В ЦК РКП

…Будучи сторонником полной легализации меньшевистской организации и предоставления ей права участия в государственной жизни страны, я не считаю возможным находиться в рядах РКП, а потому прошу считать меня выбывшим из нее.

P. S. При сем прилагаю свой членский билет.

Дядя Артур, добрый хороший дядя Артур. Он никогда не повышал голоса, был тихий и очень скромный. Однажды он подарил мне детский граммофон с набором пластинок – увертюры из опер, симфонические концерты и т. д. Так я с ранних лет научилась любить классическую музыку.

Третьего января 1911 года Бонца Аронов Ценципер, мещанин, и Рухель Лазаревна Перепелицкая, дочь Брацлавского мещанина, вступили в брак. О чем сделана запись в книге евпаторийского раввина в присутствии симферопольского раввина (Метрическое свидетельство).

В гор. Севастополе на квартире т.т. Ценциперов Б. А. и Р. Л. проходили конспиративные встречи подпольной большевистской группы. Часто проживал у них и активный подпольщик – большевик Перепелицкий И., зверски убитый белогвардейцами.

Мои чувства начали складываться еще с самого первого момента появления Б. в школе. Я с самого начала почувствовал в ней очень яркую, очень выпуклую личность.

Все в ней вызывало во мне симпатию – и ее работа, и отношения с ребятами – все то, в чем она себя так или иначе проявляла. Ее с каждым днем чувствующаяся незаурядность все более завоевывала меня.

Очень скоро мои чувства приняли новый оттенок, углубляясь с каждым днем.

Я полюбил.

Наличие у меня немалой самоуверенности, известной настойчивости способствовало тому, что я мало задумывался. Я был точно подвыпивший.

К тому же чувствовал и со стороны Б. те же зарождающиеся симпатии. Чувства наши росли.

Она тоже в то время мало задумывалась над тормозящими факторами и действовала, ориентируясь главным образом на свои чувства, зажмурив в то же время глаза на всякие там “разумности”.

Я все это отлично видел, часто ей об этом говорил.

Но, тем не менее, не останавливался, стараясь забывать о противоречиях (и подчас действительно их забывая). Мне ведь так хотелось не знать, не чувствовать, что все шито белыми нитками, что швы недолго выдержат! Но факт оставался фактом и давал себя подчас ощущать довольно остро. Я чувствовал неизбежность печального и недалекого финала.

Отсюда вполне понятно, что наряду с исключительно радостным чувством у меня все более и более пускало корни чувство горечи.

…Дни летят. Постепенно у Б. проходила первая острота порыва – отношения начинали терять свою упругость, начинаются разговоры о том, что, мол, разум несправедливо отброшен. Я почувствовал конец. Но как-то все еще не хотелось осознавать наличие этого факта.

А действительность все настойчивее этого требовала.

Желательного выхода не было.

Было очень тяжело, пришлось уехать. В Севастополе как-никак было бы труднее ощущать разрыв, вернее, связанные с ним последствия.

Я не сказал Б. о настоящей причине отъезда – думаю, она и так поняла…

Завтра замечательный день. Тебе исполняется 21 год. Родной, любимый, поздравляю тебя. Моим искренним желанием является видеть тебя всегда бодрым, энергичным, жизнерадостным. Расти, мой друг, физически и духовно. Пусть каждый день твоей работы еще крепче сольет тебя с большевиками, но не теряй своей индивидуальности. Пусть кричит твое я, растут вверх мысли. Пусть славные дела Ценципера сделают его имя нарицательным. Синонимом побеждающей мысли должна стать ЦЕНЦИПЕРОВЩИНА. Я так хочу!

Был в Мавзолее, торжественно-печальное настроение. Вчера я ходил на похороны Скворцова-Степанова. Пробраться к улицам, по которым должны были нести урну с прахом, было невозможно, так они были оцеплены конной и пешей милицией. Процессию ближе чем на 150–200 шагов видеть было нельзя (не пускали). Затем под звуки “Интернационала” замуровали урну, и все стали расходиться. Члены правительства пошли к воротам Кремля. Я стоял около ворот и видел их: впереди шли Рыков со Сталиным, затем группа, среди которой я различил Бубнова, Енукидзе. Затем еще видел т. Луначарского. Остальных не рассмотрел, глаза разбежались.

Мне одна женщина, объясняя, как пройти к Мавзолею, сказала: “Дойдете до магазина ГУМ и увидите Мавзолей”. По дороге я подумал: чудачка, она думает, что ей здесь Мелитополь, “дойди до магазина…”, как будто мало здесь магазинов. Прямо-таки дура… Но представь себе, что мне встречается громадный дом с шикарнейшими витринами. Мне сказали, что это и есть ГУМ. Я зашел в середину. Ты не представляешь, какое впечатление он производит. Это целый торговый город. За одни золотые и бриллиантовые вещи можно было бы купить весь наш Мелитополь с хвостиком. Был я еще в двух музеях: Румянцевском и Музее изящных искусств.

Данная гр-ну Ценциперу М. Б. в том, что он действительно состоит на службе в механических мастерских механического парка Треста “Гордорстрой” в должности слесаря-инструменталиста.

Работой своей (не местом, конечно) я очень доволен – я многому тут научусь. На днях мы переходим в новое помещение (специально выстроенное), которое великолепно оборудовано, где очень светло и тепло! Зарабатываю я только из расчета 200 рублей в месяц. Правда, в том месяце я заработал очень немного, так как, во-первых, приспосабливался к новым условиям и, во-вторых, расценки были даны очень низкие. В общем, материально я обеспечен недурно. Купил теплую шапку за 26 рублей.

Наш мастер придумал один очень интересный измерительный прибор, разработку, конструирование и изготовление которого поручили мне. Все я это с успехом выполнил, но пришлось 2 дня ночевать на заводе.

Домашние обязанности мамы надо свести к минимуму, все не занятые должны в этом помочь. Ведь ты, Тарасик, да и ты, Ада, – уже не малые ребята – должны по-взрослому подходить к таким вещам, должны вникнуть как следует в их серьезность. Мало и нехорошо ограничиться тем, чтобы вовремя растопить печку, вымыть посуду, подмести, сходить за хлебом и т. д. Надо, чтобы все это делалось без перебранки. Меня неприятно поразило, что (как пишет Тарас) вы часто ругаетесь. Не хочется приводить шаблонные фразы о том, что это нехорошо, что надо жить мирно и т. д. Постарайтесь и без этого продумать свои действия, знайте только то, что мне это очень неприятно. Не ищите виноватого – виноваты оба – один в большей, другой в меньшей степени.

Сейчас все и всё переворачивается вверх ногами. То, что сейчас проделывается в нашей стране, нигде и никем до этого времени не делалось – учиться, следовательно, не у кого! В результате неизбежные промахи.

Наша дружба с тобой – это не обычная дружба. Я всегда удивлялась той легкости, которую мы чувствовали, когда были вместе. Хотя мы целый месяц с утра до ночи занимались, нам никогда не было скучно, мы никогда не надоедали друг другу, не утомлялись присутствием друг друга, наоборот – всегда было интересно. Я очень скоро почувствовала, что это не обычная предэкзаменационная лихорадка, и немного испугалась этого. Я знаю, что и ты испугался вдруг сразу возникшей между нами душевной близости.

А после вечера 22-го я вспомнила всю свою жизнь, вспомнила, что я старше тебя на 4 года (а для женщины это очень много), и испугалась, что я могу внести что-то нехорошее в наши отношения. Миша! Постарайся это понять – это очень важно. Я хочу, Мишка, чтобы ни одного темного пятнышка я в твою юность не занесла. Я знаю, как больно они переносятся и как медленно и болезненно залечиваются.

Я работал свыше двух лет с Вальтером, за все время он никогда не считал нужным поговорить со мной на политическую тему. Мы не имели ни одной партийной обязанности. Он не только не требовал этого, но даже препятствовал этому. Говорил, что мы являемся беспартийными.

Никогда не ставил вопрос перед товарищами, что они работают ради своего убеждения. Людям выплачивались деньги за каждую мелочь, даже вспомогательному персоналу выдавалась, как жалованье, квартирная плата.

10. Жена Вальтера (а через нее и он сам) связана теснейшей дружбой с Пятаковым и его женой.

Резюмируя, я считаю, что на основании изложенного нельзя – без дополнительного следствия – вынести окончательное решение о политфизиономии Вальтера, но что данные эти – даже на этой стадии – достаточны, чтобы поставить вопрос об освобождении Вальтера от работы в аппарате Коминтерна.

Уже в течение полугода затягивается разбор дела Вальтера, поднятого по нашей инициативе в связи с его меньшевистским прошлым и причастности к троцкизму.

8. Хавкин (Артур Вальтер)

…В апреле 1919 г. ушел на фронт, где был по февраль 1920 г. Затем работал в НКИД. В 1921 г. в марте подал заявление о выходе из партии в связи с репрессиями против меньшевиков. Во время чистки 1921 г. исключен из партии как некоммунистический элемент. Ввиду сомнительности, выясненной из биографии, и указаний некоторых товарищей, считать необходимым проверку данных.

Оставление на теперешней работе считать нецелесообразным.

Прошу дать телеграфное указание на пограничный пункт ВЕЛИКИЕ ЛУКИ о пропуске без личного досмотра бельгийского гражданина БЕРГЕР ЖОЗЕФ, вылетающего из Москвы аэропланом 6 августа 1936 г.

Бельгийский паспорт № С.116056 –.

С Пятаковым я сблизился главным образом по общности наших музыкальных вкусов. Мы оба были горячими поклонниками Бетховена, и неоднократно я захаживал к нему слушать ряд бетховенских симфоний – пластинки, которые я ему подарил, привезя из-за границы. Помнится, как-то он заметил, что он знает только четырех великих людей человечества: это Маркс, Ленин, Сталин и Бетховен.

С огромным увлечением рассказывал он при общих беседах, какие огромные успехи делает СССР в деле хозяйственного строительства. Я видел в нем, вплоть до последней нашей встречи 12 июля 36 г. (на даче в Томилине), горячо преданного партии энтузиаста.

Тов. Вальтер А. Я. находится на лечении в Терапевтическом Стационаре с 23 сентября 1936 г. по поводу последствий перенесенной гриппозной пневмонии. Нуждается в дальнейшем пребывании в больничных условиях в течение продолжительного времени (1–1½ месяца).

Артур очень хотел лежать дома, я возражала, так как один товарищ сказал мне, что он “обязательно должен” оставаться в больнице. Я тогда не имела никакого представления о существующей ситуации, но Артур, конечно, понимал все и именно поэтому хотел еще хоть один раз побывать дома. 7 декабря я посетила его в “Люксе” и обещала навестить его 12 декабря.

Когда я была у него дома, он позвонил вниз к вам и попросил, чтобы привели Юру. Паша привела. Артур нас познакомил. Однако поцеловать меня ты отказался. Паша с тобой ушла вниз. К твоей маме…

Двенадцатого декабря я пришла, но вахтер не пустил меня в здание, и я снизу позвонила твоей маме…

Та странным голосом сказала, что Артур поехал на курорт. Я тогда сразу отправилась к своей подруге, которая в моем присутствии говорила с твоей мамой по телефону. Из этого разговора мы поняли, что Артур арестован.

Моя кровать стояла в заднем левом углу. Посередине стены стоял шкаф. Я проснулся, закричал: “У нас гости! Будет праздник!” Подошла мама, прикрыла одеялом, сказала: “Спи”. Люди, пришедшие в комнату, рылись в шкафу. Что-то выбрасывали.

Контакт с Пятаковым, которому Сталин и Ежов отвели одну из главных ролей во втором процессе над “врагами народа”, обрекал Вальтера на гибель.

– С какой целью Вас приглашали к Пятакову?

– С тем, чтобы я играл на рояле.

– Как часто Вы бывали у Пятакова?

– 2–3 раза в месяц.

– Какой характер носили Ваши встречи?

– Встречи носили дружественный характер.

– Что Вас связывало с Пятаковым?

– Вопросы музыки.

Мама оказалась в вакууме, и тогда я – перешагнув через все боли и обиды – оказался рядом.

Я рада очень за тебя, что ты в трудное время нашла верного друга и товарища, который, право же, спас тебя от страданий, а главное, так хорошо воспитал твоего сына Юру. Если бы Артур знал, он был бы ему очень благодарен. И я благодарю его от всего сердца и питаю к нему очень большую симпатию, потому что в нашем тогдашнем положении все наши друзья отстранялись от нас как от прокаженных.

Моя Ася!

Через много лет, когда я буду вспоминать дни своей молодости – один из них будет волновать меня сильнее всего. Ты знаешь, родная, я думаю о дне, в который ты сказала о том, что беременна. В тот вечер это обыденное – вдоволь испоганенное – слово отозвалось во мне прекрасной музыкой. Аська, милая! Ведь я впервые слышал это слово от женщины, от женщины, которую я люблю, как не любил еще никого! Мне трудно рассказать о том, что я пережил в эти минуты. Это было нечто, несравненно более глубокое и значительное, чем все, что я знал до того вечера. Я ликовал, я захлебывался от счастья, от гордости.

Спустя некоторое время после ареста Артура я пришла в институт и сказала в парткоме и в группе обо всем, уверенная, что произошла какая-то ошибка, которая будет исправлена. В парткоме мне сказали: ты должна на партсобрании отречься от него, сказать, что он враг народа. Я ответила: “Никогда этого не будет”.

О старом больше ни слова. Многого оно нам стоило, страшно многого. Я буду верить, что все оно в прошлом… Ты часто не давала себе труда заглядывать в завтрашний день, и он – этот завтрашний день – беспощадно, жестоко мстит за это. Он отнял у тебя принадлежность к партии, которой (вместе с комсомолом) ты отдала почти всю свою сознательную жизнь. Он отнял у тебя уважение и дружбу огромного числа людей. Он заставил тебя страдать так, как не доводилось (и пусть не доведется) тебе никогда в твоей жизни.

Я все еще нахожусь под впечатлением двенадцатого. Дело в том, что ты меня убеждаешь в таких вещах, которые я и сама прекрасно понимаю. Дело в том, что ты, Миша, и окружающие тебя люди переживали все эти события иначе, чем я. Как ты не почувствовал, что я отнеслась к этим событиям значительно острее, чем многие люди, переживания которых ты противопоставляешь моим. Миша, пойми, что я просто очень сильно и глубоко устала. Я не хочу, чтобы требования твои ко мне снижались, я знаю, что ты много требуешь и будешь требовать. Я знаю, что я могу много, но почему твои требования – в форме одних стыдных для меня ультиматумов. Миша, мне очень неприятно обо всем этом писать. Я хочу, чтобы ты сам все понял.

Сегодня меня вызвал управдом и очень грозно предложил переехать. Я отказалась, он сказал, что все равно выселит. Теперь не знаю, что делать – вступать ли в волокиту, но если дело обречено на неудачу – тяжело. Хочу зайти к юристу. Вот и все.

