— Вы уверены, что он появится сегодня? — с нетерпением спросила Энди Малоун и заерзала на барном стуле. Эта конструкция совершенно не заслуживала манящего звания мягкого табурета: под красным дерматином скрывалось что-то твердое и шероховатое.

— Ясное дело, не уверен, — сказал Гейб Сандерс, владелец и шеф-повар «Закусочной чили Гейба», протирая грубым муслиновым полотенцем краешек чистой, но видавшей виды кофейной чашки. — Все, что я знаю, так это то, что он может прийти. Но это не значит, что это обязательно случится, понимаешь? Скорее всего он сделает то, что, черт побери, ему захочется сделать, — осклабился Гейб.

Адреналин разлился по венам, профессиональные инстинкты в предвкушении долгожданной добычи пришли в боевую готовность, в своем возбуждении Энди даже позабыла о жестком сиденье барного стула. Она понимала, что лучше не привлекать к себе внимания посетителей и не выказывать слишком много интереса к своему информатору: в любой момент Гейб Сандерс мог понять, что она за птица, и прекратить отвечать на вопросы.

— Вот как? — Она сделала маленький глоток холодного чая из красного пластикового стаканчика, в котором из-за обилия сахара и льда ложка стояла вертикально. — Мистер Рэтлиф кажется вам импульсивным? — В тот самый момент, когда вопрос вырвался у нее, она поняла, что Гейб насторожился. Он прекратил полировать безнадежно потемневшую эмаль кофейной чашки, нахмурил кустистые брови, а его проницательный взгляд стал гораздо менее дружелюбным.

— С чего это ты задаешь столько вопросов о Лайоне Рэтлифе, а?

Объяснение пришлось придумывать на ходу. Энди наклонилась вперед, приняв, как она надеялась, доверительную позу, и заговорщицки зашептала:

— В университете у меня была подружка из этих мест, она рассказывала мне про мужчину, который живет на огромном ранчо и разъезжает на серебристом «Эльдорадо». Мне тогда казалось, что описывает настоящего киногероя.

Гейб испытующе смотрел на нее, и ее уверенность стала медленно таять. Его ироничный взгляд прямо говорил о том, что она не так молода, чтобы быть студенткой, и он раскусил ее уловку.

— Кто она?

Совершенно обескураженная сначала проницательностью Гейба, а теперь и его вопросом, Энди, запинаясь, переспросила:

— Она… Кто она?

— Как зовут твою подружку? Возможно, я ее знаю. Я готовлю здесь чили и бургеры с сорок седьмого, так что знаю почти все семьи в Кервилле.

— О, тогда вы вряд ли встречали… эээ… Карлу. Она вообще-то из Сан-Антонио, а сюда приезжала только летом повидать кузенов… ну, что-то вроде того. — Энди потянулась за стаканом и сделала большой глоток, как будто это был не чай, а успокоительное.

Она приехала в эти холмистые техасские края пару дней назад и все это время чувствовала себя не в своей тарелке. Осторожные, вежливые расспросы, которые обычно открывали ей закрытые для других двери, здесь ничем не помогли. Казалось, жители Кервилла защищали Лайона Рэтлифа и его затворника-отца — главную цель Энди.

Генерал Майкл Рэтлиф был последним оставшимся в живых генералом — участником Второй мировой войны. Она поклялась взять у него интервью для своего телешоу. И если отрывочные сообщения о его ухудшающемся здоровье были правдой, Энди нужно было спешить. Между тем ее поездка пока что не дала и проблеска надежды на свершение задуманного.

Гейб Сандерс стал теперь так же сдержан и скуп на слова, как все, с кем она сталкивалась до него. Девушка решительно приподняла подбородок, при этом на ее приятном, сердцевидной формы лице появилась обворожительная улыбка. Глаза цвета виски игриво блестели.

— Мистер Сандерс, не будете ли вы так добры добавить кусочек лайма в мой чай?

— Как насчет лимона? Подойдет? — заметно смутившись от произошедшей перемены, спросил Гейб.

— Отлично, спасибо. — Уверенность вернулась к ней, она изящным жестом откинула назад прядь золотисто-каштановых волос.

Энди использовала свою привлекательность, чтобы выудить информацию, только в самых крайних случаях. Такие приемы бесили ее. Она предпочла бы общаться с источниками с той прямотой, которую позволяют себе мужчины-репортеры. Однако в случае необходимости она не чуралась пользоваться своим преимуществом: если кто-то находит ее необычную внешность интересной, почему бы не полюбезничать. Отец, обладавший некоторыми поэтическим задатками, однажды сравнил ее с десертом из ванильного мороженого с «Амаретто», политым карамельным соусом.

— Спасибо, — повторила она, когда Гейб вернулся с двумя дольками лимона на блюдечке.

Она выжала лимонный сок в стакан с чаем, чтобы хоть как-то разбавить переслащенный напиток, больше напоминавший сироп.

— Ты ведь не из здешних, да?

Она почувствовала искушение солгать, однако вдруг поняла, что с шутками пора кончать.

— Нет. Сейчас я живу в Нэшвиле, а выросла в Индиане.

— Нэшвил? Вы случаем не в «Гранд Оле Опри»[1] работаете?

Она засмеялась и покачала головой:

— Нет, я работаю на независимый кабельный телеканал.

— Кабельный? — Брови Гейба подскочили вверх, и Энди подумала, что это, пожалуй, самая выразительная часть его лица. — Вы что, телезвезда? Вас можно увидеть по телику?

— Иногда. У меня свое телешоу, которое транслируют во всех штатах. Я беру интервью у разных людей.

— Интервью? — он посмотрел ей за плечо, оглядывая зал с посетителями, как будто ища кого-то, у кого она могла бы взять интервью. Внезапно глаза его засветились догадкой, и он снова обратил к ней взгляд:

— Ты же не думаешь просить Лайона об интервью с его папочкой, а?

— Вообще-то думаю…

— Не было никакой подруги из университета, а? — спросил он, пристально поглядев на Энди с минуту.

— Нет, — сказала она, твердо и спокойно встретив его взгляд.

— Так я и думал.

В голосе Гейба не было осуждения.

— Вы считаете, что мистер Рэтлиф мне откажет?

— Да это уж как пить дать, откажет. Но мы это сейчас выясним наверняка, он как раз в дверях.

Взгляд Энди остановился на влажном круге, оставшемся на барной стойке от бокала с чаем. Она боялась поднять глаза, живот свело от волнения. Колокольчик на двери кафе приветственно звякнул, впуская входящего.

— Эй, Лайон, — позвал кто-то из дальнего угла.

— Лайон, — окликнул его другой голос.

— Джим, Пит, — отозвался он.

Голос у него был хриплым и глубоким. Звук коснулся ее, прошил поясницу, будто игла, вызвав мягкую дрожь, разошедшуюся волнами вдоль всего позвоночника. Она надеялась, что он выберет стул сбоку от нее и втянуть его в разговор будет несложно, однако, судя по звуку шагов, к которым она напряженно прислушивалась, он намеревался занять место в дальней части бара, за располагавшейся перпендикулярно по отношению к ней частью стойки. Краем глаза она заметила голубую рубашку. Гейб двинулся в ту сторону:

— Эй, Лайон? Что будешь? Чили?

— Не сегодня. Слишком жарко. К тому же Грэйси недавно делала чили, и мне пришлось выпить две дозы этих мерзких розовых таблеток, чтобы мой желудок пришел в норму.

— А может, проблема в «Маргарите», которую ты хлестал вместе с чили, а?

Низкий смех вырвался из груди вошедшего мужчины:

— Может быть, может быть.

Этот голос. Что за мужчина может быть обладателем такого волнующего голоса? Энди больше не могла сдерживать свое любопытство. Капитулируя, она бросила на него взгляд как раз в тот момент, когда он делал заказ:

— Я буду чизбургер.

— Сейчас принесу, — ответил Гейб.

Но Энди уже не слышала бармена: она была поглощена созерцанием Лайона Рэтлифа. Он выглядел совсем не так, как она себе представляла. Ей представлялось, что он гораздо старше. Должно быть, она так думала потому, что его отцу уже больше восьмидесяти. Значит, сын родился после войны. На вид она бы дала Лайону Рэтлифу около тридцати пяти.

Густые темные волосы лежали аккуратными волнами, на висках пряди были тронуты серебром. Черные гладкие брови изгибались над глазами, цвет которых она не могла определить с этого расстояния. Ее взгляд скользнул по его прямому римскому носу, напомнившему ей об актерах из фильмов на библейские сюжеты, а затем опустился ниже, к чувственному рту, который напомнил ей актеров из совсем других фильмов.

— Мясо, которое ты жаришь для меня, — это ведь говядина с нашего ранчо? — спросил он Гейба.

Его голос завораживал Энди. Он был звучным, но спокойным, почти тихим, так что казалось, если не будешь слушать внимательно, то пропустишь что-нибудь важное. Небольшая хрипотца придавала всему сказанному им этакий сексуальный обертон. Да, скорее все же второй тип актеров, чем первый.

— Ты еще спрашиваешь! — ответил хозяин закусочной. — Да ведь это лучшее мясо на всю округу.

Усмехнувшись, Лайон слегка откинулся назад. И в тот момент, когда он наклонился, чтобы взять бокал с водой, который перед ним поставил Гейб, его глаза случайно скользнули по лицу Энди. Еще долю секунды его взгляд следовал по заданной траектории, а затем резко вернулся к ней — уже целенаправленно. Энди почти физически ощутила, как эти серые глаза — а они оказались серыми — внимательно изучают ее. Сначала с удивлением они остановились на ее собственных глазах. Удивление было типичной реакцией для любого, кто впервые глядел в них — глаза были необычного желто-коричневого оттенка, окруженные темными густыми ресницами.

Серые глаза поднялись выше, к ее волосам. Может быть, из-за хвоста, прихваченного на затылке черепаховой заколкой, она выглядела слишком юно? Господи, неужели он подумал, будто она тридцатилетняя женщина, которая пытается молодиться? Она одернула себя: не надо сходить с ума — ее карамельные, с золотистым оттенком волосы всегда привлекают внимание. Но испарина на лбу? Мог ли он это заметить? Несмотря на Гейбову вывеску двадцатилетней давности «У нас работает кондиционер», Энди ощущала, что все ее тело покрыто липким потом. Ей казалось, что каждая ее пора, каждый нерв находятся на виду, как будто она на вскрытии в анатомическом театре, а Лайон Рэтлиф — ученый, неторопливо исследующий новый образец.

Когда его глаза остановились на ее губах, она не выдержала и отвернулась. Бокал с чаем, который она схватила в панике, чуть не выпал из ее рук еще до того, как она поднесла его ко рту. Теперь, похоже, она привлекла к себе еще больше внимания, чем прежде. Да что с ней такое! У нее тут работа, которую она должна сделать. Три дня Энди выслеживала этого человека, задавала вопросы о нем и его отце, собирала информацию буквально по крупицам, стойко переносила неотесанность местных жителей. Битых три часа она провела в насквозь провинциальном салоне красоты в надежде услышать его имя в потоке городских сплетен, раз за разом вежливо, но твердо отказываясь от перманентной завивки, которая «придаст волосам объем». Ей удалось разузнать только, что Лайон пропустил последние танцы из-за болезни отца, для ранчо закупили новые саженцы, а местный мастер маникюра — достойная последовательница маркиза де Сада.

И вот — он здесь, сидит в паре метров от нее, а она ведет себя как немой паралитик. Такое с ней впервые. Где же ее хваленая самоуверенность и хладнокровие? Ее поразительная настойчивость, позволявшая ей вытягивать ответы на любые вопросы, покинула ее. Отличавшая журналистку Малоун объективность дала трещину перед лицом этой прямой сексуальной диспозиции. Она встречалась с королями и премьер-министрами, с двумя президентами Соединенных Штатов, и ни один из них не смог ее смутить. А теперь этот… этот ковбой вваливается в затрапезную закусочную и заставляет ее трепетать от одного его взгляда.

Пытаясь снова взять ситуацию под контроль, она приподняла подбородок и открыто посмотрела на него. С тем же успехом можно было смотреть на асфальтоукладчик, чтобы его остановить. На его губах играла ухмылка, и весь его вид без всяких слов выражал примерно следующее: «Да, я слыхал о равноправии полов и нахожу эту идею интересной, но сейчас я вижу в тебе только объект вожделения, и ты ничего не сможешь с этим сделать».

Что ж, вообще-то она могла кое-что сделать. Она могла повернуть ход его мыслей в иное русло. Она сообщит ему в спокойной профессиональной манере, кто она такая и что здесь делает. Она сделает это сразу после того, как он покончит со своим чизбургером, решила Энди, глядя, как Гейб ставит перед ним тарелку.

Убивая время в ожидании, она проглядела заляпанное жирными пятнами меню, в котором за прошедшие годы, судя по всему, изменились только цены, грубо нацарапанные поверх старых. Девушка через силу сделала еще один глоток переслащенного чая и стала наблюдать, как за соседним столом мама кормила маленького сына картошкой фри: она вытирала ему рот салфеткой, однако после следующего куска над его верхней губой снова появилась красная полоска от кетчупа. Энди бездумно потрогала соусники, стоящие перед ней на железной подставке, затем вытянула из держателя четыре бумажных салфетки и протерла влажное пятно из-под своего стакана с чаем, который, казалось, не просто не кончался, но начал сам собой прибывать.

Когда наконец она решилась взглянуть на дальний конец стойки, Лайон почти закончил свой обед — он пил кофе, крепко обхватив чашку длинными тонкими пальцами, и казался совершенно поглощенным уличным движением за окном, однако, как только она соскользнула с барного стула, он резко повернулся в ее сторону. Энди улыбнулась, надеясь, что это не выглядит как дежурный девчачий флирт.

— Добрый день, — сказала она, подходя к нему и пытаясь скрыть дрожь в коленях.

Он оглядел ее с головы до ног, медленно и тщательно оценивая. В выражении его лица читалось легкое удивление вместе с нескрываемым намеком на секс. Неужели он настолько привычен к вниманию незнакомок?

— Привет.

Итак, он не намеревался облегчить ее задачу, дав какую-нибудь зацепку для разговора. Ну что ж, мистер Рэтлиф. Она сделала глубокий вдох и сказала:

— Меня зовут Андреа Малоун.

Энди не предполагала, что выражение лица может измениться настолько быстро и так значительно: его глаза под темными бровями мгновенно поблекли, сделались ледяными. Некоторое время он холодно смотрел на нее, а затем просто повернулся спиной, одарив ее панорамным видом на свои широкие плечи. Совершенно бесстрастно, будто ее здесь и не было, он продолжал пить кофе.

Энди бросила взгляд на Гейба, который был невероятно увлечен наполнением солонки, но который — она была уверена — не пропускал ни звука из их диалога. Облизнув пересохшие губы, она снова заговорила:

— Я сказала, меня зовут…

— Я знаю, кто вы такая, мисс Малоун, — он с презрением усмехнулся. — Вы из Нэшвила. Кабельная телевизионная компания «Телекс».

— Значит, вы все-таки прочли обратный адрес, хотя и отсылали мои письма назад нераспечатанными. Я правильно вас понимаю? — спросила она, как ей показалось, с вызовом.

— Вы правильно понимаете.

Он отпил кофе из чашки. Его равнодушие выводило ее из себя. Она поймала себя на мысли, что хочет выхватить кофейную чашку из рук Лайона Рэтлифа — если бы эта перспектива была физически реалистичной — и швырнуть ее в противоположную стену, просто чтобы привлечь его внимание.

Впрочем, она догадывалась, что подобная затея может кончиться телесными увечьями: Лайон буквально излучал физическую силу и внутреннюю несгибаемость, и ей совсем не хотелось его провоцировать. Она была упрямой, но не глупой.

— Мистер Рэтлиф, вы знаете…

— Я знаю, чего вы хотите. Мой ответ — нет. Мне казалось, я ясно дал это понять, после того как получил ваше первое письмо пару месяцев назад. На него я ответил. Очевидно, вы не помните содержание моего ответа, а там, в частности, было сказано, что вы можете поберечь свои силы, время, деньги и, — он с сарказмом скривил губы, — вашу новую одежду. Я никогда не разрешу вам взять интервью у моего отца для телепередачи. Я сказал это тогда и повторяю это сейчас — нет.

Он снова резко развернулся к Энди спиной. А она-то считала, что ее новые джинсы и ботинки в стиле Дикого Запада помогут ей слиться с местным колоритом. Неужели ее попытка выглядеть «своей» так бросалась в глаза? Ладно. Она совершила один промах. И да, возможно, ее поведение последние несколько дней было немного непрофессиональным, но она не намерена сдаваться. Девушка расправила плечи, тем самым невольно натянув на груди хлопковую рубаху с вырезом.

— Вы даже не выслушали, что именно я предлагаю, мистер Рэтлиф. Я…

— Я не хочу этого слышать.

Он снова повернулся к ней, и его взгляд непреднамеренно упал прямо ей на грудь, которая, к смущению обоих, оказалась как раз на уровне его глаз. Некоторое время Энди стояла совершенно неподвижно, как будто пошевелиться означало бы признать возникшую неловкость. Спустя пару секунд он поднял глаза, и от злости, светившейся в них, у нее перехватило дыхание.

— Никаких интервью с моим отцом, — сказал Лайон, и голос его был низким и напряженным. — Он старый человек, он нездоров. Другие — популярнее и лучше вас, мисс Малоун, — просили того же. Ответ остается неизменным — нет.

Он поднялся со стула, и она увидела, какой он высокий — она была ему по плечо. Энди отступила на шаг и теперь увлеченно наблюдала, как он засовывает руку в карман плотно прилегающих джинсов, чтобы достать деньги. Его ладонь сильнее натянула и без того тесно сидящую материю. Она вдруг поняла, что это зрелище заставляет ее краснеть. Он положил пятидолларовую банкноту рядом с тарелкой. Судя по засаленному меню, он заплатил за чизбургер вдвое — если не втрое — больше его настоящей цены.

— Спасибо, Гейб. До скорого.

Энди оторопела от самой мысли, что такая нелепость — какие-то джинсы — могла выбить ее из колеи. Пока она это обдумывала, он, обойдя ее, успел дойти до выхода из кафе.

— Мистер Рэтлиф, — довольно резко позвала она, догоняя его.

Он остановился и медленно повернулся к ней лицом. В этом плавном повороте была ощутимая, явная угроза. Ей показалось, что в нее вонзилась тысяча крошечных шпаг — так он смотрел на нее: будто резал на части от макушки и до носков ее новых сияющих ботинок.

— Мне не нравятся настырные бабы, мисс Малоун. А вы производите именно такое впечатление. Я не разрешу никому брать интервью у моего отца, особенно вам. Почему бы вам не сложить свои новые вещички и не убраться вместе со своим маленьким симпатичным задом обратно в Нэшвил?

Шок парализовал ее. Она не знала, что поразило ее сильнее в первое мгновение: осведомленность генерала о ее присутствии или мягкость его черт. Отец удивил ее так же, как до этого сын. Она ожидала увидеть человека, похожего на портрет генерала Паттона[2], авторства Джорджа К. Скотта. Где же суровая военная выправка? Сегодняшний генерал Рэтлиф излучал доброжелательность. Энди видела его фотографии, но в основном это были снимки сорокалетней давности, и в них осталось мало сходства с хрупким стариком, сидящим перед ней в инвалидном кресле. Ее замешательство, кажется, забавляло его.

— Подойдите ближе, мисс Малоун, чтобы я мог разглядеть вас получше.

Энди усилием воли заставила себя пройти мимо сдвинутой стеклянной панели внутрь — в оранжерею.

— Вы генерал Рэтлиф? — немного замявшись, спросила она.

— Разумеется, — усмехнулся он.

— Эм, — она нервно сглотнула. — Откуда вам известно, кто я такая? Вы знали, что я приду?

Задним умом она подумала, что это Лес мог договориться об интервью с генералом, но тут же отбросила эту мысль: действовать подобным образом было не в его характере. Кроме того, невозможно было пообщаться с ним напрямую в обход Лайона. А мнение Лайона просто так не менялось.

— Да, я ждал вас, — ответил генерал без всяких дальнейших объяснений. — Пожалуйста, садитесь. Хотите что-нибудь выпить?

— Нет-нет, спасибо.

Почему она вдруг почувствовала себя как школьница, которую поймали на шалости? Энди присела на краешек плетеного стула с высокой веерообразной спинкой и подушкой из плотной ткани с рисунком. Она неловко пристроила свой клатч между бедром и подлокотником и стыдливо одернула подол шелковой юбки. Спина ее была прямой и напряженной.

— Вы даже не взглянули на меня, перед тем как заговорить. Как…

— Военная служба, мисс Малоун. У меня всегда были радары вместо ушей. Мой абсолютный слух был настоящим проклятием для младших офицеров. Им никогда не удавалось посплетничать обо мне так, чтобы я об этом не узнал, — он тихонько рассмеялся.

— Но откуда вы знаете мое имя? — Несмотря на то, что она была поймана с поличным за подсматриванием в месте, где не получала разрешения находиться, Энди получала от ситуации удовольствие. Осознание того, что она наконец сидит перед самым прославленным в ее стране героем войны, пьянило. Он был слаб телом, но ум его по-прежнему оставался острым, как бритва; глаза слезились, однако она подозревала, что они видели гораздо лучше, чем он позволял людям думать. Или все дело было в необыкновенной проницательности?

Генерал был одет в безупречно выглаженный и накрахмаленный комбинезон из темного хлопка, его редкие седые волосы были аккуратно зачесаны на армейский манер.

— Вы когда-нибудь смотрели мою передачу? — спросила Энди.

— Нет, к сожалению, я не видел ее. Я знаю, кто вы, потому что Лайон рассказал мне о вашей вчерашней встрече в городе. — Генерал внимательно наблюдал за ее реакцией.

Она сохранила самообладание, и на ее лице была маска безмятежности.

— Вот как? — холодно осведомилась она. — Он упоминал о том, как грубо вел себя со мной?

Старик громко рассмеялся — прерывистым, лающим смехом, который быстро перешел в сильный приступ кашля. Не на шутку встревожившись, она поднялась со своего кресла и наклонилась к нему, готовая помочь. Вообще-то она понятия не имела, что именно нужно делать, и не хотела даже думать о последствиях, если с ним что-то случится, пока они одни. Приступ наконец утих, и он легонько махнул рукой, указывая на ее кресло. После нескольких глубоких вдохов он снова заговорил:

— Нет, Лайон, кажется, опустил детали относительно своего поведения, но это на него похоже.

Генерал промокнул набежавшие от кашля слезы льняным белым платком. Когда он закончил, Энди могла поклясться, что разглядела искорки лукавого веселья в его глазах.

— Он сказал мне, что очередная газетная гадюка вынюхивает обо мне в городе, задает вопросы. Он назвал вас… дайте подумать… пронырливой сучкой. Да, думаю, я в точности его процитировал. Еще он сказал, что вы считаете, будто можете вытянуть информацию даже у трупа, используя свое хорошенькое личико и фигуру. Затем он описал вас в мельчайших деталях.

Густая краска залила ее лицо, Энди в гневе крепко сжала зубы. Вот подлец! Гадюка. Сучка. Подумать только, он обвинил ее в чем-то настолько мерзком. Ей очень хотелось поддаться гневу, ощутить его в полную силу, но она заметила, что генерал с большим интересом следит за ее реакцией на слова Лайона.

— Генерал Рэтлиф, мне хотелось бы, чтобы вы поняли — ваш сын составил ошибочное мнение обо мне. Это правда: я задавала вопросы о вас и вашей жизни здесь, на ранчо, но я делала это только потому…

— Вам нет нужды оправдываться передо мной, мисс Малоун. Я просто рассказываю вам, какое сильное впечатление вы произвели на Лайона. Чтобы я мог составить свое собственное непредвзятое мнение, позвольте мне задать несколько вопросов. Вы работаете на кабельном телевидении и хотите взять у меня интервью для вашей передачи, все верно?

— Да, сэр. Мы, то есть я, хотим сделать серию интервью, которые будут транслироваться по вечерам в течение недели. Каждая программа идет по полчаса.

— Почему?

— Почему? — эхом отозвалась она, не уловив суть вопроса.

— Почему вы хотите взять у меня интервью?

Она уставилась на него в замешательстве, потом тряхнула головой и сказала:

— Вы можете с легкостью угадать мой ответ, генерал. Вы — часть американской истории, ваше имя будет в каждом учебнике о Второй мировой войне. Годами вы жили затворником на этом ранчо. Люди хотят знать, в чем причина. Они хотят знать, чем вы заняты.

— Я могу ответить на этот вопрос одним словом — ничем. День за днем я сижу здесь и старею, разрушаюсь, жду смерти. — Он приподнял открытую ладонь, заметив, что она хочет ему возразить. — Итак, мисс Малоун, если мы будем работать вместе, мы должны быть честны друг с другом. Скоро я умру. Я очень долго этого ждал и даже желаю этого: я устал быть старым и бесполезным.

На это ей было нечего сказать, некоторое время они просто смотрели друг на друга. Первым заговорил генерал:

— Допустим, гипотетически, что я согласился дать вам интервью. Могу я поставить условия своей, так скажем, капитуляции?

Ее сердце бешено заколотилось. Он собирается согласиться.

— Да, сэр.

— Очень хорошо. Вы получите свои интервью, мисс Малоун, хоть мне кажется, что на свете полно куда более интригующих персонажей, чем я.

— Я думаю, вы более чем интригующий персонаж, — очень серьезно сказала она.

Он засмеялся, на сей раз гораздо осторожнее.

— Когда я был молод, возможно. Теперь, что касается моих условий. Вы можете спрашивать что угодно о моем детстве, юности, военной службе, моей карьере до и в ходе войны. Я был пехотинцем в Первую мировую. Вы знали об этом? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Вы можете спрашивать меня о войне в целом, но я не буду обсуждать отдельные сражения.

— Хорошо, — медленно проговорила она.

— Я буду крайне непонятлив, если вы начнете задавать вопросы о конкретном бое.

— Понимаю, — на самом деле она ничего не понимала, но была готова на любые условия только чтобы получить это интервью.

— Когда начнем? Сегодня?

Она улыбнулась его энтузиазму.

— Нет, сначала мне нужно предупредить съемочную группу, я сделаю это сегодня же. Они приедут с аппаратурой через день или два.

— Интервью будут снимать на кинопленку?

— На видеокассету.

— На видеокассету, — задумчиво повторил Майкл Рэтлиф, как будто в точности не мог уяснить разницу.

— Это почти то же самое, что и кинопленка, только не требует дополнительной обработки. Принцип тот же, что у магнитофонной записи, только с видео.

Он важно кивнул.

— Пока мои коллеги в пути, я могла бы выбрать интерьеры для съемки. Мне не хочется, чтобы все интервью записывались в одном и том же месте.

— Что ж, у нас будет возможность узнать друг друга лучше. — Старик подмигнул ей. — Сколько времени это займет?

— Мы будем работать каждый день столько, сколько позволит ваше самочувствие. Я думаю, что если в день нам удастся записывать по одной передаче, это будет приемлемо для всех. В этом случае мы закончим…

— Вы уже закончили, — прервал их резкий голос, донесшийся со стороны входа в оранжерею, через который заходила Энди.

Энди повернулась и увидела грозный силуэт Лайона на фоне яркого солнечного пейзажа снаружи. Его руки упирались в бедра. На нем были джинсы, плотная хлопковая рубашка и пыльные ковбойские сапоги, волосы растрепало ветром. Он свирепо глядел на нее.

— Входи, Лайон. Полагаю, ты уже знаком с нашей гостьей, мисс Малоун.

Рэтлиф-младший прошел в комнату. Он подчеркнуто проигнорировал попытку отца настроить его на миролюбивый лад. Вместо этого он уставился на Энди:

— Какого черта вы здесь делаете?

Энди вскочила на ноги. Она не намерена была изображать перед ним покаяние.

— Вы знаете, что я здесь делаю.

— А еще я знаю, каким образом вам удалось обмануть охрану. Мы с мистером Хутоном разгружали уже второй ряд ящиков с рассадой, когда он ненароком упомянул некую «бедную маленькую леди», у которой якобы сломалась машина и которая опаздывала на встречу с Грэйси. Грэйси живет здесь с незапамятных времен, и, сколько я ее знаю, у нее никогда не было никаких «встреч». Я сложил два и два, и, к несчастью, единственным возможным результатом оказались вы. Убирайтесь отсюда, мисс Малоун, сейчас же. Я помогу вам, если придется.

У нее не было сомнений в том, что он говорит серьезно. Лайон уже потянулся к ее руке, когда отец прервал его:

— Лайон, твоя мать была бы очень разочарована отсутствием у тебя всяких манер, особенно в отношении женщины. Я дал мисс Малоун согласие на интервью.

Даже если бы его со всей силы огрели лопатой по спине, он не мог бы выглядеть более ошеломленным.

— Папа… ты… ты уверен?

Она и мысли не допускала, что он способен быть таким чутким. Сын присел рядом с отцовским креслом и положил свою широкую загорелую ладонь ему на плечо:

— Ты уверен? — повторил он.

Глаза генерала встретились с глазами Лайона:

— Да, я уверен. Я не стану давать никаких других интервью, но мисс Малоун так очаровательна — я понял, что не могу ей отказать.

— Очаровательна, черт ее дери, — прошипел Лайон, поднимаясь на ноги. — Не дай ей втянуть тебя в то, чего ты не хочешь.

— Лайон, хоть раз в жизни я показал себя человеком легковерным? — спросил он мягко. — Не беспокойся. Все будет отлично, я хочу это сделать.

— Ладно, — кратко согласился Лайон.

— Итак, мисс Малоун, кажется, мы все уладили, — удовлетворенно подытожил генерал.

— Спасибо вам, мистер Рэтлиф. Пожалуйста, зовите меня Энди.

— Вы мне нравитесь, Энди.

— Вы мне тоже. — Она рассмеялась, и он присоединился к ней, разделяя удовольствие от их взаимной симпатии.

— Прошу меня извинить, — холодно сказал Лайон, как будто выливая ведро ледяной воды в установившуюся в комнате атмосферу доброжелательности, — мне нужно возвращаться к работе.

— Лайон, позволь мистеру Хутону делать свое дело, а сам поезжай с Энди туда, где она остановилась, и помоги ей перевезти вещи к нам.

Энди и Лайон одновременно повернулись к генералу. Оба глядели на него в тихом недоумении. Через некоторое время Энди обнаружила, что все-таки умеет говорить, и неуверенно промямлила:

— Н-но я остановилась в мотеле «Рай на холмах» и уверяю вас, там вполне удобно.

— Однако не так удобно, как будет у нас, — любезно возразил он. — К тому же вам еще не довелось отведать стряпню Грэйси.

«Ага, — подумала Энди, — Грэйси — это кухарка».

— Помимо прочего, я в любой момент дня и ночи могу почувствовать необходимость излить вам душу. Думается, вам не захочется такое пропустить. Беря во внимание все вышеперечисленное, будет гораздо лучше, если вы останетесь под нашей крышей, пока мы не закончим со съемками.

— Но моя съемочная группа будет в мотеле и…

— Сколько людей у вас в команде?

— Четверо, — быстро посчитала она.

— Они могут расположиться в домике для рабочих: там довольно места. Ничего больше не желаю слышать. — В тоне генерала прорезалась командирская категоричность, должно быть, свойственная ему когда-то. — Мы с Лайоном и так слишком отрезаны от мира, ваше «вторжение» будет нам только в радость. Вы двое ужасно меня утомили — так что увидимся за ланчем, — с этими словами он включил электрический моторчик на своем кресле.

Мягко урча, кресло выехало из комнаты, и Энди осталась один на один с Лайоном. Должно быть, он прекрасно знал о невероятном отцовском слухе, потому что выждал некоторое время после его ухода, прежде чем заговорить.

— Очень горды собой, да?

Она различила осуждение в серых глазах.

— Горда. Ваш отец с готовностью согласился на интервью. Вы могли сэкономить нам обоим силы и время, если бы передали ему мое предложение сразу же, вместо того чтобы нераспечатанными отсылать мои письма назад.

— Он мог согласиться на интервью, но не я. — Лайон окинул ее презрительным взглядом. — Без этого вам недостаточно интересно живется? Что заставляет людей совать нос в чужую личную жизнь? Так вы получаете удовольствие?

Она испытывала ненависть к его презрительной ухмылке.

— Я не сую нос в чужую личную жизнь. Я всего лишь хочу поговорить с вашим отцом и записать эти разговоры на пленку, чтобы поделиться этим с тысячами людей, которым важно знать, что он скажет.

— Это звучит очень здорово, мисс Малоун, — благородно и откровенно. Можно сразу вас канонизировать.

Вдруг усмешка резко исчезла с его лица, будто кто-то взмахнул волшебной палочкой. Губы сжались в одну решительную линию. С угрожающей скоростью он схватил ее за руку повыше локтя и рванул на себя. Побелевшие губы едва двигались, пока он говорил:

— Но я вас предупреждаю, если вы сделаете что-нибудь — хоть что-нибудь, — что расстроит моего отца или навредит ему, вы об этом крупно пожалеете. Вы меня поняли?

От того, как крепко он в порыве гнева прижал ее к своей груди, у нее перехватило дыхание. С трудом, но ей удалось выдавить из себя:

— Да.

Лайон слегка качнул головой, как бы говоря, что поверит ей, только когда она докажет слова делом, и продолжил смотреть на нее сверху вниз. Секунды мучительно растягивались, превращаясь в вечность. Она не могла — не смела — дышать. Если бы она двинулась хоть на миллиметр, то привлекла бы внимание к диспозиции их тел, которая напоминала одновременно борцовский захват и объятия любовников — а ей не хотелось признавать ни то ни другое. В тот самый момент, когда она решила оставаться неподвижной и не бороться с ним, он, кажется, осознал всю двусмысленность ситуации. Он отстранился от нее — быстро, резко, словно счел такую близость опасной для жизни.

— Ладно, заберем ваши вещи, — не предложил, а скорее прорычал Лайон. — Я вам не таксист.

