В 17-м томе собрания сочинений Василия Михайловича Пескова вы вместе с ним отправитесь в необычное путешествие по Аляске, краю золотоискателей и нефтяников, увидите ее людей и природу, а заодно, по традиции, заглянете и в «Таежный тупик», навестить Агафью Лыкову.
1.0 — создание fb2 из djvu
Одно из самых интересных путешествий Василий Михайлович Песков совершил на Аляску.
Так получилось, что летели мы вместе, и не мы одни: целая группа очень разных людей, собранных открывшимся тогда при «Комсомольской правде» «Фондом социальных инициатив».
Но оказалось, что организовал все изначально не сам фонд, а именно Василий Михайлович. Он потом вспоминал: «Путешествие это началось еще в школе. Глядя на карту мира, я останавливал взгляд на «довеске» к Соединенным Штатам, розовым лоскутком висевшем где-то на севере. Интриговало, что эта земля с притягательным звучным названьем — Аляска — была когда-то русской колонией. Почему же теперь не наша?
Как и у всех, главные знания-впечатления об Аляске были почерпнуты у Джека Лондона. Но мог ли я думать, учась в деревенской школе лесостепной России, что шестидесятилетие свое отмечу на Аляске. Мечта увидеть Крайний Север Америки возникла после автомобильного путешествия по Соединенным Штатам в 1972 году. Познакомившись близко с большой интересной страной, я почувствовал: Аляска среди всех штатов стоит особо и живет по каким-то особенным северным правилам. Но как попасть в этот край? Аляска была закрытой зоной с военными базами. Советским журналистам въезд сюда запрещался, также, как была закрыта для американцев соседняя с Аляской Камчатка.
Путь на Аляску я начал с посещения Комитета государственной безопасности и Генерального штаба в Москве. «Нельзя ли разрешить одному-двум американским журналистам побывать на Камчатке?» И я рассказал, зачем это нужно. Мне ответили: «Нет, нельзя — военные базы». Но я был настойчив. Обязался сопровождать гостей, если им разрешат побывать на Камчатке, и в запретные места их не возить. Люди в погонах, поколебавшись, как принято у них говорить, «дали добро».
Но прежде чем втянуться в громоздкое дело: «американцы — на Камчатку, я-на Аляску», важно было не упустить случай хотя бы мельком взглянуть: что же это такое — Аляска? В 1988 году губернатор Аляски Стивен Коупер, с одной стороны, и президент Фонда социальных изобретений при «Комсомольской правде» Геннадий Алференко, с другой, в обход обычной долгой дороги через Вашингтон и Москву коротким путем через Берингов пролив устроили встречу эскимосов аляскинских и чукотских, разделенных до этого холодной войной.
Окно на Аляску было прорублено. И это ускорило осуществление моих планов.
Геннадий Алференко, участвуя в организации ответного гостевого десанта на Аляску с Чукотки, пригласил полететь и меня.
Неделя пребывания на Аляске усилила к ней интерес настолько, что свои планы я полушутливо сформулировал так: «Аляску надо увидеть, как следует рассказать об увиденном, а потом можно умереть».
Организовать путешествие даже при полном отсутствии в кармане валюты оказалось не так уж сложно. Для начала в Америке надо было найти охотников побывать на Камчатке. Они нашлись уже через неделю. (Спасибо за это моему давнему вашингтонскому другу Гранту Пэнделу!)
Спасибо Геннадию Алференко — он нашел деньги оплатить пребывание на Камчатке американцев, спасибо американцам — они в ответ взялись обеспечить мое пребывание на Аляске. Об этих моих друзьях вы прочтете в книге.
А следующее «спасибо» я должен сказать «Комсомольской правде», отпустившей меня в дальнее странствие с уверенностью, что бесполезным оно не будет.
Спасибо живущим в Анкоридже Гаки Хешу и его жене Пэт. Познакомившись, мы стали друзьями. Дом Хейза стал для меня экспедиционной базой. Возвращаясь из разных уголков штата под крышу Таки и Пэт, я находил тут желанный приют.
Ключи от дома были у меня в кармане. Можно было вернуться в любое время суток. А часто Таки встречал меня с автомобилем в аэропорту».
Это тот самый Таки Хейз, про которого Василий Михайлович рассказал в очерке «Таки Такич». Старший Таки там фигурирует с сыном. Мне тоже повезло узнать их обоих, потому что я как раз жил в доме Таки. Вероятно, что-то волшебное было в той поездке благодаря Пескову, потому что однажды, проснувшись рано и выйдя на крыльцо дома Хейзов в Анкоридже, я лицом к лицу (или — к симпатичной морде?) столкнулся с лосихой и ее лосенком, спокойно заглядывавших в огромное окно.
А вот кого я в Анкоридже в первый свой полет на Аляску так практически и не видел, так это самого Василия Михайловича. Он все время где-то путешествовал, хотя не знал английского, все время кого-то расспрашивал, всем интересовался. В результате и появились эти интереснейшие очерки о крае действительно поразительной красоты, который когда-то мы продали Америке…
Р. S. Но Аляска познакомила нас и даже сдружила с Василием Михайловичем: в полете, долгом, через Анадырь, край нашей земли, спать не хотелось. И мы как-то стали с ним рассказывать другу другу анекдоты, и это был такой своеобразный марафон, потому что Песков их знал просто бездну!
С тех пор многие годы любая наша встреча с ним в редакции начиналась с его вопроса: «Ну?» — то есть нет ли свежего анекдота.
Вот такая черточка к его портрету.
На первый взгляд, перед нами змея. Но, присмотревшись, видим: это всего лишь с устрашающим обликом гусеница…
Нападение и защита в природе достигли поразительного, виртуозного совершенства.
Наиболее простой способ остаться незамеченным для хищника — слиться с окружающей обстановкой. Заяц-беляк, песец, горностай, ласка, тундряная куропатка перекрашиваются на зиму под цвет снега, а потом снова одеваются под покровительственный наряд лета. Нас поражает сияние красок в оперении петуха. Куры, живущие под покровительством человека, тоже, бывает, сверкают нарядным пером. В природе же курочка всегда — ряба.
Почти все самки птиц окрашены скромно, неброско. Это помогает им оставаться на гнезде незаметными.
Целый ряд животных — лягушки, ящерицы, хамелеоны — за короткое время изменяют цвет тела под цвет окружающей обстановки.
Множество насекомых окраской и формой тела имитируют листья, сучки, цветы, камешки, стебельки трав. Это пассивная, но довольно надежная защита. Создана она, конечно, не «умом» животных. В ходе длительной, миллионолетней эволюции какое-либо пятнышко в изменении окраски, какой-то случайный вырост на теле (мутация) вдруг оказались полезными, обеспечили лучшую выживаемость, закрепились, усовершенствовались и надежно служат животному. Покровительственная окраска и форма животных — пассивная их защита. Наиболее развита она у слабых и малоподвижных. Скрыться, спрятаться от врагов приспособлены многие. Но ведь и нападающий охотник за жертвой, чтобы выжить, должен иметь острый глаз, чуткий нос и навыки, чтобы находить свою жертву. Будучи обнаруженной, жертва уже не таится, а пытается, в свою очередь, устрашить нападающих — птицы ворошат перья, чтобы казаться больше, у животных поднимается дыбом шерсть. Если и это не помогло, остается либо спасаться бегством, либо кинуться в драку. Эти средства защиты достаточно эффективны. И даже уступающий противнику в силе смелой атакой заставляет его задержаться, опешить, потерять одну-другую секунду, а этого часто бывает довольно, чтобы выпал шанс выжить. И когда уже все линии обороны прорваны, крайняя форма защиты — притвориться мертвым. К этому прибегают многие из животных, но енотовидная собака, свиноносая змея и особенно живущий в Америке опоссум этой формой защиты особенно знамениты. Они терпеливо переносят укусы, трепку, имитируя смерть. Озадаченный хищник, привыкший к трепыханию жертвы в зубах, оставляет притворюшку-опоссума, а тот, улучив подходящий момент, исчезает.
Есть животные, защитой которым служит яд, неприятный запах или отвратительный вкус.
Эти не прячутся. Напротив, они выставляют себя напоказ — «будь осторожен!», «я опасен!», «я несъедобен!». Симпатичная божья коровка, колорадский жучок, другие жуки, козявки, гусеницы, осы и пчелы, окрашенные в ярко-красные или в желтый с полосками цвет, почти всегда ядовиты или обжигающе неприятны на вкус. Однажды схватив такую добычу, птица впредь уже будет ее избегать.
Ночным животным цветная предупреждающая окраска не нужна. Для обладающих черно-белым зрением ночных хищников лучше всего заметны черно-белые полосы. Их имеют барсук, дикобраз, скунс. Это все тот же сигнал: «я умею постоять за себя, не приближайся». Пренебрегший предупреждением хищник узнает крепость зубов барсука, наткнется на опасные иглы дикобраза или получит от скунса «выстрел» жидкостью с одуряющим запахом.
«Съедобно — несъедобно», «опасно — неопасно» — многие животные постигают это опытом жизни. Но есть и врожденные страхи.
Облик человека, например. Его запах животные воспринимают со дня рождения как опасность. (Человек, в свою очередь, как опасность инстинктивно воспринимает облик змеи.)
Большие глаза совы, силуэт парящего в небе орла или мелькнувшая тень ястреба для многих — знаки опасности. И вот что интересно: некоторые совершенно безобидные твари этот страх перед сильными используют себе на пользу.
Ярко, в подражание ядовитым, окрашены иногда и неядовитые гусеницы. Некоторые бабочки, не сбереженные покровительственной окраской, в критический момент поднимают верхние крылья, и птица видит на нижних рисунок, поразительно похожий на два громадных глаза совы. На мгновение птица отпрянет, и бабочка может спастись.
Некоторые птицы, живущие в дуплах, и даже коростель на лугу, защищая гнездо, вертят головой и шипят, подражая змее.
И вот особенно выразительный случай: гусеница бабочки, живущей в Южной Америке, — существо беспомощное, безобидное, но ведь даже и человек испугается, увидев ее змеиную голову.
Фото из архива
Открыл владелец машины багажник, а в нем змея. Неопасная, правда, — обыкновенный ужак. Но багажник обжил он как следует — из кожистых мягких яиц начали появляться ужата.
Скорее всего, багажник змея облюбовала где-то за городом. Заползла и пригрелась».
Это все рассказал нам читатель Василий Андрющенко (г. Артемовск), приславший снимок.
Ситуация эта нередкая, пожалуй, даже характерная для нашего века — пути животных частенько пересекаются с техникой, и, бывает, небезобидным образом. На борту пассажирского лайнера, летевшего по маршруту Келимане — Мапуту, обнаружили полутораметровую кобру.
Можно представить, какое столпотворение началось бы среди пассажиров, если бы опытный экипаж не сумел быстро обезвредить змею. Да что змея! Обыкновенная мышь на сутки там же, в Африке, задержала рейс пассажирского самолета. Мышь заметили на борту и долго ловили ее, опасаясь, что повредит проводку приборов. О таких случаях газеты обычно сообщают в разделе курьезов. Но маршал К. Рокоссовский в книге «Солдатский долг» рассказал об угрозе, какую создали мыши во время войны боевой авиации. В 1942 году по какой-то причине мыши расплодились в неимоверном количестве. Полчища грызунов наводнили поля и селения. Рокоссовский вспоминает о «мышином тифе», туляремии, не миновавшей и летчиков. Но под угрозой оказались и самолеты — мыши пожирали обмотку электрических проводов… Всего одна мышь недавно принесла убыток в 300 тысяч марок автомобильному заводу «БМВ» в Мюнхене. В момент обеденного перерыва неожиданно включился главный конвейер. Стоявшие на нем десять автомобилей новейших марок превратились в металлический лом. Замыкание вызвала мышь, подточившая изоляцию проводов.
Парализовать технику могут существа и более мелкие. Электронщики как огня боятся появления тараканов. Замыкание в микросхемах — вполне им посильное.
Всех столкновений техники и животных перечислить немыслимо. Орлы и аисты гибнут, замыкая провода линий высокого напряжения. Ежи и лягушки в громадных количествах гибнут на автострадах. В Новохоперске мне рассказали: на шоссе гибнут ужи, выползающие из болота на теплый асфальт погреться. Известны случаи, когда поезда останавливались, пробуксовывая на рельсах, буквально засыпанных божьими коровками. Дорожный знак «бегущий олень» требует к себе серьезного отношения. У лосей и оленей пути миграций и переходов стабильны. И лучше у знака притормозить, ибо столкновение обоюдоопасно. У меня хранится снимок, где туша лося, пробив ветровое стекло, почти целиком оказалась в машине.
Особо опасны столкновения в воздухе. Обыкновенная утка или даже скворец могут «сбить» самолет, повредив его или заглушив двигатель.
Во всех этих случаях вины животных нет. Они живут своей жизнью, пользуются привычными путями передвижения. Обезопасить технику, свою жизнь и жизнь животных может лишь сам человек, предупреждая столкновения. Неразумно, например, строить аэродромы вблизи традиционных скоплений птиц.
Привлекают птиц и свалки вблизи аэродромов. Электролинии конструировать надо так, чтобы птицы не гибли на проводах и не выводили из строя электросеть. На Севере строителям газопроводов приходится считаться с путями миграций диких оленей — делать специальные «арки» для прохода животных. В азиатских степях гибельными для сайгаков кое-где становятся каналы с крутыми откосами. Классический пример нарушения жизненно важных для рыб нерестовых путей — создание на реках плотин. Сколько было в свое время благостных разговоров о лифтах-рыбоподъемниках. Но рыбы лифтами пользоваться не захотели…
Некоторые животные, как, например, кабаны, вороны, воробьи, тараканы, извлекают из сожительства с нами пользу. Другие животные попадают в ситуации, удивляющие или вызывающие сострадание. Хранитель усадьбы-музея в Михайловском Семен Степанович Гейченко рассказал, как к нему вышел барсук с банкой на голове. «На свалке вылизывал банку из-под варенья и сделался ее пленником». Дрозд в одном из европейских городов свил гнездо у стекла светофора и, оберегаемый всеми, благополучно вывел птенцов. Для синиц привычным стало вить гнезда в почтовых ящиках у домов. Очень умело вскрывают синицы бутылки со сливками и кефиром. (Считали, что это могут делать в результате обучения-подражания лондонские синицы, но я убедился, отдыхая в Пушкине, под Москвой, — наши синицы столь же сноровисты.)
Почти все животные техники не страшатся. На машине к лосю, оленю, кабану можно подъехать довольно близко. А гепарды в национальных парках Африки настолько привыкают с рожденья к автомобилям, что один из них прыгнул на наш «Лендровер» с единственной целью — с верхней точки глянуть: не пасутся ли где антилопы. Бобры нередко селятся рядом с шумной автомобильной дорогой. Ежи, если быть предупредительным и выставлять блюдечко с молоком, охотно посещают дачные дворики. В Вашингтоне в парках и садах на окраине города рядом с человеком живут еноты-полоскуны. В Бонне рядом с многоэтажным домом на лужке под деревьями я видел парочку диких кроликов. Лисицы ухитряются жить даже между путей товарных железнодорожных станций. И так далее. Живая природа, на которую человек оказывает громадное давление, либо перестает существовать, либо как-то приспосабливается к соседству с нами, невольно создавая разного рода помехи. Человеческого ума задача, борясь с тараканами и регулируя численность некоторых животных, — быть терпимым к другим невольным нашим соседям, стараться избегать с ними конфликтов и столкновений и радоваться, что есть еще у человека соседи по жизни.
Фото из архива
Иду опушкой. В тишине слышно: гремят слюдяные крылья стрекоз — глазастые вертолеты на скорости, с резкими поворотами хватают мошек и комаров… Над полем, навалившись грудью на ветер, на одном месте, как на нитке, висит пустельга. Ее дело — мыши в траве… А вот и еще один мышелов — одичавшая деревенская кошка суженными на солнце зрачками следит за краем стерни…
Всем трем животным высокую точность в охоте, а также информацию об опасности обеспечивают глаза.
Великое разнообразие глаз! У всех позвоночных, включая и человека, устройство зрения в принципе одинаково — фокусирующее свет устройство, чувствительная к свету сетчатка, передающая импульсы в мозг. Но глаза у каждого существа видят окружающий мир по-разному, в соответствии с образом жизни.
У земноводных глаза выпущены. Скрываясь в воде, глаза, как перископы, держат они над поверхностью. Понаблюдайте за лягушкой. То же самое у крокодилов, у бегемотов. У бакланов и пеликанов глаза одинаково хорошо видят и в воздухе, и в воде. Того больше, поверхностный блеск воды, ставящий завесу перед нашими глазами, не помеха бакланам и пеликанам. Они видят сверху, что происходит в толще воды.
А почему вертит головой вот эта сова? Оказывается, светосильная оптика, дающая возможность совам видеть в призрачном свете сумерек, требует глаз больших. У сов они так велики, что в голове не остается места для мышц, двигающих глаза. Глаза у сов неподвижны. Расположенные спереди головы, они дают прекрасное бинокулярное видение, необходимое для точного определения расстояния при охоте. Но скосить глаз сова не может. Она поворачивает всю голову, причем делает круговое движение и даже вот такое курьезное в случае, когда надо хорошо рассмотреть интересующий ее предмет. Бинокулярное зрение, очень важное для хищника, растительноядному зайцу не нужно. Траву к чему рассматривать? Гораздо важнее заметить опасность, с какой бы стороны она ни возникла.
Глаза у зайцев расположены по бокам головы и обеспечивают почти круговой обзор. Так же устроено зрение у вальдшнепа, у травоядных антилоп… У древнежителя хамелеона каждый глаз поворачивается отдельно. Это дает возможность видеть перед собой, сзади, сбоку и точно определять расстояние, на котором можно выстрелить языком.
А как видит висящая в воздухе пустельга?
Мы с такой высоты мышь не могли бы заметить. У хищных птиц глаз обладает «разрешающей способностью», в три-четыре раза превышающей человеческую. Птицы видят четче, острее. Кроме того, глаза соколов, например, действуют подобно биноклю, приближающему предметы.
Лягушке, сидящей на кочке возле воды, важнее всего не детали предметов, попадающих в поле зрения, а их подвижность. Движение для лягушки означает либо добычу, либо опасность. Ее глаза, остро воспринимающие горизонтальные и вертикальные линии, побуждают ее либо спасаться, либо немедленно нападать.
Живая, но неподвижная муха не заденет внимания лягушки. Но стоит мелькнуть даже фальшивой, на нитке подвешенной мухе, лягушка накрывает ее языком. Охотятся лягушки только на живые движущиеся объекты.
Свет и цвет… Все ли животные одинаково хорошо воспринимают цвет? Оказывается, нет. Дно глаза, мы знаем, выстлано сетчаткой, представляющей под микроскопом скопление «палочек» и «колбочек». «Палочки» очень чувствительны. Они улавливают мельчайшие частицы света, попадающие в глаза, например, тех же сов, лемуров, в глаза вот этого долгопята, поймавшего ящерицу, а также кошек. «Палочки» цвета не воспринимают, он ведь в сумерках все равно неразличим. Зато там, где мы видим только два светящихся глаза кошки, сама кошка видит бегущую мышь. Еще более чувствительны глаза сов и всех ночных хищников. Они видят в призрачном свете звезд и луны. И только в темноте совершенной полагаются лишь на слух. Значит, кошке безразлично, какой телевизор смотреть — черно-белый или цветной?
Не совсем. Кошка — охотник сумеречный. Но мышь она поймает и днем. У нее хорошо активизированы и «палочки», и «колбочки». Стало быть, жизнь для нашего прирученного мышелова далеко не бесцветна. Но чтобы из-лишне не раздражались, не ослеплялись чувствительные «палочки», зрачок у кошки, понаблюдайте, подвижен. Он действует подобно диафрагме в фотографическом объективе: избыток света сужением зрачка не пропускается в глаз.
А отчего у кошки и других животных, ведущих ночной образ жизни, глаза в темноте светятся? Объяснение есть. Поток световых частиц ночью так жидок, что глаз экономно возвращает сетчатке частицы света, проскочившие мимо чувствительных «палочек», с помощью естественного зеркала-рефлектора. Таким образом, повышается чувствительность глаза и появляется в темноте видимое нам отражение.
Пусть незначительный свет — от луны ли, от звезд, — зрящим ночью животным он все-таки нужен. В совершенной темноте видеть они не могут. Но гремучая змея, хорошо видящая днем, видит и ночью. Как? С помощью «тепловых глаз». В ямках, как раз под глазами, воспринимающими свет, у змеи есть устройство, улавливающее тепловое излучение. Чувствительность его высока — улавливает разницу в одну сотую градуса. Таким образом змея видит мышь. Я не оговорился, именно видит. Тепловой приемник передает в мозг змеи очертания мыши, как это делают глаза днем. С помощью специальной техники удалось смоделировать этот процесс, и потому теплочувствительное устройство змеи называют «тепловыми глазами».
И присмотримся к стрекозе. Ни одно животное, если считать соразмерно телу, не имеет таких огромных глаз. Кажется, увеличь их еще хотя немного, стрекоза потеряет равновесие в полете. Устройство этих громадных глаз особое, оно свойственно насекомым и ракообразным.
Фасеточные глаза! Изображение фокусируется на сетчатку не одной линзой, а множеством. Их тысячи и на выпуклых глазах мухи, что дает ей мозаичную картину окружающего пространства (все знают, как трудно прихлопнуть муху, с какой стороны ни замахивайся). У стрекозы же фасеточное зрение — предел совершенства.
27 000 линзочек проецируют на сетчатку глаза попавшего в поле зрения комара или что-то еще. Потому так легко и свободно с резкими поворотами носятся друг за другом или охотятся эти изящные существа.
Глаза любого животного получают столько информации из окружающего мира, сколько ему необходимо для полноценного существования и выживания.
Фото из архива
На эстонском острове Рухну, в единственной островной деревеньке, на деревьях возле домов я увидел в большом количестве изрядных размеров дуплянки, бочонки, ящики, даже духовку.
Приглядевшись, понял: к пчеловодству эта «посуда» отношения не имеет, повешена явно для птиц. Но каких?
Заметив мое любопытство, пиливший дрова островитянин бросил работу и с такой охотой взялся все объяснять, как будто сорок с лишним лет жизни только и ждал желанной минуты.
— Понимаес, это для птиц… Ну утка такая — крохаль, как скворец, поселяется около дома. Ну что же, раз поселяется — пожалуйста, вот и дома выбирай.
Островитянина зовут Норм. Норм Эндель. Он родился на Рухну. Был рыбаком, электриком, председателем сельсовета. Делает дома крохалям с детства. Норм рад заиметь благодарного слушателя. Букву «ш» он произносит как «с».
И его дружелюбная речь занятна, как эти дома для птиц.
— Мы ребятисками, понимаес, соревновались. Кто больше повесит. Они, понимаес, тяжелые — приходилось веревку и блок применять. Я весал пятнадцать, и, понимаес, во всех селились.
— Ну, понимаес, утка. Нос такой с крючком — рыболов.
— Да. Дырка должна быть больсая. Птица эта, понимаес, с ходу, как пуля, влетает — ни провода месать не должны, ни ветки.
— Не-е… Живут, как скворцы.
— Можно сказать, для радости. Но мы и квартплату берем.
— ?
— Яйца берем. Не все, конечно. Оставляем крохалю десять, остальные — на сковородку.
Так делали тут, на Рухну, всегда. Крохалей, понимаес, это устраивает. Ворон и галок мы прогоняем. А к человеку утки привыкли. Ставис лестницу… Ничего, опять садятся на яйца. Иногда, понимаес, в один яссик две утки яйца кладут. Это неудача для уток, а мне удача.
— О! Прыгают, как парасютисты из самолета. Мать внизу, подает голос, а они — один за другим. Подпрыгивают на земле мячиками. Мать, понимаес, умеет считать. Например, прыгнуло семь, а она все зовет, знает, исё один есть. Ну ставис лестницу, на руках спускаес трусиску. И мать ведет детвору к морю. Ведет по улице, по огороду. Вороны тут зверствуют, норовят малысэй похватать. Ну приходится с матерью проводить до воды. Так делают ребятиски и взрослые.
— Да нет, на всех островах, на Кихну, на Манилайде, Вилсанди. До войны, говорят, даже на Сааремаа были. Это, понимаес, интересное дело — иметь во дворе дикую птицу. Живет рядом с тобой и не боится.
Фото автора.
Самая середина. Все уже пожелтело, но не успело еще облететь. Погожие тихие дни разбавляют желтизну мира солнечным синим туманом. Утром туман так плотен, что, переправившись через канал и поднимаясь к селу Рождествено, вижу лишь силуэты двух говорящих людей. Почтальон, отдавая в крайнем дворе газету, делится новостями:
— Васька Поланин леща на четыре кило поймал…
— Васька умеет… — отзывается собеседник.
На проводах у дома стая готовых к отлету скворцов по-весеннему свищет и верещит, но без азарта, вполголоса, предаваясь приятным воспоминаниям. В поредевших садах фонарями желтеют поздние яблоки, в рябинах пируют дрозды. Лежащее на взгорке село кудрявится всеми оттенками желто-бурого цвета, серебрится пушком диких трав на околице. Тропа от села желтой змейкой скрывается в пойменных крепях, где синей подковой притихла вода. Словно любуясь этим творением осени, скользит, сверкая на солнце ослепительно белым боком, сорока. Наигравшись, она вдруг круто, зигзагами падает в ивняки.
За двадцать шагов слышно, как пробегает мышь, как выдает шуршанье осторожный с приседанием шаг возбужденной охотой кошки.
— Да, дело идет к холодам. Мыши к жилью прибиваются — это уж верный признак, — наблюдая за кошкой, размышляет знакомый лесник.
Дом лесника огородами смотрит в бор, и на этой черте лесная жизнь встречается с деревенской, домашней. На лужайке возле дубов пасется корова, где-то за пеленой елок погромыхивает цепью лошадь, по пруду далеко в лес углубляются утки. Обитатели леса, тоже не признавая границы, наведываются к жилью.
Огород лесника изрыт кабанами, дрозды летают клевать рябину, сойка кормится возле кур. А недавно у соседей лесника и сами куры исчезли.
Семь штук. Расследование показало: пока хозяйка дома была в отъезде, беспризорных птиц перетаскала лиса.
— Я ее знаю в лицо, — рассказывает лесник. — Иногда приходит на поляну и прыгает возле лошади. Любопытно ей, видишь, и неопасно. Раза три заставал. То прыгнет, а то лежит, наблюдает. Еще летом был у нас уговор с лесником: по осени, в листопад проехаться на лошадке по лесам и проселкам.
— В самый раз появились. Не опоздали. Идем за лошадью в лес. Тайно надеясь: и мне повезет увидать, как лисица играет и любопытствует, — иду первым. Но Мальчик — мощнотелый гнедой жеребец — пребывал на поляне в задумчивом одиночестве и, кажется, даже обрадовался, что предстоит ему поразмяться.
И вот едем лесом по дорогам когда-то торным, а теперь покрытым щеткой березняка, рябинок, кленов, кустами таволги и хвощом.
Местами Мальчик тащит телегу по бочагам, покрытым ряской со следами кормившихся уток. То и дело пригибаемся на телеге, избегая упругих еловых веток. Сумрачно-молчаливое царство с черными облетевшими липами, с запахом дуба, холодком больших, как оладьи, листьев орешника. Возле болотца встречаемся с лосем.
Лошадь зверю тоже, как видно, знакома — дорогу уступает неспешно, с любопытством оглядывается. Не шевелясь, мы долго наблюдаем мелькание в чаще белых лосиных «штанов». А потом дорога идет веселой и теплой опушкой, повторяет извилистую границу леса и поля. Блестит на солнце стерня, калиновый куст согнулся под красной тяжестью ягод. Пустельга ныряет сверху в палые листья и взлетает с мышонком.
А дорога ведет между тем в деревню-малютку Поседкино. Пахнет яблоками, дымком. Как корабли инопланетян, стоят на единственной улице деревеньки ярко-красные и вишневые «Жигули».
Метелкой из перьев владелица «Жигулей» сметает с машины листья и не скрывает шутливой зависти: — На лошадке! Куда хотят — туда едут…
Из дома с криком: «Лошадка, лошадка!» — выбегают две городские девчушки. Сажаем их прокатиться до края деревни. Потом вспоминаем с лесником детство. «Вот так же выбегали из дома с криком: «Машина, машина!» «Запах бензина, помню, нравился, как диколон…»
И опять опушкой идет дорога. На прогретой солнцем трубе у обочины греются, как на печке, две стрекозы. А шмелю тепла еще маловато — оцепенел в бархатной своей одежонке на мохнатом цветке татарника.
Запоздало цветет ромашка. И как чудо видишь вдруг желтое солнышко одуванчика — лазутчик мая прокрался в октябрь и сочно цветет в окружении желтых листьев.
Деревню Долгиниху объезжаем околицей. Наблюдаем издали, как молодой парень, по пояс голый, колет дрова. Виден удар. А звук от удара доходит к нам с запозданием. Знакомая с детства картина, но все равно интересно…
А у крайнего дома старушки выясняют какой-то житейский вопрос.
— Дак ведь он литеран…
— Ну что ж, литеран. Я тоже в войну на Урале пушки лила…
И скрылась за бугром деревенька. Опять лес с терпким настоем дуба, аптечным запахом таволги и увядающих листьев… Нехитрый обед у костра на полянке. И приходит час с лесником нам проститься. На бумажке он чертит для меня тропу до ближней деревни, объясняет, где просить перевоза через залив.
Остаток дня — пеший. Иду по вечернему лесу, по деревне, где жгут опавшие листья, почти у каждого дома — дымный пахучий костер. И потом до отказа набитая электричка. Везут букеты последних цветов, кленовые листья, грибы, яблоки, саженцы, хрустит в рюкзаках капуста. Рыжий бойкий мальчишка везет в корзине совенка, и все в вагоне хотят на него поглядеть. Душно. Открывают окошко. В него на скорости залетает желтый листок. Среди молодых веселая суматоха.
— Мой, мой! — ловит его девчонка и кладет в раскрытую книжку на память…
Бывают дни, которые хочется удержать в памяти.
Фото автора.
Она стоит у самой дороги. Проезжая по острову Муху, вы непременно притормозите. И с полчаса будете ходить, цокая языком.
Мельница! И не макет для украшения пейзажа, а живая — вертятся крылья, поскрипывает дерево, по лестничке неторопливо спускается мукой испачканный мельник… Готовы поручиться, это сегодня единственное в стране чудо. Разноцветные «Жигули», как шмели на цветке, теснятся у мельницы. Ребятишки горохом выкатываются из машин — поближе увидеть то, что знакомо лишь по картинкам.
Родители «живую» мельницу тоже не видели, степенно рассуждают о том, как быстро пробежало человечество путь от мельниц до самолетов, вертолетов, всяких там судов на воздушной подушке и «Жигулей». Кто посмелее и любопытней, ведут ребятишек по лестнице — заглянуть внутрь. Там видны громадные деревянные шестерни с кленовыми зубьями, виден вал, передающий от крыльев вращение жерновам. Из-под глухо ворчащих камней сыплется теплый размол зерна. Мельник дает понюхать этот размол, весело пачкает носы ребятишек мукой.
Волна машин подкатывается к мельнице после причаливания паромов, приходящих с материка. В час затишья между паромами мельник отряхнул с рубашки муку, отлаженным устройством притормозил крылья и прошел в деревянный «вигвамчик» около мельницы. Тут мы познакомились с ним поближе.
— Зовут меня Юрий, Юрий Линке. Человек я семейный, имею трех детей и одну жену. — Мельник прищурился — умеем ли ценить шутку?
Выяснилось: мельницу Юрий Линке построил сам.
— Просто так взялись и построили?
— Да нет, конечно, не просто так. Возникла потребность…
Эстония — край ветреный. Мельница была тут когда-то непременной частью пейзажа. На острове Сааремаа было восемьсот восемьдесят мельниц.
На острове Муху — он меньше — в деревнях мельницей владел почти каждый двор. Кто побогаче, имел мельницу целиком. Победнее дворы держали мельницу на двоих — по два крыла. Самый бедный имел хотя бы одно крыло. Юрий не знает, сколько мельниц было всего за Муху. Двадцать из них еще держатся, но ни одна не работает. От остальных остались лишь каменная основа да жернова.
— Давно уже шли разговоры, мол, надо бы хоть одну мельницу сделать рабочей. Но мололи лишь языком. Так получалось…
— И вы взялись за топор…
— Погодите. Скажу сейчас самое главное. Я, понимаете, пил. Очень сильно. Ну, знаете, дальше некуда. Столярное ремесло, и кузнечное, и плотницкое забросил. Работал на пристани стивидором. Это такой человек — паром загружает. Жизнь протекала: работал, пил, спал. И, чувствую, для работы время стало уже сужаться. Как-то утром с похмелья — пьющие знают: в этот час себя очень не уважаешь — понял я, что живу не так, нельзя так жить. Нельзя! И решил завязать. Совсем. Ни капли больше!
Жена не поверила, друзья на пристани глядели как на чумного. А я сказал себе: или пить, или жить. С выбранной точки я не подвинулся. И как будто заново на свет появился. Было это, между прочим, до того, как стали о пьянстве в газетах писать. Задолго до того — в 1973 году.
— Вы разрешите об этом написать, рассказать?
— Не только разрешаю, прошу вас: обязательно напишите. Это полезно знать.
За мельницу Юрий взялся, как он сказал, «потому что руки чесались работать». Появилась потребность занять себя стоящим делом.
Мельница — агрегат не слишком уж сложный. Однако и не простой. Юрий взялся за дело уверенно, потому что от деда и от отца перенял ремесло кузнеца, плотника, столяра, каменщика, знает слесарное дело, сварку, стоял за токарным станком.
— Все этими вот руками… Кое-какие средства были нужны. Но я рассуждал так: тратился на бутылки во вред себе, отчего же не потратить на пользу и себе, и другим. Помню день: созвал сыновей, засыпал зерна… И весело было глядеть нам, как мельница крыльями замахала.
Отправился после этого Юрий на остров Сааремаа, в Кингисеппский музей: «Вот мельницу сделал. Принимайте подарок». Подарок, конечно, с радостью приняли. Сделали Юрия Линке и мельником, и смотрителем экспозиции.
Поставил он рядом деревянный «вигвамчик» и трудится в нем в моменты, когда волна любознательного люда на «Жигулях» стихает. Делает Юрий памятные вещички из можжевельника, на которых тут же паяльником ставит живописный рисунок-тавро — очертания мельницы и название острова. На работу Юрий имеет патент. Спрос на вещички, сделанные с редким изяществом, очень хороший. У Юрия есть свои «Жигули». Наверное, он мог бы купить даже «Волгу» — и дай ему бог! Но тратит деньги этот любознательный с золотыми руками эстонец своеобразно.
— Заезжайте к вечеру, я вам еще кое-что покажу. А сейчас оглядим как следует мельницу.
В отличие от мельниц голландских, у которых поворачивается лишь «шапка», этот эстонский ветряк поворачивается к ветру лицом весь целиком. Полотно на крыльях — как паруса. Слабый ветер — парусов больше.
Помол — два мешка в час. Проблема с зерном. Его подвозят, но маловато — разучились печь хлеб по домам. Потому мелет Юрий зерно бесплатно, растягивая помол надолго, чтобы все проезжающие могли поглядеть, как действует дедовский агрегат.
— Самое долговечное в мельнице — жернова. Вот собрал на острове и привез сюда десять штук. По прикидкам, хватит лет на семьсот… Заезжайте вечером обязательно.
Вечером Юрий повез нас в деревню. Издали мы увидели возвышающееся над лесом странное сооружение, похожее на палубную надстройку большого военного корабля. Подъехали ближе — ветряк. Но какой! Над трехэтажной постройкой возвышалась башня из металлоконструкций, и на ней три крыла, каждое — метров пять.
— Тоже мельница?
— Заходите, заходите — увидите… Начали мы, как верхолазы, с надстройки. Это было нешуточное сооружение, с лестницей и поручнями, сваренное из стального проката.
— Прежде чем браться за дело, съездил в Таллин, показал чертежи инженерам. Сказали: «Вари — устоит при любом ветре». И вот действует…
Мастер снял тормоз, и гигантский ветряк ожил, передавая вращение с крыльев-пропеллеров на уходившую книзу штангу.
На трех этажах помещения мы увидели царство шкивов, шестеренок, приводов, ремней. Силой ветра тут можно было пилить бревна, качать воду, вырабатывать электричество напряжением в 380 вольт. Силой ветра питались станки: металлорежущий, строгальный, шлифовальный, для точки дерева. Тут мастер заготавливал плашки для своих сувенирных поделок из можжевельника. Они лежали пахучими аккуратными стопками на «столярной палубе» сооружения.
— Но для этого достаточно было бы обычного электричества от сети…
— Вполне достаточно. Это даже моя жена, продавщица, уразумела. Говорила все время: «Ну зачем тебе это надо?!» Однако умолкла, понимая: эта причуда все-таки лучше ежедневной бутылки. По здравому смыслу — чудачество.
Но мне интересно. Все интересно: какую силу можно у ветра взять и как ее применить. По-ученому выражаясь, экспериментирую…
Все в громадном сооружении Юрий Линке сделал сам. Сложил мастерскую, накрыл ее, сварил остов конструкции ветряка, придумал способы съема энергии. Долго бился и сумел ликвидировать вибрацию, придумал автоматический режим ветряку. Он постоянно, как детская вертушка на столбике, «держит нос по ветру», при слабом напоре дает полтора киловатта электроэнергии, ветер покрепче — пять киловатт. Автоматически при сильном ветре переключается на пятнадцать киловатт, отдавая энергию в сеть.
— Целый исследовательский институт…
— Институт не институт, но голову поломать было над чем.
В комнате отдыха, которую мастер устроил для себя в углу мастерской, мы увидели громадных размеров стол, внушительной прочности и красивый — хоть завтра на выставку. Своей же работы стулья. Из натурального камня камин — «люблю глядеть на огонь». Шкафы, полки, отопление — все сам.
— Отец у меня владел десятью профессиями. Больше всего любил столярное дело. Говорил: «Столяр и на свадьбу обязан пойти со складным метром и с карандашным огрызком». Я как-то посчитал: владею пятнадцатью профессиями, но тоже больше люблю столярничать. Вот, поглядите, недавно придумал…
Мастер достал из шкафчика плошку с лесными орехами и положил рядом деревянный бубличек с деревянным винтом по диаметру.
— Кладешь орех. Пол-оборота — и орех треснул…
Милую эту штучку посетители мельницы могут купить в «вигвамчике». Она изящна, остроумно проста.
— Вышел спор у меня с очень знатным столяром. «Не получится, — говорит, — винт — сыпаться будет резьба». И правда, две недели возился — сыплется. Но вот добился. Возьмите себе на память…
Приятно было провести вечер с Мастером.
Похвалу золотым рукам своим принимал он со спокойным достоинством. Еще раз попросил: «Писать будете — непременно скажите, что пил, мол, и бросил. Это важно сказать. Пьют ведь не только бездельники. С пути сбиваются и хорошие люди. Мой пример для них — точка опоры».
Уже на прощание, подкидывая в камин поленьев, Юрий спросил: дойдет ли «Комсомольская правда» в Анголу?
— ?
— Да, понимаете, сын там работает. Ну и приятно, прочтет об отце…
Уезжали мы из деревни Мастера уже с зажженными фарами. Оглянулись с дороги. Громадный ветряк, перекрывая лопастями луну, работал. Это значило: телевизор, лампочки, холодильник в доме Юрия Линке были живы энергией тихо дувшего с моря ветра. А возможно, работал еще и станок — вечером Мастер любит точить свои деревяшки.
А ветряк мукомольный возле дороги дремал. С крыла его тихо скользнула в кусты сова, караулившая тут мышей.
Фото
Лет десять я не был в Бёхове, живописном сельце на Оке. Память хранила серебристый изгиб реки, высокий увалистый берег с погостом, окаймленный чередою берез, россыпь рубленых изб по увалам. И вот опять иду над рекой. Все на месте. И есть перемены. Вот дом, где встретил я деревенского скульптора, рубившего тут у крыльца окский камень в память погибших в 41-м году. Теперь на погосте увидел печальную пирамидку на могиле самого мастера — портрет на фарфоровом кругляше и фамилия: Федор Куржуков. Я снял шапку, припомнив все подробности давней встречи. Это была минута грусти с мыслью о том, что вот так же тихо, блестя на солнце, Ока будет течь и после каждого из нас, так же будут суетиться дрозды на рябинах, будет пахнуть осенним дымком…
Я надел шапку и обернулся, теперь уже с радостью, к тому, что увидел в середине деревни.
Десять лет назад тут лежали руины церквушки — битый кирпич, остатки стен, изогнутые прутья железа, все знакомое и привычное по другим уголкам деревенской России. Но тут развалины особо ранили сердце, потому, во-первых, что лежали они на заметном, особенно живописном месте и потому еще, что церквушка была наряду со школой построена в дар деревеньке Василием Дмитриевичем Поленовым, замечательным русским художником, окончившим тут, на Оке, свои дни.
Церковь была построена по проекту художника. В ней так же, как в Щусевской церкви на Куликовом поле, нет следования архитектурным канонам. Поленов руководствовался соображением красоты, соединив европейскую готику с византийским округлением купола и ритмикой кровельных плоскостей. Все это я видел теперь, любуясь строением.
Ранее в безобразных развалинах немыслимо было угадать формы. Крышей тут было небо. Под своды летом от жары пряталась деревенская лошадь. Кирпич растаскивали для печей…
И вот чудо. На зеленом приокском взгорке стоит, «веселуется», как написано было кем-то из древних странников, возрожденная почти что из праха постройка. Я обошел ее вдоль забора, сложенного из окского камня, заглянул в щелку ворот — все в образцовом порядке. По тропе от автобуса девушка вела экскурсантов. Галопом к реке по жухлым, побеленным морозом травам проскакала черная лошадь. Почти сказочное превращение представляется человеку, долго тут не бывавшему. Но для кого-то эта постройка ведь особенно дорога, кто-то отстоял, доказал необходимость ее возрождения. И кто-то, терпеливо прикладывая камень к камню, кирпич к кирпичу, ее обновил.
С внуком Поленова, нынешним хранителем заповедной усадьбы, Федором Дмитриевичем Поленовым, мы пришли в Бёхово утром другого дня. Постройка в середине деревни была опять обласкана солнцем. Белая ее строгость приглашала к аккуратности все, что ютилось тут на холмах.
«Изначально церковь была поставлена скоро. Набросав рисунок постройки и определив для нее место, мой дед, как рассказывают, послал на кирпичный завод под Серпуховом записку, сколько надо доставить сюда кирпича.
На другой день первые подводы с грузом уже прибыли. Было это в 1907 году… По фотографиям тех лет мы и взялись восстанавливать дедовский дар».
Восстанавливалась церковь много дольше, чем строилась. И не только потому, что перестраивать, восстанавливать всегда труднее, чем строить заново. Не все, не везде еще понимают, что церковь в кремле Рязанском, Московском, на погосте в Кижах, на реке Нерль под Владимиром или в Бёхове над Окой — памятники культуры, истории, человеческого мастерства. Перелом в понимании этого рода ценностей сделан.
Былой закоснелости уже нет, и все же Поленову-внуку и его жене-сподвижнице Наталье Николаевне Громолиной изрядную долю немалых трудностей пришлось испытать. Стоя у возрожденного памятника, мы обязаны с благодарностью думать о тех, кто строение возводил изначально, и тех, кто его обновил, продлил его жизнь.
Мои размышления на эту тему у бёховской церкви Федор Дмитриевич Поленов остановил.
— Давайте в первую очередь отдадим должное тем, кто разбирал тут битый кирпич и сделал все до последней чешуйки на кровле.
Бёховский памятник возрожден руками молодых доброхотов-энтузиастов, приезжавших сюда из Москвы. Главным образом это были студенты различных московских вузов, находившие тут, в Бёхове, выход молодым силам и проходившие, как теперь понимаешь, школу гражданственности. Работы тут было много — пыльной, утомительной, долгой. «Но никто не роптал. Работали, как говорили в старику, «почти что за одни харчи». Жили дружно, с единой целью «сделать все по-людски».
Имена… Федор Дмитриевич называет по памяти: Саня Попов, Саня Савелов, Валерий Микуло, Игорь Русакомский, Раиль Канафьин…
Большинство учились в технических вузах и стали теперь инженерами, конструкторами, учеными. Но у каждого еще и бёховская профессия — каменщик, кровельщик, плотник, кузнец. Этими профессиями они гордятся не меньше, чем основной, вузовской.
А несколько человек, почувствовав вкус к реставрации, круто изменили путь жизни. Подлинный герой бёховской стройки — Попов Александр — параллельно с техническим вузом закончил учебу в архитектурном и, став реставратором, на этом поприще добился уже уважения и известности.
Федор Дмитриевич вспоминает своих помощников и питомцев с любовью, сопоставляет «бёховские семестры» с бездумным, беспечным времяпрепровождением кое-кого из нынешних молодых. «Посмотришь: барабаны, магнитофоны — весь пар уходит в свисток. А тут этим паром крутили колеса. В нужное время ребята узнали, что такое мозоли, каков вкус хлеба после тасканья камней. Эти уроки в молодости ой как нужны человеку!»
Реставраторы памятников, даже опытные, профессиональные, качеством работы не всегда радуют. Постройка же в Бёхове государственной комиссией была принята на отлично. «Ребята, ведь можем!» — не удержался кто-то из самых юных, когда принимали работу.
Вот такая человеческая история стоит за поднятым из руин памятником на Оке. С Федором Дмитриевичем мы обошли бёховские холмы, прошли по овражным зарослям ветел, рябин и хмеля, поднялись по ступенькам на белую колокольню, осмотрели потом выставку известного московского живописца в не очень большом и совершенно «мирском» помещении церкви и взошли на погост над Окою.
С фотографии на фарфоре глядел на нас Федор Куржуков — деревенский мастер, обучавший тут москвичей обращению с камнем. Тут же рядом могила Поленова — простой деревянный крест и букетик последних осенних цветов. В этом году минуло шестьдесят лет, как погасла свеча славной человеческой жизни. Память о ней хранится в живописных полотнах; в доме, где жил художник; в роще, посаженной им у Оки. И теперь вот, украшая окский пейзаж, «веселуется» на холме в дар нам оставленная постройка.
Фото автора.
Это самый крупный и самый заметный зверь наших европейских и азиатских пространств.
Все, кто бывает в лесу, хотя бы раз в жизни лося встречали. Иногда, правда, видишь его лишь мелькнувшим в чащобе. Но бывает, зверь стоит вот так, на открытой поляне, и тогда даже скромный пейзаж одухотворяется красотою, мощью и жизненной силой зверя. Когда он, спугнутый, побежит — им любуешься еще больше. Длинные ноги несут громадное тело с легкостью, им нипочем даже метровая толща снега.
Когда-то лоси обитали повсеместно в Европе и Азии, населяя не только леса. Наскальные письмена наших далеких предков повествуют о давних охотах на лося. Превосходное мясо, шкура, кости, рога — все шло в дело во все времена. Рог лося ранним землепашцам служил сошником. Сегодня рога — желанный трофей для охотника. И все, наверное, слышали о лосинах, прочных белоснежных штанах офицеров позапрошлого века. Эта экипировка стоила шкуры многим тысячам лосей. В Западной Европе зверь был полностью истреблен. В европейской части нашей страны его численность от бесконтрольных охот резко упала. В Московской и прилежащих к ней областях после революции насчитали менее тридцати лосей. Строгие меры охраны позволили лосю быстро размножиться. К 1965 году на 1000 гектаров лесных угодий Европейской России уже приходилось до двадцати, тридцати и даже сорока зверей. «Перепроизводство» стало угрожать лесу. Активной охотой численность лося была доведена до десяти на тысячу гектаров. И примерно на этом уровне держится. Подсчет приблизительный, но полагают, на территории страны живет сейчас 700 тысяч лосей. Любопытно, что зверь держится не только в лесах. На севере встречаешь его в лесотундре, на юге — в лесостепях.