Миша нашел комнатенку-развалюшку в Лефортове и обставил ее подобием мебели с ближайших помоек. Как сейчас вижу ведра и тазы, поставленные в разных углах комнаты для собирания воды, лившейся с дырявой крыши…

Приобщаемся к вашей большой радости в ожидании нового гражданина. Он, конечно, будет очень хорошим, за это говорят его родители, родина и опора. Счастливая жизнь – его удел. Только от вас это зависит – вы должны беречь друг друга.

Я очень обрадовался, прочитав твое письмо, что вы счастливы, что в скором времени у вас появится маленький или маленькая Ценципер. Мне сначала как-то было не по себе. Что я уже дедушкой становлюсь. Но в этот же момент меня охватило такое чувство, что в письме трудно передать. Радостное, приятное, подытоживал пройденный путь. Я с 16 лет уехал от родителей, без средств, безграмотным. Много бедствовал. Но трудности преодолел, несмотря на гонения при царизме, выбился сам на пути и дожил до Сталинской эпохи. Мы все равно правые, дети мои в скором времени станут людьми образованными, преданными Советской власти, честными гражданами. И я скоро буду дедушка-юноша, иначе я себя не признаю.

Дорогая мама, поздравляю днем рождения, расти у меня большая и умная. Юрчик.

Полчаса назад пришел домой. Паша спала (говорит: почти не просыпалась со вчерашнего вечера). В комнате страшно чисто и страшно прибрано (и от этого… страшно грустно). Кажется, что жизнь в этой комнате остановилась: об этом напоминает и календарь с несорванным листком от 2-го… Как Юрчонок? Целуй его крепко-крепко: в нос, в ухи, в глаза. Пусть не хнычет. Ребята ему передают привет. Твоим родителям мой самый-самый горячий привет…

Едем мы хорошо. Юрка не кашляет, не капризничает, всему радуется страшно. Никита буйствует. Я чувствую себя хорошо. Лежу и думаю о себе, о нас много думаю… А как тебе нравится имя Сергей или Серго?

Паша шьет туалеты Никитке. Очень трогательные – махонькие-махонькие. Паша вчера привезла откуда-то патефон. Сегодня завтракали под звуки “Героической”. Паша все возражала, возражала, а потом спрашивает: “Это на языке, что ничего не поймешь?” Ржал я до упаду. Страшно рад за Юрку. Паша рассказывает о его успехах каждому. Все же положение его достаточное серьезное – береги его.

Доехали мы хорошо. Здесь нас встречали, и радости родителей нет границ. Юрка быстро освоился, чувствует себя очень хорошо. Кашляет очень мало (2–3 раза). Дед и баба, конечно, в восторге от всего. Теперь насчет дальнейшего. Здесь все настаивают насчет поездки в Буденовку – и сад там есть, и организовать все будет нетрудно, и мама согласна поехать. В общем, сегодня ночью выезжаю туда. Если не понравится, уеду и оттуда. Сегодня же схожу с Юркой к врачу, хотя на насморк он не жалуется. Говорят, что здесь хороший детский врач.

Я страшно рад за вас обоих. Представляю, как Юрик глазеет на море и какие любопытные вопросы задает тебе. Твой приезд – это действительно сложная штука, но, как мне кажется, в Москве тебе нужно быть. Но тут я чуть-чуть теряюсь. Я ведь далеко не спец в медицинских делах и просто не представляю себе, насколько возможно это возвращение. Во всяком случае, важно добраться до Сталино, а там в “мягкий” (только о билете заранее надо потревожиться) – и в Москву. Посоветуйся с врачом.

А тут я с Пашей тебя встретим во всеоружии.

Решай, родная, как нужно. Если не будет машины – езжайте на лошадях (можно ехать 5–6–8 часов, и тряска не будет ощущаться).

В общем, здесь становится скучно без тебя. Если бы не Юрка, я бы уже уехала, я много валяюсь, мало хожу, по-видимому, для смеху над моей кроватью висит большое зеркало, и я с ужасом наблюдаю за невероятным “ростом” своим, даже в Москву из-за этого ехать не хочется.

В общем, скорее бы конец.

Насчет дороги не беспокойся, довезут меня с “грузом” так, как полагается вести груз с надписью “осторожно”, “ценный”. Собралась привезти ведро масла.

миша я тебя люблю

скоро приеду всего

привезу тебе и няне

юРа

Я очень довольна, что Вы обеспечены топливом – этот вопрос меня тревожил, ведь с малышкой – это первой необходимости предмет… Ася! Будь радостной, подвижной. Ведь Вы любите – и у Вас будет чудесный малышка, и Юрик не будет одинок.

В старой бане купать малышку нельзя. Может, можно достать жестяное корыто. У нас ничего этого не достать.

Относительно кроватей что-нибудь придумаем.

Юрик милый – хороший ты парень. Детскую передачу слушай – это очень интересно.

А почему ты по сто раз спрашиваешь, любят ли тебя – конечно, любят и мама, и Миша, и няня, и мы!

Будет Володя – с кого же ему пример брать хороший. Смотри, будь умницей.

Мой Мишунька, парень мой любимый, отец моего сына. Спасибо тебе за все, за сына, за радость твою. За все-все.

Вчера я не кричала, целый день ждала тебя, я хотела, чтобы ты проводил меня, мне было очень больно, но было очень хорошо ждать тебя, шагать с тобой в больницу. Я тут же начала рожать, а в 10 ч. 15 м. Волчонок известил радостным и очень сильным воплем о своем появлении в жизнь. Пока он больше похож на обезьянку, чем на человека, но все же он очень похож на тебя: твой рот, подбородок, нос явно не мой, цвета пока неопределенного (красно-черно-белый). Милый, хочется писать много-много, но чувствую себя еще слабой и кончаю.

Занимайся Юрой, пойди с ним куда-нибудь. Целую, Ласка.

Моя радостная, мать моего Волчонка!

Какой у меня подъем!

Я готов был обнять и поцеловать санитара, который первый раз в жизни назвал меня отцом.

Я прямо-таки ликую от безудержной радости (ведь, если говорить честно, – я хотел именно паренька. Сына!).

Юрка тоже страшно рад младшему своему братишке.

Мои дорогие! Страшно сильно хочется вас увидеть – какие вы оба есть. Я горжусь и твоим счастьем видеть Волчонка (хоть и некрасивого) подле себя.

Мои дорогие!

Телеграмму получили.

Буря мыслей и чувств, охватившие меня, могут быть поняты только Вами, т. к. последнее время я каждым атомом своего существа была с Вами. 25/ix в 3 часа дня я пекла бисквит ко дню твоего рождения, мой дорогой мальчик. Только я кончила, когда принесли телеграмму.

…Папа очень хочет знать – блондин он или черненький и не такой ли, как у Моси, нос…

Разомлевший от купания, варенья и возни со мной, вдруг совершенно серьезно:

– Мама, а когда я стану старым, что лучше – умереть или утопиться?

– Кого ты больше всех любишь?

– Ворошилова.

– А еще кого?

– Маму и папу.

…последнее время работал секретарем комсомольской организации физико-математического факультета. Все поручения, которые ему давались, он выполнял хорошо и весьма деловито. Политически грамотен и имеет хорошие организаторские навыки в работе.

Я вчера вечером выехал к вам из Москвы поездом № 9 (Адочку не взял). В пути узнал о последних событиях. Пишу это письмо на тот случай, если меня не пропустят в Севастополь (пропуск у меня, конечно, есть). Я постараюсь все же приехать, но если не удастся, то установите со мной связь – я буду ждать ваших известий на симферопольском почтамте до востребования или у проводников первых 2-х вагонов (за паровозом), проходящих из Севастополя в Симферополь.

Если проводнички нашего вагона будут в Севастополе, они обещают взять оттуда Володю. В Севастополь они приедут завтра, 23/vi, утром в вагоне № 8: Бокарева Пелагея Ивановна и Голубева. Оттуда они, по предположению (если не будет изменений), выедут завтра же (23-го) поездом № 10 (в 5 ч. веч.), по-видимому, во втором вагоне. Сделайте все, что найдете нужным. Если можно – хотелось бы видеть вас. Пришлите телеграфом адрес каких-нибудь симферопольских знакомых. Вообще надо с кем-либо из проводников (если этих не увидите) договориться о вывозе Володика (я уже московский адрес Бокаревой сообщил Ласте), Ася в Москве. Я ей о своих планах протелеграфировал. Тарасик, Адочка, все – здоровы. Будьте осторожны и не волнуйтесь больше, чем полагается в таких случаях.

Завтрашний день я буду встречать приходящие из Севастополя поезда. У меня с собой некоторые продукты. Крепко вас всех целую.

Ласочка! Подъезжаем к Лозовой. Вероятно, в Севастополь гражданских пассажиров не пустят. Мне проводники обещают взять Володика с собой, а я его возьму в Симферополе или Джанкое. Думаю, что пробиться в Севастополь мне самому не удастся. Мама очень энергична в трудные моменты, и я уверен, что они там, быть может, уже отправили его с кем-нибудь из отъезжающих.

Во всяком случае, часть гражданского населения оттуда, несомненно, выедет и с кем-нибудь Володика пристроят. После того как я узнаю, что Володик выехал оттуда, и я буду поворачивать на Москву. Правда, это может немного затянуться в связи с большим отъездом курортников и т. д.

Телеграфная частная связь отменена (вероятно, и телефонная), поэтому не тревожься, если будешь сидеть без известий (письма ведь долго идут). Юрчика, конечно, из лагеря не забирай (там ему наиболее покойно будет). Если хочешь передать ему что-либо, свяжись с Анной Матвеевной Кутовой (завуч начальной школы – Е1-74-22). Поселись на эти дни с Адочкой (я буду связь держать с ее адресом).

Названивай и Тарасу. Будь молодцом и не сомневайся, что я все сделаю наилучшим образом и скоро будем вместе.

Реализуй побольше книг и некоторую другую мелочишку.

Дорогая Ласочка!

Я уже несколько часов в Севастополе (приехал в 9 ч. утра). Сегодня в 5 ч. 30 м. вечера отправляем с проводниками Володика. Мне сегодня выехать не удалось, так как в моем распоряжении было мало времени для доставания билета. Выеду возможно скорее.

Здесь полный порядок и полная готовность отразить и образумить врагов. Очень приятно сознавать это. Около нашего дома есть хорошее убежище – вчера все наши (и Володик) провели там всю ночь, сегодня тоже туда отправимся. Настроение у всех нас очень бодрое и хорошее.

Я бы советовал устроиться пока всем вместе в Балашихе у Адочки – и для нервов покойнее, и вообще удобнее.

Юрчика ни в коем случае не бери из лагеря – там самое лучшее место для него сейчас. Непременно дайте Тарасу 200–300 рублей (реализуй книги и еще, что найдешь нужным) с собой (если его сейчас возьмут).

За нас абсолютно не тревожьтесь – на расстоянии все кажется страшнее.

Ну, Ласинька, дорогая, непременно займись своими делами (здоровье твое чтобы было в порядке) – от этого ведь очень многое зависит. Поблагодари как следует проводничек и сделай им хороший подарок.

Крепко, крепко целую.

Дорогой Тарасик!

Жму тебе крепко руку и крепко по-братски целую. Думаю, свидимся все же. Возьми деньжат – купи что надо.

За всех нас не тревожься.

Еще раз целую тебя.

Адочка! Женя!

Некогда писать. Будь разумницей, Адочка. Не тревожься. Целую!

Дорогие ребятки, Юрочка и Володя! Няня очень хочет видеть вас. Вы уже теперь большие, если мама и папа сочтут лучшим вас переправить к нам, то присылайте. Няня вас любит и обижать не будет.

Мои дорогие! Сегодня получили ваши, от 25-го, письма. Поздравляем тебя, Мулинька, с окончанием института. Желаем тебе и всем здоровья, долгой жизни и удачи. Мы рады были читать ваши письма, письма людей, достойных нашей родины. Я также оптимистически смотрю вперед, я верю в победу, в радостную жизнь. Я верю, что мы соберемся вместе праздновать победу, заслуженную каждым из нас на своей работе, что мы не будем впадать в панику. В эти трудные дни будем крепкими, стойкими, разумными.

Доехали мы хорошо. Встретили и приняли нас очень приветливо и дружелюбно, еще несколько дней уйдет на окончательное устройство Володи и Адочки, и я уеду в Москву, думаю, что удастся достать билет и доехать. Настроение у всех очень хорошее, боевое, я уверена, что к осени будет полная наша победа, а в Европе начнется гражданская война против капиталистов, за социализм.

Мой родной, береги себя, твоя жизнь пригодится стране нашей и нам всем – семье. Помни, что ты мне обещал, мой родной.

Напиши Юре письмо, от меня очень долго пойдет к нему.

Михаил Борисович!

Завтра, т. е. 6-го, Вам необходимо явиться в РОНО с вещами к четырем часам.

Дорогие мои!

Все успел: и постригся, и побрился (и – даже – поодеколонился). Купил батон большой, колбасы, сыра.

Пишу в вагоне. До отхода – 10 минут. Заказал постель. Скоро будет, как у Толстого: первая часть пути – мысли о том, что оставляешь, вторая – о том, что впереди.

Не грустите. Щелкайте рубильником, заводите радио, пойте “Мы лошадок…” – только не унывать!

Привет всем, всем.

Крепко-крепко всех вас, дорогие, целую.

Москва, 8/vii – 41 г.

Броня! Очень обрадовался разговору с тобой. Я уже несколько дней военный человек и даже с некоторым чином. Пошел я добровольцем, ибо с военного учета снят. Я член партии, и мне очень радостно и гордо от сознания, что я в рядах коммунистов в эти серьезные и значительные времена. И я сделаю все, что нужно, для нашей родной советской Земли.

Когда мы приехали в Дербышки, нас поселили жить в палаточном городке, где и прожили мы до снега. А потом мы жили на так называемых “Совнаркомовских дачах”, в лесу, недалеко от кладбища и вблизи двух деревень Дербышек (Больших и Малых).

Мы приехали в Дербышки. Какое забавное название! Мы живем в длинном ангарном бараке, построенном прямо в лесу. Нас очень много, но какое это имеет значение! По двум сторонам нары, а посредине “буржуйки”. Как здесь тепло, нет ни бомбежек, ни обстрелов. С нами в бараке живут игроки команды “Зенит”. У мамы обнаружили тиф, а у бабушки – голодный понос.

Вся школа, все до единого ее классы и коридоры, забиты людьми! На полу громоздятся узлы, чемоданы, постели. Гудят примусы, кое-где коптят керосинки. Слышен детский плач, звучат негромкие разговоры, кто-то спит, где-то надрывно кашляют.

Люди жили здесь уже несколько недель. В сущности, то была огромная коммуналка, но никакой даже самомалейшей междоусобицы!

Горе, тяжкие лишения располагали к дружеству, к взаимному уважению.

В нашу первую зиму в Дербышках было трудно – и холодно, и голодно. Помню, как мы с дядей Миккой (так я звал отчима) отправились по деревням под город Арск менять на еду что-то из вещей, “отоваренных” по карточкам. С поезда по дороге растянулась на километр вереница таких же жаждущих, как мы. Прошли одну деревню, другую – никому наши вещи не приглянулись. Наконец наменяли где-то на треть мешка пшеницы и на детских саночках повезли этот “припас” по длинной дороге к станции. Посмотрела мама на этот тощий мешок и заплакала.