Ей хотелось ответить ему едким отказом, но тогда пришлось бы говорить с его удаляющейся спиной — он уже вышел из оранжереи мимо раздвинутых стеклянных панелей. Энди последовала за ним на крыльцо, которое, как она поняла, опоясывало дом целиком. Он провел ее на задний двор и затем в гараж на четыре машины, где был припаркован его «Эльдорадо».

Он даже не помог ей сесть, не придержал дверь, а сразу уселся на водительское место. Когда Энди наконец нагнала его и села в машину, он уже успел завести мотор и принял выражение крайнего нетерпения. Она выразила свое мнение о его манерах, с силой хлопнув дверью. Ответом ей была мертвая тишина — Лайону было все равно, что она думает.

Машина взревела и вылетела из ворот на шоссе. Пейзаж снаружи резко смазался, так что ей не хотелось даже спрашивать, с какой скоростью они двигаются. Одну руку Лайон выставил в окно и выстукивал известную ему одному мелодию по крыше автомобиля. Из-за сильного ветра ее волосы напоминали стог сена, но она из принципа не желала просить его закрыть окно.

— Это была моя машина, — успела заметить Энди, после того как они проскочили ее маленький автомобиль, припаркованный у обочины.

— Мы разберемся с ней на обратном пути. Я ведь не хочу, чтобы с «маленькой леди» опять что-нибудь случилось.

Она наградила его убийственным взглядом и снова отвернулась к окну. Ее самым горячим желанием сейчас было сдержать подступающую тошноту — от огромной скорости ее укачивало. Они не обмолвились больше ни словом за всю дорогу, пока он не притормозил буквально в метре от двери ее комнаты в мотеле. Энди посмотрела на него в замешательстве.

— Вы не единственная, кто умеет задавать вопросы, мисс Малоун.

Остановившиеся на ней серые глаза внушали ей безотчетную тревогу. Что еще он мог выяснить об Энди Малоун?

— Я быстро, — сказала она, беспокойно нащупывая дверную ручку, чтобы выбраться из машины. Несмотря на открытые окна, пространство как будто съежилось, и ей не хватало воздуха.

Она выскочила наружу и суетливо открыла свой номер. Дверь за ней почему-то не закрывалась, и, обернувшись, она обнаружила на пороге препятствие в лице Лайона Рэтлифа. Он выставил вперед руку и молчаливо придерживал хлипкую дверную панель.

— Я помогу.

— Это необязательно.

— Я этого и не говорил.

Заставив ее попятиться, он вошел внутрь и захлопнул за собой дверь. Небольшая комната мотеля в его присутствии, казалось, сжалась до размеров кукольного домика. Он кинул ключи от машины на заправленную кровать и сам плюхнулся следом. Прислонившись к широкой спинке, Лайон по-хозяйски вытянул длинные ноги в пыльных ботинках, носки чуть повисли над краем матраса.

— О, не отвлекайтесь на меня.

На его губах играла слегка высокомерная улыбка, которая кого угодно могла вывести из себя. Он прекрасно понимал, какой эффект на нее производит его поведение — разумеется, она отвлекалась. Энди развернулась к нему спиной, открыла лежащий в шкафу чемодан и яростно начала срывать вещи с вешалок, беспорядочно закидывая их внутрь, потом подняла с пола несколько пар обуви и почти с ненавистью засунула их в сумку, затянув ее с такой силой, что шнурок звучно рассек воздух и завибрировал.

— Не забудьте ваши ботинки, — любезно подсказал он с кровати.

Она снова повернулась к нему:

— И не подумаю. Для них у меня отдельная коробка. Большое спасибо за такую внимательность.

— Рад служить, — расслабленно отозвался он, ее подчеркнутый сарказм не возымел никакого эффекта.

Лайон улыбнулся, и на какую-то секунду она представила, что он, лежа на кровати, улыбается ей не с издевкой, а с нежностью. Странное чувство охватило ее: к горлу подкатил комок, знакомая тяжесть разлилась в низу живота, заполнив все ее существо. Эти ощущения пугали, и она постаралась отогнать их, с нездоровым энтузиазмом набросившись на туалетный столик. Тюбики и бутылочки с характерным стеклянным звоном полетели в большую косметичку. Энди горячо надеялась, что ничего не сломается и не разольется и не испортит все прочее. Она кинула взгляд в зеркало над раковиной: Лайон не сводил с нее глаз, отслеживал каждое движение.

— Вы получаете от этого какое-то особое удовольствие?

— О да. В прошлой жизни я, видимо, был извращенцем.

— Пожалуй, вам нужна профессиональная помощь.

— Зачем? Я вас нервирую?

— Вовсе нет.

В ответ он сардонически изогнул краешек губ: Лайон знал, что она лжет. Она отвела глаза от его отражения и закинула в косметичку последний флакон. Когда Энди добралась до тумбы прямо напротив кровати, руки у нее начали слегка дрожать. Она торопливо сгребла кружевное белье, которое, как назло, выскальзывало из ее лихорадочно движущихся пальцев. Трусики, наполовину состоящие из легкого кружева, предательски выскочили из рук и упали на пол. Она быстро наклонилась поднять их, одновременно бросив быстрый взгляд на Лайона: да, эта оплошность не укрылась от его внимания. Он улыбался, и улыбка его таила множество невысказанных намеков.

Пока Энди складывала в папку в беспорядке лежащие на маленьком столике бумаги с записями, он поднялся с кровати и прошел в ванную. Буквально через пару секунд он вышел, неся перед собой малиновые трусики и лифчик. Только сейчас она вспомнила, что вчера постирала их и повесила сушиться на перекладину от шторки. Он держал по предмету в каждой руке и шел, не отводя от нее глаз, пока не сократил дистанцию до нескольких дюймов. Энди казалось, будто ее пригвоздило к потрепанному казенному ковру.

— Не забудьте вот это, — протянул Лайон, с интересом глядя на нижнее белье в своих руках.

Потом, с аккуратностью хирурга подняв вещи выше, он вдруг подбросил их вверх, и они, обнаруживая свою невесомость, плавно опустились обратно на его ладони. Будто в трансе, она вместе с ним наблюдала, как они падают вниз. Сквозь легкое кружево она видела линии на его ладони с точностью, которой хватило бы гадалке, чтобы предсказать судьбу.

— Хотя не сказать, что вы бы много потеряли. Здесь терять-то почти нечего.

Охнув от смущения и злости, она выхватила у него трусики и лифчик, с яростью впихнула их в чемодан и хлопнула крышкой. Энди самостоятельно сняла его с полки, но, к ее удивлению, он забрал чемодан у нее из рук.

— Вам надо выписаться? — спросил он, открывая дверь.

— Да, — холодно отозвалась она, хотя сердце у нее стучало так сильно, что болела грудь.

— Тогда я отнесу ваши вещи в машину, пока вы улаживаете свои дела, и встречу вас возле ресепшена.

— Ладно. — Предложение было слишком разумным, чтобы о чем-то спорить.

Энди вышла из комнаты и направилась по коридору к стойке администратора. Процесс выписки оказался фантастически долгим, по всей видимости, бронь в мотеле на три ночи была чем-то из ряда вон выходящим для девушки-портье. Пока она вставляла кредитную карту Энди в терминал, в поле их зрения, за открытой дверью, показался серебристый «Эльдорадо». Ее унылое лицо вдруг оживилось:

— Это Лайон Рэтлиф.

— Да, — подтвердила Энди и прямо, жестко посмотрела на девицу, чтобы той не захотелось задавать больше никаких вопросов.

— Хммм, — было ей ответом.

Энди вышла из здания и скользнула на переднее пассажирское сиденье. Ей нравился запах кожаной обивки, и ей нравился запах Лайона. Даже когда он только зашел в дом после работы с посадками, он приятно пах чистотой и мускусом — мужчиной.

Он закрыл окно и включил кондиционер. Его легкое жужжание было единственным звуком в машине, пока они не достигли шоссе. Потом он повернулся к ней и неожиданно спросил:

— А чем занят мистер Малоун, пока его супруга колесит по стране, вторгаясь в личную жизнь незнакомых людей?

— Мой муж умер, — выпалила она, уязвленная оскорбительным тоном этого вопроса.

На лице Лайона не отразилось никаких эмоций, он просто перевел взгляд обратно на дорогу. Она тоже отвернулась, пытаясь убедить себя, что в профиль он вовсе не выглядит привлекательно.

— Мне жаль, — наконец сказал он после продолжительной паузы. — Как это произошло?

Ее удивило его извинение, и ее совершенно выбивали из колеи неожиданные перемены его настроения.

— Он погиб во время командировки в Гватемалу. Землетрясение.

— Давно?

— Три года назад.

— Он был журналистом?

— Да.

— В газете?

— На телевидении.

— Часто бывал в разъездах?

— Все время. Он был внештатным корреспондентом на одном канале.

— Вы были счастливы?

С какой стати он задает ей личные вопросы? До этого все его вопросы диктовались простой необходимостью, какая требуется в общении с малознакомым человеком. Ей очень хотелось ответить резкостью, сказать, что ее семейное положение не имеет к нему никакого отношения, однако профессиональный инстинкт подсказывал, что это плохая идея. Она будет говорить с его отцом. Если сейчас она найдет с Лайоном общий язык, то, возможно, он перестанет ставить ей палки в колеса и даст спокойно снять интервью с генералом. К тому же ее утомило это противостояние, из которого в долгосрочной перспективе, она понимала, мужчина выйдет победителем. Может, это шанс заключить перемирие? Энди услышала собственный голос:

— Да, мы были счастливы.

Он бросил на нее долгий испытующий взгляд и смотрел до тех пор, пока ей не захотелось выхватить у него руль: скорость он не сбавлял. В конце концов он снова повернулся к лобовому стеклу. Энди заерзала на мягком и скользком сиденье. Между ними было напряжение, ожидание чего-то, что тревожно сжимало ей горло.

Внезапно ее охватило непреодолимое желание коснуться его, ей нужно было знать, каковы на ощупь его густые темные волосы. Ткань его рубашки призывно обтягивала мощные плечи. Ей хотелось сжать его бедро, чтобы убедиться, что мышцы действительно так тверды, как выглядят под джинсами.

— Давно вы занимаетесь этой работой?

Вопрос вернул ее мысли в более безопасное русло. Кондиционер не справлялся с жаром, который пульсировал в ее венах. Она прочистила горло:

— Эээ… С тех пор, как я закончила колледж. Я начинала с рекламных текстов для местного телевидения, потом меня перевели в отдел новостей, в итоге я стала телеведущей.

— Но теперь вы скорее занимаетесь расследованиями?

— Да, — неуверенно промолвила она, с опаской гадая, к чему ведет этот разговор.

— Я просто думаю, почему, — рассуждал вслух Лайон. — Знаете, иногда мужчины предпочитают такую работу, потому что несчастливы в браке. Должно быть, вас мучает чувство вины? Вы не смогли сделать мужа счастливым, поэтому он уехал в Южную Америку и там погиб. А теперь, чтобы искупить вину, вы пошли по его стопам?

Он был слишком близок к истине, она ощутила, как все ее тайные страхи пронзают ее, будто отравленное копье, и она умирает медленной мучительной смертью. Как все раненые животные, она ощетинилась защищаясь:

— Как вы смеете говорить мне такие вещи? Вы ничего не знаете о Роберте и обо мне. Вы…

— Я все о вас знаю. Вы властная, чрезмерно честолюбивая бабенка с раздутым эго, потому что вам повезло родиться более привлекательной, чем большинству женщин.

Он резко вывернул руль и съехал на обочину, притормозив в нескольких дюймах от капота ее машины. Энди потянулась к ручке, но Лайон стремительно вытянул руку и железной хваткой сжал ее запястье. Он наклонился к ней и почти прижал своим весом, лицо его оказалось неожиданно близко, когда он — нет, не заговорил — скорее глухо проскрежетал:

— Может, природа и наградила вас хорошенькой мордашкой, красивыми ногами и грудью, которые заставляют мужчин сходить с ума от желания, но не стоит думать, что все это может ввести меня в заблуждение. Я знаю, что вы тверды, как камень. У вас мягкая и теплая кожа, но под ней кусок льда. О, я прекрасно знаю ваш тип, Энди Малоун: вы отрежете яйца любому, у кого хватит глупости дать вам шанс. А я не дурак. Так что держитесь от меня подальше, пока занимаетесь вашими интервью, а я буду держаться подальше от вас. Теперь, когда мы поняли друг друга, надеюсь, у нас получится друг друга терпеть.

Лайон отпустил ее руку и широко распахнул дверь. Она поспешно выскочила из машины, освободившись от давления его тела, и оказалась на раскаленном асфальте. Дверь за ней закрылась, и она стояла в бессильной ярости, пока его массивный автомобиль, разбрасывая колесами гравий, не оставил ее одну в облаке белой дорожной пыли.

Через десять минут возле парадного входа ее встретила женщина, не кто иная, как Грэйси. Очевидно, Лайону хватило благородства, чтобы предупредить экономку и охранника на въезде о ее скором появлении.

— Вам не помешает немного освежиться перед ланчем, — сочувственно сказала Грэйси, оглядывая ее. — Ужасная жара на улице. Идемте наверх, я покажу вам вашу комнату. Никогда не видела генерала таким взволнованным. Он попросил меня расстелить красный ковер. Вам отвели самую большую спальню наверху, если не считать комнаты Лайона, конечно.

Грэйси Халстэд, как она представилась, была пышной женщиной с большой грудью. Ее седые волосы, круглое приветливое лицо и материнская забота вызывали безусловную симпатию.

— Вот мы и пришли, — сказала она, открывая дверь в просторную, залитую солнечным светом комнату с антикварной мебелью. Спальня выходила на южную сторону, из окна были видны убегающие к самому горизонту холмы. Невдалеке пятнистые коровы паслись на пышных пастбищах. Через все ранчо Рэтлифов, через зеленые луга бежала, извиваясь, речка. Изящные кипарисы с похожими на перышки листьями и изогнутыми стволами обрамляли ее берега.

— Это река Гваделупа, — пояснила Грэйси.

— Как тут красиво, — сказала Энди, имея в виду все сразу: дом, комнату, вид.

— Да. Я живу тут с тех самых пор, как генерал построил дом, сразу после войны, и не устаю глядеть на это все. Вы видели бассейн? Генерал передал, что вы вольны пользоваться всеми удобствами в любое время.

— Спасибо.

— Лайон принес ваш багаж. — Она кивнула на сумки в углу.

Энди тут же представила, как бесцеремонно они могли быть брошены на деревянный пол.

— Да, очень мило с его стороны.

Грэйси не уловила сарказма в ее голосе.

— Что ж, я спущусь вниз и потороплюсь с ланчем. Ванная комната здесь, — она указала на дверь. — Я принесла все, что вам может понадобиться, но если что-то будет нужно, просто выходите на площадку и кричите как можно громче.

— Ладно, — засмеялась Энди.

Грэйси улыбнулась, сложила руки на животе, склонила голову набок и оглядела Энди с головы до ног. Было заметно, что ей нравится то, что она видит.

— Думаю, генерал был прав. Мне кажется, ваше присутствие… будет интересным для нас. — Пока Энди соображала, что бы могло значить это загадочное утверждение, Грэйси продолжила: — Ланч в полдень, — и быстро ретировалась, оставив ее в одиночестве.

Энди стянула помятый шелковый костюм, который еще этим утром сиял свежестью, недавно вернувшись из химчистки. Насколько это было возможно, она стряхнула с него пыль, бормоча ругательства в адрес Лайона Рэтлифа.

Энди приняла освежающий душ в прекрасной ванной, отделанной желтой и коричнево-бежевой плиткой, после которого надела футболку поло и простую юбку. Взяв расческу, она встала у окна, укладывая волосы. Пока она оглядывала пейзаж из окна своей спальни — а обзор оттуда был и впрямь прекрасный, — со стороны гаража появился Лайон. Он присоединился к мистеру Хутону, склонившемуся над клумбами. Расческа замерла над ее головой, когда Лайон вдруг начал выправлять рубашку из джинсов и расстегивать ее. Раздевшись, он вытянул руку и пристроил рубашку на ветку орешника. Он был поглощен разговором с садовником, все его действия были легкими и естественными, однако выверенными, будто па в эротическом танце. Энди накрыла грудь рукой, чтобы успокоить выскакивающее сердце. Все ее предположения о том, что скрыто у Лайона под одеждой, более чем оправдали себя. Но увидеть это воочию она оказалась не готова. Пока он не спеша катил тачку с рассадой, она с восхищением отмечала, как литые мускулы напрягаются под бронзовой кожей. Его грудь была покрыта темными курчавыми волосами, которые узкой полоской сбегали вниз по животу и исчезали в джинсах. Когда он лениво потер ребро своими длинными изящными пальцами, что-то возле ее солнечного сплетения совершило кульбит. Лайон засмеялся словам мистера Хутона, и улыбка обнажила контраст между белизной его зубов и загаром, в уголках глаз появились веселые морщинки, придавшие лицу мальчишеское выражение — легкое и жизнерадостное. Энди никогда не видела его таким, с ней он всегда был злым, грубым, презрительным и высокомерным. Хотя нет, не всегда, — в первую встречу он был приценивающимся и наглым. Опомнившись, она глянула на часы и отошла от окна, отложив забытую расческу. Очевидно, на ланч Лайон не собирался.

Он действительно не пришел, что не помешало Энди по достоинству оценить зеленый салат с сыром и индейкой, который Грэйси приготовила специально для нее.

— Вы выглядите так, будто едите одни салаты, — заметила экономка. — Для ланча они в самый раз, но я лично прослежу за тем, чтобы вы хоть немного поправились, пока живете у нас.

— Прошу вас, не беспокойтесь обо мне. Мы тут устроим вам ужасный переполох, когда приедет моя съемочная группа. Посеем хаос в вашем тихом и безмятежном доме. Но я обещаю, что мы постараемся быть аккуратными и незаметными, насколько это возможно.

— Не было еще такого беспорядка в этом доме, с которым мне было бы не под силу разобраться. Делайте, что должны.

— С вашего позволения, генерал, после ланча я хотела бы обойти дом, чтобы выбрать самые удачные места для съемок.

— Разумеется. — Генерал сидел во главе стола, без большого интереса ковыряясь в тарелке с «легкой пищей». — Дом в вашем распоряжении.

— Какое место вы любите больше всего?

— Больше всего времени я провожу в оранжерее, где вы нашли меня сегодня утром, — сказал он, легонько подмигнув ей. — Или в своей спальне. Иногда мне нравится посидеть в гостиной.

— Я хочу, чтобы, когда появятся камеры, обстановка была вам знакомой и расслабляла вас. Мне нужно будет проверить эти комнаты на предмет расположения розеток, проводов и разного другого. Сегодня вечером я позвоню в Нэшвил и скажу им, какое оборудование понадобится. Скорее всего они приедут послезавтра.

Энди потратила несколько часов, осматривая комнаты, про которые сказал генерал. Она уделяла внимание не только тому, как удобней расположить оборудование с технической точки зрения, но и эстетической составляющей — тому, что зритель увидит на экране. Люди ценили ее передачу в первую очередь за то, что она была сделана качественно — информация была проверена, а кадр чист.

Грэйси отдала ей коробку с вырезками и статьями о жизни генерала и его службе в армии. Она все внимательно просмотрела, отметив про себя, что последние тексты были напечатаны через несколько лет после войны. В то время он как раз вышел в отставку, довольно рано для военного, и стал отшельником, скрывшись от мира на тридцать лет. Ее репортерское чутье остановилось на этом неожиданном изменении, но она не придала ему большого значения. Энди исписала пару страниц возможными вопросами.

Разумно предположив, что ужин не будет слишком церемонным, она сменила только рубашку. Теперь на ней красовалась жемчужная блузка с короткими разлетающимися рукавами, небольшие отвороты образовывали изящный вырез, заканчивающийся несколькими пуговицами прямо над грудью. Волосы Энди оставила распущенными, они волной спадали ей на плечи.

Лайон, лучащийся чистотой и свежестью после душа, помогал отцу с креслом за дальним концом стола, когда она вошла. Он поднял на нее взгляд, их глаза встретились. Они долго молча смотрели друг на друга, пока, наконец, она не заставила себя пробормотать: «Добрый вечер».

Конечно, он был полностью одет, но это не мешало ей представлять его обнаженный торс. Сердце забилось быстрее, когда он любезно придержал для нее стул и она ощутила запах его тела, такой специфический и влекущий. Сквозь туман сильных эмоций Энди подумала, что вообще-то должна быть ужасно зла на него. Когда они в последний раз говорили лицом к лицу, он был до крайности грубым и бестактным. Он оставил ее одну на пустом шоссе вдыхать пыль, оставленную его огромным джипом. Однако, к ее собственному раздражению, вместо отвращения присутствие Лайона внушало ей странное чувство внутреннего трепета, появившееся с того самого момента, когда она впервые увидела его.

Генерал спокойно склонил голову в молитве, не заметив или просто проигнорировав напряжение, возникшее между его сыном и новой гостьей. Энди и Лайон последовали его примеру. Спустя несколько секунд Энди поддалась искушению взглянуть на Лайона, сидящего прямо напротив нее. Она медленно распахнула окруженные длинными темными ресницами глаза, и они сразу расширились, встретив прямой взгляд серых глаз, смотревших на нее без доли смущения или стыда. Чтобы избежать их гипнотической силы, она быстро зажмурилась и снова опустила голову.

— Энди сегодня выбирала место для съемок, — сказал генерал, после того как Грэйси поставила тарелки перед ней с Лайоном. Экономка держала свое обещание откормить Энди: ужин был обильным и калорийным. Еще одна порция, не самого аппетитного вида, оказалась перед генералом.

— Вот как, — Лайон с интересом приподнял темную бровь.

— Да, — ответила Энди, — ваш отец очень великодушен. Он дал мне карт-бланш использовать любые комнаты.

Она попыталась таким образом подчеркнуть его негостеприимство и устыдить, но поняла, что не преуспела. Уголки его рта лишь немого удивленно дрогнули.

— В любом случае, я думаю, мы выберем для съемок те комнаты, в которых генерал постоянно проводит время. — Она посмотрела на старика: — Вы сможете выйти на улицу? Мне бы хотелось сделать небольшую наружную съемку для би-ролика.

— Би-ролик? — переспросил Лайон.

— Довольно скучно полчаса смотреть на людей, которые просто сидят друг напротив друга и разговаривают. А с би-роликом мы сможем разбавить интервью промежуточными сценами.

Рэтлиф-младший понимающе кивнул.

— Когда мне стало сложно гулять пешком, Лайон специально для меня замостил дорожку к реке. Берег реки — подходящая натура для съемок?

— Да, прекрасная!

— Ну вот и отлично. После ужина Лайон отведет вас туда, и вы сможете все осмотреть.

— О, я уверена, у Лайона есть дела поважнее, — пробормотала Энди, опустив глаза на тарелку, не смея посмотреть на мужчину напротив.

— Ничего подобного, — ответил он.

Ее вилка звонко ударилась о фарфор. Она с трудом контролировала свой голос:

— Гораздо удобнее будет, если я увижу все в дневном свете, — сказала она генералу, как бы не замечая, что Лайон уже принял предложение отца.

— Без сомнений. Однако вы весь день провели взаперти и даже не взглянули на ранчо. Прогулка пойдет вам на пользу. Так что заканчивайте яблочный пирог и отправляйтесь.

Она посмотрела на Лайона в поисках поддержки, но он был похож на кота, только что проглотившего канарейку. Неужели он не мог выдумать предлог, чтобы отказаться? Энди подцепила кусочек пирога и кинула на него мрачный взгляд. Конечно, мог. Просто ему не терпится снова унизить ее. Что ж, в этот раз его ждет разочарование. Она не даст ему такой возможности, как бы он ни провоцировал ее.

— Лайон, не мог бы ты по пути попросить Грэйси принести мне в комнату немного теплого молока? Я очень устал.

Энди мгновенно забыла о своих проблемах с Лайоном и обратила все внимание на человека, который пригласил ее в свой дом.

— Тебе нехорошо, пап? — спросил Лайон. — Вызвать доктора Бэйкера?

— Нет, нет. Я не чувствую ничего, кроме своих восьмидесяти с лишним лет. Мне просто нужно лечь в постель и хорошенько выспаться. Я хочу прилично выглядеть для интервью Энди, — он снова подмигнул ей.

Поддавшись импульсу, она внезапно наклонилась к нему и поцеловала в щеку:

— Спокойной ночи, генерал Рэтлиф.

— Забудь про молоко, Лайон. Думаю, теперь я сразу смогу уснуть. — Он помахал им и выехал из комнаты.

— Он может… может делать это сам? Я хочу сказать… справляться со своими нуждами, — мягко спросила она.

— Да, — тяжело и смиренно вздохнул Лайон, устало потирая шею. — Он настоял на том, чтобы одеваться и раздеваться самостоятельно, хотя я знаю, что это изматывает его. Он очень гордый, не соглашается даже на мужчину-сиделку.

Мужчина смотрел на дверной проход, в котором только что исчез генерал, и взгляд его был пустым. Энди понимала, что Лайон очень любит отца, и любовь эта взаимна. Спустя пару секунд он легонько встряхнул головой и поглядел на нее:

— Вы закончили с пирогом?

Она подцепила последний кусочек песочной корочки и с наслаждением проглотила его.

— Восхитительно, — подытожила она, последовательно облизывая кончики пальцев, на которых остались крошки. Закончив это занятие, она с улыбкой взглянула на Лайона.

Он смотрел на ее губы прямо, сосредоточенно — невозможно было не ответить. Дыхание вдруг перехватило, рот чуть приоткрылся, как у женщины, которую вот-вот поцелуют. Она почувствовала, как тянется к нему всем своим существом — так приливы и отливы покоряются лунному магнетизму.

— Мне кажется, вы кое-что упустили, — сипло проговорил он, поднимая ее руку к своему лицу, так что пальцы оказались прямо напротив его губ.

«Господи, — пронеслось в ее мозгу, — я умру, если он это сделает». И все же в тот миг ничто не казалось более желанным и волнующим, чем прикосновение его языка к кончикам ее пальцев — мягкое, скользящее. Лайон не отрывал от нее глаз, не отпускал ее. Однако вместо того, чтобы слизнуть крошки, он осторожно подул на ее ладонь, пока остатки лакомства не сдались под его напором. Сердце билось внутри ее грудной клетки, как перепуганная птичка. Энди с дрожью выдохнула до сих пор запертый в легких воздух и, когда терпеть пустоту внутри дольше стало невозможно, она, как потерпевший крушение, звучно вдохнула. Оставалось только надеяться, что ей удалось приглушить легкий стон, который под напряжением предательски выдали голосовые связки.

— Лайон, Энди, вы закончили? Подать вам кофе в патио?

Он уронил ее руку и отпрянул назад, когда Грэйси открыла кухонную дверь и вошла в столовую.

— Мы собираемся прогуляться к реке, — ответил Лайон гораздо спокойнее, чем Энди могла ожидать. — Мы выпьем кофе, когда вернемся, просто оставь его там. Не знаю, сколько времени это займет, так что иди спать, если хочешь.

— Я вымою посуду и проверю, как там генерал Рэтлиф, — сказала Грэйси. — Кофе будет ждать вас в патио. Доброй ночи, если я вас больше не увижу.

— Спокойной ночи, Грэйси, — отозвался Лайон.

— Доброй ночи и спасибо за восхитительный ужин, — пробормотала Энди, надеясь, что Грэйси не заметила ее смятения.

— На здоровье. А теперь, вы двое, не мешайтесь мне здесь. Отправляйтесь на свою прогулку.

Лайон провел Энди через владения Грейси, огромную, вычищенную до блеска кухню. Она была оборудована бытовой техникой практически промышленного масштаба.

— Грэйси готовит здесь для всех работников ранчо?

Энди знала, что ранчо Рэтлифов — это почти что маленький город: десятки ковбоев со своими семьями жили в границах их владений.

— Она много лет кормила всех холостяков, которые жили в домике для рабочих, — он указал на светлое здание слева от входа в патио, похожее на общежитие, — но когда отец заболел, я нанял кухарку. Теперь главная обязанность Грэйси — присматривать за папой, когда меня нет рядом.

— Утром вы сказали, что она живет здесь дольше вас.

— Да, она приехала в этот дом вместе с папой и мамой сразу после постройки. Мама умерла, когда мне было десять. С той поры меня растила Грэйси.

Обогнув бассейн, они прошли мимо нескольких зданий, принадлежащих усадьбе, и побрели по тропинке в сторону реки. Кусты, днем высаженные мистером Хутоном, как показалось Энди, хорошо вписывались в окружающий ландшафт. В воздухе висел запах свежевскопанной земли — влажный и умиротворяющий. Стоял чудесный летний вечер. Полумесяц в ночном небе был похож на театральную декорацию, будто чьей-то рукой подвешенный над далекими холмами. Они шли под низкими ветвями орешника и дуба, и ночной бриз трепал их волосы.

— Какой она была, ваша мама?

— К сожалению, я помню только ощущения, отдельные эпизоды, а не ее саму. Я помню нежность, доброту, тепло, исходившие от нее. Но, наверное, все дети так думают о своих матерях. — Он мягко улыбнулся, и в сгущающихся сумерках его зубы сверкнули белизной. — Я помню ее запах. Я никогда и нигде больше не чувствовал этих духов с тех пор, как ее не стало, но узнал бы их и сейчас. Ее звали Розмари.

— Да, я встречала ее имя, когда разбирала вырезки из газет. Там говорилось, ваш отец регулярно писал ей письма во время войны. Наверное, они были очень близки.

— Да, так редко бывает, — он не смог скрыть проступившую в голосе горечь и сменил тему: — А ваши родители?

— Мама живет в Индианаполисе. Папа умер несколько лет назад.

— Чем он занимался?

— Он был журналистом, довольно известным в своем жанре. У него были колонки в нескольких газетах.

— Значит, ваш интерес к журналистике проснулся в раннем возрасте?

Первая попытка вывести ее из равновесия?

— Да, — ответила она ровно, — думаю, что так.

До них донесся мерный рокот воды, Энди увидела, что они подошли к покрытому густой травой речному берегу, который круто спускался к быстрому потоку. Она загляделась на прозрачную воду, с большой скоростью омывающую крупные известняковые валуны, улегшиеся в русле.

— О, Лайон, тут так красиво!

— Вам нравится?

— Волшебно! Вода выглядит такой прозрачной.

— Днем будет лучше видно. Это самая чистая вода в штате: много миль она течет через известняковую породу, которая служит природным фильтром.

— И деревья! Они чудесные. — Она подняла голову вверх на звездное небо, прячущееся за стройными кипарисовыми ветвями. — Вы любите все это, ведь так? Эту землю.

— Да. Я думаю, многие ожидали, что я выберу карьеру военного, как мой отец. Но он вышел в отставку задолго до того, как я достаточно повзрослел, чтобы воспринимать его иначе, чем фермера. Мы прожили здесь всю мою жизнь. Я служил — во Вьетнаме. Когда пошел в армию, надеялся, что никто не поймет, чей я сын. Военная служба не для меня.

— Ваша служба — ранчо.

— Да. Еще я владею кое-какой коммерческой недвижимостью. Но то, что я люблю, — здесь. — Лайон раскинул руки, будто стараясь объять все вокруг — землю, воду, деревья, эту ночь.

— Жаль, что только вы двое можете наслаждаться этим, — она отпустила комментарий не задумываясь и тут же о нем пожалела. Было глупо полагать, что он пропустит это мимо ушей.

— Если вам хочется узнать, почему я так и не женился, почему бы не спросить об этом напрямую, мисс Малоун? Не ожидал, что вы будете жеманничать.

— Я не…

— К вашему сведению, — сказал он жестко, — я был женат. Это недоразумение длилось четыре ужасных года. Когда ей наскучило ранчо, дом, мой отец и я сам, она просто собрала вещички и смылась. Больше я никогда ее не видел. Развод моя супруга получила, воспользовавшись почтовыми услугами Дядюшки Сэма и изобретением Александра Белла.

— А теперь вы срываете злость на всей женской половине человечества. — До этого она стояла, прислонившись к стволу кипариса, но теперь злость заставила ее выпрямиться.

— Нет. Чтобы возненавидеть кого-то, нужно испытывать по отношению к этому человеку чувства. Что бы я ни чувствовал, все это умерло во мне, когда она сбежала. Скажем так: я не доверяю женской половине человечества.

— Намерены доживать свои дни убежденным холостяком?

— Именно так.

— Думаю, дамочкам из Кервила это придется не по вкусу, — сказала Энди, припоминая администраторшу из мотеля и ее интерес к Лайону. — Разве они не охотятся за вами?

— Еще как. Каждая мамаша с дочкой на выданье жаждет бросить ее в мои объятья. Я был любезно представлен всем разведенным женщинам в городе. Более того, на одном из недавних ужинов я по счастливой случайности оказался сидящим за столом рядом с молодой вдовой, чей муж скончался едва ли больше месяца назад.

— То есть вы отвергаете всех женщин?

Лайон, который до этого стоял, лениво опершись о камень, сделал несколько широких шагов в ее сторону, пока расстояние между ними не сократилось до нескольких сантиметров.

— Я не отвергаю женщин, я просто не женюсь на них. Мной движут те же — проклятые или священные — инстинкты, плотские желания, что и любым мужчиной старше пятнадцати.

Тон его вдруг поменялся. Исчезла отрывистая, лаконичная манера мужчины, утомленного женскими прихотями. В голосе появился специфический низкий обертон, бархатный, жаркий, заинтересованный. Энди облизнула пересохшие, дрожащие губы и в смятении подошла ближе к воде:

— Я… Я думаю, это очень удачное место для наружной съемки. Конечно, придется что-то придумать с шумом воды, но…

Ее монолог внезапно прервался, когда она почувствовала его руки на плечах — горячие, сильные, властные, но нежные. Он развернул ее лицом к себе.

— Ты ведь умирала от любопытства, не так ли? — Его теплое дыхание омывало ее лицо.

— Любопытства? — пискнула она и тут же возненавидела себя за очевидную беспомощность. — Что вы хотите сказать?

— Любопытства насчет меня.

— Что насчет вас?

— Каково это — ощущать прикосновения и поцелуи неотесанного ковбоя. Ведь ты именно об этом подумала, впервые меня увидев?

— Нет, — солгала она.

