Шел дождь, обычный в Прибалтике: мелкий, надоедливый. Ветровое стекло машины покрылось мельчайшим бисером брызг. Беспрерывно двигавшиеся по стеклу щетки уже не в состоянии были сделать его прозрачным. Командарм поднял воротник кожаного пальто и надвинул на глаза генеральскую фуражку. Казалось, он погрузился в дремоту, забыв о генерале Погодине, которого специально взял в свою машину. Погодин догадывался, что предстоит серьезный, скорее всего, неприятный разговор, и терпеливо ждал.

Командарм, пожилой, полный, даже, пожалуй, несколько тучный человек, всегда удивительно бодрый и не по годам подвижной, всей своей крупной, ссутулившейся теперь фигурой выражал крайнюю степень усталости. Погодин знал до мельчайших подробностей распорядок его дня, из которого совершенно исключалось время на отдых. «Наверно, лишь в эти часы переездов из одной дивизии в другую, с одного фланга армии на другой ухитряется он отдыхать», — подумал Погодин.

Но едва мелькнула эта мысль, как командарм, не поворачиваясь к Погодину, сказал густым, низким голосом:

— Думаешь, наверно, что заснул старик? Нет, я не сплю… Неважный выдался денек сегодня. Что ты на это скажешь?

И опять последовала пауза, длинная, томительная. Погодин знал характер командарма и не спешил с ответом.

Машина, подпрыгивая на стыках щитов, катилась лесной просекой по узкой колее дощатого настила. По бокам мелькали, будто отлитые из бронзы, мощные стволы сосен. Впереди двигалась автоколонна с реактивными снарядами. Сзади наседали три тяжело нагруженных «ЗИСа». Машина генерала была зажата между ними и не имела возможности выскочить вперед даже на разъездах.

Командарм, всегда требовавший от своего шофера непременного обгона попутных автомашин, сегодня, казалось, даже не замечал, что его машина не может вырваться на свободную дорогу.

— Так вот, — после долгого молчания сказал наконец командарм, — любопытно мне, генерал, твое мнение о причине неуспеха нашей сегодняшней операции.

Погодин по-прежнему молчал. Он знал, что командарм не станет выслушивать его мнение, прежде чем не выскажет своего. Погодин давно привык к такой манере командарма развивать свою мысль.

— Не кажется ли тебе странной быстрота, с которой противник успевает подтягивать свои резервы в направлении нашего главного удара? — снова спросил командарм.

Замолчав, будто ожидая ответа, он принялся старательно протирать потное ветровое стекло. Потом решительно повернулся к Погодину и продолжал, понизив голос:

— А теперь слушай меня внимательно. Если искать объяснение нашему сегодняшнему неуспеху, его нетрудно найти. Мы начали стремительную атаку, но не смогли выдержать ее темпа. В результате наметившийся у нас прорыв тактической глубины обороны противника так и не получил развития.

Машина дрогнула и остановилась, но командарм даже не обратил на это внимания. Он продолжал все тем же негромким, спокойным голосом развивать свою мысль:

— Тут, конечно, возникает вопрос: почему? А потому, что противник успел подтянуть имевшиеся у него резервы. Вот тебе и объяснение. Оно формально вполне приемлемо и достаточно убедительно. Однако если мы посмотрим глубже, генерал, если постараемся не только оправдаться перед начальством, но и самим себе объяснить создавшееся положение, то дело примет несколько иной оборот. Так ведь?

— Так, — отозвался Погодин, глядя через плечо шофера, как впереди трогаются с места застрявшие было машины.

— Да, дело примет иной оборот… — задумчиво повторил командарм. — Окажется, например, что противник чересчур уж ретиво ринулся на парирование нашего удара. Скажу более: он ринулся с такой поспешностью, будто заранее знал об этом ударе. И знаешь, что во всем этом самое удивительное?… — Командарм опять повернулся в сторону Погодина. Прищурившись, испытующе посмотрел ему в глаза и добавил, снова понизив голос: — Самое удивительное заключается в том, что заслон противника был рассчитан на парирование удара по меньшей мере трех корпусов, тогда как мы действовали всего лишь одним корпусом. Странно это, генерал?

— Странно, — согласился Погодин.

— А почему странно? Да потому, что мы первоначально в самом деле намеревались действовать тремя корпусами и лишь в самый последний момент изменили это решение. Не кажется ли тебе, что противник каким-то образом узнал о наших первоначальных планах?

— Да, кажется.

Щитовая колея дороги кончилась, начался жердевой настил. Машина сразу вдруг запрыгала, затряслась мелкой дрожью. Разговаривать стало трудно, но командарм продолжал:

— И это не может не казаться подозрительным, ибо все крупные действия на фронте подчинены строгой закономерности. Как бы ни хитрил противник, что бы ни предпринимал в масштабе армии, я всегда найду этому объяснение. Мелкая часть, до батальона включительно, может менять дислокацию, перегруппировываться, наступать, отступать или обороняться — этому не сразу найдешь причину. Тут может быть много случайного. Но когда шевелятся дивизии, когда противник перемещает корпуса, я не могу не догадаться о причинах, которые вызвали подобные действия.

Машина подошла к штабу гвардейской дивизии и остановилась. Пока начальник штаба, предупрежденный дежурным, шел встречать командарма, тот закончил свой разговор с Погодиным.

— Короче говоря, генерал, — сказал он, — я подозреваю, что на сей раз противник располагал точной информацией о наших намерениях. Твоя задача — выяснить источник этой информации. Чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.

Капитан Астахов подошел к окну. По узкой, протоптанной через запущенные огороды тропинке шла Наташа Кедрова. Она пересекла уже небольшую полянку перед окнами дома, из которого наблюдал за ней капитан, и остановилась возле доски, где вывешивались свежие сводки Совинформбюро.

— Похоже, капитан, что вы неравнодушны к Кедровой, — усмехнулся стоявший позади капитана майор Гришин, начальник Астахова.

— Неужели похоже? — удивился Астахов.

— Да, очень.

— Она и в самом деле меня интересует. В ней есть что-то такое… и в характере и во внешности. Обратили вы внимание на ее лицо? Я не художник, но мне кажется, что в нем есть удивительная четкость и законченность линий.

— Ого, как вы ее разрисовываете! — засмеялся Гришин. — Уж не влюблены ли?

Астахов сдвинул брови, поморщился и заметил холодно:

— Положительно не понимаю, почему нужно быть обязательно влюбленным в женщину, которая вас чем-нибудь интересует. Может быть, вы объясните?

— Мне нравится, товарищ Астахов, ваше серьезное отношение ко всему, но то, что вы не понимаете шуток, право, досадно, — по-прежнему продолжая улыбаться, заметил Гришин.

— Таких шуток я действительно не понимаю, — упрямо повторил Астахов.

— Ну хорошо! — Резким движением мускулов согнав с лица улыбку, майор сказал уже совершенно серьезно, почти официальным тоном: — Не будем больше говорить об этом. Однако любопытно, чем же заинтересовала вас Кедрова?

Астахов видел, как Наташа, прочитав сводку, быстрой, легкой походкой прошла мимо домика, в котором он жил и работал вместе с майором Гришиным. Когда она скрылась за углом соседнего сарая, капитан отошел от окна и сел за стол против Гришина.

— Вы хотите знать, чем заинтересовала меня Кедрова? — спросил он. — У меня к ней, видите ли, профессиональный интерес.

Майор удивленно поднял брови.

— В ее поведении, да, пожалуй, и в характере много непонятного для меня, — продолжал Астахов. — И вот я хочу понять, разгадать, вернее, даже решить это непонятное, как решил бы математик неожиданно попавшуюся ему сложную алгебраическую задачу.

Майору стоило больших усилий сдержать улыбку, но он сдержал ее и сказал наставительно:

— Математика — слишком абстрактная наука, нам же приходится иметь дело с явлениями очень конкретными.

— Это так, — согласился Астахов, — но и в нашем труде и в труде математика есть много общего. Как ему, так и нам приходится иметь дело с неизвестными величинами.

Гришин не любил теоретических споров. Он не имел такого образования, как Астахов, пришедший в армию с последнего курса физико-математического факультета, и ему нелегко было тягаться с ним. Майору казалось даже, что широкая образованность Астахова толкает его на поиски отвлеченных сравнений, отрывает от жизни. Математика же и физика, которые изучал Астахов в университете, представлялись Гришину не применимыми в их практике. Во всяком случае, до сих пор он лично вполне без них обходился.

«Вот если бы Астахов работал шифровальщиком, тогда познания его в математике пригодились бы, конечно…» — уже не в первый раз подумал Гришин о своем помощнике, но раздавшийся телефонный звонок прервал его мысли. Майор снял трубку.

Офицеры штаба армии обычно избегали в телефонных разговорах называть фамилии и звания старших начальников, однако по тону голоса Гришина, по тому, как он невольно выпрямился, Астахов догадался, что майор разговаривает с генералом. Ответы Гришина были предельно лаконичны.

Разговор длился не более нескольких секунд.

Положив трубку на рычажок телефонного аппарата, майор набросил на плечи шинель.

— Собирайтесь, товарищ Астахов, — сказал он. — Генерал вызывает.

— Что взять с собой? — спросил капитан. — Какие сведения? Он ведь не любит, когда к нему являются с пустыми руками.

— Как мне кажется, — заметил майор, — на этот раз ему понадобятся такие сведения, которых у нас с вами нет и добыть которые будет нелегко.

Разговор с командиром долго не давал покоя генералу Погодину. Он и сам все эти дни был встревожен положением на фронте, теперь же обстановка казалась ему почти угрожающей.

Из опыта боев Погодину было известно, что пехотные дивизии неприятеля, снятые с других участков обороны, появлялись в районе прорыва через один-два дня. Более быстрое появление их не могло не вызвать подозрений. При такой значительности масштаба операций случайность действий противника исключалась. В этом командарм был прав.

Приходилось допустить, что противник получал откуда-то информацию о намерениях армейского командования.

Генерал Погодин много лет боролся с разведкой противника и в совершенстве изучил повадки ее агентуры. Он знал, что многое в приемах врага повторялось, но никогда не подходил к решению той или иной задачи с предвзятым мнением. Напротив, он твердо был уверен — и всякий раз убеждался в этом, — что даже самый шаблонный ход неприятельского агента неизбежно заключал в себе элементы нового, типичного для создавшейся обстановки. Это умение угадывать новые детали в старых приемах вражеских разведчиков почти всегда обеспечивало ему победу.

Погруженный в размышления, задумчиво прохаживался генерал Погодин по небольшой комнате сельского здания, приспособленного для его штаба, когда адъютант доложил ему:

— Майор Гришин и капитан Астахов.

— Пусть войдут.

Разрешив вошедшим офицерам сесть, генерал, очень дороживший временем, тотчас же приступил к существу дела.

— Вы знаете, — сказал он, — что система работы штаба армии построена так, что штабные офицеры разных отделов обмениваются информацией только по крайне необходимым вопросам. Когда же командованием ставится серьезная оперативная задача, в разработке ее участвует еще более ограниченный круг лиц. К числу их относятся лишь немногие старшие офицеры управления армии.

Погодин внимательно посмотрел на своих подчиненных. Они слушали его сосредоточенно, но генерал хорошо понимал, что на каждого из них слова его оказывают различное воздействие. Гришин, например, прямолинеен, его аналитические способности невелики, однако он незаменим в проведении операций. Вряд ли предложит он оригинальное решение, зато выполнит уже готовый план безукоризненно. Капитан Астахов неуравновешен и слишком доверчив, не обладает выдержкой Гришина, но зато имеет четкую логику мышления и отличается большой самостоятельностью.

— И вот однако ж, — продолжал Погодин, — несмотря на все принятые меры секретности, противник каким-то образом получил информацию о разработке последней нашей операции. Как он это сделал, я не знаю, по мы обязаны узнать источник его осведомленности в самое кратчайшее время. За всю нашу работу это первый случай, и он должен стать последним.

Генерал достал из стола ящик с папиросами, предложил закурить.

— Достаточно ли хорошо знаете вы офицеров и вообще весь личный состав, имеющий доступ к оперативным документам штаба? — спросил он после непродолжительной паузы.

— Полагаю, что достаточно, — ответил Гришин.

— А я бы не осмелился на вашем месте отвечать так уверенно, — строго заметил генерал, — ибо самые обстоятельные знания о любом предмете, а тем более о человеке никогда не бывают исчерпывающими. Короче говоря, нужно еще раз присмотреться к людям, присмотреться, отбросив предвзятое мнение, будто вам все о них известно.

Капитан Астахов долго не ложился спать в эту ночь. Он сидел за своим маленьким, шатким столиком и чертил на листе бумаги какие-то замысловатые геометрические фигуры. Он делал это совершенно бессознательно, по давнишней привычке чертить или рисовать что-нибудь в часы напряженных раздумий. Ему всегда казалось, что такое занятие способствует плавному ходу мыслей, но сегодня и это не помогало.

Генерал предлагал еще раз присмотреться к штабным офицерам, вместе с которыми Астахов воевал вот уже четвертый год. Капитан наблюдал их изо дня в день и знал достаточно хорошо. Он был глубоко уверен, что здесь, на фронте, все познается быстрее и глубже, чем в любых других условиях. Астахов знал не только служебные качества каждого из этих людей, но и черты их характера. Не все они были достаточно хорошо образованны, не все одинаково талантливы, но все были подлинно советскими людьми. В этом у капитана не было никаких сомнений.

Прикидывал он и так и этак, но вера его в людей оставалась непоколебимой, а задачу все-таки нужно было решить. От ее решения зависела не только судьба этих людей, но может быть, и судьба армии.

Бесплодно просидев до двух часов ночи, Астахов в начале третьего решил лечь спать. Он потушил свет и долго лежал с открытыми глазами. Ночь была тихая. Лишь изредка рокотали ночные бомбардировщики «По-2», направляясь к переднему краю, да с нудным гудом рыскал где-то неподалеку фашистский ночной охотник, высматривая машины с зажженными фарами. Иногда в районе железнодорожной станции глухо ухали тяжелые зенитки.

А сон все не шел. Голова продолжала лихорадочно работать. Лишь несколько успокоившись, Астахов стал рассуждать хладнокровнее. Отбросив все случайное, мешающее сосредоточиться, он решил несколько сузить свою задачу. Для него все время было бесспорно, что никто из офицеров штаба армии не мог быть прямым или косвенным источником информации врага. Исчезновение подлинников было маловероятным. Оставалось предположить, что каким-то образом исчезали из штабов и попадали к противнику оперативные документы в виде черновиков или копий.

Прежде чем ломать голову над тем, как могли черновики или копии документов исчезать из штабов, Астахов решил установить, какой из оперативных документов был особенно важным, может быть, даже собирательным, заключающим в себе весь замысел командования.

Капитан хорошо знал порядок работы штабов и имел ясное представление обо всех основных документах, изготовляющихся при разработке операции. Из всего многообразия этих документов он выделил два основных вида: письменный и графический. В первом противника могло интересовать далеко не все, ибо в нем было много зашифрованных сведений, разобраться в которых было нелегко. Зато второй вид документации — карты и схемы — был более ценен, ибо в них перечислялись части, участвующие в операции, районы их сосредоточения и маршруты следования. Графический язык карт был лаконичен, ясен и прост. Он мог бы открыть врагу почти исчерпывающие данные. К тому же карта большей частью являлась первым, а иногда и единственным документом, на котором запечатлевался замысел командования.

Остановившись на том, что именно оперативная карта представляла основной интерес для противника, капитан стал размышлять, каким же образом она могла попасть к нему. Он слишком хорошо знал, как строго учитывается каждый изготовленный экземпляр оперативного документа, как уничтожаются черновики секретных бумаг. Оперативные же карты, вообще не имеющие черновиков, немедленно нумеруются и регистрируются как совершенно секретные, так что незаметное исчезновение их просто немыслимо.

Капитан Астахов дошел в своих размышлениях до этого пункта, но дальше так и не смог продвинуться. В пятом часу утра пришел откуда-то майор Гришин. Не зажигая света, он быстро разделся и лег спать. Капитан Астахов не имел обыкновения расспрашивать своего начальника о том, куда он ходил, но, зная круг его обязанностей, всегда догадывался об этом.

Взбив соломенную подушку, Астахов натянул на себя одеяло и, закрывшись с головой, попытался заснуть. Зябко дрогнули стекла от гула артиллерийского налета на участок переднего края. Грохнул где-то совсем недалеко разрыв снаряда дальнобойного орудия противника. И снова наступила тишина, а сон все еще не шел к капитану.

Наверно, движение мысли имеет такую же инерцию, как и движение физического тела, потому, видимо, Астахов не мог переключить свои мысли на что-либо иное, кроме штабной оперативной карты. И чем больше он о ней думал, тем очевиднее для него становилось, что именно за этой картой охотился противник, ибо она давала ему не только исчерпывающие, но и наглядные сведения о наших замыслах.

Утром капитан Астахов явился к генералу Погодину. Генерал принял его довольно холодно и всем своим необычно официальным видом, слегка приподнятыми бровями и вопросительным взглядом, казалось, говорил: «Не поторопились ли вы с визитом, молодой человек?»

Он жестом разрешил капитану сесть и принялся записывать что-то в блокнот. На Астахова это молчание подействовало удручающе, и он невольно подумал: «Не поторопился ли я в самом деле, не слишком ли быстро принял решение?»

Окончив довольно длинную и, как показалось Астахову, не очень срочную запись, генерал сказал коротко:

— Ну-с, слушаю вас.

Несмотря на невольное волнение и некоторую неуверенность, вызванную холодным приемом, капитан все же довольно твердо и четко изложил свою мысль.

Генерал выслушал его внимательно, не перебивая и не отвлекаясь ничем. И хотя мысль Астахова, видимо, показалась генералу несколько наивной, он не позволил себе улыбнуться, а, напротив, отнесся к словам капитана с должным вниманием и серьезностью, что, впрочем, не помешало ему заметить:

— Все это так, товарищ капитан, но этим вы не открываете ничего нового. Ценность карты для противника совершенно очевидна, однако получить ее не очень просто, тогда как короткое устное или письменное сообщение о том, что мы тогда-то такими-то силами и в таком-то направлении собираемся наступать, противника вполне бы удовлетворило. Это ведь гораздо проще и естественнее.

— Да, конечно, это проще, — согласился Астахов, — но это общее положение, а я беру частный случай. Если бы дело шло о широкой разработке операции с привлечением к этому большого количества исполнителей, то, конечно, правильнее было бы сделать ваше допущение, но ведь тут речь идет об очень ограниченном круге лиц, честность которых вне подозрений. Иными словами, я хочу сказать, что люди в данном случае не могли явиться источником информации.

— Вы имеете в виду больших начальников?

— Да.

— Но ведь, кроме них, могли иметь некоторое отношение к этому и другие работники штабов, — возразил генерал. — Насколько мне известно, в штабе инженерных войск чертежница не такой уж большой начальник. Если мне не изменяет память, она всего лишь старший сержант.

— Так точно, товарищ генерал, старший сержант, но на этот раз она не имела отношения к карте. Это мне известно совершенно достоверно. К тому же, товарищ генерал, чертежница Кедрова работает в штабе инженерных войск вот уже около двух лет, и мы не имеем основания ей не доверять.

Генерал промолчал, хотя он и не был согласен с Астаховым. Капитан продолжал:

— Я все-таки уверен, товарищ генерал, что противник использует наши оперативные карты, каким-то образом проникающие за пределы штаба.

— Что же вы предлагаете?

— Я предлагаю эксперимент. Нужно срочно произвести разработку очень серьезной, но фиктивной операции. Нужно также, чтобы о фиктивности ее знали только два человека: вы и командарм. Все остальные должны принимать ее всерьез. И еще одно непременное условие: к разработке этой операции должно быть привлечено строго ограниченное количество лиц. Лучше всего, если вы сами составите список и предложите его командарму.

— Да, пожалуй, — согласился генерал после некоторого раздумья.

В тот же день генерал Погодин предложил идею Астахова командарму, и командарм, вопреки опасениям Погодина, одобрил ее.

— Это любопытно, — сказал он. — У нас сейчас оперативная пауза. Народ ничем особенным не занят, так что, пожалуй, можно попробовать.

Командарм перелистал настольный календарь, подумал и спросил:

— Когда лучше, по-твоему?

— Да хотя бы завтра, — ответил Погодин.

— Ну что ж, завтра так завтра.

И вот утром следующего дня командарм собрал у себя командующих и начальников родов войск армии и приказал им начать разработку плана крупной наступательной операции.

Поздно ночью в просторной штабной землянке инженерных войск армии помощник начальника секретной части старший сержант Яценко укладывал в обитые железом ящики секретные дела и карты.

В штабе, кроме Яценко да чертежницы Кедровой, никого не было. Генерал Тихомиров и полковник Белов с утра засели в землянке полковника и никого туда не пускали. Старший помощник Белова, майор Рахманов, и два младших помощника ушли ужинать. Похоже было, что они еще не скоро лягут спать, ибо, по установившейся традиции, офицеры штаба раньше генерала и полковника спать не ложились.

Уставший, вечно недосыпающий старший сержант Яценко ворчал:

— Нет ничего тяжелее штабной работы! Сидишь, как проклятый, день и ночь — и никакой видимости!

— Что ты имеешь в виду под видимостью? — спросила Кедрова. — У тебя очень замысловатый слог, Остап.

— Никакой продуктивной работы не видно, вот что я имею в виду. Одна неосязаемая писанина.

— Неужели все эти ящики с «писаниной» неосязаемы? — засмеялась Кедрова.

— Ты все шутишь, Наташа, а я чертовски спать хочу!

Старший сержант Яценко, веселый, добродушный человек, действительно смертельно хотел спать. Вздремнуть хотя бы только три-четыре часа, но так, чтобы никто не потревожил, не разбудил и не спросил ключей от ящиков и шкафов или очередного исходящего номера, казалось ему верхом блаженства.

— Знаешь, Наташа, — сказал он, — я вот дождусь майора Рахманова и буду проситься на отдых, все равно я уже не работник. У меня один глаз только смотрит, а другой давным-давно спит. И тебе советую проситься. Чует мое сердце, будет у нас завтра работенка. Неспроста генерал с полковником заседают — похоже, что к новой операции будем готовиться.

— Что ж проситься, — вздохнула Кедрова, — начальство само знает, когда отпустить.

— Но ведь ты тоже вторые сутки не спишь и вообще все время недосыпаешь. Тебе ведь вредно…

— Э, брось ты это, Остап!

Яценко тяжело вздохнул и, помолчав немного, продолжал:

— Чертежная работа очень уж беспокойная. Ты бы на работу полегче попросилась…

Кедрова нахмурилась и сказала строго:

— Оставь, Остап, не люблю я этих соболезнований!

Яценко улегся на сдвинутые железные сундуки, подложив под голову пухлую папку, и хотя имел обыкновение засыпать почти мгновенно, на этот раз долго ворочался — все не мог успокоиться.

— Мне, знаешь ли, Наташа, — продолжал он, — очень нравится, что ты такая серьезная, рассудительная и строгая.

— Что это ты сегодня слишком разоткровенничался, Остап? — удивилась Кедрова. — Никак, еще в любви начнешь объясняться?

— Я бы и объяснился, да ведь ты смеяться будешь.

— Конечно, буду. — Наташа улыбнулась, обнажив удивительно ровные, блестящие зубы. Махнув на Яценко рукой, она рассмеялась: — Ну, да ты спи лучше!

Яценко повернулся на другой бок, но в это время у входа в землянку раздались голоса, и он торопливо поднялся со своего железного ложа:

— Наши, кажись. Ох, чует мое сердце, не спать мне и эту ночь!

В землянку вошли полковник Белов и майор Рахманов.

— А ты чего не спишь, куме, — шутливо обратился Белов к старшему сержанту.

Полковник был постоянно весел. Кажется, еще не было такой неприятности, от которой бы он приуныл. Расточая направо и налево свои иногда несколько грубоватые шутки, он всегда делал это добродушно, не думая никого оскорбить или обидеть.

Пока Яценко бормотал что-то о том, что рад бы поспать, да возможности нет, полковник, не слушая его, направился к Кедровой и, улыбаясь, протянул ей руку:

— Приветствую вас, красавица!

— Вы бы мне лучше доброй ночи пожелали! — засмеялась Кедрова.

— Именно доброй, а не спокойной. До спокойной еще далеко.

— Значит, будем работать?

— Да, работать. Но вы не пугайтесь: трудиться придется мне, вы же ступайте пока отдыхать. — Полковник снова протянул ей руку и сказал: — Доброй ночи!.. Ну, а тебе, куме, — обратился он к Яценко, — придется пободрствовать… Ого, как вытянулась твоя физиономия! И здоров же ты спать, куме! Ну, да что с тобой поделаешь… Достань-ка мне дело номер тридцать да устраивайся здесь на ящиках. Ты ведь, говорят, как факир, можешь спать хоть на гвоздях. Ложись, куме, отсыпайся на здоровье, а когда понадобишься, я тебя разбужу.

В землянку вошли остальные офицеры штаба.

— Ну-с, — повернулся к ним полковник, — вы тоже — марш все спать! Подъем в шесть ноль-ноль. Доброй ночи и приятных сновидений!

К исходу дня офицеры общевойсковой разведки штаба армии составляют разведсводку. Короткий, отпечатанный на одной или двух страницах документ впитывает в себя кропотливую и небезопасную работу многообразных разведывательных органов армии за целые сутки. Тут есть все: положение войск противника, действия его авиации и артиллерии, данные дневных наблюдений за передним краем и всеми просматриваемыми участками фронта неприятеля, результаты ночных поисков и опроса пленных, данные авиаразведки и наблюдения за работой вражеских войсковых раций.

Добывая эти сведения, десятки опытных разведчиков с различных пунктов, вооружившись стереотрубами, перископами и биноклями, зарывшись в землю или забравшись на деревья, в любую погоду просматривают каждую видимую пядь земли врага.

Пройдет ли группа солдат вдоль фронта, проследуют ли повозки с ящиками, донесется ли шум поезда со стороны вражеской станции, промелькнет ли где-нибудь между деревьями связной мотоциклист — все это тщательно занесут в свои журналы наблюдений разведчики-наблюдатели, указывая точную дату, время суток, квадрат или более точную координату топографической карты. Ничто не ускользнет от их внимания. Они всё услышат и увидят. И даже тогда, когда пелена тумана закроет поле видимости, когда длительные дожди косым пунктиром заштрихуют просматриваемые участки, разведчики все равно будут вести наблюдения, занося в журнал плотность тумана, длительность дождя, его интенсивность и глубину видимости.

Когда же ночь черным своим маскхалатом скроет от глаз территорию врага, на смену зрению разведчиков придет их слух. Наблюдателей сменят тогда «слухачи». Они почти вплотную подберутся к переднему краю обороны врага и настороженно станут прислушиваться к малейшему шороху, едва слышным звукам, доносящимся издалека. По ровному глухому шуму опознают они движение пехоты, по дробному гулу, фырканью и цокоту копыт — конницу, по прерывистому лязганью металла — артиллерию и по беспрерывному металлическому грохоту гусениц и резкому шуму моторов — танки и самоходки.

Уйдут разведчики и в глубину вражеских позиций и там, за много километров от переднего края фронта, поведут скрытое наблюдение за огневыми точками, живой силой и оборонительными сооружениями врага.

А пока войсковая разведка будет прощупывать передний край и тактическую глубину обороны противника, авиация углубится в его тылы, а радиоразведка тщательно и непрерывно будет следить за работой его засеченных радиостанций, их перемещением, исчезновением или появлением новых раций.

К вечеру через пункты сбора донесений, через посыльных и нарочных стекутся в штаб армии письменные донесения, схемы, карты, аэрофотоснимки, шифровки. И тогда штабные офицеры-разведчики примутся наносить все это на карту, тщательно сопоставляя свежие сведения с уже имеющимися и определяя степень их достоверности.

Постепенно такая карта густо покроется графическими символами фортификационных сооружений, артиллерийских позиций, огневых точек и минных полей. Впишутся номера новых вражеских частей, переместятся старые. Беспрерывно меняющаяся обстановка на карте еще энергичнее придет в движение. Она дополнится и уточнится с каждым телефонным звонком, с каждым вновь полученным донесением. Напряженным, лихорадочным пульсом войны забегают по карте цветные карандаши офицеров-разведчиков нанося всё новые и новые условные знаки.

Обычно разведсводка бывает готова к вечеру. Однако в этот день еще задолго до установленного срока начальник разведки штаба армии доложил командарму, что перед фронтом армии противник пришел в движение.

— Что же это — перегруппировка? — спросил его командарм.

— Части противника перемещаются почти без соблюдения обычных мер маскировки, — отвечал начальник разведки. — Похоже, что противник встревожен чем-то и спешит усилить свою оборону.

В тот же день генерал Погодин срочно вызвал к себе Астахова. Аудиенция была предельно короткой, но капитан Астахов был не только удовлетворен ею — он был счастлив.

Генерал принял его, как обычно. Ни одним словом не высказал он своего одобрения, но по выражению его лица, по интонации голоса и по многим другим почти неуловимым признакам капитан понял, что генерал им доволен.

Командарм не только одобрил поданную им мысль, но и осуществил ее. И вот теперь официальные данные разведки со всей убедительностью объективных фактов подтверждали идею Астахова. Противник, оказывается, уже принимает контрмеры против вчера только разработанной штабом армии фиктивной наступательной операции.

Это была почти победа, но капитан воспринимал ее не как свое личное торжество, а как торжество логики, в которую он так верил и без которой не представлял себе разумной деятельности.

Выйдя от генерала и направляясь к себе, Астахов несколько поостыл и стал рассуждать спокойнее. И тут он понял, что повод к торжеству еще слишком незначителен. По сути дела, все осталось по-прежнему и до решения основного вопроса еще очень далеко. Но все-таки круг, в котором находилось порочное звено, сузился, и сузился не произвольно, не случайно, а вследствие специально проведенного разумного действия. Значит, если и дальше действовать в какой-то логической последовательности, то будет найдено и окончательное решение.

Рассуждая таким образом, капитан пробирался по узкому, скользкому от грязи дощатому настилу вдоль улицы поселка, в котором был расположен штаб армии. До домика контрразведчиков было уже недалеко, когда из соседнего переулка неожиданно вышел майор Гришин и направился навстречу капитану. Когда они поравнялись, Астахов хотел было доложить своему начальнику о посещении генерала, но майор перебил его.

— Все знаю, — сказал он. — Я только что от разведчиков. Похоже, что замысел ваш удался. Поздравляю! А теперь у меня к вам дело. Знаете ли вы, что у Кедровой имеется отличный фотоаппарат?

— Да, конечно. Она этого и не скрывает.

— Чтeq \o (о;ґ) у нее — наш «ФЭД» или какая-нибудь заграничная штука?

— Наш «ФЭД».

— Ну, а как Кедрова фотографирует?

— Имел удовольствие у нее фотографироваться. Могу доложить — фотограф она отличный.

Майор попросил у Астахова зажигалку. Прикуривая, сказал, понизив голос:

— Поинтересуйтесь-ка ее пленкой. Она проявляет ее в фотолаборатории армейской газеты. Найдите повод посмотреть ее негативы… Были вы сегодня в редакции?

— Нет, не был.

— Ну, так зайдите непременно.

Гришин кивнул капитану и завернул за угол. Астахов пересек грязную улицу и направился на окраину поселка. Однако он не прошел и трехсот метров, как увидел вдруг Кедрову. Она выходила из армейской столовой.

«В редакцию я еще успею, — решил капитан. — Нужно воспользоваться случаем и поговорить с Наташей».

— А, Наталья Михайловна! — весело воскликнул он. — Далеко путь держите?

— К себе в штаб.

— Ну так нам с вами по пути. Не возражаете, если я пройдусь с вами немножко?

— Ну, что вы, товарищ капитан! Пожалуйста!

Они пошли рядом. Капитан стал придумывать, как бы естественнее завести разговор на интересующую его тему. А Наташа, не глядя на Астахова, сказала:

— Знаете, товарищ капитан, когда меня называют по имени и отчеству, мне почему-то всегда кажется, что надо мной подшучивают.

— Почему так? — удивился Астахов.

— Не знаю. Лучше уж, по-моему, назвать просто по имени или по фамилии. В армии так больше принято.

— Похоже, что вы сегодня не в духе, — заметил капитан, пристально вглядываясь в утомленное лицо Наташи.

— Нет, я просто устала. Эти дни много приходится работать… А вы, кажется, в отличном настроении?

— Я всегда бываю в хорошем настроении, когда ясно понимаю, что происходит вокруг меня.

— Даже если плохое?

— Да, даже если плохое. Только я непременно должен разобраться во всем.

— Это удивительно! — С любопытством посмотрев на Астахова, Наташа улыбнулась и добавила: — Извините, но у вас очень самодовольный вид.

— Вы вообще, кажется, не очень-то лестного мнения о моей внешности, — усмехнулся Астахов, чувствуя, что ему приятно идти с Наташей и разговаривать с ней. — Хотелось бы взглянуть, — продолжал он, — каким я получился на вашей фотографии. Помните, вы щелкнули меня своим «ФЭДом» дней пять назад?

— Помнить-то помню, — ответила Наташа, — но пленку до сих пор не удалось проявить. Последние дни абсолютно нет свободного времени.

— А может быть, вы мне доверите эту операцию?

— Какую операцию? — не поняла Наташа.

— Да проявление пленки. Я в этом деле смыслю кое-что, так что можете не беспокоиться — не испорчу.

Наташа молчала.

— Пленка-то с вами, наверно? — спросил Астахов.

— Да, пленка со мной, но стоит ли утруждать вас?… Я и сама скоро освобожусь.

Ей, видимо, не хотелось давать пленку Астахову, но он сумел настоять на своем, и она уступила.

— Дня через два, — весело заявил Астахов, — а то и раньше я верну вам все это в проявленном и отпечатанном виде. Можете быть спокойны.

— Да я и не беспокоюсь, — ответила Наташа.

Они были теперь возле дома Астахова, и он остановился в нерешительности — провожать девушку до ее штаба или попрощаться здесь.

— Ну, до свиданья, Наташа. Я работаю вот в том доме, — сказал он наконец, решив не провожать ее, так как она все равно стала бы возражать.

— До свиданья, — ответила Наташа и неторопливо пошла через огород мимо окон дома Астахова.

Капитан смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом соседнего сарая. Он вспомнил недавний разговор с Гришиным, и ему стало смешно, что он назвал тогда интерес свой к Наташе профессиональным интересом. Просто она ему нравилась. Было в ней что-то привлекательное, хотя он и не мог пока определить, что именно. Не внешность только. Ведь вот машинистка Валя гораздо красивее ее, однако к ней он совершенно равнодушен. Нет, в Наташе было что-то другое…

Астахов оставался у себя недолго. Он просмотрел несколько бумаг, принесенных из оперативного отдела его помощником, лейтенантом Ершовым, и собрался уже уходить, когда кто-то робко постучал в его окно. Капитан вышел из-за стола и выглянул на улицу. Там, под окном, стояла Наташа.

— Заходите же, заходите! — крикнул он и, поспешив к дверям, распахнул их. — Прошу вас, Наташа!

Наташа вошла, смущенно улыбаясь.

— Извините, что беспокою вас, — сказала она. — Я отдала вам пленку, а потом вспомнила, что у меня там есть снимки, которые нужно срочно отпечатать. Я, пожалуй, сейчас же пойду в лабораторию и проявлю их. Могу я получить у вас пленку?

Наташа заметно волновалась, и это не ускользнуло от внимания Астахова.

«Почему же она волнуется так?» — подумал он и тут же принял неожиданное решение.

— Вот беда! — воскликнул он. — Вам определенно не повезло, Наташа. Я только что отослал пленку в нашу лабораторию для проявления. А что у вас за срочность такая?

— Да ничего особенного. — Наташа, казалось, взяла себя в руки и говорила теперь спокойно. — Раз уж вы ее отослали, ничего не поделаешь. Простите, что оторвала вас от работы…

Когда Наташа ушла, капитан вызвал лейтенанта Ершова, приказал ему отнести пленку в лабораторию и срочно проявить ее.

Отправив пленку, Астахов направился было к выходу, но в это время раздался телефонный звонок. Капитан подошел к телефону и снял трубку.

— Зайдите ко мне, — прозвучал строгий голос.

Это был голос генерала Погодина.

— Садитесь, — сказал генерал. — Мне пришлось вторично вызвать вас, так как я получил новые, весьма важные сведения. Вам необходимо знать их.

У генерала Погодина почти всегда было строгое, озабоченное лицо. Астахов даже не смог бы, пожалуй, припомнить, видел ли он его когда-нибудь смеющимся. Но сегодня генерал был совершенно другим. Тяжелые складки на лбу разгладились, улыбка округлила губы, холодные серые глаза потеплели. Сейчас этот большой, очень требовательный и строгий человек казался необычайно добрым. Он достал из своей рабочей папки внеочередную разведсводку, что-то энергично подчеркнул в ней и протянул Астахову.

Пока капитан читал, генерал принялся перелистывать книгу, лежавшую у него на столе. Книга была нерусская и называлась «За стенами Федерального бюро расследования». Автором ее был Джон Дж. Флоэрти. При всей своей загруженности служебными делами генерал Погодин умудрялся не пропускать ни одной литературной новинки о разведке и контрразведке. Задолго до того, как появились русские переводы, он уже прочел на английском языке все нашумевшие книги Майкла Сейерса и Альберта Кана, Фредерика Коллинза и Алана Хинда.

Астахов прочел сводку и вернул генералу. Погодин положил ее в папку и спросил:

— Понимаете вы, в чем тут дело?

— Не совсем, товарищ генерал.

— Действительно, вы и не можете этого знать…

Генерал вышел из-за стола и, неслышно ступая, стал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину.

— А дело тут вот в чем. Подсказанная вами идея была безусловно удачна, но вы продумали ее только наполовину. Повторяю, идея была хороша, и вторую половину ее нетрудно было додумать и без вас. И я это сделал. Я решил, что нужно разработать фиктивную операцию не только ограниченному кругу офицеров и генералов, но дать также каждому отделу штаба разную обстановку и группировку войск.

Генерал замолчал, продолжая прохаживаться по комнате, а Астахов невольно подумал: «Как же я — то этого не сообразил? Ведь это же так просто и к тому же почти решает основной вопрос!..»

— И вот теперь мы имеем плоды этой идеи, — продолжал генерал после короткой паузы. — Днем нам было известно только то, что противник принимает какие-то контрмеры. А теперь мы уже точно знаем, что он принимает контрмеры соответственно плану, разработанному штабом инженерных войск. Понимаете теперь, в чем дело? Понимаете, какой вывод из этого нужно сделать?

— Да, товарищ генерал. Если это так, то несомненно, что в штабе инженерных войск что-то неблагополучно, — ответил Астахов.

— В этом теперь не может быть сомнений. Были вы сегодня в штабе Тихомирова?

— Нет, товарищ генерал.

— Не теряйте времени и зайдите сегодня же. Мы должны принять срочные меры. Постарайтесь узнать, точно ли только генерал Тихомиров и полковник Белов занимались разработкой операции или в этом участвовал еще кто-нибудь из работников штаба.

Когда капитан Астахов вошел в землянку штаба инженерных войск, там царило необычное оживление. Присмотревшись, он заметил, что в штабе были все три помощника, начальник секретной части и старший сержант Яценко.

— Что это у вас такое веселье? — спросил Астахов.

— У нас сегодня первый в этом месяце мало-мальски свободный вечер, — ответил майор Рахманов. — Вот мы и посвятили его обмену боевыми воспоминаниями. Ваша очередь рассказывать, капитан Астахов. У вас-то, наверно, найдутся интересные истории.

— Найтись-то найдутся, — усмехнулся Астахов, — но, к сожалению, они не подлежат оглашению.

— Вроде как бы с грифом «совершенно секретно», — с уважением заметил старший сержант Яценко.

— Вот именно! — рассмеялся Астахов. — Расскажу вам поэтому то, что, так сказать, «для служебного пользования».

И он рассказал случайно пришедшую на память историю о немецком шпионе, которого разоблачил в самом начале войны.

Отделавшись таким образом, капитан присел возле стола старшего сержанта Яценко, заметив:

— У вас всегда все так заняты, а сегодня просто праздник какой-то.

— А это потому, товарищ капитан, — отозвался Яценко, — что работы мало, да к тому же и начальство отдыхает.

— Какое начальство?

— Генерал и полковник. Они больше суток работали без отдыха.

— А что, Кедрова тоже разве отдыхает? — спросил Астахов. — Не видно ее что-то.

— Да, и она отдыхает. Ей тоже в эти дни досталось. В два часа ночи легла, а в пять утра полковник уже велел ее разбудить — надпись на карте делать.

— На какой карте?

— На карте инженерного обеспечения. Полковник лично всю ночь над нею работал. Очень уж секретная была. Он даже регистрировал ее сам. Я ему только очередной номер дал.

— А чертежницу-то как же он допустил?

— Очень просто: свернул карту до половины, а внизу велел надпись сделать, — охотно объяснил Яценко.

В штабе между тем продолжало царить оживление. Офицеры тут были молодые, веселые. Они понимали толк в удачной шутке, остром слове. Поболтав с ними о всякой всячине, капитан Астахов попрощался и ушел к себе.

Ершов как раз в это время принес из лаборатории проявленную пленку. Астахов взял ее, подошел к окну и с любопытством принялся рассматривать.

На пленке были фотографии офицеров штаба инженерных войск, мост, недавно построенный армейской саперной бригадой, землянка штаба инженерных войск, Яценко в нескольких позах и еще какие-то сержанты. А в самом конце пленки оказались снимки двух топографических карт.

Астахов взял лупу и внимательно стал рассматривать их. На негативе одной из карт он совершенно отчетливо разобрал надпись: «Карта дорог и мостов в полосе армии». На снимке другой карты надпись трудно было разобрать, но по очертаниям ее, по условным обозначениям было несомненно, что и вторая карта была оперативной.

«Зачем ей это понадобилось?» — взволнованно подумал Астахов, но в это время быстро вошел майор Гришин.

— Одевайтесь, — торопливо сказал он. — Возьмите с собой оружие. Едем на серьезное задание. Выполнять сто будут корпусные работники, но генерал приказал нам при этом присутствовать. Машина уже ждет нас. Поторопитесь! Дорогой все объясню.

Дорогой майор Гришин рассказал, что связисты армии запеленговали работающую у нас в тылу подозрительную радиостанцию. Был точно установлен квадрат ее местонахождения, и вот теперь корпусная контрразведка должна была прочесать этот район.

В штаб корпуса прибыли поздним вечером. В темноте, среди мокрых колючих елей, долго искали землянку подполковника Соколова. Наконец наткнулись на часового, который грозно окликнул их. Майор назвал пропуск и спросил, как пройти к Соколову.

— Вот тут. Проходите влево.

Подполковник давно уже их ждал. На нем было кожаное пальто, полевая сумка и сигнальный электрический фонарь на поясе.

— Наконец-то! — с облегчением сказал он. — Последний сигнал рация подала полчаса назад. Местонахождение ее в квадрате 8596. Вот тут-Полковник ткнул пальцем в зеленый квадрат карты, развернутой на столе.

— Значит, в лесу, — заметил майор Гришин.

— Да, — подтвердил Соколов, — этот квадрат и все смежные — лес. Мои люди уже оцепили подозрительный район и никого оттуда не выпустят. Сейчас ночь. Боюсь, что темнота помешает нам… Может быть, подождать до рассвета?

— Нет, нет! — возразил Гришин. — Действовать нужно немедленно.

В лесу было непроглядно темно. Шли не разговаривая, с протянутыми вперед руками, натыкаясь на мокрые стволы деревьев. Часто останавливались, прислушиваясь. Вокруг все было тихо.

Вскоре окружение подозрительного участка настолько сузилось, что автоматчики могли бы взяться за руки и замкнуть круг. Однако в лесу по-прежнему было тихо; только ломкие ветки хвороста чуть слышно похрустывали под ногами солдат подполковника Соколова.

И вдруг где-то в центре оцепления вспыхнул тусклый отблеск света, идущего откуда-то снизу, будто из-под земли.

— Шире шаг! — прошептал подполковник.

И почти тотчас же раздавшийся дробный звук автоматной очереди невольно заставил людей остановиться.

Пули просвистели над их головами, слепо тыкаясь в стволы деревьев. За первой очередью последовала вторая уже в противоположном направлении. И тут послышался вдруг приглушенный стон раненого человека. Было несомненно, что ранен кто-то из автоматчиков Соколова.

— Я потребую, чтобы они сдались! — раздраженно заявил подполковник.

— Попробуйте, — откуда-то из темноты отозвался майор.

— Послушайте, вы! — крикнул Соколов. — Прекратите бесполезное сопротивление. Вы окружены!

В ответ грянуло еще несколько выстрелов, и Гришин вскрикнул. Астахов, бросившись на звук его голоса, успел подхватить ослабевшее тело майора.

— Я ранен в бедро! — прошептал Гришин.

— Ну, это уж верх наглости, черт бы их побрал! — обозлился подполковник и крикнул: — Вперед!

Из глубины окруженного участка снова кто-то выстрелил. Раздался чей-то приглушенный стон, проклятия и ответный выстрел.

— Не стрелять! — прохрипел майор Гришин. — Прикажите не стрелять, подполковник!

Но стрельба уже прекратилась сама собой. Снова псе стало тихо. Два автоматчика взяли на руки раненого майора. Остальные медленно двинулись вперед.

— Сдавайтесь! — снова крикнул подполковник.

Люди прислушивались затаив дыхание и им показалось, что неподалеку кто-то хрипит.

— Зажечь свет! — скомандовал Соколов.

Несколько электрических фонарей осветило серые стволы сосен. Желтые конусы света побежали по усыпанной хвоей земле и остановились на темной фигуре человека, лежавшего навзничь. Голова его была в крови.

— Фельдшера! — крикнул подполковник.

Фельдшер подбежал к лежавшему на земле человеку и пощупал его пульс.

— Скверное дело, — сказал он. — Кажется, его песенка спета.

— Осмотреть все вокруг! — приказал подполковник и стал обыскивать раненого.

В кармане его оказались документы на имя Ивана Сидорова и чистая записная книжка.

Разочарованный результатами обыска, Астахов спустился на дно неглубокой ложбины, где уже были лейтенант и два автоматчика. В свете фонарей Астахов увидел землянку, из открытых дверей которой валил дым.

Капитан подошел ближе, заглянул внутрь.

— Он тут жег что-то, — сказал лейтенант, указывая на закопченный металлический остов рации и небольшую грудку пепла, лежавшую на земле.

Астахов опустился на колени и осторожно стал перебирать пепел. Плотная бумага хотя и сгорела, но не вся еще рассыпалась. На некоторых листках ее можно было разобрать следы написанного. Капитан хотел аккуратно сложить их в планшетку и взять с собой, но, побоявшись, что они дорогой рассыпятся, решил, что лучше переписать с них все сохранившиеся знаки.

Попросив несколько фонарей, он стал изучать ломкие листки пепла. Большая часть их была повреждена. Определить, были ли на них какие-нибудь знаки, не представлялось никакой возможности. Но и на сохранившихся листках, казалось, ничего не было написано. Только на одном из них была едва заметная группа цифр.

Капитан достал блокнот и аккуратно записал в него обнаруженные цифры. Он не сомневался, что это была шифрограмма.

Дальнейшие поиски не дали никаких результатов, и подполковник Соколов приказал собираться в обратный путь. Майора Гришина еще раньше отправили в корпусную санитарную часть.

Когда подполковник с Астаховым садились в машину, фельдшер доложил, что раненый радист умер, не приходя в сознание.

Генерал Погодин, когда капитан Астахов доложил ему результаты ночной операции, приказал тщательно разобраться в найденной записной книжке и цифрах, обнаруженных на пепле, и доложить результаты вторично.

Астахов передал переписанные им цифры в шифровальный отдел, а записную книжку принялся изучать сам. Страницы ее были совершенно чистыми, только на одной было что-то написано и стерто.

Зная, что почти все шпионы прибегают к симпатическим чернилам и что в большинстве случаев чернила эти становятся видимыми под действием тепла, Астахов решил подвергнуть записную книжку нагреванию. Под влиянием тепла текст, написанный симпатическими чернилами из раствора свинцового сахара становится черным, из азотнокислой меди — красным, из азотнокислого никеля — зеленым, а из сока луковицы — ярко-коричневым. Может быть, и эта записная книжка исписана такими чернилами?

Нагрев утюг, капитан прогладил им каждую страницу, но это не вызвало никакой реакции. После такой неудачи Астахов уже не решился проделать подобный же опыт над найденными между страницами записной книжки плотными кусочками бумаги, непрозрачными на свет. Он решил передать их вместе с записной книжкой в лабораторию.

На благоприятный исход анализа, так же, впрочем, как и на дешифрирование цифр, обнаруженных на бумажном пепле, он почти не надеялся. Вообще положение теперь представлялось ему осложнившимся. И виной всему он считал неудачу ночной операции, в результате которой был убит вражеский радист. Показания его могли бы пролить свет на многое, так как Астахов почти не сомневался, что между таинственным проникновением секретных сведений за пределы штаба инженерных поиск и этим подозрительным радистом существовала какая-то связь.

Весь день капитан строил разнообразные догадки, однако все они казались шаткими, неубедительными. Для построения стройной гипотезы были необходимы бесспорные фактические данные, а их пока не имелось.

Приходилось набраться терпения и ждать результатов раскодирования шифра и лабораторного анализа.

Вечером капитан направился наконец к шифровальщикам. По веселому виду подполковника Глебова, руководившего работой шифровальщиков, Астахов догадался, что им удалось добиться успеха. До войны Глебов был профессором математики в Московском университете и теперь блестяще разгадывал самые хитроумные коды радиограмм противника.

— Шифровку вашу мы раскодировали, — заявил Глебов. — В ней нет полного текста, но из того, что вы дали нам, получилось примерно следующее: «Нет четкости… увеличьте усилие…»

Астахов долго размышлял над этими отрывочными словами, но понять, что они означали, не мог.

В лаборатории его ожидала еще большая неожиданность. На одном из кусочков желтой бумаги, переданной им для анализа, оказался снимок топографической карты с нанесенной обстановкой.

Астахов завернул отпечаток карты в бумагу и забрал с собой. Дома с помощью лупы, к немалому своему удивлению, он обнаружил, что это был снимок карты инженерного обеспечения последней (фиктивной) армейской операции.

«Что же это такое? — взволнованно подумал капитан. — Как попал к радисту этот снимок?»

И вдруг вспыхнуло мрачное подозрение… Он вспомнил фотопленку Кедровой с изображением оперативных карт. Вспомнил, что Кедрова имела некоторое отношение и к последней карте инженерного обеспечения, над которой работал полковник Белов. Правда, она, по словам Яценко, сделала только надпись на карте. Но ведь в штабе тогда никого не было, а полковник мог отлучиться на несколько минут. Разве не имела она возможность щелкнуть в это время затвором фотоаппарата?

Все самым неприятным образом складывалось против чертежницы, и все-таки Астахов не мог допустить измены с ее стороны. Капитан был уверен, что к предательству должны быть особые причины, у Кедровой же он не находил и намека на них. Она была дочерью рабочего, мастера одного из московских военных заводов. Старший брат ее, кадровый офицер, командовал гвардейским артиллерийским полком. Сама Наташа — комсомолка, училась два года в Архитектурном институте, добровольно пошла на фронт.

Астахов часто встречался с Кедровой в штабе инженерных войск и в армейском Доме Красной Армии на киносеансах и в концертах, много беседовал с ней, и хотя, может быть, не все ему было понятно в ее вкусах, в благонадежности ее он никогда не сомневался.

И все-таки теперь он должен был заподозрить эту девушку…

Явившись с докладом к генералу, он высказал ему свои подозрения.

— Сможете вы окольным путем узнать, отлучался ли полковник Белов, когда Кедрова делала надпись на карте? — спросил генерал. — Мне бы не хотелось до поры до времени вести с ним официальный разговор на эту тему. — Будет выполнено, товарищ генерал! — отвечал Астахов.

Капитан зашел в штаб инженерных войск в обеденное время. Все офицеры ушли в столовую. За перегородкой секретном части дремал, положив голову на пухлую папку, старший сержант Яценко.

— Здравствуйте, товарищ Яценко! — весело приветствовал его Астахов.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — встрепенулся Яценко.

— Где же начальство?

— Обедает.

Астахов прошелся по землянке, рассматривая развешанные по стенам карты и плакаты.

— Похоже, что вы здeq \o (о;ґ)рово недосыпаете, товарищ Яценко? — сказал он. — Уж очень вид у вас измученный.

— Так точно, товарищ капитан, нормального сна давно не имею. Дождаться бы только, когда война кончится, — целый бы год тогда отсыпался!

— Что и говорить, нелегко вам приходится, — посочувствовал Астахов. — Но ведь сейчас всем достается. Надо полагать, что и начальство тоже недосыпает? Вот полковник Белов, к примеру?

— Так точно, полковник Белов определенно недосыпает. Тоже, вроде меня, иногда на ходу спит. Сам видел. Позавчера ночью, например. Сначала еще ничего, пока он сам над картой работал, а когда уже все готово было и Наташа надпись стала делать, так форменным образом клевать стал. Меня тоже здорово ко сну клонило. Я даже выходил раза два на свежий воздух, чтобы не заснуть. Одна Наташа только бодрствовала. Вот, знаете ли, у кого железная выдержка!

— Выносливая? — спросил капитан.

— Исключительно выносливая. Двое суток свободно может без сна обходиться. Вообще, знаете ли, редкостная девушка…

Он хотел добавить еще что-то, но, заметив ироническую улыбку капитана, смутился и покраснел.

«Похоже, что влюблен в нее парень», — подумал капитан, собираясь уходить.

— Ну, счастливо оставаться, товарищ Яценко. Зайду к вам попозже.

«Что же получается? — думал Астахов, выбравшись из землянки. — Все факты не в ее пользу. Неужели я должен заподозрить ее? Но тогда я отказываюсь понимать что-нибудь…»

Расстроенный, шел капитан по деревянному настилу улицы, никого не замечая: генерал, узнав все собранные им факты, пожалуй, может приказать арестовать Кедрову. Факты эти вызывают, конечно, подозрения, но внутренней уверенности в виновности Кедровой у Астахова все еще не было.

Задумчиво подошел капитан к своему дому и вдруг увидел у дверей Кедрову. Это было так неожиданно, что он забыл даже поздороваться и смотрел на девушку с явным недоумением.

Наташа, видимо, тоже была чем-то сильно расстроена.

— Здравствуйте, товарищ капитан! — взволнованно сказала она. — Прошу извинить, что беспокою вас, но у меня серьезное дело. Я уже была у вас час назад, но не застала…

— Если дело серьезное, прошу зайти, — сказал Астахов, стараясь не глядеть на Кедрову, и, открыв дверь, пропустил ее вперед.

Пригласив девушку сесть, капитан холодным, официальным тоном сказал:

— Слушаю вас.

— Видите ли, — смущенно начала Наташа, — позавчера я ошибочно передала вам не ту пленку, на которой сфотографированы вы, а совсем другую… на которой засняты мной две оперативные инженерные карты.

Астахов притворился удивленным:

— Оперативные карты? Для чего понадобилось вам делать такие снимки?

— Я выполняла приказание полковника Белова и сфотографировала их для штабного фотоальбома.

Наташа отвечала теперь совершенно твердо. От недавнего замешательства ее не осталось и следа.

Астахов, теряясь в догадках, спросил строго:

— Почему же вы не сообщили мне об этом раньше?

— Да ведь я же объяснила вам только что, товарищ капитан, что ошиблась. Я не была уверена, что карты именно на этой пленке. По моим расчетам, они должны были находиться на другой пленке. Но вот только что я разрядила вторую кассету и поняла, что ошиблась.

Похоже, что дело было именно так. Кедрова не решилась бы выдумать все это — он ведь мог тотчас же снять телефонную трубку и выяснить все у Белова. Ну да, по всему было видно, что она говорила правду. Капитан стал понемногу успокаиваться. Однако, продолжая разговор с Наташей, он все еще хмурился.

— Почему вы носите с собой эти негативы? — спросил он.

Тон, которым капитан задавал Наташе вопросы, создавал впечатление официального допроса. Наташа почувствовала это, удивленно посмотрела на него и спросила, в свою очередь:

— А вы уже проявили мою пленку, товарищ капитан?

Астахов, решив, что целесообразнее не говорить пока правду, ответил:

— Я был занят все эти дни и не мог выбрать время, чтобы зайти в нашу фотолабораторию.

Капитану показалось, что Кедрова облегченно вздохнула:

— Тогда я объясню вам, в чем дело, — сказала она. — Карты эти, видите ли, фотографировала я на пленку, на которой еще раньше были сделаны другие снимки… В штабе у нас, как вы знаете, нет фотолаборатории, и поэтому я вынуждена была брать их с собой, чтобы проявлять и печатать в лаборатории армейской газеты. Кроме того, сфотографированные мной карты — прошлогодние.

— Зачем же вы, в таком случае, пришли заявить мне о них?

— Я сделала это потому, что на картах стоит гриф «секретно», хотя все нанесенные на них данные перестали быть секретными, — спокойно ответила Наташа.

Астахов задумался. Формально получалось, что за Кедровой не было никакой вины. Но почему же она была так взволнована в начале их разговора? Склонному теперь к подозрительности Астахову то казалось, что это неспроста, то, напротив, представлялось лишним подтверждением ее невиновности. Чтобы несколько разрядить обстановку, он пошутил:

— А я — то думал, что вы пришли ко мне каяться в страшном преступлении. Можете не беспокоиться — ваша пленка у меня, как в несгораемом шкафу. Не сегодня, так завтра я возвращу ее вам.

Пожав Наташе руку, Астахов с облегчением отпустил девушку. Спустя полчаса он отправился на доклад к генералу Погодину.

Выслушав Астахова, Погодин спокойно заметил:

— Я всегда считаюсь с субъективными ощущениями, однако отдаю предпочтение объективным фактам. Ваша убежденность в невиновности Кедровой ничем, по сути дела, не подтверждена, кроме разве биографических данных, так что, в общем, я отношу это за счет ваших чисто субъективных впечатлений. Не подозревать Кедрову мы не имеем права. В создавшейся обстановке она, конечно, имела возможность сфотографировать карту инженерного обеспечения нашей фиктивной операции.

Генерал внимательно и, как показалось Астахову, сурово посмотрел на него и заключил:

— Мое решение следующее: вы немедленно связываетесь с полковником Беловым и выясняете, действительно ли он поручал Кедровой фотографировать карты для фотоальбома. Если поручал, дело усложняется, если нет, немедленно арестуйте ее. По некоторым причинам я вынужден торопиться. Всё! Действуйте, товарищ капитан.

Астахов вышел от генерала с самыми мрачными мыслями. Ему почему-то показалось, что генерал почувствовал в его словах личную заинтересованность в судьбе Кедровой. Под влиянием этих подозрений Астахов решил на этот раз исполнить свой долг особенно тщательно и беспристрастно.

Однако это было не так-то просто. Он хорошо понимал, что мог ошибиться, что нельзя доверять голосу чувства, и все-таки не мог заглушить этого голоса, не мог не считаться с ним. Он, конечно, исполнит свой долг, но теперь ему будет нелегко заглушить в себе какое-то новое чувство, смутное и волнующее…

Явившись в штаб инженерных войск и застав полковника Белова в его землянке, капитан хотел сразу же приступить к делу, но полковник опередил его.

— По вашему мрачному и решительному виду, — заявил он, — чувствую, что вы зашли ко мне неспроста. Наверно, не ошибусь, если предположу, что вас интересует пленка с негативами двух оперативных карт, сфотографированных Кедровой. Так?

— Так.

— Удивляетесь?… Не удивляйтесь — я еще не научился читать чужие мысли. Просто Кедрова была у меня только что и сама обо всем доложила. Страшного ничего нет. Я действительно поручил ей сфотографировать несколько старых карт для штабного фотоальбома.

Внутреннее чувство подсказало Астахову, что это именно так и должно быть, но он понимал, что торжествовать рано. Он все еще не имел права снять подозрение с Наташи…

Но тут неожиданно мелькнувшая догадка сразу изменила весь ход его мыслей. Он торопливо попрощался с полковником и поспешил в свое отделение. Достав из секретного ящика карту, обнаруженную у убитого радиста, капитан принялся тщательно изучать ее через сильную лупу.

— Ну да, так оно и есть! — воскликнул он. — Как же я сразу не сообразил! Это же чертовски важное открытие!

Астахов поспешил к телефону. Вызвав адъютанта Погодина, он попросил его доложить генералу, что имеет донести нечто чрезвычайно важное. Погодин был занят чем-то, и адъютант не сразу смог попасть к нему. Наконец он позвонил капитану и сообщил, что генерал ждет его. Капитан торопливо накинул шинель и поспешил к Погодину.

— Ну, что у вас нового? — спросил генерал Астахова, когда тот явился.

— Я только что тщательно изучил снимок карты… — начал было Астахов.

Но генерал перебил его:

— …и обнаружил на ней подписи Тихомирова и Белова?

— Так точно, товарищ генерал, — удивленно подтвердил капитан.

— Когда вы отдали желтый клочок бумаги на анализ в лабораторию, — объяснил Погодин, — я велел после проявления его изготовить для вас копию, подлинник же забрал себе. Выслушав же ваш доклад о подозрениях, невольно падавших на Кедрову, я снова тщательно изучил этот документ. Наличие подписи на снимке карты ставит Кедрову вне подозрений. Она ведь не могла сфотографировать карту после того, как ее подписали генерал и полковник. По словам полковника Белова, карта после подписания ее генералом Тихомировым пролежала на чертежном столе всего несколько секунд. При этом в штабе никого, кроме Тихомирова и Белова, не было.

Генерал нервным движением достал из коробки папиросу и, сунув ее в рот, зажал зубами, забыв закурить. Встав из-за стола, он медленно принялся прохаживаться по комнате. Астахов никогда еще не видел его таким взволнованным. Видно, на фронте замышлялось что-то серьезное.

— Положение, как вы видите, чрезвычайно затруднительное, — продолжал генерал. — И оно еще более усложняется тем обстоятельством, что с завтрашнего дня начнется подготовка операции фронтового масштаба. Командарм только что вернулся из штаба фронта. Он докладывал там о создавшейся обстановке, но командующий фронтом своего решения отменять не стал. Нам же приказано срочно ликвидировать источник информации противника. Понимаете теперь, каково положение?

Астахов испытывал странное, противоречивое чувство. С одной стороны, он не мог не сознавать, что в связи со снятием подозрения с Наташи наметившийся след потерян, что опять придется блуждать в темноте, пробираясь вперед ощупью. Но, с другой стороны, он был рад за Наташу, и в этом ощущении была не только удовлетворенность, но и глубокая заинтересованность в судьбе девушки.

Теперь все приходилось начинать заново, но это не пугало капитана, напротив — он с еще большим рвением готов был взяться за работу. Он никогда еще не чувствовал себя более бодрым и деятельным.

Капитан решил было тотчас же приняться за работу, но вспомнил, что еще не завтракал. Есть не хотелось, но он все же поспешил в столовую, чтобы не нарушать своего обычного распорядка дня.

Возвращаясь к себе, капитан увидел вдалеке женскую фигуру, идущую ему навстречу. Сердце подсказало ему, что это Наташа. Заметив его, она, казалось, хотела было перейти на другую сторону улицы, но Астахов ускорил шаги и окликнул девушку.

Наташа остановилась и холодно поздоровалась.

— Что у вас такой кислый вид? — весело спросил капитан. — К тому же такие воспаленные глаза, будто вы плакали.

Кедрова усмехнулась:

— Не имею обыкновения плакать, товарищ капитан. Да и отчего плакать? А вы всё подшучиваете надо мной.

— Ну что вы, Наташа! Никогда не позволю себе этого ни над кем, тем более над вами…

Девушка удивленно посмотрела на него и спросила:

— Разве я для вас составляю какое-нибудь исключение?

Астахов смутился.

— Да, — негромко сказал он. — Составляете…

Наташа вдруг заторопилась:

— Я очень спешу, товарищ капитан. Работы сегодня много…

— Ну, у вас вечно много работы! — засмеялся Астахов. — Вот возьмите-ка лучше вашу пленку. Как видите, проявлена она по всем правилам. Все негативы контрастные.

Наташа протянула руку за пленкой и впервые улыбнулась:

— Вот за это спасибо! А то мне за нее уже досталось от полковника. Ну, я пойду, товарищ капитан!

Она крепко пожала руку Астахову и поспешила в штаб.

Астахов с новой энергией взялся за работу. Он снова принялся рассматривать раскодированную шифрограмму, но ее короткий текст, так же как и прежде, не объяснил ему, о чем идет речь. Он не допускал возможности условного смысла этих слов, ибо их тогда незачем было передавать кодом. Но что означает это «усилие»?

Отложив в сторону шифрограмму, капитан попытался подвести итог достигнутому за эти дни, и он оказался не таким уж жалким, как представлялось Астахову вначале. Круг, в котором было порочное звено, все более суживался. Если еще совсем недавно его площадь лежала где-то в пределах штаба армии, то теперь она сократилась до пределов штаба инженерных войск, а сегодня уже ограничилась штабной землянкой. Известно стало и время фотографирования карты: оно было в пределах всего лишь нескольких секунд, в течение которых карта лежала на чертежном столе после ее подписания. Но как и кто мог ее сфотографировать?

На мгновение закралось подозрение: не в землянке ли дело? Ведь штаб инженерных войск размещен в помещении, которое раньше занимал штаб фашистского полка. Но он тут же отверг эту мысль, так как вспомнил, что сам тщательно обследовал эту землянку вместе со старшим помощником Белова еще до размещения в ней штаба инженерных войск. Нужно было, значит, искать разгадку в чем-то другом…

Капитан знал, что раскрытием секрета немецкой информации занимается не только он один. Над этим работали все старшие офицеры отдела генерала Погодина. Среди них были люди значительно опытнее его, молодого офицера, однако это не мешало капитану считать себя главным лицом, от которого зависел успех или неуспех дела.

Эта убежденность побуждала Астахова к самой энергичной деятельности, и он жил теперь только одной мыслью — найти источник немецкой информации.

В этом желании не было ничего эгоистичного. Он просто страстно желал помочь командованию сохранить тайну готовящейся операции, помочь выиграть эту операцию.

Утром следующего дня капитан Астахов пришел в штаб инженерных войск с намерением самым тщательным образом осмотреть чертежный стол Кедровой. В штабе было оживленно. Полковник Белов, обычно работавший в своей землянке, сидел за столом старшего помощника. Остальные офицеры тоже были в сборе и усердно рылись в пухлых делах и справочниках. Кедрова за высоким чертежным столом переписывала какой-то график.

— Что это у вас сегодня с самого утра такое оживление? — поздоровавшись, спросил Астахов полковника. — Ведь вы же привыкли ночами работать.

— На фронте затишье, — отвечал полковник, — велено боевой подготовкой заниматься. Вот составляем план-программу. Но вы-то, конечно, знаете, в чем дело? — добавил он, понизив голос.

Да, капитан знал, в чем дело. Он знал, что с утра уже началась подготовка к новой крупной операции фронтового масштаба, но штабам было категорически запрещено говорить об этом. С этого дня не разрешалась телефонная, телеграфная и радиосвязь с войсками по оперативным вопросам. Большинство телефонов, связывающих отделы армии с корпусами и дивизиями, также было выключено. Запрещалось пользоваться рациями. Разговаривать с войсками позволялось только по вопросам боевой подготовки. Необходимо было создать у противника впечатление перехода армии к длительной обороне.

— У меня к вам просьба, товарищ полковник, — сказал Астахов, подсаживаясь к столу Белова. — Я хочу попросить схему вашего чертежного столика. Мы собираемся себе такой же соорудить. Мне кажется чрезвычайно удобной его конструкция.

— Пожалуйста, он у нас не засекреченный, — пошутил полковник. — Обратитесь к Наташе, это ее изобретение.

Капитан подошел к Наташе:

— А вы не возражаете, Наташа? Не боитесь, что я присвою ваше изобретение?

— Вряд ли вы на него польститесь, — засмеялась Наташа. — Это ведь далеко не шедевр конструкторской мысли.

— А мне и не нужно шедевра. Стол ваш прельщает меня своей портативностью. Он ведь разбирается?

— Да, разбирается. Могу продемонстрировать… Помогите-ка мне, товарищ Яценко.

— Нет, нет, товарищ Яценко, — возразил Астахов. — Занимайтесь своим делом, я сам помогу Наташе.

Вместе с Наташей он быстро разобрал чертежный столик и внимательно осмотрел его детали. Все было естественно, очень просто и удобно.

— Отличный столик! — похвалил Астахов. — Надеюсь, вы дадите мне его чертеж?

— Да, конечно. Сегодня вечером сделаю.

Когда капитан Астахов попрощался, к Наташе подошел старший сержант Яценко и шепнул:

— Что-то уж очень стал интересоваться тобой капитан… Ему этот столик нужен, как мне бальное платье. Не собирается ли он за тобой ухаживать?

— Ну, что ты, Остап, чушь какую-то мелешь! — недовольно возразила Наташа и вдруг со страхом почувствовала, что краснеет.

Вечером, когда Астахов, по заданию генерала Погодина, выехал в штаб фронта, все основные дороги были забиты артиллерией, танками и пехотой. Под прикрытием ночи в район предстоящих крупных операций стягивались войска. Спокойные, почти безлюдные днем дороги ожили.

Мощный шум моторов, лязг металла, ржание лошадей, человеческие голоса — все слилось теперь в сплошной глухой шум.

Астахов всегда любил наблюдать эти ночные передвижения войск, полные затаенной могучей силы. Люди, моторы, орудия — все тут было подчинено единой непреклонной воле. Ею все соединялось, все цементировалось, все направлялось в одну точку. И даже тогда, когда танкисты шли в пункт А, артиллеристы — в пункт Б, а пехота — в пункт В, все они шли к одной общей цели.

Проникнутые той чудодейственной силой, которая в военных приказах именовалась волей к победе, советские войска неутомимо шли, ехали, плыли и летели, вытаскивая из непролазной грязи машины, биением собственного сердца оживляя заглохшие моторы.

Машина Астахова лавировала между танковыми громадами, всползала на крутые подъемы, увиливала от страшных гусеничных тягачей и самоходок, осторожно огибала неутомимую, всюду поспевающую пехоту.

Астахов знал, что вся эта кипучая, напряженная ночная жизнь прекратится с первыми лучами рассвета. Неумолимые регулировщики перечеркнут дороги шлагбаумами и без специального пропуска не выпустят за их пределы ни одной машины, ни одной живой души. Все уйдет тогда в лес, обрастет искусственными насаждениями, зароется в землю. Заботливые руки укроют густыми ветвями стволы орудий, составят в козлы винтовки, освободят от седел коней. Остынут в густой тени деревьев горячие тела машин. На траве, на шинелях, на плащ-накидках разлягутся уставшие люди. Все заснет, притаится от хищного взгляда воздушной разведки противника, и все внешне будет казаться спокойным, неизменным, ничем не угрожающим.

А где-то там, на других участках, откуда ушли уже многие части, где все перешло к жесткой обороне, саперы станут имитировать оживление. По ночам будут загораться многочисленные костры, грохотать моторы грузовиков со снятыми глушителями, а днем будут перетаскиваться на просматриваемых участках фронта макеты танков и артиллерийских орудий.

Астахов хорошо знал всю эту многообразную военную хитрость, неистощимую выдумку и напряженную, никогда не прекращающуюся деятельность. Он любил эту тяжелую, суровую, полную опасности жизнь, требующую хороших мускулов, выдержки, мужества и ума. Здесь не было ни дня, ни ночи, тут были лишь двадцать четыре часа, одинаково заполненные напряженной деятельностью. Здесь не было скидок на времена года, хотя и тут совершался их неизменный круговорот. Весна с ее паводками и половодьями, лето с жарой и засухой, осень с дождями, зима с морозами и снежными заносами — ничто не могло сломить волю советских воинов.

Любовь к Родине и лютая ненависть к врагам делали их неутомимыми.

Астахов знал, что спустя еще несколько дней советские войска придут в район сосредоточения и станут занимать исходные позиции. На них будут падать снаряды и бомбы противника, но вновь прибывшие части ничем не выдадут своего присутствия, не ответят на выстрелы, не обстреляют самолеты: противник до конца, до грозного сигнала атаки, должен считать, что имеет дело только с прежними частями.

Но когда вылезут на передний край саперы и, делая вид, что минируют свои подступы, на самом деле станут проделывать проходы в минных полях для готовящихся ринуться вперед войск, когда в ночь перед наступлением поползут они к минным полям противника и, распластавшись под мигающим, недоверчивым оком ракеты, будут затем в непроглядной мгле снимать вражеские мины, — тогда все вылезет из-под земли, застынет в напряженном ожидании.

