есть, только немногие его знают! Я тебя научу.
Она остановилась. Булькая илом, подошла к девочке. Положила красивые худые руки на ее лоб. И ногти ее были уже без маникюра, и кожа не холеная, но серебро на ней сверкало по-прежнему чисто. Женщина погладила лоб Патрины.
— Стать невидимой несложно, — тихо повторила она. — Гораздо сложнее, милая, стать несуществующей.
«…Правоохранительные органы Японии официально сообщили, что в деле о банкротстве Интернет-компании Livedoor, тело управляющего которой, 38-летнего Хидеаки Ногути, было неделей ранее обнаружено в номере гостиницы на Окинаве, замешан поисковик abcadabra.go. При обыске, проведенном в офисе Livedoor следователями прокуратуры, и анализе информации на жестких дисках было установлено, что японская компания имела непосредственное отношение к созданию сервера abracadabra.go. В настоящее время продолжаются розыски администраторов этого скандально известного поисковика, а дело Ногути переквалифицировано: у следователей есть все основания полагать, что они имеют дело с умышленным убийством…»
Накануне Медный спал плохо. Не снилось ничего, только странная холодность в руках и ногах и тремор, как у запойного алкоголика. Он решил: клин клином вышибают! Затем пошел в кухню, где стояла в холодильнике почти полная бутылка водки, от души сыпанул в стакан красного перца, налил водки, размешал и проглотил одним махом. Потом немного постоял, ощущая, как адская смесь кипит в желудке, нацедил себе еще граммов пятьдесят и выпил, закусив соленым огурчиком. Только после этого он смог заснуть.
Стенные часы показывали девять, когда Медный проснулся. За окном, которое находилось рядом с его кроватью, густели на небе низкие облака, закрывая от мира солнце. Медный, не вставая, включил пультом телевизор, послушал кстати начавшийся прогноз погоды и понял, почему ему было так плохо накануне: оказывается, давление скакнуло до рекордно низкой отметки. Обещали ливень.
А потом позвонила Лис. Сонным голосом с прелестнейшей хрипотцой поинтересовалась, брать ли зонтик, — она пропустила прогноз. Медный удивился:
— Куда брать зонтик?
— Как? — в свою очередь изумилась Лис. — А не ты ли меня вчера подбил на сегодняшний пикник Омовения?
— Что?! Пикник?
По словам девушки выходило, что вчера около одиннадцати, когда она уже подремывала, он ее растревожил звонком. Медный якобы сообщил ей, что ему звонила Су Ян и предложила провести для их компании ритуал «на богатство», который придумала сама. Вроде как Медный согласился и обещал всем сообщить. Он позвонил Лис и назначил сбор на четыре дня. Сегодня.
От изумления Медный даже не смог сказать ничего внятного. Он промямлил, что вчера чувствовал себя плохо, поэтому выпил.
— А, тогда все понятно, — зевнула Лис на том конце трубки. — А я тебе говорила: не пей, козленочком станешь. Ладно, возьму зонтик!
И она провесила трубку, прежде чем Медный смог что-то уточнить.
Расхаживая по квартире в одних плавках и с трубкой в руках, Медный быстро обзвонил всех, включая Шкипера. Оказалось, что примерно половину народа вчера обзвонил он, другую половину — Су Ян. Шкипера о предстоящем мероприятии предупредила как раз Су Ян.
Шкипер изложил также упущенные Лис подробности: планируются прыжки с «тарзанки», в основном для новеньких, и омовение ног в шампанском. Шампанское согласилась закупить Олеся, потому что у нее есть какой-то бартер. Данила же собрался приготовить мясо, а Су Ян — корейские салаты.
— А где все это будет-то? — перебил Медный.
— Да где-то у Академа. Точнее — за ним. Су Ян будет ждать на конечной остановке транспорта, который туда идет. Приезжаем все своим ходом.
Медный вспомнил: да, там где-то была старая пожарно-наблюдательная башня, высотой с пятиэтажку, с которой года три назад они прыгали со студентами педагогического института. Но сохранилась ли она? И откуда Су Ян знает? Выхода не было. Надо собираться и принимать на себя со Шкипером обязанности организаторов прыжков. Медный по опыту знал: дело это не страшное, но требует предельной тщательности в процессе подготовки.
К четырем часам народ начал подтягиваться на остановку «Улица Жемчужная». Отсюда уходила вниз прямая и чистая дорога на пляж Обского моря. Су Ян, почему-то грустная, сидела на тумбе вентиляционной системы, опутывавшей весь Академ, и шевелила пальцами босых ног. На этот раз она была вся в черном: в закатанных до колен джинсах, в майке и курточке. Поэтому она казалось какой-то жалкой, словно девочка-подросток из популярного японского комикса «Унесенные призраками». Но, как с радостью отметил Медный, своих искривленных в далеком младенчестве мизинчиков на ногах она уже почти не стеснялась.
Потом прибыли остальные. Особых требований к форме не было, поэтому Лис притащилась в грубоватых штанах и китайских сланцах (зонтик она так и не взяла — забыла). Соня была в джинсах, расшитых бисером, и босиком; Камилла — в леггенсах и сабо; остальные — в джинсе.
Поразил всех на этот раз Иван. Из маршрутного такси выплыло длинное чудо в тирольской шляпе, белой рубашке-распашонке с золочеными пуговицами и желтых шароварах турецкого вида. Иван тоже обошелся без обуви, застенчиво шаркая пятками по асфальту. Собравшиеся зааплодировали:
— Ого! — оценил Медный. — С гопниками проблем не было?
Иван показал ссадину на правой кисти:
— Да так… Они спросили: ты кто, мол? Я им: мол, я мальчик-бананан. Им это почему-то не понравилось. Ну и пришлось немного вспомнить наши спарринги со старшим сержантом Лайдакой в армии.
Последней из автобуса выбралась Олеся, в ярком парадном платье, в колготках и на высоченных каблуках светлых туфель. Ее перекосила тяжеленная сумка, которую сразу же подхватил Данила. Блестя глазами, новенькая объявила:
— Вы на меня не смотрите! Я только что с работы. Едва уговорила шефа отпустить. Зубы, говорю, болят. А сама думаю: как бы задница не заболела!
Она тут же расплела, разбросала по плечам волосы, торопливо избавилась от туфель и колготок, запихнула все это добро в пакет и, приплясывая на месте, сообщила, что место это она уже знает, потому как на прошлый год, на Ивана Купалу, они с девками через костер там прыгали и искали цветок папоротника.
Пошли. Дорога вела через лес. Шкипер любезничал с Соней, пытался разговорить Су Ян, но та отвечала односложно. Он бросил ее и вернулся к Медному.
— Ты не забудь, с двадцать пятого сменили расписание электричек, — сообщил он. — Припозднимся — так надо успеть на последнюю.
— Да, у меня новое расписание есть. В сумке.
Дорога вела через хвойный лес. Земля, приготовившаяся к дождю, приятно холодила ноги. Медный сказал Шкиперу, что некстати нет Верки и Тяти-Тяти: второй прыжок с «тарзанки» был бы полезен просто так, а из первого могло бы что-то вылезти. То, что им нужно. И было бы это — очистительно.
— Ничего. Новеньким тоже неслабо будет, — успокоил Шкипер. — Олеся-то, видишь, как боится?
— Разве боится?
— Да она вся ходуном ходит. Вот тебе и шуточки-прибауточки все ее!
— Я думал, Су Ян боится. Вон какая заторможенная.
— Она-то прыгнет! — убежденно проговорил Шкипер. — Она — кремень.
Лишь только когда подошли к месту, Медный узнал его. Да, точно: вот она, на вытоптанной полянке, торчит вверх стальная конструкция, там же металлическая лестница из прутьев, без перил и страховочного колпака — пока залезешь, раз десять испугаешься. А где-то справа должна быть какая-то башня. Ребята говорили, что в прошлом году на этой башне, всего-навсего лишь пустом резервуаре для горячей воды, случилась какая-то полумистическая заваруха: то ли убили кого-то, то ли изнасиловали. Наверняка кто-то вроде сатанистов, они такие места любят.
Медный и Шкипер занялись подготовкой «тарзанки». Для этого потребовалось крепить на вышке веревки, привязывать страховки и крепления, налаживать блоки. Провозились до семи часов, когда над Обским морем уже встала красная полоска вечерней зари. С вышки Медный разглядывал поляну, на которой расположилась группа. Вот Иван беседует о чем-то с Су Ян, отсюда не слышно; Лис возлежит на траве, Олеся массирует ей ноги; Данила шепчется с Соней, Иван — с Сыном Плотника, а сбоку пристроилась Камилла, задирающая мальчишек. Все хорошо. Но чувство какого-то странного беспокойства не покидало Медного.
В один из моментов он посмотрел вбок и присвистнул от изумления: башни, о которой ему говорили, не было. Она отделялась от поляны логом и стеной сосен, но отсюда, с вышки, было видно, что на ее месте — куча ломаных труб, ваты, кусков толя и железной гнутой дряни. Провалилась она, что ли, совсем? Трава вокруг бывшей башни вымахала в человеческий рост. Видно было, что уже год сюда никто не ходил, никогда.
Перед прыжками Медный дал полчаса на медитацию. Все разлеглись на траве, в середину встал мастер этого дела — Шкипер. Он поправил панаму и начал петь мантру «Ом мани падме хум», вполне универсальную для многих предстоящих испытаний. Полежав, некоторые вставали и отходили в кусты: шло отторжение страха. Медный еще раз проверил крепления «упряжи», в которой человек должен был сорваться с вышки, провести в свободном полете не более двух секунд и зависнуть, распластанным, в паре метров от земли.
Все было в порядке.
Потом Медный углубился в кусты и наткнулся на Олесю. Девушка стояла, держа дрожащими руками тлеющую сигарету.
— Вот как? — удивился Медный. — Ты куришь, что ли?
Она жалко улыбнулась.
— Да так, иногда. Всю трясет. У нас нет водки, Медный?
— Только шампанское, — усмехнулся тот, — для ритуала.
— Нет, шампанское не подойдет. Я от него дурной становлюсь.
Девушка вздохнула. Бросила докуренную почти до фильтра сигарету и на глазах Медного стала вдавливать ее в землю босой ступней.
— Ты что делаешь?! Мазохистка, что ли?
Он заметил, что она вздрогнула. Очевидно, ей было больно.
— Понимаешь… ты только не ругайся, Медный! У меня так бывает, когда боюсь. Надо причинить себе сильную боль, и тогда все — ни о чем, кроме боли, не думаешь. Так легче!
Она согнула ногу. На голой подошве, слегка испачканной землей, Медный увидел свежее, быстро краснеющее пятно ожога.
— Вот так получилось.
— Э, Олеся, так не пойдет!
Он взял ее за маленькие, худенькие плечи, прижал к себе — властно, не думая, как выглядит со стороны этот жест, — и, поднеся к губам медный свисток, от которого, собственно, и получил свое прозвище, оглушительно свистнул. Народ на поляне заворочался.
— Люди! — громко объявил Медный, не отпуская трепыхающуюся девушку. — Вот эта наша милая, противная Олеська боится прыгать! Да, прямо и коварно я выдаю ее с потрохами! Давайте совершим для нее ритуал на Прыжок! Упражнение «ручки-ручки».
Упражнение «ручки-ручки», служившее прекрасной подготовкой для «тарзанки», заключалось в следующем: человек становился на высокий камень, ему завязывали глаза, и он ничком падал назад, на руки приготовившейся команды. Те, кто прошел упражнение, говорили: падать, даже зная, что ты стоишь всего лишь в полуметре от земли, что там, за затылком, мягкая трава и нет никаких камней, жутко страшно. А когда повязку снимают, и ты видишь улыбающиеся лица держащих тебя друзей, то страх проходит моментально.
Отнекивающуюся девушку поставили на нашедшийся неподалеку бетонный валун, а остальные встали сзади. Красной косынкой Лис ей завязали глаза. Медный стоял и видел, как до матовой белизны изменился цвет ее ступней, судорожно цепляющихся за шершавый камень. А на внутренней стороне ее коленки заполошно билась голубая жилка.
— Па-ашла!
Со стоном Олеся свалилась назад и, пойманная руками ребят, залилась истерическим хохотом. Потом попросила еще раз. А потом, покраснев, что с ней, видно, случалось нечасто, что-то на ухо сказала стоявшей ближе всех Лис. Та усмехнулась и объявила:
— Так! Народ! Олеся хочет упасть… ну совсем голой. Чтобы уже ничего не бояться. Поможем? Данила и Шкипер, вам персональное предупреждение!
— Помо-ожем! — заорали все.
Нагота в «Лаборатории» не была уже ни для кого ни сакральной, ни стыдной, ни страшной.
Олеся торопливо разделась, стянув платье и белье. Медный с трудом мог оторвать взгляд от ее обнаженной фигуры — предельно гармоничной, будто выточенной целиком талантливым мастером из слоновой кости, без единого изъяна, с расчетливой геометрией малиновых сосочков и стройных узких бедер. Лис снова завязала ей глаза и заняла свое место в команде.
— Хоп!
Она, как стояла статуэткой в лучах начинающегося заката, так и плавно, паря, опустилась на руки ребят. Ее сразу отпустили. Медный заметил, как порозовел здоровяк Данила, когда на его руки легло это маленькое обнаженное чудо. Олеся, смеясь, облачилась в белье (платье надевать не стала) и принялась скакать по поляне, выкрикивая: «ТАК! ТАК!!!!» Ей не мешали. Это был естественный выход отрицательных эмоций.
Су Ян падать отказалась. Впрочем, глянув в ее карие глаза, Медный понял: да, эта прыгнет. Во что бы то ни стало!
Он дал знак Шкиперу: мол, полезай выпускающим. Сам же Медный остался на земле: готовить к подъему прыгающих, подгонять и закреплять на их телах страховочную амуницию.
Вечерело. Над горизонтом оранжевыми зайками метались зарницы, освещая его безумными отблесками. Иван, Соня, Лис, Диман, Сын Плотника и Данила, которого в противовес пришлось удерживать троим, прыгнули нормально, ибо делали это не в первый раз. Камилла, как обычно, спустилась с небес с истошным визгом, помогая им себе в полете. Медный закрепил страховку на Олесе. При этом он волей-неволей прикоснулся к ее коже, так как она прыгала в белье, и поймал себя на мысли, что остро ощущает каждое прикосновение к бархату ее тела, к лопаткам.
— Пошла!
Она стала подниматься ловко, как обезьянка. За перекладины цеплялась пальцами ног, необыкновенно гибкими, ловкими. Она ни разу не посмотрела вниз — это хорошо. Все, наверное, с замиранием сердца следили за ее прыжком.
Вот маленькая фигурка, темнеющая на фоне неба, отцепилась от стальных перекладин. На секунду Медному показалось, что сверху на них пикирует летучая мышь: острая головка, растопыренные руки с пальцами-коготками. Девушка уже болталась в метре от земли, а Медного не покидало жутковатое ощущение увиденной им картины.
Потом прыгала Су Ян. Она бодро взобралась наверх, только несколько раз поворачивала голову и смотрела куда-то в сторону, на землю. Уж не на остатки ли башни? Вот она подошла к краю, перелезла через ограждение, уцепилась…
— Пошел!
Но кореянка висела, вцепившись в железо кистями и ступнями, как приклеенная. Внизу начали свистеть, подбадривать ее, Олеся подпрыгивала, чуть не плача:
— Суня, ну Суничка! Ну прыгай, зайка моя!!! Пры-га-а-а-й!
Однако все было тщетно. Медный уже хотел было дать знак Шкиперу, стоявшему там, наверху, чтобы тот отменил прыжок, но в этот момент Су Ян все-таки отцепилась и полетела вниз. У нее получился затяжной прыжок, почти до самой земли. Медный снял ее со страховки совершенно белую. Тут же подскочил Данила:
— На, дай ей!
Он протягивал коньяк во фляжке. Хороший коньяк — Данила плохого не носит. Медный потрепал девушку по белым с синеватым отливом щекам и влил несколько капель. Су Ян закашлялась, осела на землю и потом, все-таки порозовев, выдавила:
— Спа… спасибо!
На всех этих моментах никто внимание не заострял. Все знали, как сами первый раз прыгали, как тошнило их в кустах, как они зеленели и бледнели, как деревенели на вышке или, тем паче, замирали на самой лестнице от страха — ни вверх, ни вниз. Обошлось так обошлось.
А потом Данила разжег костер, и Олеся достала из сумки бутылки, блестевшие фольгой.
— А теперь, господа, шампанское! — воскликнула она. — Только чур по русской пословице: по усам текло, в рот не попало… по ногам то есть текло.
— Ну а глотнуть-то можно? — прищурилась Камилла.
— Только после омовения ног! На самом деле это не моя идея, это Су Ян придумала. Верно, Суня? Так вот, а она это где-то в каком-то форуме вычитала. Да?
Кореянка кивнула. Она взяла в руки бутылку, встала и, волнуясь, сказала:
— Я тут у вас новенькая, не знаю, правильно ли все делаю. Но вы всегда поступаете как-то так необыкновенно. Вы — Волшебники. Вот я и подумала: люди шампанское пьют за удачу, за деньги, за победу. А мы вот… ноги помоем. Странно, правда?
— Ничуть не странно! — поддержал ее Медный. — На награждениях «Формулы Один» что делают? Правильно, шампанским обливаются. В руках у победителя находится вполне фаллический предмет — бутылка шампанского, из которой извергается белая пена его вирильной мощи, означающая оплодотворение окружающего пространства духом побед.
— Ага. То есть мы будем оплодотворять ноги фаллическим символом? — рассмеялась Лис, но на нее зашикали.
— А ты против? И вот, искупаться в шампанском — для победителя означает создать залог своих побед! Тем более… — Медный посмотрел на скрещенные ступни кореянки, — тем более, для некоторых это самое актуальное сейчас! Так, гусары, открываем бутылки, без травм! Целиться в люстру необязательно.
Мохнатым ковром стелился папоротник. Сосны потревоженно шумели верхушками, принимая ветер. Изредка с них валились шишки.
— Моем ноги мы в шампанском, чтоб победы перли танком! — пошутил Диман.
Остальные подхватили:
— Симорон для всех удач, лей шампанское, не плачь!
— Игристого не жалей, мой лапти веселей!
— Будет море выпито, если на ноги все вылито!
— С каждого при омовении — афоризм! — заявил Шкипер. — Я записываю, то есть запоминаю.
Первой это сделала Лис, грациозно, будто она только и делала всю жизнь, что обливала пенной струей свои пятки. Затем она высказалась:
— Щипет прикольно. Шампанское — игра. Пусть ноги всегда будут играть и танцевать!
Потом это же сделала Камилла. Оставшись верной своей натуре, со вкусом, наслаждаясь, она вылила почти всю бутылку, оставив только символический глоток для себя, и сказала:
— Ой, сладенькие мои! Вас же теперь зацелуют совсем!
Парни были, конечно, поскромнее. Только Сын Плотника долго полоскал свои лапы под пенящейся струей, со спокойной крестьянской обстоятельностью, пока на него не загалдели:
— Ну, себе-то оставь выпить! Или ты трезвенник?!
— А я шампанское не люблю, — пояснил он, — язык дерет. Вот водочки бы с груздочками!