Подобные мужчины редко встречались в кругах, где она вращалась. Нет — подобные мужчины вообще были редкостью. Этот тип был ей в новинку, но она не знала, что каким-то образом дала ему это понять.

Он продолжил говорить, и в его голосе звучали нотки, которые заставляли ее таять. Он мог растопить и глыбу льда.

— Ты не поняла, что нераспечатанные, возвращенные письма символизируют отказ. Ты решила, что если приедешь сюда и мило поболтаешь с этим тупым деревенщиной, он позволит тебе взять интервью у его отца. Ты думала, из меня можно будет веревки вить, когда я увижу твои золотистые глаза, бархатную кожу и соблазнительную фигуру, да?

— Нет! — тихо, отчаянно воскликнула она. Он был несправедлив к ней. Несмотря на ставшую очевидной неискренность его объятий, она страстно хотела быть еще ближе к нему. Он смеялся над ней, а она желала его.

— Чем больше я оскорблял, тем тебе становилось интересней, пока я не стал совсем плохим парнем. Ты думаешь, я не заметил, как ты наблюдала за мной сегодня? Увидела что-нибудь, что тебе не понравилось?

Наконец она как будто очнулась, гнев всколыхнулся в ней, у нее появился шанс спастись:

— Вы самодовольный…

— Бросьте, мисс Малоун. Сейчас я удовлетворю ваше любопытство.

Используя свое преимущество в росте и весе, он заставил ее отступить назад, пока ее спина снова не уперлась в кипарисовый ствол. Ловко, смело он расстегнул первую пуговицу ее блузки. Потом вторую. Она смотрела прямо ему в глаза, гордо и с презрением подняв подбородок. Энди надеялась, что он не чувствует ее сумасшедшего, предательского сердцебиения.

— Я не намерена удостаивать это какой-либо борьбы или сопротивления.

— Борись, сопротивляйся, если угодно. Это меня не остановит. Плевал я, удостоено это чего-нибудь или нет.

Он накрыл ее губы своими, и битва была проиграна еще до того, как она вступила в нее. Губы Лайона были напористыми, но удивительно мягкими. Он двигался так, что она сама раскрывалась ему навстречу, даже не понимая этого. Она почувствовала, как сгорает от нетерпения — не от страха, когда он, замешкавшись на несколько долгих секунд, вдохнул и замер. Затем его язык прошелся по ее нижней губе, по верхней, скользнул меж ними, заставляя ее поддаться этому искусному принуждению… Он захватил ее, поглотил, завладел ею. Внезапно все кончилось, Лайон оторвался от нее. Ее пронзали серые глаза. Она эхом отзывалась на его неровное дыхание. Два сердца бились в унисон. Он вгляделся в ее лицо. Чего он искал? Энди ответила ему взглядом, полным беззвучной мольбы. А затем, будто направляемые невидимым балетмейстером, они в один и тот же момент обняли друг друга: его руки обхватили ее талию, ее пальцы замкнулись на его шее. Когда он снова склонился к ней для поцелуя, ее губы были открыты, напряжены в ожидании. В этот раз в прикосновениях не было вызова, соревнования, превосходства, но был взаимный голод, который грозил разрушением, если останется неудовлетворенным. Его язык последовательно изучал каждый уголок ее рта с жаром, почти с отчаянием — будто она несбыточная греза, которая развеется до того, как он успеет насладиться ею. Он отстранился, и Энди рухнула на него. Лайон покрывал ее лицо и шею случайными, торопливыми поцелуями. Ее пальцы заблудились в густых прядях у него на затылке, она прижала его ближе, и он приник к ее шее.

— Лайон… — выдохнула она, когда его руки поднялись выше талии, к ребрам, настойчиво коснувшись широкой полоски лифчика.

Он неторопливо распахнул уже расстегнутую блузку и властно накрыл ее грудь ладонями. Энди ощутила, как он, обняв ее покрепче, чуть приподнял — для него она была легче пушинки. Под блузкой у нее была легкая майка, надетая из соображений скромности, однако такая защита была слишком слабой, чтобы помешать страстным ласкам Лайона. Ее соски мгновенно и с готовностью затвердели от уверенных движений умелых пальцев. Его губы оказались возле ее уха, он нежно покусывал мочку.

— Знаешь что? — прошептал он. — Оказывается, не все в тебе фальшивое.

Даже если бы он дал ей пощечину, она не ощутила бы такого удара. Энди схватила его за запястья и с силой, удивившей ее саму, оттолкнула от себя:

— Вот что это значит для тебя? Просто эксперимент?

— А для тебя разве не только? — спросил он с холодной издевкой.

Вечер вдруг стал темным и холодным.

— Ты просто отвратителен. — Она протиснулась мимо него, на ходу поправляя одежду. Вдруг Лайон с силой дернул ее за предплечье, развернув к себе: каждый сантиметр его тела источал ярость.

— Я? Я не врывался ни к кому домой, чтобы разнюхивать чужие секреты и искать скелеты в шкафах.

— Я…

— Мой отец мог попасться на твои трюки, но не я, сестренка. Я знаю этот тип…

— Хватит это повторять! — закричала она. — Я не тип, вбей это себе в голову. Я приехала сюда взять интервью у твоего отца. Я знаю, он болен. И мне очень жаль, что это так. Тем важнее напомнить о нем американцам, ведь он не всегда будет с нами. Я не знаю, почему еще до нашей встречи ты был готов обвинить меня во всех грехах и тут же повесить за это, но теперь я здесь и, с твоей помощью или без нее, сделаю свою работу.

Энди чувствовала, как ее душат слезы, глаза стали мокрыми, она была рада, что темнота скрывает ее от Лайона.

— И не смей больше меня касаться. — Она с силой стряхнула его руку, зажавшую в клещи ее предплечье.

— Будьте уверены, — подчеркнуто бесстрастно сказал он. — Один поцелуй в темноте еще не делает вас женщиной, мисс Малоун. Вы амбициозны, изворотливы, упрямы — вы просто мужик в женском теле, в вас нет ни мягкости, ни нежности, ни доброты, присущей вашему полу.

Его слова задевали, жгли. Сколько лет она прожила в своей раковине именно такой, как он описал? Она гневно запротестовала:

— Это не так. Не так.

— С моей помощью вам этого доказать не удастся.

— Я не хочу ничего вам доказывать. — Но ей хотелось, и этот унизительный факт оставлял во рту отвратительный привкус горькой пилюли. Энди развернулась и пошла к дому.

Особняк утопал в тишине. В патио стоял обещанный Грэйси кофе, теперь уже никому не нужный. Не включая света, Энди поднялась к себе на второй этаж. Она тихо порадовалась, что никого не встретила. Надеясь, что вода смоет с нее воспоминания о часе, проведенном с Лайоном, она приняла горячую ванную. Конечно, одной ванной здесь не отделаться. Все еще раздраженная, она натянула халат и вышла в коридор, чтобы позвонить Лесу.

— Я тебя не разбудила? — сказала она в трубку.

— Хотелось бы мне, чтоб это так и было, черт возьми. Я тут напиваюсь и пока что только в середине пути. А середина — это не дело.

— Что такое? Отменилось свидание?

— Моя лучшая подружка не в городе, — проворчал Лес.

Он был не серьезен, и Энди рассмеялась:

— Тебе просто нужно немного материнской заботы.

— Знаешь, Энди Малоун, в отношении тебя у меня может развиться комплекс Эдипа. — Он вздохнул, и она живо представила, как он запускает руку в свою густую рыжую шевелюру. — Держу пари, ты там уже соблазнила всех ковбоев в округе.

Она проигнорировала его шутку. Он понятия не имел, насколько близок к правде. Лайон целовал ее с такой нежностью, с такой страстью. Как он мог…? Она сглотнула подступающие слезы.

— Значит, тебе будет не очень интересно узнать, что я гостья на ранчо Рэтлифов?

— Ты что… — послышался сильный шум на другом конце линии, потом ругательства, и голос Леса вернулся, на сей раз гораздо более сосредоточенный и серьезный. Она его отрезвила.

— Я уронил телефон. Так что ты говоришь? Ты там живешь? Вместе со стариком? Ты его уже видела? Что его сын?

— По порядку, Лес, не все сразу. Да, по приглашению генерала я живу в его доме. Съемочная группа тоже остановится на ранчо. В их распоряжении будет домик для рабочих.

— Я знал, что ты это сможешь, лапушка, черт тебя дери.

— Генерал Рэтлиф — настоящий джентльмен. Он согласился на интервью, но нам надо быть осторожными, чтобы не переутомить его. Он очень слаб, Лес.

— Но он ведь согласился, так?

— Да.

— А его сын?

Если бы Лес не был так взбудоражен новостями, он бы заметил значительную паузу.

— Он не так… воодушевлен. Но, думаю, он не станет нам мешать.

— Восхитительно, поразительно, волшебно. Если бы я был рядом сейчас, я бы поцеловал тебя так, что у тебя бы в ушах зазвенело и пальцы свело.

Она задрожала. Сегодня ее так уже целовали. Это был первый поцелуй, который возымел на нее подобное действие. Она была целиком поглощена Лайоном, его губами, его вкусом, запахом, прикосновениями, его телом, прижимающимся к ней. Они с Робертом были страстной парой… вначале, но…

— Энди, детка, ты еще здесь?

— Д-да.

— Ну так расскажи мне обо всем, куколка.

— Генерал очень добр. Я чувствую себя с ним как с собственным дедушкой. Он сказал, я могу спрашивать о чем угодно, кроме отдельных боев. Его…

— Воу, воу, погоди. Что это было про отдельные бои?

— Он сказал, он не станет отвечать на вопросы относительно определенных битв, только о войне в целом.

— Это становится любопытным.

— Почему?

— Ты когда-нибудь слыхала о военном, особенно о генерале, который не хотел бы рассказывать истории о войне? Думаешь, старому скряге есть что скрывать?

Она ощутила укол раздражения: Лес не просто заподозрил генерала во лжи, но походя его обозвал.

— Нет, — сказала она резко. — Я так не думаю. Я перебрала сегодня кучу газетных вырезок, датированных самым разным временем, вплоть до его отставки. Там не было ни одного намека на какой-либо скандал.

— Все-таки стоит об этом поразмыслить.

Она вовсе не собиралась об этом думать. Если в прошлом генерала Рэтлифа не все гладко, то она ничего не желает об этом знать.

— Сегодня я осмотрела дом — очень красивый, надо сказать, — и выбрала несколько мест для съемок. Мы проведем интервью в комнатах, которые удобны для генерала. Еще я хотела бы сделать несколько сюжетов на натуре. Будь добр, скажи Джилу взять какой-нибудь фильтр, чтобы мы могли приглушить шум воды.

— Воды? Какой еще, к черту, воды?

— В реке.

— В реке. Ладно. Что еще? Я сделаю список.

Она продиктовала ему весь список необходимой техники и оснащения, которое может понадобиться съемочной группе.

— Думаю, это все, — подытожила она, пройдясь по всем заметкам у себя в блокноте.

— Не совсем, — ответил Лес.

— Что еще?

— Ты могла бы рассказать мне, почему у тебя голос как у старшеклассницы, которая накануне веселого уик-энда обнаружила, что у нее закончились противозачаточные таблетки.

— Лес, — простонала она. Наверное, ей никогда не привыкнуть к его вульгарным шуточкам. — Все в порядке. Здесь ужасная жара…

— Во Флориде тоже было жарко, когда ты делала интервью с кубинскими беженцами. Тогда, помнится, ты не могла скрыть восторга. Слушай, что там у тебя происходит?

Последнее, в чем она нуждалась, был Лесов нос, который вырастал длиной в милю, когда дело касалось любых нестыковок и тайн. Только его вмешательства в их неоднозначные отношения с Лайоном ей и не хватало. Однако босса всегда можно было отвлечь толикой лести.

— А тебе не приходило в голову, что я скучаю по дому и по тебе?

— Ну да, как собака скучает по блохам.

— Да нет же…

— Вернемся к этому позже. Меня больше волнует отказ генерала говорить на тему конкретных боев.

— Лес, прошу тебя. Это ерунда. Вероятнее всего, он просто не хочет воскрешать в памяти войну в деталях, вот и все.

— Как насчет сына? Может, он что-нибудь расскажет?

— Нет, — резко ответила она.

— Ого, похоже, я угодил в больное место. Что этот сын вообще собой представляет?

— Он… Да ничего он не представляет. То есть я хочу сказать, он неглупый бизнесмен-фермер, у которого нет никакого интереса к военным делам. Он сам мне так сказал.

— Но у него есть интерес к своему старику. А если старику есть что скрывать, то сын об этом знает. Как думаешь, сможешь это из него вытянуть?

— Нет, Лес. Я не стала бы пытаться, даже если бы было что-то, чего — я уверена — нет.

— Да ладно, Энди. Прекрати изображать из себя святую простоту. Ты прекрасно знаешь, что у всех есть секреты. Поработай над сыном. Боже святый, да если бы ты использовала десятую часть своей техники на мне, я зажурчал бы, как ручей весной.

— Нет у меня никакой техники.

— У тебя она есть, черт побери, в глубине души ты это прекрасно знаешь. — Он дал ей время переварить его слова. — В любом случае будь потеплее с сыночком, ради меня. Договорились? Вполне возможно, что ты права и никаких секретов тут нет, но ведь никогда не помешает завести новых друзей, м? Пообещай, что ты опробуешь на нем парочку своих приемов… Лайон, да? Хорошо?

— Ладно, ладно… Я посмотрю, что могу сделать.

У нее было достаточно причин держаться как можно дальше от Лайона Рэтлифа, так что она просто говорила Лесу то, что он хотел услышать.

— Мне пора идти, Лес.

— Детка, ты спасла меня от чудовищного похмелья. Как я могу тебя отблагодарить?

— Придумай что-нибудь, — сухо ответила она.

— Уже придумал, но ты на это никогда не согласишься. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, правда?

Должно быть, сегодня Лес был действительно в подавленном настроении и искал поддержки.

— Я знаю, что ты меня любишь, Лес. Я тоже тебя люблю.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Сладких снов.

— И тебе сладких снов.

Она повесила трубку, чувствуя себя так, будто ее только что пропустили через мясорубку. Сначала Лайон, а теперь и Лес. Бесспорно, Лайон был гораздо хуже. К постоянной смене настроений у Леса она уже привыкла: к его нытью, и к пошлостям, и к чрезмерному возбуждению, которое выматывало любого, кто его не разделял.

Остановившись, только чтобы выключить свет, Энди зашла в комнату и направилась прямиком в постель. Она упала на кровать и натянула на глаза маску для сна. Ей не верилось, что все это случилось с ней за один день. Был ли ее трюк с проникновением на ранчо безответственным и импульсивным? Поведи она себя иначе, обратись она к Лайону как профессионал, отнесся бы он к ней по-другому? Наверное, нет. Ведь она испробовала этот способ вчера. Он сделал все выводы на ее счет задолго до этого. Совершенно очевидно, что он переносит прегрешения своей жены на всех женщин. Она оказалась ветреной и эгоистичной, бросила его ради других обетованных земель. Разумеется, он не попытался ее вернуть. Это неудивительно. Мужчина вроде Лайона не станет преследовать женщину, которая его бросила. Его супруга не смогла удовольствоваться ролью хранительницы домашнего очага, и он решил, что любая особа женского пола, сделавшая карьеру, так же холодна и бессердечна, как она.

— Это необязательно так, мистер Рэтлиф, — сообщила она густой темноте комнаты.

Некоторые решения принимаются за нас без нашего участия. Перед Андреа Малоун никогда не стояло вопроса о выборе какой-либо иной карьеры, за исключением журналистики, потому что этого очень хотел ее отец. Не имея ни братьев, ни сестер, она оказалась той единственной, которая должна была унаследовать его имя на том же поприще. Она вышла замуж за Роберта, и когда отец умер, испытала нечто похожее на облегчение, потому что могла наконец расслабиться и посвятить себя семье и дому. Когда она открыла свои планы Роберту, тот страшно удивился и развеселился.

— Ни за что не поверю, что ты хочешь бросить работу и стать домохозяйкой. — Его лицо выражало крайнюю степень изумления. Было ясно, что эта мысль никогда не приходила ему в голову.

— Разве ты не хочешь детей? — просительно улыбнулась Энди.

— Да, конечно, Энди. Но только когда мы станем слишком старыми, чтобы заниматься всем остальным. Мне нравится видеть свою жену на экране. Мы получаем лучшие места в ресторане, пригласительные в кино, и я могу с гордостью заявить, что сплю со знаменитой Энди Малоун.

У Энди частенько возникало чувство, что Роберт воспринимает ее как трофей — трофей, обладание которым он подтверждает каждую ночь в спальне. Из-за этого ощущения она перестала отвечать на его желания с прежней готовностью. Кубок победителя начал тускнеть. Роберт ухватился за работу на Си-эн-эн и почти перестал бывать дома, выдумывая истории там, где не удавалось их найти. Потом он погиб. Энди понимала, что если бы она не сделала его несчастливым, он не уехал бы в Гватемалу. Лайон был прав: она испытывала чувство вины. Она чувствовала, что обязана искупить случившееся, обязана воплотить в жизнь ожидания мужа. Она не создана для того, чтобы быть женой или матерью, она должна сделать карьеру. В течение трех лет Энди была поглощена исключительно работой, все ее внимание и время уходили на профессиональный рост. Ей почти удалось убедить себя, что ей не нужен ни мужчина, ни любовь, что она вполне может обойтись без всего этого. Но потом она увидела сидящего за стойкой Лайона Рэтлифа в «Чили» Гейба Сандерса, и все прежние решения, кажется, пошли прахом. Он коснулся ее и разбудил все уснувшие желания. Теперь, после его поцелуя, тело посылало в мозг сотни сигналов о том, что она может умереть, если не получит его.

— Доброе утро, Энди. Надеюсь, вам хорошо спалось.

— Да, — солгала она, — спасибо, генерал. Я не знала, завтракаете ли вы в какое-то заведенное время. Я немного разленилась сегодня утром и опоздала.

— Мне позволено лениться каждое утро, а я терпеть этого не могу. Я бы предпочел подниматься с рассветом, как Лайон. Что вам подать? — спросил он, кивнув в сторону Грэйси, которая вошла в столовую с подносом, на котором стоял завтрак генерала, такой же малопривлекательный, как и все его меню.

Цыкая и неодобрительно качая головой, Грэйси поставила перед Энди сок, кофе и кусочек цельнозернового хлеба.

— Какие у вас планы на сегодня, Энди? — спросил Майкл Рэтлиф, когда она уже допивала свой кофе.

— Я должна еще раз просмотреть свои наброски для интервью, чтобы сделать список вопросов для каждой части съемок, иначе есть риск повториться. Хотя, уверена, ваши ответы родят новые вопросы, которые даже не приходили мне в голову. Кстати, моя съемочная группа вылетает в Сан-Антонио сегодня ночью, и рано утром они будут здесь.

— Мне кажется, вы слишком много работаете. Лайон просил вас встретиться с ним снаружи, когда вы закончите завтракать. — Глаза старика светились. — Думаю, он хочет пригласить вас покататься.

— Покататься?

— По ранчо. Вы ведь хотите осмотреть его?

Энди не могла разочаровать генерала: он очень гордился своими владениями и хотел, чтобы она их увидела.

— Конечно, хочу. Но я здесь, чтобы работать, а не развлекаться. Мне не хочется отнимать у Лайона время. Уверена, ему есть чем заняться.

— Ему наверняка есть чем заняться. Однако я сомневаюсь, что он счел иные дела более увлекательными, — сказал Майкл Рэтлиф, улыбаясь.

Она не могла поверить в то, что после вчерашнего Лайон может захотеть ее увидеть, впрочем, как и она его.

— Вы уверены, что он просил меня с ним встретиться?

— Это было последнее, что он сказал, перед тем как уйти. Он просил вас найти его возле гаража. А теперь прошу прощения, Энди, утро я провожу за чтением. Я не могу читать долго — глаза отказывают. Если хотите, можем поговорить после ланча.

— Конечно, и, пожалуйста, отдыхайте. Следующие несколько дней будут напряженными.

— У меня будет уйма времени, чтобы отдохнуть, — сухо сказал он. — С нетерпением жду интервью, — и с этими словами генерал выехал из комнаты.

Она в одиночестве закончила завтрак, внутренне стараясь собраться с силами перед встречей с Лайоном. Что надевают для экскурсии по ранчо? Энди не желала давать ему повод для издевок — так что джинсы и тяжелые ботинки в стиле Дикого Запада отпадали. Что ж, пожалуй, ее узкие брюки и трикотажный топ, выбранные утром, вполне подойдут. «Пусть подождет», — злорадно подумала она, поднимаясь к себе, чтобы поправить макияж и прическу. Взяв в руки флакон с духами, она на секунду замерла, а потом аккуратно брызнула на шею и запястья. Он будет не прав, если примет это на свой счет: Энди всегда пользовалась парфюмом, в том числе и днем.

Патио и бассейн были абсолютно пусты, когда она вышла наружу через стеклянную дверь столовой. Утро было прохладным и пахло свежестью. На солнце набежали легкие облака, листья покачивались от дыхания южного бриза. Если стоять тихо, то можно было услышать журчание далекого речного потока.

— Доброе утро.

От неожиданности она подпрыгнула и резко обернулась. Она была так поглощена окружающей ее красотой, что не услышала, как он подошел.

— Доброе.

Она ощутила легкий и свежий аромат, который уже начала ассоциировать с Лайоном: он тоже пользовался туалетной водой.

— Готовы?

— Да.

Он развернулся и быстро пошел в сторону припаркованного неподалеку джипа, который она не успела заметить. Двери и крыша у него отсутствовали, на верхушке была круглая железная перекладина. Сиденья выглядели так, как будто машина все время ездила по очень пыльным дорогам. Лайон сел за руль, она взобралась на пассажирское сиденье. Энди едва успела схватиться за перекладину, прежде чем джип рванул вперед. Лайону определенно стоило взять пару уроков безопасного вождения.

— Нормально спали?

— Да, — соврала она уже второй раз за утро.

Как бы ей хотелось не видеть его сильные жилистые руки на рычаге переключения передач, мышцы на его бедре, заметно напрягающиеся под тканью, когда он жал на педали. Она отвела глаза чуть в сторону, чтобы вырваться из вызванного им транса. Он крепко сжимал руль. Что-то в его облике сегодня выдавало с трудом сдерживаемый гнев. Казалось, его одежда вот-вот начнет лопаться под напором скрытой внутри агрессии. Она внимательнее вгляделась в его лицо, чуть затененное соломенной ковбойской шляпой: линия скул была тверда, как железо, челюсти сжаты. Когда он моргал, в этом движении было нечто большее, чем рефлекс — это была злость, как будто он старался прояснить зрение, затуманенное яростью. Похоже, Лайон не был настроен на разговор, вся его энергия уходила на то, чтобы контролировать движение машины по ухабистой дороге. Энди отвернулась и стала изучать пейзаж: она ему свою компанию не навязывала. После его вчерашнего безобразного поведения этот мужлан должен быть благодарен ей уже за то, что она хотя бы с ним разговаривает. И вообще, если он так ее презирает, зачем он пригласил ее на эту экскурсию?

«Черт ее дери», — думал Лайон. Он то вытягивал пальцы до предела, то снова сжимал их вокруг руля с такой силой, что они болели. Если она была той, кем была, почему ей нужно выглядеть вот так? Если она хочет быть частью мужского мира, почему бы ей не носить костюм или что попроще? Почему на ней одежда вроде этой майки-блузки — что бы это ни было, — которая с точностью облегает контуры ее груди, и эти брюки, обтягивающие бедра? Почему ее босые ноги в сандалиях выглядят такими маленькими и изящными, что он не прекращает задаваться вопросом, как на них может держаться какая-то обувь. Ногти были покрашены нежным коралловым лаком, цветом, который напоминал морскую раковину изнутри… «Черт, — выругался он про себя, — ты себя вообще слышишь, Рэтлиф? Морская, так ее, раковина. Ну да, она привлекательная девчонка. И? Поэтому нужно себя вести по-идиотски, как подросток? Ведь ты и до этого бывал с красивыми женщинами, некоторые были даже более красивыми, чем эта. Но что-то есть в ее… глазах? Да, необычный цвет, но… Нет, это ее манера смотреть на тебя, когда ты с ней говоришь, как будто рассказываешь что-то жизненно важное для нее. Ей интересно, ей хочется узнать больше, твое мнение имеет значение.

Полегче, Рэтлиф. Не спеши попадаться на эту удочку. Ведь заставить тебя так думать — это ее цель. Это ее работа. Секрет успешного журналиста — умение слушать. Ладно, у нее красивые глаза, и она использует это преимущество. Но ты по-прежнему знаешь, что этот соблазнительный рот лжет — если не словами, то уж точно поцелуями. Признай это, друг, поцелуй не значил для тебя так много уже очень давно. Некоторые женщины изображают страсть, надеясь добраться до твоей чековой книжки, другие отвечают на ласки, потому что выучили, что мужчинам это нравится. Но Энди… да, черт, так ее зовут. Энди. Энди. Ее страсть не была притворной, этот поцелуй нужен был ей так же сильно, как и тебе. Она этого хотела. Она знает, как брать и как отдавать. Ты ощутил желание, пронзившее все твое существо, от которого готов был взорваться. Это тебя испугало, сильно, так что ты поклялся себе, что больше не будешь иметь с ней никаких дел. И что же? Этим утром первое, что ты делаешь, назначаешь ей встречу наедине. Она ядовита, черт ее дери. Так почему же ты неотрывно следишь за ней боковым зрением, Рэтлиф? Почему ты отмечаешь, как на каждой кочке она хватается за край сиденья? Надеешься, что раз ее рука так близко к твоему бедру, то она…»

На этом месте Лайон резко оборвал свои мысли, зашедшие непозволительно далеко, и неожиданно нажал на тормоз. По инерции их обоих резко бросило вперед, а потом назад, на сиденья. Энди глядела вниз с утеса. Вид был потрясающий. Они взобрались высоко на холмы и теперь смотрели на долину. Далеко внизу, в рощице рядом с рекой, примостился дом, отсюда похожий на детскую игрушку. Ей хотелось, чтобы Лайон что-нибудь сказал. Или он ждал, пока она заговорит? Девушка слегка повернула голову и кинула на него взгляд: он смотрел прямо перед собой в лобовое стекло.

— Здесь, наверху, очень красиво, — проговорила она неуверенно.

Он сдвинул ковбойскую шляпу на затылок, и, не пошевелив больше ни одной частью своего тела, повернул к ней голову. Взгляд его был злым и прямым:

— Кто такой Лес?

Не столько сам вопрос, сколько тон, которым он был задан, заставил ее почувствовать, будто в живот угодил кулак. Ощущения были примерно как от удара в солнечное сплетение: она не могла ни дышать, ни говорить. Жадно глотнув воздух, она наконец ответила:

— Он мой босс.

— Как удобно.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я спрашиваю, занимаетесь ли вы этим и в офисе, или все-таки ждете окончания рабочего дня? Он в курсе, что прошлой ночью вы были где-то в техасских степях и позволяли другому мужчине вас целовать и трогать, или ему это безразлично? Может, у вас «свободные отношения»?

Ее щеки залил густой румянец — сначала от того, что он упомянул вчерашнюю ночь, а потом от гнева.

— У нас нет никаких других отношений, кроме дружеских.

— Не лги мне, черт. Я тебя слышал. «Я знаю, что ты меня любишь. Я тоже тебя люблю».

— Ты подслушивал?

— Я услышал. Ты была в коридоре, и разговаривали вы не шепотом. Я поднимался к себе наверх. Конечно же, я слышал этот разговор.

Боже всемогущий. Что именно он слышал? Знает ли он, что она пообещала Лесу поработать над сыном, чтобы добыть информацию… Нет, он допрашивал ее не по этому поводу. Он хотел знать о ней и Лесе. Но зачем? Если бы это не выглядело настолько смехотворным, она бы подумала, что он ревнует. Должно быть, это было просто ущемленное мужское достоинство. Надо думать, не много женщин прямиком из объятий Лайона уходили звонить другим мужчинам, чтобы сказать о своей любви.

— Джентльмен дал бы знать о своем присутствии.

Он ядовито усмехнулся:

— В эту игру я перестал играть уже очень давно. Что ж, я жду — расскажи мне об этом Лесе.

Почему она не сказала ему, что это не его дело, не заставила отвезти ее обратно в дом? По какой-то причине ей было важно, чтобы он правильно понял, что именно связывает ее с Лесом. Она найдет объяснение позже, когда он престанет смотреть на нее с этим «праведным гневом» в глазах. Самообладание станет ее тактикой. Она не будет поощрять его злость. Вместо этого она просто не заметит ее, как родитель, снисходительно относящийся к вспышкам раздражения у своенравного ребенка.

— Лес Трэпер — продюсер моего шоу. Мы работали вместе много лет: до, во время и после моего брака. Он мой друг. Я действительно его люблю. Как друг. Что до Леса, то он говорит каждой женщине, какую встречает, — будь то школьница или пожилая уборщица у нас в офисе — что любит ее. Это ничего не значит. Мы никогда не были любовниками.

— Думаешь, я тебе поверю?

Ее терпение лопнуло.

— Мне глубоко наплевать, поверишь ты мне или нет. Ты поставил клеймо мне на грудь, едва меня увидев, — она мгновенно пожалела об упоминании этой части своего тела: глаза Лайона тут же скользнули к ее декольте. Набравшись мужества, она продолжила: — Если я не стала домохозяйкой, это еще не значит, что у меня нет принципов, мистер Рэтлиф.

— Ладно, допустим, между тобой и этим Лесом ничего нет. Ты посвятила его во все интимные детали нашей прогулки к реке? Угостила его историей о том, как проникла к нам в дом и через пару часов все готовы были есть у тебя с рук?

— Нет!

Так вот что его так взбесило. Ему было все равно, что за отношения у них с Лесом, единственное, что его волновало, не делают ли из него дурака.

— Нет, — повторила она мягче, качая головой, и опустила глаза на сцепленные на коленях руки.

Лайон закусил губу. Что в ней привело его в такую ярость? Почему его волновало, с кем она говорила по телефону и что именно сказала? И все же — у него все сжалось внутри, когда он услышал, как она желает «сладких снов» другому мужчине, ведь в его собственных снах ее образ теперь властвовал безраздельно. Она выглядела грустной, раздавленной. Возможно, это всего лишь актерская игра. Он не понимал, чего хочет — задушить ее или поцеловать. Ее губы обещали сладкое освобождение от той горечи, которую он испытывал ежедневно и ежеминутно. Ее грудь таила в себе конец его одиночеству. Все ее тело несло внутри энергию, которая может вернуть к жизни то, что многие годы было в нем мертво. Он удовлетворял свои сексуальные аппетиты с немалым количеством симпатичных женщин, но каждая из этих интерлюдий заканчивалась чувством пустоты и запачканности. Ему хотелось не просто физической связи, дающей только сиюминутное удовлетворение, а такой близости с женщиной, которая потребует всей его внутренней сути. Лайон снова посмотрел на нее и удивился, заметив слезинку, катившуюся вниз по щеке. Она тоже подняла на него глаза. Нет, они были сухими. Эта капля не была слезой, это был дождь.

— Лучше нам вернуться домой, — резко бросил он. — Начинается дождь.

Это сообщение было лишним: еще до того, как он успел завести джип, с небес на них обрушилась стихия. Дождь хлынул сплошной пеленой.

— Держись, — крикнул Лайон и развернул автомобиль в противоположном от дома направлении.

Он быстро вел машину, их сильно бросало на неровной дороге. Ветер сорвал с него шляпу, и она улетела куда-то в мокрую мглу. Энди изо всех сил держалась за поручень, порывы ветра разметали ее волосы, крупные капли били по лицу и рукам. Он направлялся к каким-то скалам, издалека выглядевшим как сплошная стена без намека на укрытие. Когда они подъехали ближе, она наконец разгадала его намерение. Лайон нажал на тормоз, и джип сбавил скорость. На малом ходу они въехали в небольшую пещеру. Там было мрачно, но не страшно. Да и мрачность была вызвана бурей, из-за которой снаружи стало темно. Лайон заглушил мотор, и они погрузились в гнетущую тишину, нарушаемую лишь барабанной дробью ливня у входа в пещеру да звуком падающих с джипа на каменистый пол капель.

— Ты в порядке? — спросил он наконец.

От холода она дрожала с головы до ног, одежда пропиталась ледяной водой и теперь неприятно липла к телу. Еще она дрожала от беспокойства. И от предвкушения.

— Да.

Зубы стучали. Отзываясь на низкую температуру и мокрый топ, соски напряглись и стали заметны через ткань. Лайон увидел и тут же отвел глаза. Он нервно перевел взгляд со стен пещеры на потолок, потом на пол, железные перекладины джипа, задние сиденья, а потом вернулся к ее лицу — оно было бледным и напряженным. Он наблюдал, как дождевая капля катится по ее виску, по скуле, вниз по щеке, и останавливается на подбородке, готовая упасть. Лайон как бы со стороны наблюдал, как его большой палец тянется к ней, чтобы осторожно смахнуть каплю вниз.

Энди была совершенно сбита с толку. Он снова отвернулся и уставился на каменную стену. Кулаком мужчина легонько постукивал по бедру — единственное свидетельство внутреннего смятения, которое он себе позволил. Лайон выглядел как человек, пытающийся держать себя под контролем, но почва выскальзывала у него из-под ног. Одним быстрым движением он развернулся, нагнулся к пассажирскому сиденью и сжал ее лицо сильными огрубевшими руками.

Наклонив ее голову немного назад, он провел большим пальцем по нижней губе.

— Пожалуйста, не окажись лгуньей. Не окажись ей.

Его рот был горячим, настойчивым, под натиском губы Энди раскрылись, впуская внутрь язык. Он утонул глубоко в теплой расщелине ее рта. Притяжение между ними росло, из груди Лайона вырвался стон. Она обхватило руками его лицо, встречая поцелуй с неосторожным пылом. Манерность и вежливость были забыты. Это был поцелуй, вызванный необходимостью, ведомый страстью, внезапный, неоспоримый, несдержанный. Волна желания поглотила их обоих и унесла куда-то, где не было места мыслям, где бушевал древний огонь. Они утоляли жажду, которая до сих пор мучила их обоих. Его язык скользил по ее небу, зубам, он сравнивал поверхности, пробовал ее и наслаждался вкусом. Из-за дождя ее кожа стала влажной, запах духов смешался с запахом тела. Он оставил ее губы и приник к ямочке на шее, чтобы вдохнуть, уловить аромат. Его руки обхватили ее запястья.