Родимые дети! Асенька, недавно вам писала. Сегодня пишу, что Толя уехал на фронт, обещал тебе по возможности писать. Мы спокойны – и гордимся, что сын обещал крепко оберегать интересы родины. Будьте здоровы. Хотелось нам, старикам, быть около вас – да, видно, не удастся – поклон Мише, Юрочке, Володе, Аде.

Дорогие дети!

Хотя я недавно писал вам письмо, не уверен, получили ли его. Точный адрес я утерял и пишу на старую вашу квартиру.

Я нахожусь недалеко от Ташкента, один, где наши все – не знаю. Положение нехорошее, я один, оторван от всех, старик, к этому больной. Все очень дорого и трудно достать. Хотя я нахожусь при колхозе, но работать не могу. Поэтому, дорогая Ася, буду ждать разрешения высокой инстанции, чтобы дали возможность забрать старика к тебе. Жизнь у меня осталась короткая, и хочу умереть возле Вас.

Я валялся шесть недель в товарном вагоне, конечно, не один, но всю дорогу был больной, и не было кому подать каплю воды.

Кому нужен такой старик, как я. Не евши всю дорогу, я не думал, что доеду до места назначения, а поэтому спасение зависит только от вас. Больше писать нечего, кроме мысли, что человек может быть заброшен один и оторван от своих. Пиши, деточка, как ваша жизнь, где Миша находится, как дети.

Дорогие дети! Письмо и деньги получил, очень Вам благодарен. Ася, радость, которую ты мне прислала с письмом, так трудно описывать, я от радости плакал, что имею с кем-нибудь поделиться, ты же у меня одна осталась, больше никого.

Я не знаю, у кого город Сталино – у нас или врага. Если он у нас, то тогда бы я рискнул поехать на родину.

Когда я жил у себя дома, так я не думал, что мне придется жить на средства детей. Было все свое, хватало на жизнь, а теперь подумать страшно, что стало с нами – все в прах. Все это проклятая война.

Пиши, детка, как вы живете и как здоровье Ваше. Хватает ли Вам на жизнь. Пиши обо всем. Как здоровье Миши, также и детишек. Юра, наверное, большой мальчик. Как он учится и как Володик – нервы не дают покоя при воспоминании.

Твой отец, который желает Вам жизни и здоровья, целую крепко, привет Мише и внукам.

29.07.41

Мы здоровы. Все спокойно. Все хорошо. От Аси получили открытку. Думаю, что вы все собрались уже вместе, о нас не беспокойтесь. Гадов фашистских не пускают, а в случае чего, мы в убежище.

Дорогая моя Адочка! Почему ты не пишешь? Как здоровье твое, Ирушки? Ты кормишь, нужно хорошо есть, отдыхать, а мне кажется, ты чрезмерно мотаешься. Почему по-честному не написать мне обо всем?

Сегодня мы перевели тебе 200 руб. на усиленное питание.

Не торопись на работу до холодов. Поможем тебе ежемесячно. Будь немного эгоистичнее и подумай о себе. Кормишь, а подорвешь силы – потом как? Напиши, как Женя. О нас не беспокойся, душа моя. Только если б могла поехать, чтоб помочь вам. Жизнь у нас течет нормально, спокойно. Одну кровать перевезли на Керченскую в Красный уголок – там спим. В случае тревоги, там подвал в скале во дворе, туда можно уйти и даже не слышно ничего.

Дед во время войны работал на заводе, что-то вроде сортировки вторичного сырья – металла. Дали ему в помощь – грузчиками – пленных офицеров-эсэсовцев. Картина, как сейчас представляется, фантастическая. Немолодой, маленький и пугливый дед-еврей, командующий группой немецких офицеров-эсэсовцев. Отборные, высокие, в серых шинелях, с которыми дед объяснялся на немецко-еврейском жаргоне и поручал носить свою винтовку-трехлинейку! Деду ее вручили для охраны немцев, но он ее боялся и давал носить им же. Часто можно было видеть странную картину (я деду иногда, если это было не на территории завода, носил еду): телега с металлоломом, в которую впряжены две “тройки” немцев-эсэсовцев, сзади телегу подталкивают еще человека два-три. Сбоку идет эсэсовец с винтовкой, а всей этой упряжкой картаво командует на идиш (дед язык коверкал, делая его “доступнее”) маленький мирный дед.

Дорогие все! все! все!

Я здоров.… Работаю уже дней 10–12. Но не могу дознаться – кто где находится. Так, дорогие, за наше мужество и страдания мы, герои-севастопольцы, будем, пожалуй, первыми в мире. А вы в прошлом году беспокоились – кому оставлять ключи от квартиры. Бедный ключ где-то хранится, но в целом – где правда?.. где квартира? Ваша дальнозоркость равняется Володиной, а ему 4 года. Я тоже хотел ехать, но денег мало, а барахло даром никому не нужно.

Целую. Все.

31 октября завязались первые бои. У нас было мало артиллерии и автоматов, совсем не было боевого опыта. Но курсанты стояли насмерть и сдерживали бешеный натиск врага.

Главной нашей задачей было выиграть всего три-четыре дня до подхода дивизии Приморской армии. Курсанты сделали почти невозможное. Не раз с громовым матросским “ура” мы бросались с винтовками наперевес в контратаки.

Куда: Казань “18”, директору школы № 101, Ценциперу М. Б.

Откуда: Действующая Кр. Армия, сортировочный пункт литер Т 80-ая полевая почтовая станция 105 отд. Саперный батальон пульрота Ценципер С. Б.

Ну, мои дела идут неплохо, пальцы затягиваются хорошо и, наверное, выздоровление их займет не 2–3 м., как я писал в письме, а 1½ – 2 месяца. Может быть, через полтора месяца дадут отпуск на месяцок, так часто делают, когда рана затянулась, но еще не залечена и нет смысла занимать госпитальную койку. В этом случае прикачу к вам, хотя не хочу тешить себя мечтами, т. к. это может быть и не быть. А пока живу тут, читаю, играю на бильярде левой рукой.

Сегодня наконец получил от Вас первые письма за последние два с половиной месяца и обрадовался неописуемо.

Сейчас я уже снял бинты и сижу на балконе (при зверском солнцепеке!) и пишу, держа карандаш в заживших пальцах правой руки, пишу очень быстро, т. к. возбужден. Раны мои затянулись поразительно быстро, вызвал удивление лечащих врачей. Оказалось (!!), что на пальцах ампутированы были не целиком фаланги, а части их.

Здоров же я как бык, пользуюсь всеми благами раненых бойцов, сидеть тут надоело чертовски, прочел бездну книг, ем мандарины и пью часто виноградное вино. На днях мне будет комиссия, и пошлют в какую-нибудь нестроевую часть по специальности, а может быть, и вновь учиться в наше училище, которое мы временно оставили для защиты Севастополя.

Севастополь здорово защищают, слава за это морякам! Когда-нибудь приведу вас на нашу позицию и покажу, где шли бои, где мы жили. А пока для этого надо освободить весь Крым.

О *** (“Севастополе” замазано цензурой. – Ред.) вы, наверное, читаете в газетах. Опять наш родной город стал легендарным. Все чудеса храбрости и отваги, все битвы за год войны бледнеют перед *** баталиями. И никогда гансам не взять ***, в это мы все абсолютно верим. Поздравляю вас с новыми союзниками 2-го фронта. Хорошо бы, чтобы они скорее открыли второй фронт, да и воевать научились бы, как мы.

6/vii

Здравствуйте, дорогие! Пишу вам часто, чтобы не беспокоились.

Ну, вы из сводок знаете, что наши оставили Севастополь. Но что же делать: чудес много быть не может. Уж то, что Севастополь держался не день-два-пять, а двести пятьдесят дней, есть величайшее чудо. Тяжело представить, что нет больше родного старого Севастополя, нет его улиц, домов, нет нашего дома на Советской улице, нет панорамы…

Эти все дни у меня богаты воспоминаниями: год назад в это время мы под Севастополем вышли на фронт и включились в общее дело. Эх, скоро ли вернем сполна родимые края? Из бесед с ребятами с фронта чувствуется, что ганс уже выдыхается. Вон под Туапсе, читаете в сводках, его лупят очень крепко. А там и Сталинградская пружина свернется до предела и настанет момент, когда ее отпустят – вот когда удар по немцам будет. А сейчас еще задача – не дать им сломать эту пружину. Молодцы сталинградцы, прямо соперничают в доблести с севастопольцами.

Дорогой мой, милый директор и начальник!

Вчера сидела в конторе, когда ты звонил, очень рада была твоему голосу, я тебя слышала, очень обидно, что нельзя поговорить как следует. А вообще я очень скучаю о тебе, хоть бы немножко побыть вместе. Немного о делах:

1. Некоторые ребята у нас совсем босые и из-за этого болеют. Достань хотя бы 3–5 пар мужской обуви и пришли обязательно.

2. Пришли желудочных лекарств, слабительное, салол и т. д.

3. Ал. Фед. мне буквально не дает жить – ей необходимо съездить в поселок на 1–2 дня повидать своего любимого, который с фронта приехал. Можно ли ее отпустить? Работа от этого не пострадает.

4. Здесь собралось несколько ребят, которых необходимо отправить в поселок, но нас становится все меньше.

Может быть, можно, чтобы приехал сюда на 1 день врач со всякими медикаментами? Хотя серьезных заболеваний нет, но ежедневно 8–10 ребят не выходят на работу.

5. Кормят сейчас хуже, утром и вечером “завариха”, до того она приелась, что всем тошно. Говорят, что больше ничего нет.

Живем мы хорошо. Больных совсем нет. Настроение хорошее. Работают дети хорошо и, по выражению агронома, спасли картошку, просо, свеклу. Эти три культуры они самостоятельно целиком обработали. Сейчас работают на горохе и табаке. Сегодня выходной – работаем до обеда. Устроили здесь очень веселый, хороший карнавал, вчера другой маскарад. Выпускаем газету (обязательно пришли бумагу). С питанием иногда бывают перебои. Но я им (начальству) ничего не спускаю, дерусь!

Ну, теперь о нас с Чижиком.

Чижик чувствует себя очень хорошо. Пришли что-нибудь ему: он скучает по всем по вам. Особенно по Юрке, все время его вспоминает, собирает и откладывает ему все, просится к нему. Товарищей у него нет. А ребятам он часто надоедает. Очень жарко, и ест он сейчас плохо, но это временно.

Мы здоровы. Володя – отчаянный хулиган. Вчера влез в бочку с питьевой водой (решил купаться). Лазит по всем деревьям. Со всеми задирается. Домой собирается всех увезти на своих самолетах (Володя все время играл в аэродром. – Ред.).

На завтрак овсяная каша, на ужин – для разнообразия меню – каша овсяная. Черные языки и губы от вяжущего вкуса спелой черемухи, которой вовсю объедались.

Мне почти десять лет, перешел в четвертый класс. По тем временам этого было достаточно, чтобы представить, где проходила в августе линия фронта и что это означало для всех.

Многое забылось, но в память врезался один из вечеров.

В лагере была незамысловатая эстрада, перед нею деревянные скамейки. Запланированное мероприятие – сообщение о положении на фронтах, а потом самодеятельность. О чем говорилось в сообщении, несложно представить. А затем на сцену вышла девочка и стала петь песни того, сорок второго года.

Я не знаю почему – то ли дело в самих песнях, то ли в том, как она их пела, то ли в исключительности времени, обстановки, а по-видимому, все это вместе, но меня никогда не покидали очень волнующие впечатления от того теплого летнего вечера. Было тепло, а по телу шли мурашки…

Девочку звали Эди Строганова. Я был на несколько лет ее младше, никогда с ней не разговаривал, и вряд ли она знала о моем существовании.

Я слышала, что в поселке распределяют квартиры. Может быть, тебе зайти на завод, поговорить там.

От Жени – Е. Н. Еремина, мужа Адочки, – одно время долго не было вестей с фронта. В доме об этом хоть вроде и не говорили, но понимали. Во всяком случае, даже я, пятилетний пацан, понимал: что-то не очень хорошее с Е. Н., скорее даже плохое!

Об этом не говорили, но… И только отец – блестяще! – об этом “заговорил”. Пришла какая-то газета, где награждался ген. армии Еременко! Отец – и я при нем, делали-то “вместе” – вырезал и выклеил, что награждается Еремин Е. Н. И преподнес, не побоялся! Сейчас мне ясно, как фантастически трудно было на это решиться, если задуматься. Если представить, что Жени нет или что он ранен! Да мало ли что.

Через два дня после “нашей” газеты – а выклеено было все прямо в газете – пришло письмо от Жени!

11.12.42

Дорогая моя! Пользуясь первой возможностью, пишу тебе, любя больше, чем когда-либо. Жив и здоров, что главное, хотя испытания выпали на нашу долю немалые. Перед нашей частью была поставлена серьезная задача, и мы испытали на себе ряд бешеных контратак немцев. Здесь были и авиация, и минометы, и танки, одним словом, все степени “сабантуя”.

При случае напишу о других видах этого “праздника”. Сейчас напряжение значительно ослабло. Не знаю, надолго ли. Несмотря ни на что, уверен в скором окончании войны и грядущем счастливом свидании. Привет всем. Горячо тебя целую.

В случае моей смерти убедительно прошу передать этот дневник моей жене Ценципер Аде Борисовне. По адресу: Казань, 18, поселок, д. 7, кв. 3.

1.05.44 – Саратов

Хозяйка-старуха угостила меня картошкой, жаренной на американском сале. Пили чай с американским сахаром. Невольно навязывается вопрос: что было бы, если бы?.. Трудно выговорить.

Поздравляю тебя с праздником, с взятием Киева, так удачно приуроченным к 26-й годовщине.

От тебя после отъезда еще никаких вестей не получал и о твоих делах ничего не знаю. Интерес же и нетерпение вполне понятны. Как я ожидал, так и вышло – твой приезд, столь кратковременное пребывание, лишь обострило чувство одиночества… Может быть, следовало бы пользоваться каждой минутой жизни, чтобы быть вместе? Ведь этих минут тоже не так уж много, и жаль, если они проходят в ожидании настоящей жизни, а вообще я твердо верю в лучшее будущее и, в частности, в скорое свидание в Москве… Может быть, мое письмо уже тебя не застанет в Казани? Хорошо бы, т. к. это увеличивает шансы на свидание. Я сам, видимо, в конце ноября в Москве буду.

Годовой план выполнил к 7 ноября и к празднику получил 1 литр водки, которую пить не буду. Вот и все пока.

Жаль, что не пишешь – это значительно усложняет жизнь. В остальном же знай, что люблю тебя.

Кубарь. 26.6.43

Здравствуй, дорогая Асинька!

На этих днях я получил после 8-месячного перерыва письмо из дома и твой адрес. Письмо написал, кроме того, папа.