Как кошка, ловко ополоснула маленькие ступни Олеся, сочинив замечательное: «С баксов нам не воду пить, будем мы по ним ходить! ТАК!!!»
Кореянка смотрела на свои голые ноги, будто видела их впервые в жизни. Видно, проклятье долгих лет, самое страшное для человека — комплекс неполноценности, это клеймо «уродина я!» — спало с нее, слезло лоскутами, и теперь осталось только смыть его остатки.
— Ну, — негромко сказал стоящий рядом Медный. — Отречемся от старого мира, смоем прах его с наших ног… Давай!
Девушка взболтала бутылку так, что клочья пены полетели в разные стороны, расшибаясь о ее пятки.
Собираясь обратно, они опять припозднились. Почему-то не развязывались узлы, закрепленные Шкипером и Медным на вышке. Заел один блок, с ним и возились. Потом Шкипер, чертыхнувшись, обрубил его охотничьим ножом.
Кое-кто, например, Лис или Соня, жившие особенно далеко, на противоположной окраине города, могли бы уйти, но остались, протестуя. Потом Данила потерял свой мобильник, а все знали, что он у него инкрустирован стразами какой-то безумно дорогой марки, и принялись искать. Звонили, но мобильник не отзывался. Тогда станцевали зикр на мотив песенки «Косят зайцы траву, трын-траву на поляне» — Данила вспомнил, что у него именно эта мелодия была на телефоне. Потом лаяли и скулили, ползая по траве на четвереньках, так как одной из мелодий был собачий лай.
Медный, беспокоясь, полез в рюкзак, вытащил свое переписанное от руки расписание электричек, посмотрел на листок: последняя уходит в одиннадцать сорок, успевают. Что-то опять кольнуло ему глаза, но времени разбираться не было. Все-таки собрались и наконец пошли. А буквально через полминуты в сумке Данилы зазвонил телефон!
— Вот черт! Как же я его? Я ведь эту сумку три раза вытрясал! — ругался парень.
Над ним подшучивали. Настроение было хорошим. И даже дождь, прихвативший их уже на подходе к станции, не испортил этот позитив.
Тяжелые капли ударили в кроны деревьев, как пушечные ядра; поднявшаяся волна ветра смела мелкие шишки и хвою. А потом сверху хлынули потоки воды, как будто подвесили над лесом дырявый пластиковый пакет, и оттуда полились мощные струи. Тропка, по которой они шли к электричке, раскисла. И подошвы обуви, и босые ноги разъезжались на ней, как на льду. Олеся балансировала, хватаясь за идущего впереди Ивана, а потом шлепнулась спиной в своем ярком платье прямо в лужу и стала сзади угольно-черной. Девушка без всяких церемоний платье сняла, оставшись в бельишке, и продолжила путь. Медный догнал и спросил:
— Тебе куда? А то смотри, в таком виде напорешься на маньяка.
— В электричке проедем. Вагоны пустые! — отважно усмехнулась она. — А там с центра такси возьму. Вы поможете ведь?
— Конечно.
Но на платформе станции «Обское море» их ждал облом. Расписание Медного обманывало ровно на десять минут. Как раз в заключительном пункте. Последняя электричка из пригорода Искитим ушла десять минут назад! Медный кинулся за листком, сверил его с расписанием на стене и понял, что он фатально ошибся при переписывании, да к тому же во времени отхода именно ПОСЛЕДНЕГО электропоезда!
Народ слегка приуныл. Ночевать на продуваемой всеми ветрами, сырой остановочной платформе никак не привлекало. Знакомых в Академгородке ни у кого не было. Даже Су Ян призналась, что живет на съемной квартире в городе, а в Городке бывает по выходным: адреса Ирки, с которой симоронили, она не помнила. Только насквозь мокрая, с прилипшими ко лбу черными прядями Олеся сохраняла расположение духа.
— Пойдемте к трассе, — убеждала она. — Это пять минут по лесу!
Пошли к трассе. Мобильники у большинства отсырели и отключились. Трасса, Бердское шоссе, сияла фонарями и пустотой. Асфальт сверкал, вычищенный ливнем, по обочинам пенились лужи — не хуже, чем шампанское.
Олеся храбро встала в такую лужу, заявив:
— Ну, блин, мы что, не Волшебники?! Давай симоронить!
— Ага. На кого? На извозчика? — буркнул Данила. Он все пытался выжать из своего телефона хоть один номер, способный разрешить ситуацию.
— На автобус. Ну?! Надо всем закрыть глаза и прыгнуть! И крикнуть: «ТАК!»
Медный посмотрел на ее блестящее от воды лицо, освещенное неукротимой решимостью, и покорно согласился:
— Ладно, прыгнем. Народ, внимание!
В ночной темени их оглушительное «ТАК!» прозвучало как SOS «Титаника».
Прошло полминуты. Лужи вздували пену. «Даже плавки промокли!» — удивленно подумал Медный.
И тут вдалеке, на дороге, показались огоньки. Судя по их расположению, это был автобус!
Такой немедленный и, самое главное, жизненно важный эффект от ТАКования они получали впервые. Вырастал в ночи гладколобый корейский автобус. Вот он остановился, прыснул тормозами, открылись двери. Медный заметил, как водитель поспешно убирает табличку маршрута «двести три». Это самый длинный городской маршрут, шедший аж до жилмассива «Снегири», в пятидесяти километрах от этого места.
Оказалось, водитель едет в парк, как раз мимо дома Медного. Они ввалились в пустой салон, расположились на широких сидениях. Данила, дурачась, собирал плату за проезд — карамельками. По дороге разобрались, кому куда. Кто-то решил ночевать вместе. Дальше всех было Медному и до самого конца — Олесе.
Поэтому они устроились на самых задних местах. Девушка легла на сумки, а ножки сложила на коленях Медного. И как-то очень быстро заснула, пробормотав: «До конечной не будить!»
Автобус несся сквозь ночь и дождь. Водитель, какой-то прыщеватый хмурый парень, покачивался в своем кресле под звуки блатного шансона. Медный сидел, глядя в окошко. Изредка он поглядывал на босые ступни Олеси, устроившиеся у него на коленях. Вспомнил о ее методе преодоления страха и не удержался, нагнулся посмотреть. Но подошва сияла совершенно розовой, гладкой кожей, без волдырей и пятен. Он усмехнулся. Значит, прошло! И, отнимая лицо от ее ног, Медный ощутил, как они пахнут лесом, дождем и немного шампанским.
Строго секретно. Оперативные материалы № 0-895А-8897986
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел радиоперехвата
Перехват телефонного разговора в рамках операции «Команда»
Новосибирск (шифровано) — Новосибирск (шифровано)
Фигуранты: Шкипер — Медный
Перехват 0:10–6:30
Начало устойчивой связи: 0:15
— Алло! Медный!!!
— Да, слушаю… Чего орешь?
— Разбудил? Короче, слушай внимательно. ТАКОГО АВТОБУСА — НЕТ!
— Какого автобуса? Ты откуда?
— Я в парке, тут, на этом берегу.
— Блин, в каком парке-то?
— В автобусном. Ты меня слышишь?! Такого автобуса, с таким номером, нет у них!
— Какого?
— Двести третьего, который нас вчера вез!
— И что?
— Да ничего! Водителя тоже такого нет!
— Блин, я ничего не понимаю. Ты какого черта в парк с утра поперся?
— Ладно, потом… Олеся нормально добралась?
— Кто?
— Олеся, говорю, нормально доехала? Она последняя выходила!
— Не знаю, сейчас позвоню. Ты чего так раскипятился?!
— Ты водилу автобуса видел?
— Видел, и что?
— Да не чтокай ты! Ты видел, какой у него брелок на ключах зажигания висел?
— Нет.
— Вот тебе и чудо, в перьях! У него там квадрат с треугольником был, понял?
— Какой? Эта, как ее…
— Да! Улльра Старца горы!
— Ни фига себе!
— Вот я и беспокоюсь за Олесю. Позвони ей обязательно!
— Хорошо.
— Позвони. Если что — звони мне!
— Ладно, пока!
(Окончание устойчивой связи: 6:40)
Медный положил трубку. Встал, посидел в кровати.
«Автобуса такого нет… А какой есть? Он же нас вчера вез».
Медный поднялся с кровати и пошел на кухню, заварить кофе. Проходя мимо компьютера, вспомнил еще одну несуразность: вчера, мокрый, он ввалился в квартиру, содрал одежду, присел к компьютеру — проверить почту. Но процессорный блок был теплый. Теплый? Почему? Он же полдня стоял не включенный! Не став загружаться, Медный развесил одежду на змеевике в ванной и лег спать.
А сейчас все это вспомнилось. После звонка Шкипера. Интересно, что он там задумал опять? И при чем тут автобусный парк? Мысли текли вяло, как потеки от краски по стене. Позвонить Олесе? Он взял в руки телефон и, расплескав, убрал с конфорки закипавший кофе.
— Алло! Олеся?
— Да, — сонно проворковала та. — Кто это?
— Это Медный.
— А-а. Я еще сплю… отгул взяла.
— Ты как добралась-то вчера?
— Хорошо, водитель у дома высадил. Что такое, зайка?
— А ты ничего… — Медный хотел было уже спросить про брелок, но в этот момент всю квартиру пронзил звонок в дверь.
— Чего там?
— Ладно, Олеся. Ничего. Потом перезвоню.
Звонок верещал раненым зверем. Медный, как был, в плавках, пошел открывать.
На пороге стоял цыган. Это можно было сказать сразу: смуглый, курчавый, в кожаных штанах и красной рубахе. От него густо, явственно пахло конским потом. Переступил через порог смело, протянул руку:
— Лойко меня зовут. Медный ты?
— Да, — ответил Медный. Он решил не торопить события: вдруг к хорошему.
Цыган по-хозяйски присел на трюмо, расставив ноги в коротких сапогах. Только сейчас Медный заметил у него в руке настоящую плетку.
— Меня бабка Сана послала, — заявил гость, беспощадно сверля Медного круглыми, жаркими глазами. — Она сон видела. Сказала: Медного найди, сон ему расскажи.
Медный тяжело опустился прямо на коврик в прихожей, обняв колени руками.
— Ну, тогда рассказывай!
Лойко в скупых, но емких выражениях рассказал, что приехал из табора, оседло стоящего на берегу Оби за Академгородком. У них есть баро — цыган по имени Бено («Барон», — понял Медный), их вожак. Летом он привел в общину двух цыганок, старую и молодую, представил их. Но это были не «свои» цыганки: одевались по-городскому, ездили на большой красной машине, американской. А несколько дней назад в их доме пожар был, пятерых цыганских ребят убили. И этих женщин тоже. Какие-то бандиты. Бено туда ходил, вернулся белый, целый день пил, стекла у своей машины побил, еле оттащили. А вчера бабка Сана, самая старая их цыганка, сон видела. Будто бы есть две девки, за которыми те злые люди охотятся. Но первой, цыганке, уже не поможешь — мертвая она. А вторая девка где-то рядом с Медным. Мол, знает ее Медный. Бабка Сана и его, Медного, во сне своем увидела. Вторая девка живет далеко, но Медный ее знать должен. Ей страшная опасность угрожает, за ней те люди тоже охотятся. Надо найти и спасти, спрятать. И только Медный ее спасти может. Цыган описал, насколько мог, ту самую вторую девку: молодая, не рожала еще, худая — кожа да кости, волосы темные, не длинные, не как у цыганских девчонок. Ходит она в штанах, как мужик, чаще всего босой, курит… Что еще? Цыган смутился.
— У нее знак… там… — он склонился к уху Медного и, краснея, прошептал, где это место.
Тот криво усмехнулся. Надо же!
— А какой знак-то?
Лойко встал, осмотрелся.
— Карандаш дай, — хрипло попросил он.
Медный протянул руку к тумбочке и подал цыгану черный маркер. Тот взял его и совершенно спокойно, как у себя дома, нарисовал прямо на обоях у трюмо, на кремовых дорогих обоях, знак. Затем вернул «карандаш» и хлопнул себя по штанам плеткой:
— Ай, дэвил! Ехать надо. Бабка Сана сказала — туда-обратно. Пока, Медный! Помни Лойко!
— Да уж запомню.
Медный посмотрел на нарисованный знак и похолодел. А молодой цыган исчез, оставив после себя запах коня и дегтя. Медный подошел к окну, и через пару минут ушей его достиг звонкий цокот. Он присмотрелся: из-за угла дома выехал Лойко на кауром коне, подхлестывая его плеткой, и погнал конягу в сторону вокзала.
Медный вернулся на кухню и принялся пить кофе, скребя бороду. Что-то такое случилось с мирным течением их жизни после появления в команде горластой девки-баскетболистки. Сначала этот жетон шлифованной меди, сиреневый свет, потом кража и, наконец, этот автобус! Чертовщина какая-то. Может, пора бросить симоронить и заняться белой магией?!
Так до самого вечера он провел день впустую. Позвонил еще раз Олесе, но в трубке пели бесконечные гудки. Остальные ребята тоже не отвечали. Улицу опять затянуло хмарью над горизонтом. Пахло сыростью и концом лета. Медный сходил в сберкассу и снял с книжки последние деньги, отстояв километровую очередь.
Так подкрался вечер. Он с трудом усадил себя в кресло и начал читать про ассасинов — бумаги, переданные ему Шкипером.
Картина десятивековой истории разворачивалась перед его глазами. Вот она, зловещая улльра Старца, чернеющая на стене в прихожей и тут, на листе, нарисованная зеленым с красным[35].
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
Вот оно как! Цвет крови и чистоты намерений. Если намерение — море крови, то это верно. Вот и рождение Хасана Гусейна ас-Саббаха, вот его дерзкий план захвата Аламута — главной персидской твердыни, затерянной, правда, в сердце огромной страны. Вот его воцарение в Аламуте и верные фидаины.
Вот история тайных и явных убийств, история захвата самого ценного — тайной, но абсолютной власти. Какие там иезуиты или масоны! Им и не снилось. Выходило, что Хасан Гусейн ас-Саббах, держал в своей сухой руке не только весь мусульманский Восток, но и раздираемую распрями Европу.
Оказывается, корни ас-Саббах вырастил хорошие, но, как верно заметил Шкипер, после его смерти все пошло прахом.
А откуда же эти медные знаки? В материалах ничего об этом не говорилось. Но зато в изобилии приводились данные об убийствах, совершенных слугами Старца — фидаинами, — и особо подчеркивалось, что у них не было религиозных ограничений: они могли креститься в христиан, могли делать обрезание правоверных иудеев, могли принимать образ Будды, но в конце следовало одно — беспощадный удар ножом в самое сердце.
Прочитав это, Медный покрылся потом. Отложив листочки, он метнулся в кухню и дрожащими пальцами елозил в кофейной гуще по дну только что выпитой чашки. Нет, алмазного порошка он не обнаружил. В прихожей усмехнулся отражению в зеркале: «Эх ты, медный болванчик!» Но изображенную на стене фигуру все-таки вырезал, оставив зиять кусок наклеенных под обои газет, и спрятал. Слабым утешением для него служили следующие строки этих скачанных из Интернета статей:
Пока Медный все это читал, наступил вечер, а с ним — странная дурнота и сонливость. Он собрал листки, кое-как доплелся до тахты и бухнулся на нее в джинсах и рубашке, не раздевшись.
А среди ночи его подняли.
Опять звонили в дверь. На этот раз он долго смотрел в глазок, потом повернул замок.
Шкипер, весь мокрый, и Лис ввалились в прихожую, как будто за ними гнались. Друг пролетел в комнату, разбрасывая по полу ошметки грязи с кроссовок, Лис, в закатанных почти до колен «пао-пао», аккуратно выпустила из рук на обувную полочку свои мокрые туфли.
Оторопело глядя на Шкипера, Медный потребовал:
— Эй, родной, шузы-то сними! Что случилось?
— Курить есть? И выпить, — вместо ответа хрипло спросила девушка и тоже, не обращая на него внимания, прошла на кухню. На ее голой широкой пятке виднелся глубокий порез.
Медный выскочил в кухню и достал бутылку. Лис уже дымила его крепкими сигаретами, а Шкипер запрыгнул в кухоньку и разлил водку.
И девушка, и его помощник осушили свои стаканы залпом, почти не поперхнувшись. Утирая рот, Шкипер — на этот раз БЕЗ ШАПОЧКИ! — блестя бритым черепом, сообщил:
— Валерку убили.
— Как?!
— Так! Трубой по башке! — закричал Шкипер в истерике. — В подъезде! У себя! Фотик забрали, деньги!!! Все, кранты! Мы в морге были.
Медный попятился, оперся о скрипнувший холодильник.
— Вот это да…
— Наливай, мля! А, ладно, я сам. Лис, будешь?
— Да.
Ее большие руки с роскошным, агрессивным маникюром дрожали. Выпив еще полстакана, Шкипер тоже закурил и чуть более спокойно продолжил:
— Звоню, звоню — ноль эмоций! Потом поднимает трубку и говорит: погоди, я сейчас тут снимаю! И охи-вздохи, и стоны… Сразу телефон не отключил, видать. Потом я к нему, а там уже менты, врачи. Он нам фото так и не успел передать.
— Сиреневый свет? — тупо спросил Медный. — А… он же с бабушкой жил? Компьютер?
— Бабка в больнице, — тихо произнесла Лис, убирая со лба мокрые волосы. — Инсульт. Полный паралич, ни говорить, ни двигаться не может. А дома у него компьютер…
— Сожгли, что ли? — уже догадался Медный, вздрагивая.
— Нет. Кислотой. Уничтожено все: винчестер, коробки с дисками. Просто и со вкусом, — усмехнулась Лис. — Пожар — это дым, шум, разборки. А тут все тихо и мирно.
В кухоньке повисла тишина, только часы разбивали ее на ровные осколки. Кстати, на часах — час ночи.
— Кто мог знать про «сиреневый эффект»? — спросил Шкипер.
— Кто? Я, ты! И еще Тятя-Тятя. А она?
— Связи нет, — Лис качнула головой. — Дома ее тоже нет. Мать ее ищет. По моргам, больницам… Мы были.
— Вот дела!
— Да уж.
Шкипер треснул кулаком по столу — так, что зазвенела посуда в шкафчике.
— Вот, мля! Никаких примет той бабы, ни фоток! К кому он ходил, кого снимал, с кем возился?
— Вы забыли, мальчики, — подала голос Лис. — Она тоже могла знать. Скорее всего, она как раз и знала, наверняка. Про «сиреневое»…
Лис отвела ногу, посмотрела на свою босую пятку и вздохнула:
— Медный, пластырь есть? Первый раз за все лето порезалась, когда к тебе бежали.
— Там, у окна на телевизоре, — хмуро проговорил Медный.
Она, стараясь не наступать на пятку, ушла. Медный посмотрел на поникшего Шкипера.
— Ты думаешь, всему виной та медная хреновина?
— Уверен, — глухо обронил он. — Именно с этого все и началось. Кто-то среди наших — из той секты!
Видимо, он уже чуть-чуть успокоился. И рассказал еще две вещи: во-первых, оказывается, вчера ночью в телецентр приходила отсутствовавшая на семинаре Тятя-Тятя. Одна! Почти ночью! Охранник сначала ее вроде как не пускал, но потом сдался под ее напором и отдал ключи от их комнатушки, якобы для срочной уборки. Сказав это, Шкипер побледнел:
— Улльра! Там?