— Тебе холодно?

— Нет, — выдохнула Энди, — нет.

Одной рукой она нежно потягивала его мочку, а другая скользила вверх и вниз по его спине, как будто запоминая контуры каждого мускула.

— Энди, у тебя ничего нет с Лесом Трэпером?

— Только работа и дружба. У меня никого нет. Не было с тех пор, как погиб Роберт.

Лайон поднял голову и внимательно посмотрел на нее, пытаясь разглядеть обман, скрытый в золотых озерах ее глаз.

— Мне хочется тебе верить.

— Верь. Это правда.

— Почему ты хочешь взять интервью у моего отца?

Его вопрос искренне озадачил ее, и удивление явственно отразилось на лице:

— По причинам, которые я тебе уже называла. Считаешь, у меня есть скрытые мотивы?

— Нет. Думаю, нет, — медленно отозвался он. — Многие люди годами пытались вторгнуться в его жизнь. Он не хотел, чтобы мир, созданный им для собственной семьи, был разрушен. Возможно, если бы он согласился дать интервью раньше, то не стал бы предметом такого количества спекуляций. Причины его отшельничества — личные. До твоего появления он был намерен унести все свои тайны в могилу, не ответив ни на один вопрос, чтобы удовлетворить людское любопытство. С одной стороны, я рад, что он не выдворил тебя на улицу, — он улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать ее в ключицу. Потом его взгляд помрачнел и невидяще остановился на ее сережке. — А с другой, я боюсь за него.

Энди откинула со лба прядь его непослушных темных волос, спутанных дождем.

— Почему, Лайон? — Она наслаждалась звучанием этого имени в собственных устах и повторила вопрос еще раз, просто чтобы услышать его снова. — Из-за его здоровья?

— Этого и еще… — Его интерес к сережке пропал, он нашел ее глаза более интригующими. — Неважно.

Он поцеловал ее.

— Ты такая красивая, Энди, — прошептал он в ее раскрытые губы.

На секунду она ощутила подступающую панику, когда Лайон начал говорить о личном. Неужели сверхъестественное чутье Леса на тайны снова его не подвело? Был ли у отца секрет, который сын хотел скрыть? Нет! Только не это! Боже, пожалуйста, не дай мне узнать что-то такое, о чем придется рассказать. Конфликт интересов был проблемой для любого репортера, который хотел быть объективным. Она прогнала беспокойные мысли прочь и сосредоточилась на поцелуях. Его язык легко коснулся уголка ее рта, затем он прошелся губами по щеке, чтобы поиграть с сережкой, которая прежде показалась ему такой интересной. Одной рукой Лайон крепко обнимал ее за плечи, а другая уже опускалась на грудь. На верхней границе ее топа он помедлил, изучая ладонью частоту пульса.

— Энди? — разрешение запрошено.

— Лайон, — разрешение получено.

Он накрыл полушарие ее груди рукой. У него были искушенные руки, он безошибочно касался тех мест, которые пульсировали от желания. Мокрая одежда, прилипшая к телу, только усиливала ток между его умелыми пальцами и ее напряженными сосками.

— С того момента, как я увидел тебя сидящей за стойкой у Гейба, мне хотелось тебя коснуться.

Его шепот, такой близкий, сам по себе уже был лаской.

— Бог наградил тебя по этой части.

— Я всегда переживала из-за размера.

Он мягко хмыкнул. Исследование продолжилось, стало смелее, доводя ее чувства до пароксизма.

— Тебе не стоило переживать. Подростком я постоянно фантазировал о девушках с такими формами, как у тебя.

— Именно такие фантазирующие подростки, как ты, все время пялившиеся на меня, заставили меня сомневаться в себе.

— Не в бровь, а в глаз.

— Каким было твое первое впечатление, когда ты впервые увидел меня там?

— Что у тебя невероятные глаза и потрясающая пара…

— Кроме этого!

— О, ну тогда ты спрашиваешь про последующие впечатления.

— Лайон, я серьезно.

— Я тоже, — засмеялся он, а потом поднял руку с груди и, запустив в ее волосы, все еще мокрые от дождя, серьезно произнес: — Я подумал, что ты очень привлекательная женщина, с которой я бы хотел провести ночь.

Она сглотнула комок в горле, появившийся от наплыва эмоций:

— А сейчас?

— Сейчас я думаю, что ты очень привлекательная женщина, которую мне бы хотелось узнать лучше, а потом лечь с ней в постель. Первым импульсом было чистое вожделение. А потом появилось то, чему я пока не могу дать название, но конечная цель не поменялась. — Он сжал ее подбородок между большим и указательным пальцем и пристально посмотрел в глаза. — Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Думаю, да, — с легким испугом и чуть дрожа ответила она.

— Не хочу, чтобы по этой части было какое-то недопонимание, — произнес он уверенно.

Как он мог быть так спокоен, когда она тряслась всем телом.

— Я хочу заняться с тобой любовью. Медленно и неторопливо; быстро и бесконтрольно; всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Ни один мужчина прежде не был с ней настолько беззастенчив, чтобы говорить подобные вещи так прямо, кроме, быть может, Леса. Но Лес просто дразнит, а Лайон убийственно серьезен. Смущение заставило ее ответить:

— И как же ты видишь меня? Как трофей для своей коллекции? Вызов, который нужно принять? Подумай еще разок, Лайон. Так просто меня не заполучить.

— Я не имел в виду, что ты трофей. Я бы не захотел тебя, если бы это было так просто. Я только подумал, что будет честно сказать в точности, что я чувствую. Когда мы займемся любовью, это случится по обоюдному желанию, и удовольствие тоже будет взаимным.

Весь предыдущий опыт ее взрослой жизни оказался в этом случае совершенно непригоден. Энди не понимала, как вести себя с этим мужчиной, что она чувствует к нему и что именно он имеет в виду. Было ли его целью обмануть ее бдительность и сорвать все планы? Вот откуда эта страсть? Нет, он не мог притворяться, даря такой поцелуй. В ином случае он упускает свое актерское призвание. Если он планировал использовать секс, чтобы отвлечь ее от работы, то лучше выяснить все прямо сейчас.

— Что бы ни случилось между нами, Лайон, я все равно сделаю свою работу. Ты… все это не относится к причинам моего появления здесь. Я никогда не позволю никому и ничему повлиять на мою объективность. Я совершенно не имела намерения ввязываться… в отношения с тобой на любом уровне.

— Что ж, я тоже не планировал ничего такого. И я все еще против твоих интервью.

— Тебе нечего опасаться.

— Тебе есть чего опасаться, если я обнаружу, что твои мотивы отличаются от тех, что ты мне назвала.

Он сразу подскочил, едва не врезавшись головой в ее подбородок. Быстро моргая, мужчина пытался сосредоточить на ней взгляд:

— Что?.. Энди? Что?

— Что-то происходит у реки, — сказала она, запинаясь. — Огни, какой-то шум.

Она не знала, бьется ли ее сердце так быстро из-за потенциальной опасности или от близости его обнаженной груди.

Он свесил ноги с кровати:

— У реки?

— Да, я проснулась, и… — она прервалась, когда он встал: Лайон спал обнаженным.

Проходя мимо в темноте, он легонько задел ее, и она почувствовала, как волосы у него на груди коснулись ее руки. Лайон схватил пару джинсов с вешалки и натянул их на себя. Это были джинсы в стиле дикого запада — с пуговицами на ширинке. В них он работал на ранчо.

— Что за шум?

— Мм… Что-то вроде смеха.

Она смущенно замолчала, и в тишине спящего дома верхняя пуговица на поясе его джинсов звякнула неестественно громко.

— Сколько огней? — Он прошел к письменному столу и выдвинул верхний ящик.

— Думаю, два. Что ты думаешь делать? Это что, пистолет?

— Да. Спасибо, что разбудила. Скорее всего ничего страшного не происходит, но лучше проверить. — Он сунул оружие за пояс и снова потянулся к столу за фонариком.

— Я тоже пойду.

— Через мой труп.

— Я пойду. Если не позволишь идти с тобой, то я пойду за тобой.

Он остановился возле двери и повернулся к ней лицом. Даже в темноте — они намеренно не зажигали свет, чтобы не спугнуть пришельцев — он видел, как упрямо вздернут ее подбородок.

— Ладно, идем. — К ее удивлению, в его голосе не было раздражения.

Она следовала за его крадущейся тенью по коридору и потом по лестнице. Они добрались до задней двери без всяких происшествий и, очевидно, никого не разбудив.

— Будь рядом, — шепнул он, отодвигая стеклянную панель двери, ведущую к бассейну и на террасу.

Передвигаясь, будто коты-воришки, она пересекли патио, обогнули бассейн и вышли на тропинку, ведущую к реке. Лайон оглянулся через плечо:

— Ты еще здесь?

— Да.

Он споткнулся в темноте, обнаружив следующее за ним привидение:

— Какого черта на тебе надето?

— Ночнушка.

— Очень белая ночнушка. Выглядишь как леди Макбет. Любой разглядит тебя за милю в таком наряде. Под ней что-нибудь есть?

— Трусики.

— Слава богу, — проворчал он и вдруг, смачно выругавшись, зашипел: — Черт! Ты обута?

— Нет.

— Тогда будь осторожна с камнями.

Она хихикнула. На середине пути Лайон неожиданно остановился. Энди врезалась в него сзади. Они с трудом удержались от падения, и ей показалось таким естественным, что она все еще держала руки на его талии, когда баланс был уже восстановлен.

— Там свет, — сказал он тихо.

Луч фонаря летал по деревьям, будто пьяная стрекоза. Шум реки заглушал почти все посторонние звуки, но был отчетливо слышен гул голосов. Один из них стал громче на несколько тонов и другие тут же зашипели, призывая его к тишине.

— Иди тихо, — сказал Лайон, продвигаясь вперед.

Их ноги сталкивались, пока она следовала за ним, все еще держа за талию. Сквозь густые ветви деревьев они увидели несколько фигур, темных на фоне залитой серебром реки. Фигуры неловко двигались, спотыкаясь о камни и обломанные ветки. Кто-то тихонько выругался, последовала очередь сдерживаемых смешков. Энди расслабилась: незваные гости оказались слишком неуверенными и неуклюжими, чтобы быть профессиональными налетчиками или бандитами.

— Будь я проклят, — мягко прошептал Лайон и повернулся к ней. — Сейчас мы немного повеселимся. Подыграй мне.

— Но что…

— Просто подыграй. Увидишь сама.

Он начал продираться сквозь отделявшие их от реки деревья, производя при этом шум, достойный стада слонов. Энди выскочила за ним на берег как раз в тот момент, когда он громогласно закричал:

— Какого черта здесь происходит? — только теперь Лайон включил свой супермощный фонарь.

Она увидела, как двое нарушителей кинулись в укрытие — к большому резиновому плоту, который стало видно только в ярком свете Лайонова фонаря. Трое парней примерно восемнадцати лет застыли на месте, будто дикие животные, выскочившие на шоссе и парализованные слепящим светом автомобильных фар. Лайон начал спускаться к ним, держа пистолет перед собой. За несколько метров до первой фигуры он остановился, молодой человек медленно разогнулся из оборонительной позы:

— Вы ведь не собираетесь стрелять, правда?

— Пока не знаю, — с угрозой ответил Лайон. — Кто вы такие и почему шастаете по моим владениям посреди ночи?

Паренек беспокойно оглянулся через плечо, ища поддержки, но его подельники, все еще напуганные, держались поодаль. Внутри плота что-то громко зашуршало.

— Мы… Мы студенты… Из университета. Мы сплавлялись вниз по реке. Парень, который одолжил нам плот, сказал: ваши фермеры не будут против нашей экскурсии, если мы не станем высаживаться.

— И? — нетерпеливо сказал Лайон, перенося вес с одной ноги на другую. — Вы высадились.

Нарушитель нервно сглотнул:

— Мы эээ… пили пиво… и эээ… типа… потеряли управление и перевернули рафт. Мы высадились, только чтобы чуток обсохнуть и, так сказать, перегруппироваться. — Со стороны плота послышалось приглушенное хихиканье, и парень снова бросил вороватый взгляд в ту сторону, потом, весь трепеща, повернулся к Лайону: — Сэр, мы ужасно извиняемся. У нас не было никакой дурной мысли. Богом клянусь, не было.

Лайон с показной неохотой сунул пистолет за пояс, и молодые люди заметно расслабились — плечи переговорщика опустились, он выдохнул. После этого младший Рэтлиф чуть развернулся, закинул руку на плечи Энди и вытолкнул ее вперед.

— Вы чуть не до смерти напугали мою жену. Мы как раз занимались любовью, когда она заметила свет от ваших фонарей в окне. Она думала, это бывший муж пришел по ее душу. Он вообще-то в лечебнице для душевнобольных: склонен к насилию и жестокости.

Энди глянула на него с тихим ужасом, ей было трудно сохранять серьезность и невозмутимость. За упоминание о сексе — которое побудило шестерых тинейджеров посмотреть на нее с интересом, заставившим ее покраснеть, — она с силой наступила Лайону на ногу. Он никак не отреагировал, только слегка сжал челюсти.

— Простите, что мы побеспокоили вас во время… я хочу сказать, мы не думали прерывать ваш…. Извините, что помешали вам, — спикер, наконец, сумел сформулировать ответ.

— Энди, милая, будь так добра, проверь, в порядке ли эти глупые девчонки, которые прячутся внутри рафта и не держат ли их там против воли.

— Нет, сэр, конечно нет. Они просто напуганы.

Пытаясь уберечь босые ноги от острых камней и шишек, Энди осторожно дошла до плота и посмотрела внутрь: там лежали, прижавшись друг к другу, трое девушек. Их одежда и волосы были насквозь мокрыми, они посмотрели на нее с досадой и стали медленно выбираться из резинового рафта. Беглый осмотр обнаружил, что из провизии у ребят было только шесть упаковок с пивом.

— Вы в порядке? — спросила она разоблаченное трио.

— Да, мэм, — в унисон ответили девчонки, и Энди даже несколько оторопела от их внезапно вежливого тона. Должно быть, они не говорили никому «мэм» со средней школы.

— Там еще есть пиво, Энди? — крикнул Лайон.

— Да.

Он подошел и, подняв две упаковки, передал их ей. Она держала их одной рукой, второй пытаясь прижать сорочку плотнее к телу. Она знала, что в лунном свете силуэт ее тела прекрасно виден сквозь тонкую ткань.

— Примерно через час начнет светать, — сказал Лайон. — Если после этого времени я пойму, что вы еще здесь, я вернусь. Если я найду после вас хотя бы один клочок бумаги, один сигаретный окурок, любой мусор, я позвоню шерифу и потребую арестовать вас за незаконное пересечение моих границ. Все понятно?

Энди ответила бы утвердительно на любой приказ, отданный в таком тоне. Способность подчинять себе людей он унаследовал от отца.

— Да, сэр.

Лайон дождался, пока каждый из шестерых парней ответит ему.

— Отлично. И впредь я бы не советовал вам открывать пиво до тех пор, пока не найдете место для ночлега. Эта река может быть очень опасной, и сплавляться по ней, при этом выпивая, абсолютно безответственно.

— Да, сэр, — дружно отрапортовали они.

— Пойдем, Энди. Теперь можно вернуться в постель.

Она бросила на него убийственный взгляд и гордо пошла вперед по тропинке, ведущей к дому. Голоса позади них звучали смиренно: компания начала собирать вещи, вытащенные из плота на берег. Если купание в реке не заставило их протрезветь, то Лайон уж точно заставил.

— Я убью тебя, — бросила она через плечо, разрушив свое амплуа нежной супруги.

— Почему? — невинно спросил он.

— Жена? С безумным бывшим мужем, ни больше ни меньше? Как это вообще пришло тебе в голову?

— Ты бы предпочла, чтобы я сказал: «Знакомьтесь, это моя гостья, мисс Малоун»? Какой вывод они могли бы сделать из этой информации? Особенно учитывая, что посреди ночи ты, полуголая, потащилась со мной к реке.

— Я потащилась с тобой к реке посреди ночи, потому что думала, что нам всем может угрожать опасность. И я не полуголая.

— Практически голая.

— Это точнее. — Они оба засмеялись. — Однако тебе не обязательно было говорить, что мы… хммм…

— Занимались любовью?

— Да, — ответила она, довольная, что он не видит ее лица. Время от времени спиной она ощущала жар, исходящий от его тела, — он шел совсем близко. — Ты мог бы сказать, что мы спали.

— Да, но нечто настолько банальное не привлекло бы их внимания. При виде тебя они совершенно остолбенели.

— Они остолбенели при виде твоего фонаря и твоего пистолета.

— Вообще-то это револьвер, — поправил он ее. — Возможно, сначала они сосредоточились на нем, но, знаешь, я видел, как они смотрели. Если бы я не сказал, что ты моя жена и не дал им понять, что мы счастливы в браке, то, боюсь, они могли скрутить меня, чтобы овладеть тобой.

— Ты забыл про девиц, которые с ними были.

— Которые выглядели как три мокрые крысы. Нет, думаю, они предпочли бы тебя. — Они дошли до задней двери, и Лайон поставил конфискованное пиво на стол в патио.

— Ты выглядишь привлекательно, знаешь… только из постели и практически голая.

Он придержал для нее дверь, и Энди проскользнула внутрь.

— Спасибо, — промямлила она.

Спасибо? Почему она говорила спасибо вместо того, чтобы влепить ему пощечину?

— И для справки, — шепнул он, — когда ты разбудила меня, я подумал, ты пришла за другим.

Она споткнулась, преодолевая первые ступеньки лестницы, и эта неловкость едва ли имела отношение к ее длинной, в пол, ночной рубашке. Проигнорировав это скрытое приглашение, она спросила:

— Ты давно уснул? Когда ты вернулся?

— Около половины двенадцатого. После встречи мы зашли в бар пропустить стаканчик.

Мы — кто? Там были женщины? Он наверняка не бывает обделен женским вниманием.

— А я немного почитала перед сном, готовилась к завтрашнему дню. Легла в постель около одиннадцати… Я не слышала, как ты вернулся.

— А, — в его голосе звучало некоторое разочарование. — Как же ты услышала наших ночных визитеров?

Они уже стояли возле двери в ее спальню. Лайон опирался о дверной косяк, глядя на нее.

— Не знаю. Я просто вдруг проснулась с чувством, что что-то не в порядке.

— Ты на самом деле не была напугана, ведь так?

— Я не была напугана, пока ты не схватил свой пистолет.

— Револьвер.

— Револьвер. Они правда думали, что мы не услышим, как хихикают эти девчонки?

Плечи Лайона затряслись в беззвучном хохоте:

— Мы напугали их до чертиков.

— Часто такое случается? Я имею в виду, часто люди сплавляются по реке?

Он вытащил револьвер и фонарик из брюк и положил на столик в холле, потом прислонился к стене.

— Частенько весной и летом. Пороги встречаются на всем протяжении Гваделупы. Люди арендуют лодки, обычно на день. Большинство сплавов занимают всего несколько часов, но некоторым туристам хочется провести ночь на реке. Разумеется, они должны ставить палатку на общественных землях, а не на частной собственности. Иногда они машут нам, проплывая мимо. Вот и все. Лишь небольшой изгиб Гваделупы пролегает по нашим владениям, и то по самой окраине.

Ей нравилось убаюкивающее звучание его голоса. Она вдруг поняла, что на час они совершенно забыли о своей настороженности по отношению друг к другу. Они пережили приключение, они смеялись, и их враждебность уступила дорогу дружеской симпатии. Энди ощутила укол сожаления — встреться они при иных обстоятельствах, все могло быть иначе. У него не было бы причин подозревать ее в корысти, а она смотрела бы на него не как на препятствие, врага, но как на мужчину. Небо за окном уже стало серым в преддверии рассвета, и мрак коридора понемногу рассеивался: теперь она могла разглядеть его лучше. Он был расслаблен, его губы не были сурово сжаты упорством или неприязнью. От улыбки в уголках глаз стали заметнее маленькие морщинки. Эти складки, белые на его смуглой коже, образовывали узор, который ей хотелось обвести пальцем. Он скрестил руки на груди, и она увидела, как напряглись мышцы под кожей. У него была широкая грудная клетка, покрытая темными волосами — это казалось ей соблазнительным.

— Вернешься в постель? — мягко спросил он.

Он посмотрел на ее губы.

— Нет, не думаю. Я заработаю себе головную боль, если лягу так ненадолго. А ты?

Он с некоторым опозданием встретил ее глаза:

— Ммм… Нет, нет, я обычно встаю с рассветом.

Она кивнула, посмотрела вдоль коридора, на пол, на свои босые ноги, стоящие так близко к его. Она провела с ним больше часа, одетая лишь в легкий намек на ночную рубашку и полупрозрачное кружево трусиков. Только теперь, в предрассветном доме, она ощутила неловкость из-за своего легкомысленного наряда.

— Ну что ж, спасибо за приключения, — бросила она весело, поборов комок в горле. Ее тело вдруг стало тяжелым, обремененным желанием.

— Это было приятно. Увидимся позже.

— Да.

Сказать больше было нечего, кроме, быть может, «почему бы тебе не зайти?», или «почему бы нам не продолжить это разговор у меня в комнате?», или «я хочу тебя, поцелуй меня сейчас же». Но она не могла. Вместо этого, чтобы не сболтнуть лишнего, Энди вошла в свою комнату и мягко закрыла за собой дубовую дверь. Ей хотелось услышать его шаги, но через минуту она вспомнила, что он не обут, и покинула свой пост у порога.

Энди ощущала какую-то растерянность. Не вполне понимая, чем себя занять, она решила принять душ и вымыть волосы. А оставшееся до приезда съемочной группы время она потратит на подготовку к интервью.

Горячая вода оказала на нее живительное действие, она почувствовала себя свежей и бодрой. Впрочем, не сказать, чтобы до этого она была вялой. Напротив, все ее чувства были обострены до предела, самые легкие прикосновения превращались в ток, пронзали все тело. Она нашла, кажется, каждое свое нервное окончание, пока вытиралась полотенцем и наносила цитрусовый лосьон для тела на руки и ноги. Энди забыла взять в ванную свежее нижнее белье, поэтому просто накинула на себя многострадальную батистовую сорочку. Просвечивающая мягкая ткань легла на кожу, будто облако. Ночная рубашка с глубоким вырезом, на тонких лямках ласкала ее чистое, разгоряченное тело прохладой. Вернувшись в комнату, она села на подоконник, чтобы высушить волосы. Уже много лет назад она бросила затею придать своей прическе какой-то жесткий стиль, поскольку у ее волос, похоже, имелось собственное мнение на этот счет. Сейчас она с равными интервалами орудовала расческой в непослушной влажной гриве, как дрессировщик, щелкая кнутом, лишь на время усмиряет тигра. К ее удивлению, Энди частенько спрашивали, где ей укладывали волосы.

Солнце показалось из-за дальнего холма, и золотисто-розовое сияние разлилось по всей долине. От красоты пейзажа у нее перехватило дыхание — мир был напоен спокойствием и гармонией. Любовь Лайона к своей земле была более чем понятна и заслуженна. Деликатный стук в дверь отвлек ее от созерцания.

— Да?

Приняв это за приглашение, Лайон открыл дверь, в руках он держал поднос с кружками.

— Я сварил кофе и думал, ты…

Он никогда не видел ничего столь же прекрасного и никогда не хотел обладать женщиной больше, чем сейчас. Она застыла в положении, в котором он ее застал — рука с расческой закинута вверх, к медовым волосам, окружающим ее голову, будто сияющий нимб в свете восходящего солнца. Кожа казалась прозрачной в мягких утренних лучах. Под ночной рубашкой угадывались смуглые соски и очертания груди, ткань соблазнительно топорщилась под их напором. Поднос был мгновенно отставлен в сторону — на маленький кофейный столик. Лайон закрыл дверь и пересек комнату, ни на мгновение не отводя от нее глаз — моля ее не двигаться, не говорить. Он никогда не чувствовал подобного. Он стал искушенным любовником еще в юности и никогда не испытывал нехватки в женском внимании, чтобы совершенствовать полученные знания на практике. После того как Джери ушла, он некоторое время был груб с партнершами, овладевал ими бесцеремонно и эгоистично, думая только о себе, о том, чем, как Лайону казалось, они обязаны ему — все из-за унижения, причиненного бывшей женой. Такое отношение постепенно смягчилось, поменялось, и никто из женщин, на краткое время познавших его любовь, не мог забыть подаренных им прикосновений. Его мужская гордость была восстановлена. Теперь же он чувствовал себя зеленым юнцом. Он подошел к подоконнику и сел рядом с ней, приютившейся в уголке, в надежде, что она не чувствует его смятения.

— Я не хотел тебя побеспокоить. — Его голос был еще более хриплым, чем обычно.

— Ты не побеспокоил.

Он пожирал ее взглядом. Серые глаза, которые она прежде видела твердыми и холодными, будто сталь, потеплели от волнения, изучая ее черты. Каждая деталь была записана, прежде чем он перевел взгляд к ее шее и гладкой округлости груди. Без всяких сомнений, он находил ее желанной.

— Ты хорошо пахнешь.

— Я только что из душа.

Этот пустой разговор был просто способом снять напряжение, высвободить часть энергии, которая переполняла их обоих изнутри; возможностью перевести застрявшее в легких дыхание.

Он протянул ладонь к ее волосам, запустил ее внутрь и отвел руку чуть назад, пока каждая прядь, скользнув сквозь пальцы, снова не упала ей на плечи. Его руки изучали ее лицо, касались бровей, век, носа, скул. Он гладил ее губы указательными пальцами, пока не запомнил их форму и текстуру. А еще цвет и, он надеялся, вкус. Ей хотелось, чтобы он поцеловал ее, но он медлил. Его руки продолжали блуждать ниже, по ее шее, вокруг ключиц, игривый палец задержался на ямке рядом с плечом. Наконец он дошел до кружева на вырезе ее ночной рубашки. Он глубоко, гипнотически заглянул ей в глаза, и она, будто безвольная кукла, послушно закрыла их. Его пальцы нежно коснулись изгиба груди. Ее тело мгновенно откликнулось на ласку, кожа покрылась мурашками.

— Энди, — выдохнул Лайон.

Он продел пальцы под тонкие полоски лямок, и рубашка плавно соскользнула вниз, окружив ее талию пеной мягких складок. Она освободила руки и, проведя пальцами по линии скул, обняла его за шею. Он посмотрел на ее грудь и нежно обхватил полукружия ладонями снизу, его большие пальцы ласкали темные окружности сосков.

— У тебя никогда не было детей? — спросил он хрипло.

— Нет, — тихо ответила она.

— Почему?

— Мой муж был против детей. — Ей не хотелось упоминать имя Роберта, не хотелось, чтобы между ними был кто-то третий.

— Какая растрата. — Он наклонил голову и приник к началу пышного изгиба, затем опустился ниже, роняя влажные поцелуи на ее разгоряченную кожу, пока его губы не сомкнулись вокруг соска. Энди услышала собственный сладострастный стон. Он тоже услышал его и жадно накрыл ее рот своим. Она будто растворялась в нем, утопала в сладком поцелуе, в пульсирующем желании. Его язык ласкал ее с эротической искушенностью, какой она до того не знала. Она схватила его голову обеими руками, будто боясь, что он остановится.

— Лайон. — Его имя вырвалось как вздох, исступленный крик, и она сжала его голову обеими руками, будто боясь, что он вдруг исчезнет.

— У тебя вкус свежих сладких сливок, — пробормотал он, пока его губы скользили от одной груди к другой.

Он продолжал эту сладкую муку, пока ее нервы не задрожали, как струны у арфы. Приподняв голову, Лайон обнаружил, что его ласки добавили глянца ее и без того сияющей коже. Он улыбнулся, и, положив руки ей на талию, притянул ближе, пока ее грудь не прижалась к черным завиткам на его торсе. Они оба следили за сближением, а потом подняли друг на друга глаза, и, ощутив, как резонируют их сердца, улыбнулись.

— Ты как сливки… — он склонился к ее лицу, — с медом.

Его рот опустился на ее губы властно, страстно, язык запорхал по всей внутренней поверхности быстро и жадно, будто он действительно собирал мед. Она тянулась вверх и вперед до тех пор, пока не приникла к нему так близко и плотно, насколько это вообще было возможно. Не в силах поверить, что кожа может быть такой гладкой и шелковистой, он снова провел ладонями от плеч к талии. Несколько бесконечных секунд его руки медлили на этом соблазнительном изгибе, а затем, вдруг осмелев, скользнули под рубашку, собравшуюся на талии, и сжали ее бедра, чуть приподнимая Энди вверх. Они замерли. Рубашка, больше не нужная, плавно опустилась на пол. Он поднял ее на руки и понес в дальнюю часть комнаты, где зазывно белела неубранная кровать. Лайон уложил ее на подушки и накрыл своим телом. Оно было тяжелым, твердым и грубым по сравнению с ее мягкостью и гладкостью. Ей нравилось чувствовать эту разницу, но она все еще боролась с собственным желанием, которое горело внутри, будто вулкан накануне извержения.

— Лайон, это неправильно.

— Господи, ты думаешь, я этого не знаю?

Он стал жадно ее целовать, нетерпеливо расстегивая пуговицы на джинсах одной рукой. На мгновение он оторвался от ее губ:

— Хочешь, чтобы мы остановились? Ты можешь остановиться?

Его руки блуждали по всему ее телу, касаясь эрогенных зон, о существовании которых она не знала до сегодняшнего дня.

«Нет, я не могу остановиться», — промелькнула в ее затуманенном мозгу последняя связная мысль. Она сдалась под напором его умелых ласк, нежных рук, он утянул ее в водоворот желания.

— Мы ведь не хотели этого, правда? — спросила она, выгибаясь ему навстречу. — О, Лайон, Лайон…

Он приподнял голову, только чтобы снова увидеть то, что ласкал с такой страстью.

— Какая ты мягкая, нежная. Золотая девочка, — прошептал он нежно. — Прекрасная золотая девочка.

Он вернулся к ширинке на своих джинсах, ожидание было пыткой. Они тихо смеялись над взаимным нетерпением, когда вдруг раздался настойчивый стук в дверь. Смех резко смолк, и возня на простынях прекратилась.

— Энди? — послышался приглушенный голос Грэйси — к счастью, дубовые дверные панели были достаточно толстыми. — Энди, милая, ты уже проснулась?

Энди прочистила горло и попыталась ответить как человек, только что разлепивший глаза:

— Да, Грэйси. Что случилось?

Она не отрывала глаз от лица Лайона, все еще лежавшего сверху. Его грудь расширялась от неровного тяжелого дыхания, как кузнечные меха.

— Твои мальчики уже здесь. Их четверо, они только что приехали на минивэне. Я налила им кофе и сказала подождать тебя внизу.

Лайон тихо, но зло выругался.

— Я сейчас спущусь, — сказала Энди.

— Не спеши, — отозвалась Грэйси. — Я пока накормлю их завтраком.

— Спасибо, — довольно уныло поблагодарила Энди.

Несколько долгих минут они оставались неподвижными, потом Лайон оторвался от нее. Он встал с кровати и быстро застегнул пуговицы, которые еще несколько секунд назад, тугие, сопротивлялись его усилиям. Энди потянулась за простыней и прикрылась.

— Вдруг вспомнили о скромности, мисс Малоун?

Его сарказм начисто прогнал остатки желания и сожаления из-за того, что их прервали.

— Нет, — отбросив простыню, она прошла через комнату и накинула на себя халат.

Он поглядел на нее с насмешкой:

— Так тебе стыдно?

— Ладно. Да! Да! Мне ни за что не следовало позволять тебе прикасаться ко мне, — выкрикнула она, обороняясь.

— Я так и думал, — презрительно бросил Лайон. — Тебе ненавистна мысль о том, что тебя могут обвинить в «связи с врагом». Может, боишься, что Лес узнает о том, как ты тут развлекаешься?

— Я уже говорила тебе, что мы с Лесом… Ой, да неважно. Ты же веришь только в то, что сам придумал. Почему ты злишься на меня? Ты виноват не меньше моего. Я не знала, что группа приедет именно сейчас. Думаешь, я специально назначила это время, чтобы тебя унизить?

— Я думаю, что вы, мисс Малоун, вздохнули с облегчением, услышав голос Грэйси.

— Я думаю, вы тоже, — ударила она в ответ.

— Черт, именно так. Это был верх идиотизма, — сказал Лайон, ударяя кулаком одной руки по ладони другой. — Я ведь хорошо знал, я знаю, что…

Он говорил уже сам с собой, вид у него стал отсутствующий, но каждое его слово было как выстрел в сердце. Он снова повернулся к ней:

— Почему, черт тебя дери, ты должна выглядеть как богиня, раз на деле такая недотрога, а?

Его ярость испугала Энди.

— Ты сводишь меня с ума с тех пор, как я впервые тебя увидел. С этой минуты держись от меня подальше.

— Что? — воскликнула она, оторвавшись от стены, к которой чуть раньше отступила в поисках укрытия, и уперев кулаки в бедра. — Мне? Держаться подальше от тебя? Как ты смеешь лгать, что это была моя инициатива? Это не я преследовала тебя утром в этой самой спальне.

— Нет, но это ты проникла в мою комнату посреди ночи, одетая только в легкий намек на ночную рубашку.

— Ты был голый!

— В своей собственной кровати. Я не прокрадывался в таком виде к тебе.

— Я «прокралась» к тебе только потому, что думала, мы — и особенно твой отец — можем быть в опасности. Даже если не лично ты, то твоя собственность. Прости, что предупредила тебя об этом! — выкрикнула она.

— Тогда могла бы надеть этот халат чуть раньше! — крикнул он в ответ.

— В спешке я не подумала об этом.

— Значит, подумай об этом в следующий раз.

— Не будет никакого следующего раза.

— Вот и славно. Держись подальше от меня, а я буду держаться подальше от тебя.