Дорогая сестричка! Как ты живешь? Очевидно, и тебе за последние годы, в особенности последнее время, пришлось много пережить, но счастье еще от тебя не отрекнулось, если вы все вместе и здоровы. Знаю твою способность с малых лет переносить лишения (это, между прочим, у всей нашей семьи, но в особенности у тебя), поэтому уверен, что ты в боях за жизнь выйдешь победительницей. Как здоровье Миши? Как поживают дети? Что у тебя нового? Пиши. Для меня письма на фронт – это большая радость, которая приходит очень редко.

Сейчас у меня снова в порядке мои фронтовые дела. Служба, здоровье, обстановка. Я успел уже быть 2 раза раненым, но это все позади. Главное, что я теперь вполне окреп и поправился. За бои против фашистских мерзавцев награжден орденом и представлен к другому. Принят в партию. Получил очередное звание. Как видишь, я прогрессирую. Впрочем, о себе я мало думаю. Больше о семье, отце, доме. Вспоминаю тебя. Хочется, чтобы у вас у всех все было бы хорошо.

Жалко мать, погибла она, так и не увидев счастливых дней, радости от нас, детей. Все время ее жизнь была – сплошная тревога за нас, беспокойство и паника. Но нас детей она крепко любила. Толя работает в Ворошиловграде. Не мог узнать мой адрес и написать мне пару слов о себе, все-таки он в лучших условиях, чем я. Но черт с ним, авось увидимся после войны, сочтемся.

Асинька! Напиши мне твой подробный адрес, если отец едет к тебе, я переведу ему деньги. Он написал адрес, но там Мишины инициалы, а так денег не принимают. Будь здорова. Пиши. Привет и горячий поцелуй детям, Мише и всем остальным.

Фронт, 1.8.43.

Родная, любимая сестричка Ася!

Вчера я получил твое письмо. Спасибо. Я такого теплого и родного письма давно уже не имел. Несмотря на то, что мои чувства во время боев огрубели и я потерял много личного, твое письмо растрогало до слез, я плакал, и мне стыдно было поднять лицо от письма долгое время, чтобы не показать товарищам своего “маминого сердца”, но что тут делать, когда это происходит без твоего желания, так, само по себе. Твое письмо меня очень обрадовало, ободрило и как будто вымыло заново мои чувства. Еще раз спасибо. Недаром я тебя любил в нашей семье больше всех. Конечно, теперь я тебе буду писать систематически, вернее, как только будет возможность, обязательно напишу. Между прочим, очень интересно: я на этих днях также получил письмо от Анатолия, которому тоже обрадовался, ведь это первое письмо больше чем за 2 года разлуки. Анатолий работает в Ворошиловграде по углю, очень гордится тем, что он на “передовой”, как он мне написал, козыряет своей сединой, которую получил от сильных переживаний. Я не седой и теперь даже не худой, хотя в горячих боях с первых дней призыва в РККА. Вот чудак: нашел, чем гордиться.

Теперь пару слов о себе. Я был 2 раза серьезно ранен, теперь уже вынужден перейти на штабную работу, я – капитан, работаю начальником штаба и все время был до этого командиром роды ПТР (бронебойщик). За то, что я послал на тот свет к праотцам не одну сотню сволочей из банды Гитлера и сжег не одну его железную черепаху, награжден был медалью “За отвагу” и представлен к ордену “Красная Звезда”. Если останусь жив, то грудь моя украсится к концу войны, вероятно, еще чем-нибудь, более значительным.

Я служу нашей Родине честно и самоотверженно, гитлеровские вшивые фрицы это смогут тоже подтвердить, когда на том свете я с ними встречусь на суде Господнем. Вот и все о себе, довольно.

Адрес Анатолия: Ворошиловград, Облисполком, Облместтонпром, ему.

Черт его знает, я уже отвык от этих “мест”, “тонов”, “промов”, “облов” – оказывается, еще эти уксусные тресты живые и их руководители – мои родные братья – такие чудеса. Привет и поцелуй детям, Мише и всем родичам. Тебя крепко обнимаю и еще крепче целую.

Приемник “Телефункен” и пара шелковых кусков, а еще перламутровый дамский пистолет и финка! Восторг. Кусочек шелковой тряпки был выделен нам и висел с внутренней стороны узкой дверцы платяного шкафа за стеклом: красный, с муаровыми разводами! “Телефункен” с выдвижным цифровым табло и единственной (как бы теперь сказали – “многофункциональной”) ручкой: шарнир, диск с насечками и зубчатое – под пальцы – колесико. С прекрасным зеленым глазком индикации. Финку он мне подарил! А я, боясь “изъятия” ее родителями, зарыл ее во дворе. Не то кто украл, не то сам место потерял – финка не нашлась. Любил Леля ходить “в форме”. Это было шикарно – светлые брюки, носки, туфли. Все это каждый день чистилось, стиралось, гладилось. Блеск! Орденов не носил, а по тогдашним меркам было у него их очень много. Три ордена Отечественной войны и какой-то чешский, я хорошо помню – это мне казалось основным. Войну он ненавидел и говорить о ней не хотел. После четырех лет в разведке он на все наши вопросы тогда ответил: “Ничего интересного нет и быть не может. Это война! Это только кровь и грязь”. Тогда эти редчайшие слова меня поразили, оттого и запомнились. А понял я их сильно позже. На Лелиных похоронах. Он и через сорок лет орденов почти не надевал. А Лельку послевоенного я хорошо помню, какой шорох он наводил на всех дам вокруг и как он любил и слушался сестру – мою маму. Потрясающий был мужик и гусар. И про войну все понимал.

Единственное огорчение – здесь лютует комар. Я вообще с ними не в ладах, а здесь они миллиардами, поэтому все мы ходим, вооруженные пучком веток, и непрерывно бьем себя по голове, шее и прочим уязвимым местам. А места здесь – изумительные. В 2-х километрах – лагерь пленных немцев. Первая наша встреча произошла на лесной дороге. Вдруг впереди показалась упряжка! Большая двуколка с дровами, а везут ее впряженные в нее 8 фрицев. Они приблизились, и я успел всмотреться в них. Мундиры потрепаны, на некоторых кресты (большая часть – офицеры). Рыжие, заросшие щетиной. Некоторые чуть не валятся с ног (работенка, конечно, трудная – везти надо 2–3 километра). А тут еще одолевает комар. Смотрят они в большинстве как побитые собаки. Вслед за первой упряжкой показались еще две. Около шел офицер-бригадир, тоже при крестах. Он, завидя нас, остановился шагах в десяти и, когда мы приблизились, вдруг угодливо поздоровался по-русски: “Здрастуйте”. Всех их конвоирует девушка с автоматом. Я их заснял (в лесу и на берегу, где они после доставки дров отдыхали).

Теперь еще один очень серьезный вопрос. Если до 15/vi от Соколовой ничего не будет, пошли телеграмму: Москва, площадь Журавлева, 6, Соколовой: “Жду вызова или официального подтверждения его отправления в адреса: ГОРОНО и личный. Ценципер”.

Кроме того, непременно свяжись на этих днях по телефону (Ласта, только это надо сделать обязательно) служебному с Соколовой, в случае ее отсутствия – с инспектором по кадрам (и она пусть передаст об этом звонке Соколовой). Соглашайся на любые варианты.

У нас все в порядке. Володик поправляется. Юра все экзамены сдает на “5”. Я сейчас усиленно занимаюсь огородом. К 1-му заканчиваем посадку картошки, всего засадили 15 соток. Чувствую я себя очень хорошо, ничего не болит, загорела.

В школе все в порядке. Испытания проходят хорошо, за исключением Ниночки, ученики которой “сыпятся”.

Ну, вот и все. Целовать и обнимать не хочу. Просто жму руку. Уважающая Вас, ваша с-а А. Л. У.

Посевная подходит к концу, как уже писала, урожай, по-видимому, будет хороший. Та картошка, из-за которой ты устроил такую бурю, уже взошла. Денег это стоило колоссальное количество (все, что было у папы), но надеемся, что это будет оправдано урожаем. Так хочется, чтобы наша жизнь в Москве началась без недостатков; как показал опыт нашей жизни – мы с тобой не принадлежим к тем людям, для которых рай и в шалаше. Я, конечно, устала, но чувствую себя неплохо – ничего не болит…

Ну, вот и все. Любить я тебя не люблю, скучать тоже не скучаю, целоваться тоже с тобой не хочу. Поэтому об этих сантиментах и писать нечего. Я думаю, что такие деловые письма от меня тебе больше нравятся.

До какого времени ты собираешься там пробыть? Из Москвы ничего нет – я Соколовой письмо написала.

У меня все очень хорошо.

Огорчают меня только глаза – пока еще нет заметного улучшения. С нетерпением жду от вас писем, но их нет.

В случае известий из Москвы (и вообще) посылайте “молнию”. Пошли, Ласочка, пожалуй, еще одну телеграмму в Москву.

Я очень краток, т. к. мне глазной врач запретил пока писать и читать.

Живем по-прежнему. Я целыми днями на огороде, папа мне помогает.

Картошка в этом году у нас исключительно хорошая, я думаю, что соберем не менее 2,5 тонн, из них 1 тонна пойдет на погашение долгов (семена и т. д. стоили много), и чистых останется 1,5 тонны. Ты пишешь: “поправляйся”, – к сожалению, пока только худею, т. к. время сейчас очень тяжелое, дома ничего нет, на рынке все дорого, денег мало, в магазине крупы не дают, сухой паек не получаю с 1/vi, т. к. его отменили, но теперь все это уж скоро будет позади, т. к. с 10/vii начнем копать картошку, а там и овощи подойдут. Но, несмотря на то, что работаю очень много и питание недостаточное, чувствую я себя в этом году очень бодро, хорошо, настроение хорошее, мечтаю о Москве, об отдыхе, о беззаботной жизни, а после отдыха и поправки буду обязательно учиться, ведь дети у нас уже большие и это будет легче. Как хочется мне хорошо, легко пожить.

Теперь о Москве. Вопрос этот меня беспокоит не меньше твоего. Кроме письма и телеграммы я послала еще одно письмо, но на все это я ответа не получила. На днях говорила по телефону (через переговорную в Казани), очень плохо слышно было, Соколовой не было, говорила с зав. кадрами, она сказала: вызов оформляется, к началу учебного года получите. По телефону я звонить больше не буду, ты приедешь и сам позвонишь.

Так сегодня радостно, что пишу Вам. Когда еще так ярко было величие нашей страны, как сегодня?

Конференция 3-х Великих держав в нашей стране, в Крыму, где еще только в прошлом году бесчинствовал немец и откуда изгнали его – мы, без всякой помощи. Это самый большой салют в нашей стране – эхо которого разнеслось и в Польше, и в Болгарии и т. д. Сейчас говорят о координации действий войск всех союзников. Ведь мы гоним немца на его земле, мы его заставили чувствовать настоящую войну. Он бежит от нас на Запад и мечется от наших танков. Близок Берлин. Мы – Великая страна, и никакие трудности не должны казаться трудностями, так как впереди праздник Победы и мира.

К великому сожалению, ни возраст, ни здоровье не дали мне возможности быть участником борьбы, но участницей восстановления быть хочу и буду.

Дорогой Тарасик!

(Действительно чертовски дорогой! Понимаешь, мы сейчас часто говорим о том, насколько война, разделив родичей территориально, сблизила их органически. Даже дальние родственники стали ближе и роднее.)

Не пишу, так как:

1) во-первых, я лентяй;

2) во-вторых, чертовски занят. У меня так сложились дела, что обоих замов “выдвинули”, и я все лето был один и всю подготовку (ремонт и проч.) вел также один. А работа была огромная. Лишь к самому началу учебного года начали поступать кадры, и наконец назначили ко мне и замов. Работал много.

И хорошо, что работа в этом же здании и харчи тут же, а то, наверное, пришлось бы “полежать”. Школу приняли с оценкой “отлично”. Кадры все теперь есть. И поэтому настроение часто еще лучше (плохим оно у меня почти никогда не бывает). Ты меня извини, что пишу сегодня на редкость коряво: я сегодня в 5 час. утра должен был встать, чтобы сочинить до 10 ч. утра 30 стр. годового плана (я все время эту писанину откладывал, пока откладывать стало невозможным). Вот и почерк соответственный.

Наш пришкольный участок составлял целый гектар. Пришкольным это пространство можно было именовать только условно, в том смысле что оно прилегало к зданию школы. Больше ничего “школьного”. Был это громадный пустырь с редкими огородами, перемежающимися сорняками. Пустырь пересекали в разных направлениях пешеходные тропы.

Педагогический коллектив принял короткое и внятное решение: высадить за осень 7500 деревьев и кустарников, разбить цветник, сделать метеоплощадку. На общем сборе, куда пригласили шефов, родителей, зазвучало обязательство: создать сад в честь 30-й годовщины комсомола.

Земля оказалась скверной. Лом шел в ход чаще, чем лопата. Сажали клены, тополя, ясени, липу, тую, пихту, яблони, вишни, сирень, боярышник, спирею, акацию, орешник и т. д. Высадили 300 кустов черной смородины, малину, землянику, разбили большой цветник. И – самое главное – фантастический энтузиазм у школьников. Две тысячи детей (!) изо дня в день два месяца на глазах у окрестных жителей в самом центре Измайлова создавали большой сад. Ежедневно вывозились десятки машин с мусором и те же машины доставляли взамен хорошую землю, удобрения, саженцы.

Кроме сада был и большой цветник – свежие цветы в каждом классе до поздней осени. Поздравления – приветствия с букетами всем, у кого какой-нибудь праздничный день. Ученики, учителя, шефы, многочисленные гости – поверьте, это очень масштабно и необычно. Ягоды со школьного участка – такое тоже есть, – осенью бесплатно всем ученикам, учителям школы на блюдечке-тарелочке давали днем раз в неделю, начиная с 1 сентября. А еще на участке настоящая метеостанция с приборами – наблюдения и сводка каждый день.

Появляется очень неплохая спортивная площадка – баскетбол, волейбол, гимнастические снаряды. А еще линейка для торжественных собраний, сборов – с флагштоком и огромной клумбой. Наконец уломали шефов – вокруг школьного участка появилась красивая металлическая высокая решетка. Звенья забора стояли на специальном цоколе – и это все в послевоенной Москве. Красота, польза и общее дело!

В школе создается спортзал. В типовых проектах школ до 60-х годов спортзалы не предусмотрены. Делается профессиональный проект силами бывших учеников: разбирается толстенная стена, на 1,5 метра углубляется пол (грунт этот и пошел на спортплощадку), делается специальное освещение и так далее – вплоть до создания маленькой раздевалки с душем. Завозилось специальное оборудование. Отец к этому времени где-то добыл-сагитировал двух физруков – профессиональных тренеров, мужа и жену Жеманских. В школе началось повальное увлечение спортивной гимнастикой, коньками и лыжами. По гимнастике школа долго удерживала лидирующие позиции по Москве. Были ученики – мастера спорта. Один из учеников стал чемпионом Москвы по конькобежному спорту. В школе появился и стол для пинг-понга. Возник постоянно действующий радиоузел, а при нем соответствующий кружок.

Следующий, а может и параллельный, этап – создание мастерских, в том числе столярной и слесарной. Шефы с Электрозавода помогли с оборудованием и станками. Ученики делали для них реальные детали. Далее – изготовление приборов для комплектации специальных кабинетов в школах Москвы.