Лесные посадки привлекли лося даже в степные районы. Однажды «таежника» видели пьющим воду Азовского моря.
Питается лось лесными травами, корой и ветвями деревьев. В самое трудное время, зимой, лось все же вдоволь находит еды, посещая заросли ивняка в поймах рек и сдирая кору с осин.
Я видел однажды лося в одичавшем саду — хрумкал яблоки, видел кормящимся возле опушки на клеверах, видел, как, став на колени, молодые лоси поедали грибы, не избегая и мухоморов.
У сильного зверя главный враг — люди. Доверяясь чутью и тонкому слуху, лось умело избегает сближения с человеком. Но дальнобойное нарезное оружие и охоты законом оставляют лосю немного шансов уберечься от пули.
Лось человека боится панически, но годы строгой охраны эту боязнь притупили. Лет пятнадцать назад в Подмосковье к лосю можно было подойти очень близко. Нарушив пределы сближения, несколько раз я спасался от зверя заячьим бегом и залезая на дерево. Оружие лося — мощные передние ноги с копытами. Ударом их зверь может проломить череп даже медведю.
Волки, охотясь на лося, это оружие хорошо знают и ведут себя осмотрительно. Известен зафиксированный на кинопленку случай: более двадцати волков, покрутившись около лося более часа, ушли восвояси. Здорового, крепкого зверя одолеть им непросто. Но молодого лосенка, старого или больного лося волки берут легко.
В сентябре во время гона возбужденные лоси-самцы теряют осторожность. Откликаясь на призыв соперника (приглушенное мычание), лось может выйти и на звуки нехитрого подражания. Я несколько раз таким образом подзывал зверя, сделав засаду для фотосъемки.
В начале лета оставленные матерью молодые и еще неопытные лоси, совершая свойственные им миграции, нередко оказываются пленниками городов. Попытки спасти их почти всегда неуспешны — испуганный зверь погибает от шока.
Но этот дикарь, как никакой иной зверь, хорошо приручается. Взятый из леса в первые два-три дня жизни, лосенок крепко привязывается к человеку. И замечено это давно. Известно много случаев приручения лосей и попыток использовать их в хозяйстве. В Швеции одно время на лосях возили почту. Запрягали в сани зверей и ради забавы — Петр I в одном из указов запрещает пугать горожан быстрой ездой на лосях. На лосях пытались, не очень, правда, успешно, пахать.
И очень подходящими оказывались ручные лоси для переноски лесами вьюков. Полагали, что постепенно лось для тайги станет тем же, чем стала для человека лошадь в средних широтах, ослик с верблюдом — на юге. Техника, потеснившая лошадь, остановила работы и по приручению лося. Но не совсем. На Печоре и в Костромской области сохранились две фермы, где держат лосей — изучают их биологию, поведение, пытаются применить для лечения их целебное молоко. Время покажет, нужны ли человеку лоси ручные. Что же касается дикой природы, то этот лесной великан — ее украшение. Встречи с ним помнятся долго.
Фото автора.
Лисицу все знают, а эту красную утку огаря можно увидеть лишь в южных, степных и пустынных районах. Живет она в норах, чаще всего в брошенных лисьих. Но, как утверждают, не только в брошенных. Иногда жилище лисы с отнорками и запасными выходами служит коммунальной квартирой и зверю, и птице.
Из подземелья каждый отправляется по своим делам. Лисица не пытается охотиться за огарем, не трогает ее кладку яиц. И огарь лису не боится.
Вдалеке от норы лиса, наверное, не прочь прищучить потерявшую бдительность утку, но возле норы и в норе — мир и согласие.
И это не единственный случай удивительного соседства. Иногда под землей живут рядом барсук и лиса. Чистоплотный барсук с трудом, правда, терпит неаккуратность лисы. Говорят, она даже пакостит у норы специально, чтобы выжить хозяина. Громадные гнезда орлов бывают иногда нашпигованы гнездами воробьев. В Новой Зеландии похожие на ящериц древнейшие существа туатары поселяются в норах, где живут буревестники. Иногда туатара покушается на кладки яиц буревестника, но случается это редко, и сожительство остается терпимым. Возможно даже, что обе стороны извлекают из него выгоду. Белые гуси на острове Врангеля, например, стремятся селиться поближе к гнезду полярной совы. На первый взгляд, такая близость противоестественна. Но сов на острове интересуют лишь мыши. К тому же вблизи гнезда или логова хищники не охотятся. Выгода же поселиться у гнезда сов состоит в том, что, не подпуская близко песцов, белый совин защищает от них и гнезда гусей.
Примеры сожительства разных существ — показатель того, как тесно сплетены нити жизни, какие неожиданные узоры они образуют, как хорошо в природе все притерто, отлажено, приспособлено к выживанию.
Фото автора.
Посмотрите на снимок. Звуки виолончели заставляют собаку принять блаженную позу, закрыв глаза, она слушает музыку, она наслаждается звуками.
Случай не исключительный. У нас в селе я знал собаку, прибегавшую на звуки гармони, а на Севере слышал рассказ про пса, питавшего исключительную любовь к песне «Валенки» в исполнении Руслановой. Когда летчик, владелец собаки, ставил пластинку, собака радостно подвывала. Этот «номер» собирал множество любопытных, но собаку зрители не смущали.
Собачий или волчий вой воспринимается нами без радости, но очень возможно, что, кроме сигнального назначения, вой этих животных — то же самое, что для нас песня. Наблюдая за стаей волков, жившей в неволе, мы с зоологом Георгием Георгиевичем Шубиным частенько по вечерам или ночью голосами провоцировали волков «попеть». И они отзывались всей стаей.
Гармония звуков, их тональность и ритм способны достичь чувствительных струн у многих животных. Замечено это давно.
Крысолов, увлекающий грызунов звуками дудочки, — отнюдь не легенда. Недавно страсть крыс следовать за дудочкой была продемонстрирована перед кинокамерой польским зоологом. Чем-то привлекают животных звуки волынки. Описаны случаи, когда разъяренный бык немедленно успокаивался, услышав волынку. В Харьковской филармонии хор канареек вел свою партию в сложном оркестре, включаясь и замолкая в нужных местах. Чарующему нас пению соловья, варакушки, жаворонка, дрозда и многих иных птиц зоологи отводят роль сигнальной системы — «это моя территория». Но вряд ли только этому назначению служит сложная гармония звуков. Если она существует, значит, кому-то она предназначена, кто-то чутко слышит ее, откликается, сопереживает, радуется. Отнюдь не человеку ведь предназначена весенняя дробь дятла и россыпи соловьиной трели в черемухах.
В толще океанской воды поют киты. Мощные звуки этих животных слышны собратьями на сотни километров. И когда лет двадцать назад зоологи их записали, то поразились их гармоничности, музыкальности.
Любопытно, что музыкальные интересы проявляют и те, кто способен только рычать. Не раз наблюдали медведей, которые, дергая лапой отщепы сухостоя, прислушивались к вибрирующим звукам. Наблюдали медведей, бросающих на молодой лед камни. Нежный затихающий звук «те-те-те», хорошо нам знакомый, оказывается, приятен и для медведей.
«Коровы дают больше молока, если в момент доения они слушают классическую музыку», — об этом сообщили ученые университета в американском городе Мэдисон. Прибавка молока составляет 5-10 процентов. Пробовали прокручивать для тех же коров пленку с записью рок-музыки, результаты были обратными — надои резко снижались. И коровам, стало быть, небезразлично, какие звуки ловят их уши. Ушедший в небытие пастуший рожок будил, наверное, не только крестьянок, но взбадривал, побуждал поспешить со двора и коров.
Влияние на животных звуков, в частности звуков, гармонично сочетающихся, сейчас изучается. Есть тут и неожиданные открытия.
Недавно жительница штата Нью-Йорк, созывавшая людей на обед с помощью охотничьего рожка, заметила: как только раздавались звуки, с кленов дождем сыпались гусеницы. Неожиданный феномен решили проверить во фруктовом саду, также атакованном гусеницами. Результат повторился. Об этом открытии известили сельскохозяйственную академию США. И сейчас тщательно изучается влияние звуковых волн на гусениц. Предстоит уточнить, почему при звуках рожка цепенеют и падают с веток столь несложно устроенные существа.
Одно несомненно: ритмика и гармония звуков способны воодушевить, заставить испытать наслаждение или повергнуть в транс не только одного человека. Всяк имеющий уши — слышит. И у многих на звуки отзываются чувства.
Фото из архива
Собор Святого Петра, площадь Испании, фонтан Треви, Пантеон, Колизей, руины античных построек… Список всего, что хотелось увидеть за два-три дня попутного пребывания в Риме, не был исчерпан, но я застрял с фотокамерой около Колизея. Причиной тому были… кошки.
Беспризорные кошки есть в любом городе.
В Риме около Колизея сложился особый кошачий мир, некое «живое приложение» к всемирно известной постройке. Турист с волнением взирает на чашу древнего цирка, воображает, как тут рыкали львы, звенели мечи и как ревели трибуны.
Дно Колизея представляет собой узорный кирпичный лабиринт проходов и закоулков, по которым на арену выгоняли людей и зверей.
Сейчас тут можно услышать мяуканье, а дерутся тут, с подобающими Колизею воплями, только коты-соперники.
Каменные руины с арками, нишами, укромными уголками стали для кошек идеальным убежищем. Но они отнюдь не хоронятся в этой изъеденной временем цитадели. Они все время «на людях». И если все городские беспризорные кошки выходят на промысел ночью, эти, напротив, кормятся, развлекаются и экскурсируют днем, вызывая всеобщее любопытство.
Они смело идут к туристам, присевшим на камень, и всем своим видом демонстрируют: «мы собираем дань». Они по-хозяйски обследовали, обнюхали мою фотографическую сумку и, не найдя в ней ничего привлекательного, переключили внимание на старушку, пришедшую, как видно, их покормить специально. Скорее всего, старушку они уже знали, потому что шмыгнули к ней под колесами конного фаэтона с туристами.
Несомненно, тут сложилась уже своя иерархия — сильному первый кусок. Сила правит тут и любовью. Амуры кошачий мир посещают средь белого дня. Матерые полосатые ловеласы и молодые плейбои фыркают, ощетинясь, под ногами туристов и победу празднуют тут же, у наружной стены Колизея.
Котяток кошки рожают где-то в недрах руин. И только уже окрепших, зрячих выводят «в свет».
Таким образом, с юных когтей житье в Колизее принимают кошки как данность судьбы, и любая другая жизнь им показалась бы скучной. Подачки людей, охота на крыс, на потерявших бдительность голубей и вольная воля во всем — что еще нужно полудикой кошачьей общине?!
А Рим, как и в древности жаждущий зрелищ, терпимо относится к обитателям Колизея. Кошек на фоне древних камней снимают туристы, даже в фильмах их подают как деталь, для Вечного города характерную.
Сколько тут кошек? Вряд ли это кому-то известно. Снимать их было легко. В любую сторону повернулся — кошки. Погладить себя они не дают. Но и страха в них нет никакого. Осторожность полудиких существ. Чуть что — в три прыжка к себе в Колизей.
Фото автора.
За годом Зайца в восточном календаре следует год Дракона…
Дракон — существо сказочное, что-то вроде нашего Змея Горыныча. Есть, однако, в природе ящер, за которым прочно укрепилось название «дракон». Облик, давность обитания на земле, а также совсем недавнее сенсационное открытие ящера сделали его героем документальных фильмов, научных исследований, популярных книг и статей. Нет зоолога, который не мечтал бы увидеть дракона там, где он живет, — на четырех маленьких Зондских островках (Индонезия).
Обнаружили ящера так. В 1911 году голландский летчик на первобытном аэроплане потерпел катастрофу над морем, но спасся, прибившись к острову Комодо. Вернувшись в человеческий мир, пилот стал рассказывать, что видел на острове гигантских ящериц, поедающих кабанов и оленей: «Истинные драконы!» Первые слушатели этих рассказов переглядывались, крутили пальцем у виска: после аварии-де не такое привидится. «Если чудовища существуют, то уж, наверное, люди бы знали о них!»
Но чудовища в самом деле существовали.
Описание их в 1912 году произвело сенсацию. Казалось бы, все на земле уже известно, снято, измерено. Но вот находка, да какая — обнаружилась самая крупная из всех существующих на земле ящериц. На остров Комодо одна за другой устремляются экспедиции.
Теперь о драконе известно много. Старейший жилец на земле, ровесник ископаемых динозавров. Они вымерли. А дракона природа без всяких помех «штампует» уже 160 миллионов лет. Впечатление, произведенное открытием, было громадным. По первым описаниям, это был ящер «длиною до шести метров». Вскоре установили: размеры дракона не превышают трех метров. Но это тоже немало.
Древнейшее существо не боялось людей. Кинооператоры и фотографы рисковали дотронуться до его серовато-коричневой, покрытой роговыми чешуйками кожи. Но это была немалая смелость. У выложенных для приманки оленей и буйволов ящеры вырывали из боков громадные куски мяса, глотали кости, копыта.
«Острые, как пила, зубы буйволиную кожу рвали, как будто это была бумага». Сильные лапы драконов кончались когтями. Хорошим оружием был и хвост, которым ящер «способен переломить ногу лошади».
Были в первых рассказах о живом ископаемом и небылицы. Но постепенно все прояснилось. Оказалось, живет дракон не только на острове Комодо, но и на трех других маленьких островках. Однако это было единственное на земле место, где они обитают. Ящер сразу был взят под охрану и пристально изучается.
Выяснилось: питается животное мясом оленей, кабанов, обезьян — поедает их трупы, нападает на больных и ослабших. Последние данные говорят о том, что здоровое сильное существо, прозевавшее скрытое приближение ящера, тоже может стать его жертвой. «Даже у буйвола дракон вырывает из тела громадные куски мяса, к тому же рана заражается ядом гниющих остатков на зубах хищника». Поедают вараны, обшаривая землю, также всякую мелкую живность: крыс, птичьи яйца, птенцов в гнездах, прибрежных мелких животных.
К приманке, выложенной кинооператорами, пировать собирается иногда несколько ящеров сразу. Случаются драки. Но регулирует все иерархия — более слабый ждет, пока насытится сильный. Самок же сильный самец не гонит.
У каждого из варанов есть свои тропы на строго определенном жизненном пространстве. Убежищем ящерам служат глубокие норы в рыхлой земле и в щелях между камнями. Когтистые сильные лапы — прекрасный роющий инструмент.
Исследуя окружающий мир, варан полагается главным образом на обоняние и осязание, ощупывая все длинным раздвоенным языком. Слух и зрение у него тоже в порядке, но играют меньшую роль. Дракон хорошо плавает, подняв голову над водой и прижав лапы. Хвост служит ему веслом и рулем.
После спаривания мамаша-дракон кладет в рыхлую землю два с половиной десятка кожистых крупных (размером с гусиное) яиц.
В положенный срок вылупляются варанчики, и, предоставленные сами себе, они начинают бороться за выживание. Растут медленно. Живут, как полагают, 50–60 лет.
Зоопарки мира готовы платить за драконов какие угодно деньги. Но не все древнежители хорошо переносят транспортировку. Страшно прожорливые в природе, в неволе вараны нередко отказываются есть. Но те, кого волненье не погубило, становятся покладистыми, узнают служителей зоопарка, позволяют себя помыть и почистить.
Парочку этих драконов я снял в зоопарке Сиднея. Помню, стоял у вольера довольно долго.
Пришельцы с острова Комодо, как изваяния, застыли вот в этой позе чем-то вызванного любопытства. Ящеры были подарены зоопарку правительством Индонезии. Это был щедрый подарок, ибо всего посланцев древних времен в природе живет едва ли больше двух тысяч.
Фото автора.
Зимой мы часто видим ее следы — четкая, как на швейной машинке прошитая, линия. След совпадает с лыжней — легче бежать. Ухо на этой магистральной дороге держит лисица востро.
Один скачок в сторону, еще один. И вот глубокая ямка в снегу — капли крови, растрепанное мышиное гнездо… За пятнадцать — двадцать метров слышит лиса под снегом мышиные писки, точно определяет место и роет снег так, что белый фонтан взвивается кверху и только хвост остается снаружи. Закусила. И опять держит уши топориком, вся — подобна пружине.
Мыши — главное пропитанье лисы. Но может она прищучить и потерявшего бдительность зайца, и утку, не пощадить гнезда на земле, заберется в курятник. Она охотно ест виноград, опавшие груши, мягкие кукурузные зерна, даже подсолнечные семечки. Однако главное — мыши и другие разные грызуны. И поскольку мелкоты этой повсюду на земле много, лисица живет на огромных пространствах: в Европе — от северных окраин до Сицилии, в Америке — от Канады до Калифорнии. В нашей стране мы встречаем ее повсюду — в европейских лесах, в сибирской тайге, в тундре, степях и горах.
Она не боится островных территорий и заболоченных низменных мест. А в горах ее видели на высотах до 4500 метров. Лиса одинаково хорошо переносит большие морозы и не боится жары. При весенних больших разливах она спасается на деревьях. От преследования прячется в норах. Эти убежища она роет сама либо изгоняет из них барсуков. Одним словом, хороший охотник, великолепный, приспособленный к жизни, пластичный зверь.
Особо надо сказать о способностях лисы приноровиться к близости человека. Многие из животных очень чувствительны к беспокойству и могут исчезнуть совсем, если им не оставить заповедные островки территорий. Лиса же, часто попадая человеку на воротник, всегда не страшилась жить с нами рядом. В деревнях ранее она промышляла мышей на гумнах, привлекают ее и курятники. Удивляет сегодня другое: лиса хорошо приспособилась жить в городах. Спасаясь днем в брошенных трубах, на чердаках невысоких строений, в катакомбах всякого лома и хлама, ночью она выходит охотиться и находит обильную пищу на свалках, у мусорных баков и ящиков. И поскольку тут же кормятся мыши и крысы, перепадает лисе и живая добыча.
Для лисы город стал зоной более безопасной, чем лес и поле, где можно попасть на мушку охотнику. В городе лисы и размножаются, причем нередко логово их находят в самом неожиданном месте — на товарной железнодорожной станции, например. Зоологи подсчитали: в Лондоне и Берлине живет сейчас около десяти тысяч лис. Есть они и в Москве, и в других больших городах.
Так природа приспосабливается к все подавляющему присутствию человека. К сожалению, не все в природе столь же пластично, как эта рыжая наша соседка. Многое отступает, а если отступать некуда — исчезает.
Фото из архива
Сорока на хвосте принесла», — говорим о некоторых новостях. Но почему на хвосте? Понаблюдайте как следует за сорокой и все поймете. Плиссированный, отливающий синевой хвост у нее всегда на виду. По хвосту и мерцающему движению крыльев вы всегда отличите сороку. Но вот из горизонтального полета она переходит в вертикальный нырок.
Цирковой номер помогает ей сделать великолепный руль — хвост. Роль балансира и руля выполняет хвост у многих животных, хорошо бегающих, — у лисы, волка, куницы, гепарда, тушканчика.
Для кенгуру и для дятла хвост — опора. Для обезьян и опоссумов — «пятая рука». На хвосте можно повиснуть и кормиться, пользуясь остальными руками. В Америке мы наблюдали, как опоссум, повиснув на хвосте головой вниз, спокойно спал в кроне дерева.
Белке пушистый хвост помогает планировать и парашютировать при неудачном прыжке.
У кита хвост — и мощный движитель, и весло, и оружие, разбивавшее в щепы лодки гарпунщиков, и угроза сопернику во время китовых свадеб.
Хвост у бобра — великолепное рулевое весло и сигнальный инструмент. Ударяя хвостом о воду, бобры оповещают друг друга: опасность!
У рыбы хвост и движитель, и руль-стабилизатор. Хвост у сома рыбаки называют плёсо.
Хвост у варана и крокодила — оружие, и серьезное. Крокодил сбивает хвостом у воды антилопу, вараны острова Комодо — небольшого оленя.
Для чего у лошади хвост, я понял однажды, когда шел по мещерскому лесу. В одночасье в весенних топях вдруг зазвенели полчища комаров.
Спасался я, непрерывно помахивая пучком березовых веток. Подходя к лесному кордону, увидел черного мерина Мальчика. И как-то особо отчетливо понял назначение его хвоста.
Хвост спасает от кровососов многих других животных. В холодное время хвост помогает кое-кому согреваться. Свернувшись калачиком, прячут в хвост чувствительные носы лайки, лисы, песцы.
Звуковым сигнальным снарядом хвост служит не только бобру. В американском штате Вайоминг, скрадывая мустангов, я вдруг остановился как вкопанный от странного звука, похожего на трещотку. Об этом звуке я знал. И, оглядевшись, обнаружил того, кто сигналил: не приближайся!
На каменистой земле под сухим можжевельником лежала змея, гремевшая хвостиком. Птица бекас, пикируя с высоты, расправляет тугие перья хвоста — блеет барашком. Это брачная песня бекаса.
Хвост может служить также сигналом зрительным. Белый кончик хвоста лисица использует, чтоб сбить с толку преследователя, — махнет хвостом в одну сторону, а повернет в другую. Такое же назначение черной кисточки на хвосте горностая. Белого зверька на снегу непросто заметить. Ястреб или канюк в поле зрения держит черный кончик хвоста. Но горностай умело пользуется этой отвлекающей меткой. И все же именно хвост, особенно длинный, попадает в зубы преследователю. Ну что же, в крайнем случае можно частью хвоста пожертвовать. Так поступают ящерицы и некоторые мыши.
Положение хвоста у многих животных служит показателем их нервного состояния. Подергивание кончика хвоста у льва означает крайнюю степень возбуждения и обычно предшествует решительному прыжку. Хвост трубой у собаки-демонстрация смелости и бесстрашия. А хвост поджала — боится.
Положение хвоста, его движение — сложная азбука собачьего языка, выражающая много всего: состояние организма в данный момент, страх, любопытство, дружелюбие, злобу.
Бородавочники в травянистых зарослях Африки бегают, подняв, как антенны, длинные хвосты с кисточкой — так легче в семейной группе не потеряться. Семейство одного из видов землероек передвигается, образовав живую цепочку, — сзади бегущий держится за хвост переднего.
У крысы хвост — и руль-балансир, и чувствительный инструмент для ориентации. И наблюдали любопытные случаи: сметливые крысы пользовались хвостом для добывания пищи. Одна опускала хвост в посуду с оливковым маслом, а другая его облизывала.
Ну и конечно, хвост — замечательная игрушка. Понаблюдайте, с каким азартом котенок охотится за кончиком своего хвоста. Молодые львята любят играть хвостом папаши.
Есть у меня снимок: игривая зебра зубами тянет за хвост слона.
В живой природе хвост — инструмент очень распространенный. В школьном учебнике по биологии помню рисунок — хвостатый мальчик. Это явление атавизма указывает на отнюдь не божественное происхождение «царя природы». Когда-то очень давно прародителям человека хвост был нужен, как нужен сегодня он многим нашим братьям по жизни.
Фото из архива
Все помнят знакомую с детства книжку-малышку «Чей нос лучше?». Речь в ней идет о разнообразии птичьих клювов. И в самом деле великое разнообразие! Давайте припомним.
Вот плотный короткий клюв воробья — инструмент для крушения зерен. Совершенства эта специализация достигает у дубоноса — щелкает косточки вишен. У дятла — долото, да какое — увидишь в дереве ниши, пробитые черным дятлом желной, и не поверишь, что это может проделать птица. А вверху на той же елке орудует клест. Клюв у него крючковатый и скрещенный, приспособленный для лущенья еловых шишек. У цапли клюв — острога, точный удар, и добыча прихвачена. А рядом охотятся, процеживая через плоский клюв-ситечко, утки. Таков же инструмент у фламинго. У древнего ибиса, у кулика-серпоклюва, у кроншнепа клювы имеют серповидную форму и хороши для зондирования заболоченных мест. Изящен рабочий инструмент шилоклювки, живущей на мелководьях. Трубочка-клюв у колибри хорош для сосанья нектара. Клюв-ножницы у орла — мощный инструмент плотоядного существа. У колпиц клюв с лопаточками зажимов. Есть клювы, приспособленные для плетения гнезд, для ловли мошкары на лету. Вальдшнеп имеет мягкий чувствительный клюв, которым ищет добычу в лесной подстилке.
Клюв у птицы все равно что рука человека, оснащенная каким-нибудь инструментом. Разглядывая птичьи клювы, обнаруживаешь шилья, долота, щипцы, пинцеты, ножницы, вилки, ложки, трубочки, щетки, расчески. И если птицу мы узнаем, как говорят, по полету, то по клюву мы можем судить об образе ее жизни, местах обитания.
Клюв — это легкое пористое удлинение черепа, беззубая, высокоспециализированная челюсть, покрытая плотным и прочным веществом, родственным волосяному покрову. По мере снашивания конца и боковых частей клюва они обновляются — растут, как ногти.
Некоторые птицы — дятлы, аисты, филины — клювом издают призывные или устрашающие звуки. Некоторые птицы несовершенство конструкций или слабость клюва восполняют добавочным инструментом — стервятники в Африке разбивают страусиные яйца, бросая на них камни, а дятловые вьюрки Галапагосских островов извлекают из древесины личинок колючкой, зажатой в клюве.
Шедевром специализации является загнутый в сторону тонкий клюв новозеландской ржанки, приспособленный для добывания насекомых из-под коры, гротескный «пластмассовый» клюв собирателя плодов тукана, клюв пеликана, снабженный «авоськой» для рыбы.
Самый удивительный клюв был у новозеландской птицы гуйи. Самец и самка гуйи имели разные клювы — в виде прочного долота и в виде тонко изогнутого шильца. Долотом древесина долбилась, а шильцем из нее извлекались личинки. Таким образом, самец и самка кормиться могли только вместе. Но черный гуйя исчез. Последний раз птиц видели в 1907 году. Почему исчезли — не ясно. Но, может быть, роковым для них оказалось как раз «двоеклювие». Специализация хороша, но не чрезмерная.
Фото из архива
В конце прошлого года вечером у меня непрерывно звонил телефон: «Вы видели программу «Время»?..» Знакомые и незнакомые люди пересказывали кинорепортаж и просили дать объяснение редкой, запечатленной оператором ситуации из жизни дикой природы.
Многие помнят этот сюжет. На водопое крокодил подстерег антилопу импалу. Крепко вцепившись в жертву, хищник старался ее утопить. Но тут неожиданно всплыл привлеченный борьбой бегемот и «заступился», как говорили мне звонившие, за антилопу. Крокодил скрылся, а окровавленная антилопа метнулась на берег, но тут же упала — силы ее покинули. Всех поразило дальнейшее. Неуклюжий громоздкий зверь подошел к антилопе, раскрыл вооруженную клыками пасть и бережно приподнял голову антилопы, побуждая пострадавшую встать. Увы, раны, нанесенные крокодилом, были смертельны. Бегемот отошел, а притаившийся крокодил довершил свое дело.
Киносюжет в передаче сопровождался словами: «Вот так бывает в природе…» Зрителей краткость комментария не удовлетворила. Все хотели понять поведение бегемота, знать обстоятельства съемки — как оператор оказался на месте и снял эпизод, который нельзя запланировать?
Киносюжет при совершенстве нынешних коммуникаций почти одновременно смотрели телезрители всей Земли, и мне без большого труда удалось разыскать очевидца редкого случая. Им оказался кинооператор Дик Ройкассель (Йоханнесбург, Южная Африка). В национальном парке Крюгера Дик стал лагерем у небольшого озера и, направив на кромку берега объектив кинокамеры, ждал событий.
К озеру приходила на водопой масса животных, и Дик знал: их подстерегают тут крокодилы. Ждать пришлось долго. Но операторы-натуралисты — народ терпеливый. При жаре в 42 градуса Дик настойчиво ждал, и на тринадцатый день это случилось.
«Годами выработанное профессиональное чутье заставило меня направить 400-миллиметровый объектив на антилопу импалу, слишком глубоко зашедшую в воду и слишком беспечно утолявшую жажду…
Борьба крокодила и антилопы длилась минут пятнадцать. Вода была красной от крови. И когда до развязки оставалось уже немного, вдруг всплыл бегемот и направился прямо к месту борьбы…
Такого поворота событий я, признаться, не ждал. Крокодил отступил. Антилопа рванулась на берег. А следом за ней пошел бегемот. «Ну вот сейчас он беднягу прикончит», — подумал я, не отрываясь от камеры. Но случилось то, что вы видели на экранах. Больше того, бегемот, попытавшись безуспешно поднять антилопу, вернулся к воде, окунул в нее губы и понес влагу страдалице. Но силы антилопу уже покинули».
Таковы обстоятельства съемки. С крокодилом и антилопой все ясно. А поведение бегемота?
Вот тут надо вспомнить слово «альтруизм». На русский оно переводится так: «Бескорыстная забота о благе других людей». Эгоизма — заботы лишь о себе — у людей тоже много. «Своя рубашка ближе к телу» — поговорка известная. Но известна и еще одна поговорка: «Сам погибай, а товарища выручай». При сложностях нашей натуры человеческое всегда противопоставлялось животному, в дикой природе, мол, милосердия нет, там действует закон силы — слабого оттеснят, отбросят, даже добьют. Множество наблюдений эти выводы подтверждает. Природа — жестока, больных и слабых она выбраковывает.
Многие видели, как утки клюют хромоножку. Аисты выкинут из гнезда птенца, если чувствуют: корма на всех не хватает — природе выгоднее вырастить двух крепких, чем трех ослабленных. На хилого волчонка мать однажды уставится цепким внимательным взглядом — это сигнал волчатам. И они разрывают хилого брата.
Голодные волки разорвут ослабшего в своей стае. Много всего можно вспомнить. Но есть в жестоком рациональном мире искорки, заставляющие вспомнить об альтруизме. Посмотрите, как ловко атакуют вороны ослабленных голубей, как разоряют гнезда маленьких птиц.
Но однажды я наблюдал: на нитке, намотавшейся где-то на лапку, вниз головой на суку дерева повис скворец. Орал он безбожно. Пока я соображал, что и как предпринять, на помощь скворцу пришли вороны, точнее, самая сообразительная из них (а может быть, милосердная). Она села на сук и оборвала клювом нитку. Есть у меня достоверные сведения: лиса вертелась у ног человека и, как собака, побуждала его последовать за ней. Оказалось, в проволочную петлю попала другая лиса. На Полтавщине в прошлом году мы вели киносъемку и были свидетелями, как два гуся пришли на помощь утенку, которого все норовили щипнуть. Дельфины не дают задохнуться в воде ослабевшему — поддерживают его на поверхности. Похожее много раз наблюдали и у слонов. Раненого товарища они поддерживают с двух сторон, не давая ему упасть, уводят в безопасное место. Даже и в волчьей жизни иногда вдруг сверкнет милосердие. Известен случай, когда волчица кормила старого своего друга — уже потерявшего зубы волка.
Такого рода случаи интересны для понимания законов жизни, а также «поправок» к этим законам. Случаи милосердия у животных наблюдали наверняка многие. Хорошо бы нам их собрать. Но только никаких вымыслов — точные наблюдения, еще лучше подтвержденные снимком. На этой фотографии вы видите кадр из уникального репортажа Дика Ройкасселя.
Фото из архива
Вернувшись в марте из отпуска, я обнаружил дома письма и телеграммы: «Скончался Карп Осипович Лыков». А уже через день на вертолете метеослужбы, замерявшем запасы снега в саянской тайге, мы летели над Абаканом.
Я первый раз видел эти места зимой. Белым холстом река стелилась между горами. Кое-где, не сдаваясь морозам, она чернела водой, кое-где по белому вился олений след. Пронизанный мартовским солнцем, суровый сибирский лес стоял по сопкам в дремотном оцепенении. В нужных местах на заданной с осени высоте вертолет обтекал горы. Мигали в кабине глазки снегомерных приборов. «Много ли навалило?» «В среднем — по пояс, но есть места — больше двух метров», — ответил гидролог. Недоступные, непролазные, в снегах потонувшие дебри. Трудно вообразить тут очажок жизни. Но он где-то есть. В ясный день пилоты находят его, не глядя на карту.
Сигнал: «Смотрите по левому борту!» И вот мелькнула крыша избушки с дымком из трубы, забегала рядом коза на привязи, человеческий след к проруби на реке… И вот мы уже на земле. Вертолет тотчас же исчезает. Мы стоим по пояс в снегу, слышим дробь дятла, блеяние козы и видим семенящую вниз фигурку, закутанную в три, а может, в четыре платка. Агафья! За восемь лет первый раз она встречает гостей одна.
Бросив поклажу возле порога избы, молча идем по тропинке в глубь леса. Вот оно, последнее убежище старика Лыкова: горка серой земли и над нею восьмиконечный тесаный крест. К кресту веревочкой привязано бронзовое распятие.
Агафья постояла с нами возле могилы. Не заплакала. Ерофей рассказывал: не плакала и когда шила саван, когда засыпали могилу. Но глубоко протоптанная в снегу тропинка свидетельствовала о каждодневном приходе сюда.
Как все было? Мы с расспросами не спешили. И Агафья держалась так, как будто ничего особого не случилось. Попросила помочь откопать погреб. Принесла картошки и репы. Затопила печурку. С обычным застенчивым любопытством взяла гостинцы, особо радуясь снаряжению к фонарю и лимонам — «лимоны-то я недавно во сне видела». И потом уже рассказала в мелких подробностях о кончине, о самой кончине, о похоронах и о том, что было до этого, — как жили осень и зиму, о чем говорили в последний раз.
Главным событием года минувшего было строительство новой избы. В остатках старого родового для Агафьи жилья зимовать было нельзя.
Летом Лыковым твердо пообещали помочь. И обещанье начальник управления лесами Хакасии Николай Николаевич Савушкин выполнил. Построить избу тут было и просто, и сложно. Просто потому, что лес — рядом. Сложно потому, что все до мелочи, в том числе и рабочие руки, надо было сюда переправить. Хлопоты экспедитора взял на себя директор лесхоза в Таштыпе Юрий Васильевич Гусев, а ставили сруб лесные пожарники и Ерофей, на долю которого выпала, как он сказал, «медвежья работа» по заготовке бревен. Новостройка еще не пропиталась характерным лыковским духом, пахнет смолою, стены еще не закопчены, изба светла и просторна. Обращая ежедневно лицо в угол, где на полке стоят иконы, Агафья по памяти «воздравие» поминает плотников: Александра Путилова, Юрия и Николая Кокоткиных, Александра Чихачева, Петра Мохова, Ерофея Седова.
Свою часть работы Агафья сделала позже, перед самой зимой — сложила из речных валунов почти что русскую печку. Трудно было со сводами, но сметливая Агафья прикатила с берега бочку, брошенную геологами, распорола ее, своды вышли — лучше не надо. Для тепла служит переправленная сюда геологами железная печка, а кухарит Агафья у каменной — при нас испекла хлебы, в чугунке «для леченья» напарила свежих апельсиновых корок.
Карп Осипович по слабости тела в становленьи избы не участвовал, но очень радовался обновке. Гладя руками стены, всплакнул: «Не придется пожить в хорошей избе». Минувшим летом он был уже дряхлым, забывчивым. Приближенье конца, видно, чувствовал и в последний раз на свой лад попытался устроить будущее Агафьи.
В конце лета прибилась к Лыковым пара единоверцев из Поти — муж и жена. Назвавшись родичами Лыковых, уговорили геологов к ним переправить.
Борода бывшего киномеханика и моленье его супруги пришлись старику по душе. Союз на жительство был заключен. Ерофей, разглядевший в пенсионерах с Кавказа искателей «чего неизвестно», предостерег: «Не крутите голову старику, житье не выйдет. Тут ведь утром — картошка, в обед — картошка, на ужин — картошка. Геологи к этому кое-что добавляют, но вас снабжать никто тут не будет». Это суждение «подселенцы» пропустили мимо ушей — «мы в войну не такое видали». Однако из «тупика» они утекли, объявившись осенью в доме у Ерофея. На вопрос, отчего же не состоялась зимовка, ответили: «Пища нам не подходит и вера не та».
Агафья, вспоминая своих шустрых гостей, разногласия подтвердила: «Цё за вера у них — масло из бутылки едят, молоко сушеное едят, консерву едят. Едак-то надо в миру и жить». Не понравились Лыковым и другие «мирские» привычки неожиданных квартирантов, например справлять ночью нужду в ведерко, не выходя из избы. При всей запущенности быта это для Лыковых было неприемлемо, нетерпимо. Разъяснений и оправданий Карп Осипович слушать не захотел: «У себя там правьте как пожелаете.
А тут в доме хозяин — я». На том союз и окончился, к обоюдной радости тех и других. Навещал Лыковых с той поры один Ерофей. В его жизни в прошлом году случился крутой поворот. Повздорив с начальством, на старой своей работе остаться он посчитал невозможным и подался в охотники. Таежным любительским промыслом он занимался всегда и считал себя годным для охоты профессиональной.
В трех часах хода от Лыковых Ерофей построил избушку и в октябре в нее перебрался. Зима показала: таежный промысел — дело тонкое, нужен опыт и знание. Пушнины добыл Ерофей раза в четыре меньше, чем взяли охотники с опытом. Ему, правда, сильно не повезло — оказался по пояс в воде и шел потом три часа к зимовью. В результате обморозил на ноге пальцы и застудил колено. Нога болела, гноилась. По всем правилам по рации надо было вызывать вертолет. «Не позволило самолюбие — проверял капканы, надевая на одну ногу валенок, на другую — сапог». Ближайшей лечебницей для охотника стала избушка Лыковых. Врачевала Агафья тем, чему научил ее красноярский доктор Игорь Павлович Назаров, — парафином и припарками из пихтовой хвои.
Лечение было успешным — Ерофей без богатой добычи, но вместе с остальными охотниками выбрался из тайги…
Сейчас кружком мы сидим у натопленной печки. Дымится в кастрюльке картошка. Макаем горячие клубни в соль и искренне хвалим — никто из нас и нигде не ел столь вкусной картошки. В Москве ученые, с благодарностью приняв присланную от Лыковых Ерофеем посылку, размножили этот сорт, назвав его «Лыковским». Сюда же в тайгу доставленный сорт «синеглазка» был решительно забракован: «Цё за картошка — вода, никакой сытности».
Прижилась у таежной избы скотина. Осенью, завернув сюда — взглянуть на избу, Николай Николаевич Савушкин привез в компанию Муське еще одну козочку и козла. И есть уже прибавленье в семействе — бегает у загона, не страшась холода, вполне окрепший козленок, а в избе по лавкам и по скамейкам скачет прелестное десятидневное существо серовато-кофейного цвета с белой отметиной на ноге. «Мальчик…
Мальчиком назвала. — Агафья прижимает к себе козленка, целует белое пятнышко у копытца. — Тятя-то был бы рад. Ждал. Да вот не дождался».
Козленок, родившись, насосался из вымени материнского молока и никак не хотел пить из чашки. Изобретательная Агафья сшила «вымя» с удобным сосочком из бересты и на руках теперь поит козленка.
По странному совпадению Карп Осипович Лыков умер в тот же день — 16 февраля, — в какой двадцать семь лет назад умерла жена его Акулина. Тщательно, вместе с Агафьей, мы посчитали: умер на восемьдесят седьмом году. Умер, можно сказать, от старости. В последнее время ни в каких делах старик не участвовал — лежал, поднимаясь только поесть и к молитве.
В феврале стало замечаться помутненье рассудка — все куда-то пытался пойти. 15 февраля, выйдя за дверь, упал, и Агафья с трудом втащила его в избу. Полежав с полчаса, опять устремился наружу. Обливаясь потом, Агафья вволокла его в дверь, уложила у печки. Уснув под храп и хрипы отца, на рассвете Агафья встрепенулась от тишины. «Подбежала, а он холодный…»
Что же теперь делать? Помолилась. Заперла в загоне коз и достала с чердака лыжи. В 12 часов тронулась вдоль Абакана к поселку геологов сообщить о случившемся.
Двадцать пять километров одолела Агафья за восемь часов. Уже поздно вечером, в темноте, постучалась в окошко, где жила ее знакомая фельдшерица. В натопленной комнате Агафья повалилась на пол без чувств, успев попросить, чтобы сообщили в Абазу Ерофею, а он уж пусть сообщит кому надо.
Ночью Агафья металась в жару, и фельдшерица, как следует ее отогрев, предложила лекарство. «Грешно таблетки-то…» — «А иначе можешь и умереть…» — «Да оно, может, и к лучшему, умереть-то…» Однако проглотила таблетку.
Пила лекарство потом аккуратно и даже взяла с собой впрок.
— Вот погляди, Василий Михайлович, цё это? — Из узелка с травами Агафья извлекла облатку с синеватыми пуговками олететрина.
— Это лекарство, возможно, спасло тебе жизнь.
Агафья вздохнула:
— Может, и так. Да ведь грех-то большой — таблетки. Теперь отмаливаю. Шесть недель отмаливать полагается…
Три дня в феврале Агафья отлеживалась у геологов. Тем временем срочные телеграммы, посланные Ерофеем, дошли в Москву, в Абакан, к родственникам Лыковых в Таштагол. 19 февраля в поселок вертолетом из Абазы прилетел начальник геологической партии Сергей Петрович Черепанов, трое родичей Лыковых, начальник милиции, женщина-прокурор и Ерофей. Как быть с Агафьей — нездорова и согласится ли сесть в вертолет? Согласилась безропотно.
У прокурора и начальника милиции формальности были короткие. Осмотрели умершего, занесли в протокол: «За три дня лежания трупа голодные кошки объели руку». Агафья, выкинув из избы кошек, вынесла Ерофею ружье: «Стреляй. Видеть их не хочу…»
Вертолет с официальными людьми улетел. Агафья из старого домотканого полотна села шить саван. Родственник Анисим Никонович Тропин, обтесав кедровые плахи, начал сколачивать домовину, а сын его с Ерофеем рыли могилу.
20 февраля старика схоронили. Не было ни речей, ни плача, ни слез. По обряду долго творили молитвы. А через день, после долгих бесед у свечи, все прилетевшие стали на лыжи и пошли к поселку геологов. Ерофей: «Я оглянулся махнуть Агафье рукой. Стоит у речного обрыва как каменная. Не плачет.
Кивнула: «Идите, идите». Прошли с километр, оглянулся — стоит…»
Месяц прошел с того дня. Никто за это время не побывал в избушке на реке Еринат. Только след волка обнаружили мы с Ерофеем. Видно было: одинокий немолодой зверь перешел через речку, сделал круг у избушки и долго топтался на месте, привлеченный, видно, запахом из загона, где ночевали козы.
— Что ж будем делать? Одному человеку в тайге нельзя… — Николай Николаевич Савушкин, Ерофей и я задаем этот простой и понятный вопрос. Ответ на него такой же, каким был и месяц назад, в день похорон.
— Тятенька благословенья отсюда уйти не дал… — И начинает играть с козленком.
Проблема с Агафьей с позапрошлого года казалась решенной. Мне она написала: «Тятенька уберется — буду жить у своих». Считая, что сразу Агафью и заберут, родственники стали прикидывать, что взять из избушки, а что надо бросить.
И тут выяснилось: Агафья тронуться никуда не желает. Объясняли, втолковывали, уговаривали, пугали. Ответ один: «Благословенья от тяти не получила». «Поставим отдельно избу, как и тут, заведешь огород…» — «Без родительского благословенья не можно…» Уже перед самым уходом Анисим Тропин полусерьезно сказал:
— Будешь противиться — свяжем и в вертолет.
Ответила:
— Не такое сейчас время-то, чтобы связывать…
На том и расстались.
Ерофей рассказал мне все это в письме.
Я рассудил: трудно было Агафье уйти от свежей могилы. Поживет одиноко в тайге — образумится. Нет, все осталось по-прежнему. По очереди с Николаем Николаевичем объясняем ей положение одинокого человека в тайге: медведи, болезни, приход нехороших людей, какой-нибудь случай — кто поможет?
— Да уж что господь дасть…
Догадываемся, были у старика перед кончиной с дочерью «философские» разговоры на тему, как не пустить по ветру все, что накоплено для «царства небесного» отшельничеством, постами, молитвами. Пришли к выводу: «в миру» капитал этот прахом пойдет. По некоторым косвенным фактам можно почувствовать: старик желал этот мир покинуть вместе с Агафьей, считал это, как видно, самым верным путем к другой, «вечной жизни». В прошлом не раз именно так завершались таежные одиссеи. Ушел один. Но, видно, твердым был он в своем нежелании видеть Агафью «в миру», пусть даже с единоверцами. И Агафья пока что не смеет ослушаться. Не без скрытого смысла рассказала нам житие «пустынницы» Марии Египетской, прочитанное вместе с отцом незадолго до кончины.
Еще и еще раз напомнили мы сорокатрехлетней дочери этой тайги обо всем, что может тут угрожать одинокому человеку.
— Что господь даст… — И играет с козленком.
Вертолета, выполнявшего на другой день рейс к геологам, мы ждали долго. Мартовская тайга уже наполнялась голосами синиц, дробью дятлов, всполошным криком кедровок. Над козьим стойлом вился парок. По огородному склону из-под кучи валежника уже тек робкий, маленький ручеек. На припек из открытой нечаянно двери выбежал любимец Агафьи — козленок — и прямо к материнскому вымени. Вцепился, сосет, подрагивая от возбужденья.
Агафья с криком «ай-ай!» сгребла любимца и села к окошку поить из берестяной посуды.
Коротая у костра время, мы с Николаем Николаевичем достали из рюкзака газеты, купленные в Абазе. Чего только нет в человеческом океане — идут через полюс на лыжах… стрельба в самолете… стрельба в Иерусалиме… новое совещание в Вашингтоне… И от всего вдалеке — вот эта догорающая, как свечка, особенная человеческая судьба. Украдкой наблюдаем, как понуждает Агафья козленка пить молоко. Сама не пьет — пост. Какая сила держит ее на месте? Неизбежно печальным будет конец, но она не страшится…
Ерофей, счищавший с избушки снег, первым услышал шум вертолета. Постучал по крыше лопатой: «Агафья, Агафья, будем прощаться!»
К вертолету с нами Агафья не стала сбегать.
Взлетая, мы увидели ее такой же, как встретили, — в мышиного цвета одежке, в резиновых зашитых нитками сапогах, с тремя платками на голове.
О чем она может думать сейчас?
Просим пилотов пролететь над избой…
Виден сверху непогасший наш костерок, коза с козленком, одинокая фигурка глядящего вверх человека…
Летящему в Абазу начальнику геологической партии Черепанову Сергею Петровичу не терпится узнать, чем окончилась наша миссия.
— Я так и думал… Но, может быть, позже, когда как следует оглядится, одумается.
— Может быть… Час полета, и ни единого человеческого следа внизу.
Фото автора.
Весна идет под грачиное «ура!» и барабанный гул дятлов. Но еще в феврале, при морозах, солнечным утром можно было услышать бодрые посвисты, означавшие: «Весна идет, я ее погоняю!»
Еще молчали синицы. Еще только-только в небе начинались брачные кувырканья воронов, но уже звонко, хлестко, с ямщицкой удалью свистела в феврале птица, взглянув на которую удивишься: откуда такой голосище?