— Отлично! — закричала она, но он уже захлопнул за собой дверь и вряд ли услышал ее ответ.

Несколько минут она просто стояла посреди комнаты, глядя на дверь и прижав дрожащие пальцы к губам. Энди хватала ртом воздух, который, кажется, исчез из комнаты вместе с Лайоном. Лихорадочно она думала, как объяснит съемочной группе свои заплаканные красные глаза.

Команда тепло поприветствовала ее, когда спустя полчаса после визита Грэйси, она присоединилась к ним на кухне. Прийти в себя после оскорблений Лайона оказалось не так просто.

— Простите, — сказала она, обнимая по очереди каждого из них, — у меня в глазу что-то застряло, и я никак не могла с этим справиться.

Это было вероятным, но весьма неправдоподобным объяснением. Кажется, такая причина для ее опухших красных глаз их вполне устроила.

— Сможешь замаскировать это на пленке, Джеф?

— Ты такая роскошная, кто заметит парочку лопнувших капилляров?

Лайон выбрал именно этот момент, чтобы открыть дверь из кухни. Пытаясь вести себя как обычно, не выдавая ребятам их непростые отношения, она сухо представила его съемочной группе.

— Это Джеф, наш режиссер.

Энди не приняла комплимент Джефа всерьез. Он был ужасный бабник, и его камера давно стала лицензией на такое поведение. Он в полную силу использовал свою причастность к «волшебному» миру кино и телевидения. Энди про себя жалела его хорошенькую кроткую жену, которая терпеливо ждала его дома во время частых командировок. Джеф не упускал возможности ей изменить. Он пытался всерьез флиртовать с Энди, но она быстро дала ему понять, что ей это не интересно. Теперь эти заигрывания были скорее привычкой.

Энди задавалась вопросом, жалели ли ее другие, как она сейчас жалела жену Джефа, когда Роберт уезжал. Скорее всего, да. Последний год их брака Роберта многое не устраивало, и он искал удовольствий на стороне.

— Джеф, — повторил Лайон, пожимая оператору руку. — Лайон Рэтлиф.

— Это Джил, наш звукорежиссер.

— Мистер Рэтлиф, — Джил с почтением протянул ладонь.

Джил был славный парень, который старался ни с кем не ссориться и хорошо делал свою работу, а потому о нем часто забывали. Он долго, преданно и безнадежно любил Энди, и попроси она у него звезду с неба — непременно бы ее достал.

— Тони — наш осветитель.

Тони часто ворчал и был чем-то недоволен. Причиной тому, скорее всего, были шестеро детей, которых ему надо было кормить и одевать. Однако он был мастером во всем, что касалось света и тени на картинке.

Последним членом команды был ассистент, на его долю выпадала работа, которую сделать было необходимо, но ни у кого не было для этого ни времени, ни сил. Уоррен выглядел как скелет, обтянутый кожей, но обладал силой буйвола и ловкостью обезьяны. Ему не раз приходилось карабкаться по деревьям, переходить вброд реки, пробираться сквозь густые заросли кустарника. Порой он рисковал жизнью, помогая снять необходимую сцену или записать звук.

— Я вижу, Грэйси вас уже накормила, — сказал Лайон, и все четверо застонали. Он засмеялся: — Возможно, завтрак был несколько плотнее обычного.

Энди просто диву давалась. Неужели она единственная, на кого он обратил всю силу своей враждебности и неприязни?

— Чувствуйте себя как дома. Ближе к вечеру Грэйси позвонит в домик для рабочих, и кто-нибудь вас туда проводит. Если что-то понадобится, скажите мисс Малоун, и она даст мне знать.

Мисс Малоун.

Вся ее команда, включая Джефа, была под впечатлением от Лайона, и Энди чувствовала себя преданной. Ее бесила приветливость и гостеприимство, которое он им оказывал. Он вышел наружу с видом крайнего самодовольства и удовлетворенности на лице. Энди понимала, что это было шоу специально для нее — способ сказать, каким милым он может быть с другими, если пожелает. С другими, но не с ней. У нее сильно свело челюсти, прежде чем она поняла, как сильно сжимает зубы.

Первая неприятность случилась, когда Джил обнаружил неисправность одного из шнуров для микрофона.

— Ума не приложу, что с ним случилось, Джеф, — спокойно сказал он, когда темпераментный оператор наорал на него. — Почему-то не поступает питание.

— Как думаешь, Джил, сможешь достать такой в Кервилле? — выступила Энди посредником.

— Не знаю. Могу попытаться. Если не выйдет, поеду в Сан-Антонио.

Энди проигнорировала раздраженное бормотание Джефа.

— Тогда бери машину и езжай. Мы подготовим съемочную площадку, пока тебя нет. Начнем снимать сразу, как вернешься.

В конечном итоге все заработало. Однако Энди в первую очередь тревожилась не за команду, а за генерала. Одетый в костюм и галстук, он был готов к интервью утром, как они и договаривались. Чем раньше они начнут, тем лучше для него: такое расписание позволит ему отдыхать днем и вечером перед следующими съемками. Проект займет больше времени, если снимать только один выпуск в день, но она дала себе обещание, не говоря уже о Лайоне, что сделает все, чтобы уберечь генерала от переутомления. Ее несколько разочаровало, что он не надел свою военную форму, но, когда она осторожно предложила рассмотреть такую возможность, Рэтлиф-старший заметно заволновался.

— Я никогда не заказывал новую форму с той поры, как вышел в отставку. Старым костюмам уже больше сорока лет, и они основательно поедены молью. Так что я бы лучше не стал, спасибо.

Ответ озадачил и расстроил Энди, но она улыбнулась и коснулась его плеча:

— Если не хотите, ничего страшного. К тому же, если вы будете выглядеть еще лучше, боюсь, я не смогу сосредоточиться на вопросах.

Джил вернулся, как раз когда они обедали сэндвичами, приготовленными Грэйси. Пока происходили последние приготовления перед съемкой, Энди поднялась наверх — нанести макияж «для камеры». Она убрала волосы в мягкий пучок и надела бежевое льняное платье без всяких украшений, за исключением скромных жемчужных сережек. Спускаясь по лестнице с заметками в руках, она услышала привычный одобрительный свист от ребят. Как гранд-дама в театре, Энди поклонилась им и совершила медленный пируэт. Повернувшись вокруг своей оси, она встретилась глазами с Лайоном, который с каменным лицом следил за ее клоунадой.

— Вижу, вы в своей стихии, мисс Малоун.

Осуждение в его голосе выводило ее из себя больше, чем скрежет гвоздя по стеклу. Она не упустила возможности съязвить:

— Так и есть.

— Прекрасно. Я бы себе не простил, если бы вы утратили сноровку.

— Я бы тоже, мистер Рэтлиф.

— Вы ведь никогда не позволите этому случиться, правда?

— Смею надеяться, этого не произойдет, мистер Рэтлиф. Не волнуйтесь за меня, — ответила она вызывающе.

Он понизил голос:

— Речь идет о вашей жизни, мне волноваться не о чем. — Лайон посмотрел на нее с откровенным неодобрением и направился проверить отца.

Майкл Рэтлиф царственно восседал в своем кресле посередине гостиной. Джил уже подключил его к звуку и аккуратно спрятал все провода. Только маленький петличный микрофон выглядывал из-под галстука. Энди была рада, что ее съемочная команда обходится с генералом с нескрываемым уважением.

Она заняла свое место на краю дивана, рядом с его креслом, и позволила Джилу прикрепить микрофон за лифом своего платья. Краем глаза она видела, как напряженно Лайон следит за руками Джила, порхающими прямо над ее грудью. Даже у оскорбленных деспотов выражение лица менее зловещее.

— Чуть больше румян, — сказал Джеф, бесстрастно рассматривая ее в объектив. — Энди, почему ты не используешь преимущества техасской жары? Ты выглядишь бледной.

— Вчера был дождь, — ответила она отсутствующе, принимая косметичку из рук Уоррена.

Ее глаза непроизвольно стали искать Лайона, и несколько секунд они смотрели друг на друга через нагромождение техники, которая превратила гостиную в телестудию. Энди отвела взгляд. Зеркальце в ее руках дрожало, пока она наносила косметику.

— На лице у генерала Рэтлифа блики, — сказал Джеф.

Уоррен поправил занавеску на окне.

— Отлиииично. Все выглядят прекрасно. Энди, скажи, как будешь готова. Джил, со звуком все в порядке?

— Да, звук хороший.

— О’кей. Энди?

— Готова, — ответила она, облизнув губы.

— Иии, мотор.

Она запнулась один раз во время подводки, и пришлось начинать все сначала. Невероятно: то, что давалось ей так легко сотни раз до этого, теперь заставляло ее нервничать. Хотя вообще — то ничего невероятного. Лайон. Если бы она не знала, что он сейчас в комнате — смотрит, оценивает каждое ее слово, каждый жест, критикует, то сделала бы все с легкостью.

Майкл Рэтлиф был прекрасным собеседником: он отвечал на вопросы полно, широко, без всякого давления с ее стороны. Она придерживалась рода персональной философии в работе: главное — дать герою программы говорить открыто, задавая ему по возможности меньше вопросов. Она знала, зрители хотят видеть и слышать не ее саму, а ее гостя. Энди Малоун была лишь проводником, который приводил селебрити в их дома. Для первого интервью она ограничилась вопросами о детстве генерала, его образовании, первых армейских годах.

— Ведь вы не техасец, хоть и живете здесь со времен вашей отставки.

— Нет, я родился и вырос в Миссури. Мой отец был мороженщиком.

Генерал рассказал пару историй о своих родителях и брате, который умер в тридцатые.

— Как случилось, что вы переехали в Техас?

— Что ж, я расскажу вам об этом, Энди.

Камера не имела на него никакого эффекта, и он разговаривал так, будто они были наедине. Обычно ее собственная расслабленность после команды «мотор» помогала интервьюерам успокоиться под прицелом объектива. Она принимала все замечания по времени и сигналы Уоррена, едва взглянув в его сторону — гость этого никогда не замечал.

Генерал рассказал, как он впервые очутился в гористых землях Техаса вместе с другом, чтобы поохотиться на лося. Он влюбился в широкие холмы, усеянные известняковыми валунами, в живописные реки, питаемые подземными ключами, и решил, что вернется сюда после окончания службы.

— Так вы заполучили лося?

— Нет, — засмеялся он. — Я чертовски плохо стреляю. Спросите моего сына, Лайона. Я, так сказать, всегда попадал в молоко. Мои сослуживцы безжалостно высмеивали меня. Они говорили, что, если солдаты под моим командованием стреляли бы так же хорошо, как их генерал, мы никогда не победили бы в войне.

На этой ноте Энди завершила первое интервью.

— Супер, — сказал Джеф, выключая камеру и снимая ее со штатива.

Лайон подошел к отцу и начал двигать кресло отца через лабиринт прожекторов и кабелей.

— Нам он нужен еще на пять минут, Лайон, — прервала его Энди. — Мы должны сделать реверсирование.

— Это еще что?

Она объяснила ему, что, когда задействована только одна камера, после интервью оператор должен отснять того, кто задавал вопросы.

Она повторит некоторые из них, но генералу не придется отвечать, он просто должен сидеть к оператору спиной. Потом при монтаже пленку смонтируют таким образом, что в кадре сначала окажется Энди со своим вопросом, а потом генерал ответит на него, от этого передача будет выглядеть динамичней.

— Это трюк, чтобы все выглядело так, будто у нас больше одной камеры. Переходы будут такими гладкими, что зрители даже не заметят, что они там есть.

Генерал следовал указаниям Джефа, который, стоя позади него и удерживая камеру на плече, фокусировался на лице Энди.

— Пап, ты в порядке?

— Да, сынок. Я уже давно не чувствовал себя так весело и бодро. Когда во время войны мне задавали вопросы, я имел дело с толпой фотокорреспондентов. Иногда я давал интервью на радио. Но это совсем другое дело.

Энди была рада, что он получает удовольствие от процесса, но ей, как и Лайону, совсем не нравился нездоровый румянец у него на щеках. Она быстро и без усилий справилась с реверсивными вопросами, дело было сделано в течение нескольких минут. Тони вырубил осветительные приборы.

— Ты настоящий профи, милая, — выразил восхищение Джеф, крепко обнимая ее и смачно целуя в щеку.

Джил тем временем аккуратно снял микрофон с галстука генерала и теперь отцеплял ее технику от ее лифа, стараясь не сделать затяжек на платье. Лайон помогал отцу с инвалидным креслом, но не упустил из виду Джефову демонстрацию любви и теперь сверлил Энди своим холодным взглядом. Из уважения к состоянию здоровья хозяина съемочная группа воздерживалась от курения, поэтому теперь все четверо выскочили на улицу, чтобы получить заслуженную порцию никотина.

Энди опустилась на колени перед креслом Майкла Рэтлифа. Она всмотрелась в его испещренное морщинами лицо:

— Спасибо вам. Вы были прекрасны.

— Мне понравилось. Я думал, что вы поменяетесь, когда включится камера — станете жесткой, немногословной и требовательной. Я должен был знать, что вы останетесь собой — настоящей леди.

Она поднялась, чтобы поцеловать его в щеку:

— Вам лучше отдохнуть, завтра мы снова будем снимать.

Из-за позднего старта они закончили собирать оборудование только к ужину. Как большинство операторов, Джеф обращался с камерой, будто с собственным ребенком, и любовно укладывал ее в кофр. Софиты Тони были аккуратно разложены по металлическим коробам, микрофоны Джила уложены в футляры с мягкой обивкой.

Взрослые мужчины были взволнованы мыслью о том, что будут жить с ковбоями, точно десятилетние мальчики, и с радостью помчались ужинать в домик для работников. Генерал этим вечером решил поесть в уединении собственной спальни. Энди пришлось делить трапезу с Лайоном в неловком и неприязненном молчании. Они уже заканчивали основное блюдо, когда он прервал гнетущую тишину:

— Довольна, как сегодня прошло интервью? — спросил он.

— Да, твой отец держится очень естественно перед камерой. Нам часто приходится напоминать гостям, что говорить нужно со мной, а не с объективом: они инстинктивно смотрят туда. А генерал не обращал внимания ни на камеры, ни на яркий свет: он просто мечта для любого репортера.

— Твоя команда тебя, кажется, любит.

Энди знала, что в этой фразе скрыто больше, чем просто наблюдение.

— Мы работаем вместе уже давно. Иногда на мои проекты ставят других специалистов, это не всегда одни и те же люди. Но эта команда — моя любимая, они большие профессионалы.

— Ну да.

Она с силой опустила бокал на стол, так что вода выплеснулась на льняную скатерть.

— Как это понимать?

— Что? — подчеркнуто недоуменно переспросил он.

— Это твое двусмысленное «ну да».

— Тебе показалось, — сказал он, изображая такую святую невинность, что ей захотелось закричать. — Если ты разглядела что-то в моем «ну да», то скорее всего это нечистая совесть в тебе говорит.

— Нет у меня нечистой совести.

— Ты поэтому кричишь? — спросил он с безмятежностью, которая окончательно вывела ее из себя.

— Передай Трэйси, что я сегодня пропущу десерт, — бросила она, вставая из-за стола.

Его веселый голос остановил ее уже в дверях:

— Сладких снов, Энди.

Издевательская отсылка к тому, что он услышал из ее разговора с Лесом, высвободила накопившийся гнев. Она развернулась к нему.

— Иди к черту, Лайон, — сказала Энди почти нежно и вылетела из комнаты.

— А как по-твоему, что я делаю?

Расстегнутая рубашка была уже вытянута из джинсов. Он сбросил парусиновые туфли и приподнял обе ноги по очереди, чтобы снять носки. Следующим на очереди стал пояс из змеиной кожи, он присоединился к растущей куче одежды на шезлонге. Лайон ни на мгновение не отрывал от нее глаз. Даже в темноте Энди ощущала их магнетическую силу. Его пальцы потянулись к ширинке на джинсах, и он быстро от них избавился, оставшись в плавках. Энди слышала свое учащенное дыхание и, наблюдая за его спектаклем, не верила собственным глазам. Он аккуратно сложил брюки и повесил их на спинку кресла. Его руки опустились к широкой резинке на нижнем белье.

— Ты же знаешь, я не стану поднимать крик, — сказала она холодно. Она понимала, что все это представление было задумано, чтобы поиграть ей на нервах. — Я прежде видела голых мужчин.

— Ты и меня видела голым, — вкрадчиво и невозмутимо заметил он. — И я думаю, тебе понравилось, думаю, ты совсем не против взглянуть на это еще раз.

Плавки упали на каменные плиты. Его предположение было правдой. Теперь она могла разглядеть его лучше, чем в прошлый раз. Его широкие плечи переходили в массивную грудную клетку, длинное атлетическое тело чуть сужалось к бедрам. Ноги, покрытые такими же темными волосами, как на груди, были стройными и сильными, каждый мускул и связка выточены до совершенства постоянной физической работой на ранчо. Он нырнул в воду с дальнего конца бассейна, проплыл его в длину и появился в десятке сантиметров от нее. Темные волосы прилипли к голове. Он был так опасно, магнетически привлекателен, что она ощутила необходимость бежать. Энди согнула колени, готовая оттолкнуться от стенки, чтобы отплыть в сторону. Но он успел упереться обеими руками в бортик, зажав ее между каменной плиткой бассейна и не уступающим ей в твердости собственным телом.

— Нет, нет, мисс Малоун, мы с вами немного поболтаем.

— Ты рано вернулся. Девушка не пригласила тебя на чашечку кофе? — ядовито спросила она.

— Вообще-то пригласила.

— Не сомневаюсь.

— Но я отклонил ее предложение.

— Какая жалость.

— Не совсем, — протянул он.

Его ноги вдруг оказались ближе к ней, она почувствовала прикосновение его волос. Как предвестники будущих ласк, они лишь мгновение щекотали ее кожу, а затем она ощутила, как к ней прижались его крепкие бедра.

— Я подумал, зачем все эти лишние усилия, когда под моей собственной крышей есть кое-кто, готовый на что угодно ради толики информации?

Он сказал это мягко, но в глазах блестел металл. Редко Энди Малоун чего-то боялась. Ее уверенность в себе не оставляла места подобным слабостям. Осторожность — да. Страх — нет. Но теперь, когда его мощное тело, излучавшее гнев, как печь излучает жар, прижимало ее к стенке, ей стало страшно.

— Ты не прав. Я не готова на «что угодно».

Он невесело засмеялся:

— О да, еще как готова. — Он опустил глаза на ее грудь, чувственно выступавшую из купальника.

— Все эти дни ты размахивала красной тряпкой перед быком. Настало время получить то, чего ты добивалась.

До того, как она могла что-либо сделать, он просунул руку под мокрую ткань и обнажил ее грудь.

— Лайон, нет, — тихо вскрикнула она.

— Да.

Он жестко, по-варварски, накрыл ее рот своим. Его язык был как кнут — он хлестал и жалил ее губы и десны. Она попыталась вырваться, но его рука крепко вцепилась в мокрые волосы на затылке. Лайон продлил этот унизительный, болезненный поцелуй, а его рука бесстыдно мяла ее грудь. Он обращался с ней с презрением и небрежением, достойным уличной девки, а ведь еще сегодня утром его прикосновения были почти благоговейными. Он пододвинулся еще ближе, и расстояние между ними вовсе исчезло, она была в западне, ее спину холодил каменный бортик. Этот незнакомый мужчина коленом раздвинул ей ноги, а потом сжал ее всю в похотливом объятии.

— Вам нужно больше стараться, мисс Малоун. Вы же хотите узнать все мои темные, грязные тайны? Они стоят больше, чем один вялый поцелуй, ты же это понимаешь?

Насилие продолжилось. Поцелуй был еще жестче. Он высвободил ее волосы, и рука скользнула вниз, к бедрам. Лайон сжал мягкую кожу на ягодицах, притягивая ее пах плотнее к себе. Она ощутила животом его плоский мускулистый торс, покрытый мягкими волосами. И тут на внутренней поверхности бедра она почувствовала — о боги — жесткое настойчивое давление, открыто доказывающее его маскулинность и ее женственность. Несмотря на его грубость, на насилие, на собственный гнев, на оскорбленное достоинство, она ощутила поднимающуюся волну желания, которая медленно подчиняла себе все тело. Она боролась с ним, проклинала себя, проклинала Лайона за то, что он пробудил в ней эту предательскую слабость, и все же, хоть разум ее был тверд, тело податливо следовало за инстинктом. Когда она перестала сопротивляться, он мгновенно оторвался от нее. Секунды тянулись, длинные, тяжелые, пока он всматривался в ее лицо, задавая миллион безмолвных вопросов, на которые она отвечала одним только взглядом — искренностью, струившейся из золотисто-карих глаз, трогательно обрамленных мокрыми слипшимися ресницами.

Он положил руки на край бассейна и оттолкнулся, отплыв от нее на несколько метров — он разрешал ей уйти, если она того желает. Но она не ушла. Все ее внимание было сосредоточено на Лайоне. Медленно он приблизился и склонил к ней лицо. Касаясь сначала только губ, мужчина поцеловал ее. Жестокость исчезла. В этот раз он покорил ее не силой, но нежностью. Его язык — сладкая пытка высшего порядка — разжигал очаги страсти по всему телу, лаская внутреннюю поверхность рта в символическом проникновении. Она подняла руки к его лицу и, как слепая, стала обводить пальцами суровые черты, пытаясь найти то счастливое, мягкое выражение, которое видела прежде. Он тут же, как кот, закрыл глаза, разрешая ее пальцам блуждать, где им хочется. Мягкие прикосновения были пытливыми, изучающими… любящими. Она провела по гладким черным аркам бровей, по прямой стрелке носа, по чувственному изгибу губ. Он приоткрыл их и поймал ее палец, чуть прикусив его. Энди задержала дыхание, когда он коснулся его языком, а потом прошелся по всей длине до самой первой фаланги, лаская чувствительную зону между пальцами. У нее вырвался тихий стон, и все тело рефлексивно изогнулось ему навстречу. Лайон распахнул глаза.

Потом он снова ее целовал, с голодным жаром, который сдерживала только нежность. Его руки снова нашли ее грудь, полоски бикини были ловко сорваны и полетели в сторону. Ее соски поднялись и затвердели, накрытые его ладонями. Ласковые пальцы Лайона дарили им сладкую награду за отзывчивость. Бережно, нежно… Она не воспротивилась, когда его рука скользнула ей под трусики, стягивая их вниз по бедрам. Грациозно взмахнув в воде обеими ногами по очереди, Энди избавилась от них. Теперь они оба были совершенно обнаженными. Он крепко прижал ее к себе. На несколько мгновений вожделение уступило место детской радости узнавания, удивлению — они ощущали разность тел друг друга, контраст между мягкостью и твердостью, светлым и темным, большим и малым.

Он отпустил Энди, чтобы выбраться из воды на край бассейна, и протянул руку, чтобы помочь ей. Разбрызгивая воду по пути, он повел ее в просторную кабину для переодевания. Они шли молча, в последнюю очередь им хотелось привлечь чье-то внимание к их ночному рандеву. Они не испытывали стыда, не были смущены или испуганы тем, что вот-вот случится, просто это было слишком ценным, слишком личным, чтобы делиться. Он сжал, а потом отпустил ее руку. Во мраке комнаты он отыскал сложенные в стенной шкаф большие банные простыни и быстро расстелил одну на широкой кушетке. Их обнимала вечерняя прохлада, Энди подошла ближе к Лайону. Он сел и, взяв за руку, притянул ее к себе. Ее единственной одеждой был лунный свет. Он с благоговением ласкал полные груди, темные окружности сосков. Его руки обхватили ее грудную клетку, и большими пальцами он провел вниз по желобку вдоль позвоночника.

— Аппендицит? — спросил Лайон, разглаживая шрам на животе Энди.

— Да.

Поворачивая женщину вокруг своей оси, он легонько укусил ее за бок, потом добрался до спины и стал целовать изгиб поясницы, проводя языком по мягким светлым волоскам.

— Лайон, — выдохнула она.

Он снова повернул ее к себе лицом и наклонился ближе, исследуя губами впадину пупка, Его язык скользнул внутрь, обнаруживая капли воды, скопившиеся внутри. Лайон посмотрел на нее и улыбнулся:

— Никогда хлорка не казалась мне такой вкусной.

Она засмеялась и взъерошила его высыхающие волосы. Ее смех перешел в короткие торопливые выдохи, когда его поцелуи опустились по животу к внутренней стороне бедра. Такая раскованность была ей в новинку. Конечно, Роберт видел ее обнаженной, но она не помнила, чтобы он стоял вот так и восхищался ее наготой. Он никогда не обнимал ее, не целовал так, как это делал сейчас Лайон. Да она и не поняла бы такой близости с ним, не приняла бы ее. Почему же тогда она стояла перед ним, дрожа от возбуждения и позволяя ему делать все это? Почему сейчас сердце у нее в груди распирало от гордости, если раньше она всегда стеснялась своего тела? Когда он лег и потянул ее за собой, она не стала противиться, а легла рядом — легко, естественно.

— Я смотрел, как ты плаваешь, — сказал Лайон, гладя пальцами ее спину.

— Я тебя не видела. — Ее ладони упирались в его мускулистую грудь, чуть массируя ее.

— Ты и не должна была.

Он прикусил зубами ее мочку, а потом начал играть с ней языком.

— Я вел себя очень тихо, когда увидел, как ты выходишь из дома. — Он низко застонал, когда прошлась ноготком по его плоскому темному соску.

— Среди прочего, — с трудом выговорил он, подчиняясь ее сладкой пытке, — ты отлично плаваешь.

— Спасибо.

Энди накрыла темное пятно губами и приникла к нему, нежно посасывая.

— Боже, Энди, — простонал он.

Лайон стал целовать ее, а его рука медленно, словно лениво гладила ее бедра. Его поцелуи были горячими и настойчивыми, язык — пытливым и изучающим. Энди боялась спугнуть разгоревшееся желание, но ей хотелось уничтожить всякие барьеры между ними, чтобы не осталось места недопониманию.

— Лайон, я… Ох… что ты делаешь? Ты… касаешься…

— Ты такая приятная на ощупь, — прошептал он, уткнувшись в ямку у нее на шее.

Его ладонь накрыла треугольник золотистых волос. То, что он делал внутри нее, вызывало в ней всплеск таких чувственных ощущений, которых она не испытывала никогда в жизни. Не в силах сдержаться, она задвигалась в такт его движениям. Он покрывал уголок ее губ быстрыми, порхающими поцелуями.

— Лайон… пожалуйста, подожди… я хочу объяснить… Ооо, Лайон.

— Потом, Энди. Это может подождать.

Он обхватил ее сосок губами, а затем обвел его языком, постепенно эта ласка приобрела тот же эротический ритм, с которым двигались его пальцы в самом сердце ее женственности. Ее мысли спутались, слова стали неважны, чувства взяли верх над разумом.

— Вот так, отдайся своим ощущениям, — прошептал он ей на ухо, приподнимаясь над ней.

Она была движима инстинктом, хотя ей и нравилось, как Лайон направлял ее. Роберт в отличие от него был тихим и быстрым любовником. Она ощутила мимолетную панику, что может разочаровать Лайона, как когда-то своего мужа. За время работы корреспондентом она беседовала со специалистами-сексопатологами, но ей и в голову не приходило думать о себе. И уж конечно, она никогда не пыталась найти практическое применение тому, что обсуждалось так открыто и честно. Возможно, она была не настоящей женщиной. Возможно, она не могла…

Но как только Лайон вошел в нее, и она ощутила дрожь удовольствия, пробежавшую по его телу, все тревоги утонули в благоговении перед этим слиянием, перед полнотой жизни.

— Энди, — простонал он, — ты так хороша, боже!

Лайон лежал совершенно неподвижно, уткнувшись ей в плечо. Приподняв голову, он посмотрел на нее, как делал уже не однажды, затем приподнялся на локте и отыскал ее грудь в тесной щелке между их телами.

— Ты так хорошо меня приняла, — тихо сказал он.

Энди невольно выгнулась, когда он начал играть с набухшим соском, который сразу окреп, очутившись между его пальцами. Он наклонился и поцеловал его. По ее телу пробежала дрожь нетерпения, и он начал двигаться. Лайон касался ее так, как никто и никогда раньше не касался — не только физически, но и духовно. Она вся отдавалась ему.

Энди наконец поняла. Несмотря на их неудачное знакомство, на его недоверие, сарказм, ядовитые замечания, насмешки и гнев, которые они вызывали в ней, она любила этого мужчину. Если бы не любила, то с легкостью могла бы игнорировать его оскорбления и нападки. Она бы оставила без внимания грозные предупреждения, о которых помнила во время интервью с генералом. Она любила его — и потому любое грубое слово от него было ей смертельной раной. Его угрозы были бессмысленны — она не сделала бы ничего, чтобы ранить Лайона, это было равносильно тому, чтобы ранить саму себя. Она не оказалась бы здесь рядом с ним сейчас, погруженная в сакральный ритм страсти, если бы не было любви. Лес часто спрашивал, для кого она себя бережет. Теперь она знала для кого. У нее никого не было после Роберта не потому, что не было возможностей, а потому, что она ждала любви. И она полюбила Лайона Рэтлифа. Определив чувство, которое заставляло ее испытывать такие сильные эмоции при каждой их встрече и приносило столько боли, когда они ссорились, Энди почувствовала удивительную легкость. Она с готовностью встречала каждое движение его тела.

— Да, да, милая. — Его дыхание, сбивчивое, было подобно легкому ветру у нее в ушах.

Она обняла его сильнее, крепко прижалась бедрами к его паху.

— Энди, Энди, да… да… Прогнись… Боже… ооо… как хорошо… Да.

Внутри нее рос горный поток, ревущий и быстрый, как те, что питают реки. Это чувство было ей незнакомо, и она даже немного стеснялась его. Энди попала в стремнину и тонула в ней, она не могла противиться этой незнакомой, необузданной силе. Поток накрывал ее горло, шею, ее разум, и перед тем, как он поглотил ее целиком, она услышала, как Лайон выкрикнул ее имя. Энди крепче схватилась за него, и они оба исчезли, унесенные течением в глубины наслаждения. Прошло несколько долгих минут. Они лежали, все еще крепко сцепившись, и тяжело дышали в унисон. Наконец Лайон заговорил:

— Энди? — спросил он.

На сей раз она нашла в себе силы отозваться:

— Да, Лайон, да.

— Тебе было хорошо?

— Да, — сказала она просто.

Они вернулись к бассейну, верхняя часть бикини нашлась прямо рядом с фильтром на поверхности, а трусики Лайону пришлось поискать, несколько раз нырнув в глубину.

— Теперь я буду спать как ребенок, — улыбнулась Энди.

— Не надейся, — прорычал он, схватив ее сзади и притянув к груди.

— Не надеяться на что? — спросила она с шальной улыбкой, проведя руками вдоль его ребер.

— Не надейся поспать.

Он чмокнул ее в губы и подтолкнул вперед.

— Давай-ка в дом, а то замерзнешь.

Они оба завернулись в огромные полотенца, взятые из кабины для переодевания, и теперь крались по темной гостиной и вверх по лестнице. Лайон нес в одной руке свою одежду, а другой обнимал ее за плечи. Она замялась возле двери своей спальни, но Лайон повел ее вперед по коридору в его комнату. Он закрыл за ними дверь, подошел к кровати и зажег лампу на тумбочке.

— Наконец-то я могу увидеть тебя при свете.

Он подошел к ней и потянулся к полотенцу, которое было завязано на груди. Энди остановила его, схватив за запястья.

— Лайон, пожалуйста… Постой.

Теперь, когда она осознала, что любит его, его недоверие волновало ее еще сильнее. Ей была невыносима мысль, что он может отнести причины ее капитуляции к чему-то, кроме любви. Любой другой мотив должен казаться ему просто смехотворным после того, с какой страстью они занимались любовью в кабинке для переодевания всего полчаса назад. Но ей необходимо было все прояснить.

— Почему? — мягко спросил он.

— Потому что я хочу поговорить.

Лайон тут же нахмурил брови, тень омрачила его лицо, подтверждая ее опасения: она все еще под подозрением. Взяв его руку, она подошла к кровати и села: колени плотно сжаты, голова склонена, пальцы нервно треплют краешек полотенца.

— Ты ошибаешься.

— Насчет чего? — Он присел на краешек кровати, облокотившись на столбик от балдахина.

— Насчет того, что думаешь обо мне. Я знаю, ты слышал Джефа сегодня днем.

— Ты имеешь в виду часть про «подружиться» со мной, чтобы добыть информацию?

— Да, дело не в этом.

— Лес не просил тебя сделать это?

Она сглотнула и посмотрела на него, а потом быстро отвела взгляд.

— Он просил. Но я не всегда слушаю его. По крайней мере не так регулярно, как раньше. — Последнее предложение она добавила скорее для себя. Она снова посмотрела на Лайона, на этот раз прямо, открыто, повернувшись к нему всем корпусом: — Я никогда не продавала себя за историю. Родители научили меня уважать себя и свое тело. Я никогда не рассматривала секс как предмет для торга. Но даже если забыть о морали, обстоятельства ни разу не вынуждали меня зайти так далеко. Я профессионал. Если некоторые мои герои и не желали рассказывать о чем-то в ходе интервью, мне всегда удавалось убедить их открыться без всяких грязных сделок. Я хороша в своем деле. Я амбициозна, хотя теперь это и…. неважно. Как бы там ни было, я действительно увлеченный человек, мне нравится делать уникальные репортажи, добывать информацию или героев, которых никто другой не смог заполучить, но у меня нет беспринципности Леса, я не достигаю своих целей любыми средствами, не хожу по головам. Это банально, но мне всегда казалась справедливой пословица «Не суди других да не судим будешь». Насколько мне известно, я никому серьезно не навредила своими интервью и никогда не нарушала принцип конфиденциальности.

Она замерла в ожидании. Еще до того, как она закончила свою речь, он встал и начал мерять шагами пол у изножья кровати. Теперь он остановился и снова сел.

— Ты должна признать, что факты говорят не в твою пользу. Ведь ты заметно поменяла свое отношение ко мне после разговора с Лесом.