Для всего этого нужно место – школа не резиновая, но можно ввести кабинетную систему. Это дает необходимые площади, а ребята занимаются в специально оборудованных кабинетах истории, биологии, физики, математики. 437-я – первая в стране школа с кабинетной системой обучения, а ведь еще и спальни были – для младших школьников в группах продленного дня.

На еще не освоенном участке строится силами школьников кирпичный гараж с классом для занятий. Там ставится грузовик. Желающие (а желают все) получают разряды рабочих специальностей и, по выходе из школы, водительские права. Позже в гараже на зиму помещался настоящий 12-весельный морской ял со всем оборудованием, вплоть до бочонка с питьевой водой. Летом ял отправляется в турлагерь школы.

В школе очень серьезно занимаются туризмом. Сначала походы, а затем летние и зимние туристические лагеря. В летнем – труд в поле. В зимнем – работа на фермах, это, кроме походов, так называемая шефская работа.

Большой поход – 1948 год! – в Дагестан. Шлюпочный поход в Сталинград в начале 50-х.

Появляются и археологические экспедиции – в Ольвию под Одессой, “на берестяные грамоты” в Новгород.

А еще существовала и так называемая внеклассная работа: постановки, концерты самодеятельности, ансамбль аккордеонистов, фотостудия, кружки рисования, моделирования, хор. А танцевальный кружок (чуть позже – после 1953 года, когда в школе появились девочки) – привет от дербышкинской школы.

В школе создается прекрасный коллектив учителей. Довольно много мужчин, что всегда редкость. А тут и литератор (Полтора Ивана), и физик – тоже Михаил Борисович, по кличке Второй. Прекрасный математик – Бодунов. Да и еще много кто. Эта кузница кадров дала больше половины директоров школ в районе и прочих работников образования: РОНО, горОНО, профсоюзов.

Мишенька, милый!

Что случилось с тобой?

Меня не пустили к тебе, уже поздно.

Напиши все, и что тебе нужно. Приеду завтра утром.

Целую и дети целуют.

Ласа!

Ногу я вывихнул (упал). Было больно, а сейчас превосходно. Придется здесь полежать 2–3 недели. Палата очень хорошая, а я ведь привык к медицине. Жаль, что тебя напугали и ты примчалась сегодня. Завтра, если будет время, – заезжай. Нет – не к спеху. Обеспечь меня свежими газетами, журналами, книгами. Сереже (завуч школы. – Ред.) объясни, что ему это время придется меня замещать. Хлопцев целуй, а их попроси, чтоб тебя поцеловали.

Дорогой Мишенька!

Вчера было, конечно, горько. Крепись, мой милый, намучаешься еще, но все будет хорошо. Посылаю тебе пирожки, кефир, компот. С завтрашнего дня будем нажимать на молочные продукты, которые тебе необходимы (там фосфор и соли). О деньгах не беспокойся, неужели не найдем, чтобы тебя на ноги поставить. Напиши, кто заведует твоим отделением. Перелом у тебя в одном месте или в нескольких? Я вчера так растерялась, что не спросила. Завтра приду, а послезавтра увидимся.

Мишенька, вышли Юре пропуск или вышли свою нянечку, так как сумка очень тяжелая, ценная. Все принадлежности: фото, кроме пленки, ее никак не нашли, напиши точнее, где она. Тапочки пришлю завтра – сдала их в починку. Все остальное, что просил, посылаю. Напиши все, что нужно, а также любишь ли ты меня, хочешь ли ты домой? Целую крепко. У нас сегодня уборка.

Ласочка!

У меня сейчас есть след. продукты:

1) 2 сосиски

2) 4 яйца

3) 3 котлеты с лапшой и капустой

4) масло (на пару дней)

5) вдоволь сахара

6) бут. молока

7) бут. вина

8) коробка печенья

9) 1½ коробки конфет + варенье

10) 1 лимон + 4 яблока (вчера привезли)

и т. д.

Так что завтра ничего не привози и не приезжай. Самочувствие хорошее. Температура утром 36,5 (веч. – еще не мерили). Лежу, привыкаю. На пятницу закажу пропуск. Крепко целую. Следи за собой. Еще целую.

Дорогой Юрец!

Жаль, но тебя пропускать сейчас сюда нельзя. Все собираюсь к тебе с Володиком написать письма, но писать неудобно и лень. А вот вы мне, халтурцы мои дорогие, пишете мало. Почему? Пишите о себе, о школе, о доме, о маме. Живите дружно. Я уже 2 недели здесь. Это значит, что срок моего выхода отсюда теперь на 14 дней стал ближе. Следи, Юрец, за тем, что в газетах пишут о шахм. матче (в это время проходил матч за звание чемпиона мира между Ботвинником и Эйве в Москве, он окончился победой Ботвинника. – Ред.) и присылай мне.

Ну, хлопчики, крепко вас целую.

Дорогой Мишенька!

Очень все досадно складывается. Ты лежишь, я лежу. Мы лежим. Но утешает то, что я поднимусь, ты поднимешься. Мы поднимемся. Я чувствую себя неплохо, но полежу еще. Дома все в полном порядке. В Казань послала открытку, что все в порядке. Твои все наказы выполню, хотя и дурочка.

Дорогой мой! Выздоравливай скорее, как мне жалко тебя, хоть бы ты уже на бок мог повернуться. А вообще ты молодец, я очень горжусь тобой, твоим характером.

Писать больше нечего. Целуем тебя крепко, и пацаны целуют, и я еще целую.

Обо мне не беспокойся. “Все пройдет, как с белых яблонь дым”.

Львов, 14.2.46

Дорогая Асинька!

С судьбой я смирился. Нет у меня ни сил, ни энергии, ни желания делать что-либо иное, чем я сделал своим приездом. Если отбросить некоторые чувства обиды старых воспоминаний, дело идет к тому, чтобы мы жили неплохо.

Откровенно говоря, я так привык ко всем вам, что очень часто всех вспоминаю.

Вспоминаю все наши “кутежи, пиршества”. Время в общем я провел неплохо. Спасибо тебе за заботу. Передай сердечный привет всем моим друзьям. А также и Адочке, Леле, моим “невестам” и их мужьям и женихам…

Спасибо тебе за заботу, ласку и душевное сочувствие. Я в долгу не останусь, можешь быть уверена.

Мне очень нравится. Или я видела мало. Особенно красивы вечером очертания города, острые шпили, башни, колонны. Узкие, уютные, ровные улицы, красивые, небольшие 3-х – 4-х этажные дома с зелеными балконами и увитыми зеленью окнами, с красивыми аллеями. А в этих небольших домах чудесные, огромные, высокие, светлые квартиры. Живут наши родичи в великолепной квартире, мебель очень красивая, много ценных вещей, сервизы, чудесное белье и т. д. Говорят, что здесь очень многие так живут, но это все оболочка, а за ней ничего не стоящая жизнь. Всякие скандалы, упреки и т. д. Смотрю я, как другие живут, и все больше нашу жизнь ценю. Нам бы эти богатства и довольство!

Мы живем очень хорошо, и если бы ты был с нами, о большем и мечтать нельзя.

Во Львове встречал Леонид. Дома был уже сервирован завтрак (приехали в 10 час.), потом купались, потом обедали, потом отдыхали, а вечером гуляли по парку. Это богатейший и изумительно красивый парк, были в кино. На другой день рано утром выехали сюда, в деревню, километров 50 от Львова, где работает Леонид. На станции нас ожидала украинская телега с высокими стенками, соломенные тюфяки для сидения, парой лошадей, подъехали к дому (1,5 км от станции). Это настоящая украинская деревня, с белыми домиками, с вишневыми и яблоневыми садами возле каждого домика. У нас чудесные хозяева, радушные, белозубые, гостеприимные украинцы. Леонид обо всем позаботился, и делать мне абсолютно нечего, все делает хозяйка.

…Леонид приготовил 15 кг сахару, завтра заколют кабанчика, сегодня на обед ели суп с домашней лапшой и курицей (ребята все ахают от порций, но все поедают), на второе блинчики с творогом и вишневый компот. Вчера к обеду были вареники 3-х сортов с картошкой, творогом и черникой.

Через полтора часа мы лежали в сарае на сене, схватившись за животы, и стонали, ибо обожрались. Стонать было от чего. Огромная тарелка каши, залитой вишней, множество всевозможных вареников и холодный кисельный компот из вишни. Если добавить к этому тарелку вишни, жестяную миску черники и малину, которые мы с Володькой уничтожили, то ты можешь легко понять наше состояние. Часа через два с половиной, выспавшись, мы опять плотно закусили и пошли в лес.

Володик, я камешки и прочие крымские вещи для тебя собираю. Не давай маме поправляться. Привези мне меду в сотах (хоть немного). Сделайте наливку вишневую (это будет мне подарок к 29/ix). Надо, сынок, немножко заниматься русским с Юрой.

Кругом столько красок и красоты! Особенно хороши розовые яблоки на фоне листвы и голубого неба. А вдали – кругом, желтые хлеба. Тишине здесь удивляешься, днем, кроме редкого петушиного крика да ленивого тявканья “Леуки”, – ни звука. Вечером прибавляются мычание коровы, гоготание гусей и крики ребят на лугу.

Над головой висела тяжелая черная туча, а вдали все было освещено заходящим солнцем: белые домики в зелени, и серебряные ивы, и какая-то беловолосая девочка в красном платье. Даже Володя был захвачен этим зрелищем.

Видишь, какое настроение у меня. На душе покой и легко очень, ни о чем плохом не думаю, никаких забот, только ночью сплю очень плохо.

Только что, придя с речки, где мы купались, пилили и рубили дрова с Юкой. Сейчас я и Мака пишем тебе, а Юка слушает детекторный приемник (его сделал хозяин). Юке перешили твои брюки, вышло очень хорошо. Русским языком я занимаюсь, пока встречаются ошибки, только на запятые, правда, мы еще мало занимались. Часто вспоминаем тебя. Здесь много красивых маков, я наберу для тебя семена. Возьмем много варенья, в сентябре на рожденьях погуляем.

Дорогие! Операция прошла успешно, есть все шансы на благополучный исход. Сейчас от профессора (“профессор” – это либо адвокат, либо кто-то из руководства завода. – Ред.).

26/xii 47

Сегодня уже на заводе принял прежнюю должность. Вчера был приемный день – приходили мои рабочие, дрова нарубили, радовались. Вечером явился мой начальник Белов с женой. Приехал я вчера дневным поездом, сразу звонил Винькову и Минкову – все были рады. Настроение превосходное. Мне необходимо отдохнуть от пережитого. Заживем опять хорошо. Мне попитаться 1 месяц, и я опять полноценный человек. Дорогие Ася, Мося, Адочка, Муля – всем вам пришлось много пережить. Главную тяжесть ты, Мося, перенес на своих плечах. Много горя было всем, и я еще молодцом, что я еще могу работать.

Нам дали комнату. Сегодня переехали. Устали очень, но какое блаженство, не надо думать о том, что надо принести дрова, воду. В комнате тепло, воды льешь сколько хочешь, в уборную не надо бегать куда-то. Если бы все это было возле Вас и работа папы тоже. Я так рада за папу, что у него никаких домашних забот.

Наконец мы ожили. Избавились от нехорошего. Здесь так тепло, чисто, уютно, в доме тишина. Приемник, телефон. Соседи – очень славные люди, приветливые. Выходные дни мы к ним, они к нам. Мы продали дрова за 195 рублей. Уплатили квартплату октябрь – ноябрь и у Абрамсона купили кухонный стол за 30 рублей, там был ящик. Кухня большая, пополам с соседями. Встаю утром – никаких забот по хозяйству, но все это хорошо, если бы жили вместе и могли бы помочь. А все думаем, как вы живете?

Мы – все дети и внуки ваши – твердо решили, что пора вам быть с нами. Жизнь стала значительно легче, все мы вполне прилично обеспечены хорошей работой, заработком. И это прямо-таки недопустимо – продолжать нам жить врозь. Ведь редко отец и мать так много сделали для своих детей, как вы. И редко где между детьми и родителями есть такие по-настоящему сердечные и близкие связи, как у нас с вами. Ваш приезд и жизнь с нами нисколько нас стеснить не смогут. Работу я папе найду близко и подходящую (как только папа достаточно отдохнет и захочет работать). Пусть это будет приятная работа на 250–300 рублей. Да, папа, да, небольшое усилие всех нас, детей, – и вы будете жить не хуже, чем там. Зато более спокойно и счастливо, жаль, что мы вам не написали об этом сразу.

Я кое-что приготовил за последний месяц. Вам предоставляется комната, реконструированная из нашей кухни. Я сделал в ней отличный ремонт, и она сейчас выглядит, как наши прочие комнаты, поставил добавочную батарею. Все (вплоть до пола) перекрасил. Хоть она и мала, на нее любо поглядеть. В ней поместится старая тахта, стол, кресло, шкафчик. Кухню я устроил тоже.

Надеюсь, что вы, зная мою “любовь” к письмам, не обижаетесь на мое молчание. Миша и дети вам пишут чаще. У нас все по-старому. Вы, мама, ведь недавно от нас и жизнь нашу знаете. Жить, конечно, стало легче, эти проклятые магазины, карточки и рынки, которые выматывали и опустошали, – все это ликвидировано. Я почти никуда не езжу, так как достаю все в Измайлово; против нас открылась палатка, в которой есть масло, крупа, сахар, а немного дальше – мясо и овощи. Питаемся мы хорошо – масло, сахар. Дети чувствуют себя неплохо, а Миша – как всегда, только толстеть начал чего-то.

Мы очень рады вашей заботе, вы сами, думаем, понимаете, что наш переезд в какой-то степени вас всех материально обременит, но вправе ли мы помощь сейчас принять и насколько это является необходимым, решим все же по приезде, так как решать это по-своему не следует, а тщательно обсудить.

Приезжать совсем – сейчас, мы должны проделать многое: продать вещи, картофель, папа в этом деле не помощник, а время пройдет, ему же надо отдохнуть.

19.6.45

Здравствуй, дорогая мама!

Как ты живешь? Сижу я сейчас в палате, на улице холодно, все мои “друзья” разошлись. Сижу и все время думаю о доме: как вы живете, что делает Володя и все. Живу я ничего. Только очень скучаю о тебе, о папе и обо всех.

Обязательно, если можешь, приезжай 1-го. Захвати носки и полотенце. Хожу последние два дня в ботинках. Когда приедешь ко мне, мы обо всем поговорим. Может, мне стоит поехать домой, а может, и нет. Не знаю. В палате у меня целая тумбочка. Туда я складываю почти что все. Сегодня одел пиджак и свитер. Не знаю, хватит ли мне этого на всю смену. В лагере много всяких игр, несколько мячей. Иногда играю. “Домби и сына” читаю медленно. Только на 300-й стр. 1-го числа, наверное, будут машины для родителей, так что приезжай. Но вообще, не знаю, может, и не будут. Сегодня ходили в лес. Нарубили и принесли огромные бревна для физ. площадки. За это тех, кто ходил, в том числе и меня, после обеда еще раз так накормили, что мы еле встали. Добавки супа дают всегда.