Зная эту почти титаническую работу по подготовке к наступлению, все сложнейшие этапы ее, Астахов мучительно остро сознавал свою ответственность, ибо не только его начальники, но и он лично должен был обеспечить сохранение тайны оперативных замыслов советского командования, не допустить проникновения сведений об этих замыслах к противнику. Он гордился этой ответственностью и был глубоко убежден, что именно в этой борьбе за сохранение военной тайны было его настоящее призвание, требующее предельного напряжения ума и чувств.

Астахов возвратился в штаб армии на следующий день утром. Капитан не сомкнул глаз всю ночь, и, хотя генерал отпустил его отдохнуть до обеда, он и не думал ложиться спать. Перекусив наскоро, капитан поспешил в штаб инженерных войск за чертежом, который должна была приготовить для него Кедрова.

Астахов застал ее в штабе одну. Офицеры ушли на совещание к начальнику штаба, и даже Яценко вышел куда-то.

— Приветствую вас, Наташа! — улыбнулся ей капитан. — Надеюсь, вы сдержали обещание?

— Да, конечно, товарищ капитан. Чертеж был готов еще вчера вечером.

Кедрова протянула Астахову лист плотной бумаги, на котором был очень тщательно исполненный чертеж.

— Вот, пожалуйста, — сказала она.

— Спасибо, спасибо! — Астахов с удовольствием пожал Наташину руку, показавшуюся ему очень холодной.

— Почему вы так подозрительно смотрите на меня, товарищ капитан? — спросила Наташа, смущенная не столько этим пожатием, сколько пристальным взглядом Астахова.

— Меня глаза ваши удивляют. Но не смущайтесь, это не в порядке комплимента — я не специалист по этой части… У вас просто очень усталые глаза.

— Вы, кажется, второй раз уже об этом говорите… У меня в самом деле переутомлены глаза. И это все от лампочки, наверно. — Наташа указала на висящую над чертежным столом лампочку.

— Что же, она очень тусклая или слишком яркая? — спросил Астахов.

— Исключительно яркая. От этого и болят у меня глаза. Я ведь больше ночами работаю…

Поговорив с Наташей еще немного, Астахов попрощался. Неподалеку от своего дома он встретил лейтенанта Ершова и приказал ему поинтересоваться электриком штаба инженерных войск.

Возвратившись к себе, капитан с удивлением увидел за своим столом генерала Погодина. Генерал сидел без шинели и, судя по окуркам в пепельнице, был здесь уже давно. Перед ним лежала его рабочая папка с документами.

— Вот пришел вас проведать, — пошутил он. — Интересуюсь вашими бытовыми условиями. Что же вы стоите? Раздевайтесь, вы у себя дома, и прошу присаживаться.

Капитан Астахов быстро разделся и сел против Погодина. Генерал бросил в пепельницу окурок и продолжал:

— У меня начальство из штаба фронта, сам Лаврецкий. Работает в моем кабинете, а я до вечера займу вашу избушку… Ну, что у вас нового?

— Кажется, обнаружилось еще одно звено этого таинственного круга, — отвечал Астахов. — Я начинаю догадываться об одном пункте, казавшемся мне неясным…

— О каком же? — нетерпеливо спросил генерал.

— Мне было совершенно непонятно, каким образом ночью, без магния, в столь сложной обстановке можно было производить почти мгновенную съемку в штабе инженерных войск…

— Да, это весьма важный пункт, — согласился генерал. — Я тоже думал над этим. Любопытно, до чего же вы додумались?

— Одним умозаключением я, пожалуй, не пришел бы ни к какому выводу, если бы не обратил внимание на то, что у чертежницы Кедровой по утрам постоянно воспалены глаза. И вот оказалось, что это от слишком яркого света электрической лампочки, висящей над ее столом. Сегодня вечером я постараюсь лично посмотреть на эту лампочку. Мне думается, что именно она является источником освещения при съемке.

— Вы сделали ценное открытие, — одобрительно заметил генерал. — У меня есть дополнительные данные, которые могут подтвердить вашу догадку. Мне удалось установить, что шифрограмма убитого радиста раскодирована не совсем точно. Я установил, что в ней вместо слова «усилие» следует читать «напряжение». Таким образом, у нас получается: «Нет четкости… увеличьте напряжение…» Если допустить, что в данном случае имеется в виду электрическое напряжение, то ваша догадка вполне уместна.

— Это бесспорно так, товарищ генерал! — воскликнул Астахов. — Тогда ведь и весь смысл шифрограммы становится понятным. Читать ее в этом случае нужно так: «Нет четкости линий (или контуров), увеличьте напряжение электрического тока».

Генерал достал из папки какую-то бумажку, разгладил ее ладонью и произнес задумчиво:

— Похоже на то, что этой шифровкой шпионам дается указание делать более четкие снимки. Но при чем тут напряжение тока?…

Помолчав, генерал добавил:

— Учтите, товарищ Астахов, и еще одно обстоятельство: нашей лабораторией установлено, что снимок карты, найденный у убитого радиста, сделан под углом в семьдесят пять градусов к плоскости карты.

— Это, пожалуй, пригодится нам, — заметил капитан.

— Я тоже полагаю, — согласился генерал Погодин, — что наклон карты совсем не случаен. Скорее всего, это результат какой-то помехи при съемке. Обратили вы внимание, что верхние и нижние контуры снимка не имеют достаточной четкости? Ведь это свидетельство того, что условия съемки были неблагоприятны и, видимо, наклона в семьдесят пять градусов невозможно было избежать. У нас с вами, товарищ Астахов, считанные часы. Подумайте над этими семьюдесятью пятью градусами и поинтересуйтесь лампочкой… — Генерал подошел к окну, открыл форточку, глубоко вдохнул свежий воздух, ворвавшийся в комнату, и спросил: — Кажется, погода сегодня очень хорошая?

— Так точно, товарищ генерал.

— Воспользуйтесь этим обстоятельством, товарищ капитан, и прогуляйтесь на электростанцию штаба инженерных войск. По моим данным, она расположена в живописном месте.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — ответил Астахов, надевая шинель. — Мне ясна ваша мысль. Я уже послал туда лейтенанта Ершова на предварительную разведку. — Взглянув на часы, капитан добавил: — Через двадцать минут мы должны встретиться с ним в роще, неподалеку от электростанции.

В тот же день генерала Погодина вызвал к себе командарм. Он был задумчив и долго не начинал разговора. Погодин не задавал вопросов. Он молча сидел перед столом командарма, лишь изредка поглядывая на его усталое, озабоченное лицо. Погодин знал, что две последние ночи командарм провел в своем рабочем кабинете, не смыкая глаз. Знал он также, что командарм только что имел разговор с начальником штаба фронта и тот поставил перед ним жесткий срок готовности армии к выполнению боевой задачи.

Положение было исключительно напряженным. Подготовка к операции уже началась. Об этом, правда, знали пока только старшие начальники, и в армейских штабах не разрабатывали еще частных задач. Но работа эта должна была начаться со дня на день.

Совсем недавно противовоздушная оборона штаба армии вела мощный зенитный огонь по вражеским самолетам. От страшного грохота сотрясалось все вокруг, но теперь установилась такая тишина, что слышно было, как тяжело дышал командарм, нервно постукивая кончиками пальцев по стеклу своего огромного письменного стола. Перед ним лежали стопка телеграмм и клубки телеграфных лент, которые адъютант не успел еще наклеить на бумагу.

Когда певучие стенные часы неторопливо пробили десять, командарм, встрепенувшись от глубокого раздумья, внимательно посмотрел в глаза Погодину и сказал:

— Ну что ж, генерал, нам, пожалуй, и не о чем говорить… Тебе ведь и так, наверно, все ясно?

— Все, товарищ командующий.

— Завтра в восемь утра ждут моего доклада. Сможешь ты доложить мне что-нибудь к семи?

— Смогу, товарищ командующий. Разговор был окончен. Командарм встал, протянул руку Погодину и крепко пожал ее.

— За эти годы, Михаил Алексеевич, не однажды приходилось нам рисковать головой, но никогда еще не было так туго. Ну, иди… Не спрашиваю, как у тебя дела, завтра в семь утра ты сам все скажешь. Желаю успеха!

В роще, неподалеку от сарая, в котором находилась электростанция штаба инженерных войск, Астахов встретил лейтенанта Ершова.

— Узнали что-нибудь? — тихо спросил капитан.

— Так точно, — ответил лейтенант.

Астахов повернулся, и они пошли в сторону поселка.

— Докладывайте, — приказал он Ершову.

— Мне удалось навести кое-какие справки, — сказал лейтенант. — Электрик Нефедов, обслуживающий электростанцию штаба инженерных войск, оказался не военнослужащим, а вольнонаемным. Сегодня он весь день навеселе. С некоторого времени его вообще не покидает веселое расположение духа. Где он достает водку, неизвестно. Лампочкой я тоже интересовался. Беседовал с ним по этому поводу. Уверяет, что выменял ее у электрика артиллерийского управления. Спрашиваю, как фамилия электрика. Отвечает: «Не знаю». А имя сообщил и внешность описал. Ходил специально по этому поводу к артиллеристам. Они тут недалеко, по соседству с инженерами. Оказалось, однако, что у них вообще никогда такого электрика не было.

— А под каким предлогом вы беседовали с Нефедовым? — встревоженно спросил Астахов.

— Сделал вид, что хочу раздобыть хорошую лампочку. Я же понимаю, что это дело тонкое, и действовал осторожно. Предлагал ему деньги и водку. Он обещал раздобыть. Сейчас лучше не заходите к нему: это может показаться подозрительным.

Капитан Астахов и сам понимал, что сейчас не время для этого. Только дождавшись сумерек, снова направился он к электростанции. Не доходя немного до сарая, в котором была установлена динамо-машина, он крикнул:

— Есть тут кто?

Ему не ответили. Он постоял немного, прислушиваясь, и вошел в сарай. Там над трофейной динамо-машиной тускло горела электрическая лампочка. На ящике в углу дремал человек. Это был электрик Нефедов.

Капитан внимательно осмотрелся, но все вокруг было обычным. Заглянув под небольшой верстак, под которым находились ящики с проводами и электроарматурой, он отошел к дверям и крикнул громче:

— Эй, электрик!

Нефедов открыл глаза и зевнул:

— Кого там черти носят? — спросил он сердито, но, заметив офицерские погоны Астахова, нехотя поднялся с ящика и добавил: — Сюда нельзя, товарищ капитан. Не разрешается.

— У меня дело к вам, товарищ электрик, — вкрадчивым голосом произнес Астахов. — Нельзя ли подключиться к вашей электростанции на сегодняшний вечер? В нашей штабной автомашине аккумуляторы сели. Работа срочная, а мы без света.

— Ничего не выйдет, товарищ капитан, — хмуро ответил Нефедов. — Полковник Белов не разрешает мне никого подключать к нашей линии.

— А если я получу разрешение?

— Едва ли, — усомнился электрик.

— Попробую все-таки. Как мне отсюда ближе к нему добраться?

— Окраиной поселка нужно идти, — ответил Нефедов, потирая взлохмаченную голову, видимо болевшую после недавней выпивки.

Астахов посмотрел на небо и покачал головой:

— Темновато. Не заблудиться бы. А что, если по линии электрокабеля попробовать пойти? Куда линия-то эта идет?

— В штаб инженерных войск. Она напрямик проложена, так что вам по кустам да по оврагам придется карабкаться. Шли бы лучше поселком…

— Мне время дорого, — ответил на это Астахов. — Пойду по кабелю. Это ближе и надежнее.

С трудом различая провода над головой, капитан пошел по их направлению. Теперь ему важно было выяснить, по какой местности проходит их трасса.

Идти целиной было неудобно, а возле оврага, поросшего кустарником, Астахов чуть не угодил в топкий ручей. С трудом отыскав мостик из бревен и перейдя на другую сторону ручья, капитан стал взбираться по крутому склону, цепляясь руками за кусты. В одном из них он нащупал запутанные в ветвях провода. Их было два. Они шли откуда-то из оврага и кончались возле куста, в котором стоял шест с подвешенным электрокабелем. Провода имели изоляцию, но оба конца их были оголены.

Хотя тут не было ничего удивительного, так как, по всей вероятности, провода оставили здесь связисты, собираясь использовать попутный шест, Астахов насторожился и заметил это место. Затем он двинулся дальше и вскоре без особых приключений добрался до штаба инженерных войск.

В штабе было пусто. Офицеры ушли ужинать. Наташи тоже не было. За складным походным столом сидел лишь Яценко и лениво подшивал какие-то бумаги в толстую папку. Лицо у него было пасмурное, недовольное.

— Скоро ли придут офицеры? — спросил Астахов.

— Кто их знает, — неопределенно ответил Яценко.

Капитан посмотрел на лампочку над чертежным столом — она горела значительно ярче всех остальных. Астахов прошелся несколько раз по землянке, пристально приглядываясь к чертежному столику, который был залит ярким светом и, казалось; невольно привлекал внимание капитана. Астахов пошатал его, то опуская, то поднимая рабочую плоскость. Неожиданно возникла смутная догадка. Изменив первоначальное намерение дождаться кого-нибудь из офицеров, он решил немедленно возвратиться к себе. Прежде чем уйти, спросил Яценко:

— А где же Наташа? Тоже ужинает?

— Может быть, и ужинает, — неопределенно ответил Яценко. — Полковник ее вызывал, так что с ним, может быть, и ужинает.

— Почему это вдруг именно с ним?

— Как — почему? Очень ее уважает полковник. С братом ее он, оказывается, хорошо знаком. К тому же, видно, нравится она полковнику…

— Не он ли подарил ей эту великолепную лампочку, что над столом висит? — усмехнулся Астахов.

— Совершенно верно, — подтвердил Яценко. — Когда принес эту лампочку в штаб электрик Нефедов, генерал хотел было себе ее забрать, но Наташа убедила полковника, что такая лампочка ей более всего необходима. И вот полковник отвоевал лампочку у генерала для Наташи, а вы понимаете, конечно, каково было ее у генерала нашего отвоевывать?

На мгновение все смешалось в голове Астахова. Он шел спотыкаясь, не выбирая дороги, испытывая легкое головокружение. Уснувшие подозрения с новой силой проснулись в нем: «Неужели ошибся? Неужели не разгадал ее?»

Не хотелось верить, что Наташа имеет отношение к лампочке, висящей у нее над столом. Яденко явно не в духе сегодня. Мог ведь он поссориться с Наташей и потом по злобе наговорить, будто она специально выпросила эту лампочку у полковника. Не стоит придавать большого значения его словам.

Астахов старался взять себя в руки. Теперь, когда дело шло к развязке, нельзя было терять равновесие…

Залп зенитных орудий нарушил ход его мыслей. Капитан остановился и стал прислушиваться. Над поселком кружил фашистский самолет. Пулеметы цветными пунктирами трассирующих пуль чертили небо. Снаряды зениток где-то очень высоко яростно рвали непроглядную мглу. А когда замер вдалеке рокот моторов и утих наконец грохот обстрела, капитан различил далекий, но уже явственно слышный шум танков и артиллерии, идущих к местам сосредоточения. Это подействовало на него отрезвляюще. Чувство долга с новой силой поднялось в нем, заслоняя и заглушая все остальное.

Астахов вызвал лейтенанта Ершова и приказал ему срочно выяснить несколько вопросов в штабе начальника связи, а сам принялся изучать чертеж стола Кедровой. Когда лейтенант возвратился и доложил, капитан облегченно воскликнул:

— Я так и думал! Теперь нам не следует терять время, товарищ Ершов. Срочно вызовите два отделения автоматчиков и будьте наготове.

Нужно было немедленно доложить обо всем генералу. Астахов поспешил к Погодину и, пробыв у него всего десять минут, направился к полковнику Белову. Не задержался он и у Белова. Обстановка требовала решительных действий, и капитан не терял даром времени.

Спустя несколько минут он уже был в штабе инженерных войск. Все офицеры находились теперь в сборе. Наташа тоже была в штабе. Она надевала плащ-накидку, видимо собираясь куда-то.

— Похоже, что вы Кедрову отдыхать отпускаете? — спросил Астахов старшего помощника.

— Да, — ответил майор Рахманов, — я отпускаю ее, так как она работала всю прошлую ночь.

— Жаль, конечно, срывать заслуженный отдых, но ничего не поделаешь, — заметил Астахов, — ей придется изготовить карту вот по этой схеме. — Капитан протянул майору исчерченный лист бумаги и добавил: — Это приказание полковника Белова.

В это время позвонил сам полковник и подтвердил слова Астахова.

Наташа слышала весь разговор и медленно принялась развязывать шнур плащ-накидки.

— Вам не везет, — улыбаясь, обратился Астахов к девушке.

Наташа внимательно посмотрела на него и, резким движением сбросив плащ-накидку, пошла к чертежному столу.

— Вам придется склеить листы участка нашей армии, — продолжал Астахов.

— Какого масштаба? — сухо спросила Наташа.

— Пятидесятитысячного.

— У меня уже есть склеенные.

— В таком случае, нанесите передний край по последним данным, а границы корпусов и обстановку возьмите с этой вот схемы.

Астахов протянул Наташе схему, и она, беря ее, пристально посмотрела ему в глаза. Капитан был несколько смущен, но твердо выдержал этот взгляд.

— Мне почему-то кажется, — задумчиво произнесла Наташа, — что вы сегодня в плохом настроении.

— Напротив, у меня сегодня отличное настроение… — ответил Астахов и, попрощавшись, вышел из штаба.

Как и предполагал Астахов, провода, обнаруженные ям вечером, были теперь подключены к электрокабелю штаба инженерных войск.

— Будем осторожно двигаться вперед, — прошептал Астахов лейтенанту Ершову. — Держите людей на некотором расстоянии, но чтобы связь была идеальной.

Провода, скрытые кустарником, лежали почти на земле. Капитан, нащупывая их руками, медленно пошел вперед. Ершов следовал за ним. Было настолько темно, что стоило отнять руку от проводов, как терялась всякая ориентировка. Спустя полчаса Астахов и Ершов прошли склоном оврага около километра. Провода теперь круто поворачивали вправо и уходили в лес.

Хотя и раньше вокруг было очень темно, все-таки в лесу оказалось еще темнее. Ершов вынужден был держаться за полу шинели капитана, чтобы не потерять его из виду. Автоматчики цепочкой двигались вслед за ними. Тишина вокруг была настороженной. Даже артиллерийская перестрелка, доносившаяся совсем недавно с левого фланга фронта, смолкла. Дождик, начавший было накрапывать и робко шуршать по листве, тоже прекратился. Слышно было только, как равномерно дышит позади капитана Астахова невозмутимый лейтенант Ершов.

— Вам знаком этот лес? — шепнул капитан.

— Да, я был здесь недавно. Тут стояли когда-то немецкие части, и весь лес изрыт их землянками.

Астахов шел теперь еще медленнее и вскоре совсем остановился. Провода, вдоль которых он двигался, ушли вдруг куда-то в землю. Попытка откопать их оказалась безуспешной. Офицеры присели под деревом, не решаясь разговаривать. Было очевидно, что цель их поисков находилась где-то неподалеку.

В лесу по-прежнему было тихо. Но вот чуть слышно хрустнула ветка, а затем послышались чьи-то шаги. Кто-то совсем близко прошел мимо. Астахов и Ершов притаились за стволом дерева. Судя по звукам шагов, неизвестный направился к опушке леса. Он шел уверенным шагом — видимо, не раз уже совершал эту прогулку.

Спустя несколько томительных минут снова раздались его шаги. Человек возвращался назад и остановился возле дерева, за которым сидели капитан с лейтенантом. Слышно было, как он рылся в карманах. Затем послышался характерный звук трущегося о камень колесика зажигалки. Вспыхнуло желтое трепещущее пламя, вырвав из темноты несколько сырых, морщинистых стволов.

Астахов и Ершов затаив дыхание замерли за своим деревом. В свете короткой вспышки они увидели рослого человека в длинном плаще с капюшоном, стоявшего спиной к ним. Судя по отведенным в стороны и слегка приподнятым локтям, он, очевидно, прикуривал от зажигалки.

Свет погас, и все снова утонуло в еще более густой и почти осязаемо плотной тьме. Человек двинулся дальше, и путь его теперь был заметен по призрачному огоньку папиросы. Он остановился вскоре метрах в пятнадцати от Астахова и Ершова. В это время зашуршали редкие, не опавшие еще листья деревьев и хвоя на соснах под ударами первых капель снова начавшегося дождя. Огонек папиросы медленно опустился куда-то вниз и, казалось, скрылся под землей.

— Наверно, тут землянка где-то, — чуть слышно шепнул капитан.

— Будем действовать? — тихо спросил лейтенант.

— Нет. Подождем еще.

Дождик кончился так же неожиданно, как и начался. Спустя несколько минут снова показался из-под земли огонек папиросы и медленно стал подниматься вверх.

— Идите к вашим автоматчикам, — шепнул Астахов. — Постарайтесь бесшумно схватить этого человека, если он дойдет до опушки. У вас есть с собой веревка или шпагат?… Оставьте у меня конец для связи. Двумя рывками я дам сигнал, что этот тип прошел мимо меня и направился в вашу сторону. Вы же дайте мне знать тремя рывками, когда все будет сделано.

Ершов ушел, а Астахов принялся напряженно следить за огоньком папиросы. Теперь он был хорошо виден, так как человек направлялся в его сторону. Он шел медленно, не выпуская папиросы изо рта. В тусклом свете ее при затяжках можно было заметить продолговатое лицо с острым носом и массивным подбородком.

Подождав, пока он пройдет мимо, капитан подал условный сигнал и стал прислушиваться. Минут через пять ему послышалось приглушенное хрипение, несколько глухих ударов, и все стихло. Три коротких рывка шпагата известили его о благополучном выполнении замысла.

Привязав шпагат к дереву, Астахов направился к своей группе. Когда он добрался до места, лейтенант Ершов доложил ему:

— Все в порядке, товарищ капитан.

— Что вы обнаружили у него? — торопливо спросил Астахов.

— В кармане его плаща были резиновые перчатки. Вот посмотрите.

Астахов, пощупав холодную резину, поднес перчатки к носу:

— Нет сомнений, — с помощью этих перчаток он подключался к электрокабелю штаба инженерных войск. Оставьте с ним кого-нибудь, остальные пусть оцепят землянку, из которой он вышел.

Лейтенант отдал приказание автоматчикам и последовал за капитаном. Они прошли несколько шагов и остановились, прислушиваясь.

Вокруг все было тихо.

Постояв немного, капитан стал медленно спускаться в землянку, осторожно нащупывая ступени. Лейтенант Ершов и два сержанта шли за ним следом.

На нижней ступеньке Астахов остановился и нащупал деревянную дверь. Она была плотная, без зазоров.

Капитан приложил к двери ухо и прислушался. За дверью было тихо. Астахов осторожно надавил на нее. Она слегка подалась внутрь, образовала щель.

В землянке был полумрак. Человек в форме советского офицера сидел за столом и наблюдал за каким-то прибором, из которого шел тусклый свет. Видимо, свежий воздух, проникший в землянку через образовавшуюся щель, привлек его внимание. Он поднял голову и взглянул на дверь.

— Кто там? — спросил он.

Капитан Астахов распахнул дверь и стремительно вошел в землянку. Свет мгновенно погас, но Ершов и сержанты, стоявшие уже рядом с капитаном, мгновенно зажгли электрические фонари и направили их на неизвестного.

Генерал Погодин не спал всю ночь. Он взволнованно ходил по своей комнате, ожидая возвращения Астахова. Предчувствие подсказывало ему, что капитан напал на верный след.

Когда Погодину доложили о приходе капитана, он бросил в пепельницу недокуренную папиросу и велел немедленно впустить Астахова.

В нескольких словах капитан доложил о своей ночной операции. Генерал выслушал его с нескрываемой радостью и крепко пожал ему руку.

— Ну, а теперь, — сказал он, — ступайте спать и постарайтесь отоспаться за все эти лихорадочные дни.

Астахов вышел, но он не спешил отдыхать, как советовал ему генерал. Он торопливо направился к штабу инженерных войск, где Наташа еще должна была работать над ложной оперативной картой, чтобы привлечь ею внимание шпионов. Эту приманку придумал Астахов, когда стал догадываться о способе получения информации немецким командованием.

Никогда еще не волновался так капитан, подходя к штабу инженерных войск. Здесь ли еще Наташа или ушла, окончив работу? Теперь Астахов шел к ней уже без всяких подозрений, так как был совершенно уверен в непричастности ее ко всей этой истории.

Возле землянки штаба инженерных войск его остановил часовой. Капитан назвал пропуск и стал спускаться по лесенке. В землянке было тихо, большинство лампочек выключено. Над чертежным столом склонилась Наташа. Астахов подошел к ней и долго стоял, не окликая девушку. Наконец он дотронулся до ее плеча, и Наташа, вздрогнув, оглянулась.

— Простите, пожалуйста, — сказал смутившийся Астахов. — Я, наверно, напугал вас?

— Ничуть, — ответила Наташа. — Получайте вашу карту, товарищ капитан, она готова… Не хочу вас ни о чем спрашивать, но у вас такое счастливое лицо, что так и хочется поздравить вас с какой-то удачей.

Капитан весело засмеялся, ничего не ответив, а Наташа спросила:

— Можно мне теперь идти спать?

— Да, конечно! — воскликнул Астахов и спросил, понизив голос: — Не могу ли я проводить вас?

— Если к человеку пришла большая удача, не стану доставлять ему мелкие огорчения. Идемте.

Они вышли, и Астахов осторожно взял ее под руку. Было свежо и необычно тихо. Легкий ветерок принес откуда-то издалека нежный запах полевых цветов. Небо очистилось от облаков, и тоненький серп месяца робко выглядывал из-за острой крыши какого-то сарая.

— Будто и нет никакой войны… — задумчиво произнесла Наташа.

Капитан шел молча. Он был по-настоящему счастлив и жалел лишь о том, что путь до квартиры Наташи был недалек.

В семь часов утра Погодин явился к командарму.

— Вижу по твоим глазам, генерал, что ты пришел ко мне с добрыми вестями, — поднимаясь навстречу Погодину, сказал командарм.

— Да, с добрыми. Разрешите докладывать?

— Приказываю докладывать, — усмехнулся командарм.

— Этой ночью, — начал Погодин, — капитан Астахов задержал двух немцев, великолепно говоривших по-русски и имевших безукоризненные документы. В землянке, в которой их захватил капитан, был оборудован телевизионный приемник. Шпионы были пойманы с поличным, и у них хватило здравого смысла во всем признаться. Вот в основном и все.

— Так, значит, тут телевидение? — оживился командарм. В раздумье он постучал пальцами по столу и добавил: — Впрочем, здесь нет, пожалуй, ничего удивительного. Применяют же теперь реактивные «летающие бомбы», которые с некоторой дистанции начинают «видеть» впереди лежащую местность и цель. Такие бомбы снабжены телевизионными передатчиками, которые автоматически передают изображение на экран оператора, сопровождающего их на самолете. Интересно, однако, как шпионам удалось осуществить телепередачу из нашего штаба?

Погодин вынул из кармана электрическую лампочку и протянул ее командарму:

— С помощью вот этой штуки. Шпионы рассчитывали через электрика Нефедова поместить ее над столом генерала Тихомирова или полковника Белова, но лампочка оказалась повешенной над столом чертежницы Кедровой, и это если не погубило все предприятие шпионов, то значительно помогло нам разоблачить их.

— Но позволь, — заметил командарм, — ведь одной только лампочки недостаточно для телепередачи?

— Да, но это была не обычная лампочка — в нее были вмонтированы мельчайшие фотоэлементы и все остальные детали телепередатчика. Таким образом, лампочка освещала объект передачи, а фотоэлементы превращали освещенное изображение в электрические сигналы и передавали их по специальной проводке в землянку с приемной телеаппаратурой.

— Откуда же, однако, появилась у них эта проводка? — удивился командарм.

— Она ниоткуда не появилась. Вы же знаете, что штаб инженерных войск разместился в землянке, в которой раньше был штаб фашистского полка. Уходя, немцы оставили эту проводку вмонтированной в электрокабель, и, поскольку кабель этот был вполне исправен, электрик штаба инженерных войск, не задумываясь, использовал его для освещения штаба. Точно так же была использована брошенная гитлеровцами совершенно исправная электростанция. Способствовал ли электрик шпионам невольно или преднамеренно, пока неизвестно. Мы уже арестовали его, но допросить еще не успели.

— Но как же все-таки удалось вам нащупать шпионов?

Генерал Погодин достал из папки фотографию топографической карты с нанесенной на ней обстановкой, положил ее перед командармом и стал объяснять:

— Когда мы проявили этот снимок, найденный у убитого радиста, о котором я вам докладывал, то нам удалось установить, что он был сделан под углом в семьдесят пять градусов. И вот капитан Астахов, занимавшийся расследованием этого дела, принялся рассуждать. Он допустил, что угол этот мог получиться при двух положениях: во-первых, если бы карта лежала на горизонтальной плоскости, а фотоаппарат при съемке был наклонен к ней под углом в семьдесят пять градусов; во-вторых, он допустил обратное положение, то есть что аппарат при съемке мог быть строго перпендикулярен к горизонтальной плоскости, а карта наклонена под углом в семьдесят пять градусов. Результат при этом был бы один и тот же.

Погодин перелистал какие-то документы в своей папке, нашел чертеж, подал его командарму и продолжал:

— Установив это, Астахов принялся изучать чертеж стола Кедровой и обнаружил, что рабочая плоскость его наклонена как раз под углом в семьдесят пять градусов. Это и заставило капитана укрепиться в подозрении, что лампочка, висевшая над чертежным столом и служившая сильным источником света, являлась в то же время и телепередатчиком, то есть, по существу, выполняла роль фотоаппарата. Следует отметить также, что наклон чертежного стола Кедровой очень мешал шпионам. Они уверяют даже, что он испортил им многие донесения.

— Молодец капитан! — восхищенно воскликнул командарм. — Вызвать его ко мне немедленно!

Так как Астахов был поблизости, он тотчас же явился на вызов.

Командарм внимательно посмотрел в его серые глаза и крепко пожал руку.

— Так вот вы какой, капитан Астахов! — сказал он, будто впервые увидел капитана, хотя знал его уже не первый год.

Помолчав немного, все еще пытливо вглядываясь в Астахова, командарм медленно повернулся к генералу Погодину:

— Как хочешь, Михаил Алексеевич, а я совершенно убежден, что глубокая вера в наших генералов, офицеров и солдат помогла капитану Астахову верно решить задачу. Ведь если бы он стал подозревать каждого из них, кто знает, сколько бы времени это отняло и как долго смогли бы в связи с этим фашистские шпионы пользоваться своей телевизионной установкой!.. — Командарм снова протянул Астахову руку и энергично потряс ее: — Ну, спасибо, товарищ капитан!..

А жизнь армии между тем шла своим чередом. По-прежнему войсковые разведчики вели наблюдение за передним краем обороны противника, продолжали сосредоточиваться войска, штабы завершили разработку новой операции. И вся эта напряженная, но скрытая деятельность должна была вылиться вскоре в сокрушительный удар по врагу. Но даже и тогда почти никто не должен был знать о другой, молчаливой, невидимой и никогда не прекращающейся войне, в которой было не меньше напряжения и опасностей, чем в той большой войне, которую вела вся Советская Армия и успех которой очень часто зависел от этой маленькой войны, происходящей в тишине.

В дверях появился седой бородатый мужчина в брезентовом плаще. Высокий, слегка сутуловатый, он будто нес на плечах своих непосильную тяжесть. Широкое, с крупными чертами лицо его казалось усталым.

— Разрешите, товарищ Дружинин? — низким, чуть-чуть глуховатым голосом спросил он.

Секретарь райкома партии молча кивнул. Он хорошо знал старика Хмелева еще в довоенные годы.

Хмелев твердым шагом подошел к столу, попросил разрешения сесть.

— Да, пожалуйста, — с любопытством разглядывая старика, ответил Дружинин.

— Я не оправдываться к вам пришел, Владимир Александрович, — взволнованно произнес Хмелев, — хотя и знаю, что мне теперь не очень-то доверяют.

Большим клетчатым платком он вытер пересеченный глубокими морщинами загорелый лоб, вздохнул и произнес, чуть понизив голос:

— Я к вам по очень важному делу… — Помолчав, будто собираясь с мыслями, добавил: — Пришел предупредить вас.

— Предупредить? — Владимир Александрович резко поднял брови.

Хмелев спокойно выдержал пристальный взгляд Дружинина и сказал:

— Я знаю, что вы только что из области вернулись. Надо полагать, директивы важные привезли?

— Какое это имеет отношение к вашему предупреждению? — насторожился Дружинин.

— Прямое. Я хочу сообщить вам, что один из краснорудских заводов заминирован. А ведь их, наверно, скоро будут восстанавливать.

— То есть как это заминирован? — не понял Дружинин.

— Фашисты поставили на одном из заводов мину замедленного действия, — пояснил Хмелев.

— Откуда вам это известно?

— Длинная история…

— Рассказывайте.

Дружинин достал папиросы, закурил, предложил Хмелеву. Тот вежливо отказался.

— По-прежнему некурящий?

— По-прежнему, Владимир Александрович… А о замысле фашистов узнал я таким образом… Но тут мне придется рассказать вам, как я жил в те дни. В партизаны, как вы знаете, я не пошел, а остался в городе. Фашисты, видя, что человек я немолодой, беспартийный, к тому же собственный домик имею, решили меня привлечь на свою сторону. Предлагали частную мастерскую открыть или пойти работать в полицию. Хвалиться не буду — в морду за такие предложения я им не плевал, а отвечал очень спокойно, что человек я нейтральный и люблю тишину. На деле-то, впрочем, помогал я кое-чем местным партизанам… Разные сведения полезные им сообщал, выполнял кое-какие поручения. Были бы живы командир с комиссаром партизанского отряда, они бы это засвидетельствовали…

Хмелев взглянул на Дружинина, невесело улыбнулся и продолжал:

— Вот видите: обещал не оправдываться, а не сдержался. Уж очень обидно мне, Владимир Александрович!.. Ну да ладно, не будем об этом… А фашисты между тем всё обхаживали меня. Особенно обер-лейтенант Гербст старался. На квартире у меня он стоял, добряка передо мной разыгрывал. Похлопал раз меня по плечу и говорит: «Папаша, советской власти капут. Надо привыкать к новым порядкам. Местечко тепленькое себе облюбовать, пока не поздно». Вижу я — дело плохо. Надо или врагам служить, или в лес подаваться. Но тут Михаил Петрович, комиссар партизанского отряда, которому я обо всем докладывал, вдруг предложил: «Соглашайся на их предложение, Тихон Егорыч. Открывай частную лавочку, она будет нам хорошим прикрытием: мы при ней явочную квартиру организуем…»

Однако тут беда случилась. В тот же день в тяжелом бою погиб комиссар, не успев, видимо, сказать о своем замысле командиру отряда, — продолжал Хмелев, переведя дух. — Я, впрочем, о его смерти не знал ничего и удивлялся, почему никто из партизан ко мне не приходит. Только позже стало мне известно, что попал партизанский отряд в засаду и потерял многих своих бойцов. Я между тем дал обер-лейтенанту Гербсту согласие открыть частную кузнечную мастерскую. Гербст был инженерным офицером и имел от командования задание организовать механические мастерские. На восстановление заводов у них, видно, силенок не хватало…

Хмелев говорил все это задумчиво, низко опустив седую голову. Но вдруг он встрепенулся и тихо спросил Дружинина:

— Не длинно я говорю, Владимир Александрович?

— Нет, ничего, продолжайте.

— Ну так вот, прежде чем отпустить мне средства на предприятие, Гербст потребовал, чтобы я присягнул ему письменно. Писарь прочел мне гербовую бумагу, в которой говорилось о сотрудничестве с германским военным командованием, а обер-лейтенант протянул мне свою автоматическую ручку. Я не задумываясь отверг бы это требование Гербста, если бы не приказание комиссара соглашаться на все. И я подписал документ… Вскоре, однако, гитлеровцам стало не до частных предприятий. Дела у них на фронте с каждым днем ухудшались, а советская артиллерия гремела все ближе. И вот однажды утром узнали мы, что комендант на нагруженной награбленным добром машине выехал из города. Бежали за ним и остальные фашисты. Только несколько небольших воинских частей да саперная рота Гербста остались в городе. Утром того же дня обер-лейтенант вызвал меня к себе.

«Хмелев, вы, кажется, работали мастером на одном из местных заводов?» — спросил он.

«Работал», — ответил я.

«На каком?»

«На заводе имени Лазо».

«Это, кажется, один из самых крупных заводов в районе?»

«Да, самый крупный».

«И его при случае русские будут в первую очередь восстанавливать?»

«Восстанавливать-то будут все заводы, конечно», — заметил я.

Но обер-лейтенант Гербст свирепо посмотрел на меня и закричал:

«Отвечайте только на то, о чем спрашивают, черт бы вас побрал! В первую ли очередь будут восстанавливать этот завод?»

«Полагаю, что в первую», — ответил я, не понимая, к чему он клонит.

Обер-лейтенант не стал меня больше ни о чем спрашивать. Он набросил на плечи плащ и вышел на улицу с одним из своих унтеров. Подождав немного, я направился следом за ними, держась на некотором расстоянии. Фашисты пришли на завод имени Лазо. Я не рискнул последовать за ними и спрятался неподалеку, за развалинами дома. Минут через десять к заводу подъехала немецкая военная машина с солдатами. Среди них я увидел ефрейтора Шретера, часто приходившего к Гербсту, и догадался, что это были саперы обер-лейтенанта. Солдаты сгрузили с машины несколько ящиков, в которых обычно паковались немецкие стандартные заряды взрывчатки. Я сообразил, что фашисты затевают что-то недоброе, и хотел было пробраться к заводу поближе, но в это время чья-то цепкая рука схватила меня за плечо. Я обернулся и увидел Гербста.

«Что вы разгуливаете по городу в такую скверную погоду, господин Хмелев?… — ядовито процедил он сквозь зубы. Потом повернулся к одному из своих подчиненных и добавил: — Ефрейтор, проводите господина Хмелева на квартиру и заприте его там на ключ».

Я просидел взаперти до вечера.

Гербст вернулся домой усталый и злой. Мундир его был выпачкан глиной и известью. Вскоре зашел ко мне денщик его Ганс и втолкнул меня в комнату Гербста.

«Хмелев, — строго сказал Гербст, — помните ту бумагу, которую я дал вам подписать?»

«Помню», — ответил я.

«Ну, так вы теперь ею крепко связаны с нами. Мы собираемся оставить русским сюрприз — сотню-другую килограммов тола. Знайте же, что в один из ящиков с толом я положил подписанный вами документ с клятвенным обещанием служить немецкому командованию. Если кто-нибудь найдет нашу мину, он найдет и этот документ. По-моему, вам будет выгоднее, если мина спокойно взорвется и уничтожит компрометирующую вас бумагу. Не так ли?»

«Да, конечно, — пришлось согласиться мне. — Но как же я буду оберегать мину, если не знаю, где она поставлена?»

«Ничего, — ответил Гербст, — вам и незачем это знать. Постарайтесь только отвлечь внимание от этой мины, если будут ее разыскивать. Это в наших общих интересах. Вам ведь несдобровать, если найдут расписку».

На этом наш разговор окончился. Гербст торопливо принялся писать что-то, и я подумал, что, может быть, это донесение коменданту города…

Хмелев облизнул пересохшие губы и попросил воды. Дружинин молча подал ему стакан. Хмелев отпил несколько глотков, вытер платком губы и продолжал:

— В городе между тем все чаще раздавались выстрелы. И вдруг где-то недалеко разорвалась граната. В комнату Гербста с диким криком «Русские автоматчики!» вбежал денщик. Обер-лейтенант выругался, скомкал бумагу, на которой писал, и сунул ее в карман. Надев шинель, он быстро вышел во двор. Денщик, схватив чемодан, поспешил за ним следом. Тут уж и я не стал больше медлить. У меня в сарае был запрятан немецкий парабеллум. Я вытащил его, проверил обойму и выбежал на улицу. В конце ее мелькали две темные фигуры. В одной из них, высокой и тощей, я узнал Гербста. За ним спешил Ганс с чемоданом. Они направлялись к зданию комендатуры, где их ожидала последняя немецкая машина, уходившая из города. Нагнав фашистов, я, почти не целясь, разрядил пистолет. Гербст упал на землю, а Ганс, бросив чемодан, скрылся за углом. Я не стал его преследовать: сумерки сгустились настолько, что трудно было ориентироваться…

— Ну, а Гербст?

— Гербст лежал без движения. Я нагнулся над ним и пощупал пульс. Пульс не бился. Торопливо обыскав карманы обер-лейтенанта, я вынул все, что там находилось. Среди документов Гербста я нашел его донесение коменданту города майору фон Циллиху…

Хмелев умолк и тяжело вздохнул.

— Что же было в донесении? — нетерпеливо спросил Дружинин.

— Все, кроме самого главного… В нем не было указано место минирования.

— Но что же там, в таком случае, было?

— Вес мины и время, когда она должна взорваться.

— Когда же?

— В нынешнем году.

Взволнованный Дружинин встал.

— Почему об этом вы сообщаете только сегодня? — настороженно спросил он.

— О том, что один из заводов заминирован, — спокойно ответил Хмелев, — я доложил, как только в город вошли наши войска. Я даже передал командиру саперной части донесение Гербста, полагая, что оно пригодится ему.

Дружинин широко зашагал по комнате, размышляя об услышанном.

— Разве воинская часть не предприняла поисков мины? — спросил он, почти вплотную подойдя к Хмелеву.

Хмелев выдержал его взгляд и спокойно ответил:

— Мину искали. Занимался этим капитан инженерных войск Овсянников. Высокий такой, красивый молодой человек. Обшарил он со своими саперами все три завода и нашел мину в канализационных трубах завода имени Лазо. Ну, я после этого немного успокоился, решив, что опасность устранена. К тому же до сих пор мина, по сути дела, и не угрожала никому: заводов-то фактически не было. А вот сегодня, узнав, что вы вернулись из области и, возможно, привезли какую-нибудь директиву о восстановлении заводов — об этом ведь давно в городе поговаривают, — я снова встревожился и подумал, что фашисты могли, кроме канализационных труб, и еще где-нибудь мину поставить.

— А расписку-то вашу саперы нашли? — поинтересовался Дружинин.

— Не знаю… Овсянников ничего не говорил мне о ней. Не нашли, пожалуй…

Дружинин задумался, прошелся несколько раз по комнате и спросил:

— Больше ничего вы не можете рассказать?

— Это все, что я знаю, Владимир Александрович, — ответил Хмелев, вставая. — Если у вас не будет больше вопросов, могу я уйти?

— Да, конечно, можете идти. Вопросов пока больше не будет.

Секретарь Краснорудского райкома партии Владимир Александрович Дружинин давно уже с нетерпением ждал решение центра о восстановлении заводов своего района. Дождался наконец этого решения, и вот теперь вдруг такая неожиданная помеха!.. Едва сдерживая раздражение, он барабанил пальцами по настольному стеклу, не зная, что предпринять. Потом встал, открыл дверь в приемную и сказал своему секретарю Варе Воеводиной, читавшей какие-то бумаги:

— Мне нужно с тобой посоветоваться. Зайди-ка на минутку.

Он знал Варю еще девчонкой, так как она была дочерью его друга, погибшего на фронте, и по-отечески называл ее на «ты».

— Варя, ты ведь была в городе после ухода фашистов? — спросил он, когда Воеводина вошла в кабинет.

— Была, Владимир Александрович.

— Не слыхала ли разговоров о том, что фашисты будто бы заводы заминировали?

— Нет, не слыхала. А что, разве есть такое опасение? — встревожилась Варя.

Дружинин кратко сообщил ей о своем разговоре с Хмелевым и тотчас же строго предупредил:

— Только об этом никому ни слова!

— Понимаю, Владимир Александрович, не маленькая.

Заметив, что Варя слегка побледнела, Владимир Александрович спросил:

— Чего же ты разволновалась так?

— Как же не волноваться, Владимир Александрович! — Воеводина подняла удивленные глаза на Дружинина. — Ведь дело идет о судьбе краснорудских заводов, значит, и о нашей с вами судьбе. Ну что за жизнь у нас в городе, да и во всем районе, без этих заводов?

Дружинин успокоил ее:

— Не волнуйся, Варя, страшного тут ничего нет. Если мина и стоит где-нибудь, она не ускользнет от нас. Сегодня же мы начнем искать ее, и это не должно отразиться на восстановительных работах. Забот только у тебя теперь прибавится. Адреса всех бывших инженеров, техников и кадровых рабочих краснорудских заводов завтра же должны быть у меня на столе. Справишься?

— Так точно, Владимир Александрович!

Дружинин улыбнулся:

— Ты у меня молодец, Варя! По-военному отвечаешь. Это хорошо. Мы ведь теперь солдаты могучей восстановительной армии, и всё у нас должно быть, как на войне, — быстро и четко. Договорились?

Варе нравился этот большой беспокойный человек. Он был неутомим в работе и от других требовал того же, однако с ним легко и весело было делать любую, даже самую трудную, работу.

— Получай, — весело продолжал Дружинин, — еще одно задание: срочно пригласи ко мне капитана Шубина.

…Начальник районного отделения государственном безопасности капитан Шубин зашел к Дружинину спустя полчаса. Это был высокий, худощавый человек с резкими чертами лица. Поздоровавшись с Владимиром Александровичем, он пристально посмотрел на него.

— Чувствую, что вы неспроста меня пригласили, Владимир Александрович. Серьезное что-нибудь? — спросил он, закуривая папиросу.

Дружинин сообщил ему все, что узнал от Хмелева. Капитан слушал его внимательно, делая глубокие затяжки и нервно покусывая кончик папиросы. Сообщение Хмелева заинтересовало его. Когда Владимир Александрович кончил свой рассказ, Шубин спросил:

— Ну, а что вы сами об этом думаете? Как по-вашему: нитрит или не хитрит старик?

Дружинин ответил не сразу. Помолчав, произнес задумчиво:

— Может быть, и мало оснований доверять Хмелеву, но мне почему-то кажется, что он не обманывает. И в самом деле могло так случиться: старик помогал партизанам, был строго законспирирован, знал об этом всего один человек, и вот человека этого не стало… Комиссар местного партизанского отряда действительно ведь погиб незадолго до освобождения города.

— Все это верно, — подтвердил Шубин, — я допускаю такую возможность, но есть одно обстоятельство, которое заставляет меня насторожиться.

— Что именно?

— Все, что вам рассказал Хмелев, он сообщил и мне еще в прошлом году, однако почему-то умолчал о мине, и это мне кажется подозрительным.

— А мне нет, — возразил Дружинин. — Он не сказал о ней потому, что считал ее неопасной.

— А теперь?

— Теперь другое дело. Раньше почти не было риска, если бы она и взорвалась. Развалины от этого не очень пострадали бы. Я даже допускаю, что он, если так можно выразиться, надеялся на взрыв вхолостую: взрыв уничтожил бы неприятный для него документ. Ведь после смерти комиссара Хмелеву нелегко было бы оправдаться. Но когда до него дошел слух, что заводы хотят восстанавливать и взрыв будет угрожать уже не развалинам, а строительству, людям, занятым на стройке, в нем сказался наш, советский человек, — он пренебрег личными интересами.

— А может быть, он просто пошел на провокацию?

— На провокацию? — удивился Дружинин.

— Да, на провокацию, — повторил Шубин. — Хмелев мог просто пустить слух о мине, чтобы взвинтить наши нервы, посеять страх перед возможным взрывом, затормозить восстановление заводов.

Шубин задумался, скомкал окурок и добавил, чуть понизив голос:

— Ведь если к делу подойти с психологической точки зрения, то миной замедленного действия может оказаться сама выдумка Хмелева о нависшей над нами опасности.

Капитан налил в стакан воды из графина, жадно выпил ее и продолжал возбужденно:

— Все это, может быть, очень тонко задумано. Уличить его в обмане почти невозможно. Он ведь ничего не говорит наверняка, ничего не утверждает. Он только высказывает предположение, но вы уже сомневаетесь, уже не можете быть спокойным. А как будут работать на строительстве инженеры и рабочие, все время чувствуя себя на пороховой бочке, которая вот-вот взорвется…

— Но для чего же тогда понадобилось ему рассказывать историю о компрометирующем его документе? — спросил Дружинин.

— Для убедительности. Это ведь тоже чисто психологический прием.

Владимир Александрович задумчиво прошелся по комнате, заложив руки за спину.

— Нет, — заявил он, остановившись перед Шубиным, — не убедили меня ваши доводы. Кто такой был Тихон Хмелев до войны? Старый потомственный рабочий, один из лучших кузнечных мастеров на заводе. В общем, честный советский человек. И вот он оказался в городе, оккупированном фашистами… Вы человек осторожный. Вам кажется, что Хмелев поддался уговорам врага и стал предателем, а по-моему, он не мог пойти на это.

Шубин налил себе еще полстакана воды, но, так и не выпив ее, поспешно заметил:

— А вы думаете, Владимир Александрович, меня самого не огорчает мысль, что он, может быть, провокатор? Однако я должен предусмотреть и эту возможность, тем более что знаю некоторые черты характера Хмелева.

— Что-нибудь порочащее его?

— Нет, всего лишь болезненное самолюбие. Но в условиях оккупации фашисты могли сыграть и на этом.

— Не думаю, чтобы это было так, — с сомнением покачал головой Владимир Александрович. — Повторяю, я знал его как одного из лучших кадровых рабочих завода. Мы ведь не раз премировали его…,

— Да, да, все это так, — перебил Дружинина Шубин. — Он на самом деле хорошо и добросовестно работал и других учил своему мастерству. Это я по собственному опыту знаю. Я ведь до того, как меня в органы НКВД откомандировали, кузнецом был и искусству кузнечному у Хмелева учился. Мастер он был первоклассный. Это я сразу увидел, но увидел также и кое-что другое. Хмелев — человек старого закала, делал все больше по старинке, новые приемы осваивал туго. Некоторые молодые рабочие, пришедшие из фабзавуча и теоретически лучше подготовленные, часто позади его оставляли. И это крепко задевало Хмелева… Чем дальше, тем больше обиды скоплялось в сердце старика, — продолжал он после небольшой паузы. — Помню, кто-то из руководителей завода посочувствовал Хмелеву: не трудно ли, мол, работать кузнецом в такие годы? Не пора ли на пенсию? А он понял это так, что им вроде пренебрегают, что он уже не нужен на заводе, и оскорбился, стал мрачен, замкнулся в себе. Ну, а тут оккупация… всякие похвалы и посулы со стороны фашистов. Разве это не могло его подкупить? «Вот когда оценили меня по достоинству!» — мог подумать старик и попасться на удочку. Я рад был бы ошибиться в таком предположении, но бдительность вынуждает меня быть предельно осторожным.

Дружинин долго ходил по комнате, наконец заметил:

— Вы правы, конечно. Хладнокровие и беспристрастность тут необходимы. Однако мину мы все-таки начнем искать… и немедленно, сегодня же. Есть ведь у нас в городе саперные части?

— Всего один саперный взвод во главе с полковым инженером. Я знаком с ним. Синицын его фамилия. Совсем еще молодой человек. Боюсь, что невелик у него военно-инженерный опыт, а ведь мины замедленного действия чертовски замысловатые штуки.

— Конечно, тут опытный человек нужен, — согласился Дружинин. — Но что поделаешь! Пока запросишь специалиста, много времени потеряешь. Придется поручить это дело Синицыну.

После переговоров с командиром полка в распоряжение Дружинина было послано три отделения саперов во главе со старшим лейтенантом Синицыным. Синицын в самом деле был очень молод и почти не имел боевого опыта, так как попал на фронт из военно-инженерного училища незадолго до окончания войны.

Владимир Александрович объяснил ему задачу и отпустил лишь после того, как убедился, что он понял серьезность создавшейся обстановки.

Мину начали искать одновременно на всех трех заводах. И лейтенант и его солдаты работали с большим рвением, однако вечером Синицын доложил Дружинину, что обнаружить пока ничего не удалось.

Владимир Александрович решил посоветоваться с председателем райисполкома о дальнейших действиях. Он уже взялся за телефонную трубку, но тут в его кабинет вошла Варя Воеводина.

— Владимир Александрович, — сказала она, — могу я сегодня уйти пораньше?

— Случилось что-нибудь? — спросил Дружинин. — Вид у тебя какой-то странный.

Варя засмеялась:

— Не странный, Владимир Александрович, а счастливый! Телеграмму мне только что принесли. Алеша с девятичасовым поездом приезжает.

— Алеша? — задумчиво произнес Владимир Александрович. — Это кто же такой — Алеша?

— А вот вспомните-ка, Владимир Александрович!

Дружинин наморщил лоб.

— Алеша… — повторил он. — Позволь, это не муж ли твой?

— Он самый, Владимир Александрович, — счастливо улыбнулась Варя. — Алексей Воеводин, мой муж.

— Рад за тебя, Варя! — весело отозвался Дружинин. — Поздравляю. Надеюсь, ты познакомишь нас? Я ведь Воеводина только по твоим рассказам знаю. Ну, спеши на вокзал — до прихода поезда полчаса осталось.

А когда Варя была уже у дверей, Дружинин вдруг окликнул ее:

— Постой-ка, Варя!.. Воеводин-то твой, кажется, сапер? Капитан инженерных войск?

— Майор инженерных войск! — с гордостью поправила Варя.

— Тот самый майор Воеводин, о котором в газетах писали, как он разминировал Ольшанские шахты?

— Тот самый, Владимир Александрович.

— И он надолго к тебе?

— Нет, наверно, ненадолго. На месяц, не больше, — ответила Варя, вдруг сообразив, почему Дружинин спрашивает об этом. Улыбка невольно сбежала с ее счастливого лица. — Не везет мне, Владимир Александрович, — печально добавила она. — Только-только замуж вышла — война началась. И вот с тех пор, как Алексей ушел на фронт, так и не виделись ни разу…

— Ну-ну, — дружески похлопал ее по плечу Владимир Александрович, — не огорчайся, насмотришься еще на своего Алешу. Я на него посягать не собираюсь, хотя, по правде тебе сказать, такой человек сейчас очень пригодился бы. Ну, торопись! Времени до поезда в обрез. Машину мою можешь взять — она мне пока не нужна.

На следующий день утром, как только Дружинин вошел в свой кабинет, Варя спросила его:

— Владимир Александрович, когда вы Алексея принять сможете?

— Какого Алексея? — не понял Дружинин. — Твоего, что ли?

— Моего.

— А почему ты таким официальным тоном спрашиваешь? В любое время приму. Вот в выходной день хотя бы приходите ко мне на чашку чая.

— Да нет, Владимир Александрович, я о деле говорю. По делу когда вы его принять сможете?

— Ах, по делу! — воскликнул Дружинин. — Выходит, не выдержала, рассказала ему обо всем?

— Рассказала, Владимир Александрович.

— И решили, значит, вы… — начал было Дружинин.

Но Варя не дала ему договорить:

— Решили приняться за дело. Лучшего специалиста по минам вам ведь и в военном округе не сыскать.

— Значит, Алешу своего опять целыми днями видеть не будешь? Или ему отпуск большой дали?

— Да где там! — вздохнула Варя. — Всего две недели. Меньше, чем думала. Но что поделаешь!.. Если не возражаете, Алексей сейчас к вам явится.

— Как, уже сейчас? — удивился Дружинин.

— Ну да, он в приемной ждет.

Дружинин весело хлопнул ладонью по столу:

— Молодец ты у меня! Приглашай своего Алексея!

Вошел высокий и, как показалось Дружинину, немного неуклюжий офицер, с большими руками и добродушной улыбкой:

— Разрешите представиться? Гвардии майор Воеводин.

Владимир Александрович протянул ему руку.

— Будем знакомы. Дружинин, — приветливо сказал он и добавил: — Подполковник запаса… Присаживайтесь, пожалуйста.

Воеводин сел. Дружинин посмотрел на его добродушное, с крупными чертами лицо и спросил:

— Где воевали?

— Под Сталинградом, Белгородом, Невелем. Последние годы — в Прибалтике.

— Знакомые края, — заметил Дружинин, — тоже довелось там побывать. В каком соединении служили?

— У генерала Черкасова.

— Давно в армии?

— Можно сказать, со школьной скамьи. Прямо из средней школы — в военно-инженерное училище. Войну начал командиром взвода. Теперь вот саперный батальон получил.

— Извините, что так экзаменую, — улыбнулся Владимир Александрович. — Серьезная работа предстоит, вот и интересуюсь, с кем придется работать. Знаете, надеюсь, в чем дело?

— Так точно. Варя рассказала.

Длинными, узловатыми пальцами майор взял папиросу, закурил и добавил:

— Я навел уже кое-какие справки. Познакомился с полковым инженером старшим лейтенантом Синицыным. Не с того конца, по-моему, принялся он за дело. Приборами такую мину трудно обнаружить. Фашисты, несомненно, поставили тут химический взрыватель замедленного действия. А такие взрыватели обычно из пластмассы изготовляются, так что миноискатели против них бессильны.

— Чем же тогда разыскивать их? Ведь не щупами же?

— Собаками-миноискателями, — ответил Воеводин. — Они себя великолепно в этом отношении зарекомендовали. В полку, к счастью, есть несколько таких собак. Если заряд состоит из тола или мелинита и зарыт неглубоко, собаки должны почувствовать его. Но, может быть, немцы применили вещество повышенной мощности, например тетрил, не имеющий запаха, или гексаген, не имеющий ни запаха, ни вкуса…

Откинув голову на спинку кресла, Воеводин глубоко втянул в себя папиросный дым. Дружинин внимательно присматривался к молодому офицеру. Какое-то противоречивое впечатление производил на него этот майор. Когда он улыбался или отвечал на обычные вопросы, то казался простоватым, не совсем ловким и даже несколько стеснительным человеком. Когда же речь заходила о вещах, видимо очень хорошо знакомых ему, как, например, о подрывной технике, все в нем вдруг преображалось: лицо становилось сосредоточенным, серьезным, менялась даже интонация голоса; движения больших и по виду не очень ловких рук обретали, казалось, несвойственную им точность, жесты делались выразительными.

Владимир Александрович, всегда немного спешивший делать заключения о людях по первому впечатлению, на этот раз благоразумно воздержался от преждевременных выводов.

— Позвольте задать вам вопрос? — обратился к нему Воеводин. — Когда вы намерены приступить к восстановлению заводов?

— Немедленно, — ответил Дружинин. — Но вы, конечно, сами понимаете всю сложность положения. Ведь если один из заводов в самом деле заминирован, то взрыва можно ожидать каждый день, каждый час, а я не могу рисковать людьми. Какое ваше мнение о сроке замедления мины?

Майор бросил окурок в пепельницу и спокойно сказал:

— У всех известных нам типов мин замедленного действия наибольший срок замедления не превышает двенадцати месяцев. Вообще же замедление можно продлить и на несколько лет. Немцы ушли из Краснорудска в 1943 году; следовательно, мина находится под замедлением почти три года. Срок, конечно, критический.

Дружинин одобрительно кивнул. «Майор, кажется, неплохо разбирается в тонкостях подрывной техники», — подумал он и, поднявшись с места, протянул Воеводину руку:

— Не буду вас больше задерживать, Алексей Сергеевич. Я позвоню сейчас начальнику местного гарнизона и попрошу его временно подчинить вам саперный взвод. Ставьте меня в известность о всех ваших мероприятиях. Желаю успеха!

Вечером Алексей зашел к Дружинину доложить, как идут дела.

— Очень кстати! — оживленно произнес Владимир Александрович, направляясь навстречу Воеводину. — Давно вас ожидаю.

— Зайти раньше не имел возможности: весь день работал с собаками на заводах.

— А миноискатели или другие приборы совсем, значит, непригодны?

— Если бы был установлен взрыватель с часовым механизмом, могли бы пригодиться пьезостетоскопы или даже миноискатели. Но, мне думается, нам могут помочь только собаки, если, конечно, заряд находится неглубоко. Они ведь очень чувствительны к запаху тола.

— А может случиться, что и собаки не помогут?

— Может.

— Что же тогда?

— Останется предположить, что заряд или зарыт слишком глубоко, или его нет вовсе.

Дружинин сделал энергичный жест рукой и поднялся с кресла:

— Для меня нет этого «или — или». Все, в конце концов, зависит от точки зрения. Наша точка зрения такова: нужно исходить из худшего, то есть предположить, что минирование произведено.

— Ну, а если допустить, — заметил Воеводин, — что просто пущен слух, будто где-то что-то заминировано и должно взорваться?

Спокойным голосом Дружинин ответил:

— Мы сделали и это предположение, но худшее все-таки — взрыв. Есть у вас запасный ход на тот случай, если собаки ничего не найдут?

— Да, есть. Мы прибегнем к детонации.

— Объясните.

Воеводин взял со стола лист бумаги и быстро набросал схему:

— Мы заложим несколько небольших зарядов, расположив их вот таким образом в разных местах фундамента, и произведем взрыв. От этого должна сдетонировать, то есть взорваться от сотрясения, вызванного взрывной волной, и сама мина, если только она окажется неподалеку.

Дружинин внимательно слушал майора. Предложение Воеводина показалось ему заслуживающим внимания.

— Это избавит нас, — продолжал майор, — от дамоклова меча — постоянной угрозы взрыва, препятствующей восстановительным работам.

— А эти детонирующие взрывы придется производить на всех трех заводах? — спросил Владимир Александрович.

— Может быть, и на всех трех.

Дружинин задумался. Помолчав, заметил:

— Не спорю, возможно, этой неплохое средство, однако сначала необходимо повнимательнее обследовать завод имени Лазо.

— Но ведь я же докладывал вам, Владимир Александрович, что мы уже обследовали этот завод и ничего там не нашли, — удивился Воеводин.

— Где же вы искали мину?

— Искали в подвалах и вообще на всей территории завода.

— А в канализационных трубах?

— В канализационных трубах не искали, но вы подали хорошую мысль. Завтра же займемся трубами.

В это утро читальный зал районной библиотеки был почти пуст. За одним из столиков у окна сидел широкоплечий седой старик, перед которым лежала стопка книг. Неподалеку от него молодой человек, видимо студент, просматривал комплект газет и то и дело с любопытством поглядывал на старика. Старик брал по очереди каждую из книг, лежавших перед ним, торопливо перелистывал, откладывал в сторону и что-то отмечал на листке бумаги. Когда вся стопка оказывалась просмотренной, он относил книги дежурному библиотекарю, заменяя их новыми. Затем повторялось то же самое — книги перелистывались и возвращались.

Старик прекратил свое непонятное занятие только в два часа дня. Попрощавшись с библиотекарем, он ушел, предупредив его, что зайдет после обеда. Поднялся и молодой человек, читавший газеты.

— Странный читатель, — кивнул он в сторону только что ушедшего старика.

— Очень странный, — согласился библиотекарь. — Просит Короленко. Даю ему новенький экземпляр, а он не берет, требует старое издание. И вообще, чем потрепанней книга, тем больше она ему нравится.

— Да ведь он и не читает их вовсе, а лишь перелистывает, — сказал молодой человек.

— Я тоже это заметил. Вообще непонятный какой-то старик. Не совсем нормальный, по-моему.

Сдав газеты, молодой человек вышел из библиотеки, походил немного по улицам города и направился в районное управление государственной безопасности. Подойдя к кабинету Шубина, он постучал в дверь.

— Войдите! — раздался голос капитана.

Молодой человек вошел в кабинет и вытянулся по-военному:

— Разрешите доложить, товарищ начальник?

— Докладывайте, товарищ лейтенант.

— Старик был сегодня в районной библиотеке. Так же как и в городской, он брал книги, перелистывал их и возвращал.

— Делал он при этом какие-нибудь выписки?

— Нет. Только всякий раз, прежде чем взять новую партию книг, сверялся с какой-то запиской.

— Какими же книгами он интересовался?

— Художественной литературой старых изданий.

— Дореволюционными или довоенными?

— И теми и другими.

— Любопытно… — задумчиво произнес Шубин. — Но что же из этого следует?

— По-моему, он ищет что-то.

— Это совершенно бесспорно, — согласился капитан. — Сможете вы достать список тех книг, которые он уже просмотрел?

— Попытаюсь.

— Узнайте также, откуда эти книги поступили. Местные библиотеки были ведь разграблены фашистами и комплектовались заново совсем недавно.

— Слушаюсь, товарищ начальник, все будет выполнено, — ответил лейтенант.

…В тот же день Шубин встретился с Владимиром Александровичем Дружининым.

— Удалось вам узнать что-нибудь новое о Хмелеве? — спросил Дружинин.

— Пока нет, — ответил Шубин. — Роль Хмелева в дни оккупации все еще неясна. Формально как будто не к чему придраться, однако многое в поведении Хмелева вызывает подозрение. Ну вот, к примеру, хотя бы его заявление о том, что он сообщил воинским частям, освободившим город, о минировании заводов. Части эти, по свидетельству краснорудцев, в самом деле производили разминирование, но они в основном снимали мины-сюрпризы на перекрестках дорог и в городских зданиях. О поисках же мин замедленного действия никому в городе не известно.

— Согласен, обстановка замысловатая, — подтвердил Дружинин. — Но ведь не бывает такого положения, которое нельзя было бы распутать, если смотреть на дело трезво. Хмелев говорил мне, что саперы нашли мину в канализационных трубах завода имени Лазо. Завтра проверим, так ли это. Ведь следы разминирования, если оно действительно было произведено, должны остаться.

На следующий день утром помощнику Воеводина удалось раздобыть в городском коммунальном отделе схему давно уже бездействующей канализационной системы завода, и саперы тотчас же приступили к раскопкам труб. Когда работа была в полном разгаре, один из сержантов доложил Воеводину, что его хочет видеть какой-то старик.

Майор хотя и удивился этому, но приказал пропустить его. Старик был рослый, бородатый, держался непринужденно.

— Думается мне, что вы канализационную трубу разыскиваете, в которой немецкая мина была поставлена? — спросил он Воеводина.

— А вам-то какое до этого дело? — нахмурясь, спросил майор.

— Я, видите ли, Хмелев, — спокойно заявил старик. — И вы обо мне, должно быть, уже слышали. Позвольте мне указать вам канализационную трубу, в которой когда-то нашли мину. Ход в нее, прорытый нашими саперами, обрушился во время весенней распутицы, так что найти его теперь нелегко.

— А откуда вы знаете, что мы ищем именно эту трубу? — подозрительно покосился майор на Хмелева.

— Нетрудно сообразить. Я ведь живу недалеко отсюда и видел, как в сторону завода имени Лазо проехала машина с вашими саперами… Ну, так как же, позволите мне трубу вам показать?

— Показывайте, — согласился Воеводин и последовал за Хмелевым мимо разрушенных стен.

Старик шел уверенно: видимо, местность была ему хорошо знакома. Возле неглубокой воронки, поросшей сорной травой, он наконец остановился и произнес:

— Вот, товарищ майор, тут был когда-то ход к центральной трубе заводской канализации.

— Спасибо, — поблагодарил его Воеводин. — Можете теперь быть свободны, дальше мы сами разберемся.

— Счастливо оставаться! — Хмелев по-военному козырнул майору и не спеша стал выбираться из развалин.

Солдаты Воеводина между тем расширили воронку, указанную Хмелевым, и вскоре добрались до канализационной трубы, в которой имелось отверстие, достаточное для того, чтобы пролезть через него. Майор зажег электрический фонарь, приказал двум самым опытным саперам взять миноискатели и щупы и полез в трубу.

Центральная труба была довольно широка, однако не настолько, чтобы в ней можно было свободно двигаться. Приходилось сгибаться почти пополам, с трудом преодолевая каждый метр. Видимость тоже была неважная: темно-серая поверхность трубы поглощала свет, и луч фонаря не мог пробить густую мглу. Он освещал лишь ближайшие два-три метра и терялся в темноте. Саперы тщательно просматривали и ощупывали каждую пядь пути.

Во многих местах верхняя часть трубы была повреждена, и в образовавшиеся отверстия просыпалась земля. Она лежала кучками, мешая движению. Длинные полосы теней возникали на пути луча за каждой такой кучкой.

Сержант Полунин был ростом меньше других. Ему не приходилось так сгибаться, как остальным, поэтому и двигаться было легче.

— Впереди что-то виднеется! — взволнованно воскликнул он.

Майор поднял фонарь выше и увидел квадратные предметы. Оказалось, что это стандартные ящики из-под толовых шашек. Воеводин тщательно осмотрел их, определил размеры и приказал вынести наружу, а сам принялся измерять длину, диаметр и глубину залегания трубы под фундаментом завода. Потом, сделав какие-то расчеты в своем блокноте, ушел в райком партии.

Капитан Шубин сидел в кабинете секретаря райкома и нетерпеливо посматривал на часы.

— Вы, значит, надеетесь, что это нам что-нибудь даст? — с сомнением спрашивал он Владимира Александровича.

— Надеюсь, что даст, — отвечал тот. — Если в трубе обнаружат следы минирования, значит, фашисты в самом деле собирались ее минировать и в словах Хмелева есть, следовательно, доля правды.

Они сидели некоторое время молча, но каждый из них думал об одном и том же: удалось ли майору Воеводину узнать что-нибудь новое?

— Вы, конечно, понимаете, товарищ Шубин, как для нас теперь все это важно, — произнес наконец Дружинин. — Из обкома мы получили разрешение отозвать к себе инженеров, техников и квалифицированных мастеров, работавших раньше на краснорудских предприятиях. Во время войны многие из них перебрались в другие города, но мы уже списались с некоторыми. И вот теперь представьте себе положение: люди увольняются с работы и едут к нам, а мы вдруг заявляем им: «Извините, товарищи, вам придется отдохнуть некоторое время — заводы наши, к сожалению, нельзя еще восстанавливать…»

— Будем надеяться, что этого не случится, — заметил Шубин. — Воеводин производит впечатление опытного человека. Если и ему не удастся найти следов мины, значит, ее не было вовсе и Хмелев просто провоцировал нас.

— Я все еще не верю в это, — убежденно заявил Дружинин. — Однако поживем — увидим.

В это время отворилась дверь, и Варя доложила:

— Воеводин.

— Наконец-то! — воскликнул Дружинин и пошел навстречу майору.

Воеводин не сразу начал свой рассказ. Он молча сел в кресло против Дружинина и достал из планшетки блокнот. Владимир Александрович и Шубин внимательно следили за его неторопливыми движениями и настороженно ждали.

— Канализационную трубу завода имени Лазо действительно кто-то минировал, — произнес наконец Воеводин.

— Ну, я так и думал! — с облегчением проговорил Дружинин.

— Мы нашли в ней шесть пустых ящиков из-под толовых шашек, — продолжал Воеводин. — Ящики стандартные. Вмещается в них сто сорок четыре германских подрывных шашки весом двести граммов каждая, или по двести сорок буровых шашек весом по сто граммов. Всего, стало быть, либо сто семьдесят три килограмма, либо сто сорок четыре. Вот и судите: можно ли таким количеством взрывчатки взорвать завод?

— А что, разве этого мало? — спросил Шубин.

— Мало, — ответил Воеводин. — Взрывчатки потребовалось бы для этого гораздо больше.

— Но, может быть, там были еще и другие ящики? — предположил Дружинин. — Часть их могли вывезти при разминировании.

— Едва ли, — усомнился майор. — Их очень неудобно вытаскивать через то отверстие в трубе, которое проделали саперы, снимавшие мины. Немцы внесли их туда каким-то другим ходом.

— Какой же вывод?

— Вывод таков: либо немцы начали минировать трубу, да передумали, найдя другой, более удобный объект, либо произвели это ложное минирование для отвода глаз, чтобы отвлечь внимание от главного объекта.

— Значит, и в том и в ином случае мину нужно искать в другом месте? — снова задал вопрос Дружинин.

— Да! — твердо ответил Воеводин.

Наступило короткое гнетущее молчание; слышен был только скрип обуви Владимира Александровича, ходившего по кабинету. Воеводин задумчиво курил папиросу. Шубин машинально вертел в руке портсигар.

— А что, если это все же трюк Хмелева? — произнес вдруг капитан. — Может быть, для большей убедительности своего рассказа он сам втащил в трубу пустые ящики из-под взрывчатки? Мог он один проделать все это?

— Дело нехитрое, — сказал майор. — Мог и он начинить трубу пустыми ящиками, но я не думаю, чтобы это было так.

— Почему же?

На вопрос Дружинина майор ответил вопросом:

— По словам Хмелева, минирование производил, кажется, обер-лейтенант Гербст?

— Совершенно верно.

— Мне довелось познакомиться с каким-то Гербстом, вернее — с его работой, в Ольшанских шахтах. Там место установки мин тоже было ложными ходами запутано. Так что маневр с фиктивным минированием вполне в его стиле.

— Значит, по-вашему, поиски мины нужно продолжать? — спросил Шубин.

— Непременно.

— Как же вы намерены искать ее теперь?

— До сих пор мы искали в местах, наиболее вероятных для минирования, — ответил майор. — Теперь начнем сплошное обследование.

— А это надолго?