Медный отрицательно качнул головой:
— Нет, вовремя прибрал.
А во-вторых, Шкипер обнаружил дома в своих вещах странный, не сразу заметный беспорядок, будто там рылись. И по результатам осторожного выяснения в узком кругу выходило: пока все они были на семинаре, их квартиры — собственные и арендуемые, пустые и полные родственников — кто-то очень незаметно, даже фантастически незаметно, но обшарил. Медный сразу вспомнил о теплом блоке своего монитора.
Они вышли из кухни. Медный сел на тахту, Шкипер — в кресло. Лис возилась там, где-то у телевизора. Медный хотел было включить свет, но внезапно услышал очень тихий голос девушки:
— Свет не включайте, мальчики. Я думаю, за нами следят.
«…Около пяти тысяч жителей Республики Алтай требуют вернуть в республику мумию так называемой „принцессы Укока“, которая в настоящее время хранится в Новосибирске. Обращение с таким требованием жители направили на имя главы республики, а также в Государственную Думу РФ. Под обращением стоят подписи 4654 человек. В документе говорится: „Мы обращаемся к вам с просьбой о скорейшем решении вопроса по возвращению известной мумии укокской принцессы в Национальный музей республики Алтай. Данный вопрос обсуждался в средствах массовой информации, велись переговоры с руководством Института археологии и этнографии СО РАН, однако они не получили развития“. Многие духовные лидеры Алтая, говорится в обращении, связывают болезни и стихийные бедствия в республике именно с раскопками и вывозом „принцессы Укока“ с Алтая. Кроме того, авторы обращения не исключают и силового решения проблемы: как рассказал нашему корреспонденту один из лидеров местной шаманской общины, пожелавший остаться неизвестным, алтайцы уже предприняли ряд действий оккультного характера, чтобы выпустить на волю дух их Принцессы…»
Людочка с трудом выпросила у Ирки разрешение сходить в институт, чтобы убраться у Мумиешки: звонил Алтынбаев из профкома, долго извинялся, а потом рассказал, что заменяющая ее уборщица пол в коридорах моет, а к Мумиешке — ни ногой: боится! Институт ожидает крупную делегацию из Англии, и поэтому надо там хотя бы влажную уборку сделать.
Ирка дернула плечами:
— Ну, Ваше Высочество, если только в порядке милости к рабам Вашим, недостойным облобызать даже пятки Ваших божественных ног! Иди уж…
И девушка пошла. В обычном своем зелененьком, но с золотой черепахой и бирюзой на голых ногах. А по дороге размышляла: ну вот разговаривала она с Мумиешкой, протирала ее стеклянный саркофаг, без страха смотрела на эти сморщенные кости, обтянутые кожей. А что она про нее знает? Да ничего. Ну, пазырыкская культура третьего-пятого веков до нашей эры, ну, богатая женщина, захороненная вместе с десятью конями (или верблюдами?). Ничего она не знает.
Людочка помнила, как плевался Шимерзаев после какой-то пресс-конференции, проходя по коридору: «Какая принцесса? У-у, журналюги поганые! Обычная богатая баба, ее бы…» — и так далее. И ведь плевал! Прямо ей, Людочке, под ноги.
А девушка Мумиешку полюбила. Украдкой рассматривала татуировки, сохранившиеся на ее коже за две с половиной тысячи лет. И украшения были. Были — она точно знает! А самое интересное: ее ведь похоронили обнаженной. Это ведь потом разобрались, привезя находку с общего могильника, что кожаные сапоги, шуба, шапка, все это — от мужика, тоже похороненного рядом. Там были и сосуды деревянные, и рога для питья. А ее, Мумиешечку, голенькой схоронили, только были у нее на руках и щиколотках браслетики всякие. Это все в Москву увезли, якобы на экспертизу. А кто она такая: жрица, шаманка, принцесса или просто богатая женщина — черт его знает.
Людочку пропустили охранники. Среди них был новенький, невысокий парень, похоже, якут. Она поднялась по лестнице, щупая подошвами холодные ступени, и засмеялась, вспомнив, как она тут рассекала, как огрела Шимерзаева тряпкой, и как таила от всех этот ритуал. Господи, да она бы сейчас в институт в купальнике бы пришла! Чего ей стесняться? Она — Принцесса! Она такая не модельная, худая, у нее грудь маленькая и ступни уродливые, большие, но она все равно — красавица. Да будет так!
Войдя в кабинет и заперев его на ключ, Людочка привычно скинула халат, оставшись в одном белье, и принялась за уборку. На полу тут появился новый темно-синий шелковистый ковер, в углу блестел суперпылесос, немецкий, для влажной уборки. Даже саркофаг Мумиешке поменяли: он стал плоским, как диван. Так ее было удобнее рассматривать, стекло уже не искажало коричнево-бурые черты.
Людочка подошла и вгляделась в смятое веками лицо. Каким оно было? Сейчас не узнать. Да голую ее похоронили, ГО-ЛУ-Ю! Иначе зачем бы на ее лобок и грудь накладывали куски кожи? Истлело тут все, поэтому и наложили, чтобы не шокировать публику разъятым чревом нормальной женщины. Хотя что тут такого страшного — в священной простоте детородных органов? А была бы она в одежде, так и сохранилась бы, наверно, плохо, как тот мужик. Его тут не было, оставили на Алтае, а Людочка видела его фото: скукоженный весь, действительно страшный.
Людочка последний раз улыбнулась мертвым, пустым глазницам, мысленно пожелала Мумиешке спокойного сна и принялась убираться. А управляясь с пылесосом, думала: что ее так боятся? Ведь была же живая, теплая и горячая женщина, любила прикосновение мужских рук, любила ласки, которые, наверное, в то время были, хоть и грубее, но разнообразнее нынешних, неумелых, любила кого-то. Может, и рожала. Об этом все академические светила как-то стыдливо умалчивали.
Прошло, наверное, около часа, пока девушка прошла весь ковер, миллиметр за миллиметром, пока протерла пыль. В дверь постучали. Она метнулась было за халатом, но из-за двери придушенно донеслось:
— Эт я, Высочество! Ирка это!
Ирка залетела в кабинет, бросила что-то в пакете на пол: там, как обычно, лежали туфли и что-то стеклянное. Затем она глянула на Людочку победно:
— Убралась? Едва тебя застала.
— Ну да. Почти все уже, — растерялась та.
— Раздевайся! Совсем! — скомандовала подруга.
Людочка оторопела. Инстинктивно прикрыла грудь в лифчике.
— Но зачем?!
— Я тебя сейчас инициировать буду, — загадочно сообщила Ирка, вынимая из пакета какой-то пузырек. — Да не бойся ты! Это не больно! Надо тебя уже считать Принцессой полностью. Понимаешь?
— Я не…
— Раздевайся, а то обижусь!
И Ирка сама быстро сдернула с себя через голову синее платье, расстегнула лифчик. Людочка покорно разделась, косясь на замок дверей: заперт, слава Богу!
Подруга велела ей лечь на саркофаг, животом вверх. Вот так. Девушка не понимала зачем, но диктат Ирки действовал. В конце концов все, что она ни делала, только помогло. Молодая женщина подняла на свет, пробивающийся в зашторенные окна, пузырек с чем-то темным, как отвар из кедровых орешков.
— Что это? — прошептала Людочка.
Ирка плеснула жидкость на широкую ладонь с сильными пальцами, привыкшими выкручивать половые тряпки, и шлепнула ее на правую грудь девушки.
— Ман-дра-го-ра! — торжествующе ответила она. — У гомеопата знакомого достала. Не спрашивай, как… Ужас и кошмар!
Она втирала этот терпко пахнущий состав ей в груди, массируя их, в живот, в бедра так, что сама раскраснелась. Людочка закрыла глаза. Семь бед — один ответ! Ее тела касалась обнаженная Иркина грудь, щекотя соском, и хотя никаких желаний у Людочки не возникало, это было как-то мистически возбуждающе. От этой жидкости ее тело приобрело необыкновенную легкость, что-то странное забурлило в крови, какая-то немота потекла от бедер по всему организму.
— Мандрагора, — говорила Ирка, натирая ее составом, — это такая фигня, по-арабски «иабрунен», растение. А фиг его знает, как на самом деле, мать, но, вообще-то, оно растет из спермы. Ну, то есть когда человека вешают, например…
— О, Господи!
— Тихо! Не дергайся! Так вот, когда вешают, его член, значит, сокращается и выбрасывает семя. Последнее семя в его жизни, поняла?! Там, куда оно стекло, в земле вырастает корешок такой, мандрагора. Он, знаешь… ну, короче, он такого человечка, а точнее, член с ручками напоминает! — Ирка хихикнула. — Мне гомеопат показал.
— Кого?
— Блин! Мандрагору!!! Так вот, она была запрещена инквизицией и являлась символом настоящего колдовства. Женщина, употребившая мандрагору, приносит своим любовникам необыкновенное наслаждение, но они сходят потом с ума и погибают.
— Ой, может, не…
— Спокойно! Мать, ты че, любовников собралась заводить? Пусть мрут, как мухи. Тебе Принц нужен. Живой и веселый. В общем, это сильное успокоительное со снотворными свойствами, Гиппократ лечил ею самоубийц, Флавий… забыла!.. а, одержимых бесом. Сильный гал-лю-ци-но-ген. Так. На живот переворачивайся. Фу ты, господи, я сама вся горю. Людка… то есть Высочество! От тебя не только мужики, но и бабы дохнуть будут, — кожа-то какая. Я не лесбиянка, но и то облизать всю готова. Ладно, проехали, Принцесса. Так вот, мандрагору…
— Слушай, а чем это пахнет?
— А я туда менструальной крови добавила… твоей, — сообщила Ирка. — Помнишь, просила у тебя типа для анализов?
— Вот… дура!
— Стараемся, Ваше Высочество! — смиренно ответила подруга. — Зато будет приворот, так приворот. Лежи смирно! Главное, мать, она от бесплодия излечивает.
— А я, что…
— Молчи давай.
Ирка закончила растирать тело Людочки, пройдясь по всей спине и дойдя даже до нежных мест между пальчиками ног. Она выдохнула тяжело, как после изнурительной работы, и приказала:
— А теперь лежи, как муха осенняя. Никто нас не потревожит. Я охранникам сказала, что мы все шторы перестирывать будем. Поняла?
— Ага.
— А я посижу тут, рядом. Блин, тоже кайф словила, аж трясет!
С этими словами Ирка бухнулась на синий ковер, достала из пакета с туфлями три банки пива, расставила их вокруг себя и откинула кудлатую голову со вспотевшим лбом. В углах ее чувственного рта резко обозначились ранние морщины.
— Позу прими, — словно засыпая, сказала она, — как у твоей Мумиешки.
Людочка повернулась. Соображая, что творится нечто, выходящее за грани сознательного: две почти голые женщины сидят в кабинете с останками древней мумии, — она все же повернулась и удобно улеглась на стеклянной крышке, поджав под себя ноги. Теперь она в точности повторяла позу Мумиешки, и та смотрела на нее снизу бурым своим, оскаленным черепом.
Ей это казалось, или она заснула? Две женские фигуры плыли в пространстве, словно два разных, но симметричных отпечатка. Одна — покрытая лохмотьями кожи, коричневая, как высохшая глина, другая — белокожая. Но у них были примерно одинаковой ширины бедра, одинаковые широкие и костистые ступни, даже провалившаяся грудь мумии была схожа с Людочкиной. Девушка погружалась в охватывающий ее сон, но это все же был не сон. Она одновременно ощущала, что лежит голой на холодном стекле, в самом центре Академгородка, и с другой стороны — что парит над бескрайним белым плато, изрезанным белыми, пробитыми в скальной породе каналами.
Пахло горькой полынью, степными травами и кровью.
Где-то неподалеку дико ржали испуганные кони.
Им хладнокровно резали глотки.
Но Людочку это уже не удивляло.
Под ней, на земле, в сыром квадрате могилы, лежала другая женщина, тоже нагая, в той же позе. На ее руках и тонких щиколотках горели в свете солнца массивные золотые украшения, а самое большое, в виде черепахи, закрывало ее выпирающий лобок. Сухой ветер катил по плато шарики перекати-поля, сыпал красноватую пыль в ее мертвые глаза, закрытые золотыми скорлупками. Наконец Людочка увидела ее лицо и поразилась, что оно совсем не азиатское. В этом узком и длинном лице просматривалась какая-то финно-угорская скуластость, а кожа была желтоватой, как у финикийки, а не медно-красной, как у людей, суетившихся где-то рядом. Впрочем, они интересовали ее не больше, чем муравьи, делавшие свою обычную работу покорно и даже лениво. Они сваливали в выкопанную рядом яму конские трупы, тащили камни с подножия плато. Людочка со своей высоты видела все, даже крашенные каким-то природным красителем ногти ее рук и ступней. Последние были совсем не длинные, словно их не коснулся процесс усыхания тела, давший европейцам повод сочинить легенду о необыкновенном росте ногтей и волос у свежих покойников.
Людочка видела даже мальков каких-то рыб, плескавшихся неподалеку в теплой воде радоновых источников. Но вот эти копошащиеся люди представлялись ей однородной массой.
Сияло высокое солнце, сверкал лед на вершинах гор Табын-Богдо-Ола, по преданию, названных так самим Чингисханом, восхищенным их величием. Парила в небе пятерка серых журавлей.
По сторонам от могильника, камни для которого поднимали эти «муравьи», тянулись продолбленные в земле каналы — геоглифы — глубиной от полутора метров до двух. Группа людей сосредоточенно долбила последний из таких каналов. Людочка отчего-то знала, что в тот день, когда могильник будет окончен, геоглифы покроют все плато паутиной, различимой только с большой высоты, и туда потечет светящееся Молоко Гамаша, сверкая мертвенным синим огнем. Но до этого момента было еще далеко.
Это нагое тело было ей так близко и знакомо, что она ощущала, как ее бедра касаются сырой земли, а между указательным и средним пальцами правой ступни — там, где у нее прочно сидело золотое колечко, — ползет какая-то букашка: то ли червяк, то ли жук. Она знала, что эти двое: и женщина, и мужчина, лежащий в отдалении и уже одетый в шубу и мохнатые сапоги, — умерли в один день, слившись в сладостном совокуплении, разорвавшем их сердца почти одновременно. Их и хоронили вместе. Но ее — повыше. Это означало, что она — Женщина, Мать всего мира, сама Земля, Гея — была и остается главной в этой жизни, дающей потомство, без которого иссякнет любой род.
Неожиданно Людочка ощутила, как ее вырывает из парения, как несет к земле. Но вместо удара о камни она почувствовала какое-то мягкое вхождение в это холодное тело. На секунду ее окатило мертвящей волной, у нее остановилось дыхание…
И вот она снова на этом же плато. Только нет ни могилы, ни копошащихся людей-«муравьев». Колючий снег, который срывало ветром с высокого холма, обложенного крупными валунами, обвивает ее босые ступни, а сама она стоит на нем, не страшась холода, и под ее шубой — нагое тело. Она входит в юрту, стоящую неподалеку от холма. Кисло пахнет козлиным мясом, шкурами, табаком. На коврах сидит человек — шаман. И лишь по выбритой на голове тонзуре она узнает в нем того самого сапожника, которому сдавала старые туфли с квадратными носами.
Он курит трубку. Затем безмолвно протягивает ей чубук, измазанный желтоватой слизью и слюной его рта. Она почему-то жадно прикасается к этому куску дерева, обсасывает его, выпуская режущий горло дым, а шаман, в беспорядочно лежащих на нем одеждах, говорит ей на неизвестном языке, но очень понятно:
— Ты родишь. Ты родишь скоро. Ты родишь девочку. Девочка будет велика. Она будет главнее, чем ты. Внутри твоего живота — наша Царевна. Ты родишь ее!
Людочка ничего не спрашивает, понимает — спрашивать бесполезно. Она смотрит вниз — туда, где разошлась на ней шуба, и вдруг видит, как начинает выпирать живот, как ее лоно наливается багровым, как вспучивается, бесстыдно вываливаясь наружу. Одежда душит… дым трубки ест глаза… Она с криком сбрасывает все с себя и, нагая, выбегает вон. Людочка бежит, молотя пятками по снегу, и ее окатывает холодом, а перед ней — обрыв плато. И, лишь успев поймать глазами сияние пиков Табын-Богдо-Ола, она с криком проваливается туда, вниз, в мертвый холод.
Людочка испустила вопль и вскочила. Скользкое тело свалилось с саркофага, как с горки, прямо на голую Ирку, на ее раскинутые ноги. Та открыла глаза, огромные, как у совы, и забормотала:
— Что? Что я? Где?
По ковру катились пустые банки из-под пива. На животе у Ирки сходило какое-то покраснение, низ трусиков — мокрый. Подруга вскочила. Так и стояли они друг перед дружкой, обалдевшие, ничего не соображающие.
Движимая каким-то инстинктом, Люда кинулась к дверям, сбила рычаг замка и выступила в институтский коридор, теперь, как мог бы написать академик Шимерзаев, действительно бесстыдно обнаженная.
И по этому коридору, удаляясь, цокая тихо по мрамору, расплывалась очертаниями та самая белая собака, кавказская овчарка, которую Людочка видела несколько дней назад!
Девушка с криком рванулась обратно, попала в жесткие руки Ирки, успевшей натянуть на себя платье.
— Чего ты?
— Там… собака! — провыла Людочка.
— Какая? А, белая псина? Да это охранник новый свою псину привел. Она старая уже, ей лет сто, — успокаивала Ирка, гладя подругу по голове. — Я когда проходила, она сидела, язык высунув: клыки у нее все стерты до десен! Расслабься.
Через полчаса, окончательно убравшись и насухо протерев саркофаг, женщины покинули кабинет. Скользя подошвами по мрамору, Ирка усмехнулась:
— Это здесь ты по воде плавала?
Людочка кивнула. Ирка, проехавшись с полметра на пятках по полу, вдруг сказала:
— Интересная житуха началась. А я, ты знаешь, перед тем, как все это случилось, тоже уже думала: может, газом себя и детей отравить? Задолбало все. А сейчас вот… ничего!
И она со смехом, вскочив задом наперед на лакированные желтые перила, съехала вниз до первого пролета.
«…Как заявил агентству Reuters шейх Низам ал-Мулк, ведущий свою родословную от правителей сирийских сельджукидов, правивших страной в XIII–XIV веках, он безвозмездно передает Иранской Национальной библиотеке богатое собрание рукописных книг, древних экземпляров Корана, долгое время хранившихся в его семье. Эти книги, по данным историков, частично принадлежат знаменитой Библиотеке Аламута, захваченной монгольским Хулагу-ханом в 1256 году и считавшейся полностью уничтоженной. Сам Низам ал-Мулк проживает в Сирии и в ближайшее время готовится к переезду в Иран. По словам шейха, в ближайшем будущем внимание мира будет сосредоточено именно на этой стране в связи с рождением нового духовного лидера исламского мира. Однако дальнейшие комментарии шейх давать отказался, сославшись на слова другого исламского теоретика средних веков, имама Джафара ал-Садика: „Наше дело есть тайна, и эта тайна того, что пребывает сокровенным, тайна, которой достаточно быть тайной“…»
Через восемь веков по этому ущелью проляжет железнодорожная линия Тебриз — Тегеран, уходящая далеко на восток, в сторону Ирана, на Мешхед, к пустыням Туркмении. Потом вырастет город Кередж с более чем сотней тысяч жителей. По-прежнему будет выситься, хорошо видный отсюда, вулкан Демавенд, и войсковые колонны будут проезжать в Деште-Кебиб — Большую Соляную Пустыню — грохоча гусеницами бронетранспортеров, пыля колесами армейских грузовиков.