Птица многим знакома. В обществе синиц она посещает зимой кормушки. Встретив ее в лесу, обращаешь внимание на бодрый, независимый нрав, на способность ловко приземисто бегать (ползать!) по стволу дерева, часто головой вниз. Поползень! Окраска неброская, но нарядная — светлое дымчатое брюшко и темная синеватая спинка. Формой тельца и темной полоской, идущей через глаз от клюва по голове, поползень вызывает в памяти барсука. А в окружающем поползня мире пернатых он как бы соединил в себе синицу и дятла. Клювом-пинцетом дерево он не долбит, но клюв очень крепок и может крушить даже вишневые косточки.
Однажды, услышав вверху усердную дробь, ожидал я увидеть дятла, как вдруг к ногам упал тяжелый лесной орешек. Владелец его, нисколько не испугавшись, головой вниз сбежал по стволу и стал высматривать оброненную драгоценность. Я тихо попятился, и птица орешек нашла, взлетела, и опять я услышал барабанную дробь.
«Ковалик» — «кузнец» называют поползня в Польше. Птицеловы в России за бодрый, веселый свист прозвали поползня «ямщиком», а в Белорусском Полесье его называют «глинянкой». Все три названия неслучайны, но последнее следует объяснить. Дупел поползни сами не долбят — поселяются в старых дятловых гнездах. Однако леток для маленькой птицы велик — тот же дятел может гнездо ограбить. Присмотрев еще зимою жилище, поползень с первых проталин начинает носить к дуплу глину и, мешая ее со слюной, сужает леток. Никто крупнее самого поползня в дупло уже не протиснется.
Человек, любопытства ради заглянувший в дупло, обнаружит в нем пять — восемь белых с оранжевым крапом яичек, лежащих на жесткой подстилке. Ни мочала, ни перьев, ни волосков — только кусочки древесной коры. По моим наблюдениям, предпочитает птица чешуйки коры сосновой. На этой рыхлой подстилке вырастают птенцы. Кормят их поползни пищей животной.
Взрослые птицы летом тоже кормятся насекомыми. Зимой же приходится полагаться на всякие семена. И, кажется, нет в природе птицы запасливей поползня. Еще летом, задолго до суровых времен, начинает он прятать в складки коры и во всякие щели запасы корма.
Все идет в ход — орехи, семена бурьянов, подсолнечные и арбузные семечки, семена конопли, проса. Забыла хозяйка на огороде желтый семенной огурец — из него птица выберет, спрячет впрок семечки.
Лет пятнадцать назад осенью я работал у друга в лесной избе и задумал привлечь в дуплянку для фотосъемки парочку белок, живших в лесу по соседству. По верхней жерди ограды разложил я лесные орехи. Насыпал орехов также в дуплянку. И дело пошло на лад — приманка была замечена. Но вдруг помеха — откуда-то появившийся поползень. С неутомимой поспешностью он взялся таскать орехи. Я подкладываю — он уносит. Но поединок я обратил в свою пользу. Проследив полеты воришки, обнаружил орехи между бревнами дома, в щелях колодезного сруба, в трещинах старой лодки.
Без большого труда я собрал все ворованное и пустил снова в дело. Ничуть не смущаясь, поползень продолжал азартное воровство, пряча орехи все в тех же местах. Игра продолжалась дня три. Я сделал снимки белок и поползня. Причем птица настолько освоилась, что стала хватать орехи прямо из рук.
А этот снимок сделан недавно. Агафья Лыкова угостила нас кедровыми орешками. Мы щелкали их на солнышке у избы. И тотчас же появились у нас сотрапезники — поползни. Они сновали между ногами, подбирая то, что мы обронили. Насыпал орехов на шапку другу своему Ерофею — хватают с шапки. Насыпал на березовый кол — получилось фотоателье, снимай в любых позах!
У каждого из животных свой характер, повадки, привычки. У поползня все это выражено особенно ярко. Среди лесных компаньонов — синиц он выделяется подчеркнутой самостоятельностью, смелостью и подвижностью. Заражает энергией своих спутниц, верховодит в их стайке.
О поползне много написано. Есть и такие вот строчки: «Поползень, неведомая, ни на что не похожая птица… В этой дымчатой пичужке есть что-то жуткое, она кажется одинокой, никто ее не любит, и она никого». Это впечатление Горького, сохраненное с детства.
Известно, окружающий мир мы пропускаем сквозь призму своего настроения, состояния в данный момент. В детстве ловивший птиц Алеша Пешков увидел поползня, возможно, в минуту душевных сумерек. И потому показался он ему жуткой, одинокой, никем не любимой птицей. Между тем стоит услышать, как весело поползень «подгоняет весну», стоит увидеть его в суровое время зимы предводителем у синиц, всегда бодрым, находчивым, энергичным, чтобы дружески ему улыбнуться.
Сейчас, когда весна сгоняет снега, поползни ищут в лесу проталины с глиной — уже готовы к ремонту жилищ.
Фото автора.
В феврале я получил письмо от охотников из Уфы: в южноуральской тайге у поднятой на берлоге медведицы обнаружено четыре медвежонка. Через неделю еще письмо: там же, в Башкирии, — еще четверня у медведицы.
Опытные медвежатники были озадачены — по четыре медвежонка в берлоге никогда не встречалось.
Я заглянул в справочники. Там говорилось: обыкновенно — один медвежонок, нередко — два, случается — три, исключительно редко — четыре. Таким образом, два исключительно редких случая пришлись на один год и на один таежный район.
Число детенышей у медведицы всегда вызывает особенный интерес, зимой медведица не питается, кормить в берлоге четверню близнецов — предел возможностей организма. Кроме того, медвежата проходят с матерью школу сурового воспитания, выходить четверых сразу — задача для медведицы непростая.
А как обстоит дело с близнецами других животных? С Николаем Николаевичем Дроздовым мы просмотрели недавно изданные французскими зоологами таблицы и вот что обнаружили. Одного, всегда только одного детеныша приносят самки дюгоней, муравьедов, панголинов, американских дикобразов. Как правило, одного детеныша приносят самки китов, слонов, носорогов, тапиров, оленей, зебр, кенгуру. Но против названия этих животных в таблицах стоят примечания: иногда бывает и двойня. Два-три-четыре детеныша — обычны для многих млекопитающих. А вот те, что приносят десять и больше в одном приплоде, уже выходят из общего ряда. Среди них зайцы и белки, приносящие от одного-двух до десяти малышей, кролики — от трех до двенадцати, американские луговые собачки — от двух до десяти. До пятнадцати в одном помете могут приносить волки, хотя чаще всего бывает четыре-пять волчат. До двенадцати малышей водит иногда за собой самка дикого кабана. У домашней ее родни число малышей в опоросе такое же, но зафиксированы случаи, когда поросят у свиньи было: двадцать четыре, двадцать восемь, тридцать четыре. И это пока рекорд, зафиксированный у млекопитающих.
В рекордсменах числятся хомяки, приносящие иногда до восемнадцати малышей. Семнадцать-восемнадцать детенышей обычны для австралийской сумчатой кошки, приносящей иногда и двадцать четыре детеныша.
Тенрек, небольшое насекомоядное существо, живущее на Мадагаскаре, приносит до двадцати пяти малышей. Но зафиксирован случай, когда самка тенрека, жившая в зоопарке Голландии, принесла тридцать одного тенреченка. (Смотрите снимок. Он сделан в день рождения малышей.) Таким же образом прославилась одна из собак, принесшая в 1945 году (штат Пенсильвания, США) двадцать три щенка.
У птиц рекордсменами являются куропатки — двадцать пять яиц в кладке. До пятнадцати яиц бывает у некоторых уток. В гнезде страусов находили до ста яиц, но это были общие кладки нескольких самок. Мало яиц — одно-два — бывает в гнездах птиц хищных. У змееяда, например, никто не видел в гнезде более одного яйца.
Единственное, грушевидной формы яйцо кладет на скалах кайра. Всего одно яйцо способны сохранить от мороза императорские пингвины.
По одному яйцу кладут в гнездо альбатросы и кондоры.
Икру рыбы мечут тоже в разных количествах.
Корюшка несколько десятков своих икринок кладет в специальное гнездышко и бдительно его стережет. Треска же, бросая в воду миллионы икринок, никакой заботы о потомстве не проявляет. Гарантия выживания рыбы — ее плодовитость. Приспособление это надежно срабатывает у большинства рыб. Плотва мечет двадцать пять тысяч икринок, щука — сто тысяч, налимы — пятьсот тысяч. Рекордсменом икрометания является рыба-луна — триста миллионов икринок! Но рыба эта немаленькая, два с половиной метра — длина, полтонны — вес.
В рождении близнецов прослеживаются некоторые закономерности. У крупных животных число рожденных, как правило, невелико. Среда обитания тоже диктует свои условия, пример — пингвины и кайры.
У человека обычно рождается один ребенок, на восемьдесят восемь случаев приходится двойня, на семь тысяч шестьсот родов — тройня. И зафиксировано около семидесяти случаев рождения пяти близнецов.
Известно рекордное число детей, рожденных женщиной в течение жизни, — 69. Это результат двадцати семи родов, при которых было 16 пар двойняшек, семь раз рождались тройни, и четыре раза близнецами были четыре ребенка. Имя женщины неизвестно. Известен отец детей, крестьянин из Шуи (Ивановская область) Федор Васильев. Роженица была его первой женой. Этот любопытнейший феномен относится к концу XVII века. 67 из 69 детей Васильевых достигли совершеннолетия.
Фото из архива
Это было в прошлое воскресенье. Мы с другом «встречали весну» — навестили речку Волгушу, текущую по лесным увалам у Дмитрова. Речка в тот день быстрым своим течением несла не- счетное число байдарок. Мы видели их то рядом, то сверху, поднимаясь на крутые овражистые берега. Но в середине дня байдарки перестали нас занимать. Углубившись в лес, мы вдруг обнаружили великое кочевье лягушек. За годы хождения по борам ничего подобного мы не видели.
Оглянувшись, с одной точки насчитываем три-четыре десятка: по одной и в крепких объятьях — парочки. На южных склонах увалов средь жухлой старой листвы мы замечали лягушек во время длинных нечастых прыжков. Но когда нестройные их легионы достигали полосы затененного снега, их видно было издалека. Снег умерял страсти. Лягушки на нем цепенели, и, казалось, «босоногое» шествие их прекратится.
Нет. Прыжок, две минуты отдыха и раздумий — еще прыжок. Обрыв на пути, и внизу бегущий в речку мутный весенний ручей… Прыжок.
Одни препятствие одолевают и следуют дальше уже по теплому скосу оврага вверх, другие, очутившись в ручье, плывут вниз.
А к переправе между тем подвигались новые странники. Взяв в руки парочку, видишь самку с рыжеватой спиной и чуть меньшего по размеру дымчато-голубого самца. Книжное название этих существ — остромордые лягушки. Обе только сегодня проснулись в лесу, прогретом апрельским солнцем, и сразу двинулись в брачное путешествие. По дороге состоялась помолвка. И вот теперь самке прыжками надо одолеть немалое расстояние — до километра и более, — неся на спине голубого от страсти избранника. Путешествие окончится где-нибудь у теплого бочажка, который, возможно, дал жизнь им самим.
Следуя за лягушками, мы такой бочажок сразу и обнаружили. При взгляде с обрыва у речки весь он был в темных пупырышках, и исходившие от него звуки напоминали бег воды по камням. Подойдя к бочажку, мы увидели: весь он кишит лягушками. Дымчато-голубые самцы, наполовину высунувшись из воды, пели, точнее сказать, икали от страсти, призывая из леса в бочажок самок. Но коллективное это иканье было приятно для слуха и, уж конечно, сводило с ума соплеменников, спешивших сюда из леса.
Пять или шесть таких свадебных мест обнаружили мы, пока добрались под вечер к деревеньке Муханки, стоящей на увале около леса так уютно, так живописно, что мы не раз уже делали крюк, чтобы только взглянуть на деревню. Живописное сельцо человеком, увы, покинуто.
Зимой живет тут только лесник. Летом кое-кто из прежних селян приезжает на огороды. Но до того, как зазвучат тут весной первые человеческие голоса, из леса к Муханкам спешат на свадьбу лягушки. Небольшой обрамленный рогозом прудик на краю деревеньки облюбован лягушками, как видно, уже давно. Для апрельских их свадеб он, видно, так подошел, что не смущает лягушек лобастое поле между лесом и прудом — скачут по открытому месту на свадебный зов. И в этот раз мы застали вершину лягушачьего торжества.
Сколько их тут собралось, сосчитать было немыслимо. Посредине пруда еще плавала синеватая крышечка льда, но вода широко разлилась и уже прогретое мелководье было посыпано маковым семенем темных головок. Лягушки не спрятались, когда в резиновых сапогах забрались мы в самую середину гулянья.
Страстное иканье, погоня за непрерывно прибывавшими через поле из леса необрученными самочками, пузыри от свежей икры, блеск тысяч синеватых головок — все это заставляло нас сесть на камешки возле пруда и просидеть до захода солнца, наблюдая весеннее торжество жизни…
Остромордые лягушки — животные для нас обычные и привычные. Но летом в лесу мы их видим нечасто — на охоту из укромных сырых местечек выходят они лишь в сумерках. На зиму лягушки зарываются в листья в низинах, ямах, в норках и щелях. И спят. Спят до апреля. Разбуженные теплом, они сейчас же стремятся на свадьбы. Прудик возле Муханок — типичное место для спаривания и метанья икры. Каждая из лягушек бросает в воду от пятисот до двух с лишним тысяч икринок. И, сделав свое материнское дело, немедленно возвращается в лес досыпать в ожидании большого тепла. Самцы же продолжают «икать», призывая все новых и новых самок. Они держатся в прудах дней двадцать. И за это время из лягушачьей икры появляется уже новое потомство. Пласты икры, каждый не раз это видел, бывают огромны. Их трудно удержать в руке — выскальзывают подвижной льющейся массой. Каждая икринка в отдельности — прозрачный разбухший шарик с черной точкой зародыша. Прозрачная линзочка оболочки собирает солнечные лучи, и зародыш в икринке развивается быстро. Через пять — восемь дней в воде уже плавает крошечная личинка с хвостиком.
Большие головастики, которых мы видим летом в прудах, — это дети озерных лягушек, живущих постоянно в воде. Эти лягушки в апреле еще спят в холодной воде мертвым сном и даже не подозревают о свадьбах своих сородичей.
Головастик же остромордой лягушки довольно быстро теряет хвостик, приобретает лапки и становится крошечным лягушонком, немедленно покидающим свой роддом, и маленькими прыжками направляется в лес. Встречая иногда лягушат размером с ноготь, мы любуемся ими, как ювелирными изделиями природы, так хороши и изящны! Лягушата эти — дети остромордых лягушек. Путь к взрослой жизни у них тернист. Многие погибают еще в икринке, отложенной по оплошности в случайной, быстро пересыхающей канаве, многих кто-то склюет, проглотит по пути в лес. Да и в лесу немало врагов у малюток. И все же, как видим, их взрослое племя пока велико.
Какая-то память влечет лягушек в направлении того бочажка или пруда, где они родились. Попав в зону звуков апрельской свадьбы, они никакой силе уже не дадут изменить или замедлить движение…
Мы сидели на камешке, наблюдая за прудом, почти до заката. Удивительное зрелище стояло перед глазами. Пруд «икал» тысячами лягушачьих глоток. А лобастое поле со щетиной желтой стерни было покрыто черными точками. Сотни лягушек спешили на свадьбу.
Фото автора.
Вот перед вами один из них. С искусством ткача этот пернатый мастер строит гнездо. Птица печник с таким же искусством лепит гнездо из соломок и глины. Дятел долбит дупло. Есть мастера в птичьем мире рыть норы в земле.
Чомга строит плавучий плотик, синица ремез сплетает висящую на тонких ветках плетеную теплую рукавичку, настолько прочную, что, было время, деревенские ребятишки кое-где надевали старые гнезда ремезов на ноги вместо домашней обувки.
Чаще всего у нас на виду — птичья работа. Но почти все животные что-либо строят. Присмотритесь после сошедшего снега к лужку на опушке — мыши выстригли на нем разветвленную сеть дорог. Все животные не бродят в лесу как попало. У них есть излюбленные пути и маршруты, но мыши строят именно дороги.
Не путаясь в травинках, они всю зиму ходили друг к другу в гости, к запасам корма, прогуливались. И сейчас, при опасности, они бегут по этим утрамбованным просекам, словно по желобкам. А вот на ветке блестит паутина — мастерски сработанная ловчая сеть. На прогретом солнцем песочке можно увидеть и ловчую яму. Ее соорудил «муравьиный лев» — личинка насекомого, похожего на стрекозу. Оступится муравей у края этой воронки и катится прямо в лапы охотнику. Строят животные убежища.
Барсук и лиса укрываются в них от врагов и выводят потомство. Жители жарких мест роют убежища от жары. Белый медведь — от морозов. Строят животные кладовые, площадки для брачных игр, сооружают большие дома-колонии, в которых живут громадными сообществами. Остановитесь у муравейника — это как раз такая постройка, уходящая в землю ровно на столько, на сколько возвышается над землей. Она вся пронизана ходами, галереями, камерами и вентиляционными щелями.
Есть постройки животных, поражающие воображение. Крошечные существа, термиты, сооружают замки высотою до семи метров столь прочные, что о них приходят почесаться слоны. Плотины бобров — еще один пример инженерных способностей у животных. Известны плотины длиною до 700 метров и выдерживающие всадника.
Но большая часть всех сооружений у насекомых, у птиц, у крупных животных связана с выведением потомства. Надо беспомощных малышей защитить от врагов, от непогоды, от перепадов температуры ночью и днем. Для этого плетутся, долбятся, лепятся гнезда у птиц, роются норы, сооружаются логова у зверей, насекомые лепят для личинок глиняные «кувшины», сшивают трубочки из листьев, лепят ячейки из воска, строят дома бумажные. Пауки делают для потомства мешочки из паутинок. Некоторые из лягушек помещают икру в пенные гамачки — всего не перечесть.
Материал для построек — самый разнообразный: глина, песок, деревянные поленья, ветки, травинки, листья, пух, перья, мочало, древесная стружка, хвоинки, растительные волокна. Некоторые материалы производят сами животные — затвердевающая слюна, воск, струйки белкового вещества, превращающиеся на воздухе в паутину или шелковую нить. Инструмент при строительстве тоже различный, но это почти всегда исключительно то, чем владеет животное, — клюв, лапы, рыло, жвальца, шильца. Известно лишь несколько строителей, пользующихся, подобно людям, привлеченными к случаю инструментами — птица шалашник, зажав в клюве мочальную кисточку, соком ягод красит свадебную беседку, а одна из ос пользуется трамбовочным камешком.
Долговечны ль постройки? Для многих животных они сезонны. Медведь берлогу чаще всего строит заново. Большинство птиц строят новые гнезда, и этот процесс, как можно заметить, радостная пора их жизни. Но некоторые из птиц возвращаются в старые гнезда, лишь подновляя их ежегодно. В Сибири гнездо орлана-белохвоста занималось птицами 80 лет подряд, а одно гнездо аиста дошло к нам из средневековья, продержалось на башне почти 400 лет.
В Африке столетиями стоят термитники. Сотни лет служат барсукам норы. Многие поколения этих аккуратных, скрытных животных, если их не тревожить, держатся родового места.
Главный вопрос: как, по каким «типовым чертежам» строят животные? Кто учит ласточку лепить из грязи гнездышко строго определенной формы? Откуда знание геометрии у пчелы? Кто учит плести гнездо-корзинку вот этого ткачика?
Как муравьям удается сложнейшая конструкция их общественного жилища? Чем руководствуется паук, сооружая сети строго определенной формы и в определенной последовательности?
«Проекты» построек и методы их возведения животные получают с врожденной памятью по наследству. Они сформировались и утвердились в течение миллионов лет эволюции, приспособления каждого вида к среде обитания. Строительная программа наследуется животными, как и вся сложная структура их поведения.
Однако есть в этой стройной программе допуски и припуски, позволяющие животному учитывать меняющиеся условия. У низших животных, например у пчел, муравьев, ос, этих допусков-припусков мало. Для нас они во всяком случае незаметны. Муравьи строят свой муравейник так же, как строили его их предки сто миллионов лет назад. Более высокоорганизованным животным природа в поведении их, в строительных делах в частности, «поводок» слегка отпускает. И кое-что тут зависит от жизненного опыта, от меняющихся условий жизни, от научения и подражания. Обезьяна шимпанзе, например, в наследственной памяти от рождения хранит способность строить ночлежные гнезда. Программа эта подобна фотобумаге со скрытым изображением, которое надлежит проявить. Таким «проявителем» для обезьян служит поведение «родителей». Опыты показали: если малыш шимпанзе не видел, как строят гнезда родители, он вырастет неумехой. В этой части «карточка» наследственной памяти оказывается непроявленной. Муравей же всегда знает, что ему надо делать. И паук знает, с чего начать и чем кончить плетение сети. И бобренку «проявитель» не нужен. Проверено: он так же умело построит хатку, как строили его далекие предки, он знает также, что надо делать, когда вода размоет плотину, знает, что надо немедленно броситься в сторону, когда, падая, скрипнет подточенное им дерево… Надежна и велика память у всего, что летает, бегает, ползает, плавает. Наблюдая ее проявления, мы говорим: «Без рук, без топоренка построена избенка».
Фото из архива
Кто из нас не замирал или не начинал отчаянно махать руками, когда возле носа с жужжаньем появлялась пчела. От укуса пчелы иногда может перекосить лицо. В нашей газете однажды был описан случай, когда пчелы до смерти зажалили парня, проходившего мимо пасеки. Оказалось, он был надушен, и у пчел, в жизни которых запахи играют исключительно важную роль, этот сорт духов вызвал ярость. С другой стороны, мой дед в рубахе, пропитанной медом и воском, видно, имел настолько приятный, «свойский» запах для пчел, что они оставались спокойными, даже когда он тревожил их в улье.
Но что мы видим на этом снимке — женщина с бородою из пчел. И совершенно спокойна, как спокойны, впрочем, и пчелы. Объясним ситуацию. В некоторых странах пчеловоды на своих летних праздниках устраивают необычные соревнования. Задача: удержать на себе возможно большее количество пчел. В городке Ланкастер (штат Пенсильвания, США) в соревнованиях принимают участие до 600 пчеловодов. Победителям вручаются премии, их фотографии публикуют газеты.
Как же заставить пчел собраться на лице без риска подвергнуться их нападению? Пчелы, если не возбуждены, ведут себя мирно. Им и невыгодно возбуждаться — ужалив, пчела и сама погибает. Но как все-таки их привлечь, да еще так, чтобы они образовали живописную бороду на лице человека? Секрет простой. Под подбородком участника соревнований в коробочке укрепляют пчелиную матку. На ее запах немедленно собирается вся семья. Участнику соревнований надо только ватой заткнуть уши и ноздри и сохранять хладнокровие — на паникера пчелы могут напасть.
На этом снимке — одна из участников пенсильванского праздника. Но это не победитель соревнований. Победил некий Макс Бек, удержавший на своем теле девять килограммов пчел. Для этого в разных местах своего тела ему пришлось укрепить несколько пчелиных маток.
Смысл подобных соревнований? Развлечение ну и, конечно, реклама меда.
Фото из архива
Ночью, когда горела на небе Большая Медведица и ползал по горизонту желтоватый огонек трактора, мы спустились в землянку, прикрытую сверху брезентом и колючками перекати-поля. В этом скрадке, сладко позевывая, и ждали рассвета. И когда он проник под брезент красноватым лучиком майского солнца, мы их увидели.
Метрах в ста от землянки вдруг распустилась громадная белая роза. И чуть в стороне — еще две. Цветы эти двигались. И если б заранее мы не знали, что это значит, загадку пришлось бы долго разгадывать, потому что даже сильный бинокль подавал к глазам бесформенный белый шар на высоких крепких ногах. Это были дрофы, точнее сказать, самцы-дрофичи, токовавшие на непаханой старой бахче. Во все стороны простиралась заволжская хлебная степь, а тут, на залежи, дрофы нашли себе уголок для брачных весенних игр.
Приглядевшись, над снежно-белой охапкой перьев можно было различить запрокинутую, положенную затылком на хвост голову, раздутый на шее мешок. Белые «юбки» самцов — исподние перья хвоста. Взбив эту пену, дрофич становится далеко видимым, призывает: «Я здесь!» И к нему собираются самки, бегут соперники.
А надо скрыться, слиться с равниной — белый брачный наряд исчезает. Рыжевато-черный струйчатый цвет оперенья прячет дрофич в бурьянах — в пяти шагах не заметишь.
Из всех летающих птиц дрофа самая крупная — самцы достигают веса шестнадцати, а иногда даже двадцати килограммов. Эта размером с косулю птица когда-то была одной из самых распространенных на европейских равнинах. Во времена Брема она совершенно была истреблена в Англии… редко встречалась во Франции… довольно обычной была в Германии и в совершенно невероятных количествах встречалась в степной России.
В Красной книге сегодня о дрофе сказано: редкий исчезающий вид. Численность во всем ареале катастрофически снижается. Что же вывело птиц на эту печальную грань?
Врагов у дрофы всегда было много. Ее преследовали волки, шакалы, орлы. Птенцов брали более мелкие хищники — лисы, луни. Гнезда вытаптывал скот, пастухи собирали яйца. Ну и конечно, крупная птица была объектом беспрестанной охоты. Подбираясь к сторожким дрофам всякими хитроумными способами, по ним стреляли кучно из сваренных в батарею ружейных стволов. Бывали зимы, когда стаи птиц с отсыревшими, а потом прихваченными морозом перьями забивали палками или даже загоняли в степные дворы. Но самым главным врагом этой птицы стал плуг. Распашка степей лишала ее жизненного пространства, к которому она веками была приспособлена. Недавний подъем остатков целинных земель — последний сильный удар по жительнице степей.
Механизированная и частая обработка полей, применение химических ядов усугубили положение. Дрофа (дрохва, дудак) повсеместно катастрофически исчезает. Охоту на дроф самым строгим образом запретили. Но, похоже, конюшню стали запирать, когда лошадь уже увели — на всей громадной территории наших равнин осталось не более трех тысяч условных гнездовых пар. Некогда широко распространенная птица «залетела» в Красную книгу.
Можно ль помочь дрофе? Попытки сделаны. В ГДР орнитологи наладили сбор яиц весною на пашнях и выводят дрофят в инкубаторах в надежде выпускать их в природу. У нас в стране такое же дело начато в Саратовской области.
Именно тут, в Заволжье, на границах с землями Волгоградской области, сохранилось две трети всех дроф, обитающих ныне в стране. Этому способствовали, видимо, нераспаханные неудобья, соседствующие с полупустынями, — дрофы нашли тут одно из последних убежищ. Но «по глупости» птицы кладут яйца также на пашне. Если это пары и залежь, потомство им выводить удается. Если же по полю идут машины — кладки обречены.
Яйца из этих кладок стали брать, быстро свозить в инкубатор и выращивать дроф в питомнике.
За дело взялись опытные зоологи саратовской охотинспекции, возглавляемой Анатолием Виссарионовичем Хрустовым. Их поддержали московские ученые Владимир Евгеньевич Флинт (институт охраны природы) и Олег Семенович Габузов (научно-исследовательская лаборатория Главохоты). Характер дела, однако, требовал энтузиазма многих людей, в том числе пахарей, перед тракторами которых весною взлетают дрофы. В былые годы яйца были трофеем этих людей и шли на яичницу. Надо было разъяснить людям важность сохранения дроф, убедить их не губить яйца и либо взять их для инкубатора, либо объехать кладку, оставив птице островок жизни. Каждый поймет нелегкость такой пропаганды, но саратовцы справились — охрана дрофы стала патриотическим делом многих людей.
Надо сказать, в жизни дроф для орнитологов много неясного. Их не кольцевали, и неизвестно, например, куда они откочевывают на зимовку, как питаются, как мать выхаживает птенцов. Доставляя яйца с полей в инкубатор, важно было, однако, помнить: лучший из инкубаторов — все же гнездо дрофы. Возникли и неожиданные проблемы. Грачи (их стало повсюду угрожающе много!), следуя за трактором, немедленно обнаруживают кладку и в течение минуты от яиц не остается даже и скорлупы. Таким образом, инкубатор необходим. И он работает. Правда, по разным причинам лишь из половины яиц удается птенцов получить и выращивать. Но есть у саратовцев близ деревни Дьяковка маленький питомник, где ходят уже более двадцать дроф — маленьких и матерых, которым подрезали пока крылья, чтобы не улетели.
А под городом Энгельсом строится сейчас большой питомник по выращиванию редких степных животных. Большинство из них не являются и никогда не будут объектом охоты. Но заботятся о них именно охотники, делом доказывая: культурный охотник — не враг природы.
Я был в Дьяковке на совещании по сохранению дроф. Увидел, как много трудных вопросов придется еще решать. Но и порадовался: за дело взялись не только ученые, но и люди, живущие в селах Заволжья. Забота о дрофах стала большой коллективной заботой. В охране природы это самое главное.
В землянке на пустоши мы сидели с Владимиром Евгеньевичем Флинтом. Мы оба, уже поседевшие люди, много всего видали: стада диких животных в Восточной Африке, зверей и птиц на охраняемых землях Соединенных Штатов, знаем многие заповедные уголки в нашей стране.
Редкое зрелище — токование дроф — было для нас особо волнующим часом. Мы видели птиц в двадцати метрах, в бинокль могли рассмотреть их в мельчайших подробностях. Наблюдали, как, разбегаясь, они поднялись на крыло. Вставало солнце, и мы, как мальчишки, толкали друг друга: «Смотри, смотри!..» А потом ходили по полю в поисках рыжевато-белых перьев, потерянных на току дрофичами.
Фото автора.
Об этих необычных растениях каждый что-нибудь слышал. Они плотоядны — разными способами ловят мелких животных, восполняя недостаток веществ, получаемых из земли.
Вот снимки одного из этих ловцов. Точнее сказать, показан тут лишь ловчий механизм растения под названием венерина мухоловка. Ее добычей становятся разного рода насекомые, но даже такое резвое существо, как муха, не успевает выскользнуть из капкана. Капканом растению служат листья размером с большую пуговицу от пальто, способные складываться вдвое по серединной жилке, смыкая при этом окраинные реснички.
Приложите друг к другу запястья рук, широко разведите в стороны ладони с растопыренными пальцами — перед вами почти точная, увеличенная модель листа мухоловки. Внутренняя часть ловушки ярко окрашена и привлекательно пахнет. Как во всяком капкане, есть тут спусковой механизм, состоящий из шести (по три на каждой половине листа) тонких сверхчувствительных выростов.
Коснулась муха одного… ничего не произошло! (Могла ведь упасть на ловушку соринка, песчинка, зря капкан захлопывать нерасчетливо — в исходное положение система вернется лишь через сутки.) Нужен надежный сигнал, что села живая добыча. И он поступает. Муха коснулась еще одного «датчика». И тут же створки молниеносно соединились. Муха в ловушке!
Комарик или маленький муравьишка через решетку смогут и вылезти — растению это выгодно, зачем тратить пищеварительный сок на крохи еды. А вот муха или большой муравей уже не уйдут. Трепыхаясь в ловушке, они заденут еще один «датчик», и створки соединятся так, что решетки теперь уже нет — добыча в плотной зеленой капсуле и скоро будет покрыта «желудочным соком»… Через несколько дней листок-ловушка расправится, ветер сдует все, что осталось от муравья или мухи, а капкан опять насторожен.
Венерина мухоловка — растение редкое, нигде, кроме Северной Каролины (США), оно не встречается. Вообще же плотоядных растений на земле около пятисот. Переваривают добычу все они в принципе одинаково, а вот способом ловли ни одно из растений «Каролинский капкан» не повторяет.
Очень распространены западни-кувшины. В отличие от капканов это своеобразные ловчие ямы, куда легко провалиться, но очень трудно выбраться. Ловля эта пассивная и все же добычливая, поскольку насекомые привлекаются запахом и кувшинчиков у растений (например, у американских саррацений) целые батареи — до тридцати штук. На дне кувшинчика — сок, растворяющий животную пищу. Чтобы он не слишком разбавлялся дождями, кувшинчики сверху снабжены колпачками — в сушь приоткрыты, во время дождя прижаты.
Третий способ привлечь и оставить добычу в ловушке используют многочисленные росянки. Листья этих растений — круглые или продолговато-вильчатые — усеяны яркими ресничками с каплями клейкой жидкости на концах. Привлеченные яркой окраской ресничек и блеском мнимой росы, насекомые увязают в клею. Попытки выбраться способствуют выделению клея — реснички наклоняются и обволакивают жертву.
Среди восьмидесяти видов росянок четыре вида произрастают на территории нашей страны. Одну из росянок — растеньице высотою с мизинец — можно увидеть на мшистых болотах севера.
Много росянок в Австралии. Одна из них — библис гигантский — породила легенду о растениях-людоедах. Наверное, в самом деле не очень приятно оказаться в липких, похожих на кустарники зарослях. Но самой крупной добычей этого растения-хищника становятся только улитки, лягушки, мыши.
Особенности плотоядных растений давно замечены и животными, и человеком. Жители островов Малайзии в случае несварения желудка пьют из кувшинов хищных растений кисловатую жидкость, по-видимому, схожую с тем, что продается в аптеках с этикеткой «пепсин». Птицы из некоторых кувшинов приспособились извлекать еще не переваренных насекомых. А росянку в Северной Африке и на Пиренейском полуострове развешивают по стенам для борьбы с мухами — изобретение липкой бумаги, возможно, росянками и подсказано.
Растения-хищники — цветковые, опыляют их насекомые. Произрастая на исключительно бедных почвах, необходимый для жизни азот они добывают охотой, роднясь с плотоядным миром живой природы. Экспериментируя, натуралисты подкладывали им в ловушки кусочки мяса — усваивают великолепно!
Фото из архива
Километрах в пяти от литовского городка Аникщяя у дороги мы увидели стрелочку-указатель: «Музей коня». Свернули. Увидели сначала свадьбу, жених и невеста с друзьями совершали в нарядных повозках «круг радости» — погоняя лошадей, ехали по лужку, по дороге аникщяйского бора. Мы порадовались за молодых — такое запоминается.
Потом мы увидели всадников, каждому было лет тринадцать — пятнадцать. Как завзятые наездники, они скакали через препятствия, мчались вперегонки… Это была «живая часть» музея коня, созданного тут недавно.
История создания его любопытна. Директор сельскохозяйственной академии профессор Пятрас Васинаускас, видя, как из хозяйства села вытесняется лошадь, решил привлечь литовцев к этой проблеме. Сделал он это своеобразно.
На лошади в легкой телеге отправился в путешествие по Литве и проехал, заглядывая в села и хутора, 1500 километров. Были при этом встречи с людьми, беседы о лошади, о том, что она может еще сделать для человека и как важно ее сберечь. О «лошадиной одиссее» профессора много писали. Транспортное его средство в одну лошадиную силу регулярно появлялось на экранах телевизоров. Цель была достигнута.
Судьба лошади задела многих. Укрепилось ее положение в коллективных хозяйствах. Стали заводить лошадей и на личных подворьях. Сейчас холмистый литовский пейзаж просто немыслим без пасущейся лошади. А повозку свою профессор Васинаускас подарил своему другу, директору опытного совхоза Антонасу Поджюкасу.
Повозка стала первым экспонатом музея.
Сейчас, кроме конюшни с тремя десятками лошадей, в музее более 800 экспонатов. В двух просторных сараях, пока что временно, размещен инвентарь, служивший людям, когда главным помощником их в трудах была лошадь. Это по-своему сложная индустрия: сбруя рабочая и праздничная, повозки, конные грабли, косилки, молотилки, станочки для резки корма, кузница, где чинили телеги и где ковали коней.
Все собранное в специальных экспедициях по селам и хуторам Литвы невозможно здесь перечислить. Для молодых людей, приходящих в музей, это мир наших дедов и прадедов, работавших на земле. Счастье, что где-то кем-то все сохранилось и теперь с радостью передается сюда, в музей.
В отдельном большом сарае — повозки. Сколько же их! Нарядные фаэтоны с откидным верхом и фонарями, крестьянские телеги и сани-дровни, повозки для свадеб, для возки леса, сена, сыпучих грузов, телеги-самосвалы, двуколки для езды по полям и санный возок для зимнего путешествия.
Пока в музее всего три работника: директор, тренер по конной езде и Ладас Якштис — человек, способный ответить на любой вопрос о конном хозяйстве в Литве, увлекательно рассказать о каждом из экспонатов.
Директор Эдмундас Лауриновичюс, знакомивший нас с музеем, сказал, что пока это только собрание экспонатов. Но скоро будет и настоящий музей. В отдельном домике висят листы проекта — сооружения для экспонатов, конюшня, маленький ипподром, пункт проката лошадей. Строительство скоро должно начаться. Но еще не имея какой следует крыши над головой, музей коня уже хорошо известен в Литве. Сюда заглядывают туристы, сюда непременно завернет свадебная процессия, тут учатся ездить на лошадях подростки. И всем, всем интересно узнать подробности, как служила и как продолжает служить людям лошадь.
Фото автора.
В недавно вышедшей в переводе с английского книге Джоан Палмер «Ваша собака» вот эта порода (русская псовая борзая) характеризуется так: «Ненавязчива. Изумительно красива и грациозна». Можно еще добавить: создана для стремительного бега.
Установлено: родословная всех собак восходит к волку. Некоторые из собак, например овчарки и лайки, обликом волка напоминают. Но, глядя на таксу, болонку, пуделя или левретку, кто вспомнит их грозного прародителя?
Приручение волка, обращение его в собаку относят к каменному веку. Это первое из прирученных человеком диких животных. С тех пор путем скрещивания и направленного отбора человек вывел около 400 различных пород собак, порой настолько не схожих друг с другом по облику, величине и повадкам, что трудно поверить: перед нами один вид животного — собака.
Все породы собак имеют одинаковый генетический механизм, могут скрещиваться и давать все новые причудливые формы. Скрещиваются собаки и с волком, оставляя в лесах потомство, дающее человеку много неприятных хлопот.
Руководствуясь практическими целями, человек вывел собак — сторожей жилища, помощников пастухов — овчарок, ездовых собак, собак-водолазов, горноспасателей.
Более сотни пород собак специализированы для охоты: одни способны наброситься на медведя, отважно схватиться с волком, другие великолепным чутьем помогают обнаружить пернатую дичь, третьи лазают по болотам либо забираются в норы, где укрылась лисица или барсук. Многие из пород являются плодом человеческих фантазий в селекции, погоней за необычностью форм и размеров, отличаются, например, особой шерстистостью либо вовсе лишены шерсти. Нередко ярко выраженное уродство обретает форму особой экзотической красоты. В последнее время, когда собак заводят ради забавы или для приятного соседства в городском жилище, вопросы моды играют особую роль.
Родоначальницей русской псовой борзой была гладкошерстная собака, выведенная на Арабском Востоке и приспособленная для охоты за зверем на открытых пространствах.
На русских равнинах она появилась во время ордынского владычества. Татаро-монголы охотились с ловчими птицами и собаками. Такие охоты переняли у них русские князья и знать. Охота с ловчими птицами постепенно сошла на нет, охота же псовая (вспомним Бунина и Толстого) в прошлом веке была главной забавой поместных дворян. Грамотная и терпеливая селекция псарей позволила вывести из гладкошерстной собаки шерстистую, стойкую к холодам, способную к исключительно быстрому бегу и необычайно красивую. Название «русская псовая борзая» вошло во все каталоги.
Охотились с борзыми собаками в российских лесостепных районах на зайцев, лисиц и волков. В охотах участвовали десятки собак. Собаки-гончие выгоняли зверя с опушек, из оврагов и лесных островов на открытое место. И тут на зверя спускались борзые, в беге с которыми состязаться не могли ни лисица, ни заяц, ни волк.
Почетной добычей считался, конечно, волк. Свора борзых, настигнув его, хватала за холку, с боков и сзади за круп и держала до момента, когда разгоряченные всадники, подскакав, убивали либо вязали зверя.
Псовая борзая считалась «барской» собакой. Она требовала хорошего содержания, отлаженных многолюдных охот. После революции порода быстро пошла на убыль. Крестьяне-охотники довольствовались для охоты собаками огрубевшими, быстро терявшими кровность.
После войны в стране насчитывалось менее сотни собак прославленной породы. Держали их, несмотря на многие трудности, энтузиасты. К счастью, в свое время много собак было продано за рубеж. Несколько борзых людьми, понимавшими их ценность, были привезены из Германии в качестве трофеев. Лет сорок назад начался «ренессанс» русской псовой борзой.
И все-таки для съемок фильма «Война и мир» едва-едва разыскали нужное число собак. Действовали они на охоте неслаженно, но все же, вспомним, это было великолепное зрелище. Возможно, фильм способствовал повышению интереса к борзой. Она стала регулярно появляться на выставках в Москве, в Ленинграде. Сейчас, как считают, в стране более двух тысяч таких собак.
Содержание борзых, для которых бег совершенно необходим, в городских условиях затруднительно. Но в некоторых местах (в Волгоградской области, например) борзые собаки содержатся и охотниками, использующими первоклассных бегунов для прямого их назначения.
Трех собак знаменитой породы недавно я встретил в Воронежском заповеднике. Держат их научные работники Юрий Щербаков и Александр Николаев. Поля, примыкающие к заповеднику, — хорошее место для охоты с борзыми. Но чтобы поддерживать форму и здоровье собаки, ее ежедневно вот так, бегущей рядом с велосипедом на поводке, надо прогуливать.
Этому псу по кличке Казбек полтора года. На недавней выставке в Москве Казбек занял первое место по экстерьеру (внешнему виду и телосложению). И действительно, эта собака дает полное представление о породе, к которой принадлежит, — «изумительно красива и грациозна».
Фото автора.
Медведь всеяден. Покинув весной берлогу, он будет, как лошадь, пастись на травах, выбирая пастбище все самое питательное и вкусное. Одно из любимых зверем растений зовется медвежья дудка. Вместе с травой на стол медведю попадают лягушки и мыши, съест он ужа, разорит муравейник. Медведь способен одолеть лося, покушается изредка на пасущийся скот.
При нужде съест он и падаль. Он, кажется, даже предпочитает падаль свежему мясу — убив лося, завалит добычу ветками и землей, вернется к ней, когда она будет «с душком». Специалисты говорят: так мясо лучше зверем усваивается.
В ягодный сезон медведи пасутся в малинниках. Собирают голубику, чернику. Осенью звери выходят пастись на овес. Пропуская между когтями метелки злака, медведи ловко овес «обмолачивают».
Высшее лакомство — мед. Отыскав в лесу борть, медведь проявит много изобретательности, чтобы добраться до лакомства. В промысле этом медведь издавна конкурировал с человеком, за что и укрепилось за ним название: медведь (ведает мед).
На нашем Дальнем Востоке и в Америке, на Аляске, есть у бурых медведей и особенная страда, когда звери бросают все и устремляются к речкам. По ним на нерест рунным ходом идут лососи, и медведи их ловят. Зрелище коллективных медвежьих рыбалок удивительное. Старый камчатский охотник рассказывал мне, что во время войны, сидя на берегу, он видел: за рыбой охотились сразу 40 медведей.
Такие сцены на Камчатке сегодня вряд ли увидишь, но несколько зверей-рыболовов — не редкость.
А на Аляске есть место, куда каждое лето в июне — июле до сих пор собираются до тридцати медведей. Разношерстный лагерь любителей рыбы!
Есть опытные ловцы, знающие, как приступить к делу, есть новички, боящиеся быстрой и шумной воды, есть малыши, которые кормятся около взрослых. Есть места на речке, выгодные для ловли и не очень выгодные. За места идет драка. Есть медведи, предпочитающие отнять добычу у более ловких.
Техника ловли различная. Иногда, уставившись в воду, медведь молниеносно ударяет когтистой лапой, и вот уже рыба бьется на гальке.
Иные медведи ловят лососей в воздухе. Рыбы, одолевая пороги, выпрыгивают из воды. И медведи, как вратари-футболисты мяч, успевают на лету пастью схватить рыбу. В этой азартной охоте случаются потасовки и серьезные драки. Непременные завсегдатаи таких рыбалок — чайки. Им на пиру тоже кое-что достается.
Речку Макнейл на Аляске медведи знают, наверное, тысячи лет. В последние годы речка стала местом паломничества кинооператоров и фотографов. Медведи занимаются своим делом, не стесняясь и не пугаясь людей. И это, конечно, зрелище редкое. На этом рядовом снимке в поле зрения фотографа оказалось сразу пятнадцать медведей.
Фото из архива
Персональных машин сколько угодно. За «персональную» лошадь много лет пришлось бороться. «На личном подворье лошадь? Нельзя!»
Почему нельзя было иметь в хозяйстве одну лошадиную силу, притом что во дворе стояла машина во сколько угодно лошадиных сил, это никому не было понятно. «Нельзя, не положено законом!» Закон этот действовал с 30-х годов.
И вот, слава богу, его отменили. Бросились все заводить лошадей? Ажиотажа как будто нет. И все же есть люди, которым лошадь оказалась нужна.
Такого «лошадника» повстречал я на днях в маленькой деревушке Калининской области. Вон он, Алексей Иванович Кисляков, со своей Майкой, купленной за полторы тысячи у цыган.
Алексею Ивановичу восемьдесят шесть. Возраст — «сидеть в валенках на завалинке», а он весь в делах, разве что после обеда на час приляжет вздремнуть.
— Откуда силы?.. Да, понимаешь-нет, здоровьишком бог не обидел. И сам я, понимаешь-нет, не транжирил здоровье. Питье даже не нюхал. Куренье тоже мимо прошло. А работа, она не старит.
Вся жизнь Алексея Ивановича в трудах. Крестьянствовал. Потом тридцать пять лет подряд — председатель колхоза. И колхоз в округе был не последним. Если принять во внимание, что Алексей Иванович образованья имеет всего два класса, то нетрудно понять, каким крепким хозяином, каким сметливым земледельцем он был. «И человеком был!» — добавила мне соседка Алексея Ивановича, стоявшая у крылечка во время нашей беседы. Хорошим человеком Алексей Иванович Кисляков и остался. Деревенька Миснево небольшая — ни телефона, ни близкой власти. Со всеми нуждами и заботами идут к Алексею Ивановичу. Его сужденья всегда умны, справедливы. Сам человек не унывающий в жизни, он и других умеет поддержать и помочь.
Лошадь купил он отчасти по необходимости иметь хотя бы одну в деревеньке. Огород, дрова, сено, кого-то в больницу надо доставить — спрос на лошадь все время. И все идут к Алексею Ивановичу. Тем, кто может с лошадью управляться, он просто выводит со двора Майку. А старушкам, с которыми «в молодости хороводы водил», идет и пашет огород сам.
В разговоре о лошади Алексей Иванович со своей обычной присказкой «понимаешь-нет» сказал: «Майка, понимаешь-нет, мне жизнь продлевает. Ногами-то далеко не уйдешь. А тут — на телегу, и куда хочу, туда еду. Лес, речка, поле, луга — все, как в молодости, доступно глазу. Лошадей люблю с детства. В колхозе их было у нас в достатке. Когда председательствовал, машину для ездок не заводил. Только в седле! Сейчас в седло меня надо подсаживать, а в телеге я хоть куда. На наших дорогах машина, глядишь, застряла. А я поехал, мне пространства открыты. Вот только покашливает моя Майка, боюсь, запаленную цыган мне втер…»
Алексей Иванович выносит из дома подсоленную корочку хлеба: «Мы с Майкой живем душа в душу. На лугу за полверсты меня замечает — поднимет голову, ждет. Больше тысячи пудов сена ей приготовил. Живем. Вместе нам старость в радость».
Поговорили мы с Алексеем Ивановичем о «рентабельности» лошади в личном хозяйстве, о сбруе, конном инвентаре.