— Да, дело нескорое. Территория заводов очень захламлена, работать на ней нелегко. Боюсь, что время на это понадобится немалое.

— А нам дорога каждая минута! — возбужденно воскликнул Дружинин. — Завтра начнут прибывать строительные рабочие. Уже сегодня приедет бывший главный инженер одного из наших заводов. Вскоре ожидается и начальник восстановительных работ, назначенный министерством. Очень не хотелось бы охлаждать их пыл… Нельзя ли как-нибудь ускорить поиски этой проклятой мины?

— Тогда позвольте осуществить мой проект с детонирующими взрывами, — предложил Воеводин.

— Я полагаю, что теперь это дело решенное, — подумав немного, заявил Владимир Александрович. — Ваш проект осложнит восстановление и вызовет дополнительные расходы, но ждать больше невозможно. На всякий случай я уже запросил на этот счет разрешение области. Действуйте, Алексей Сергеевич!

У окна в приемной райкома за небольшим письменным столом сидела Варя и разбирала какие-то документы. Вошедший в приемную майор Воеводин с удовольствием смотрел на ее золотившиеся на солнце густые волосы. Видя, что Варя не обращает на него никакого внимания, он подошел ближе и обиженно произнес:

— Ты так увлеклась своей работой, что даже меня не замечаешь.

Варя подняла голову, улыбнулась:

— Ничего удивительного, Алеша. Мы так редко видимся, к тому же ты ухитряешься так перепачкаться в заводских подвалах, что сразу узнать тебя, право, мудрено.

— Мы же условились не упрекать друг друга, — смущенно проговорил Алексей. — Не делать того, что я делаю, не могу, да и не имею права, ты это прекрасно понимаешь…

— Я не о том, Алеша, — перебила его Варя. — Искать мину, конечно, нужно, но ведь ты обещал мне найти ее быстро.

— Что поделаешь, Варя! — вздохнул Алексей. — Я и так стараюсь изо всех сил. Доложи-ка обо мне Владимиру Александровичу.

Варя застала Дружинина у телефонного аппарата. Он разговаривал с секретарем обкома партии.

— Все в порядке, товарищ Егоров! — говорил Владимир Александрович в трубку. — Нет-нет, никакой помощи не требуется. У вас ведь и своих хлопот достаточно. Справимся своими силами. Сегодня мы должны поднять эту мину на воздух… — Он слушал некоторое время, поддакивая собеседнику, и вдруг оживился: — Как, уже приехали? Кто?… Инженер Серов?… И Демченко тоже? Это здорово! Немедленно направляйте их к нам!.. Квартиры?… Да, все готово, можете не беспокоиться. Всего хорошего, товарищ Егоров!

Дружинин положил трубку и озабоченно взглянул на Варю:

— Ну, как дела с квартирами?

— Все в порядке, Владимир Александрович. Тимофеев просил доложить вам, что все готово. Да я и сама их осматривала. Не очень шикарно, конечно, но жить можно.

Дружинин потер руки:

— Очень хорошо! А где же Тарасенко?

— На совещании в горсовете.

— Вернется — пусть ко мне зайдет. Да, передай еще Ковалевой, что совещание агитаторов проведем завтра. Пусть она зайдет ко мне…

— Разрешите доложить… — вспомнила Варя об Алексее.

Но Дружинин нетерпеливо перебил ее:

— Погоди! Позвони еще в гороно и скажи, что я жду Иванова в девятнадцать ноль-ноль… Из горторготдела снова мне звонили. Опять у них с промтоварами неладно. Передай Свирскому: пусть сегодня же разберется во всем… Ну, что там у тебя?

— Майор Воеводин пришел.

— Воеводин? Да что же ты об этом сразу-то не сказала, ведь он мне вот как нужен! — Дружинин провел ладонью по горлу и добавил: — Зови скорее!

Майор, громко стуча каблуками, вошел в кабинет. Сегодня он шел как-то особенно неуклюже.

Дружинин пристально всматривался в лицо Воеводина, пытаясь по выражению его угадать, с какими новостями явился майор.

— Ну-с, чем порадуете? — нетерпеливо спросил он.

— Радовать нечем, — мрачно ответил Воеводин. — Плохие дела.

Дружинин заметно изменился в лице.

— Вы, значит, произвели уже детонирующие взрывы?

— Произвел.

— На всех трех заводах?

— На всех трех.

— И?…

— Никакого эффекта.

Дружинин нахмурился

— Может быть, Хмелев в самом деле решил поиздеваться над нами! — раздраженно произнес он и бросил давно уже потухшую папиросу. — Но нет, это не выйдет!..

Вошла Варя.

— Владимир Александрович, — сказала она, — к вам Строгановы — отец и сын.

— Вы знаете, кто такие Строгановы? — Дружинин живо повернулся к Воеводину: — Это лучшие в области специалисты по монтажу заводского оборудования. Мастера высокого класса. Артисты!.. Зови их, Варя.

Воеводин поднялся, собираясь уйти.

— Нет-нет! — запротестовал Дружинин и, взяв его за плечи, усадил на место. — Я прошу вас остаться. Не мешает и вам послушать наших кадровых рабочих.

Распахнулась дверь. Вошли кряжистые, широкоплечие отец и сын Строгановы.

— Иван Прокофьевич! Илья Иванович! — радостно воскликнул Дружинин. — Спасибо, что не забыли! Откуда вы? Я ведь адреса вашего так и не смог раздобыть. Ходили слухи, будто вы погибли на фронте.

Строганов-старший сказал степенно, с легкой усмешкой:

— Погибать-то погибали, и не раз, да вот, как видите, не погибли. Я партизанил, а Илья в армии был. Гвардии старшина, — полный кавалер ордена Славы. Можете поздравить.

Владимир Александрович крепко пожал руку Илье Строганову, и тут взгляд его упал на Воеводина.

— Прошу познакомиться, — обратился он к Строгановым, кивая в сторону Алексея: — гвардии майор Воеводин.

Строгановы пожали майору руку.

— Ну, а теперь присаживайтесь и рассказывайте, — сказал Дружинин, подвигая Строгановым стулья.

— Мы к вам, Владимир Александрович, прямо из областного центра, — начал Иван Прокофьевич. — Только что кончили там монтаж оборудования. Работа, скажу я вам, была мелкая, а мы прямо-таки истосковались по большому делу.

Илья Строганов поддержал отца:

— Что верно, то верно. Уж я, бывало, на фронте не раз бойцам своим о вас рассказывал. Вспоминал горячие денечки, когда вы на трансформаторном секретарем партийного комитета работали. Боевое было время!

— Верно говоришь… — подтвердил Строганов-старший и обратился к Дружинину: — Вот и теперь, Владимир Александрович, хотим мы так поработать. Узнали, что вы всем районом командуете, и решили к вам податься. Пошли в обком, думали — драться придется за путевку к вам, а нам говорят: «К Дружинину? Пожалуйста!»

Владимир Александрович спросил с любопытством:

— Ну, а как догадались, что у меня дело большое? Говорят, что ли, об этом в области?

Илья Строганов собрался ответить, но отец опередил его:

— Да что говорить! И без того каждому ясно. Сами посудите: заводы у нас в Краснорудске транспортного машиностроения. Как же тут не сообразить, что заводы эти будут в первую очередь и в широком масштабе восстанавливаться! — Старик подкрутил усы и усмехнулся: — Мы ведь в политике малость разбираемся.

— Теперь придется работать еще быстрее, чем до войны, — улыбаясь заметил Дружинин.

— Когда прикажете в строй становиться? Мы готовы.

— Успеете еще, — уклончиво ответил Владимир Александрович. — Устраивайтесь пока с квартирами.

— Да что нам устраиваться-то? Мы уже у родичей своих определились.

— Устраивайтесь, устраивайтесь обстоятельнее. С работой все равно придется повременить.

— Как же это так — повременить? — удивился Иван Строганов.

— Не в вашем это характере, Владимир Александрович, — поддержал отца Илья. — Непонятно это…

Иван Прокофьевич нахмурился и сказал строго:

— Вы уж выкладывайте все начистоту. Мы свои люди, скрывать от нас нечего. Поговаривают, будто фашисты с заводами что-то натворили. Мины вроде поставили. Правда это, Владимир Александрович?

— Правда, — угрюмо ответил Дружинин. — Один из заводов враги заминировали. Пока не отыщем мину, работу начинать нельзя. Я не могу рисковать людьми.

— А ее ищут?

— Ищут. Вот майор Воеводин со своими саперами ищет.

— Очень хорошо! — одобрительно отозвался Строганов-старший. — Искать ее, конечно, нужно, но зачем же восстановительные работы из-за этого приостанавливать? Выходит, нас мина страшит? А разве не ходили мы в годы войны по минным полям? Не таскали эти мины в вещевых мешках, уходя на боевые задания в тыл противника?

Дружинин повернулся к окну, избегая взгляда Ивана Прокофьевича.

— Оно, может быть, и негоже простому рабочему самого секретаря райкома партии учить, — продолжал взволнованно старик, — но я тебе все же, как коммунист коммунисту, скажу: собери ты, Владимир Александрович, народ, скажи ему прямо, что завод заминирован, и предложи идти работать тем, кто не боится этой мины. Вот увидишь, все пойдут! А майор между тем пусть делает свое дело.

Дружинин протянул руку Строганову:

— Спасибо, Иван Прокофьевич, спасибо за совет! Поверьте моему слову — недолго осталось ждать. Вопрос всего нескольких дней.

Илья легонько толкнул отца локтем:

— Не пора ли нам, батя?

Иван Прокофьевич решительно поднялся:

— Ну, мы пойдем. Извините, если чего лишнего наговорили, но ведь мы свои люди, на нас нельзя быть в обиде. А совет наш помните.

Проводив Строгановых до дверей, Дружинин вернулся к Воеводину и сказал восхищенно:

— Какой народ! Да ведь с таким народом черт знает что можно совершить! Разве испугаешь его какой-то паршивой миной!

Следующий день был спокойным. С утра Дружинин ездил в горсовет по неотложным делам, потом совещался с прибывшими инженерами, принимал у себя заведующего гороно. А когда наконец немного освободился и взялся за газеты, вошла Варя и доложила, что пришел инженер Орликов.

— Сергей Сергеевич? — удивился Дружинин. — Да ведь он был у меня сегодня! Что там у него такое?

— Говорит, по неотложному делу.

— Ну что ты будешь делать со стариком! — вздохнул Дружинин. — Пригласи его.

Пожилой, седоволосый инженер Орликов вошел, слегка прихрамывая и опираясь на толстую палку с массивным набалдашником.

— Извини, Владимир Александрович, что я надоедаю, — густым басом начал он, — но я к тебе с жалобой на саперов. Что же это такое! Оцепили все заводы и никого не подпускают. Ответь мне, пожалуйста, как же я смету составлять буду?

— Ну-ну, успокойся! — улыбнулся Дружинин. — Раскипятился! Ничего, дорогой Сергей Сергеевич, не поделаешь. Ты же знаешь, что заводы заминированы и могут в любой момент взорваться.

— Ну, так что же из того, что заминированы? — не успокаивался Орликов. — А когда я мост через Дон строил, так нас там день и ночь бомбили и обстреливали, а я его все-таки построил. И ничего, жив-здоров, как видишь.

— Ну, тогда была война, а теперь другое дело, — заключил Дружинин.

— Как — другое дело? Разве дух боевой из нас уже выветрился?

— Не узнаю тебя, Сергей Сергеевич! Очень ты ершистым стал! — засмеялся Дружинин и серьезно добавил: — Дело тут, конечно, не в боевом духе, а в простом благоразумии, так что ты два-три дня воздержись от посещений заводов. Я тебе просто запрещаю это. И не будем больше портить нервы друг другу. У тебя всё?

— Всё, — мрачно отозвался Орликов.

Дружинин подал ему руку:

— Ну, будь здоров!

Когда инженер ушел, Владимир Александрович снова взялся за газеты. Но тут Варя доложила о приходе капитана Шубина.

Хмурое лицо капитана не предвещало ничего хорошего. Это отметил Дружинин еще до того, как Шубин вымолвил слово.

— Ну, что новенького? — спросил Владимир Александрович и, не дождавшись ответа, сказал: — По-прежнему плывем в тумане? Интересно все-таки, как же Хмелев ведет себя теперь?

— Очень странно, — ответил Шубин, закуривая папиросу. — Все свободное время проводит в библиотеках, хотя, по наведенным мною справкам, он никогда особенно не увлекался чтением.

— Что же привлекает его в библиотеках, какая литература?

— Берет разнообразные книги по какому-то списку, перелистывает их и, не читая, возвращает.

— Да… — согласился Дружинин. — В самом деле, все это странно…

Владимир Александрович давно уже не имел представления об отдыхе. Он терпеть не мог безделья. А теперь, в дни великой восстановительной страды, выходные дни были для него особенно тягостны. Дружинину тяжело и больно было смотреть на остановившиеся станки, опустевшие комнаты учреждений. Начинало казаться, что все вокруг замерло, перестало двигаться и совершенствоваться. Владимир Александрович забыл не только об отдыхе, но и о сне. Он видел в мине коварного и хитрого врага, который не наносил пока осязаемого удара — он лишь ежечасно, ежеминутно грозил им, но уже в одной только этой угрозе таилась немалая опасность.

Дружинин был волевым, темпераментным человеком. Он принимал всегда быстрые и смелые решения, но теперь нужна была другая тактика. Он обязан был проявить особую осторожность, выдержку, тщательно проанализировать создавшуюся обстановку. Владимир Александрович хорошо понимал необходимость подобных действий, но сильно досадовал на то, что приходится терять драгоценное время.

В газетах уже сообщалось о первых успехах соседних промышленных районов. Во всех уголках страны шла стройка, а в Краснорудске работа застопорилась из-за угрозы взрыва. Дружинин верил в искусство Воеводина и не сомневался, что рано или поздно мина найдется. Но когда?

Шубин шел к этой цели своим путем. Он видел разгадку тайны в самом Хмелеве, который, как казалось капитану, что-то не договаривает.

И вот Владимир Александрович решил сам сходить к старому кузнецу и вызвать его на откровенный разговор.

Небольшой аккуратный домик бывшего кузнечного мастера находился в конце тихой, безлюдной улицы. Владимир Александрович вышел из машины неподалеку от него и пошел пешком. Еще издали увидел он сидевшего у окна Хмелева. Подойдя поближе, Дружинин заглянул в низкое окошко. Его удивил беспорядок, царивший в комнате: пол ее был завален книгами, тетрадями и какими-то бумагами.

«Уж не сошел ли старик с ума?» — мелькнула у Владимира Александровича тревожная мысль. Он хотел было даже отказаться от своего намерения зайти в дом, но в это время Хмелев поднял глаза и увидел его. Старый мастер поспешно вскочил на ноги и, крикнув что-то, побежал открывать дверь.

— Здравствуйте, Владимир Александрович! — приветливо сказал он. — Заходите, пожалуйста. Вот уж не ожидал вас у себя увидеть! Премного вам за это благодарен.

— Вы ведь не знаете, зачем я к вам пришел. Может быть, зря благодарите, — заметил Дружинин.

Хмелев улыбнулся:

— Если бы кто-нибудь другой пришел, я бы не решился, пожалуй, так вдруг благодарить, а вас вот благодарю.

— Почему же?

— Я знаю, мне теперь не доверяют. Однако таким людям, как вы, легче, чем другим, разобраться — сломлен во мне дух советский или не сломлен. Вам, мне кажется, знать человека глубже полагается, чем другим, и верить в него крепче, чем другие.

— Любопытно рассуждаете, — произнес Дружинин, дивясь неожиданной логике Хмелева. — Вот только ведете себя не совсем понятно. Ведь если бы дух советский не был в вас сломлен, не примирились бы вы с недоверием, которое к вам питают, старались бы рассеять его. — Он обвел глазами пол, заваленный книгами, и добавил раздраженно: — Черт знает, что у вас тут творится! Прямо-таки погром какой-то…

А Хмелев, казалось, не обратил никакого внимания на это замечание и спросил:

— Откуда же это видно, что дух советский во мне сломлен? Нет, Владимир Александрович, я еще не отказался от надежды защитить свое достоинство. А ход мыслей у меня такой: перво-наперво нужно было решить, что у нас сейчас самое главное. Прикидывал я и так и этак, и выходило, что главное сейчас — это судьба заводов. Значит, если я помогу решить главное, то буду действовать по-советски, а люди потом пусть уж сами решат, что я за человек. Короче говоря, хочу я помочь мину найти, а что при ней, может, документы, порочащие меня, окажутся, так это уж дело второстепенное.

Увидев, что Дружинин все еще стоит посреди комнаты, Хмелев спохватился и подал ему стул.

— Садитесь, пожалуйста, — смущенно проговорил он. — Простите, что сразу не предложил вам присесть. Тяжело мне, Владимир Александрович, на старости лет такое недоверие видеть… Об этом день и ночь неотступно думаю, поэтому, может быть, чудаком стал казаться. Вот эти книги почему разбросаны? Перевод донесения Гербста ищу. Оно ведь по-немецки было написано, а я не мог разобраться в нем. Попросил племянника своего, ученика девятого класса, перевод сделать. Он и перевел донесение это на русский язык, а я для памяти записал все на бумажку и, помнится, сунул ее в какую-то книгу. У меня ведь целая библиотека после сына осталась. Совсем недавно я передал ее горсовету на пополнение городских читален, разграбленных фашистами. Вот и хожу теперь по библиотекам, ищу свои книги, а в них — листок с переводом. Подлинник-то я капитану Овсянникову передал, когда он стал мину разыскивать. Донесение хотя и не дописано, но в нем есть кое-какие цифры, которые, возможно, пригодились бы.

— Что же это за цифры? Вы разве не помните? — спросил Дружинин.

— Нет, не помню. Забыл за три года.

Владимир Александрович посмотрел на часы и поднялся со стула.

— Ну, мне пора, Тихон Егорович, — сказал он потеплевшим голосом. — Листок тот, если вы его найдете, покажите мне обязательно.

— А как же иначе, Владимир Александрович! — возбужденно воскликнул Хмелев. — Для чего же тогда и искать его?

Едва Владимир Александрович пришел в райком, как к нему явился капитан Шубин.

— Вы, кажется, от Хмелева только что? — спросил он.

— А вы откуда знаете?

— У секретаря вашего навел справку, — ответил капитан. — Любопытно, что поведал вам старик?

Владимир Александрович рассказал о встрече с Хмелевым. Выслушав его, Шубин неторопливо развернул какую-то бумажку и произнес:

— Ну, я, кажется, опередил Хмелева, раньше его нашел перевод донесения.

— Неужели нашли? — удивился Дружинин. — Но как же вы догадались, что он именно перевод донесения разыскивает?

— Должен вам признаться, я об этом и не догадывался вовсе. Ясно мне было лишь, что Хмелев упорно разыскивает что-то в книгах, которые, как нам удалось выяснить, сам же пожертвовал местным библиотекам. Раздобыв список всей пожертвованной им литературы, мы по абонементным листкам Хмелева установили, какие из своих книг он уже просмотрел, а остальные перелистали сами. И вот в одной из них нашли копию донесения Гербста.

— Выходит, Хмелев не обманывал нас, — с облегчением сказал Дружинин, но так как Шубин ничего не ответил, спросил: — Вы разве еще сомневаетесь в чем-то?

— Я просто не тороплюсь с выводом. Если перевод донесения Гербста поможет нам отыскать мину, никаких сомнений у меня уже не останется. Не думаю, впрочем, что можно будет извлечь что-нибудь из этих скудных данных. Вот взгляните-ка сами.

С этими словами капитан протянул Дружинину листок бумаги. Владимир Александрович подошел к окну и не без труда прочел потускневшую от времени карандашную запись:

«Господину майору фон Циллиху.

В соответствии с Вашим распоряжением, минирование произведено 12 мая 1943 года. Поставлено 168 кг взрывчатого вещества (6 зарядов по 28 кг). Замедление взрывателя рассчитано на три года. Исходя из идеи вашего замысла и будучи уполномочен на самостоятельные действия, я решил…»

На этом донесение обрывалось. Дружинин дважды перечитал его и вдруг воскликнул:

— Позвольте, какое же у нас сегодня число? Двенадцатое мая? Черт побери, как раз ровно три года с тех пор, как была установлена мина! Взрыв-то, значит, произойдет сегодня!..

Варя, взволнованная и возбужденная, встретила Воеводина у дверей приемной:

— Как хорошо, что ты пришел, Алеша! А я уже хотела тебя разыскивать.

— Случилось что-нибудь? — спросил Воеводин.

— Я не знаю подробностей, — ответила Варя, — но то, о чем говорили Владимир Александрович и Шубин, показалось мне очень важным. Тебя они пока не спрашивали, но я не сомневаюсь — ты им скоро понадобишься. Подожди минутку, я доложу о тебе.

Оказалось, Воеводин в самом деле был очень нужен Дружинину, и он приказал тотчас же пригласить его. Поздоровавшись, Владимир Александрович ввел Алексея в курс дела и подал донесение обер-лейтенанта Гербста.

— Может это пригодиться вам? — спросил он.

Майор внимательно прочел донесение. Подумав немного, ответил:

— Пригодится, конечно. Я попытаюсь сделать кое-какие расчеты, хотя должен признаться, что и на этот раз общий вес зарядов меня очень смущает.

Дружинин взволнованно ходил по комнате. Шубин сидел у окна. Возле него стояла пепельница, переполненная окурками.

— В конце концов, обстановка, по-моему, разряжается, — произнес наконец Дружинин. — Пусть эта мина, черт бы ее побрал, взрывается сегодня! С этим, видно, ничего не поделаешь, но зато завтра мы сможем спокойно приняться за работу.

— Не думаю, чтобы она взорвалась так скоро, — заметил Воеводин.

— Как? Вы разве сомневаетесь в точности даты? — удивился Шубин.

— Нет, дело тут не в точности даты, — ответил Воеводин. — Если бы взрыв должен был произойти ровно через три года, то он уже произошел бы еще одиннадцатого мая, так как из этих трех лет один год был високосным. Но дело в том, что Гербст вообще не мог указать точного срока взрыва. Это ведь совершенно невозможно. Двенадцатое мая может быть только теоретической датой. Практически же совершенно неизбежны отклонения в сторону уменьшения или увеличения этого срока.

— Это ваше предположение, — спросил Шубин, — или существует какая-то закономерность?

— Нет, не предположение. Даже такие точные взрыватели, как, например, часовые, имеют отклонение в ту или иную сторону, — пояснил Воеводин. — Финский восьмисуточный взрыватель с часовым механизмом, к примеру, имеет точность установки плюс-минус один час. У немецкого часового двадцатисуточного взрывателя при установке его на предельный срок точность хода плюс-минус шесть часов. А в электрохимическом взрывателе при установке его на сто двадцать суток возможно отклонение до пятнадцати процентов в сторону увеличения этого срока. Вот и судите, каково может быть отклонение при трехгодичном сроке замедления.

— Давайте все-таки хладнокровно во всем разберемся, — предложил Дружинин. — Выходит, что взрыватель на заминированном заводе должен сработать двенадцатого мая или в промежутке между двенадцатым мая и, допустим, двенадцатым августа. Так?

— Да, так, — поддержал его Воеводин.

— Если бы он сработал сегодня или завтра, — продолжал Владимир Александрович, — это еще полбеды. Но ждать три месяца, три месяца жить в неизвестности, в ожидании взрыва — невозможно. Что делать?

— Искать, — твердо ответил Воеводин. — Снова искать!

— Но как же мы будем теперь искать? — спросил Дружинин.

— Теперь искать будет легче, — убежденно заявил Воеводин.

— Почему же легче?

— Потому, Владимир Александрович, что у нас есть сейчас некоторые данные: количество установленных зарядов и их вес. Сложное уравнение со многими неизвестными превращается, таким образом, в уравнение с одним неизвестным. Я тотчас же приступаю к его решению и, если у вас нет ко мне больше вопросов, прошу отпустить меня.

Майор ушел.

Следом за ним поднялся и Шубин. Дружинин остался один. Невесело думал он о сложившейся обстановке. Ну чем, в самом деле, могут помочь Воеводину эти жалкие данные?…

Размышления Дружинина неожиданно прервала Варя. Она вошла со стаканом чая и бутербродом.

— Вы ведь не обедали сегодня, Владимир Александрович, — сказала она, ставя стакан на стол. — Выпейте хоть чаю.

— Спасибо, Варя! С удовольствием выпью. Никакие потрясения не убивают во мне аппетита.

Он отпил несколько глотков горячего чая и, остановив Варю, направившуюся было к двери, спросил:

— Знаешь, как дела-то обстоят?

— Догадываюсь.

— Выходит, в самом деле эта проклятая мина стала нам поперек дороги. Но, черт побери, не так-то просто нас остановить!.. Ты раздобыла подробные схемы наших заводов?

— Раздобыла, Владимир Александрович, — ответила Варя. — Пришлось все Архивное управление перевернуть и переругаться там со всеми архивариусами, но схемы я все-таки отыскала. Сейчас принесу.

Спустя несколько минут Варя принесла три больших, сильно помятых свертка и положила перед Дружининым. Владимир Александрович развернул их и с интересом стал рассматривать. Варя, смотревшая на них через плечо Дружинина, заметила:

— А что, если мы дадим эти схемы Алексею? Ведь тут все мельчайшие детали видны.

— Это идея! — согласился Дружинин. — Непременно нужно передать их Алексею. Поезжай к нему немедленно.

Капитан Шубин продолжал напряженно обдумывать создавшееся положение, хотя ему и казалось, что теперь он мало чем может помочь Воеводину.

Еще вчера он вызвал всех своих оперативных работников и дал им задание: расспросить краснорудцев, проживающих в районе заводов, не замечали ли они немецких солдат на заводской территории в день эвакуации гитлеровцев из города.

Помощники Шубина навели необходимые справки. Выяснилось, что никто из краснорудцев на территории заводов немецких солдат в этот день не видел. Более того, некоторые из опрошенных уверяли даже, что сами бродили в этот день по заводам в поисках топлива и, следовательно, не могли не встретиться с немцами, если бы они там находились.

Сведения оказались малоутешительными. Но это не остановило Шубина. Несмотря на неясность обстановки, капитан решил действовать. После разговора в кабинете секретаря райкома партии он вызвал одного из своих офицеров.

— Помнится, товарищ Никитин, — обратился он к нему, — вы докладывали мне о рыбаке Рощине, у которого гитлеровцы отобрали лодку в тот день, когда эвакуировались из города. Как, по-вашему, для чего она могла им понадобиться в такой момент?

— Да уж не для увеселительной прогулки, конечно, — ответил Никитин. — Старик Рощин, вспоминая об угнанной лодке, говорил, что фашисты на ней куда-то поспешно направились. Я слышал об этом от его сына.

— Не удирать же они на ней вздумали? — продолжал размышлять Шубин.

— Вряд ли, товарищ капитан. Река течет на восток, а фашистам это явно не по пути.

— Где живет Рощин, вы знаете? — спросил Шубин.

— Так точно, знаю. Пригласить его?

— Нет, зачем же старика беспокоить. Мы сами поедем к нему. Вызовите мою машину.

Рощина Шубин застал за просушкой сетей на берегу реки. Старик приветливо поклонился ему, сняв белый парусиновый картуз.

— Ну, как жизнь, папаша? Как рыбачите? — приветствовал его капитан.

— Ничего себе, жаловаться не на что.

Присмотревшись, Шубин заметил старую лодку, до половины вытащенную на берег, и сказал сочувственно:

— Лодочка у вас очень уж плоховата.

— Верно говорите, — согласился старик. — Хорошую-то фашисты угнали при отступлении. Офицер ихний вдобавок еще по зубам мне надавал.

— А зачем же им лодка понадобилась?

— Да кто их знает! Ящиками они ее какими-то нагрузили. Помнится, очень уж осторожно они их укладывали, будто посуду хрупкую. Я так и подумал тогда: не иначе, как добро награбленное куда-то переправляют.

— Ну, а еще у них было что-нибудь, не помните? Может быть, инструменты какие-нибудь?

— Было, кажись, и еще что-то, да я уж запамятовал. А вот ящики запомнились, потому как уж больно они церемонились с ними.

Капитан Шубин слушал рыбака, задумчиво прохаживаясь вдоль развешанных на шестах сырых сетей. Остановившись перед стариком, он спросил:

— А направились-то они куда: вниз или вверх по течению?

— Вниз, — уверенно ответил рыбак. — Это я точно помню.

— Ну, спасибо, папаша! — Шубин протянул Рощину руку. — Извините за беспокойство.

За столом, заваленным справочниками, таблицами и номограммами, сидел майор Воеводин. На книгах лежала целая стопа исписанной бумаги, но дело, видимо, не шло на лад. Расчет на подрывание заводов совершенно не совпадал с цифрами отчета, составленного Гербстом. Вес зарядов был ничтожно мал. Что можно взорвать таким количеством взрывчатки? К тому же было непонятно, почему поставлено именно шесть зарядов одинакового веса.

В подрывном деле есть свои жесткие правила, пренебречь которыми может только человек, незнакомый с техникой подрывания. Но Воеводин знал: минирование производил саперный офицер, к тому же немец, следовательно, он должен был с особенной педантичностью соблюдать эти законы. Не мог же он начинить фугас ста шестьюдесятью восемью килограммами взрывчатого вещества и рассчитывать на то, что мощный заводской корпус разрушится от такого взрыва? Чтобы подорвать завод, ему потребовались бы многие сотни килограммов. Даже если допустить, что он применил взрывчатые вещества повышенной мощности, как, например, гексаген, то и этого оказалось бы недостаточно. Гексаген лишь в два раза сильнее тола и хотя химически довольно стоек, но зато весьма чувствителен к удару и трению.

«Нет, — решил майор, — так далеко не уйдешь. Вес нужно пока оставить в покое…»

И он снова принялся размышлять о количестве зарядов. Целесообразно ли было минировать завод шестью одинаковыми по весу зарядами?

Майор начертил планы заводских территорий и попытался поочередно разместить в фундаменте каждого из заводов эти шесть зарядов взрывчатки, но вскоре убедился в полной неосуществимости этой задачи. Воеводин знал все способы подрывания каменных и железобетонных зданий, но способ, примененный Гербстом, был беспримерным. Он больше подходил к минированию мостов.

И тут на мгновение мелькнула мысль: «А что, если в самом деле мост?»

Нет, это нелепо… Какой мост? Река огибала город в двух километрах от его восточной окраины, и лишь в трех местах ее стояли деревянные четырехпролетные мосты. И затем, какое отношение имели мосты к заводам? Нет, уж если допустить, что заминирован не завод, а какой-то другой объект, то он непременно должен иметь отношение к заводам: К тому же, если тут действовал тот же самый Гербст, со стилем которого он познакомился в Ольшанских шахтах, то именно так запутанно обер-лейтенант и заминировал бы всё: разными хитрыми ходами отвел бы внимание от главного. Скольких, например, трудов стоило тогда, в Ольшанских шахтах, нащупать участки минирования! Вначале все казалось очень простым. Были и следы какие-то и очевидцы, уверявшие, что именно здесь саперы зарывали что-то. А на деле мины оказались совсем в другом месте. Надо, значит, и теперь идти не прямым, а окольным путем…

Телефонный звонок нарушил ход мыслей Воеводина. Он снял трубку и услышал голос Шубина:

— Ну, как у вас дела, товарищ Воеводин?… Все еще не удалось решить задачу? А у меня догадка одна мелькнула. Не допускаете ли вы возможности, что минированы не заводы, а что-то другое, имеющее к ним прямое отношение? Я проверю еще кое-что и заеду к вам, выскажу свои соображения поподробнее.

«Выходит, что и Шубин пришел к такому же заключению, — подумал майор, вешая трубку. — Это не случайно…»

Конечно же, и здесь Гербст пошел на хитрость. Но что же все-таки он заминировал? Воеводин перебрал в памяти все предприятия города, однако не нашел ни одного, имеющего непосредственное отношение к заводам. Майор, впрочем, плохо знал Краснорудск.

Он хотел было позвонить Дружинину и посоветоваться с ним, но тут внимание его привлек шум машины. Воеводин подошел к окну и увидел автомобиль, остановившийся у его дома. Дверца его открылась, и вышла Варя.

— Варя! — окликнул ее Алексей и поспешил ей навстречу. — Уж не за мной ли ты?

— Ну, как у тебя дела? — спросила Варя, входя в комнату.

— Без изменений.

— Перепробовал ли ты все на свете и поставил ли на ноги всю свою военно-инженерную науку? — Варя села ближе к столу. — Как таинственно и страшно все получается! Вот где-то там, под землей, спрятана смерть. Я бы даже сказала — консервированная смерть…

— В мине — консервированная смерть! — воскликнул Воеводин. — Ты очень метко выразилась.

— Эта смерть притаилась, — продолжала Варя, — и ждет своего часа. Никто не знает, когда он пробьет, и это делает смерть особенно страшной. Но ты должен схватить ее за горло. И схватишь, я уверена в этом!

— Конечно, я схвачу ее! — убежденно заявил Воеводин. — Ведь в противном случае она схватит за горло меня. И не только меня, но и будущий завод, его машины, людей… Этого, Варя, я никогда не забываю.

Сжав его руку, Варя вдруг прильнула к нему и прошептала:

— По правде сказать, я очень боюсь за тебя, Алеша. Мина ведь может взорваться совсем неожиданно. Разве могу я не думать об этом каждый день, каждый час!..

Воеводин нежно обнял ее и ласково утешил:

— Ну-ну, Варюша, не будем говорить об этом… Я ведь не первую снимаю.

И чтобы успокоить ее, он стал рассказывать, как снимал мины на переднем крае обороны и в глубине позиций противника. Его бомбили, обстреливали из минометов, а он лежал на сырой земле и ночью на ощупь вырывал жало у злых, настороженных мин. Одно неверное движение — и все было бы кончено. Не только собственная жизнь, но и успех готовящейся операции зависел от его умения. Подорвись он на минах — враги тотчас поняли бы, что делается проход в минном поле, значит, готовится наступление. И он научился быть безошибочно точным, научился находить мины шестым чувством сапера.

Однажды фашисты заминировали городской театр. Предполагалось, что они поставили мину замедленного действия. В помещении театра нужно было срочно разместить бойцов, а в батальоне вышли из строя все пьезостетоскопы, которыми такие мины обнаруживаются.

И вот тогда, без приборов, обдирая в кровь уши и щеки, почти целые сутки прослушивал он стены театра и уловил наконец стук часового механизма. Стук этот был так тих, что ощутил он его скорее сердцем, чем ухом…

— Ну, а теперь-то как же? — спросила Варя, взволнованная рассказом мужа. — Теперь-то не поможет разве сердце?

Она посмотрела Алексею в глаза и, не дождавшись ответа, протянула ему длинный сверток плотной бумаги.

— Вот, привезла подробные схемы заводов. Пригодятся они тебе?

Воеводин развернул схемы, внимательно посмотрел их и ответил:

— Если бы ты мне подробный план города и его окрестностей раздобыла, он, пожалуй, больше бы мне пригодился. Я ведь мало знаком с Краснорудском.

— Зачем же план? — удивилась Варя. — Ведь это мой родной город, и я в нем каждую улицу, каждый дом знаю. Девочкой я бегала по этим улицам, училась здесь и никуда отсюда не выезжала… Все заводы, все большие здания на моих глазах строились. Это же совсем молодой город, почти ровесник мне. С чего же начать, Алеша?

— Перечисли все предприятия города.

— Хорошо, начнем с предприятий. В окрестностях у нас две крупные мельницы, элеватор, три эмтээс… Дай-ка мне лист бумаги. Я тебе все сейчас наглядно изображу.

Воеводин подал ей лист трофейной топографической карты и предложил писать на оборотной его стороне.

Варя стремительно вычертила границы города, широкой линией обозначила реку и сказала:

— В пяти километрах от города, на реке, вот в этом месте, примерно, наша гидроэлектростанция.

— Гидроэлектростанция! — воскликнул Воеводин. — А ты была на ней после войны?

— Конечно, и не раз. Ее ведь восстановили сразу же после освобождения города.

— Плотину ее помнишь?

— Помню. Очень красивая плотина, совсем как…

— А сколько бычков у этой плотины? — нетерпеливо перебил се Алексей.

— Ну, этого я не знаю точно. Пять или шесть, кажется… Но что же ты так разволновался, Алеша?

Воеводин, не ответив, спросил ее:

— Не могу ли я воспользоваться твоей машиной? Мне срочно нужно побывать на этой электростанции.

— Машина Владимира Александровича, — ничего не понимая, сказала Варя. — Но если она нужна для дела, то я рискну разрешить тебе воспользоваться ею.

Спустя пятнадцать минут майор Воеводин был уже за городом. Машина почти на полной скорости неслась по шоссе вдоль реки. Было около шести часов вечера, и Алексей торопился. Конечно, невероятно, чтобы мина взорвалась именно двенадцатого мая, но чем черт не шутит!..

Воеводин всегда ругал шоферов за лихачество, но сегодня ему казалось, что машина идет недостаточно быстро. От волнения стало душно. Он снял фуражку. Ветер, со свистом врываясь в машину, ожесточенно трепал его волосы. Склонявшееся к закату солнце, ударяя в ветровое стекло, слепило глаза. Река сверкала золотой чешуей легкой зыби.

— Эх, и денек сегодня, товарищ майор! — восхищался шофер.

— Да, денек… — согласился Воеводин и вытер платком потный лоб.

Наконец показалось белое здание Краснорудской гидроэлектростанции. Майор на ходу сосчитал количество бычков плотины. Их было шесть.

— Стоп! — крикнул он шоферу, когда они поравнялись с электростанцией.

Выскочив из машины, Воеводин поспешил к дежурному инженеру.

— Какова толщина бычков вашей плотины? — без всякого предисловия начал он.

— Четыре метра, — ответил инженер, с удивлением смотря на майора. — Но зачем это вам?

— Одну минутку! — взволнованно произнес Воеводин и поспешно раскрыл блокнот.

Формулу расчета сосредоточенного заряда Алексей знал на память. На чистом листе блокнота он написал: С = ab R ³. С — это вес заряда. Воеводин обозначил его через иле и начал расшифровывать вторую половину уравнения. Ему был известен радиус бычка плотины: он составлял два метра. Кубическая степень его равнялась числу 8. Коэффициент альфа для бетонной кладки бычка при двухметровом радиусе был равен 3,5.

Каково же значение коэффициента бета? Воеводин задумался. Какой могла быть забивка и как расположены заряды? Несомненно, немецкие саперы должны были избрать самый верный способ: заряд в центре бычка и обязательно с забивкой. Тогда коэффициент бета должен быть равен единице.

Майор быстро заменил в формуле буквы цифрами:

х = 3,5 Ч 1 Ч 8 = 28 кг.

Это и был вес заряда, указанный в донесении обер-лейтенанта Гербста. Теперь не могло быть сомнений: он стоит на верном пути. Воеводин с облегчением вздохнул и тут только заметил, с каким изумлением смотрит на него инженер.

Все еще не объясняя ему, в чем дело, он попросил разрешения позвонить и побежал к телефону. В дверях почти столкнулся с капитаном Шубиным.

— Как, и вы здесь! — удивился Воеводин.

— Да, как видите, — ответил капитан. — Я хотя и не сапер, но тоже почувствовал, что тут что-то есть. Кому звонить собираетесь?

— Дружинину, да и саперов своих хочу вызвать.

— Саперов вызывайте, а Дружинину я уже позвонил, — сказал Шубин.

Воеводин торопливо набрал нужный ему номер. Подошедшему к телефону командиру взвода приказал немедленно выслать на машине два отделения саперов…

Саперы прибыли первыми, за ними — Дружинин и Варя.

В нескольких словах Воеводин рассказал о своем намерении обследовать бычки плотины.

— Вы полагаете, что заминирована только плотина? — спросил его Шубин.

— Судя по указанному в донесении количеству и весу зарядов — да. Им, собственно говоря, и незачем было минировать здание электростанции — все равно оно без плотины никуда не годится. На всякий случай мы проверим, конечно, всю территорию.

— Мне непонятно одно, — заметил Дружинин: — как же они заминировали плотину, когда она, так же как и электростанция, была взорвана нашими саперами при отступлении?

— А по-моему, тут все ясно, — ответил Воеводин. — Плотину взрывали наши саперы. Они учитывали, что рано или поздно нам же придется все это восстанавливать, поэтому взорвали только верхнюю часть бычков, а фашисты заложили мины в уцелевшую нижнюю часть.

— Тогда позвольте еще один вопрос, — продолжал Дружинин: — как получилось, что речь все время шла о заводах, а заминированной оказалась электростанция?

— И это объясняется просто. Ведь нам ничего определенного не было известно об объекте минирования. Мы только знали, что заводы находятся под угрозой взрыва. Так оно и было в действительности. Судьба заводов, в случае если бы они были восстановлены, зависела бы от состояния питающей их электростанции. Теперь это понятно, конечно, но для этого нам пришлось размотать весьма запутанный клубок.

— Выходит, Гербст неточно выполнил приказание Циллиха?

— От него и не требовалось точного выполнения, — заявил Воеводин. — Ведь Циллих поручил ему произвести минирование по собственному усмотрению.

Когда Дружинин с Шубиным отошли немного в сторону, Варя с тревогой спросила Алексея:

— Что же ты намерен теперь делать?

— Вскрою бычки и обезврежу взрыватели мин.

— Это опасно?

— Как тебе сказать…

Варя нахмурилась и строго прервала его:

— Только говори всю правду! Я хочу знать, опасно ли это.

— Опасно.

— Мина ведь должна взорваться, кажется, сегодня? Можно ли трогать ее в такой момент?

— Она может взорваться и через три месяца.

— Ты не отвечаешь на мой вопрос, Алексей. Разрешается проводить разминирование в такой критический момент?

— Видишь ли…

— Ты же всегда говорил мне правду, — снова перебила его Варя. — Разрешается разминирование?

— Не разрешается.

— И ты будешь разминировать ее сам?

— А кто же? — удивился Алексей. — Кому я доверю это дело? И как ты можешь меня спрашивать об этом?…

— Не кричи на меня, — еле сдерживая слезы, прошептала Варя. — Я твоя жена и хочу знать, на что ты идешь. Это не значит, что я удерживаю тебя. Ты здесь лучший сапер, значит, тебе и идти на этот подвиг…

Между тем саперы обнаружили в нижней части бычков плотины неоднородность кладки. Прослушивание подозрительных участков пьезостетоскопом не дало никаких результатов, и Воеводин приказал осторожно проделать брешь.

Лишь спустя час во всех шести бычках удалось разобрать заделку. Когда все приготовления были закончены, Воеводин пробрался к первому бычку. В углублении его лежала мина замедленного действия. Она была заключена в желтый деревянный ящик. Он протянул к нему руки, но взял не сразу. Одного прикосновения могло оказаться достаточно, чтобы все мгновенно взлетело на воздух.

Конечно, было страшно. Но разве мог Воеводин допустить взрыв плотины, не попытавшись спасти ее? Разве он мог допустить, чтобы город снова погрузился во тьму, как в мрачные дни фашистской оккупации, чтобы остановились уже начавшие действовать предприятия и затормозилось восстановление краснорудских заводов?…

Собрав все свое мужество, с затаенным дыханием Воеводин осторожно приподнял ящик. Руки его дрожали, и он ничего не мог с этим поделать. Челюсти сами собой стиснулись, и на скулах вздулись мускулы. Во рту пересохло. Он опирался правым коленом о край выемки, проделанной саперами в стене бычка, левую ногу держал на выступе, почти у самой воды. Река, переливаясь через плотину, шумела за спиной, обдавая ее холодными брызгами, от которых мороз пробегал по коже.

Мина была теперь у него в руках, груз тянул его вниз, а Алексею нужно было сделать движение на себя, чтобы вытащить мину из ниши. Дорога была каждая секунда, но он будто окаменел от напряжения.

По заранее обдуманному плану, он должен был опустить мину на плотик, привязанный у основания бычка, и пустить его вниз по течению, чтобы саперы расстреляли мину из винтовок вдали от гидроэлектростанции.

Желтый ящик, который Воеводин держал в руках, был плотно закупорен, но майору казалось, что он отчетливо видит цилиндрический корпус взрывателя с завинченной до отказа крышкой, раздавившей ампулу с кислотой. Едкая жидкость, в течение трех лет разъедавшая металлический стержень, вот-вот должна была завершить свою долгую работу. Боевая пружина взрывателя расправит тогда стальные суставы, готовясь вонзить жало ударника в капсюль-воспламенитель…

Часы или секунды оставались до взрыва — узнать невозможно. Ясно одно: время до этого рокового мгновения сокращалось с каждым ударом сердца, бившегося все учащеннее.

Сделав над собой усилие, Воеводин стал медленно поворачиваться всем корпусом. Будто сведенные судорогой, окостеневшие руки, описав дугу, медленно вынесли мину из ниши. Теперь нужно было осторожно снять колено с упора и, выпрямив ногу, поставить ее на самый нижний выступ бычка.

То, что так легко проделал бы Воеводин без мины, казалось теперь почти неосуществимым. Тяжелая ноша все сильнее тянула вниз, нарушая равновесие. Скользили намокшие подошвы сапог. Рябило в глазах от быстро текущей воды. Хотелось разжать руки и бросить мину в воду, но майор, стиснув зубы, предельным напряжением воли подавил минутную слабость.

Плотно прижавшись боком к стенке бычка, Воеводин медленно сполз вниз. Вскоре он уже сидел на корточках, и мина была теперь у самой воды. Не разжимая рук, майор осторожно опустил ее на плотик и тогда только перевел дыхание и рукавом гимнастерки вытер со лба холодный пот.

Остальные мины Воеводин извлекал уже спокойнее. Движения его стали решительнее, точнее. И хотя, поскользнувшись, он чуть было не упал в воду с третьей миной, уверенность в окончательной победе уже не покидала его. Только после того, как все было сделано, он почувствовал вдруг, что колени его подгибаются и руки трясутся мелкой, противной дрожью.

После он вспомнил: первой к нему подбежала Варя, но что она говорила, что он отвечал ей, не осталось в памяти.

На другой день Дружинин пригласил к себе Хмелева и сообщил ему, что нашлась наконец злополучная мина. Старый мастер вздохнул облегченно и спросил:

— А как же документ немецкий с моей подписью? Нашли его, Владимир Александрович?

— Э, да черт с ним, с этим документом! — небрежно махнул рукой Дружинин. — Не нашли мы документа. Да, видно, и не клали его туда немцы, а хотели только запугать вас. Надеялись, что страх заставит вас оберегать их тайну. Ничего не вышло, однако. Дух советский победил в вас этот страх! — И он крепко пожал руку старому кузнецу.

Открыв глаза, Евгений Курганов увидел белую стену своего маленького домика из местного пористого камня. В центре ее был четко отпечатан оранжевыми прямоугольниками тонкий переплет окна. Солнце взошло — значит, пора вставать. Но вставать не хотелось, и Евгений полежал еще немного, размышляя о недавних событиях.

Несколько дней назад экспериментальную базу, на которой Курганов работал старшим научным сотрудником, посетила специальная комиссия Бакинского энергетического института, которому база была подчинена. С тех пор Антон Кириллович Сарычев, начальник базы, и Дмитрий Астров, молодой талантливый инженер, которого Сарычев считал своим учеником и последователем, как-то вдруг изменились. Дмитрий, впрочем, всегда был не очень разговорчив, а теперь ему было над чем подумать. Но почему Сарычев стал таким раздражительным? Почему с такой неохотой отвечал на вопросы Курганова?

Евгений напряженно размышлял обо всем этом, когда кто-то довольно бесцеремонно постучал в окно. Приподнявшись на локтях, он увидел сухощавое пасмурное лицо Сарычева.

— Поднимайтесь, Евгений Николаевич, — хмуро произнес он. — На совещание в район нужно ехать. Забыл вчера предупредить вас.

— На какое совещание? — удивился Евгений.

— По вопросу орошения, — ответил Антон Кириллович, позевывая и потирая свежевыбритые щеки. — Райком партии его проводит. Приглашают персонально меня, вас, Астрова. Придется ехать. Собирайтесь. Буду ждать вас в машине.

Минут через пятнадцать Курганов был готов к отъезду. Его механик Асмар Рагимов считался лучшим шофером базы. Когда Сарычеву предстояла длительная поездка, он всегда брал его с собой. Решил он взять Рагимова и на этот раз.

Он приказал Асмару срочно вывести из фокуса параболоидную установку — солнечную машину, собирающую с помощью огромной вогнутой чаши отраженные солнечные лучи узким пучком на гелиокотле.

Асмар выключил поворотный механизм, автоматически подставляющий зеркальную поверхность параболоида потоку солнечных лучей, и он потускнел вдруг, потеряв весь свой блеск и величие.

Когда Курганов подошел к автомобилю, Астрова в нем еще не было.

— Разве Дмитрий не собрался еще? — удивленно спросил Евгений.

— Он и не собирается, — ответил Антон Кириллович, и в голосе его почувствовалось легкое раздражение. — Не могу же я приостановить все работы на базе из-за этого совещания! Вы ведь знаете, как занят сейчас Дмитрий Иванович.

— А он знает об этом совещании?

— Знает, — сквозь зубы процедил Антон Кириллович, — но ему не до того.

— Совещание пошло бы ему на пользу, — заметил Курганов, садясь в машину.

— Ну, это еще как сказать, — неопределенно произнес Сарычев и добавил, слегка понизив голос: — А уж вам-то оно на руку, конечно.

Евгений резко повернулся к Антону Кирилловичу. Глаза его вспыхнули, брови почти сошлись у переносицы. Но он сдержал раздражение и проговорил почти спокойно:

— Совещание прежде всего на руку колхозному хозяйству района!

Сарычев поморщился, но ничего не ответил.

— Поехали, Асмар! — скомандовал он шоферу.

Минут пять ехали молча. Евгений задумчиво смотрел вперед, на пыльную извилистую дорогу. Антон Кириллович откинулся на спинку сиденья и, казалось, усмехался чему-то. Повернувшись к Курганову, он спросил с наивным удивлением:

— Не понимаю, зачем мы с Астровым понадобились на этом совещании? Вы — коммунист. Для вас присутствие на нем, видимо, в обязательном порядке. Но мыто с Дмитрием Ивановичем люди беспартийные, зачем же нас требовать на совещание в районный комитет партии?

— Вас пригласили, Антон Кириллович! — возмутился Евгений. — Но вы могли бы и не ехать, если полагаете, что вопросы орошения колхозных полей — дело сугубо партийное. По-вашему выходит, что к беспартийным ученым, работающим в засушливом районе Азербайджана, вопросы эти не имеют отношения?

— Ну и колючий же вы человек! — проворчал Сарычев и недовольно отвернулся от Курганова.

Но у Евгения все бушевало внутри, и он не собирался кончать разговор.

— Нет, уж позвольте мне высказать все. Антон Кириллович! — возбужденно продолжал он. — Вы думаете, что я не понимаю, почему с некоторых пор вы изменили отношение ко мне? Простить не можете, что, по моему заявлению, комиссия из института приезжала? Но разве это было неожиданностью для вас? Разве я не требовал от вас того же, что потребовала комиссия?

Сарычев молчал, сердито насупившись, а Евгений все еще не унимался и продолжал горячо обвинять Антона Кирилловича.

— И я и другие сотрудники нашей базы не раз ведь предлагали вам вывести солнечные машины из «тепличных» условий экспериментальной базы на широкий простор колхозных полей и там завершить их испытание. Но разве вы послушались нас?

— Теперь-то вы добились своего! — зло отозвался Сарычев. — Кончилась по вашей милости научная работа. Мы превращаемся из ученых-экспериментаторов в колхозных практиков.

— Да понимаете ли вы, что говорите?! — возмутился Евгений. — Я вижу, с вами сегодня положительно невозможно разговаривать.

Курганов раздраженно отвернулся от Сарычева и, прижавшись к задней стенке сиденья, не проронил более ни слова. Молчал и Антон Кириллович. Только Асмар вполголоса напевал какую-то азербайджанскую песню. Он, казалось, был совершенно спокоен, хотя Евгений хорошо знал, как близко принимал Асмар к сердцу все, что касалось экспериментальной базы.

К зданию районного комитета партии Сарычев с Кургановым подъехали около десяти часов. Первый секретарь райкома Джафаров весело приветствовал их:

— А, ученые мужи! Салам алейкум! Вовремя приехали. Пойдемте, пора начинать совещание.

Их пригласили в президиум. Курганов сел рядом с Джафаровым, и секретарь райкома шепотом рассказывал о каждом из ораторов. Когда на трибуну вышел председатель колхоза «Первое мая» Самед Мамедов, Джафаров заметил:

— Очень интересный человек. Лучший в области селекционер хлопка!

Самед Мамедов, высокий, плотный мужчина, поправил пеструю тюбетейку на бритой голове и достал из кармана гимнастерки военного образца какую-то бумажку. Он не спеша развернул ее и деловито разгладил ладонью, но так и не взглянул на нее ни разу за все выступление. Да она и ни к чему была человеку, который говорил так горячо. Речь шла о самом близком его сердцу деле, не помнить всех деталей которого было просто невозможно. А перед ним в просторном зале сидели такие же, как и он, хлопководы, с такими же заботами и тревогами о своем хозяйстве. Затаив дыхание слушали они бесхитростную повесть о том, как колхозом «Первое мая» были превзойдены качества знаменитых сортов египетского хлопка «пима» и «маарад», как «шредер» год за годом сдавал свои позиции советским сортам хлопка.

— Сейчас мы испытываем совершенно новый сорт хлопка! — с воодушевлением говорил Самед Мамедов. — Это питомец нашего колхоза. Знали бы вы, сколько труда на него пришлось положить! Зато он теперь покажет себя. Такой урожай нам принесет, каких не было никогда! Только вот беда — засуха ему грозит. Мы орошаем хлопковые поля из местного озера, но воды в нем в этом году совсем мало. Не идет она, как раньше, самотеком на поля. Что ты тут будешь делать! Нелегко поднимать воду из озера. Много сил приходится тратить, чтобы подавать ее в арыки. А этот год особенно жаркий. Мощную водокачку нужно ставить, чтобы вдоволь напитать поля водой. Такой водокачки под рукой пока нет. Плохо дело получается! Без воды хлопок может остаться. Что делать, спрашивается? Как спасти поля? Чем подавать воду из озера?

Собрание слушало Мамедова внимательно. Чувствовалось, что и у других была такая же беда — лето в самом деле стояло исключительно засушливое, и почти все колхозы ощущали недостаток в воде.

— Вот и выходит, — продолжал Мамедов, — что не видать нам устойчивой урожайности без надежной системы орошения. Долго мы ломали голову над тем, как это лучше и дешевле сделать. Но вот недавно потолковали с одним ученым человеком о своей заботе, а он и говорит: «Дадим вам воды на поля сколько угодно». — «Кто даст?» — удивляемся мы. «Солнце даст», — отвечает ученый человек. «Солнце?! — кричу я. — Солнце, от которого сохнут наши поля?! Ты смеешься, наверно?» Но он не смеялся. Он сказал, что есть такие машины, солнечные машины, которые будут поднимать воду и орошать наши поля. Чем сильнее будет палить солнце, тем лучше будут работать эти машины!

Поправив черные с проседью усы, Самед Мамедов сияющими глазами обвел собрание, любуясь впечатлением, которое произвели эти слова. Потомив слушателей длительной паузой, он торжественно добавил:

— Солнечные машины быстро вскипятят нам воду и дадут пар! Пар заставит действовать насосы. А насосы будут поднимать воду на любую высоту. На самые засушливые участки попадет тогда вода и сделает их плодородными.

Джафаров легонько толкнул локтем Курганова и прошептал:

— Понимаете теперь, зачем вы здесь нужны?

А Самед Мамедов вдохновлялся все больше и больше. Размахивая руками, он чуть не сбросил с трибуны стакан с водой.

— Наше азербайджанское солнце, — говорил он, — может, оказывается, честно работать на наши азербайджанские колхозы. Фрукты нам сушить надо? Пожалуйста, солнце это сделает — солнечные сушилки есть для этого. Вода нужна для бани? Есть и солнечная баня, самая дешевая на свете. Кипяток нужен для чайханы? Тоже пожалуйста — солнечные кипятильники имеются. Плов сварить нужно? Опять солнце поможет: солнечная кухня существует. Заморозить мясо или рыбу требуется? Солнце холод сделает: холодильник солнечный люди придумали. Разве это не чудеса — с помощью солнца лед делать!

Самед Мамедов торопливым движением застегнул ворот гимнастерки, будто ему сразу вдруг стало холодно. Обведя всех присутствующих вдохновенным взглядом, он продолжал:

— Но это не всё. Солнце может дать нам и электрический свет. В каждом доме своя электростанция будет. Установят на крыше специальные батареи, напитаются они днем солнцем, а ночью электрический свет дадут. Вот, оказывается, какая сила в солнце! И ученые наши уже заставили эту силу служить нам. Они приручили дикое наше солнце. В уздечке оно будет теперь ходить, как добрый золотой ишак.

Слушатели довольно улыбались — речь Самеда Мамедова им понравилась. Какой-то старичок возбужденно воскликнул:

— Хороший ишак в хозяйстве всегда нужен! Давайте его нам поскорее, товарищи ученые!

На следующий день, когда Сарычев и Курганов возвращались к себе на базу, в пути их застиг ураган. Совещание закончилось еще вчера, но Сарычев заезжал к своей семье, жившей в районном центре, и Евгений вынужден был из-за этого задержаться. Едва они выехали за город, как небо быстро заволокло тучами. Частыми яркими вспышками сверкали молнии, за которыми тотчас же следовал сухой треск грозовых разрядов, словно кто-то совсем рядом сбрасывал бомбы, пытаясь подбить машину.

Горы, обычно хорошо видные, затянуло густой, непроглядной синевой. Ветер бушевал со страшной силой. Давно уже в этих краях не было такого урагана. Казалось, вот-вот оторвет он машину от шоссе и швырнет в сторону. А Асмар, не сбавляя газа, все несся вперед, будто хотел обогнать бурю.

Евгений невольно представил себе энергетическую базу: свою параболоидную установку, возвышавшуюся над каменистой площадкой; огромные участки стеклянных секций водонагревателей; похожие на гигантские пюпитры кипятильники на металлических подставках… Ветер бушевал теперь среди этих сооружений. Успеют ли сотрудники базы укрепить их, прижать ниже к земле, принять меры предосторожности?

За параболоид он почти не беспокоился. Параболоид должен выстоять: он испытывался еще в модели на очень сильную ветровую нагрузку. Но вот удержат ли тормоза его поворотный механизм?

— Может быть, переждем ураган? — не оборачиваясь к Курганову, спросил Сарычев.

— Чего пережидать? — удивился Евгений. — Такая буря может беды натворить на базе. Спешить надо!

В это время на крутом повороте шоссе сильный порыв ветра так свирепо обрушился на машину, что развернул ее поперек дороги.

Сарычев ударился головой о ветровое стекло и, ругаясь, воскликнул:

— Стоп! Никуда больше не поедем. Хватит с меня этой сумасшедшей гонки!..

Он приказал Асмару остановиться, сердито распахнул дверцу и вылез из машины.

— Перепугался начальник, — негромко произнес Асмар.

Курганов тоже вышел из машины и решительно заявил Сарычеву:

— Вы можете оставаться здесь и пережидать бурю — это дело ваше, а мне позвольте ехать на базу.

Не отвечая Евгению, Сарычев крикнул шоферу:

— Асмар, поставь машину в надежное место!

— Нет тут надежного места, Антон Кириллович, — ответил Асмар. — Вперед нужно ехать. Километров через пять поселок будет.

Сарычев выругался, плюнул с досадой и вернулся в машину.

— Только ты не гони так, Асмар!.. — сказал он строго и повернулся наконец к Курганову. — Не думаете ли вы, Евгений Николаевич, что я меньше вас беспокоюсь за судьбу вверенной мне базы? — В его голосе звучала ирония.

— Нужно торопиться, Антон Кириллович, — настаивал Курганов. — Такой силы ветер может многие наши солнечные установки повредить, а мы именно теперь должны быть во всеоружии нашей техники. После этого совещания вы, наверно, поняли, чего ждут от нас колхозы. Наша задача — всеми средствами помочь местным колхозам. Это и будет лучшим аттестатом зрелости для всех наших солнечных машин.

— У нас нет пока средств для серьезной помощи колхозам! — сердито ответил Сарычев, с тревогой следя за извилистой дорогой и нервно вздрагивая при каждом крутом повороте машины.

— Нет, есть, Антон Кириллович! — горячо возразил Евгений. — Это ведь признано комиссией.

— Да что вы на каждом слове «комиссия» да «комиссия»! — вспылил Сарычев, повернув к Курганову бледное, злое лицо. — Не потому ли, что она вынесла решение в вашу пользу?

Кровь бросилась Евгению в голову, но он лишь крепко, до боли сжал кулаки и ответил:

— Меня не выведут из терпения ваши оскорбления, Антон Кириллович. Не в личных интересах теперь дело. Во что бы то ни стало нужно помочь колхозу «Первое мая». Он ведь готовит первосортные семена для хлопководческих районов всего Азербайджана.

— Помочь! — всплеснув руками, воскликнул Сарычев. — Чем помочь? Разве заняться установкой одного только вашего параболоида? Но для этого нужно будет забросить все остальные научные работы. Нет, на это я не согласен. Я ученый, и моя главная задача — экспериментировать, искать новые технические средства, а готовые машины пусть устанавливают в колхозах или в других местах инженеры-практики.

— Как же вы будете искать новые технические средства, — удивился Евгений, — если даже не знаете, в каких именно средствах нуждается наше народное хозяйство? Извините меня за резкость, но вы просто отстали от жизни на вашей базе, заплесневели… Всем ясно, и, видимо, Астрову в том числе, что фотоэлектрические батареи, в которые вы так влюблены, не могут пока дать большего, чем они дают на сегодняшний день. Этого, конечно, мало, но и этому уже можно было бы найти практическое применение. А вы знать ничего не хотите, опротестовали мнение комиссии, отказываетесь выполнять ее решения…

— Да, отказываюсь! — почти выкрикнул Сарычев, нервно передернув плечами. — Вы читали, что пишут иранцы об Астрове в своем журнале «Лайт»?

— Я не читаю этого иранского журнала, издающегося почему-то на английском языке, — ответил Евгений.

— На английском языке они печатают лишь часть тиража в знак признательности американской фирме, субсидирующей их научно-техническое общество… — пояснил Сарычев. — Но не в этом дело. В одной из последних статей о проблеме использования солнечной энергии они очень высоко оценили фотоэлектрические батареи Дмитрия Ивановича Астрова, с которыми познакомился автор статьи, крупный иранский ученый Шарифи, побывавший, как вы знаете, у нас на базе весной этого года. Имя Дмитрия Астрова поставлено в его статье рядом с именем знаменитого американского инженера Орсона Клиффорда.

С удивлением смотрел Евгений на Сарычева. Ему, оказывается, было приятно, что Астрова не только хвалили в иностранном журнале, но и ставили рядом с Орсоном Клиффордом!

С трудом сдерживая раздражение, Евгений отвернулся к окну машины и стал рассеянно смотреть, как ветер гонит по дороге листья платанов и пригибает к самой земле кусты полыни и лакрицы.

Гром все еще грохотал изредка, но дождя не было, и воздух стал тусклым от пыли. Буря поднимала с земли не только песок, но и мелкий гравий, швыряя его на крышу и в борта машины.

— Вон там, за скалой, подветренное место, — обратился к Сарычеву Асмар. — Если хотите, переждать можно, только опасности для машины нет никакой. Я еще и не в такую бурю ездил.

— Мне дела нет, в какую бурю ты ездил! — сердито отозвался Сарычев. — С твоим темпераментом ничего не стоит насмерть загнать машину. Ставь-ка ее в затишье! Нечего лететь очертя голову.

Асмар подчинился приказанию Антона Кирилловича, и машина простояла минут тридцать за высокой скалой. Евгений с тревогой наблюдал, как неслись по небу растерзанные бурей облака, закрывая временами солнце, потускневшее от пыли.

«Если тормоз не выдержит напора ветра, — взволнованно думал он, — параболоид развернется по солнцу и начнет нагревать котел, а в котле почти нет воды. Мы ведь перекрыли его питательные трубы…»

— Похоже, что спадает ветер, — заметил Асмар. — Поедем, может быть?

Евгению тоже показалось, что ветер дул уже не с той яростью, как прежде.

— Беспокойная у тебя душа, Асмар! — проговорил Сарычев. — Заводи машину.

Когда Асмар снова выехал на шоссе, не было уже никаких сомнений, что буря унимается, хотя ветер все еще гнал по дороге опавшие листья и колючие ветки кустарника, захлестывая крупным песком борта машины.

Однако ехать пришлось недолго: машина снова вдруг остановилась.

— Что такое? — заворчал Сарычев. — Что еще за наваждение?

— Не наваждение, а форменное наводнение, — ответил Асмар. — Ливень был в горах, и река, через которую нужно переезжать, разлилась. Теперь придется подождать, пока войдет в норму.

Асмар отвел машину в сторону и заглушил мотор. Затем подошел к кромке воды и сделал отметку.

— У нас часто так бывает, — успокоительно заметил он. — Кавказские реки горячий темперамент имеют.

Пришлось снова ждать. Евгений нетерпеливо стал прохаживаться по шоссе. Сарычев остался в машине. Подняв воротник плаща и надвинув шляпу на глаза, он, казалось, задремал.

Между тем Асмар, все время наблюдавший за своей отметкой у границы воды, весело крикнул:

— Нагулялась вода, домой пошла!

Вода в самом деле стала медленно отползать, оставляя позади себя небольшие лужицы в выбоинах асфальта да влажный след на сером полотне дороги.

— Ну, как, поехали? — спросил Асмар, открывая дверцу машины и обращаясь к Сарычеву.

— Поехали, — ответил Антон Кириллович.

Подъезжая к экспериментальной базе, Курганов еще издали увидел на сером фоне горных хребтов ослепительное сверкание своего параболоида. Его огромная чаша, обращенная к солнцу зеркальной поверхностью, была высоко поднята над землей стальной мачтой на железобетонном постаменте.

Сарычев спросил о чем-то Евгения, но тот был так обеспокоен сиянием параболоида, что не понял даже, о чем спрашивает Антон Кириллович. Сердце сжалось тревожно от предчувствия беды. Он готов был крикнуть Асмару, чтобы тот ехал быстрее, но механик и сам погнал вдруг машину с предельной скоростью.

Обернувшись к Курганову, он произнес взволнованно:

— Не беспокойтесь, Евгений Николаевич: в котле имеется большой запас воды. К тому же кто-нибудь на базе должен же догадаться открыть питательные трубы! Не волнуйтесь, пожалуйста…

Асмар, видимо, хотел успокоить Курганова, но голос его так дрожал, что это обеспокоило Евгения еще больше.

Но вот наконец машина миновала каменную ограду базы, обогнула огромные стеклянные секции солнечных водонагревателей и остановилась возле дома Сарычева. Евгений выскочил из машины одновременно с Асмаром, и они, обгоняя друг друга, побежали к параболоиду. Еще издали Евгений заметил, что гелиокотел над зеркальным отражателем параболоида слегка парит.

«Выходит, что в котле и в самом деле есть вода», — с облегчением подумал он.

Асмар в это время был уже у питательной трубы параболоида и радостно закричал:

— Все в порядке, Евгений Николаевич! Правильно я говорил — есть вода в паровом котле.

Асмар теперь только перевел дух и вытер мокрый лоб, вспотевший не столько от бега, сколько от волнения.

Гелиокотел был гордостью Энергетического института. Его конструировали вместе с Кургановым еще несколько молодых инженеров, бывших однокурсников его по факультету гелиоэнергетики. Проблема создания такого котла возникла у них давно, почти одновременно с проблемой собирания с помощью параболоидных зеркал солнечной энергии в одну точку — в фокус.

Вопрос о том, как сохранить солнечное тепло, был не из легких. Тепловая энергия, как известно, самая неустойчивая, ее нелегко уберечь от потерь. Долго бились над этой задачей молодые конструкторы, прежде чем разработали надежную систему самоизоляции.

Гелиокотел они построили по принципу абсолютно черного тела, которое полностью поглощает все падающие на него лучи любой длины. В природе такого тела не существует. Даже сажа, кажущаяся глазу совершенно черной, отражает все же некоторое количество света. Абсолютно черное тело создано физиками искусственно. Оно представляет собой непрозрачный полый шар, внутрь которого через маленькое отверстие падает свет. Попав на внутреннюю полость шара, луч частично поглотится ею, частично отразится и попадет на другую стенку, где с ним произойдет то же самое. И так до тех пор, пока весь свет не окажется поглощенным. Обратного пути световому лучу из этого шара нет.

По принципу такой своеобразной мышеловки и построили молодые советские гелиоэнергетики солнечный котел. Поверхности нагрева они расположили в нем таким образом, что тепловая энергия, попав в котел, уже не могла найти пути назад. Тепло, которое терялось в нем одной поверхностью, поглощалось другими поверхностями и, не проникая за пределы котла, целиком уходило на образование пара из воды, поступающей в котел по питательным трубам.

Буря чуть не погубила этот труд, но теперь все, кажется, обошлось благополучно, и Евгений вздохнул облегченно.

Солнце между тем склонилось к закату. Горы помрачнели, стали суровыми, резкие тени легли в их расщелинах, заострились контуры. Жара начала спадать, но параболоидное зеркало все еще продолжало автоматически вращаться вслед за солнцем, будто огромные пригоршни, подставляя свою вогнутую поверхность потоку солнечных лучей.

Только когда солнце совсем скрылось за горами, потускнел, потух и параболоидный отражатель. В нем не стало уже того блеска, того ослепительного сияния, которое делало его величественным. В вогнутой зеркальной поверхности его причудливо отражались теперь только горы, резко очерченные лучами зашедшего за них солнца, да пурпурные облака вечернего неба.

Домик Астрова был метрах в трехстах от параболоида Курганова. Евгений хорошо видел издали его открытую настежь дверь и распахнутые окна. Это было необычно, и он поспешил к домику Дмитрия.

— Дмитрий! — окликнул Евгений Астрова, подойдя к окну.

Было уже темно. В квартире Антона Кирилловича горел свет. Он писал что-то за своим огромным письменным столом, уставленным разными безделушками. Через окно Курганову было видно его сухое, узкое лицо, склонившееся над какой-то бумагой.

Евгений постучал в оконное стекло. Сарычев вздрогнул и, щуря близорукие глаза, стал всматриваться в темноту.

— Кто там? — спросил он. — А, это вы, Евгений Николаевич? Заходите.

Курганов вошел. Антон Кириллович предложил ему камышовое кресло и коротко спросил:

— По поводу Дмитрия Ивановича?

— Да, — ответил Евгений, все еще не садясь в предложенное кресло. — Что бы это могло значить, Антон Кириллович?

У Сарычева было бледное лицо, в глазах светился тревожный огонек.

— Ничего не могу понять… — растерянно проговорил он.

— Но все-таки, — настаивал Курганов, — есть же у вас какое-нибудь предположение? Он ваш ученик, так что вы лучше других должны его знать. Кроме того, в последние дни…

— Вот именно, в «последние дни»! — вспыхнул вдруг Сарычев. — Не результат ли это «последних дней»?

— Объясните яснее, — нахмурился Курганов, не совсем еще понимая мысль Сарычева, но уже догадываясь, к чему он клонит.

Антон Кириллович ответил не сразу. Помолчав, он произнес медленно, с трудом подбирая нужные слова:

— Я полагаю, что его сильно обидело решение комиссии. Совершеннейшей бестактностью было с их стороны заявить Дмитрию Ивановичу, что он занимается бесплодными экспериментами…

— Зачем же вы утрируете так заявление комиссии? — возмутился Евгений. — Никто не говорил Дмитрию о бесплодности его экспериментов. Ему лишь посоветовали не спешить с постановкой новых опытов, а серьезно изучить уже достигнутые результаты. Я лично считаю это мудрым советом. Ведь в последний год Дмитрий почти не продвинулся вперед в своих поисках сверхсветочувствительного металла для фотоэлементов. Он попросту топтался на месте, нервничал и, видимо, совершал ошибки. Ему нужно было переменить тактику в достижении своей главной цели: заняться временно другим делом, попытаться реализовать уже достигнутые результаты, и, кто знает, может быть, это подсказало бы ему новое, более удачное решение трудной задачи. Что же обидного в таком совете комиссии?