Но сейчас здесь ночь и тишь. Разве только изредка донесется блеяние горного козла, гуляющего во тьме (не успел до заката найти удобное место ночлега!), да слышится вой волка, в это время года особо свирепого животного, голодного и бесстрашного. Ворота будущей провинции Машендеран — скала. Ее называют Аламут, но потом народ станет называть ее аль-Фариб, то есть Скала или Гора Старца.
По этим каменным ступеням поднимается Женщина, тревожа босыми, привыкшими к холоду камней ступнями нанесенные за много недель пыль и песок. На ней — накидка, которую раздувает ветер.
Тысячи ступеней на единственной лестнице в Скале. Защитники Аламута нечасто спускаются по ней, ибо наверху есть все: вода, вяленое мясо и гашиш. Единственное, чего там нет, — это женщин для потехи и еще вина. Но ни то, ни другое не одобряет Аллах. Да что там Аллах! Сам Старец следит за соблюдением Законов, и не один воин, даже самый храбрый, уже отправился вниз со скалы, но не по лестнице, а в свободном полете, распластав руки, как большая и глупая птица. И это смертельное наказание ждало любого за одну лишь высказанную про себя мысль о том, как хочется вмять в перины живое женское тело, облапить чьи-то груди грубыми руками и услышать стон.
Нет. Аламут обходится без этого. Только две женщины, имен которых не знает никто, находятся при Старце — его жены, старая и молодая. Да и те усыхают без его силы. Только иногда — об этом рассказывали самые бесшабашные воины — эти две гурии под темными накидками покидают дом, чтобы совсем рядом, на грязном полу овечьей кошары, сплести свои нагие тела в бесстыдных и бессильных к запретам ласках.
Но сейчас по ступеням поднимается Женщина. Ее никто не видел. А кто видел, тот уже мертв, ибо каждое утро охрана не досчитывается при перекличке то одного, то другого фидаина. И каждый раз это случается все выше и выше, на новых площадках этой бесконечной лестницы. Обшаривая каждую каменную щель, находят лишь отпечатки ее ступней, узких, как клинок, длиннопалых, — и все.
Только один раз сброшенному вниз повезло: он упал на спину двух спаривавшихся горных козлов и миновал их рога. При падении он убил одного из животных, другое испуганно умчалось прочь. Несчастного воина со сломанным хребтом вынесли наверх, где он, голосом, в котором неминуемая скорая смерть растворила страх, рассказал Старцу о ночной гостье.
Лица ее невозможно было увидеть, оно всегда скрыто под накидкой. Но, когда на нее бросаются с клинком, она отбрасывает в стороны эти черные полы и предстает во всей своей отвратительной Аллаху наготе, выпятив живот, огромный, как курдюк с вином, белый и покрытый сеткой мелких синеватых вен.
Так было и с этим фидаином. Тогда он воткнул в это грязное чрево саблю. Отличную саблю! Хозяину делают клинки лучшие оружейники Исфахана! Но этот клинок, закаленный и травленный во многих огнях да водах, хрустнул и сломался, как щепка. Каменный у нее живот! Она схватила воина за горло.
«И когда я… да, отпрянул!.. я знаю, Хозяин, ты казнишь меня за трусость, но я уже все равно умираю… признаюсь тебе: я испугался. Я отступил назад, но ее рука вытянулась, как змея, и обвила мое горло. Хозяин, я ощущал ее пальцы, сильные, как корни дерева, вросшего корнями в самую кручу! Она легко, как пушинку, отправила меня вниз. И вот я перед тобой, о, Всемогущий ас-Саббах!»
Старец молча слушал этот рассказ, а освободившиеся со сторожевого поста фидаины стояли вокруг, замерев. Когда говорящий умолк, Старец просто поставил на его слабое горло свою туфлю из багрового сафьяна и перепилил его, изломал, дождавшись, пока ошметки кожи, жил и хрящей трахеи не расползутся по камням бурым пятном. Неверный умер, слава Аллаху! Он струсил, он предал Аллаха. Да что там его — он предал Старца!
И будут утроены, учетверены караулы, и стражники, пугаясь каждого шороха, будут отрубать друг другу руки, кисти, наносить смертельные раны, не зная, откуда идет безмолвная Смерть с животом в синеватых венах, обремененным плодом.
А Старец будет вставать в ночи, желтыми глазами смотреть в стенку и вспоминать. Ему есть много что вспомнить. От первого пути в Аламут, с его зарезанным комендантом на плече, до того самого момента, когда он приказал бросить теплый комочек, завернутый в тряпье, со скалы вниз — туда же, куда кидали отбросы и трупы, в вечную верную могилу.
Говорили еще, что это — будущая Царевна; что, как только она дойдет до последней Ступени, кончится век Старца, и начнется его Закат; что она родит — и родит не воина, а девочку, которая станет править миром, а не только Персией, и будет делать это во сто крат лучше, чем сам Старец.
Но никто точно не знал, что произойдет. Не знал и Старец, пытаясь доискаться, где она прячется, и выяснить, кто она. Тут или в городе? Не один десяток молодых женщин с маленькими детьми задушили его верные слуги на улицах Казвина, Кереджа, Такестана и Зенджана. Девочкам-младенцам тут же разбивали черепа об камни мостовой, а если попадались мальчики, то им просто вспарывали розовенькое брюшко.
Но проклятая мстительница все поднималась и поднималась и вела свой счет фидаинам, обнаруживаемым утром с такими же раскроенными черепами на валунах внизу, где рокотал чистый горный поток.
Она все шла. И для фидаинов, передвигавшихся в бесшумных и легких, из самой дорогой кожи, сапогах, было великим страхом обнаружить поутру на лестнице, у своей площадки, узкий след босой женской ступни.
Всего этого не знала парочка, которая сейчас стояла и целовалась на площадке лестницы, тоже длинной, словно бесконечной, но всего лишь ведущей с первого этажа на шестнадцатый. И стояли они тут, потому что мало кто из жителей этого дома пользовался таким отжившим рудиментом архитектуры, как лестница, предпочитая ей бесшумный зеркальный лифт. Он теребил ее и, уже почти расстегнув на ней кофточку, хватал руками потную, скользящую грудь, когда появилась Эта.
Она шла вверх, бесшумно ступая по лестнице, и следы от ее мокрых ног — видимо, этажом ниже наступила в пролитое ими пиво — были так же узки, как кинжалы. Она была нага!
Парочка замерла в ужасе, уставясь на ее тощую грудь, узкие бедра, растрепанные волосы. А потом, добравшись взглядом до ее лица, они увидели эти набрякшие, закрытые глаза — она шла вслепую! Они вскрикнули в обоюдном ужасе и бросились вниз: сначала вжались в стену, а потом, за ее худыми ягодицами, посыпались с площадки вниз, ломая каблуки, сдирая руки о перила, перепуганные неожиданным зрелищем.
Она шла дальше.
Андрей проснулся от толчка. Сначала показалось, что Юлька толкнула его во сне бедром, но когда он разомкнул веки, не было рядом бедра, не было девушки — только пустота. Он лежал один в комнате, пухлый, неповоротливый, а на тумбочке поблескивало его второе «Я», без которого он не мог, казалось, сделать и шагу, — очки с толстыми, искажающими очертания глаз стеклами.
Парень вылетел из-под одеяла. Три секунды ровно (этому учили!) — вскочить в джинсы. Еще две — выдернуть из-под кровати сигаретную пачку (пол в доме мыл только он, поэтому тайник можно было спокойно замаскировать), прохрипеть в нее: «Объект „Невеста“. КРАСНЫЙ!!!» — и оказаться за входной дверью.
Инфракрасный анализатор — часы — уже на руке, он никогда их не снимал. Тоненькая струйка-след ползет вверх по ступенькам. Туда. Без звука. Босые ноги не касаются бетона — летят над ним.
По дороге встречаются двое, бегущие и перепуганные чем-то. Резкая реакция, безжалостная, но необходимая: ей, растелешонной, большим пальцем в выбритый висок с пирсингом, ему — в грудную часть, под самым кадыком. Снопами валятся на ступени. Отлично, разберемся. Десять минут есть, верных. Струйка ведет. Последний этаж, шестнадцатый. Замок на люке чердака перекусан, сталь толщиной в палец разорвана, как нагретый пластилин — легко. Понятно. Крыша. Здесь не нужна и струйка энергетического следа: в битуме отпечатались следы ее подошв. След от пятки — алым кружком, битум раскалился, не загорелось бы…
Над городом — ночь. Над притихшими, примолкшими огнями только Красный проспект пунктиром лезет в горку, к бывшей Туруханской площади. И ее тело.
На самом краю.
Глаза закрыты. Он забежал чуть сбоку. Стоит на этих раскаленных острых пятках с каемкой грязи — от крыши. Стоит, как прилепленная.
Стоп! Ни движения. Ни звука. Обдумать. Один звук — и она рухнет. Магия сна пропадет, лунатик окажется в яви. Где она сейчас? Там, в Аламуте, на последней ступени? Очередной стражник направил в ее живот свой кинжал?! Черт, как мало времени!..
В этот момент он слышит, как тяжело, заходя на Толмачево, над ними готовится развернуться в небе самолет. Звук этот только начал пробивать густую пену облаков, а он уже слышит.
И взметывается над крышей шестнадцатиэтажки полуголый человек, внезапно став мускулистым, напряженным, как струна. Летит в воздухе его светлый силуэт. Он приземляется на кисти, повисает над бездной в последнюю минуту, а сверху наползает тучей рокот. Она открывает глаза… качается… Могучий швырок — и…
«Прости! Я ударил тебя в грудь, но этот синяк до свадьбы заживет, у нас еще много времени до этой свадьбы, чтоб она сгинула, чтоб она провалилась — пусть не будет ее никогда».
Два тела, сплетясь, валятся на черную толь крыши, катаясь по ее липкому и шершавому настилу. И слышен испуганный голос девушки:
— Господи… ГДЕ Я?!
Спустя пять минут к подъезду подкатывает обыкновенная «Волга» с шашечками — какая-то новая парочка. Развеселая полупьяная девица с размазанной по лицу помадой и тушью смеется, дуреха-дурехой, над нетрезвой болтовней своего спутника. Оба заходят в подъезд, легко набирая его код.
На четвертом этаже сидят двое, в полной прострации. Они еще не пришли в себя от забытья и дикой боли. Они ничего не понимают. А прибывшая на такси парочка, моментально оборвав смех и разговор, сноровисто укладывает обоих молодых людей на пол, таким же четким движением прижимает к их искаженным лицам плотные марлевые тампоны и легонечко, осторожненько, на плечиках — вниз, в машиночку, до Центра.
«А паспорта есть? Есть документики. Триста пятый просит срочную информацию по всем базам данных. Ясно. Этот, с Ленинского, с мамкой живет, эту папулька с мамулькой третий час с валидолом под языком ждут. Так точно, товарищ полковник! Уже везем. Группу прикрытия — на выезд».
Спустя полчаса совершенно пьяную, но целую и даже не потерявшую честь барышню доставит домой ее «лучшая подруга», имени которой та не вспомнит наутро, и исчезнет, отказавшись от любезно предложенного чая. А парня мамке привезет улыбчивый товарищ, и, понаблюдав, как та хлещет его по голове комнатным тапком, тоже откланяется.
В комнатке, на одном из этажей, Андрей, поминутно теряя свои толстостеклые очки, будет мыть в тазике ноги Юльке, сидящей на кровати, протирая каждый пальчик, каждый милый ноготочек и убеждая виноватым голосом:
— Юльчик, да ерунда все это! Вон, даже Эйнштейн, говорят, тоже лунатизмом страдал. Это бывает. Мало ли что в башку зайдет! Ты перезанималась, точно. Главное — тебя никто не видел. В подъезде пусто, не страдай. Хорошо, что вовремя проснулся.
Еще через десять минут, когда она уснет, разметав по постели свои худые руки с нежной кожицей, он выйдет в туалет, включит воду и скажет в сигаретную коробку с изображением летящей тройки:
— Объект «Невесты». Отбой. Ситуация «Всплеск». Сканируйте источники. Конец связи.
И снова, едва коснувшись щекой подушки, обратится в тютю-матютю, толстомясого увальня с добрыми домашними глазами.
«…Европейский Центр по правам цыган подчеркивает, что сделает все, чтобы разыскать потомков первых европейских цыганских предводителей, которые, по данным Центра, находятся в России. В ближайшее время Центр намеревается направить соответствующий запрос в российское отделение Интерпола…»
Нет, наверное, худшего места в Новосибирске, большего места юдолей и скорбей, чем Центральный социальный приют облсобеса на улице Владимировской. Прямо за стеной психдиспансера.
Когда-то за этими стенами укрывались бастовавшие толпы, потом их залили кровью бойцы сибирских Частей Особого Назначения. Затем тут поселилась спецтюрьма НКВД. И наконец, в просоленных кровью и блевотиной стенах разместился приют.
Бомжей свозят сюда с разных мест. На первом этаже круглосуточно работают душевая и прожарочная. Злая тетка забирает одежду и распоряжается: «Иди наверх, сейчас принесут».
По бетонным ступеням темноватой лестницы идут совершенно голые женщины и мужчины: старухи и молодые девушки, едва справившие свое шестнадцатилетие юнцы и вконец запившиеся, истомленные похмельем, взрослые алкаши. Здесь не стесняются голого тела, здесь оно — кусок мяса, как правило, гнилой изнутри, с букетом болезней. Местный дежурный венеролог только устало сортирует: этого — в «грязную», этих — в «чистую».
В «грязной» палате веселее: там иногда пьют спирт, раздобытый у санитаров, совокупляются под кроватями, дерутся и режутся в карты, рассматривают свои половые органы на предмет кондиции: у кого еще сыпь, а у кого уже твердый шанкр.
В «чистой» — лучше и светлей. Там и простыни белее — все-таки не одноразовая серая хэбешка.
Венеролог осмотрел Патрину, стоявшую перед ним в одной, только что надетой блузочке, руками нетерпеливо раздвинул ноги: давай, мол, быстрей. Потом раздраженно бросил свой инструмент на стол:
— Все. Давай обеих в «чистую»! И тапки им дайте, блин! Шлепают тут…
Так Патрина и Мирикла очутились в настоящем бомжатнике, ибо после того, как их начали искать по всему центру города, да еще и люди вокзального «авторитета», самым лучшим местом был этот приют.
В их «чистой» женской палате было сегодня пустовато: несколько старух, коченеющих от старости, одна молодая алкоголичка, одна юная шлюшка с вокзала. Все почти что спали.
Патрину и Мириклу забрали в приют за Кудряшами. Частная охрана одного из коттеджей остановила их и вполне корректно сдала приехавшему патрулю, а тот доставил в приемник. До разбирательства.
Свет зажгла санитарка, полная недобрая женщина, зло бросив:
— Днем поспите, рыла поросячьи. Крайняя от окна и вторая за ней. И чтоб тихо у меня!
Перед сном они обнялись и поцеловались. Мирикла отпихнула Патрину на свою кровать: тут приют, не особняк.
Утро уже начало проливать свет сквозь кованые решетки на окнах, помнивших бравого начальника ОГПУ, фатоватого товарища Эйхе. Но обитательницы не торопились вставать. В зеленых с побелкой стенах пахло хлоркой и гарью от паленой одежды: труба прожарки как раз была проведена под окнами. В палату зашла работница, рявкнула: «Па-адьем!» — и прибавила:
— Ну, б…ди, потом в столовую не суйтесь!
Да и ушла. Жители приюта понемногу просыпались. Старухи возили сморщенными конечностями под простынями. Алкоголичка было проснулась, но тут же сорвала с соседней постели подушку, надвинула ее на свалявшиеся космы и захрапела снова. Встала только шлюшка. Она поднялась и голая пошла к окну, почесывая выбритую санитарами промежность. Затем повернула головку с жидкими волосиками и глянула на цыганок:
— Во, б…! Цыганья тут еще не хватало! Будете п…ть че-нить, башку оторвем!
И пошла, тряся тощими, в синяках, ягодицами, к раковине в углу — умываться и фыркать.
На завтрак они не пошли. Обе давно научились обходиться какое-то время вообще без еды, если не было еды хорошей. Молодую шлюху вскоре увезли на допрос. Пришел молоденький милиционер, и она долго выделывалась, стараясь показать ему все свои синюшные прелести, но вынуждена была натянуть скукоженное после прожарки платье и уйти. Алкоголичка проснулась и, сидя на кровати, тупо бормотала что-то.
В эту минуту в палату зашла женщина. Монашка. Сине-белое ее одеяние струилось по полу, по грязному линолеуму, нисколько, казалось бы, не пачкаясь от него. Это сочетание цветов выдавало в ней монашку ордена Святой Терезы — организации, которая всегда помогала новосибирским бездомным. Брови Мириклы при виде ее взлетели вверх, а монашка, заметив новеньких, сразу направилась к ним.
— Храни вас Всеблагой Господь, во имя Отца, Сына и Духа Его! — Она перекрестила женщин тонкими, как спички, пальчиками и присела на краешек соседней кровати. — Христианской ли вы веры, сестры?
У нее были, как у всех монашек, очень бледное, никогда не знавшее радости загара лицо, тонкие губы, прямой носик, редкие, выщипанные брови и блеклые глаза. Это были глаза, повидавшие столько мирских скорбей, что быть выразительными попросту уже не могли. Но волосы монашки — это то, чем она выделялась. Огненно-рыжие, непокорные, вьющиеся, они рвались из-под голубой косынки с белым крестиком. В худых руках — Библия в толстом фиолетовом переплете, из-под подола выглядывают белые кроссовки…
Она смотрела на цыганок, а чисто вымытые Мирикла и Патрина (душ они приняли с огромным удовольствием, санитаркам даже пришлось их оттуда выгонять) — на нее. Мирикла сидела прямо, вполоборота, а девочка, сбросив ненавистные, хлопающие по пяткам тапки — по-турецки, сплетя ступни. Монашка смотрела без всякого страха или презрения.
— Меня зовут сестра Ксения, — ровным голосом представилась она. — Я прихожу сюда каждый день.
Мирикла пошевелилась. Улыбка тронула ее красивые губы, не потерявшие точености и изящества даже без косметики.
— Да будет вам известно, сестра Ксения, цыгане никогда не были никем, кроме как добрыми христианами, — проговорила она, — со времен исхода из Индии, из Гузурата, в триста девяносто девятом, во время завоевания страны Тамерланом. Более того, мы — православные. Не знаю, будет ли это вам угодно.
Она храбро расстегнула свою кофту, приобнажая грудь, чтобы показать сестре Ксении блеснувший крестик.