— В нашем Нечерноземье, где сена сейчас — не ленись, заготавливай, лошадь прокормить просто. А работой она себя оправдает. Я-то ни с кого не беру ни десяток и ни пятерок. Мне в радость — помочь человеку. Но не грех за работу на лошади, понимаешь-нет, и что-нибудь получить. Заплатят, еще и спасибо скажут. На деревню две-три лошадки иметь — всем выгода. Огород, дрова, сено, поездка куда-нибудь в непогоду — вот она, лошадь, она готова служить.
Слабое место в обзаведении лошадьми — сбруя. Повсюду она износилась, порастерялась. А новую, по словам Алексея Ивановича, добыть труднее, чем части к автомобилю.
— Вот все читаю: кооперативы, кооперативы… А взялись бы где-либо артелью изготовлять сбрую — громадный спрос будет. Это, конечно, труднее, чем жарить на большаке мясо. Но очень уж нужное дело. Для укрепленья деревни много предстоит сделать. И лошадь в этих заботах — хороший помощник.
Фото автора.
У каждой из них почти человеческая судьба — известно, когда родилась, что претерпела, каким чудом осталась жива и чьим старанием подставляет крылья ветрам, а колеса — воде.
О ветряке в селе Оселивке на Буковине мне написал сам мельник Николай Иванович Швец: «Приезжайте… В нашем селе 63 семьи имеют фамилию Швец, так вы спросите, как пройти к Швецу-мельнику».
Мельница стоит на бугре за огородом Швеца. Хорошо стоит: край пшеничного поля, а внизу, с бугра на закат солнца глянуть — подковой сверкает Днестр, клубится туман над рекой и зеленеют ветлы.
В Оселивке ветряков было девять. Восемь из них превратились в скелеты. «Вон поглядите, темнеют — один, другой. А мой жив». Николай Иванович родился в 1916 году, когда деревянный ветряк уже потемнел от дождей и ветров. «Мне кажется, я и родился на ветряке. Самые первые воспоминания детства связаны с ним: скрип дерева, ржание лошадей, человеческий говор…
Мне было семь лет, когда отец отлучился, а в это время привезли молоть кукурузу. Отец вернулся — ветряк работает. Я его запустил…»
У ветряка Николай Швец назначал свидание дочке другого мельника в Оселивке. «Мы люди верующие, — сказала мне Анна Георгиевна Швец, — венчались в церкви, но обещание верности мы давали друг другу вот тут в ромашках под крыльями млина». «Млин по-нашему — мельница, — с улыбкой уточняет Николай Иванович, поглаживая голову внучке. — Я и вправду не знаю, что больше люблю, млин или жинку?»
Село Оселивка стоит в степной Буковине возле Днестра. Эта часть Юго-Западной Украины, отторгнутая в 1918 году, вновь вернулась в семью славян перед самой войной. До 1947 года млин был семейным имуществом Николая Ивановича и Анны Георгиевны, имуществом, заметно выделявшим семью из ряда всех остальных Швецов. «Владеть мельницей — это было все равно что владеть десятком гектаров земли». И когда в 1947 году началась коллективизация, Николай Иванович Швец пережил мучительную борьбу мыслей: как поступить?
«Пойти в колхоз — значит лишиться млина. Не пойти — тоже лишиться, да еще и можешь от мельницы далеко оказаться». Николай Иванович самым первым записался в колхоз.
Пришел и сказал: «Вот мой ветряк. Пусть он будет теперь общественным». Надеялся мельник: на ветряке его и оставят работать. Это было бы справедливым решением всех проблем.
Не оставили. Почетную для сельского жителя работу поручили случайному, нерадивому человеку. Ветряк бы сгинул, как все остальное, но Николай Иванович, поставленный в колхозную кузню делать колеса к телегам, христа ради вымолил разрешение навещать мельницу — ремонтировать и налаживать. А на склоне лет уже сделался опять мельником. «Не владение млином было для меня важным. Работа давала радость.
Я тут обязан быть и мельником, и плотником, и кузнецом. Как доктор, по скрипу должен был без ошибки определить, не надорвался ли млин. Тут и свои болячки лечу — ничего нет слаще любимого дела. Все время — люди, все со своими заботами, всем я друг и приятель».
Ветряк, на котором трудится Николай Иванович Швец, за сутки при ветре может смолоть десять — двенадцать мешков зерна. Много производительней построенная в колхозе мельница-вальцовка. Там и мелют основную массу зерна. Но кое-кто зерну, пропущенному через вальцы, предпочитает помол на камнях. Мелют кукурузу на мамалыгу, пшеницу на кашу, ячмень для скота. «Опытный человек по запаху отличает муку, согретую камнем».
Николаю Ивановичу — 72. В своем деле он академик. Понимая это, в колхозе решили отдать ветряк ему в аренду. И когда прикинули, сколько может старик заработать на ветряке, арендную плату сделали символической — 5 рублей в год.
«Главный прибыток для нас — пусть мельница сохранится, пусть дети видят, что и как служило людям в прежние времена», — сказал председатель колхоза Иван Васильевич Стратийчук.
В Кельменецком райкоме партии идею объявить мельницу в Оселивке памятником народного быта горячо поддержали. «Оселивцы подали хорошую мысль, — сказал мне первый секретарь Василий Кириллович Панасюк. — Все мельницы, какие у нас сохранились, подремонтируем. А какие могут работать, отдадим в аренду — это хороший способ их сохранить».
На той же неделе в июле еще один ветрячок увидел я у Трубчевска на Брянщине. Этот был старым моим знакомым. Лет десять назад я встретил тут немого мельника, чинившего свой снаряд. И вот мы встретились снова. Узнал.
Обрадовался. Со счастливой улыбкой открыл двери. Показал на мельнице все: от громадных деревянных зубчатых колес до мышиных дорожек к мельнице с поля. Сын мельника, нынешний секретарь партийной организации колхоза Федор Карев был «переводчиком» в разговоре с отцом.
«Мельница в полном порядке», — объяснил мельник, сделав круг рукою в сторону своего детища и показав большой палец. В 50-х годах нужда в мельнице была тут очень большой.
Ее построили. Глухонемой Федор Карев начал на ней работу. Но через сутки ветряк сгорел. (Жестами и прутиком на песке Федор Иванович объяснил причину пожара — пламя появилось от трения главного вала). Горе глухонемого и желание работать на мельнице были так велики, что он взялся построить новый ветряк бесплатно. Чтобы кормиться, одновременно взялся срубить кому-то из местных жителей дом. И за год с тремя помощниками построил мельницу. Было Федору Ивановичу Кареву тогда двадцать четыре года. «С мельницей я стал человеком. Женился. Троих детей вот вырастил», — Федор Иванович улыбается, глядя на сына, и поднимает большой палец кверху.
С 53-го года ветряк в работе. И весь его нешуточный отлаженный механизм в состоянии безупречном. «Для отца мельница — это вся жизнь. Даже если нет ветра, три раза в день сюда заглянет. Как проснулся — на мельницу.
А вот, поглядите, как высоко недавно совсем ценилось отцовское дело…» Карев-младший показал справку о заседании правления колхоза.
Слушался один вопрос: назначение мельника на работу. Указана ему плата: «60 трудодней и две подводы в месяц для подвозки дров». Помечено это октябрем 1961 года. Что реально получал мельник в то время — не ясно. Но по бумаге выходило — неплохо. Председателю колхоза в тот год начислялось 80 трудодней в месяц.
Позже цена на профессию мельника уронилась обилием электричества (зерно стали молоть на вальцовках) и появлением пекарен — в домашних печах хлебы печь перестали. Но Ильинский ветряк устоял. Сберегла его страстная любовь к своему детищу глухонемого мастера. Он находил и сейчас находит работу для мельницы. Радуется любому случаю повернуть ветрячок ветру навстречу. «Ветер — мой друг», — начертил он прутиком на песке. И счастливым для себя мельник считает день, когда на ветряке укрепили мраморную дощечку: «Памятник труда и быта крестьян прошлых веков».
Ильинская мельница стоит в стороне от туристских дорог. Но сюда сворачивают на нее поглядеть. А местные старушки, проходя мимо, крестятся на нее, как на церковь.
И теперь о мельнице водяной… Музей в Поленове на Оке известен у нас не хуже Михайловского на Псковщине. В летний день в этом благословенном уголке серединной России бывает две тысячи посетителей. Помимо музеев под крышей, людей сюда привлекают необычайной красоты окский пейзаж, парк, церквушка, недавно бережно восстановленная в соседней деревне Бёхове. «На речке Скнижке были когда-то тут мельницы. Восстановить хотя бы одну.
Ведь слышали все, читали. А вот увидать…» — вздохнул директор музейной усадьбы. Директором является внук основателя этого уголка Федор Дмитриевич Поленов. Стали мы с ним фантазировать в зимний вечер, представлять, как выглядела бы водяная мельница в усадьбе и как много бы радости доставила она всем, кто сюда приезжает. Реальность нашим фантазиям придавало сосуществование единственной, как я тогда думал, водяной мельницы, сохранившейся в Брянской области близ Трубчевска. Я ее обнаружил лет двенадцать назад, но теперь сомневался: цела ли?
Оказалось: цела. Председатель колхоза Федор Сергеевич Степанцов на мое письмо немедленно отозвался: «Работает! Приезжайте».
Недавно с Федором Дмитриевичем Поленовым и одним из его умелых сотрудников собрались мы на Брянщину — специально увидеть мельницу и разведать: живы ли мастера, способные и в Поленове поработать?
И вот мы в Трубчевском районе, в селе Чижовка, на реке Посорь… Я-то мельницу видел, писал о ней. А спутники мои, много всего повидавшие в жизни, почти прослезились, увидев то, что знакомо сегодня только по книжкам.
Мельник поднял затворы, и, пенясь, с шумом побежала вода, закрутились колеса, зашумели жернова в срубе. Купались мальчишки у мельницы, плавали гуси, на лодочке за плотиной сидел рыбак. Не было только русалок…
Уняв волнение, мои спутники стали все осматривать, измерять, расспрашивать, какой лес и сколько его пошло на постройку, как работает древний снаряд. Пояснения давали мельник Василий Петрович Сенченко и председатель колхоза. Обнаружилось: с той поры, как видел я мельницу, три года она стояла — размыло плотину. И что без дела стоит — неизбежно ветшает. Когда прикинули, во что обойдется ремонт, зачесали в затылке — хозяйственная рентабельность не покрывала расходов. Но колхозники на собрании настояли: «Восстановить! Одна на всю страну… Обязательно восстановить!» И мельница заработала снова.
Чижовцы ею очень гордятся — облагораживает она деревеньку, делает полноводной Посорь, ребятишки тут вьются, из армии парни пишут: «Как наша мельница?» Свадебные машины непременно сюда подъезжают — молодые в омуток под колесами мельницы бросают веночки. Но и, конечно, делает мельница прозаическое свое дело. Два ее жернова могут перемолоть в сутки 400 пудов какого угодно зерна.
— Если мельницу восстановили, значит — живы и мастера? — осторожно начал деликатный Федор Дмитриевич.
Мастера, оказалось, приглашения к разговору уже ожидали. Пришли. Степенно расселись на пенечках и на мешках с зерном.
Мельник, расстелив веретье, разложил на нем угощенье — черный хлеб, лук, сало. За этой трапезой, перепачканные мукой, тщательно, всесторонне обсудили мы замысел. Итог: мельницу в Поленове соорудить можно. Чижовцы сразу же предложили свой вариант: колхоз возьмет подряд на строительство. Сруб и плотину поставят сами поленовцы, а всю «начинку» и водяные колеса для мельницы сделают тут, на Посоре, и машинами переправят. Прикинули цену постройки, получилось тысяч 60–70…
Потом чижовцы показали свое хозяйство: поля, колхозный Дом культуры, жилые дома. Узнав, что церковь в Поленовском музее-усадьбе нуждается в колоколах, великодушно сняли с пожарной колхозной вышки старинный колокол — берите! Федор Дмитриевич, расчувствовавшись, обещал прислать в Трубчевский район выставку живописных картин из той коллекции, что побывала в Праге, Париже, и пригласил мастеров и председателя колхоза в гости в Поленово.
Такой была встреча в Чижовке. После нее мы с Федором Дмитриевичем стали опять фантазировать и решили: а почему не построить мельницу на деньги, собранные «в шапку»?
Все резоны именно так и сделать. Художник Поленов на свои деньги для народа построил усадьбу-музей на Оке. Почему бы и нам теперь не внести свою лепту в благородное дело сохранения памяти о былой жизни? 70 тысяч — невеликие деньги, можем собрать.
* * *
Р. S. Заметки были уже набраны для газеты, когда пришло письмо из Поленова. Федор Дм триевич сообщает: «Два дня гостили чижовские мастера. Все как следует прикинули, оглядели, одобрили место на Скнижке. Готовы приняться за дело… А мы в октябре в Трубчевский район посылаем живописную выставку».
Такие связи рождает доброе дело. Будем ему способствовать.
Фото автора.
Присядьте, говорим мы знакомому, в ногах правды нет. То есть на ходу, стоя, нельзя решить серьезное дело. Однако четвероногие наши друзья и соседи по жизни как раз для того, чтобы принять ответственное решение, часто становятся на задние ноги. Делают они это не потому, конечно, что так лучше «думается». Постоять столбиком — значит лучше все увидеть и разглядеть, оценить: опасно — неопасно. И принять решение: либо по-прежнему играть или кормиться, либо скорее — в убежище.
Именно в эти мгновения сняты сурок и выдра. В сурчиной колонии все беспечно кормятся, а сторож, стоящий столбиком на бугре, бдительно наблюдает за окружающей обстановкой. При опасности будет подан сигнал, и вся родня мгновенно попрячется в норы. Подвижные любознательные выдры часто вот так привстают, пристально наблюдают, а уж если надо спасаться, тогда поскорее в дело — четыре ноги.
Столь же характерную позу, когда надо все как следует оценить-осмотреть, принимает медведь. Этому зверю легко удается не только стояние, но и хождение на задних лапах. Передние у него приспособлены для выполнения разных работ — бьет ими рыбу на нерестовых речках, таскает валежник, чтобы прикрыть добычу, унесет улей, соберет в пучки овсяные стебли. Став на задние лапы, передними самцы-медведи делают на деревьях царапины, стараются дотянуться как можно выше. Соперник, ступивший на территорию, по этим меткам знает, с кем придется иметь ему дело.
Цирковой слон на задних ногах вызывает восхищение дрессировщиком. Однако и в природе слоны становятся столбиком. Это случается, когда надо достать с дерева лакомый плод, а хобота не хватает. Соседка африканских слонов газель геринук — изящное, очень красивое существо — пасется, стоя на тонких задних ногах. Такая поза позволяет газели скусывать ветки кустов, недоступные для других антилоп.
Заяц становится столбиком, чтобы прислушаться, оглядеться, а также скусить веточку повкуснее. Лиса превращается в акробата, чтобы дотянуться до терна, до винограда. Собака на задних лапах пытается заглянуть через забор. Белки и суслики — мастера стоять столбиком. Львы и тигры на цирковой арене встают на задние ноги по принуждению. Но в природе такие позы они принимают, когда точат о дерево когти передних лап.
Трудно представить стоящей на задних ногах корову, а вот лошади это делают тоже не только в цирке. Дерущиеся жеребцы встают на дыбы, стараясь противника укусить и ударить передним копытом. Похоже, но не кусаясь, держатся на турнирах лоси. Поза «столбиком» у многих животных является позой противостояния сопернику — «смотри, какой я большой».
Нам, людям, стоящие на задних конечностях звери чем-то симпатичны. Может быть, тем, что в этих забавных позах они напоминают нас, прямостоящих. «Ну, Тузик, послужи, послужи!..»
И собака охотно балансирует перед нами на задних ногах. Медведи в зоопарках часами могут стоять на задних лапах, хорошо понимая: эта поза побуждает нас кинуть конфетку.
У обезьян шимпанзе, замечено, самки млеют при виде кавалера, ступающего на двух конечностях. В чем дело? Возможно, инстинкт подсказывает обезьяне: передние конечности у этого молодца пригодны не только для ходьбы по земле, и наследство его вырастет «рукодельным», а это для обезьяны немаловажно.
Может быть, через эту фазу естественного отбора прошел когда-то и человек, высвобождая передние конечности. Мы ведь тоже когда-то ходили не на своих двоих — на четырех. Труд нас поставил на две ноги.
Фото из архива
В июне получил я большое, на восьми страницах, письмо от Агафьи. Почувствовал: пишет стесненная одиночеством — «после вас-то до мая никого не было». Подробно сообщалось в письме о нашествии после спячки медведей.
Одного Агафья встретила на реке, когда пошла за водой. «Стала бить по ведру, а сама пячусь, пячусь к избе… Схватила ружье, дала два выстрела кверху». Через день еще один зверь «поменее ростом» интересовался ямой с картошкой и козьим загоном, но почему-то ушел, «ничего не порушил». А потом появился опять и стал разрывать могилу Карпа Осиповича. Отпугнув зверя выстрелами, Агафья поразвесила всюду «пужала» — дареную красную кофту, праздничный сарафан, красное детское платьице, в коем завернуты были свечи. Забегая вперед, скажу: эту охранную сигнализацию мы увидели возле избы, у могилы и у загона для коз.
Полинявшие от дождей красные тряпки были единственным средством, оберегавшим затерянного в тайге одинокого человека. Весной звери голодны. Опасность была нешуточная. И Агафья, крайне деликатная насчет просьб, на этот раз написала: «нужна мне собачка».
Еще просила о чугунках небольшого размера и теплом стеганом одеяле. Эти просьбы, сообщения об огороде и отсутствии страха перед медведями не оставляли сомнения в том, что куда-либо двигаться из «тупика» Агафья Лыкова не намерена.
В то же время без «мирской» поддержки жизнь ее невозможна. Геологи подбрасывают таежной соседке муку, крупу, садовые лакомства из Абазы. Мы с Николаем Николаевичем Савушкиным и Ерофеем заранее списываемся, что нужней и полезней будет для нашей «подшефной» таежницы, как лучше истратить несколько десяток и четвертных, присланных в газету с пометкой на переводе: «купите что-нибудь для Агафьи».
В Абакане по традиции мы держим совет в исполкоме с Галиной Алексеевной Трошкиной — человеком сердечным, хорошо понимающим необычность наших забот и готовой внести в это дело лепту официальной власти, облекая ее в форму, приемлемую для этого нестандартного случая.
Происходит это уже восемь лет по выбранной стежке: «милосердно помочь, ни к чему не принуждая и не стесняя», и сложилось все в неформальное попечительство, участие в котором принимают и читатели нашей газеты.
На этот раз в вертолет мы погрузили три тюка сена и пять мешков комбикорма для коз, муку, крупу, мед, свечи, батарейки, фонарик, кастрюли, чугунки, решето, одеяло, бумагу, конверты, карандаши, картонный ящик гостинцев с московского Бутырского рынка, кусок материи для «устрашения медведей», ящик с курами и кобелька по кличке Дружок. Кроме того, в Абакане мы купили лицензию на отстрел марала. (Ерофею с наступлением холодов предстоит добыть зверя и вместе с Агафьей переправить мясо к жилью.) Перечисляю все это в порядке отчета перед всеми, кто принимает участие в судьбе Агафьи, а также для представления о ценностях в ее нынешней жизни.
Она по-прежнему многое не приемлет: хлеб — только свой, не притронется к колбасе и консервам, не возьмет масла в бутылке, чищеную рыбу, варенье, конфеты, чай, сахар. По этой причине геркулес из коробок мы, как всегда, вытряхнули в свежую наволочку, мед запасли в туеске. Принимает гостинцы подопечная с благодарностью — «спаси бог», но с чувством достоинства, без заискивания и очень редко о чем-нибудь просит.
Так было и в этот раз. На вопрос — что ей больше всего пришлось по душе и более всего нужно? — Агафья с улыбкой взяла красный снаружи и ярко-белый внутри размером в два кулака чугунок. «Хороший. На Пасху сварю в нем кашу». А нужнее всего оказалась собачка…
Но сначала был полет над тайгой. Уже привычный полет. Земля то обрывалась вниз к Абакану зелеными кручами кедрачей, то набегала безлесными и бестравными каменистыми верхушками гор, на которых лежал старый снег и зеленели озерца талой воды. Осень позолотила луга над тайгою. Брызгами желтого с красным по кедрачам мелькали верхушки берез и осин.
Абакан, принимая справа и слева серебристые речки и ручейки, тек в каньоне диким и нелюдимым. По реке плыть — пришлось бы одолеть без малого четыреста километров. По прямой же пространство до нужной точки мы пролетели за час с небольшим.
Было в дороге забавное приключение. Петух, взбудораженный высотою и ревом турбин, ухитрился вылезти из ящика и стал на крыльях метаться по вертолету с истошным не петушиным криком. Он ухитрился оцарапать Николая Николаевича, но притих в мощных лапищах Ерофея.
Дружок — небольшая беспородная собачонка — глядел на эту возню с полным спокойствием и помахивая хвостиком — «я всем дружок».
Можно гадать: замечают Агафьины красные тряпки медведи или не замечают, мы же сверху их сразу увидели. Опустившись на косу, командир вертолета Олег Кудрин сделал нам знак поспешить и сразу же улетел. Из леса навстречу никто не вышел, и мы решили, что не застали хозяйку дома. Но она появилась, когда, наведя переправу из бревен, мы таскали поклажу к тропе.
— Агафья! Ждала ли?!
— Ждала, ждала! Боялась, погода не утвердится. Бога просила…
Обычный разговор о здоровье, о новостях на этот раз проходил под кудахтанье кур и лай Дружка, еще не осознавшего своей участи.
Этот черного цвета живой любознательный новосел сразу же сделался центром внимания на дворе. Дугой выгнула спину кошка и сверху, с крыши загона для коз, стала разглядывать происходящее. Перестали жевать веники старые козы — лай и облик Дружка заставил, наверное, их припомнить молодое житье-бытье в большом свете. Для козлят же собака была существом незнакомым, и они разглядывали ее с немым любопытством и страхом.
Почти такой же была реакция и Агафьи. Она попыталась Дружка погладить, но он ответил недружелюбным рычанием. Колбаса из рук Агафьи сделала Дружка покладистым, он дался погладить, но менять гражданство явно не торопился — виляньем хвоста и заглядыванием в глаза демонстрировал свою привязанность мужской части двора.
— Ничего, ничего, дня через три станете неразлейвода, — философствовал Ерофей.
При переходе от речки Ерофей ухитрился упустить петуха. Тот с криком на всю тайгу побежал, потом полетел и скрылся в чаще, не оставив надежды на возвращение к курам.
— Ты, Агафья, теперь как помещица, — пересчитывал живность на дворе Ерофей, — кошка, пять коз, пять кур и Дружок.
Слово «помещица» Агафья приняла без иронии, полагая, что именно так и должен называться человек, владеющий этим богатством.
— Пять коз-то много. Не прокормить. Двух придется колоть. Не знаю уж, как и справлюсь, — привыкла к ним.
Поговорили о корме для коз, о хлопотах с ними. Прикинули: окупаются ли хлопоты молоком? Агафья твердо сказала, что окупаются.
— Без молока-то я скоро бы вслед за тятей пошла — легкие слабые…
Вспомнили мы о письме, переданном родственниками из Килинска.
— Ну, читай вслух! — пошутил Николай Николаевич.
— «Милая ты наша пустынница, как ты там одна, совсем одна на всю тайгу…» — прочитала Агафья и стихла, углубившись в письмо. Мы разложили костер, достали из рюкзаков еду, а она все стояла с листом. А рядом стоял козленок, жевал подол ее платья.
— Зовут к себе, — сказала Агафья, когда мы сели в сторонке. — Зовут. Но какое мне там житье, какое моленье, если ребятишки у них пионеры. Да и тятя благословенья не дал.
— Но одной-то в тайге…
— Что бог дасть.
Хорошо зная характер сорокачетырехлетней «пустынницы», я все-таки повторил кое-что из того, что сказано было еще зимой:
— Можешь неожиданно заболеть. И никто не поможет. Или медведи, пожар в избушке. Ты вот по-прежнему ставишь свечки около коробов. Береста. Она вспыхнет как порох, а ты в это время заснула…
— Едак. Все приключиться может. Спасаюсь молитвой. А страху нет. Тут родилась. Умереть не страшусь…
На том и окончился разговор о возможном переселении «в мир». После некоторого молчания Агафья предложила поглядеть погреб.
Гордиться тут было чем. Картофельную яму, вырытую летом Ерофеем, Агафья оборудовала хорошим входом с подогнанной крышкой, укрыла сверху берестой и землей. «И рядом с избушкой. Иди когда хочешь…»
Изба сейчас выглядела иначе, чем в марте. В снегу она казалась приземистой, а сейчас, словно подросшая, изба сверкала тремя оконцами. На одном из них красовался цветок.
Оказалось, перец в горшочке. Но и от перца выглядело окошко веселым. Стоял на окошке еще будильник, фонарик и батарейки к нему. И еще, не поверил своим глазам… зеркало! Зеркало в узорной рамке с ручкой — чей-то подарок, явно оказавшийся ко двору. Когда вошли в избу, Агафья взяла зеркальце, шаловливо и как бы немного стыдясь, поглядела в него, поправила у подбородка платок. Даже в огородной своей «спецовке» была она теперь разительно далека от перепачканной сажей замухрышки-дикарки, какую мы видели в первые годы. Лицо Агафьи, поражавшее ранее мучнистой бледностью, было теперь загорелым и даже с тенью румянца.
— Это что же, от морковки или от солнца?
Агафья весело отшутилась и сочла нужным рассказать о недавнем своем походе к старой избе. «Господи, как жили-то! Темень, копоть…»
То, что поражало нас в потайной избе на горе, поражало теперь и Агафью: «От дурного духа-то я аж закашлялась».
Особого порядка не было и теперь, в новой избе. Но все же это было совсем иное жилье. Лучина в нем не горела ни разу, стены источали запах смолы. На полулежало подобие половика, заставившее нас снять обувку у входа. К полке у печи была прикручена мясорубка, а рядом с берестяными коробами стояла батарея эмалированных кастрюлек с рисунком ягодок на боках.
Под этим кровом совсем не чужим почувствовал бы себя даже и телевизор. А радио, при наличии батареек, возможно тут без всяких фантазий. Но это как раз то, на чем лежит прежнее табу, — «не можно!». Не снят запрет с фотографии. Этот вот снимок — разговор с Ерофеем — я сделал украдкой, не поднимая фотокамеру к глазу.
Без сожаленья расставшись с латаными домоткаными рубахами, лучиной, обувкой из бересты и долбленой посудой, разительно повзрослев от общенья с людьми, «идеологически» Агафья не поступилась ничем и, конечно, будет стоять на том до конца. В этом и сила ее, и трагедия.
Житье в совершенном одиночестве без отца стало для нее особенным испытанием.
«Молитву творила ты ранее голосом, а теперь только шепчешь…» — сказал Николай Николаевич вечером, когда мы мирно беседовали у свечи. «А кому нужен голос? Бог слышит, а тятеньке не докричишься… Хлеб пеку теперь раз в две недели, чугунки вот попросила меньшого размера и слово обращаю только к козленку. Вас, вижу, в сон потянуло, а я бы говорила и говорила…»
Это было уже во втором часу ночи. А с вечера изба была наполнена говором. Агафья припомнила все, что случилось тут с марта. Событий было немного: Ерофей погреб вырыл, Ерофей на лодке опрокинулся на Абакане и чуть не погиб, приплывали в гости геологи — мешок муки оставили, работали подле избушки геофизики из Бийска — по просьбе «пустынницы» привезли кошку, дров напилили и добрые воспоминания о себе оставили.
Подробно рассказала Агафья о змеях, увиденных в огороде, и о целом «змеином содоме» возле реки.
— Ну и что же ты, палкой змею-то? — спросил переставший дремать Ерофей. — Что там у бога сказано насчет змей?
Оказалось, богом все предусмотрено. Агафья раскрыла пахнущий старой избой фолиант и прочла: «Дарую вам власть наступить на змею и на скорпионы, и на всю силу вражью».
— Ну и что же ты, послушалась бога?
— Пожалела. Жизнь-то всякой твари мила.
По обыкновению мы проверили: не сбился ли наш «робинзон» со счета времени. Нет, немедленно, без ошибки и с явной гордостью, что ошибки и быть не может, Агафья сказала: «По новому нынче восьмой день сентября». Назвала число и по старому стилю, и год «от сотворения мира». Мне в связи с этим пришла озорная мысль озадачить Агафью.
— У меня есть сестра. Родилась она 13 марта по новому календарю. Как ее зовут?
— Евдокия, — не моргнув глазом сказала «пустынница» и не ошиблась. И объяснила, как просто ей было это определить.
И еще эксперимент был проделан. В библиотеке «Комсомольской правды» перед отлетом на Абакан нашел я старинное издание «Слова о полку Игореве». В нем старославянским шрифтом напечатана древняя повесть без перевода на современный язык. Студенты-филологи, навещавшие Лыковых, написали: «Агафья легко и свободно читала «Слово». Проверка показала: нет, не свободно и не легко!
Большинство слов древнего сочинения не было известно ни нам, ни Агафье, а без этого чтение, лишенное понимания, не пошло. На первом листе мы его и закончили.
Не получил развития и разговор о тысячелетии крещения на Руси. Агафье, разумеется, ведом был князь Владимир и его бабка Ольга и крещение на Днепре. Но рассказ о событиях юбилея оставил ее равнодушной. По ее представлению, было все это продолжением никонианства: «Истинная вера-то сберегалась в лесах».
…В избушке от перегрузки ночлежниками было душно. Под утро, осветив фонариком циферблат будильника, я вышел в тайгу. Возвращаясь, заметил: Агафья не спит, шепотом молится.
— Ты что же, и не ложилась?
— Так ведь время-то в разговорах прошло, надо и помолиться.
— Сколько же времени в сутки занимает молитва?
— Пять часов или, может, четыре…
Ерофей утром пошел искать петуха (и нашел), а нас с Николаем Николаевичем Агафья повела в огород. Был этот горный склон, с утра до вечера обласканный солнцем, не по сезону зеленым. Нынешний год, опрокинувший засуху на Америку, страшные наводнения на Бангладеш и Судан, подаривший жаркое сочное лето Европе, тут, в азиатских Саянах, отличился дождями. Мокрым было все лето. Абакан, без того своенравный, вышел из берегов, навалял повсюду деревьев, местами изменил русло, изменил привычную на реке обстановку. Ерофей не единственный в этом году опрокинулся с лодкой. Вблизи поселка геологов у речного завала был обнаружен труп какого-то горемыки. И лодка — рядом. У геологов Абакан смыл полосу, на которой садились Ан-2, — до поселка можно было добраться лишь вертолетом. До Агафьи тоже — речные броды были неодолимы. Дождь (и снег в июне!) «повредил», как сказала Агафья, лесные ягодники, и она запаслась лишь сушеной смородиной. Кедры в этом году без орехов. «Лесное кормление» осело в избушке только запасом груздей. Их, по старой привычке, Агафья не солит, а сушит.
Огород не подвел. Только все созревание опоздало. Во время «экскурсии» Агафья нас угощала стручками бобов и гороха, они были зелены, как в июле. Зеленой стояла дремотная конопля, чуть забурелась (сентябрь!) полоска полеглой пшеницы. И все остальное — морковка, картошка, лук, чеснок, репа — вовсю зеленело.
Картошки Агафья надеется собрать ведер триста. Это основа ее питания.
— А зачем конопля и пшеница в столь малых количествах?
Оказалось, семенной фонд! Помощь «мирская» — дело хорошее и приемлемое, а все же — береженого бог бережет — полезно помнить об «автономии». Сейчас запас продуктов у «пустынницы» таков, что год она продержалась бы автономно. Расспрашивала, чем и как надо кормить собаку и кур, принесла для пробы козам подол комбикорма.
— Ты рассказала бы нам, чем сама жива и сыта? — попросил от костра Ерофей.
Агафья с готовностью рассказала, что ела вчера, что собирается есть сегодня, что будет завтра. За стол садится два раза в день — в обед и ужин.
Еда монотонная, но вполне сносная: суп из сушеных груздей и картошки, сама картошка, суп из гороха, приправой — репа, морковка, лук и чеснок. Каша овсяная, рисовая, пшеничная. Иногда ложка масла, меда. Между обедом и ужином, как семечки, — кедровые орешки. Хлеб белый, квашеный, печенный на сковородке. Венец всему — молоко. К нему Агафья привыкла, чувствует его силу и потому готова возиться с козами. Скучает по рыбе, когда-то очень доступной в этих местах.
Этим летом пробовала бросать в Еринат сетку, но неуспешно — уволок паводок. Яйца Агафья уже пробовала, и куриный отряд во главе с петухом кое-что может ей подарить. А ударят морозы — можно будет заколоть коз, и Ерофей, питаем надежду, добудет марала.
Ерофей остается в этой таежной закути главным помощником и советчиком. Нам он признался, что по прежним делам своим в геологической партии очень скучает. Хотел бы вернуться. «Начальство звало, но в этом году не вернусь — гордость не позволяет». Потерпев неудачу в промысле зверя прошлой зимой, этим летом Ерофей в леспромхозе промышлял травы, коренья, папоротник и готовился к зимней встрече с тайгой — подлечил на горячих ключах «морозом битые» ноги и, главное, много беседовал о промысле с людьми опытными. К месту промысла Ерофей собирается загодя, чтобы помочь вот с этого горного огорода выбрать картошку. Агафья на эту помощь рассчитывает.
Вот такие дела в «тупике» на текущий момент.
Ожидание вертолета опять собрало нас к Дружку. Пес наблюдал за резвившимся около конопли бурундуком. Бородатые, как апостолы, козы молчаливо продолжали изучать странного новосела. Агафья то и дело семенила к Дружку с едою. И пес особую эту заботу уже оценил — терся о валенок и старательно, насколько позволял поводок, метил новую территорию.
— Вот-вот, повыше подымай ногу! — поощрял Ерофей. — Теперь все тут твое. Береги имение от медведей и докажи, на что способны собаки в дружбе с людьми.
Дружок первым услышал шум вертолета — поставил топориком уши и вопросительно стал крутить головой. Но когда мы пошли по дорожке к косе, с привязи он не рвался. И Агафье это понравилось.
Вертолет, прихватив Ерофея, успел слетать наверх к старой избе за солью. А когда мы все поднялись над рекой, Олег Кудрин сделал нам и Агафье подарок — пролетел у горы над избушкой. Запомнился дым из трубы, зеленый язык огорода, на привязях — козы, Дружок.
И в центре — Агафья с поднятой кверху рукой.
Фото автора.
Утром в автобусе говорок под гитару: «Потянуло, потянуло холодком осенних песен…»
Песня уехала дальше с автобусом. А холодок леса висит над тропкой, уже посыпанной желтым листом. Спугнутый дрозд летит низко, и листы на дорожке шевелятся от взмахов крыльев.
Лосиный след полон чистой воды от ночного дождя. След ведет на полянку, где зверь ревел, возможно, вечерней зарей, звал кого-то на поединок — крушил на поляне кустарник, ободрал рогами кору сосенки. Зверь, может быть, где-то рядом, схоронился, например, тут, в ельнике. Подносишь пальцы к ноздрям, ладони — рупором… Нет, не отозвался, не вышел на стонущий звук, хотя, случалось, выходил.
Тихо. Только дрозды верещат на рябине и у трухлявой осины, как мыши, пищат синицы. Много желтого. Но ярче всех клен.
Опавшие листья возле ствола принимаешь за круговину солнца. Красным политы осины. Густо-бордовым листом дразнят кусты черноплодной рябины. И тут же рядом вдруг видишь семейку грибов — ярко-красные мухоморы.
Папаша-гриб с шапкой, похожей на блин. И под шапкой папаши — краснощекие детки. Человек, к красоте равнодушный, обязательно пнет ногой мухомор — несъедобен. Другой же будет стоять зачарованный. Украшение леса, знакомое с детских книжек, выглядит живым чудом, возле которого тянет присесть. Присев, замечаешь: диковинный гриб кому-то по вкусу. Слизнячок!
Проел в красной шапочке дырку и после обеда тут же оцепенел. Живой? Живой. Муха безбоязненно села на липкую тюбетейку. Тоже жива.
Вспоминаешь: и лось с какой-то пользой для организма поедает эти грибы…
Лесное воскресенье обязательно что-нибудь дарит идущему. Вот глухой прудик, оставшийся от селенья. Укрытый ветлами, заросший по берегам бурьяном и кустарником, он служит тайной столовой для уток. Удается, оставив рюкзак, доползти незамеченным к самой воде.
Утки, как утюжки, гладят покрытую ряской воду, чистят перья, ныряют вниз головой, оставив на поверхности только гузку. Греется на пенечке ужак, ходит у кромки воды трясогузка.
Стрекоза-коромысло задумалась на прогретой солнцем коричневой свечке рогоза. Никто никому не мешает. У каждого свое дело, свои заботы… Сеанс наблюдения прерывает сорока. Заметив сверху присутствие человека, она истошно стрекочет. Утки, спугнув трясогузку, с паническим кряканьем круто взмывают кверху.
Ужачок шмыгнул в травы. И рядом в чаще кто-то большой, невидимый сорвался с места — треск сучьев, топот. Кабаны. А может быть, лось, дневавший тут в крепях возле воды.
Полуденный костерок тягой теплого воздуха меж стволами берез привлекает комариную стайку. Никакого стремления испить твоей крови, прилетели только погреться — не страшась дыма, толкутся возле костра. А парочка ос не прочь пообедать — атакуют нанизанные на прутик кружки колбасы. Все замечающий ворон пролетает над лесом низко — слышен скрип перьев. Он появится тут на кострище попозже — поискать, не осталось ли что из еды.
Пропахший дымом рюкзак полегчал. Чай из термоса веселит ноги. Но внимание к вечеру притупляется. Не проглядеть бы тропку, ведущую на опушку. Э-э, кто-то и до тебя думал о том же — у еле заметного поворота воткнут ореховый посошок, на нем наколота лиловая сыроежка и листик бумаги: «Миша, мы свернули сюда». Грибники… Нынешней осенью лес дарил грибникам сыроежки, грузди и невиданно много опят. Опята несли в корзинах, в лукошках, в мешках, как сено…
На опушке, как всегда, остановка — оглядеться после елового сумрака, походить возле болотца, последить, как над синим гребешком леса взлетают, мигая рубиновым огоньком, самолеты. На этот раз все поле вблизи опушки заполонили скворцы. Ржаная стерня как маком посыпана. Хлопок в ладоши — и птицы шевелящейся сетью заполоняют полнеба. Идут ли тут, на опушке, сборы в дорогу, либо это транзитная стая с севера села кормиться.
Прохладно. Лучи заходящего солнца играют в желтых верхушках берез. Внизу — сумрак, и в нем в глаза вдруг бросается желтый махровый, запоздавший цветок подсолнуха. Обронил кто-то семечко на опушке, и то, чему надо было отцвести летом, пополняет теперь желтизной осень. В цветке подсолнуха последнее свое прибежище отыскал шмель. От дыхания человека обладатель черной бархатной одежонки оживает, издает крыльями гул. Но нет, холодно.
Замирает посланец лета в летнем цветке.
Вечерней молитвой в бурьянах на опушке звучит погремушка кузнечика. Нехитрая песня заставляет остановиться и слушать. Осень уже повсюду развесила желтые флаги. Уже день отдал ночи пять с половиной часов. Уже никто не поет. А этот герой не сдается…
В автобус, идущий к Москве, садимся вдвоем со старушкой. К остановке из леса она семенила, как мышка, отягощенная ношей — корзиной грибов. Убаюканные движением, пассажиры «Икаруса» дремлют, молча о чем-то думают.
Кто-то старушке уступил место, обратил внимание на корзину с грибами. И старушка вдруг из отдельной сумочки достала громадный, величиной с детскую голову, боровик:
— Во! И не червивый!
И все вдруг проснулись, ожили в автобусе, заговорили, как будто старушка нашла в воскресном лесу золотой самородок. Все просят еще показать, охают, цокают языками. И пошли по «Икарусу» разговоры о солке, о сушке грибов, воспоминанья о богатых грибных годах, всякие случаи, были и небылицы.
На какой-то остановке освободилось место. Сев рядом с виновницей оживления, я увидел: украдкой, краем платка старушка смахнула слезу. Заметив вопросительный взгляд, она улыбнулась, обнажив единственный зуб:
— Нет, нет, ничего. Просто хороший день. И я — на ногах. И не устала. И много всего увидела. В мои годы такой день — как гостинец судьбы…
Мы вполне поняли друг друга и замолчали.
Автобус полон был говором о грибах, о садовых участках, о закатившемся лете, о том, что время не идет, а летит. Обычные разговоры, давно уловленные поэтом: «Потянуло, потянуло холодком осенних песен…»
Фото автора.
Восемьдесят процентов всей информации из окружающего мира мы получаем с помощью зрения. Но все ли мы видим? Кто пытался хотя бы в бинокль глянуть погожей ночью на небо, знает, насколько богаче становится звездный мир. Похожее открытие мы делаем, заглянув в микроскоп. Знакомый энтомолог, помахав однажды при мне сачком над поляной, показал щепотку какого-то мусора, а через час пригласил к микроскопу, и я не мог оторвать от него глаз. Десятки крошечных существ, оцепеневшие от эфира, можно было разглядеть в мельчайших подробностях. Едва видимые простые глазом козявки, мошки, жучки демонстрировали свои нежные разных цветов одежды, бронированные доспехи, сверкающие, как драгоценности, глазки, а главное, множество удивительных инструментов, помогающих им добывать пищу и защищаться. Чего только там не было! Щетки, гибкие трубочки, мощные зубы, щипцы, кусачки, антенны, скребки, мохнатые лапки.
Изменяя кратность увеличения, можно было подробнее разглядеть в отдельности каждый орган — чешуйка на крыльях бабочки превращалась в глыбу, напоминавшую черепицу, гладкое тельце какого-то червеца делалось бородавчатым. Сложное цепляющее устройство обнаруживалось на лапках мухи, острое комариное шильце поражало своим совершенством.
И было все необычайно красиво! Хитиновая броня у жучка отливала плотной внушительной синевой, другой жучок казался крошечной металлической брошкой, драгоценным металлом сверкали глаза златоглазки. Увеличитель был бинокулярным, и все виделось выпукло, емко и выразительно. Таков мир жизни, скрытый от обычного нашего взгляда.
Здесь вы видите две фотографии из этого мира. Что это?.. На первом снимке мы видим срез дерева (сосны, увеличение — в 900 раз). Это наглядное подтверждение того, что мы слышали ранее: «Тончайшими каналами-капиллярами растение гонит жизненные соки вверх». А на второй фотографии — глаз, фасетчатый глаз муравья. Мы видим фасетки, видим похожие на кинжалы ресницы, предохраняющие от повреждения сложный зрительный аппарат.
Мир природы громаден. И многое в нем от нас скрыто. Не упустите возможность хотя бы раз в жизни заглянуть в микроскоп, заглянуть в телескоп.
Фото из архива
Орланы редки — в Англии вблизи обнаруженного гнезда поставили стражу, дабы не было беспокойства орланам. Бакланы же очень распространенные птицы, местами численность их сокращается при помощи ружей.
В низовьях Волги, в местах, где дельта сменяется мелководьями Каспия, бакланов многие тысячи. Утром они улетают на взморье кормиться и не очень заметны. Зато вечером видишь один косяк за другим. Сверху птицам видны рукава дельты, и бакланы безошибочно находят места ночевок. В опушенных ивами водных коридорах их скапливается так много, что моторные лодки должны сбавлять скорость, иначе можно столкнуться с взлетевшей тяжелой птицей.
Ночуют бакланы на ветках, в зеленых тоннелях стоит характерный запах птичьего мира. Деревья побелены пометом и местами засохли. На голых сучьях бакланы особенно любят сидеть, выделяясь на вечерней заре живописными силуэтами.
Полет у баклана благодаря жесткому оперению тоже какой-то жесткий — мах-мах-мах — кажется, птицы смертельно устали. Но они летят и летят, вытянувшись веревочкой, — передний снизился, и вся веревочка изогнулась, вверх приподнялся — веревочка тянется вверх. Летят над морем вечером гуси, утки, чайки, вороны, но больше всех монашески черных бакланов.
К ночи волжская дельта поглощает десятки тысяч ныряльщиков-рыболовов.
Баклан неуклюж на ровной земле. Его весла-ноги приспособлены к лазанию по ветвям. Летун он выносливый, способный к дальним кочевьям по рекам и вдоль морских побережий.
Но стихия его — вода. По способности нырнуть глубоко и долго оставаться под водой из птиц его превосходят, пожалуй, только пингвины и змеешейки. Ныряет баклан, конечно, не со спортивными целями, хотя игра в воде доставляет птицам заметное удовольствие. Баклан — рыболов. Веретенообразное тело, перепончатые лапы и снабженный крючком на конце мощный клюв делают птицу превосходной добытчицей рыбы.
Китайцы с древних времен приспособили эту птицу для рыбной ловли. Бакланят выводят под курицей, приручают. А затем с плотика или лодки бросают в воду, надевая на шею птице кольцо. Улов достается целиком человеку.
Баклан, подобно ловчим орлам, получает лишь «подкрепляющую» награду — кусочек рыбы.
Любопытно, что и в дикой природе способность бакланов к рыбалке используют с выгодой для себя все, кто обитает рядом. Баклан прожорлив. Иногда он наедается так, что хвост рыбы торчит из горла. Это превышает полетный вес птицы, и, чтобы встать на крыло, баклан немедленно отрыгивает добычу. Этим сметливо пользуются вороны. Они пикируют на сытых бакланов и тут же подбирают «что с воза упало».
Подобную же картину видел я, наблюдая в волжских протоках за орланами-белохвостами. Эта большая птица ленива, она подолгу сидит на излюбленном месте, на каком-нибудь голом суку у воды, либо парит над взморьем, опытным глазом определяя добычу. Иногда хищная птица делает ложный бросок на стаю сидящих уток и сразу видит ослабших, больных. На бакланов орланы пикируют, зная о том, что переевшая птица взлететь не может. И охотно подбирает то, что баклан отрыгнет.
Есть и рыбы, извлекающие пользу из соседства с бакланами, — сомы. Они держатся в тех местах, где над водою на ветках крылатые рыболовы строят гнезда. Не слишком аккуратный баклан, прилетая к птенцам, «сорит рыбой», и сомы ее ждут. Соседство водяных великанов с колониями бакланов настолько устойчиво, что рыболовы именно тут выуживают сомов.
Фото автора.
Нечаянное чудо зимы — скворец. Услышав знакомую песню, я выглянул в форточку — сидит голубчик на заснеженных ветках, надул горлышко, опустил крылья и совсем по-весеннему распевает, сказать точнее, беззаботно болтает. Не песня, а набор звуков, приложенный к своей нехитрой скворчиной мелодии.
Вижу гостя уже третью зиму подряд. Навел справки у орнитологов. Говорят, что это «из ипподромной популяции». Не страшась морозов, остается коротать с нами зиму стайка скворцов, ютится около лошадей — кормится, греется, летает на экскурсию по Москве. Этому полюбился чем-то наш неказистый двор.
Зимовки скворцов у нас — редкость. Самая приметная, самая распространенная наша птица на зиму улетает в края без морозов — во Францию, Италию, Испанию, в Северную Африку. Радуются ли ее прилету в этих местах?
Отнюдь. У нас скворец считается милой, очень полезной птицей — скворушка-Егорушка. С его появлением мы связываем приход весны. Нехитрая его песня после зимнего безголосья заставляет остановиться и любоваться певцом.