Антон Кириллович нервно теребил какую-то бумажку. Не глядя на Курганова, он заметил раздраженно:

— Вам не понять этого, Евгений Николаевич, а я это очень остро чувствую… Когда я в одиночку трудился над этой проблемой, надо мною просто посмеивались, обрекая всю мою идею на полную неудачу. Вы представить себе не можете, как это было обидно!.. — Антон Кириллович резко поднялся. — Но в отношении меня это еще было понятно, — продолжал он, немного успокоившись. — Я достиг лишь ничтожных результатов: коэффициент полезного действия моих фотоэлектрических батарей составлял не более полутора — двух процентов. А ведь Астров добился большего! Он уже аккумулирует с помощью фотоэлементов электрический ток довольно значительной силы и достиг бы вскоре еще больших успехов. — Антон Кириллович тяжело вздохнул и добавил, понизив голос: — И вот, вместо того чтобы поддержать талантливого ученого, ему становятся поперек дороги…

— Кто становится! — почти выкрикнул Евгений, начиная терять терпение. — Что за ересь вы несете, Антон Кириллович! Честное слово, у меня такое впечатление, что вы сами кружите голову Астрову. Во что бы то ни стало хотите доказать всем, что идея использования солнечной энергии с помощью фотоэффекта чуть ли не единственно верная и, главное, легко осуществимая. Воспользовавшись первыми успехами Астрова, вы уже видите скорую и полную его победу, суетитесь, спешите, торопите Дмитрия. Но ведь это же несерьезно!

Сарычев сидел, нахмурившись, ссутулясь и как-то вдруг постарев. Он хотел возразить Курганову, но Евгений решительно перебил его:

— Нет, уж вы выслушайте меня до конца. Нечасто случается такой откровенный разговор. Мне кажется, что ошибка ваша в том, что вы единолично хотите решить эту трудную проблему. Отсюда, видимо, и спешка ваша, и суета, и даже, пожалуй, обидчивость. Вас ведь, по-моему, в этом именно и обвиняли всегда, а во-Есе не в том, что вы взялись за безнадежное дело. Мне кажется, что решение этой задачи посильно только большому, дружному коллективу. Ведь ясно уже теперь, что вам не обойтись без опытных химиков в поисках светочувствительных металлов для фотоэлементов. Да и многие другие вопросы гораздо легче было бы решить сообща. Вы-то этого, может быть, уже и не в состоянии понять, но Дмитрий поймет рано или поздно. Откровенный разговор с председателем комиссии, мне кажется, открыл ему глаза на многое. Не сгущаете ли вы краски, предполагая, что он обиделся за что-то…

— Я не предполагаю, — раздраженно перебил Евгения Сарычев, — я убежден в этом! Он имел намерение поехать в институт и лично директору высказать свое возмущение.

— Он намеревался или вы пытались внушить ему такую мысль? — с усмешкой спросил Евгений.

Сарычев резко ударил рукой по столу:

— Да что же это такое, в конце концов!.. Допрос, что ли? — Голос его прерывался от волнения. Пальцы рук заметно дрожали, и он убрал их со стола. — Вы не смеете так разговаривать со мной! — продолжал Антон Кириллович, доставая из кожаной папки, лежавшей перед ним, какую-то бумажку. — Вот текст телеграммы, которую я послал в институт. Астров мог уехать с дневным поездом и к вечеру быть в Баку. Значит, ночью или завтра утром мы уже можем получить сообщение, что он в институте.

— Вас успокаивает такое предположение? — спросил Евгений, пристально посмотрев в глаза Антону Кирилловичу.

— К сожалению, это единственное, что можно предположить, — ответил Сарычев.

— А меня не успокаивает! — решительно тряхнул головой Евгений и встал с кресла. — Не могу я поверить, чтобы Астров уехал тайком, не сообщив никому о своем отъезде, не оставив вам записки… — Направляясь к двери, он добавил: — Прошу вас, Антон Кириллович, как только придет ответная телеграмма из института, поставить меня в известность.

Секретарь партийной организации экспериментальной базы несколько дней назад срочно уехал к директору института, и Курганов временно замещал его. Он хорошо понимал, какая ответственность ложилась на него в связи с исчезновением Дмитрия Астрова, и готов был действовать самым решительным образом. В тот же вечер Евгений имел обстоятельный разговор почти со всеми сотрудниками базы, но это не прибавило ничего нового к тому, что он уже знал сам.

Было совсем поздно, когда Евгений направился к своему домику. Он уже открыл дверь и перешагнул было через порог, когда его окликнул комендант базы:

— Подожди минутку, Женя! Серьезный разговор есть.

Евгений обернулся и еле различил в темноте мощную фигуру Рустама.

— Давай сядем, — предложил Рустам, опускаясь на скамеечку под молодой чинарой, росшей возле домика Курганова. — Вопрос к тебе сначала будет: узнал что-нибудь новое о Мите?

— Нет, не узнал, — ответил Евгений, садясь рядом с Рустамом.

— Вот что я тебе тогда скажу, — почему-то понизив голос до шепота, произнес комендант: — если Митя ушел куда-нибудь, то ушел до урагана.

— Почему ты так думаешь? — удивленно спросил Евгений.

— Плащ его в шкафу висит. Не мог он без плаща уйти в такую бурю.

— Разве дождь был?

— Зачем дождь? Не было дождя. Солнце почти все время светило. Зато пыль была сильная. От пыли он обязательно надел бы плащ. Ты учти это… Ну, а я пойду, начальник приказал на телеграф ехать. Телеграммы какой-то никак не может дождаться.

В плохом настроении вошел Евгений в свою комнату. Было уже поздно, но он не ложился спать. Он просто не мог бы заснуть в таком состоянии. Очень скверно было на душе. Не верилось, чтобы Дмитрий мог тайно сбежать куда-то, затаив обиду. Антон Кириллович надеялся, что он уехал к директору института, а Евгений все больше сомневался в этом. Но где же он, в таком случае? Куда исчез так таинственно?

Евгений стал перебирать в памяти все события сегодняшнего дня. Невольно вспомнилась комната Дмитрия, в которой царил странный беспорядок. Возможно, конечно, что ветер во время бури ворвался в открытое окно. Но, может быть, приключилось другое? Он попытался представить себе, что же еще могло произойти в домике Астрова, и у него тревожно заныло сердце.

Заснул он поздно: во втором часу ночи. Спал неспокойно, видел нелепые, отрывочные сны. Проснувшись ранним утром, поспешно умылся и вышел на небольшое крылечко. Солнце только еще всходило из-за горных вершин. Косые лучи его были нежны и не несли пока испепеляющего зноя, а параболоидное зеркало уже жадно ловило их, автоматически поворачиваясь вслед за солнцем, подобно гигантскому гелиотропу.

Оторвав наконец взгляд от параболоидной установки, Евгений посмотрел на дорогу, находящуюся в километре от энергетической базы. Дорога вела на горные пастбища, и по ней величественно двигались один за другим двугорбые верблюды. Они шли размеренным широким шагом, торжественно, как на параде, и сложная система колокольчиков на гордо выпяченных шеях животных мерно покачивалась в такт их движениям.

Залюбовавшись этой экзотической картиной, Евгений постоял немного в задумчивости, вспоминая события вчерашнего дня, и решил снова зайти в домик Дмитрия. Нужно было точно установить, чем вызван беспорядок в его комнате. Подходя к домику Астрова, он еще издали заметил, что кто-то уже побывал в нем. Окна теперь оказались закрытыми, дверь была захлопнута. Внутри тоже все было приведено в порядок: стул поднят, разлитая тушь вытерта, бумаги и чертежи положены на место.

Евгению казалось, что если Дмитрий действительно уехал, то он должен был непременно оставить хоть записку. Он стал торопливо рыться в ящиках письменного стола Астрова, перелистывать страницы его настольного блокнота и календаря, но все было тщетно.

Когда полчаса спустя Курганов выходил из домика Дмитрия, он чуть было не столкнулся с Муратовым.

— Не вы ли это навели порядок у Дмитрия Ивановича? — поинтересовался Курганов.

— Нет, — ответил Муратов. — Тут чуть свет был сам начальник, товарищ Сарычев, а затем дядя Рустам приходил. Видимо, это Антон Кириллович приказал ему убрать квартиру Дмитрия Ивановича.

Евгений поспешил попрощаться с техником и торопливо пошел к своему параболоиду. Нужно было дать указания механику Асмару о ремонте поворотного механизма.

Асмар был уже на месте и регулировал тормозную систему. Обычно очень разговорчивый и веселый, он теперь показался Евгению задумчивым и хмурым. Сдержанно поздоровавшись, он снова принялся крепить какую-то гайку, не задав ни одного из своих бесконечных вопросов, которыми обычно засыпал Курганова во время работы.

Удивленный молчаливостью своего механика, Евгений поинтересовался:

— Что это вы скучным таким стали, Асмар?

— Никак в себя прийти не могу после урагана. Такой замечательный солнечный котел изобрели люди, а он чуть-чуть не погиб.

— Но ведь все обошлось благополучно. Асмар тяжело вздохнул и ничего не ответил.

— Расскажите лучше, как обстоит дело с заданием, которое я дал вам вчера? — спросил Курганов.

— Все сделал, как вы велели, — ответил Асмар. — Был на автобусной станции, расспрашивал и начальника Джангирова и кассиршу Иззету. Говорят, что ни в тот день, ни позже не видели Дмитрия Ивановича. А их станция самая ближняя к нам. До следующей километра три будет.

— Странно! — пробормотал Евгений.

— Очень странно, — согласился Асмар. — Не пошел же Дмитрий Иванович пешком, когда по шоссе автобусы ходят? А если его автобус не устраивал, мог бы лошадь взять. Накануне он ездил ведь куда-то на Мюнаджиме.

Евгений промолчал, а Асмар добавил:

— Да и не мог он пешком уйти незамеченным. Ему обязательно нужно было бы мимо домика Алима пройти, и тот непременно бы его заметил: у него пес очень злой и на всех прохожих обязательно бросается. Недаром старик Алим прозвал его Фаррашем — полицейским, значит.

— Ну, а насчет телеграммы как, поинтересовались?

— Поинтересовался. Не получил еще Антон Кириллович ответа из института.

Сделав несколько распоряжений Асмару, Курганов пошел помочь остальным работникам базы, приводившим в порядок солнечные машины.

Вчерашний ураган был необычен по силе для здешних мест, однако он не причинил базе больших разрушений. Немного пострадало только солнечное хозяйство инженера Назимова, которое состояло из самых разнообразных систем водонагревателей, кипятильников и горячих ящиков. Наружные поверхности их составляли стеклянные перекрытия общей площадью в сотни квадратных метров.

Принцип, с помощью которого инженер Назимов улавливал солнечную энергию, был очень прост, но остроумен. Назимов ловил солнце так же ловко, как птицелов птичек. Даже лучше, безошибочнее. Силок у него был самый незатейливый: обыкновенный ящик больших размеров с черной внутренней поверхностью, а сверху — самое обыкновенное оконное стекло. Оно свободно пропускало солнечные лучи с длиной волн в пределах от 0,4 до 2,5 микрона. Лучи эти, попав затем на зачерненное дно ящика, нагревали там водяные трубы до ста и более градусов. Это вызывало тепловое излучение с длиной волн от трех до шести микрон, то есть сверх той нормы, которую пропускало стекло. Солнечная энергия, таким образом, попав в горячий ящик, не находила выхода назад и оказывалась в ловушке.

Таков был принцип почти всех солнечных установок Гасана Назимова, уже имевших довольно широкое применение в народном хозяйстве страны. С их помощью можно было кипятить воду для самых разнообразных целей, варить пищу, сушить фрукты и овощи, отапливать здания, производить искусственный лед для охлаждения складов со скоропортящимися продуктами. На экспериментальной базе теперь только усовершенствовали эти машины и комбинировали их с другими гелиоустановками.

Евгений Курганов искренне любил разнообразное «солнечное хозяйство» базы. Его товарищи по работе были здесь ловцами солнечной энергии, но каждый ловил ее собственным способом, и каждый способ был по-своему остроумен. Гелиоэнергетики базы экспериментировали тут над солнечными лучами так же, как в биологических лабораториях экспериментируют над кроликами и морскими свинками. Они то заточали солнечный луч в стеклянные клетки, то собирали в ослепительные пучки зеркальными линзами; выжимали из него то тепло, то холод, заставляя нагревать воду и давать пар, бежать по проводам электрическим током…

В последнее время Курганов был так занят своим параболоидом, что почти не интересовался состоянием всего хозяйства энергетической базы в целом, но теперь, помогая своим товарищам ликвидировать последствия урагана, он как-то особенно ясно почувствовал, как много ими уже сделано.

Евгений ходил мимо всей этой техники, и ему становилось досадно, что она все еще числилась только экспериментальной: ведь совсем рядом были колхозы, которые остро нуждались в такой технике и послужили бы для нее той питательной средой, без которой она могла захиреть здесь, в «тепличных» условиях экспериментальной базы.

Будто прочитав мысли Евгения, инженер Назимов, находившийся неподалеку, подошел к нему и заметил раздраженно:

— Закиснем мы тут, Женя! Положительно не понимаю, почему Сарычев противодействует нашему «выходу в люди». Порой мне кажется, что Антон Кириллович побаивается этого выхода, так как по натуре он типичный кабинетный ученый. Стадия эксперимента всегда тянется у нас удивительно долго, я бы даже сказал — преступно долго.

Курганов не успел ответить Назимову, так как в это время к нему подбежал Рустам и сообщил, еле переводя дух:

— Телеграмма пришла из института! Наверно, важное что-то…

— Прости меня, Гасан, — поспешно извинился Евгений. — Поговорим об этом попозже. Мне сейчас срочно нужно к Сарычеву.

И Курганов торопливо зашагал к домику Антона Кирилловича.

Лицо Антона Кирилловича показалось Евгению бледнее обыкновенного. В руках он держал распечатанный бланк телеграммы и, видимо, хотел спрятать его в ящик письменного стола, когда неожиданно вошел Курганов.

— Ну, что они пишут? — нетерпеливо спросил Евгений.

— Оказывается, Дмитрий Иванович не прибыл еще в Баку, — ответил Антон Кириллович.

Курганов почувствовал смущение в его голосе.

— То есть, как это «не прибыл еще»?! — воскликнул Евгений. — Он десять раз за это время мог прибыть, если бы на самом деле собирался туда.

— А я уверен все-таки, что он именно туда уехал, — хмуро ответил Антон Кириллович. — Просто не успел, наверно, зайти к директору. Я домой к нему, матери его, дополнительную телеграмму послал.

Евгений не хотел уже больше ничего слушать. Ни малейшего сомнения в том, что Астров не поехал в институт, не оставалось теперь.

— Нет, уж вы не придумывайте больше никаких объяснений! — убежденно заявил он. — Быть этого не может, чтобы Дмитрий тотчас же не зашел к директору или хотя бы не позвонил ему о своем приезде.

— А я повторяю, — заметно нервничая, произнес Антон Кириллович, — это единственное реальное объяснение отсутствия Дмитрия Ивановича. Он не мог поступить иначе. Ведь вы причинили ему глубокую обиду, Евгений Николаевич!

— Как, и я тоже причинил ему обиду? — удивился Евгений. — Уже не только комиссия, но и я, значит?

— Да, в какой-то мере, — не совсем уверенно ответил Сарычев. — То, что комиссия высоко оценила не его, а именно вашу солнечную установку, не могло не обидеть Дмитрия Ивановича. Ведь его решение проблемы гораздо оригинальнее вашего, хотя оно и не завершено пока.

— Так вот вы, оказывается, с какой точки зрения смотрите на поступки Дмитрия… — задумчиво произнес Евгений и удивленно посмотрел на Сарычева.

— Можно подумать, что вам пришла более удачная догадка, — усмехнулся Антон Кириллович.

— Нет, мне не пришло еще удачной догадки, — спокойно ответил Евгений, — но я пришел к твердому убеждению, что нужно немедленно ехать в район и поставить в известность о случившемся и райком партии и органы милиции.

— Ну что же, поезжайте, — равнодушно отозвался Сарычев. — Только я полагаю, что все это напрасно.

Курганов не стал его больше слушать, открыл дверь и торопливо сбежал вниз по ступенькам веранды. Разыскав Асмара, он приказал ему немедленно приготовить машину для поездки в районный центр.

Когда спустя несколько минут Евгений садился в машину, к нему поспешно подошел Назимов.

— Ты куда, Женя? — спросил он. — Не в город ли?

— В город.

— Насчет Мити?

Курганов утвердительно кивнул головой.

— Правильно! — одобрил Назимов решение Евгения и протянул ему свою смуглую руку. — Поезжай обязательно. Как вспомню я иранский журнал, в котором Дмитрия хвалили, всякие подозрения в голову лезут. Припоминается мне, что этот иранский ученый Шарифи, автор статьи об Астрове, уж очень увивался вокруг него, когда нашу базу посетил. Похоже, что интересуются Дмитрием за границей. Как ты полагаешь?

— Похоже, — согласился Евгений.

— Ты обрати внимание кого следует на это обстоятельство. Понял?

— Понял, Гасан.

— Ну, поезжай! — Назимов снова протянул руку Евгению. — Желаю успеха!

В полдень Курганов прибыл в районный центр и, оставив машину у знакомого инженера, пешком пошел в районный комитет партии. Джафаров принял его с обычным своим радушием:

— Привет, привет покорителю солнца! Так и знал, что скоро заглянете. Ну, с чем приехал? Как решение совещания выполнять собираетесь? В какой колхоз пошлете на практику ваших солнечных питомцев?

— Столько вопросов, что не знаю, на какой раньше ответить, — отшучивался Евгений.

— Чаще приезжайте — меньше вопросов будет! — засмеялся Джафаров. — А пока вы с мыслями соберетесь, прошу новый сорт местного вина отведать. Только что были у меня эксперты-дегустаторы, дали высокую оценку.

На столе секретаря райкома стояли большой кувшин и два стакана. Джафаров осторожно, стараясь не накапать на стол, наполнил их густой темно-красной жидкостью и, чокнувшись с Кургановым, воскликнул:

— За успех внедрения солнечных машин в хлопководческие колхозы!.. Ну как? — с любопытством спросил он, когда Евгений отпил несколько глотков.

Вино Курганову понравилось, и он похвалил его.

— А ведь мы освоили его из самого захудалого сорта винограда, — улыбнулся Джафаров. — Все специалисты в один голос заявляли, что не годится такой виноград для хорошего вина. А вот наши колхозные селекционеры-мичуринцы обнаружили в нем хорошие стороны, развили их и вывели новый сорт, так что мы теперь дадим государству не только самое дешевое, но и очень хорошее вино из этого винограда.

Позвав девушку из соседней комнаты, Джафаров попросил ее убрать вино и обратился к Курганову:

— Ну, а теперь жду ответов на мои вопросы.

Курганов был смущен. Стыдно было признаться, что ничего еще не сделано, но Евгений подробно рассказал о положении на экспериментальной базе и попросил совета и помощи в поисках Астрова. Джафаров выслушал его внимательно, прошелся в задумчивости по кабинету и спокойно заметил:

— О журнале «Лайт», в котором упоминается имя Астрова, знаю. Мне думается, что автор статьи об Астрове, инженер Шарифи, побывавший уже у вас на базе, собирается что-то позаимствовать у него. С этой-то целью и расточаются, видимо, похвалы по адресу Астрова на страницах журнала «Лайт».

Джафаров снова принялся прохаживаться по комнате, сосредоточенно наморщив лоб. Евгений молчал. Слова секретаря райкома не успокоили его — напротив, еще больше усилили тревогу.

— И знаете, что еще заставляет меня насторожиться? — спросил Джафаров. — Американский инженер Орсан Клиффорд, имя которого в статье Шарифи стоит рядом с именем Астрова. Он находится, оказывается, в Иране и работает теперь вместе с Шарифи над конструкцией какой-то новой солнечной машины.

— Так вы полагаете, — еле сдерживая волнение, спросил Евгений, — что исчезновение Астрова находится в какой-то связи?…

— Нет, нет, я пока ничего не могу утверждать, — торопливо перебил Курганова Джафаров и, помолчав немного, заявил решительно: — Вот что нужно сделать: с Керимовым следует посоветоваться. Керимов — это начальник районного отделения Министерства внутренних дел. Попробую пригласить его сюда.

Джафаров снял трубку и набрал нужный ему номер телефона. По разговору его Евгений догадался, что Керимов у себя и обещает зайти к секретарю райкома.

Минут через пять в кабинет Джафарова вошел высокий смуглый мужчина в военной форме.

— Капитан Керимов, — представил его секретарь райкома Курганову.

У Керимова были строгие, внимательные глаза с лучиками морщинок на скулах. Он слушал Курганова сосредоточенно, делая изредка какие-то пометки в своем блокноте.

— Мы займемся этим делом, — сказал он наконец и, задав Курганову несколько вопросов, попрощался и ушел.

А Джафаров все еще ходил по комнате, размышляя о чем-то.

— Это, конечно, хорошо, что мы сообщили обо всем Керимову… — задумчиво произнес он. — Только мне кажется, что, может быть, мы не с того конца ищем Астрова. Я, правда, очень мало его знаю, но кажется мне почему-то, что он не только талантливый, но и душевно хороший человек. Так это?

— Да, конечно! — горячо подтвердил Курганов. — Дмитрий, безусловно, хороший, честный человек!

— Значит, в характере его, как я понимаю, должна преобладать светлая линия?

— Вне всяких сомнений.

— Так, очень хорошо! — оживился секретарь райкома. — А как же вы искали Астрова до сих пор? Ведь вы искали его, исходя из теневых сторон его характера?

— Не совсем понимаю вас, товарищ Джафаров.

— Вы полагали, кажется, что он обиделся на что-то? А верное ли это предположение, если Астров действительно хороший, подлинно советский человек?

— Но ведь не все так думали, — возразил Евгений. — Это Сарычев только думал, что он обиделся…

— Думали-то, может быть, и не все, — заметил Джафаров, — а искали все, исходя только из этого предположения. Так ведь?

— Да, пожалуй, — смущенно признался Евгений.

— В том и была, по-моему, главная ваша ошибка, — продолжал развивать свою мысль Джафаров. — В поисках Астрова правильнее, видимо, исходить из другого принципа. Нужно не на эгоизм его ориентироваться, не на обиду, а на иные, светлые чувства. — Джафаров снова посмотрел на Евгения, улыбнулся и спросил: — Знаете, о ком я сейчас невольно подумал? О Самеде Мамедове. Интересует меня, кто зародил в нем мечту о солнечных машинах. Я не говорил с ним об этом. Вы тоже, кажется, не беседовали? Сарычев и подавно не снизошел бы до такого разговора с председателем колхоза. В книгах Мамедов тоже, пожалуй, этого не вычитал. К тому же мне показалось, что он имел в виду именно вашу энергетическую базу. Вот я и думаю: не Астров ли заразил Мамедова этой мечтой?

— Хорошая мысль! — воскликнул Евгений. — Астров любил ездить по колхозам. И хотя он не очень разговорчив, но, когда дело доходило до гелиотехники, становился настоящим поэтом. Любого мог своими идеями заразить.

Джафаров был доволен, что подсказал Курганову удачную мысль.

— Я ведь всего только один раз видел вашего Астрова, — заметил он, — но сразу как-то почувствовал, что человек он хороший. Послушайтесь моего совета, товарищ Курганов: поезжайте к Мамедову. Может быть, он расскажет вам кое-что об Астрове и поможет разыскать его.

Евгению понравился совет Джафарова, и он пообещал съездить в колхоз к Самеду Мамедову.

На базу Курганов возвращался поздно вечером. Дорогой он обратил внимание на необычную задумчивость Асмара.

— О чем это вы размечтались, Асмар? — спросил он.

— Очень таинственная история получается, — ответил механик.

— Еще одна таинственная история или все та же?

— Еще одна. Помните, когда мы возвращались на базу, за параболоид очень беспокоились: боялись, что питательные трубы закрыты и котел без воды может расплавиться? А потом оказалось, что кто-то пустил в него воду. Я думал сначала, что это работники базы, но никто не признается.

— Но не могли же вентили питательных труб открыться сами? Не допускаете же вы чуда, Асмар?

— Зачем допускать чудо! — усмехнулся механик. — Чуда нет, но непонятно очень. Я подумал, что, может быть, Дмитрий Иванович трубы открыл, а дядя Рустам уверяет, что Дмитрий Иванович ушел с базы еще до урагана. Тогда совсем непонятно получается…

Всю остальную дорогу они почти не разговаривали. А когда приехали на базу, было уже совсем темно.

На следующее утро Курганов попросил коменданта оседлать ему того самого коня, на котором любил ездить Дмитрий.

— Далеко собрался? — полюбопытствовал комендант.

— Да так, прогуляться немного, — осторожно ответил Евгений, решив пока не посвящать Рустама в свои планы.

Выбравшись за пределы энергетической базы, довольно крутой извилистой тропинкой поднялся он вверх по склону горы и вскоре выехал на хорошую дорогу, по обочинам которой росли молодые чинары. Дорога вела к колхозу «Первое мая». Асмар, бывавший в этом колхозе, подробно рассказал о ней Курганову. Путь был не ближний, но конь шел доброй рысью, и Евгению показалось, что животное хорошо знает эту дорогу.

Вернувшись на энергетическую базу, Курганов тотчас же поспешил к домику Астрова. Он оказался закрытым на замок. Евгений разыскал Рустама и попросил у него ключ.

В домике Дмитрия все предметы были в том же положении, в каком Курганов видел их в последний раз. Теперь он твердо знал, что ему нужно искать, и методически стал осматривать комнату.

Он начал осмотр со стола, выдвигая каждый ящик его в отдельности и тщательно просматривая все до последней бумажки.

В первом ящике не было ничего интересного, но во втором Евгений обнаружил несколько папок с письмами, вырезками из газет и целую кипу любительских фотографий.

Почти все материалы, собранные Дмитрием, касались главным образом вопросов орошения хлопковых полей в засушливых районах Закавказья. По заметкам, сделанным на полях газетных вырезок, чувствовалось, что Астров читал их вдумчиво, отбирая нужные ему данные и технические расчеты.

В том же ящике лежало несколько книг по вопросам ирригации. Перелистав их, Курганов понял, что Астрова интересовала и техника подачи воды в оросительные каналы, и планировка колхозного хозяйства.

Рассматривая все эти материалы, Евгений вспомнил, как Астров, выезжая на разные стройки, возвращался с них возбужденным и взволнованным, с кипами газет и многими метрами израсходованной фотопленки.

Досадно вдруг стало, что все как-то не хватало времени поговорить с Дмитрием по душам, поглубже познакомиться с его идеями и замыслами. И вот теперь его фотоснимки, газетные вырезки с подчеркнутыми строками и восклицательными знаками на полях, письма бывших однокурсников его — участников крупных строек — и рассказ Самеда Мамедова совсем в ином свете раскрывали перед Кургановым скромного и не очень разговорчивого Дмитрия Астрова. Диким показалось предположение Сарычева, что Астров мог обидеться на решение комиссии и демонстративно уехать в институт жаловаться на что-то директору.

Все с большим интересом стал перебирать Курганов тетради, записные книжки и чертежи Астрова. Он просмотрел все ящики стола, книжный шкаф, этажерку и в одном из круглых футляров нашел наконец то, что составляло главную цель его поисков.

Он развернул плотную бумагу, свернутую в рулон, и расстелил ее на столе Дмитрия. Это не был чертеж в полном смысле этого слова, а всего лишь беглый набросок карандашом, но на нем легко было узнать план хлопковых полей колхоза «Первое мая», квадратики жилых домов колхозного поселка и особо выделенные общественные здания. Жирными линиями были обозначены озеро и система ирригационных каналов. На берегу озера был набросан эскиз параболоидной установки; в других местах плана, в соответствии с обстановкой, — остальные солнечные машины энергетической базы. Всем им нашел Дмитрий разумное применение.

Евгений уселся в кресло Астрова и долго изучал составленную Дмитрием схему оснащения колхоза «Первое мая» солнечными машинами. В ней не были еще продуманы все детали, многое намечалось лишь в общих чертах. Чувствовалось, что Дмитрий хотел предложить только ориентировочный набросок, полагая, видимо, что детали разработают те специалисты по гелиотехнике, машины которых он предлагал вывести на колхозные поля. Астров, несомненно, представлял себе эту работу коллективным творчеством всех сотрудников энергетической базы.

Совершенно отчетливо увидел Курганов и другое: для него не оставалось теперь никаких сомнений, что, по замыслу Астрова, главная роль в идее оснащения колхоза «Первое мая» солнечными машинами отводилась параболоиду.

А когда Евгений заглянул еще раз в футляр, из которого достал так заинтересовавшую его схему, то обнаружил в нем еще несколько бумаг, среди которых был довольно крупный эскиз общего вида параболоида. Всмотревшись в него внимательнее, Евгений чуть не вскрикнул от удивления: у основания своей солнечной установки он увидел изображение нескольких секций фотоэлектрических батарей Астрова, соединенных проводниками с поворотным механизмом параболоида.

Это тоже был не законченный чертеж, а такой же беглый набросок, как и на первой схеме, но замысел Астрова был в нем предельно ясен, и он поразил Евгения. Получалось, что Дмитрий предлагал свои фотоэлектрические батареи для приведения в действие поворотного механизма параболоида.

Вопрос о поворотном механизме до сих пор не был окончательно разрешен Кургановым. Многие трудности стояли на пути этого решения. Механическую силу для поворота параболоидного зеркала обычно давал пар, но для образования этого пара требовалось время, пока солнце успевало нагреть гелиокотел. Поэтому в первые часы после восхода солнца приходилось применять для поворота зеркала специальный бензиновый моторчик, включавшийся автоматически. Работал он четко, но был все же чем-то инородным в общей системе механизмов параболоида, не потреблявших никакой энергии, кроме солнечной.

И вот теперь Астров предлагал свои фотоэлектрические батареи, дававшие электрический ток тотчас же, как только падал на них первый луч солнца. Тут уж не было ничего инородного — вся система составляла единое целое.

Поняв это, Евгений взволнованно прошелся по комнате.

«Вот ведь, оказывается, каков Митя! — растроганно думал он, — А Сарычев заподозрил его в зависти ко мне, в затаенной обиде. Нелепость какая! Как чудовищно слеп Антон Кириллович… Сам затаил какую-то мелкую обиду и на свой аршин готов всех мерить».

Евгений снова взял схему установки солнечных машин на колхозных полях, составленную Астровым, и тщательно стал изучать ее. Кое-что он повернул бы по-другому, кое-что добавил бы, но в целом схема была хороша и вполне могла лечь в основу проекта оснащения колхоза солнечными машинами.

Оторвав наконец глаза от плана Астрова, Евгений взглянул на окно, собираясь распахнуть его, так как в комнате было душно, и тут будто впервые увидел прямо перед собой свою параболоидную установку. Зеркальная чаша се, казалось, была наполнена расплавленным серебром. Иллюзию эту еще более усилило легкое парение, исходившее от гелиокотла, на стальных кронштейнах повисшего над зеркалом.

«Значит, Митя, когда чертил свой план за этим вот столом, все время видел мой параболоид у себя перед глазами? — невольно подумал Евгений. — Значит, когда начался ураган…»

Так и не закончив этой мысли, Курганов с чертежами Астрова в руках поспешно выбежал из домика.

— Асмар! — крикнул он своему технику, который все еще ремонтировал поворотный механизм параболоида.

Асмар торопливо вскочил на ноги. Возбужденный голос Курганова, видимо, встревожил его.

— Что случилось, Евгений Николаевич? — испуганно спросил он.

— Асмар, — еле переводя дыхание, продолжал Евгений, — вы всё еще не знаете, кто пустил воду в гелиокотел во время урагана?

— Не знаю, Евгений Николаевич, — ответил Асмар. — Только Дмитрий Иванович мог бы это сделать… Он ведь знал, что мы дефокусировали параболоид и перекрыли клапаны питательных труб.

— Да, это мог сделать только Дмитрий! — согласился Евгений и понял вдруг все, что произошло в тот день, когда над экспериментальной базой разразился ураган…

Курганов побежал к Сарычеву.

У крыльца дома Антона Кирилловича стояла незнакомая Евгению машина. Он невольно остановился возле нее, увидев Рустама, выносившего из машины чей-то чемодан.

— Дядя Рустам, кто это приехал?

— Сумбатов, — ответил комендант.

— Сумбатов? — удивился Евгений. — Назар Мамедович?

— Он самый, — подтвердил Рустам, поднимаясь на веранду.

Назар Мамедович был заместителем директора Энергетического института. Евгений очень обрадовался его приезду. Никто лучше Назара Мамедовича не смог бы понять его теперь.

Курганов торопливо взбежал на веранду вслед за комендантом. Рустам поставил чемодан в угол и, не решившись идти дальше, прошептал, кивнув на закрытую дверь:

— Распекает, кажется, нашего начальника…

А в это время Назар Мамедович в самом деле распекал Сарычева, который сидел против него в плетеном кресле с высокой спинкой. Вид Антона Кирилловича был необычен. На сухощавом самоуверенном лице его, всегда таком надменном, появилось теперь выражение виноватости и смятения. Он сидел неподвижно, скрестив на животе руки с тонкими, длинными пальцами, и смотрел не на Назара Мамедовича, а куда-то поверх его головы.

— Ссылка ваша, Антон Кириллович, на то, что установка параболоида Курганова и других солнечных машин съест средства, отпущенные на экспериментальную работу, не выдерживает никакой критики! — строго отчитывал Назар Мамедович Сарычева. — Средства на это имелись у вас в достаточном количестве, но вы сами их перерасходовали неумелым хозяйничанием. Заинтересовать же колхозников установкой параболоида в их колхозе вы, видимо, не нашли нужным. А ведь они могли помочь вам в этом деле и уж рабочей силой-то, конечно, обеспечили бы!

Сарычев попытался было возразить что-то, но Назар Мамедович недовольно остановил его протестующим жестом:

— Вас я терпеливо выслушал, потрудитесь же и вы теперь выслушать меня! Чуждаясь практической работы и связи с народом, вы решили продолжать отсиживаться в стенах экспериментальной базы, убеждая нас в необходимости все внимание сосредоточить на фотоэлектрических батареях Астрова. Значение же этих батарей в настоящее время вы явно переоценили. Огромный экономический эффект их, на который делаете вы главную ставку, к сожалению, недостижим так скоро, как вам да и нам хотелось бы.

Заметив недовольную гримасу Сарычева, Назар Мамедович добавил:

— Из этого вовсе не следует, однако, что мы должны ослабить работу над изобретением Астрова. Напротив, мы усилим ее, но не в ущерб нашей повседневной работе. А вы не поняли этого и попытались отстраниться от важной задачи внедрения нашей гелиотехники в практику местных колхозов. — Назар Мамедович расстегнул воротник сорочки, вытер потный лоб. — Очень тяжелыми последствиями грозит все это, Антон Кириллович, — продолжал он нахмурившись. — Жизнь показала, что там, где ученые не связаны с практикой, оторваны от жизни, от запросов народного хозяйства, научная работа становится бесплодной…

Тяжело ступая по мягкому ковру, Назар Мамедович стал медленно прохаживаться по кабинету Сарычева.

— Да и статья в иностранном журнале, видимо, вскружила вам голову, — продолжал он. — Неужели поверили вы, что иранцы добились большего, чем Астров? Они бы не заигрывали с ним в этом случае, не расточали бы комплименты по его адресу в своем американизированном журнале.

— Разве Клиффорд и Шарифи как ученые совершенно ничего не стоят? — удивленно спросил Антон Кириллович.

— Шарифи — самый заурядный иранский инженер, — спокойно объяснил Назар Мамедович. — Над фотоэлектрическими батареями он работает уже давно, но коэффициент полезного действия его установок совершенно ничтожен. О талантах же Клиффорда вы можете судить по тому, что, работая над зеркальными отражателями, он не пошел дальше параболических конусов и цилиндров, да и то, говорят, «позаимствовал» принцип их устройства у мексиканского инженера Мануэля Альфоро. Проблема же создания параболоидных отражателей, решенная нашей техникой, оказалась для него непосильной…

Назар Мамедович пытливо посмотрел поверх очков на смущенное, побледневшее лицо Антона Кирилловича и продолжал, чуть-чуть повысив голос:

— А ведь это не что иное, как капитуляция перед трудностями, творческое бессилие. Конусные отражатели, как вы знаете, конструктивно сложнее параболоидных. К тому же в них неосуществим принцип самоизоляции, так как они концентрируют солнечные лучи не на точку, а на прямую линию. Тепловое напряжение их поэтому во много раз ниже, чем в нашем советском параболоидном отражателе…

Назар Мамедович снова прошелся по комнате и, помолчав немного, добавил:

— Видите, Антон Кириллович, что это за «светила» заграничной науки и техники, а вы честью соревнования с ними хотели вскружить голову Астрову!..

В это время в комнату почти вбежал Евгений Курганов, слышавший последние слова Назара Мамедовича.

— К счастью, голова у Астрова оказалась крепкой! — возбужденно воскликнул он. — Не удалось Антону Кирилловичу вскружить ее. Вот, взгляните-ка на эту схему, Назар Мамедович! Ее набросал Дмитрий Астров. Она вам расскажет многое.

И он подал Сумбатову схему, которую нашел в комнате Астрова. Назар Мамедович с интересом стал рассматривать ее. Склонил над ней голову и Сарычев.

— Вы, пожалуй, правы, Евгений Николаевич, — удовлетворенно заметил Назар Мамедович после некоторого раздумья. — Астрову общие интересы дела, видимо, дороже собственных, и он своей схемой высказал это красноречивее всяких слов. Своим фотоэлектрическим батареям он отвел здесь пока очень скромную роль. Однако придет время, когда они оставят далеко позади все существующие солнечные машины. Я не сомневаюсь в этом… Но где же все-таки Дмитрий Иванович? Что предпринято вами для его поисков?

— Я предпринял все, что было в моих силах… — стал оправдываться Сарычев.

Но Евгений перебил его.

— Назар Мамедович, — дрогнувшим голосом проговорил он, — позвольте мне рассказать вам, что случилось с Астровым!

Сумбатов удивленно посмотрел на Курганова и молча кивнул в знак согласия.

— Мне удалось, кажется, разгадать тайну… — тихо начал Евгений. — И знаете почему?

Задав этот вопрос, он помолчал немного, хотя вовсе не ждал ни от кого ответа. Просто захотелось перевести дух перед тем, как сообщить главное.

— Вот вы говорите, что предприняли все, чтобы найти Астрова, — обратился он к Сарычеву. — Но как вы искали его? Ведь вы шли к тайне его исчезновения как-то снизу… Видели во всем только отрицательную сторону, полагая, что обида, уязвленное самолюбие всему причина. Но все это не вязалось как-то с характером Дмитрия. Я все время смутно чувствовал это, но у меня не было фактов, которые подкрепили бы это чувство. Помог же мне один очень чуткий человек — секретарь райкома партии товарищ Джафаров, подсказавший, как напасть на верный след Дмитрия.

И тут Курганов рассказал Сумбатову со всеми подробностями о своем посещении Самеда Мамедова и о схеме установки солнечных машин в его хозяйстве, разработанной Астровым.

— Вот она, эта схема! — кивнул он на плотный лист бумаги, который Сумбатов все еще держал в руках. — Скажите, Назар Мамедович, как по-вашему, на чем будет базироваться гелиоэнергетика колхоза «Первое мая», по замыслу Астрова?

Заместитель директора еще раз взглянул на схему и произнес уверенно:

— Насколько я разобрался в этом деле, Астров предполагает для орошения хлопковых полей колхоза поднимать воду из озера энергией вашего параболоида.

— Мне тоже так кажется, — торопливо проговорил Евгений. — Но не подумайте только, Назар Мамедович, что я отмечаю это из честолюбивых побуждений… Нет! Это просто очень важно для дальнейшего хода моих рассуждений… — Курганов так волновался, что голос его начал дрожать. Он сделал над собой усилие и продолжал уже спокойнее: — А теперь представьте себе домик Астрова. Дмитрий работал в нем за своим столом над схемой установки солнечных машин в колхозном хозяйстве целую ночь. Забыв об отдыхе, продолжал работу и на следующее утро. Он торопился, наверно, закончить ее к нашему возвращению с районного совещания. Наконец почти все было готово, оставалось сделать только кое-какие надписи и пояснения. Но тут вдруг на базу обрушился первый удар урагана. Порыв ветра ворвался в комнату и сбросил со стола все бумаги. Дмитрий поторопился, должно быть, захлопнуть поскорее окно, и тут взгляд его упал на параболоид, хорошо видный из его домика… — Евгений выпил несколько глотков воды из стакана, стоявшего на столе, глубоко вздохнул и продолжал: — Зеркало параболоида полыхало ослепительным блеском, и это не могло не удивить Дмитрия. Он ведь знал, что мой механик вывел параболоид из фокуса и перекрыл воду, поступавшую в гелиокотел. А ураган продолжал свирепствовать, и яростные порывы ветра, очевидно, навели Дмитрия на верную мысль. Он догадался, что это буря сорвала тормоза поворотного механизма параболоида и зеркало его автоматически повернулось к солнцу. Дмитрий хорошо знал, чем все это могло кончиться, и, не задумываясь, выбежал из своего домика…

Евгений говорил торопливо, взволнованно, будто видел все перед своими глазами, но, когда подошел к своему главному пункту догадки, ему стало вдруг страшно рассказывать дальше. Он замолчал, тяжело переводя дыхание.

— Продолжайте же! — нетерпеливо произнес Назар Мамедович.

Евгению стало душно. Он расстегнул все пуговицы своей рубашки и продолжал каким-то чужим голосом:

— Борясь с ветром, Дмитрий подбежал к параболоиду и попытался, наверно, дефокусировать зеркало, но это, видимо, не удалось ему. Тогда он решил открыть вентиль водопроводной трубы. Вода с шумом устремилась вверх, но, вероятно, оказался перекрытым и верхний вентиль у самого гелиокотла. Астров заметил это и торопливо взобрался по лесенке, ведущей к гелиокотлу. Взбесившийся ветер пытался оторвать его от железных перекладин, но Дмитрий дотянулся наконец до верхнего вентиля, и вода с шумом ринулась в котел. Но вдруг… — Снова защемило что-то в горле Евгения и перехватило дыхание, но он окончил все же свой рассказ: — …вдруг резкий порыв ветра со страшной силой рванул Дмитрия и бросил в пылающий конус солнечных лучей…

Несколько минут все сидели молча, будто онемев от страшного рассказа. Назар Мамедович безжизненно свесил ослабевшие руки. У Евгения выступили на лбу мелкие капельки пота. Даже Сарычев переменился в лице.

— Какой ужас! — прошептал он.

Тяжело переводя дыхание, Назар Мамедович произнес:

— Ну, это еще нужно проверить.

Он хотел сказать еще что-то, но раскашлялся, тяжело поднялся с кресла, подошел к окну и распахнул его.

Наступило томительное молчание. Евгений не решился нарушить его. Назар Мамедович задумался о чем-то. Только Сарычев тяжело вздохнул и нервно заерзал в кресле.

— Что-то не верится мне, что все случилось именно так, — произнес наконец Назар Мамедович, — хотя это пока единственное реальное объяснение бесследного исчезновения Дмитрия Ивановича… Идемте же немедленно проверим вашу догадку, Евгений Николаевич.

Курганов послал Рустама за Асмаром и повел Назара Мамедовича к параболоиду. Антон Кириллович, понурив голову, шел следом за ними.

— Что делать будем, Евгений Николаевич? — шепотом спросил нагнавший Курганова Асмар. — Опять будет обследование нашего параболоида? — кивнул он в сторону Назара Мамедовича, полагая, видимо, что Сумбатов с этой целью прибыл из института.

— Да, Асмар, будет обследование, но только по другой части, — ответил Курганов и приказал Асмару выключить самоходную установку поворотного механизма и ручным регулятором придать зеркальной чаше параболоида ряд положений.

— В какое время могло произойти это несчастье? — спросил Назар Мамедович.

— Полагаю, между семью и десятью часами. Именно в это время свирепствовал над базой ураган, — ответил Курганов.

Асмар, по указанию Курганова, установил параболоидное зеркало сначала в положение, соответствующее семи часам утра. Затем стал медленно перемещать его в положение, которое оно обычно занимало к десяти часам дня.

— Что вы скажете, Назар Мамедович? — спросил взволнованно Евгений, когда зеркало прошло все заданные положения.

— Да… — задумчиво отозвался Назар Мамедович. — При таких положениях параболоида Дмитрий Иванович мог, конечно, попасть в конус испепеляющих солнечных лучей, но… — Замолчав, он медленно обошел вокруг параболоида и только после этого закончил свою мысль: — …но мне кажется, что этого не случилось.

— Почему?

— Да хотя бы потому, что должны были остаться хоть какие-нибудь следы.

— При температуре, которая достигается в фокусе отраженных параболоидом солнечных лучей, уже через несколько минут от него не осталось бы буквально ничего, — заметил Евгений.

— Да, если бы он все время находился в фокусе, а у нас нет доказательств, что он попал именно в фокус.

— Но что же предположить тогда? — растерянно спросил Евгений.

— Будем продолжать поиски, — решительно заявил Назар Мамедович.

В это время на территорию экспериментальной базы въехала какая-то машина. Ее не было еще видно за огромными секциями водонагревателей, но по звуку мотора Асмар сразу же заключил, что машина не принадлежит базе, и насторожился.

— Приехал кто-то, — сказал он и обратился к Курганову: — Разрешите, сбегаю узнаю?

Но тут из-за солнечного кипятильника показался Рустам с высоким смуглым человеком в дорожном плаще.

— Товарищ Джафаров! — удивленно воскликнул Курганов и поспешил к нему навстречу.

— С хорошей вестью к вам прибыл! — весело сказал секретарь райкома, поздоровавшись со всеми!

Евгений был так заинтригован неожиданным приездом Джафарова, что даже забыл познакомить его с Сумбатовым.

— Нашелся ваш Дмитрий Иванович! — торжественно заявил Джафаров.

— Как?! — почти в один голос воскликнули Евгений и Асмар.

Назар Мамедович лишь вопросительно поднял брови и терпеливо ждал объяснений, Антон Кириллович замигал рыжеватыми ресницами. В уголках его тонких губ притаилась самодовольная улыбка. Он все еще надеялся, что, может быть, подтвердится его версия исчезновения Астрова.

— Разыскал Дмитрия Ивановича капитан Керимов, — продолжал секретарь райкома после короткой паузы. — И знаете где? В колхозной больнице. Колхозники нашли Астрова на берегу реки дня два назад в бессознательном состоянии. Но теперь ничего — кризис миновал. Врач уверяет, что дело пойдет на поправку.

— Позвольте, но как же все-таки случилось это?… — недоумевающе развел руками Антон Кириллович. — Неужели он в реку бросился?

— Что за ересь вы несете, Антон Кириллович!.. — возмутился Курганов и возбужденно спросил коменданта базы: — Дядя Рустам, сильно ли разлилась наша речушка в день урагана?

Все сразу же повернулись к небольшой речонке, протекавшей неподалеку. Насосы параболоида засасывали из нее воду для гелиокотла. Река была мелкая, до, родившись высоко в горах, она стремительно несла в долину свои прозрачные холодные воды. Пологие берега ее, усеянные полированной галькой, были несоразмерно широкими.

— Сильный ливень разразился в тот день в горах, — ответил Рустам на вопрос Курганова. — Взбухла речка от этого. До самого постамента параболоида вода доходила.

— Тогда все понятно! — Молчавший все это время Назар Мамедович облегченно вздохнул. — Догадка ваша, Евгений Николаевич, в основном, верна. Дмитрий Иванович, видимо, в самом деле пытался спасти параболоид, только он попал при этом не в конус солнечных лучей, а был сброшен ветром в реку.

— Да, да, правильно! — подтвердил Джафаров. — Астров пока еще так слаб, что расспрашивать его врач категорически запретил. Но из того, что он сам сказал, когда к нему вернулось наконец сознание, Керимов сделал предположение, что Астров сорвался откуда-то в реку. Плыл потом по течению, боролся с волнами. Совершенно обессиленный был выброшен на берег и потерял сознание.

Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений в происшедшем. Даже Антон Кириллович, кажется, окончательно разуверился в своих заблуждениях.

На следующее утро, собираясь в институт, Назар Мамедович сказал Курганову:

— Антона Кирилловича я забираю с собой. Он слишком засиделся здесь и стал отставать от жизни. Придется подыскать ему другую работу. Ну, а вы, Евгений Николаевич, временно останетесь здесь за начальника. — И, уже садясь в машину, он заметил удовлетворенно: — Вот ведь как блестяще восторжествовала ваша точка зрения, Евгений Николаевич! Сарычев не меньше вашего, пожалуй, искал Астрова, но пошел при этом по темному следу, и Дмитрий Иванович пропал для него бесследно. А вы шли от светлых сторон характера Астрова — и оказались правы. Удивительную закономерность вижу я во всем этом происшествии!

На нем был легкий, хорошо сшитый серый костюм. В зубах дымилась дорогая папироса. Короткими взмахами весел он гнал вниз по течению Волги легкий однопарный ялик, на корме которого лежали спиннинг с набором блесен, десятка полтора кружков, бадейка для живцов, багор, зевник, экстрактор и другие рыболовные принадлежности.

— Опять, видно, к нам за живцами этот чудак! — усмехнулся рослый, широкоплечий бригадир рыболовецкой колхозной артели, принимавший улов на моторный бот.

Ялик в самом деле подплыл к рыбачьей флотилии. Гребец пустил весла по борту и, добродушно улыбаясь, поздоровался с бригадиром. Поинтересовавшись, как идут дела в артели, он протянул папиросы, предложил закурить и спросил:

— Не раздобуду ли я у вас живцов?

— Можно, — отозвался бригадир, подтягивая мокрую снасть, свисавшую за борт. — Сколько вам?

— Да вот не знаю, какой жор будет… — задумался рыболов, поднимая со дна ялика пустую бадейку. — Погода-то, кажется, к ветру?

— Да, к вечеру ждем ветра, — подтвердил бригадир, сбрасывая спасть на палубу.

— Сильного? — заинтересовался рыболов.

— Порядочного. Баллов на пять — шесть, с дальнейшим усилением.

— Надолго, значит?

— Может, и на недельку заладит.

Полученными сведениями рыболов, видимо, остался доволен. Приветливая улыбка не сходила с его сытого лица. В порыве благодарности он снова достал папиросы и почти все роздал рыбакам. Ему наполнили бадейку живцами. Он поставил ее на прежнее место в ялике и, уже попрощавшись, будто невзначай, спросил:

— А насчет ветра по местным приметам предположение делаете или как?

— Мы кустарщиной не занимаемся, — усмехнулся молодой рыбак в полосатом тельнике. — Нас метеорологическая станция обслуживает.

Рыболов еще раз кивнул колхозникам и взялся за весла.

Когда он отъехал довольно далеко, седой коренастый рыбак, член правления рыболовецкого колхоза, покачал головой и заметил:

— Все ветром интересуется. Вчера, думал, случайно это, а сегодня опять вот…

— Ну так что же? — удивился бригадир, снимая фуражку и вытирая потный лоб. — Для рыбака погода — дело немаловажное.

— Так-то оно так… — задумчиво произнес Семен Петрович. — Да только вот рыболовецкое снаряжение его меня смущает: как в магазине — все новенькое. И не похож он на местных любителей рыбной ловли…

Минут пять Семен Петрович сосредоточенно размышлял, потом подозвал рыжего вихрастого парнишку и шепнул ему что-то на ухо.

Парнишка проворно сел в лодку и поплыл вниз по течению, огибая небольшой островок.

Часа через полтора парнишка вернулся.

— Видно, для близира только порыбалил этот пижон, — доложил он. — Забросил раза два спиннинг, а кружки и не ставил даже. Потом расплатился с Охрименко за ялик и ушел в город.

— Ну, а кто он таков? — допытывался Семен Петрович, неторопливо набивая трубку табаком. — Поинтересовался?

Парнишка самодовольно улыбнулся:

— А как же! Навел справки. Охрименко его хорошо знает. Он у него уже третий раз ялик нанимал. Говорит, что из гостиницы «Волга», вроде турист какой-то.

Майор Дубравин долго рассматривал стеклянные осколки, разложенные на чистом листе белой бумаги. Осколки были разной формы. Стекло самое обыкновенное, прозрачное и не очень тонкое. Однако по всему чувствовалось, что майора эти простые стекляшки очень интересовали. Он терпеливо соединял их и пытался возможно точнее определить диаметр получавшейся трубочки.

Проделав все необходимые измерения, майор вышел из-за стола и открыл обитую войлоком и дерматином дверь в соседнюю комнату.

— Товарищ Глебов, — обратился он к старшему лейтенанту, разбиравшему там какие-то бумаги, — вы не помните, каков был диаметр той, первой пробирки?

Старший лейтенант достал записную книжку и посмотрел запись:

— Пятнадцать миллиметров.

— Так-с… — задумчиво проговорил Дубравин, прохаживаясь перед фронтом книжных шкафов, в стеклах которых причудливо отражалась его высокая фигура. — Диаметры совпадают!

Старший лейтенант, белокурый молодой человек, терпеливо ждал. По упрямо сведенным бровям начальника он догадывался, что вопросов будет немало.

— Как по-вашему, — спросил майор, продолжая прохаживаться по комнате, — случайность это?

— Полагаю, нет, — уверенно ответил Глебов.

— Почему?

Рослый, атлетически сложенный, обожженный ветрами и солнцем, Василий Крылов стоял на берегу Волги, облицованном огромными каменными плитами, и задумчиво смотрел на веселую игру утренних лучей в широкой волжской волне.

— Ну, хватит вам! — потянула его за рукав флотского кителя Галина Сугробова.

— Знали бы вы, Галина Сергеевна, до чего тяжело уходить от Волги в вашу пустыню… Ну, да что теперь говорить об этом — решение принято, и точка!

Он энергично повернулся к Галине и надел на светлые, выгоревшие на солнце волосы флотскую фуражку с лакированным козырьком.

— Вот и отлично! — улыбнулась Галина и крепко пожала руку Крылову. — Правильное решение приняли. И не будем терять времени. Дорога ведь не близкая.

С этими словами она села за руль открытого автомобиля и включила мотор. Крылов положил на заднее сиденье два своих чемодана и уселся рядом с Сугробовой.

С Крыловым Галина познакомилась и подружилась года два назад в Саратове, где он работал на волжской метеорологической станции, а она училась в Агролесомелиоративном институте. Когда, окончив институт, Галина уехала в астраханскую полупустыню, Крылов стал часто писать ей, расспрашивая о работе. В ответных письмах Галина вдохновенно описывала полюбившуюся ей природу.

Неизвестно, сколько бы длилась эта переписка, если бы метеоролог опорного пункта, на котором работала Сугробова, не уволился по состоянию здоровья. Вот тогда-то Галина и написала Крылову письмо, горячо убеждая перевестись на службу в управление лесного хозяйства.

Недели две после этого от Василия не было никакого ответа. Галина начала сомневаться в успехе своего предложения, как вдруг получила короткую телеграмму:

«Встречайте двадцать второго пароходом «Молодая гвардия» тчк Крылов».

И вот он приехал.

— Удивительно как-то все у меня получается, — задумчиво заговорил Василий, когда машина тронулась. — На фронте я, речник, все время во флот рвался, а меня убедили в пехоте остаться, говорили, что главный фарватер войны по суше проходит.

Он посмотрел куда-то поверх пыльного ветрового стекла машины и усмехнулся:

— Вот и теперь — только осел я на переднем крае трудового волжского фронта, возглавил метеорологическую службу на одном из участков, мечтал повоевать там с ветрами, с непогодами, а вы меня опять переубедили. Отчего это происходит? От бесхарактерности моей, что ли?

— Нет, не от бесхарактерности вовсе, — серьезно ответила Галина и, повернувшись к Крылову, внимательно посмотрела на его густые, близко сходящиеся у переносицы брови.

Крупное лицо его было суровым, хотя Галина знала, какое доброе, отзывчивое сердце у этого человека.

— Не от бесхарактерности это, — убежденно повторила Галина, — а от сознательности! Перед вами ведь шире задача стала. Вам предложили повоевать не за отдельный участок Волги, а за гораздо большую территорию. Передний край этой борьбы лежит не по фарватеру Волги, а гораздо восточнее, на границе прикаспийских полупустынь и среднеазиатских пустынь. Где же вам быть, Василий Иванович, как не на переднем крае войны с песками и суховеями?

— Пожалуй, это действительно так, Галина Сергеевна, — просто ответил Крылов.

Машина шла теперь асфальтированной магистралью города к одной из его окраин, уходящих в зеленые заросли Волго-Ахтубинской поймы. Миновав пригород и многочисленные ерики и ильмени, она вышла наконец на песчаную дорогу, пролегающую через степь.

Крылов был задумчив. Галина подумала, что он загрустил по прежней своей работе. Не отрываясь смотрел он вперед, на жесткие степные травы, припудренные сизой пылью у обочин дороги.

— Вы не унывайте, Василий Иванович, — сказала Галина, стараясь ободрить его, — не жалейте, что на предложение мое согласились. Интересным делом будете у нас заниматься.

Но Крылов не нуждался в утешении. Он был одним из тех людей, которые, раз приняв какое-нибудь решение, уж не размышляют более над тем, правильно ли они поступили. Он думал о новом крае, в котором ему придется вести службу погоды, и о девушке, сидевшей с ним рядом.

Нет, он нисколько не жалел, что согласился поехать в эту полупустыню!

— Да вы меня не агитируйте, Галина Сергеевна, — улыбаясь, сказал Василий, и крупные, суровые черты его лица слегка смягчились. — Позвольте лучше снять китель. Солнышко ваше основательно припекает.

И он стал расстегивать надраенные до блеска форменные медные пуговицы с якорями.

— Как бы не пришлось вовсе распрощаться с вашим флотским обмундированием, — пошутила девушка. — У нас тут не волжские сквозняки, а свирепые суховеи. Жарковато, пожалуй, будет.

— Обмундирование это мне очень дорого, Галина Сергеевна, — серьезно заметил Крылов. — В нем я любое пекло выдержу. А пустыней вашей вы меня не запугаете. Да я и не вижу тут пока ничего похожего на пустыню.

— От прежней-то пустыни теперь действительно одно только название осталось, — согласилась Галина. — Ни самумов, ни песчаных штормов, ни прочей экзотики уже нет.

— То, что нет самумов, я и сам знаю, — заметил Крылов, — но неужели нет и барханов?

— Не только барханов, Василий Иванович, но и обнаженных песков почти нигде не увидите. Да вот, взгляните-ка вокруг.

Галина отняла руку от баранки руля и указала вперед. За ветровым стеклом машины до самого горизонта простиралась ровная местность, покрытая зелеными, желтыми и бурыми пятнами.

— Этот пестрый ковер вокруг — степная растительность, — сказала она.

— А под ней пески?

— Да, те самые пески, которые собирались когда-то в барханы, засыпали водоемы и реки, стирали с лица земли целые поселки, угрожали Волге…

Галина скосила глаза на Василия и, видя, что он искренне любуется степью, продолжала с жаром:

— Вглядитесь — растительность эта не так-то уж и скудна! Много лет назад был тут посеян песчаный овес, а теперь растут и люцерна, и многие другие травы. И все это в основном дело человеческих рук. Сеяли все эти травы, чтобы закрепить пески, получить пастбища для скота, сделать возможным земледелие.

Они ехали теперь самой молодой степью Советского Союза, и им все чаще попадались бахчи и посевы под защитой лесных полос, аллеи вокруг искусственных прудов, стада овец на пастбищах.

— Трудно даже поверить, что тут были когда-то пески, — заметил Крылов, оглядываясь по сторонам и удивленно покачивая головой.

— И это «когда-то» было всего несколько лет назад.

— А вот и железная дорога, кажется? — произнес Крылов, слегка приподнимаясь с сиденья.

— Да, железная дорога, — ответила Галина. — Мы сейчас подъедем к ней ближе. Ее тоже надежно защищают от песчаных заносов эти травы. Они заменяют дорогостоящие сплошные ограды.

Дорога, по которой вела машину Галина, пошла теперь почти рядом с железнодорожной линией, Василий Крылов, всматриваясь вперед, видел, как вдали сходятся в одну точку блестящие полоски рельсов. Несколько минут он молча любовался игрой солнца на полированной поверхности и вдруг воскликнул:

— Смотрите-ка, кто-то машет нам руками!

В глаза Галины светило солнце, и она не сразу заметила человека на другой стороне железнодорожного полотна.

— Похоже, что он военный, — сказала она, приложив ладонь к глазам. — Интересно, для чего мы ему понадобились?

— Попросится, наверно, чтобы подвезли, — высказал предположение Крылов.

— Не похоже что-то, — возразила Галина. — Если бы в попутчики просился, на дороге бы стоял, а он по ту сторону железнодорожного полотна что-то делает…

Но в это время военный, о котором шла речь, перешагнул через рельсы и торопливо направился к дороге, по которой шла машина.

Можно было рассмотреть молодое добродушное лицо парня в военной гимнастерке с погонами старшего сержанта.

— Вы не из райсовета, случайно? — спросил он, когда машина остановилась.

— Кет, не из райсовета. А вам в райсовет нужно?

— Да. И по очень важному делу, — ответил старший сержант, всматриваясь в людей, сидевших в машине.

— Мы подвезли бы вас, но очень спешим, а райсовет совсем в противоположной стороне, — сочувственно заметила Галина, бросив взгляд на пыльные сапоги юноши.

— Знаю, что в противоположной, — улыбнулся старший сержант, обнажая крепкие, крупные зубы. — Я ведь местный. Из колхоза «Победа». К родным в отпуск прибыл. Неожиданно выехать пришлось, так что не успел сообщить заранее, чтобы лошадь на станцию выслали. Да ведь тут и недалеко, а для пехотинца пройтись пешком по родным краям — одно удовольствие. Все бы хорошо, да вот… — Он вдруг замялся. Широкая улыбка сбежала с его лица, и он бросил торопливый взгляд в сторону, где остались его чемодан и шинель. — Ну да ладно, — закончил он со вздохом, — раз вы так торопитесь, придется в райсовет пешком идти.

— А домой-то как же? — спросил все время молчавший Крылов. — Вы ведь в колхоз, кажется, шли?

— Шел в колхоз, да вот случилась срочная надобность в райсовет завернуть.

— Да что за надобность вдруг такая? — недоумевал Крылов.

Старший сержант посмотрел на флотский китель Крылова и ответил нехотя:

— Вы к сельскому хозяйству, по всему видно, прямого отношения не имеете, так что это вам непонятно будет. К тому же и распространяться об этом, пожалуй, пока не следует.

— Как раз к сельскому-то хозяйству мы и имеем некоторое отношение, — усмехнулась Галина. — Я, между прочим, местный агролесомелиоратор, а товарищ, — она кивнула на Крылова, — метеоролог. Но если у вас какая-нибудь военная тайна, мы не собираемся ее выпытывать.

Старший сержант оживился. Подошел вплотную к машине и протянул руку Гале.

— Вы-то мне и нужны! — воскликнул он. — Очень хорошо, что именно вас встретил. Пойдемте, покажу что-то.

И он, не оглядываясь, пошел к железнодорожному полотну, широко шагая по жесткой степной траве. Недоумевающие Галина и Василий направились за ним следом.

Он перешагнул через рельсы и, остановившись на кончике шпалы, пропитанной креозотом, показал рукой на траву, странно полегшую на значительном пространстве.

— Шел я в свой колхоз по шпалам, — сказал старший сержант, — и вдруг вижу эту картину. Посмотрите-ка, ведь неладное что-то с травой…

Галина торопливо опустилась на колени, выдернула пучок травы и внимательно стала рассматривать сморщенные стебельки. Крылов присоединился к ней, усердно разгребая ногами увядшие и заметно поблекшие растения.

— Не вижу ничего особенного, — спокойно заметил он. — Травы ведь тоже болеют. Почему вы так беспокоитесь?

— Не понимаете? — удивилась Галина. — Ведь если это болезнь, то повальная. Смотрите, вокруг ни один стебелек не выжил, все подкосило. Ничего подобного здесь никогда не было!

Вырвав с корнем пучок песчаного овса, Галина резко поднялась на ноги.

— Смотрите, Василий Иванович… — почему-то шепотом произнесла она. — Видите, что делается?

Крылов нагнулся над пучком травы и не без труда разглядел маленьких бесцветных насекомых, плотно усеявших стебельки.

Старший сержант, наблюдавший за агролесомелиоратором и метеорологом, заметил вполголоса:

— Вот и я тоже обратил внимание на этих козявок. От них, видно, такое опустошение. Надо бы пресечь это поскорее, пока не поздно, а то без травы как бы пески опять не ожили.

— Похоже, что какой-то особый вид тли… — волнуясь, сказала Галина, продолжая рассматривать насекомых. — Нет ли какой-нибудь плотно закрывающейся коробки?

— Вот, пожалуйста. — Крылов вытащил из кармана портсигар, украшенный затейливыми узорами.

Галина вытряхнула из него табачные крошки и положила на дно несколько стебельков травы, особенно густо усеянных насекомыми. Захлопнув крышку, девушка направилась к машине.

— Садитесь с нами, — повернулась она к старшему сержанту. — Подбросим к вашему колхозу.

— Спасибо, — поблагодарил Алешин. — Не стоит тратить время. Я и так доберусь. Вы лучше поторопитесь принять меры.

— Ну, в таком случае, счастливого пути! — кивнула старшему сержанту Галина. — А насчет травы не беспокойтесь — примем меры.

Галина сосредоточенно вела машину по зыбкой песчаной дороге. Она задумалась над чем-то и даже не взглянула ни разу на Крылова. Он догадался, что девушку беспокоят эти странные насекомые, и все чаще поглядывал на нее, желая помочь чем-нибудь и не зная, как это сделать.

— Может быть, я сяду за руль? — произнес он наконец, заметив, что Галина все увеличивала скорость и хотела, видимо, поскорее попасть на опорный пункт. — Я ведь неплохой шофер.

— Нет, Василий Иванович, я лучше вас знаю дорогу и привыкла тут ездить. — Помолчав немного, Галина заметила: — Меня тревожат эти насекомые. Нужно поскорее показать их Оресту Викентьевичу, нашему энтомологу. — Потом повернулась к Крылову и горячо добавила: — Вы ведь и представления не имеете, сколько тут труда положено! Но зато теперь, — с гордостью добавила Галина, — мы выращиваем здесь не только леса, но и фруктовые сады, и виноградники, и пшеницу, хотя среднее количество осадков в этих краях не достигает и двухсот миллиметров в год. По засушливости земли эти мало чем отличаются от пустыни Гоби.

— Но если это так, если вся эта растительность устойчива против жестокой засухи, могут ли серьезно повредить ей эти ничтожества? — кивнул Крылов на портсигар с насекомыми.

— Все зависит от того, как быстро они губят травы, — ответила Галина. — Когда я вчера здесь проезжала, ничего еще не было заметно. А теперь сами ведь видели, какой большой участок поражен.

Машина между тем миновала посадки тамарисков. За ними тотчас же открылся вид на зеленый массив, в котором располагалась «штаб-квартира» Михаила Александровича Птицына. Зеленый остров этот был одним из опорных пунктов, оазисами разбросанных по степным просторам полупустыни.

Чем ближе подъезжала машина, тем отчетливее видел Крылов широкие полосы кустов и деревьев, принимавших на себя удары суховеев. Как боевые редуты, сплошными зелеными валами прикрывали они подступы к территории опорного пункта. Под их защитой раскинулись поля, бахчи и виноградники.

Крылов знал уже обо всем этом, но то, что он увидел теперь собственными глазами, показалось ему чудеснее всех рассказов. Особенно поразили его деревья высотой в двадцать пять-тридцать метров. Они бросали такую густую тень, что казалось, будто машина ныряла вдруг в темный туннель.

Удивили Василия виноградники. Видно, в самом деле тут были те пятнадцать различных сортов, о которых ему писала Галина. Хотелось остановиться, осмотреть внимательнее и бахчи и виноградники, но Сугробова, не сбавляя скорости, вела машину в глубь территории опорного пункта.

Она остановила ее возле деревянного здания и поспешно взбежала по лесенке на веранду навстречу высокому, худощавому мужчине в белом костюме.

— Орест Викентьевич! — воскликнула Галина. — У меня срочное дело. Хотелось бы только и Михаилу Александровичу об этом доложить. Где он сейчас?

— Уехал, — почесывая острую седеющую бородку, рассеянно ответил Орест Викентьевич Шмелев и тотчас же вынул из кармана маленькую стеклянную коробочку. — Вот, полюбуйтесь-ка, Галина Сергеевна, — протянул он коробочку почти к носу Сугробовой: — фруктового клопика сегодня обнаружил. Как вам это нравится? Не успел с яблоневой молью расправиться, как на сцену уже новый персонаж появился.

— Это ведь только нарисованные сады стоят незыблемо, — холодно заметила Галина, отводя в сторону руку Шмелева с коробочкой, — а за живые сады борись да борись.

— А я разве не борюсь? — удивился Орест Викентьевич, засовывая коробочку с фруктовыми клопиками в верхний карман пиджака. — Не воюю разве с этой нечистью?…

Но Галина перебила его:

— Куда же, однако, уехал Михаил Александрович?

— В областной комитет партии. Доклад там будет делать.

— Как? — удивилась Галина. — Неужели тот самый доклад, для которого мы целый месяц готовили ему материал?

— Тот самый, — подтвердил Орест Викентьевич. — Доклад о завершении преобразования полупустынных степей в оазисные.

— Он же только на следующей неделе должен был его делать… — недоумевала Галина.

— Должен был на следующей неделе, — спокойно согласился Шмелев. — А вызвали сегодня. Часа два, как вылетел на самолете.

— Досадно, что я не застала его… — задумчиво проговорила Галина. — Ему нужно было бы знать об этом, прежде чем в обком ехать. Кто знает, что это за насекомые…

— Не пойму что-то, о чем вы говорите, — пожал плечами Орест Викентьевич, глядя на Сугробову поверх пенсне.

— С докладом Михаила Александровича может нехорошо получиться, — ответила Галина. — Наверно, он уже рассказывает там, что нами окончательно покорены пески, что наши степи вполне обеспечат кормовую базу животноводству, а у нас вдруг появились эти удивительные тли…

— Что за тли? Загадками какими-то говорите, уважаемая Галина Сергеевна.

Тут только Галина подала энтомологу портсигар Крылова:

— Вот, посмотрите-ка на этих насекомых, Орест Викентьевич.

Шмелев достал из бокового кармана лупу и внимательно стал рассматривать стебельки травы.

— Явные представители подотряда паразитических сосущих растительноядных из отряда равнокрылых хоботных, — классифицировал он обнаруженных насекомых. — Aphidodea!

— А пояснее нельзя? — нетерпеливо сказала Галина.

— Попросту же говоря, — продолжал, слегка оживившись, Шмелев, — мы имеем перед собой разновидность тлей. Какую-то необычайную разновидность к тому же. Я такой еще не видел ни разу.

Галина только теперь посмотрела на лежавшие в портсигаре стебельки травы, усеянные насекомыми, и удивленно воскликнула:

— Да тут их гораздо больше, чем было! Мыслимое ли дело — размножаться так быстро!

— Выходит, что мыслимое, — ответил Орест Викентьевич. — Обыкновенные тли имеют в год до двадцати поколений, а эта разновидность, видимо, особенно плодовитая. У тлей ведь вообще широко распространено явление живорождения и партеногенеза.

— Значит, нельзя терять ни минуты, — решительно заявила Галина, увлекая энтомолога вслед за собой вниз по лестнице. — Садитесь скорее в машину, Орест Викентьевич, и мы поедем к месту происшествия.

— Но позвольте, — запротестовал Шмелев, поправляя перекосившееся пенсне, — я не могу так сразу… У меня подагра, как вам, очевидно, известно. Смею вас уверить, что ничего не может быть хуже подагры для энтомолога, которому по штату положено целыми днями с резвостью школьника гоняться за жучками да бабочками.

— Не до шуток теперь, — нахмурилась Галина.

— Дайте, по крайней мере, хоть переодеться.

— Некогда, Орест Викентьевич, — проговорила Галина тоном, не терпящим возражений. — Вызывайте своих помощников с ранцевыми опрыскивателями, и мы выезжаем. Необходимо возможно скорее сообщить в область точные сведения о вредителях и размерах повреждений. Действуйте!

Сбежав по лесенке веранды, Сугробова подошла к Крылову.

— Василий Иванович, видите вон там домик? — спросила она, указывая на видневшееся за деревьями строение. — Это метеорологическая станция, место вашей работы. Свяжитесь, пожалуйста, с областным метеорологическим управлением и узнайте прогноз погоды на ближайшие дни. Я к вам сейчас радиста нашего пришлю.

Крылов взял чемоданы, накинул на плечи китель и пошел к метеостанции. Вскоре его нагнал невысокий рыжеволосый молодой человек в теннисной рубашке, выбежавший из центрального здания опорного пункта.

— Позвольте представиться, — проговорил он, поклонившись и протягивая руку Крылову: — радист Калашников. Разрешите, помогу.

И, несмотря на протесты Василия, он взял один из его чемоданов и, весело болтая, пошел рядом с метеорологом.

Пока Галина осматривала мотор машины, а заведующий хозяйством опорного пункта Иманбеков заправлял бензобак и заливал свежей водой радиатор, Орест Викентьевич, вопреки своей обычной медлительности, успел вызвать двух своих помощников с ранцевыми опрыскивателями и усадил их в машину.