Ну, пока, до свидания. Передай горячий привет папе. Напиши адрес Володика.

Крепко тебя целую.

Сынуля, ни о чем не беспокойся, костюм сошьем тебе к октябрьским праздникам, а брюки, если очень коротки станут, попроси у тети Груши отпустить.

Недавно с папой проходили целый день по магазинам: искали костюм. Обошли 12 комиссионок, но пока ничего не нашли. Но он шьет себе другой, а мне перешьют из его синего, а то он ему стал совсем мал. В своем пальто я не мерзну, так что вы не беспокойтесь.

Юра очень переживает: его опять в комсомол из-за лет не приняли. По воскресеньям ходит в театры, с математикой вполне справляется.

В каникулы я получил такое наслаждение, которое никогда не забуду. Я был вечером во МХАТе. Смотрел “Три сестры” с участием Тарасовой и других лучших артистов. Я был просто восхищен спектаклем. В театре я был вместе с Адой. Ада меня угощала пирожными и т. д. Места у нас были очень хорошие.

На днях был в “Эрмитаже” на джазе Утесова. Очень интересно было и весело. Много читаю. Прочитал “Человек, который смеется”. Книга произвела на меня очень большое впечатление. Сейчас читаю “Хождение по мукам”, но что-то очень медленно дело двигается.

Недавно я поехал перерегистрироваться в библиотеку им. Ленина и просидел там, не вставая с места, 3 часа. Читал “Отверженных”. Прочел 200 страниц. Также мы вместе с папой кончили читать “Педагогическую поэму”. Книга мне очень понравилась.

Дорогой папа!

Сижу я в Государственной публичной библиотеке им. Ленина – готовлюсь к сочинению на “женскую тему” и к докладу по “Далеко от Москвы” Ажаева. Кругом меня античные фигуры. Огромные часы в зале показывают 49 минут девятого. Кругом меня идет немилосердное “сдувательство”. А главное, здесь 60 % представительниц женского пола, так что поневоле приходится отвлекаться.

7-го вечером были в Сталинграде. Издали это огромный город, весь залитый огнями. Подъезжаешь, и впечатление изменяется. Вокзал весь разрушен, хотя всюду чисто. Вместе с новыми домами много пустых коробок. Очень тяжело на все смотреть. На другой день до 3 часов ночи ждали Краснодара. Та же картина, хотя вокзал новый. Вообще за эти три дня я очень мало спал, но здесь отосплюсь. Из продуктов я все съел, истратил немного денег. По дороге в некоторых местах было дешево: 1 руб. – стакан вишни и т. д. Много фруктов. С ребятами у меня замечательные отношения. Возраста и развития я с ними одинакового, и с первого же часа мы очень сошлись.

В Новороссийске мы были два часа. Город очень сильно пострадал. Но что мне понравилось, так это то, что по всему городу прямо на дорогах написаны углем, мелом и т. д. различные лозунги, призывы восстановить город, крепить мир. Дорога в Геленджик была замечательная, очень извилистая, приходилось поворачивать под острым углом. И наконец мы здесь.

Персонал и врачи здесь хорошие. Но больше всего мне нравится природа: вот трещат цикады, и опять это голубое море. Ну, пока, кажется, все. Я хожу в майке и трусах, когда сможете, пришлите денег: я буду покупать фрукты. По сравнению со многими у меня их мало. Привет всем. Крепко поцелуйте Володю.

Юрий, друг мой пышноволосый!

С превеликим удовольствием читаем и читаем твое письмо. Вначале по два раза прочитали сами, потом с ним познакомились родичи. А сегодня (письмо получили вчера), несмотря на отчаянный дождик, с содержанием письма пришли познакомиться 2 Бодунов 2. (муж и жена Бодуновы – преподаватели математики, их внук проводил каникулы с Юрой. – Ред.). В одном месте (там, где ты безумно утверждаешь, что машины в некоторых местах поворачиваются под ОСТРЫМИ углами, математические начала взяли верх над поэтическими, и в результате уста Н. Г. Бодунова издали недоверчивое “ГМ-ГМ”)…

Вчера ездили на катере в одно местечко. Утром море было спокойно, и добрались мы туда благополучно. Пока мы гуляли на берегу, купались, поднялся ветер, разыгрался шторм. Волны были такие большие, что катер не мог подойти к берегу, и всех приходилось провозить на лодке по 4 человека. Перебирались целый час. Почти всех и меня рвало. На глазах были слезы, а приходилось орать песни, чтобы меньше тошнило. В общем, еле добрались. Ну, ничего. Теперь я знаю, что такое качка.

Вчера были в кино. Смотрели “Без вины виноватые”. Скажу только, что ревел.

Вчера долго беседовала с Юркой, ведь ты же знаешь, как трудно заставить его разговориться. Он днем и ночью думает, куда идти, и никак этот вопрос решить не может. Я тоже об этом много думаю, это очень серьезный вопрос, особенно для Юрки, на нас очень большая ответственность лежит.

Ты уже ученик второго класса, поздравляем тебя и желаем здоровья и успехов в жизни: быть великим ученым, лауреатом Сталинской премии, хорошим сыном и честным человеком, а чтоб все это сбылось, надо быть послушным и хорошо есть.

Я думаю, что ученик II класса уже умеет написать письмо и докажет это нам. Напишет о своих успехах. Подарок мы с дедушкой купим тебе.

Дорогие Мака, Пака, Юка. Доехал хорошо. Вошел в комнату и очень обрадовался, комната выкрашена, все чисто. На столе большой чайник, никелевый, яйки, масло, торт, молоко. Все ем. Два раза был в кино. Взял книгу и “Мурзилку”. Больше пишите… Прочел “Робинзона”…

Дорогие папа и Юра!

“Пионерскую правду” получаю. Хожу на футбол и в кино. Приехал Тарас. По солнцу не бегаю, но немножко загорел. Прочел “80 000 километров под водой”. Напишу еще письмо. Крепко целую Юку, папу и деда.

Я понемножку двигаюсь навстречу 1500 руб. Сегодня сдал третий экзамен. Осталось еще 3; пока все в порядке. Сдавал сегодня лауреату Сталинской премии. Был у меня вопрос о себестоимости, так я его рассказывал в современном духе, и он был очень доволен.

Дорогой папа!

Ну, у меня все очень хорошо. Пишу тебе из т. н. Цейского ущелья, с турбазы – на высоте 1750 метров. С трех сторон горы по 3–4 км, большинство из них в снегу. Через пару часов выходим в поход на ледник, на ночь. Кормят здесь так себе, но не голодаем – кое-что получаю. Жру вишню и абрикосы.

Находимся мы в Осетии, в центральной части Главного Кавказского хребта. Сам представляешь, наверное, что это за чудные места. Особенно горы.

Дорогие бабушка и дедушка!

Мне с каждым днем приходится заниматься все больше и больше. Дела с проектом в самом разгаре. Сделал 3 листа, осталось еще два, в начале декабря думаю все с ним закончить. Вообще учиться стало веселее потому, что все ладится и получается и не приходится уже терзаться, что вот у меня хуже, чем у других, и т. д. Папа купил мне хороший костюм. Говорит, что он мне очень идет.

Дорога до Риги была чудесная. Ночевали один раз в белорусской деревне, другой – в Каунасе, они в гостинице, а я в машине на привокзальной площади. Питаемся хорошо, я всегда сыт. Едим или дома, или заходим обедать в ресторан… Играю в волейбол, пинг-понг и т. д. Сегодня катались по Риге, завтра едем в т. н. Ливонскую Швейцарию. В Таллин едем, по-видимому, послезавтра, в воскресенье. Там, наверное, пробудем несколько дней. Оттуда в Ленинград, Псков и через Пушкинский заповедник – в Москву. Когда приедем – точно не представляю.

Вчера в нашей семье произошло радостное долгожданное событие – решением КПК (Комиссия партийного контроля. – Ред.) я восстановлена в партии. Исправлена большая несправедливость. Очень хорошо. Но чувствую себя очень усталой. 20 лет жизни ушло. Погибло много невинных людей, в том числе и те, из-за которых я пострадала.

Ну ладно, родной, этого уже не вернешь. Я хотела это сделать главным образом из-за своих детей, чтобы они могли гордиться своими родителями.

Так что поздравляю тебя и твои поздравления принимаю!

Связь Артура с семьей Пятакова носила чисто бытовой характер и характеризовала его в политическом отношении с положительной стороны (Шифрес).

Артур Вальтер – один из немногих персонажей книги, о котором можно сказать, что ни допросы, ни пытки не смогли сломить этого мужественного человека, заставить оклеветать себя и тех людей, с которыми он дружил, работал и боролся за те идеалы, которые считал правильными и справедливыми. Палачи убили его, пытались посмертно опорочить, но правда восторжествовала.

Марк Вольпе, начальник тыла Красной армии. Расстрелян в 1937 г.

Галина Федулова-Вольпе. Лагеря, ссылка, 1937–1954 гг.

Георгий Иссерсон, начальник кафедры оперативного искусства Академии Генштаба. Тюрьма, лагеря, ссылка, 1941–1956 гг.

Софья Шамардина, секретарь РАБИСа. Тюрьма, лагерь, 1937–1947 гг., затем тюрьма и лагерь в 1948–1955 гг.

Юзек (Иосиф) Адамович, муж Софьи Шамардиной, Предсовнаркома Приморского края. Застрелился перед арестом в 1937 г.

Берта Даниэль, шифровальщица Коминтерна. Тюрьма, ссылка, 1937–1954 гг.

Анна Разумова, работник Коминтерна. Лагеря, ссылка, 1937–1955 гг.

Виктория Шифрес. Исключена из партии.

Александр Шифрес, муж Виктории Шифрес, член Военного совета при наркоме обороны СССР. Расстрелян в 1938 г.

После революции она вышла замуж за Председателя Совнаркома Белоруссии – Юзика Адамовича. Детей у них не было, а после нашего, через Артура, знакомства она считала меня своей дочкой.

Летом 1936 года Адамовича и Шамардину послали на Камчатку, где они очень много и успешно работали. А летом 1937 года Адамовича вызвали в Москву, в Кремль. Он все понял. Адамович завез Сонечку к старенькой маме, а сам снял в “Национале” комнату и там застрелился. Сонечка, не успев его похоронить, была арестована. Она дважды прошла через ад на лесоповале в Воркуте и Находке. В 1948 году ее освободили, она приехала в Москву. От прежней красавицы, полной жизнелюбия, добра, остались только синие-синие глаза и, изредка, необыкновенная улыбка. Писатель Александр Фадеев помог ей устроиться на какую-то работу. Но это продолжалось только несколько месяцев. Началось время “повторников” – и новый арест. На барже, в трюме, набитом сотнями таких же людей, ее привезли на Крайний Север. В 1955 году – реабилитация: “необоснованные обвинения в преступлениях”.

Дорогая Ася!

Спасибо за утешение, а также за перевод; после твоего письма мне стало легче. Как Юрик? Как Миша с Володей? Ася, береги твое здоровье. Привет всем Вам. Отец и дедушка.

Мося, родной!

Получили твое письмецо и, признаться, очень обрадовались.

Привет-привет тебе в Севастополе, дорогой!

Вся жизнь проходит перед глазами. Шагаем вместе с тобой. Вспоминаем молодость. Ваше детство. Вашу юность. Читать будешь, верно, письма, сидя в кресле у Моря. Чудесное море, то синее, то серебряное, то покрытое барашками (у которых все искали головки, ведь у игрушечного барашка головка была), то жемчужные волны, обдающие вас на пляже. Такое чарующее. От души рада за тебя, сыну. Сидя в кресле, вспомнишь, как все рядом сидели.

Узнаешь ли ты места, где стояли дома, в которых мы жили? Ленина, 20, напротив Минной башни, где вы совсем малыши сидели на коленях подпольщиков у накрытого к чаю столу (конспирация совещания). Это ты, наверное, помнишь.

Дом на Ленина, 95, откуда вы впервые пошли в школу. И бабушку, и дедушку, куда так охотно бегали на Советском, и школы и т. д.

Письмо небрежно написано, слишком много воспоминаний. Крепко обнимаем тебя и целуем.

Проводи весело время, радуйся, что мог посетить дорогие сердцу места.

“Может быть, меня надо поставить и сказать, чтобы я шла”.

“И тогда или я встрепенусь и пойду, или умру”.

“И это будет хорошо…”

“Вы не должны этого бояться. Это будет покой”.

“Джек Лондон ползал по снегу, а я?..”

“Я сама не знаю, что мне нужно”.

“Самое главное – надо заставить меня побороть это безразличие к жизни”.

“Мне все безразлично”.

“Мне надо просто встать и встряхнуться. Но я сама не могу. А вы не хотите мне помочь”.

“Мне надо ходить самой”.

Чтобы никто не плакал и заботились о моей сестре, и не оставляли мужа, и пусть он не расстраивается, видеть хочу всех, но не расстраивать.

Ада чтобы не плакала. Мося пусть бережется. Муля мучился две последние ночи.

А. Л. много наговорила глупостей. Внуки пусть будут счастливы.

Чтобы никуда не возили, а прямо отсюда.

Мишуня! Ни от кого ничего нет! Я одинокая, покинутая на берегу Балтийского моря женщина. Мне грустно. Мне грустно вдвойне от мысли, что ты дурак. Ты любишь море, но сидишь на мели в Сходне. Оно есть в Паланге.

Ты не любишь жару. Изнываешь от нее в Сходне. В Паланге не жарко.

Ты ненавидишь комаров и мух. Они жрут тебя в Сходне. Их нет в Паланге.

Ты любишь гулять. Любишь красивую природу. Но ты шляешься по спецсанаторному парку. Как здесь красиво! Блекло-зеленое море, белый песок и дюны, и лес, и мол! Новые люди и нравы. Много красивых, загорелых женщин, а не спецсанаторные мужчины. И скучающая жена. А кругом счастливые семьи, но это не для меня.

Привет.

Атенька, отдыхай изо всех сил.

Я тебя крепко целую (и симпатичных загорелых женщин, которых там, по твоим словам, так много).

Лечусь, читаю, брожу, ни о чем не думаю. Сейчас сижу после завтрака на скамеечке. Сегодня утром на столике, где стоят банки для анализов, обнаружил на них (банках) такие надписи: “Моча тов. …”, “Моча тов. …”. Видал, как уважительно!

Здесь очень хорошо. Публика отдыхает здесь разная – много литовских евреев с большими шумными семьями. Говорят только по-еврейски, поют красивые песни и селятся вместе на определенных улицах, даже на пляже занимают место для всех “идышков”. Многие из них чудом спаслись из гетто, Освенцима и т. д.

Куда: Гагры, Абхазская АССР, санаторий “Нефтяник”, корпус 2, Ценциперу М. Б.

Поздравляю с праздником моего рождения. Посылаю снимок, который я сам с себя сделал в первый день с моего балкона.

Вчера получил, Атенька, твою открытку. Читал всей палате вслух. У нас – чудно.

Куда: Севастополь, почта, до востребования, М. Ценциперу.