И обязательно улыбнешься — в песне нередко слышишь мяуканье кошки, скрип двери, в детстве, помню, у нас на скворечне певец покашливал точь-в-точь как сосед — дед Петруха.
И польза скворца у всех на виду. С грядки в скворечню пара скворцов неустанно таскает червей, слизняков, гусениц — триста с лишним прилетов в день. Никакие химикаты на грядках не нужны.
В середине лета, правда, скворцы начинают носить детишкам второго выводка спелые ягоды — засунув однажды руку в покинутое скворцами жилище, я обнаружил целую горсть вишневых косточек. Чучела на вишневых деревьях, впрочем, бывает достаточно, чтобы отвадить скворцов от сада. Но к осени, когда птицы сбиваются в стаи и, ночуя в тростниках и кустарниках, кормятся скопом, становится видимым, ощутимым их вред. В серединной России им, правда, нечего разорять. А вот южнее скворцы становятся бичом виноградников. Проезжая в позапрошлом году вдоль Рейна, я увидел холмы, сплошь затянутые сетями. Объяснили: защищаются от скворцов. Если не защититься, виноград, оставленный на лозе до морозов (для особого сорта вина), будет начисто убран скворцами. «Вредная птица!» — сказал мне немец. Вредным считают скворца и во Франции, и в Испании, и в Северной Африке тоже. Немудрено! Когда миллионная стая птиц опускается на плантацию или на поле, человеку не остается уже ничего.
В Америке скворцов не было. Их завезли специально сто лет назад — в Центральном парке Нью-Йорка выпустили пятьдесят пар.
Сегодня скворец и в Америке очень приметен. Отношение к нему тоже в разных местах различное. В северных штатах, где птицы выводят потомство и кормятся насекомыми, — это тоже «скворушка-Егорушка». А в южных штатах, где скворцы зимуют громадными стаями, — это бедствие, с которым не знают, что делать. Отпугивание звуками, чучелами ничего не дает.
В отчаянии прибегают к варварским методам — уничтожают птиц взрывами, когда на ночь они опускаются на деревья.
Картина нашествия миллионной стаи скворцов на французскую деревушку в Бретани была показана на недавней выставке «Уорлд пресс-фото» в Москве. Снимок сделан французом Валери Аш.
Фото из архива
В сорока километрах от Вашингтона расположен научный центр Патуксент, где изучают способы протянуть руку терпящим бедствие диким пернатым. Два деревянных раскрашенных чучела сов, висящих тут на цепочках у застекленного перехода в одно из зданий, прямого отношения к научной работе, однако, не имеют.
Они призваны защитить голубей от ударов о стекла. И защищают! Силуэт совы заставляет голубей облетать стороной опасную галерею. Детали висящих кукол голуби на лету не рассмотрят — довольно устрашающего силуэта.
По силуэту многие птицы определяют: свой — не свой, опасно — неопасно. Птенцы выводковых птиц, заметив в воздухе силуэт ястреба, затаиваются, но не обращают внимания на пролетающих, например, уток. Несомненно, многому учит опыт. Но можно предположить: облик хищника содержится в наследственной памяти птиц. Причем достаточны «черновые наброски» объектов опасных и неопасных — их силуэты.
Плоские силуэты из жести или фанеры используют охотники, чтобы заставить опуститься на воду («к своим») летящих гусей. Таким же образом, примитивными, набитыми сеном чучелами, удается обмануть тетеревов.
Небрежное чучело человека — рубаха на палках и шапка — отпугивает животных от сада и огорода. Впрочем, не всех. Я видел ворону, вызывающе садившуюся на огородное чучело.
Но это ворона. Она живет не одними инстинктами. Обитая рядом с людьми, ворона копит житейскую мудрость. Не всяким силуэтом ее проведешь.
Фото автора.
Попытки на новогодних открытках изобразить змею существом добрым не получились. Дракон (приукрашенная фантазией змея) мог выглядеть добродушным и даже улыбчивым. У рисованных змей улыбка фальшивая. В милой предновогодней игре в символы нам хочется «позитива».
Ну что ж, стоит говорить тут о мудрости и хладнокровии. Правда, не вполне ясно, в чем заключается мудрость змеи. Что же касается хладнокровия, то действительно кровь у змей холодна… в холодное время года. В жару же, особенно на припеке, змея начнет горячиться. Вот эта кобра — снимали ее для «Мира животных» — на раскаленной туркменской земле вертелась в поисках спасительной норки и устремилась… к оператору в объектив.
Что же в действительности представляет собою мир змей, не обойденный восточными мудрецами в символике?
На земле обитает 2700 видов змей, маленькие, с карандаш, и громадные, до десяти метров, — питоны и анаконды. Живут повсюду, исключая места, где кровь даже летом не может согреться. В местах жарких змеи легче приспосабливаются к жизни. И тут их много. Не избегают змеи пустынь, живут в болотах, в пресной и соленой океанской воде. Кладут яйца, но есть змеи живородящие.
Вегетарианцев среди змей нет. Только — живность! Едят часто все, что могут проглотить.
Но есть и специализация в пище. Крайняя ее форма — питание только яйцами птиц. Когда яичную змею видишь возле добычи, трудно поверить, что существо с небольшой головой может совладать с хороших размеров яйцом. Но управляется — как чулком обволакивает добычу. И вот уже выплюнута скорлупа…
Оружие многих змей — яд, стекающий в место укуса по острому полому зубу. Наши пещерные предки знали об этой таинственной силе змей.
Страх далеких времен тысячелетиями передавался нам генами — увидев змею, человек ищет палку. Однако не везде так. В Индии, где культивируется уважение ко всему живому, змеи тоже в почете. Одну из самых ядовитых змей — кобру — даже содержат в храмах. И это при том, что от укусов этой змеи в Индии в год погибает десять тысяч людей. Терпимость к таким потерям объясняется просто: кобра уничтожает крыс. Без этой узды опасные грызуны опустошали бы закрома и разносили болезни.
Яд змей различен. У кобр это сила нервно-паралитическая — укушенный гибнет от остановки сердца и поражения легких. Яд гадюк (их множество!) действует на кровь, разрушает кровеносные сосуды. Однако далеко не все змеи ядовиты. Многие жертву свою удушают (питоны и анаконды — самые крупные из них). Неядовитых змей в Древнем Риме и Греции держали в домах в качестве мышеловов.
Яд змей в очень маленьких дозах целебен. Известна эмблема аптек — змея обвивает чашу с лекарством.
Человека и любое другое крупное существо змея кусает, только обороняясь. Она вовсе не заинтересована расходовать яд без пользы. Некоторые змеи предупреждают о своем присутствии. Коралловая змея — яркой окраской, гремучая — трещоткою на хвосте, кобра — развернутым капюшоном и ложными выпадами: «Будь осторожен, могу укусить».
У человека со змеями давние отношения. Любимым животным для большинства людей змея не является. Но в сложном узоре жизни у змей свое законное место. Исчезновение их не должно радовать. А между тем они исчезают.
Одних вылавливают для получения яда, других убивает инстинкт неприязни, много змей погибают от разрушения среды обитания, от вторжения в нее человека. Например, шоссе у болота часто становится кладбищем змей, которые выползают на дорогу погреться.
Год Змеи — не более чем игра в символы. А вот вспомнить, что змеи — часть жизни, что у природы нет пасынков, все для нее — любимые чада, вспомнить об этом полезно.
Фото автора.
В городке Боулдер я узнал: по соседству, всего в двадцати километрах, есть ферма лам. Позвонили на ферму. И через час у гостиницы остановился автомобильчик, из которого выпрыгнула хозяйка фермы, а из окошка машины, вытянув шею, сцену знакомства людей с философским спокойствием наблюдало существо, слегка походившее на верблюда.
Хозяйка фермы, педагог в прошлом, Бобра Голдсмит, так любит своих питомцев, что рада всякому к ним интересу. Мы обходили загоны, и ламы — существа любознательные, исполненные спокойствия и достоинства, — подходили к ограде знакомиться. Их шестьдесят. Длинная шея, длинная шерсть, длинные уши. На мордах презренье к суетности. Сено из рук берут аккуратно. Хозяйку знают, но собачьей преданности не чувствуется. На прогулку… Ну что ж — дело приятное. Дают надеть на себя уздечки. И вот мы идем по высохшему болоту. Солнце садится за горы. Красный прощальный свет разлит по морю сухой высокой травы. Идущие по тропе ламы травами скрыты, видно лишь головы — ну прямо два лох-несских чудовища, неожиданно всплыли в самой середине Америки…
Одна из лам несет вьюки. И если б я был покупателем ламы, то убедился бы: поклажа ее нисколько не тяготит. «Но груз не должен превышать 50 килограммов. Чуть больше — лама заупрямится, ляжет, и никакая сила не заставит ее идти. Лошадь можно поднять кнутом, лама такое обращение не потерпит. Погонщики в Перу даже и хворостину не берут в руки. Караваном идущих лам управляют лишь голосом и свистом».
Рассказ о ламах Бобра Голдсмит продолжает уже у камина, в комнате, увешанной изображениями длинношеих любимцев и близких их родственников, живущих в Южной Америке.
Всего их четыре вида. Домашние — альпака и лама. И дикие — викунья и гуанако. Родство их видно с первого взгляда. И все вместе напоминают странную помесь овцы и верблюда.
Испанцы, покорявшие жителей Южной Америки, принимали их за овец. Альпака и лама приручены были давно и в дикой природе к моменту открытия Америки уже не встречались. Викуньи и гуанако встречались большим числом. Европейцы вслед за местными жителями стали на них охотиться ради мяса и ценных шкур.
Что касается лам, то жителям гор Аргентины, Чили, Перу и Боливии они служат так же, как людям Крайнего Севера служит олень.
Ламы дают человеку мясо, шерсть, шкуры. Незаменимы в горах они как носильщики. Караваны в сотню животных с поклажей и сегодня в Перу — обычны. Ламы превосходно чувствуют себя на высоте даже в пять тысяч метров, легко переносят дождь и суровые холода, но очень страдают в жарких долинах. С грузом в пятьдесят килограммов они способны по горам в день одолеть 30–35 километров. Особенность поведения: ламы не кусаются, не лягаются, но, подобно верблюду, могут плюнуть в лицо обидчику жвачку травы…
Америка сейчас переживает очередное увлеченье — разведение лам. «Животных заводят просто для удовольствия. И никогда не бывают разочарованы, — говорит Бобра Голдсмит. — Ламы очень послушны, любознательны, неприхотливы, умны. Они всегда знают, что от них ждут. Обучению поддаются быстрее, чем лошади». В горных местах лам используют как вьючных животных во время прогулок и на туристских маршрутах. Есть несколько центров, откуда ламы расходятся по Америке. Один из них в штате Орегон, другой — тут, в Колорадо, у подножия Скалистых гор. Владельцы лам образовали ассоциацию, переписываются, съезжаются на конференции. Издается журнал «Жизнь лам». Увлечение из Америки распространяется по Европе, достигло Австралии.
Бобра Голдсмит, оставив поприще педагогики, начала «свое дело» в 1980 году. И преуспела. Купив для развода парочку лам, она продала уже сотню животных. Еще шестьдесят подрастают, проходят курс воспитания и в нужный момент перейдут в руки жаждущих заиметь ламу. Они числятся в списке стоящих на очереди. Цена? 1000 долларов платят за ламу-самца и 7 -10 тысяч — за самку. Кроме животных, с фермы обычно увозят еще уздечки, седла, ошейники, переметные сумы, колокольчики, щетки, портативные пылесосы (ламы любят «ветреный душ») и кассету с видеозаписью: как ухаживать, как содержать лам. «Миллионером ферма меня не сделала, а вот счастливой я себя чувствую».
Во время нашей беседы в дом прибежала помощница Бобры с известием: только что родилась ламочка.
Взяв фонарь, мы поспешили в сарай и увидели, как мама лама облизывала очаровательное существо, уже стоявшее на ногах.
Гостю была предложена честь выбрать новорожденной имя, «желательно русское». Ответственность была велика. Наморщив лоб, перебирал я в памяти звучные милые имена и решил, что Лада — наиболее подходящее. Имя было тут же записано в родословную книгу фермы. Так нечаянно стал я крестным отцом малютки, которой не суждено носить вьюки, но которая может стать очаровательной мамой ламой.
Фото автора.
Словом «кадьяк» называют громадных медведей, обитающих на Аляске. Оказывается, именуют их так по названию острова. И вот летим на Кадьяк. На коленях у меня подробная карта. И то, что на карте полушарий выглядит желтой пылинкой возле Аляски, в подробном чертеже представляет собой немалое кружевное творение Земли — гористая суша, синие жилки заливов, озера, россыпь маленьких островов возле большого главного. Кадьяк — значит остров на языке коренных жителей.
Две круглые даты ожидают нас в скором времени. В 1992 году исполняется 500 лет с того дня, как Колумб, искавший, плывя на Запад, путь в Индию, нечаянно «нашел» Америку, и 250 лет со дня, когда Колумбы русские открыли — в 1741 году — северо-западный выступ Америки, Аляску («Аляксу») — «Большую землю».
Через два года у круглой даты нам предстоит вспомнить подробности плаваний русских землепроходцев — полузабытые имена, гибель судов, драматические зимовки и счастливые вести о новых и новых открытиях.
Первые сведения о Кадьяке, притулившемся справа от горной материковой гряды, переходящей в Алеутские острова, принес мореход и промышленник Степан Глотов в 1762 году.
Остров был обитаем. Пришельцев на «большой лодке» кадьякцы встретили боем, пытались бот захватить, потом сжечь. Не обошлось без стрельбы. Но постепенно отношения «замирились». «Тот незнакомый народ, — сообщал Степан Глотов, — помалу начал приходить к торгу и вымену на бобры, лисицы черно-бурые и красные».
Очередную страницу в освоении и исследовании Аляски открыл купец-мореплаватель Григорий Шелихов. Уместно сказать, открывателями Америки с северо-западной ее стороны были выходцы из неморской, глубинной России — из Каргополя, Усть-Юга, Вологды, Тулы, Тобольска, Иркутска. Шелихов был из Рыльска, древнего городка в Курской области, где стоит теперь ему памятник. На Кадьяк он привел сразу три корабля. Не страшась трудностей и опасностей странствия, с мужем приплыла сибирячка Наталья Шелихова.
Августом 1784 года датировано начало хозяйственного освоения Аляски ее открывателями. На острове Шелихов возвел поселок-крепость. И, отбыв на Камчатку, оставил здесь 163 человека своей экспедиции. Это были первые колонисты «Русской Аляски». А остров Кадьяк стал первой ее столицей и путевым перекрестком, куда прибывали охотники за пушниной, сборщики ясака, мастеровые люди, миссионеры.
Самолет из Анкориджа на Кадьяк идет менее часа. С магаданцем Виктором Борисовичем Тимаковым мы разглядывали карту, припоминали прочитанное о событиях большой давности и очнулись, когда катили уже по островному аэродрому.
Встречали нас двое в черных одеждах. Один-высокий, с седой бородой и волосами до плеч, в скуфейке, с крестом на груди — приветствовал нас по-русски:
— Ну, слава богу, а я уж думал, самолет вовремя не приедет.
Слово «приедет» нас рассмешило. Старик тоже весело рассмеялся:
— Забываю, забываю язык. Да и память, чего уж там говорить — восьмой десяток пошел. Обликом, манерой держаться и чем-то еще, что роднит стариков и детей, отец Иннокентий, так он представился, напомнил святых с полотен Нестерова. Второму — шоферу в рясе — было за пятьдесят. Бороденка тоже седая, но взгляд еще озорной. Вполне подошел бы на роль отца Мисаила в пушкинском «Годунове».
По дороге, разговорившись, узнали: отец Иннокентий пребывает в сане архимандрита, являясь главным лицом семинарии, где другой пока что — семинарист, имеющий, впрочем, жену и взрослых уже сыновей, готовится стать священником. На Кадьяк двое этих пришли разными путями. Отец Иннокентий — из семьи русских эмигрантов «первой волны». Служил в американской армии, но карьера офицера ему не понравилась. Окончил духовную семинарию, потом академию, принял монашество и уже много лет живет на Аляске. Семинарист — коренной янки Билл Маффит. Тоже был военным. Не поладил с армией из-за войны во Вьетнаме. С 1975 года тут, на Аляске. «Служил, торговал. Решил теперь: пора мирские грехи замаливать». Духовное прибежище Билл нашел в православной церкви, перекрестившись и получив имя Фома…
Из аэропорта в город Кадьяк едем берегом океана. Справа — незамерзающая тут вода, слева — скалистый, покрытый ельником берег. Воздух сырой. Пахнет водорослями. Над водяным горизонтом поднимается красное блюдо солнца…
Минут через двадцать Фома-Билл остановил машину возле церковной ограды. На проталине за оградой меж старых надгробий ходили черного цвета вороны. Возле ограды рядом — треснувшие колокола. В 1942 году старая, рубленная еще во времена «Русской Аляски», церковь сгорела. Иконы и утварь спасли. А колокола оплавились и потрескались. Новая церковь, как все православные храмы Аляски, была веселеньким белым строением с голубой луковкой наверху. Окруженная тополями и елками, она была, пожалуй что, самым приметным строением в городке, состоявшем из невысоких современных домов, контор, магазинов. В церкви готовились к службе.
За входом человек в черном продавал свечи, значки, церковные книжки. Мы тоже зажгли по свечке с мыслью об уроженцах Архангельска, Каргополя, Усть-Юга, Тобольска, Иркутска, чьи могилы тут время уже сровняло с землей.
Хождение наше у церкви прервал мальчишеский свист. Оглянулись… отец Иннокентий, отчаявшись нас докликаться, — два пальца в рот — огласил городок муромским свистом и теперь, озорно улыбаясь, махал нам рукой: «Завтракать!»
Завтракали в семинарии. На глазах у нас семинаристы — молодые эскимосы и алеуты — поджарили яичницу, сварили кофе.
Беседа в застолье велась на английском, но то и дело проскальзывали в ней слегка изломанные временем слова русские, уцелевшие в обиходе алеутов и эскимосов со времен «Русской Аляски»: «лужка» (ложка), нужик (ножик), «пуповица» (пуговица), «сапоки» (сапоги), «книгак» (книга), «оцки», «чайнак», «колюкол» (колокол).
Семинарист Александр Лахтенников, в разрезрясы которого виднелась морская тельняшка, добавил еще кое-что из перенятого им в не давнем, явно ошеломившем его путешествии.
Потомок алеутки и кого-то из русских, в числе двадцати пяти паломников из Америки летал в Советский Союз на празднование 1000-летия крещения Руси. Побывал в Москве, Ленинграде, Загорске. Волнуясь, сверкая глазами и улыбаясь, двадцатилетний креол выпаливал: «Хорошо! Пошли! Хочу в Ленинград!» Отец Иннокентий шепнул нам: «После семинарии парень мечтает попасть в Ленинградскую духовную академию».
— Это возможно?
— Сейчас такие времена… Вот вы — на Аляске. А возможно ли это было ну хотя бы лет десять назад?..
…В просторном помещении семинарии, где мы беседовали после завтрака, было пусто. Стулья, столик с глобусом и в углу иконка с изображением седобородого старца.
— Святой Герман, наш покровитель…
Мы приготовились вежливо выслушать евангельскую легенду. Оказалось, жизнь Германа — крупица здешней истории.
Без малого двести лет назад — в 1794 году- с ладожского острова Валаама на аляскинский остров Кадьяк прибыло восемь монахов-миссионеров.
Их путь был долгим: Ладога — Волга — Урал — Тобольск — Охотск и далее морем — почти год добирались. Цель: обслуживать духовные нужды русских поселенцев, а также крестить, обращать в православную веру язычников».
Не одинаково сложилась судьба валаамских монахов. Одни погибли, другие вернулись в Россию. Самым стойким оказался Герман, родившийся в Серпухове в семье купца и прошедший монастырскую школу на Валааме. Он все претерпел, все вынес — суровую природу, суровый нрав первых здешних правителей, вольницу мореходов — охотников и торговцев, монашеское одиночество. Платой за все была искренняя любовь к нему «обращенных язычников». «Алеуты своей ласковостью и желанием креститься весьма нас удивили», — писал Герман с Аляски на Ладогу. Другое его письмо приоткрывает нравы колонизации: «С купцами очень неудобно приводить в святую веру здешний народ, ибо они стараются о богатстве и весьма обижают бедных американцев». Сам Герман был воплощением человеколюбия и готовности всем помогать, сам умел плотничать, ловил рыбу, пилил дрова, пек хлеб для кадьяковского поселения. Попробовал завести огород. И это ему удалось. Выращивал репу, капусту, картофель, чеснок. Огород валаамского монаха на сто лет опередил опытную земледельческую станцию, учрежденную на Аляске американцами.
Герман прожил тут дольше, чем кто-либо другой из русских, — 43 года. В конце жизни он поселился в уединении на островке Еловом рядом с Кадьяком, вырыл себе пещеру, потом срубил келью. «Еловый остров напоминает мне Валаам — море, камни». До конца жизни монах был защитником простого люда, и местного, и пришлого, — лечил, советовал, чем мог, одаривал, устроил приют для сирот, когда эпидемия посетила кадьякцев… В 1970 году православная церковь причислила Германа Аляскинского к лику святых.
Урожденный серпуховчанин стал первым православным святым в Америке. Открытие и освоение северо-запада континента прославили, навеки оставили в человеческой памяти много имен: мореходы Витус Беринг и Алексей Чириков, купец Шелихов, первый правитель Аляски Баранов, епископ Иннокентий Вениаминов и рядом простой монах Герман. Люди чтят героизм открывателей-первопроходцев, помнят рачительных устроителей жизни, мудрость духовных наставников. Но и высокая нравственность тоже в чести, тоже в человеческой памяти.
Следов «Русской Америки» на Аляске осталось немного. Даже с надгробий сырой йодистый ветер слизал письмена. На покосившемся камне у церкви едва-едва прочитали: «Здесь холодная могила друга сокрыла. 18 мая 1875 года. Ксенья Харитонова, 26 лет от роду».
Кто-то из русских умер тут через восемь лет после продажи Аляски.
Долговечней всего — память географической карты. Россыпь русских имен: названия островов, заливов, мысов, озер. Их особенно много на юге и юго-востоке Аляски. Остров Кадьяк от материка отделяет пролив Шелихова.
Рядом островок Уски (Узкий), поселок Узенький, залив Монашка, залив Спиридона, улица Резанова, улицы Баранова, Семенова, Митрохина, Кашеварова. Люди тут жили и чем-то заслужили благодарную память. История некоторых позабыла. Но Кадьяк не забыл.
Более всего на Аляске помнят первого ее правителя Александра Баранова. Его именем назван остров, музей в Кадьяке, гостиница в нынешней столице Аляски Джуно, в ресторане вам подадут бифштекс «по-барановски», коктейль «Баранов». У нас это имя мало кто знает. Разве что в Каргополе чтут знаменитого земляка. И лишь в музеях можно увидеть материальные свидетельства пребывания тут русских.
В музее Баранова на Кадьяке мы увидели наковальню, пилы, котлы, топоры, ружья, гвозди, очки, подсвечники, штык, флаг с русским гербом… Еще один музей размещен в помещении семинарии. Тут сохранились: алеутская лодка из кожи, иконы XIV и XV веков, привезенные из России, гусиные перья, печать, почтовая бумага, колокол, отлитый тут, на Аляске, в 1812 году, церковная утварь. На самом видном месте в золотой раме — знакомый пейзаж с колокольнями. Проводивший нас по музею епископ задержался возле картины.
— Да, это Троице-Сергиева лавра. Как у вас теперь называют?.. Загорск! Почему Загорск? Разве есть за Москвой горы?
Григорий Афонский, епископ ситкинский и аляскинский, из своей резиденции в городке Ситка сюда, на Кадьяк, прилетает часто — читает в семинарии лекции. Магистр богословия, серьезный историк — изучает время «Русской Америки» — епископ несет на плечах своих и много текущих забот. «Главный памятник русского здесь пребывания — православие. Все тленно, даже могильные плиты. А вера осталась.
Восемьдесят семь приходов. Люди помнят тут первых крестителей, в языке услышишь русское слово. Но все нуждается в бережении. Церкви, изначально тут возведенные, обветшав, рухнули или сгорели, в некоторых приходах не стало священников. Строим, ремонтируем церкви, готовим священников».
«Заступив на Аляску» в 1973 году, энергичный епископ много сделал для укрепления здешнего православия. Неустанно летает по островам, по материковой глуши. «Алеуты, индейцы и эксимосы — народ не богатый. Порусски сказать, перебиваются с хлеба на квас. Но встречают сердечно. Как в давние времена, палят из ружей, идут крестным ходом…»
Епископ Григорий, отец Иннокентий, семинаристы считали долгом по-христиански принять двух русских гостей. С американской точностью рассчитав время, нам показали все, что можно было увидеть за день. Переводчиком была местная учительница и «чуть-чуть журналистка» Георгина Синк.
Русских слов Георгина знала столь же мало, сколько москвич с магаданцем знали английских. Это не помешало Георгине затащить нас в домик местной радиостанции. Веселый бородатый кадьякский радиобосс Джек Эмерсон, пожав нам руки, сразу посадил к микрофону и пробасил:
— Дорогие кадьякцы, сенсация — у нас в студии двое русских. Тепленькие — только что из Москвы…
Так, с ходу, коверкая слова, рассказали мы, зачем-почему на Аляске, какими судьбами на Кадьяке. Когда кончили, радиобосс похлопал в ладоши:
— А теперь атакуйте. Я знаю, у вас немало вопросов.
Пока в эфир лилась музыка, Джек рассказал:
— «Кадьяк — самый большой аляскинский остров — 240 километров в длину, ширина 30. Главный населенный пункт острова — город Кадьяк. Население — 14 тысяч. Сообщение с остальными поселками — самолеты и катера…
Климат для этих широт терпимый. Море не замерзает. Но ветрено и туманно. Летом горы изумрудного цвета от воды до вершин. Осень приходит спокойно и быстро…
В 1912 году город едва не засыпало вулканическим пеплом, а в 1964 году землетрясение и следом за ним большая волна цунами сровняли его с землей…
Конечно, вы слышали о медведях. Их тут шесть тысяч. 500 ежегодно отстреливают. Удовольствие это лишь для богатых — десять тысяч долларов каждый мишка…
Лучшее время — август. Всякие праздники для туристов: крабовый фестиваль, гонки на лодках и гвоздь программы — представление в честь Баранова. Стреляют пушки, штурмуют крепость индейцы, дым, барабаны…
Что же еще… Да, есть приличная военная база. Захотите — можете посмотреть. Ну и самое главное. Кадьяк-это рыба, рыба, рыба. Советую заглянуть в порт — все увидите сами».
На военную базу мы не просились, но нас свозили туда. У въезда патруль, обвешанный горячим и холодным оружием, долго вертел бумаги, которые предъявил Фома-Билл, и, не взглянув, кто там в машине с крестом на борту, пропустил нас на базу. И мы увидели большую, серого цвета, этажа в четыре, казарму, домики офицеров, склады, кораблик, вздремнувший возле причала. Провожавший нас капитан сказал: «Не стесняйтесь, задавайте вопросы». Мы решились выведать лишь одну тайну: почему на базе ни единого человека?
«Выходной, все в отпуске», — сказал капитан.
Зато уж в рыбном порту мы вдоволь наговорились. Фома-Билл познакомил нас с Оскаром Дайсоном, человеком, который всю жизнь — сорок лет — рыбачил, а теперь стал на якорь, служит на берегу. Он провел нас по огромному кораблю «Звезда Кадьяка», в буквальном смысле вросшему в берег и источавшему запах переработанной рыбы.
Мы все увидели: как рыбу насосом качали из приходящих судов, как ее мыли, пластали на сверкавших нержавеющей сталью машинах, как руками под звучавшую в зале музыку люди клали рыбную мякоть в аккуратные противни, как противни двигались в холодильник и как потом четверо дюжих ребят в манере оркестрантов рок-музыки швыряли звенящие противни, а еще двое клали брикеты рыбы в коробки со словом «Аляска».
Рыба с Аляски идет во все концы света. А Кадьяк — главный, столичный город здешнего промысла. 120 кадьякских крупных судов рыбу ловят. 11 береговых баз ее перерабатывают.
1200 рыболовных судов ежегодно заходят в Кадьяк: сдать рыбу, взять рыбу, отремонтироваться. Конкуренция для местных рыбаков громадная, но кадьякцы высоко держат марку — с одного вида лова на другой суда переходят за двадцать четыре часа.
Доставляется на Кадьяк с моря селедка, палтус, треска, но главная ценность — лососи и еще крабы.
В конце прогулки капитан Дайсон предложил пойти покормить сивучей. Громадные морские звери, подобно собакам около бойни, резвясь в воде, ожидали рыбной подачки…
Из Кадьяка мы уезжали, когда вечернее солнце уже играло красными красками в волнах залива, на синей луковке церкви и в окнах взбегавших на гору домов. От церковной ограды помахал нам рукою отец Иннокентий, а двое семинаристов провожали до самолета. Фома-Билл, озорно улыбаясь, вел машину. А рядом с нами — «Хорошо! Пошли!» — сидел Лахтенников Александр.
— Почему Ленинград тебе, Саша, понравился больше Москвы?
— Не знаю. Ленинград хорошо. Очень Ленинград хорошо!
— Ну вот, прилетели с восходом, улетаете — при заходе. Счастливого пути!
Для долгого прощания времени не было, уже проходя к самолету, мы помахали двум людям в рясах.
Фото автора.
Лет десять назад на окском мещерском разливе я видел, как сокол-сапсан ударил на лету цаплю. Это был единственный случай, когда я видел сапсана, некогда широко распространенного.
Рассказывают, в Москве до войны сапсанов можно было увидеть сидящими на церковных крестах. Сегодня сапсан очень редок. Повсюду. В Соединенных Штатах быстрое уменьшение численности этих и некоторых других хищных птиц заметили в 60-х годах. Подозрение пало на ДДТ. Скрупулезные исследования, проведенные в Патуксенте, под Вашингтоном, подозрения подтвердили. По пищевой цепочке: насекомые — мелкие птицы — соколы и орлы — химикат попадал в организм крупных птиц, накапливался в жировых тканях, повреждал печень, расстраивал механизм кальциевого обмена, отчего скорлупа яиц становилась тонкой и в гнезде разрушалась. Птицы перестали приносить потомство. Это коснулось американских белоголовых орлов и сапсанов.
Численность соколов с двух тысяч пар в США упала до нескольких десятков. ДДТ в 1972 году в стране запретили. И встал вопрос: можно ли и какими путями вернуть к жизни сапсанов, оказавшихся на самых тревожных страницах Красной книги?
Намеченная орнитологами программа спасенья сапсанов вполне удалась. Сегодня численность птиц, хоть и медленно, возрастает.
Методика восстановления соколов стала классической и характерной для ситуации, когда человек, разрушив природу, потом по крохам пытается собрать утерянное.
В начале минувшей зимы в американском городке Боулдере я встретился с человеком, который уже несколько лет прилагает усилия вернуть сапсанов в урочища Скалистых гор.
Помощь сапсанам организована так. Джерри находит гнездо, осторожно к нему подбирается и, забрав у сапсанов хрупкие яйца, оставляет им в утешение три-четыре яйца из пластмассы, очень похожие на настоящие. И сапсаны продолжают прилежно на них сидеть. Тем временем Джерри и помогающие ему студенты-зоологи со всеми предосторожностями, самолетом отправляют «живые» яйца в инкубатор, расположенный в штате Айдахо. (Сюда яйца сапсанов «прилетают» из многих районов Америки.) Вылупившихся пуховичков кормят с пинцета или отдают на попечение взрослых птиц, живущих в неволе. Через тридцать пять дней возмужавших птенцов, опять же скорым путем, отправляют к родительским гнездам.
«Самка плотно сидит на пластмассовых яйцах, приходится буквально сталкивать и подсовывать ей под крылья птенцов. В этот день мы их не кормим, и они начинают просить еду. Родители, не заметив превращения яиц в почти уже взрослых птенцов, начинают прилежно кормить потомство. Через неделю уж готовые к самостоятельной жизни птицы покидают гнездо и охотятся самостоятельно. Мы их, конечно, кольцуем и, таким образом, знаем, как скоро и какими путями добираются они в Мексику на зимовку».
Весной птицы возвращаются в те места, которые запечатлелись в их памяти в момент, когда они покидали гнездо. Этим орнитологи пользуются, чтобы расселять соколов в местах желательных, в том числе в городах.
Всего по Америке таким образом выращено и выпущено в природу тысячи молодых соколов. Джерри Крейг со своими помощниками выпустил 500 птиц. «Сапсан отведен от черты гибели, но угроза ему остается». Почему?
«Потому что свою долю ДДТ птицы продолжают получать на зимовках в Мексике, в Гондурасе, Боливии, Никарагуа, всюду, где в борьбе с комарами применяется ДДТ. Срабатывает все та же пищевая цепь: насекомые — мелкие птицы — хищники. В теле сапсана химикат накапливается и ведет разрушительную работу: через четыре года у молодых птиц может измениться поведение (бросают гнезда) и истончается, разрушается скорлупа яиц. Так что программу «Сапсан» мы обязаны продолжать».
В штате Колорадо работа Джерри Крейга требует 100 тысяч долларов в год. Это расходы на зарплату ему, на транспорт, на широкое оповещение о работе населения штата. «Все хотят благополучия сапсанам, все стараются мне помочь». Джерри хорошо знает образ жизни сапсанов, знает, что по пути на зимовку они за сутки могут преодолеть более двух тысяч километров. Знает, что жертву — ворону, сойку, галку, дрозда — сапсан видит за километр. «Прекрасная птица, как никакая другая приспособленная к стремительному полету и маневрированию в воздухе. Вон посмотрите — гнездо на скале.
Оно занимается птицами ежегодно». Выйдя из машины, оглядываем горы в бинокль. Летают у обрыва скалы сороки, четыре оленя стоят на припорошенной снегом поляне. «Летом мы бы увидели соколов. В горах угрожают им только филины, таскающие из гнезд птенцов. В городе сокол может, преследуя добычу, разбиться об оконное стекло. Но самым коварным для птиц оказался враг невидимый — химия. И только ли для сапсанов!»
Джерри зимой отдыхает, приводит в порядок записи, анализирует на компьютере статистику программы «Сапсан». Напряженная работа начинается у Джерри в апреле, когда сапсаны вернутся с зимовок.
Фото из архива
Вез малого год назад в Красную книгу памяти занесли мы колокол. Во множестве писем, пришедших в редакцию, было сказано о роли колоколов в человеческой истории, особенно в русской истории. Звуковой снаряд живет долго. Но колокол можно и умертвить. Это несчастье случалось не раз. Царь Петр переливал колокола на пушки. 30-е годы этого века вовсе лишили нас колокольного звона. Колокола бросали со звонниц на землю не только потому, что колокольный металл нужен был для машин, низвергали колокола как отжившее-старое, как символ религии. Толпы людей собирались глядеть, как, разбиваясь, падали колокола — одни плакали, другие весело хохотали. Сегодня вместе вздыхаем — и верующие, и атеисты. Понимаем: голосами колоколов говорила с нами история. Да и в быту колокол был нелишним.
В деревнях на перекладинах стали вешать обломки рельсов, шестеренки от тракторов, газовые баллоны, вагонные буфера.
Кое-где колокола сохранились. Вспомним, что написал нам Юрий Владимирович Ремизович из Омска: «Осенний вечер. Леса и поля пустынные. Тихо и мглисто. Покой и смиренье в природе. И как вздох: бо-о-ом! Звук плывет над нашим селом, уходит в пойму, в окрестные леса, возносится к хмурому небу… Чувствовал, а сегодня отчетливо сознаю: со мной говорила Русь». Год назад, отбирая для публикации строчки из писем, мы призывали бережно сохранить хотя бы то, что осталось, слабо надеясь, что кто-то где-то возьмется за литье колоколов.
И вот на днях известие из Воронежа: «Приезжайте. Увидите новые колокола».
Увидеть их не терпелось. Но день был субботний. «Самое подходящее время, — ответил рыжеволосый мастер, — работаем по субботам и воскресеньям, да еще по ночам, в третью смену, когда литейный цех отдыхает».
Открыли ворота, и мы их сразу увидели. Они стояли, как золотые, среди черных чугунных отливок — непривычное, необычное зрелище для завода прессов. Нажали кнопку. Кран-балка поднял золотую тридцатипудовую ношу. Мастер дернул веревку и по заводу разнесся звук, какого никто никогда тут не слышал. В ворота с улыбкой заглядывали любопытные — кто слушал, кто сам норовил хотя бы хлопком ладони заставить колокол отозваться. В помещении рядом в опоках остывали еще два колокола, недавно отлитые. Для других готовили формовочную землю…
Поспешим читателю объяснить: завод тяжелых механических прессов продолжает прессы выпускать. Но из ворот его увезли уже и восемнадцать колоколов. Воронежцы слышат их голоса. С творцами необычной этой продукции я проехал к стоящему на окраине города храму. Поднялся на колокольню и увидел колокола, сверкавшие под шатром у звонницы, как золотые сережки. Из храма после заутрени расходились старушки. Не желая смущать их неожиданным звоном, мы удержались от соблазна ударить в колокола. Прикинули только, как далеко в заречные дали разносятся звоны.
До этого храм обходился тремя колокольцами: один был с кулак, два других с детскую голову. Теперь колокольня обрела подобающий голос. Слушают его с радостью и те, кто знает дорогу к храму, и те, для кого он лишь нарядная, украшающая пейзаж постройка. Вечерний звон…
Заутренний звон… Вернулось что-то важное на берега, где Петр I строил свои корабли. На апрельском ветру и так и этак снимал я рядом с колоколами двух людей, затеявших нелегкое, необычное дело — возродить звуковые снаряды, служившие людям много веков. Вот они, мастера — двоюродные братья, воронежцы Александр Золотухин и Геннадий Мещеряков.
Сидим, пьем чай и говорим о колоколах.
С чего началось? Подумав, рыжеволосый Александр говорит: с детства. Мальчишкой из воронежской земли городка Семилуки поехал Александр к деду на Ставрополье, и там в селении Донская Балка услышал колокольный звон. «С той поры и болею колоколами».
Сейчас Александру без года сорок, хотя выглядит он на тридцать. Окончил строительный институт. На крупном заводе вырос до заместителя начальника цеха. А увлечением стали колокола. Собрал пластинки с колокольными звонами, ездил в Суздаль, в Ростов Ярославский, в Загорск — слушал звоны, сам звонить пробовал.
«И пришла мысль: самому отлить колокол. Ну хоть один! Вырыть яму в саду и отлить».
Легко сказать — отлить колокол. Несколько раз с огромным вниманием смотрел Александр кинофильм «Андрей Рублев», стоял в размышленьях у колокольной ямы в древнем Ростове.
Понял: отлить колокол — не кашу сварить. Из книжек узнал: последний российский колокол отлит на Урале предположительно в 1889 году.
«Сто лет не лили колокола. А сколько за это время их сброшено с колоколен, с пожарных и часовых башен! Попался снимок: гора колоколов, свезенных фашистами в Гамбург для переплавки».
В Москве в Ленинской библиотеке разыскали для Алекскандра 200-летней давности книжечку о секретах древнего ремесла. Секреты в ней, однако, не раскрывались. «Одна часть олова на четыре части меди. И еще добавки…»
Какие? Клали в расплав как будто солому. Какая-то роль отводится воску. Мешать расплав книжка советовала березовым шестом. Подсказывала: смертелен для колокола свинец. Не подтверждала книжка распространенное мнение, что улучшает звучание серебро — «горсть серебра умертвит трехсотпудовый колокол…» Сообщалось еще о необходимости молебна перед самой разливкой металла…
По крупицам собирал Александр «колокольные знания». В «Комсомольской правде» три года назад с вниманием прочитал очерк о венгерском колокольном мастере Лайоше Гомбоше. Почувствовал: старинное ремесло умирает повсюду. «И еще больше захотел отлить хоть один, хоть небольшой колокол».
Энергично заработала мысль, когда стали создаваться кооперативы. А что, если?.. Пришел на завод тяжелых прессов к главному металлургу Евгению Александровичу Черникову. Поделился идеей. Металлург засмеялся: «Да вы что — колокольный кооператив? Это не штаны шить, не шашлыки жарить. Вы представляете, на какую гору собираетесь влезть?» Однако, выслушав ходока, поговорив с ним более двух часов, понял, что дело имеет с человеком серьезным и знающим. Вместе прошлись по литейному цеху, прикинули степень его загруженности. Получалось: завод с выгодой для себя может сдавать в аренду «угол» литейки. «Только условие: на первом месте у вас не должна быть коммерция, — сказал металлург. — Поведете дело с мыслью о благе для всех — и помогать будут все. Я первый слуга ваш душою и телом».
После этого разговора Александр поехал к брату в Москву.
Геннадий работал на ЗИЛе штамповщиком-кузнецом. «Колокола? Да ты что — надорвемся!»
Был и тут подробный, обстоятельный разговор.
«Мы, придет час, умрем, а колокола будут жить», — говорил Александр. И брат согласился переехать в Воронеж.
Создать колокольный кооператив оказалось непросто. Банк не дал ссуду — «сомнительно-ненадежное дело». Поставил барьеры и горисполком: «Колокола — церковная утварь, ее производство — монополия церкви».
Но братья хорошо уже знали: церковные мастерские шьют ризы, производят кресты, кадила, пишут иконы, льют свечи, но лить колокола мастерские, увы, не могут — трудное, сложное дело. Церкви готовы колокола покупать. Окончательно узел развязало письмо академика Бориса Викторовича Раушенбах.
Из Совета по истории мировой культуры он написал: «Колокола не являются ни церковной утварью, ни предметами символики и атрибутики». Энтузиастам он пожелал успехов и обещал поддержку, поскольку и сам давно «болеет колоколами».
И вот создан кооператив. Одиннадцать человек. Тщательно продумана экономика дела. Заводу кооператив будет платить за аренду в литейном цехе «угла» тысячу рублей с каждого колокола. Деньги невелики, но завод не из коммерческих соображений покровительствует «литейцам» — сознает причастность к хорошему, нужному делу. Директор завода Александр Яковлевич Ковалев так и сказал: «Доброе начинание мы обязаны поддержать». Рабочим завода во внеурочное время разрешили работать в кооперативе».
Узкое место нового дела — металл. Медь и олово — на счету. Кооператив по закону может использовать только вторичное сырье — металлолом. Но и оно строго учитывается. По ходатайству церквей Воронежский горисполком выделил сырье для первой партии колоколов.
Поскольку основными заказчиками кооператива будут церкви. Неизбежно, видимо, ходатайство высшей церковной иерархии перед правительством о выделении металла. Мы надеемся, Министерство культуры, Фонд культуры и общественность ходатайства эти будут поддерживать, ибо колокол — не только призыв посетить церковь, это голос нашей культуры, нашей истории, нашего желания вновь обрести утраченные ценности жизни.
Вот так обернулась прошлогодняя наша запись о колоколах в памятной книге «Прошлое — в настоящем». Надежда обернулась реальным делом. Наша задача сейчас: замечать и всемерно поддерживать все, что способствует возрождению духа и традиций народа. Зеленый здоровый росток в Воронеже обнадеживает: и в других начинаниях будет успех. Надо действовать!
Фото автора.
В январе получил от Агафьи большое, на восьми страницах, письмо-отчет о житье-бытье. В нем, как всегда, на первом месте стояла картошка — «320 ведер нарыла. На одну это много…». Сообщалось, что к зиме для привезенных кур поставлен маленький сруб с печкой, что куда-то исчез кот, что одного козла заколола на мясо, что, если соберусь приехать, то хорошо бы привезти веревку-привязь. «Корма козам заготовила вдоволь. Да еще Николай Николаевич Савушкин, когда прилетал, то сена привез и петушка. Петушок сначала, наверно, от робости, не пел, а сейчас поет и за курами начал бегать». Подробно и очень толково в письме изложено было событие, удивившее урожденную таежницу: «Я побытку вам опишу, всю жизнь не пришлось видеть такой побытки».
В ноябре, наблюдая в окошке волнение коз, Агафья вышла во двор. На огороде, в двадцати шагах от избы, стояла серого цвета не то собака, не то волк. Агафья схватила висевшее у двери ружье и «дала выстрел вверх для острастки».
Собака не убежала. «Тогда я дала выстрел уже с прицелом, но промахнулась». Собака и после этого не убежала. Озадаченная Агафья покрепче заперла коз и из окошка стала наблюдать за двором.
Привезенный в прошлом году Дружок («хорошая собачка, но для забавы только — никого не облает») встретил таежную гостью своеобразно. Пытаясь не пустить с огорода во двор, впился ей в нос, но отпора не получил. А через день-два собаки (так решила Агафья) уже вполне дружелюбно бегали по двору, лежали вместе на объеденных козами ветках. Утвердившись в мыслях, что это чей-то приблудный пес, Агафья высыпала на пень в огороде миску вареной картошки. Собака с жадностью проглотила еду.
И стали жить в «усадьбе» две собаки: Дружок и большая, подозрительных повадок гостья.
«Козы привыкли. И я привыкла, клала еду, уже без опаски». Все собака съедала, но вела себя странно: в клочья, как ножницами, порезала прикрывавшее лук красное байковое одеяло, порвала мешки с хлебным и травяным комбикормом, вырвала клочья из висевших на прясле старых штанов.
Природная любознательность побудила Агафью попытаться изловить странного зверя.
Из тонких жердей она соорудила ловушку, протянула в избу веревку от ее дверцы, положила приманку. Но собака только косилась на западню и ни разу к ней не приблизилась.
О том, что эта игра опасна, стало ясно однажды утром. Перед тем ночью Агафья слышала рев марала. «Смертельно ревел, я подумала: кто-то его порешил». А утром серая собака, и следом за нею Дружок прибежали, облизываясь, с реки. На мордах у них была кровь и клочья оленьей шерсти. Это вернуло Агафью к мысли о волке, заставило осторожней выходить из избы… Конец истории мы узнали, когда увидели ловушку, рваную шкуру марала, висевшую на жердях, и место у изгороди, где пуля настигла… матерого волка. «Да, это был волк, — сказали специалисты, принимавшие шкуру.
— Поведение? Можем только пожать плечами. Никогда ничего подобного даже слышать не приходилось».
Для Агафьи в ее бедной событиями жизни история эта получила мистическую окраску.
А драматические события этой весны Агафья прямо связывает с «пришествием волка» — «Знамение. Это было знамение»…
Во второй половине февраля я получил от друзей телеграмму: «Агафья больна. Будем вывозить ее на вертолете в Таштып». А через четыре недели в письмах и телеграммах ошеломляющее известие: «Агафья вышла замуж». Назывались фамилия, имя и отчество новобрачного. Пока я, встревоженный и озадаченный, собирался в неблизкий путь, пришло еще одно письмо от Агафьи. Ни слова о «замужестве». Кривые, торопливые строчки, как обычно, с упоминанием бога, с пожеланием здоровья. Суть: «Приезжайте христа ради — больна и скорблю».
… Из Таштыпа, стоящего на краю абаканской тайги, лететь собрались втроем: Николай Николаевич Савушкин, уже много лет принимающий в судьбе Лыковых человеческое участие, и мы с журналистом Николаем Устиновичем Журавлевым, побывавшие у Лыковых в 1982 году.
Непривычно было без Ерофея. Он на буровой вахте. После двух лет профессиональной охоты понял, что взялся нее за свое дело. Снова попросился в бурильщики. И еще новость: геолого-разведочный участок доживает последний год.
Поселок — ближайший к избе Агафьи жилой очаг — будет брошен, добираться в этот угол тайги без самолетных оказий станет сложно, почти невозможно.