Когда все приготовления к отъезду были закончены, подошел Крылов. Галина коротко познакомила его с Орестом Викентьевичем и завхозом Иманбековым.

— Как с ветром? — спросила она Крылова.

— Пока пять баллов, — ответил метеоролог.

— А в ближайшие дни?

— По данным областного управления, усилится.

— Садитесь в машину, Орест Викентьевич, нужно торопиться, — сказала Галина Шмелеву и энергично тряхнула головой, отчего ее волосы, пучком скрепленные на затылке, развязались и рассыпались по плечам.

— Счастливого пути! — кивнул ей Крылов, снимая фуражку.

— Товарищ Иманбеков! — крикнула Галина завхозу, когда машина тронулась. — Познакомьте Василия Ивановича Крылова с остальными сотрудниками нашего опорного пункта да не забудьте покормить его.

Орест Викентьевич сидел рядом с Галиной, помощники его устроились на заднем сиденье. Галина почти не разговаривала и лишь изредка отвечала на вопросы энтомолога, болтавшего без умолку.

— Ужасная вещь эти стихийные бедствия! — говорил он каким-то глуховатым голосом. — Сколько страшных нашествий знает история! Да зачем далеко ходить, вот вам сравнительно недавний пример. Именно эти края подверглись в 1912 году небывалому нашествию прожорливых гусениц лугового мотылька. В тот год был неплохой урожай. Начинали уже созревать хлеба и овощи на бахчах, зеленели травы на лугах, и вдруг из Волго-Ахтубинской поймы фронтом в сотни километров двинулись на луга и посевы необозримые массы гусениц лугового мотылька.

Повернувшись к Сугробовой, Орест Викентьевич поинтересовался:

— Помните ли вы это нашествие гусениц, Галина Сергеевна?

— Откуда мне помнить? — ответила девушка. — Меня ведь и на свете тогда не было, но о бедствии этом, конечно, слышала.

— Да-с, — удовлетворившись этой справкой, продолжал Шмелев, — страшное было время. За короткий срок вся территория заволжских полей и лугов превратилась в мертвое, черное пространство, на котором не осталось не только хлебов, но и полыни. Чтобы вы имели наглядное представление об этом кошмаре, скажу вам, что гусеницы тогда ползли по земле слоем в несколько сантиметров. Когда они переваливали через полотно железной дороги Астрахань — Саратов, поезда прекратили движение, так как паровозные колеса буксовали в сплошной массе раздавленных насекомых…

— Ну, хватит вам, Орест Викентьевич! — недовольно поморщилась Галина. — То, что было возможно в царской России, немыслимо в Советском Союзе.

Но Шмелев, будто не расслышав замечания Галины, продолжал мрачным голосом:

— И вы не думайте, что с ними не пытались бороться. Гусениц опрыскивали ядами, выжигали огнем, заливали водой, но все было напрасно…

Он рассказал еще несколько страшных историй, но Сугробова не слушала. Она с тревогой всматривалась в окраску степи. До того места, где несколько часов назад Галина с Крыловым обнаружили полегшие травы, было теперь недалеко. Но когда машина пересекла полотно железной дороги и перевалила за небольшую возвышенность, поросшую раскидистым кустарником селитрянки, оказалось, что увядшая растительность была уже метров на триста ближе к колхозу «Победа», чем в первый раз.

Галина резко затормозила машину.

— За наше отсутствие, — сказала она взволнованно, — вредители отняли у нас еще один большой участок степи! Теперь отсюда недалеко и до бахчей колхоза «Победа».

Орест Викентьевич не спеша стал выбираться из машины, приказав своим помощникам приготовить инсектисиды — вещества, убивающие насекомых.

— Займитесь опрыскиванием, Орест Викентьевич, — попросила Шмелева Галина, — а я съезжу в колхоз «Победа» и скоро вернусь.

Минут через десять, обогнув посадки джузгуна, защищавшие постройки колхоза от еще совсем недавно надвигавшихся на них песков, машина выехала на главную улицу села.

Навстречу шел знакомый Галине колхозник Терентий Ефремович Хлебников, которого все село звало запросто дедом Терентием. Он прославился на всю область необычайными арбузами и дынями, которые показывал каждый год на областных и районных сельскохозяйственных выставках.

— Здравствуйте, Галина Сергеевна! — воскликнул Терентий Ефремович. — Вот хорошо-то, что приехали! Беда на нас свалилась. Диковинные паразиты в степи появились. Племянник мой, старший сержант Иван Алешин, первый их обнаружил. Зоркий, хозяйственный глаз у парня. Непременно хочу вас с ним познакомить.

— А мы уже знакомы, — улыбнулась Галина. — Неожиданно встретились сегодня…

— Так это вы были? — оживился Терентий Ефремович.

— Я. Подсаживайтесь-ка в машину да показывайте дорогу к председателю колхоза.

Председателя — пожилого мужчину в гимнастерке военного образца — и местного агронома они нашли в хате-лаборатории.

— Очень кстати вы к нам пожаловали! — приветливо встретил Галину председатель. — А мы как раз прикидываем, как защитить наши поля от вредителей. Черт знает, что за козявки такие появились! Главное, размножаются уж очень быстро.

— Мы отослали три пробирки с вредителями в областную лабораторию, — заметил колхозный агроном. — Просим помощи. Сами же решили пока окопать бахчи глубокими рвами и заполнить их водой. А вы с чем к нам, товарищ Сугробова?

— Ореста Викентьевича привезла, — ответила Галина. — Химические опрыскиватели попробуем применить.

— У нас тоже кое-какие яды имеются, — сказал агроном. — И мы уже пробовали их на этих насекомых, но никакого эффекта.

— Поедемте посмотрим, что там у Ореста Викентьевича получается, — предложила Галина.

— Может быть, и меня прихватите? — попросился Терентий Ефремович.

— Да уж без тебя никак не обойдешься! — пошутил председатель, подсаживая старика в машину.

Когда все уселись, Галина выехала в степь и остановилась у холма, с которого хорошо была видна значительная часть участка пораженной степи, на котором работали помощники Шмелева. Они опрыскивали здоровую траву на границе с пораженными участками.

— Орест Викентьевич! — окликнула энтомолога Галина. — Какие у вас успехи?

Шмелев, рассматривавший что-то в стебельках травы, спрятал лупу в карман и торопливо направился к Сугробовой. По мрачному выражению его лица Галина догадалась, что дела у него неважные.

— Удивительно стойкие паразиты, — каким-то безнадежным голосом произнес Шмелев, поздоровавшись с председателем колхоза, агрономом и Терентием Ефремовичем. — Окончательные выводы, впрочем, делать рановато.

Оставив Ореста Викентьевича продолжать начатую работу, Галина с председателем колхоза и агрономом решили объехать весь участок, пораженный вредителями. Терентий Ефремович, оставшийся с энтомологом, предложил Шмелеву свои услуги.

Когда Галина вернулась, Орест Викентьевич встретил ее все с тем же безнадежным видом.

— Мы перепробовали все средства, имевшиеся в нашем распоряжении, — доложил он. — Ни табачный экстракт, ни дэдэтэ и гексахлоран на них не действуют. Положительно не знаю, что еще предпринять…

Орест Викентьевич беспомощно развел руками и весь как-то съежился.

— А вы зря сокрушаетесь так, — заметил Терентий Ефремович. — Если помните, то ведь и черепашка в 1939 году вела себя не лучше.

— Черепашка? — переспросил Орест Викентьевич. — Еурегистер интегрисепс! Как же, очень хорошо помню. Подлинное нашествие было.

— Так вот, — продолжал Терентий Ефремович, — травили мы этого самого еурегистера интегрисепса, а попросту говоря — клопа-черепашку и бензином, и хлором, и никотин-сульфатом, и карболкой, а он, как говорится, и в ус не дул. Некоторые, конечно, приуныли: нет, мол, на него погибели. Однако справились мы с ним, как вы, наверно, помните. Нашли против него козявку с мудреным названием — теленомус. Это маленькое насекомое оказалось естественным врагом клопа-черепашки. Да еще, помнится, курочки наши колхозные крепко нам помогли — не одну тонну этой зловредной дряни склевали.

— Спасибо, дедушка, за ободряющие слова_! — недовольно отозвался Орест Викентьевич. — Хотя я пока ничего не могу придумать, чем бы этих паразитов прикончить.

— Не вы один над этим голову ломаете, — заметил Терентий Ефремович. — Многие теперь этим делом займутся. Быть того не может, чтобы кто-нибудь да не додумался.

Ночью разбушевался ветер. По определению Крылова, был он юго-восточного румба, силой в восемь баллов. Галина не спала всю ночь. Два раза говорила по телефону с областью и Михаилом Александровичем Птицыным. Он обещал вернуться на следующий день.

Крылов тоже был взволнован всем происшедшим и не ложился спать, чувствуя себя на боевом посту.

Несколько раз заходил он к Галине, которая совещалась с сотрудниками опорного пункта о мерах борьбы с вредителями. Будучи ближайшей помощницей Птицына, Сугробова хорошо понимала ответственность, которая теперь ложилась на нее.

В тот же вечер Галина собрала комсомольскую организацию и предложила организовать тщательное наблюдение за степью вокруг опорного пункта, чтобы не прозевать появления вредителей. Предложение было принято, и Сугробова обстоятельно объяснила девушкам, обслуживающим лесное и полевое хозяйство опорного пункта, по каким признакам можно распознать приближение врага.

Затем состоялось совещание научных работников опорного пункта, на которое были приглашены не только энтомолог, агроном, геоботаник и почвовед, но также все десятники и бригадиры.

Когда Крылов в первом часу ночи зашел к Галине, она сидела за столом у широкого окна, за которым грозно шумели деревья и судорожно метались тяжелые ветви яблонь. Совещание только что кончилось, и в комнате, кроме Галины и Шмелева, никого уже не было.

— Ну как, — спросила Галина, — не спадает ветер?

— Нет, — угрюмо ответил Василий, усаживаясь в угол кожаного дивана, — не спадает. Боюсь даже, что к утру усилится.

В комнате было душно. Ветер, проникавший в щели окон, не приносил облегчения. Казалось, что он теплее комнатного воздуха. Орест Викентьевич, прохаживаясь из угла в угол, то и дело вытирал платком потный лоб. Лишь на короткое время он останавливался, тяжело переводя дух, и, ни к кому не обращаясь, уже в который раз произносил со вздохом:

— Вот ведь какой сюрпризец подсунула нам природа!..

— А мне хотелось бы все-таки знать, — спросила вдруг Галина, — откуда могли появиться у нас эти насекомые? Как вы думаете, Орест Викентьевич?

Изнывая от духоты, Шмелев присел на подоконник и, тревожно прислушавшись к завыванию ветра, нерешительно произнес:

— Почему бы не предположить, что они занесены к нам из глубин среднеазиатских пустынь?… Как вы на это смотрите с метеорологической точки зрения, молодой человек? — Орест Викентьевич повернулся к Крылову и нервно почесал бородку.

— Я только что просматривал синоптические карты за последние два месяца, — ответил метеоролог. — За это время несколько раз дули здесь сильные ветры юго-восточного и восточного направления, а в прошлом месяце был настоящий ураган. Он мог, конечно, занести частицы пыли или растительности с большого расстояния, а с ними, возможно, и этих столь необычайных насекомых.

— Вот видите! — словно обрадовался Орест Викентьевич, обращаясь к Галине. — Другого объяснения пока у нас нет. — И он продолжал развивать свою мысль, теребя шнурок старомодного пенсне: — Такие насекомые могли существовать и не очень далеко от нас, в одной из ближайших пустынь. Там, однако, для них были, очевидно, слишком суровые условия, и паразиты влачили жалкое существование. А тут вдруг к их услугам оказалась обильная пища, вот они и стали необычайно быстро размножаться.

Сугробова делала какие-то заметки в своей записной книжке.

— Откуда бы они ни появились, Орест Викентьевич, — сказала она, — совершенно несомненно, что это еще одно испытание устойчивости преобразования местной природы.

Галина встала из-за стола и пересела на диван к Крылову.

— Когда я разговаривала с Михаилом Александровичем, — продолжала она, помолчав немного, — он сообщил мне, что доложил на пленуме обкома о полной возможности вести на всех участках нашей степи сельское хозяйство.

— А тут вдруг форменный рецидив пустыни! — воскликнул Орест Викентьевич и как-то нелепо всплеснул руками.

Слова Шмелева разозлили Галину. Она холодно спросила:

— О каком рецидиве вы говорите, Орест Викентьевич?

— Если гибнут травы, что же будет сдерживать пески? Ведь они при первом же сильном ветре снова придут в движение, соберутся в барханы, как в недавнем прошлом, двинутся в наступление на поля, реки и водоемы. Ах, если бы знал Михаил Александрович перед своим выступлением о нагрянувшей на нас беде!..

— Напрасно вы философствуете, Орест Викентьевич, на темы, о которых не имеете ясного представления, — сухо заметила Галина, все более злясь на Шмелева. — Что же касается Михаила Александровича, то, как оказывается, он еще до выступления на пленуме знал уже о появившихся в наших степях вредителях.

— Но позвольте, откуда же? — удивился Орест Викентьевич. — Ведь пленум был назначен на двенадцать часов дня, мы же узнали о паразитах в два часа, а позвонили в обком только в четыре.

— Кроме нас с вами, есть и другие люди, которые беспокоятся за судьбу степей. Раньше нас сообщил в обком о странном состоянии степной травы колхозник, первый обнаруживший пораженный участок. Он совсем случайно проезжал тут и, несмотря на то что очень спешил, сделал крюк в сторону, чтобы позвонить из сельсовета в город.

— Выходит, что об этом знал не только Птицын, но и работники обкома? — Орест Викентьевич в недоумении поднял узкие плечи.

— Да, знали и они, — ответила Галина. — И все-таки приняли положительное решение по докладу Михаила Александровича.

Орест Викентьевич тяжело вздохнул, а Крылов воскликнул оживленно:

— Выходит, вы были правы, когда сказали, что мы едем на передний край фронта борьбы с природой! Досадно только, что наша метеорология пока может лишь предугадывать погоду, а не организовывать ее…

Он поднялся с дивана и прошелся по комнате, разминая затекшие ноги, а Галина, глядя на его крупную, атлетически сложенную фигуру, невольно представила себе, как в самом деле должно быть тяжело этому сильному, смелому человеку только следить за приборами и по их показаниям делать выводы о силе и длительности атмосферных явлений, не имея возможности повлиять на них.

«Но ничего, — тут же решила она, — это даже хорошо, что такие люди занимаются метеорологией. Они не удовлетворятся только предсказанием погоды, а захотят и повлиять на нее».

Вслух она заметила:

— Пока такой сильный ветер, трудно будет предпринять что-нибудь против вредителей. Следите за погодой внимательно, Василий Иванович. Как только начнет утихать буря, немедленно дайте знать.

Крылов открыл дверь, пересиливая навалившийся на нее ветер, и скрылся в темноте ночи. Ворвавшийся в комнату воздушный поток сдул несколько бумажек со стола, рванул неплотно прибитый плакат, качнул лампочку, висевшую над столом. Причудливые тени забегали по стенам.

— Вот она, стихия-то! — задумчиво произнес Орест Викентьевич, глядя на свой птичий силуэт, мечущийся по стене.

Резкий порыв ветра швырнул в стекла сухие листья, потряс раму окна, засвистел, заулюлюкал, притих и снова навалился на окна, на двери, зашумел в ветвях деревьев. Галина вышла в другую комнату.

А Орест Викентьевич долго еще сидел у окна, всматривался в непроглядную тьму ночи, прислушивался к завыванию ветра и тяжело вздыхал. На душе энтомолога было неспокойно.

К утру ветер не утих, а еще больше усилился. Он дул теперь с таким ожесточением, что идти против него становилось все труднее. Только один Крылов от своей метеорологической станции ходил через открытую поляну к центральному зданию опорного пункта, не сгибаясь под напором ветра.

В девять часов утра Галина снова разговаривала с Птицыным. Михаил Александрович сообщил, что зарегистрировано еще несколько пораженных паразитами участков. Аэрофотосъемка уточнит картину, как только утихнет буря, а пока новый вид насекомых-вредителей изучается и испытывается на действие различных инсектисидов почти во всех биологических лабораториях области. На вопрос, когда он приедет, Птицын ответил, что ему приказано остаться в центре области и возглавить борьбу с вредителями.

Деревья в саду и лесных полосах шумели теперь еще громче и грознее, чем ночью. Ветер бешено наваливался на них, стремясь прорваться на простор северо-западных степей. Но он гулял лишь по вершинам деревьев, путаясь и ослабевая в массе ветвей, стволов и зарослях кустарников.

Орест Викентьевич все утро просидел в своей комнате, наблюдая борьбу ветра с лесной преградой. Только в полдень он осторожно постучался в дверь комнаты Галины Сергеевны.

Ответа не было. Он подождал и постучал громче, но и на этот раз никто не отозвался. Только после этого Орест Викентьевич решился открыть дверь: комната была пуста.

— Странно! — пробормотал энтомолог и пошел разыскивать агронома Савельева.

В отсутствие Птицына и Сугробовой Савельев обычно замещал их на опорном пункте.

Агроном был в саду и с геоботаником подпирал рогатками ветки яблонь, отягощенные плодами. На вопрос, где Сугробова, он ответил, что Галина Сергеевна уехала в степь, чтобы определить, насколько разросся за ночь пораженный участок.

— В такую бурю? — поразился Орест Викентьевич. — Не понимаю, для чего это так экстренно…

— Вы вообще многого не понимаете, — недовольно отозвался Савельев.

Орест Викентьевич ничего не ответил и молча пошел в противоположную сторону сада. Ветер яростно встряхивал деревья, теребил пиджак Ореста Викентьевича, бросал в лицо жесткие листья. Выбравшись на открытую поляну, в центре которой была метеорологическая станция, Шмелев постоял немного в раздумье, а когда двинулся дальше, ветер так энергично стал поддавать его в спину, что он почти побежал вперед, чтобы не потерять равновесие.

Крылов увидел его через окно метеостанции и вышел навстречу.

— Что это вы ко мне в такую погоду, Орест Викентьевич? — с тревогой спросил он. — Не случилось ли чего?

— Нет, ничего, — тяжело переводя дух, отвечал Шмелев. — Зашел я к вам так просто… Ветром занесло, знаете… Кстати, как ветер? Не хочет сдаваться?

— Не похоже что-то… Присаживайтесь, Орест Викентьевич. Вид у вас сегодня неважный.

— Нездоровится… — ответил энтомолог, усаживаясь на клеенчатый диванчик. — А вы знаете, Галина-то Сергеевна в степь уехала!

— Знаю, — ответил Крылов.

Минут пять сидели молча. Орест Викентьевич тяжело вздыхал и теребил бородку. Крылов углубился в сводки.

— А вы как считаете, Василий Иванович, — нарушил молчание Орест Викентьевич, — разумно ли это? Нельзя разве переждать непогоду?

— У нее есть там дело, — ответил Крылов и, бросив беглый взгляд на беспомощную фигуру Ореста Викентьевича, добавил: — Не сидеть же ей здесь сложа руки.

— Но ведь и вы тоже, кажется, не очень-то действуете, — покосился Шмелев на могучую фигуру метеоролога.

— Ошибаетесь, — спокойно ответил тот. — Я готовлю данные, по которым там, в степи, колхозники и ученые начнут действия против врага.

Он встал из-за стола, взглянул на барометр, сделал отметку в журнале и продолжал, не глядя на Ореста Викентьевича:

— Я сегодня особенно много думал над моей наукой и пришел к выводу, что она такая же боевая, как и все прочие науки. В годы войны прогнозы погоды помогали нам намечать сроки наступлений и неожиданных атак. А теперь по метеорологическим данным начинают сев, уборку полей; планируют с учетом метеорологической обстановки фронты лесопосадок, преграждая пути суховеям. Разве это не активная борьба с природой?

Шмелев ничего не ответил, вздохнул и не стал больше задерживаться на метеостанции.

Попутный ветер будто подгонял машину. Подняв воротник плаща, Галина внимательно всматривалась в извивающуюся дорогу. Степь впереди шевелилась под ударами ветра, как живая. Жесткие травы низко стлались по земле, все так же прочно сковывая пески и не давая им подниматься на воздух. Зато лишенная травянистого покрова дорога, по которой ехала Галина, густо пылила под гигантской метлой ветра. Иногда пыль была настолько густой, что впереди ничего нельзя было рассмотреть.

Вскоре в колхоз «Победа» из соседних сел стали присылать баночки, бутылки и кувшины с божьими коровками. Занимались сбором их главным образом школьники. Терентий Ефремович Хлебников, которому деятельно помогал его племянник., старший сержант Алешин, лично принимал посылки и аккуратно складывал их в колхозной хате-лаборатории.

К вечеру от Сердечного прибыли химики с баллонами газа, уже испытанного на диковинных насекомых. Сам Филипп Филиппович был занят на других участках пораженной степи и поручил химиков заботам Сугробовой. Решено было сначала протравить тлей газами, а затем пустить на поля божьих коровок, которые должны будут уничтожать паразитов, случайно уцелевших от газа. Вскоре все было приготовлено для газовой атаки. Осталось только ждать ослабления ветра.

Галина непрестанно запрашивала по телефону прогноз погоды, но Крылов не мог сообщить ей ничего утешительного.

Ночью в колхоз «Победа» заехал на полчаса Михаил Александрович. Он, как всегда, был в хорошем настроении и не сомневался, что с вредными насекомыми вскоре расправятся.

— Ну, как дела, помощница? — спросил он, осматривая участок Галины. — Позиция у вас, я вижу, надежная. А каковы планы наступления на врага?

— Начнем газовую атаку, как только получим благоприятную метеорологическую сводку, — ответила Сугробова.

…А на метеорологической станции Василий Крылов уже срочно составлял синоптическую карту. Он нанес на нее направление и силу ветра в баллах, степень облачности и форму облаков, их высоту, температуру воздуха и его давление в миллибарах. Затем сопоставил эти данные со сведениями, полученными из областного бюро погоды. Картина была неутешительная. Ветер и не думал ослабевать, хотя фронт его медленно перемещался из юго-восточного румба в восточный.

«Что это дает нам? — напряженно думал Василий, торопливо шагая по комнате. — Кажется, ничего…»

Но тут его возмутила вдруг собственная беспомощность, почти рабская зависимость от общего хода метеорологического процесса. Он не мог примириться с положением человека, ожидающего, какой прогноз «даст» ему область.

Молодой метеоролог не хотел ограничиться этим общим прогнозом, правильным для области в целом. Ведь он, Василий Крылов, действовал не в масштабе области, а на отдельном участке, и здесь, конечно, неизбежны были свои, местные особенности. Люди уже меняли поверхность земли, превращали пустыни в поля и леса. Должно же это было сказаться и на поведении воздушных масс в том их слое, который соприкасается с поверхностью земли? В этом ведь и была одна из целей посадки защитных лесонасаждений, и давно бы уже пора было отмечать это в местных метеосводках.

«Почему бы, в таком случае, — подумал Крылов, — самому мне не заняться этим сейчас же? Мой прогноз не должен быть простой выпиской из областного, он должен дать уточненную картину погоды, ожидаемой в нашем районе…»

Не раздумывая более, он достал из шкафа топографическую карту, на которой был нанесен рельеф местности.

Карта эта была совсем новая, крупномасштабная, съемки прошлого года. Крылов взял тот лист ее, на котором находился колхоз «Победа», и принялся тщательно изучать.

Внимание Василия сразу же привлекли зеленые полосы лесонасаждений, прикрывавшие поля и бахчи колхоза от суховеев. Эти насаждения он видел издали, когда проезжал с Галиной на машине, и теперь с интересом принялся изучать на топографической карте их расположение.

Когда обстановка стала ему ясна, он пунктиром обозначил на топографическом листе пораженный участок степи, прочертил через него все стадии изменения направления ветра и вдруг воскликнул:

— Вот это здeq \o (о;ґ)рово!

Увлеченный осенившей его догадкой, он не заметил, как свалился наброшенный на плечи флотский китель, и работал теперь в одном тельнике, — плотно облегавшем его мускулистую фигуру.

— Не торопись, Вася, — вслух проговорил он, вытирая платком разгоряченное лицо. — Успокойся и проверь еще раз…

И он снова принялся проверять свои расчеты. Результат получился все тот же — значит, ошибки быть не могло.

Василий порывисто бросился к телефону.

— Алло!.. — крикнул он в трубку, но трубка молчала. — Странно, — ворчал метеоролог, нетерпеливо звякая рычажками аппарата и продувая трубку. — Неужели бурей порвало провода? Этого еще не хватало!

Он посмотрел на часы. Была полночь. За окном выл ветер. Тоскливо скрипел флюгер на коньке крыши. Василий походил по комнате, несколько раз снимал телефонную трубку, но она молчала. Не было слышно даже обычного шума электрического тока.

— Вот еще новое препятствие! — Метеоролог с досадой плюнул и, накинув на плечи флотский китель, пошел разыскивать агронома Савельева.

Он торопливо обошел центральное здание опорного пункта. Комнаты были пусты. В широкие окна стучались ветви деревьев. Глухо, как далекое море, шумели сады и полезащитные лесные полосы. Электрические лампочки покачивались от сквозняков, приводя в движение тени на стенах.

«Куда же это девались все?» — удивленно подумал Василий.

Только в агробиологической лаборатории он наконец нашел Савельева. Агроном сидел за столом, заваленным образцами растений, и писал отчет о проделанной за день работе. Тут же был и Орест Викентьевич, копавшийся в книжном шкафу.

— Товарищ Савельев, — обратился Крылов к агроному, — знаете вы, что телефон не работает? Как же связаться теперь с колхозом «Победа»? Очень нужно передать туда важные сведения!

— Буря порвала телефонные провода, — ответил Савельев. — Я уже посылал нашего объездчика проверить линию, думал, что обрыв где-нибудь недалеко, но, видимо, повреждение где-то в степи… А у вас что-нибудь срочное?

— Нужно сообщить Галине Сергеевне, что скоро можно будет начать газовую атаку, — ответил Крылов.

— Разве ветер спадает? — удивился Савельев, прислушиваясь к завыванию бури за окном.

— Нет, по-прежнему устойчив. Областное метеорологическое бюро предсказывает все ту же силу ветра и на ближайшие сутки.

— Непонятно что-то… — пожал плечами агроном. — Разве газовая атака возможна в такую бурю?

— С ветром происходит другое явление. Он меняет свой фронт, — пояснил метеоролог.

— Так что же из этого? — все еще недоумевал Савельев.

— А это дает возможность сделать благоприятный расчет местной погоды для колхоза «Победа».

— Каким образом?

Крылов попросил лист бумаги и торопливо набросал на нем схему лесопосадок колхоза «Победа» и участок пораженной степи.

— Когда ветер дул с юго-востока, — объяснял метеоролог, прямыми штрихами нанося на схему направление ветра, — лесонасаждения были у него на правом фланге, и он свободно продувал пораженную часть степи, но теперь, перемещаясь к востоку, он будет иметь лесопосадки уже перед своим фронтом. Силу его деревья и кусты защитной полосы уменьшат почти вдвое, и пораженный участок степи окажется в затишье. Нам ведь важно сейчас ослабить силу ветра лишь в данном месте и в данный момент. Такова тактическая обстановка, дающая возможность начать газовую атаку.

— Это вы здорово рассчитали! — одобрительно воскликнул Савельев и дружески похлопал Крылова по плечу. — А когда же наступит такой момент?

— Часа через полтора, примерно. Но сообщить в «Победу» нужно немедленно, чтобы там подготовились. Какими средствами вы располагаете?

Савельев задумался. В его распоряжении, как назло, не было ни одной машины.

— Через час вернется завхоз из соседнего опорного пункта, — сказал он. — На его машине можно будет послать кого-нибудь к Галине Сергеевне, но ведь время не терпит. Я дам сейчас задание нашему радисту связаться с районным центром. Может быть, от них действует телефонная связь с колхозом «Победа».

Орест Викентьевич вел себя все это время крайне возбужденно. Оставив книги на полу, он подошел к беседовавшим и пытался даже посоветовать что-то, но Савельев отнесся к энтомологу с нескрываемым пренебрежением. Тот обиделся и, припадая на подагрическую ногу, ушел, позабыв свои книги.

На радиостанцию Савельев пошел вместе с Крыловым.

— Нужно связаться с районом, Леша, — сказал он радисту и сел на табуретку перед радиостанцией, стоявшей на столе.

Радист щелкнул контактами переключателя и монотонно стал выкрикивать позывные районного центра:

— Волга, Волга! Я Кама, я Кама!.. Перехожу на прием.

Он выключил микрофон, но из репродуктора слышались лишь мерный шум генерации да легкое потрескивание электрических разрядов. И снова радист принимался неутомимо выкрикивать:

— Волга, Волга!..

Не дождавшись, когда он свяжется с районным центром, Крылов ушел к себе, попросив сообщить, когда связь наладится.

Радист пришел минут через десять.

— Ну и ветряга! — сказал он, шумно отдуваясь. — С ног валит.

— Ас районом связались? — спросил Крылов.

— Связался наконец, да толку от этого мало.

— Почему же?

— Телефонная линия, оказывается, повреждена на большом расстоянии. — Радист привел в порядок взъерошенную ветром рыжую шевелюру. — Район тоже никакой связи с колхозом «Победа» не имеет.

Разговаривая, они не заметили, как вошел Савельев.

— Не везет, — сказал он. — Завхоз все еще не вернулся. А ведь время не терпит.

— Да, — подтвердил метеоролог, — дорога каждая минута.

— У меня мысль одна мелькнула, — помолчав немного, сказал Савельев. — У объездчика нашего мотоцикл есть. Не послать ли нам его на этом мотоцикле к Галине Сергеевне? Машина, правда, очень легкая, но Юсупов смелый человек и не испугается поехать в такую бурю.

— Да я сам поеду, в крайнем случае! — решительно заявил Крылов. — Вызывайте Юсупова поскорее.

Савельев вернулся только через четверть часа. Вид у него был расстроенный.

— Словно сквозь землю этот Юсупов провалился, — сказал агроном, вытирая потный лоб. — И мотоцикла нет. Прямо чудеса какие-то. Главное, только что из объезда вернулся. И ехать-то ему вроде некуда.

Крылов схватил фуражку, стал туже затягивать ремень. Он готов был идти пешком, хотя и понимал, что опоздает. Но тут вдруг зазвонил телефон. Василий даже вздрогнул от неожиданности.

— Алло, слушаю вас!.. — крикнул он в трубку охрипшим от волнения голосом. Узнав голос Сугробовой, он закричал еще громче: — Галина Сергеевна? Откуда вы?… Из «Победы»?… Да, да, я вам должен сообщить важную новость! Что?… Уже знаете? Откуда?…

От Ореста Викентьевича? На чем же он приехал?… На мотоцикле объездчика в такую бурю?… Ну так что же, что Юсупов хороший водитель, все равно для Шмелева это подвиг. Не считал его способным на это. Очень рад, что ошибся!.. Что? Не слышу!.. Скоро начнете газовую атаку? Желаю успеха!

— Так-так, — улыбнулся Савельев, как только Крылов положил трубку на рычажки телефонного аппарата. — Вот ведь на что может вдохновить любовь даже такого человека, как Шмелев.

— Любовь? — удивился Василий.

— Самая настоящая. Давно уже не равнодушен наш Орест Викентьевич к Галине Сергеевне.

— Почему же тогда Галина Сергеевна всегда так резко с ним разговаривает? — недоуменно проговорил Василий.

— А потому, дорогой мой, что она знает о его чувствах и это ее раздражает.

Несколько дней спустя, когда от вредоносных насекомых не осталось в степи и следа, у центрального здания опорного пункта Птицына остановилась легковая машина.

Из нее вышел высокий человек средних лет, в белом костюме.

— Иван Ильич! — обрадованно воскликнул Михаил Александрович Птицын, поспешив навстречу Дубравину. — Давненько вы у меня не были. Заходите, пожалуйста.

— Нет, нет, — запротестовал приезжий, — жилище ваше я еще посещу. Прежде хочу взглянуть на ваши чудеса. Я ведь не был у вас почти год.

И они пошли осматривать сады, виноградники и бахчи опорного пункта.

Иван Ильич подробно расспрашивал о каждом новом дереве и искренне восхищался хозяйством Птицына, хотя бывал у него ежегодно.

Михаилу Александровичу было особенно приятно слышать слова одобрения от этого человека, который, как он знал, был не очень-то щедр на похвалы. Но когда майор, как бы невзначай, обмолвился о нашествии вредителей, Михаил Александрович вдруг помрачнел и заметил:

— По чьим-то планам паразиты, кажется, должны были смести с лица земли все это. — Он кивнул головой в сторону сада и полей и сердито сдвинул мохнатые брови.

— Вы, значит, полагаете, что появление Aphidodea не было случайностью? — осторожно спросил Иван Ильич.

— Полагаю… Но пойдемте в мою комнату. Думается мне, что вы неспроста завели этот разговор.

Когда они вошли в комнату Птицына, Иван Ильич Дубравин сел на предложенный стул, закурил и произнес негромко:

— Да, я неспроста завел этот разговор. Скажите откровенно, не показался ли вам странным визит иностранных гостей, посетивших вас в прошлом году?

— Не буду, Иван Ильич, хвалиться своей проницательностью, — ответил Птицын, — но меня действительно озадачил этот визит Бергоффа. Секретарь его, Гарри Бендж, вовсе не был похож на ученого… Помнится, я тогда же высказал свои подозрения вашему помощнику, товарищу Глебову. Мы с ним после отъезда иностранцев случайно тут встретились…

— Случайно ли? — усмехнулся Дубравин. Михаил Александрович взглянул на майора, рассмеялся и поспешно ответил:

— Не сомневаюсь теперь, Иван Ильич, что не случайно. По-видимому, Гарри Бендж вызвал подозрения не у одного меня.

— Этот субъект давно уже у нас на примете, — заметил майор Дубравин и спросил Птицына: — А не видите ли вы связи между визитом Эрла Бергоффа в Советский Союз и недавними событиями в здешних степях?

— Связь какая-то есть, пожалуй. Доказать только не так-то просто.

— Доказательства эти есть у нас, — сказал Дубравин. — Вот прочтите-ка статейку.

С этими словами он подал Птицыну газету «Голос землевладельца», в которой обращала на себя внимание статья, отчеркнутая красным карандашом.

Михаил Александрович прочел:

«По сообщению нашего специального корреспондента, в графстве Блэкшип во время сильного урагана какая-то страшная повальная болезнь поразила посевы пшеницы на огромном пространстве. Погибли не только колосья, но и стебли растений. Это усилило опустошительное действие урагана, так как высушенную засухой почву, лишившуюся защиты растительного покрова, ураган легко поднял на воздух и засыпал ею поля и посевы соседнего штата.

Картина бедствия, по отзывам старожилов, лишь по своим масштабам уступала страшному опустошению, причиненному «черной бурей» этому же штату в 1935 году.

Как и в те дни, останавливались в пути поезда, застревали автомобили на шоссейных дорогах. Прекратилось движение даже на улицах некоторых городов. В Блэкшипе были закрыты школы, не работали магазины и конторы.

Профессор Эрл Бергофф, проживающий в Блэкшипе, к которому обратился наш корреспондент за разъяснением причины бедствия, объяснил его действием не подвластных человеку стихийных разрушительных сил природы. Однако при всем нашем уважении к маститому ученому мы склонны видеть разгадку блэкшипской «черной бури» в рассказе Билли Смита, фермера, поставляющего свежие овощи в лабораторию Чарльза Бергоффа, сына профессора Эрла Бергоффа.

По словам Билли Смита, в лаборатории Чарльза Бергоффа выводился какой-то совершенно новый вид насекомых типа «G.D.».

Насекомые эти, как Билли случайно узнал от служащих лаборатории, обладали исключительной плодовитостью и вредоносностью. По мнению Билли, они были выпущены во время урагана ка волю и погубили все посевы, лишив этим почву зашиты от ветра. Он уверяет даже, что сам видел в тот день разбитые стеклянные ящики вивариев, в которых раньше находились насекомые.

Пожалуй, Билли Смит под влиянием раздражения за причиненный его ферме ущерб сгустил краски, обвиняя Чарльза Бергоффа в злонамеренных действиях. Но вполне возможно, что во время бури виварии с опасными насекомыми были повреждены случайно. Насекомые же, находившиеся в них, вырвавшись на волю, могли, конечно, опустошить поля.

К предположению этому склоняет нас и то обстоятельство, что Чарльз Бергофф, не отрицая существования насекомых типа «G.D.», не только не сообщил о них никаких подробностей, но наотрез отказался объяснить значение этих таинственных инициалов. Однако один из лаборантов Чарльза, которого наш корреспондент угостил сногсшибающим коктейлем в городском баре, по секрету сообщил ему, что инициалы «G.D.» расшифровываются как начальные буквы слов «Green Death» («Зеленая смерть»)».

— Ну, что вы на это скажете, Михаил Александрович? — спросил Дубравин, когда Птицын прочел заметку.

— Все ясно, — ответил Михаил Александрович, возвращая газету. — Странная разновидность тлей, появившихся у нас, — это, по-видимому, и есть «Джи-Ди», или «Зеленая смерть». — Помолчав, он добавил возмущенно: — Тоже «научное» достижение!.. Небось целая лаборатория на эту пакость работала. — На лице старого агролесомелиоратора отразилось презрение.

— Да, наука у них часто служит темным целям, — заметил Дубравин, глубоко затянувшись догорающей папиросой. — И не случайно, конечно, пробирки «Джи-Ди» попали в грязные руки Гарри Бенджа. Гарри Бендж, правда теперь уже под другой фамилией, совершает «развлекательную поездку» по нашей области. Надеюсь, однако, вы не удивитесь, что он так часто меняет фамилии и почему из всех живописных уголков Советского Союза выбрал именно нашу зону полупустынь?… — Дубравин бросил папиросу в пепельницу, усмехнулся и продолжал: — Известно нам кое-что и о похождениях мистера Бенджа в наших краях. В областном центре он увлекся вдруг рыбной ловлей. Однако это увлечение у него тотчас же прошло, как только он узнал, что ожидается длительная ветреная погода. Получив такие сведения, Бендж поспешил в гостиницу и заявил администратору, что ему нужно срочно вылететь самолетом в Саратов. Но так как он будто бы боится качки, то просит навести справку о погоде в областном метеорологическом бюро. А когда бюро подтвердило, что ожидается ветер, Бендж заявил, что не собирается рисковать, и заказал билет на поезд. «Обязательно на вечерний», — настаивал он. И несмотря на отсутствие мест в мягком вагоне, вопреки пристрастию к комфорту, согласился ехать в жестком. Вам понятно, Михаил Александрович, почему Бендж так торопился пересечь наши степи, узнав, что ночью ожидается сильный ветер?

Дубравин умолк, пытливо поглядывая на Птицына.

— Когда он выехал в Саратов? — спросил Михаил Александрович.

— Двадцать первого скорым номер пятьдесят девять.

— Все очаги паразитов, насколько мне известно, — заметил Птицын, — были обнаружены вдоль линии железной дороги. И это было утром двадцать второго числа. Совпадение тут явно не случайное… А расчет их был, конечно, таков, — продолжал Михаил Александрович, немного успокоившись: — повторить у нас тот эксперимент, который был проделан на полях Блэкшипского графства.

Иван Ильич Дубравин, с явным удовольствием слушавший Птицына, тоже подошел к окну и стал рядом с Михаилом Александровичем.

— Эффект, на который рассчитывал Бергофф, — продолжал Птицын, — не удался, потому что, осуществляя планы преобразования природы, мы производим не только внешние, но и глубокие качественные изменения нашей земли!..

Михаил Александрович Птицын сел на подоконник и невольно залюбовался садами и посевами, обрамленными зелеными рамками лесопосадок, будто увидел их впервые. Смягчились в вечернем свете глубокие морщины на лице старого агролесомелиоратора, вспыхнула в лучах заходящего солнца копна его все еще непокорных волос, и показалось от этого, будто исчезла вдруг седина и он стал снова молодым и светловолосым.

Машину за инженером Гуровым прислали в загородную лабораторию Научно-исследовательского института ровно к часу дня. Гуров был уже наготове и, как только машина подошла к главкому подъезду, тотчас же вышел из лаборатории вместе с сотрудником Комитета государственной безопасности Евсеевым, сопровождавшим его в тех случаях, когда он возил с собой секретные чертежи. Изобретение Гурова было теперь окончательно завершено, и он должен был сегодня доложить об этом директору своего института.

Шофер не раз уже возил Гурова из лаборатории в институт, и у него не было никаких оснований опасаться опоздать к назначенному директором времени. Хотя дорога от лаборатории до шоссе, идущего на Москву, была грейдерная, она находилась в отличном состоянии, и машина неслась по ней с не меньшей скоростью, чем по асфальту. До шоссе было к тому же недалеко — всего два километра до леса да километра полтора по лесу.

…Гуров со вздохом облегчения откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и расслабил мышцы тела. Теперь только он почувствовал, как устал за все эти последние дни напряженной работы. Никогда еще, кажется, не мечтал он так об отпуске. Даст его наконец директор или снова потребует поправок и доработок чертежей изобретения?

В машине было душно. Гуров опустил пониже боковое стекло. В лицо пахнуло ароматом луга, свежестью близкого леса. В зеленом массиве его, казавшемся издали сплошной стеной, теперь различались уже и отдельные деревья. Еще каких-нибудь сто метров — и машина въедет в его прохладную тень. И вдруг из лесу, навстречу «Победе», с такой стремительностью выскочил груженный камнем трехтонный самосвал, что шофер Гурова не успел еще ничего сообразить, как обе машины столкнулись, и легковая, перевернувшись несколько раз, отлетела в сторону.

Из кустов, росших у обочины дороги, тотчас же вышел высокий, худощавый человек в сером костюме. Он поспешно подбежал к лежавшей вверх колесами «Победе» и заглянул внутрь. Убедившись, что шофер и оба пассажира или мертвы, или в бессознательном состоянии, человек с силой рванул на себя дверцу. Кузов машины покоробился при столкновении с самосвалом, и дверца не открывалась. Тогда человек просунул руку в машину через разбитое стекло и, нащупав под телом инженера Гурова портфель, торопливо вытащил его, отстегнул застежки, посмотрел содержимое и снова побежал в лес, пригибаясь к земле, как при перебежке под огнем противника.

В одном из помещений советской военной администрации в Берлине сидел бледный молодой человек в сером пыльнике с разорванной полой и оторванными пуговицами. Черная помятая шляпа его лежала на столе. Светлые, влажные от пота волосы были взлохмачены. При каждом громком звуке, раздававшемся в соседнем помещении, посетитель испуганно вздрагивал и резко поворачивался к дверям. Постепенно, однако, он успокоился и стал осторожно осматриваться.

Взгляд его задержался на письменном столе, но ненадолго — ровно настолько, чтобы заметить чернильный прибор, несколько книг и небольшую стопку газет.

Задумавшись о чем-то, молодой человек не услышал, вероятно, как позади него открылась дверь. В комнату вошел высокий, широкоплечий старший лейтенант с двумя рядами орденских планок на ладно сидевшей на нем гимнастерке.

— Ну как, успокоились? — почти весело спросил он, направляясь к письменному столу.

Молодой человек вздрогнул и, торопливо обернувшись, поспешно вскочил со своего места.

— Сидите, сидите, пожалуйста! — замахал на него руками старший лейтенант и опустился в кресло за письменным столом.

Перелистав какие-то бумаги в папке, которую он принес с собой, старший лейтенант спросил:

— Так вы говорите, что ваша фамилия Голубев?

— Так точно, — ответил молодой человек, снова пытаясь подняться с места. — Голубев Степан Александрович.

— Вас в сорок третьем году увезли из Киева в Германию, и вы работали затем на верфях в Гамбурге. Правильно я записал? — продолжал расспрашивать старший. лейтенант, заглядывая в папку.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — поспешно подтвердил Голубев, заметно волнуясь. — Только не увезли, а угнали. В Гамбурге я работал на судостроительных верфях «Блом и Фосс», а затем на «Дейче верфт».

— Ну, а потом?

Голубев тяжело вздохнул и вытер платком потный лоб:

— Потом нас, то есть меня и других русских, кто был помоложе и покрепче здоровьем, увезли за океан. Это было уже после войны…

Внезапно Голубев нервно обернулся к окну: до него донеслись приглушенные звуки радио.

— Что это?… — испуганно воскликнул он. — Что они там передают? Я слышу их радиопередачу…

— Успокойтесь, — сказал старший лейтенант. — Это из демократического сектора Берлина.

— Не может быть, чтобы они меня оставили… — все еще нервно вздрагивая, проговорил Голубев. — Им не удалось настичь меня, пока я добирался до восточного сектора, но они ни за что не оставят меня в покое. Они уже протрубили, наверно, что я какой-нибудь беглый уголовный преступник…

Старший лейтенант придвинул поближе к Голубеву графин с водой.

— Выпейте и успокойтесь, — строго произнес он. — Они действительно передали нечто подобное по своему радио, но нам ведь известны их трюки… Продолжайте, пожалуйста.

Голубев выпил несколько глотков воды и осторожно поставил стакан на стеклянный поднос. Рука его при этом заметно дрожала.

— Как только кончилась война, — продолжал он, расстегивая воротник своей давно не стиранной рубашки, — нас всех согнали в лагери так называемых перемещенных лиц. Ведала нами созданная западными державами Международная организация по делам беженцев. Справедливее, впрочем, было бы назвать ее компанией по торговле «живым товаром».

Голубев поморщился, как от физической боли, и тяжело вздохнул.

— Да, скверная это штука — почувствовать себя рабом, как во времена Бичер-Стоу! В курортном городке Бад-Киссинген нас без особой проволочки погрузили на пароход и переправили через океан. Было среди нас не мало простых, честных людей — дешевой рабочей силы, но еще более, пожалуй, военных преступников, предателей всех мастей, эсэсовцев, гестаповцев и агентов фашистских разведок…

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее о себе лично, — прервал его старший лейтенант.

— Извините, — смутился Голубев и снова протянул руку за стаканом. — Такого довелось насмотреться… Ну, а о себе что же еще? За океаном нами, русскими парнями, сразу же заинтересовалась одна белоэмигрантская контора по вербовке агентуры для разведки, и нас тотчас же принялись обрабатывать сначала подкупом, потом угрозами. Мы к тому времени успели уже во всем разочароваться и, как говорится, хватить лиха. Вот мне и предложил тогда мой приятель Василь Кравец: «Давай, говорит, пойдем к ним на службу. Пусть они забрасывают нас на родину своими агентами, а мы там сами во всем признаемся. Расскажем, с какой жизни пошли на это… Нет, видно, другой возможности вырваться отсюда. Не подыхать же нам на чужбине».

Голубев достал платок и долго тер покрасневшие глаза. Старший лейтенант терпеливо ждал.

Спустя некоторое время Голубев продолжал свой рассказ уже совсем тихо, почти шепотом:

— Страшно было решиться на это, но другого выхода у нас действительно не было. Как только мы дали свое согласие, нас снова переправили через океан, в Западную Германию. Подержали некоторое время на сборном пункте в Оберферинге, пригороде Мюнхена, а затем зачислили в шпионскую школу в Обераммергау, тоже близ Мюнхена. Когда же мы наконец окончили школу, нам выдали «Записные книжки парашютистов».

С этими словами Голубев протянул старшему лейтенанту небольшую, чуть побольше спичечной коробки, желтую книжицу со штампом военного ведомства одной из стран Северо-атлантического блока.

Старший лейтенант раскрыл ее и прочел на первой странице:

«Эта форма введена для всех парашютистов. Она служит для учета выданных средств и должна храниться в потайном кармане парашютиста, пока он состоит на службе».

— Из выданных средств, — заметил Голубев, — осталось у меня только вот это. — Он протянул старшему лейтенанту стеклянную ампулу с каким-то порошком и добавил: — Цианистый калий. Рекомендуется в качестве диверсионного средства. Специальная инструкция предписывает также в случае провала с помощью этого же яда кончать самоубийством…

Голубев хотел добавить еще что-то, но в это время раздался резкий телефонный звонок, и он остановился на полуслове.

Старший лейтенант снял трубку.

— Товарищ Лунин? — услышал он голос своего начальника.

— Так точно.

— Ну, мы всё выяснили. Киевский инженер Александр Андреевич Голубев действительно делал в свое время запрос о сыне Степане Голубеве, 1925 года рождения, в 1943 году угнанном в Германию. Последнее письмо от сына пришло в декабре 1944 года из города Гамбурга. Старики Голубевы погибли в конце войны, поэтому точных примет их сына не удалось пока узнать. Спросите-ка у него домашний адрес его родителей.

— Скажите, а вы не забыли еще вашего киевского адреса? — обратился старший лейтенант к Голубеву.

— Как же можно забыть! — оживленно воскликнул Голубев. — Киев, улица Котовского, дом номер тридцать, квартира двадцать семь, третий этаж. Прекрасно все помню! Окна выходят во двор. Во дворе под окнами три дерева: два тополя и один ясень.

— Не повторяйте его ответа, — раздался в трубке голос начальника. — Я все слышал. Адрес совпадает, хотя в тот дом угодила фашистская бомба, и на его месте выстроено теперь новое здание. Ну, у меня пока всё. Продолжайте допрос.

Старший лейтенант положил трубку на аппарат и хотел поинтересоваться еще чем-то, но Голубев торопливо перебил его:

— Я понимаю, товарищ старший лейтенант, всего этого, конечно, очень мало, чтобы поверить мне… Но у меня есть еще и другие доказательства.

Он помедлил несколько мгновений, переводя дух, и заговорил вдруг быстро, будто опасаясь, что ему могут помешать:

— Я потому и решился бежать к вам, чтобы сообщить это. Мой друг, Василий Кравец, о котором я уже говорил вам, вчера ночью неожиданно разбудил меня. «Знаешь, Степан, — сказал он, — мне не доверяют». — «Как не доверяют? — удивился я. — Откуда тебе известно это?» — «Сам посуди, — ответил Василий. — Они вывели меня из состава диверсионной группы и даже, кажется, установили слежку. Кто-то им донес, видно, о моем настроении». — «И меня, значит, могут теперь заподозрить?» — испугался я. «Вне всяких сомнений», — «утешил» меня мой приятель. Вот тогда-то и решились мы немедленно бежать в восточную зону Берлина разными путями, чтобы запутать следы. Мне повезло, а Василь, как видно, попался им в лапы…

— И это всё? — удивленно спросил старший лейтенант.

— Нет, что вы, товарищ старший лейтенант! Главное вот что: один из участников диверсионной группы, в которую входил и Василь Кравец, прошлой ночью должен был сесть в десантный самолет и вылететь в Грецию. Дальнейший маршрут его лежал в Западную Украину. Диверсанта этого предполагалось сбросить неподалеку от местечка Лужкове Это где-то юго-восточнее Хуста. Диверсант, так же как и Василь Кравец, — уроженец Закарпатья и хорошо знает эту местность.

Старший лейтенант быстро записывал, изредка бросая испытующие взгляды на Голубева, а когда тот остановился, чтобы немного перевести дух, торопливо спросил его:

— Когда же именно должны сбросить этого диверсанта над территорией Закарпатской области?

— Этого я не знаю! — вздохнул Голубев. — Василю удалось узнать только, что в Лужково есть местный житель Пенчо Вереш, который должен подать сигнал самолету и организовать приемку диверсанта… Вот и все, что мне известно, — с облегчением закончил Голубев и жадно допил оставшуюся в стакане воду.

— Еще один вопрос, — проговорил старший лейтенант. — Вам известна фамилия диверсанта?

— Зенон Туреница. С ним Василь еще до войны был знаком.

— У вас есть еще какие-нибудь сообщения? — спросил старший лейтенант.

— Это, пожалуй, самое важное, — ответил Голубев. — И потом это совершенно точно, а все остальное, к сожалению, не очень определенно…

— Ну, тогда продолжим наш разговор несколько позже, — заключил старший лейтенант и поспешил сообщить своему начальнику только что полученные сведения.

Майор Киреев, хмуро всматриваясь в отражение своего намыленного густой пеной лица, перебирал в памяти события последних дней.

Внешне все как будто обстояло благополучно. Последняя операция удалась блестяще: иностранный агент Иглицкий, более известный под кличкой Счастливчик, не только сдался майору, но еще и вернул ему чертежи, похищенные у инженера Гурова.

Киреев, однако, все еще не хотел верить в эту слишком уж легкую, как казалось ему, победу. Конечно, положение у Иглицкого было почти безвыходным. Контрразведчики обложили его, как дикого зверя. Он почти не отстреливался: выстрелил всего три раза, да и то, видимо, для того только, чтобы сдержать осаждающих, выиграть время.

Зачем, однако, понадобилось ему это время? Связаться по радио со своим резидентом? Может быть. У него ведь нашли рацию (он и ее сдал при капитуляции).

Но что же он мог сообщить по радио своему резиденту? О безвыходности положения и намерении сдаться советской контрразведке? Едва ли…

А между тем Счастливчик совсем не выглядел побежденным, когда он с поднятыми руками вышел из дачи.

Киреев провел безопасной бритвой по намыленной щеке и поморщился — лезвие издавало какой-то дребезжащий звук, из чего следовало, что оно «не берет». Киреев плотнее закрепил его и принялся за другую щеку.

Отвлеченный на несколько секунд неполадкой с бритвой, майор снова вернулся к прежним мыслям. Он никак не мог избавиться от ощущения, что Иглицкий провел его, обманул. У Счастливчика за плечами был не один год агентурной работы чуть ли не во всех европейских государствах. Такие хищники не сдаются так просто…

Но что же делать со своими сомнениями? Пойти к полковнику Никитину и высказать все? С ним можно, конечно, поговорить откровенно — он чуткий, поймет, пожалуй, причину сомнений, но потребует и более убедительных фактов. А где возьмешь их?

Майор Киреев был человеком деятельным. Он не мог долго предаваться раздумьям. Кончив бритье и критически осмотрев в зеркало свое похудевшее за последние дни лицо, он тщательно протер его тройным одеколоном, надел китель и направился на работу, решив сегодня же еще раз побывать на даче Иглицкого.

…Полковника Никитина тоже весь день беспокоили тревожные мысли о «деле Иглицкого». «Интересно, что думает обо всей этой истории майор Киреев?» — не раз задавал он себе вопрос.

Полковник знал Киреева уже довольно давно. Однажды им пришлось вместе выполнять серьезное задание генерала Сомова. Работа была напряженная, нервная. Полковник Никитин в таких случаях был неразговорчив. Он требовал от своих подчиненных, чтобы его понимали с полуслова, по скупому жесту, по мимике, по выражению глаз. Киреев в такой обстановке был идеальным помощником. Но главное его достоинство заключалось в том, что он умел предугадать очередной ход врага. Это не было, однако, лишь утонченной интуицией, сверхчутьем, которым так любят похвастаться некоторые разведчики. Киреев больше полагался на рассудок, на точные законы логики. К тому же, как истинный контрразведчик, он обладал не только трезвым умом, но и фантазией, дающей возможность предвидеть самый невероятный маневр противника.

Размышления полковника Никитина прервал дежурный офицер, доложивший, что майор Киреев просит принять его по срочному делу.

— Легки же вы на помине, — проговорил Никитин, протягивая руку Кирееву, когда тот вошел в его кабинет. — Я только что подумал о вас и хотел было посылать за вами.

Пристально посмотрев в глаза майору, он добавил:

— Пожалуй, не ошибусь, если скажу, что вы зашли ко мне в связи с делом Иглицкого?

— Так точно, товарищ полковник, в связи с этим мне кое-что… — начал было Киреев.

Но Никитин замахал на него руками:

— Только не выкладывайте пока ничего! Дайте-ка я прежде выскажу свои соображения. Проверю, так сказать, свои способности в области логики.

Никитин был очень нервным человеком, но мало кто замечал это, так как он умел скрывать свои чувства. Полковник мог шутить и посмеиваться даже тогда, когда ему было вовсе не до шуток. Майор Киреев, однако, знал Никитина лучше других, и его не обманывал этот шутливый тон. Да и сам Никитин недолго скрывал свое беспокойство. Походив в задумчивости по кабинету, он проговорил совершенно серьезно:

— Смущает меня в этом деле легкость нашей удачи, Антон Иванович. А когда имеешь дело с таким противником, как Счастливчик, легкая удача не может не показаться подозрительной… Достаточно ли хорошо знаете вы, кто такой Иглицкий?

Киреев попросил разрешения закурить. Глубоко затянувшись и медленно выпуская дым через нос, ответил неторопливо:

— Прежде всего, он очень опытный агент международной категории и, конечно, такой же Иглицкий, как я Хмельницкий.

— А то, что он племянник одного из крупных промышленников Западного полушария, — прищурясь, спросил Никитин, — и то, что у него диплом воспитанника Колумбийского университета, вам известно?

— Нет, это мне не было известно, но я и без того все время чувствовал, что он враг матерый.

— А раз так — значит, он не мог сдаться нам так просто, даже попав в ловушку, — заключил Никитин и, встав из-за стола, медленно стал ходить по комнате. — Посмотрим, однако, что он мог предпринять в создавшейся обстановке. И Иглицкий, и его начальство, конечно, хорошо знали цену чертежам Гурова. Знали они и о том, что Гуров и его сотрудники в одно только изготовление их вложили почти полугодовой труд. Обстоятельство это я подчеркиваю потому, что в случае исчезновения чертежей или уничтожения их пришлось бы немало потрудиться, прежде чем восстановить все в первоначальном виде. А для этого достаточно было бы только чиркнуть спичкой. Почему же он не сделал этого?

Никитин снова сел за стол и молчал так долго, что Кирееву показалось, будто он ждет от него ответа.

— Иглицкому, видимо, нужно было вернуть нам эти чертежи, чтобы усыпить нашу бдительность! — убежденно заключил полковник. — Создать впечатление полной капитуляции, тогда как на самом деле он, возможно, нашел какой-то иной путь похищения чертежей… Но какой? Рация, конечно, отпадает.

— Рация отпадает только частично, товарищ полковник, — осторожно заметил Киреев. — Только лишь в смысле невозможности передачи чертежей с ее помощью. Но рация тут играет все же какую-то роль: Иглицкий пользовался ею незадолго до того, как сдался нам. Лампы ее не успели еще остыть, когда я их щупал.

— Какой же вывод делаете вы из этого?

— Иглицкий, наверно, связывался с резидентом, для того чтобы сообщить ему о новом плане похищения чертежей Гурова.

— Что ж, с этой догадкой можно согласиться, — подумав немного, проговорил Никитин. — Но каков же все-таки этот новый план?

Майор Киреев молча достал из кармана фотографию и положил на стол перед Никитиным. Полковник взял ее и с любопытством стал разглядывать.

— Если не ошибаюсь, — заметил он, — это внешний вид дачи Иглицкого?

— Так точно, товарищ полковник. Обратите внимание на окна. Видите, как они прикрыты диким виноградом? В комнатах дачи всегда царил полумрак. Вначале мы как-то не учли этого обстоятельства. Но, побывав там сегодня еще раз, я понял, почему над одним из окон оборваны виноградные лозы. По той же причине, конечно, и гардина сорвана…

— Но как же вы сразу-то не обратили на это внимания? — недовольно прервал Киреева Никитин.

— Нет, мы этого не оставили без внимания, товарищ полковник, — спокойно ответил Киреев. — Но тогда мы решили, что Иглицкий потому сорвал гардину и оборвал виноградные лозы, что собирался бежать через окно.

— А теперь? — нетерпеливо спросил Никитин.

— А теперь напрашивается другой вывод — Иглицкому, видимо, нужен был свет…

Никитин решительно хлопнул ладонью по столу:

— Да, это так! А свет ему, видимо, нужен был для того, чтобы сфотографировать чертежи.

— Я тоже так полагаю, товарищ полковник, — кивнул головой Киреев.

Но Никитин уже не слушал майора. Мысли его были заняты новой догадкой. Он вышел из-за стола и снова стал торопливо ходить по кабинету, изредка, по давней своей привычке, пощелкивая пальцами.

— Значит, чертежи Гурова теперь на фотопленке… — задумчиво говорил он, ни к кому не обращаясь. — Куда же, однако, он мог спрятать эту пленку?… — И, остановившись перед Киреевым, спросил: — Вы обыскивали его?

— Конечно, товарищ полковник. И его обыскали, и на даче ничего не оставили без внимания. А сегодня я снова все обследовал там самым тщательным образом.

— Что же он, проглотил ее, что ли?

— Думаю, что он ухитрился все-таки спрятать ее куда-то. И можно не сомневаться, что вскоре кто-нибудь из-за рубежа обязательно пожалует к нам за этой пленкой.

— Значит, надо поставить к даче Иглицкого секретную охрану. Вы не догадались сделать этого, Антон Иванович?.

— Догадался, товарищ полковник.

Отпустив майора, Никитин еще некоторое время ходил в задумчивости по кабинету. Потом уселся за стол и рассеянно стал просматривать бумаги, принесенные дежурным офицером. Чертежи Гурова, однако, все еще не давали ему покоя. Но вот одна из бумаг, подчеркнутая карандашом генерала Сомова, привлекла его внимание. Это было сообщение из Берлина о признании, сделанном Голубевым, бежавшим из западногерманской шпионской организации.

В тот же день полковник Никитин еще раз встретился с майором Киреевым. Он дал Кирееву прочитать донесение советской военной администрации в Берлине и обратил внимание на предполагаемую высадку парашютиста, о котором сообщал Голубев.

Уже второй день велось наблюдение за домом Пенчо Вереша, однако ничего подозрительного пока не было замечено. Наведенные о Вереше справки тоже ничего не дали.

Майор Киреев нервничал. «Не слишком ли поздно установили мы наблюдение за этим. Верешем?» — тревожно думал он.

Чтобы рассеять эти сомнения, Киреев связался с авиационной частью местного гарнизона и с пограничниками. Оказалось, что случаев нарушения границы за последние дни замечено не было. Пришлось набраться терпения и продолжать наблюдения за Верешем.

Майор устроился в одном из домиков поселка и с чердака, с помощью бинокля, тщательно изучил жилище, в котором проживал Вереш. Внешне в нем все казалось обычным, не внушающим подозрений. Сам Вереш был человеком немолодым, нигде не работал и жил на пенсию за сына да на кое-какие доходы от огородничества. Огород его находился тут же, при доме, и выходил в поле. Пенчо почти весь день копался в нем, пропалывая и поливая грядки.

На третий день наблюдения за Верешем Киреев предпринял первую попытку проникнуть в его жилище. Для начала он направил к нему лейтенанта Шагина.

Поздно вечером лейтенант подъехал к дому Вереша на легкой повозке и, спрыгнув с нее, не спеша подошел к дверям. Вереш, обычно ложившийся спать е десять часов, в этот вечер что-то очень уж засиделся — сквозь щели ставней в его окнах виднелся свет.

Шагин постучал негромко, но энергично. Дверь открылась ровно через столько времени, сколько понадобилось бы для того, чтобы пройти через одну из комнат (ту, в которой горел свет) до дверей дома. Вереш открыл Шагину, не спросив даже, кто стучится к нему в такое позднее время.

— Что же вы не спрашиваете, кто к вам пожаловал? — весело спросил лейтенант. — Могут ведь и грабители ворваться.

— А у мэнэ нэма чого грабуваты, — спокойно ответил Пенчо, приглашая Шагина в комнату.

Лейтенант, переодетый в гражданский костюм, снял кепку и перешагнул через порог.

— Я к вам, папаша, вот по какому делу, — с деланным смущением проговорил он. — Лошадь мне нужно напоить, нельзя ли ведро раздобыть?

— Чого ж не можно?

С этими словами Вереш не спеша направился через заднюю дверь в коридор, выходивший, очевидно, во двор. Вскоре оттуда раздался грохот железных ведер.

Оставшись в комнате один, лейтенант окинул ее быстрым взглядом. Все тут было очень просто и как бы на виду: стол посередине комнаты, деревянный диванчик у окон, старинный комод, овальное зеркало на столе, несколько стульев вдоль стен.

Свет во вторую комнату падал так, что можно было разглядеть кровать, — вероятно, там находилась спальня Вереша.

Едва Шагин успел осмотреться по сторонам, как Пенчо уже вошел в комнату с ведром воды в жилистой руке.

— Ось, возьмите, — проговорил он, ставя ведро на пол.

— Да чего ж вы сами-то тащили его, папаша! — сокрушенно покачал головой Шагин. — Сказали бы где взять, я бы мигом. Нехорошо получилось, честное слово!

Вереш небрежно махнул рукой:

— Чого там!

Лейтенант торопливо схватил ведро и выбежал из дома. Конь его, действительно томившийся жаждой, опустил морду в ведро и, отфыркиваясь, стал жадно пить. Напоив коня, Шагин еще раз поблагодарил Вереша и, прыгнув в повозку, тронул вожжи.

Спустя несколько минут лейтенант докладывал майору Кирееву:

— Этот Пенчо — форменный артист! До того у него все натурально, что просто сомнение берет, тот ли это человек. Прямо как по нотам разыгрывает добропорядочного старикашку…

Рассказав Кирееву подробности своего визита к Пенчо, Шагин с любопытством заглянул ему в глаза, ожидая, к какому решению придет майор.

— А вы что же, полагали, что, как только к нему войдете, так сразу же и застанете его за передачей секретных сведений по рации? — усмехнулся Киреев. — Или, может быть, он в это время взрывчатку для диверсионного акта должен был приготовлять? Нет, дорогой! Не так все это просто, к сожалению. Но уж и то хорошо, что мы расположение его комнат теперь знаем и обстановку в них.

— Надо полагать, что сегодняшняя ночь пройдет спокойно? — не то спросил, не то заключил лейтенант.

— Как сказать… — пожал плечами Киреев. — Кто у нас сегодня в дозоре?

— Ефрейтор Марченко, товарищ майор.

— Ну хорошо, идите отдыхать.

Было около двенадцати ночи, но спать Кирееву не хотелось. Он потушил свет, открыл окно и закурил папиросу. Ночь была темная, душная. Остро пахло цветами, росшими под окном. Кругом было тихо, только где-то вдалеке трещали кузнечики…

И вдруг раздался резкий звук телефонного звонка, показавшийся майору необычно громким. Киреев вздрогнул от неожиданности. Вскочив с подоконника, он почти бегом бросился к телефонному аппарату:

— У телефона майор Киреев.

— Говорит дежурный хозяйства Пчелова, товарищ майор. (Пчелов был командиром авиационной части.) Сообщаю, что, кажется, появилась долгожданная птица. Курс, во всяком случае, совпадает. Вы поняли, товарищ Киреев?

— Понял.

— Тогда действуйте. Птицу засекли пять минут назад — значит, минут через пятнадцать будет у вас. На обратном курсе мы ее приземлим, конечно.

«Как же это получается, — подумал Киреев. — Пенчо Вереш сидит себе дома, а самолет, которому он должен подавать сигналы, уже почти в районе выброски парашютистов. Да тот ли это Вереш? Нет ли тут еще какого-нибудь другого Вереша?…»

Майор торопливо зажег свет и, посмотрев на часы, стремительно бросился в комнату, в которой спал лейтенант.

— Шагин, — крикнул он, — поднимайтесь скорее!

Лейтенант вскочил с кровати и, еще не сообразив со сна, что случилось, схватил брюки и надел их с необычайной ловкостью, выработанной долгой тренировкой в военном училище. Еще несколько секунд — и он уже натягивал на свои широкие плечи гимнастерку.

А майор Киреев тем временем звонил дежурному местного гарнизона.

Из отрывистых слов его лейтенант понял, что майор просит поднять по тревоге дежурное подразделение для поимки парашютиста.

— Наших тоже поднимайте по тревоге! — кончив разговор с дежурным, повернулся Киреев к Шагину. — И живо за мной в дом Вереша!

Пока Шагин бежал будить солдат, Киреев поспешил к домику Пенчо. В зарослях кустарника его тихо окликнул ефрейтор Марченко.

— Ну, как тут у вас? — еле переводя дух, спросил его Киреев.

— Все в порядке, товарищ майор!

— Разве Вереш не выходил?… — удивился Киреев.

— Никак нет! Спит, как сурок.

«Что же делать, черт возьми! — Лоб майора сразу сделался мокрым. — Неужели ошиблись? Как он может спать, когда самолет вот-вот будет над Лужковом?»

Киреев прислушался, пытаясь уловить шум авиационного мотора, но вместо этого услышал лишь тяжелое дыхание подоспевшего к нему Шагина и приглушенный топот бегущих солдат.

— Шагин, — приказал Киреев, — стучите к Верешу!

— А если это не тот?

— Стучите, вам говорят! — почти крикнул майор. Лейтенант бросился к окну дома Вереша, а ефрейтор

Марченко побежал во двор ко второму выходу. Шагин стучал вначале тихо, потом все громче и громче, но никто не отзывался.

— Ломайте двери! — приказал майор, выхватывая пистолет из кобуры.

Лейтенант и два дюжих солдата навалились на легкую дверь, и она с грохотом слетела с петель. Киреев зажег фонарь и первым вбежал в дом, освещая одну за другой обе комнаты. За ним следовал Шагин и Марченко. Лейтенант заглянул под кровать, ефрейтор распахнул гардероб. Вереша нигде не было.

— Прошляпили, Марченко!.. — раздраженно проговорил Киреев. — Джека живо!

— Есть Джек! — доложил младший сержант, отпуская накрученный на руку поводок рвущейся вперед овчарки.

— Дайте Джеку понюхать что-нибудь и пусть возьмет след! — приказал майор.

Выбежав во двор, он торопливо посмотрел на небо. Самолета все еще не было слышно.

Киреев снял фуражку и ребром ладони смахнул со лба пот.

— Черт бы его побрал, гада! — услышал он приглушенный шепот ефрейтора Марченко. — Через трубу он выскочил, что ли? Я ведь глаз не сводил с его дверей…

— Прекратить разговоры! — недовольно проговорил Киреев.

— Джек взял след, товарищ майор, — доложил Шагин.

Киреев увидел высокую фигуру младшего сержанта, пробиравшегося через огородные грядки вслед за Джеком.

Майор приказал лейтенанту силами дежурного подразделения гарнизона оцепить лужайку, на которую, всего вероятнее, мог быть сброшен парашютист, а ефрейтору Марченко и автоматчикам скомандовал следовать за собой.

Миновав огород, Джек рвался вперед все быстрее и быстрее. Теперь за ним приходилось почти бежать, а Кирееву все еще казалось, что они идут слишком медленно.

— Шумит вроде… — задрав вверх голову, неуверенно проговорил широко шагавший рядом с майором ефрейтор Марченко.

Киреев остановился и прислушался. Да, теперь и он различил далекий, но уже отчетливый шум авиационного мотора.

А Джек все тянул и тянул вперед, устремляясь через широкий луг к опушке леса. Поселок остался далеко позади, когда самолет стал делать широкий разворот. И почти тотчас же, метрах в трехстах от группы майора Киреева, на опушке леса часто замигал красный глазок сигнального фонаря.

— Вперед! — негромко прошептал майор, выхватывая пистолет и несколькими сильными прыжками обгоняя Джека.

Впереди всё еще сигналили. Свет вспыхивал то с короткими, то с длинными промежутками. Похоже было, что сигнальщик передает что-то с помощью азбуки Морзе. Но вот фонарик вспыхнул в последний раз и больше не зажигался.

В двух шагах от майора теперь начинался лес, и Пенчо Вереш был, видимо, где-то совсем рядом. Киреев остановился, чтобы по звуку его шагов определить, куда направился Пенчо, почуяв опасность. В том, что он обнаружил преследователей, не было теперь сомнения. Однако все вокруг было тихо.

Киреев подал автоматчикам сигнал, чтобы они разошлись в стороны и взяли Вереша в кольцо.

Но тут Джек, уверенно шедший по следу Пенчо, неожиданно остановился и, отыскав в траве какой-то предмет, с приглушенным рычанием стал трясти его. Младший сержант — проводник Джека — нагнулся и нащупал руками кепку.

Не могло быть сомнений, что кепка принадлежала Пенчо Верешу. Но почему он обронил ее здесь? Майор нагнулся и, осветив карманным фонариком собаку, увидел, что Джек стоит на задних лапах у дерева, ожесточенно царапая кору ствола.

— А ну, кто-нибудь ко мне! — позвал Киреев.

Откуда-то из темноты вынырнули ефрейтор Марченко и еще несколько автоматчиков.

— Тряхните-ка, хлопцы, это деревце! — приказал майор.

Они крепко схватились за довольно тонкий ствол дерева и принялись его раскачивать. К ним присоединились еще несколько человек, и вскоре наверху кто-то испуганно вскрикнул.

— Вот и хорошо! — обрадованно проговорил Киреев. — Подал наконец свой голос Пенчо Вереш. Пожалуйте вниз, Вереш, а то ведь так и свалиться недолго.

Солдаты приглушенно засмеялись, а с дерева раздался хрипловатый от страха голос:

— Добре, слизу. Тильки забэрить гэть вашу собаку!