Та удивилась, но удивилась вовсе не информации о вероисповедании цыган. В блеклых зрачках мелькнул интерес, монашка склонила голову.
— Богу все равно, какой форме креста Его, Всеблагого и Вседержителя, поклоняется человек. Я принимаю ваше право в выборе православия. Скажите, сестры, как я могу помочь вам, нуждаетесь ли вы в чем-либо?
На ее белый воротничок, азартно жужжа, готовилась сесть жирная приютская муха, но, едва подлетев и покружившись, с возмущенным гудением улетела: слишком чисто.
— Вы можете выслушать нас? — помедлив, проговорила Мирикла и быстро оглянулась на палату, но алкоголичка снова спала, уже сидя, а старухи по-прежнему только подрагивали под простынями.
— Я слушаю вас, да хранит вас Господь.
Монашка снова ожидающе склонила голову. Мирикла посмотрела на Патрину внимательно и заговорила негромко:
— Думаю, вы сведущи во всемирной истории, сестра, насколько я могу предполагать по знаку на вашей сутане. Ведь в Терезианском Университете в Бангалоре неучей не приветствуют?
Не обратив внимания на ее, на этот раз неприкрытое, пробившее даже привычную маску изумление, Мирикла продолжила:
— Так слушайте же меня. Итак, в десятом веке наши предки, гонимые наступлением монголов, начали откочевывать из Индии. При дворе Раджи Амритсара они были танцорами, флейтистами, кузнецами и золотых дел мастерами. Часть из нас повернула в сторону Палестины и Египта, где и осталась. Предки вот этой девочки, сидящей перед вами, пошли в Иран. Персия тогда милостиво принимала всех, не требуя верности какой-либо религии: лишь бы платили налоги. Некоторое время предки ее жили в нынешнем Тебризе. И только начавшиеся распри между персидскими правителями и низаритами-исмаилитами вынудили их покинуть Персию и следовать в Византию, еще более благосклонную к иноверцам. Там они и остались. На Пелопонессе первый известный ее предок, Симон Маг, получил в тысяча триста семьдесят восьмом году грамоту императора Константина, которому помогал в охоте. Затем мы можем отследить потомков Симона Мага с тысяча четыреста семнадцатого года, когда большая группа цыган, под угрозой натиска турок на Византию, двинулась в Западную Европу. Табор возглавлял избранный общинами король Синдел со своими «воеводами»: Михаилом, Андреем и Пануелом, который и был прямым потомком Симона Мага, единственным уцелевшим на тот момент. В таборе насчитывалось триста верховых мужчин в хорошем облачении. Прежде всего цыгане получили у венгерского дворянина Миклоша Гара грамоту, дающую право на свободное передвижение и неподсудность местным властям. Эту грамоту табор вскоре заверил у императора Сигизмунда. Она была выписана именно на Пануела. И эта грамота существует до сих пор! Далее табор разделился на четыре части. Король Синдел откочевал через Чехию в Германию, а табор Пануела через Прагу и Дрезден направился к берегам Северного и Балтийского морей — в сторону Гамбурга, Любека, Ростока. Некоторые части от него откололись на юг — к Мецу и Страсбургу. В этой части была и дочь Пануела, Синда. Она вскоре стала флейтисткой при дворе герцога де Меца. С этого времени предки Патрины… да, эту девочку зовут Патрина… живут во Франции. Религиозные войны рассеяли их по стране, но в тысяча четыреста двадцать третьем году император Сигизмунд выдает родному брату Синды, воеводе Ладиславу, грамоту. Я помню ее наизусть, сестра Ксения, так как много раз держала ее в руках. Вот она:
Патрина слушала все это с открытым ртом. В алой раковине ее губок блестели ровные белые зубы. Так вот зачем Мирикла заставляла ее учить все эти старинные грамоты! Вот зачем она целыми днями читала все эти тяжелые фолианты, вместо того чтобы носиться в таборе босиком по навозным кучам! Вот почему та ее с детства делала особенной, не похожей на других, но все время заставляла быть сильнее, выносливее, чем остальные! Вот почему она старательно научила ее не стесняться своего тела и любоваться им в зеркале, становясь рядом обнаженной и показывая преимущества ее, казалось бы, нескладной фигуры! Значит, она…
В палате стояла полная, оглушающая тишина. Патрина обернулась и с ужасом поняла, что те две растрепанные старухи и украшенная синяками пьянчужка сидят на кроватях, вслушиваясь в слова Мириклы. Этого не могло быть!
Старая цыганка это тоже поняла. Поэтому встала, оправила юбки и закончила:
— Мы нашли ее на дороге. Мой покойный муж нашел, Георгий Антанадис. Я восстановила ее биографию, не пожалев денег. Все документы сейчас лежат в банке в Лозанне. Копии у меня есть. Перед вами — единственный в мире потомок первого цыганского короля Симона Мага, почти шесть веков назад получившего грамоту императора Византии Константина и пять веков назад — королевскую грамоту императора Сигизмунда. Она — царевна.
Патрина побледнела. Она стала пунцовой и в ужасе зарылась с головой в простыню, только бы не видеть этого, не знать, заснуть. По белой ткани черными ручьями текли ее роскошные волосы.
— Если вы мне не верите, — проговорила тихо старая цыганка, — то спасибо вам за смирение и терпение. Храни вас Господь так же, как и нас. Я дала обещание Богу сделать ее царевной. И я это выполню.
Патрина все равно это услышала, как бы ни затыкала она пальчиками уши, и также услышала, как зашуршал шелк, сине-белый, и голос сестры Ксении произнес:
— Я хочу забрать вас отсюда. К нам. Я должна это сделать!
В номере парижского отеля «Ritz» сладко пахло гашишем от смеси Arabian Bloore, с добавлением вишни. Этот сорт доставляли из Саудовской Аравии исключительно арабы, и ценился он поэтому дороже, чем ямайские или доминиканские смеси. Впрочем в отель «Ritz» редко заглядывали полицейские из отдела по борьбе с наркотиками, а поэтому обитателям номера можно было, не опасаясь ничего, курить свой кальян. Этот номер выходил окнами на Вандомскую площадь, с торчащим посреди гордым фаллосом Колонны, увенчанной знаком французских побед. Сейчас по комнате люкса, устланной текинским коллекционным ковром, расхаживал сухопарый смуглый человек в хорошем, сшитом на заказ костюме и начищенных остроносых штиблетах. В манжетах его были видны запонки с бриллиантами примерно в четыре карата каждый. Галстук человека, красно-зеленый, был небрежно брошен на журнальный столик из баобаба.
А на ковре, перед большим бронзовым кальяном, расположилась довольно пышная женщина. Она сидела в халате на голое тело, полураспахнутом и поэтому открывавшем ее слишком полную, а потому бесформенную и рыхлую грудь. Она скрестила ноги, сцепив их толстыми пятками, и сладострастно вдыхала дым кальяна; иногда раздавалось журчащее бульканье в сосуде, наполненном розоватой влагой.
— Как мило, что Хасан не оставил инициированных потомков, а, Робер? — говорила женщина резким и в то же время вкрадчивым голосом. — Чертовски недальновидно! Ну, еще бы, он всех убил. Моххамеда зарезал за нарушение закона… за прелюбодеяние, не так ли?
— С такой же жирной свиньей, как и ты! — холодно заметил человек в остроносых туфлях, продолжая шагать по периметру зала. Руки его, смуглые, с синеватыми ногтями, как у всех коренных ливанцев, были сцеплены за спиной.
Но женщина не обратила внимание на яд его слов. Это при других она могла называть его почтительно «Мой господин!», целовать пальцы с перстнями, а сейчас могла и расслабиться. Она продолжала втягивать в себя дым кальяна, раскачиваясь своим крепким, ширококостым телом, как будто медитируя.
— Да, это он все-таки сделал зря. А дочку, которая у него родилась, его первая жена сбросила со Скалы. И верно, зачем Старцу девочки? А потом было поздно, очень поздно. Шайх аль-Джабаль, Рашид ад-Дин ас-Синан, кто еще? Их было восемь, после него. Тогда уже было не до инициирования. Ай-ай, плохо дело. Надо было обороняться. И все, что он нам оставил, — Невесты. Да, Робер? А мы режем их, как свиней.
Робер-Антуан Вуаве расхаживал по номеру. Он никогда не курил и очень редко пил, предпочитая сухое белое вино, и поэтому сейчас сосал только мятные леденцы, запас которых всегда держал в платиновой коробочке в кармане.
Мириам между тем не успокоилась. Она сделала вдох, и ее большие глаза скатились к переносице, как у всех наркоманов, рабов кальяна, при вдохе гашиша. Потом наступил период расслабления, Мириам откинулась на подушку и заговорила снова:
— Какой ужасный, скучный город. В Лондоне было гораздо лучше, Робер. Здесь мы сидим, как в клетке, в этом вонючем отеле! Ты знаешь, мне начинают сниться нехорошие сны. В Лондоне мне не снились эти сны. А тут я вспоминаю историю, которая приключилась с Хасаном почти за год до его смерти. Ровно за девять месяцев. Тогда на лестнице, ведущей на Скалу, стали один за другим пропадать стражники. Их находили утром мертвыми, внизу. Один выжил, рассказал, что какая-то женщина с каменным чревом, которое не может пробить ни один клинок, взбирается туда по лестнице и убивает стражников, одного за другим. Хасан потерял покой, он не спал ни днем, ни ночью. А та, неуязвимая, все поднималась и поднималась. И в конце концов Хасан умер! Хотя все считали его вечным. И все прекратилось. Не было больше этой женщины. Начался упадок. Ты помнишь эту историю, Робер?
— Я не интересуюсь спекуляциями на тему Скалы, — брезгливо проговорил ливанец, замирая перед окнами.
Мириам расхохоталась. Вновь приникла к кальяну. Втянула в себя дым.
— А зря, мне эта женщина снится. Она белокожа, она азиатка, но не из наших. Она пробовала наркотики, в ее чреве вызревали дети, но она их убивала. Почему именно она, Робер?
Человек у окна не ответил. Мириам снова пожаловалась:
— Странные сны в Париже, Робер!
— Неужели ты спишь? — Он с яростью обернулся к ней. — Вчера я видел тебя в коридоре девятого этажа! Ты развлекалась сразу с двумя итальянцами. На одном ты сидела, а другой… Грязная, распущенная свинья!
Женщина опять только рассмеялась. Халат ее совсем распахнулся, грудь нависала над кальяном.
— О, Робер! По матери — я из рода Седха, верного слуги Хасана, а ты… ты всего лишь знатный фидаин, потомок их. Я помню многое! Ты не понимаешь этого. Ты не понимаешь наслаждения животной любви, когда в тебя входят сразу двое! Это так… это прекрасно! Это страстно, это… Я была и с собаками, Робер, в Чехии, в отеле. Не помню… кажется, с догом. И с жеребцом на одной ферме. О, как это великолепно, этот разврат!
Она помолчала. Красивые восточные глаза опять расширились.
— Я ненавижу свою мать, — хрипло проговорила она. — Ненавижу! Она не отдала меня в Невесты. У нас в квартале жила Невеста. Мать не позволила мне сделать татуировку. Теперь, — она хлопнула себя по голому животу, — это ненасытное лоно требует секса, понимаешь? Всегда и везде. Я могла бы приносить какую-то пользу… но я не Невеста!
Вуаве усмехнулся. Посмотрел на массивные часы от Cathie на волосатом запястье левой руки.
— Тогда бы тебя тоже зарезали, — пробормотал он, — как свинью.
— Пусть! Но я бы унесла с собой в могилу Знание Старца! А сейчас мы кромсаем их, как мясо. Сколько мы уже убили, Робер? Десять? Двадцать? Я сбилась со счета. Сколько их оловянных колечек? Сколько их еще? И что ты будешь делать с их головами, Робер? Они сгниют, в них нет уже ничего, как нет и Старца. Нет ничего, мой любимый, нет.
Робер Вуаве поморщился, стоя у окна. Его руки нервно играли.
Внезапно Мириам отвалилась на подушки, потом с безумной улыбкой повернулась к нему:
— А почему она? Почему ОНА, скажи мне? Почему она, эта русская, которую мы ищем? Ну, скажи, почему именно она?
— Заткнись! — прошипел человек.
Однако женщина не успокоилась. Она покинула свое ложе и поползла на четвереньках к Вуаве. Халат слез с ее тела, и теперь она, голая, широкобедрая, подползала, хрипло бормоча:
— А? Почему она? Или ты дашь мне секс? Дай мне секс, Робер, дай, ну возьми меня. Сделай мне больно! Или скажи, кто она, почему мы охотимся за ней! Почему из России?
Она все-таки подползла и ухватила его за ногу. Он попытался оттолкнуть женщину, но она высунула язык и начала лизать его ботинок. Вуаве с трудом отпихнул ее, а потом, изловчившись, нанес удар по касательной, отбросив женщину назад. Она отлетела, упала на ковер, опершись руками. Из разорванной его квадратным каблуком губы текла кровь. Вуаве не выдержал и в два шага подошел, взял ее за волосы, резко отогнув голову назад. Она даже не застонала. Он мог бы взять ее за подбородок, но не хотел испачкаться. Заглянул в ее черные дикие глаза:
— Я скажу тебе, мерзавка. Тогда ты отстанешь?!
— Да.
— Потому что, когда Хасан Гусейн ас-Сабах приказал своей первой жене сбросить со скалы девочку, рожденную второй женой, — с бешенством проговорил он, стискивая ее волосы, — то первая пожалела ребенка! И, спустившись вниз, она привязала его к брюху горной козы. Понятно?! Девочка выжила! И та, за которой мы гоняемся, — ее потомок!
Он отшвырнул женщину прочь. Сзади послышался гортанный хохот. Вуаве не оглянулся, а продолжал смотреть в окно. Внезапно в кармане его дорогого пиджака зазвонил телефон. Робер Вуаве достал аппарат, приложил к уху, выслушал и, пряча телефон, оборонил жестко через плечо:
— Одевайся. Через час мы вылетаем из Парижа. У наших людей там началась инициация. Они напали на ее след. Мы должны быть рядом!
Заратустров снял телефонную трубку, подождал, пока коммутатор соединит, и осведомился:
— С Эрастом Георгиевичем имею честь?
— Так точно, — устало ответил телефон.
— Эраст, ты все еще тем алтайцем занимаешься? Который у тебя в СИЗО помер? Ага. Ну вот, слушай информацию: значит, гражданин Эрзяев Гиянхо Абычегай-оол, двадцати пяти лет, семидесятого года рождения… Записываешь? Да не трудись, я все пришлю! Так вот, он, значит, скончался от проникающей травмы черепа, полученной в пьяной драке на дискотеке «Солнце», города Кызыл республики Тувы. Ага. А гражданин Максурдин Абычегай-оол Джамшиевич — это его дядя, и то по материнской линии. Понимаешь? А, не понимаешь.
— Александр Григорьич, объясни по-человечески, — взмолилась трубка.
Заратустров вздохнул.
— Хорошо. В общем, этот твой, что с топором, совсем не живой был. Зомби. Его выкопали, оживили и запустили протестировать: как у них там с мумией дела обстоят? Охраняют или как? Зомби он был, выкопанный.
— А кто выкопал? — тупо спросил Пилатик.
— Кто? Родственник. Максурдин Абычегай-оол Джамшиевич. Заслуженный, кстати, работник культуры Тувинской АССР. Шаман, по-нашему.
— Ох, ни ф… Да разве такое может быть?
— О-хо-хо, Эраст Георгиевич, — полковник снова горько вздохнул. — Тут вот иной раз на девку смотришь: хотенье есть, а силушки нет. У тебя так не бывает? Вот видишь. А у нас бывает. Так что все — бывает. А ты тут с зомби переживаешь. Закрывай дело, да в архив. Все равно к нам попадет.
— Ладно. Понял. Спасибо за наводку.
— И тебе спасибо. Привет всем!
Оставшись один, полковник Заратустров долго сидел, вертя в руках резиновый ластик. Самый обыкновенный, по три рубля — экономили. Мягкий такой, податливый. Потом наклонился, включил интерком связи с залом и попросил:
— Горского, если там, ко мне, будьте добры!
Экстрасенс вошел через две минуты — как с иголочки: кремовый костюм, галстук цвета хереса. Заратустров жестом пригласил его садиться и проговорил насмешливо:
— Во первых строках, Игорь Борисович, хочу вас поблагодарить за дешифровку. Все отменно. Источник установили?
Горский, улыбаясь, развел маленькими ладошками:
— Судя по способу шифрования, об источнике не приходится гадать. Если они от века пользуются Пифагоровым тетраксисом, сиречь Квадратом, то это мне понятно. Четвертая карта Таро — Господин, он же Старец Горы.
— Да, — Заратустров посмотрел на листочек в руках, — в полной расшифровке это звучит так: «Невеста — шестнадцать. Мать — пятьдесят. Уничтожить — два + Т. Следов — ноль». Мне особенно нравится «два + Т», это значит, уничтожить всех. Верно? Включая тех, кого найдут помимо указанных двоих.
Горский кивнул. Удлинил усики.
— Ну ладно, — полковник отодвинул от себя кипу бумаг, очевидно, текущих. — С этим мы решили. Значит, поздравляю вас, Игорь Борисович… нас с вами. Ждут нас великие дела, Господи прости. Мерцающий объект стал мерцать так, что аж дух захватывает: вчера наша «подводка» ее с края крыши сняла. По объекту в Академгородке тоже Бог знает что творится: идет нарастание уровней, они уже голубые на схеме. Чувствуется, целых две операции новых нам предстоят. И еще один непонятный случай произошел на вокзале, по сводке передали. Разобраться надо. Или это все в рамках «Невест», как думаете?
Горский молчал. Тогда полковник выбрался из-за стола, разминая ноги, затекшие за полночи сидения, и начал прохаживаться по кабинетику, скрытому в толще земной породы. Затем он достал из кармашка сигару и начал с ней священнодействовать.
— Я одного не могу понять, — проговорил он больше не для Горского, а для себя, рассуждая вслух, — зачем они их убивают? «Невест Старца» было сначала ровно тридцать пять — один + тринадцать + двадцать один. Ну, плюс-минус две-три максимум, за счет демографических коллизий. На сегодня у нас в России уничтожено восемь. Эти данные я сверял, включая два московских случая. На Западе и Востоке — около двадцати. Понятно, что точной информации нет. Ну хорошо, берем тридцать. Остается сущая безделица: пять человек, включая наших. А у нас их сколько?
— От одной до трех, — Горский улыбнулся. — Последние данные!
— Ну вот. Кто их убирает — ежу понятно. Это могут сделать только сами ассасины. Невесты о себе ничего не знают до момента приближающейся смерти или до момента инициации. Вопрос: а ассасинам-то это зачем?
— Богатства Старца Горы? — предположил Горский. — Как в прошлом году.
— Вряд ли. Тогда за этим стоял Синихин-Слон, наш бывший сотрудник, бедный фидаин. А сейчас всем руководит Роберт-Антуан Вуаве, подданный Ливана. Он как-никак председатель Совета директоров Итало-Французского банка, ему за пенсией в собес не бегать. Богатый человек! Чего же он хочет?