— Я знаю. Но это не имеет к Лесу никакого отношения. Я вспомнила о нем в твоем присутствии единственный раз — когда ты спросил, кто он такой. До этого момента он был последним, кто мог прийти мне на ум. — Она посмотрела на него серьезно. — Лайон, ты правда думаешь, что я могу воспользоваться тем, что произошло полчаса назад? Думаешь, это могло так мало для меня значить? — Энди ощутила пощипывание в глазах. — Я знаю, ты остерегаешься женщин после того, что сделала Джери, но не спеши несправедливо обвинять меня. Я использовала детский трюк, чтобы попасть в твой дом, но я не играла с тобой ни в какие игры.

Лайон наблюдал, как маленькая слезинка сорвалась с ее ресницы и покатилась вниз по щеке. Он поймал ее пальцем и прижал его к своим губам.

— Теперь снимешь полотенце?

Она всхлипнула от облегчения, все еще балансируя на грани между смехом и слезами, и упала к нему на грудь. Они избавились от полотенец, стянули с кровати тяжелое покрывало и забрались под простыни, не прерывая поцелуй. Сильные руки сжали ее тело. Его ускоряющийся пульс и прерывистое дыхание были уже знакомыми, поток снова захватил ее, и она обо всем забыла. Они с Лайоном набросились друг на друга, как оголодавшие хищники на добычу. Они катались с одной стороны кровати на другую, не размыкая объятий, не отнимая губ. Когда они наконец оторвались друг от друга, он покорно лег на спину и позволил ей быть главной в этой игре. Она стала покрывать его шею страстными поцелуями, постепенно опускаясь к груди. Блаженно поводя головой из стороны в сторону, она наслаждалась прикосновением мягких волос на его груди к своему лицу. Она поцеловала его в солнечное сплетение и подняла голову чуть выше, наблюдая, как ее палец играет с его соском. За пальцем последовал язык, сначала она действовала нежно, но желание заставило ее быть смелее, агрессивнее.

— Энди, — простонал он и сомкнул руки вокруг нее, поднимая выше. Лайон покрыл ее грудь быстрыми страстными поцелуями и добрался до рта. — Ты разбудила монстра, Энди Малоун, — прошептал он прямо в ее приоткрытые губы, дразня, но не целуя. — Секс-монстра.

— А что делают секс-монстры? — Она наклонилась вперед, подставляя его губам напряженные соски.

— Они заставляют прекрасных женщин заниматься с ними любовью. — Его руки скользнули вниз по ее бедрам и с силой сжали ягодицы.

— Я прекрасная?

— Да.

— Тогда чего ты ждешь?

Она споткнулась на ступеньке и схватилась за перила. Если только Лес узнает о них с Лайоном, его подозрительность умножится в разы, он сразу решит, что Энди необъективна. Она трезво смотрела на происходящее, но не сможет убедить в этом своего босса. Конечно, Энди была вольна любить кого угодно, но ночь с Лайоном могла подорвать доверие к ней. Ей нужно играть высококлассного профессионала и сбить Леса со следа. Сейчас не было времени объяснять это Лайону. Он наверняка и так все поймет. Прежде чем она могла себя отговорить, Энди выскочила из-за широкой спины Лайона и преодолела оставшиеся ступеньки бегом.

— Лес, — закричала она.

Он выглянул из-за широкой фигуры Грэйси и обошел ее, чтобы подхватить девушку. Она упала прямиком в его теплое объятие. Он поцеловал ее в губы. «Почувствует ли он вкус Лайона?» — в панике думала она.

— Энди, детка! Боже, милая, как же я скучал, — воскликнул Лес, обнимая ее крепче.

— Я тоже скучала, — в последнее время она так часто лгала. С надеждой на то, что это не вызовет подозрений, она ослабила его хватку. — Что ты тут делаешь? Да еще так рано утром.

— Я взял ночной рейс из Нэшвила в Сан-Антонио, а остаток пути преодолел на машине сегодня утром.

— Думаю, всем нужен кофе. — Грэйси еще никогда не была такой нелюбезной при Энди. Она смотрела на Леса с очевидным неодобрением.

— Пожалуйста, Грэйси, — послышался глубокий голос над ними с лестницы.

Лес деловито кивнул, когда наконец заметил Лайона. Сердце у Энди защемило от гордости, когда он начал спускаться вниз с легкостью и грацией, присущей уверенным в себе мужчинам. Бизнесмен в дорогом деловом костюме едва ли мог демонстрировать большее достоинство, чем Лайон в его полинявших джинсах и хлопковой рубахе. Рукава были закатаны до локтей, обнажая сильные руки, обнимавшие ее всю ночь. Его темные волосы сияли в солнечном свете, лившемся из окон. Они были тщательно расчесаны, но уже выказывали свой непокорный характер.

Она слышала, как Грэйси, ворча, отправилась за кофе, но все внимание Энди было приковано к двум мужчинам у входа. То, как они смерили друг друга взглядом, было конфронтацией, а не милым знакомством. Лайон был выше, плотнее, мускулистее, но Лес излучал ловкость и энергию уличного бойца. Их взаимная неприязнь была мгновенной и сильной, так что воздух между ними сразу будто наэлектризовался, стал тяжелым. Это было настолько ощутимо, что Энди пришлось прочистить горло в неожиданно сгустившейся атмосфере, прежде чем она сказала:

— Лай… Мистер Рэтлиф, это Лес Трэппер, мой продюсер. Лес, это Лайон Рэтлиф.

Лайон спустился с лестницы, но не подал руки.

— Мистер Трэппер, — сказал он, приветствуя Леса.

— Лайон. — Назвать его просто по имени было вызовом со стороны Леса, и Лайон его принял.

Энди видела, как он сразу напрягся, ощетинился, хоть Лайон всеми силами старался скрыть свои реакции от них обоих.

— Спасибо, что позаботились об Энди за меня, — сказал Лес, властно положив руку ей на плечи.

В глазах Лайона появилось холодность, его взгляд впился в нее, Энди захотелось закричать, опровергнуть его молчаливое осуждение. Нет, нет, Лайон, все это не имеет никакого отношения к прошлой ночи.

— Мисс Малоун производит впечатление женщины, которая может сама о себе позаботиться.

— Это она может, — искренне отозвался Лес. — Ведь в итоге она убедила вас и вашего отца дать интервью, которое столькие до нее пытались заполучить и не преуспели. Кстати, об интервью — у меня есть отличные новости. Один крупный канал прознал про наш успех и готов выкупить передачу у кабельной компании со всеми потрохами.

Ошарашенная, Энди обернулась к нему:

— Ты не шутишь?

— Нет, — засмеялся Лес. Его голубые глаза сияли за стеклами очков. — Они хотят увидеть интервью, прежде чем сделать предложение, но они очень заинтересованы. Кабельная компания готова на сделку при условии, что авторские права останутся за нами.

Энди не понимала, почему ей не хочется плясать от восторга. Ее мечта стала явью. Это то, для чего она работала, на что она надеялась много лет. Почему она чувствовала только легкое удовлетворение? Лес смотрел на нее озадаченно. Играй свою роль, Энди. Она кинулась ему на шею и крепко обняла.

— Лес, это просто замечательно! — воскликнула девушка, надеясь, что ее слова не прозвучали для него так же пусто, как и для нее.

— Прошу прощения, — произнес Лайон со всем возможным презрением и отвращением к миру, который он не в состоянии был понять. Он вышел в дверь, которая вела на кухню.

Энди знала, что Лес наблюдает за каждым ее движением, но не сдержалась от того, чтобы грустно проводить Лайона глазами. Каждая клеточка ее тела убеждала броситься вслед за ним. «Позже, — сказала она себе, — когда с этим будет покончено, я все ему объясню, он поймет». Лес защелкал пальцами прямо у нее перед носом:

— Эй, помнишь меня?

Натянув улыбку пошире, она посмотрела на него:

— Готов пить кофе? — спросила она бодро, поворачиваясь к двери, в которую только что вышел Лайон.

— Не так быстро, — ответил Лес, хватая ее за руку и поворачивая к нему лицом. — Что здесь происходит?

— Что ты имеешь в виду? — Энди надеялась, что выражение недоумения у нее на лице выглядит более естественно, чем ей кажется.

— Я имею в виду, что здесь что-то не так, и я хочу выяснить, что именно.

— Лес, у тебя паранойя, — сказала она, пытаясь выдать свою тревогу за нетерпение. Лес не должен узнать, не должен даже предположить. — Что может быть не так?

— Не знаю, — медленно выговорил он, рассматривая ее с врачебной дотошностью. — Но я намерен это выяснить. Почему, например, ты выглядела так, будто увидела привидение, когда спускалась по лестнице? Это на тебя не похоже. Я польщен, что ты рада меня видеть, но что-то…

— Лес, серьезно, ты сходишь с ума. Как только я приехала сюда, ты стал говорить как долбаный Шерлок Холмс, выискивая какие-то несуществующие тайны.

— Какое совпадение. Значит, это я начал вести себя как псих, как только ты очутилась в Техасе.

От ответа ее спас Джеф, выскочивший из кухни.

— Эй, Лес. Грэйси сказала, что ты приехал. Что за сенсация заставила тебя оторваться от той кучи мусора, которую ты называешь рабочим столом?

Лес разразился тирадой с обоснованием причин своего неожиданного появления, но Энди знала, что он лжет. Он был здесь по одной-единственной причине. Проверить, что с ней стряслось. Она с облегчением узнала, что Лайон не будет с ними завтракать. Он уже уехал работать на ранчо к тому времени, как они с Лесом и Джефом зашли в столовую, чтобы присоединиться к ребятам за столом. Наслаждаясь восхитительным завтраком, приготовленным Грэйси, они обсуждали запланированные на день съемки.

— Мы должны закончить завтра к полудню, — сказала Энди. — Часть у реки снимем утром. Это последний эпизод. Джеф, у нас достаточно перебивок?

Лес дал пару рекомендаций и предложил просмотреть готовые записи. Когда они уже допивали последние глотки кофе, в комнату въехал генерал. Он завтракал в своей комнате. Как всегда, Майкл Рэтлиф выглядел безупречно, но Энди не нравился цвет его кожи. Лицо приобрело какой-то восковой налет, который ее встревожил. Она представила его Лесу, тот ответил очень вежливо и спокойно. Она оставила их знакомиться, пока съемочная группа устанавливает технику в гостиной, а сама отправилась наверх переодеваться к интервью и накладывать грим. Спустя полчаса они готовы были приступить к делу. Она прочла уже половину подводки, когда Лес прервал ее.

— Минутку, минутку.

Джеф выругался и поднял глаза от объектива.

— Генерал, простите, но вы не выглядите как военный, — сказал Лес. — Разве у вас нет формы?

— Мы уже обсудили это с генералом, Лес, — мягко вклинилась Энди. — Ему не хочется надевать ее.

— Почему? — Прямота была одним из его достоинств — или пороков.

— Например, потому что этим костюмам уже больше сорока лет, и он не надевал их с тех пор, как вышел в отставку.

— Тогда, может, ему просто держать ее в руках? Или можем хотя бы повесить китель на задний план.

— Генерал? — обратилась к нему Энди. — Вы не возражаете?

— Думаю, нет. — Он одарил ее усталой улыбкой и похлопал по руке. — Если хотите повесить форму позади меня, я не против.

— Отлично. — Лес хлопнул в ладоши. — Где Грэйси?

— Я все принесу.

Когда они начинали съемку, Энди радовалась, что в комнате нет Лайона. Она даже не подозревала, что он уже вернулся в дом, пока не услышала его голос. Проклиная Леса за то, что он вспомнил о мундире, она смотрела вслед вышедшему из комнаты Лайону.

Джил, пользуясь перерывом, стал поправлять микрофон генерала — он поднял его выше, на ворот рубашки. Сегодня его голос был слабее, чем раньше. Звукооператор как раз закончил свои приготовления, когда Лайон вернулся в гостиную, держа в руках мундир отца. От него исходил легкий запах нафталина, но он был отглажен и выглядел вполне прилично. Она поймала взгляд Лайона, когда он вешал китель позади них, куда ему показал Лес. Энди безмолвно просила его понять, зачем она вела себя так с того момента, как приехал Лес. Но его глаза были подобны зеркалам: она видела там только собственное жалкое отражение, а не душу мужчины, которого любила. Она говорила, что любит его? Где-нибудь там, в эти страстные сумбурные часы прошлой ночью она говорила ему про любовь? Может, если бы она открыла ему тайну своего сердца, он не смотрел бы на нее сейчас с такой ненавистью. Лайон кивнул головой в сторону Леса:

— Проследите, чтобы он не утомил отца. Понятно, мисс Малоун? — процедил он.

Потом он вернулся назад, за пределы съемочной площадки, а Лес, пытаясь сгладить неловкость, принялся болтать о том, как форма сразу привнесла нужную атмосферу и как заиграл кадр. Кое-как она провела интервью. Как только все закончилось, она поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. Льняной костюм для съемки стал казаться ей неудобным и сковывающим движения. Надев сарафан, она осознала, что причина давления была не снаружи, а внутри. Ей казалось, будто ее сжимает в зубах какой-то огромный зверь, и она чувствовала, как жизнь медленно вытекает из нее. Энди стояла и смотрела на великолепный пейзаж за окном. Женщина, приехавшая в этот дом пару дней назад и так же глядевшая за окно, была кем-то другим, она больше не ощущала с ней родства. Ее не стало. Вместо нее появилась новая Энди Малоун, человек, родившийся всего пару часов назад. И новая Энди не хотела возвращаться в свою старую жизнь. Жизнь, полную одиночества, пустых номеров в мотелях, ужинов наедине с собой. Ее мечта блистать в софитах центрального телевидения померкла, не выдержав конкуренции с теплотой и любовью Лайона. Амбиции больше не были достоянием, они стали бременем, которое ей не терпелось сбросить.

— Грош цена твоим расстройствам, — весело заявил Лес, даже не потрудившись постучать, перед тем как войти в комнату. Он подошел к окну, взял Энди за руку и повел ее к кровати. Она безвольно присела на краешек, и Лес начал массировать ее шею своими огромными ручищами.

— Неужели больше, чем грош?

— Гораздо больше.

— Значит, хорошо.

— Нет, не так уж это хорошо.

— Не хочешь мне рассказывать?

— Когда-нибудь, возможно. Только не сейчас.

— Знаешь, у меня просто сердце разрывается.

Она повернула голову, чтобы посмотреть, как у Леса разрывается сердце.

— Отчего же?

— Оттого, что ты мне больше не доверяешь. Черт возьми, Энди, я думал, что мы одна команда. В конце концов, мы столько вместе пережили. Гибель Роберта. Все. — Он говорил, продолжая массировать ей шею. — Это из-за Роберта? Ты все еще скучаешь по нему?

Она покачала головой:

— Нет, ничего подобного, Лес. — И тут она спросила то, о чем никогда не решалась заговорить: — Ты знал, что он изменял мне?

Его руки на минуту замерли.

— Да, — вздохнул он. — Только я не знал, что это известно тебе. Это было единственное, из-за чего мы ссорились с Робертом. Когда я об этом узнал, я разругался с ним так, что чертям стало тошно.

— Ты не должен был его винить. Это не только его вина. — Энди помолчала. — У нас все было не так уж гладко.

— Может быть, он был для тебя просто неподходящим парнем? — Лес снова замер.

Энди взглянула на Леса: в его голубых глазах стоял немой вопрос. Она отрицательно покачала головой:

— Нет, Лес.

Он пожал плечами и продолжил мять большими пальцами позвонки у основания шеи.

— Стоило сделать попытку. Я всегда был к тебе неравнодушен. С другой стороны, вдруг ты выглядишь в постели как смертный грех.

— Спасибо, друг, — засмеялась она.

— Знаешь, ты не была бы разочарована. Мы начали бы с желе-джакузи.

Она снова засмеялась, обрадованная тем, что общение потекло в привычном русле. Эти шуточки были ей знакомы. С этим она может справиться, а о Лайоне и боли в сердце подумает позже.

— Желе-джакузи?

— Только не говори, что ни разу не пробовала! — Его руки оказались у нее на плечах, и он наклонился, чтобы носом пощекотать ей шею. — Сейчас я тебе расскажу.

— Уж будь так добр, — с притворной холодностью сказала Энди.

— Смотри, сначала все раздеваются догола. Потом наполняешь ванную липким желе до краев. — Теперь она искренне хохотала одновременно над его словами и оттого, как его губы щекотали ей шею. — Лично я предпочитаю зеленое, потому что этот цвет отлично сочетается с моими рыжими волосами, но некоторые предпочитают…

Он резко прервался, его руки напряглись. Энди престала хохотать и посмотрела на Леса. Она проследила за направлением его взгляда. В дверях ее комнаты, как разгневанный титан, возвышался Лайон. Каждый мускул на его теле был напряжен, и он слегка раскачивался из стороны в сторону, как зверь на цепи, готовый сорваться в любую минуту. Руки, упертые в дверной проем, выглядели так, будто вот-вот сорвут деревянную обшивку со стены.

— Извините за вторжение, — процедил он. — Грэйси просила позвать всех к ланчу. Пойду найду остальных.

Лайон ушел. Энди продолжала безжизненно пялиться в пустоту дверного проема. Лес встал и подошел к ней спереди. Он протянул указательный палец и приподнял ее подбородок, пока она не посмотрела ему глаза в глаза.

— Так вот откуда ветер дует? — прошептал он. — У него есть виды на нашу маленькую Энди, и она вся тает, как сахар, каждый раз, как он посмотрит на нее.

— Нет!

— О да, Андреа Малоун. Не думай меня обмануть. У меня есть глаза, черт тебя подери, и я способен распознать ревность, когда с ней сталкиваюсь. Я почти поверил в то, что он готов меня убить, — у меня вся жизнь перед глазами пронеслась.

Он стал расхаживать из угла в угол — обычное дело, Лес думает.

— Я должен был догадаться в чем дело. Эти записи… Они очень хороши, но это какие-то розовые единороги и мыльные пузыри.

— С этими интервью все в полном порядке, — горячо возразила она.

— Ну да, но и ничего экстраординарного в них нет, — отрикошетил он. — Ты могла бы с таким же успехом взять интервью у клоуна Бозо, чтобы он рассказал о своей военной карьере. Ты стала мягкой, Энди, потеряла объективность. Все из-за того, что ты хочешь переспать с Лайоном.

По крайней мере, он не знал, что они уже провели ночь вместе.

— Да как ты вообще себе это представляешь? Мы с ним на ножах с первой встречи. Он не питает ко мне ничего, кроме презрения.

— Тогда докажи это. Завтра утром я хочу, чтобы ты выбила из старика всю правду. Боже, Энди, ты ведь даже репу можешь заставить говорить, да еще так, что она этого не поймет. Я сто раз видел, как ты это проворачиваешь.

— Лес, генерал болен…

— И он что-то скрывает. Я задницей чувствую. Что за вонь была по поводу мундира? А? Тут что-то не в порядке, а когда что-то не в порядке, у меня начинается профессиональный зуд.

— Я не стану на него давить. — Она отчаянно замотала головой.

Лес болезненно вцепился ей в плечи.

— Значит, это сделаю я, Энди. Заставить генерала Майкла Рэтлифа рассказать, какого лешего он так рано вышел в отставку и десятки лет провел в добровольной изоляции от внешнего мира — это наш билет к звездам. Или ты делаешь репортаж года сама, или его сделаю за тебя я.

Они услышали, как внизу ребята шумно топают в столовую по коридору. Лес убрал руки, но продолжил сверлить ее взглядом. Она чувствовала этот взгляд, пока они спускались вниз и садились за стол. Во главе сидел Лайон, генерал, очевидно, снова обедал у себя. Грэйси накрыла на стол, и съемочная группа с жадностью набросилась на угощение. Энди впихнула в себя ложку, хотя ее организм отвергал саму идею еды.

— Ваш отец рано вышел в отставку, не так ли, Лайон? — спросил Лес, поглощая салат с курицей.

Лайон закончил жевать и кивнул:

— Да.

— Какая-то определенная причина?

Энди кинула на него угрожающий взгляд, но Лес не смотрел в ее сторону. Они с Лайоном наблюдали друг за другом, как боксеры на ринге перед боем.

— Мисс Малоун задавала ему этот вопрос, — спокойно ответил Лайон. — Он сказал, ему хотелось другой жизни, он устал от армии. Его утомила гонка, он хотел проводить больше времени с моей мамой.

— Но ведь он был еще молод тогда, — возразил Лес.

За столом все притихли, прислушиваясь к разговору, в котором звучала масса невысказанных намеков. Ребята много раз видели, как Лес доводит людей до белого каления, но на этот раз, он, кажется, ухватил кусок, который ему не по зубам. Любой бы сказал, что Лайон это не тот человек, которого стоит провоцировать без нужды.

— Возможно, именно поэтому он сделал это тогда. Ему нужно было много времени и сил на ранчо. — Лайон продолжил есть, сводя на нет серьезность Лесовых вопросов.

— Возможно, — протянул Лес со скепсисом.

Энди увидела, как Лайон сильнее сжал ладонь вокруг стакана с водой.

— С другой стороны, это могло случиться по совершенно иной причине. Например, из-за чего-то, что он страстно хотел скрыть от всего мира. Что-то связанное с войной или вашей матерью…

Кресло Лайона полетело на пол с чудовищным грохотом. Серебро, стекло и фарфор зазвенели, когда он встал, задев край стола. Энди услышала испуганный шепот Джефа:

— О, черт.

Из кухни прибежала Грэйси.

Лайон напоминал разгневанного олимпийского бога, готового к возмездию. Ярость сгустилась вокруг него и будто накалила воздух. Его глаза метали молнии.

— Я хочу, чтобы до вечера ты убрался отсюда. Понял? Вон из моего дома. — Его глаза перескочили на Энди: — Все вы. Вы снимете последнее интервью после ланча, когда отец отдохнет, и после этого выметайтесь. — Он подошел к упавшему стулу и поднял его. — Прости за беспорядок, Грэйси.

Лайон стремительно вышел из комнаты. Даже после того как Грэйси ушла обратно в кухню, никто не нарушил молчания. Джеф прочистил горло, вся его заносчивость куда-то пропала:

— Мы планировали подзарядить батарейки сегодня вечером, Энди. Я не уверен, что у нас хватит мощности, чтобы снять…

— Сделай, сколько сможешь, Джеф, — спокойно ответила она.

— О’кей. Конечно. — Он встал, и остальные последовали за ним. — Мы пойдем установим технику в том месте возле реки, которое ты показывала.

Они ушли. Энди сложила свою салфетку с идеальной симметрией. Почему-то было очень важно — сложить ее правильно, прежде чем опустить рядом с едва тронутым обедом. Она поднялась.

— Энди…

— Заткнись, Лес. Думаю, ты уже сказал достаточно.

Для сцен на природе она планировала надеть что-нибудь более неформальное, чем те костюмы, в которых она снималась в доме. Она попросила и генерала не надевать пиджак и галстук. Энди ждала этих съемок больше всех других. Берег реки был замечательной натурой. Теперь выяснилось, что это будет еще и прощальное интервью, что делало его ностальгическим. Она никогда до этого не размышляла о том, что ей нужно будет уехать. Энди знала, что это время настанет, но не погружалась в мысли о нем.

— Признай это, Энди, — сказала она себе, глядя в зеркало. — Ты рассчитывала видеться с Лайоном и после своего отъезда.

Теперь она начинала осознавать, сколько заблуждений было в этих фантазиях. У него была своя жизнь, а у нее — своя. Пути, которыми они шли, пересеклись, но направления не поменялись, не стали параллельными. Может быть, это и к лучшему, что она оставляет его именно так — с самым неприятным мнением на ее счет. В ином случае ей бы просто не хватило сил уехать. Она надела терракотовые слаксы и просторную желтую блузу с открытым воротом и с длинными широкими рукавами, схваченными резинкой на запястьях. Волосы Энди собрала в низкий хвост, чтобы выглядеть более романтично.

Все ждали ее в патио. Генерал Рэтлиф дремал в тени кабинки для переодевания. Она отвела взгляд от этого строения — его вид будил слишком много личных воспоминаний. Если когда и нужно было проявлять профессиональную выдержку и отстраненность, то сейчас самое время. Слезы жгли глаза. Ей было достаточно одного взгляда, жеста, чтобы броситься в объятия Лайона. Но он стоял закрытый, безразличный и молча наблюдал за происходящим.

— Я думал снять перебивку, пока вы двое идете по тропинке. Картинка очень уж хороша, — сказал Джеф.

— Ладно, — ответила Энди. — Что мы должны делать?

— Просто шагай рядом с креслом генерала и говори с ним, все остальное за мной.

— Хорошо.

Генерал услышал распоряжения Джефа и развернул кресло на мощеную дорожку. Энди встала рядом. Она намеревалась только изображать беседу, но генерал, к ее удивлению, заговорил первым.

— Энди, ты неважно выглядишь.

— Хорошо, что мы пока без микрофонов, — тихо отозвалась она, надеясь, что на пленке не будет видно, какая у нее слабая и искусственная улыбка.

— Я не имею в виду внешность. Ты же знаешь, я считаю, что ты красавица. Но ты почему-то очень несчастна. Лайон сказал мне, вы уезжаете сразу после съемок.

Краем глаза Энди видела, как Джеф с камерой на плече следует за ними впереди и чуть сбоку. Она знала, что не надо смотреть в объектив: эта прогулка к реке должна была выглядеть естественной и неотрепетированной. По крайней мере, разговор точно был именно таким.

— А он сказал вам, что это было его распоряжение?

— Думаю, ему не очень нравится мистер Трэппер.

— Думаю, вы преуменьшаете. Ему никто из нас не нравится.

— Ему нравишься ты.

Энди споткнулась и едва удержалась от падения. Генерал продолжил ехать вперед, не обращая внимания ни на камеру, ни на ее удивление:

— Лайон в последнее время стал вести себя странно. Мы обычно редко видим его в течение дня. Он уходит с рассветом и возвращается к ужину или и того позже. С тех пор как ты здесь, он болтается рядом с домом, как лис, учуявший кур.

— Он просто защищает вас. Лайон наказал мне не утомлять вас и не сметь лезть в ваши личные дела.

— Вот что с ним не так. Он слишком глубоко погрузился в мою жизнь, а о своей позабыл. Если хочешь знать, я думаю, его дела похуже моих.

Они добрались до открытой площадки на берегу реки. Тони и Уоррен стояли рядом с Джилом, который, точно курица-наседка, хлопотал над своими микрофонами, подключая их к батарейкам питания. Ее кресло было установлено рядом с коляской генерала. Как только Джил отрегулировал звук и установил фильтр, чтобы насколько возможно приглушить шум воды, Джеф приступил к съемке последнего интервью.

Поскольку Тони не надо было беспокоиться об освещении, он прилег под деревом и задремал. Уоррен поспешно записывал вопросы Энди в блокнот: они могут понадобиться, если возникнет необходимость делать обратную запись. Джил сидел по-турецки на земле в наушниках, контролируя запись. Лес околачивался позади Джефа и слушал, периодически постукивая пальцами по зубам. Лайон прислонился к стволу кипариса и, скрестив ноги и руки, лениво наблюдал за всем происходящим.

Потом Энди так и не могла понять, в каком именно месте она упустила из рук нить разговора. Сначала все шло по плану. Она задавала заранее приготовленные вопросы о войне в целом, как и просил генерал. Он отвечал на них, как всегда, пространно и непринужденно. Потом он вдруг вспомнил забавный случай о французском фермере и его жене, которые умудрились спрятать на сеновале целый взвод солдат.

И тут покатилось. Генерал Рэтлиф рассказывал одну историю за другой. Энди забыла про вопросы. Проснулся Тони и тоже стал слушать. Вскоре все они дружно хохотали. Джил даже не пытался заглушить смех в записи. Энди заметила, что даже Лайон пару раз улыбнулся. Генерал сам от души смеялся над своими рассказами. Строго говоря, это было уже не совсем интервью, а монолог-импровизация.

— Генерал Рэтлиф, это было просто восхитительно, — сказала Энди, сняв свой микрофон и отдавая его Джилу.

Она наклонилась к старику открепить клипсу, держащую микрофон, и сердечно обняла его.

— Боюсь, я немного увлекся.

— Вы были бесподобны.

— Что думаешь, Лес? — возбужденно спросил Джеф.

— Нормально.

— Мне кажется, нам даже реверсивные вопросы не понадобятся.

— Решай сам, — ответил Лес.

— Папа, ты в порядке? — Лайон замаячил у Энди за спиной.

— Я уж много лет так не веселился. Даже не знал, что помню это все, пока не начал рассказывать. Представь себе, сколько времени минуло с тех пор. — Он снова тихонько засмеялся, погруженный в собственные мысли. Потом его глаза затуманились, он сжал руки сына. Глядя на Лайона, он тихо произнес: — Все это было не так плохо, Лайон. Теперь, когда я думаю об этом, то понимаю, что не было.

— Давай-ка мы лучше отвезем тебя домой, — сказал Лайон и включил мотор на кресле. Он пошел сбоку от отца, покровительственно положив руку на его худое хрупкое плечо.

— Как думаешь, что он имел в виду? — спросил Лес Энди, когда они последовали за остальными.

— О чем ты?

— Энди, прекрати изображать из себя слабоумную, бога ради. Что он имел в виду, когда сказал «все это было не так плохо»?

— То, что он рассказывал в интервью. Он хотел сказать, что не все воспоминания о войне были страшными.

— Ты знаешь, что там есть что-то еще, — зло прошипел Лес.

— Я знаю, что ты не можешь успокоиться, пока ты напьешься чьей-нибудь крови. А вот я всем довольна. Я думаю, интервью прошли отлично. Если ты ищешь глубоко запрятанных грязных секретов, которые опорочат его репутацию, то извини — на сей раз придется обойтись без них.

Она обогнала его и добралась до патио одновременно с генералом. Лайон придерживал для него дверь, но отец остановил его:

— Минутку, Лайон. Мне хотелось бы поговорить с Энди. У меня не будет возможности увидеться с ней до отъезда.

Она вопросительно посмотрела на Лайона, спрашивая разрешения, и он неохотно отошел в сторону. Жестокие линии вокруг его рта опустошали ее. Она уедет, так и не получив прощения за то, что он принял за двуличие.

Она опустилась на колени рядом с Майклом Рэтлифом. Он взял ее руку в свою и крепко сжал:

— Я знаю, ты подумаешь, что это старческий бред, но еще до того, как я услышал, что ты крадешься мимо оранжереи в тот день, у меня было предчувствие. Ты обрела для меня плоть и кровь в тот самый вечер, когда Лайон рвал и метал, рассказывая о твоем нахальстве, твоей настойчивости. И несмотря на его нелестные отзывы, я думаю, ты произвела на него неизгладимое впечатление. Энди, я думаю, тебе было суждено войти в нашу жизнь. Я спрошу тебя прямо — у стариков нет времени расшаркиваться, — ты любишь моего сына?

Она положила голову на его худые колени, а потом подняла ее, чтобы посмотреть на него.

— Да, люблю.

Генерал дрожащей рукой погладил ее по голове.

— Я надеялся, что так случится. Я молился, чтобы это произошло. Ты ему подходишь. Не переживай о настоящем, думай о будущем. Если ты действительно его любишь, все получится. Я обещаю.

Энди знала, что это не так, но ей не хотелось его обескураживать. Она поднялась, чтобы мягко и нежно запечатлеть поцелуй у него на щеке. Они не стали прощаться, а просто задумчиво смотрели друг на друга, пока Лайон не подошел и не увез отца в дом.

Было уговорено, что съемочная группа на минивэне подъедет к домику для рабочих, упакует все оборудование, и потом они вместе с Лесом на его арендованной машине доедут до мотеля «Рай на холмах». Энди на своей машине, тоже арендованной, приедет к ним туда, когда закончит сборы.

Она бегло оглядела комнату, проверяя, не забыла ли чего. Девушка старалась не думать о том, что значит этот отъезд. Если она начнет думать, то может умереть. Поэтому лучше немного подождать, пока она не сможет позволить себе роскошь погрузиться в свою печаль в безопасном месте, в одиночестве. Зная, что уже затянула сборы дольше положенного, она открыла дверь спальни и вышла. Рядом с порогом стоял Лайон. Его лицо ничего не выражало. Ни злости, ни удовлетворения, ни любви. Оно было таким же пустым и ничего не значащим, как все ее существо.

— Мой багаж уже готов. Я как раз спускаюсь вниз, — поспешно проговорила она, думая, что он пришел, чтобы выставить ее наружу.

Он молча заставил ее вернуться в комнату и захлопнул за собой дверь. Она отступила еще на пару шагов назад.

— Как твой отец?

— Ужасно устал. Я позвал доктора, чтобы взглянул на него. Он сейчас с папой.

— Я надеялась, сегодняшний день не потребует от него таких усилий, но… — она осеклась. Почему она не могла придумать, что сказать? Ей точно не хотелось распалять гнев Лайона, напоминая ему о том, что именно он настоял на второй съемке после обеда.

Он сделал еще несколько шагов в ее сторону, пока между ними не осталось всего несколько сантиметров. Схватив Энди за запястья, он развернул ее и прижал спиной к двери. Мужчина пригвоздил ее руки к деревянной панели по обе стороны от ее лица на уровне плеч.

— Похоже, вы на пути к работе своей мечты на центральном телевидении, мисс Малоун.

Какая жалость, что вам не удалось достать сенсацию, на которую вы так рассчитывали. Меня ужасно расстраивает, что вам пришлось взвалить на себя столько всего, а теперь вы уходите с пустыми руками. Пожалуй, у меня есть для вас кое-что.

Она ожидала, что его ласки будут жесткими, оскорбительными, но поцелуй был мягким и настойчивым. Он использовал самую древнюю тактику: обезоружь врага, подари ему ложную уверенность в победе, обращайся с ним по-доброму, а потом убей. Несмотря на то, что Энди сразу это поняла, она была не в состоянии защищаться. Ее губы раскрылись ему навстречу подобно цветку, и он не потратил ни одного лишнего движения, чтобы испить ее нектар. Он медленно опустошал ее. Хватка на запястьях ослабла, его раскрытые ладони соединились с ее, пальцы переплелись.