Донесение от Киреева полковник Никитин получил в ту же ночь, как только майор допросил парашютиста, приземлившегося в районе местечка Лужкове Сам Киреев прибыл в Москву спустя несколько дней. Доклад его Никитину был коротким:

— Взять парашютиста помог нам Пенчо Вереш… Он ведь всецело был в наших руках, и ему ничего больше не оставалось делать. Но мы и сами справились бы с этим делом, так как на ноги был поднят почти весь местный гарнизон. Допрос парашютиста не дал, однако, ничего интересного. Он сразу же всё выложил: поддельные документы, деньги, яд, оружие и радиостанцию. Сообщил и задание, с которым прибыл к нам. А потом вдруг заметил со вздохом: «Эх, гражданин начальник, если бы не попался я вам так, по-дурацки, сам бы пришел и во всем признался! А теперь разве вы мне поверите?…» Не очень-то я всему этому поверил, конечно, но, знаете, может оказаться, что есть в этих словах и доля правды.

Никитин удивленно поднял брови:

— Почему так решили?

— Пока лишь смутные догадки, — неопределенно ответил Киреев. — Бесспорно же только одно — не ему была поручена задача раздобыть фотопленку Иглицкого. Похоже, что он и не слышал ничего об этом Иглицком. Не сообщил нам ничего интересного и экипаж самолета, приземленного нашими летчиками.

— Надежда, значит, теперь только на Голубева? — задумчиво проговорил полковник, разрисовывая папиросную коробку замысловатыми фигурами. — Я тут в ваше отсутствие наводил о нем кое-какие справки. Все, что относится к биографии его до 1943 года, подтвердилось. Вот только встречу его с родителями не удалось организовать — погибли старики в годы войны. Ну, а у вас какое о нем впечатление? Вы ведь беседовали уже с ним перед поездкой в Закарпатье.

— Трудно пока сказать о нем что-нибудь определенное, — ответил Киреев. — Думаю, однако, что он действительно сможет пригодиться. Сегодня, кстати, я собираюсь поговорить с ним еще раз — постараюсь присмотреться к нему повнимательнее.

…Голубев был явно встревожен, когда к нему зашел Киреев. Это не ускользнуло от внимания майора. Впрочем, причины для волнений у Голубева могли быть самые различные.

— Ну как? — нетерпеливо воскликнул Голубев, увидев Киреева и невольно протягивая к нему руку. — Высадился он? Поймали вы его?

— Высадился, — ответил Киреев, — и мы его поймали. Все оказалось именно так, как вы нам сообщили.

— Правда? — Голубев весь засиял и порывисто схватил Киреева за руку. — Значит, теперь вы мне немножко верите? Можно мне вас товарищем называть?

— Попробуйте, — улыбнулся Киреев.

— Спасибо… Большое спасибо, товарищ майор! — снова радостно воскликнул Голубев и еще раз потряс руку Кирееву. — Я не знаю, чего бы я только не сделал, чтобы оправдать ваше доверие!

— Вы его уже оправдываете понемногу, — серьезно произнес Киреев и протянул Голубеву коробку с папиросами.

— Спасибо, я не курю, — поблагодарил Голубев, но папиросу все же взял. Неумело прикурив ее у Киреева, он тотчас же поперхнулся.

«Курить, видимо, он действительно не умеет», — отметил про себя Киреев.

— А что, если бы я предложил вам свою помощь?… — слегка побледнев, проговорил вдруг Голубев. Глаза его при этом странно округлились.

— То есть какую же помощь? — удивился Киреев.

— В вашем деле… В деле борьбы со шпионами. Я ведь знаю технику шифровки их секретных донесений, тайны радиопередач, фотографирования. Вы сами знаете, конечно, многое, это я понимаю, но ведь меня они специально учили этому…

Голубев вопросительно посмотрел Кирееву в глаза, но прочел в них лишь глубокое раздумье.

— Если вы только поверите мне, я докажу вам свою преданность… — продолжал Голубев после некоторого молчания, и в голосе его послышались теперь нотки безнадежности: видно, он не очень рассчитывал па успех своего предложения.

— Когда вы были еще в Берлине, — задумчиво, будто что-то припоминая, проговорил Киреев, — то сообщили офицеру нашей военной администрации, что вам случайно удалось подслушать разговор каких-то геленовских агентов…

— Ну как же! Конечно, я хорошо помню все, что говорил тогда старшему лейтенанту и подполковнику, которые меня допрашивали. А подслушать разговор геленовских агентов мне удалось совершенно случайно. Я сидел в приемной нашего шефа, и, когда к нему в кабинет входила секретарша, до меня донеслась всего одна фраза: «Встретимся в кафе «Светлячок» на Ленинградском шоссе в полночь». Потом я видел, как вышли от шефа эти агенты. Фамилии их мне неизвестны, но видеть этих людей приходилось и раньше. Полагаю, что крупные птицы.

— А почему же вы не сообщили мне об этом разговоре? — вопросительно поднял брови Киреев.

— А что же тут было сообщать? — удивился Голубев. — Я считал своим долгом доложить вам лишь о вещах определенных, точных. Ну вот, например, о предполагаемой высадке парашютиста. Вы мне и так не очень пока доверяете, и я не хотел бы, чтобы хоть в чем-нибудь из сказанного мною можно было усомниться. А в этом случайно подслушанном разговоре все неопределенно: фамилии агентов я не знаю; они ли должны встретиться в кафе «Светлячок» — тоже неизвестно. Полагаю, впрочем, что все-таки они. И потом, где этот ресторан, в каком городе? Можно предположить, что в Москве, судя по Ленинградскому шоссе. Когда состоится встреча — опять неизвестно. Может быть, она уже и состоялась. Как видите, сплошной туман. На всякий случай я сообщил об этом в Берлине, а вам повторить просто не решился. К тому же я думал, что вы и сами знаете уже обо всем из протоколов моего допроса.

«Хитрит он или говорит правду? Все получается довольно правдоподобно», — подумал майор.

— А вы узнали бы этих геленовцев, если бы вам с ними пришлось встретиться? — помолчав немного, спросил Киреев.

— Конечно, узнал бы! — энергично кивнул головой Голубев.

— Будем иметь это в виду, — почти равнодушным тоном заметил Киреев.

Вечером, доложив полковнику Никитину результаты своей встречи с Голубевым, Киреев заключил:

— Пока не могу раскусить его окончательно, товарищ полковник. Думаю, однако, что повозить его в кафе «Светлячок» следует. Возможно, он и укажет нам этих геленовских молодчиков. И, кто знает, может быть, они-то и окажутся посланцами за пленкой Иглицкого.

— А этот «Светлячок» далеко? — спросил Никитин.

— Далеко. Почти у самого метро «Сокол». Придется возить туда Голубева на машине.

— В пути хорошенько присматривайте за ним, — предупредил полковник.

— Это уж само собой, товарищ полковник.

— А как идут поиски на даче Иглицкого?

— По-прежнему безуспешно, хотя мы прощупали буквально каждую пылинку в доме и каждую былинку вокруг дома. Понять не могу, куда Иглицкий девал свой фотоаппарат! С собой, во всяком случае, не мог его забрать. Это исключено.

— Мне на память пришел один случай из дореволюционного прошлого моего отца — старого коммуниста! — оживленно проговорил вдруг Никитин. — Он мне рассказал как-то, что ему довелось однажды сидеть в тюрьме вместе с уголовниками. Целыми днями его соседи резались в «очко». Какие только меры не принимали надзиратели, чтобы отобрать у них карты, — все было напрасно. Обыски производились и днем, и ночью, и в присутствии арестантов, и в их отсутствие — результат был один и тот же… И где, вы думаете, они их прятали?… В карманах шинели то надзирателя, то одного из жандармов! Ловкость рук, понимаете ли! А тем, конечно, и в голову не приходило самих себя обыскивать… — Никитин весело рассмеялся и вдруг спросил: — Понимаете, к чему я рассказал вам это?

— Понимаю, товарищ полковник, — ответил Киреев. — Вы полагаете, что и фотоаппарат Иглицкого где-нибудь в таком месте, в котором нам и в голову не приходит искать его?

— Все может быть, Антон Иванович… — задумчиво проговорил Никитин и, походив немного по кабинету, добавил: — А не съездить ли и мне с вами на дачу Иглицкого?

Они выехали на дачу Счастливчика на следующий день ранним утром. Иглицкий снимал ее у некоего Лопухова, человека весьма занятого и почти никогда не бывавшего в своих загородных владениях.

День был ясный, солнечный. Все сверкало и ликовало вокруг, но это не радовало Никитина. Всю дорогу одолевали его тревожные мысли. Скосив глаза в сторону майора, сидевшего за рулем, он увидел хмурое, сосредоточенное лицо Киреева. Видимо, и он размышлял о чем-то не очень веселом.

— А вам не кажется, что мы придумали за Иглицкого такой ход, которого он не делал вовсе? — задумчиво спросил Никитин.

— Нет, не кажется, — не очень охотно ответил Киреев.

Никитин замолчал и стал внимательно вглядываться в веселый березовый лесок, в который они свернули с шоссейной дороги.

— После того как вы рассказали мне историю с картами уголовников, я уже не сомневаюсь, что Иглицкий проделал с нами точно такой же трюк, — снова заговорил майор.

Он вырулил машину по трудному участку дороги, поврежденной недавно прошедшими дождями, и продолжал:

— Иглицкий, конечно, спрятал свою пленку где-то тут, на даче Лопухова. А то, что пока никто из иностранных агентов не проявлял интереса к этой даче, ни о чем еще не говорит. Могут ведь пожаловать сюда и геленовские агенты, о которых сообщил нам Голубев. А может быть, они уже где-нибудь здесь поблизости…

Никитин не успел ответить, так как машина сделала резкий поворот и чуть не наскочила на дерево. Полковник больно ударился головой и увидел, что Киреев стремительно выскочил из машины, выхватив из кобуры пистолет. Осмотрев ближайшие кусты, майор вернулся на дорогу и приподнял лежавшую поперек проезжей части доску.

Совет полковника Никитина Киреев понял как приказание и тотчас же направился выполнять его, хотя и не очень надеялся на успех. Ясно было пока лишь одно — кто-то явно интересовался машинами госбезопасности. Но с какой целью? Ведь не сами же по себе машины интересуют кого-то?…

Что в связи с этим могут подсказать работники гаража? Разве помогут выяснить, каким образом могли стать известны кому-то номера машин? Да, это, пожалуй, наиболее реально. Нужно расспросить начальника гаража, нет ли среди его шоферов людей болтливых, малоразборчивых в знакомстве с посторонними людьми.

С этого и начал Киреев свой разговор с инженер-капитаном Ерохиным. Капитан стоял горой за своих людей, уверяя майора, что все они народ испытанный, надежный. А когда узнал, с какой целью Киреева интересуют работники гаража, воскликнул почти с облегчением:

— Так вы сразу бы и сообщили нам обо всем этом, товарищ майор! Тип тут один подозрительный несколько дней подряд мимо гаража прохаживался. И как раз в то время, когда машины наши из ворот выходили. Очень даже возможно, что он записал кое-какие номера.

— Так почему же вы не задержали его, не проверили документы? — удивился Киреев.

— Пробовали, товарищ майор, но он улизнул от нас.

— Когда это случилось?

— Дня три назад. Я тогда же и доложил об этом майору Земцову, а он надо мной посмеялся. «Тоже мне пинкертоны, говорит. Вы уж лучше своим делом занимайтесь, а то вам каждый проходящий мимо гаража начнет шпионом казаться». А дело-то это, видно, куда серьезнее, чем майору Земцову показалось.

Когда Киреев доложил полковнику о своем разговоре с начальником гаража, Никитин проговорил оживленно:

— Выходит, что догадка наша верна, Антон Иванович! Действительно, значит, существует человек, интересующийся нашими машинами. Попробуйте-ка теперь сами поговорить с шоферами.

Киреев снова отправился в гараж, однако в тот день ему так и не удалось ничего узнать. Зато на следующее утро, едва только он пришел на работу, к нему явился шофер Куницын.

— Вот ведь какая штука, товарищ майор, — смущенно проговорил он: — кто-то мне обшивку заднего сиденья изрезал…

— Когда это произошло, Вася? — сразу же насторожился Киреев.

— Затрудняюсь точно сказать, товарищ майор. Я ведь не сразу заметил. Может быть, вчера, а может, и несколько дней назад.

— Но как же все-таки это могло случиться? Ты что, оставлял где-нибудь машину без присмотра?

— Что вы, товарищ майор! Я если и выхожу хоть на минуту, так все дверцы на замки закрываю. В том-то и загвоздка, что непонятно, как это могло произойти…

— А кто ездил на твоей машине в последние дни?

— Это я вам мигом перечислю…

— Нет, нет, ты только не торопись, пожалуйста! На-ка вот тебе бумагу, садись за стол да не спеша перечисли мне тут всех, кого ты возил в последние два-три дня. А я тем временем машину твою посмотрю. Где она у тебя стоит?

— Возле третьего подъезда. Вот вам ключ от нее.

Торопливо спустившись со второго этажа, Киреев разыскал машину Куницына и, открыв ее заднюю дверцу, стал внимательно осматривать сиденье. Кожаная обивка действительно оказалась надрезанной в нескольких местах. Просунув руку в одну из прорезей, майор ощупал пружины и дно сиденья, однако, кроме пакли, ничего там больше не обнаружил.

Закрыв машину, Киреев вернулся в свой кабинет и, отпустив Куницына, поручил одному из своих помощников срочно узнать номер машины, которую чуть не угнали два дня назад. Сравнение этого номера с номерами машины Куницына и машины, на которой ездили на дачу Иглицкого майор с полковником, объяснило многое. Список же пассажиров, составленный шофером Куницыным, окончательно прояснил всю картину. Майор торжествующе хлопнул рукой по столу и торопливо набрал номер гаража.

— Товарищ Ерохин? — узнал он голос инженер-капитана. — Это Киреев вас беспокоит. Скажите, пожалуйста, где у вас сейчас «Победа» номер 22-45?… Только что вышла из ремонтной мастерской? И долго она там ремонтировалась?… Неделю? Так-так, очень хорошо. Ну, а сейчас вы могли бы подогнать ее к нам?… Ладно, спасибо. Я позвоню вам попозже.

Киреев делал над собой немалое усилие, чтобы войти в кабинет полковника Никитина возможно спокойнее.

— Ниточка распутывается, товарищ полковник! — воскликнул он. — Скоро, пожалуй, и всю загадку разгадаем.

— Спокойненько, спокойненько, дорогой мой! — сразу же повеселевшим голосом проговорил Никитин и кивнул Кирееву на кресло. — Давайте-ка все по порядку, и только факты, а уж там посмотрим, что из них следует.

— Хорошо, вот вам факты: попытка угона одной из наших машин — раз. Происшествие с нашей «Победой», когда мы на дачу ездили, — два. Подозрительный тип, болтавшийся возле нашего гаража, — три. А вот вам и четвертый факт — в машине Куницына кто-то изрезал обшивку заднего сиденья, так как, видимо, искал там что-то.

— Всё?

— Всё.

— А теперь давайте и выводы.

— А выводы напрашиваются сами собой. — Киреев протянул руку за папиросой, предложенной Никитиным. — Иглицкий спрятал свой фотоаппарат в сиденье машины, на которой мы увезли его с дачи Лопухова!

— Подождите торжествовать, — предостерегающе поднял руку полковник, — у меня будет еще много вопросов. То, что Иглицкому удалось скрыть от нас фотоаппарат при посадке в машину, я еще допускаю. Это был, конечно, не обычный аппарат, а крошечный микрофотоаппаратик, которым можно делать снимки даже через отверстие пиджачной петли. К тому же вы, видно, не очень тщательно обыскивали Счастливчика перед тем, как посадить его в машину.

— Мы ведь искали только оружие и документы, а одежду и все остальное исследовали уже потом.

— Ну, да это понятно. Но вот чем он прорезал обшивку сиденья? Задумывались вы над этим?

— А помните, перстень, который мы сняли с его руки? — торжествующе спросил Киреев. — В нем оказался камешек с очень острой гранью. Вот Иглицкий и воспользовался им как ножом. Для того чтобы просунуть микрофотоаппаратик под обшивку сидения, нужен был совсем незначительный прорез. Перстень-то вообще оказался универсальным: в нем и цианистый калий удалось обнаружить.

В словах Киреева была логика, и Никитин не мог с ним не согласиться. Однако по-прежнему оставалось неясным, почему иностранные агенты не знают точно, где именно спрятан фотоаппарат и охотятся за машинами госбезопасности почти наугад.

— Есть и этому объяснение, — ответил Киреев. — Иглицкий, конечно, имел возможность только по радио сообщить своему резиденту, куда он намерен спрятать фотоаппарат. Сообщение нужно было к тому же еще и зашифровать, а делалось это, сами понимаете, в какой обстановке. Иглицкий, безусловно, торопился, нервничал. Мог в таких условиях и неточно зашифровать номер нашей машины. Да и резидент из-за каких-нибудь помех, вероятно, принял лишь часть цифр этого номера.

— Позвольте, а сам-то Иглицкий как же мог заранее знать номер нашей машины? — спросил Никитин.

— Ну, это просто. Из окна дачи он отлично видел, на чем мы приехали. А поскольку машина у нас была только одна, ему ясно было, что мы возьмем его в эту машину. Он и сообщил номер нашей машины своему резиденту. По радио, однако, как я уже сказал, удалось, видимо, принять только первые две цифры. Вот они и интересуются теперь всеми нашими машинами, номера которых начинаются с этих двух цифр. Факты это подтверждают. Они хотели угнать машину с номером 22-51, мы с вами чуть не наскочили на доску в «Победе» номер 22-47. Обшивку сиденья порезали в автомобиле Куницына 22-43. А номер «Победы», на которой мы Иглицкого привезли с дачи Лопухова в Москву, 22-45.

Полковник в задумчивости прошелся по кабинету.

— Похоже, что все это действительно так, — сказал он негромко.

— Конечно, так! — воскликнул Киреев. — Разрешите мне вызвать из гаража машину номер 22-45, и я вам не только извлеку из нее микрофотоаппарат Счастливчика, но и поймаю с ее помощью того, кто прислан к нам за этим фотоаппаратом.

— Разрешаю, — охотно согласился полковник Никитин.

Спустя несколько минут машина 22-45 была уже во внутреннем дворе управления генерала Сомова.

Едва увидев ее из окна, майор Киреев выбежал из кабинета полковника, а Никитин, усевшись за письменный стол, попытался заняться другими делами. Сосредоточиться, однако, не удалось. Никитин лишь механически пробегал глазами строки текста различных документов, почти не улавливая их смысла. То и дело косился он на настольные часы. Минутная стрелка, хотя и очень медленно, переползала все же от одной цифры к другой, а Киреев все еще не возвращался.

Когда прошло четверть часа, Никитин решительно поднялся из-за стола, намереваясь пойти во двор и посмотреть, почему так долго возится там майор Киреев, но в это время в коридоре раздались поспешные шаги.

«Наконец-то!» — с облегчением подумал Никитин и снова уселся за стол.

Стремительно распахнулась дверь кабинета, и майор Киреев почти церемониальным шагом направился к столу полковника. Достаточно было лишь взглянуть на счастливое лицо майора, чтобы понять, что поиски тайника Иглицкого успешно завершились.

— Ну, поздравляю, Антон Иванович, от всего сердца поздравляю! — вставая, радостно проговорил Никитин.

Крепко пожав протянутую руку, Киреев подал полковнику выкрашенный темно-коричневой краской микрофотоаппаратик.

Полковник внимательно повертел его перед глазами и вынул из него кассетку с пленкой.

— Эту штучку мы отправим теперь в фотолабораторию и посмотрим, что там запечатлел Иглицкий. Ну-с, а что же мы дальше будем делать?

— Ловить того, кто за фотоаппаратом прибыл, — не задумываясь, ответил Киреев.

— У вас есть какой-нибудь определенный план?

— Да, есть, товарищ полковник! — торжественно ответил Киреев и стал докладывать подробности своего замысла.

В половине двенадцатого ночи машина номер 22-45 стремительно неслась по Ленинградскому шоссе, направляясь к Аэропорту. За рулем ее сидел Киреев, на заднем сиденье — Голубев. В зеркальце над ветровым окном машины майор видел его заспанное, недоумевающее лицо, освещенное мелькающим светом уличных фонарей. Казалось, он еще не пришел в себя после того, как Киреев неожиданно разбудил его, заявив, что нужно срочно выехать в кафе «Светлячок», где Голубев сможет оказать ценную услугу советской контрразведке.

Чувствовалось, что майор Киреев очень торопился. Он гнал машину почти на предельной скорости. За правым окном промелькнули огни гостиницы «Советской», стадион и метро «Динамо». Машина приближалась к Аэропорту. Вот и наземный вестибюль метро, а немного подальше — кафе «Светлячок».

Киреев затормозил машину и обернулся к Голубеву:

— Подождите меня. Я вернусь минут через пять.

Майор торопливо выскочил на тротуар и скрылся в дверях кафе, из открытых окон которого слышалась веселая музыка… А когда Киреев вернулся к машине, Голубева в ней не было.

Звонок, которого Киреев ждал весь следующий день, раздался лишь вечером.

— Киевский вокзал, поезд семнадцатый, вагон шесть, — лаконично докладывал майору его помощник. — Купе четвертое. Три места в нем наши.

— Когда отходит? — спросил Киреев.

— В ноль десять.

В купе мягкого вагона сидели три пассажира. Двое у окна беспечно разговаривали, делились впечатлениями о столице, третий читал газету. Тех, что беседовали, по выговору легко было принять за украинцев. Оба они были молодые, загорелые, веселые. Пассажир, погрузившийся в чтение газеты, выглядел постарше. Казалось, он так увлекся какой-то статьей, что и не замечал ничего, что происходило в купе.

Включилось поездное радио. Радист объявил об отходе поезда через пять минут и попросил провожающих выйти из вагона. Пассажир, читавший газету, бросил беглый взгляд на ручные часы.

Прозвучал свисток паровоза. Протяжно запели тормозные тяги под вагоном.

— Что ж это мы вроде как неполным комплектом поедем, — проговорил один из молодых людей у окна. — Четвертого все еще нет.

Но в это время осторожно приоткрылась дверь и в купе просунулся сначала чемодан, затем худощавый, бледный человек в плаще, очках и соломенной шляпе.

— Легки же вы на помине! — весело проговорил все тот же молодой человек, улыбаясь вошедшему. — Только что о вас вспомнили.

Человек в плаще испытующе посмотрел на молодых людей и перевел взгляд на третьего пассажира. Тот все еще не отрывался от газеты, которая мешала вошедшему разглядеть его лицо.

— Чуть-чуть было не опоздал! — со вздохом опускаясь на свободное место, проговорил четвертый пассажир. — В Москве почти всегда так: закрутишься, завертишься, а потом мчишься на поезд, высунув язык, и едва-едва успеваешь сесть.

— Хорошо, однако, что успели, — спокойно заметил пассажир, читавший газету. — А то уж мы думали, что напрасно вас тут поджидаем, господин Голубев.

Человек в плаще порывисто вскочил с места, но молодые люди, сидевшие у окна, тотчас бросились к нему и крепко схватили за руки.

— Обыщите его! — приказал майор Киреев.

Это он, прикрываясь газетой, поджидал здесь Голубева.

— Неужели вы не догадались, Голубев, — спросил Киреев, — что, оставив вас одного в машине, мы специально подстроили вам ловушку? А ведь я считал вас гораздо опытнее.

— У меня не было другого выхода, — угрюмо проговорил Голубев и добавил со злой усмешкой: — Но только и вы напрасно думаете, что я захватил с собой фотоаппарат Иглицкого. Он теперь в надежных руках.

— Вполне возможно, — спокойно согласился Киреев. — Однако пленка-то в нем уже не та, за которой вы охотились. Да и тот, кому вы сунули фотоаппарат на вокзале, тоже в наших руках. Мы ведь вас ни на секунду не упускали из виду, как только вы из машины сбежали.

Полковник Никитин долго не выпускал руки майора Киреева.

— Не мастер я произносить торжественные речи, — улыбаясь, говорил он. — Скажу просто — молодец!.. А теперь ответьте мне: вы заподозрили Голубева после того, как прочли в списке Куницына его фамилию, или еще раньше?

— Немного раньше, товарищ полковник, — ответил Киреев, усаживаясь в предложенное Никитиным кресло. — Первое подозрение внушил мне парашютист. Показалось мне тогда, что его специально могли принести нам в жертву, чтобы правдоподобнее выглядело сообщение Голубева. А потом, когда я стал догадываться, что тайник Иглицкого может оказаться в нашей же машине, я сразу же подумал: «А не Голубев ли подослан к нам за пленкой Иглицкого? Не специально ли он придумал встречу несуществующих геленовских агентов в почти загородном кафе, чтобы иметь возможность ездить туда на наших машинах?» Ну, а потом, когда прочел фамилию Голубева в списке Куницына, мне окончательно все стало ясно. Положив фотоаппарат Иглицкого на прежнее место, я почти не сомневался, что Голубев «клюнет» на эту приманку.

— Да, — с удовлетворением произнес Никитин и еще раз пожал руку Кирееву, — я в вас не ошибся! Знал, что не на один только счастливый случай будете полагаться…

Время перевалило за полночь. Все сотрудники генерала Саблина давно уже разошлись по домам. Один только полковник Осипов все еще оставался в своем кабинете, ожидая важного донесения.

Письменный стол его был освещен настольной лампой из темной пластмассы. Лучи света, падая на поверхность стола из-под низко опущенного колпачка, казалось, впитывались зеленым сукном, и лишь белый лист бумаги отражал и слабо рассеивал их по кабинету.

Полковник привык к полумраку. Он бесшумно прохаживался по мягкому ковру, продумывая многочисленные варианты возможных действий противника.

Чистый лист бумаги, казавшийся на темно-зеленом фоне настольного сукна самим источником света, как бы гипнотизировал Осипова. Полковник время от времени подходил к нему, готовый записать так долго продумываемую мысль, но всякий раз, когда уже брался за перо, внутренний голос убеждал его, что мысль его недостаточно созрела, загадка далека от решения и выводы слишком скороспелы.

И снова этот седой, слегка сутуловатый человек, с усталыми глазами, принимался ходить по кабинету, подолгу останавливаясь у окна, за которым все еще не хотела засыпать большая, шумная площадь.

«Только бы он пришел в сознание! — уже в который раз мысленно повторял Осипов, наблюдая, как внизу, за окном, мелькают яркие огоньки автомобильных фар. — Все могло бы тогда проясниться…»

Решив позвонить в больницу, он уже взялся было за трубку, но тотчас же отдернул руку — ни к чему это: было бы что-нибудь новое — ему немедленно сообщили бы.

И он снова зашагал по кабинету, думая все о том же: «Кто такой этот Мухтаров? И почему он бредит такими странными стихами: «Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах»? Или вот еще такая строка: «Шумно оправляя траур оперенья своего…» Как угадать по этим строчкам, какие мысли приходят на ум Мухтарову? И почему он произносит только эти стихи? Ни одного другого слова, кроме стихов… А томик американских поэтов, который нашли у него? Может быть, существует какая-то связь между этой книжкой и его стихотворным бредом? Но какая?…»

Полковник не один раз уже перелистал этот томик стихов, но, какое он имел отношение к бреду Мухтарова, установить не смог. Вчера книгу подвергли исследованию в химической лаборатории, но и это не дало никаких результатов. Теперь она находилась у подполковника Филина, специалиста по шифрам.

Филин высказал предположение, что с помощью одного из стихотворений, входящих в книгу, могла осуществляться тайная переписка. Он даже допускал мысль, что именно этим методом была зашифрована радиограмма, перехваченная несколько дней назад в районе предполагаемого местонахождения знаменитого международного агента, известного под кличкой «Призрак». Догадка Филина не была лишена оснований. Осипов и сам допускал мысль, что Мухтаров предназначался в помощники Призраку; его ведь выследили в поезде, уходившем в Аксакальск, то есть именно в тот район, где находился Призрак.

И все могло бы обернуться по-другому, если бы Мухтаров не догадался, что за ним следят. Но он почувствовал это и, пытаясь уйти от преследования, неудачно выпрыгнул из вагона на ходу поезда. Теперь в бессознательном состоянии лежал он в больнице, и врачи не ручались за его жизнь.

В карманах пострадавшего обнаружили паспорт на имя Мухтарова, удостоверение и железнодорожный билет до Аксакальска. В чемодане нашли портативную радиостанцию и томик избранных стихотворений американских поэтов.

Был уже второй час ночи, когда в кабинете Осипова зазвонил телефон. Полковник торопливо схватил трубку, полагая, что звонят из больницы. Звонили, однако, из шифровального отдела.

— Разрешите доложить, Афанасий Максимович, — услышал он голос Филина. Подполковник был сильно контужен на фронте в годы войны и слегка заикался в минуты волнения.

— Докопались до чего-нибудь? — нетерпеливо спросил его Осипов.

— Так точно. Выяснилось наконец, что Мухтаров произносит в бреду строки из стихотворения «Ворон» Эдгара По…

— Ну и что же? — перебил его Осипов. — Удалось с его помощью прочесть перехваченную шифрограмму?

— Нет, не удалось. Видимо, стихотворение Эдгара По не имеет к ней никакого отношения.

— Так, так… — разочарованно проговорил полковник. — Сообщение не очень-то утешительное…

Едва он положил трубку на рычажки телефонного аппарата, как снова раздался звонок. Полковник почти не сомневался теперь, что на этот раз звонят из больницы. Предчувствие не обмануло его.

— Это я, Круглова… — торопливо и сбивчиво докладывала дежурная медсестра.

По ее голосу Осипов догадался, что в больнице произошло что-то особенное.

— Знаете, что случилось? Мухтаров умер только что…

Надежда напасть на след Призрака с помощью Мухтарова рухнула, и Осипов не сдержал тяжелого вздоха.

— Приходил ли он хоть перед смертью в сознание? — спросил полковник уже без всякой надежды.

— Нет, — поспешно ответила Круглова. — Только по-прежнему бредил стихами. Может быть, он поэт какой-нибудь?…

— Люди такой профессии не бывают поэтами! — убежденно произнес Осипов. — Какие же стихи говорил Мухтаров? Всё те же?

— Я записала. Сейчас прочту, только тут тоже всё разрозненные строки: «Гость какой-то запоздалый у порога моего, гость — и больше ничего»… Похоже, Афанасий Максимович, что он это сам сочинил, — заключила Круглова. — Наверно, под «гостем» смерть свою имел в виду.

— Это все, что он произнес?

— Нет, еще четыре строчки:

Согнется колено, вихляет ступня,

Осклабится челюсть в гримасе, -

Скелет со скелетом столкнется, звеня,

И снова колышется в плясе.

— Прочтите еще раз, помедленнее, — попросил Осипов и стал торопливо записывать.

«Действительно, какие-то загробные строки пришли на память Мухтарову перед смертью», — подумал полковник и, поблагодарив Круглову, набрал номер телефона Филина.

Филин отозвался тотчас же.

— Запишите-ка, пожалуйста, еще несколько строк стихотворного бреда Мухтарова, — попросил полковник и продиктовал Филину строки, сообщенные медицинской сестрой.

— Первая строка — вернее, две строки — это из «Ворона» Эдгара По, — выслушав Осипова, сказал Филин. — А «скелеты», видимо, из какого-то другого стихотворения: размер иной. Придется теперь сидеть до утра, перечитывать поэтов, родившихся позже Эдгара По. Всех его предшественников я уже, как говорится, проработал, — добавил он с усмешкой.

Домой Осипов шел пешком. В голове было много неясных мыслей, смутных догадок. Невольно приходили на память стихи Эдгара По о шорохах и портьерах, о черных птицах, оправляющих траур своего оперения… Что значило все это? Какой смысл таился в наборе таинственных слов? От разгадки зависела, быть может, судьба многих людей, безопасность каких-то районов страны, государственная или военная тайна. Было над чем поломать голову…

Хотя Осипов не спал почти всю ночь, на работу он явился как обычно — к девяти часам утра.

Едва он прошел в свой кабинет, как к нему негромко, но энергично постучали.

«Филин», — подумал полковник, знавший его манеру стучать.

В кабинет действительно вошел подполковник Филин.

«Позавидуешь человеку, — подумал Осипов. — Тоже не спал, наверно, всю ночь, а ведь по виду не скажешь — здоровяк!»

По стремительной походке подполковника, по выражению его лица и по блеску серых глаз было видно, что он бодрствовал не напрасно.

— Разгадали? — быстро спросил его Осипов.

— Так точно, Афанасий Максимович! — весело проговорил Филин и положил на стол массивный однотомник произведений Гёте.

Осипов, полагавший, что разгадать тайну шифра должен был помочь сборник американских поэтов, найденный в чемодане Мухтарова, удивленно поднял глаза.

Помедлив немного, будто наслаждаясь недоумением

Осипова, Филин с загадочной улыбкой раскрыл семьдесят вторую страницу однотомника и показал напечатанное на ней стихотворение «Пляска мертвецов»:

— Вот откуда новая строка мухтаровского бреда, товарищ полковник! Догадка эта родилась в результате специальной консультации у опытного литературоведа. Текстом этого стихотворения и закодирована перехваченная нами шифрограмма. Обратили вы внимание, что цифры в ней не только разбиты на группы, но и как бы разложены на строки? Это показалось мне не случайным и подтверждало мою мысль, что для шифровки могли быть использованы стихи. И я не ошибся. Получается следующая система: каждая новая строка начинается трехзначной цифрой с нолем впереди; ноль тут означает начало новой строчки шифра. Вторая цифра — порядковый номер строфы стихотворения. Третья — строка в строфе, а все последующие цифры — номера букв в строках. Возьмем теперь для примера первую строку перехваченной нами шифровки:

Освободившись от срочных дел, генерал Саблин зашел в кабинет полковника Осипова.

Генерал был высокий, сухопарый. Черные волосы его изрядно поседели на висках, но выглядел он моложе Осипова, хотя они были ровесниками. Легкой походкой прошел он через кабинет и, поздоровавшись, сел против полковника верхом на стуле. Тонкие, все еще очень черные брови генерала были слегка приподняты.

— Кажется, удалось кое-что распутать, Афанасий Максимович? — спросил он спокойным, веселым голосом, хотя Осипов хорошо знал, как волновала генерала возможность напасть на верный след знаменитого Призрака.

— Многое удалось распутать, Илья Ильич!

— Ого! — улыбнулся Саблин.

Он не ожидал от полковника такого многообещающего заявления: Осипов никогда не бросал слов на ветер, был сдержан в выражениях и очень трезв в оценке обстановки.

Когда-то давно, лет тридцать назад, совсем еще молодым человеком познакомился Саблин с Осиновым на курсах ВЧК. С тех пор долгие годы они работали вместе на самых трудных фронтах тайной войны со злейшими врагами советского государства, крепко сдружились и прониклись друг к другу глубоким уважением. Разница в званиях и должностях не мешала их дружбе и теперь.

«Интересно, что же удалось ему распутать?» — подумал Саблин и, усевшись поудобнее, приготовился слушать.

— Теперь почти установлено, что Мухтаров направлялся помощником к Призраку! — убежденно заявил Осипов. — Легальная фамилия этого Призрака — Жанбаев, и живет он на улице Чапаева, в доме сорок семь. Такая улица есть в городе Аксакальске, то есть именно там, где мы и предполагали присутствие Призрака.

— Так, так! — одобрительно кивнул головой генерал. — Давай-ка, однако, вспомним кое-что и о самом Призраке. Он ведь специализировался, кажется, по странам Востока?

— Да, — ответил Осипов, перебирая в уме все известное ему о Призраке. — Средняя Азия, Ближний и Средний Восток ему хорошо знакомы.

— Значит, он вполне мог бы выдать себя и за специалиста историка-востоковеда? — спросил Саблин, уточняя неожиданно родившуюся смутную мысль.

— Полагаю, что да, — согласился Осипов, сразу же понявший смысл вопроса. — Работая в свое время в «Интеллидженс сервис», Призрак участвовал в различных археологических экспедициях в Иране и Афганистане. Занимался он, конечно, не столько раскопками древностей, сколько военными укреплениями на советско-иранской и советско-афганской границах. Считается он также знатоком многих восточных языков: тюркских и иранских. Русским владеет в совершенстве.

— Похоже, что этому Призраку не дают покоя лавры полковника Лоуренса! — усмехнулся Саблин.

— Не без того, конечно. Когда он на англичан работал, они так и величали его вторым Лоуренсом. А он в одно и то же время работал и на них, и на немецких фашистов, и, видимо, еще на кого-то.

— Легче, значит, сказать, на кого он не работал, чем назвать тех, на кого работал… Известна ли, по крайней мере, его подлинная национальность?

Полковник Осипов пожал плечами:

— Если судить по фамилиям, которые он носил в свое время, то это настоящий космополит. Фамилия Кристоф, под которой он был известен в годы войны, могла бы свидетельствовать о его английском или американском происхождении. Но потом он сменил столько всяких немецких, французских и итальянских фамилий, что и сам, наверно, всех не помнит. Только шпионская кличка «Призрак» удержалась за ним по сей день.

— У нас он был, кажется в сорок третьем году? — рассеянно спросил Саблин, перебирая в уме своих сотрудников, которым можно было бы поручить единоборство с таким опасным противником.

— Да, во время войны, — подтвердил Осипов, вспоминая, скольких бессонных ночей стоила ему охота за этим Призраком в те годы. — Он тогда работал в АБВЕР — фашистской военной разведке. И ему, к сожалению, удалось улизнуть от нас безнаказанно, хотя мы уже нащупали его следы. Он и тогда был почти в тех же местах, что и сейчас. По проторенной дорожке идет. Может быть, и знакомство кое с кем завел там еще в ту пору…

— Все может быть… — задумчиво отозвался Саблин. — Ну, а Мухтаров, значит, должен был передать этому Призраку новую рацию и поступить в его распоряжение?

— Да, если только Призрак и Жанбаев одно и то же лицо, — уклончиво ответил Осипов.

Саблин мог бы припомнить ему его самоуверенный тон в начале разговора, но он промолчал об этом, спросил только с легким оттенком иронии:

— Ну, а что же все-таки удалось разгадать точно?

— Систему шифров: старого, на котором Жанбаев, видимо, еще ведет пока связь, и — нового, который Мухтаров должен был передать ему при встрече. Можно считать установленным также, что Мухтаров понадобился Призраку как опытный радиотехник. Явиться к Призраку Мухтаров, видимо, должен был по тем документам, которые мы нашли у него при обыске. Вот они.

Осипов положил на стол паспорт на имя Мухтарова Таира Александровича, уроженца Алма-Аты, 1920 года рождения, и удостоверение личности, свидетельствующее о том, что он работник Алма-Атинского исторического музея.

Генерал внимательно осмотрел все это и, встав, медленно прошелся по кабинету. Обстановка все еще казалась ему очень сложной и не до конца продуманной.

— Полной уверенности, что мы будем иметь дело именно с Призраком, у нас все-таки нет, — сказал он наконец.

— Абсолютной, конечно, нет, но вероятность значительная, — с обычной осторожностью ответил Осипов. — Суди сам: из показаний недавно уличенного нами международного агента Джадсона Тэйта стало известно, что Призрак заброшен в Среднюю Азию, приблизительно в район Аксакальска. В этом районе мы действительно засекаем нелегальный передатчик и перехватываем зашифрованную радиограмму с сообщением о посылке помощника и рации какому-то тайному агенту. Нападаем и на след подозрительного человека, едущего поездом Москва — Аксакальск. Устанавливаем, что он везет своему шефу рацию и новую систему шифра, то есть именно то, о чем сообщалось в перехваченной шифрограмме. Узнаём также, что следовал он по адресу, который действительно существует в Аксакальске…

— Но позволь! — нетерпеливым движением руки остановил Саблин Осипова. — Разве улица Чапаева существует только в Аксакальске?

— Я специально наводил справки, — спокойно ответил Осипов. — Оказалось, что улица Чапаева из всей Аксакальской области имеется только в самом Аксакальске. Есть и еще одно обстоятельство, о котором я тебе уже говорил: Призрак бывал именно в этих местах во время войны. Полагаю, что Жанбаев и он — одно и то же лицо. Допустить же, что в одном и том же районе одновременно работают два крупных шпиона, просто невероятно.

Доводы Осипова казались генералу убедительными, но он не торопился принять их. Лишь спустя несколько минут генерал пристально посмотрел на Осипова и заметил:

— Допустим, что все это именно так. Кому же предложил бы ты в таком случае перевоплотиться в Мухтарова, с тем чтобы попробовать под его именем добраться до самого Призрака?

— Вопрос не из легких… — задумчиво отозвался Осипов. — Надо подумать. Ведь вполне вероятно, что Жанбаеву могут быть известны кое-какие сведения о Мухтарове — о его внешности, например.

— Что же он может знать о его внешности? — спросил Саблин, беря со стола удостоверение личности Мухтарова. — Вряд ли Призраку могли доставить фотографию Мухтарова. Это можно смело исключить. Остается, значит, только краткая характеристика по радио. Есть у него какие-либо «особые приметы»?

— Тебе же прекрасно известно, что не положено иметь таковых тайным агентам, — ответил полковник и тоже посмотрел на фотографию Мухтарова, приклеенную к удостоверению личности. — Призраку могли сообщить разве только рост Мухтарова, цвет его глаз, волос.

— Ну, и кого же ты все-таки наметил бы в его двойники? — снова спросил Саблин.

— Климова можно или капитана Гунибекова, — ответил Осипов, мысленно представляя себе внешний облик каждого из названных им сотрудников.

— Ты исходишь только из внешних данных, — недовольно поморщился генерал, останавливаясь перед полковником. — Знаю я и того и другого. Им не под силу будет справиться с этим противником. Тут нужна значительно большая опытность… А что ты скажешь о майоре Ершове?

— О Ершове? — удивился полковник.

— Ну да, да, о Ершове! — слегка повышая тон, повторил генерал. — Я знаю, что ты с ним не очень-то ладишь, но у меня о нем иное мнение. У Ершова большой опыт еще со времен Отечественной войны. Полковник Астахов о нем всегда хорошо отзывался. У тебя, правда, он немножко подзакис, но в этом ты сам виноват: не там его используешь, где надо.

— Хорошо, — помолчав немного, согласился Осипов, — допустим, что майор Ершов действительно обладает всеми теми качествами, которые необходимы для выполнения этого нелегкого задания. Но внешность?… Тут хотя бы о приблизительном внешнем сходстве забывать не следует.

— Приблизительное сходство, по-моему, тоже имеется, — стоял на своем Саблин. — Рост почти тот же, и цвет лица такой же — смуглый от загара…

— А выражение лица? — перебил Саблина Осипов. — У него же выразительное лицо актера характерных ролей, или как это там у театральных деятелей называется! Что ты, Илья Ильич! Ершов всем в глаза бросается. Да еще усы к тому же.

— Ну, с усами-то проще всего — их и сбрить можно, — спокойно возразил Саблин. — А об актерах ты к месту вспомнил. Хороший контрразведчик должен быть актером и уметь перевоплощаться. Ершова же считаю я хорошим контрразведчиком. Для пользы дела он сживется и с ролью Мухтарова.

Заметив, что Осипов опять собирается возразить, генерал нахмурился и добавил почти официально:

— Так что, Афанасий Максимович, на это дело мы назначим Ершова. Таково мое решение. И не будем больше возвращаться к этому вопросу… А теперь вот что нужно решить. — Саблин снова присел к столу. — Как быть Ершову при встрече с Призраком? Арестовать его нужно будет лишь в том случае, когда в наших руках окажутся бесспорные доказательства шпионской деятельности этого тайного агента. Пока ведь у нас нет ничего такого, что мы могли бы предъявить ему в качестве обвинения.

— Да, все либо не очень весомо, либо слишком устарело, — ответил Осипов, доставая из стола папку, в которой были собраны материалы о Призраке. — А такую международную знаменитость нужно, конечно, взять с поличным, чтобы и возмездие было по заслугам. Нелегкая будет задача…

— Нелегкая, — согласился Саблин и добавил: — Потому и предлагаю поручить эту задачу майору Ершову. Я верю в этого человека.

Сегодня у майора настроение было скверное, как, впрочем, и все последние дни. Бот уже второй час лежал он на диване, не имея желания ни спать, ни читать. Да и думать как-то не думалось. Мысли были мелкие, случайные, прыгающие, как воробьи за окном, за которыми так внимательно и настороженно наблюдал любимый кот майора — Димка.

Даже телефон раздражал сегодня Ершова — и он выключил его.

Не очень-то нравилась майору работа в отделении полковника Осипова. Не привык он к такой работе. Скучно было изучать чужие донесения, вести переписку, давать указания, согласовывая чуть ли не каждое слово с придирчивым и педантичным полковником. Невольно вспоминалось время, когда он служил с капитаном Астаховым у генерала Погодина. Вот это была настоящая работа, полная опасности и напряжения всех душевных и физических сил!

Пришла на память интересная операция, когда им удалось распутать чертовски тонкую систему шпионажа с помощью телевизионной установки.

Астахов с тех пор сильно пошел в гору. Говорят, теперь полковником где-то. Вспомнились и еще более отдаленные времена, когда Ершова выпустили с курсов младших лейтенантов. Он тогда еще только осваивал командирский язык и с удовольствием принял под свою команду взвод молодых, необученных солдат. Сам занимался с ними строевой подготовкой, не передоверяя этого дела своему помощнику, старому опытному служаке — старшему сержанту из сверхсрочников.

Приятно было выкрикивать громким голосом в морозное утро четкие, резкие слова команды. А как снег хрустел под ногами его солдат, дружно шагавших по проселочным дорогам прифронтового тыла!

Ершов вздохнул и так энергично повернулся со спины на бок, что в диване даже пружины застонали. Кот Димка оторвался на мгновение от увлекательнейшего зрелища за окном и удивленно посмотрел на своего хозяина. Кот был большой, черный, с лоснящейся шерстью. Только усы и манишка были у него светлые, да кончики лап белели, как перчатки у аристократа.

Когда Димке надоели бесплодные наблюдения за воробьями, нагло разгуливавшими по карнизу за окном, он спрыгнул с подоконника, ленивой походкой подошел к дивану и, посмотрев в печальные глаза хозяина, бесцеремонно взобрался к нему на бок.

Ершов обрадовался Димке: можно было хоть с ним немного отвести душу.

— Ну, чего пожаловали, Димич? — вяло спросил он Димку, к которому всегда в минуту меланхолии обращался на «вы».

Димка, хотя и не понимал человеческой речи, прекрасно разбирался в интонациях голоса. По грустному мурлыканью, которым он ответил на вопрос хозяина, было похоже, что он вполне разделяет его мрачные мысли.

— А что, если нам, дружище, подать рапорт о переводе на другую работу или, еще лучше, в другой город?

Казалось, Димка ничего не имел против этого.

— Хватит нам, черт побери, плесневеть здесь!.. Как вы на это смотрите?

Мнение Димки осталось невыясненным, так как хозяин неожиданно сбросил его на пол и, накинув на плечи китель, пошел открывать входную дверь — снаружи кто-то очень решительно нажимал кнопку электрического звонка.

Отворив дверь, Ершов растерялся — перед ним стоял генерал Саблин.

— Товарищ генерал! — удивленно воскликнул Ершов, торопливо поправляя китель, сползший с одного плеча.

— Как видите… Но что же вы, дорогой мой, к телефону не подходите? Звоню вам, а вы, видно, спите себе? Или телефон испортился?

— Да, пошаливает что-то, — смущенно проговорил Ершов, пропуская Саблина вперед.

Генерал жил с майором в одном доме — несколькими этажами ниже. Иногда он приглашал Ершова к себе или заходил к нему поговорить о деле или сыграть в шахматы.

— Вы что же, только вдвоем с Димкой дома? — спросил он, входя в комнату и присаживаясь на диван рядом с котом, который кокетливо изогнул спину и приветливо поднял хвост. — Анны Петровны нет?

— К сестре уехала.

— Ну что ж, тогда нам никто тут не помешает поговорить об одном очень важном деле. Садитесь, Андрей Николаевич, и слушайте внимательно.

Дня три ушло у Ершова на тщательную подготовку к выполнению задания генерала Саблина. Он изучал секретные коды Мухтарова и Жанбаева и тренировался быстро ими пользоваться. Провел несколько практических занятий по радиотехнике с инженерами и радиомастерами — специалистами по монтажу и ремонту радиоаппаратуры, досконально изучил рацию Мухтарова.

На четвертые сутки, явившись к генералу Саблину, Ершов доложил ему, что он вполне готов к выполнению задания.

— Не буду вас экзаменовать, Андрей Николаевич, — заметил генерал, с удовольствием разглядывая статную фигуру майора. — Вы человек бывалый. Должен вас предупредить, однако, что противник у вас очень осторожный, а следовательно, опытный. Ходит о нем молва как о неуловимом. Дано и прозвище в соответствии с этим — Призрак. Мы уже сделали запрос по адресу, обнаруженному у Мухтарова, и нам ответили, что в Аксакальске действительно временно прописан кандидат исторических наук Каныш Жанбаев, но что его никому из работников госбезопасности пока не удалось увидеть. Чтобы они там не спугнули этого Призрака, я дал указание: ничего пока против него не предпринимать и не проявлять к нему чрезмерного интереса. Вы приедете — сами во всем разберетесь. Связь с нами будете держать через лейтенанта Малиновкина, которого к вам прикомандируют. Все ясно?

— Все, товарищ генерал.

Еще раз осмотрев Ершова со всех сторон, Саблин остановил свой взгляд на усах майора и спросил, улыбаясь:

— Не жалко ли будет с усами распрощаться?

— А может быть, и не следует с ними расставаться? — серьезно спросил Ершов, привычным движением руки поправляя усы. — Подстригу их только на восточный манер.

Саблин задумался.

— Ну что ж, пожалуй, это неплохо будет, — проговорил он наконец, представляя себе, как будет выглядеть Ершов в какой-нибудь шелковой рубашке, с пестрой тюбетейкой на голове, и весело добавил: — С Алимовым по этому поводу посоветуйтесь. Тюбетейку еще можете надеть, но больше ничего восточного, а то получится слишком маскарадно. Поедете завтра утром, а пока отдыхайте да привыкайте к своей новой фамилии. С завтрашнего дня вы уже будете Мухтаровым.

Ершов возвращался от Саблина в приподнятом настроении и был по-настоящему счастлив. У Кировских ворот можно было бы сесть на трамвай или автобус, но он решил перед поездкой в последний раз пройтись пешком по родному городу — завтра рано утром поезд с Казанского вокзала должен был увезти его далеко на Восток, в Среднюю Азию.

Он шел медленно, разглядывая прохожих, и ему казалось, что люди, встречающиеся по пути, смотрят на него как-то особенно пристально. И он не без гордости думал о том, что, может быть, и жизнь и безопасность всех этих людей будет зависеть в какой-то мере от того, как он справится с тем большим и трудным заданием, которое ему поручили.

Потом он подумал о девушке, портрет которой стоял у него на столе. Мелькнула на мгновение мысль: «Может быть, зайти попрощаться?» Но он тотчас же отогнал ее. Ни к чему это! Сказать ей, что он едет на смерть или подвиг (она любила такие высокопарные выражения), Андрей не имел права, а все остальное не могло тронуть ее сердца.

Дома майор еще раз осмотрел давно уже приготовленные вещи. Тут было только самое необходимое — в основном все то, что обнаружили в карманах и чемодане Мухтарова. Теперь нужно было подумать, как вел бы себя этот человек в поезде, как встретился бы с Жанбаевым. С ролью Мухтарова надо было сжиться заранее, чтобы не сфальшивить в минуту встречи с врагом.

Вспомнив о прикомандированном к нему лейтенанте Малиновкине, Ершов невольно почувствовал досаду. Зачем ему этот юнец? Мешать только будет. Может, конечно, понадобится его совет по ремонту радиостанции, но он и сам как-нибудь справился бы с этим: придется ведь делать все очень скрытно и осторожно…

Ершов еще не видел Малиновкина. Ему было известно только, что он отличный радист и радиомастер, виртуоз по скоростному приему и передаче радиограмм ключом радиотелеграфа. Следовало познакомиться с Малиновкиным поближе.

С этим намерением майор Ершов подошел к телефону и позвонил начальнику отдела, в котором числился лейтенант.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! Это Ершов вас беспокоит, — сказал он в трубку, узнав по голосу начальника отдела связи. — Готов ли Малиновкин к заданию генерала Саблина?… Готов? Ну, так я бы хотел повидаться с ним. Может быть, вы ему трубку передадите?

Ершов услышал, как подполковник положил трубку на стол и крикнул кому-то, чтобы позвали Малиновкина. Через несколько минут в трубке снова зашумело и послышался молодой, сильный голос:

— Лейтенант Малиновкин у телефона!

— Здравствуйте, товарищ Малиновкин! — приветствовал его майор. — Ершов с вами говорит. Ну, как вы, готовы? Забирайте тогда с собой все, что положено, — и ко мне на квартиру. Адрес вам скажут. Мы тут и познакомимся поближе. Ну, до встречи!

Малиновкин приехал к обеду. В руках его был чемодан, через руку переброшен серый пиджак. Воротник светлой рубашки юноши расстегнулся, обнажая загорелую шею. Лицо лейтенанта казалось совсем юным. Улыбался он нежной, застенчивой улыбкой. Ершов только взглянул на него и сразу же решил, что Малиновкин хороший парень. Собравшись было встретить его холодно и строго, он тотчас же забыл об этом решении, улыбнулся и протянул Малиновкину руку:

— Ну-с, давайте знакомиться, товарищ Малиновкин! Как ваше имя?

— Дмитрий… Дмитрий Иванович, товарищ майор, — смущенно проговорил Малиновкин, не зная, куда поставить свой чемодан.

— А я — Андрей Николаевич. Это запомните, а то, что я еще и майор, забудьте. Имя мое тоже, кстати, только на сегодняшний день — завтра к другому придется привыкать. Чемодан свой оставьте тут, мамаша придет — уберет куда-нибудь… Однако вы с комфортом собираетесь путешествовать, — усмехнулся Ершов, кивнув на чемодан. — Вещичек-то сколько прихватили!

— Так ведь там… — начал было Малиновкин.

Но Ершов перебил его:

— Ничего, ничего, я вас разгружу, если потребуется. Идемте поговорим о деле.

В комнате майора Малиновкин в первую очередь обратил внимание на книжный шкаф и, когда Ершов предложил ему стул, сел так, чтобы видеть корешки книг за стеклянными дверцами. Пока майор доставал что-то из письменного стола, он уже пробежал глазами названия некоторых томов, находившихся к нему ближе. Тут оказались главным образом произведения на военную тему. Но зато в соседнем шкафу он прочел на корешках названия таких книг, каких никак не ожидал найти в библиотеке контрразведчика. Это открытие вызвало у лейтенанта чувство еще большего уважения к майору, хотя он и без того слышал о нем много интересного.

— Надеюсь, вас уже познакомили с заданием, Дмитрий… — Ершов замялся, вспоминая отчество Малиновкина.

— Называйте меня просто Митей, — все так же смущенно предложил Малиновкин.

— Согласен… — улыбнулся Ершов, внимательно рассматривая атлетическое телосложение Малиновкина. По всему было видно, что юноша незаурядный спортсмен. — Ну, так вот, Митя, знакомы ли вы с нашим заданием?

— Да, в общих чертах, товарищ майор… Простите… Андрей Николаевич.

— Так вот: завтра утром мы выезжаем — я на такси, вы автобусом. Встречаемся в поезде, в купированном вагоне. Там мы «случайно» окажемся соседями и «познакомимся». Я «окажусь» Мухтаровым Таиром Александровичем, работником Алма-Атинского исторического музея, направляющимся в научную командировку в Аксакальск. Вы представитесь мне молодым железнодорожником, едущим на строительство железной дороги. Фамилию и имя вам нет смысла изменять. Вот какую бы только специальность подобрать?

— Телеграфиста или даже радиотелеграфиста. Специальность эта хорошо мне знакома.

— Вот и отлично! — согласился Ершов. — Я позвоню попозже, и вам пришлют соответствующее удостоверение. Ну, а теперь идемте обедать, да, кстати, и чемоданом вашим займемся: разгрузим его немного.

— А что же в нем разгружать, Андрей Николаевич? — удивился Малиновкин. — У меня там рация. А из личных вещей только самое необходимое…

Всю дорогу от Москвы до Куйбышева Ершов и Малиновкин играли в шахматы. Они ничем не выделялись среди других пассажиров — людей самых разнообразных профессий и многих национальностей. На майоре была длинная шелковая рубашка, подпоясанная тонким кавказским ремешком со множеством серебряных пластинок, тюбетейка на голове. Лейтенант остался в той же одежде, в которой приехал вчера к Ершову.

Соседями их по купе оказались две пожилые пенсионерки. На вид женщины эти были безобидны, но оказались весьма любознательными и без конца задавали вопросы. Чтобы хоть частично умерить их любопытство, Малиновкин представился им телеграфистом и стал виртуозно демонстрировать свою технику, выстукивая с невероятной скоростью тут же сочиненные тексты. От шума, поднятого этим энтузиастом телеграфного дела, старушки сначала закрывали уши, а потом нашли себе в коридоре более подходящих собеседников.

Воспользовавшись этим обстоятельством, контрразведчики могли разговаривать без помехи. Ершов, правда, считал более благоразумным не говорить о своей работе, но Малиновкин не мог удержаться, чтобы нет-нет, да и не спросить о какой-нибудь детали. Больше же всего интересовал его сам Ершов.

— Завидую я вам, Андрей Николаевич, — шепотом говорил он, косясь на дверь купе. — Ловко вы в Прибалтике фашистских шпионов накрыли! У нас в военном училище на основе вашего опыта даже специальные занятия проводились…

Майору приходилось останавливать восторженного лейтенанта.

— Не время сейчас на эти темы разговаривать, — укоризненно качал он головой. — Что же касается дела с телевизионным шпионажем, то его распутал не я, а Астахов. Вот уж кто действительно талант!

— Больше не буду об этом, Андрей Николаевич, — обещал Малиновкин, умоляющими глазами глядя на Ершова. — Но только ведь и вы помогли Астахову это дело распутать. Разве это не правда? И о вас лично рассказывают, как вы… Ну ладно, всё! Больше об этом ни слова!

В Куйбышеве, к удовольствию Малиновкина, старушки наконец «выгрузились». Они тепло попрощались со своими попутчиками, поблагодарили за компанию и попросили у Ершова-Мухтарова его алма-атинский адрес, чтобы заехать как-нибудь за фруктами, которые он так расхваливал всю дорогу.

Освободившиеся места тут же были заняты молодыми людьми в железнодорожной форме. Один был черноглазый со строгим лицом, другой веселый и рыжеволосый.

— Далеко путь держите, молодые люди? — спросил их Ершов.

— Далеко, аж до самого Перевальска, — ответил веселый парень.

— До Перевальска? — воскликнул Малиновкин. — И нам туда же — попутчики, значит!

— А вы зачем туда, если не секрет? — снова спросил Ершов.

— На работу. Заработки там хорошие на строительстве железной дороги, — усмехаясь, ответил все тот же парень.

Другой сердито посмотрел на него и недовольно махнул рукой:

— Ладно, хватит рвача-то разыгрывать!.. Паровозники мы, — объявил он. — Я — машинист, а это мой помощник. Работали раньше на ветке Куйбышев-Гидрострой. А сейчас на новой стройке уже второй год. Из отпуска возвращаемся.

— Мы вообще всегда там, где труднее, — все тем же насмешливым тоном заметил помощник машиниста. — Это я не от себя: его слова повторяю! — кивнул он на машиниста. — Меня в основном заработок прельщает.

— А вы знаете, молодой человек, как это по-научному называется? — вдруг сердито проговорил Малиновкин, и лицо его стало непривычно суровым. — Цинизмом!

— Да вы что, всерьез разве его слова приняли? — удивился машинист. — Дурака он валяет. Думаете, я его умолял, чтобы он со мной в Среднюю Азию поехал? И не думал даже — сам увязался. А насчет заработка — так мы на Гидрострое и побольше зарабатывали.

Ершов понимал толк в людях и даже по внешнему виду редко ошибался в их духовных качествах. Машинист сразу же ему понравился. Было у него что-то общее с Малиновкиным, хотя внешне они и не походили друг на друга.

— Ну что же, давайте тогда знакомиться будем, — весело проговорил Ершов и протянул машинисту руку: — Мухтаров Таир Александрович, научный работник из Алма-Аты.

— Константин Шатров, — представился машинист и кивнул на помощника, — а это Рябов Федор.

Несколько часов спустя, когда поезд уже подходил к Сайге, попутчики совместно поужинали и распили принесенную Рябовым поллитровку. Беседа пошла живее и откровеннее. Железнодорожники были так увлечены рассказами о своей работе и планах, что ни разу не спросили о намерениях своих попутчиков, чему те были чрезвычайно рады. «Это не старушки-пенсионерки, — подумал Малиновкин. — У них самих есть что рассказать…»

Железнодорожники между тем, поговорив некоторое время о своей работе на новой дороге, незаметно перешли на интимные темы. Говорил, впрочем, главным образом Рябов. Шатров попытался несколько раз одернуть товарища, но потом только рукой махнул.

— Ну конечно, — философствовал Федор, — поехали мы в Среднюю Азию из-за главного нашего принципа — только вперед! Это, так сказать, идеологическая основа, но была и еще одна движущая сила — любовь.

Рябов говорил все это серьезным тоном, но Ершову было ясно, что он просто подтрунивает над приятелем.

— Есть тут у нас такая девушка — инженер-путеец Ольга Васильевна Белова, — продолжал Рябов. — Красавица! Можете в этом на мой вкус положиться. Сначала она вместе с нами на участке Куйбышев-Гидрострой работала, а потом ее на новое строительство в Среднюю Азию перебросили. Понимаете теперь, из-за чего еще нас на эту новую стройку потянуло?… — Он усмехнулся и добавил: — «Нас», это я так, к слову, сказал. Потянуло в основном Костю.

— Ерунду несешь! — не в шутку рассердился наконец Шатров. — Есть у нас инженер Белова — это верно. Нравится она мне — этого тоже скрывать не буду. Но все остальное — чепуха!

Ершов с удовольствием слушал своих попутчиков и невольно думал о том, что, собираясь с момента посадки в поезд играть нагловатого, самоуверенного Мухтарова, он не осуществил этого намерения: не захотелось ронять себя в глазах этих честных советских людей.

В Аксакальске у Шатрова и Рябова была пересадка — до Перевальска им нужно было ехать местным поездом.

— Ну, а вы как, товарищ Малиновкин? — спросили они Дмитрия. — Тоже с нами?

— А как же! — горячо воскликнул лейтенант. Железнодорожники попрощались с Ершовым-Мухтаровым и пошли к билетным кассам местных поездов. А Ершов не спеша направился к камере хранения ручного багажа, с тревогой думая о том, как удастся Малиновкину отстать от своих спутников.

В камеру хранения был длинный хвост. Ершов даже обрадовался этому — возможно, Малиновкин успеет вернуться, пока подойдет очередь Ершова. Правда, на всякий случай, он условился с Дмитрием встретиться на станции, в зале транзитных пассажиров.

Более четверти часа пришлось простоять Ершову в очереди, прежде чем он смог сдать свой чемодан. А когда вышел наконец из камеры хранения, у дверей его уже ждал Малиновкин.

— Очень все удачно обернулось, — сказал он, вытирая платком потный лоб: — билетов в кассе на меня не хватило. А у них командировки и железнодорожные проездные документы, так что требовалось только компостер поставить. Достал бы, конечно, и я билет, если бы уж очень нужно было, — усмехнулся Малиновкин. — Ну, а в общем-то все получилось вполне естественно. Приятелей наших проводил до вагона, попрощался — и к вам. Вот и всё. Удачно?

— Будем считать, что удачно, — серьезно ответил Ершов.

В душе он был доволен Малиновкиным, но считал, что теперь, когда они прибыли на место, нужно быть с ним построже.

— Ну, а теперь к Жанбаеву? — спросил Малиновкин.

— Нет, — все так же серьезно заметил Ершов, внимательно поглядывая по сторонам. — Кстати, мы теперь не знакомы друг с другом. Отправляйтесь-ка в зал для транзитных пассажиров и ждите меня там. Я буду отсутствовать два — три часа, а может быть, больше. Ясно?

— Ясно, Андрей Николаевич.

— Чемодан не сдавайте пока, пусть будет с вами. Когда я вернусь — пройду мимо вас. Встаньте тогда и идите за мной. Все понятно?

— Все.

Кивнув Малиновкину, Ершов вышел на привокзальную площадь и спросил у пожилой женщины, как пройти на улицу Чапаева. Женщина подробно объяснила ему, как это сделать, и он не спеша зашагал в указанном направлении.

Солнце поднялось уже довольно высоко и пекло немилосердно. Низкие здания почти не давали тени, деревья, росшие кое-где, были слишком чахлыми, а тюбетейка на голове Ершова служила плохой защитой от солнечного зноя. Пот струился по лицу майора, но он шел все так же неторопливо, делая вид, что южный климат ему привычен.

Но вот наконец показалась и улица Чапаева. Дома здесь были еще ниже и неказистее, большей частью одноэтажные, с маленькими двориками, внутри которых через распахнутые калитки можно было рассмотреть какие-то хилые, низкорослые посадки.

Дом номер сорок семь ничем не отличался от других, только калитка его оказалась закрытой изнутри на крючок или щеколду. Ершов подергал за ручку, но, заметив железное кольцо сбоку, потянул его на себя. Послышался неприятный скрип ржавого железа и лай собаки.

Чей-то голос прикрикнул на собаку, и майор услышал сначала тяжелые шаги, затем звук отодвигаемой щеколды.

Калитка приоткрылась ровно настолько, чтобы хозяин мог просунуть голову в образовавшееся отверстие. Лицо у него было старое, сморщенное, глаза широко расставленные, узкие.

— Вам кого? — спросил он с сильным восточным акцентом, окидывая Ершова подозрительным взглядом.

— Каныша Жанбаева, — улыбаясь и кланяясь старику, ответил Ершов. — Я Мухтаров.

— Мухтаров? — переспросил старик, удивленно поднимая седые, жидкие брови и морщась с таким видом, будто в рот ему попало что-то очень кислое.

— Ну да, Мухтаров! — торопливо повторил Ершов, с тревогой думая, туда ли он попал. — Таир Александрович Мухтаров из исторического музея в Алма-Ате.

— Ах, Таир Александрович! — вдруг радостно заулыбался старик и широко распахнул калитку. — Заходи, пожалуйста! Извини, что ждать заставил. Вот тут иди, пожалуйста, а то собака штаны порвет… Замолчи, проклятый! — замахнулся он на рвущегося с цепи пса. — Ух, какой злой, шайтан!.. Вот сюда, дорогой Таир Александрович, голову только нагни, пожалуйста, зацепиться можешь.

Старик ввел Ершова в довольно просторную комнату, обставленную хорошей мебелью. Это удивило майора, так как сам старик был одет довольно бедно.

— Садись, пожалуйста. — Он придвинул Ершову стул и протянул ему сморщенную, желтую руку. — Я хозяин квартиры буду — Джандербеков Габдулла.

— А Каныш где же? — настороженно спросил Ершов, внимательно присматриваясь к Джандербекову.

Габдулла показался майору очень хитрым, и он опасался, что старик не доверяет ему.

— Извини, пожалуйста, — нет Каныша, — развел руками Габдулла, и маленькие глаза его совсем растворились в притворной улыбке. — Уехал. Вот письмо просил тебе передать. Научную работу Каныш ведет, материал разный собирает. Много ездить приходится.

Сказав это, старик стал рыться в верхнем ящике комода, не сводя настороженных глаз с майора. Достав наконец запечатанный конверт, он протянул его Ершову все с той же притворной улыбкой.

Ершов вскрыл конверт и прочел адресованное Мухтарову письмо:

«Дорогой Таир Александрович! Простите, что не дождался вас. Пришлось срочно выехать к месту археологических раскопок. Обнаружены новые интересные сведения об истории этих древних мест. Вам, конечно, известно, что город Аксакальск был расположен на караванном пути из Средней Азии в Западную Сибирь. Археологические раскопки в окрестностях дают нам, историкам, много интересного. Особенно то, что относится к концу XVIII века. Если хотите повидать меня до того, как я вернусь в Аксакальск, а это будет не раньше 26-28-го, то приезжайте к Белому озеру. Оно недалеко, всего в тридцати-тридцати пяти километрах от Аксакальска. Разыщите там базу археологов и спросите меня. До скорой встречи, дорогой Таир Александрович!

Ваш Каныш Жапбаев».

Ершов прочитал письмо и обратил внимание, что написано оно на страничке, видимо, вырванной из учебника арифметики. Одна сторона ее была чистая, а на другой напечатано несколько столбцов с арифметическими примерами. Сообразив, что все это не случайно, Ершов внимательно присмотрелся к цифрам. Вскоре он заметил, что над некоторыми из цифр бумага чуть-чуть надорвана кончиком пера. На свет эти прорванные места были хорошо заметны. Стало ясно, что этими едва заметными прорывами бумаги были помечены цифры шифра.

Для того, однако, чтобы прочесть шифр, нужно было иметь перед собой текст «Пляски мертвецов» Гёте. Он был в записной книжке Ершова, но пользоваться им при Габдулле майор не мог. Пришлось спрятать письмо в карман.

— Извините за беспокойство, — учтиво обратился Ершов к старику. — Жанбаев предлагает мне приехать к нему на Белое озеро. Пожалуй, так я и сделаю.

С этими словами он попрощался с Джандербековым и направился к выходу. Габдулла проводил его до калитки и попросил передать Жанбаеву привет.

Выйдя из дома Джандербекова, Ершов некоторое время шел к станции, но затем, убедившись, что за ним никто не следит, направился к центру города. Отыскав областное управление госбезопасности, он зашел к подполковнику Ибрагимову, который был уже уведомлен о его миссии генералом Саблиным.

— Чем могу быть полезен, товарищ майор? — осведомился Ибрагимов, крепко пожав руку Ершову.

— Что вам известно о Жанбаеве, поселившемся у Джандербекова? — спросил Ершов, пристально всматриваясь в добродушное лицо Ибрагимова.

Внешность подполковника никак не соответствовала отзывам о нем, как об очень энергичном и волевом начальнике.

— Известно нам пока только то, что Жанбаев проживает по временной прописке и числится членом археологической экспедиции Казахской Академии наук, — ответил Ибрагимов на вопрос Ершова. — Мы интересовались списками этой экспедиции. В них имеется и фамилия Жанбаева. Хотели навести о нем более подробные справки, но получили указание из Москвы — пока оставить его в покое.

— Дайте мне, пожалуйста, бумаги и разрешите расшифровать тут у вас одну записку, — попросил Ершов, доставая письмо Жанбаева.

Усевшись за стол Ибрагимова, он довольно быстро расшифровал тайнопись Жанбаева и получил следующий текст:

«Место явки меняется. Новый адрес: Перевальск, Октябрьская, пятьдесят три. Спросите Аскара Джандербекова — это сын Габдуллы!»

Ершов дал прочесть Ибрагимову полученный текст и поинтересовался, какое расстояние от Перевальска до Белого озера.

— Такое же почти, как из Аксакальска. Там даже есть какая-то база этой археологической экспедиции.

— Придется туда поехать, — решил Ершов. — А вы установите тут наблюдение за домом Джандербекова. Габдулла производит впечатление человека очень осторожного — не спугните его.

Простившись с Ибрагимовым, Ершов поспешил на станцию. В зале для отдыха транзитных пассажиров с нетерпением ожидал его Малиновкин. Он сидел на своем чемодане и, делая вид, что сосредоточенно читает газету, внимательно наблюдал за всеми входившими в помещение.

Заметив майора Ершова, он зевнул и не спеша стал складывать газету. Потом поднялся и с равнодушным видом медленно направился к выходу. Майор Ершов задержался немного в дверях и, когда Малиновкин поравнялся с ним, шепнул ему чуть слышно:

— Возьмите два билета до Перевальска на вечерний поезд. Буду ждать вас в вокзальном ресторане.

На станцию Перевальскую Ершов с Малиновкиным прибыли ранним утром. И станция, и примыкающий к ней небольшой районный центр — Перевальск — показались им какими-то уж очень запыленными, невзрачными. Зелени тут было немного; к тому же она покрылась таким толстым слоем пыли, что казалась неживой.

— Прямо можно сказать — не Сочи!.. — со вздохом произнес Малиновкин, оглядываясь по сторонам. — Мне на вокзале вас ждать?

— Нет, — ответил Ершов, отыскивая глазами табличку с надписью «Камера хранения». — Вокзал тут маленький, народу немного, все на виду. Сходите в управление строительства, наведите справку о работе по вашей специальности телеграфиста. А потом возвращайтесь сюда. Полагаю, что часа через полтора — два нам удастся встретиться возле камеры хранения.

— Слушаюсь.