АШУНЬКА, БУДЬ ЗДОРОВ – ПОЗДРАВЛЯЮ ТЕБЯ В СЕВАСТОПОЛЕ. ЦЕЛУЮ И – БУДЬ ЗДОРОВ, АШУНЬКА.

Живу я не так, чтобы весело, а просто не скучаю. Культмероприятия (на которые я, впрочем, не хожу) чередуются с треклятым питьем теплой жижицы из минерального источника “Друскиненкай”. Стоят разные угрюмые мужики и, аккуратно отставив пальчик, прихлебывают (гомеопатическими дозами) теплую бурду. Смакуют, отрыгивают, толкуют о стуле, который уже был и который еще будет… (Дорогой мой туберкулез! До чего же ты был хорош и как мало в те времена я ценил тебя…)

Живем мы с Юркой хорошо. Только скучно очень без тебя и Володика. Как нам хорошо всем вместе, но чувствуется это только в разлуке. Придет ли когда-нибудь время, что ты захочешь с нами отдыхать?

Поделился замыслом с учителями. Тоже “завелись”. Подкатывал Новый, 1958 год. Листок календаря подсказывал первый ход: каждый школьник – каждый! – готовит личный подарок с непременным письмом. (Кстати, выпала нам своеобразная удача: тысяча двести школяров и почти столько в экипаже. Значит, ни одного обделенного.)

Работать здесь приходится очень много: в отдельные дни по 14–16 часов, да и все по жаре и пыли. Зато, ввиду того, что организация труда плохая, а нагнали нас сюда чересчур много, то бывают дни почти безделья – вот и на меня сегодня такой выпал. Я уже и копнил, и возил сено на огромной тракторной тележке, и два дня грузил саман – это такие местные кирпичи по 15 кг. Грузили мы их вчетвером – 3,5 тонны, зато в эти дни зарабатывали по 50 рублей и более. А вообще-то, как я тут заметил, зарабатываем мы на харчи и на жизнь немножко, т. е. рублей 14–15 в день, а ведь надо учитывать, что на обратную дорогу с нас вычитают – так что это все, конечно, бредни, будто бы много зарабатывают.

Сейчас я уже второй день вожу трактор и на нем деревья из лесу, т. к. строим себе общежитие на случай холодного сентября. А жара у нас страшная, пить хочется, несмотря на мою тренированность, – страшно. А вода только несколько дней как хорошая, а то поили нас соленой водой из солончакового озера. Приходилось пить, пили такую прямо-таки гадость, как чай с солью и сахаром. Ничего, приеду, попьем мы с тобой, да и здесь налаживается.

Видели мы тут настоящий степной пожар – на огромном расстоянии горел сухой ковыль, по степи жар неописуемый, и мы с огромным трудом остановили огонь примерно в 2–3 метрах от полей пшеницы – страшное, незабываемое зрелище. А на следующий день новое приключение: у одной девушки стало очень плохо с сердцем, а врача близко нет, и вот мы с одним парнем сначала бежали несколько км до дороги, поймали нашу машину и через степь и хлеб со скоростью 100 км в час в больницу. В общем, жизнь веселая и богатая впечатлениями. Чувствую я себя здесь хорошо и бодро.

…Кстати, после твоего, папа, письма решили газету назвать “Сопли и вопли”…

Утро 25-го! Мой день рождения уже! Пора подводить предварительные итоги. Как сказано! Но по порядку.

Вчера получил маленькую посылку из дома. Поздравление от всех! Плюс сапоги – наконец-то! А в них – в них – внутри! Кусок зачерствелого пирога! Интересно, что я единственный, кто получает вести из дома КАЖДЫЙ день! То письмо, то записку просто, а то газету или даже кусок ее. Но! Каждый день!

Из-за моего дня рождения ребята освободили меня от работы. Девочки “кухонные” – нагрели мне бочку воды и вымыли меня в ней! Мыли трое – “уполномоченные” от остальных. Подарили мне… – вилку – …обыкновенную вилку для еды! Я, наверное, единственный на всю целину могу есть вилкой! А надпись какая хорошая на ней нацарапана: “Умному! Хорошему! Доброму! Гр. ЧМТ МАМИ Целина”.

Я в ответ сделал себе из старой рубашки манишку, очень хорошую “бабочку”. Оделся к столу, освобожден от любой работы! Даже на стане. Но возбудился. Не могу спать. А очень ведь хотел. Недосып набрался.

Хочется подвести итоги и написать что-то умное, но… не получается! Видно, зря меня считают письменно “умным”!

Шатаюсь по стану, т. к. мне действительно не дают ничего делать – пытка какая-то бездельем. Вот бы родители удивились!

День какой-то прекрасный, но странный. А пока удовольствуюсь тем, что обо мне официально сказали – написали – мои товарищи: “Умный! Хороший! Добрый!” А ведь еще одна девушка считает “красивым”. А что еще надо.

Помылся и попарился в “черной” бане, немного там простыл – лежал один день – сейчас снова на комбайне и чувствую себя отлично.

…Пока ничего не потерял, но и приобрел (деньги) очень мало: как мы говорим, “на харчи и чуть-чуть на жизнь”.

Исхожу стихами и “песнями”. Это я писал больной с натуры:

Ну, вот так и живем: весело и грустно и не очень вкусно. Привет большой всем.

Осень идет, все время снег, стоит очень холодная и ветреная погода. Вечером возвращаемся поздно и спим в машине на ходу, холод страшный и ветер: хорошо “очень”, но немного тяжело. Я благодарен и рад – все-таки это хорошо – получать часто письма и по возможности отвечать также часто.

Снег, снег и ветер… Лицо затвердевает и горит так, что чувствуется спустя много-много часов после работы, но тут очень приятная весть: наш агрегат (!!!) наградили, нас, комбайнеров, – отдельно с медалями республиканскими, всех остальных – грамотами, все-таки это очень приятно. Объявили приказ с записями в личное дело и характеристикой.

Довольно паршивый вечер, в столовой одни коптящие лампы и немного народа: сидят, многие пишут письма, мало читают, некоторые тихо-тихо поют, разговаривают. На кухне варится заяц, которого сегодня ребята подстрелили. Едим леденцы, которые прислали кому-то. Кто-то тихо-тихо говорит, а говорят почему-то о Спинозе и о Южной Корее.

Доделали “общежитие” и живем теперь в нем в два этажа, на полатях: вечером в темноте копаешься, копаешься, кладешь немного сырую телогрейку под голову, залезаешь под холодное и сырое одеяло и засыпаешь.

Часто разная чепуха снится: дом с такими подробностями, маленькими и поэтому очень дорогими такими, которые могут точно вспомниться во сне только.

…И все-таки очень многое делаем. А урожай гибнет понемногу, обидно. Скоро в Москву, и поэтому закругляюсь – рассказал много-много и грустного, и хорошего, и печального, и веселого.

Здравствуй, дорогой отец мой и родитель, с поклоном к тебе письмо пишет сын твой младший – Володя. Шлю я тебе красноармейский привет и добрые пожелания в жизни твоей, а также и здоровьица тебе наилучшего. Обещаю хорошо служить и зорко охранять покой и благополучие всех вас – живите и работайте спокойно – мы верно стоим на страже Родины. Через два дня увезет нас поезд в далекие от вас места, но и там любовь моя не потускнеет, а будет сиять, как бляха на ремне солдатском. А живем мы все хорошо и наказы твои выполнили без промедления и точно. И мама наша, Анна Львовна, была с почетом отправлена в Ленинград. У нас все хорошо и дела наши хорошие. Не беспокойся, отче, отдыхай как следует.

Отец-мать прохлаждаются, а дитя во солдатах ходит? Несправедливо!

Я отдыхаю изо всех сил. Первый раз в жизни начал собирать грибы – ох и завлекательная наука! Отдаю в свою столовую, а там из них делают –! Очень люблю тут одно место: сосновый лес на высоких крутых холмах, а где-то далеко внизу – два маленьких, “диких”, озерца. Их называют “очи паненки”.

Каждый день играю 5–7 партий в пинг. Почти у всех выигрываю – очень это приятно, когда тебе подходит под 50! Много фотографирую.

О своей жизни ты пишешь очень уж скупо – наша Конституция допускает для солдат возможность более подробных писем.

Не помню, писал ли: я случайно в Минске приобрел последнюю книгу Шкловского. Интересная штука!

Вот вам один день моей житухи. Утро, 6.00. Яростные крики: “Подъем! Подъем! На выходе становись!” Свешиваю ноги с кровати. Кровать оригинальная: 4 койки в “броне” – 2 вверху, 2 внизу. Я наверху у окна, на форточке, ночью я сушу портянки.

Теперь, наполовину одетые, спешим на плац строиться. Когда все собираются и “взявши ногу” по периметру площадки, делая точные повороты (“левое плечо вперед, марш! Прямо”), строем направляемся в ТУАЛЕТ. Затем строимся и с многократным “бегом” (в сапогах!!!), ходьбой, строевым шагом и снова бегом и упражнениями проводим зарядку, а затем в казарму. Сейчас моются “нижние”. Мы в это время должны идеально разгладить соломенный тюфяк и подушку и в совершенстве застелить постель – иначе она будет разворошена. В целях выравнивания применяются табуретки.

Затем мы маршируем на здоровенном плацу в жару и по асфальту, усиленно топая ногами. Тут и знаменитое “Тяни носок!” тоже есть.

По слухам, мы будем дома 28 рано утром. Сделайте мне в этот день нормальную еду.

Утром в воскресенье проводил Володьку в Коктебель. Началось с того, что он в метро забыл подводное ружье. Бедный Волока уехал чуть не со слезами. К счастью, поехал я на конечную станцию, и там оно оказалось. А на другой день знакомый повез его, так как тоже поехал в Коктебель.

Одно могу сказать – великолепно. Тут еще встретил знакомых по “кино”. Снимают “Алые паруса”. Меня с ходу взяли. Несколько дней проведу (представь себе) на паруснике “Товарищ”. Он по Грину – алый. Всем пишу. И часто.

Хоть и звонил позавчера – пишу и обещаю делать это часто. Больших новостей нет… Изрядно занимаюсь. Изрядно и вроде успешно. До этого неделю мусолил лекции, так или иначе входя в курс. Числа двадцатого буду сдавать. Живу хорошо и с каждым разом, кажется, все лучше, по крайней мере, с хозяевами, да и в группе понемногу дело налаживается… Жизнь вообще довольно простая, напоминающая многоугольник: институт – почта – дом – библиотека. Редко приделываю еще пару углов, как кино, или концерт, или гости.

Мы на месте уже день, а сегодня выходим в поход. Настроение у нас бодрое и веселое еще более, после приключений, происшедших по дороге сюда. Ни у кого ничто не болит и не хочет болеть. Собрались хорошо и не тяжело. Взяли мы с собой все абсолютно. Юка здоров как боров и вчера удивлял всех виртуозной игрой в волейбол. Ты представляешь, что было бы, будь тут пинг-понг.

В 1959 году я поступил на работу в один из ведущих институтов в области космической техники. Руководил им знаменитый академик Пилюгин.

Все, что делалось в институте, было новым, неизведанным и, несмотря на завесу секретности, вызывало живой интерес в стране. Я считал, что мне выпал счастливый билет. К нашим услугам было лучшее оборудование и приборы известных мировых фирм.

Помню, утром 12 апреля 1961 года по институтскому радио объявили, что состоится общий митинг в механическом цехе опытного завода. Повестка не объявлялась. Цех – громадный, но к назначенному времени все проходы были заполнены людьми. Напряжение нарастало… Вдруг было включено радио с мощными усилителями и диктор сообщил о полете в космос и успешном приземлении Юрия Гагарина! Началось что-то невообразимое. Это не опишешь. Овация длилась долго.

Очень долго! У многих от волнения и радости на глазах были слезы. Каждый из собравшихся чувствовал себя участником этой победы.

Официальное название института – п/я 1001. Все шутливо говорили, что это “Тысяча и одна ночь”. Очень высокая секретность.

Но когда мы переехали во вновь построенное здание в Черемушках, то “Голос Америки” и “Би-би-си” в этот же день передали эту секретную новость.

И все-таки связываться с чем-то секретным, лезть на рожон побаивались.

Это было после защиты отцом диссертации и банкета в ресторане. Поздним вечером все шли домой по освещенной улице. Но я решил сократить путь и пошел по темному переулку. Вдруг мне навстречу с криком “Помогите!” выбегает девушка и просит проводить ее, так как какие-то парни на нее напали. Я, конечно, ее успокаиваю и иду с ней. Потом она неожиданно юркнула в подъезд, а я остался один на один с четырьмя здоровыми “лбами”.

Удар сзади. Я в луже, плащ рядом. А папка с отцовской абсолютно мирной диссертацией рассыпалась и разлетелась. И тут, я сам не знаю почему, кричу: “Не троньте, это секретные документы”. Ребята замерли, а потом прихватили мои часы и быстро скрылись.

Через несколько дней парней нашли.

На днях имел разговор с начальством – “настоятельно рекомендуют” идти в аспирантуру. Сегодня взял бумаги для заполнения, но в общем, как всегда, на перепутье. Для подготовки к экзаменам (в сентябре) дается месяц оплачиваемого отпуска. Одним словом – не знаю.

В Риге было очень хорошо, но мало. Буквально со слезами на глазах уезжала оттуда. Погода была очень хорошей. Было тепло, иногда дожди. Загорели. Море было холодное, но в реке!.. В последний день я пошла купаться на реку в 12 часов ночи. И барахталась в воде целый час. Отплыла на середину залива, легла на спину, запрокинула руки под голову и так лежала долго-долго. А на небе надо мной медленно плыли облака и горели ярко звездочки. И было мгновение, когда я задремала, но тут же очнулась. Это было какое-то другое царство. Как было хорошо! Легла я в эту последнюю ночь в третьем часу. А в четыре нас уже разбудили на рыбалку. Нас было четверо (двое мальчишек и двое девочек). Плыли на лодке. За 4 часа не поймали ни одной рыбки, хотя ребятки были отличными рыболовами. Но это не важно, а важно то, что было очень красиво вокруг. Меня всегда до слез волнует красота ночи и рассвета.

Там было много знакомой молодежи. Было весело. Много смеялась. Масса крупных и мелких забавных эпизодов, интересных встреч, разных сюрпризов. Играла в теннис. Жили в комнате в 3 кв. м. Там была кровать и еле помещалась раскладушка. Но мы ухитрились устраивать роскошные “приемы”. Одним словом, весело! До сих пор хожу под хмелем Риги.

Ну, а послезавтра – в Коктебель. Слышала я, что вы тоже туда собираетесь. Ну что же, приезжайте. Мы там все разведаем.

Милый и дорогой мой Ашуня! Ты просто чудо. Твое письмо тоже опрокинуло меня навзничь. Я тоже писала и смеялась, смеялась, как только я умею. Письмо твое пришло, когда у меня уже не было грустного настроения, но, как всегда, было очень своевременным. Я уже не помню, что в моем письме могло привести в такой восторг. В “угаре пьяном” я могла написать что угодно. Одним словом, я еще раз перечитываю твое письмо и опять смеюсь.