Его язык скользнул между податливыми, нежными лепестками, он прижал Энди к двери плотнее, и теперь их бедра соприкасались. Найдя удобную позицию и не отрываясь от ее губ, он начал делать ритмические движения телом. Он хотел оскорбить, унизить ее. Но в какой-то момент смысл этих движений переменился. Они потеряли свою похабную брутальность, стали чувственными, исполненными желания. Это было уже не насилие, это была необходимость, страсть. Он хрипло прошептал ее имя так, будто слово вырвалось у него против воли.

Энди закружилась в водовороте сладостных ощущений, проклиная его за то, что одно его прикосновение лишает ее воли, разума. Но ей хотелось чувствовать его тело. Она желала, она любила его. Он поглотил все ее существо. Она могла думать только о нем. Лайон. Лайон. Лайон.

Лайон отпустил ее так же внезапно, как до этого обнял, отбросил, как если бы в руках у него вдруг оказалось нечто омерзительное. Он дышал как человек, только что пробежавший кросс.

— А теперь иди к Лесу и поделись с ним подробностями нашей последней встречи. Я уверен, он с нетерпением ждет от тебя подробного отчета.

Мучительная боль вскипела в ней, прорвавшись на поверхность в виде ужасной ярости.

— Ты… — она задохнулась от гнева. — Ты лицемерный упертый идиот. Ты думаешь..

— Лайон! Лайон!

Они услышали панику в голосе Трэйси и выскочили на площадку. Экономка, запыхавшись, уже поднялась по лестнице.

— Лайон, доктор Бэйкер попросил тебя прийти к отцу, быстро. Он…

Ветер развевал ее волосы и мгновенно осушал ручьем катящиеся из глаз слезы. Она ехала по шоссе, опустив ветровое стекло. Сердце у Энди разрывалось от боли. Беспорядочными вспышками возвращались назад события последнего часа — растерянность, отчаяние. Картинка медленно проявлялась.

Они с Лайоном сбежали вниз по лестнице. Он зашел в отцовскую спальню, а Энди осталась с рыдающей Грэйси. Из комнаты вышел врач и на их немой вопрос только грустно покачал головой. Спустя примерно полчаса, оттуда же появился Лайон, он не плакал, но выглядел осунувшимся. На нее он не посмотрел. Он вообще, казалось, ничего не видит. К нему подошел доктор, они тихо о чем-то посовещались. Потом приехала «Скорая», и Энди с ужасом наблюдала, как безжизненное тело Майкла Рэтлифа укладывают на носилки. Лайон сел в свой «Эльдорадо» и отправился следом.

Она уехала, когда Грэйси немного пришла в себя и приступила к скорбным, но необходимым приготовлениям. Лайон не останется один, у него будет ее поддержка и утешение. Это хорошо, Энди приехала в мотель, когда небо уже подернулось фиолетовой дымкой заката. Съемочная группа, судя по всему, ушла в город ужинать. Она заселилась в снятый для нее номер, комната до боли напоминала ту, в которой она жила еще несколько дней назад. Энди закрыла дверь на ключ, сняла телефонную трубку и свернулась в калачик на кровати. Следующие восемь часов она провела в беспокойной дреме, то и дело просыпаясь.

«Генерал Рэтлиф, последний оставшийся в живых генерал Второй мировой войны, обладатель многочисленных наград за отвагу, жил в уединении на своем ранчо возле Кервила, штат Техас, со времен своей ранней отставки. Майкл Рэтлиф тихо умер у себя дома после продолжительной болезни. Закрытая церемония погребения состоится на ранчо завтра».

Энди смотрела на ведущего утренних новостей, бесстрастно зачитывающего текст. Она задавалась вопросом, когда Лайон официально объявил о смерти своего отца.

«Президент выразил свои соболезнования по поводу его кончины…»

Энди послушала, как президент США говорит о заслугах и медалях отставного генерала. Человек, о котором он рассказывал, был скорее схемой, картинкой из учебника, он ничем не походил на старого джентльмена, которого она знала. Только вчера она говорила с ним о его сыне, о том, как она любит его. Он взял ее руку и крепко сжал между своими хрупкими сухими ладонями, как бы благословив это чувство, их союз с Лайоном.

— Открывай!

Энди подпрыгнула, когда Лес вдруг забарабанил в дверь.

— Погоди… минутку.

Откладывать этот разговор не имело смысла. Она подхватила халат с изножья кровати и торопливо натянула на себя, мысленно представив, что это броня. Энди подошла к двери и открыла ее.

— Когда ты узнала? — без всяких отступлений выпалил Лес.

— Вчера вечером. Он умер, как раз когда я собиралась уезжать. — Она знала, что ложь на сей раз ей не поможет.

— И ты не посчитала нужным мне об этом сказать? — взревел он.

— Что в этом хорошего?

— Что хорошего? Какого черта, Энди? Хочется вправить тебе мозги.

Она проигнорировала его истерику. Подойдя к креслу, она уселась в него с ногами, положив подбородок на колени. Энди вспомнила, как генерал посмотрел на нее в последний раз. Он знал, что умирает. Это было его безмолвное «прощай».

— Энди, какого хрена с тобой происходит?

Когда грубый, бесчувственный вопрос Леса наконец дошел до ее сознания, она подняла на босса пустые глаза и с трудом фокусировалась на его лице.

— Лес, человек, которым я восхищалась, умер. Как ты вообще можешь спрашивать, что со мной происходит?

Он перевел взгляд на зашторенное наглухо окно.

— Я знаю, он тебе нравился. Но пойми, сегодня он — новость, а мы люди, которые делают новости. Ведущий этой передачи сейчас не плакал, так ведь? Энди, ты понимаешь, что мы сидим на золотой жиле?

Она покачала головой. Лес подошел к окну и раздвинул занавески. Солнечный свет залил комнату, ослепил Энди, она прикрыла глаза рукой.

— Что ты… золотая жила?

— Начни наконец думать, Андреа! Мы единственные обладатели пленки, где генерал Рэтлиф дает интервью впервые с тех пор, как стал чертовым отшельником. Теперь он мертв, а у нас под задницами многочасовые записи разговоров с ним. Ты понимаешь, что это значит?

Опустив ноги на пол, она встала и подошла к окну. Занимался прекрасный солнечный день. Но для Лайона он не будет прекрасным, у него впереди похороны.

— Энди?

— Что?

— Ты меня слушаешь?

Она запустила пальцы в свои спутанные волосы.

— Ты спросил, понимаю ли я, что могут значить пленки с интервью.

Лес выругался себе под нос.

— Ладно, давай я объясню тебе по буквам. Возможно, ты от меня что-то скрываешь, возможно, ты все-таки выяснила кое-что о настоящих причинах его ранней отставки — и я тебе этого, наверное, никогда не прощу. Но я намерен продать пленки центральному телевидению за чертову прорву денег — больше первоначальной договоренности. Это наш пропуск в мир больших возможностей, с тобой или без тебя, но я его получу.

— Постой, Лес. — Одну ладонь она выставила чуть вперед, а другой терла пульсирующий от головной боли лоб. Почему он приставал к ней с этим сейчас? — Мы ведь еще даже ничего не смонтировали, не наложили музыку…

— К чертям, это не наша забота. Пусть сделают с ними, что им вздумается. Они хотят пустить интервью в эфир сегодня вечером. Я уже звонил продюсеру: они там все писают кипятком от возбуждения. Нам нужно сегодня послать пленки в Нью-Йорк авиапочтой. Думаю, нам придется доехать до Сан-Антонио, чтобы устроить это. — Он уже взялся за дверную ручку.

— Лес, пожалуйста, притормози и дай мне подумать. — Она вернулась к постели и легла. — Я не предполагала, что мы пустим записи в эфир после смерти генерала. Интервью не были задуманы как некролог.

— Я это знаю, — по его тону было понятно, что он теряет терпение, но старается не сорваться. — Но все вышло именно так. Ты знала, что генерал стар и ээ… скоро умрет.

— Скоро, да, но не настолько, чтобы я стала тому свидетелем. — Она накрыла лицо руками. — Транслировать их сейчас — как-то холодно, бездушно, непочтительно.

— Не верю своим ушам, — закричал Лес и хлопнул себя по бедрам. — Да что случилось с тобой?

Лайон. С ней случился Лайон. А еще с ней случился генерал Рэтлиф. Само интервью, которого она с таким упорством добивалась, съежилось рядом с ними, потеряло значение. Но какой вред эти пленки причинят памяти генерала? Никакого. Нужно придерживаться такого образа мыслей. Если она согласится с Лесом, он оставит ее в покое на некоторое время.

— Ладно, — слабо отозвалась Энди. — Делай что считаешь нужным. Но я приеду в Сан-Антонио позже. Хочу остаться здесь ненадолго.

— Разумеется, ты останешься здесь. Можешь не сомневаться. Я хочу, чтобы ты сделала репортаж с места событий. У нас ведь здесь съемочная группа. К обеду сюда нагрянет куча репортеров, а мы их всех обскачем. Пока я отвожу пленки в Сан-Антонио, ты с ребятами вернешься на…

— Нет. Ни за что, — отрезала она, гневно жестикулируя. — Я соглашаюсь продать пленки, потому что хочу, чтобы американцы увидели, каким он был в последние дни своей жизни. Но я не стану стервятником на похоронах.

— Боже, Энди…

— Я не сделаю этого.

— Черт, уж лучше бы ты переспала с этим ковбоем и выбросила его из головы. Может быть, тогда ты вела бы себя как Энди Малоун, которую я знал все эти годы. Но уверяю тебя, у этого парня такой же прибор, как и у остальных мужиков.

— Ты слишком далеко заходишь, Лес. — Она стояла очень прямо, руки уперты в бедра, золотистые глаза сверкают, как у львицы, защищающей свое потомство от другого хищника. Он получил сообщение.

— Ладно, ладно. — Он подошел к двери. — Я пошлю ребят снять видео, наложим текст позже. Джеф сказал, пленки у тебя. Где они?

Кассеты были пронумерованы и уложены в черные пластиковые боксы. Энди сложила их в отдельную сумку. Она уже протянула ее Лесу, когда он спросил:

— Разрешение тоже там?

Она лихорадочно стала прокручивать события последних дней в уме. Где же этот момент, когда она дала генералу подписать форму с его согласием транслировать записи на телевидении? Энди не могла его найти. Одна ее рука сжалась крепче на сумке, а другой она в ужасе прикрыла рот.

— О, Лес, — выдохнула она.

— Что случилось?

— P-разрешение. Он не подписывал форму.

Она вся сжалась от недоброго холодного блеска в голубых глазах Леса.

— Не может такого быть, Энди. Вспоминай. Ты никогда не снимала интервью, прежде чем подписать разрешение. Теперь, так тебя разэдак, где оно?

К тому времени, когда Лес добрался до конца предложения, он уже орал.

— У меня его нет, — выкрикнула она в ответ. — Я помню, что когда мы начали снимать, я спешила, чтобы не утомить генерала. У Джила отказал шнур, помнишь? Нам пришлось все передвигать. Я хотела сделать это позже, но забыла.

Он ударил кулаком по своей открытой ладони, и она услышала такие слова, которых в жизни не слышала, а ведь Энди считала, что знает их все. Он снова поднял на нее глаза:

— Ты ведь не лжешь, правда? Если это…

— Нет. Клянусь, Лес. Я не подписывала форму.

— Если мы выдадим материал в эфир, не имея на то официального разрешения, этот Лайон разнесет нас в пух и прах. Даже если он не знает о том, что у нас нет никаких прав на эфир, то компания пронюхает об этом наверняка. Они-то не упустят шанса надрать нам зад. Так что, милая, немедленно собирайся и отправляйся на ранчо. Теперь его сын, как наследник, должен дать разрешение на эфир.

— Нет.

— Что значит нет?

— Нет. Только после похорон.

— Это завтра, — снова заорал Лес.

— Именно так. До тех пор я отсюда не выйду. Лайон вообще может не впустить меня.

Лес посмотрел на сумку, которую Энди держала в руке: губа у него кривилась, пальцы сжимались и разжимались.

— Даже не думай забрать кассеты силой или подделать бумаги. Я позвоню на канал сама и расскажу, что ты пытаешься их одурачить.

— Мне это и в голову не приходило, — сказал он с недоброй улыбкой.

— Еще как приходило, — сказала она, не улыбаясь. — Иди и скажи своему продюсеру, что он получит записи только после похорон. И оставь меня в покое на сегодня.

Лес стоял возле двери, уперев руки в бока. Он смерил ее долгим серьезным взглядом, потом в удивлении потряс головой:

— Ты изменилась, Энди. Не понимаю, что с тобой произошло.

— Так и есть, Лес. Боюсь, тебе этого не понять.

Остаток дня она провела лежа в постели с холодным компрессом на лбу. Пленки были убраны в чемодан, ключ спрятан. Дверь она тоже заперла, дополнительно набросив цепочку. Энди повторяла себе, что доверяет Лесу, но дела говорили громче слов. Прошлой ночью она плохо спала, поэтому время от времени отключалась в течение дня. В ее беспокойной дреме фантазии приобретали формы снов — там все было о них с Лайоном. Вечером она снова включила телевизор, чтобы увидеть новости о смерти генерала. Как Лес и предполагал, въезд на ранчо был забит репортерами и фотографами. Полиции пришлось соорудить кордон, чтобы сдерживать толпу. Только местным жителям и ветеранам, служившим под началом генерала, было позволено пройти за ворота. Большинство из них несли огромные букеты. Сердце у Энди сжалось, когда Лайон показался из-за ворот, чтобы выступить перед прессой со своим скорбным сообщением. С людьми, которые пришли отдать последнюю дань уважения его отцу, он говорил тихо, любезно, официально. Энди никогда не видела, чтобы он был так одет — в черный костюм и белую рубашку. Сила, выдержка, контроль, которые он излучал, впечатляли. Горло больно сжалось от прилива чувств. Он отлично держался на публике, но как он на самом деле себя чувствовал? «Приехала ли Джери, чтобы утешить его в момент слабости?» — размышляла Энди. Ей стало стыдно за свою неуместную ревность, однако мысль о том, что он может найти утешение в объятиях другой женщины, преследовала ее.

На следующее утро в новостях почти ничего не сказали о похоронах, за исключением того, что президент вылетел на вертолете с Лаклендской военно-воздушной базы, чтобы поприсутствовать на церемонии, назначенной на десять утра, лично. Тело генерала упокоится на ранчо.

Энди надела коричневое платье с длинным рукавом и босоножки в цвет на высоких каблуках. Волосы она убрала в тугой гладкий пучок, а из украшений на ней были только маленькие золотые серьги. К полудню она уложила свой багаж и сгрузила в арендованную машину, надеясь покинуть Кервил сразу по возвращении с ранчо, после того как отдаст Лесу подписанные бумаги. Съемочная группа уже сделала небольшой репортаж о похоронах, сняв несколько кадров из-за ворот владений Рэтлифов, оттуда они сразу отправились в Сан-Антонио, чтобы успеть на дневной рейс в Нэшвил. Хотя никто из ребят об этом не говорил, она знала, что смерть генерала их потрясла. В три часа Лес зашел к ней в номер, чтобы проводить. Он настаивал, чтобы она выехала раньше, но Энди отказалась.

— Когда ты вернешься? — спросил он.

— Когда получу подпись.

От раздражение волосы у него на затылке буквально вставали дыбом. Чтобы как-то нивелировать двусмысленность своего ответа, она добавила:

— Я не знаю, что найду там. Полиция может все еще быть на ранчо. Я вообще не уверена, смогу ли попасть внутрь. Вернусь настолько быстро, насколько это возможно.

Лес все еще кидал в нее уничтожающие взгляды, когда она выезжала с парковки. Ладони от волнения стали вдруг мокрыми и соскальзывали с руля. Энди сказала Лесу правду — она не знала, что найдет на ранчо. Но почти надеялась, что не сумеет туда попасть. Встреча с Лайоном пугала ее куда больше, чем полицейский кордон.

Полиции у въезда не оказалось, только тот же самый охранник, который дежурил в день ее первого визита. Сотни цветочных букетов медленно увядали под палящими солнечными лучами. Она подъехала к сторожке и опустила стекло:

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здрасьте, — ответил охранник, которого она уже знала.

Его глаза были красными от слез, и сердце у Энди сжалось от сочувствия.

— Я мисс Малоун, я была тут с…

— Да, мэм. Я знаю, кто вы такая.

— Можно мне заехать ненадолго?

Он снял шляпу и озадаченно почесал затылок.

— Даже не знаю, мэм. Мистер Рэтлиф велел никого не впускать.

— Не могли бы вы связаться с усадьбой? Скажите, у меня очень важная причина. Мне нужно увидеться с ним всего на пару минут.

— Думаю, я это могу.

Он вернулся обратно в сторожку, и Энди через открытую дверь видела, как он набирает номер и с кем-то говорит. Вернувшись, он сразу потянулся к кнопке, открывавшей электрические ворота.

— Я не говорил с мистером Рэтлифом, но Грэйси разрешила вас впустить.

— Спасибо вам большое.

Она нажала на педаль и заехала внутрь. Дом и прилегающие постройки казались покинутыми. Не было видно работников и фермеров, обычно снующих днем туда-сюда. Даже скот, пасшийся на склонах холмов, был странно неподвижным. Еще до того, как она протянула руку к звонку, дверь распахнулась ей навстречу, и Грэйси бросилась Энди на шею.

— Боже, благослови тебя за то, что ты пришла именно сейчас, Энди. Не знаю, что бы я с ним делала без тебя. Он в своем кабинете и, похоже, пьет. Он так здорово держался, но, как только все уехали, будто с цепи сорвался — ничего не ест и практически бросил в меня поднос, когда я зашла с тарелками в комнату. Если бы парень не был таким огромным, я бы задала ему взбучку за гадкое поведение. Ты ведь зайдешь и поговоришь с ним, правда?

Энди с внутренней дрожью посмотрела на дверь, ведущую в кабинет Лайона.

— Не думаю, что я тут смогу чем-то помочь, Грэйси. Я последняя, кого он хочет видеть.

— У меня на этот счет другое мнение. Я думаю, это из-за твоего отъезда он такой.

Шокированная, Энди повернулась к экономке:

— Он только что потерял отца.

— Он ожидал этого каждый день весь последний год. Без сомнений, ему от этого плохо, но вести себя так — просто ненормально для мужчины. У него разбито сердце, и не только из-за смерти генерала. — Ее нижняя губа задрожала, и Энди потянулась к женщине, чтобы обнять ее.

— Мне очень жаль, Грэйси. Я знаю, как ты любила генерала.

— Любила и буду скучать по нему. Но я рада, что все мучения для него окончены. А теперь, прошу, зайди к Лайону. Он тот, за кого я действительно тревожусь.

Энди положила свою сумочку и неподписанный документ на столик в холле.

— Говоришь, он пьет и отказывается от еды?

— Ни кусочка в рот не взял с… я даже не помню, с каких пор.

— Что ж, обо всем по порядку. Принеси то, что ты приготовила для него.

Грэйси вернулась через пару минут, неся в руках поднос с холодной курицей, картофельным и овощным салатом и бутербродами с маслом. Энди взяла его у нее из рук и подошла к двери.

— Открой, пожалуйста.

Грэйси выполнила ее просьбу и быстро отступила назад, как если бы ожидала, что по ней вот-вот откроют огонь. Энди шагнула в темную комнату, дверь за ней закрылась с мягким щелчком. Тяжелые портьеры целиком скрывали высокие французские окна, чтобы солнечный свет не проникал внутрь. Кожаная мебель, массивный дубовый стол и заваленные книжные полки только усиливали мрачную атмосферу, как и отчетливый запах виски из открытой бутылки, возле которой, упавшая на согнутую руку, покоилась голова Лайона. Она прошла вперед, не стараясь приглушить собственные шаги. Когда ковер кончился и каблуки застучали по паркету, мужчина за столом вздрогнул и поднял голову. Она увидела, как, раздраженный, он уже готов закричать, но это намерение вдруг пропало, он сник. На его лице отражалось недоумение. Некоторое время Лайон молча смотрел на нее без всякого выражения, потом взгляд его немного прояснился от алкогольной поволоки, и он прохрипел:

— Что ты здесь делаешь?

Ее первым порывом было уронить поднос и броситься к нему, чтобы утешить, но Энди знала, что такая сентиментальность его скорее отвратит и он не преминет упрекнуть ее за это. Ей нужно быть твердой и говорить прямо.

— Я думаю, это очевидно. Я принесла твой обед.

— Я ничего не хочу, особенно видеть тебя, так что уходи. Сейчас же.

— Ты можешь терроризировать свою экономку, но меня тебе не испугать. Не так просто. Так что почему бы тебе не повести себя как взрослый цивилизованный человек и не поесть? Трэйси с ума сходит от беспокойства. Лично мне все равно, если ты навсегда останешься здесь и упьешься до чертиков, но ей — нет. А я люблю Грэйси. Куда это поставить?

Не дожидаясь ответа, она с силой опустила поднос на стол перед ним.

— Я не видел тебя среди кучки кровопийц сегодня утром. Проспала?

— Да, оскорбляйте меня, если вам так лучше, мистер Рэтлиф. В оскорблениях вам равных нет. Как и в грубости, упрямстве и шовинизме. Как бы там ни было, до сих пор я не подозревала вас в трусости.

Он резко поднялся с кресла, и ему пришлось крепко ухватиться за край стола.

— Трусости?

— Да. Ты трус. Кажется, ты считаешь, что у тебя есть монополия на страдания, что ты единственный, кто несправедливо обижен. Вы ничего не знаете о страдании, мистер Рэтлиф. Я говорила с человеком, у которого нет стоп и кистей. Знаешь, что он делает? Он марафонский бегун. Я брала интервью у женщины, парализованной ниже шеи. Она так плоха, что почти все время лежит, подключенная к аппарату искусственного дыхания. Она улыбалась все время, что мы говорили, потому что гордится своими картинами. Картинами? Именно так! Она рисует, зажав кисточку в зубах.

— Подожди минутку, Кто это назначил тебя моей совестью?

— Я сама.

— Тогда побереги силы. Я никогда не говорил, что нет людей, которым хуже, чем мне. — Он упал назад в кресло.

— Нет, но ты упиваешься своим мученичеством, потому что тебя бросила жена. Из-за нее ты в обиде на весь мир. — Она уперлась руками в стол и чуть нависла над ним. — Лайон, скорбь по отцу закономерна, — мягко сказала Энди, — но не замыкайся здесь, не растравливай свои раны. Ты слишком ценен.

— Ценен? — горько смеясь, переспросил он. — Джери так не казалось. Она была неверна мне еще до того, как уехала.

— Как и Роберт.

Он вскинул голову, и его покрасневшие глаза долго изучали ее. Потом он закрыл лицо руками и потянул их вниз, его приятные черты исказились, кожа растянулась, как резиновая маска. Вслед за этим он вздохнул и потянулся к бутылке. Энди задержала дыхание и, когда он заткнул виски пробкой и убрал в стол, медленно выдохнула.

— Подай курицу, пожалуйста, — тихо, как провинившийся ребенок, попросил Лайон.

Она передала ему тарелку и почувствовала, как напряжение отпускает ее, как опустились плечи.

— На сколько человек она готовила? — засмеялся он.

— Трэйси сказала, что ты ничего не ел некоторое время. Она думала, ты голоден.

— Присоединишься?

— Здесь только одна тарелка.

— Я могу поделиться.

Трэйси практически перевернула свой кофе, вскочив из-за стола, когда Энди зашла на кухню с пустым подносом.

— Как он? — спросила она озабоченно.

— Сыт, — засмеялась Энди. — Я тоже поела немного, но он вычистил все до последней крошки. Ему хочется пить. Но не кофе. Думаю, я могу попробовать уговорить его, чтобы он вздремнул.

— Я приготовлю холодный чай.

— Да, это было бы замечательно. — Она сделала паузу, прежде чем озвучить свою следующую просьбу: — Грэйси, я хочу, чтобы ты помогла мне кое в чем.

— После того, что ты сделала для Лайона, проси чего хочешь.

— Позвони в «Рай на холмах» и оставь сообщение для мистера Трэппера. Не нужно звать его к телефону, потому что он будет очень огорчен, а ты ничем не заслужила потока его ругани. Передай, что он получит то, чего ждет, завтра утром.

— Ладно.

Она не собиралась сейчас говорить с Лайоном о разрешении. Он казался совершенно беззащитным, и они впервые разговаривали так откровенно, так близко. Она не собиралась делать ничего, что может разрушить это хрупкое новое доверие к ней.

— Еще лучше предупредить охранника, чтобы он ни при каких условиях никого сегодня не впускал.

— Хорошо, — понимающе согласилась Грэйси.

— Думаю, это все. Если все пойдет гладко, то Лайон скоро уснет.

— Спасибо тебе, Энди. Я знала, что ты именно та, кто нам нужен.

Энди кивнула, но больше ничего не сказала, пока Грэйси не отдала ей поднос с кувшином холодного чая и двумя бокалами. Вернувшись в комнату, женщина обнаружила, что Лайон уже не сидит за столом, а вытянулся на кожаном диване и закрыл глаза. Руки были сложены на ремне, белая рубашка закатана до локтя. Пиджак и галстук сиротливо свисали с кресла. Энди на цыпочках прокралась ближе. Когда она была буквально в полуметре от него, он открыл глаза.

— Я думала, ты спишь.

— Просто отдыхаю.

— Хочешь холодного чая?

— Да.

— С сахаром?

— Две ложки.

Она содрогнулась.

— Я так понимаю, это значит, что ты предпочитаешь без сахара? — усмехнулся он.

— Я просто вспомнила тот сироп, который пила у Гейба. Должно быть, он добавляет сразу три-четыре ложки в каждую порцию.

— Зачем ты пила?

— Нужно было чем-то заняться, пока я набиралась храбрости заговорить с тобой.

— Роберт изменял тебе?

Резкая перемена темы была для Энди такой неожиданной, что на лице ее отразился тот же шок, как когда через «друга» она узнала о неверности Роберта.

— Да.

Лайон вздохнул и стал пальцем чертить узоры на холодном стакане.

— У меня было много женщин. Думаю, по большей части эти «свидания» были взаимно приятными. Но я никогда не делал этого, пока был женат. Я требовал абсолютной верности от нас обоих. Я считаю, настоящий брак должен быть таким.

— Наверное, ты унаследовал это от своего отца. Грэйси сказала, что, с тех пор как твоя мама умерла, он не интересовался другими женщинами.

— Он любил ее… до самой своей смерти.

Плотину прорвало, Лайон стал рассказывать о своих родителях, особенно про отца, которого он любил и уважал.

— Непросто быть сыном живой легенды. Иногда это выводило меня из себя. Все чего-то ожидали от меня из-за славы отца. Его добровольное затворничество сильно повлияло на мое детство и юность. Например, мы никогда не путешествовали семьей, не ездили в отпуск. Когда я немного повзрослел, он позволил мне отдыхать с друзьями и их семьями.

Он рассказывал о похоронах, о гробе, накрытом американским флагом, о президенте и его доброте.

— Ты одобряешь его политику? — спросила Энди.

— Совсем нет, но он до ужаса приятный человек.

Они посмеялись. Лайон спросил ее о предшественнике нынешнего главы государства, у которого она брала интервью. Энди начала было рассказывать, но после пары предложений заметила, что его глаза закрылись, а голова упала набок. Девушка аккуратно вытащила полупустой стакан из его руки и поставила на кофейный столик рядом с собственным бокалом. Выждав пару минут, пока его дыхание станет ровным и глубоким, она устроилась поудобней на краю дивана и осторожно потянула его за плечи, чтобы уложить к себе на колени. Он чуть передвинулся и мирно продолжил спать.

Энди слушала мерное дыхание, любовалась его лицом, гладила темные волосы, широкие сильные плечи. Лайон заворочался и пробормотал во сне какое-то слово, вероятно, ее имя. А может быть, она просто выдает желаемое за действительное? Покрепче прижавшись к нему, Энди стала нашептывать нежные слова, которые никогда бы не осмелилась сказать наяву. Но он крепко спал. Вскоре уснула и Энди.

Она проснулась от того, что он целовал ее грудь через платье. Его рука поползла вниз и властно накрыла трусики.

— Лайон? — прошептала она.

— Энди, пожалуйста, — простонал Лайон. — Я хочу заняться любовью.

— Ты нужна мне. Хорошо это или плохо, имеет смысл или нет. Ты нужна мне, Энди.

Она запустила пальцы в его волосы и без всякого сопротивления позволила расстегнуть пуговицы на своем платье, не шелохнулась она, и когда он, дрожа, стянул с нее лифчик. Лайон приник лицом к бархатной ложбинке между ее грудей. Торопливо целующий ее кожу, он был похож на ребенка, который ищет молоко. Мужчина, обычно такой уверенный и властный, вдруг стал неуклюжим и неопытным. Он беспорядочно искал подол ее платья, и она помогла ему избавить собственное тело от лишней одежды. Спешка сделала его движения резкими, судорожными, и он некоторое время боролся с ширинкой на брюках. Лайон вошел в нее сразу же, без преамбулы, но она была готова принять его. Энди накрыла, поглотила его, забирая боль и страдания. С каждым толчком он освобождался от переполнявшей его горечи, от ожесточенности. Она покорно давала ему то, чего он желал — ее тело дарило ему утешение. Энди жаждала стать для него исцелением от всех душевных ран. Их близость была не просто сексом, это была любовь. Когда все закончилось, она чувствовала только благодарность за шанс любить его безусловно, отдавая всю себя и ничего не получая взамен. Не говоря и не двигаясь, Энди крепко прижала его к себе. Тяжесть его головы на ее плече — счастливый груз. Она наслаждалась звуком его дыхания, удары сердца отдавались ей в грудь, они будто сливались в этом ровном сильном ритме.

Он поднял голову и увидел, как из ее золотистых глаз катятся слезы — его накрыл стыд за содеянное.

— Боже, Энди, прости меня, прости, — торопливо сказал Лайон, встряхнув головой.

Он поднялся и неловко, трогательно попытался прикрыть ее. Потом он прижал ее к груди и откинул назад выбившиеся пряди.

— Не знаю, что со мной случилось. Я даже не поцеловал тебя перед тем, как… Что я за сволочь, я заставил тебя плакать. Должно быть, ты чувствуешь себя использованной. Будто я изнасиловал тебя. Господи, прости меня, — сокрушался он.

Она подняла на него лицо и сжала его голову ладонями:

— Остановись. Сейчас я плачу, потому что рада, что была тебе нужна.

— Была. И сейчас нужна. Я даже не представлял, что после всего, что случилось за эти два дня, мне будешь нужна только ты.

Она нежно улыбнулась и разгладила пальцами его темные брови:

— Ты был одержим мыслью о смерти. Думаю, тебе просто нужно было почувствовать, что ты жив, отпраздновать жизнь.

Его глаза напоминали тлеющие угли — серые по краю, но сверкающие пламенем в центре.

— Как это возможно, что после всего, что было между нами — злости, вражды, недоверия, я все-таки влюбился в тебя, Энди Малоун.

— Не знаю. Но надеюсь, что это так. Потому что очень люблю тебя, Лайон.

— Энди. — Ее имя прозвучало благоговейным шепотом в его устах, он пальцами обводил линию ее губ. Потом Лайон довольно усмехнулся: — Энди. Никогда не думал, что полюблю кого-то по имени Энди. Еще меньше я ожидал, что буду готов умереть, если не поцелую эту Энди.

Он накрыл ее рот поцелуем. Лайон пытался исправить поспешность, почти жесткость того, что только что случилось между ними. Он целовал ее нежно, его язык пробовал ее губы на вкус, обводил их контур. Он касался уголков ее рта, пока желание не заставило ее раскрыться ему навстречу. Лайон страстно прижался к ней, исследуя, будто опытный грабитель, ее небо, зубы, внутреннюю сторону губ. Затем он потерся своим языком о ее язык и будто перетянул его на свою сторону. Ощущения были такими сильными, что Энди в полуобморочном состоянии схватилась за его рубашку. Он ослабил напор и, пожалев ее, прервался. Они тяжело дышали — вдыхали друг друга. Лайон продолжил свою ласку, он нежно покусывал ее шею и плавно передвигался к уху.

— Где ты научился так целоваться? — с мягким стоном спросила она, когда его губы добрались до мочки и он прикусил ее.

— Сейчас. Поцелуи никогда раньше не казались мне чем-то важным.

— А теперь это важно?

— Очень.

— Почему?

— Чтобы ты поняла, насколько ты любима.

Он снова поцеловал ее. На этот раз его рот был почти неподвижен, овладевая ее губами, язык снова скользнул глубоко внутрь и застыл. Лайон крепко прижимал ее к себе, и она почувствовала, как ее тело отвечает на его восставшую плоть.

— Ты сможешь мне простить мой недавний эгоизм и грубость и подняться со мной наверх?

Энди кивнула, и они встали с дивана. Быстро собрав раскиданные вещи и кое-как натянув часть из них на себя, они тихонько вышли из кабинета. За окном было темно, солнце давным-давно село. Они замерли, прислушиваясь, но не услышали никакого шума ни в кухне, ни из комнаты Грэйси.

— Ты голодна? — участливо спросил Лайон. Энди широко улыбнулась.

— Что бы ты делал, если бы я сказала «да»? — поддразнила она.

— Взял бы себя в руки и постарался не заплакать.

Она взяла его за руку и повела вверх по лестнице. Энди думала, они пойдут в его комнату, но он остановился у двери, ведущей в ее бывшую спальню.

— Пойдем сюда.

— Почему?

— Увидишь.

Они вошли в залитую лунным светом комнату. Никто из них и не подумал зажигать свет: серебристое сияние окутывало их тела.

— Не двигайся, — скомандовал он, начав снимать одежду.

Она послушно села на краешек кровати, где он оставил ее, и стала наблюдать, как на пол по очереди летят рубашка, брюки и нижнее белье. Он был потрясающим экземпляром из мира мужчин — ее вдруг разобрала такая гордость, что захотелось показать Лайона всему миру, и в то же самое время она чувствовала чудовищную ревность к каждой женщине, которая лицезрела его в таком виде.

— Иди сюда, — шепнул он, протянув руку.