Так как Перевальск был невелик, Ершов решил не расспрашивать никого, а самому найти нужный адрес. Для этого пришлось пересечь весь город и изрядно поплутать. Наконец Октябрьская улица была найдена. В отличие от других, на ней росли низкорослые тополя и хилые березы. Во дворах многих домов виднелись огороды и заросли эбелека — полукустарника с жесткими, заостренными листьями. Дом номер пятьдесят три оказался почти последним. Чем-то он напомнил домик Габдуллы Джандербекова в Аксакальске. Только калитка не была закрыта на запор, а во дворе не оказалось собаки. Дверь дома тоже была открытой. Ершов уже перешагнул через порог, когда навстречу ему показался средних лет коренастый мужчина с раскосыми глазами.

— Вы, наверно, Аскар Джандербеков будете? — спросил его Ершов, заметив некоторое внешнее сходство хозяина с Габдуллой Джандербековым.

— Он самый, — густым басом отозвался мужчина, пристально всматриваясь в Ершова прищуренными глазами. — А вы ко мне лично?

— Я к товарищу Жанбаеву, — ответил майор, пытаясь представить себе, в каких отношениях с Призраком может быть этот человек. — Командирован к нему из Алма-Аты… Мухтаров — моя фамилия.

— А, товарищ Мухтаров! — сразу оживился Аскар Джандербеков и приветливо протянул Ершову руку. — Ждет вас Каныш Нуртасович… Заходите, пожалуйста. Он просил меня принять вас как родного.

Ершов вошел в просторную комнату, оклеенную газетами «Гудок» и какими-то техническими журналами, видимо тоже железнодорожными. Судя по этим газетам и по тому, что на хозяине дома был железнодорожный китель, майор решил, что либо сам Аскар железнодорожник, либо кто-то из его семьи работает на транспорте.

— Вот оклеиваться собрался, — смущенно кивнул Аскар на стены, — да все времени нет. Загрунтовал, можно сказать, а до обоев руки никак не доходят. Я на железной дороге работаю начальником кондукторского резерва.

По-русски Аскар говорил довольно чисто, с почти неуловимым акцентом. Настороженность, прозвучавшая в первом его вопросе, сменилась теперь радушием. Пропустив гостя вперед, он любезно пригласил его во вторую комнату, тоже оклеенную газетами. В ней, у одной из стен, стоял диван, а у окна — небольшой письменный стол с разложенными на нем книгами по истории и археологии.

— Располагайтесь тут, — приветливо сказал Аскар, подавая стул Ершову. — Это комната Жанбаева. Он просил поместить вас с ним вместе. Я тут вам второй диван поставлю. Да! — вдруг спохватившись, воскликнул хозяин и ударил себя рукой по лбу. — Велел еще извиниться Каныш Нуртасович — дня два-три он будет в отлучке. Какие-то новые исторические материалы обнаружились.

Будто теперь только заметив, что в руках Ершова ничего нет, Аскар спросил:

— А вещи вы на вокзале, верно, оставили?

— Не хотелось, знаете ли, тащиться с ними по незнакомому городу, — ответил Ершов, перебирая книги на столе Жанбаева. — Да и не был уверен, что дома кого-нибудь застану.

— Ну, теперь вам дорога знакома, перебирайтесь окончательно и, как говорится, располагайтесь, как дома. Я вам ключ оставлю, а мне на работу пора.

— Да вы хоть бы документы проверили, — смущенно улыбнулся Ершов. — Неизвестно ведь, кого в Дом-то пустили. Может быть, жулика какого-нибудь.

— Ну, что вы! — махнул рукой Аскар. — Я порядочного человека всегда от жулика отличу. Да и красть у меня нечего.

Ершов хотел было пойти на вокзал вместе с Аскаром, но тот поспешно возразил:

— А чего вам спешить! Успеете. Отдохните, помойтесь; умывальник во дворе. Ключ на столе будет. Если перекусить что-нибудь захотите, так тоже, пожалуйста. На кухне кое-что найдется.

Выходя из комнаты Жанбаева, Аскар прикрыл за собой дверь, выходившую в полутемную прихожую. А минут через пять, видимо уже окончательно собравшись уходить из дому, постучался к Ершову и, слегка приоткрыв дверь, просунул в нее голову:

— Чуть было не забыл еще об одном предупредить вас: нагаши тут со мной живет — родственник, значит, со стороны матери. Темирбеком его зовут. Тоже на железной дороге работает кондуктором. У меня под начальством. Человек он тихий, мешать вам не будет. Да его и дома не бывает — все в поездках. А когда и дома, так отсыпается после поездок. Комната его по соседству с вашей, но с отдельным ходом. Сегодня он в поездке с утра. Завтра только вернется. Ну, я пошел. Счастливо оставаться.

«Этого родственничка только еще не хватало! — невольно подумал Ершов. — Странно, что Жанбаев решил остановиться в такой квартире. Хотя, может быть, все эти люди на него работают? Нужно будет присмотреться к ним хорошенько…»

Оставшись один, Ершов тщательно осмотрел весь дом и на стене комнаты, в которой поместил его Аскар, невольно обратил внимание на таблицу, перечеркнутую карандашом. Это был график движения поездов, который не представлял бы собой ничего особенного, если бы некоторые цифры его не оказались подчеркнутыми.

Ершову сразу же стало ясно, что это был шифр. Еще раз тщательно осмотрев весь дом и не заметив ничего подозрительного, майор закрыл входную дверь на крючок и, достав из кармана записную книжку, занялся расшифровкой.

Получилось следующее:

«Меня не будет дома дня два-три. Устраивайтесь тут и живите. Хозяин — человек надежный. Двоюродный брат его, Темирбек, тоже нам пригодится. Никаких секретов, однако, им не доверяйте. Задание вам следующее: в сарае стоит мотоцикл — нужно вмонтировать в его корпус мою рацию. Рация в погребе. Достаньте ее оттуда, как только Аскар уйдет на работу. Прощупайте левую стенку. У самого пола отдерите доску. Рация за обшивкой».

Ершов спрятал записную книжку в карман и вышел в сарай. Там, прикрытый какой-то мешковиной, действительно стоял мотоцикл с коляской. Майор тщательно осмотрел его. По внешнему виду он ничем не отличался от обычных мотоциклов дорожного типа. Но, ощупав коляску, Ершов обратил внимание, что под кожухом ее имелись полые места, видимо специально для рации.

Прежде чем спуститься в погреб, Ершов подошел к калитке, выходившей на улицу, и тщательно закрыл ее на щеколду. Затем разыскал ключи на кухне и одним из них открыл замок на двери погреба. Погреб оказался очень глубоким. В нем было прохладно, остро пахло овечьим сыром и овощами. Свет через дверное отверстие проникал сюда слабо, и Ершову пришлось подождать немного, прежде чем глаза привыкли к полумраку.

Стены погреба имели деревянную обшивку, доски которой были довольно плотно пригнаны одна к другой. Ершов ощупал ладонью низ левой стены, но не сразу обнаружил нужную ему доску.

Наконец он догадался продеть в еле заметные щели обшивки лезвие перочинного ножа. Одна из досок отделилась от стены, образовав темное, глубокое отверстие. Майор просунул в него руку и обнаружил металлический ящик. Вынув его, он убедился, что это рация.

Марка рации была «Эн-Би». Ершов тщательно осмотрел ее. Однако запрятать рацию под кожух мотоцикла так, чтобы это было незаметно при беглом осмотре машины, оказалось делом нелегким. Тут требовалась помощь или хотя бы совет Малиновкина.

Сняв размер рации в собранном и разобранном виде, Ершов так же тщательно записал размеры мотоцикла. С этими данными он вышел из дома, закрыв двери его на замок.

С Малиновкиным они встретились возле камеры хранения ручного багажа. Кроме них, никого поблизости не было.

Убедившись, что Малиновкин заметил его, Ершов пошел в помещение камеры за чемоданом. Лейтенант, обождав немного, направился за ним следом. У окна выдачи они обменялись быстрыми взглядами, и, когда кладовщик ушел за вещами Ершова, майор передал Малиновкину записку, в которой коротко сообщил о положении дела и просил подумать о возможности размещения рации в кожухе мотоцикла. Поручил он также лейтенанту устроиться на квартире где-нибудь неподалеку от Октябрьской улицы и поинтересоваться кондуктором Темирбеком. Очередное свидание майор назначил на завтра, в полдень, в городской столовой.

На следующий день, как было условлено, Ершов направился в городскую столовую, которую приметил еще вчера днем. Войдя в нее, он тотчас же увидел Малиновкина, устроившегося за угловым столиком. Позиция эта была очень выгодной: позволяла наблюдать за всем помещением.

В столовой было многолюдно, и почти все столики оказались занятыми. Ершов прошелся раза два по залу, будто приглядываясь, где получше устроиться. Официант невольно помог ему в этом.

— Вон свободное место, гражданин, — кивнул он в сторону Малиновкина. — Как раз мой столик, так что мигом обслужу.

— Вот спасибо!.. — поблагодарил Ершов официанта и направился к Малиновкину. — Свободно? — спросил он лейтенанта, берясь за спинку стула.

— Да, пожалуйста, прошу вас! — радушно отозвался Малиновкин. — Вдвоем веселее будет. Вот меню, пожалуйста. Выбор небогатый, так что раздумывать не над чем. Но должен заметить: кормят здесь сытно — вчера тут обедал и ужинал.

Так, болтая о пустяках, они постепенно перешли к главному.

— Устроились? — спросил Ершов.

— Устроился, — ответил Малиновкин. — Но не на соседней улице, а на вашей и даже, более того, буквально против вашего дома.

Заметив, что майор слегка нахмурился, лейтенант сделал успокаивающий жест рукой:

— Вы не ругайтесь только! Все хорошо будет. Хозяйка моя — одинокая женщина, тихая, глуховатая; ей до меня никакого дела нет. Из той комнаты, в которой она меня поселила, видел я вас вчера вечером через окно. Это очень удобно, по-моему. Всегда можно подать сигнал друг другу, а то и перемолвиться с помощью условных знаков. В доме моем только одно-единственное окно выходит в вашу сторону. А то, что я поселился здесь, подозрений не вызовет. В связи со строительством железной дороги и разных подсобных предприятий в Перевальск столько народу понаехало, что нет дома, где бы квартирантов не держали.

Ершов немного подумал, взвешивая сказанное лейтенантом, и решил, что в самом деле, может быть, не так уж плохо, что Малиновкин поселился неподалеку от него.

— Ну, а как насчет Темирбека? — спросил он лейтенанта, наблюдая за каким-то парнем, дважды прошедшим мимо их стола.

— Осторожно навел о нем справку у сторожа кондукторского резерва, — ответил Малиновкин, не глядя на майора и делая вид, что рассматривает картину на стене. — Говорит, что Темирбек тут уже почти три месяца. Сначала где-то на станции работал, а теперь кондуктором ездит. Подтвердил также, что он Аскару Джандербекову двоюродным братом доводится. Сейчас этот Темирбек действительно находится в поездке… А теперь относительно рации Жанбаева. С нею, по-моему, тоже все хорошо обойдется. Систему ее я знаю: «Эн-Би» — это «Night-bird», то есть «Ночная птица». Разбирается она не на две части, как вы считаете, а на четыре. Я передам вам сейчас схему, по ней вы сможете аккуратнейшим образом разместить всё внутри мотоцикла. Пользоваться рацией при этом можно будет, не вытаскивая ее из мотоцикла. Я положу схему в папку с меню, а вы возьмите-ка его да поинтересуйтесь еще раз ценами обедов или кондитерских изделий. «Отличный у меня помощник!» — тепло подумал Ершов.

— А как обстоит дело с вашей рацией, Митя? — спросил он лейтенанта, пряча в карман переданную Малиновкиным схему.

— Все в порядке, Андрей Николаевич: в полной боевой готовности!

— А не опасно будет вам работать? Никто не обратит внимания?

— Можете не беспокоиться — все продумано и предусмотрено!

Ершов имел уже возможность убедиться в ловкости Малиновкина и не стал его ни о чем больше спрашивать.

— Ну, тогда свяжитесь сегодня с нашими, — приказал он лейтенанту, представив себе, с каким нетерпением ждет донесения генерал Саблин. — Передайте коротко, как обстоит дело, и сообщите еще вот о чем: находку я сегодня сделал в погребе — за его обшивкой нашел счетчик Гейгера. Знаете, что это такое?

— Дозиметрический прибор?

— Да, прибор для регистрации радиоактивных частиц, — подтвердил Ершов.

— Зачем же он ему понадобился? — недоуменно спросил Малиновкин.

В это время из кухни показался официант с подносом, на котором стояли тарелки с аппетитно пахнущим супом. Разговор пришлось перевести на другую тему. Но как только официант удалился, Ершов сказал задумчиво:

— А ведь счетчик этот поможет нам, пожалуй, самые сокровенные планы Призрака разгадать…

По тону Ершова видно было, что находка счетчика Гейгера очень его заинтересовала. Малиновкина это удивило.

— Непонятно что-то… — покачал он головой.

Но майор, как видно, не собирался давать ему объяснений. Он решительно отодвинул пустую тарелку из-под супа и проговорил коротко:

— Ну ладно, не будем раньше времени забегать вперед. Поживем — увидим. А Саблину вы непременно сообщите об этой находке.

Когда обед был окончен, Ершов, прежде чем отпустить Малиновкина, еще раз предупредил его:

— Противник у нас чертовски осторожен. Не исключено, что он следит за нами или, может быть, только за мной пока, так что конспирация должна быть постоянной. Ну, а теперь… желаю удачного радиосеанса. Не забудьте подумать и о системе нашей личной связи: раз окна квартир расположены так удачно — этим необходимо воспользоваться. Выходите из столовой первым. Я посижу тут еще немного.

Майор Ершов вышел на улицу минут через пятнадцать после Малиновкина. Побродил некоторое время по городу, зашел в городскую библиотеку, а затем на почту. Был уже вечер, когда он вернулся на квартиру Джандербекова. Дверь ему открыл Аскар.

— А у меня чай скоро будет готов, — весело сказал он. — Заходите, вместе поужинаем.

Ершов поблагодарил его и прошел в комнату Жанбаева.

Усевшись за стол и раздумывая, как ему быть — идти к Аскару или нет, майор вскоре услышал, как за дверью кто-то обменялся приветствиями с хозяином дома:

— Ассалам алейкум!

— Огалайкум ассалям!

А потом, когда пришлось все-таки пойти в гости к Аскару, у дверей комнаты Темирбека Ершов услышал монотонный голос:

— Агузо беллахи менаш-шайтан ерражим…

— Это братец мой молитву читает, — усмехнулся Аскар, провожавший майора к себе в комнату, — старорежимный он человек. Знаете, что такое «Агузо беллахи…» и так далее? «Умоляю бога, чтобы он охранил меня от искушения шайтана». Вот что это значит. Смешно, правда?

— Почему же смешно? — серьезно спросил Ершов. — Если человек верующий — ничего в этом смешного нет.

— Да я не о смысле молитвы, — рассмеялся Аскар, и узкие глаза его почти совершенно закрылись при этом. — До каких пор верить в бога можно?

— Ну, это в какой-то мере на вашей совести, — улыбнулся и Ершов. — Вы человек культурный — перевоспитайте его.

— Кого другого, а его не перевоспитаешь! — убежденно сказал Аскар, открывая перед Ершовым дверь в свою комнату. — Хотел его с вами познакомить — тоже к себе приглашал. Так не пошел ни за что. Вечер сегодня какой-то такой, что религиозному человеку есть ничего нельзя. А сидеть за столом и не кушать ничего — соблазн очень большой. Вот и читает специальную молитву по этому поводу.

Весь день не давало покоя Саблину последнее донесение Ершова. Зачем понадобился Жанбаеву счетчик Гейгера? Что собирается он разведывать с его помощью?

Чем больше думал Саблин об этом счетчике, тем очевиднее становилось, что это неслучайная находка.

«А что, если Жанбаева интересуют наши работы в области атомной энергии?» — невольно возникла тревожная мысль.

Саблин хорошо знал о том большом интересе, который международная разведка проявляла к тайнам производства атомного оружия. Ему было известно, что «атомным шпионажем» занимаются теперь не только американские секретные службы, но и английская «Интеллидженс сервис», и даже ватиканская «Чентре информационе про део».

Весьма возможно, что и Жанбаев выполняет здесь подобное задание одной из иностранных разведок. Работа в археологической экспедиции позволяет ему разъезжать по всей Аксакальской области и с помощью счетчика Гейгера определять даже самую незначительную степень радиоактивности и, по мере возрастания ее, устанавливать районы испытания атомного оружия. Ни одна атомная бомба не может ведь взорваться, не оставив в атмосфере радиоактивных следов. Нет, следовательно, ничего удивительного, что Жанбаев разведует районы испытания наших атомных бомб.

Какие же, однако?

Жанбаев обосновался в районе Перевальска, где, как Саблину было известно, никаких испытаний атомных бомб не велось.

Почему же тогда опытный международный шпион выбрал именно это место?

А, может быть, Жанбаева интересует использование атомной энергии в мирных целях? СССР никогда ведь не скрывал этих мирных целей использования атомной энергии. Всему миру известно, что Советский Союз поставил атомную энергию на выполнение великих задач мирного строительства. Мы взрываем с ее помощью горы, меняем течения рек, прокладываем новые линии жизни там, где редко ступала нога человека…

Задумчиво прошелся генерал по своему кабинету, отстегнув крючки воротника — жара в Москве в те дни стояла нестерпимая. «А каково там, в Средней Азии, нашему Ершову?» — невольно подумал он, останавливаясь у открытого окна, из которого несло жаром раскаленного солнцем асфальта.

Генерал стоял некоторое время, всматриваясь в поток автомобилей, катившихся по широкой площади. Возникло на мгновение томительное желание — вызвать машину, сесть в нее и уехать куда-нибудь за город, поближе к природе, полежать па траве у реки, побродить по лесу… И опять мысли вернулись к донесению Ершова, к заботе о делах, требующих срочного решения.

Еще вчера в столовой майор Ершов условился с Малиновкиным, что в случаях, не требующих срочности, они будут связываться письмами до востребования. Вспомнив теперь об этом, лейтенант с утра направился на почту и спустя несколько минут получил письмо со знакомым почерком на конверте.

Ершов написал это письмо еще вчера вечером, уже после того, как расстался с Малиновкиным в столовой. Ему неожиданно пришла мысль проверить на Перевальской археологической базе, известно ли там что-нибудь о Жанбаеве. Об этом-то Ершов и просил Малиновкина.

Тут же, на почте, под благовидным предлогом, лейтенант осведомился, где находится база археологов, и тотчас же направился туда.

База помещалась на окраине города, в маленьком домике, окруженном высоким забором. Кроме этого домика, за забором оказались два больших сарая, в которых, как потом узнал Малиновкин, хранились инструменты и кое-какое имущество археологов.

Заведующий базой — щупленький старичок в пенсне — объяснил Малиновкину:

— У нас, молодой человек, археологи главным образом землеройный инструмент получают. Они ведь, как кроты, в земле роются. Иногда, правда, и продовольствие к нам для них завозят. Кстати, этому самому Жанбаеву, о котором вы справляетесь, велено выдавать продукты сухим пайком. Он у них в отдельности где-то ковыряется. Так сказать, крот-одиночка.

— А вы, дедушка, видели его когда-нибудь?

— Нет, не видел, — равнодушно ответил старичок, поправляя свое старомодное пенсне с черным шелковым шнурком. — И не очень расстраиваюсь от этого. Я, молодой человек, немало знаменитых людей повидал на своем веку и даже личное знакомство имел с двумя академиками: с Александром Евгеньевичем Ферсманом и Владимиром Афанасьевичем Обручевым. Я в знакомствах, знаете ли, разборчив. Этот ваш Жанбаев был тут как-то без меня, получил продукты да мотоцикл свой бензином заправил… А вы-то кем будете? Тоже небось какой-нибудь геолог-археолог? Или историк?

— Я, дедушка, простой рабочий-землекоп, — скромно ответил Малиновкин. — Хотел к кому-нибудь из археологов наняться. Мне порекомендовали обратиться к Жанбаеву.

— А-а… — разочарованно произнес старичок и сразу же перешел на «ты». — Ничем тебе не могу помочь в этом, друг любезный. Одно только могу сказать — стыдно, молодой человек, в твоем-то возрасте никакой иной квалификации не иметь!

Старичок снова поправил пенсне, внимательно посмотрел на Малиновкина и, укоризненно покачав головой, повернулся к нему спиной.

— Заболтался я тут с тобою, однако… — проворчал он, направляясь к домику, в котором у него было нечто вроде конторы.

В тот же день Малиновкин встретился с Ершовым в городской читальне и незаметно сунул ему записку с отчетом о своем посещении археологической базы.

Следующий день прошел у лейтенанта скучно, без встреч с Ершовым и даже без писем от него. От нечего делать Малиновкин бесцельно бродил по городу, раза два заходил на железнодорожную станцию: первый раз просто так, чтобы убить время, а во второй раз — понаблюдать за родственником Аскара Джандербекова — Темирбеком. Наблюдения, однако, почти ничего ему не дали. Малиновкин пришел на станцию как раз перед отправлением хозяйственного поезда на стройучасток.

— Послушайте-ка, обратился лейтенант к какому-то железнодорожнику. — Не видели ли вы кондуктора Темирбека?

— Да вот он, — кивнул железнодорожник на сутуловатого человека с флажками в кожаных футлярах, висевшими у него на поясе.

Пока Малиновкин раздумывал, подойти ли ему поближе к Темирбеку, кондуктор уже взобрался на тормозную площадку хвостового вагона и стал укреплять сигнальный фонарь на крючке кронштейна. А спустя еще несколько минут поезд медленно тронулся в сторону строительства нового участка железной дороги.

Хотя Малиновкин видел Темирбека издали, внешний вид его лейтенанту не понравился. Было что-то в фигуре кондуктора угрюмое, неприветливое.

«Похож на восточного фанатика…» — невольно подумал Малиновкин.

Прошел еще один день, а вестей от Ершова все не было. Это начало серьезно беспокоить лейтенанта. Он решил просидеть весь вечер дома и понаблюдать за окном комнаты майора — может быть, Ершов подаст какой-нибудь сигнал. Вчера лейтенант написал ему письмо до востребования и предложил в случае необходимости бросить ночью ответную записку в окно его комнаты, которое он специально для этого будет держать открытым.

Давно уже стемнело, но лейтенант, не зажигая света, терпеливо сидел за столом и внимательно смотрел в окно. На улице было несколько светлее, чем в комнате, и просвет окна казался серым прямоугольником на почти черном фоне комнатной стены. Изредка мелькали в этом прямоугольнике темные фигуры прохожих, но Малиновкин не обращал на них внимания. Глаза его не отрываясь следили за домом напротив, через улицу. Вернее, даже не за домом, а всего лишь за одним окном. Он видел часть комнаты, обклеенной газетами, стол почти у самого окна и склонившегося над какой-то книгой майора Ершова. Он читал, очевидно, с большим вниманием, не отрывая глаз от книги, и торопливо перелистывал страницы.

Захлопнув наконец книгу, майор прошелся по комнате и потушил свет. Малиновкин, внимательно следивший за ним, тотчас же, как только потух свет, поднялся из-за стола и подошел к окну. Майор, видимо, получил его письмо и собирался теперь сообщить ему что-то.

Облокотившись на подоконник, Малиновкин снова стал пристально всматриваться в соседний дом, теперь уже сосредоточив внимание на калитке. Вскоре она со скрипом открылась, и из нее вышел высокий человек в тюбетейке. Малиновкин тотчас же узнал в нем майора Ершова.

Постояв немного возле калитки, майор медленно стал прохаживаться возле дома Джандербекова сначала по одной стороне улицы, затем по другой. Когда он прошел второй раз мимо открытого окна Малиновкина, лейтенант услышал, как что-то очень легкое упало на пол его комнаты, почти возле самых ног.

Торопливо нагнувшись, Малиновкин пошарил по полу руками и нащупал вскоре свернутую в несколько раз бумажку.

Спрятав ее в карман, лейтенант вышел в соседнюю комнату, окно которой выходило во двор, и зажег свет. Старая хозяйка квартиры уже спала: за дверью ее комнаты слышалось похрапывание.

Задернув занавеску на окне, Малиновкин поспешно развернул записку и прочел:

«Мои хозяин передал мне недавно письмо от Жанбаева. В тексте были цифры, расшифровав которые я прочел распоряжение: сегодня в двенадцать ночи выехать на мотоцикле к Черной реке по дороге, ведущей на Адыры. Приказано также обратить в пути внимание на мигание красного фонаря, который будет подавать сигналы в следующем порядке: две короткие вспышки и одна длинная. Я должен буду ответить на это миганием прожектора мотоцикла в обратном порядке — двумя длинными вспышками и одной короткой. После этого мне предписывается заехать в ближайший кустарник и оставить там мотоцикл с вмонтированной в него рацией и новым кодом. Видимо, Жанбаев все еще не очень доверяет мне и не решается встретиться со мной. Я выеду ровно в двенадцать. Вы оставайтесь в своей квартире и внимательно следите за домом Аскара. Ничего до моего возвращения не предпринимайте. На всякий случай включите после двенадцати рацию — может быть, мне придется связаться с вами на какой-нибудь из трех волн, длина которых вам известна».

Малиновкин перечитал записку дважды и задумался. Почему Жанбаев ведет себя так таинственно? Почему не показывается Ершову? Неужели все еще не доверяет ему?

Видно, действительно Жанбаев этот чертовски осторожен! Недаром дана ему шпионская кличка «Призрак». А майору не следовало бы ехать на это свидание одному. Нужно было бы взять и его, Малиновкина, с собой или послать следом по этой же дороге на велосипеде. У хозяйки висит в коридоре чей-то велосипед — можно было бы им воспользоваться.

Но приказ есть приказ. Малиновкин уничтожил записку, потушил свет и вернулся в свою комнату. На улице Ершова теперь не было видно. Очевидно, он зашел в дом Джандербекова. Взглянув на светящийся циферблат часов, Малиновкин снова устроился у окна. Была половина двенадцатого. Через полчаса Ершову следовало выехать из дома на мотоцикле.

Малиновкин еще очень мало работал в госбезопасности, но он начитался и наслушался всяческих рассказов о контрразведчиках, и ему все казалось преувеличенно сложным, полным романтики и таинственности. И конечно же, он мечтал об опасных операциях. Почти полгода ему пришлось провести на довольно будничной работе в одном из отделов, подчиненных Саблину. Пока все там было более или менее ново для него, он не тяготился этой работой, но как только ему показалось, что он «все постиг», юноша стал томиться по «настоящему делу». Он и теперь еще не понимал, что именно эти будничные дела и гарантировали успех героических эпизодов, ибо были подготовкой к решительной схватке с врагом, кропотливой разведкой его позиций.

Получив задание сопровождать майора Ершова в опасном предприятии, Малиновкин обрадовался необычайно. Однако теперь, когда представилась реальная возможность если не активных действий, то, во всяком случае, встречи с настоящим врагом с глазу на глаз, его опять отстранили от этого опасного дела.

Тяжело вздохнув, Малиновкин закрыл окно и сел на подоконник. Ершову уже пора было выходить на улицу. Надо было не прозевать этот момент.

Но вот минутная стрелка перевалила через двенадцать. Вот уже пять… семь… десять минут первого. Что же медлит Андрей Николаевич, заснул он, что ли?

Малиновкин начал нервничать. Появилось желание подойти незаметно к окну комнаты Ершова и постучать или бросить в него горсть песка. Но нет, не мог опытный контрразведчик майор Ершов, прошедший школу у знаменитого Астахова, заснуть в столь напряженный момент!

«А что, если Ершову кто-нибудь помешал выехать вовремя? — мелькнула новая мысль. — Нет, скорее всего, он ушел из дома огородами, чтобы не привлекать ничьего внимания…»

Было уже четверть первого, когда Малиновкин достал из чемодана рацию. Включил ее на прием, надел наушники и стал осторожно настраиваться то на одну, то на другую волну коротковолнового диапазона. Тоненький писк морзянки, обрывки музыки, чей-то басистый, раскатистый смех, молящий голос женщины, сухой треск грозовых разрядов и снова морзянка попеременно слышались в его наушниках.

Малиновкину нравилась эта «эфирная смесь», как он называл ее. Она казалась ему горячим, напряженным дыханием планеты. Из иностранных языков он знал только английский и немецкий, но легко отличал по произношению и темпераменту французскую, итальянскую и испанскую речь. Славянские же языки он понимал довольно свободно, так как знал украинский и белорусский.

Малиновкин обычно любил строить догадки по обрывкам фраз, «выловленным из эфира», когда не спеша настраивался на нужную ему волну. Любопытно было представить себе, о чем говорило и пело человечество, что волновало его и тревожило.

Многое можно было подслушать в наушниках в томительные часы дежурства. Но не только голоса людей и звуки музыки говорили радисту, чем живут и волнуются люди. Комариное попискивание морзянок тоже могло поведать о многом: о бедствиях на море, о производственных заданиях, о прогнозах погоды. Звуки радиотелеграфа были и главными носителями тайн. Ими передавались зашифрованные коммерческие сводки, служебные распоряжения, донесения тайных агентов, секретные предписания их резидентов.

Малиновкин давно уже привык к «эфирной сумятице» и довольно легко ориентировался в ней. Но сегодня он интересовался только морзянками в пределах одного из диапазонов коротких волн и чутко прислушивался к малейшему шороху в эфире.

Был уже второй час ночи, когда Малиновкин стал подумывать, что Ершов, видимо, либо не имеет возможности связаться с ним по радио, либо не нуждается в таком разговоре.

На всякий случай, он решил все же подежурить еще немного, то и дело поглядывая на дом Аскара Джандербекова.

Прошумела за окном машина, осветив на несколько мгновений стены комнаты Малиновкина, и снова все погрузилось в темноту. Даже дом Джандербекова растворился в ней на некоторое время. Только звезды в черном небе сверкали все так же ярко, медленно меняя свое расположение над крышами домов.

Ершову пора было бы вернуться, если только Жанбаев не дал ему нового задания. Но, может быть, Призрак умышленно заманил его куда-то для расправы?

Малиновкин уже не мог больше спокойно сидеть у рации: он пододвинул ее поближе к окну и почти лег на подоконник. А когда беспокойство и нетерпение его достигли крайней степени, выключил рацию и осторожно вышел на улицу. Постояв немного против дома Аскара, он прошелся по своей стороне улицы до конца квартала и снова остановился в нерешительности. Что же теперь делать? Что предпринять?

Требовалось срочно найти решение, но лейтенант впервые был в таком положении и не знал, как быть. Больше всего ему хотелось забрать хозяйский велосипед и пуститься по той дороге, по которой несколько часов назад уехал Ершов. Но верное ли это будет решение? Что, если он больше всего понадобится именно здесь? Нет, нужно твердо следовать приказанию майора и не уходить никуда.

Сокрушенно вздохнув, лейтенант вернулся в свою комнату и снова уселся возле окна. Улица была теперь светлее, чем раньше. Он посмотрел на часы: стрелки показывали три — значит, уже начинался рассвет.

Бросив в окно Малиновкина записку с сообщением о задании Жанбаева, Ершов вернулся в дом. Аскар Джандербеков находился на дежурстве — иногда у него бывали и ночные дежурства. Темирбек тоже не вернулся еще из поездки. Казалось бы, майор мог действовать совершенно свободно, но он по опыту знал, что предосторожность никогда не бывает излишней.

Рация находилась теперь в мотоцикле. С помощью Малиновкина Ершову удалось так ловко вмонтировать ее внутрь коляски, что пользоваться ею можно было, не вынимая из тайника.

Как же теперь лучше выехать со двора Аскара: вывести мотоцикл на улицу или незаметно провести его огородами? Пожалуй, лучше огородами.

Ершов выкатил машину во двор. Она была легкой, подвижной. Катить ее не стоило большого труда. Только в огороде пришлось немного повозиться, чтобы не помять грядки. Но вот наконец он в поле. Усевшись в седло, майор зажег прожектор и завел мотор. Дорога была неважная, проселочная, ехать без света было рискованно. Ершов включил первую скорость и медленно двинулся вперед.

Глушитель мотоцикла был хороший, и мотор грохотал не очень громко. Желтоватый конус света тускло освещал песчаную дорогу. Иногда он выхватывал из темноты то белые султаны ковыля, росшего по сторонам дороги, то полукустарники кокпека с невзрачными стеблями и листочками. Попал в полосу света и степной хорек, вышедший, видимо, на охоту за сусликами.

Ершов увеличил скорость, продолжая зорко поглядывать по сторонам, но все вокруг было обычно. Интересно, где Жанбаев подаст условленный сигнал: у самой Черной реки или раньше?

Вот в конусе света вспыхнули кусты терескена. Невзрачный терескен ночью показался Ершову красивее, чем днем. Мелкие седовато-серые листики его были похожи на язычки тусклого пламени. И вдруг майор увидел, как несколько левее куста терескена замигал красный огонек: две короткие и одна длинная вспышка.

Ершов остановил мотоцикл и тоже просигналил своим прожектором. Тотчас же красный фонарик снова ответил ему обычной азбукой Морзе:

«Гасите свет. Вкатите мотоцикл в кусты. Сами возвращайтесь на дорогу. Ждите дальнейших приказаний».

После этого текста следовала цифра «33». Это был агентурный номер Призрака, известный Ершову по сведениям, полученным от полковника Осипова. Открытие это обрадовало Ершова. Значит, он верно нащупал след неуловимого Призрака и рано или поздно возьмет его за горло.

Жанбаев кончил сигналить, и Ершов ответил ему своим прожектором, что понял его. Выключив свет, он вынул из кармана томик стихов американских поэтов и раскрыл его на той странице, на которой был напечатан «Ворон» Эдгара По. Положив книгу на сиденье коляски, майор столкнул с места мотоцикл и покатил его в кусты терескена. Когда машина оказалась в середине кустарника, Ершов оставил ее там и вышел на дорогу.

Никогда не питал майор Ершов большой любви к ночному светилу, но теперь, взглянув на небо, пожалел, что на нем нет луны: золотистые песчинки Млечного Пути не в силах были осветить землю. Кустарник терескена, в зарослях которого таился Призрак, скрывала густая тьма.

Уже более пяти минут ходил майор вдоль дороги, а из кустов не слышно было ни одного звука. Но вот в кустах зажегся фонарик, и стало очевидно, что там находится кто-то и, видимо, осматривает рацию, вмонтированную в кожух мотоцикла. Впрочем, об этом тоже можно было только догадываться — майор не мог предпринять ни малейшей попытки подсмотреть за врагом, чтобы не выдать себя.

Ершову казалось, что прошло уже очень много времени, когда наконец из кустарника раздался голос Жанбаева:

— Значит, кодировать будем по «Ворону»? Верно я понял?

Голос у Призрака был высокий, звучный, без малейшего акцента.

— Так точно! — поспешно ответил Ершов.

— Ваша работа по монтажу рации меня устраивает, — продолжал Жанбаев. (И, судя по тому, что голос его стал отчетливее, Ершов понял, что он вышел из гущи кустарника). — А то, что я не показываюсь вам, пусть вас не смущает — таков стиль моей работы. Ну, а теперь ступайте назад пешком, дорогой коллега… Таир Александрович, — добавил он с неприятным смешком. — Так ведь, кажется?

— Так точно.

— Возвращайтесь к Аскару Джандербекову, а связь со мной будете держать по своей рации. Сеансы назначаю на двенадцать часов ночи. Может быть, я не смогу иногда вести передачу, но вы включайтесь ежедневно и будьте на приеме не менее получаса. Вам все понятно?

— Все.

— Разговор будем вести по новому коду. Мой позывной — Фрэнд, ваш — Комрад. Длина волны десять и тринадцать сотых. Задание вам следующее: узнавайте возможно подробнее, какие грузы идут со станции Перевальской на стройплощадку железной дороги. Не пытайтесь только подкупать Аскара и его двоюродного брата Темирбека. Это опасно: можете погубить все дело. Вам все ясно, Мухтаров?

— Так точно!

— Ну, тогда до свидания!

Слышно стало, как зашуршали ветки, — видимо, Жанбаев выкатывал из кустов свой мотоцикл. Потом раздался стрекот мотора. Мотоцикл поработал немного на холостом ходу, затем Жанбаев включил скорость и уехал куда-то в поле, не зажигая света, так как дорога, вероятно, была им заранее изучена.

Ершов постоял еще немного, взвешивая все только что происшедшее, и подумал невесело:

«А я по-прежнему знаю о нем ровно столько же, сколько знал до этого. Даже лица не видел…»

Но тут же он утешился: «Призрак, видимо, проверял меня все эти дни, наблюдая за мной, и, наверно, нашел теперь возможным доверить кое-что. Можно, значит, надеяться, что со временем он станет откровеннее…»

Шагая в Перевальск по пыльной дороге, Ершов уже в который раз задавал себе один и тот же вопрос: что привлекает Жанбаева на строительстве железной дороги? Но даже приблизительного ответа пока не находилось.

Только к рассвету добрался майор до города и так же, как и ночью, огородами прошел в дом Аскара. На востоке уже занималась заря. Подойдя к окну, — он раздвинул занавески и посмотрел на домик напротив. Тотчас же в нем открылось окно, и взлохмаченная голова Малиновкина высунулась на улицу. Лейтенант сделал вид, что выплескивает что-то из стакана на тротуар, а Ершов зажег спичку и закурил — это было условным знаком, означавшим, что у него все в порядке.

Окно напротив снова захлопнулось.

«Поволновался, видимо, Дмитрий!» — тепло подумал Ершов о Малиновкине и, с наслаждением спустившись на диван, стал снимать пыльные ботинки.

За стеной комнаты Темирбека кто-то с присвистом храпел. «Видимо, кондуктор уже вернулся из поездки», — решил Ершов, вспомнив, что, проходя через кухню, он наткнулся на окованный железом сундук, который Темирбек обычно брал с собой, уходя из дому.

Генерал-директор пути и строительства Вознесенский очень устал сегодня после длительного совещания у министра путей сообщения и более всего мечтал об отдыхе. Он уже собрался было домой, как вдруг вспомнил, что в пять тридцать к нему должен заехать Саблин. Они договорились об этом утром по телефону.

Когда-то Вознесенский был в дружеских отношениях с Саблиным, но с тех пор много воды утекло. Последние годы они общались всё реже и реже, так что Вознесенский даже вспомнить теперь не мог, когда они встречались в последний раз: три года назад или все пять?

Генерал-директор помнил только, что Саблин служит в Комитете государственной безопасности, и, когда Илья Ильич заявил ему, что дело у него служебное, отказать в приеме или перенести встречу на другой день счел неудобным.

Вспомнив теперь о скором приходе Саблина, Вознесенский недовольно поморщился и закурил папиросу.

«Зачем, однако, я ему понадобился? — рассеянно думал он. — Надеюсь, это не связано с каким-нибудь неприятным делом? У меня и своих неприятностей хватает…»

Саблин явился ровно в пять тридцать. Он был в скромном штатском костюме и произвел на Вознесенского впечатление человека, не очень преуспевающего в жизни. Это почему-то успокоило его, и он сразу же взял свой обычный, покровительственный тон.

— А, дорогой Илья! — весело воскликнул он, поднимаясь навстречу Саблину. — Входи, входи!.. Дай-ка я на тебя посмотрю, старина… Э, да ты поседел, дружище! А ведь мы с тобой, как говорится, годки.

— А ты не изменился почти, разве потолстел только, — тоже улыбаясь и пожимая руку генерал-директору, сказал Саблин.

Еще утром, когда они разговаривали по телефону, ему не понравился тон Вознесенского, и теперь он окончательно решил, что друг его молодости, видимо, «зазнался».

Предложив Саблину кресло, генерал-директор бросил нетерпеливый взгляд на часы, давая этим понять, что он не располагает большим временем и спешит куда-то.

— Я тебя ненадолго задержу, — заметив нетерпение Вознесенского, проговорил Саблин. — У меня, собственно говоря, всего один вопрос. По телефону, однако, нельзя было его задать — вот и пришлось приехать лично… Ты, конечно, хорошо осведомлен о строительстве железной дороги Перевальская-Кызылтау?

— Кому же тогда быть осведомленным, как не мне? — удивился Вознесенский, и густые его брови поднялись вверх, наморщив высокий лоб.

— А вопрос вот какой: там у вас большой объем земляных и скальных работ. Применяете ли вы для этого атомную энергию?

— Вначале мы действительно намеревались применять ее на особенно трудных участках, — ответил Вознесенский, — но потом пришлось от этого отказаться по ряду чисто практических соображений. В настоящее время мы удаляем породу взрывным способом с помощью аммонита. Взрывные работы ведет специальная организация — «Желдорвзрывпром». У нее солидный опыт в этом деле. Совсем недавно американские специалисты утверждали, будто по взрывному делу впереди идет Аргентина, расходующая в год до полутора тысяч тонн взрывчатых веществ. А мы еще в 1936 году одним только массовым взрывом на Урале подняли на воздух тысячу восемьсот тонн взрывчатки!

Воскресенский довольно рассмеялся. С лица его теперь исчезло выражение самодовольства. Чувствовалось, что говорил он о хорошо знакомом и близком ему деле. Саблин вспомнил, что в гражданскую войну Вознесенский служил в саперной части и всегда был неравнодушен к взрывчатке.

— Не хвалясь, скажу тебе, Илья, — разговорился генерал-директор, — не без моего участия создавался этот «Желдорвзрывпром». Слыхал ты что-нибудь о направленных взрывах и взрывах на выброс?… Интереснейшее дело! Закладывается по тысяче двести-тысяче триста тонн взрывчатых веществ, поворачивается ключ взрывной машинки, проносится электрический заряд по электровзрывной сети, срабатывают электродетонаторы, летят в воздух тысячи кубометров породы — и километровая железнодорожная выемка глубиной до двадцати метров готова. Точно так же — направленным взрывом — создаем мы и насыпи. А сколько на это ушло бы времени при разработке выемок экскаватором, даже самым мощным!

— Если вы в один раз взрываете по тысяче с лишним тонн аммонита, то это должно встряхивать землю подобно землетрясению? — спросил Саблин, думая о чем-то своем и рассеянно разглядывая через окно высотное здание у Красных ворот.

— Да, встряхивает изрядно! — подтвердил Вознесенский.

— Спасибо за справку, Емельян Петрович! — Саблин встал и протянул генерал-директору руку.

Вернувшись в свое управление, генерал Саблин тотчас же зашел к полковнику Осипову и сообщил ему о результате разговора с Вознесенским. Полковник никогда не торопился с выводами и заключениями, хорошо зная, как нелегко приходят верные решения. И на этот раз он долго молчал, что-то тщательно обдумывая и взвешивая.

— Что же это получается, Афанасий Максимович? нетерпеливо спросил Саблин, не дождавшись ответа Осипова и начиная уже досадовать на него. — За чем же охотится Жанбаев? Ведь не принял же он взрывные работы за взрывы атомных бомб?

— Да-а, — проговорил наконец Осипов. — Тут все полно противоречий. В твое отсутствие мне принесли еще несколько вырезок из иностранных газет. В них сообщается, что Советский Союз ведет в Средней Азии крупные строительные работы с помощью атомной энергии. И совершенно точно указываются именно те районы, где идет строительство нашей новой железной дороги.

— Какой давности эти сведения? — быстро спросил Саблин и закурил папиросу, что было явным признаком волнения, ибо курил он очень редко.

— Трехдневной.

Генерал задумался. Прошелся несколько раз по кабинету. Постоял у окна, глядя вниз на шумную площадь.

— Ну что ж, — произнес он наконец, не замечая, что папироса его потухла, — могло быть и так: Жанбаеву каким-то образом стало известно, что мы действительно намеревались применить атомную энергию на строительстве новой железной дороги. Обманутый этим, он принял массовые взрывы аммонита за атомные и сообщил об этом своим хозяевам. Кто-то из них мог затем проговориться об этом донесении Жанбаева в присутствии журналистов, жадных до сенсации, а уж они постарались соответственным образом раздуть ошибку Призрака.

— Не хочешь ли ты этим сказать, что Жанбаев все еще находится в заблуждении относительно характера взрывов? — спросил Осипов, не совсем еще понимая, к чему клонит Саблин.

— Нет, не хочу. Он мог заблуждаться только вначале, но с тех пор у него было достаточно времени с помощью счетчика Гейгера убедиться в своей ошибке.

— М-да… — с сомнением покачал головой Осипов, — а может быть, он все-таки все еще заблуждается?

— Почему же? — удивился генерал, протягивая руку за спичками.

— Да потому хотя бы, что он отобрал у Ершова мотоцикл, чтобы лично съездить на строительство и собственными глазами посмотреть, что там делается.

— Едва ли только для этого понадобился ему мотоцикл. Он мог бы туда и на поезде добраться. А мотоцикл ему скорее всего понадобился для скрытой перевозки рации. Ершов ведь надежно замаскировал ее в коляске.

— Нет, Илья Ильич, — покачал головой Осипов, — он нашел бы и другой надежный способ запрятать куда-нибудь свою рацию. Это не проблема.

— Значит, ты считаешь, что мотоцикл ему нужен только для поездки на стройку? — спросил Саблин, подумав с досадой, что упрямство полковника когда-нибудь выведет его из терпения.

— Нужно ведь как-то объяснить, зачем ему понадобился мотоцикл, — ответил Осипов, не собираясь сдаваться.

— А для меня ясно одно, — слегка хмурясь, заметил Саблин: — на стройку он на мотоцикле не поедет, это рискованно, а Жанбаев всячески избегает риска. Я даже думаю, что мотоцикл ему нужен для того только, чтобы свободнее перемещаться и не дать возможности запеленговать свою рацию во время радиопередач.

— Но Ершова-Мухтарова, которого он считает своим помощником, тоже ведь могут запеленговать? Выходит, что, спасая себя, он ставит под удар своего помощника?

Саблин ждал этого вопроса от полковника и ответил:

— Ершов-Мухтаров, очевидно, будет вести с Жанбаевым очень короткую радиосвязь, главным образом прием его приказаний. Сам же Жанбаев, кроме связи с Ершовым-Мухтаровым, должен еще поддерживать регулярные сношения со своим резидентом, что связано, конечно, с немалым риском. Ему и потребовалось вмонтировать рацию в мотоцикл, чтобы вести передачи из разных точек, значительно отстоящих друг от друга. Мотоцикл же может быть у него совершенно легально. Донес ведь нам Малиновкин, что как член археологической экспедиции, работающий где-то на отшибе от основной группы, Жанбаев имеет возможность заправляться бензином в Перевальской археологической базе… А что Жанбаев не собирается на строительство, — продолжал генерал, — есть и еще одно доказательство: он ведь приказал Ершову сообщать ему о грузах, идущих на стройку. Зачем ему это, если он сам туда собирается?

— Да-а, — неопределенно проговорил Осипов, приглаживая коротко подстриженные волосы. — Замысловато, замысловато все получается… Будем, однако, ждать новых сообщений Ершова — может быть, и прояснится кое-что.

Майор Ершов так устал после встречи с Жанбаевым, что готов был тотчас же по возвращении уснуть мертвым сном. Но беспокойные мысли долго еще тревожили его, и он переворачивался с боку на бок, комкая подушку и тяжело вздыхая.

Зачем понадобился Жанбаеву мотоцикл? Куда он собирается на нем поехать? Что думает о нем, Ершове? Все еще относится с подозрением или станет теперь доверять? Почему интересуют его железнодорожные грузы? Все это было пока непонятно и требовало скорейшего ответа, верного решения. Без этого нельзя было действовать дальше и надеяться на успех. Более того, необдуманным ходом можно было провалить все дело, упустить опасного врага, дать возможность Призраку осуществить его преступные планы.

Около шести часов утра вернулся с дежурства Аскар. Слышно было, как он умывался, а потом гремел тарелками на кухне: вероятно, решил перекусить перед сном. Спустя несколько минут скрипнула дверь его комнаты.

В каких отношениях этот человек с Жанбаевым? Только ли хозяин его квартиры или еще и сообщник? Что какая-то связь между ними существует, у Ершова не было сомнений. Многого Жанбаев ему не доверяет, но, конечно, использует для каких-то своих целей.

Больше всего волновал сейчас майора вопрос: как будет вести себя Жанбаев в дальнейшем с ним, с Ершовым? Задание, которое он дал ему, в сущности, пустяковое. Эти сведения и Аскар сумел бы раздобыть. Вот разве только сообщить их без рации не сможет… Придется, видимо, набраться терпения и подождать еще немного. Если Жанбаев свяжется с ним вскоре по радио — значит, доверяет; не свяжется — нужно будет признать, что он, Ершов, раскрыл, обнаружил себя чем-то, спугнул опасного врага…

Ершов подумал, что надо будет проснуться не позднее девяти часов, чтобы ни Аскару, ни Темирбеку не дать повода догадаться, что он не спал всю ночь. Они ведь могут донести Жанбаеву, что он ведет себя не очень осторожно.

…Проснулся Ершов без пяти девять. Ему не требовалось много времени, чтобы сообразить, где он, что делал вчера, что должен сделать сейчас. Он вспомнил это почти мгновенно — сказывался опыт чекиста. Опасная работа приучила его каждую минуту быть настороже, ибо от этого часто зависели не только успех или неуспех порученного ему дела, но и собственная его жизнь.

В доме было тихо. Только в соседней комнате осторожно ходил кто-то — наверно, Темирбек поднялся уже и старался не шуметь, чтобы не разбудить двоюродного брата, которого он, как казалось Ершову, почему-то немного побаивался.

Ершов перевел взгляд на окно. Солнце ярко освещало противоположную сторону улицы и дом старухи Гульджан, в котором квартировал лейтенант Малиновкин. Окно его комнаты было распахнуто. Значит, лейтенант встал уже — они условились, что по утрам открытое окно будет означать, что Малиновкин бодрствует, а днем и вечером — что он дома. Юноше, видимо, не терпелось узнать поскорее подробности вчерашней встречи с Жанбаевым.

Но что же можно было предпринять сейчас? Нужно бы встретиться с ним как-то и поговорить, объяснить сложность создавшейся обстановки. Но и это не так-то просто. Черт его знает, этого Жанбаева, — может быть, он не считает еще испытательный срок оконченным. Нет, уж лучше соблюдать строжайшую конспирацию до конца. О том, где, когда и как встретиться с Малиновкиным, требовалось еще подумать.

Аскар поднялся только в двенадцать часов дня. Ершов к этому времени вернулся из столовой. Темирбека, который перед его уходом ел что-то у себя в комнате, уже не было.

— Ну как, не соскучились еще у нас, товарищ Мухтаров? — весело спросил Аскар, направлявшийся с полотенцем на шее во двор.

— Пока нет, — бодро ответил Ершов. — Я много интересного в библиотеке вашей обнаружил. Вчера почти весь день там провел. Просматривал архивные материалы и натолкнулся на любопытные исторические документы… Ну, а у вас как идут дела, Аскар Габдуллович? Служба-то ваша не очень, видно, спокойная? Ночами приходится дежурить?

— Да нет, не всегда это. В основном все-таки днем. Да и работа, откровенно говоря, пока не очень интересная. Вот закончат строительство магистрали, пойдут регулярные поезда — тогда поинтереснее будет. А сейчас у нас ни графика, ни расписания.

— И грузы, наверно, пустяковые? — будто невзначай, спросил Ершов, наблюдая, как энергично растирает Аскар вафельным полотенцем свою хорошо развитую, мускулистую грудь.

— Известное дело! В основном стройматериалы пока идут. Главным образом шпалы да рельсы, иногда цемент. Вот скоро вступят в строй новые заводы сборных конструкций — пойдут грузы посолиднее. Оно, правда, и сейчас доводится возить любопытные вещи, иногда даже на специальных многоосных платформах — транспортерах. Вот, к примеру, нынешней ночью сборный цельноперевозный мост отправили и несколько железобетонных строений. А вчера — элементы сборной металлической водонапорной башни системы Рожнова. Ну, а вообще все это не то, что на центральных магистралях. Там сейчас такая техника идет, что диву даешься.

Аскар кончил обтираться и повесил полотенце на веревку, протянутую через весь двор. Снял с этой же веревки белую майку и с трудом продел в нее большую голову с жесткими волосами.

— Вы, железнодорожники, наверно, по грузам лучше, чем по газетам, читаете, чем страна живет, а? — сказал Ершов, поднимаясь со ступенек крылечка, на которые присел во время разговора.

— Да, это вы верно заметили, — согласился Аскар.

И голос его прозвучал так искренне и просто, что Ершов подумал невольно: «А может быть, он и не связан ничем с Жанбаевым?» Но тотчас же другой, более трезвый голос заключил: «Чертовски хитрый, вероятно, человек Джандербеков. Знает Жанбаев, кого в помощники подбирать. Он и о грузах этих потому, наверно, так подробно мне говорит, чтобы я смог все это Жанбаеву по радио передать».

— Ну, я пойду позанимаюсь немного, — заметил Ершов вслух. — Раздобыл тут у вас в книжном киоске несколько любопытных брошюрок.

Войдя в свою комнату, он первым долгом посмотрел на окно домика, в котором поселился Малиновкин. Оно теперь снова было открыто — значит, лейтенант уже вернулся из города. Что он делает там у себя? Строит, пожалуй, различные догадки — одну тревожнее другой. Нужно все-таки придумать какую-то простую систему связи, чтобы в любое время информировать Дмитрия и давать ему задания, не ожидая удобного случая.

…Лейтенанта Малиновкина в это время беспокоили те же мысли.

Он уже перебрал в уме множество способов конспиративной связи, но все они были слишком сложны, а нужно было придумать что-то совсем простое. Майор, наверно, надеялся на него. Как было не оправдать его надежд?

«А почему бы нам своими рациями не воспользоваться? — мелькнула вдруг до того простая мысль, что Малиновкин удивился, почему не пришла она к нему раньше. — И у меня, и у Андрея Николаевича есть ведь радиостанции. В коляску мотоцикла он жанбаевскую вмонтировал, а та, что мы у Мухтарова отобрали, должна ведь у него находиться».

Придя к такому заключению, Малиновкин принялся раздумывать, как бы сообщить поскорее об этом майору. Бросить ему в окно записку можно будет, видимо, только поздно вечером, а то и ночью, так как Аскар Джандербеков сегодня дома — Дмитрий видел его недавно в одном из окон.

Юноша ломал голову над своим замыслом до тех пор, пока не пришло время обеда. Тогда он закрыл окно и вышел на улицу, решив, что, может быть, встретит Ершова в столовой, хотя это было маловероятно, так как они условились обедать в разное время, чтобы не привлекать ничьего внимания.

После обеда Малиновкин долго ходил по городу, А вечером, дождавшись, когда Ершов вышел из дома, осторожно пошел следом за ним. У небольшого кафе на соседней улице, где обычно ужинал майор, Малиновкин прибавил шаг и, нарочно столкнувшись с Ершовым у самых дверей, незаметно передал ему записку с предложением нового способа связи.

В кафе Ершов прочел ее и снова мысленно похвалил Дмитрия. «Почему бы действительно не воспользоваться нашими рациями? Разговор с Призраком у меня сегодня в двенадцать, а Дмитрий будет на приеме с половины первого до часа. Ну что ж, очень хорошо. Попробую связаться с ним сегодня же».

Несколько повеселев, Ершов выпил стакан кофе с булочкой и не спеша возвратился домой. Аскар уже безмятежно храпел — завтра рано утром ему нужно было идти на работу. Темирбек, которого целый день не было дома, тоже укладывался спать в своей комнате.

Днем, как узнал Ершов от Аскара, Темирбек ходил лечиться молитвой у какого-то ишана — духовного лица, приехавшего из Аксакальска. Зная религиозность кондуктора, Ершов не удивлялся этому: ведь Темирбек, по словам Аскара, побывал даже в Мекке,

Майор переложил рацию из чемодана в вещевой мешок и, как только Темирбек улегся спать, вышел из дома. Осмотревшись по сторонам, он медленно пошел между грядками к кустам боярышника. Кусты были колючие, цепкие. Майор поцарапал себе руки и даже лицо, прежде чем устроился как следует. Ровно в двенадцать рация его была на приеме.

Вокруг все было тихо. Только кузнечики трещали в степи, начинавшейся сразу же за огородом Джандербекова.

Откуда-то прилетели мошки с длинными лапками и судорожно заметались по светящейся шкале рации. Легкий, теплый ветерок приносил смешанные запахи цветов, овощей и каких-то остропахнущих трав.

Затаив дыхание Ершов более получаса просидел у рации, прислушиваясь к «эфирным шорохам» в телефонах наушников.

Легкая пружинная пластинка, скреплявшая телефоны, постепенно стала казаться ему стальным обручем, стиснувшим его голову, а в ушах что-то гудело, звенело назойливо, и все время казалось, что далеко-далеко чуть слышно попискивает морзянка. Майор увеличивал громкость приема, смещал визир по шкале настройки то вправо, то влево, напрягая слух, но морзянка от этого лишь куда-то бесследно исчезла.

Ершов охотился за неуловимой морзянкой до тех пор, пока не понял, что она ему только мерещится от перенапряжения и усталости. Тогда он выключил рацию. Сегодня его сеанс с Призраком не состоялся. Состоится ли он вообще? Что, если Жанбаев разгадал его и скрылся? То, что он назначил ему ночные радиосеансы и дал позывные, могло ведь быть только для отвода глаз, чтобы выиграть время и удрать подальше от преследования.

Погруженный в эти невеселые мысли, Ершов чуть не забыл, что собирался связаться с Малиновкиным. Торопливо взглянув на часы, он снова включил рацию и почти тотчас же поймал позывные Малиновкина. Прежде чем отозваться ему, майор осторожно вышел из кустов и обошел их вокруг. Лишь после этого послал в эфир свои позывные. Сообщение свое и задание лейтенанту он зашифровал заранее, поэтому, как только Малиновкин отозвался ему, тотчас же отстучал все это ключом радиотелеграфа.

Коротко сообщив Дмитрию о своей встрече с Жанбаевым, Андрей Николаевич приказал лейтенанту навести возможно более точные справки о ходе строительства железной дороги и грузах, идущих в его адрес. Необходима ли поездка на участок строительных работ, Малиновкин должен был решить самостоятельно. В этом случае ему предписывалось обратить внимание на местность: проходима ли она для мотоцикла.

На следующий день Ершов проснулся в шесть часов утра, как только Аскар начал громыхать на кухне посудой, собираясь на работу. Вместе с ним направлялся куда-то и Темирбек. Ершов слышал, что Аскар переговаривался с ним по-казахски. Дождавшись, когда они вышли из дома, майор встал со своего дивана и выглянул на улицу. Окно Малиновкина было уже открыто. Присмотревшись сквозь его слегка раздвинутые занавески, Андрей Николаевич увидел вскоре и самого Дмитрия. Он сидел за маленьким столиком и пил что-то похожее на кефир прямо из горлышка бутылки.

Позавтракав, лейтенант набросил на плечи пиджак, висевший на спинке стула, и вышел на улицу. Согласно плану, выработанному еще ночью, он решил сразу же направиться на станцию. Она находилась недалеко от Октябрьской улицы, и Малиновкин вскоре уже стоял на ее платформе.

Лейтенант не раз бывал здесь и прежде, но теперь, ранним солнечным утром, станция представилась ему в каком-то ином свете. Рельсы так сверкали в солнечных лучах, будто были отлиты из драгоценного металла. Водонапорная башня, кто знает когда выкрашенная, поражала своей белизной. А паровоз, только что поданный под тяжеловесный состав, попыхивал густо клубившимся паром, с такими тонкими переливами красок, какие, наверно, бывают только на полотнах гениальных художников.

«Вот что значит хорошее солнечное утро и хорошее настроение, — подумал Малиновкин. — Совсем другими глазами на все смотришь».

Теперь ему захотелось поскорее поехать на главный участок строительства дороги, в район предгорья, где строителям предстояли самые трудные работы. Нужно было посмотреть на все собственными глазами.

Лейтенант торопливо пошел вдоль состава, к которому только что прицепили паровоз. По грузам на открытых платформах — там стояли скреперы, бульдозеры и другие землеройные машины — было видно, что он направляется на стройучасток. А крытые четырехосные вагоны, судя по светло-серой пыли, покрывавшей их двери, люки и даже колеса, были, вероятно, загружены строительными материалами: известью и цементом.

Лейтенант подходил уже к самому паровозу, когда услышал вдруг знакомый голос:

— Смотри-ка, Костя, кто к нам шагает!

Малиновкин присмотрелся к широкоплечему парню в выгоревшей на солнце спецовке, стоявшему возле паровоза, и сразу узнал в нем помощника машиниста Федора Рябова. Тут же из окна паровозной будки высунулся машинист Шатров.

— Это же наш попутчик Малиновкин! — весело крикнул он, приветливо кивнув Дмитрию. — Ну, как дела, товарищ Малиновкин? Устроились на работу?

Спустившись по лесенке на пропитанную нефтью и маслом землю, Шатров крепко пожал Малиновкину руку.

— Да нет, не устроился, товарищ Шатров. Обещают все, а пока болтаюсь без дела, — ответил ему лейтенант.

— А ты где устроиться хотел? — спросил Малиновкина Рябов, принимаясь крепить какую-то гайку в головке ведущего дышла. — Небось тут, в Перевальске?

— Тут.

— Вот и зря. На какую-нибудь новую станцию следовало бы проситься, — посоветовал Рябов и, хитро подмигнув Шатрову, добавил: — Или испугался от цивилизации оторваться?…

— Да что ты его учишь! — горячо перебил своего помощника Шатров. — Если человек сознательно сюда приехал, так ему никакая пустыня не должна быть страшна… Поедемте-ка с нами, Малиновкин… Забыл, как звать вас…

— Дмитрием.

— Поедемте с нами, Митя. Поглядите своими глазами, как люди живут и работают. Где больше понравится- там и устроитесь.

— А что тут понравиться может? — скептически заметил Рябов, кончая крепить гайку и вытирая руки паклей. — Ты известный романтик, тебе лишь бы что-нибудь новое, а оно ведь иногда диковатый вид имеет…

— Ну ладно, Федор, хватит тебе! — прервал Рябова Шатров. — Вон главный кондуктор Бейсамбаев идет. Скоро поедем… А вы, что же, поедете с нами или как? — обернулся он к Малиновкину.

— Отчего же не поехать, — поспешно согласился Малиновкин. — Охотно поеду.

— Тогда устраивайтесь на тормозной площадке с главным кондуктором: на паровозе, к сожалению, нельзя, не положено.

Минут через десять поезд тронулся в путь. Малиновкин устроился рядом с главным кондуктором — высоким смуглым мужчиной средних лет. Он показался Дмитрию угрюмым и замкнутым. Первое время ехали они почти не разговаривая, но, узнав, что Малиновкин хорошо знаком с Шатровым и Рябовым, Бейсамбаев стал с воодушевлением их расхваливать:

— Очень хорошие люди, понимаешь! От самой матушки Волги в это пекло приехали. Это ж понимать надо! Я человек привычный, и то мне тут жарко, а с них сколько потов сходит? И потом — как работают! Не видел я, чтобы тут у нас кто-нибудь еще так работал, Побольше бы таких приезжало. Очень нам такой народ нужен!..

Прислушиваясь к голосу Бейсамбаева, Дмитрий посматривал по сторонам, изучая местность. Нужно было выполнить задание Ершова и определить, пройдет или не пройдет тут мотоцикл. Будто невзначай, он спросил об этом Бейсамбаева.

— Местность вполне подходящая, — ответил главный кондуктор. — У брата моего мотоцикл имеется, так он все тут изъездил. Если есть у тебя машина, привези, большое удовольствие получишь: хорошая тут природа у нас, красивая!

И Дмитрий подумал невольно, что каждый, наверно, видит свою землю по-своему, и многое из того, что чужой глаз не сразу подметит, для местного жителя полно своей прелести.

Ему же казалось, что эта обожженная солнцем серо-желтая степь не имеет ничего привлекательного. Из растительности бросались в глаза лишь белые султаны ковыля да невзрачный типец с узкими, наподобие щетины, листьями и жидкими, будто обтрепанными метелками.

— Сейчас тут нет полной красоты, — заметив, что Малиновкин всматривается в степь, проговорил Бейсамбаев. — А ты посмотри, что тут весной будет делаться? Ранней — особенно. Что такое палитра у художника, знаешь? Так можно смело сказать, что вся степь наша как огромная палитра бывает. Я немного маслом рисую, в красках толк понимаю. Весной украшают нашу степь синие и желтые ирисы, пестрые тюльпаны, золотистые лютики, белые ветреницы. А сейчас тут всю красоту солнце выжгло. Только одному ковылю все нипочем. — И Бейсамбаев, видимо действительно любивший природу, глубоко вздохнул.

Ровная местность вскоре начала переходить в холмистую. Горизонтальные площадки пути сменялись теперь то подъемами, то уклонами. Всё чаще стали возвышаться по сторонам дороги пологие холмы, поросшие какой-то рыжевато-желтой травой, похожей на ворс старого, выгоревшего на солнце ковра.

Заметно менялось и дыхание паровоза. На подъемах оно становилось тяжелым, натужным, с бронхиальным присвистом. Темнел и все с большим шумом вырывался из трубы паровоза дым.

— Достается ребятам, — мрачно проговорил Бейсамбаев, кивая на паровоз. — Очень рискованный вес взяли сегодня, надорваться могут…

На одном из подъемов поезд и в самом деле так сбавил ход, что и Малиновкин стал волноваться за своих новых знакомых. А когда поезд прибыл наконец на последнюю станцию стройучастка, с паровоза спустился черный, как негр, и совершенно мокрый от пота Федор Рябов.

— Ну что, Бейсамбаев, плохо разве поработали? — весело крикнул он.

А Шатров, тоже сильно уставший, но, видимо, очень счастливый, быстро сошел с паровоза и направился к платформе вокзала, на которой приветливо махала ему рукой улыбающаяся девушка с милым лицом.

— Поздравляю вас, Костя! — приветливо проговорила она, протягивая Шатрову загорелую руку. — Такой состав притащили!.. — Она кивнула на поезд и добавила: — А я, знаете, специально пришла на станцию повидаться с вами…

Малиновкин не без любопытства понаблюдал за ними, но ему нужно было выполнять задание Ершова — и он поспешил к начальнику строительных работ. Зато позже, когда лейтенант вернулся к поезду, чтобы ехать обратно в Перевальск, он оказался невольным свидетелем прощания Шатрова с Ольгой Беловой.

— До свидания, Оля! — горячо говорил Шатров, порывисто пожимая руку девушке. — Мы редко встречаемся, но я счастлив, что хоть под одним небом с вами нахожусь и что печет нас одно и то же азиатское солнце… О многом хотелось поговорить с вами, но это уже в другой раз, а сейчас вот о чем вас спрошу: правда, что инженер Вронский ухаживает тут за вами?

Девушка смущенно улыбнулась.

— Ну ладно, не отвечайте, — заторопился Шатров. — Так оно и есть, наверно. Пусть ухаживает… Пусть хоть все тут за вами ухаживают. Вы ведь такая!.. — Голос у него сорвался вдруг, и он перешел на шепот: — Только бы вы не вышли замуж за него. Не спешите…

— Ну, а если возьму вдруг и выйду? — засмеялась Ольга и озорно блеснула глазами,

Шатров опустил голову и проговорил тихо:

— Все равно я всегда буду там, где вы, если только ваш муж разрешит вам новые дороги строить.

— Наверно, лучших друзей, чем вы. Костя, и не бывает на свете! — растроганно проговорила Ольга и, крепко пожав руку Шатрову, поспешно ушла со станции.

Когда лейтенант Малиновкин вернулся в Перевальск, было совсем темно. Старушка Гульджан уже спала, но в доме напротив, в комнате Ершова, еще горел свет и было открыто окно. Проходя мимо него, Дмитрий заглянул поверх занавески и, увидев майора, сидевшего за книгой, незаметно бросил ему на стол заранее приготовленную записку.

Он сообщил, что побывал на стройучастке, и подробно описал все, что видел там и с кем разговаривал. К записке прилагалась официальная справка о грузах, идущих в адрес строительства. Малиновкин получил ее от заместителя начальника стройучастка, которому он предъявил свои документы, подписанные генералом Саблиным.

Дважды перечитав донесение Малиновкина, Ершов задумался. Хотя о применении атомной энергии лейтенант и не задавал никому вопросов — и без того было ясно, что ее здесь не применяли. Горные породы и земляные массивы взрывали на строительстве железнодорожной магистрали главным образом аммонитом. Это было и безопаснее, и легко поддавалось управлению. Взрывы здесь так и назывались: направленными взрывами и взрывами на выброс. Первые помогали мгновенно сооружать большие насыпи, вторые — выемки. Это были разумные взрывы, послушные воле строителей.

Атомная «взрывчатка» была гораздо сильнее, но она была опасна не только своей страшной силой, но и последствиями. Она сделала бы радиоактивным воздух, землю, обломки породы, а это могло пагубно сказаться на людях, требовало мер предосторожности.

Майор Ершов знал, конечно, что атомную энергию можно было использовать и другим способом: превратить в тепло, а тепло преобразовать в электрическую энергию, но, по сообщению Малиновкина, на строительстве использовались пока лишь обычные электрические станции.

Знал ли об этом Жанбаев? По словам Малиновкина, он мог проникнуть на строительство с группами многочисленных рабочих или даже на своем мотоцикле. Местность позволяла это. Что же тогда интересовало его здесь? Грузы? Нет, судя по справке заместителя начальника строительства, они были самыми обыкновенными. Но тогда непонятно: зачем Жанбаев дал задание Ершову сообщать ему об этих грузах? Положительно тут ничего нельзя понять. Все было крайне замысловато. Оставалась одна надежда, что Жанбаев свяжется все-таки с ним по радио и даст новое задание, которое внесет во всю эту историю какую-нибудь ясность.

Ершов посмотрел на часы — пора было готовиться к ночному радиосеансу. Он закрыл окно, потушил свет и вышел во двор. Готовя рацию к приему, майор вспомнил, что у Малиновкина сегодня радиосеанс с Москвой. Может быть, Саблин сообщит ему что-нибудь такое, что поможет разгадать замыслы Жанбаева?

Так же как и в прошлую ночь, Ершов просидел около часа в колючих кустах боярышника, но не принял от Жанбаева ни одного звука, хотя рация была совершенно исправна. В телефоны ее наушников врывались то музыка, то голоса людей, то писк морзянок.

Теряясь в догадках, Ершов решил уже было выключить рацию, как вдруг вспомнил: «А ведь как раз сейчас Малиновкин разговаривает с Москвой. Подключусь-ка и я к их разговору…»

Он настроился на волну, на которой держал связь с Саблиным Малиновкин, и вскоре уловил четкий стук радиотелеграфного ключа. Сначала ему трудно было догадаться, кто передавал: Саблин или Малиновкин, так как он пропустил начало передачи и не принял ключевой группы радиотелеграфных знаков. Судя по слышимости, очевидно, передавал Малиновкин.

Но вот последовала небольшая пауза, и снова запела морзянка, теперь уже глуше; передача, вероятно, велась издалека, и радиоволны, преломляясь где-то очень высоко над землей, то замирали, то слышались громче.

Теперь Ершову удалось принять и ключевую группу знаков. Код этот был ему знаком. Приняв всю радиограмму, он расшифровал ее у себя в комнате.

Генерал Саблин передавал: «Атомная энергия на стройучастке Перевальск-Кызылтау не применяется. Жанбаева интересует, видимо, что-то другое. Удалось перехватить шифровку его резидента. В ней не все ясно, но, можег быть, она пригодится вам. Передаем ее текст: «Чтобы мы могли исправить допущенную вами ошибку, используйте сюрприз номер три».

Майор Ершов всю ночь думал над тем, что могла означать таинственная шифровка, адресованная Жанбаеву. В ней многое было неясно. Во-первых, что за ошибку он допустил? Может быть, им известно, что к Жанбаеву приехал не Мухтаров, а Ершов, и они обвиняют теперь Жанбаева в том, что он не сразу догадался об этом? Если так, то становится понятным, почему он скрылся куда-то и не связывается с Ершовым по радио.

Во-вторых, что означает «сюрприз номер три»? Как этим сюрпризом можно исправить допущенную Жанбаевым ошибку? Может быть, и это имеет прямое отношение к нему, Ершову?

Майор поднялся с дивана и закурил. В комнате было душно. Он подошел к окну и открыл форточку. На улице было еще темно. Дом напротив выступал из мрака мутным силуэтом. Где-то, захлебываясь от ярости, лаяла собака. Протяжно прогудел паровоз на станции. И снова все стало тихо.

Постояв немного у окна, Ершов медленно стал прохаживаться по комнате.

Что же все-таки они могли иметь в виду под «сюрпризом»? А что, если «сюрприз» — это их обычный прием: ликвидация опасного человека, то есть его, Ершова?