Горский меланхолично перебирал четки, у него были такие черненькие, из косточек оливы.
— У меня только одна гипотеза, — медленно проговорил Заратустров, останавливаясь перед своим фальшивым окном с видом на мост Ново-Николаевска, — только одна. Видите ли, мы привыкли расценивать Невест как хранилища информации. Мол, кто вытащит из них все это, тот и силу получит. Но есть и другая теория. Видите ли, сейчас говорят, что информация — форма энергии. Ну, такая же, как тепловая. То есть, иначе говоря, если все содержимое винчестера этого компьютера, — полковник показал на свой монитор, — перевести в тепловую, предположим, энергию, то полгорода точно на воздух взлетит. На молекулярном уровне это сделать невозможно — не те объемы. А на ментальном — вполне. Вот я и думаю: а не использует ли Вуаве этих Невест, как танки?
— Что?
— Танки. То есть базы с «горючим». С информацией.
— Но он ведь эти танки уничтожает.
— Не скажите, не скажите, Игорь Борисович. Вот меня тут Элина Глебовна натаскала по компьютерным знаниям, так везде этими примерами пользуюсь, не обессудьте. — Полковник рассеянно посмотрел на экран свого рабочего компьютера, попыхтел сигарой. — Вот если мы файл с жесткого диска удаляем, он куда попадает?
— В «Корзину», — пожал плечами Горский.
— Правильно. А если у нас есть сервер, то удаление части файлов с подключенного компьютера лишь повышает ценность информации на сервере, — пробормотал Заратустров. — Вот видите? По идее, с каждой убитой Невестой ценность оставшихся растет. А точнее — их энергетическая ценность. По закону сохранения энергии, пусть в этом случае своеобразно толкуемому, сила ВСЕХ Невест в итоге сконцентрируется только в одной. Вуаве, используя ее чудовищную силу, хочет взорвать мир. Но как?! Не спичку же поднести к фитилю, не чеку выдернуть…
Заратустров остановился у большого ватмана на зажимах. Давно предлагали поставить электронное табло с карандашиком, но он отказывался — любил по старинке. Сейчас на ватмане были нарисованы те самые цифры вокруг буквы «Т»: единица — тринадцать — двадцать один. Заратустров долго смотрел на них и внезапно вздрогнул, выронил сигару. Та откатилась под стол, но он не обратил внимания на это, а возбужденно уставился на Горского и ткнул пальцем в треугольник цифр.
— Игорь Борисович, смотрите! Единица означает самого Старца и его Монаду: первое движение Универсального Ума, Целостность. Тринадцать — это, как известно, число участников Тайной вечери. Но это для христиан… А для Старца это число означало небесные сферы, располагающиеся под Солнцем, то есть — его фидаины. Двадцать один — это срок, необходимый для превращения неблагородных металлов в серебро. Знак совершенства, сумма числового значения Божественного имени — Aheihe, Аллах Акбар! И еще, — полковник хлопнул по листу так, что он едва не лопнул, — смотрите! Единица в левом нижнем углу, тринадцать — в нижнем правом, двадцать один — в центре.
Горский привстал, оскалился. Он, очевидно, тоже только сейчас обратил внимание на «неправильно» нарисованный треугольник. Ему, начальнику отдела шифрования и нумерологии, было стыдно. Экстрасенс торопливо сел и чуть покраснел.
— Вуаве не хочет сам стать Старцем. Он хочет превратить кого-то, простой неблагородный металл, в серебро, опираясь на Разум Старца, — читай: энергетику — слева и силу фидаинов, то есть эмоции — справа. Одним словом, поздравляю нас с вами опять, Игорь Борисович!
Заратустров потер пальцами большой лоб и неожиданно рявкнул яростно:
— Женить он будет «невесту» нашу!!! Вопрос — на ком?
Через несколько минут Заратустров назначил рабочее совещание. Передавая Горскому текущие документы и подписанные приказы, полковник распорядился:
— Операции «Невеста», «Тетрада» и «Шаман» объединяем в одну. Пусть Элина Глебовна, как начальник штаба, подготовит приказ. Вы — руководите непосредственно. Думаю, нам придется расконсервировать группу «алхимиков».
Горский усмехнулся:
— Они уже готовы к этому, Александр Григорьич?
Заратустров скривился:
— Молоды еще, конечно, ребятки. Им бы еще потомиться годик-другой в практиках. Но выхода нет. Людей не хватает. Да, и будьте осторожны, — Заратустров уколол Горского предостерегающим взглядом. — В этой группе, у них, у «лабораторщиков» — «крот». Либо тот, кто работает на ассасинов, либо сам — ассасин. Эти мерзавцы ведь известны тем, что могли становиться кем угодно, — полковник невесело усмехнулся, — даже Танцующими Волшебниками!
Вставая, Горский поинтересовался:
— Один вопрос, товарищ полковник.
— Да.
— Как назовем объединенную операцию? Вы всегда очень метко придумываете.
— Как назовем? — Заратустров смотрел в экран компьютера, на котором сверкало солнце в ажурном плетении моста. — А вот как: «Корзина». Все, идите, Игорь Борисович. Мне надо тут посидеть, помараковать!
В Париже немало мест для любителя утонченного разврата: и попроще, и похитрее. Здесь, в «Club d’Amour»[36] на «Рю Троян», недалеко от Триумфальной Арки, клиенты сидели в креслах холла, куря сигары; над ними, на стеклянном полу этажа, танцевали обнаженные девушки, и все их прелести оказывались отлично видны. Аристид Неро не стал курить, он только постоял, а потом, увидев нужные приметы, ткнул пальцем:
— Вот эту.
Служитель, итальянец, покорно склонил голову:
— О’кей. Она будет ждать вас в девятой комнате, мсье.
Спустя несколько минут высокий, бритый наголо человек в пиджаке-френче цвета бутылочного стекла и высоких «русских» сапогах вошел в девятую комнату. Из полусумрака и портьерной ткани выступила вперед нагая китаянка. Густая копна волос облегала ее маленькую головку. Неро сунул руку во внутренний карман френча. В ту же секунду девушка резко закинула руки назад, и тотчас в бледный лоб чиновника департамента полиции Иль-де-Франс уперся короткий, как палец, ствол Heckler 4Koch Р7 M13 — любимого пистолета немецкой полиции. Неро замер, поморщился:
— Ву Линь, я равнодушен к женщинам… Я не собираюсь вас насиловать! Успокойтесь и уберите оружие. Я всего лишь потянулся за сигарой.
Девушка, ничего не ответив, опустила ствол и прошла к двери. Она стащила с лысой головы пышный парик и вынула из него темную коробочку, затем прикрепила ее к двери. Неро с усмешкой следил за ее действиями, заметив на худой белой спине густо-красные полоски воспаленной кожи: пистолет еще недавно был прикреплен к лопаткам пластырем.
— Портативная глушилка, Ву Линь? — спросил он, усмехаясь. — Вы полагаете, что мы не в безопасности?
Комиссар полиции вернулась обратно. Она бросила на стоявшую посредине номера круглую кровать свои вещи: сумочку, сигареты, зажигалку — и уселась по-турецки, ничуть не смущаясь своей наготы. Heckler 4Koch, калибра девять миллиметров, оказался удобно замаскирован в ее гибких голых ступнях. Зато три крупные родинки, издали напоминавшие бородавки, которые помогли чиновнику определить ее в толпе голых и танцующих девиц, чернели очень заметно. Неро тоже присел на край кровати, достал сигару.
— Вы получили мой отчет, Неро? — резко спросила китаянка.
— Да, — лениво ответил ее собеседник, отрезая кончик сигары. — Я переслал его в центральный аппарат, пусть разбираются.
— Это самое глупое, что вы только могли сделать! — отрезала комиссар полиции. — Поэтому мне пришлось назначать вам встречу здесь, где работает одна моя знакомая из Китая. Я пришла под ее именем. А вы читали этот отчет?
Она закурила. Сигарета прыгала в ее тонких губах.
— Читал. Увы, много мистики и предположений. Что еще?
Ву Линь зло выпустила струю дыма и прищурилась.
— Merde! Тогда хотя бы сейчас меня послушайте. Я проанализировала девятнадцать случаев убийств женщин за последний месяц. Они совпадают, во-первых, с приездом в Париж некоего Робера Вуаве, банкира ливанского происхождения, и его помощницы Мириам Эрдикюль, подданной Турции. Во-вторых, все преступления схожи по общим признакам: не было изнасилования, удалена голова, ампутированы средний или указательный палец на правой ступне. Иногда остается оловянное колечко с этого пальца! Плюс ко всему удалось обнаружить одну голову. Это случилось в Страсбурге, там они некорректно сработали. По исследованиям останков можно сказать: скорее всего, во всех случаях нанесено проникающее ранение в правый глаз, а через него — в мозг.
— Это мне ни о чем не говорит, — усмехнулся Неро, — кроме как о том, что отдел психически аномальных преступлений плохо работает. Вы за него сделали анализ.
— Это, кстати, потому, Неро, что вас не интересуют женщины, — ядовито заметила молодая Ву Линь. — В противном случае вы бы знали, что массажем пальцев ступни любую женщину можно довести до оргазма. Как правило, через средний или указательный палец проходит Змея Кундалини. Это понятие из индуистского тантризма, обозначающее энергию, которая на уровне микрокосма визуализируется в образе змеи, свернувшейся в три с половиной кольца вокруг центрального артериального канала Сушумны и «застывшей» в Муладхаре — самой нижней из «нанизанных» на него чакр. Пересечение канала Муладхары отрезает женщину от всякой энергетики, в частности, от связи с землей и земными силами. Если этого не сделать, то вся ее энергетика уйдет в землю, туда, откуда она вышла. Таким образом, человек, отрезающий этот палец на ноге, фактически закупоривает сосуд с энергетикой, которую, возможно, планирует затем использовать.
— Это все очень интересно, Ву Линь. Но вряд ли имеет отношение к полицейской работе.
Женщина снова выдохнула клуб дыма.
— Я настаиваю, что эти убийства являются ритуальными. Я утверждаю, что именно у нас, в Париже, готовится большая ритуальная акция, связанная с террористическими организациями исламского толка. Это относится к нашей работе, как вы полагаете?
— Возможно. Но это бездоказательно.
— Ah, sacrebleu! А вы читали то, что я написала про пригород Рамбуйе? Там находится шиитская мечеть Аль-бу-Даккир. В ней захоронены останки Вазиля ас-Салах Бартуха, умершего в тысяча восемьсот тридцать пятом году, потомка последнего главы сирийских низаритов — Рашида ад-Дин ас-Синана. И рядом с этой мечетью люди Робера Вуаве сняли уединенную виллу. Кроме того, там побывали специалисты одного из детективных агентств и превратили ее в неприступную крепость. Как вы думаете, зачем? Кроме того, Вуаве заказал ряд заграничных документов по линии транзита Россия — Польша — Германия — Франция. Паспорта, кредитные карточки, автомобили, гостиницы… Этих людей, как я выяснила, в половине случаев не существует вовсе. Несколько украинских проституток из публичных домов также были куплены Вуаве и увезены в неизвестном направлении…
— Им тоже отрезали головы? — с иронией осведомился Неро.
— Нет. Скорее всего, это будут отвлекающие маневры, для ложного путешествия. И еще: через полмесяца в Париж из Омана прибудет некто Шараф аль-Сяйни Салех. Его называют в кругах шиитов Хранителем Чаши.
— Mon Dieux[37], только не надо мне рассказывать про Чашу Грааля.
— Это не Чаша Грааля, — резко оборвала его Ву Линь. — Это чаша Старца. Когда пала последняя твердыня ассасинов Ширд-Кух, под натиском мамлюкского правителя Бейбарса Первого, в его штабе были агенты крестоносцев. По их настоянию коменданта крепости Абдаллаха аль-Хабиби не зарубили саблями, а повергли позорной для исмаилита казни — повесили, отчего его душа никогда не смогла бы уже попасть в рай. Но ассасины, оставшиеся в живых, подставили на место казни медный сосуд, в который стекло семя повешенного, как это всегда бывает. Эту чашу затем расплавили, и из нее отлили знаки улльры, которые получали облеченные властью представители рассеявшихся по миру ассасинов. А оловянные, особые колечки получали Невесты Старца, некоторые из которых могли наносить татуировки-улльры, передавая знание новым Невестам. Кстати, голова, найденная в Страсбурге, была с оловянным колечком во рту! Видимо, в минуту опасности женщина хотела его проглотить, чтобы его не обнаружили, взяла в рот и не…
Аристид Неро прервал ее взмахом руки, при этом он просыпал пепел на покрывало кровати, к ее ногам. Он поднялся и сухо заметил:
— Ваши познания в истории, мадам Ву, меня, конечно, восхищают. Но я повторяю: вся эта мистическая муть не имеет никакого отношения к нашей работе. Занимайтесь тем, чем положено! Разговор окончен.
Он отправился к двери. Китаянка сидела на постели, по-прежнему неподвижная. В ее тонких пальцах тлел окурок. Он уже догорел и сейчас нестерпимо жег ее кожу, но та словно не замечала боли.
— И между прочим, — Неро задержался на пороге, выглянув в коридор, и заметил со злобным сарказмом: — к вам, кажется, очередной клиент! Готовьтесь до конца доиграть роль шлюхи. Всего хорошего!
В узких глазах китаянки набухали крупные, как кристаллы, слезы бессильного отчаяния.
Парижская квартира издательства «Ad Libitum», превратившегося сейчас в издательский концерн «OMNIES», размещалась в старинном особняке на авеню де Шампобер, двадцать пять, — в угловом доме, широким выгнутым фасадом выходившем на авеню Сюффрен. Из окон слева простиралась эспланада Марсова Поля и фитиль Эйфелевой Башни, а справа высились мрачноватые фасады комплекса Эколь Милитэр и торчащий за ними неоконструктивистский сырный кусок Дворца ЮНЕСКО. Здесь еще со времен Клемансо размещалась редакция одной из старейших правых газет — «Либерасьон» — и дух знаменитой автономии этой газеты еще плавал в кабинетах с высокими лепными потолками. Грузные амуры и худосочные наяды в углах лепнины определяли царствующую фривольность. Тут издавали все эпатажное, скабрезное, шокирующее и сенсационное: от ранних поэм маркиза де Сада с комментариями первой «Эммануэли», актрисы Сильвии Кристель, до иллюстрированной «Энциклопедии сексуальных отклонений»; от скандального «Учебника расчленения» Эрвина дю Брюйара до девятого издания «Сатанинских стихов» Салмана Рушди. Старые платаны щекотали кронами жестяные подоконники второго этажа, в комнате отдыха для корректоров, во флигеле, на столах сидели, сбросив туфли, какие-то кожаные девицы с серьгами в носу, и явно пахло марихуаной. А в кафе «Нерон», через авеню Де-ля-Мотт-Пике, был проведен один параллельный телефон, чтобы в любой момент разыскать там кого-то из сотрудников.
Майбах царил в угловой комнате, с полукруглой стенкой эркера. Сейчас он расхаживал по кабинету в расстегнутой чуть ли ни до пупа сорочке, полосатых брюках и носках. Штиблеты, пиджак с галстуком — все это, небрежно брошенное, покоилось на диванчике. Секретарша, Элизабет Гэдд Арби-Муа, куталась в ангорскую кофту, приколотую на острые плечи. В Париже, по местным понятиям, стояли холода: ведь было всего восемнадцать градусов тепла.
Майбах диктовал очередной приказ по издательству:
— …В связи с фактом предъявления необоснованных претензий права собственности на коллекцию манускриптов, личной переписки Вольтера и Екатерины Второй, являющейся неотъемлемой и законной частью экспозиции издательского концерна «OMNIES» на Международном книжном салоне… прошедшем… со стороны швейцарской фирмы «NOGA», настоящим приказом предписываю… Вот суки, а еще Швейцария! А еще Ламарк, шоколад «Tobleron»… Хренопуталы!
— Простите, патрон? — Мадемуазель Арби-Муа подняла красивую, наголо стриженную головку, с татуировкой в форме мистического узла восьми буддийских символов доброго предзнаменования — на левом височке.
— Э-э… это, нет, это я про себя! Итак, предписываю. Первое. Всем штатным сотрудникам издательского концерна производить каждое рабочее утро следующий ритуал: вставать с левой ноги, при этом пяткой правой ноги три раза ударять в пол, произнося слово «Т-А-К!» Повторите: «Tak!» Звук «k» на конце.
— Да. Tak-tak. Простите, патрон, а что это значит?
— Древнеславянское заклинание, — обронил Майбах, рассматривая свои синие носки. — Итак, второе. Ах, нет, дополнение: офис-менеджеру издательства выделить ровно тридцать минут в течение первой половины рабочего дня, на оплачиваемой основе, для проведения указанного комплекса упражнений с опоздавшими, либо находившимися в разъездах сотрудниками. Об исполнении докладывать ежедневно! Второе: при посещении издательства всем штатным сотрудникам предписано совершать нижеуказанные действия. Абзац. Резким движением сбрасывать с левой ноги любую обувь в сторону определенного места, а правую ногу, заблаговременно лишенную обуви, омывать в специально подготовленной «мертвой воде». Это переводится? Отлично. Дополнение: ответственному по хозяйственной части издательства установить в холле мешки для отбрасываемой обуви, а также ванночки с водой подземного происхождения и сменные полотенца. Та-ак, что же третье? Третье! Провести в издательстве культурный вечер, посвященный жизни и творчеству русского барда… нет, напишите: поэта Александра Городницкого, с обязательным исполнением песни «Жена французского посла». Заказать за счет фонда представительских расходов издательства сувенирную продукцию в количестве девятьсот девяносто девяти штук ровно, с логотипом издательства и фразой… сейчас…
И Майбах, притопывая, пропел:
Мадемуазель Элизабет, слушая туманный перевод стиха, резво перепечатала приказ на русском и французском языках, переводя на ходу. Майбах зашел за ее прямую, худую спину и посмотрел на монитор, чтобы убедиться, все ли верно. Прочел, успокоился, почесал лоб:
— Да, и пусть это четверостишие, с подстрочником, разместят на табличках по две штуки на этаж. Лев Николаевич наш неугомонный пусть проследит! М-м, что ж еще?
Секретарша посмотрела на шефа из-под мощных надбровных дуг. Как большинство типичных француженок, она слегка напоминала маленькую обезьянку.
— Прошу прощения, патрон. А что означают все эти… упражнения?
— Ну, мадемуазель Элизабет, это же совсем просто. Фирма «NOGA» настаивает, что она права и должна забрать манускрипты. А вот и нет. Мы каждое утро будем утверждать: наше дело правое, а ее «нога» — левая! Левая она в этом деле! Merde, как это сказать? А, лишняя она! Заклинаем «ТАКом», потом приходим в издательство и отбрасываем эту левую «NOGA», черт бы ее драл, в сторону. А правоту правой ноги купаем в «мертвой воде», на кармическом уровне, как известно, уничтожающей любые поползновения. Вы поняли меня?
— Смутно, патрон. А стихи зачем?
— Стихи? Ну, это так, — Майбах смутился, — для усиления эффекта. Вдруг после этого, например, компания «NOGA» попадет в какую-нибудь скандальную историю… с крокодилами, пальмами, баобабами или женой французского посла! Обнажит публично каким-нибудь образом всю мерзость своих намерений, — закончил он.