Энди поднялась с кровати и приблизилась к нему. Он встал у нее за спиной и, положив руки ей на талию, подтолкнул к большому зеркалу в подвижной раме, которое стояло рядом с окном. Она влюбилась в это зеркало еще несколько дней назад, когда впервые увидела его. Оно было почти семь футов длиной, овальная рама, сделанная из красного дерева, украшена изящной резьбой. Зеркало было прочным, тяжелым, но производило впечатление хрупкости и утонченности. Не возникало сомнений, что этому предмету мебели уже больше сотни лет, но амальгаму своевременно обновили, поэтому их отражения были четкими.

Лайон поставил ее прямо перед ним. Он стал аккуратно расстегивать пуговицы на ее платье, еще недавно наспех застегнутые им же. Одна за одной они пали жертвами его ловких пальцев.

С осторожностью Лайон снял ее пояс и провел руками вверх до плеч. Тыльные стороны его ладоней коснулись ее груди, и Энди задрожала. Ослабев от возбуждения и не закрывая глаз, она прислонилась к нему. Девушка ощутила прикосновение прохладного ночного воздуха к коже, когда он начал снимать с нее платье. Под его управлением ткань заскользила вниз по рукам, потом чуть задержалась на талии и бесстыдно упала на пол. Он наклонился и убрал его у Энди из-под ног.

— Все равно сильнее помять его уже невозможно, — выпрямляясь, сказал Лайон с порочной улыбкой.

Она почувствовала, как, увидев ее отражение в зеркале, он вдруг напрягся и задержал дыхание.

— Мне все равно, помялось оно или нет, — прошептала Энди.

Она была заворожена происходящим, чувственность Лайона обволакивала ее, словно паутина. Он медленно, одну за одной, стал вытаскивать шпильки, державшие пучок у нее на затылке, пока золотистые волосы каскадом не упали на плечи. Опьяненный их ароматом, он зарылся лицом в густые пряди. Потом, убрав их чуть в сторону, начал целовать и мягко ласкать языком ее шею. Наконец Лайон поднял голову, и их глаза встретились в отражении, они улыбнулись друг другу.

Он опустил руки с ее плеч на грудь. Пока Лайон возился с одеждой, лифчик то и дело сдвигался и ерзал по телу, теперь груди набухли от возбуждения и невесомое кружево стало тесным. Легко, почти невесомо, он коснулся ее сосков под тканью, будто только намекая на ласку. Если бы она не смотрела в зеркало, она подумала бы, что эти прикосновения — всего лишь следствие разыгравшегося воображения или дуновение ночного бриза. Но ответные сигналы ее тела были реальными.

Он наклонился к ее уху и прошептал с типично мужским удовлетворением:

— В тот день в гостинице я сказал тебе, что твое белье фактически одна видимость.

С этими словами он расстегнул нехитрую застежку бюстгальтера, и, скользнув по рукам, он упал на пол.

— Красавица.

В зеркале она увидела, как его ладони накрывают и осторожно сжимают пышные окружности грудей так, чтобы не причинить ей боли. Лунный свет делал заметными темные кружки, привлекшие внимание его сильных пальцев. Он обводил их плавно, увеличивая интенсивность, пока она не почувствовала желание, которое практически причиняло боль. Наконец он коснулся набухших горошин сосков, и она ощутила это прикосновение где-то в глубине собственной женственности. От удивления и восторга Энди выкрикнула его имя.

— Не знаю, сколько времени я могу это делать, — простонал он. — Это фантазия, которую я хотел превратить в реальность. Но, господи, как ты прекрасна!

Его руки заскользили вниз по ее ребрам. Когда они достигли застежки на нижней юбке, Лайон наклонился вперед и повернул ее голову к себе: их губы встретились. Пока они целовались, она чувствовала, как он медленно снимает с нее последний элемент одежды. Не разрывая объятия, она переступила через легкую ткань, образовавшую молочную лужицу на полу. Его желание было твердым, очевидным в прикосновении к ее пояснице, но он мужественно сдерживался, чтобы насладиться видом ее обнаженного тела.

Они посмотрели на свои отражения в зеркале. Одна его рука распласталась по ее плоскому животу, крепче прижимая к восставшей мужской силе, другая двигалась вниз, лаская ее бедра, и ниже, мимо золотистого треугольника, обещая наслаждение.

— Я теряюсь, Энди Малоун. Ты выглядишь как ангел, но ведешь себя как соблазнительница. Звуки, которые вырываются у тебя из груди, когда я тебя ласкаю, совсем не похожи на божественное пение, это самая распутная песнь. Золотая и бархатистая, ты похожа на холодного, неприступного идола, но ты таешь в моих объятиях. Поклоняюсь ли я тебе как идолу, или люблю как женщину?

— Люби меня. Сейчас. Пожалуйста, Лайон, сейчас.

Энди повернулась в его руках и опустила ладонь, поощряя возрастающее возбуждение его мужского естества, не оставляя никаких сомнений в том, чего именно ей хочется. Лайон подхватил ее за бедра и перенес на кровать. Он аккуратно уложил Энди, помня о своем обещании, что больше никогда не возьмет ее так поспешно, бездумно. Это не на пользу им обоим. Он лег рядом с ней, и когда Энди перекатилась на него, остановил ее, положив руку на грудь.

— Мы никуда не спешим, — прошептал он, перед тем как легонько поцеловать манящий изгиб.

Твердый сосок скоро оказался у него во рту, он стал играть с ним языком. Эта ласка была искушенной, жаркой, и женщина застонала от желания. Он посасывал его, а затем снова пускал в ход ловкий язык.

— Лайон, пожалуйста.

— Я больше не буду с тобой эгоистом. Дай мне любить тебя.

Его руки гладили ее тело, губы роняли случайные поцелуи здесь и там. Он читал ее, словно у него была секретная карта, находил самые чувствительные точки: тыльные стороны предплечий, дорожка от шеи к груди, нежная кожа живота. Проворный язык нырнул в ямку пупка и присвоил его. А затем его подбородок, нос и губы коснулись ее в таком интимном месте, что она закричала от удовольствия, смешанного с мукой любви к нему. Он практически заставлял ее балансировать на грани, впадать в беспамятство, каждый раз удерживая на поверхности и не давая ей забыться без него. И только когда обоих почти колотило от желания, он накрыл ее собой и вошел в ее сладостное лоно. Лайон двигался ритмично, плавно, приподнимая ее бедра ладонями — чтобы она познала его целиком, всего. Их тела были будто вылеплены друг для друга, их любовь была «синхронной», ровной, страстной. Выдыхая слова нежности и восхищения, он забрал ее с собой, в сладкое забытье.

— …так хорошо, когда ты….

— …глубоко внутри…

— …да, да….

— … я думал, ты можешь лгать, когда сказала…

— После Роберта у меня никого не было.

— Лес?

— Никогда, Лайон. Клянусь.

— Боже, Энди. Это было так хорошо.

— Мне тоже. И, Лайон, раньше так никогда не бывало.

— Ты хочешь сказать?..

— Да, никогда раньше. Поцелуй меня.

— Не слишком горячо?

— Нет.

— Холодно?

— В самый раз. Где мыло? — спросила она.

— Я первый.

— Нет, я.

Любящие руки заскользили по его широкой груди, покрытой курчавыми волосами. Привередливый язык стал дерзким. Пальцы остановились на линии талии.

— Энди?

— Да?

— Что случилось?

— Я боюсь.

— Потрогать меня? Не бойся, потрогай меня, Энди.

Она искала его — робко. Она коснулась его — смело. И она любила его — с детской невинностью.

— О господи, Энди. — Он накрыл ее руку своей. — Да, моя сладкая девочка, да! — Он прижал ее к мокрой стенке, отделанной плиткой.

— Теперь твоя очередь, — задыхаясь, сказала она.

— Я пропускаю свой ход.

Лес Трэппер был известен крутым нравом, который на редкость точно сочетался с его огненной шевелюрой. Люди без нужды старались не переходить ему дорогу. Его голубые глаза обладали силой обращать собеседника в лед, а язык был ядовит и больно жалил. Только идиот или мазохист стал бы сознательно провоцировать его. Энди не была ни тем ни другим, но не чувствовала ничего, кроме пустой отрешенности, встретившись с ним лицом к лицу.

— Я оставила кассеты на ранчо с Лайоном, — спокойно проговорила она. — Если хочешь вернуть их назад, договаривайся с ним — я выхожу из игры. Он мог их уничтожить. Не знаю, мне все равно.

— Ты хочешь сказать, — сквозь зубы процедил Лес, — что ты оставила часы драгоценных видеозаписей с этим ковбоем?

— Да, я все оставила у Лайона.

С ранчо Энди сразу же поехала в «Рай на холмах», где Лес в нетерпении ждал ее с пленками и подписанным разрешением. Она боялась этого разговора, но теперь, когда босс стоял прямо перед ней, она скорее наслаждалась происходящим.

— Ты что, совсем рехнулась, Энди? — заорал он. — Мы столько лет ждали такого случая. Мы ради этого работали. И теперь ты все пустила псу под хвост? Черт бы тебя побрал, что на тебя нашло? — Лес зло рассмеялся: — Хотя я, кажется, знаю ответ на этот вопрос. Хорошенький зад Лайона Рэтлифа.

— Побереги свои унизительные ремарки для тех, кто сможет их оценить.

— Я еще даже не начинал. Мне нужны хреновы пленки. Ты могла упустить свой шанс, но я не дам тебе загубить мою карьеру.

— Так забери свои драгоценные пленки у Лайона.

— Будешь со мной разговаривать в таком тоне, не успеешь оглянуться, как я тебя уволю к чертовой матери.

— Я не собиралась возвращаться на работу. — Ошеломленное выражение его лица доставило ей удовольствие. В конечном итоге Лес просто выпускал пар, она разоблачила его блеф. — По крайней мере, я не вернусь на «Телекс».

— Что ты такое говоришь? Ты загнешься от скуки без телекамеры.

— Да? Я так не думаю.

— Я это знаю. Это у тебя в крови, Энди. Ты хороша в своем деле, ты лучшая. Ты любишь свою работу, это твоя жизнь.

— Нет, Лес, — громко возразила она, — это твоя жизнь. От своей я хочу большего. — Ей хотелось подойти к мужчине, который долгие годы был ее другом, обнять его, встряхнуть, заставить понять. Но Энди знала — это невозможно, он никогда не поймет. — Спасибо тебе за комплимент. Я знаю, что талантлива, но у меня больше нет драйва, понимаешь? — Она ударила кулаком по открытой ладони. — Я не хочу добраться до самой вершины, принеся в жертву все остальное. Мой отец решил, потом Роберт решил, а теперь ты, что эта работа именно то, что мне нужно. Моего мнения никто никогда не спрашивал. Я любила то, что делала. Но, кроме этого, у меня ничего не осталось. Сейчас мне тридцать, через десять лет будет сорок, и я уже не смогу двигаться дальше. Конечно, я могу стать звездой телевидения, но это по-прежнему будет всем, что я имею. А потом, внезапно, кто-то моложе, симпатичней и талантливее придет и займет мое место. Где же я окажусь? Что у меня останется? Прости, Лес, что подвожу тебя, но с этим покончено. Мне нужен отдых, мне нужна моя жизнь.

— Все это звучит очень мило, но это полное дерьмо. И ты об этом знаешь. Ты просто втрескалась в парня и хочешь защитить его. Что случилось этим утром? Он тебя выставил?

— Да, потому что увидел анонс вечерней передачи, в которой покажут интервью.

— И? Что именно вывело его из себя? Он знал, что мы продаем записи Си-эн-эн, рано или поздно их все равно показали бы. Почему… — Он наклонил голову набок и чуть прищурил один глаз, разглядывая, как она переминается с ноги на ногу в нетерпении. — Погоди-ка, ты что-то выяснила, не так ли? — Не дождавшись никакого ответа, он с силой схватил ее за запястье и приблизил свое лицо к ней, так что между ними осталось не больше нескольких дюймов. — Это так?

Энди бесстрашно посмотрела на него. Не в его власти теперь было запугать, унизить или ранить ее. Все ее чувства остались лежать у ног Лайона, как и злосчастные записи. Невозможно было причинить ей еще какой-то вред. Причин раскрывать секрет любимого она тоже не видела, он уйдет с ней в могилу. Нельзя было разозлить Леса сильнее, а ведь он так долго был ее другом. Энди понимала, что, с его точки зрения, она совершает предательство.

— Нет, — ответила девушка спокойно и выразительно посмотрела на его пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в ее руку. Он медленно ослабил напряжение, и ладонь соскользнула вниз. — Нет, Лес, не было никакого страшного секрета. Может, именно поэтому этот проект так меня изменил. Ты всегда ищешь уязвимые места, болезненные точки. Я так не делаю. Для тебя люди — это только потенциальные истории, которые помогут тебе набрать очки. Я ловила себя на том, что начинаю мыслить так же, и мне это не нравилось. Теперь я вижу людей живыми, принимаю их слабости и уважаю их право эти слабости скрывать. — Она приподнялась на цыпочках, чтобы поцеловать его в щеку. — Я люблю тебя. Ты был отличным другом, надеюсь, им и останешься. Но я не хочу видеть тебя некоторое время. Пока.

Энди вышла из комнаты и пошла к своей арендованной машине. Она уже успела завести мотор, когда к двери подошел Лес.

— Энди, — позвал он, — куда ты поедешь?

В его тоне было что-то, чего она раньше никогда не слышала — он признал свое поражение, ему было грустно. Это глубоко тронуло ее, но решение было принято, и ей нужно было проявить твердость.

— Не знаю, — отозвалась Энди, и голос ее был сиплым и дрожащим.

Она отправилась в Сан-Антонино и заселилась в гостиницу «Палаццо дель Рио», расположившуюся прямо на знаменитой набережной, в двух шагах от реки. На стойке регистрации она прихватила пару туристических буклетов. Неделя, проведенная в полной анонимности, — это именно то, что ей нужно. Она поедет куда-нибудь, будет есть вкусную пишу, лежать на пляже и лениться, пока ей не захочется вернуться домой и начать собирать свою жизнь по кускам. Мексика? Карибы? Какая разница. В долгосрочной перспективе Энди будет совершенно одна. Она потеряла не только Лайона, она потеряла еще своего друга и любимую работу. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой неприкаянной. Где-то ей попадалось на глаза, что человек растет над собой только во времена невзгод и испытаний, выпадающих на его долю. Если это правда, то у нее уже должен был появиться нимб.

Поборов желание остаться в одиночной камере отельного номера, она заставила себя переодеться в легкое хлопковое платье и привести в порядок макияж. Энди вышла на улицу и отправилась гулять вдоль набережной, пока не выбрала уютное уличное кафе, чтобы в одиночестве поужинать. Проходящие мимо люди, особенно мужчины, кидали на нее восхищенные взгляды, но она упорно отводила глаза, безмолвно, но ясно говоря «нет» всему, чего они могли от нее хотеть. Некоторые гуляющие глядели на нее озадаченно. Она к этому уже привыкла. Иногда люди мгновенно узнавали ее на улице, а иногда она видела, как они тщетно пытаются вспомнить, где же видели это лицо раньше. Энди часто размышляла, когда же разгадка приходит к ним. Должно быть, не раньше, чем они снова увидят журналистку на экране. Тогда наверняка они ударяют себя по лбу и восклицают что-нибудь вроде: «Энди Малоун! Конечно! Вот кто это был».

Ей принесли салат, но она только вяло потыкала его вилкой, не съев ничего, кроме кусочков дыни. Чизбургер, который она заказала, был большим и сочным, но он напомнил о том чизбургере, который Лайон заказывал у Гейба, и Энди с трудом заставила себя проглотить первый кусок. Кроме того, мясо показалось ей недостаточно прожаренным. По крайней мере, такое оправдание она нашла, чтобы оставить блюдо практически нетронутым. Потратив около часа на этот символический ужин, девушка пошла бродить вдоль набережной, забитой толпами туристов и зевак. Чем она заполнит долгие вечерние часы?

Она остановилась послушать мексиканских музыкантов, потом купила рожок мороженого и тут же выбросила его в ближайшую мусорку, остановилась у входа в картинную галерею, но поняла, что у нее нет ни сил, ни желания знакомиться с искусством. На причале туристический кораблик набирал пассажиров для получасовой экскурсии по реке и готов был вот-вот отчалить. Она купила билет, и молодой человек в выцветшей форменной рубашке и с ярким мексиканским ремнем помог ей взойти на борт.

— Пройдите на нос, пожалуйста, — сказал он заученно.

Энди уселась на жесткую деревянную лавку и стала смотреть на воды реки Сан-Антонио. Цветные огни, скрытые в пышных кронах деревьев, отражались в воде сияющими лентами. Она не обращала никакого внимания на остальных пассажиров, кроме маленькой девочки с двумя косичками, которая сидела рядом с ней. Энди улыбнулась молодым родителям. Девочка была румяной и хорошенькой. На шее у нее болталась камера. Новоиспеченная семья выбралась на вечернюю экскурсию — ее собственный статус в таком соседстве причинял почти физическую боль. Она немного обернулась назад, услышав рев корабельного мотора, и еще раз, сильнее, когда увидела, как последний пассажир запрыгивает в лодку. Сердце чуть не выпрыгивало из груди, когда она резко отвернулась и опустила на воду невидящий взгляд. До Энди доносились его извинения, по мере того как он продвигался вперед мимо сидящих людей.

— Сэр, сэр, на носу больше нет мест, — закричал ему молодой моряк. — Будьте любезны, пройдите на корму.

— Я не в ладах с качкой. Не хочу, чтобы меня вырвало на кого-нибудь, — раздался в ответ хриплый низкий голос.

Энди услышала, как зашуршали и задвигались ее соседи, освобождая место для наглого пассажира, желающего сесть на носу. Юный капитан звучал раздраженно, давая свисток к отплытию. Пароход отчалил от пристани. Свежий ветер остужал горящие щеки Энди по мере того как судно выходило на центр реки. Вдоль берега, насколько хватало глаз, тянулись заросли орешника и дуба.

— Слева вы видите амфитеатр, где…

— Привет, — тихо сказал Лайон. Его слова отвлекли от экскурсии только ближайших соседей. — Привет, — повторил он.

Энди сидела, демонстративно отвернувшись от него. Наконец она обернулась. Он расположился через узкий проход от нее в компании трех пожилых леди и двоих военных летчиков.

— Добрый вечер, — холодно поздоровалась Энди и снова отвернулась.

— Принято считать, что эти деревья старше Аламо…

— Прошу меня извинить, вы здесь с кем-то?

Выражение ее лица было недоуменно-скептическим, когда она снова посмотрела на него. Лайон развернулся к голубоволосым старушкам, которые разглядывали его с подозрением, поэтому вместо них он обратился к маленькой девочке:

— Ты знаешь эту леди?

Та покачала головой, а ее мама на всякий случай обняла ребенка за плечи. Бросив взгляд на летчиков, которые смотрели на него с искренним восхищением, он спросил:

— Она с кем-то из вас?

— Нет, сэр, — хором отозвались они.

— Это хорошо, — улыбнулся Лайон. — Не хотелось бы мне вторгаться на чужую территорию.

Энди в смятении оглянулась вокруг и обнаружила, что еще несколько человек потеряли интерес к речной панораме и во все глаза глядят на шоу, которое затеял высокий темноволосый мужчина. Она подняла на него глаза, Лайон казался невозмутимым.

— Эта цыпочка выглядит просто потрясающе, — снова обратился он к летчикам.

Они посмотрели на Энди, потом на Лайона, и согласно кивнули.

— Ты спятил, — прошептала она.

Голубоволосые старушки не сводили глаз сначала с Лайона, а теперь с нее. Губы у всех троих неодобрительно сжались в узки полоски.

— Что женщина с такой фигурой делает здесь в одиночестве? — спросил Лайон летчиков. — Вам не кажется, что фигура у нее просто отпад?

Военные снова повернулись к ней и внимательно, с жадностью, оглядели с ног до головы. Она инстинктивно скрестила руки на груди.

— Я сразу это заметил, — ответил Лайону один из них.

Его воронья бровь гневно изогнулась, но он вовремя взял себя в руки.

— Как и я, — глядя прямо на Энди, сказал он. Теперь он говорил только с ней, в его голосе сквозила какая-то интимность. Серые глаза изучали ее лицо. — Я думаю, она прекрасна, но, мне кажется, она не понимает, что я к ней чувствую.

— Пликласная леди, — прочирикала девочка и хлопнула Энди влажной ладошкой по коленке.

— Прекрасная леди, вы проведете со мной ночь? — спросил Лайон мягко, глядя прямо в ее волшебные золотые глаза.

— Гарри? — встревоженно произнесла молодая мать.

— Игнорируй его, — ответил отец.

— Ага, так она и согласилась, — прокомментировал первый летчик.

— Размечтался, дружище, — отозвался второй.

Три пожилых леди онемели от подобного бесстыдства. Экскурсовод сдался и прекратил попытки привлечь внимание пассажиров интересными фактами о достопримечательностях Сан-Антонио: драма, разворачивающаяся на борту, была в разы увлекательнее. Люди с интересом вытягивали шеи, чтобы увидеть главных героев.

Энди встала в узком проходе, надеясь скрыться с места преступления. Лайон встал вместе с ней. Их разделяли сантиметры.

— Зачем ты это делаешь? — громко прошептала она.

— Я хочу, чтобы ты была частью моей жизни, Энди. Если для этого нужно купить телеканал или оборудовать его прямо на ранчо, то мне ничего не остается, кроме как сделать это.

— Почему, почему ты хочешь, чтобы я осталась?

— Потому что я люблю тебя.

— Ты говорил это прошлой ночью, но утром был готов растерзать меня на части, когда подумал, что я раскрою кому-нибудь тайну твоего отца.

— Гарри?.. — снова произнесла молодая мать с нарастающей паникой в голосе.

— Посмотри-ка, милая, утки! — сказал отец девочке, зачарованно глядящей на них с Лайоном. Утки ее явно не интересовали.

— Это приобретенный рефлекс, Энди. Я не мог доверять женщинам после Джери. Я проводил с ними время, да, но они мне не нравились. Ты можешь себе представить, какой это был удар под дых, когда я понял, что люблю тебя? Трэйси чуть не сорвала голос, обзывая меня, после твоего отъезда.

— Интересно, кто такие Джери и Трэйси, — обратился к приятелю первый пилот.

— Ш-ш-ш, — зашипела голубоволосая старушка.

— А Джери — это парень или девушка? — спросил второй пилот.

— Не уверен, что хочу это знать. Он сказал, что женщины ему больше не нравятся.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Энди с дрожью в голосе.

— Ты не оставила бы кассеты мне, если бы собиралась раскрыть всем тайну моего отца. И ты не лгала, когда говорила, что просто хочешь показать людям, каким он был перед смертью. Я должен был злиться на Леса, а не на тебя.

— Лес? — спросила мама девочки. — Я думала, его звали Джери.

— Ш-ш-ш, — шикнул на нее отец.

— Сегодня я уволилась, Лайон.

— Почему? — Он взял ее за руку, его большой палец ласково нажал на ее ладошку.

— В этой истории я потеряла свою объективность. Я встретила тебя и уже не могла быть такой азартной, как раньше. Я пыталась отрицать это, но Лес оказался прав. — Она вздохнула. — Ты и твой отец стали значить для меня больше любой истории.

— И чем же ты собиралась заняться, раз ушла с работы?

— Я думала, — она усмехнулась, — уехать куда-нибудь в Мексику и валяться на пляже, пока не разберусь, что делать дальше.

— Я люблю Мексику и пляж, — спокойно сказал он и, поцеловав руку Энди, прижал ее к своей щеке.

— Правда? — пискнула она.

— Отличное место для медового месяца.

— Я вижу месяц, — заметила маленькая девочка.

— Медовый месяц? — повторила Энди за Лайоном.

— А месяц видит меня…

— Ты выйдешь за меня, Энди?

— Выйду за тебя?

— Вы что, оглохли, девушка? Он просит вас выйти за него. Ответьте ему наконец, и мы все отправимся по домам.

Энди посмотрела на старую леди, отдавшую приказ, потом оглядела остальных пассажиров, напряженно следивших за их разговором. Глаза Лайона были полны тревожным ожиданием, она улыбнулась и ответила:

— Да.

— Ты просто монстр. Мне страшно появляться с тобой на людях, — промурлыкала Энди, зарывшись носом в теплую кожу у него на плече:

— Это еще почему? — притворно удивился он и покрепче прижал ее к себе.

— Каждый раз, как мы появляемся в обществе, ты ставишь меня в неловкое положение. Первый раз, у Гейба, ты отослал определенную часть моей анатомии обратно в Нэшвил. Потом…

— Одну из лучших частей твоей анатомии, должен заметить, — вставил он, легонько хлопнув ее по ягодицам.

— Потом той ночью на реке перед этими…

— …пьяными тинейджерами.

— И вот сейчас. Что заставило тебя сделать предложение именно таким способом?

— Я решил воспользоваться преимуществом большого скопления народа. Подумал, что, если сделаю тебе предложение вежливо, ты можешь мне отказать.

— Нужно было влепить тебе пощечину.

— Но ты этого не сделала. Думаю, в глубине души ты та еще извращенка.

Не дав ей опомниться, он набросился на нее с поцелуями, которые были приняты с ответной страстью. Энди подумала, что он, возможно, прав на ее счет. Она свернулась калачиком рядом с ним, с наслаждением ощущая прикосновения его обнаженного тела. Неожиданно она засмеялась, сначала тихонько, в потом во весь голос.

— Я вдруг вспомнила, что сказал о тебе Гейб Сандерс.

— И?

— Он сказал, что ты «скорее всего сделаешь то, что, черт побери, тебе захочется сделать».

— Правда? — протянул Лайон и прикусил ее губы перед очередным долгим и глубоким поцелуем.

Они вернулись в ее гостиничный номер, как только прорвались сквозь любопытную толпу, сходящих на берег туристов. Едва закрыв за собой дверь, он заключил ее в объятия и хрипло прошептал:

— Я люблю тебя, Энди. Никогда не оставляй меня. Выходи за меня замуж.

— Я тоже тебя люблю, Лайон. Я очень, очень хочу за тебя замуж.

— Дети?

— Один парень однажды сказал мне, это ужасная растрата, что до сих пор у меня не было детей.

Лайон улыбнулся и с любовью посмотрел ей в глаза, потом обхватил ее лицо ладонями.

— Ты невероятная женщина, и я люблю тебя за то, какая ты есть.

— Меньше недели назад ты утверждал, что я вовсе не женщина.

— На самом деле я так не думал. Я просто не хотел, чтобы ты знала, что я чувствую. Это меня пугало.

— Пугало тебя? Почему?

— Потому что у меня все было разложено по местам. Я думал, что живу именно той жизнью, какой желаю, отдельно от всех. Я не хотел никаких обязанностей, привязанностей. И я точно не хотел, чтобы кто-нибудь полюбил меня, потому что это обязывало бы любить в ответ, а я не был готов на такой риск. — Он разгладил пальцем морщинку между ее нахмуренными бровями. — И тут появилась ты и буквально выбила почву у меня из-под ног. Я хотел тебя с первого дня, как только увидел. Чисто плотское желание. Но потом я увидел, как ты ведешь себя с папой, заметил твою уязвимость в тот день, когда мы попали под дождь. Я начал влюбляться. Мне хотелось возненавидеть себя за то, каким жалким и мягкотелым ты меня делала. Но не мог. Когда, наконец, я заставил тебя уйти, я вдруг все осознал, осознал, что чувствую. Я отправился за тобой, молясь, чтобы ты смогла меня простить и принять.

— Я принимаю тебя. Сейчас и всегда, — сказала Энди, губы ее дрожали. — Я уже не надеялась прожить жизнь с любимым человеком. Мой первый брак стал ужасным разочарованием. Я убедила себя, что создана для карьеры, а не для семьи. Я хочу разделить с тобой жизнь, Лайон, быть для тебя во всем партнером и другом.

— Я говорил серьезно, когда упоминал телеканал на ранчо. В смысле, если ты хочешь продолжать работать, я совсем не против.

— Может быть, стоит подумать о свободном графике. Пройдет немного времени, и я начну скучать по работе.

— Ты слишком хороша в этом, чтобы совсем забросить телевидение. Несмотря на все мои личные претензии к журналистике и желчные комментарии, я оценил твой талант и профессионализм.

— Спасибо, что сказал. Но надеюсь, ты никогда не прекратишь меня воспринимать в качестве секс-объекта.

— И не рассчитывай.

Широкая прохладная постель приняла их, и теперь, час спустя, они все еще разделяли друг с другом радости любви.

— Как ты нашел меня? — лениво спросила Энди.

— Позвонил в «Телекс» и попросил телефон твоего ближайшего родственника. Они дали мне номер твоей мамы. Я набрал ее, включил все свое обаяние и сообщил, что я ее будущий зять, но немного потерял свою невесту. Она была счастлива поведать мне, что ты звонила ей отсюда и планируешь поехать в Мексику, так что лучше мне поспешить, если хочу тебя застать. Полагаю, мисс Малоун, ей не терпится выдать вас замуж.

— Думаю, этот дорогущий междугородный звонок моей маме стоил каждого пенни, что я за него заплатила. О… Лайон… у тебя большой талант… менять тему…

Его рука нежно, игриво начала ласкать ее грудь. Большим пальцем он бесстыдно водил по ее темному соску, наблюдая с восторгом и любопытством, как он напрягается и твердеет от возбуждения. Невозможно было противиться искушению, и он дотронулся до него языком.

— Ты такая вкусная, — сказал Лайон.

Внезапно охватившие его жадность, напряженность говорили громче слов. Она утонула в наслаждении, взятая в плен его нежными губами. Женское тело дугой выгнулось ему навстречу.

— Лайон…

Зазвонил телефон. Он раздраженно ругнулся, и слова эхом отразились от стен. Энди потянулась к трубке.

— Не отвечай.

— Нужно ответить. Я не могу позволить ему просто трезвонить.

Из его горла раздался стон разочарования, но он не попытался ее остановить.

— Алло.

— Привет, куколка. Как дела?

— Лес! — воскликнула Энди. Она была так ошарашена звуком его голоса, последнего голоса, который ожидала услышать, что даже не отдала себе отчета в том, что Лайон совсем не удивился. Более того, он даже не прекратил покрывать ее живот затейливыми, чувственными поцелуями.

— Что?… Как?… Почему ты звонишь?

— Разве я не говорил тебе, что отвечать вопросом на вопрос — плохой тон? Ни черта ты не выучила за все эти годы. Как бы там ни было, — он покорно вздохнул, — я не мог дозвониться до Лайона, так что вычислил тебя, чтобы ты передала ему кое-что. Почему-то я уверен, что скоро вы с ним встретитесь.

Энди глянула вниз, на темноволосую голову Лайона, уверенно двигающуюся вниз мимо ее груди в изысканной эротической ласке.

— Передать… — она кашлянула, Лайон прикусил кожу возле ее пупка. — Передать… что?

— Скажи ему, что это было чертовски щедрый жест — отослать все пленки на Си-эн-эн. Он переврал мое имя в сопроводительном письме, но я прощаю его за это. Эти записи обеспечили мне новую работу. Только подумай, уже через две недели я буду разглядывать Нью-Йорк из окон нового офиса.

— Он это сделал? — спросила она неожиданно высоким голосом. Энди запустила пальцы Лайону в волосы и попыталась оторвать его от своего живота, но, несмотря на боль, которую это должно было ему причинить, он отказался повиноваться. — И что же было… в этом… ох… в этом письме?

— Что это было, Энди? Скажи, ты там в порядке? У тебя странный голос.

— Все нормально, — выдохнула она. Ненасытные губы обратились к ее груди. — Сопроводительное письмо?

— О, там говорилось, что, к сожалению, ты сейчас недоступна, потому что на некоторое время оставляешь работу в связи с замужеством. Однако я с радостью рассмотрю должность второго продюсера в вечерних новостях. Спасибо господу, они меня наняли!

— Это замечательно, Лес. О, Лайон… это замечательно.

Трубка выпала у нее из рук. Лайон поднял ее.

— Энди? Энди! Что происходит? Ты…

— Мои поздравления, Лес. Я рад, что ты получил эту работу. Энди сейчас не может говорить. Она занята, ей слишком хорошо. Она перезвонит тебе… через годик или два.

«Гранд Оле Опри» («Старинная Грандопера») — одна из старейших американских радиопередач с участием звезд кантри.

Джордж Смит Паттон, младший (11 ноября 1885 – 21 декабря 1945) — один из главных генералов американского штаба, действующего в период Второй мировой войны.

Боб Хоуп — американский комик, актер театра и кино, теле- и радиоведущий, который 18 раз (с 1939 по 1977 год) вел церемонию вручения премий «Оскар» — чаще, чем кто-либо в истории.

Реджи Джексон — известный американский бейсболист.

Джон Денвер — американский бард, который является самым коммерчески успешным сольным исполнителем в истории фолк-музыки. За свою карьеру он записал более 300 песен.

Михаил Барышников — русско-американский артист балета, балетмейстер, заслуженный артист РСФСР.

Лорен Бэколл — американская актриса, признанная одной из величайших кинозвезд в истории Голливуда. Обладательница почетного «Оскара» (2009), двух «Золотых глобусов» и двух премий «Тони».

Сандра Дей О’Коннор — первая женщина, ставшая членом Верховного суда Соединенных Штатов Америки.

Кэрол Крейтон Бёрнетт — американская актриса, комедиантка и певица, наиболее известная благодаря «Шоу Кэрол Бёрнетт».

Фэрра Лёни Фосетт — американская актриса, стала секс-символом 70-х после роли в сериале «Ангелы Чарли», снималась для «Playboy».

Дайана Росс — популярная американская певица (стили соул, ритм-энд-блюз, поп, диско, джаз, рок-н-ролл), актриса, музыкальный продюсер. Неоднократно номинировалась на премии «Грэмми», «Оскар», «Золотой глобус» и др.

Чарльз Роберт Рёдфорд — младший — американский актер, независимый режиссер и продюсер. Лауреат премии «Оскар» за лучшую режиссуру — является одним из шести режиссеров в истории мирового кинематографа, получивших эту награду за дебютный фильм.

Агентство Ассошиэйтед Пресс — одно из крупнейших международных информационно-новостных агентств мира. Базируется в Нью-Йорке, США.