Это, конечно, не было неожиданностью для майора. Он и без того каждый день должен был ожидать, что его попытаются «убрать с пути» те, кому он мешал, с кем боролся. Но если враги собирались «убрать» его — значит, они разгадали его, значит, он был неосторожен и выдал себя чем-то…

А если под «сюрпризом» имеется в виду что-нибудь более значительное, чем покушение на контрразведчика Ершова? Непонятно, почему в шифровке сказано: «Чтобы мы могли исправить допущенную вами ошибку»? Значит, Жанбаев, используя «сюрприз», не сам исправит ошибку, а даст этим возможность «им» ее исправить?

Ошибка Жанбаева была, значит, в чем-то другом. Он, может быть, принял взрывы аммонита за взрыв атомной бомбы? Когда взрывают тысячи тонн обычной взрывчатки, нетрудно принять ее и за атомную. Он, вероятно, и донес об этом своим хозяевам. И лишь потом, не обнаружив в воздухе счетчиком Гейгера радиоактивных частиц, убедился в своей ошибке.

Все, конечно, могло быть и так, но каким же «сюрпризом» Жанбаев должен был теперь исправить эту ошибку? И почему вообще эта ошибка могла иметь какое-то значение и нуждалась в исправлении?

Пробираясь в кусты боярышника на третью ночь после встречи с Жанбаевым, Ершов решил, что, если он и на этот раз не свяжется с ним по радио, значит, Жанбаев ему не доверяет.

Томительно тянулось время. До начала сеанса оставалось еще десять минут, но Ершов уже включил рацию. Настраиваясь на нужную ему волну, он послушал кусочек какой-то музыкальной передачи, отрывок из доклада о международном положении, какой-то заграничный джаз и без трех минут двенадцать поставил визир настройки на прием Жанбаева. Часы у него были выверены по радиосигналам и шли безукоризненно точно. Сегодня он менее чем когда-либо рассчитывал на разговор с Призраком, но вдруг в наушниках его четко застучал радиотелеграфный ключ: «Ту… Ту-ту… ту» — это были позывные Жанбаева.

Ершов вздрогнул от неожиданности и затаив дыхание торопливо стал записывать. Отстучав весь текст, Жанбаев повторил его, но Ершов и в первый раз успел записать все без ошибок. Теперь нужно было срочно расшифровать радиограмму. Майор за это время так освоил код, что даже при тусклом свечении шкалы рации смог заменить цифры буквами.

«Вам надлежит срочно, сегодня же, выехать в Аксакальск, — приказывал Жанбаев. — Первый поезд идет туда в три тридцать. Зайдите там в привокзальную камеру хранения ручного багажа и получите мой чемодан. Квитанцию и удостоверение, по которому она выписана, найдете в справочнике по археологии на столе в вашей комнате. С полученным чемоданом немедленно возвращайтесь назад и ждите дальнейших указаний…»

После небольшой паузы Жанбаев продолжал передачу:

«За нами, кажется, следит какой-то парень. Он наводил справки обо мне в археологической базе. Будьте осторожны».

На этом радиосеанс был окончен.

«Выследил кто-то Малиновкина или Жанбаев заподозрил его со слов старика — заведующего археологической базой? — тревожно думал Ершов. — А может быть, это Темирбек, находясь на службе у Жанбаева, следит за Малиновкиным? Очень вероятно. Не случайно ведь пропадает он где-то целыми днями. Нужно, значит, быть еще осторожнее…»

Затем мысли майора вернулись к заданию Жанбаева: «Не ловушка ли это? Да, может быть, и ловушка, но за чемоданом, видимо, придется все-таки съездить…»

В двенадцать сорок пять Андрей Николаевич связался с Малиновкиным. Сообщив Дмитрию, что радиограмма Саблина ему уже известна, он приказал лейтенанту донести генералу о новом задании Жанбаева. А в конце разговора велел Малиновкину срочно перебираться на другую квартиру и сообщить о новом адресе письмом до востребования.

Выключив рацию и все еще продолжая думать о приказании Жанбаева, Ершов вернулся в дом. Аскар давно уже спал или делал вид, что спит, — из комнаты его раздавался громкий храп. Темирбек еще с утра уехал с каким-то поездом на стройучасток.

Майор пришел к себе в комнату и сразу же сел писать записку Аскару, в которой сообщал, что срочно выезжает по делам своего музея. Записку он оставил на столе Джандербекова.

До отхода местного поезда Перевальск-Аксакальск оставалось около часа. Майор поднялся, надел на голову тюбетейку и поспешил на станцию.

В Аксакальск прибыл Ершов ранним утром и без особых происшествий получил по квитанции, выписанной на имя какого-то железнодорожного кондуктора Рахимкулова, чемодан.

Чемодан был среднего размера, кожаный, по внешнему виду ничем не примечательный. Два внутренних замка его были закрыты; ключа к ним не было. Ершов подумал — не зайти ли ему в местное отделение КГБ и не попытаться ли там открыть чемодан? Но он тут же отказался от этой мысли. За ним могли следить, и это по губило бы все дело.

Сев в поезд, Ершов все время думал о таинственном чемодане, осматривая его со всех сторон. Выбрав момент, когда в купе никого не было, он попытался даже открыть его замки стальной проволочкой. Но это не удалось, несмотря на все усилия Ершова, имевшего некоторый опыт в слесарном деле. Майор, впрочем, решил, что вдвоем с Малиновкиным они попытаются все же открыть его в Перевальске. Но тут же родилась смутная мысль — а что, если чемодан, открывшись, взлетит на воздух? Все это могло ведь оказаться как раз тем «сюрпризом», о котором говорилось в перехваченной шифровке. Ну, а если вся эта история с чемоданом всего лишь проверка его, Ершова?…

В Перевальск Ершов прибыл в три часа дня. Едва он вышел из вагона, как к нему тотчас же подошел Аскар.

— Очень удачно приехали, — обрадованно сказал он: — тут как раз записку от товарища Жанбаева привез для вас один его знакомый. Приказано немедленно вам ее передать. Вот, пожалуйста.

Ершов торопливо развернул вчетверо сложенный листок бумаги и прочел:

«Дорогой Таир Александрович!

Простите, что так долго заставил вас ждать меня. Зато привезу вам такую историческую вещицу, что вы только ахнете! Да еще и документики кое-какие, относящиеся к древнейшим временам, удалось раздобыть. Наберитесь терпения еще денька на два. Посмотрите тем временем в местной библиотеке дореволюционные архивы, особенно том 3-й, на страницах 1, 6, 11, 20, 30 и 34; обратите внимание на пометки царского чиновника Аксенова.

А теперь к вам просьба. Чемоданчик, который я просил вас привезти из Аксакальска, передайте Аскару, а он переправит его мне. Извините, что пришлось затруднить вас таким поручением, но у меня не было другого выхода.

До скорой встречи.

Ваш Каныш Жанбаев».

Цифры и текст были, конечно, шифром пароля. Нужно было немедленно проверить его.

— Подождите минутку, — сказал Ершов Аскару, отходя в сторону. — Я напишу несколько слов Жанбаеву.

— Пожалуйста, — равнодушно ответил Аскар., Ершов достал блокнот и, прислонясь к стенке вокзального здания, стал расшифровывать тайнопись Жанбаева, а Аскар, чтобы не мешать ему, направился к киоску с газированной водой.

Да, это действительно был пароль Призрака. Он имел обыкновение передавать его каждый раз новыми цифрами шифра.

Что же теперь делать? Не отдавать чемодан? Но это значит открыть себя и дать Жанбаеву возможность улизнуть. Арестовать немедленно Аскара? Но ведь он может оказаться и не сообщником и даже, оказавшись сообщником, может не знать, где сейчас Жанбаев. Недаром у Жанбаева кличка «Призрак» — он, конечно, никому не доверяет ничего серьезного, и Аскар вряд ли знает о нем что-нибудь определенное.

А время шло и нужно было что-то предпринимать. Джандербеков уже напился воды и, посматривая на часы, косился в сторону майора. Нужно, видимо, было идти на риск.

Ершов торопливо написал записку с ничего не значащими словами, несколькими цифрами зашифровав на ней свой позывной.

— Пожалуйста, Аскар Габдуллович, — обратился он к Джандербекову. — Вот вам чемодан и записка для Жанбаева.

По пути домой Ершов зашел на почту и получил письмо от Малиновкина. Лейтенант сообщил ему свой новый адрес. В соответствии с распоряжением Ершова он ни на станции, ни даже в городе сегодня не был. Будет сидеть дома до темноты, а вечером включит рацию и станет ждать новых приказаний майора.

В половине первого Андрей Николаевич связался с ним по радио и, рассказав о происшествии с чемоданом Жанбаева, приказал сообщить об этом генералу Саблину.

На следующий день после того, как Ершов вернулся из Аксакальска, ему снова удалось связаться с Жанбаевым, который, коротко сообщив о получении чемодана, сделал Ершову новое, довольно странное распоряжение:

«Если завтра Аскар не будет ночевать дома и не вернется к утру, немедленно забирайте рацию, садитесь на поезд и уезжайте в Аксакальск. Остановитесь там на Джамбульской, двадцать один, у Арбузова. Передайте ему привет от меня и в двадцать четыре ноль-ноль будьте на приеме».

«Что бы это могло значить?» — удивленно подумал Ершов, включая рацию. Похоже было, что Жанбаев собирается ликвидировать свою базу в Перевальске. Но какое отношение имеет к этому Аскар? С ним может случиться что-нибудь или ему поручается какое-то рискованное дело?

Пока было ясно только одно: Жанбаев собирается что-то предпринять. Нужны, значит, какие-то срочные меры, которые помешали бы осуществить его замысел.

Не заходя домой, огородами Ершов вышел на улицу. Дом, в котором поселился теперь Малиновкин, был ему известен. Он специально проходил мимо него днем, чтобы на всякий случай знать, как попасть туда в ночное время. Без труда нашел он его и теперь и, осмотревшись по сторонам, негромко постучал в окно той комнаты, в которой проживал Малиновкин.

Голова лейтенанта тотчас же появилась в окне. Узнав майора, Малиновкин осторожно отворил форточку:

— Что случилось, Андрей Николаевич?

— Можете вы незаметно выйти ко мне на улицу?

— Лучше, если я через окно вылезу, чтобы хозяев не тревожить.

Торопливо одевшись, лейтенант перекинул ноги через подоконник и спрыгнул на землю: в темноте он не опасался, что кто-нибудь заметит это.

Ершов взял Малиновкина под руку и, зашагав вдоль глухой, темной улицы, сообщил о новой шифрограмме Жанбаева.

— Определенно этот негодяй задумал какую-то пакость! — возбужденно воскликнул Малиновкин, стискивая кулаки.

— Спокойнее, Дмитрий! — строго остановил его Ершов. — Постарайтесь обходиться без восклицаний. Отправляйтесь немедленно к начальнику местного отделения госбезопасности и сообщите ему о возможной диверсии в ближайшие сутки. Попросите установить наблюдение за Аскаром Джандербековым. Предупредите об опасности и железнодорожников. Без их помощи вряд ли нам удастся что-нибудь сделать. А мне нужно возвратиться в дом Джандербекова, чтобы не вызвать подозрений Аскара. Встретимся утром в девять часов в молочной, на углу Первомайской улицы.

Майор почти не спал остаток этой ночи, а как только рассвело, напряженно стал прислушиваться к звукам в доме Джандербекова. Темирбек не ночевал сегодня дома, по Аскар еще вчера вечером будто невзначай сообщил Ершову, что он ушел в гости к какому-то родственнику и, наверно, там заночует.

Сам Аскар проснулся, как обычно, в семь часов. Он не спеша умылся на кухне, позавтракал и направился на работу. Ершов понаблюдал за ним через окно. Он шел своей развалистой, неторопливой походкой, слегка сутулясь и неуклюже размахивая руками. Конечно, нелепо было по походке судить о том, что на душе Джандербекова, но Ершову казалось, что человек, что-то замышляющий, не может идти так спокойно.

Без четверти девять майор направился на Первомайскую улицу. Молочная только что открылась, когда он вошел в нее. Малиновкин, однако, уже ухитрился заказать себе простоквашу и стакан кофе.

Ершов сел за соседний столик и вежливо попросил у Малиновкина меню. Лейтенант протянул ему продолговатую папку, в которую была вложена записка.

«Сообщил все, кому следует, — писал лейтенант. — Обсудили все варианты возможных действий Жанбаева. Есть опасение, что он замышляет что-то в связи с отправлением сегодня на стройучасток эшелона со взрывчатыми веществами».

«Ну да, конечно, он постарается использовать это обстоятельство, — сразу же решил Ершов, чувствуя, как на лбу его выступает испарина. — А я, значит, привез ему чемодан с подрывными средствами!..»

Первой же реакцией было желание немедленно действовать. Пойти на станцию и лично арестовать Аскара Джандербекова — потом видно будет, сообщник он Жанбаева или нет. Но тут же другой, более трезвый, внутренний голос удержал его: что это даст? Срыв диверсии? Но ведь Жанбаев-то насторожится и если не осуществит своего замысла сейчас, то сделает это в другой раз, и тогда труднее будет предупредить диверсию — он поймет, что Ершову-Мухтарову нельзя больше доверять.

В тот же день и примерно в то же самое время в кабинет генерала Саблина пришел с докладом полковник Осипов. В руках его была довольно пухлая папка с вырезками из иностранных газет. Он положил ее на стол перед генералом и молча сел в кресло, ожидая, когда Саблин закончит просмотр документов, представленных ему на подпись.

Подписав последнюю бумагу и отложив ее в сторону, генерал раскрыл наконец папку, принесенную Осиповым. Прочитав несколько газетных вырезок, он стал бегло перелистывать остальные, читая в них только заголовки статей и подчеркнутые Осиповым строки. По мере знакомства с этими материалами на лице его все чаще возникало выражение недоумения, и он то и дело бросал вопросительные взгляды на полковника. Осипов же задумчиво перелистывал иллюстрированный журнал, который он взял со стола Саблина, и казался безучастным.

— То, что буржуазные газеты заговорили сейчас о проблемах использования атомной энергии в мирных целях, меня ничуть не удивляет… — задумчиво проговорил наконец Саблин, слегка отодвигая в сторону папку с вырезками. — Не удивляет меня и пессимистический тон буржуазных деятелей по этому поводу. Протесты против продолжения испытаний водородных бомб и требование народов запретить оружие массового уничтожения вынудили их к этому разговору. Зачем, однако, принес ты мне все это — не пойму что-то.

— А ты не обратил разве внимания, что некоторые газеты ссылаются и на наш будто бы плачевный опыт использования атомной энергии в мирных целях? — спросил полковник Осипов, пододвигая к себе папку с вырезками.

— Подобные газетные «утки» появляются не впервые, — пожал плечами Саблин.

— Ну, а вот это, например. — Осипов вынул из папки и протянул генералу небольшую вырезку. — Они пишут тут об «ужасном взрыве с огромными жертвами», происшедшем будто бы на строительстве одной из наших среднеазиатских железнодорожных магистралей. Что ты об этом скажешь? Не кажется ли тебе, что статейка эта имеет какое-то отношение к миссии Жанбаева?

— Тут не указывается точный адрес «происшествия»? — спросил Саблин, пробегая глазами небольшую газетную заметку, которую он как-то не заметил сначала при просмотре вырезок.

— Точного адреса нет, — ответил Осипов, нервно постукивая пальцами по краю стола, — да и быть не может, но боюсь, как бы они не попытались подкрепить эту газетную «утку» подлинными фактами.

— Точнее? — попросил Саблин, хотя сразу же понял мысль Осипова.

— Взрывом с большим количеством жертв, — ответил полковник и настороженно посмотрел в глаза собеседнику. — Не об этом ли «сюрпризе» говорилось в шифрограмме, адресованной Жанбаеву?

Теперь ход мыслей Саблина совпал с мыслями полковника. Илья Ильич тоже думал сейчас об этом «сюрпризе» и о майоре Ершове. Проник ли он уже в замысел Жанбаева или все еще теряется в догадках? Нужно будет предупредить его — пусть имеет в виду возможность подобного «сюрприза».

— Когда у нас сегодня сеанс с Малиновкиным? — спросил генерал Саблин.

— В час ночи.

— Предупреди его, — коротко распорядился Илья Ильич.

— Слушаюсь.

В час ночи полковник Осипов сидел возле радиостанции и настороженно следил за уверенными действиями дежурного радиста. Он уже несколько раз вызывал Малиновкина, но ответа все не было. Когда большая стрелка часов стала отсчитывать одиннадцать минут второго часа, на лице полковника появились признаки нетерпения.

Радист, подождав немного, снова застучал ключом, посылая в эфир свои позывные, но и на этот раз никто не отозвался.

А спустя полчаса полковник Осипов докладывал генералу Саблину:

— Малиновкин сегодня впервые не ответил на наш вызов. Что бы это могло значить?

«Что бы это могло значить?» — размышлял генерал. Он не страдал бессонницей, подобно полковнику Осипову, и, несмотря на все волнения своего нелегкого трудового дня, хорошо спал ночами, если только срочные дела не были этому помехой. Сегодня, однако, он долго не мог заснуть.

Саблин прошел большую, суровую школу жизни. Были и победы, были и поражения на его пути. Он врывался в конспиративные квартиры белогвардейских офицеров в годы гражданской войны, выслеживал тайных агентов иностранных разведок в годы первых пятилеток, служил в армейской контрразведке в годы Великой Отечественной войны. В него стреляли враги явные; против него строили козни враги скрытые, пробравшиеся в органы государственной безопасности, но он никогда не сдавал своих позиций.

Все сложнее становилась борьба, все больших знаний требовала она от Саблина. Если в молодости полагался он главным образом на свою физическую силу, на верность глаза и на искусство владения оружием, то очень скоро потребовались и острое политическое чутье, и знание международной обстановки. А теперь ко всему этому прибавилась нужда в таких познаниях, о которых в годы молодости своей он не имел даже элементарных представлений. Возникла, например, необходимость в знании фототехники, микросъемки, радиотехники и даже телевидения. Не требовалось, конечно, быть специалистом в каждом из этих видов техники, но знание ее основ и возможностей использования для целей разведки и контрразведки было необходимо.

А как только человечество подошло к преддверию атомного века, чтобы строже и надежнее охранять военную и государственную тайну производства этой энергии, Саблину пришлось взяться и за литературу по физике, слушать лекции, советоваться и консультироваться со специалистами в области атомной и термоядерной энергии.

Генерал Саблин лежал теперь в постели с открытыми глазами, выверял и взвешивал все, пытаясь предвидеть дальнейшее развитие событий, возможные поступки врагов, действия своих подчиненных. Положение майора Ершова казалось ему особенно сложным; помочь ему требовалось больше, чем кому-либо другому. Но Саблину самому был не вполне еще ясен очередной ход противника, а не разгадав этого хода, нельзя было дать Ершову верного совета.

Зато генералу Саблину все яснее становилась сама цель готовящейся диверсии. Кое-кто на Западе нуждался еще в том, чтобы внушить народам мысль о рискованности использования атомной энергии в мирных целях. И вот, узнав, что в СССР кое-где ведется строительство дорог с помощью атомной энергии, они и решили, видимо, одним диверсионным актом достичь сразу двух целей: во-первых, принести нам значительный ущерб, во-вторых, искусственной катастрофой подтвердить в какой-то мере свои разглагольствования о почти неизбежном риске, связанном с использованием атомной энергии для мирных целей. Они и сейчас уже пишут о якобы происшедшем взрыве на одном из наших дорожных строительств, а произойди такой взрыв на самом деле — раструбят о нем на весь мир.

Что и говорить — обстановка становилась очень напряженной…

Ночь была на редкость темной: в двух шагах ничего не было видно.

— Нужно же затянуть отправку такого эшелона дотемна! — ворчал Шатров, поглядывая в окно паровозной будки на мрачное, беззвездное небо.

— Дежурный говорит, что перегон был занят, — заметил Рябов, подкачивавший инжектором воду в котел. — С Абдулаевым что-то случилось. Застрял он на перегоне Голубой арык — Сосновый бор. Только с помощью толкача еле втащили его на подъем.

В окно Шатров видел разноцветные огоньки станционных сигналов и желтые пятна фонарей в руках осмотрщиков вагонов, проверявших только что прибывший на станцию товарный состав. Блеснул вдалеке луч прожектора поездного локомотива, отходившего от пассажирской станции в сторону Аксакальска.

Шатров знал уже об угрозе, нависшей над его поездом, и хотя внешне ничем не выражал своей тревоги, на душе у него было неспокойно. Придирчивее, чем обычно, наблюдал он за работой своих помощников, требуя от них безукоризненной точности выполнения всех распоряжений.

— Держи по всей колосниковой решетке огонь ровным слоем, Федор!.. — приказывал он Рябову, заглядывая в топку. — Тимченко! — кричал он кочегару, сортировавшему уголь на тендере. — Покрупнее подавай уголь. Мелочь искрить будет, а это опасно для нашего груза.

Так как поезд отправлялся ночью, принимались особые меры предосторожности. Шатров заметил даже двух работников госбезопасности, несколько раз проходивших мимо состава. А когда поезд должен был тронуться в путь, к Шатрову подошел коренастый военный и, приложив руку к козырьку фуражки, представился:

— Капитан Бегельдинов. Надеюсь, вас не нужно предупреждать, товарищ Шатров, о необходимости быть бдительным? У нас сегодня есть основания беспокоиться за ваш поезд.

— Что эти военные панику поднимают! — недовольно заметил Рябов, когда капитан отошел от их паровоза. — Настроение только портят!

По техническим причинам поезд задержался на станции еще на полчаса. Вокруг по-прежнему было темно и безлюдно. Дул ветер, уныло завывая в щелях паровозной будки. Тревожное настроение постепенно передалось и Рябову, и он все чаще посматривал теперь в окно будки на растворявшийся где-то во тьме хвост состава и призрачные огоньки сигнальных фонарей, мерцавших на станции.

Но вот главный кондуктор дал свисток, и поезд тронулся. Замелькали по сторонам привычные силуэты станционных строений, пестрые огоньки ночной сигнализации, тускло освещенный пригород, и поезд, набирая скорость, вышел наконец в открытое поле. Казалось, в непроглядной мгле ничего уже нельзя было разглядеть по сторонам, но Константин по выхваченным из темноты лучом прожектора кустикам, пикетным столбикам, уклоноуказателям, похожим на мрачные кресты, и по другим предупредительным знакам и знакомым предметам свободно читал местность и уверенно вел локомотив.

С поездом Шатрова на тормозных площадках вагонов, переодетые стрелками военизированной охраны, ехали в эту ночь Ершов и Малиновкин: майор — вместе с главным кондуктором в голове поезда, лейтенант — с хвостовым кондуктором на последнем вагоне. Еще три стрелка разместились на остальных тормозных площадках.

Малиновкин был в приподнятом настроении — наконец-то он участвует в настоящем деле!

«Чертовски нужная наша профессия контрразведчиков! — с гордостью думал он, всматриваясь в темноту. — Вот где-то в ночи неслышно ползут сейчас гады — шпионы и диверсанты. Они могут отравить колодцы, выкрасть важные военные документы, убить большого государственного деятеля, взорвать поезд со взрывчатыми веществами. Чтобы помешать им свершить гнусное дело, нужно упорно идти по их следам, долгие, томительные дни терпеливо выслеживать врага, рассчитывая каждый свой шаг и не имея права ошибиться. А когда наконец враг будет настигнут, когда ты его схватишь за горло и прижмешь к стенке, никому нельзя будет рассказать об этом деле, хотя очень захочется рассказать о нем, потому что это будет настоящий подвиг, которым смогут гордиться и твои друзья и твоя невеста, если только она есть у тебя…»

У Малиновкина не было пока невесты, и он тяжело вздохнул. У него была девушка, которая ему только нравилась, но, для того чтобы назвать ее невестой, нужно было полюбить ее так, как Шатров полюбил свою Ольгу.

Мысли Малиновкина отклонились в сторону: он вспомнил невольно о Беловой, которую видел недавно на станции Большой Курган. Она понравилась ему тогда, хотя он и не назвал бы ее красавицей… Но, отогнав от себя эти воспоминания, он снова стал думать о контрразведчиках:

«Да, чекисту нельзя болтать о своей работе, иначе он может погубить и себя и дело, которое ему поручено. Если же он не умеет владеть собой и тщеславие окажется сильнее его воли, он уже не контрразведчик, не чекист. Значит, он случайно совершил подвиг и его зря наградили. А слава и без того ведь пойдет следом, если заслужишь ее честно»…

Малиновкин вспомнил, как он первый раз смотрел кинокартину «Подвиг разведчика». Каким уважением проникся он тогда к главному ее герою! «Надо быть только таким, как майор Федотов, — говорил он себе. — И я буду таким. Другим просто нельзя быть, незачем идти тогда в разведчики…»

Ершов тоже задумчиво смотрел в это время в непроглядно темную степь за тормозной площадкой вагона: «Пробрались ли уже враги на поезд или проникнут на него где-то в пути? — напряженно думал он. — И кто они, эти враги: сам ли это Жанбаев, Темирбек или Аскар Джандербеков?»

Конечно, и Аскар мог бы по приказанию Жанбаева подложить что-нибудь в один из вагонов, но за ним теперь тщательно следили, и Ершову было известно, что до отхода поезда он не выходил из помещения кондукторского резерва.

Майор не опасался, что Призраком подкуплен кто-нибудь из кондукторской бригады. Ему еще днем сообщили, кто будет сопровождать поезд. Все люди были надежные. Одного из них — главного кондуктора Бейсамбаева — он знал лично. Подойти незаметно к поезду в Перевальске тоже было невозможно, так как он охранялся усиленным нарядом. У Жанбаева остается, значит, лишь такой ход: подобраться к поезду на одной из промежуточных станций. А если это так, то беспокоиться пока нет оснований — поезд вот уже третий перегон идет без остановок.

Когда поезд пришел на станцию Курганча, небо на востоке начало светлеть. Оно было теперь почти безоблачно. Ветер, всю ночь усердно разгонявший тучи, сделал свое дело. Контуры большегрузных крытых вагонов поезда постепенно становились все отчетливее. Можно было разглядеть уже и составы, стоявшие на соседних путях, и станционные строения.

Несколько местных железнодорожников, вышедших встречать поезд Шатрова, медленно шли вдоль вагонов. Мерно покачивались в их руках фонари, бросая тусклые пятна света на серый песок балласта. Бейсамбаев поздоровался с одним из них, видимо с дежурным по станции, и пошел рядом.

Майор тоже соскочил со ступенек тормозной площадки и прошелся вдоль вагонов, посматривая по сторонам. С паровоза спрыгнул кто-то из бригады Шатрова, кажется Рябов. Прошли мимо осмотрщики вагонов, приподнимая длинными крючками крышки вагонных букс.

Стрелки военизированной охраны тоже ходили теперь вдоль состава, держа винтовки наперевес. К майору подошел сержант железнодорожной милиции, дежуривший на станции. Видимо, Бейсамбаев сообщил ему, что Ершов тут самый старший. Приложив руку к козырьку фуражки, он доложил:

— У нас все в порядке, товарищ начальник. А у вас как?

— Да тоже как будто все благополучно, — ответил Ершов. — Вы покараульте здесь за меня, а я пройдусь немного.

— Слушаюсь, — отозвался сержант.

Поинтересовавшись у Рябова, как идут дела на паровозе, Ершов повернулся назад и медленно пошел к хвосту поезда, останавливаясь у тормозных площадок и разговаривая со стрелками охраны. Когда он подходил уже к концу поезда, с хвостового вагона спрыгнул Малиновкин и торопливо пошел к нему навстречу.

— Ну, как тут у вас дела, Митя?

— Все в порядке, Андрей Николаевич, — ответил лейтенант и добавил, понижая голос: — Но вы знаете: оказывается, хвостовым кондуктором едет со мной Темирбек. Я его теперь только узнал, когда рассветать стало. Прежний хвостовой кондуктор внезапно заболел перед самым отходом поезда, и его заменили Темирбеком. Так, по крайней мере, объяснил мне свое присутствие на поезде сам Темирбек.

— Это очень важное обстоятельство! — взволнованно проговорил Ершов. — А как он ведет себя?

— Флегматично, как всегда. За всю дорогу ни слова не вымолвил.

— Мне нельзя показываться ему на глаза, но вы ни на минуту не упускайте его из виду! — торопливо распорядился Ершов. — Кто его знает, может быть, именно ему поручил Жанбаев диверсию, хотя и не верится мне, чтобы он доверил этому человеку такое дело.

Когда Ершов вернулся к своей тормозной площадке, Бейсамбаев сообщил ему:

— Ну, скоро двинемся дальше. Поездной диспетчер обещает «зеленую улицу» до самого Большого Кургана.

— Снова, значит, без остановок на промежуточных станциях?

— Снова. Люблю такую езду!

— А то, что у вас на хвостовом вагоне вместо Дослаева едет Темирбек, вам известно?

— Известно, конечно. Дослаев ведь заболел внезапно. А замену ему надежную дали. Темирбек — опытный кондуктор. Много раз с ним ездил, и потом он родственник начальника нашего, Аскара Джандербекова.

«Случайно так все получилось или Темирбек тут по заданию Жанбаева? Аскар мог ведь специально так все подстроить, чтобы он попал на этот поезд…» — торопливо думал Ершов.

— А Темирбек знал, что мы поедем до Большого Кургана всего лишь с одной остановкой? — спросил он Бейсамбаева.

— Откуда ему было знать это? — удивился главный кондуктор. — О том, что до Курганчи пойдем без остановок, я и сам узнал только перед самым отходом из Перевальска.

— Ну, а что теперь пойдем без остановок до Большого Кургана, Темирбек знает?

— Теперь знает. Я всю свою поездную бригаду успел оповестить.

«Если Темирбек действительно имеет какое-то задание от Жанбаева, то он, видимо, предпримет что-нибудь тут, в Курганче», — тревожно подумал майор Ершов, но тут мысли его прервал свисток Бейсамбаева. Ему тотчас же отозвался паровоз Шатрова.

— Поехали, — сказал главный кондуктор, подталкивая Ершова к тормозной площадке.

Поезд медленно тронулся с места. Колеса вагонов, мягко спружинив на первом стыке рельсов, с каждой секундой ускоряли свой бег и все четче и громче постукивали на стрелках и крестовинах станционных путей.

А в это время лейтенант Малиновкин, с тревогой вглядываясь в темноту, искал хвостового кондуктора Темирбека. Он сошел с тормозной площадки всего какую-нибудь минуту назад. И вот поезд тронулся, а его все не было. Что делать? Дать уйти этому мерзавцу? Малиновкин почти не сомневался теперь, что Те-мирбек, заподозрив, что за ним наблюдают, сбежал. Но нет, этого он, лейтенант Малиновкин, не мог допустить. Майор Ершов приказал ведь ему не спускать глаз с этого типа.

А поезд между тем все увеличивал скорость, и по сторонам все чаще и чаще мелькали стоящие на соседних путях вагоны. Темирбека нужно было схватить немедленно! Замешан он в замысле Жанбаева или нет — это выяснится позже, а сейчас его следует поймать во что бы то ни стало. Тут, на станции, нетрудно будет это сделать. На ней находятся только два состава порожняка, а сама станция — лишь несколько служебных построек. Вокруг же простирается голая степь. Темирбеку никуда не уйти.

Поезд теперь почти миновал станцию и развил такую скорость, что прыгать с него было рискованно, но Малиновкин был хорошим спортсменом и спрыгнул благополучно.

Рассветало, когда Ольга Белова по поручению своего начальника пришла на станцию встретить поезд Шатрова с взрывчатыми веществами. Тревожно было у нее на душе. За день до этого начальник ознакомил ее с документами, пришедшими из органов госбезопасности. В них сообщалось о возможности диверсии со стороны врагов и предлагалось усилить бдительность в районе взрывных работ.

Вчера же был у Ольги неприятный разговор с дежурным по станции Большой Курган Грачевым. Он упрекал Ольгу в том, что подчиненные ей взрывники до сих пор не вывезли со станции значительное количество аммонита, находившегося в вагонах-складах. Ольга тотчас же после этого разговора дала указание своему помощнику, отвечающему за безопасность взрывных работ, немедленно вывезти аммонит со станции, но тот не успел еще выполнить ее приказание. А станция и без того была забита цистернами с бензином и другими легковоспламеняющимися материалами… Ольга нервно ходила теперь по перрону, тревожно

раздумывая об этом и напряженно вглядываясь в ту сторону станции, откуда должен был показаться паровоз Шатрова. Она уже хотела было справиться у железнодорожного начальства, не опаздывает ли поезд Константина, но в это время к ней торопливо подошел оператор Ерохин и позвал к дежурному по станции.

Грачев удивил ее бледностью лица и беспокойным блеском глаз. Она сразу же подумала, что случилось, вероятно, что-то необычное, если так изменилась внешность этого всегда такого хладнокровного человека.

— Что слышно о поезде Шатрова, товарищ Грачев? — спросила Ольга, с тревогой глядя в глаза дежурному.

— Поезд Шатрова уже близко, — ответил Грачев, и голос его дрогнул слегка, хотя он, видимо, изо всех сил старался скрыть свое волнение. — Прибудет с минуты на минуту, но… — Грачев замялся, будто не решаясь произнести какого-то страшного слова. Затем, сделав над собой усилие и осмотревшись по сторонам, проговорил, понижая голос почти до шепота: — Он заминирован.

— Как?! — воскликнула Ольга, сразу же почувствовав, что ладони ее рук стали влажными.

— Диверсанты, вероятно, поставили на нем мину замедленного действия. Она может взорваться каждое мгновение, — пояснил дежурный, взяв наконец себя в руки. — Только что сообщили об этом со станции Перевальской. Нужно действовать немедленно. Прощу вас помочь мне. Необходимо предупредить всех об опасности. Я закрою семафор и не пущу поезд на станцию. Но если он взорвется даже не доезжая до станции, все равно беда будет немалая.

— Что же я должна делать?

— Поднимите рабочих в бараках и уведите их за холмы. Бараки ведь в конце станции, как раз за входным семафором.

— Значит, если там взорвется поезд…

— Да, да! — нетерпеливо прервал ее дежурный. — Именно поэтому нужно выводить их из бараков как можно скорее!

— Хорошо, я сделаю это! — решительно проговорила Ольга.

Она почувствовала вдруг необыкновенный прилив сил и уже собиралась выбежать из конторы дежурного по станции, но Грачев торопливым жестом остановил ее:

— Минуточку, Ольга Васильевна! Я пошлю с вами Ерохина. Он предупредит поездную бригаду об опасности. Они ведь не знают еще, что поезд заминирован… Ерохин! — повернулся Грачев к оператору, молодому человеку, настороженно прислушивавшемуся к разговору дежурного с Беловой. — Понятно вам, что от вас требуется?

— Так точно, товарищ Грачев!

— Действуйте!

Ольга и Ерохин почти одновременно вышли из конторы дежурного. До входного семафора было еще довольно далеко, но они не выдержали и побежали вдоль пути, прыгая со шпалы на шпалу.

Они пробежали уже значительную часть расстояния и приближались к семафору, когда крыло его тяжело опустилось, будто простреленное кем-то живое крыло смертельно раненной птицы. И как раз в это время из-за холмов вынырнул паровоз Шатрова с еще не потушенным прожектором и каким-то лихорадочным блеском буферных сигнальных огней.

— Знаете что, товарищ Ерохин, — Ольга остановилась на мгновение и схватила оператора за руку: — паровозную бригаду предупрежу я сама, а вы бегите к баракам!

Ерохин не стал возражать, решив, что девушка устала и не может бежать дальше.

— Хорошо! — поспешно ответил он. — Предупредите их, а я побегу спасать рабочих.

Поезд Шатрова заметно сбавил скорость и вот-вот готов был остановиться. Ольга бежала к нему, спотыкаясь и увязая в сыпучем песке. Но ее заметили с паровоза. Константин, успевший уже остановить поезд, поспешно спускался из будки машиниста ей навстречу.

Как только майор Ершов узнал от Шатрова, что поезд заминирован, он тотчас же подумал о Темирбеке и, не теряя времени, торопливо побежал к хвостовому вагону. Тревожила его и судьба Малиновкина. Темирбеку ведь не стоило большого труда перехитрить молодого, неопытного контрразведчика, и, кто знает, жив ли, теперь лейтенант?

Ершов добежал лишь до середины состава, когда поезд уже тронулся в обратный путь. У одной из тормозных площадок майор почти столкнулся с недоумевающим стрелком охраны. Спросив у него, не видел ли он Малиновкина, майор приказал ему и другим стрелкам покинуть поезд.

Но вот и хвостовой вагон, катившийся теперь в голове поезда. Запыхавшись, Ершов уже из последних сил вспрыгнул на тормозную площадку. Как он и предполагал — ни Малиновкина, ни Темирбека здесь не было. Он не обнаружил никаких следов борьбы или поспешного бегства. Лишь под маленькой скамеечкой стоял небольшой, окованный железом сундучок, какие обычно берут с собой в дорогу поездные бригады.

Но что же случилось с Малиновкиным? Куда исчез Темирбек? Спрыгнули они с поезда в пути или остались в Курганче? Связано ли их исчезновение с угрозой, нависшей над поездом, или вызвано иными причинами? Все это было пока неясно, но какая-то связь всех этих событий казалась несомненной. Разве не мог Темирбек, выполняя задание Жанбаева, заминировать поезд? Малиновкин помешал ему осуществить этот план, и Темирбек, наверно, постарался избавиться от него…

Но как же диверсанты заминировали поезд? Едва ли их устраивал взрыв в пути. Скорее всего они рассчитывали на взрыв эшелона в Большом Кургане. Ершову было известно, что станция эта забита составами с лесом, бензином, а может быть, даже и взрывчатыми веществами, широко применявшимися на строительстве дороги. Бараки рабочих, размещенные у самой станции, при взрыве должны были неминуемо пострадать. Конечно же, взрыв поезда на самой станции Большой Курган и был главной целью Жанбаева.

Но как он должен был рассчитать время? Ни ему, ни Темирбеку не было известно, когда поезд прибудет в Большой Курган. Враги могли ориентироваться лишь на какое-то средневозможное время. Расчет мог сделать Аскар Джандербеков, которому, как начальнику кондукторских бригад, было хорошо известно движение служебных поездов на участке Перевальск-Большой Курган.

Шатров привел свой поезд из Перевальска в Большой Курган почти без остановок, но такие рейсы были исключением. Значит, и взрыватель враги установили на время несколько большее, чем то, которое фактически было затрачено Шатровым. Вот почему поезд пока не взорвался. Но ведь он мог взорваться с минуты на минуту!

Где же все-таки эта проклятая мина замедленного действия?

Ершов еще раз осмотрел тормозную площадку, и тут снова внимание его привлек сундучок Темирбека. Осторожно выдвинув его из-под скамейки, майор заметил очень сложный замок в его петлях.

«А что, если мина замедленного действия в этом сундучке?» — подумал он, невольно вздрогнув всем телом.

Прижав ухо к его крышке, Ершов прислушался, но не уловил ни одного звука, так как шум колес поезда заглушал, видимо, тиканье часового механизма внутри сундучка.

Нужно было немедленно открыть замок, но чем? Ершов ощупал карманы — в них не было ничего подходящего, кроме перочинного ножа. Открыв нож, Ершов просунул лезвие в дужку одной из петель. Упругая сталь ножа слегка прогнулась, но и дужка начала медленно сворачиваться в сторону. Нужно было бы посильнее нажать на нее, но Ершов боялся шевелить сундучок, чтобы не потревожить мину.

Наконец, перекрученная несколько раз, железная петля отскочила. Майор затаив дыхание осторожно открыл крышку и тотчас же увидел коричневый грибообразный предмет, торчавший из деревянной коробки, вложенной в сундучок. Не могло быть сомнения, что это взрыватель мины замедленного действия. В коробке же, из которой он торчал, находилась, очевидно, взрывчатка.

Ершов торопливым движением вытер выступивший на лбу холодный пот и опустился перед сундучком на корточки. За время работы в разведке и контрразведке он изучил множество систем различных мин замедленного действия — и своих, отечественных, и иностранных. Взрыватель, который был теперь перед Ершовым, несколько напоминал немецкий часовой взрыватель «Feder-504» с заводом на двадцать одни сутки, но механизм его был незнакомой конструкции.

Первой мыслью Ершова было схватить сундучок с этой миной и сбросить с поезда. Но он тут же сообразил, что избежать детонации, если мина взорвется, не удастся.

Поезд между тем развил довольно значительную скорость, и телеграфные столбы по бокам тормозной площадки мелькали все чаще и чаще. Но Ершов уже ни на что не обращал внимания — все мысли и чувства его были сосредоточены только на мине. Продолжая изучать ее, он заметил вскоре на верхней части корпуса взрывателя смотровое окошко. Через застекленное отверстие его было видно колесико балансного маятника и установочный диск с красными делениями и цифрами. Нетрудно было сообразить, что цифры на дуге диска означают часы, а деления между ними — минуты.

Не дотрагиваясь до мины, Ершов торопливо принялся осматривать ее взрыватель со всех сторон. В самой верхней его части, в центре широкого ободка с рубчиками накатки, он вскоре заметил головку с красными черточками делений и цифрами от единицы до двадцати четырех. Как и в смотровом окошке, здесь находился красный треугольник. Угол его совмещался с цифрой «3». Если это было заданное время замедления механизма взрывателя, значит, до взрыва оставалось всего четверть часа. Эти пятнадцать минут составляли совсем короткий промежуток, но Ершов все же вздохнул с некоторым облегчением. Вынув платок из кармана, он вытер им лицо, мокрое от пота, и впервые осмотрелся по сторонам.

С тормозной площадки хвостового вагона была видна холмистая местность с низкорослым кустарником, подступавшим почти к самому полотну железной дороги. Выжженный солнцем и припудренный пылью балластного песка кустарник казался неживым, окаменевшим. Зато многочисленные холмы, тесно прижавшиеся друг к другу, в легком мареве утреннего тумана представлялись Ершову свернувшимися в клубок, спящими животными… Нужно было торопиться, так как с каждой минутой механизм взрывателя становился все более чувствительным к сотрясению. Но где же предохранитель взрывателя? Ершов знал, что при обезвреживании мин замедленного действия необходимо прежде всего остановить часовой механизм. В немецком взрывателе «Feder-504» это делалось просто: нижнее подвижное кольцо на уширенной части его корпуса перемещалось несколько вправо.

Есть ли тут такое кольцо?

Ершов еще раз осмотрел корпус взрывателя. Вот чуть пониже верхнего заводного ободка видны рубчики второго, поменьше размером. Может быть, поворот именно этого ободка остановит часовой механизм?

Ершов осторожно дотронулся до корпуса взрывателя, но тотчас же отдернул руку. А что, если это не то кольцо и поворот его только ускорит взрыв?…

Поглощенный тревожными мыслями, майор не почувствовал, что поезд стал постепенно уменьшать скорость. Он заметил это лишь тогда, когда эшелон совсем остановился. Рисковать теперь было не к чему. Майор мгновенно выпрямился, почувствовав, как от неудобного сидения на корточках закололо ноги тысячью иголок.

Сундучок Темирбека был теперь у него в руках. Нужно спуститься поскорее с тормозной площадки на железнодорожное полотно, а ноги стали будто чужими… Но вот он ступил наконец на зыбкий песок дорожного балласта. А еще несколько секунд спустя сундучок Темирбека находился уже за кюветом, и взрыв его не угрожал теперь даже полотну железной дороги.

Вот тут-то и увидел майор Ершов, как, отцепив паровоз от состава, бежит к паровозной будке помощник Шатрова Федор Рябов. И майор, теперь уже совсем легко, почти как в детстве, побежал к нему по обочине дорожного полотна, оглашая воздух радостным криком:

— Рябов! Шатров!..

Сообщив дежурному по станции о замысле Шатрова, Ольга снова вернулась к входному семафору, не отдавая себе отчета, зачем она это делает. Она чувствовала неприятную, томящую слабость во всем теле и, отойдя немного в сторону от рельсов, медленно опустилась на обочину железнодорожного полотна.

Где-то там, за холмами, похожими на верблюжьи горбы, человек, который, как она чувствовала теперь, был для нее самым дорогим на свете, угонял прочь от стройки, от людей, проживающих здесь, от нее, Ольги, смертоносный груз взрывчатки, каждое мгновение готовой взлететь на воздух и превратить в пепел поезд и все живое вокруг на десятки метров.

Ольга сидела несколько минут с плотно закрытыми глазами, а когда открыла их, все расплылось вокруг от слез. Никогда еще не было ей так тяжело и страшно… Поднявшись с насыпи, Ольга решила вернуться на станцию… Но тут вдруг за холмом, на который она так упорно смотрела, раздался сначала чуть слышный, а затем все более крепнущий, почти торжественный звук паровозного свистка.

Ольга вздрогнула: «Поезд Кости?…»

Приложив руку к глазам, она попыталась разглядеть далекие очертания паровоза. Она не думала в это мгновение, почему возвращается назад заминированный поезд, почему он до сих пор не взорвался. Ей было ясно лишь одно: раз это поезд Кости, значит, Костя жив!

Как только поезд показался из-за холмов, Ольга бросилась ему навстречу, хотя он был еще очень далеко. И только тут возникла тревожная мысль:

«Как же это он не взорвался? Почему они снова везут этот страшный груз на станцию?…»

Девушка остановилась в замешательстве.

«Может быть, поезд не заминирован вовсе? Или паровозная бригада совсем потеряла голову от страха, и обреченный эшелон панически мечется по перегону?…»

Но нет. Так могло случиться с кем угодно, но только не с Константином. Этот человек не потерял бы голову от страха.

Ольга совершенно отчетливо представила себе его побледневшее лицо с круто сведенными бровями, крепко стиснутые зубы, руку, сжавшую кран машиниста, напружинившееся, мускулистое тело, готовое к любому стремительному движению, и ей вдруг нестерпимо захотелось быть с ним рядом, чтобы вместе встретить опасность. Она снова устремилась навстречу поезду, который теперь уже сбавлял скорость, приближаясь к закрытому семафору.

Константин, высунувшись из окна, первым заметил Ольгу. Это казалось невероятным. Но он тут же, как бы в подтверждение, услышал голос Федора:

— Смотри-ка, Костя!.. Ольга!

Константин еще сбавил ход поезда. Теперь он шел совсем медленно, вот-вот готовый остановиться. Но прежде чем он остановился, Ольга крепко схватилась за поручни лесенки и быстро стала взбираться на паровоз. Федор поспешно протянул к ней руки, чтобы помочь, но она, будто не замечая его, шагнула к Константину и, не удерживая неожиданно хлынувших слез, бросилась к нему и порывисто обняла.

— Спасибо, спасибо вам, дорогие!.. — шептала она, а слезы все текли и текли по ее щекам.

— Вот кого нужно поблагодарить! — взволнованно проговорил Федор, повернувшись к смущенно улыбавшемуся майору Ершову. — Это он спас поезд.

А Константин не отрываясь смотрел на сияющее лицо Ольги, на ее растрепавшиеся волосы, на большие ясные глаза, лучившиеся маленькими веселыми искорками счастья, и думал, что Ольга — самый лучший, самый замечательный человек на свете!..

Выглянув в окно, он увидел все еще опущенное крыло семафора и крикнул Рябову:

— Придется сообщить им, Федор, что беда миновала, а то они, пожалуй, не решатся впустить нас на станцию.

— Да, видно, они изрядно струхнули! — засмеялся Федор, радуясь, что все благополучно кончилось.

— Спешат к нам со станции, — заметил Ершов, смотревший в окно с другой стороны паровозной будки.

Теперь Шатров и сам заметил, что три человека — один впереди и два позади — бегут к поезду по шпалам.

— Это начальник станции, — сказала Ольга, вглядываясь в окно паровозной будки из-за плеча Константина.

Спустя несколько минут начальник станции и сопровождавшие его железнодорожники были уже на паровозе и с удивлением слушали рассказ Шатрова. Начальник станции был еще совсем молодым человеком и не умел сдерживать свои чувства. Он порывисто обнял всех по очереди и простодушно воскликнул:

— Ну и молодцы! Настоящие молодцы, честное слово!

И, соскочив с паровоза, по-мальчишески быстро побежал к станции. Вскоре красное крыло семафора взвилось вверх, открывая дорогу поезду, возвращающемуся чуть ли не с того света.

Константин потянул за тягу, и долгий, торжественный голос паровозного свистка до боли в ушах потряс воздух.

— Я сойду здесь, а то у вас будут неприятности, — сказала Ольга, собираясь спуститься по лесенке из будки машиниста.

— Останьтесь, Оля, — попросил ее Константин: — вы заслужили право проехать на паровозе.

И Ольга осталась. Она стала позади Константина так, чтобы не мешать ему, но видеть его неторопливые и уверенные движения, видеть его руки, безукоризненно точно управлявшие механизмами огромного, пышущего жаром, полного затаенной мощи локомотива. И Константин, не оборачиваясь, всем своим существом ощущал ее позади себя и готов был вести свой поезд с любым грузом, на любые подъемы, через любые испытания.

Он никогда еще не чувствовал себя таким сильным, таким бесстрашным и таким нужным своей Родине.

А майор Ершов стоял в это время в дверях паровозной будки, крепко схватившись за поручни, и тоже взволнованно думал.

Он думал о просчете врагов, об их наивной надежде на легкую удачу. Враги надеялись, что бороться с ними будут одни только контрразведчики и, если удастся перехитрить контрразведчиков, можно будет праздновать победу.

А на деле все оказалось не так-то просто. Даже если бы спасовал офицер контрразведки майор Ершов, если бы его обманули, ввели в заблуждение враги, все равно рядовые советские люди — железнодорожники Шатров и Рябов не дали бы им осуществить своих замыслов. Они, может быть, не смогли бы помешать взрыву всего эшелона, но зато уж непременно спасли бы станцию, людей, работающих на строительстве железной дороги, свой паровоз и самих себя.

Сознание своей близости с этими людьми, со своим народом, наполнило теплотой сердце майора, и он почувствовал себя увереннее, чем когда-либо.

Теперь ему казалось, что у него гораздо больше сил для борьбы с Призраком.

Спрыгнув с поезда, лейтенант Малиновкин осмотрелся по сторонам. Неподалеку виднелся последний вагон стоящего на станции состава. Людей поблизости не было.

Решив никому пока не выдавать своего присутствия, лейтенант поспешно взобрался в вагон, дверь которого была слегка отодвинута.

Вагон был пустой. Вторая его дверь тоже оказалась приоткрытой. Через ее просвет Малиновкин стал внимательно осматривать станцию. На асфальтированной платформе, примыкавшей к станционным строениям — трем небольшим стандартным домикам, — он увидел сержанта железнодорожной милиции. Чуть подальше шагал какой-то железнодорожник с зажженным фонарем в руках.

За станцией сразу же начиналась степь, голая, пустынная, просматривающаяся на большом пространстве. С другой стороны вагона, в котором сидел Малиновкин, на третьем станционном пути, стоял еще один состав с порожними вагонами и платформами, а за ним простиралась такая же степь, поросшая низкорослыми травами да видневшимися кое-где белыми пятнами ковыля.

«В степь этот мерзавец не пойдет, конечно, — решил Малиновкин. — Но что же он тогда предпримет?…»

Малиновкин попробовал представить себе, что стал бы делать он сам на месте Темирбека. Уйти в степь — опасно; попробовать пешком добраться до соседней станции — рискованно. Оставалось, значит, только одно — притаиться в одном из вагонов и ждать, когда состав отправят в Перевальск. Размышляя таким образом, Малиновкин снова стал осматривать станцию и вдруг заметил, что два путевых рабочих устанавливают на рельсы легкую автодрезину. Тотчас же возникла мысль: а не попытается ли Темирбек воспользоваться этой автодрезиной? В его положении это был ведь единственный шанс на спасение. Быстро выбравшись из вагона, Малиновкин расстегнул кобуру пистолета и, переложив оружие в карман брюк, осторожно двинулся к железнодорожникам, держась в тени вагонов. Они уже установили дрезину на рельсы и заводили мотор. Со станционной платформы кто-то — дежурный или сам начальник станции — подал им сигнал: очевидно, разрешение на выезд.

Малиновкин подошел теперь к дрезине так близко, что мог слышать разговор железнодорожников.

— Ну что — двинемся, пожалуй? — проговорил один из них.

— Двинемся, — ответил другой, голос которого показался Малиновкину знакомым.

И в это время громко и торопливо зарокотал мотор, а еще через мгновение дрезина дрогнула и покатилась в сторону Большого Кургана. Но тут один из железнодорожников, лица которого Малиновкин до сих пор не видел, обернулся, чтобы поправить свисавший плащ, и лейтенант тотчас же узнал в нем Темирбека.

— Стой, стой! — срывающимся голосом закричал Малиновкин и, выхватив пистолет, побежал к дрезине.

Теперь обернулся и второй железнодорожник. Увидев оружие в руках лейтенанта, он остановил дрезину. На шум, поднятый Малиновкиным, из станционного здания выглянул сержант железнодорожной милиции и, придерживая рукой шашку, поспешил к месту происшествия.

Лейтенант подбежал тем временем к дрезине и схватил Темирбека за шиворот.

— Ага, мерзавец, попался! — торжествующе воскликнул он, хотя спокойствие Темирбека его несколько обескуражило.

Хвостовой кондуктор смотрел на него недоуменно и не делал ни малейшей попытки вырваться.

— Ты зачем меня хватаешь? — изумился он. — От поезда я отстал — это верно. Живот, понимаешь, схватило вдруг… А поезд ушел. Догонять теперь надо.

— Ладно, хватит комедию ломать! — все еще не выпуская Темирбека из рук, проговорил Малиновкин, хотя в голосе его уже не было прежней уверенности.

— Верно говорит человек, — вступился за Темирбека второй железнодорожник. — Я — помощник дорожного мастера Рахманов. Подтверждаю, что Темирбек действительно кондуктором ездит. А за то, что от поезда отстал, ему и без вас всыплют. Попросился он, чтобы в Большой Курган подвезли — я и взял его, потому как человек знакомый.

— А вы сами кто будете? — строго обратился к Малиновкину сержант.

Малиновкин молча протянул ему свое удостоверение. Сержант внимательно прочитал его и возвратил лейтенанту, приложив руку к козырьку фуражки. К дрезине подошел начальник станции.

— В чем дело? — спросил он, хмурясь и строго посматривая на сержанта.

— Видите ли, — повернулся к нему Малиновкин, выпустив наконец Темирбека: — этот человек сбежал с поезда при очень подозрительных обстоятельствах.

— Как — сбежал? — закричал Темирбек, выпучив глаза. — Что он говорит такое, товарищ начальник? Я отстал. Пусть меня к главному кондуктору отправят, к товарищу Бейсамбаеву. Все ему объясню!

— Ну хорошо, — решил Малиновкин. — Садитесь, поедем! Разберемся во всем на месте. Можем мы поехать сейчас в Большой Курган, товарищ начальник станции?

— Доедете сначала до Абайской, а когда поезд Шатрова будет в Большом Кургане, вас тоже туда пропустят.

— Включайте мотор, товарищ Рахманов, — кивнул Малиновкин помощнику дорожного мастера и уселся на скамеечку дрезины рядом с Темирбеком.

«Черт его знает, этого Темирбека, — думал он дорогой, когда дрезина выкатилась уже за пределы станции, — может быть, этот остолоп и в самом деле просто так отстал от поезда?…»

Темирбек между тем совершенно успокоился и даже начал подремывать.

Дрезина развила бешеную скорость. Она шла теперь по крутой насыпи, у подножия которой рос густой, сизоватый кустарник.

Малиновкин, то и дело скашивая глаза в сторону Темирбека, заметил вскоре, что тот начал ритмично подергивать носом, видимо, похрапывая…

Но вот легкая, малоустойчивая дрезина неожиданно подпрыгнула на неровности пути или на месте стыка рельсов, и Темирбек, свалившись на обочину, кубарем покатился вниз по крутому откосу насыпи. Не раздумывая ни секунды, Малиновкин прыгнул за ним следом.

Рахманов тотчас же выключил мотор, но разогнавшаяся дрезина по инерции прокатилась еще некоторое время, прежде чем удалось ее остановить. Темирбек и Малиновкин тем временем скатились уже к основанию откоса, и их не видно было среди густо растущего там кустарника.

Осторожно спускаясь с крутой насыпи, Рахманов увидел длинные ноги Малиновкина, неуклюже торчавшие из ближайших кустов. Встревоженный Рахманов поспешно раздвинул пыльные, цепкие ветви. Лейтенант лежал навзничь. Лицо его было бледно, левый висок в крови, глаза закрыты.

— Ах ты, беда какая! — растерянно проговорил Рахманов, торопливо доставая платок. Приложив его к виску Малиновкина, он осторожно стал вытирать кровь.

Лейтенант негромко застонал и с усилием открыл глаза.

— Рахманов… — чуть слышно произнес он и сделал попытку приподняться, но снова со стоном опустился на землю.

— Что с вами?… Обо что вы так ударились? — спросил Рахманов, не зная, чем помочь Малиновкину.

— Об камень какой-то. Страшная боль в голове… — снова закрыв глаза и прижав руку ко лбу, ответил лейтенант. — Но вы оставьте меня пока тут. Я полежу немного… может быть, пройдет. А Темирбека не видно?

Рахманов стал торопливо обшаривать кусты.

— Прямо как сквозь землю провалился! — растерянно проговорил помощник дорожного мастера.

— Ладно, не ищите, — остановил его Малиновкин. — Сбежал, мерзавец!.. Дрезина у вас в порядке? Ну, тогда поспешите на станцию. Этот Темирбек натворил, видно, что-то… Мину, наверно, подложил. Скажите начальнику станции, чтобы он в Большой Курган сообщил, что к ним идет заминированный поезд.

— А вы как же?

— Со мной некогда сейчас возиться… После приедете. Каждая минута дорога!

На станцию Абайскую майор Ершов прибыл с резервным паровозом, возвращавшимся из Большого Кургана в Перевальск. Лейтенант Малиновкин встретил Ершова на станционной платформе. Голова его была так тщательно забинтована, что фуражка не налезала и ее приходилось держать в руке.

— Ловко меня обставил этот мерзавец! — смущенно проговорил Малиновкин, протягивая майору руку.

— Ничего, ничего, Митя, — выслушав лейтенанта, дружески похлопал его по плечу Ершов. — Всякое бывает. Давайте-ка, однако, зайдем куда-нибудь.

— К начальнику станции можно.

Показывая дорогу, Малиновкин пошел вперед, слегка прихрамывая на левую ногу.

— Ну, что же вы предприняли для поимки Темирбека? — спросил Ершов, как только они вошли в помещение начальника станции.

— Да я, собственно говоря, почти ничего и не предпринял, — смутился Малиновкин. — Полчаса почти пришлось пролежать под откосом железной дороги, пока снова смог двигаться. А железнодорожники тем временем обшарили все окрестности вокруг Абайской. В кустарнике они слышали стрекот какого-то мотоцикла, кричали, чтобы водитель остановился, но в ответ на это он лишь прибавил газа. Тогда стрелок железнодорожной охраны из винтовки, а начальник станции из своего охотничьего ружья несколько раз выстрелили по кустам, но, видимо, промахнулись.

— Ну, а сколько же на этом мотоцикле было человек? — нетерпеливо спросил Ершов.

— Тут ведь за станцией такой кустарник, Андрей Николаевич, — лес настоящий. Положительно ничего разглядеть нельзя. Так и осталось неизвестным — был там один Темирбек или и Жанбаев тоже.

Майор молчал. Он обдумывал создавшееся положение. Картина была малоутешительная.

— Похоже, что все придется начинать сначала… — задумчиво проговорил он.

— Почему же, Андрей Николаевич? — удивился Малиновкин. — Жанбаев дал вам новую явку. Он туда и явится. Больше некуда: Аскар Джандербеков арестован, Габдулла — тоже. Один ход Жанбаеву остается — к Арбузову в Аксакальск.

— Интересную вы картину нарисовали, — рассмеялся Ершов. — Вроде шахматной задачи: ходят белые и на втором ходу делают мат. Недурно было бы, конечно… Только вы опять, дорогой мой, забыли, что противник у нас не такой уж простачок. Сам в капкан не полезет.

— А что же ему делать остается? — пожал плечами Малиновкин. — Куда податься? Где переждать тревожное время?

— Пока у него есть мотоцикл и рация, он еще может маневрировать.

— А вы думаете, что это именно он поджидал Темирбека со своим мотоциклом в Абайской?

— Вне всяких сомнений. Они, видимо, заранее условились, что именно там, на предпоследней станции, Темирбек сбежит с заминированного поезда. Но Темирбеку пришлось сбежать раньше, так как в Курганче он узнал, что поезд пойдет дальше без остановок.

— А на кой черт ему вообще теперь этот Темирбек?

— А от кого же он узнает, поставлена ли на поезд мина? До Большого Кургана ему на своем мотоцикле не пробраться. От Абайской туда пока лишь один путь — по железной дороге.

— Да, пожалуй, так оно все и есть… — задумчиво проговорил Малиновкин, поправляя на голове бинт. — Только одной уверенности, что поезд заминирован, ему ведь мало. Нужно знать еще — взорвется он или нет.

— Ну, об этом-то он и без специального донесения узнал бы. Взрыв целого состава аммонита — это, дорогой мой, явление, подобное настоящему землетрясению. Оно само бы дало о себе знать.

— Выходит, что Жанбаеву теперь известно, что такого землетрясения не произошло! — оживился Малиновкин. — Выходит тогда, что не нам, а знаменитому Призраку нужно все начинать сначала. И уж хочет он или не хочет, а связь со своим «помощником» Таиром Мухтаровым ему придется поддерживать.

До Аксакальска Ершов добрался только к четырем часам дня. Разыскав Джамбульскую улицу, он постучался в двери дома номер двадцать один и спросил Арбузова.

— Я и буду Арбузовым, — ответил ему рыжеволосый мужчина средних лет, в гимнастерке военного покроя.

— Очень приятно! — любезно поздоровался Ершов. — А я Мухтаров Таир Александрович. Привет вам привез от Жанбаева.

Ничто не изменилось на сухощавом, невыразительном лице Арбузова. Слегка припухшие, будто заспанные глаза его смотрели по-прежнему равнодушно. Ершов подумал было, что он не туда попал, но хозяин, так и не изменив выражения лица, проговорил вдруг:

— Прошу вас, Таир Александрович, заходите, пожалуйста!

Распахнув перед Ершовым двери, он провел его в небольшую комнату с единственным окном, выходящим во двор. В комнате у окна стоял маленький столик, у стены — диван и два стула. Никакой другой мебели не было.

— Устраивайтесь тут, — все тем же равнодушным голосом проговорил Арбузов. — Я выходной сегодня и весь день буду дома. Если что понадобится, позовите.

Ершов поставил на стол свой чемодан с рацией и посмотрел на часы. Было половина пятого, а в пять у него должен был состояться разговор с Малиновкиным. Лейтенанта он оставил в Перевальске, условившись связываться с ним по радио через каждый час.

Без пяти минут пять Ершов закрыл дверь своей комнаты на крючок и развернул рацию.

Ровно в пять часов Малиновкин подал свои позывные. Ершов отозвался и вскоре принял следующее шифрованное донесение:

«Шофер грузовой колхозной машины Шарипов сообщил начальнику Абайского отделения госбезопасности, что в восемь часов утра его машину остановил на дороге подозрительный мужчина со следами крови на одежде и стал просить бензин. Шарипов ответил ему отказом. Тогда неизвестный выхватил пистолет и выстрелил в шофера. Раненому Шарипову удалось, однако, включить скорость и удрать. Начальник. Абайского отделения госбезопасности тотчас же выслал на место происшествия отряд мотоциклистов. Они прочесали весь район, но ничего подозрительного не обнаружили. На всякий случай в районе происшествия дежурят теперь два мотоциклиста. Случай этот произошел в двадцати пяти километрах от станции Абайской. Полагаю, что нападение на Шарипова совершил либо Темирбек, либо сам Жанбаев».

«Да, может быть, это и в самом деле кто-нибудь из них… — размышлял майор Ершов, задумчиво прохаживаясь по комнате. — Но зачем им бензин понадобился? Не могло же случиться, чтобы бак их машины случайно оказался незаправленным? Разве мог допустить подобную небрежность такой осторожный и опытный человек, как Жанбаев? Но в чем же дело тогда?»

В шесть часов Малиновкин снова связался с Ершовым, но ничего интересного майору не сообщил.

Новые известия поступили только в восемь часов вечера. Малиновкин докладывал, что радистам Перевальского отделения госбезопасности удалось перехватить радиопередачу, зашифрованную текстом стихотворения Эдгара По. Видимо, это было донесение Жанбаева своему резиденту:

«В Абайске меня обстреляли. Легко ранили в руку. Поврежден также бак с горючим. Достать бензин не удалось. Мотоцикл теперь бесполезен. Придется бросить из-за этого рацию. Оставаться на участке железной дороги Перевальск-Большой Курган рискованно. Повсюду рыщут мотоциклисты. Жду ваших указаний».

Что ответил Жанбаеву резидент, принять не удалось. Помешали раскаты начавшейся грозы. Однако начальник Перевальского отделения госбезопасности тотчас же отдал распоряжение — тщательно прочесать лесистую местность в районе Абайска. В результате удалось обнаружить поврежденный мотоцикл и, видимо, умышленно выведенную из строя рацию.

По-прежнему оставалось неизвестным — совсем скрылся Жанбаев или он свяжется еще с Ершовым-Мухтаровым?

Ершов понимал, что нужно немедленно предпринять что-то, но что? Сейчас все решала находчивость. Ведь Жанбаев может исчезнуть бесследно. Все зависело от того, какое приказание получил он от своего резидента.

Вот уже четверть часа ходил Ершов по комнате, не зная, что предпринять. Встреча с начальником Аксакальского отделения госбезопасности подполковником Ибрагимовым могла привлечь внимание Арбузова, а Ершов не хотел до поры до времени настораживать его. О том, что сам Арбузов сможет предпринять что-нибудь, он не беспокоился: подполковник Ибрагимов поручил своим сотрудникам тщательно следить за его домом. Достаточно было Ершову подать условный сигнал, и Арбузов будет арестован при малейшей попытке к бегству.

Главная забота теперь заключалась в том, чтобы выловить самого Жанбаева.

В девять часов вечера Малиновкин сообщил новые сведения. Оказалось, что перевальский радиолюбитель-коротковолновик Касымов принял своей радиостанцией весь секретный разговор Жанбаева с его резидентом. Он долгие годы работал над усовершенствованием коротковолновых радиостанций и сконструировал такой аппарат, который мог вести прием и передачу в любую погоду. Придя к выводу, что принятая им передача носит секретный характер, он тотчас же сообщил все записанные им радиотелеграфные сигналы органам госбезопасности.

Эти сведения, во-первых, подтвердили текст, расшифрованный Малиновкиным, во-вторых, содержали ответ резидента Жанбаеву. Ответ этот был таков:

«Плохо слышу вас. Повторите донесение».

Но и Жанбаев, очевидно, ничего не мог разобрать из ответа резидента.

«Гроза мешает передаче…» — радировал он.

Разговор этот шел уже открытым текстом на английском языке. Кончался он тем, что резидент приказал Жанбаеву быть на приеме в час ночи, как обычно. Принял это распоряжение Жанбаев или не принял, оставалось неизвестным. Однако на этом радиосеанс тайных агентов окончился. Последние же слова резидента: «как обычно» — свидетельствовали о том, что радиосеанс в час ночи был у них ежедневно. Жанбаев, следовательно, знает об этом и, очевидно, постарается во что бы то ни стало связаться ночью со своим резидентом. А поскольку он вынужден был бросить свою рацию, значит, явится сюда, к Арбузову, чтобы воспользоваться радиостанцией Ершова-Мухтарова.

Придя к такому заключению, майор Ершов приказал Малиновкину срочно прибыть в Аксакальск и, связавшись с местными органами госбезопасности, усилить засаду вокруг дома Арбузова.

Прибытия Малиновкина следовало ожидать не раньше, как через час. За это время нужно было обезопасить себя от Арбузова: он мог подать сигнал Жанбаеву.

А на улице было уже совсем темно, но Ершов все еще не зажигал света. Впотьмах он нащупал рацию и, включив ее, связался с подполковником Ибрагимовым, радист которого по просьбе Ершова находился теперь на пятиминутном приеме каждые четверть часа.

«Как только Арбузов выйдет из дома — возьмите его», — радировал Ершов Ибрагимову.

Выключив рацию, майор вышел из своей комнаты и позвал Арбузова.

— Я только что связался по радио с Жанбаевым, — сказал ему Ершов. — Вам нужно будет встретить его на вокзале. Знаете вы его в лицо?

— Нет, не знаю, — равнодушно отозвался Арбузов.

— Это, впрочем, не имеет значения. Вы возьмете такси и ровно в одиннадцать будете ждать его на углу Железнодорожной и Советской. Он подойдет к машине и спросит: «Вы, случайно, не из промартели «Заря Востока»?» Ответьте на это: «А вы, случайно, не товарищ Каныш?» И если все произойдет именно так — возьмите его в вашу машину и везите сюда.

— Слушаюсь, — коротко ответил Арбузов и не спеша стал одеваться.

Когда он вышел, Ершов зажег свет в своей комнате. Это было сигналом местным оперативным работникам госбезопасности. Они должны были дать возможность Арбузову уйти подальше от дома и там арестовать его, не привлекая ничьего внимания.

Томительно тянулось время. Наверно, Малиновкин прибыл уже в Аксакальск и находился теперь где-нибудь поблизости от дома Арбузова (лейтенанта должны были доставить в Аксакальск самолетом). Входить ему в дом Ершов не разрешал: Жанбаев мог бродить где-нибудь поблизости, высматривая, насколько безопасно будет войти в дом своего сообщника.

Ровно в полночь Ершов включил рацию и настроился на волну, на которой обычно поддерживал связь с Жанбаевым. Хотя было очевидно, что Жанбаев сегодня не свяжется с ним по радио, он все же пробыл на приеме около пятнадцати минут. А стрелка часов все двигалась вперед, и до условленного часа оставались уже считанные минуты. Вдруг негромко, но довольно решительно кто-то постучался в окно.

Ершов подошел к дверям и, не открывая их, спросил:

— Кто там?

— Товарищ Арбузов тут живет? — услышал он приглушенный голос.

— Тут, — ответил Ершов, инстинктивным движением нащупывая пистолет в заднем кармане брюк.

— Я от Жанбаева, — продолжал тот же голос. — Мне поручено передать вам письмо и привет от него.

— Входите, пожалуйста, — проговорил Ершов и торопливо открыл дверь.

На улице и в коридоре было так темно, что майор не мог разглядеть, кто стоял перед ним. А посланец от Жанбаева (или, может быть, сам Жанбаев) поспешно вошел в коридор и спросил:

— Вы — Мухтаров?

— Так точно, — ответил Ершов, чувствуя, как учащеннее стало стучать его сердце.

— Погасите свет во всем доме и проводите меня поскорее к радиостанции.

Ершов вошел в дом первым и потушил свет. Затем он провел ночного гостя в комнату, в которой стояла рация, и прикрыл за ним дверь. Спустя некоторое время за дверью послышался глухой торопливый стук ключа радиотелеграфа.

Ершов тотчас же поспешил к входным дверям, которые он оставил открытыми. Осветив карманным фонарем коридор, майор увидел Малиновкина.

— Весь дом надежно окружен, Андрей Николаевич… — срывающимся от волнения шепотом доложил лейтенант.

— Поставьте людей у всех окон! — приказал Ершов. — Сами идите во двор и станьте у среднего окна. Два человека пусть осторожно войдут со мной в дом.

Когда Ершов вернулся в комнату, за закрытой дверью все еще раздавался стук радиотелеграфного ключа. Лишь спустя десять минут щелкнули контакты выключателей рации — и все стихло.

— Мухтаров! — раздался повелительный голос. Майор торопливо вошел в комнату и стал возле выключателя.

— Я сейчас должен уйти, Мухтаров… — продолжал все тот же голос.

Но Ершов, не дав ему договорить, быстро повернул выключатель.

— Нет, никуда вы не уйдете, господин Призрак! — проговорил он громко.

В ярком свете электричества Ершов увидел перед собой средних лет мужчину, одетого в казахский национальный костюм, и тотчас же узнал в нем Темирбека, хотя внешне это был уже совсем другой человек: исчезло прежнее угрюмое выражение лица, выпрямилась сутулая спина, расправились плечи. Неузнаваемо изменился и голос, но для Ершова не было теперь никаких сомнений, что Темирбек и Жанбаев — одно и то же лицо. Да он и не очень удивился этому. С тех пор как стало известно, что Темирбек поставил мину на тормозной площадке поезда с аммонитом, он допускал такую возможность.

Жанбаев же, казалось, растерялся на какую-то долю секунды. Но в следующее мгновение неуловимо быстрым движением вскочил на подоконник и, прикрыв лицо полой широкого халата, высадил плечом оконную раму. Со звоном посыпались во двор осколки стекла, и тотчас же раздался звонкий голос Малиновкина:

— Стой, мерзавец! Теперь-то ты никуда не ускользнешь от нас, хоть ты и Призрак!..