А лесхозе и на аэродроме в Таштыпе у друзей и знакомых пытаемся выяснить: что там, в тайге?
Все улыбаются: вышла замуж. Называют «молодожена», местного жителя, старовера. Уже от летчиков с огорчением узнаем: «хозяина дома» на месте нет, три дня назад с попутным рейсом улетел из тайги.
Абакан в этом году вскрылся рано. На всем течении река уже безо льда. Но недавно выпавший снег окаймляет зеленоватую воду, сахарно блестит на сопках. Тайга прозрачна, между деревьями увидел бы сверху даже и зайца. Но ничего живого не видно, хотя здешний кедровник не беден.
Вертолет спешит по делам. Потому пролетаем, не приземляясь, поселок геологов, потом видим слева по Абакану старую брошенную избу Лыковых. И вот струйка дыма жилой избы, коза на привязи, собака беззвучным лаем приветствует вертолет и уже по привычке бежит к тому месту, где он обычно садится. Пока делаем разворот и снижаемся, к обрыву около речки торопливо семенит и хозяйка в серой мешковатой одежке, в обычном своем платочке, в отороченных заячьим мехом калошах-валенках…
Разговор с ходу — не на главную тему.
Агафья показывает место у речки, где был задран волками марал. Потом показала у избы место, где странный волк был застрелен. «Нареченный» Агафьи, едва увидев приблудного зверя, сказал: «Какая собака… Волк!» Немедля его застрелить настояла Агафья. Соображение: «Давай маленько повременим — прилетит Василь Михалыч, поснимает», — было отвергнуто: «Не можное дело с волками-то жить. Еще расплодятся…»
Странного поведения волк был не единственным зверем, забежавшим в эти края зимой. Дней десять назад к обрыву реки целая стая волков выгнала молодого марала. Олень сорвался с обрыва, сломал ногу и ободрал бок. Спасаясь от хищников, он забрел в реку против избы. Обреченного зверя застрелили. Разделка туши, засолка мяса была последней страницей недолгой семейной жизни.
Понимая всю деликатность момента, мы не спешили с расспросами. Агафья сама начала.
Мы слушали, не перебивая, пока она не выговорилась. «Теперь все. Написала Сергею Петровичу Черепанову (начальнику геолого-разведочной экспедиции): «Отрекаюсь от Тропина Ивана Васильевича». Написала матушкам (монашкам) на Верхний Енисей покаяние и моленье постричь в монахини».
Уже вернувшись из тайги в Абазу, разыскали мы несостоявшегося супруга, поговорили с начальником геолого-разведочной экспедиции, посетившим «молодоженов» в «медовый месяц».
Сопоставление услышанного проясняет житейскую драму, рядовую, обычную в море житейском, но тут, при обстоятельствах исключительных, горько-болезненную.
«В миру жить грешно, в миру жить нельзя».
Это воззрение сам старик Лыков сохранил до последнего издыхания и дочери завещал неотступно держаться «праведной веры» — не благословил присоединиться даже к родственникам-единоверцам, живущим в глухом селении Горной Шории. А Агафья завета держится крепко. Облегчение ее участи «тятенька» видел в залучении кого-либо в их таежное уединение.
Жизнь показала: желание неосуществимо. Несколько человек, в разное время сюда просочившихся, оказывались либо отпетыми прохиндеями, либо людьми наивными, «тронутыми».
Агафья с юмором рассказывала об «ищущих», называя иных «в уме не утвержденными», других «заплутавшими в вере», либо ни на что не способными для жизни в таежной закути.
Понимая, что рано или поздно «прихожанство» может кончиться драмой, мы попросили власти в Таштыпе и геологов, без транспорта которых добраться сюда весьма трудно, огородить Лыковых от праздного любопытства и «прохиндейства». И в целом это вполне удалось.
Но самой-то Агафье приказывать невозможно — характер лыковский. Познав общенье с людьми, она без него уже тяготилась и не теряла надежды устроить жизнь по тятенькиному завету. Этой зимой желанный случай как будто бы «приискался». В поле зрения таежницы оказался единоверец, даже по шестому или седьмому колену родня — Иван Васильевич Тропин. Живя в Абазе, он не раз у Агафьи бывал — привозил соль, муку, кое-какие хозяйственные вещи, сочувственно относился к ее судьбе. Священные книги Иван Васильевич читал и толковал ничуть не хуже Агафьи. «Однако заражен мирским духом, горазд на питье и во хмелю богохульствует», — со вздохом рассказала Агафья, посетившая его дом в Абазе во время поездки к родне.
Семейная жизнь бородатого старовера недавно дала трещину — жену то ли прогнал, то ли сама ущла. Находясь на пенсии, бобыль устроился на работу к геологам лодочником.
Кто кому знак подал, выяснить мы не сумели. Так или иначе, Иван Васильевич появился в «тупике» с видами на жительство. Возражения, как мы поняли, не было. Но Агафья предложила «жить как брат и сестра». Без большого труда шестидесятитрехлетний единоверец сумел объяснить ей, что такое житье невозможно — «мы же живые люди, да и бог против ничего не будет иметь — надо жить как муж и жена.
О загсе, разумеется, речь не шла — ни бумаг, ни печати, ничего «мирского» Лыковы не признавали, и Агафья на том стоит крепко. Однако узаконить союз средство она нашла — написала монашкам на Енисей просьбу благословить замужество, а Иван Васильевич взял на себя обязательство доставить бумагу по назначению.
Сам он, показывая серьезность намерений, пригласил в свидетели начальника геолого-разведочной экспедиции, которого Агафья хорошо знала. Сергей Петрович нам рассказал, что был поражен преображеньем избы — «посуда сверкает», простыни на постели».
«Медовый месяц», однако, оборвался до срока. Причина тому, как можно понять, простая. Все, чем начинается супружеская жизнь, для Агафьи оказалось не медом, а горькой полынью.
Возраст (ей сорок четыре), строгости веры, запоздалость всего, испуг — все слилось воедино, все несчастная женщина почувствовала как греховное, ненужное и нелепое. Потрясение было столь велико, что она потеряла желание есть, пить, разладилось пищеварение и все жизненные отправления — «думала, что умру». Бородатый «молодожен» в этой особенной ситуации должен был проявить чуткость, понимание хрупкости всего, к чему он посмел подступиться.
Нет, хватило старообрядца только на мужицкое самоутверждение, подогретое экзотикой обстановки.
Выяснение отношений по всему происшедшему привело к ссоре. Обозначились два строптивых характера, к тому же из двух различных миров. Не знаю, входил ли в «брачный контракт» вопрос о месте жительства. Иван Васильевич говорит, что, обдумывая житье, купил дом в стороне от поселка Таштып «для уединенной жизни». Агафья будто бы молчаливо согласилась на «вылазку» из тайги, но в решительный момент объяснений отказалась куда бы то ни было перебраться. На что суженый заявил: «Ну а я тут не смогу и не хочу жить». В ответ Агафья написала свидетелю из союза нечто вроде торжественной декларации: «От Ивана Васильевича Тропина отрекаюсь!»
А самому Ивану Васильевичу вручила послание «матушки» на Енисей, со слезным покаянием и мольбой о пострижении в монахини. (Речь не о монастыре, а о жизненном статусе).
В Москву Агафья писала в смятении чувств и мыслей: надо было с кем-то потрясением поделиться. В размышлениях — как же быть? — я напомнил ей о последнем приезде родственников и сказал, что вижу единственный выход из тупика — переселиться в поселок единоверцев.
— Не можно… — задумчиво говорит Агафья, теребя ногтем серебристый барашек вербы.
Невозможность житья в поселке, даже в отдельной избе и со своим огородом, Агафья по-прежнему объясняет ссылкой на «тятю», который такое перемещение не благословил, а также «замутнением веры» — «детишки-то с красными тряпицами на шее ходят, фотографируют». Приезжающий сюда доктор внушил ей мысль, что в поселке она умрет от гриппа. «Да, ишшо, говорят, какая-то новая мирская болезнь объявилась, шпид называется».
За семь лет общения мы уже знаем, как трудно Агафью убедить во всем, что не согласуется с ее привычками, освященными крепостью веры. Она всех выслушает, а решение примет, полагаясь лишь на свое понимание обстоятельств. Ломка жизненного стереотипа для нее трудна и может быть в самом деле губительна. Но тут, в таежной ловушке, угроза жизни ее почти осязаема.
— Жалуешься на простуды. А можешь и подвернуть ногу или медведь заломает. Сляжешь, и некого позвать на помощь — геологов скоро не будет.
Теребит пальцами веточку вербы:
— Что бог даст…
С полуслова понимая тревожный вопрос о возможных последствиях скоротечного брака, Агафья поднимает глаза:
— Да уж нет, бог миловал, дитя не будет. Бог миловал…
Возвращаясь к пережитому, она опять говорит о подробностях появления возле избушки волка.
— Знамение было. Знамение…
Время врачует раны. На пережитое Агафья смотрит уже с изрядной долей иронии, раза два даже весело рассмеялась. Налаживается аппетит. До Пасхи — три дня, и Агафья, показав нам курятник, вынесла решето с яйцами:
— Вот собрала к празднику…
Домашняя живность — куры, козы, собака — требует внимания и ухода. Но это как раз то, что крайне необходимо, хоть чем-то заполнить жизнь. Да и в добротной еде при неважном здоровье нужда острая. «Зимой заколола козла. А с Христова воскресенья буду пить молоко».
Из краснотала Агафья связала вершу — надеется в Еринате наловить рыбы.
Прямо у двери висит ружье с патронташем.
«Дробь — на рябцов, пули — против медведей».
— А ну, покажи, как стреляешь.
Агафья охотно берет одностволку и целится в берестяный короб, лежащий на огороде…
— Ну вот тебе, ворошиловский стрелок — одна дробина! — смеется Николай Николаевич. — в медведя не попадешь.
— Избавь господь от медведя…
Мы тихо беседовали, глядя на апрельский парок, струившийся над огородом, когда вдалеке послышался звук вертолета. Агафья услышала его первой, встрепенулась:
— Вот и прощанье…
По тропке катимся вниз на галечную косу у речки.
— Спасибо, что навестили…
Сквозь рев машины слабый голос не слышен. Но так красноречива поднятая кверху рука, так выразительны глаза, так щемяще-больно видеть маленькую приземистую фигурку возле воды…
Погода неважная. Летчики не решаются лезть в облака над горами. Летим по каньону, повторяя изгибы холодной и равнодушной реки.
Фото автора.
Младенцам природа дает различные способы выжить. Одни родятся беспомощными, слепыми. Их защищают нора, гнездо и, конечно, заботы родителей. Другим, обсохнув, уже надо быть готовыми бежать, плыть, прятаться, защищаться.
Этим двум сайгачатам десять часов от роду.
Первый день жизни природой предписано им лежать, затаившись. Окраска и неподвижность делают их незаметными на полынной равнине.
На второй день при виде опасности сайгачонок вскочит на высокие ножки-ходули и побежит по степи. На третий день человеку уже трудно его догнать. На пятый малыш вместе со взрослыми избегает опасности, полагаясь только на ноги, — семьдесят километров в час…
Антилопа сайга — древнейший житель европейских и азиатских степей. Некогда она населяла пространство на западе до Атлантики и на севере до Печоры, водилась в бассейне Иртыша, Енисея, Лены, кости ее обнаружены даже и на Аляске. Заселяя и распахивая степи, человек оставил сайге лишь самые захудалые земли в нынешнем Казахстане и на западе от Волги — в Калмыкии. Но и тут, преследуемая человеком, антилопа оказалась на грани исчезновения. Полное прекращение охоты на нее (с 1919 года) дало результаты — стада сайги достигли уровня, когда стало возможным и даже необходимым вести ее промысел.
Рекордная численность сайги в Калмыкии приходится на конец 70-х годов — 750 тысяч.
Сейчас охота прекращена, но численность антилопы не возрастает и вряд ли уже достигнет двухсоттысячного рубежа. Причина — стеснение жизненного пространства. Калмыцкая степь «проросла» бесчисленным количеством столбов электрических линий, идущих к «точкам» — пастушьим стационарам.
Сайгак — животное пугливое, стадо обходит даже вставшего на гнезде журавля. Столбы, водоводы, ограды пастбищ, каналы маленькие и большие оставляют антилопе все меньше возможностей для маневра, когда, приспосабливаясь к погодным условиям, стада ищут корм, воду, места для окота. Громадная язва — канал Волга — Чограй перегородил их вековые пути с юга на север и обратно на юг. Прибавим к этому беспокойство от транспорта. Пастухи пасут сегодня овец не на лошади — на мотоцикле или даже на «Жигулях». И не забудем изощренного, наглого браконьера. Именно в этих местах ночью в упор был расстрелян замечательный зоолог Улдис Кнакис, бросивший вызов двуногим хищникам.
Тяжело сегодня выжить сайге (сайгакам), а если еще и природа ставит подножку степным скитальцам, судьба сайгаков уподобляется свечке, горящей с обоих концов. Именно так случилось этой весной. Десятки тысяч антилоп, занявших наиболее спокойный район для окота, были застигнуты небывалыми для Калмыкии в мае холодными проливными дождями. Чувствуя беду, мы не могли увидеть ее размеры — глиняная полупустыня раскисла — ни пройти, ни проехать. А когда подсохло и можно было добраться к родильному дому сайги, мы увидели множество трупов. В основном малышей. Покинув горячую утробу матери, сайгачата тут же коченели от холода. Некоторые, вытянувшись, лежали в лужах. От переохлаждения умирали даже и матери.
Едем степью несколько километров- повсюду светлые пятнышки павших животных — громадный стол для летающих хищников: грифов, сипов, орлов, орланов. Они и в обычные годы из разных мест (даже с Кавказа!) прилетают попировать. Одного из десяти сайгачат природа отдавала им в виде «законной» дани. На этот раз дань удручающе велика. День рождения для многих оказался днем смерти.
Но вот временная граница окота. Те, кто родился после дождя, живы-здоровы. Матери их отбежали, маячат на горизонте, а горбоносые малыши лежат, затаившись в полыни. Иногда двойня. Чаще по одному. Можно взять сайгачат на руки или, не поднимая, погладить по шерстке. Смотрит сливовым глазом. Некоторые подают голос, полагая, что это явилась мать.
Как только мы отъезжаем, матери возвращаются к малышам. Сизая от полыни равнина оглашается многоголосым хором детей и родителей — по голосу и по запаху матери ищут своих единственных.
У природы худа без добра не бывает. Дожди погубили множество сайгачат. Зато выжившим жаркие степи дарят после дождей океан трав.
Матери к малышам вернулись, обремененные молоком. В бинокль видно, как, подрагивая на шатких ножках, сайгачата прильнули к соскам.
Фото автора.
Таки — имя отца. Так же зовут и сына. И мы называли его Таки Такич.
В роду Хейзов Таки — имя традиционное. Так звали деда младшего Таки, прадеда и прапрадеда. С отцом Таки Такича мы познакомились в аэропорту Анкориджа. Сорокадвухлетний американец-аляскинец подхватил в машину дорожные наши пожитки, и восемь дней мы с Геннадием Алференко были, как у Христа за пазухой. Таки-старший в своем громадном рубленном из аляскинских сосен доме готовил по утрам завтрак, словами «Генна-адий, Васи-илий!» будил гостей по утрам, отвозил, куда требовалось, как опытный секретарь, отвечал на звонки, вечером на машине вез нас домой и, расстелив на полу карту, рассказывал об Аляске.
В семье Хейзов три человека. Все трое работают. Хозяйка дома Пэт — медсестра. Таки-старший занимается бизнесом — владеет заводом, производящим стекловолокно. (Вместе с хозяином на заводе — десять работающих.)
Пять часов в сутки работает и Таки Такич, в этом году кончающий школу.
Общий доход семьи — шестьдесят тысяч долларов в год — считается нынче средним доходом в Америке. И работает Таки-младший, совмещая работу с учебой в школе, конечно, не по нужде.
Благополучный дом с тремя ваннами и бассейном, четыре автомобиля (по легковому — на каждого члена семьи и еще грузовик) — детали быта красноречивые. Но каждый вечер Таки Такич ставит будильник на семь утра. И лишь в двенадцать ночи он гасит лампу в своей комнате на втором этаже дома. Стекловолоконое дело Таки-старшего налажено, и он на неделю совершенно от него отключился, с не показным удовольствием оказывая гостеприимство двум москвичам. Жена его, Пэт, тихо уходила утром на свою медицинскую службу.
Но вечером мы все сидели за чаем, засыпая друг друга вопросами. И лишь с Таки Такичем поговорить не удавалось никак. «Весь в делах», — улыбался отец.
И вот воскресенье перед отлетом. Таки Такича мы увидели утром со щеткой для уборки двора. И после завтрака, не выпустив из-за стола, одолели расспросами: что заставляет его работать? Не трудно ли совмещенье работы и школы? Может быть. Страдает учеба из-за работы или работа неполноценна? Таки-младший, улыбаясь, рассказывал. Таки-старший слушал сына, подперев рукой щеку, с вниманием учителя, наблюдающего способного ученика.
Тут от Аляски и от семьи Хейзов я чуть отвлекусь и вспомню наше с Борисом Стрельниковым путешествие по Соединенным Штатам в 1972 году. Тогда нас тоже интересовала «генетическая страсть американцев к труду». Мы об этом писали. Я заглянул в книгу и нашел в ней страницу, особо полезную для прочтенья сегодня, когда мы ищем ответы на вопросы, как жить, как воспитывать наших детей, в чем фундамент человеческого благополучия? Страничка эта поможет нам лучше понять и Таки Такичей, которых вы видите на этом снимке, — отца и сына.
Итак, 1972 год… Мы назвали себя и он назвал: «Дэвис Пейпер…» Знакомство это случилось в штате Виргиния вблизи местечка Аркола, на зеленом травяном поле, около самолета. Тут стояло десятка два полосатых машин для обработки полей. Из одного выпрыгнул мальчишка.
Самолет стоял почти у дороги, и мы подошли. Дэвис Пейпер пил кока-колу, опершись спиной о крыло, и отвечал на вопросы.
— В самом деле можешь летать?
— Могу. Но у меня нет еще прав…
Подошел отец Дэвиса, механик Уильям Пейпер, и подтвердил. Мальчик летает, правда, пока под контролем отца. Но в шестнадцать лет получит права…
Дэвису Пейперу тринадцать лет. Мы залюбовались веснушчатым, огненно-рыжим и очень застенчивым летчиком. И по дороге не раз его вспоминали. В шестнадцать лет мальчишка один, без наставников, может поднять самолет. Американцы считают: в шестнадцать лет человеку можно это доверить. И дело не только в том, что в век больших скоростей человека к ним приучают с раннего возраста. Дэвис Пейпер — пример того, как рано американцы «бросают ребенка в воду»: плавай! учись плавать!
Образно говоря, начинается это с пеленок — большинство американских матерей грудью детей не кормят. Младенец рано становится на пищевое довольствие фабричного производства: витамины, порошки, соки. И по мере того, как малыш становится на ноги, его приучают к реальностям бытия. В семью и школу мы не заглядывали. Но телевизор (а он в Америке «главная нянька») все время внушает: обгони, ударь первым, возьми свое, не упускай шанса, улыбайся, все позволено сильным. Окружающая ребенка жизнь подтверждает: действовать надо именно так.
В этой суровой «тренерской школе» не все приемлемо, но очень важен параграф: «Умей трудиться, люби трудиться!» С детского возраста американцу внушают: любой труд почетен, любой труд поощряется. Проезжая по сельским районам Америки, мы видели ребятишек десяти — двенадцати лет за рулем трактора. Отец-фермер доверяет сыну весь арсенал техники. Мы видели маленьких продавцов газет. Подростки прогуливали собак, мыли автомобили, подметали улицы, нянчили ребятишек, мыли посуду в кафе.
Это работа. В семье любого достатка будут радоваться, если сын или дочь находят время между школой и отдыхом для заработка. В Америке есть бедняки, например, сезонные сельскохозяйственные рабочие, у которых дети помогают родителям добывать кусок хлеба. В семье состоятельной получку сына родители ему и оставят. Будут радоваться, если сын вложил свой маленький капитал в «достойное дело».
Американец даже очень большого достатка обязательно заставит дочь или сына рано изведать, как добывается хлеб. В маленьком городке Пенсильвании нашу машину заправляла и чистила миловидная девушка. Разговорились. Оказалось: дочь большого чиновника банка и владельца пяти мотелей. В день четыре часа работает для частичной оплаты обучения в университете. Папа у девочки скряга?
Нет. Три тысячи долларов в год от хорошей краюхи доходов для папы — мелочь. Но он дает дочери только половину необходимой суммы.
Остальное добудь сама. В американских вузах детей рабочих и фермеров очень немного. Как правило, учатся дети богатых людей и людей «среднего класса» — ученых, торговцев, чиновников, адвокатов. И почти всегда родители обязывают студента нести заботу по оплате учения.
Заходит речь об отдыхе летом, о поездке куда-нибудь.
— Ну что же, это неплохо, — скажет отец, — а деньги? Ты думал об этом?
— С месяц я хочу поработать на мойке машин, там, кажется, нужен сейчас человек.
— Зачем на мойке, давай в контору ко мне. Я заплачу не хуже.
— О’кей…
Диалог этот условный. Но он для Америки характерен. Каникулы летом многие школьники и студенты совмещают с работой в пансионатах, на пляжах, в кафе, национальных парках. Одному из нас в придорожном кафе подавала еду дочь губернатора штата Северная Дакота. Никто не удивится, увидев в такой же роли дочь сенатора, конгрессмена. Так «учат плавать».
Вернемся теперь к Таки Такичу. Ему восемнадцать. Он уже приводит в дом девушку. (Накануне нашего вылета из Анкориджа она постучалась поздно вечером, вся в слезах — на шоссе сбила автомобилем лося. Таки-младший, утешив подругу, поехал с отцом на шоссе разделывать лося.)
«Мы трудимся вместе уже лет тринадцать, — говорит Таки-старший. — Когда я валил сосны для этого дома, сын мог за работой лишь наблюдать. А когда я бревна для сруба тесал, он таскал щепки. Это были уже трудовые шаги».
Дом строили долго, потому что Таки-старший предпочитал все делать своими руками. И Таки-младший рос вместе с домом, перенимая от отца множество навыков — плотник, столяр, каменщик, кровельщик, водопроводчик, электрик. И с малых лет — независимость: самому приготовить завтрак, постирать, зашить, сделать уборку в доме, привести двор в порядок.
А в одиннадцатом классе Таки Такичу перестал нравиться его недорогой «Форд», стал он заглядываться на спортивный автомобиль. «Ну что же, — сказал отец, — я помогу, но главную часть денег заработай сам». И Таки Такич нанялся официантом в городской ресторан. Его день стал распределяться так. В семь — подъем. С девяти до четырнадцати часов — занятия в школе. Потом три часа — поездка домой, обед, отдых, приготовление уроков. В семнадцать часов надо быть уже в зале «Постоялого двора» с полагающейся официанту улыбкой. Пять часов работы до десяти вечера. Отдых и удовольствия — до двенадцати ночи. Воскресная работа в ресторане — восемь часов. Оплата — 6 долларов в час.
Предвидя вопрос наш о качестве учебы, Таки-старший принес что-то вроде нашего школьного аттестата. Бумага выдается на руки после десятого класса. У младшего Таки по всем предметам были «А» или «Б», что соответствует нашим пятерке и четверке. «Понимаете, работу мы с матерью разрешили сыну как поощрение за успехи в учебе. Если бы у него были «С» или, не дай бог, «Д» — ни о какой работе не могло бы быть речи».
— Трудно ли было?
— Да, — сознается Таки Такич, — первый год было трудно. Сейчас нет.
Мы подняли вопросительно брови: не трудно? Но последний же год, финал учебы…
— Не трудно. Сейчас, в двенадцатом классе, у меня всего четыре предмета: штанга, приготовление пищи, изучение правовой системы, история в литературных произведениях.
С изумлением мы попросили повторить то, чем занят Таки в последнем, двенадцатом классе. Переводчику, отцу и сыну — всем вместе пришлось попотеть, объясняя нам стратегию двенадцатилетней школы. Она не во всех школах США одинакова, есть и другие системы, но тут учеба строится так. Десять лет даются основы знаний: грамотность, математика, физика, биология, химия, история, география, иностранный язык. Экзамен по ним — «тестирование» — Таки прошел успешно, заняв восьмое место в числе ста сверстников. Аттестат дает право поступления в университет. Но в какой, на какой факультет? Да и есть ли желание и возможности дальше учиться? Некоторым важно выбрать профессию по душе и способностям.
Последние полтора года учебы дают возможность выпускникам оглядеться, попробовать себя и в том, и в другом, и в третьем, смотря по наклонностям. Трудовая, профессиональная ориентация! Но тут не заставляют всех делать одну и ту же табуретку либо всех заниматься шитьем или работать всем на токарном станке.
Широкий выбор: физическая культура (разные виды спорта), обществоведение, машиноведение, автомеханика, токарное дело, компьютерная техника, машинопись, иностранный язык, история, экономика, бизнес… (Перечень дисциплин учитывает природные особенности каждого штата, особенности хозяйства, потенциальные потребности в специалистах.)
Таки на двенадцатом году учебы выбрал четыре предмета. Штанга — укрепить тело. Приготовление пищи сопряжено с его работой в ресторане. Изучение правовой системы необходимо — «без этого трудно жить и тем более заниматься бизнесом». История — «чтобы знать, откуда человечество идет и куда держит путь».
Экзаменов по этим предметам у Таки не будет. И он уже чувствует уверенность в выборе: университет, экономический факультет, перспектива в жизни — предпринимательство.
А как дела на текущей работе? В ответ на этот вопрос Таки Такич пригласил нас на ужин в «Постоялый двор», показал класс обслуживания и познакомил со своим боссом, владельцем ресторана Дагом Фостером. Боссу двадцать пять лет, но он уже завоевал приз Анкориджа за наивысшую прибыль. Даг сказал, что в этом успехе есть доля и Таки Хейза, и что он намерен его поощрить — сделать менеджером зала на восемьдесят мест.
Когда подали кофе с мороженым, владелец ресторана и Таки Такич появились у стола в белых майках, на которых красовались флаги — советский и американский. «Это наша общественная работа — изготовили и продаем, чтобы помочь десяти школьникам побывать в Советском Союзе».
Вот такие наблюдения мы сделали, живя в доме Хейзов, где имя Таки традиционно и где Таки-младший кончает школу. Новый спортивный автомобиль — гордость парня, «сам заработал». Таки-старший смотрит дальше этой покупки: «Труд. Ответственный, осмысленный труд параллельно со школой — лучший учитель жизни».
Фото автора.
Маленький городок Сюард на юге Аляски. В окне магазина растянуты майки с надписью «24 марта 1989 года». Что это значит, тут все хорошо понимают. В этот день танкер «Экссон Валдиз», ведомый выпившим капитаном, напоролся на рифы, в Аляскинский залив вылилось 50 тысяч тонн нефти. Все мы помним на телеэкранах зеркальную гладь воды, накренившийся танкер и бессилие людей укротить бедствие. Для Аляски, где некоторое время удавалось сохранить видимость гармонии индустрии с дикой природой, это был шок. Нефтепровод, проложенный через всю Аляску с севера от Прадо до южного порта Валдиз, за двенадцать лет эксплуатации показал высокую надежность.
Слабым местом нефтяного пути были танкерные перевозки из порта Валдиз. В тонком месте нитка и оборвалась. Это был не первый в мире катастрофический разлив нефти и не самый большой из них. Драма была в том, что нефть разлилась в заливе с богатой живой природой, с береговой линией, изрезанной бухтами и заливами.
Если не ошибаюсь, при всех катастрофах с нефтью на море человеческих жертв не было. Гибли животные. На этот раз их было особенно много. За короткое время вязкая маслянистая масса коричнево-оранжевым одеялом покрыла 2500 квадратных километров моря, загрязнила более 1000 километров береговой линии. Животные — морские звери и птицы, рыба, планктон — оказались в зоне массовой гибели.
Полный ущерб природе подсчитать трудно. Из пяти — семи тысяч каланов, обитающих в этом районе, практически все оказались «умытыми нефтью», отчего превосходный мех слипся и перестал греть, обрекая животных на гибель от охлаждения. На каждые сто метров береговой линии приходится в среднем 80 покрытых нефтью уток и других водоплавающих птиц.
Такова гибель из числа 100 тысяч зимующих тут пернатых. Еще миллион ничего не подозревающих птиц перелетных опустились на нефтяное пятно в апреле. Многие из живущих здесь белоголовых орланов, нападая в воде на терпящих бедствие птиц, тоже «умывались нефтью», лишаясь теплозащиты и возможности летать.
Проезжая близ побережья, мы получили листовки с инструкцией, каких птиц следует попытаться спасти, какие обречены. Газеты и журналы Аляски полны фотографий погибших животных и попыток прийти им на помощь. Как повлияла нефть на рыбу и на планктон? Ответы пока не выходят за рамки научных предположений, однако ясно: последствия неизбежны, поскольку нефть содержит вещества ядовитые, канцерогенные, и примерно четверть планктона (пища для рыб) погибла.
С нефтью, конечно, сразу попытались бороться. Но эффективного средства, несмотря на горький опыт всех предыдущих разливов, нет. Нефть попытались поджечь — не загорелась. Было предложено нейтрализовать ее химикатами, но сомнительно было, выиграет ли от этого природа. В конце концов нефть стали вычерпывать примитивным образом в бочки, установленные в лодках. На мгновение на Аляске, как золотая лихорадка, вспыхнул «черный бум» — на побережье, оставляя менее оплачиваемые работы, устремились «черпальщики», получавшие тут 1200 долларов за неделю. Около пяти тысяч человек работали здесь ежедневно.
В мае в городке Сюарде я посетил госпиталь, открытый для пострадавших животных. Это была вторая после Валдиза лечебница, куда доставляли терпящих бедствие каланов и тюленей. Отдельно лечили и отмывали от нефти птиц. Часть животных находили уже погибшими. Много их вовсе не попало на глаза человека, но оказавшиеся в госпитале получали хороший шанс выжить. В быстро построенной и хорошо оборудованной лечебнице тридцать семь платных зоологов и ветеринаров с помощью 700 добровольцев, одетых в желтые прорезиненные комбинезоны, врачевали морских обитателей.
«Ничего особенного мы не делаем. Сначала укол — успокоить животное, потом кропотливая «стирка». Вот на этих подставках каждого бедолагу с применением порошка для чистки посуды моем не менее двух часов. Затем сушка согретым воздухом. Потом для каждого или парочки — отдельный бассейн с морской водой.
Обильный, качественный корм и минимум беспокойства. Извините, даже и вам — гостю издалека — исключение сделать не можем. Понаблюдайте их с этой точки».
Выслушав энергичного зоолога, настаивать я не стал. Снимать каланов издали было сложно, но было хорошо видно: одни резвились в бассейне, другие, лежа в воде на спине, о камень разбивали морских ежей.
Из 130 доставленных сюда каланов умерло 13, остальные в порядке. И, находясь на содержании компании «Экссон», ждут обретения свободы.
Отмытые от нефти тюлени не так страдают от беспокойства, и одного из них зоологи разрешили вынести в светлый угол для фотосъемки.
Госпитализация птиц и зверей обошлась компании «Экссон» в два миллиона долларов. Всего же на очистку залива израсходовано уже более 100 миллионов. Цифра внушительная, но компания эти убытки переживет — ее прибыли достигают пяти миллиардов долларов в год. Не так уж сильно пострадает и капитан танкера Джозеф Хейзелвуд. Ему угрожает три года тюремного заключения и 10 тысяч долларов штрафа. В который раз сильно пострадала природа. И конца этих страданий, как видно, не будет. Уже после аляскинской драмы у берегов Америки потерпели аварию еще три танкера. И нет гарантии, что завтра такое же не случится еще где-то. Вспоминается грустная строчка поэта: «Все меньше окружающей природы, все больше окружающей среды».
Фото автора.
Нынче кого удивишь чудесами — инопланетяне, снежные человеки, гадатели, прорицатели, астрологи, телевизионные лекари. Отчего такая напасть чудес, объяснять вряд ли надо. И все-таки чудеса есть.
Неделю назад позвонил мне житель Ясенева, инженер Владимир Ильич Донцов:
— Василь Михалыч, хотите верьте, хотите нет, кошка вернулась… Да в том-то и дело, не со двора — из Россоши, из Воронежской области…
Положив трубку, я взял линейку и смерил на карте — шестьсот пятьдесят километров, ежели по прямой. Но вряд ли по линейке бежала кошка…
Утром, поплутав изрядно между похожими, как близнецы, высотными домами, я отыскал квартиру Донцовых. Героиня дремала на подстилке под телевизором. Но рыбный дух гостинца ее разбудил, и вот она уже перед объективом — внимательная, подвижная, очень красивая. Глаза сверкают, кончик хвоста где-то потерян. Много Мурка могла бы нам рассказать, если бы заговорила.
Пока мы беседуем, кошка сидит на окне, водит ушами — следит за свалкою воробьев на балконе, за потоком автомобилей внизу…
В дом Мурка попала смышленым, бойким бездомным котенком, подобранным во время прогулки в лесной деревне Мешково. Особой привязанности ни к кому не имела. На прогулках держалась возле ноги и возвращалась домой с удовольствием. В доме ее больше всего занимал пружинный диван, обивку которого коготки превратили в живописную бахрому, и две голосистые канарейки. Азарт охотника заставлял Мурку часами лежать у клетки. И однажды, дождавшись момента, когда одну из певуний выпустили полетать, Мурка одним прыжком настигла ее на шкафу. Неделю спустя кошка ухитрилась отпереть клетку. Лишь желтые перышки остались и от второй канарейки. Тут как раз случилась гостья из Воронежской области и Мурку приговорили к высылке из Москвы к бабушке Насте в Россошь. Ее посадили в корзину и поездом Москва — Лихая Мурка поехала из Москвы. В купе ее выпустили из корзины. Вела себя кошка спокойно, обследовала верхние и нижние полки, пожевала дорожной пищи. Было это в октябре 1988 года.
Некоторое время спустя пришло из Россоши письмо в Ясенево, в котором сообщалось, что Мурка в доме бабушки Насти прожила всего лишь два дня и исчезла. Известие это больше всего опечалило Сережу и Лену Донцовых. Они о любимице даже всплакнули, упрекнув родителей в нелюбви к животному миру.
Но время лечит беды даже очень большие, постепенно о Мурке забыли. И вот через год, 19 октября, она появилась в московском Ясеневе на четвертом этаже высотного дома. Увидел ее спешивший на работу Владимир Ильич — «лежит возле двери чумазая, истощенная замухрышка».
Открыли двери — зашла. Путешественницу отмыли и стали кормить. «Ела все, даже зеленый горошек». Потом трое суток почти непрерывно спала. Поест — и на коврик под телевизор.
Вот такая история. Глядим на карту. Конечно, не по линейке проложен фантастический путь. Сколько пробежала Мурка из Россоши, можно только гадать, во всяком случае, не менее семисот километров. Вообразим себе это пространство на пути с юга: села, города, реки, дороги, леса, болота, поля, железнодорожные линии, автомобили, люди хорошие и плохие, коты, собаки, опасности и соблазны — все одолела! Какой компас вел ее до Москвы?
Не в Тамбов, не в Пензу, не в Липецк, не в Волгоград — в Москву, в Москву! Да и в Москве как без справочного бюро попасть в Ясенево, а не в Медведково, скажем? Как найти среди многих тысяч домов-близнецов свой, подняться на четвертый этаж и обессиленной лечь у двери?
Случай не единственный. Подобные одиссеи кошек известны давно. Сколько-нибудь внятного объяснения этим в самом деле удивительным фактам у науки пока что нет. Зоопсихологи говорят: «чувство дома». Да, конечно, чувство это у нашей Мурки феноменально — не соблазниться никаким хлебно-мышиным местом, не испугаться опасности, домой, домой! Но что за компас вел ее в Ясенево? Ответа нет. Попытки объяснить ориентацию кошек особой памятью на звуки и запахи хороши для расстояний в десяток-другой километров, тут же сотни…
Мурка о подвиге своем не знает. Пришла, и все. Ах, умела бы говорить — рассказала бы, где обтрепали ей ухо, где оставила кончик хвоста, где состоялись любовные встречи — округлость тела и размеренная походка обещают появление в доме котяток. Год путешествия. Мурка шевелит ушами, поглядывая с подоконника на воробьев, на машины. Щурится. Воспоминания?
Очень возможно — «иногда она вздрагивает во сне и вскакивает, как по тревоге». Тепло в доме и хорошо — коврик под телевизором, рыба на ужин. Но есть теперь в биографии Мурки удивительный год, год полной свободы, и великое странствие с великой целью: домой, домой!
Фото автора.
В Ситке этот госпиталь знают все. И все ему помогают. Одни жертвуют деньги, другие приходят ухаживать за больными. Пациенты тут необычные — попавшие в беду орлы.
Белоголовый орел — символ Соединенных Штатов. Когда-то он был широко распространен. Но сначала ружье, потом разрушения среды обитания резко снизили численность птиц. Последний удар нанесли химикаты. ДДТ, попадая в организм птиц, нарушал кальциевый обмен — орлы клали яйца с тонкой скорлупкой, в гнезде они разрушались, не давая потомства.
Сейчас применение ДДТ в Америке запрещено. Но численность орлов в сорока девяти «нижних штатах» не возрастает — на всем огромном пространстве обитает несколько сот птиц.
Орлы по-прежнему царствуют лишь на Аляске — пятьдесят тысяч. Орлов тут видишь повсюду.
Глубокой осенью со всей Аляски орлы слетаются пировать в юго-восточную часть штата на речку Челкет. Вода в этой речке не замерзает. Лососи идут в нее на нерест, и орлы, надо думать, уже тысячи лет знают об этой обильной зимней столовой. С первым снежком они слетаются на Челкет. Их тут так много, что издали большие деревья кажутся унизанными воробьями. Кончился рыбоход — орлы разлетаются по Аляске, собирая где живность, где падаль.
Все живое может попасть в беду. И орлы попадают. Один схватил огромную рыбу и не мог с ней подняться с воды — ветром ему заломило крыло, повредило сустав. Другой в поисках пищи попал в капкан, поставленный на пушного зверька, долго бился, обессилел и обморозился.
Случаются столкновения орлов с автомобилями, с проводами электролиний. А в прошлом году в числе многих птиц орлы стали жертвой разлитой на море нефти. Хватая с воды добычу, орлы загрязняли перо и теряли возможность летать. Их находили на берегу жалкими, дрожащими от холода, ко всему равнодушными.
Часть орлов удавалось спасти на месте. Их отмывали от нефти в специальных лечебницах. А птиц травмированных со всей Аляски самолетами отправляют в Ситку. Лечебница для орлов существует тут десять лет. Большинство доставленных сюда птиц в природе неизбежно погибло бы. Тут же лекарства, помощь хирургов, а главное — милосердный уход ставят птиц на крыло. «Требуется много хлопот и терпения.
Пациенты наши не понимают, что мы творим благо. Лечение для них — новая боль. И на благодарность мы не рассчитываем, — рассказывает Джерри Дэн, бизнесмен по торговле замками и главный опекун госпиталя. — Зато какая радость для всех нас увидеть птицу снова летящей».
В лечебнице мы застали восемнадцать орлов. Состояние у них было разное. Одни с любопытством разглядывали вошедших, другие сидели нахохлившись и равнодушно закрыли глаза.
Не всем орлам удается помочь. Одни умирают, другие годятся для жизни лишь в зоопарке. Но большая часть, обретая здоровье, обретает свободу. За десять лет ситкинский госпиталь выпустил на свободу около сотни орлов. Прежде чем птицу освободить, за ней наблюдают в пробных полетах под сеткой. И если видят: жизнеспособна — метят ее несмываемой краской и выпускают. «Для нас самая большая награда получить весточку: «Видели вашего орла с меткой». Значит, жив-здоров, значит, не зря старались».
Лечебница для орлов в Ситке — это не только помощь природе, это способ не дать душе зачерстветь в мире человеческой жизни.
Фото автора.
Слово «матушки» я слышал от Агафьи и Карпа Осиповича множество раз. Речь шла о каких-то глухих поселениях староверов на Верхнем Енисее. Кто-то жил там уединенно, оторванно от людей, и это Лыковых занимало и волновало. Постепенно дошли к Лыковым имена: матушка Максимила, матушка Надежда, еще какое-то имя. Все были монашками — «матушки». Молва о Лыковых достигла Верхнего Енисея, пришли оттуда приветы на Абакан. «Матушки знают про нас», — сказал незадолго до смерти Карп Осипович.
О возможности свидания с матушками в то время не помышлялось. Но после того, как Агафья летала на вертолете и самолете, после того, как поездом ездила к родственникам в Таштагол, свидание с матушками перестало казаться несбыточным.
В этом году в апреле Агафья прямо сказала, что летом намерена пробираться на Енисей. Трудности путешествия и особое ее положение в жизни, конечно, заботили, но остановить не могли: «Как-нибудь с божьей помощью…» Мы с Николаем Николаевичем Савушкиным готовы были ей помогать, но тут приспело путешествие на Аляску, и я сумел лишь кое-что разузнать о местах обитания матушек от туристов.
Большой Енисей сливается в Туве у Кызыла из двух горных рек. Одну из них, Каа-Хем, туристы давно облюбовали для спортивных плаваний на плотах и на лодках. Рискованное путешествие по порожистой быстрой воде дает острые ощущения и возможности видеть дикую, еще не затоптанную человеком природу.
Больших селений тут нет — редкие избы давно поселившихся староверов.
Московский инженер Олег Сергеевич Дерябин, припоминая у карты путь по реке, сказал, что был у матушек пять лет назад. «Маленький монастырь — семь женщин. Настоятельницу зовут Надежда. Уже старушка, но все хозяйство ведет исправно. У них там было две лошади, три коровы, куры, пасека, огород с картошкой, арбузами, помидорами, огурцами. Для горной Тувы это почти «мичуринство». Нас встречали приветливо. Угостили молоком, медом, попросили починить им сарай. Ночью, помню, разбужены были ударами в рельс. Пожар? Оказалось, настоятельница прогоняла медведя. Крошечный монастырь является осколком разоренного в этом крае после войны большого монастыря…»
Олег Сергеевич снова собирался в эти края. Погоревав, что не можем отправиться вместе, условились свидеться осенью. Договорились, если встретит на Енисее Агафью, всячески ей помочь.
И вот сидим у нас в редакции над картой Тувы. Олег Сергеевич находит точку на Каа-Хеме (Малом Енисее). «Тут я встретил Агафью. Чуть выше у глухой таежной избы спросил, не слыхала ль хозяйка о гостье. «Да, я, — говорит, — третьего дня с ней вот как с вами стояла. Она в монастырь приходила».
Монастырь был на месте. Настоятельница Олега Сергеевича узнала. Пожаловалась: «Все ветшает — сами стареем, и постройки поизносились. От пасеки осталось три улья. Одна корова осталась. Кормимся огородом».
Агафья гостила в монастыре три дня.
Встретили ее тут ласково. Все показали — молельню, хозяйство и огород. Рассказали, какими путями сюда пришли, и, конечно, внимательно слушали гостью, которой тоже было что рассказать. Три дня для знакомства было довольно.
Выяснилось: вера Агафьи со здешней не совпадала. Но от обычных «идеологических дискуссий» обе стороны воздержались. Проводили Агафью, как и встретили, дружелюбно, одарили гостинцами. «Она, как ребенок, — сказала мне настоятельница, — чистый ребенок…»
Гостевой якорь Агафья бросила у живущей на ручье Чударлык матушки Максимилы.
В здешнем селении десять изб. Живут тайгою, огородами, держат кур, скотину. Максимила тут служит духовным пастырем. К ней приходят со всеми бедами и заботами — посоветует и рассудит.
Агафью встретила Максимила сердечно. Обнаружилось близкое сходство веры, да и возраст сближал. Какими были тут разговоры в течение трех недель, Олег Сергеевич выяснить не сумел. При нем решался главный вопрос: оставаться ли тут Агафье, а если уезжать, то одной или вдвоем с Максимилой? Вопрос этот был, судя по всему, главным в одиссее на Енисей. Агафья попыталась залучить жилицу в свою обитель на Абакане. Она явилась с подарками: двумя мешками картошки — вот, мол, какая родится в ее огороде. Картошку хвалили, дивились рассказу о богатствах леса на Абакане, однако согласиться оставить насиженное место Максимила не захотела, предложила Агафье поселиться на Енисее. Агафья с ответом не торопилась, но, пожив две недели, остаться наотрез отказалась: «Земля родит у вас плохо, кедрача почти нет, воздух негодный — я мерзну, задыхаюсь и кашляю».
Все прояснилось, можно было и уезжать. Но как? До дома четыреста километров бездорожной тайги. Ангелом — разрешителем трудностей оказался Олег Сергеевич. Он появился в поселке в непромокаемых одеждах и в красном шлеме. Познакомившись, он, как было условлено, предложил: не надо ли чем помочь? Агафья обрадовалась московским приветам, на Максимилу же больше подействовала борода Олега Сергеевича — для староверов борода надежнее паспорта. За предложение спустить на плоту до Кызыла, а там самолетом лететь в Абакан сразу все ухватились. «Только уж просим, у Байбальских порогов Агафью высади, пусть пройдет посуху». Агафья сказала, что ни воды, ни самолета она не боится, что у нее есть резиновые сапоги и что к утру она все свое соберет, со всеми простится».
Олег Сергеевич — мастер спорта и уже тридцать лет плавает по горным рекам. Некоторые его друзья из этих плаваний домой не вернулись — потери у сплавщиков чуть меньше потерь альпинистов. Река Каа-Хем, правда, не из самых свирепых, но слабых не любит: пятая категория трудности (при шести существующих). Сам Олег Сергеевич эту реку проходит на каяке. А всего безопаснее плот на надувных шинах. На таком плоту следом за москвичами по Каа-Хему этим летом сплавлялась группа из Абакана. Руководителем группы был Сергей Попов, и — тесен мир! — на плоту оказался Олег Николаевич Чертков, школьный учитель, однажды гостивший на Абакане у Лыковых. На вопрос: «Ребята, подвезем Агафью в Кызыл?» — с плота ответили дружным согласием и сразу же стали готовить место для неожиданной пассажирки.
К реке Агафья явилась с двумя котомками (иконы, книги, харчи, посуда) и туеском с ключевою водой. Максимила и старушки сельца ее провожали. Пока прилаживали к плоту поклажу и проверяли крепление весел, Агафья и Максимила, отойдя в сторону, тихо беседовали. Агафья, как девочка, бросала камешки в воду. Максимила украдкой вытирала глаза. Под конец, повернувшись к реке, они помолились. Уже у плота Агафья без всякой надежды спросила: «А можа поедешь?» «Нет, нет! — За Максимилу ответил хор провожавших. — Матушку не отпустим!»
«Ну и все. Помахали руками, толкнулись, и река быстро понесла плот. Я плыл на каяке то рядом, то обгоняя плывущих. Чувствовали ответственность за сидевшую в центре плота пассажирку. Но Агафья не унывала. Вид у нее был далеко не спортивный — мешковатое темное платье, пальтишко, комканый черный платок.
Но путешествие по летней чистой реке — радость. Заметив улыбку Агафьи, помахал ей рукой. Она откликнулась: «Домой еду!»
У опасного Байбальского порога, как было обещано, сделали остановку. Агафья с туристкой Леной Шестак вышла на берег, а плот понесся по белой кипящей воде… Все кончилось благополучно. Когда вновь рассаживались, Агафья сказала: «Я молилась за вас!»