Секретарша кивнула, хотя все-таки мало что восприняла. В этот момент в приемной зазвучало что-то бессмертное, моцартовское, и второй секретарь, широкоплечий и не очень стриженый мсье Уашад внес маленький телефон, держа его в руках боязливо, словно змею.
Издатель выхватил из синеватой ладони индийца аппарат и прижал к уху. Элизабет вынула из принтера отпечатанный листок.
— Hallo, madame Marica, je suis emu, que vous ne m’oubliez-pas![38] — прокричал он, другой рукой делая широкий росчерк на приказе.
— Майбах, из вас бы вышел дерьмовый француз и несносный еврей! — зарычала трубка голосом Марики Мерди. — Оставайтесь лучше русским медведем!
— О! — обрадовался Майбах, зная, что Мерди прекрасно говорит по-русски, только иногда путает традиционные ругательства. — Мадам Марика, тогда нет проблем. Значит так, с вашей требухой полный порядок. Лежит, голенькая, у меня на столе, отходит от оргастического совокупления с отделом корректуры. С моей стороны была только одна правка: я везде поправил только одну букву в вашем излюбленном термине. Поверьте мне, гОвно — это звучит более по-русски, чем…
— К черту! — снова рявкнул телефон. — Меня это сейчас не интересует. Нам необходимо немедленно встретиться!
— Очень срочно?
— Сию секунду!
— Что ж, тогда… — Майбах посмотрел на свои серебряные часы от Breguet, сделанные по спецзаказу (золото не любил), — тогда я могу отдать вам, как хорошему врагу, мой ранний ужин.
— Где?
— Метро «Одеон», — быстро сообразил Майбах, — кафе «Прокоп», рю д’Ансьен-Комеди, тринадцать. Знаете?
— В задницу! — лаконично подтвердила женщина.
— Оля-ля, если в такую хорошенькую, как у вас, то…
— Бросьте, Майбах. Я все-таки пражанка, и в год, когда вы родились, моих родителей утюжили ваши танки. Я знаю, что чем страшнее женщина, тем пышнее ваши комплименты. О’кей, там, через полчаса. До встречи.
Когда голос неистовой Мерди смолк, Майбах еще с четверть минуты с сомнением смотрел на телефонную трубку. Из задумчивости его вывел только голос секретарши:
— Вы хотели составить еще какой-то приказ относительно дополнительной охраны нашей экспозиции на выставке, патрон.
Майбах возмущенно фыркнул:
— Мы платим недурные деньги охранному агентству «Gimaret & Golies»! Еще не хватало симоронить на сохранность рукописей! Нет. Все, размножайте приказ.
Майбаху не хотелось бы опоздать: гнев Марики мог бы быть сокрушителным. Поэтому его водитель, пожилая Варвара Никитишна, попавшая в Париж пятнадцатилетней девочкой вместе с пленными бендеровцами, гнала их огромную, фиолетового оттенка, коллекционную Iso Rivolta с мощным двигателем Chevrolet в сторону Латинского квартала — сначала по авеню Сюффрен, а потом по улице Вожирар, такой же просторной. И, только свернув на улицу Турнон, они попали в пробку перед пересечением проулков — на месте выхода из метро «Театр Одеон». Кафе «Прокоп» славилось не только своими рыбными блюдами, но и тем, что являлось самой старой пивной Парижа с тысяча шестьсот восемьдесят шестого года. Сюда захаживали когда-то Лафонтен, Вольтер, Бомарше, Гюго и Верден. Во время Революции Дантон и Марат обсуждали здесь свои речи, а молодой лейтенант Бонапарт за пиво оставил свою шляпу в залог. Фирменным блюдом кафе считалось заячье фрикасе с сидром, знаменитый мерлан или лосось в грибном соусе. Его Майбах и планировал заказать для Марики.
Он, конечно, опоздал. Однако опоздала и сама Мерди. Через минуту после того, как его огромная «исо» причалила к тротуару, на другой стороне улицы остановилось сотканное из острых углов Renault Megane Coupe. Эти острые углы делали вполне приемлемыми гигантские объемы мадам Мерди. Она выбиралась из машины, как в голливудском фильме неземное существо из летающей тарелки. Выпрастывала из «рено» сначала руку, потом ногу… Наконец, туша в ярко-розовом сарафане с рюшечками, пурпурном шейном платке, в невообразимо больших солнечных очках оказалась на тротуаре, притопнула босой ногой (нагота грязных пяток не дружившей с обувью Марики компенсировалась жемчужным блеском многочисленных браслетов) и раскатилась возмущенным:
— Раса «вечно занятых мужчин» когда-нибудь проспит свой Армагеддон! Вы должны были уже лежать у порога этого заведения, как верный пес, вы, жалкая и подлая издательская тварь!
Столь грозная увертюра ничуть не смутила Майбаха: Марику Мерди он знал достаточно хорошо, чтобы перевести ее «тварь», как ласковое bel ami[39], поэтому он церемонно подхватил толстуху под руку и повел к тяжелым, коричневым с золотом, ресторанным дверям.
— Я готов облизать даже ваши пяточки, когда на них лежит пыль этого вечного и великого города! — промурлыкал издатель, провожая фурию. — Но к такому блюду во всех винных погребках Парижа не найдется достойного вина. Итак, продолжаете воинствующую проповедь грядущего матриархата?
Марика дернула локтем. Это движение было подобно удару хвоста аллигатора, перебивающего хребет антилопе. Но она не скинула мягкую лапку Майбаха: ей нравилось его заигрывание, как, наверное, нравятся старому льву озорные наскоки молодых гиен.
— Вы все так же громите мужское Эго, моя дорогая? Должен сказать, что у вас методы Орлеанской Девы. Прошу вас, сюда. Я заказал столик.
В хороших местах постоянных клиентов редко спрашивают, что они будут есть, и уж тем более не оскорбляют их чувства, подсовывая меню — только карту вин, на худой конец. Поэтому метрдотель — из старых, с благородным носом-грушей и сединой на кончиках усов — лишь кивнул. Копченые гребешки и филе форели появились на столе мгновенно, как и бутылка белого вина La Tour de Mandeleaute Meudoc семьдесят девятого года. Лосося надо было ждать.
Они уселись в дальнем углу ресторана, за отгораживающей дубовой стойкой. В проем окна с темной бархатной шторой виднелась улица Ансьен-Комеди и автомобиль Майбаха с Варварой Никитичной, скромно вязавшей в минуты отдыха.
Психологиня не церемонилась ни в словах, ни в еде. Она придвинула к себе блюдо с филе форели, вывалила через край из вазочки горку черной иранской икры и ткнула вилкой в самый сочный кусок филе.
— Позавчера я видела сон, Мяуба, — торжественно сообщила Марика, жуя.
Очки она так и не сняла. Теперь они двигались вместе с ее грубоватыми, массивными скулами. Издателя она называла с ужасным акцентом, отчего выходило что-то мяукающее: «Мяу-ба!»
— Был у меня большой друг с Чукотки, его звали Выймя, — заметил Издатель, наливая в бокалы вино. — Он называл меня «друг Майба». У вас, признаться, тоже неплохо получается.
— К черту! Я видела сон, Мяуба.
— О, благоволите освободить меня от его пересказа! Ваши сны можно слушать, как сказки «Тысяча и одной ночи». Марика, я могу признаться, вы самая роскошная женщина этого славного города. Я вас просто боготворю! Давайте лучше поговорим о любви. Тем более что я до сих пор под впечатлением от ваших комментариев к «Монологам вагины».
— К дьяволу вагину, Мяуба! — зарычала Марика, уничтожая филе. — Я говорю вам совершенно серьезно, и бросьте эти ваши еврейско-русские штучки! Всем нам грозит опасность.
— Знаю, — снова ухмыльнулся Майбах. — Вы очень хорошо говорили об этом на лекции, кажется, в Нанси. Все мы, нынешние мужчины, умрем от застоя спермы. Вы знаете, что после вашего выступления полиция арестовала парочку, совокупляющуюся прямо на ступенях университета?
— Либо вы наконец умолкните и выслушаете меня, выродок геморроидальной обезьяны, либо я вас разорю ужином! Налейте еще вина, идиот.
— Мадам Мерди, простите, не уследил!
— И все-таки, Мяуба. Вы — самый близкий мне человек, я должна вам это рассказать. Я видела сон. Скала Аламут. Тело, привязанное к животу горной козы. Крохотный сверток. Его уже сняли с животного, и оно лежит на камнях, развернутое. Тельце девочки.
— Не сомневаюсь. Думаю, что это был грустный сон. Обнаженный мужчина на угольях вам пришелся бы более по вкусу.
Степень доверия между ними была такая, что эти взаимные колкости и рапирные удары их не задевали, а только добавляли остроты беседе, словно кайенский перец. При этом Марика почти уничтожила филе и готовилась перейти к гребешкам. За этим процессом Майбах наблюдал с наслаждением.
— Это была девочка! Я увидела, что подхожу и подбираю ее. Она еще теплая и дышит. Я несу ее, почему-то иду по колено, нет — даже по грудь в какой-то грязи.
— Марика, вы ешьте. Вы одна из трех женщин в моей жизни, которая не стыдится есть по-мужски. Вы имеете в виду первого ребенка от второй жены Хасана ас-Саббаха, девочку, которую по приказу Старца сбросила в пропасть его первая жена Заният? Гиффорд предполагает, что та загодя сплела из овечьей шерсти некое подобие веревки и, спустившись по скалам чуть вниз, привязала девочку к телу горной козы, а та уж доставила ее прямиком в долину.
— Гиффорд — сопливый мерзавец, и все, что он знает об ассасинах, рассказала ему когда-то я! Я во сне ощущала запах козьего молока, шерсти!
Майбах нехотя подцепил вилкой ломтик гребешка и, положив его в рот, поинтересовался:
— А КУДА вы ее отнесли? Вы успели это сделать?
Марика даже перестала есть, и так неожиданно, что кусок гребешка застрял в ее африканских губах, и она замерла с ним, как змея, не до конца проглотившая тушканчика.
— Да.
— Это позитивно! Вы знаете, многим, кто начитался Гиффорда, снится один и тот же сон. Но только вот почему-то никто не помнит, что стало затем со спасенным младенцем. Христианский сюжет с положением в ивовую корзину и запуском по реке не работает: ближайшая подходящая, спокойная река у Казвина — почти за сто километров. Вы хотите сказать, что придумали что-то поинтереснее?
— Вы старая задница, Мяуба! Я вам не скажу! Я помню, что кое-что сделала с младенцем. Так вот, я досмотрела сон до конца! Потом я встала и раскинула карты Таро. Шестнадцатый аркан.
Издатель слушал Марику, усмехаясь. Правда, ухмылка его медленно тускнела, она в еле заметной алхимии превращалась в чернь из золота. Марика это заметила точно. Она со звоном отодвинула опустевшее блюдо и рявкнула:
— Ладно, хватит! Я чувствую это, Мяуба! Чувствую. Три силы блуждают рядом. Вы, задница, слышите? Они уже проснулись. Они почти инициированы. Я вижу тройку везде: от карт Таро до попадающихся навстречу автомобильных номеров.
— Может быть, психоз?
— Цирроз. Он будет у вас, потому что мы не исповедуем ислам и пьем слишком много вина. Послушайте же! Да, я знаю, как можно играть словами, я все-таки магистр философии и член Антверпенской академии параязыкознания, но послушайте меня, как простую женщину. Как женщину, которая сделала абортов больше, чем вы, Мяуба, сожрали омаров. Мое чрево выскоблено бесчетное количество раз. Оно мертво, но там пребывает боль. И эта боль живая, она чувствует. Я ощущаю рождение нашей Волшебницы. Той, которая повернет все эти реки дерьма вспять, которая изменит мир!
Официант принес порцию лосося. Марика сразу подвинула его к себе, опустошив вазочку с икрой, и наконец сорвала с вулканического носа свои темные очки. Глаза у неистовой Мерди оказались на удивление беззащитными, водянисто-голубыми и близорукими, часто моргающими, жадно рассматривающими незнакомый им белый свет.
— Вы слышали об очередных убийствах в Париже? А о происшествии в Лондоне, в приюте? Про женщин с отрезанными головами?!
— Я не читаю криминальную хронику, — сухо отрезал Майбах. — Отвык, еще в России. Наверное, объявился новый маньяк.
Марика гомерически расхохоталась, разбрызгивая с губ соус от трюфелей.
— Да? Действующий в разных уголка мира, перелетающий из столицы в столицу? Звучит экстравагантно. Только я консультировалась с Ву Линь, это самая умная нынче женщина-полицейский в парижском аппарате.
— О да. Знаю!
— Она следит за этим делом. Она встревожена. Ни у одной жертвы нет следов сексуального насилия. Их просто убивают, отрезая головы.
Майбах поморщился. Он почти не притронулся к еде, только съел пару ломтиков лосося, обмакнув их в соус.
— Ваша версия, Марика!
— Невесты Старца. Их было в прошлом году более тридцати. На сегодня — уже больше двадцати трупов.
— А убивают только блондинок? Отрезают головы, которые им без надобности?
— Чтобы уничтожить файлы информации, хранящиеся в их подкорке. Некоторыми культовыми действиями можно извлечь информацию даже из мертвого черепа — из мумии, например.
Увидев гримасу Майбаха, женщина зловеще усмехнулась, в ее глазах блеснул отчаянный огонек.
— Не считайте меня мистической идиоткой, Мяуба! Знаете, на что я наткнулась в архивах Грасса?
— Этого городка старых курортных греховодников неподалеку от Канн?
— Да-да. В девятнадцатом веке там жил известный «наследный Старец», шейх Вазиль ас-Салах Бартух, потомок последнего Старца из Сирии — Рашида ад-Дин ас-Синана. Легенда о том, что улльра Старца Горы наносится как татуировка в область гениталий, устарела еще пять веков назад. Татуировку стали наносить в область левой половины черепа. Поэтому улльру сейчас носят на голове, под волосами. Те, у кого она в паху, — это самые старые Невесты. И мне кажется, что дело не только в улльре. Эта дерьмовая улльра — всего лишь знак принадлежности. Но должен быть еще и код доступа! А он сложнее.
Майбах постукивал по крахмальной скатерти кончиком вилки. Вроде бы рассеянно. Психолог горько усмехнулась и первый раз за время ужина вытерла губы салфеткой.
— Я вижу, вы не верите, Мяуба! Вы считаете, что Марика выжила из ума. Вы думаете, что на мой мозг давят жировые отложения. Нет! Может быть, мне осталось жить немного, я не знаю, но я чувствую приближение инициации.
— То есть оставшаяся в живых Невеста найдет Жениха?
— Его ей найдут, вернее — всем троим. Для получения силы необходимо оплодотворение, чтобы заложенная программа заработала. Но по логике вещей, оплодотворение должно представлять собой соединение эгрегоров одного, спящего, с другим эгрегором наследников Старца, которые были когда-то посвящены. А такие у ассасинов есть! Род Рашида ад-Дин ас-Синана не пресекся, его потомки спокойно живут в Египте.
Майбах хищно взглянул на женщину. Он уже не смеялся.
— Почему же их три… три силы?
— Их три потому, что… Помните волхвов, пришедших к колыбели Иисуса? Гаспар, Мельхиор и Валтасар — три царя магических племен-орденов. Волхвы! Они принесли золото и мед. Я сейчас ощущаю одну силу, самую темную, она идет с Востока, как и положено эгрегору Гаспара. Вторая — откуда-то с Запада, хотя я могу ошибаться. Это что-то пра-северное, это, скорее, идет от вас, из глубин Сибири. У вас там есть какая-то область, где сохранились маги, колдуны, и люди там считают себя потомками цивилизации Атлантиды. Помните Туле? Знаменитое царство, еще более древнее, чем индийская Парадеша, самая северная часть Земли — в эту часть входит и территория России. Арктогея! Белое царство, откуда и пошел природный мистицизм, язычество в самом сильном варианте!
— Да. Наша сказочная страна Беловодье находилась где-то в Сибири, а на Алтае есть священная гора Белуха.
— Вот! Это сила Мельхиора. А третья… Я ее не могу даже идентифицировать. Она самая скрытая. Они ни белая, ни черная. Я бессильна, Мяуба! Это откуда-то из Индии, из санскрита, от Первых Раджей. Когда-то, в юности, я умела видеть ауру, потом веру затмило знание, и я переборщила с этой дерьмовой наукой. Но я могу еще предчувствовать! Конечно, вы можете считать меня старой толстозадой кликушей. Как хотите. Но предупредить мне больше некого.
— А эти силы, эти Невесты, точно нуждаются в инициации?
— Налейте мне вина, черт вас дери!
Она грубо схватила бокал в кулак, словно хотела искрошить в пальцах без маникюра его тонкую ножку, залпом выпила и откинула голову.
— Три Невесты, одна из которых — Невеста ассасинов. Три Царевны, вернее, их вместилища. Для того, чтобы родилась настоящая Волшебница, магическая Принцесса, наследница Волхвов, необходимо, чтобы обряд ее энергетической инициации проходил под влиянием живого мага. По особому ритуалу. В особом месте. Тогда женское Инь вберет в себя силу мужского Ян, и получится андрогин.
— Гермафродит, что ли? Их и так полно!
— Идиот! Андрогин. Не опускайтесь до дешевых сентенций, это вам не к лицу. Андрогин — это человек, но все же существо, во много раз более сильное, чем паршивый двуногий гомо сапиенс. Он может иметь женские или мужские гениталии — не важно! Он не будет размахивать автоматом Калашникова или ядерной дубинкой. Это новый Адам Кармод, из ребра которого еще не вылепили Праматерь. Да что я вам говорю! Все впустую… Но послушайте…
Она перегнулась через стол и выдохнула в лицо издателю:
— Но третьего ей не дано!
— Кого?
— Мага. Валтасара нет, его эгрегор уничтожен! Об этом нам на память осталась только библейская притча. Мене, текел, фарэс… Остались только двое: Гаспар и Мельхиор. Третья сила, третья Царевна будет соперничать, воевать с первыми двумя. Ставки очень высоки! И от того, сможет ли Волшебница ассасинов, рожденная инициированной Невестой Старцев, получить силу Гаспара, зависит все!
С этими словами она забрала у Майбаха недоеденные гребешки, смахнув их в свою тарелку по-простецки, рукой. Майбах меланхолично наблюдал за этим. Он допил, смакуя, свое вино.
— Ну и что мне прикажете делать с вашими апокалипсическими пророчествами? — уныло спросил он. — Бежать в Сюрте? Доложить премьер-министру? Или сообщить российскому послу?
Марика пожала плечами, напоминающими мешки с песком, и упрямо тряхнула головой:
— Я должна была вам это сказать! Вы должны знать про все это дерьмо. В любом случае вы можете… Нет, кто-то должен найти этих Царевен и помешать силе ассасинов. Пусть северная сила останется за Мельхиором, а та, индийская, возьмет Гаспара… Если ассасины завладеют силой Гаспара, мир рухнет.
— Хорошо. — Издатель кивнул метрдотелю, тот все понял и тотчас двинулся к ним с черно-золотой папочкой.