Родителей я забрасываю километровыми письмами. Всех вас помню. Книг нету, читать нечего, а в пинг играю и жду Володьку. Ашунька, давай договоримся, что, когда я приеду, я тебя и ты меня повезешь в “Арагви” (я здесь подсоберу денежек). Бумаги у меня нет (нет во всем Планерском) – писать не на чем.

Думаю, что буду потом вспоминать Коктебель. Володьку ждем. Целую, всем привет.

У Иринки очень неприятные судороги, которые бывают очень часто, но вряд ли кто-нибудь поможет, но можно будет и проконсультироваться.

В комнате, где я лежу (сижу), стоит прекрасный телевизор “Знамя”, а по выходе из комнаты бушует и плещется Балтийское море. Я чувствую себя не очень хорошо, но много лучше, чем неделю назад. У моего отца здесь две “жены”, но он от этого лучше себя не чувствует. Главное, ему трудно установить, какая из них главная. Засим, дорогой Ашуня, я в последних строках моего письма передаю тебе мой горячий привет, во вторых строках передаю тебе привет от отца, Е. Н. Еремина, в третьих строках моего письма передаю тебе привет от мамы моей, Ценципер А. Б., и в четвертых строках моего письма передаю привет от жены твоей Ужет А. Л.

Все бы хорошо, но бедная Ириночка болеет и все не в радость. Вот уже 12 дней как она в постели, совсем не ходит, а ведь она очень бойкая; умница, не жалуется, улыбается, смеется, но от этого еще тяжелей за нее.

Приедем мы, наверное, 25.08 в 10 часов вечера. Нужно будет, чтобы вы все трое встретили и донесли ее на руках до машины, здесь как-нибудь устроимся тоже. А может, у нее наступит улучшение, последние несколько дней ей лучше стало.

Адочка говорит, что она лучше разговаривает. Я, во всяком случае, понимаю – и очень легко – все. Очевидно, из-за моего заикания.

Варшава очень красивый город. У нас с А. Л. отдельная однокомнатная квартира со всеми удобствами, с окном на всю стену и с красивым видом на площадь с озером и чудесными каштанами, пирамидальными тополями и не по-осеннему зеленой травой. Прошли по посольскому кварталу, прелестные дворцы послов, без заборов; и только за огромным глухим забором – стеной, занимающей половину всего этого района, – посольство СССР. Зачем? От кого? Так же, как укор нашему вкусу, возвышается в центре ни к селу ни к городу – “подарок” Сталина – т. н. “Дом Дружбы”. Зашли в книжный магазин, где я купила первый сувенир для Сонечки – маленькую книжечку Тувима на польском языке, а рядом с магазином – читальня, где можно сесть на скамейку и прочесть любую газету мира.

Сегодня – новые планы, сейчас едем в Старо Място.

Юра! Я встретила твою подругу детства – Оленьку, дочку Берута. Она вчера приходила. Пришли мне поскорей фотографию, где снят ты с Оленькой, найди ее среди наших фотографий.

В Старо Място она потратила кучу денег на уличных музыкантов. Она говорила: “Просадила все, что было с собой”.

МАКА! МАКАЧКА!

1 октября

Как здорово получать от тебя письма-открыточки! И как хорошо, что ты, выбравшись в первый раз за границу, попала именно в Польшу, а не, скажем, к Берте, в Германию. Наверное, их заорганизованность не пришлась бы тебе так по душе. Отлично прошел папин день рождения. Много вкуснейших “остатцев”, которые и приканчиваем.

Дорогие, в первый раз в нашей жизни я в дни ваших рождений не с вами, это печально немного.

Поздравляю тебя, Володик, и тебя, Мишенька, желаю вам быть здоровыми и счастливыми, это очень трафаретно, но ничего другого придумать не могу.

…Вечером вернулись из очень интересной поездки. Как я вам уже писала, были в Торуни, Гданьске, Оливе, Гдыне и Мальборне. Это такое потрясающее Средневековье, это нужно увидеть обязательно, чтоб понять. Молодцы поляки, как они все восстановили, как собирают по всему свету свои богатства, какие колоссальнейшие работы по восстановлению и реставрации ведут, деньги дает государство, и очень много жертвует народ.

В Оливе слушали замечательный концерт в костеле на органе – Бах, Шуберт. “Аве Мария” – ох, до чего здорово!

А когда мы подъехали к замку Мальборн, я так волновалась, что дрожала вся. Все, что читала о Средневековье, от “Айвенго” Вальтера Скотта до Сенкевича и учебников по Средним векам, вспомнила и представила и крестоносцев, и рыцарские турниры и т. д.

4/xi – 66

Милая, родная Асенька! Разрешаю себе так обращаться к Тебе, потому что Твое письмо еще раз убедило меня, что Ты лучишься каким-то внутренним теплом и согреваешь близких людей – и даже не очень еще близких…

А. Л. Ужет исключительно ответственно относилась к работе, давала учащимся прочные и глубокие знания.

А. Л. Ужет отличают такие качества, как честность, принципиальность, прямота. Она никогда не мирится с тем, что мешает работе.

Т. Ужет морально устойчивый, политически грамотный коммунист…

Характеристика дана для поездки в ГДР по приглашению.

Дрезден 26/viii – 67 год.

Дорогие! Чувствую я себя хорошо. Вчера ездили в Потсдам – там дворцы Гогенцоллеров и Цецилиенхоф, где подписали знаменитое соглашение. Была в покоях Сталина, воспользовалась его уборной. Сегодня приехали в Дрезден, сейчас вышли из знаменитых Мейсенских фарфоровых мануфактур.

3 сентября

Мои дорогие! Сегодня утром я приехала в милую моему сердцу Варшаву. Вчера, Юра, был день твоего рождения – хотела, родной, позвонить – поздравить, но не вышло, нужно было на поезд ехать.

Настроение у меня здесь будет хорошее, самочувствие тоже, чего в Берлине не было, там скучно было.

Удивительная все-таки должность – директор школы. Уже будучи известным писателем, Толстой становится во главе им же созданной небольшой Яснополянской школы – ее, по нынешней терминологии, директором. А век спустя знаменитой школой в Павлыше многие годы руководит Сухомлинский – выдающийся советский ученый, автор замечательных книг. Толстой признавался, как “страшно” ему (Толстому!) на этом поприще. Сухомлинский писал о том же: “дьявольски трудно”.

Меня удивляет и беспокоит твое молчание. Я было привык к тому, что ты в свое время (не так давно) от поры до времени сообщала о себе короткой весточкой, а в последнее время я не имею с тобой никакой связи.

Если не имеешь времени и охоты писать, позвони вечером, мой телефон 2-79-79, я буду счастлив услышать твой голос. Вообще это дико – иметь домашние телефоны и не использовать их для связи с родными накануне ухода на покой.

Поверь, что сейчас проснувшееся у меня чувство родственности – хорошее лекарство против всяческих недомоганий, которые уже дают себя чувствовать.

Приезжай, родная моя, погости у меня, примем тебя любовно, заботливо и гостеприимно. А самое главное, увидимся! Черт его знает, что с нами может случиться завтра.

На похоронах Леонида в Луцке… Гроб. Голова с православной какой-то лентой на лбу. Между головой и еле видимыми руками металлическая “кольчуга” из орденов, медалей, знаков и значков. Сплошь. В пальцах рук – пачка бумаг. Эти бумаги – благодарности за подписью Верх. Главн. Сталина, была и такая форма награждения. А среди этого металла – вырезанный откуда-то… могендовид из бумаги…

Атенька, живу я второй день в роскошном мире.

Глушь. Лужи и петухи. Колхозные старушки в белых платочках. Козы и гуси. Ни одного городского звука! Моя хата с краю – с самого краю. С одной стороны поле, с другой – лесок. Свежескошенная трава. Небо в облаках. Палата на 5 человек. Окно мое прямо в поле. На стене натюрморт – не то птица, не то фрукты. В столовой – пальмы.

Пораженный их девственным зеленым цветом, я подошел поближе. Оказалось, что они настоящие. Только – засохшие, а потому выкрашены в “веселенький” зеленый цвет. Помаленечку читаю. Попробую через пару дней что-нибудь написать для “Московского комсомольца”.

В моей, в общем-то маленькой, жизни было много прекрасного – завод, Метрострой, школа. А сколько великолепных людей меня окружало.

…Невозможно на этом закончить главу. Многое мы не сказали, не сумели, не успели. Почему эта глава так называется? Очень хочется написать. А начну я с отца…

Маму в этой книге, мне кажется, несколько заслонил отец. В жизни это виделось совсем не так. Отец был публичным человеком, лидером. Но, и это очень важно, человеком, который органически не мог ничего, никогда, ни при каких обстоятельствах просить. Ни у кого. Ничего. Он мог при минимальных шансах, а то и при их отсутствии, ввязаться в борьбу – но только если не нужно было просить. Отец был всегда на виду. Он был талантлив очень во многом. Был заметно ярок среди любых людей, в любых обстоятельствах. Такие люди – и, я думаю, часто – одиноки. Так и отец. У него не было, в сущности, настоящих друзей.

Другое дело мама. Мама не публична, ей совершенно безразлично, проиграет или выиграет лично она. Мама просто (легко сказать “просто”) невероятно добра и расположена к людям. Мама всегда органична и искрення. Мама не понимает, что такое “тактика”. Мама могла попросить за любого, кто ей казался несправедливо обиженным, отодвинутым. Мама могла – должна была – пойти, поехать, убедить, попросить, помочь. К маме приходило множество людей пожаловаться, поговорить, спросить совета – всегда эти люди находили понимание и поддержку. У мамы было невероятное количество друзей и знакомых.

Лучше всего и здесь отталкиваться от документа – от маминой записной книжки, черной, потрепанной. В книжку вложены пара открыток, клочок бумаги, часть меню. Вот некоторые имена из нее. В скобках мои пояснения.

18.45. Московская 437-я школа всегда славилась пристрастием к новым педагогическим идеям. Может быть, поэтому из ее стен вышло так много деятелей науки, искусства, дипломатов и журналистов. Несколько десятилетий директором школы был кандидат наук Михаил Ценципер. Десять лет назад Михаил Борисович вел рубрику “Родительские университеты” в “Вечерней Москве”. Вчера 437-я справляла свой 60-летний юбилей. Наши поздравления коллективу и Михаилу Ценциперу!

В понедельник 17 ноября я вечером договорился с отцом, что утром вызовем врача из районной поликлиники, чтобы тот дал направление в больницу.

Последние слова отца, которые он сказал перед моим уходом спать, были такими: “Жаль, что не у всех есть яд…”

Я ни с чем серьезным эту фразу отца не связал.

В три часа ночи раздался звонок в квартиру. Я встал, открыл дверь. Передо мной были врач и сестра из “неотложной помощи”. Такие вызовы отец, когда были перебои с сердцем, иногда делал.

Я показал комнату отца и пошел в свою накинуть на себя что-нибудь. Вдруг слышу грубый голос сестры: “А больной-то где?”

Недоумевая, иду к ним.

Когда я зашел, его там действительно не было. Я зачем-то бросился на лоджию в соседнюю комнату – никого.

Вбежав снова в комнату отца, я вдруг увидел приоткрытую узкую створку оконной рамы и несколько листков бумаги на письменном столе. К этому мгновению врач все понял, я же еще не мог ничего осознать. “Пойдемте вниз”, – сказал молодой человек, и тут до меня начало доходить.

На лифте мы спустились с десятого этажа, обогнули дом и подошли к месту на уровне квартиры. Под окнами первого этажа была ниша. Врач спустился в нее и вскоре спросил оттуда: “Вы хотите его увидеть?” Я стоял в оцепенении, меня трясло, и я не мог сделать ни одного шага.

Потом мы молча поднялись на наш этаж, и я позвонил в Володину дверь.

Уход из жизни отца этой ноябрьской ночью был для нас неожиданным потрясением – но отнюдь не неожиданным для него самого.

Всю жизнь отец был лидером. Он был незаурядной личностью, поэтому это лидерство ему и не надо было завоевывать. Таким он был от природы, а жизнь его только закаляла. Все это касается и роли в семье, и отношения к окружающим, и его педагогической и журналистской деятельности.

Но вот наступила старость. Не стало мамы. Хотя и находясь в кругу очень любящих его близких, он со временем все более чувствовал одиночество. Ушла работа, наступили новые времена, заставляющие думать и переосмысливать прошлое, его острое писательское перо затуплялось. И тут еще болезни. Он не хотел навязывать себя никому, не мог показывать себя слабым.

Понять все – можно. Преклоняться перед смелостью – нужно. Признать – невыносимо.

Вечером 17 ноября я недолго разговаривал с отцом. Он меня быстро отослал. Потом я понял, что он считал меня, по-видимому, более проницательным, чем Юру.

Ночью, поздно, через тонкую стенку, отделявшую мою квартиру от комнаты отца, я слышал, как он звонит, что-то говорит. Так как отец часто сам, не будя Юрки, вызывал “неотложную помощь”, я подумал: опять. Через какое-то время – звук лифта, шаги нескольких людей, звонок. Вскоре шаги обратно и звонок в мою дверь. Юрка.

Я иду за ним. Он говорит с трудом, идет в комнату отца, я за ним: “Отца нет”. Я не понимаю еще. Комната пуста, хорошо прибрана, на письменном столе тоже чисто, и – несколько бумаг. Я вижу записку со словом “окно”.

Немного начинаю понимать, боясь этого. К створке окна привязан камень, обмотанный какой-то тряпкой, чтобы створка закрылась без резкого стука, – это я тоже понимаю позже. Мы читаем записку. Звонок. Милиция. Короткий разговор. Мы отдаем заявление, написанное отцом для милиции. Все в нем внятно, указан даже номер истории болезни и телефон лечащего врача.

Я понимаю, что это заявление заберут, и, слава богу, у меня хватает мозгов, чтобы успеть сделать копию на факсе. Мент что-то пишет, мы подписываем. Он забирает заявление. Просит зайти завтра утром в отделение.

Я очень хорошо представляю отца в последние минуты. Он побеждал. Он уходил хозяином жизни. Он оставался самим собой. Он хотел, чтобы мы им гордились. До последней секунды он хотел оставаться для себя и для всех ПОБЕДИТЕЛЕМ.

17 ноября 1997

Ребята дорогие, меня больше нету. Решил я это еще 3 года назад, а сегодня – взрыв недугов, не оставляющих шансов на сносное житье.

В коробке разные бумаги, документы, деньги. Они понадобятся.

Я вас всех очень люблю и желаю пожить еще на белом свете в здоровье и благополучии.

Обнимаю вас, мои дорогие! Как хорошо, что вчера Матвейчика повидал! Dixi.

В кремат. гроб не открывать: пусть останусь в памяти живым.

Только самые близкие.

(А поминки – другое дело.)

Никаких офиц. “представителей” от школы – не надо.

Володик, внимат. прочти хозяйств. шпаргалку: там очень нужные вещи.

Для всех я помер от приступа.

Позвоните сейчас “03”, чтоб вывезли меня с улицы.

М. б., это сделать через деж. 51 отд. милиции?

Позвоните “02”, а там соединят или дадут телефон.

Жаль, что другого способа у меня не нашлось.