В путешествии по Каа-Хему были две ночевки. Один раз стояли у избушки охотника.
Пока поднимали палатки, Агафья успела набрать грибов. Постукав кресалом о кремень, развела свой отдельный маленький костерок. В литровой кастрюльке сварила рисовый суп с рыжиками. Вместо чая выпила отвар пихтовика. «От нашей еды отказалась. И мы, предупрежденные об ее «автономии», не настаивали… У большого костра центром внимания была, конечно, Агафья. Мы расспрашивали, она рассказывала. Иногда казалось: не нам говорит, а беседует сама с собой. Несколько раз вспоминала оставленных у геологов коз и кур, собаку Дружка. На ночь молилась, глядя на реку. Спала она с Леной, один раз в избушке, другой — в палатке. Предложили ей надувной матрац, отказалась, положила под бок свое пальтишко…»
Двести десять километров плыла Агафья по «реке пятой категории трудности». Олег Сергеевич в рассказе о путешествии особо подчеркнул неприхотливость попутчицы — «городской человек с непривычки бы охал и ахал, а она как будто всю жизнь только и делала, что плавала на плоту».
Обещан был на прощание Агафье значок «Турист СССР». И она, конечно, его вполне заслужила. Для туристов опасной и трудной была река. Агафье же все путешествие к матушкам было преодолением трудностей. Олег Сергеевич упустил как следует расспросить, каким образом добиралась она из дома. Но выяснил: вначале был вертолет, потом автомобиль («Агафью несколько раз за дорогу рвало»), потом — верховая лошадь. Все для паломницы было в новинку, и ко всему она подступалась со смелостью коренной сибирячки.
Ей, конечно, с готовностью все помогали.
В Кызыле билеты на самолет туристы купили заранее. «Нужен еще один». «Хоть бы министр авиации полетел — нету!» Но когда в порту узнали, какой летит пассажир, место нашлось. Но за всякую помощью Агафье приходилось нести тяготы жадного к ней любопытства.
В кызылском аэропорту вокруг нее сразу образовалась толпа. И дело дошло до автографов.
Пришлось устроить паломницу в комнату, именуемую «депутатским залом». Тут она и вздремнула, подложив под бок мятую одежонку.
В самолете держалась спокойно, глядела в иллюминатор. Когда сели, летчик, проходя к выходу, наклонился к Агафье: «Ну, о чем думала, когда летели?» — «Молилась, чтобы скорее сел».
Город Абакан для Агафьи был местом новым. Высоким домам она не удивилась, но впервые оказалась внутри высокого дома. И сразу же возникли проблемы. Как готовить еду? Газ показался ей делом греховным, но, поскольку костер во дворе разводить не решилась, рисовый суп сварила на газе. И с водой затруднение вышло. Запас в пятилитровой берестяной посуде иссяк. А из крана воду Агафья брать отказалась — «не освященная». Пришлось сводить ее на реку. Поохала, повздыхала — «лодки с моторами ходят», но делать нечего, «освятив» воду, наполнила туес… Спала две ночи, не раздеваясь.
Радио попросила «закрыть», — «нельзя икону вешать, если в избе радио». Не включали из уважения к гостье и телевизор. Ошеломляющий эффект произвел туалет — «дернул за веревочку, и ничего нету».
Все это рассказал мне по телефону из Абакана Олег Николаевич Чертков. Гостью свою он довез до Таштыпа на автобусе. Там она заночевала в лесхозе и знакомым путем, с авиаторами, добралась до геологов. «Козы и куры уже отвыкли от путешественницы, — написал Ерофей. — Мы помогли ей все погрузить в вертолет… Около месяца пустовала избушка». Ерофей сообщает еще, что база геологов закрывается, уже разобрали дома, вертолетом Ми-6 вывезли оборудование. Делалось все на глазах у Агафьи, и она понимает, конечно, что значит уход геологов — остается совсем одна. Обеспокоенные этим известием, явились на Абакан посланник родни из Шорни Анисим Никонович Тропин и разжалованный «муж» Иван Васильевич Тропин.
Первый в который раз уговаривал перебраться к родне, сказал, что приехал с этим в последний раз. Тропин-второй опять внушал серьезность намерений: «Хочешь, останусь тут, хочешь — переберемся поближе к людям». Отказала обоим: «Запасов много. Проживу, сколько богу будет угодно».
Николай Николаевич Савушкин сообщает, что с попутным авиарейсом тоже заглянул в таежную закуть — привез гостинцы, сена для коз.
Расспрашивая о путешествии к матушкам, задал вопрос: как живут, чем живут? Ответ был таков: «О бренном теле пекутся. О душе не думают».
Такие вести из тупика на конец осени.
Фото автора.
Потрафляя моде на восточные символы, в году уходящем художники выбивались из сил — нелегко изобразить змею в привлекательном образе. Другое дело — год Лошади. Замечательное животное будет глядеть на нас с календарей, открыток, пластиковых сумок. С образом лошади легче связать представление обо всем хорошем, легче надеяться.
И уместно сегодня сказать хотя бы кратко о лошади — когда она стала другом людей, какова ее родословная, велико ли сегодня число лошадей на земле. Далекий предок лошади 60 миллионов лет назад был с небольшую собаку и жил в Америке. Посмотрите на этот снимок, и вы оцените механизм эволюции, вырастившей такое совершенство природы.
Лошадь является продуктом степных пространств, хотя при покровительстве человека хорошо чувствует себя в лесах и полупустынях. А якутская порода лошадок почти не нуждается в покровительстве — переносит большие морозы, сама добывает корм из-под снега.
Приручена лошадь примерно четыре с половиной тысячи лет назад на территории нашей страны, в южных русских степях. Долгое время предком домашней лошади считали лошадь Пржевальского. Однако генетика опровергла предположение — наследственный код у азиатской дикой лошади оказался иным, чем у всех пород лошадей, распространившихся на земле.
Предком домашней лошади теперь считают тарпана — мышастого цвета лошадку с короткой и жесткой челкой. Тарпан в степях Евразии был широко распространен. А в южной России в начале прошлого века табуны диких лошадей еще доставляли немало хлопот земледельцам, вытаптывая посевы и поедая сено в стогах. Распашка земель и преследование очень быстро положили конец родоначальнице нынешнего разнообразия лошадей. Последний тарпан погиб сто десять лет назад, в 1879 году.
Человеком выведено более 200 пород лошадей: огромные тяжеловозы, изящные, резвые скакуны, неприхотливые низкорослые пони — лошади для войны, для работы, для прогулок и спорта. Изощренная селекция позволила получить крошечных лошадок весом в 25 килограммов при росте в 45 сантиметров и огромных тяжеловозов, способных тронуть с места более 30 тонн груза. Занимаясь селекцией, человек пробовал скрестить лошадь с близкою ей родней — с куланами и ослами. Рождалось потомство работоспособное, выносливое, но бесплодное. (Помесь осла с кобылицей — мул, а ослицы и жеребца — лошак.)
Особых успехов в селекции добились арабы, туркмены и англичане. Скаковые лошади арабской, ахалтекинской и английской пород являются эталонами резвости и красоты. Глядя на таких лошадей, восхищенный поэт сказал: «Бог не дал человеку крылья, но дал ему лошадь».
Изобретение мотора внесло поправку в поэтическую строку. Лошадь не может тягаться с автомобилем, тем более с самолетом. Но, сократившись численно, лошади все-таки не исчезли. Находится для них работа. И сберегает лошадь любовь человека — отыскалось ей место в туризме и спорте.
Пик численности лошадей на земле приходится на 1937 год -114 миллионов голов. Сейчас эта численность сократилась вдвое. В России в 1913 году было свыше 25 миллионов лошадей.
Сейчас их (данные 1988 года) 5 миллионов 800 тысяч. Наблюдается тенденция к росту численности, но очень медленная. Первое место в мире по числу лошадей сейчас у Бразилии — 9 миллионов 570 тысяч, второе у США — 9 миллионов 200 тысяч.
Велика ли цена лошади? Смотря какой. Выражение «полцарства за коня» — гипербола, однако отец Александра Македонского Филипп купил для сына вороного жеребца Буцефала за 340 килограммов серебра. У нас сегодня савраска для работы около дома стоит рублей 700, а породистый жеребец-производитель, многократно побеждавший на скачках, оценен в США в 18 миллионов долларов.
Долга ли лошадиная жизнь? Двадцать — двадцать пять лет. Но есть долгожители — лет тридцать пять — сорок. Рекордсменом является английская лошадь Старина Билл, прожившая шестьдесят два года.
Что же еще сказать? Лошадь умна. Из домашних животных она, пожалуй, самая умная — историй о том, как заблудившийся всадник бросал поводья и, полагаясь на лошадь, возвращался домой, можно припомнить сколько угодно. Но бывают лошади норовистые. Возвращаясь к образам восточных астрологов, можно предсказать: лошадка года грядущего заставит нас крепко держаться за гриву.
Фото
В погожий день мы ехали по аляскинской тундре. Зеленели травяные равнины. Пятна воды отражали небесную синеву. Плавали по воде гуси с выводками, гагары макали в воду нарядные головы, на кочках недвижно сидели белые совы. Далеко было видно оленей, ходивших группами и в одиночку. А горизонт топорщился сиреневым гребешком гор.
Мы часто останавливались, фотографировали открытый для глаза мир. Он не был тут боязливым, но снимать животных можно было только с дороги — подойти к ним ближе мешали топи. В каком-то месте шофер тронул меня за локоть:
— Фокс…
Лиса! Да не одна, а с любопытным поджарым молодняком. Сидят все на кочках — мамаша в середине, а пятеро деток по сторонам. Не делая резких движений, ставим треноги, наводим оптику. Далековато…
— Хотите, подзову ближе, — говорю я американским партнерам в шутку, чтобы остановить азартный перевод пленки. И, сжав губы, издаю звук, которым не один раз дурачил лис Подмосковья. И американцы увидели чудо: прямо на наши камеры, перегоняя друг друга, бросились пять лисят. Мамаша с места не сдвинулась, но ничего не сделала, чтобы остановить детвору. Лисята подбежали почти к дороге и застыли, не зная, как вести себя дальше. Опыта жизни у них никакого, но память наследственная будоражит: пищит мышь — надо ее ловить.
Минуты четыре лисята нас изучали, потом, смущенно оглядываясь, побежали к мамаше.
А я, сразу выросший в глазах моих спутников до размеров волшебника, почти всю дорогу давал уроки пищания мышью…
Подражая писку мышей и маскируясь белым халатом, охотники при снегопаде подзывают лисиц на выстрел. Писк мыши под снегом заставляет лису, бегущую по лыжне, кинуться в сторону и быстро-быстро раскапывать снег. Из всех звуков для лис самый главный и самый желанный — мышиный писк.
Есть и еще мышееды, на которых звук этот действует, как гипноз. Совы! Для своих спутников в подмосковном лесу я устраиваю иногда впечатляющие спектакли. На границе поля и леса в сумерках, если попищать мышью, можно привлечь сову, а иногда и сразу несколько птиц. В ожидании часа охоты они сидят скрытно, но чутко. Желанный звук срывает их с места. Минувшей осенью мы с внуком, укрывшись под пологом елки и чередуя писк мыши с легким шуршанием листьев, заставили несколько сов поочередно пикировать почти до земли. Взмыв вверх, большие птицы затем снова и снова бесшумно скользили вниз. Совиный хоровод в сумерках выглядит зрелищем сказочным.
Звуком, будоражащим мышеловов, можно собрать в лесу и синиц. Они слетаются с разных сторон и возбужденно порхают около человека.
Сохраняя неподвижность, можно заставить птиц подлететь очень близко, однажды синица села мне прямо на кепку. В этом случае птиц привлекает не «голос мыши», тут явное совпадение с каким-то звуком птичьего языка, заставляющего синиц собираться.
Все, о чем рассказано, можно проверить. Сам я премудрости созывания сов научился у хоперского лесника и охотника Василия Александровича Анохина. Он говорил: «Все просто: губы надо чуть вытянуть и с силой втягивать воздух…» Василий Александрович мог, подвывая, подозвать волка, на зов его приплывал селезень, во время осеннего гона подзывал он лосей. А что касается сов, то однажды лесник действовал так искусно, что неясыть, спикировав в палые листья под куст, оказалась в руке.
Я помню ту ночь: луна, дубняки над Хопром, и при свете фонарика Василий Александрович, как волшебник, с совою в руке…
В старых писаниях говорится: царь Соломон понимал язык птиц и зверей. Может быть. Хотя и трудно в это поверить. Мудрость царям доступна, язык же птиц и зверей понимают чаще всего пастухи, лесники, дровосеки. Впрочем, подурачить лису или сов может, пожалуй, каждый.
Фото из архива
Осада медведя волками…
Об этом спектакле, разыгравшемся на глазах проезжавших туристов, мне рассказали в аляскинском национальном парке Денали.
Парк Денали — центральная, дикая часть Аляски. Тут обитают олени, лоси, медведи и никем не гонимые волки. Одного серого мы увидели рядом с дорогой. Он с любопытством разглядывал кавалькаду автомобилей, людей, наводивших на него объективы, он зевал, ловил блох и пересек дорогу в десяти метрах от первой машины.
А эта сцена разыгралась осенью по первому снегу. Медведь вблизи от дороги настиг оленя и спокойно принялся пировать. В это время «к столу» пожаловала стая волков. Их можно тут сосчитать — пятнадцать. Сильный в природе всегда норовит отнять добычу у слабого. В одиночку волк к медведю бы не приблизился.
А стая — уже немалая сила. И волки обложили медведя. Они кружили возле него, делая выпады, приближаясь на два-три метра. Медведь вертелся юлой — отстаивал свое кровное. Осада длилась более часа. И медведь наконец сдался — убежал в горы. А волки набросились на добычу.
Этот спектакль состоялся рядом с дорогой. Его снимали на пленку десятки людей. Был среди них и зоолог Горден Хейберг, с которым мы говорили о заповеднике, о повадках волков и лосей. Комментируя снимок, доктор сказал: «Три-четыре волка, проявляя настойчивость, уже вынуждают медведя бросить добычу и убежать. Тут же, как ни стоек был гризли, выстоять против стаи шансов у него не было».
Фото из архива
Это было редкой красоты зрелище: стая канадских казарок, двигаясь к югу, пролетала над городом и вдруг решила в нем ночевать. И не где-нибудь, а на аэродроме. Аэродром находится в центре Анкориджа, самого большого аляскинского города. Через пять минут мы были на месте посадки казарок. Я вышел с фотокамерой из машины. Дежурный аэропорта подождал, пока я сделаю снимки, а потом, размахивая метелкой, заставил казарок подняться и полететь на край города. «Красивые, но очень для нас опасные», — сказал он, слегка извиняясь.
Соседство птиц с самолетами в самом деле опасно. Крошка скворец, чайка, голубь, утка, ворона, дрозд, коршун могут заставить сесть (а то и упасть!) самолет. Такое случалось всюду, где есть самолеты и птицы. В моей картотеке «Окно в природу» папка, посвященная птицам и самолетам, самая пухлая.
Конфликт начался сразу же с появлением самолетов. В 1912 году известный американский летчик Кэл Роджерс разбился, столкнувшись в Калифорнии с чайкой. С тех пор число столкновений исчисляется многими тысячами. То заглохли турбины громадного «Боинга» оттого, что всосали скворцов, то крупная птица ударилась о крыло, заклинила управление самолета. (Сын известного зоолога Гржимека Михаэль погиб именно так — самолет врезался в стаю грифов.) Орел, гриф или вот эта казарка, весящие три килограмма, при большой встречной скорости «весят» три тонны — удар по самолету бывает сокрушительным. В 1960 году в Бостоне (США) от столкновения с чибисами рухнул самолет с шестью десятками пассажиров. «Пара скворцов, попавших в турбину истребителя, заставила летчика катапультироваться». Такие сообщения стали привычными для газет.
Столкновения происходят на высоте от 30 метров до 7 километров. Чаще всего они случаются на взлете, когда неожиданно глохнут моторы, разлетаются стекла кабины пилотов, заклиниваются рули. Десять тысяч случаев в год! Катастрофы, вынужденные посадки, задержанные рейсы — убытки ежегодно исчисляются десятками миллионов долларов. И уже давно ведутся попытки предотвращать столкновения. Созданные на аэродромах орнитологические службы испробовали множество средств.
Среди них главные: отвлекать птиц от взлетных полос. Для этого важно ликвидировать близлежащие свалки, привлекающие ворон, скворцов, чаек. При строительстве аэродромов важно учитывать пути миграции птиц. Испытано множество средств отпугивания: чучело, громкие звуки, записанные на пленку крики тревоги, специально тренированные соколы и ястребы.
Все вместе дает эффект, но не полный. Угроза столкновений по-прежнему остается. Птицы в этом конфликте, конечно, не виноваты. Они живут своей жизнью. Для них столкновение — гибель. Но поражает несоответствие силы и величин: крошка скворец способен повергнуть на землю многотонное творение человека.
Бывают, однако, и сознательные нападения птиц на летательные аппараты. Описано много случаев, когда ястребы и орлы специально пикировали на планеры и легкие самолеты. Что заставляет птиц это делать — не ясно. Летчики побаиваются встреч с пернатыми «камикадзе», и если есть время изменить курс, они его изменяют.
Просторно небо, однако и тут техника конкурирует с живой природой.
Фото автора.
«На холодном Севере ходит рыба-кит, а за ней на сейнере ходят рыбаки». Кит и в самом деле очень похож на рыбу. Однако не рыба! Дышит легкими, рождает живых детенышей, кормит их молоком. Млекопитающее. Родня тем, кто бегает по земле. Для превращения сухопутного зверя в «рыбу» ушло, как считают, шестьдесят миллионов лет.
Кит и мышь — два полюса величин. Гигант и крошка. Гигантизмом киты обязаны обитанию в воде, на суше их раздавил бы собственный вес. Самый крупный из всех — голубой кит — достигает тридцати метров и весит почти двести тонн. Это самые большие из всех живых организмов, когда-либо живших на нашей планете.
В момент рождения при росте в семь метров он весит две тонны. Легко представить, сколько надо ему молока и как много пищи должна поглощать его мама.
Пищей китам служат столь же громадные существа? Нет. Голубые киты кормятся крилем — небольшого размера рачками. Всасывая кишащую крилем массу воды, киты процеживают ее через частый махровый забор, состоящий из сотен пластинок, называемых китовым усом.
Китов этой группы зовут усатыми. Другая группа — киты зубастые — хватают крупных животных, например, кальмаров и рыбу. Великан этой группы — кашалот. А самые зубастые из всех китов-хищников — касатки, подобно волкам, охотятся стаей. Проявляя поразительную смекалку. Роберт Скотт наблюдал в Антарктиде, как группа касаток атаковала стоявших на льдине собак приемом вполне разумным — стараясь разрушить льдину.
Вообще же киты — существа миролюбивые и спокойные. До охоты на них человека китам досаждали лишь мелкие паразиты на теле, от которых они избавляются, выпрыгивая и ударяясь о поверхность воды. Но человек, сначала с простым гарпуном, а затем с гарпунной пушкой, стоящей на скоростном судне, почти совершенно уничтожил китов. И чем крупнее была добыча, тем настойчивее ее преследовали. В сезон 1930–1931 годов было добыто 29 649 голубых китов.
В сезон 1964 — 1965-го — всего лишь 372. Угроза полного истребления нескольких видов китов заставила прекратить их добычу. Во всем мире необходимость эта была осознана. Наша страна, к сожалению, одной из последних и неохотно подчинилась запрету. В последнее время численность китов как будто начала возрастать.
Сегодня морские гиганты являются объектами исследований. За ними наблюдают аквалангисты, их поведение изучают с поверхности океана. Хорошо прослежены их миграции по сезонам из южных частей океана в северные, изучаются формы звукового общения китов, сняты на пленку их брачные встречи, записаны «песни». Отдельных китов зоологи знают «в лицо», отмечают особенности их характера.
На этом снимке мы видим, как близко могут соприкасаться зоологи с объектом их интереса. Огромных размеров хвост — это движитель для кита, развивающего скорость свыше двадцати километров в час. А недавно совсем обнаружено: южный кит использует хвост как парус. Погрузившись в воду, он изгибает хвост под прямым углом к ветру и так движется.
Чудо-юдо — рыба-кит!
Фото из архива
Восемь лет назад мы обещали читателям «Комсомолки» раз в год заглядывать к Лыковым. Так и было. Восемь лет мы следили за жизнью отшельников, сочувствуя им и в меру возможности помогая. За это время случилось тут несколько важных событий. Агафья побывала «в миру» — гостила у родственников, увидела железную дорогу, город, летала на самолете. Другое событие — смерть отца. Агафья осталась одна. Она могла полагаться только на помощь геологов, поселок которых находился в пятнадцати километрах от хижины.
Но работу свою геологи завершили, и минувшей зимой уже ни один человек в поселке не жил.
В конце марта я получил известие: «Заказан вертолет. Собираемся вывозить остатки бурильного снаряжения. Другой возможности побывать у Агафьи долго не будет».
И вот привычный путь от Таштына к верховью таежной реки. Сибирская зима, в отличие от европейской, накопила в этом году обилие снега. Весеннее солнце лишь кое-где оголило таежную землю. Черный, пронизанный светом лес в долине реки расцвечен уже краснотой лозняков и ольшаников. Много следов… Интересно, заходили олени и лоси в опустевший, засыпанный снегом поселок? Делаем круг и видим звериные броды возле домов. А вниз к реке от поселка тянется лыжный след. (Оказалось, приходила сюда недавно Агафья — оставить письма. Ночевала в одном из домов. И утром ушла.)
От поселка до ее хижины день хода и пять минут лета. Высадив группу бурильщиков, вертолет поднимается. Рядом с Ерофеем и Николаем Николаевичем Савушкиным у окошка сидят бородачи-староверы — лыковская родня из Шории: Трефелей Панфилович Орлов и Анисим Никонович Тропин. Везут гостинцы — бидончики с маслом и медом. Летят с надеждой: уговорить «пустынницу» перебраться к родне. Это седьмая попытка единоверцев. На этот раз им кажется: должна согласиться, «ведь страшно подумать, как зимовала — на всю тайгу одна-одинешенька…»
— Однако жива ли?
Лают собаки. Блеет коза. Но никто не сбегает к реке, где сел вертолет.
— Жива ли, Агафья?! — взывает взволнованный Трефелей.
— Жива, жива, слава Богу… — слышим знакомый голос.
Оказалось, от вертолетного шума сорвался с прикола козел, и Агафья его ловила.
Все тут как было. Кошка сидит на пороге избы. Коза с любопытством глядит на гостей. Собаки от радости аж катаются по земле…
Времени у нас немного. К вечеру вертолет третьим рейсом придет к геологам, и полагается быть наготове. Гостинцы ставим в угол, не распаковывая. Главное — поговорить. Агафья подробно рассказывает о прошлогоднем своем путешествии к Верхнему Енисею.
И наконец наступает момент разговора о главном. В который раз объясняем Агафье: самое разумное для нее — переселиться к единоверцам.
— Срубим тебе избу. Огород заведешь. Никто не будет мешать. Живи как хочешь. А тут пропадешь…
Призывая Бога в посредники, бородачи говорят горячо, убедительно.
— Я в седьмой раз у тебя. И, верно, последний. Старый стал. Трудно летать. Послушайся, не упрямься…
Агафья стоит у печки, помешивая тесто для хлеба. На лице упрямая полуулыбка.
— Да нет уж. На все нагляделась, наездилась…
Отказ переехать к родне, как и прежде, объясняется волей отца — «не велел», а также тем, что огороды в поселке «на ровном месте», что «там у вас бензопила».
И новый мотив: «Доктор сказал: я там умру от гриппа».
Старики сокрушенно переглядываются. Объясняют, какие опасности, начиная с простуды, стерегут одинокого человека тут в тайге, вдали от людей.
— А Марья Египетская, Павел Фивейский. Ему ворон хлеб и яблоки приносил. — Агафья в подробностях, с явным воодушевлением объясняет читанные жития «пустынников».
— Но там же было тепло! — в отчаянии говорит Трефелей. — А тут тайга, волки, медведи.
— Что Бог дасть…
На этом главная часть беседы закончилась. Заговорили о бродящем тут волке, о ткацком стане, занимающем половину избы, о ловушках для рыбы, о Пасхе и о посте… Следы волка Агафья обнаружила на лыжне, когда возвращалась из поселка геологов, — «видно, шел за мной из какого-то интереса, а может, просто легче было идти по лыжне». Ткацкий стан лежал разобранный и забытый у старой избы на горе.
Агафья перенесла источенные временем деревяшки, собрала, починила и уже три недели ткет «свойское одеяло» из козьей шерсти. Ловушек для рыбы сплетено три.
Такие заботы были зимой у «пустынницы».
На недостаток еды она не пожаловалась. На одиночество — тоже. Козы, собаки, куры и кошка тут значат больше, чем в любом другом месте.
— Живые твари. Говорю с ними. И часто думаю: понимают…
Вертолет появился раньше условленного времени. Прощались наскоро. Вместе с нами «пустынница» катилась под гору, путаясь в длиннополой своей одежонке. На взлете видели: спасаясь от вихря, обхватила ствол дерева…
В трудное время живем. В нашем житейском море обыденно нынче такое, что волосы дыбом встают. И все же житье Агафьи заслоняет каждодневные драмы — одна в тайге! Феноменальный случай — история, о которой рассказано восемь лет назад, продолжает нас волновать. Газеты печатают вести из «тупика», в последнее время особенно много. И кое о чем, мне кажется, нужно сегодня поразмышлять.
Читатели прислали мне более десяти вырезок из «Сельской жизни», «Труда», «Лесной промышленности», «Книжного обозрения», из районной газеты. Заголовки: «Агафья — таежная отшельница», «Агафья, невеста тайги», «Последняя из Лыковых», «У Агафьи на Еринате», «Прости, Агафья Карповна!». Прочел заметки.
Перечитал письма недоуменных читателей в «Комсомолку». И вполне понимаю недоумение. Чего только в этих заметках нет — изложение уже известного, повторение в разных газетах практически одного и того же текста, нелады с логикой, кликушество с причитаниями, пристрастное толкование фактов, есть даже мысли о «семейном подряде». Автор у этой «Агафьиады» один — Лев Степанович Черепанов, именующий себя «писателем, руководителем группы научной общественности». (В нескольких случаях заметки не подписаны Черепановым, но указано: писалось с его слов.)
Можно было махнуть рукой — мало ли что нынче пишется и печатается. Но заметки затрагивают людей, которых я хорошо знаю, несколько раз упоминается мое имя, и на несколько вопросов из писем читателей важно ответить.
Первое. Смерть трех младших Лыковых. Это кульминационный момент таежной драмы.
Как это случилось, в чем причина? Первое, что приходит в голову каждому: стали жертвой инфекции при контакте с людьми. Я могу судить обо всем лишь по рассказам, поскольку впервые увидел только двух оставшихся Лыковых, через полгода после смерти Дмитрия, Савина, Натальи. «Группа научной общественности» — Л. С. Черепанов, красноярский врач-анестезиолог И. П. Назаров, красноярская художница и абаканский фотограф «посещали Лыковых за два года до В. Пескова», — подчеркивается в перечисленных публикациях.
Все верно. Как верно и то, что первыми людьми, с которыми контактировали Лыковы, были и геологи, и эта «группа научной общественности». И если исходить из посылки — «умерли от инфекции», а на ней настаивают писатель Черепанов и врач Назаров, то и себя они не должны исключать из числа тех, кто мог быть носителем инфекции. Они, однако, с этим не очень считались. Лев Степанович мог взять на руки Агафью и кружиться с ней — «Агашенька!». Группа наводила порядок в хижине Лыковых. Игорь Павлович, проводя свои исследования, марлевой повязки, судя по снимкам, не надевал. В полевых условиях, случалось, наспех брал у Лыковых венозную кровь.
Вот как описывает он в «Медицинской газете» один только случай: «Слышу звук вертолета. Бросаемся все собирать. А я к Агаше — взять анализы крови… и быстрей в вертолет, где уже ждут мои товарищи». Не станем подвергать сомнению утверждение врача насчет стерильной иголки в шприце. И не берусь судить, насколько разумны и этичны с точки зрения медицины действия «группы научной общественности».
Нам важно знать круг носителей инфекции, если на ней настаивают.
По утверждению группы, Карп Осипович тоже поражен был инфекцией. В расчет не берется, что было человеку уже восемьдесят семь лет, что одряхлел он настолько, что с трудом поворачивался на лежанке, да к тому же при падении с нее разбил колено. Явная простуда — «тятенька ночью открыл ногой дверь и нас, сонных и потных, охватило морозом» — тоже вписывается в графу «инфекция». Такова уж логика «исследования». И постепенно определяются и виновники инфицирования — геологи! Сначала, правда, писалось иное: «Трудно с полной достоверностью судить о характере болезни и причинах смерти троих из Лыковых. Мои заключения основываются на свидетельствах оставшихся в живых. Первым заболел Дмитрий: одышка, кашель, затрудненное дыхание, жар, озноб. Похоже на тяжелое воспаление легких, которое привело к летальному исходу», — пишет Игорь Павлович в «Медицинской газете». Но от публикации к публикации «виновники» проясняются, и вот уже со слов Льва Степановича Черепанова развязно написано: «В поселке у геологов «подхватили» Лыковы заразу».
Я хорошо понимаю возмущение начальника геологической партии, который написал в «Комсомолку»: «Вы были свидетелями наших отношений с Лыковыми. Ничего, кроме добра, мы им не желали и не сделали. Наша помощь была искренней, бескорыстной, сострадательной. Мы ее не навязывали, Лыковы в ней нуждались и принимали. И ничего, кроме благодарности, от них самих мы не слышали никогда. Смерть трех людей мы искренне переживали. В ней много неясного даже для нас, живших тут рядом…»
Все верно и честно в этих словах. Я мог бы добавить к ним важное для меня самого наблюдение. Лыковы отнюдь не огорчились встрече с людьми. И дело не только в том, что нуждались во всем — в инструментах, одежде, обувке, соли.
Главным было человеческое общение. Жизнь для них обрела новые краски, сделалась интересной. Они с радостью принимали геологов и регулярно приходили к ним сами. На берегу Абакана недалеко от избы гниет сейчас большая долбленая лодка. Лыковы с энтузиазмом ее сооружали на те случаи, когда река перегородит дорогу в поселок.
Допускаю все же: да, могли стать и жертвой инфекции. Но те, кто очень настаивает именно на этом, повторюсь, не должны и себя ставить за черту «виновных». Это во-первых. Во-вторых, виновных искать тут нелепо. То, что случилось, — логическая страница в таежной драме, истоки которой — сама жизнь.
И есть у меня соображения, которыми хочу защитить «группу научной общественности» от себя самой. Вот что Агафья рассказывает о болезни Дмитрия: «Осенью в дождь шел с горы к речке. Вымок до нитки. Ему надо бы обсушиться, а он полез в воду — стал помогать Савину ставить заездку для рыбы. И слег».
Это одна смерть. Через месяц умирает Савин.
Отчего? «Делали лодку. Он поднял кряж и надорвался. Стал ходить кровью. У него и до этого кишки болели. Ему бы покой. А тут Дмитрий скончался. Да еще и картошка под снег ушла. Говорили: лежи, не копай. Мы сами. Не послушал. И изошел кровью». Такой была смерть второго.
«А Наталья ухаживала за Савином. По многу раз на день полоскала кровавые тряпки с его постели в ручье. Вода была уже со льдом. Шибко простудилась. Сокрушалась по поводу смерти братьев: «А я умру от горя».
Размышляя над этими фактами, приходишь к мысли: встреча с людьми была для Лыковых большим потрясением, таежный пятачок жизни мгновенно расширился до громадных размеров, и сразу родилось много мучительных вопросов, возникли споры и распри. Не очень ладная уже после смерти матери жизнь в семейной общине теперь обострилась. Лыковы находились в состоянии длительного стресса, который снизил сопротивляемость организма болезням. И когда Черепанов пишет: Песков уверяет, они умерли от стресса, он поступает, как нынче принято говорить, некорректно. Намеренно опущено продолжение мысли о том, что стресс ослабляет иммунитет — то, что раньше преодолевалось, ослабленный организм превозмочь не способен. Положение усугубилось еще и «эффектом домино»: одна костяшка падает — валятся остальные. Явления эти хорошо известны сегодня не только медикам и биологам. И мне думается, это верный ключ к пониманию того, что произошло без свидетелей осенью 1981 года.
Еще один момент, вытекающий из перечисленных публикаций, коротко можно сформулировать так: «Лыковы — жертвы коллективизации. Нежелание вступить в колхоз — результат их отшельничества». Что тут сказать…
Есть такое понятие конъюнктура. Оно очень точно все объясняет. Любое явление жизни, самое сложное, следуя конъюнктуре, можно повернуть так и сяк, пристегнуть к одежке, которую носят в данный момент.
Драматические подвижки тридцатых годов, докатившиеся и в таежную глухомань, не могли не задеть маленькую общину староверов-сектантов, которая тут потому только и оказалась, что не желала иметь никакого дела с «миром».
Эти люди всегда на этом стояли — «нам с миром не можно». Они массой подались на север при Петре I. Сжигали себя в скитах, считая, что спасаются от антихриста. Позже жизнь оттеснила их в Заволжье на Керженец, потом на Урал и далее в сибирскую глухомань. Одни секты нашли все же с «миром» язык. Другие нет. Для них на протяжении трехсот лет всегда находился «колхоз», оттеснявший их дальше и дальше в места безлюдные. Они не признавали ни царей, ни казенных бумаг, ни денег, ни армии. Легко понять их чувствительность к любому приближению «мира», тем более притеснению. Они всегда предпочитали уйти «еще дальше». И уходили.
Уединение Лыковых — лишь частный случай векового движения. В сибирской тайге обнаружено немало скитов без людей — жили и сгинули.
Лыковы, может быть, и слышали что-нибудь о Сталине. Но я от них ни разу имя это не слышал. Зато уж прегрешения Петра I и патриарха Никона тут известны во всех подробностях. Для Лыковых эти люди — изначальное зло. Все остальное — производное изначального.
Я об этом писал, хочу лишь напомнить: в 30-х годах Лыковы, как и все обитатели лыковской заимки на Абакане (немногим больше десяти дворов), разбрелись кто куда. Карп Осипович, по рассказу Трефелея Панфиловича Орлова, не поладил с общиной и обособился.
Многие годы семья жила «не тайно» — на старых крупномасштабных картах значится их изба. И уже не боязнь колхоза, а появление патруля, искавшего дезертиров в 1945 году, насторожило семью. Лыковы спешно снялись и, укрывшись в горах, на тридцать пять лет исчезли.
Представить Лыковых вне связи с прошлым, без учета их своеобразного верования, без косностей и предрассудков, а только как вольнолюбивых охотников и хлебопашцев, живших «семейным подрядом» и не принявших коллективизацию, — значит, ничего не понять в этой человеческой драме, уходящей корнями в нашу историю.
Теперь хочу защитить Ерофея Сазонтьевича Седова, мастера-бурильщика геологической партии. Представлять его не нужно. Читатели «Комсомолки» знают Ерофея по рассказам из «тупика». Добрый, немного дурашливый, доверчивый, как ребенок, этот человек больше, чем кто-нибудь другой, сделал для Лыковых — помогал рыть картошку, пилил дрова, участвовал в строительстве хижины, спасал от простуды, аккуратно навещал Лыковых — «не случилось ли чего». Был Ерофей также и аккуратным «почтальоном» — двадцать километров туда, двадцать — обратно — носил не только письма, но также посылки. На деньги, приходившие на его имя, покупал мешки муки и крупы, — годовой запас этих продуктов Агафья хранит в лабазе. Во всех трудных случаях Лыковы обращались в первую очередь к Ерофею.
И вот за доброту свою получает бурильщик неожиданную «награду». Лев Степанович Черепанов предъявляет обвинение, что-де он, Ерофей, наживается за счет Лыковых. Простодушный сибиряк, полагавший, что у каждого «члена Союза писателей» под пиджаком пара белых ангельских крыльев, был ошарашен. «Никаких списков полученного я не вел, не представлял даже, что их надо вести. Да и некогда. Присвоить что-либо из присланного Лыковым для меня дело немыслимое. Это все равно, что обокрасть нищего».
Основание для обвинений? А никакого! Просто предположение: мог взять. При таком повороте дела Ерофей заявил на почте, что ничего больше приходящего на его имя получать он не будет. Однако пришлось явиться ему по повестке к прокурору, куда Черепановым была заявлена кляуза с той же мыслью: мог взять. Вынес Ерофей унизительную проверку тощей сберкнижки, показал немудрящее свое хозяйство с коровою во дворе.
Среди прокуроров есть люди умные и сердечные. Такому человеку нетрудно было разобраться, кто есть кто — что собой представляет бурильщик и что «член Союза писателей». Сказано было Ерофею: «живите спокойно». Но кляузы не кончились, «инженер человеческих душ» сигнализировал: Ерофей украл у Лыковых кусок толи, был у него пожар на буровой и смотрите, вот снимок — капканы. Не браконьер ли?
Все в этой кляузе смехотворно, ибо сам Ерофей и толь, и многое другое, необходимое для строительства, доставил к избушке Лыковых.
Капканы, брошенные у Агафьи, использовались в законной профессиональной охоте.
Чем бы еще человека запачкать? А вот был с Агафьей наедине, и подолгу. Действительно, в зиму, когда охотничал, Ерофей часто бывал в одинокой избушке. Двое в тайге… Легко представить, сколько это родило шуток, веселого ёрничества и неизбежных сплетен. Таков человеческий мир. Поразительно другое: именующий себя писателем эти сплетни считает возможным печатать. В центральной газете. А ведь у Ерофея Сазонтьевича Седова — жена, двое детей. Не настала ли очередь теперь и ему сходить к прокурору, просить защиты человеческого достоинства?
У читателя, наверное, возник вопрос: за что же «член Союза писателей» так опрокинулся на бурильщика? Причины есть. Сам Ерофей видит ее в том, что при знакомстве с «руководителем группы научной общественности», бесцеремонно потребовавшим услужения, бурильщик сказал, что не обязан кого бы то ни было сопровождать в тайге. «А вот с Песковым ходишь…» — «Это мое дело, с кем ходить…»
Мстительность памятлива. Но существеннее другое. Публикация «Тупика» в «Комсомолке» огорчила писателя — как бы «перебежала дорогу» в его замыслах поведать миру о Лыковых. Это можно понять. Но я тогда не знал о существовании Льва Степановича и вины перед ним не чувствовал. Да и не «Комсомольская правда» первой рассказала о драматической истории.
Лев Степанович, когда мы познакомились, сказал о публикации много хороших слов. Он часто звонил, по часу читал, проверяя на слух свои писании, а потом вдруг затих, и на долгое время. Я, собравшись к Лыковым, его разыскал — не случилось чего? Предложил полететь вместе, предложил даже купить для него билет.
Оказалось, Лев Степанович уже с билетом, и не один — с ним более десяти человек телевизионной команды. Желание снять Лыковых для кино и телевидения было естественным. Но всем, кто обращался за помощью и советом, я говорил: это невозможно — они крайне болезненно относятся даже к щелчку фотоаппарата, с кинокамерой делать там нечего. Знал это и Лев Степанович. И все-таки соблазнился написать сценарий для учебной телевизионной программы и собрался везти в тайгу целый десант людей.
Я объяснил ему дружески, что это делать нельзя. Стоит на своем. Пришлось напомнить: старик лежит со сломанной ногой — как можно сейчас его беспокоить? Увидев, нашла коса на камень, я встретился с режиссером съемки, объяснил ему ситуацию. «Но у нас уже командировки подписаны. Сидим на рюкзаках».
В общем, десант состоялся со всеми сопутствующими несообразностями. Люди не были экипированы для тайги. Лев Степанович требовал в Таштыпе у лесников и геологов на всю команду сгущенки, тушенки. Ему отвечали: «Мы сами уже два года не знаем, какого все это вкуса». Режиссер при этих сборах дал слово: Лыковых не беспокоить — «побываем только в брошенной верхней избе». Обещание, конечно, не сдержали. Принял участие в этом десанте и врач Игорь Павлович, пренебрегший на этот раз своей концепцией об инфекции.
Мой протест Льву Степановичу удовольствия, конечно, не доставил. И нападки на Ерофея — деталь мелкой и смешной мести Пескову. Расчет такой: вот он его в каждой публикации поминает, а смотрите, что это за человек!
Видит Бог, не хотелось говорить обо всем этом в газете. Несколько раз звонил Черепанову: как вам не стыдно, перестаньте травить Ерофея!
Но поскольку Лев Степанович увлекся этим процессом, предлагаю ему заявить прокурору на меня. Я ведь тоже получил несколько посылок для Лыковых и переводы по десять — пятнадцать, три раза по сто рублей получал. И, каюсь, почти ничего не истратил. Гостинцы и все разумно-необходимое при поездках покупаю на свои деньги, а эти, жертвенные, сохраняю на какой-нибудь особый, непредвиденный случай. По избранной логике можно меня вполне заподозрить: мог «зажать» предназначенное для Агафьи вафельное полотенце или отщипнул трешку от пятнадцати рублей, присланных, скажем, из уральской деревни Большая Свербейка.
Поступки и образ мыслей выдают человека, о чем в народе говорят: на свой аршин мерит.
Вспомнить это заставляет опять же «Агафиада» Льва Степановича. Беседуя с журналистом «Книжного обозрения», он похвалился подарком Агафьи, старинной книгой. «Теперь эта древняя дониконовская Псалтырь хранится в подмосковной квартире Л. С. Черепанова», — пишет его собеседник. Думаю, Лев Степанович необдуманно похвалился. Не было у Агафьи «древней дониконовской Псалтыри». А если все же была, то завладеть такой книгой — все равно что у ребенка в обмен на конфетку выманить драгоценность. И вовсе не в подмосковной квартире место такой Псалтыри, чем ученые, полагаю, заинтересуются. Это ведь не сапоги-бродни, которые шила Агафья для Ерофея.
Ну и закончим по необходимости затянувшийся разговор нынешним положением последней из Лыковых. Одна в тайге. «Группа научной общественности», изучающая Агафью, выход видит в подселении на Абакан «подходящих людей» и способствовала этому, преодолевая наши с Николаем Николаевичем Савушкиным усилия огородить Лыковых от киношников, от праздного любопытства и просто от прохиндеев. Это нам не всегда удавалось. И все «подселения», мы писали об этом, заканчивались одинаково — либо сам «новосел» уходил, либо Лыковы прогоняли его. Это естественно. Опыт зимовок на Севере показывает, какие драмы могут разыгрываться в изоляции между людьми, даже хорошо знающими друг друга.
Тут же особые обстоятельства — предрассудки и вера, непростой и нелегкий характер.
Все же уроки не идут впрок. Врач И. П. Назаров писал в «Медицинской газете»: «Хорошо было бы «подселить» на Еринат одного-двух единоверцев, с которыми она (Агафья) могла бы разделить одиночество и все тяготы… Уверен, что такие люди найдутся, только не нужно этому препятствовать, и следует со всей серьезностью подойти к отбору «претендентов». Я, помню, оторопел, прочитав это. И читатели стали присылать вырезки: «Обратите внимание. Не миновать беды».
Не знаю, читает ли Иван Тропин «Медицинскую газету», но «претендентом» он оказался — лучше желать не надо: единоверец, таежник, уже не молод, бороду носит, много раз гостил у Агафьи, она, в свою очередь, ночевала у него в доме, когда добиралась к родне. Что вышло с этим «подселенцем», известно. «Группа научной общественности» готова стереть его в порошок, в духе времени уже окрестила «энкавэдэшником». Но в это же время продолжаются разговоры о новых «претендентах». (Снабжать их мыслится вертолетом. 800 рублей час полета!) Заранее можно сказать: ни к чему хорошему привести это не может. И «изучающие Агафью» берут грех на душу.
Разумней всего для Агафьи было бы переселиться к родне. Я был в глухой староверческой деревушке без колхоза и телевизоров. Переселение сюда разрешило бы все проблемы. Агафья не хочет. Мотивы заставляют пожать плечами и улыбнуться, а надо с ними считаться — против воли ничего сделать нельзя. Но можно было бы Агафью убедить. Семь раз прилетавшие сюда родственники не сумели. Мог бы врач. Он ее лечил.
Агафья к нему прислушивается. Но Игорь Павлович, не усмотрев ничего опасного, например, в «десанте» телевизионщиков, в это же время внушил Агафье, что у родственников она умрет от гриппа (Агафья так им и пишет). Родственники отправили письмо «руководителю группы научной общественности», упрекая в таком внушении. От ответа по существу Л. С. Черепанов ушел, написав, что-де в 30-х годах вышли у вас нелады с Лыковыми, вот и не хочет ехать Агафья.
Более вдумчиво к ситуации мог бы отнестись Игорь Павлович. Мог бы съездить к родственникам, посмотреть, как живут, и на концепцию свою мог бы взглянуть критически. Здравый смысл и гуманность этого требуют.
Между тем Фонд милосердия открыл денежный счет в пользу Агафьи. (Абакан, Жилсоцбанк 704502 код 146014). Наше общее внимание к исключительной человеческой судьбе — гарантия для «пустынницы». Однако милосердие наше не должно замыкаться лишь на том, что у всех на виду. Глянем вокруг себя — сколько одиноких Матрен, Агафий, Евдокий, Анастасий не в тайге, а в людном городе, по соседству с нами в деревне вопиюще нуждаются.
Протяните им руку!
Фото автора.
Эта беседа традиционная. В юбилейные даты нашей Победы я беседовал с маршалом Жуковым, с маршалом Василевским, писателем Симоновым. На этот раз о войне рассказывает солдат. Я давно искал такого собеседника — бывалого воина, хлебнувшего на фронте полной мерой всего, что выпало нам в сороковых.
Мансуру Гизатуловичу Абдулину я написал в Оренбургскую область, когда прочел его книжку «Страница солдатского дневника», покоряюще искренний и яркий рассказ о войне.
Мансур Гизатулович приехал в столицу. И ходим по апрельским полянам подмосковного леса, до полночи сидим у лампы. Солдат рассказывает, я — слушаю…
Вернувшись с войны, Мансур Гизатулович пятнадцать лет работал на урановом руднике. Мыл золото. Женился. Вырастил детей. Перенес операцию на сердце. Не забыл однополчан. Написал книгу воспоминаний…
Прочтите запись нашей беседы. Вы увидите, как человек воевал, чем жил на войне, о чем думал, что помнит.
В. Песков.
* * *
В.:
О.: Увидел ночью. Пополнение на передовую почти всегда подтягивали ночью. Помню, нас торопили. Бежали в темноте через какие-то мешки или кочки. Смрад, гарь. Вдруг повисла ракета. И осветила трупы — рядом немцы и наши… Оказывается, в темноте мы на них натыкались. Эта картина осталась в памяти как фотография.
На войне многое повидал, многое позабылось. А это помню…
Но вообще-то смерть я увидел уже на пути к фронту. Наш эшелон бомбили. Возле полотна железной дороги хоронил друзей, с которыми рядом сидел в ташкентском училище. Думал: «Ни одного фашиста они даже и не увидели. И вот кладем их в землю. Значит, на мою долю придется и за себя, и за них воевать. Иначе не одолеем».
В.:
О.: Представьте степь — ни звука, ни движения. Но я знаю: немцы недалеко. И вдруг сразу стало жарко — увидел троих. Идут по траншее, пригнувшись, несут по охапке соломы. Я сибиряк. Стрелять умею. Но сколько ни целился — промах. Волновался. А немцев все еще видно, бегут, не бросают солому. Прорезь, мушка, цель — все слилось. Теперь почему-то уже спокойно нажимаю на спуск и вижу — попал. Первой мыслью была: «Эх, кабы видел кто из наших!»