Но Майбах передал ему в руки кредитку, а сам помог выбраться из-за стола Марике.
— Наверное, вы все-таки не зря мне это рассказали, моя дорогая! — успокоил он ее. — Получается, что воспеваемая вами Волшебница принесет в мир любезный вам матриархат. Для меня это будет любопытный эксперимент!
Он поцеловал ей руку — легко коснулся губами. Позволив ему это, Марика тут же выдернула руку с притворным гневом.
— Спасибо за ужин, Мяуба! Люблю есть с русскими. У вас национальный культ еды, не то что у этих лягушатников — сплошная дегустация. Не провожайте меня! Я не доставлю вам удовольствия видеть, как я погружаю себя в эту коробку на колесиках.
И, царственно шаркая коричневыми пятками по коврам ресторана, Марика удалилась. Издатель вышел почти сразу за ней, но задержался в холле, перед большим зеркалом в нише, что-то мурлыкая про себя, поправил черно-желтый узел галстука, сдул пушинку с рукава пиджака, принял из рук метрдотеля использованную карточку. Затем он повернулся к дверям и упал.
Упал потому, что оттуда дыхнуло грохотом, дымом и осколками стекла. Двери кафе «Прокоп» пронеслись мимо, выбитые взрывной волной, разлетелось зеркало, на лежащего издателя обрушился град осколков от больших китайских ваз, стоявших у входа. Не поднимаясь сам, он поднял лишь голову. В провале двери с вырванными кирпичами горел искореженный взрывом Renault Megane Coupe. А грузное тело Марики лежало в трех метрах от автомобиля, на мостовой. Теперь ее сарафан стал ярко-густо-розовым, покрытым кровавыми разводами, и слился с исполосованным, превращенным в сырую отбивную лицом. Женщина лежала, широко раскинув босые ноги, и что бросилось в глаза Майбаху, так это странно растопыренные судорогой голые пальцы.
Кто-то кричал, на улице выли сирены — сработавшие сигнализации. Вот в них вплелась сирена полицейского патруля. Мимо из ресторана пробежали несколько человек, один наступил на Майбаха. Вот его подняли, встряхнули.
— Ни фига с-с-себе… — пробормотал он.
Варвара Никитична заботливо сдувала с него осколки стекла.
— Чай, не поранились? А грому-то, грому… Страх Божий! Хорошо, я машину-то в тенек, подальше, отогнала, — заметила она деловитым тоном, казалось бы, ничему не успев удивиться. — Ну, покуражились, и будет. Поедем до дому, соколик вы мой.
Глаза ел черный дым, валивший в пролом входа. Поддерживая Майбаха, бабушка вывела его через второй выход, ласково прислонила к фонарному столбу и исчезла. Через полминуты из-за угла улицы Одеон задним ходом вылетела «Ривольта», полицейским разворотом прочертила на асфальте темные следы шин, длинная дверца открылась.
— И куды теперь? — осведомилась его бравый водитель.
Майбах покосился на спицы с мотком красной шерсти, торчавшие из бардачка.
— Шарфик не довязала, — пожаловалась Варвара Никитишна. — Токо петли сосчитала, как рванет, прости Господи! Она, родимая, и до машины-то своей дойти не успела. Дай Бог, выживет.
Майбах с рычанием сорвал с себя галстук, забросил назад, не глядя. Варвара, понимающе кивнув, достала из того же бардачка плоскую бутылочку, подала ему, как малому ребенку подают пузырек с соской.
Издатель припал к горлышку «Джонни Уокер» марки Gold Label и после пары жадных глотков прохрипел:
— Вири-Шатийон, улица Леонар. Гоните, родная!
По дороге он курил одну за одной крепкие Guitanes Варвары Никитичны. Она ни о чем не спрашивала, что являлось самым ценным ее качеством.
Спустя полчаса в захламленной квартире на последнем этаже грязного «социального» дома в квартале Вири-Шатийон, населенного сутенерами, чернорабочими, продавцами наркотиков и мелкими шлюхами, сидел человек в темном костюме. Как и несколькими часами раньше, его пиджак, галстук и штиблеты вместе с синими носками были отброшены, но не на диван в кабинете издательства, а просто в грязный угол. Штанины дорогих брюк подвернуты, а голые ноги погружены в сияющий медный таз, полный воды.
Стояла тишина. Человек раскачивался и что-то бормотал, пальцы с силой вцепились в стул, аж до белых пятен.
Его никто не видел: квартира была снята на несколько лет вперед и снабжена супернадежным замком, впрочем, также надежно замаскированным. Из ее грязных окон открывалась чудесная панорама Парижа, и если бы кто-то другой, с повышенной чувствительностью к чужому биополю, оказался бы сейчас внизу, под окнами пустынного криминального квартала, то он увидел бы, как из окон шестого этажа бьет в небо тончайший, едва видный в синеве парижского неба, голубой лучик. И пульсирует.
Строго секретно. Оперативные материалы № 0-988Р-36551652
ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»
Отдел дешифрования
Шифротелеграмма: Центр — СТО
…Получен сигнал особой важности от источника Центра в Париже (операция «Тетрада»). Источник сообщает о всплеске активности объектов «ASN» и начале физической активности… подтверждена информация о масштабном устранении объектов по операции «Невесты»… Источник предполагает, что в ближайшее время система «ASN» организует беспрецедентную атаку на объект «Невеста», находящийся в Новосибирске… приказано усилить активность, а сотрудников, отвечающих за операцию, перевести в режим «тревожного ожидания»…
«…В интервью программе „Аудиторум“ на ВВС известный арабист и философ Али Орхан Джемаль подчеркнул, что именно Иран станет в самом скором времени ареной битвы трех больших сил, представителей различных этносов. И немалую роль в ней будут играть позабытые „герои“ средневековья, такие как секта низаритов, известных в Европе как ассасины, а также шаманские силы русского Севера. Уточняя вопрос ведущего программы, Боба Рифатера, Али Орхан заметил, что…»
Шел тысяча четыреста сорок второй год Лунной Хиджры, и милостивый Аллах накрыл этот уставший мир сном. Правда, он сделал это не везде: где-то на минаретах муэдзины выпевали слова утреннего намаза, а где-то правоверные мусульмане готовились к намазу вечернему, и на коврах мечетей росли горы снятой обуви — от дорогих босоножек со стразами до дешевых китайских тапок.
И большую часть нашего мира накрыла ночь — архетип Тьмы, изначального Ничто. Эта Тьма, родившаяся из Хаоса, породила бога смерти Танатоса и бога сна Гипноса, нимфу Немесиду и ее великого спутника Мома. Дом ночи находился в безднах Тартара, и оттуда она поднималась к людям, благоухающая магнолиями или обжигающая злой якутской вьюгой, принося отдых истомленным душам и давая работу телам, ожидающим ее, чтобы проникнуть друг в друга; спуская флаги на государственных учреждениях (там, где про это знали). И египетская ночная барка Месексет выплывала, хлюпая веслами по маслянистой воде, из подземного мира, где она шла долгим путем Дня.
Ночь справедлива. В этом ее сила. Ночь часто отвечает возмездием за нанесенные людьми друг другу обиды. Ночь неминуема, как наказание Немесиды, или Адрестии Неотвратимой. И ее атрибуты: весы, уздечка, плеть, крылья, колесница, запряженная грифонами, — отражались во снах тех, кто совершил Зло или готовился совершить, пострадал от Зла или был предназначен для его безжалостной расправы.
В Лондоне Биг-Бэн пробил десять вечера. На Трафальгар-сквер засыпали раскормленные туристами голуби, а в замке сэра Реджинальда вся его компания: Мими, сам сэр Реджинальд, его рыжебородый русский друг и полдюжины экзальтированных дам из «Ассоциации Сары Фергюссон» — весело выплясывали босиком на углях разожженного в середине двора костра: русский маг обучал британцев процессу разжигания Внутреннего Огня, призвав на помощь умение покорять огонь внешний.
В Париже было одиннадцать ночи. В госпитале Леннека, на рю де Севр, все еще зашивали искромсанное осколками лицо Марики Мерди — это была уже третья операция, женщина осталась жива, хотя врачи не давали гарантии, что отныне она будет ходить и видеть.
Из отеля «Ritz» увезли в черном мешке труп коридорного, убиравшего номер-люкс на третьем этаже, недавно покинутый парой из Ливана. Говорили, вороват был коридорный, любил шариться по чемоданам постояльцев, вот Бог и приметил его. А умер он странно: вдруг перестал дышать, хотя горло его осталось чистым.
В издательстве «Ad Libitum», на улице Шампобер, кипела работа в корректорском отделе. Не считаясь с профсоюзными требованиями об охране труда, готовили к изданию очередную серию «SIMOfores», состоящую из произведений наиболее популярных русских философов. Утром сотрудники, знавшие крутой нрав Майбаха, готовились терпеливо выполнять недавний приказ: выпрыгивая из машин, снимать в холле обувь с правой ноги и погружать ее в почти ледяную воду, добытую из глубокой скважины на Марне.
Входила в свою дешевую квартирку в «социальном ломе» Нанси комиссар полиции Ву Линь, мечтая только об одном: залезть в душ, чтобы смыть сальность потных тел, побывавших на ней за эти недолгие четыре часа в борделе.
Брал за локоть нежного Пяста, поляка Алеся Радзивилла, одинаково охотно спавшего и с женщинами, и с мужчинами, высокопоставленный чиновник Департамента полиции Иль-де-Франс Аристид Неро. В эту ночь они сняли для утех роскошный номер в отеле «Император» неподалеку от Вандомской площади.
В Новосибирске, находящемся на одной долготе с Дели, было три ночи. Самое время сна. И многие, действительно, спали.
Спала Юлька, вцепившись в Андрея, как в спасательный круг, вплетясь в него ногами, руками, приникнув к щеке. А над входной дверью их квартиры мерцала дешевая сувенирная подкова «щастья» из пластика, посылая от встроенного в нее передатчика равномерные сигналы радиомаяка в ночной эфир. Если бы только кто-то с повышенной степенью магических способностей подошел к двери, подкова бы взвилась тревогой. Но все было тихо, и она, можно сказать, тоже дремала.
Спала в своей общежитской комнате Людочка. Тело ее еще потряхивало последним возбуждением мандрагоры. Девушка ворочалась в кровати, переживая почти наяву безумные фантазии плотских утех Принцессы с сильными, прекрасно сложенными обнаженными юношами. В пятистах метрах от нее Ирка, спящая в маленькой комнатке, видела сон о том, как ее башибузуки, уже выросшие и стройные, увозят ее, лохматоседую и беззубую, на инвалидной коляске в дом престарелых. Это был ее постоянный страх, приходивший каждую ночь. Скоро она проснется от него с криком, пойдет на кухню и, стоя голой у окна, будет жадно пить воду, стуча зубами по стакану.
Спали Мирикла и Патрина — наконец вместе, тоже обнявшись, в постели приюта Святой Терезы, в отдельной комнате с цветком вербены на окне. Спали просто, без сновидений, ибо и так много чего было у них в последние дни, чтобы беспокоить мозг мыслями об этом еще и во сне.
А сестра Ксения спала на втором этаже (она была дежурной), содрогаясь от одной мысли о своей наготе под ночной рубашкой из плотного шелка, четко контролируя свой чуткий сон и неторопливо размышляя, отчего именно ее Господь призвал для выполнения этой миссии — спасения последней Цыганской Царевны на этой земле.
Примерно такие же мысли владели сейчас спящими в таборе цыганом Лойко и бабой Санной. Но владели по-разному, в меру их житейской мудрости. Да только сестра Ксения этого не знала.
Спал Медный, допивший водку со Шкипером и Лис. Спал не раздевшись, на полу. А на его постели жарко дышала Лис, и слышался шепот Шкипера: «Ну, давай… давай же! Не услышит, он спит! Ну, иди сюда». Медный лежал, не шелохнувшись, разбуженный этой возней, и думал.
Спал Пилатик, обнимая Марину, недовольную его все частыми отлучками. Не такой она представляла себе жизнь большого чиновника, следователя по особо важным делам Генпрокуратуры. Но время было спать, а не выяснять отношения, — вот она и спала.
Спала Верка, думая о том, зачем ей недавно звонила эта толстуха в очках из «Лаборатории». И Тятя-Тятя, проживавшая одна в снятой комнатке, тоже спала, видя сон, как она все-таки отнимает у воровки пятисотку и наставляет ее на путь истинный. Им было суждено скоро встретиться, и встреча эта не сулила ничего хорошего — ни той, ни другой.
Спал Алехан в отдельной комнате. Спал плохо, ворочаясь и думая об одном: где взять нормальную няню. Перед его глазами вставал облик жены, ее всегда спокойные глаза и бескровные губы. Ими она шептала: «Няня, няня…»
Спали пьяным сном сантехники Виссарион и Ванятка; беспокойным — грузины Вано и Резо в пустынном особняке; спали Данила, Соня, Иван, Камилла, Диман. А Су Ян не спала, сидела на кухне в своей однокомнатной квартирке и вышивала. Не могла она заснуть, какая-то тревога давила ее небольшую грудь, и она думала: почему недавно в ее уста вложили чужие слова, и язык покорно повторил их?
Не спал и полковник Заратустров. Он стоял в своем кабинете с четвертой по счету сигарой, роняя пепел на ковер, и фломастерами рисовал на новом ватмане, укрепленном на стену, линии, помечая их: «Гаспар», «Мельхиор», «Валтасар». Последняя была помечена пунктиром. А ниже полковник нарисовал три звезды, которые и обозначил названиями отдельных частей операции «Корзина»: «Ассасинка», «Цыганка», «Шаманка». Полковник был стар, дома его не ждал никто, и поэтому он, замерев с фломастером, подолгу глядел в белизну ватмана, думая, что этим линиями суждено сплестись вскоре воедино. Но как? Каким образом?! Этого он не знал.
Только лежала в его кармане записная книжка с афоризмом, когда-то давно вычитанном у Солженицына, из рукописной версии «В круге первом»: «Мы должны иметь мужество видеть Зло мира и искоренить его!»
А в пространстве времени, не уходящем никуда и раскинувшемся в этой вселенной чередой застывших дней, по каменным ступеням Аламута понималась женщина в накидке. Летели с хриплым бульканьем переломанного горла вниз ассасины, белел ее выпуклый голый живот, ломались клинки… И безумный старец, дико глядя в пустоту желтыми глазами, сидел в темноте сакли, ожидая и предчувствуя ее восхождение на самую верхнюю ступеньку.
А над всем этим, осматриваясь вокруг внимательными и подвижными глазами, на вершине неизвестной горы сидела, задрав крупную морду, белая собака. Она наблюдала за всем этим, и ее ничего не волновало, ибо собака эта безмолвно говорила горам и рекам, людям и зверям, Злу и Добру: я есть Абраксас, Первопричина и Первоисточник. И все, что есть, — во мне. И пребудет со мной.
Кольцо сжалось: невидимый враг нанес первые удары. Спецуправление знает все, держит все на контроле, но… но не подозревает, что и у него есть слабое звено, которое будет расколото и едва не уничтожит ВСЕХ. Все находятся в относительной безопасности: цыганки за дверями приюта, полковник — за стальными запорами подземного бункера, Медный и его друзья — в объятиях СИМОРОНа, и даже Майя с Алексеем в своей уютной квартирке. Между тем Зло стоит рядом со всеми и уже, докурив последнюю сигарету, готовится не постучать — нет, властно выломать эти ДВЕРИ…
Волшебная Картина Мира — приходит на смену Привычной Картине Мира, отличается внезапностью. Небезопасна, но интересна.
Волшебная Картина Мира — приходит на смену Привычной Картине Мира, отличается внезапностью. Небезопасна, но интересна.
Merde — дерьмо. (Фр.)
Ergo — следовательно. (Лат.)
Horreure — ужас. (Фр.)
Sic! — Именно так! (Фр.)
Police Fluvial — речная полиция. (Фр.)
…au derriere… Merde, espece de con! — …назад… Дерьмо! (Фр.)
Expliquez-lui, quelq’un… — Объясните же ей кто-нибудь… (Фр.)
Зеланд — автор серии книг «Трансерфинг реальности».
…ça ira, apportez mon telephon… — …подите, принесите мой телефон… (Фр.)
Трансерфинг — технология управления реальностью, описанная в книгах Вадима Зеланда.
«Фиолетовые» — часть последователей психологической школы СИНТОН Н. И. Козлова, дополнительно основывающихся на теории личности А. Адлера, модели теории личности в индивидуальной психологии.
Зикры — духовные энергетические танцы.
Золотовцы-дыхальщики — по имени Бориса Золотова, создавшего в 80-х годах XX века психологическую школу, основанную на применении особых дыхательных упражнений с целью изменения сознания субъекта.
Психодрама — основана на созданной Якобом Леви Морено психодраматической теории, в основе которой лежит ролевая теория, дающая представление об антропологии творческого человека и роли креативных процессов в его развитии.
Гештальт-психология (от нем. Gestalt — образ, форма) — направление в западной психологии, возникшее в Германии в первой трети XX века и выдвинувшее программу изучения психики с точки зрения целостных структур (дивштальтов), первичных по отношению к своим компонентам. Энэлписты — последователи психологической системы НЛП (нейролингвистическое программирование). Ролевики — люди, играющие в некомпьютерные ролевые игры, обычно полевые, кабинетные или настольные. Зеландовцы — последователи системы «Трансерфинг реальности» Вадима Зеланда.
Тантристы — последователи наиболее древней, дошедшей до нас системы самосовершенствования, где энергия сексуального желания не подавляется, а сознательно используется для оздоровления, долголетия и духовного развития.
Хорошо, что ты называешь ее настоящим именем! Старики очень удивились, когда узнали, что на людях ты звала ее Бэлой… Люди говорят, она у тебя всегда ходит в рваных мужских штанах и босая?
Черт побери, Бено, не лезь не в свое дело! Она не в общине, у нее своя жизнь… Но она еще сто раз пригодится общине! А босыми ходили наши матери, поэтому земля давала нам силы.
Здесь стало трудно жить. Все пахнет опасностью… Ты ничего не замечаешь?
Мой нос тоже чует опасность. Плохо все будет, очень плохо. Вы и община должны остаться в стороне!
Нет. Не будет по-твоему! Я дам тебе своих ребят. Сколько нужно — трое, четверо? Ай, (веселое ругательство), дам пятерых! Будут охранять дом!
Уйди прочь — у нас важный разговор! И не смей убегать на улицу!
Das ist Partisanen — это партизан. (Нем.)
Of course — конечно. (Англ.)
Нижняя юбка цыганки. (Примеч. ред.)
Go, yes, go! — Поезжай, да, поезжай! (Англ.)
«О, shit!» — английское ругательство.
Darling! — дорогой! (Англ.)
A priori — познание из «чистых» понятий, следовательно, независимо от опыта. (Лат.)
Stand — стоять. (Англ.)
Red — красный (Англ.).
Шерше ля фамм! (Cherchez la femme!) — Ищите женщину! (Фр.)
Цветная вкладка с изображением улльры.
«Клуб любви».
Mon Dieux — Бог мой. (Фр.)
Привет, мадам Марика, я тронут тем, что вы меня не забываете! (Фр.)
Bel ami — прекрасный друг. (Фр.)