Девятнадцать лет было — молодость, честолюбие.
Увидели! Подбегает ко мне по траншее сам капитан Четкасов, комиссар батальона.
— Мансур, ты? Я видел в бинокль…
Часом позже весь полк знал, что я открыл «боевой счет». Представили меня за «почин» к медали «За отвагу». Потом за время моей войны приходилось участвовать в делах куда и сейчас наедине с самим собой я горжусь. И поступки эти не были отмечены наградами — все относительно в бухгалтерии войны.
А убивать надо было. Кто кого — так оборачивалась война для нашей судьбы. И обе стороны совершенствовали способы убивать. Я стал минометчиком. Со своим «самоваром» мы мгновенно меняли позицию, очень помогали стрелковой роте. И нас любили — заранее запасались минами, готовили площадку для миномета. Наше присутствие поднимало боевой дух.
Однажды стрелки встретили меня строгим предупреждением: снайпер троих уже положил. И меня зло взяло — сколько еще ребят перещелкает. Стал я рассматривать в перископ нейтральную полосу — воронки, трупы, изуродованная техника. Снайпер в этом хаосе — иголка в сене. До полудня мерз я около перископа и наконец заподозрил одну не очень приметную точку — он! Прошу винтовку солдата-сибиряка — знаю, пристреляна хорошо. Мой командир Павел Георгиевич Суворов наскоро обвязал портянкой саперную лопату, грязью пометил рот, глаза, нос, надел на лопату ушанку и осторожно высунул из окопа. «Точка» встряхнулась, пуля звякнула о лопату. Я тоже выстрелил, не упустив те несколько секунд, пока снайпер убеждался, что не промазал. Когда стемнело, к убитому слазили наши ребята. В блокноте снайпера увидели мы неприятную для нас «бухгалтерию» — 87…
В.:
О.: Шахтером. С шахты из-под брони и попросился на фронт. Нас было четверо добровольцев: Коля Коняев, Иван Гулямов, Виктор Карпов и я. С первого раза военком Галкин нас завернул: «У вас броня Комитета обороны». Но второй раз мы настояли, и майор сдался.
Смешно вспоминать, но я был уверен тогда: без меня победы не будет. А все вместе мы размышляли — война кончится, будут спрашивать: а вы почему в шахте отсиделись?
Любопытно, когда я раненый вернулся на родину, в военкомате увидел все того же майора Галкина. Он сидел в той же комнате, на том же стуле. Я подумал тогда: сколько знаю всего, о чем майор даже и не догадывается.
Я отказался от инвалидности, пошел на шахту. И вдруг повестка от Галкина. Новый призыв — не хватает на фронте людей.
— Нет, — говорю, — товарищ майор. Я отвоевался — рана.
— Но ты же в шахте…
— Да. Но нога-то волочится.
В.:
О.: Ну, во-первых, война в целом для нашей страны, для народа была войной нравственной — мы защищали родную землю, свои жизни, свое будущее. Это было громадным преимуществом перед противником.
Частные случаи нравственности… Многое можно вспомнить. Ну, например, появился в нашей роте солдат — совсем мальчишка. Борис Полыга. Мне он сознался: два года себе приписал, чтобы попасть на фронт. Сын генерала. В училище болезненно переживал, когда говорили: «Ну, тебе-то отец обеспечит местечко».
Получив недельный отпуск, Борис домой не поехал, а появился на фронте. Шестнадцать лет! А был настоящим солдатом. На Курской дуге нам загородила дорогу пулеметная точка в железобетонном колпаке. На ровной, как стол, нейтральной полосе к ней невозможно было подобраться. Косит и косит. Пробовали по щели бить из противотанкового ружья — бесполезно.
Собрались, крутим мозгами — что делать? Борис между тем через перископ изучал местность вокруг колпака. И вдруг докладывают: «Польша с «лимонками» пополз к колпаку». Как пополз, если вокруг ни единого бугорка, ни единой лощины?! Я прильнул к перископу и минут через двадцать увидел: Борис принял верное решение — ползет к колпаку со стороны немецкого тыла.
Напереживались мы страшно. Но мальчик-с-пальчик точно кинул свои «лимонки». Пулемет замолчал.
Я на три года был старше Бориса. Он показал мне письмо: «Папа, я на Курской дуге. Сегодня уничтожил дот немцев…» Вот такая история.
В.:
О.: Было. Представьте солдат, отрезанных в зимней степи от снабжения. Я шесть дней с голодухи по-большому не присаживался. И вот наконец еда. Дали по целой буханке хлеба.
Старшина умоляет: «Ребята, сначала корочку сосите, не ешьте много — помрете». Ну, я отрезал ломоть, остальную буханку — в «сидор». Но есть охота смертельно. Полез за буханкой, а ее нет. Исчезла! Вся рота заволновалась, загалдела.
На шум подошел командир батальона. Узнав, в чем дело, достал пистолет: «Расстреляю негодяя. Ищите!» Все развязали мешки, кое-кто содержимое высыпал. А один медлит. Я все понял. И скорее к нему. Запускаю руку в мешок — две буханки! Все напряженно ждут. Я выпрямился и доложил: «Хлеб не обнаружен!» Глаза комбата, все, конечно, понявшего, мне сказали: «Молодец!» Пистолет он с облегчением спрятал и быстро ушел. Никто не укорял вора. Все отрезали мне по ломтю хлеба. А парень лежал на плащ-палатке вниз лицом и вздрагивал…
И вот ведь какие бывают на войне завитушки, недели через две этот малый был ранен осколком в грудь, а мне пришлось на волокуше в санроту его тянуть. Волоку в темноте. Раненый без сознания, воздух в груди свистит. Воронки, окопы, темень. От голода живот свело. Думаю: не жилец ведь, умер бы по дороге — мне облегченье, к приехавшей с кашей кухне вернуться успею. Вдруг слышу:
— Мансур…
Нагнулся. Жив. Умоляет:
— Мансур, пристрели. А не можешь — брось. Я бы бросил. Э, думаю, ты бы бросил, а я не брошу. Как это я жить буду, если брошу. Дотащил, сдал санитарам. Мысль работала так: я не бросил и меня не бросят.
В.:
О.: На войне это обычное дело. Оттого-то люди так прикипают друг к другу. Ничего нет крепче привязанности, рожденной сознанием: спас мне жизнь.
Под Сталинградом в полосе нашей 293-й стрелковой дивизии действовала 69-я танковая бригада. Загорелся танк, за которым наша рота следовала в атаке. Мне показалось, сама броня в нем горит, словно была не стальная, а деревянная. Водитель выскочил, как факел, катается по земле, сбивает пламя.
— Спасите полковника!
Но каждый старается обогнуть танк: он вот-вот взорвется. Хочется и мне проскочить мимо, кто упрекнет — в наступленье идем. Но что-то меня останавливает. «Танк взрывается через две-три минуты, как загорится. Не теряй времени!»
Броня скользкая, шипит под мокрыми варежками. Ни скоб, ни выступов. Из люка пахнуло в лицо горячим дымом. Я чувствую, в рукав шинели вцепились руки. Никогда еще таким тяжелым не казалось мне человеческое тело… Свалились мы с полковником на милую землю. У него обе ноги перебиты. Закопченный, возбужденный. Тащу его по снегу подальше от танка. Взрыв. Башня поднялась метров на пять, кувыркнулась, как кепка, в воздухе. Железки с неба посыпались. Полковник меня обнял.
— Сынок, не забуду! Фамилию записал. Пистолет дал на память. Тут санитары появились. А я побежал своих догонять…
Через три десятка лет маршал бронетанковых войск Олег Александрович Лосик, в те дни воевавший под Сталинградом, поможет мне установить личность полковника (оказалось — подполковника). Им был батальонный комиссар 69-й танковой бригады Г. В. Прованов. Потом окончательно выяснилось: Г. В. Прованов считается сгоревшим в танке. Ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Полагаю, танкисты, наскоро осмотрев после боя взорвавшийся танк, пришли к выводу: комиссар погиб.
Что произошло там, в степи? Накрыло ли раненого вместе с санитарами артобстрелом или что-то еще случилось? Война многое навечно похоронила. Но я тот день помню — не рядовой эпизод в жизни. Однополчанин Иван Евстигнеев до сих пор пишет мне из Башкирии, тоже вспоминает и все горюет, что не дождался я награды тогда. Признаюсь, я и сам тогда о награде думал — молодость! А сейчас даже вспомнить о мысли той стыдно. Самая большая награда для человека — остаться после той страшной войны живым. Я часто думаю: почему остался? Наверное, везение. Наверное, голову не терял во время опасных моментов. В Бога я не верю, но берегла, наверное, и какая-то высшая справедливость: за добро судьба платит тебе добром.
В.:
О.: Это был суровый приказ. Он появился, когда отступление докатилось до Волги. И был он сильным отрезвляющим средством — «Ни шагу назад!». Приказ был прочитан во всех подразделениях. Слушали его молча. И мысленно одобряли.
Приказ остановил людей. Появилась уверенность в соседях справа и слева — не отступят. Все как-то сразу стабилизировалось и окрепло. Хотя и непросто было сознавать: сзади тебя — заградительный отряд.
В.:
О.: Я не знаю случая, когда бы в отступающих стреляли. Под «новую метелку» в первые недели после приказа попали виноватые, а кто-то и не очень виноватый. Меня, помню, командировали из роты наблюдать расстрел семнадцати человек «за трусость и паникерство». Я обязан был рассказать своим об увиденном. Видел позже и заградительный отряд при обстоятельствах весьма драматических. В районе высот Пять Курганов прижали нас немцы так, что драпали мы, побросав шинели, в одних гимнастерках. И вдруг наши танки, а за ними лыжники на веревках — заградительный отряд.
Ну, думаю, вот она смерть! Подходит ко мне молодой капитан-эстонец. «Возьми, — говорит, — шинель с убитого, простудишься…»
Потом заградительный отряд влился в наш полк. И вообще отряды исчезли. Стали не нужны.
Мы, конечно, случалось, и отступали, но только по крайней необходимости — научились уже наступать.
А с командиром бывшего заградотряда Яном Яновичем Тухкруком мы подружились. И даже — бывают же чудеса! — разыскали друг друга после войны. Я был у него в Таллине. Вспомнили, конечно, этот эпизод возле Пяти Курганов, вспомнили приказ. Он принес строгость, необходимую дисциплину. Это была важная веха войны.
В.:
О.: Примириться с близостью смерти. И сам труд, изнурительный, каждодневный. Сколько земли перекопано! Остановились — сразу роешь. Кто ленился — погибал. Я не ленился. Долгое время вместе с минометной трубой и лопатой таскал саперную кирку. Тяжелая штука, зато надежная — любую мерзлоту одолеешь.
В.:
О.: Смерти, особенно глупой, нелепой смерти. Боялся раны в живот. Плена.
В.:
О.: Неточность, необязательность, предательство, ложь, халатность, расхлябанность. За все ведь платить приходилось жизнью. Наткнулся однажды на прикрытый парашютом капонир для машины. В нем раненые. Прижались друг к другу, мерзнут. Разыскал санитара. Привел его к яме. «Всех, всех вывезем через пару часов». Морда его не понравилась, подумал: обманет. Утром сделал крюк — заглянуть в капонир. Поднял полотно: лежат замерзшие все до единого — двадцать два человека… На войне не всегда отыщешь виновного — все движется, перемещается. Но как мне хотелось встретить тогда санитара! Впрочем, он мог ведь тоже погибнуть…
В.:
О.: Василий Михайлович, смерти боятся все. Все! Я могу это утверждать, имею право, потому что видел и смелых, и несмелых, стойких и нестойких. Но один умеет взять себя в руки, а другой — нет. Я в трусливых себя не числю, а был случай — даже обмочился от страха. Но я преодолел себя. И никто моей слабости не заметил. А другие паниковали, бежали. Были и дезертиры, трибуналом судили «самострелов». И в атаку боялись подняться. Все было. Но в массе больше было все-таки смелых людей, людей с высоким чувством самодисциплины.
Тон они задавали. А среди смелых и трусоватый подтягивался. А гибли трусливые чаще, чем смелые.
Для меня человеком беспредельной смелости, боевой выдержки и хладнокровия был наш командир полка Билаонов Павел Семенович. Когда я раненый вернулся с войны, я много о нем рассказывал горнякам. Слушали внимательно и всегда спрашивали: а он Герой Советского Союза? Я говорил: да. Хотя у Павла Семеновича такого звания не было. Но я был уверен: будет. И действительно, войну он закончил Героем Советского Союза. Жив-здоров и теперь. Мы с ним переписываемся.
В.:
О.: Ну вот оценивайте сами. На Курской дуге потери были очень большими. Каждую ночь в роты прибывало пополнение. И вот однажды утром обнаруживаем: солдаты из маршевых рот, не видавшие близко войны, совершенно подавлены. Взошедшее солнце осветило лежащие, как снопы, трупы, горы искореженного металла.
Упадешь духом при виде такого. Что делать?
Предстоят наступательные бои. Как подымать батальоны в атаку? Наш комбат Гридасов Федор Васильевич приказывает:
— Подать коня!
Конь у комбата был всегда наготове. Но зачем сейчас? И вот верхом на разгоряченном коне вылетает комбат на нейтральную полосу — и галопом с фланга на фланг — на виду у нас и у немцев. Ширина нейтральной полосы — четыреста метров. Что началось! Сколько заработало пулеметов! Мы видели трассы пуль. А всадник мчался, как заколдованный. Вот уже воистину смелого пуля боится — проскакал невредимым.
И достиг того, чего хотел. Сотни людей, следившие за скачкой с тревогой и восхищением, очнулись, стряхнули страх… В наступлении у Прохоровки мы вышли на рубежи, которые занимали наши передовые части 6 июля. Смелость города берет!
В.:
О.: Хоронить друзей. У меня слезы близко — не мог удержаться — рыдал… И горечь непроходящую и поныне оставила переправа через Днепр. Что там было! На бревнах, на снопах, обшитых плащ-палатками, на всем, что может держать человека, стали мы ночью переправляться с левого берега на песчаный остров посредине Днепра, чтобы потом занять плацдарм на правобережье. Немцы, конечно, ждали, что именно тут мы станем переправляться.
И с крутого берега обрушили на нас такое море огня, какого не видел я ни в Сталинграде, ни на Курской дуге. Я плыл с просаленным вещмешком, набитым мякиной. Ума не приложу, как уцелел в месиве из воды, соломы, бревен и человеческих тел. Оказывался то поднятым в воздух, то, подобно глушенной рыбе, — в воде.
С громадными потерями наш корпус все же высадился на низком песчаном острове. И он оказался для нас ловушкой. Немцы с крутого берега расстреливали нас, как муравьев. Рассеется дым — снова стреляют. Автоматы у нас заклинило, гранаты не действовали, еды нет, укрыться негде и не на чем двигаться дальше.
Никогда за все время, проведенное на войне, я не чувствовал себя таким беспомощным.
Ослепшие от песка, оглохшие от взрывов, мы зарывались в вязкий и мокрый грунт — одни головы наружу. А после нового шквала огня глянешь — нет и голов.
Девять дней в октябре 1943 года держались мы на острове в отчаянном положении. Потом немцы вдруг стихли. Остатки людей, измученные, израненные, контуженные, поднялись, не понимая, в чем дело. Куда плыть, на правый берег или назад? На левый берег переправил я раненых и тут узнал: уже три дня есть приказ отступить. Оказалось, наша переправа была ложной — отвлечь силы немцев. Настоящие бескровные переправы с понтонами наведены были выше и ниже по Днепру, по ним переправились танки, артиллерия и пехота…
Я, помню, сел и долго неподвижно глядел на воду. В большой стратегии войны все было сделано правильно. Сохранилось множество жизней, и война идет уже на правобережье. Но каково было нам, изведавшим ад отвлекающей переправы, — ни почестей, ни наград, ни даже какой-нибудь благодарности. И сколько погибших…
В.:
О.: Конечно! О некоторых подробностях войны страшно и говорить, и писать…
Помню человеческую фигуру на трех точках — на локтях и на одном колене, содрогаясь в конвульсиях, улепетывает от «передка» мне навстречу. Вторая нога в валенке неестественно длинная…
Боже мой, нога держится на одном сухожилии. Мне надо бежать туда, откуда ползет солдат, но все, что далее происходит, заставляет остолбенеть.
Солдат сел, вынул из кармана перочинный ножик и, дико оскалившись, стал перепиливать сухожилие. Не потерял сознание солдат. Снял с себя шапку, перетянул ее ремешком на культе. Потом стал закапывать ногу в грязном снегу. Это было в первый месяц моей войны.
И еще картинка, не уходящая из памяти.
Аэродромное поле у местечка Питомник под Сталинградом. Немцы свезли сюда раненых, но эвакуировать не успели. Раненые погибали, замерзая на запорошенной снегом равнине.
Тысячи! Некоторые ползают. Опираясь на руки уже без пальцев, смотрит на меня тускнейшими глазами немец, у которого носа практически нет и все лицо — лепешка, изуродованная морозом.
Глаза умоляют: пристрели. У меня рука не поднимается. И немец обращает глаза к стоящему со мной рядом сержанту, у которого пистолет на боку. Немец даже кивнуть не может, заворожено смотрит на пистолет. Глазами моргнул: «Да…» Сержант выстрелил. Человек уже мертвый, а не падает, стоит на руках и ногах, как скамейка, из пробитой головы не идет кровь.
В.:
О.: Вы знаете, не припомню. Человек способен ко многому притерпеться, привыкнуть. Иначе на войне сумасшествие было бы массовым. Нет, смотришь, сидит солдат рядом с замерзшим трупом, черпает из котелка кашу…
И все-таки психика устает, наступает предел возможностей. И не только от жестоких картин войны, но и от грохота, от бессонницы, от постоянного страха смерти. Я наблюдал: человек начинает терять чувство самосохранения, появляется у него подспудная тревога: «завтра меня убьют». И, глядишь, в самом деле погиб.
Я знаю много таких случаев. Начинают отдавать друзьям адреса родных, просят им написать «в случае чего». С таким предчувствием погиб мой командир Павел Георгиевич Суворов. И сам я побывал на грани этого чувства: «Скорей бы ранило или убило». Это, помню, совпало с назначением меня комсоргом батальона. Комиссар Егоров Владимир Георгиевич мне говорит: «Мансур, не неволю. Не согласишься — не осужу». Комсорги на войне несли тяжкий крест — первыми обязаны были подниматься в атаку. Ну и жили они немного, две-три атаки — и нет комсорга, либо ранило, либо убило. Я не стал отказываться: назначайте, говорю.
В.:
О.: Да, каким-то чудом остался, хотя в атаку поднимался не один раз. Страшное это дело — оторваться от земли, когда знаешь: все пули сейчас полетят в тебя. Но когда слышишь сзади «Ура!», «…твою мать!» — почему-то о смерти уже не думаешь.
В.:
О.: Многое можно вспомнить. Ну, например, история с пулеметом «максим». Пулемет безотказный, с отличным боем. Но тяжел. В бою при перемене позиции не очень-то с ним разбежишься. И в эти моменты чаще всего пулеметчики гибли. А Коля Кобылин придумал менять позицию налегке, без пулемета, но с тросиком. Бежит — тросик разматывается, а потом пулемет подтягивают. Помощники у Коли всегда находились. Так вот и воевал. И жив остался.
Или, помню, Янсон Алексей Иванович, ученый-лесовод из Красноярска, в критический момент предложил по танкам батальонными минами бить. Что танку небольшая противопехотная мина! Однако смутили, озадачили немцев. Они замешкались, и мы выиграли полчаса, пока подтянулись наши артиллеристы…
В.:
О.: Воевать немцы умели. Мы завидовали их организованности, дисциплине. Наступают — по-хозяйски. Чувствуешь: заботятся как можно меньше иметь потерь. Мы-то, надо признаться, воевали чаще числом. Умения набирались горьким опытом. У тех же немцев учились. Один пленный под Сталинградом сказал: «Мы вас научиль воеват». Командир наш, правда, за словом в карман не полез: «А мы вас воевать отучим».
Слабым местом у немцев была педантичность, некоторый шаблон. Мы научились этим с успехом пользоваться. Ночи немцы боялись. У нас же они могли поучиться выносливости.
Не всегда наша одежда была теплее. Но мы держимся на морозе, а они скисли…
В.:
О.: Желания чаще всего были самые простые: выспаться, помыться в бане, пожить хоть неделю под крышей, получить из дома письмо. Самая большая мечта была: остаться живым и поглядеть, какой будет жизнь. Увы, для подавляющего числа моих сверстников сбыться эта мечта не могла. Сколько братских могил, сколько холмиков с пирамидкою из фанеры венчало не успевшую расцвести жизнь!
Все мечтали: ранило бы… Рана хоть на время выпускала из военного ада. И я, каюсь, об этом мечтал. Политрука однажды встретил веселого.
«Ты чему-то так рад?» — «А меня ранило в пятку!»
И страшный был случай. В окоп ко мне свалилось что-то тяжелое. Рассеялся дым — вижу человека небритого, закопченного, глаза и зубы только белеют.
— Дай закурить… Сверня!..
Гляжу, а у него вместо рук две культи с намерзшими комьями крови. Схватил зубами цигарку, с хрипом затягивается.
— Ну, ты как хошь, а я отвоевался! — и побежал, пригибаясь, к дороге.
Страшно подумать, сколько он горя мыкал, если остался жив. А в тот момент, вгорячах, он даже не горевал. Он рад был вырваться из страшного ада.
В.:
О.: Именно то, что вы сказали. Страшную жажду всего, что не связано с войной. Нравился немудрящий фильм с танцами и весельем, приезд артистов на фронт, юмор. Я, например, спасался тем, что с удовольствием рисовал боевые листки. Сам процесс рисования был мне страшно приятен. А сколько счастья было, выйдя из боя, ехать куда-то в поезде и увидеть вдруг станцию с названием Добринка и поселок с тем же названием.
В.:
О.: Три дня стояли мы в Добринке. В самом этом слове чувствовали спасительную силу, наглядеться не могли на детишек, приходивших к нам разжиться сухариком или сахаром.
Собаки, коровы, запах навоза, цветы на окнах — все было таким дорогим, таким нужным. Как грязное, завшивевшее тело жаждет горячей воды, так и мозг искал равновесия — шел процесс восстановления души.
Василий Михайлович, а чего вы не спросите о животных? С ними ведь тоже кое-что связано на войне.
В.:
О.: Ну лошади, например. От румын под Сталинградом достались нам крупные, сильные лошади с хорошей упряжью. Мы позарились, побросали своих мохнатых, низкорослых «монголок». И скоро поняли: зря бросили — породистые румынские кони для войны не годились.
К счастью, «монголки» преданно бежали рядом, и мы снова их взяли. Выносливые и умные были лошади. По звуку различали: летит немецкий бомбардировщик, и сами забегали в траншею — прятались.
И собаки были на фронте. Не могу без волнения вспоминать, как они погибали. Наденут на собаку «седло» со взрывчаткой. И мчится она под танк. Обязательно — взрыв! От противотанковых собак спасенья не было. А подрывались они, потому что, дрессируя, еду им давали только под танками. Рефлекс! Тяжело было видеть, как погибают на войне люди. Но и собак было жалко до слез.
В.:
О.: Весельчака, анекдотчика, человека, способного поднять настроение, очень ценили.
Я в немецком генеральском блиндаже подобрал трубку-чубук. Громадная, с двумя крышками. Держал ее в рюкзаке завернутой в портянку. А чуть затишье — ребята просят: Мансур, давай покури. Расстилали палатку, клали под локоть мне вещмешок, и я ложился, курил — изображал важного барина. Хохот стоял невозможный.
И выкинул однажды коленце я уже посерьезней. После Сталинградской победы все мы воспрянули духом, повеселели. Но вид — не глядел бы: шинели в грязи, сами обросшие, закопченные. Я шутил: «Бармалеи!» Что сделать, чтобы люди почистились, подтянулись? Это меня почему-то очень заботило. Идея пришла внезапно, я даже испугался. Но потом, так и сяк прикинув последствия, я решил: разоблачить меня будет нельзя.
Сначала я отлучился из роты на полчаса и принес «потрясающую новость»:
— Хлопцы, ходит слух: на Донской фронт прибыл Сталин.
«Новость» понеслась по окопам и траншеям — солдатский телеграф действовал безотказно. И через час в нашем батальоне уже не было человека, который бы не занялся собой — бреются на морозе, трясут шинели, хлястики пришивают, оружие драят. Начальство в недоумении, на вопросы отвечает: «Не знаем…» Но солдат слухам верит больше, чем начальству.
В.:
О.: Нет. Никто бы не поверил. Победа под Сталинградом для каждого была праздником. Я угадал настроение.
В.:
О.: А как же. Смеяться будете, связано это с баней. 28 ноября 1943 года за Днепром я был ранен. Не тяжело. Но ясно было: отвоевался.
Мчал меня в наполненной соломой двуколке к переправе Степан Моисеев. Бывают чудеса на войне, у Сталинграда я его пожалел — сорок пять человеку, — отправил в хозяйственный взвод ездовым. У Полтавы на реке Ворскле мы снова с ним встретились. Под ураганным огнем мчались мы со Степаном по дамбе. Он в двуколке, а я, держась за веревку, бежал сзади. Пронесли нас сквозь стену огня невредимыми монгольские лошаденки. И вот теперь за Днепром в третий раз встретились со Степаном. Он меня, как сына, уложил на солому. Гнал быстро. Раненые роптали, уступая дорогу. А Степан — война научила быть хитрым — покрикивал:
— Посторонись, ребята! Раненого полковника, Героя Советского Союза везу.
Я его дергаю:
— Степан, бога побойся. Плащ-палатку поднимут — изобьют и тебя, и меня.
Когда прощались у переправы, обнял меня Степан Моисеев:
— Жениться вздумаешь — приезжай. Семь дочерей у меня…
Потом был санбат. Операция без наркоза. Чтобы медсестер не пугать ревом, я рот ватой забил.
А потом была баня в Новых Санжарах. Ее устроили то ли в школе, то ли в какой-то конторе. На дворе в котлах и бочках грелась вода. Нас, израненных, чумазых, обросших, приводили в божеский вид старушки и молодухи. Радость была — описать невозможно. Тело освобождалось от грязи. А душа словно оттаяла. Глядели мы, двадцатилетние, на такого же возраста девушек — голова кружилась от прикосновенья их рук. И казалось, ничего в жизни не может быть лучше этого радостного тепла.
В.:
О.: Да, в Павлове на Оке. А потом дорога домой, в нашу яблоневую Бурчмуллу, к родной шахте… В Куйбышеве вышел я из вагона. В помещении вокзала народу битком. Много детей, и все голодные. Я развязал вещмешок. Дети облепили, как голуби. Худые — кожа да кости. Глаза большие. Меня поразило — десятка три ребятишек, а терпеливо, без суеты, в очередь получают гостинцы… В ташкентский поезд сел я с пустым мешком. Трое суток со мной делились кто чем. И с радостью. Мы много сейчас говорим о милосердии. А оно у меня в памяти с тех военных трагических лет. Мы были тогда подлинно милосердными.
В.:
О.: Отцу. Умный, добрый и строгий был человек. К работе меня приспособил с десяти лет. Сам в шахту спускался, а я наверху коногонил — крутил барабанный привод у ствола шахты. На всю жизнь я запомнил отцовский урок воспитания. Конь был уросливый, злой — почувствовал слабосильного коногона — не слушается.
Ну, я и пошел работать, как взрослый, — кнутом коня по боку и страшным голосом «в три господа мать!». Конь покорился. Я был доволен. Но вдруг чувствую: спину мне кто-то сверлит. Оглянулся — отец. В усмешке шевелит черный ус. Остановил коня. Мне подал бутылку молока с хлебом.
— Дай-ка мне вожжи…
Я обедал, а отец коногонил. И никаких громких слов, только слегка понукает коня, на коротких остановках ласково хлопает по загривку огромной ладонью. И я в свои десять лет понял: не руганью, лаской больше добьешься.
Отец был честен. На прииске ему доверяли принимать у старателей золото. Меня любил. Когда добровольцем я шел на войну — не отговаривал. Матери сказал: «Не плачь, Мансур вернется». Сам он погиб в шахте 12 ноября 1942 года, не дождавшись моего письма с фронта.
В.:
О.: Скажу главное. В нечеловечески трудной войне мы защищали Отечество, наш общий дом. Сильны мы были великой общностью. И мы должны эту общность беречь. Только при этом условии мы осилим все трудности. Мы их осилим, как осилили в грозные сороковые годы.
Фото
Бой — умная и опытная лайка-охотник. Весна и лето для Боя — время тягостного безделья: лежи, отгоняй мух и радуйся, если хозяин соберется куда-нибудь в лодке. Но чуть повеяло холодком, чуть забурелась листва на деревьях, Бой понимает: скоро, скоро начнется настоящая жизнь, а сядет хозяин почистить ружье, проверить патроны, починить сумку — Бой уже сам не свой, прыгает на окно, и в мыслях своих собачьих уже он в тайге, облаивает соболя, утопая в снегу, бежит за добычей…
Природа, что бы там ни было у людей, свое дело знает: плодятся соболи, зайцы, лисы, вызревают ягоды и кедрач. Этот древний «несеяный урожай» собирается, как и встарь, хождением по тайге. Забросят в избушку тебя вертолетом, можешь по радио, если приспичит, попросить помощь, но все остальное, как в старину — без хождений ничего не добудешь. Трудная, не для всех по силам, работа. Анатолий Георгиевич Коваленков, посланный на Камчатку охотоведом, знает цену хлебу охотника-промысловика.
Сейчас он директор госпромхоза «Елизовский», хозяйства благополучного, крепко стоящего на ногах. Промысел рыбы и зверя, сбор ягод — основное дело хозяйства. Дело это хорошо ладится без ущерба природе, потому что Анатолий Георгиевич знает, сколько чего и как у тайги можно взять. Знает директор и цену таежных трудов, потому что сам промысловик опытный.
Случается, отпуск берет он зимой, чтобы вместе со всеми оказаться в тайге. И не последним бывает он в числе самых лучших добытчиков — глаз зорок, ноги носят, как молодого, знает и любит леса Камчатки. А собака — половина успеха на промысле. «Я только подумал, а Бой уже знает, что делать», — хвалит любимца Анатолий Георгиевич.
Для охотника радость — не только охота, но и сборы в тайгу. И Бой эту радость переживает вместе с хозяином.
Фото автора.
Собака плыла с нами в лодке. При всяком удобном случае она выпрыгивала на берег и азартно бежала возле воды, не пропуская возможности на кого-нибудь гавкнуть. Иногда она замирала, поджав переднюю лапу, — что-то любопытное встретила. Бакланы на скалах, видя собаку, тоже от любопытства тянули шею.
И сивучи, прыгнув в воду с камней, тоже выныривали взглянуть: что за зверь появился, надо ли его бояться или можно было спокойно греться на берегу?
Любопытно было и человеку все это наблюдать, проплывая восточным боком Камчатки, и думать при этом не только о звере, но также о человеке, пришедшем сюда два с половиной века назад.
Не сбросишь со счета погоню за дорогими мехами, но любознательность, любопытство — что там дальше за горизонтом? — тоже двигало человека.
Фото автора.
Непривычно и необычно лететь в Америку из Москвы не на запад, а на восток…
Петра Великого в конце его жизни занимала загадка: соединяется Америка с Сибирью или есть между ними вода? Снаряжались сюда две экспедиции. Ценою жертв и лишений было выяснено: пролив существует. Позже узнали: пролив неширокий — американские и чукотские аборигены бывали друг у друга в гостях. В ясный, погожий день с Чукотского мыса видно горы Аляски. Но ясных, погожих дней тут немного. Вот и теперь бухта Провидения затянута плотным туманом — не летают ни самолеты, ни комары. «Джим прилетит, — говорят мне в поселке. — Он по локатору может. Ас…» Заочно знают летчика и в Москве, где дают разрешения на перелет границы. Дело это отлажено. Летчик запрашивает из Нома, в Москве ему говорят «о’кей!» Надо лишь указать точное время перелета границы.
Зовут пилота Джим Роу. Готовясь лететь на Аляску, я так часто слышал это имя, что, кажется, хорошо уже знаю незнакомого человека.
Тут, в чукотском поселке, Джим почти что герой. Он в самом деле прилетает в погоду, когда самолеты Аэрофлота стоят на приколе. И он не просто летчик, он — как бы посол Аляски. Побывал гостем во многих домах, привозил сюда жену с двумя ребятишками. Благодаря Джиму Роу бухта Провидения и аляскинский Ном к обоюдной радости породнились. И два года уже живут вдруг обнаруженной близостью и жгучим интересом друг к другу.
Джим прилетит… Увы, погода кладет пределы всякому мастерству. Третий день непролазный туман. Легко представить, как трудно было Витусу Берингу и его спутникам в этих краях. Немудрено, что в первую экспедицию, обнаружив обособленность Азии от Америки, саму Америку русские моряки не увидели. А ведь менее ста километров от чукотского берега! В 43-м году, когда спасали челюскинцев, аляскинский Ном был готов принимать самолеты спасателей. Во время войны через Ном перегонялись американские самолеты из Штатов в Сибирь и далее к линии фронта. Этим же путем летали друг к другу дипломаты союзных держав. Но политика может отдалять континенты.
В 1948 году с началом холодной войны эскимосы лишились радости бывать друг у друга (жесткую эту меру первыми ввели американцы). Граница пролегает между двумя островками в проливе.
В 1988 году, когда подули в политике теплые ветры, границу в проливе «нарушила» американка Линн Кокс. В купальном костюме она одолела четыре километра ледяной воды между островами. Это был символ новых отношений и новых путей. В том же году в бухту Провидения из Нома прилетели повидаться с родственниками эскимосы. Потом пролив одолевали на собаках, на кожаных лодках. Теперь летает Джим Роу — перевозит медиков, оленеводов, учителей, зоологов, журналистов, школьников, бизнесменов.
С двумя зоологами Аляски Кей Тейлором и Сюзан Хиле — специалистами по моржам — мы сидели в столовой аэропорта Провидения, когда появился синоптик: «Ребята, туман уходит. Джим Роу уже в пути».
И вот мы видим: по бетонке катится коричневатый двухмоторный комарик. Из него выходит высокого роста летчик. Машет нам издали. Небольшая формальность с бумагами. Укладка в самолет багажа. И взлетаем…
Самолет летит не в узкой части пролива. Одновременно два берега увидеть тут невозможно.
Сначала удаляются, растворяются в дымке заснеженные, несмотря на июль, чукотские сопки. Потом моторы звенят над морем, вызывающим в памяти картину Рылова «В голубом просторе».
И вот на горизонте уже показалась Аляска — пологий берег с зелеными полосками ивняка. Бурого цвета равнина, переходящая в горы. А возле берега — городок без деревьев, одни постройки. Буровато-серая россыпь домов…
— Приветствуем вас на Аляске!
Джим Роу знакомит со своей женой и двумя ребятишками, ожидавшими возвращения отца. И сразу мы едем к ночлегу.
Дом Джима, расположенный на краю городка, как постоялый двор, привечает тех, кого хозяин доставляет с Чукотки.
Двое сыновей Джима сейчас же пожелали показать новому гостю свои трехколесные японские вездеходы. И мы, пока готовят обед, отправляемся прокатиться по Ному, который на туристских проспектах заявляет о себе так: «Ном. Другого такого города в мире нет».
Лосиные рога над дверями одноэтажных домов. Ни единого кустика зелени. Много собак. Дружелюбно улыбаясь, неуверенно пересекает улицу выпивший эскимос. Есть сходство с бухтою Провидения: кучи железного хлама повсюду- север! Но есть и сразу заметная разница.
В супермаркете, где продаются фрукты и овощи, прилетающих сюда провиденцев повергает, наверное, даже в испуг неправдоподобное разнообразие. Все, что растет на земле, кажется, свезено сюда, на северо-запад Аляски.
Ном, рожденный золотой лихорадкой времен Джека Лондона, и по сию пору живет на проценты с былой известности — сюда проложен специальный туристский маршрут.
Денек-другой потолкаться тут интересно. Жить? Любой турист замахал бы руками — избави бог!
Но живут люди. И даже считают это место хорошим для жизни. Вот Джим. Построил дом, дети тут родились…
Мы сидим с Джимом у огромной железной печки. Не холодно. Но приятно, а для Джима привычно глядеть на огонь — полгода тут длится зима.
— Как я стал летчиком, как попал на Аляску…
Джим бросает в печку поленья. При красном блуждающем свете я любуюсь лицом рослого спокойного человека.
Родился Джим в штате Огайо, вырастал в Мичигане. Его отец был пилотом, и старший брат тоже. На мой вопрос об идеальном летчике Джим сказал: «Это мой брат — уменье, смелость и осторожность». Когда Джиму было двенадцать лет, брат разрешил ему тайком от отца поднять самолет. В семнадцать лет Джим летал уже, как летают профессионалы.
На Аляске Джим появился пятнадцать лет назад. И застрял тут, как он считает, по-видимому, навсегда. Он прилетел сюда по спортивному интересу, на маленьком самолете добравшись от Мексики до мыса Барроу, иначе говоря, до самой северной точки Аляски. Обратно бензина хватило только до Нома. А денег в кармане было 27 центов. В местной маленькой авиакомпании он сказал: «У вас тут опасно, унылый пейзаж и, чувствую, много трудностей.
Возьмите меня вместе с самолетом». У парня был университетский диплом. А путь на маленьком самолете с юга до мыса Барроу был лучшей рекомендацией, и парень явно был не лишен юмора. Его взяли, и стал он летать — возил в тундру охотников, возил в эскимосские деревеньки почту, продукты, мебель, собак, мотонарты и пассажиров.
Есть у американцев такое понятие — «пограничье». Оно родилось на путях освоения континента и означает черту, последний рубеж и дали за ними, куда можно податься в поисках жизни простой, несуетной, лишенной комфорта, но также и многих условностей. Жизнь эта близко стоит к природе и заставляет полагаться лишь на себя. «В «нижних» сорока восьми штатах пограничье сегодня — лишь романтическое воспоминание. А тут я почувствовал: просторы, безлюдье, полярные ночи, морозы — это все как раз для меня».
Есть у Джима теперь и «паспорт», удостоверяющий верность его Аляске. Вот он, висит на стенке. Это диплом об участии в гонке собачьих упряжек — испытание не для слабых.
Знаменитые состязания финиш имеют в Номе. И Джим решил себя испытать: завел собак, научился упряжкою управлять («Труднее, чем самолетом!»). И в 1970 году номичи увидели Джима Роу на финише. Победителем он не стал. Но и просто не сойти с линии — еще какая победа! Полторы тысячи километров по морозной Аляске — по тайге, по горам, по тундре. «Четыре часа спишь, четыре — стоишь на нартах или бежишь за ними».
Таких молодцов Аляска знает и любит.
Джим посчитал: одного такого испытания человеку довольно. Но собак держит. Мы ходили на них поглядеть. Сытая резвая братия сибирских лаек, готовых повторить изнурительный путь по Аляске, визжала от радости, увидев хозяина.
Дела служебные… Они у Джима в порядке. Он стал главою компании «Беринг эйр» — пятнадцать самолетов, пятнадцать летчиков и восемь механиков. «Забот выше лба — управление, финансы. Во всем помогает Кристина.
Иногда забываем, что есть выходные». В четырех других таких же компаниях на Аляске руководитель сам уже не летает. Джим же считает: какая жизнь без полетов? Меня он взял в один из рейсов по маленьким деревенькам. И я видел, с какой приязнью повсюду его встречали. «Джим, зайди на чай. Вот он, мой дом!..»
Возвращались мы в Ном в погожее время. Летели низко над тундрой. На взгорке увидели трех медведей, видели стоящего в синей озерной воде громадного лося. Кулики, утки, лебеди, журавли уже курагодились в предчувствии холодов, и тундра сияла всеми красками, какие только можно себе вообразить. В излучине какой-то немаленькой речки Джим сделал круг — полюбоваться ресничками елок на берегу и семейкой осинок, красным пятном сиявших возле воды.
Указав вниз глазами, Джим выразительно приложил руку к груди — «Трудный для жизни край, но разве можно это вот не любить».
Две деревушки на летных маршрутах — Савунга и Гэмбл — гнездятся на острове Святого Лаврентия, лежащем между Аляскою и Чукоткой. В погожий день, подлетая сюда, Джим видел белые горы. До них было в три раза ближе, чем до Нома — минут пятнадцать полета. Но на карте чернел пунктир, означавший границу. За ним лежал мир, таинственно незнакомый.
Иногда Джим интереса ради пролетал почти по пунктиру. «Чукотку воспринимал я как заднюю часть громадного дома. Вход в этот дом был где-то неведомо далеко — Москва, Шереметьево… Тут же, возле Аляски, двери в дом не было».
И вдруг обнаружилась эта дверь! Скрипнув, она открылась. Ближайший к Ному аэродром Советского Союза был в бухте Провидения.
На первом большом самолете, благословленный Москвой и Вашингтоном, прилетел сюда губернатор Аляски, сопровождаемый эскимосами.
Тепла в этой встрече было так много, что дверь на замок закрыть уже было нельзя. Поселок Провидения и Ном оказались в объятиях друг друга.
И это было, возможно, самое крепкое побратимство из всей земной практики сближения городов. Два северных поселеньица взбудоражены были открывшейся близостью. «Ном после золотой лихорадки переживает сейчас новое прекрасное возбуждение», — пишет в местной газете ее редактор. Каждый номер этого самого старого на Аляске издания наполовину заполнен всем, что связано с визитами к соседям, беседами с ними, печатаются фотографии, исторические справки, колонки самых употребляемых русских слов, печатаются результаты первых деловых контактов, рассказы о встречах детей, эскимосских семей, ученых. Летали через пролив номские журналисты и пригласили коллег-провиденцев к себе. В Номе вряд ли есть дом, где бы не имели сейчас матрешки, расписной ложки, самовара, календаря, альбома.
В машине Джим включил радио, и я вдруг услышал: «Давайте говорить по-русски». И дальше со смешным выговором пошли фразы. «Сегодня хорошая погода», «Я приглашаю вас с гости», «Собака у нашего дома добрая, она не кусается…» Слушая номцев, можно было подумать, что столицей нашей державы является не Москва, а бухта Провидения на Чукотке.
Таковы приятные парадоксы большого всемирного потепления тут, на севере.
Джим Роу во встречных потоках народной дипломатии и деловых контактов стал главным героем. Это его самолет поддерживает пульс общения. Джима одинаково хорошо знают и любят на двух берегах. И даже вдали от северных берегов. Как раз когда я гостил в его доме, из Лондона прилетели две съемочные группы: телевидение Англии и Австралии решило рассказать о номском летчике, вдруг ставшем символом потепленья на севере. Полеты на Чукотку, конечно, очень престижны для компании «Беринг эйр», они ей дали статус международной компании.
Американцы не любят говорить о доходах. И я не расспрашивал Джима о коммерческой стороне дела. Думаю, во имя хорошо осознанной им миссии он готов даже терпеть убытки или довольствоваться очень малым. С американцев «по-свойски» за полет туда и обратно берет он полную цену — около трехсот долларов. С наших берет рублями, а часто везет и вовсе бесплатно — что возьмешь с эскимоса или ребенка, летящих на Аляску по приглашенью без денег.
Авиамост Ном — Провидения стал частью жизни всей семьи Роу. Хозяйка дома Кристина время делит на три равные части: работа в компании, дети и дом, а между делами — русский язык. Даже в самолете она не расстается с двумя букварями. У двух ее ребятишек на Чукотке много друзей, и дом наполнен подарками из Провидения. День рождения Джима семья летала справлять на Чукотку.
— Было весело и сердечно… — Кристина включает кассету с видеозаписью, сделанной там, и я вижу тесноватые комнаты в пятиэтажке, застолье, возню ребятишек, цветы и торт имениннику.
— Все было так далеко и оказалось так близко, — комментирует Джим происходящее на экране.
Полеты «к тому берегу», однако, могут и прекратиться. Бухта Провидения не имеет статуса международного аэродрома, там нет соответствующего оборудования. Правда, в последнее время кое-что появилось. Например, с Номом можно поддерживать связь по радиотелефону.
Но инструкция есть инструкция. Формальный повод для закрытия линии есть. И Джим озабочен. Правда, притяжение Аляски и Чукотки так велико, что идут разговоры об открытии официальной авиалинии. Как проложат ее? Если линия свяжет Магадан и Анкоридж, то бухта Провидения и Ном окажутся в стороне. Воздушная тропа, проложенная Джимом Роу, как сказала Кристина, «зарастет облаками». Родственникам-эскимосам накладно будет навещать друг друга кружным путем, деловые контакты двух близких зон проще решать напрямую — час с небольшим полета. Да и жалко пробужденных надежд и симпатий друг к другу двух медвежьих углов. Здравый смысл говорит: кровь должна бежать не только по артериям, но также по капиллярам. Большие самолеты полетят — хорошо. Но почему бы и не летать маленьким?
— Все образуется, Джим. У твоего дела много болельщиков. Все образуется, — говорю я, глядя на горящие в печке поленья.
— Что такое «образуется?» — спрашивает Кристина.
Пока мы ищем синоним этому слову, Джим звонит, справляется о погоде.
— Говорят, будет дождь. Но мы полетим…
Я беспокоюсь. Семь недель путешествия — это много, чтобы уже захотелось домой.
— Джим, но луна ведь…
В окошко глядит номская красная круглая, как лицо эскимоса, луна.
— У нас тут, на севере, все меняется быстро. Ночью — луна, утром — дождь.
Утром я проснулся от лая собак и стука дождя по стеклам. Не полетим…
Нет, полетели! Я сидел с Джимом рядом. Рубиновые цифры компьютера выдавали нам путь на Чукотку с учетом дождя и ветра. Один прибор убывающими к нулю значками показывал приближение границы…
Дождь. Видимость никудышная. Как попадем в каменный коридор бухты? Словно угадав мои мысли, Джим включает локатор.
На общем обзоре виден язычок бухты, на приближенном — ворота, в которые надо влететь.
И мы влетаем. В дожде я не увидел гор ни слева, ни справа. Почувствовал: уже катимся по бетонке.
Все. Путешествие позади. И я-дома. Мокнут в плащах пограничники. Поблескивает писанный масляной краской лозунг о том, что перестройка необратима. В тесном вокзальчике сидят на рюкзаках геологи, режутся в карты. Диктор объявляет: по метеоусловиям все рейсы пока задерживаются. А Джим уже подсаживает в свой двухмоторник эскимоску-учительницу и трех ребятишек, летящих в Ном…
Лишь самую малость самолет Джима бежит по бетонке и скрывается в водяной пелене.
А я дома. Во всяком путешествии самое приятное — возвращение домой.
Фото автора.
Один из правителей Русской Америки Кирилл Хлебников в начале прошлого века писал, имея в виду Аляску: «Сей соседственный нам край мало известен». Не знаем Аляску мы и сегодня.
— Ты загорел. Откуда?
— Да вот вернулся…
— Загар на Аляске?!
Пожалуй, все знают, что Аляска была когда-то русской и что потом Аляску почему-то продали. Полагают, что и сегодня Аляска жива добычей золота и мехов. Ну и, конечно, что это край белых безмолвий, снегов, морозов. И ничего нет в ней больше.
Последним представлением об Аляске обязаны мы Джеку Лондону. Но любимый нами рассказчик был на Аляске недолго, был в зимнее время, был в континентальной части Аляски (верховье Юкона), где морозы не уступают нашим якутским. И самое главное — был Лондон калифорнийцем, южанином, для него и Вологодчина наша показалась бы белым безмолвием… С представлением об Аляске по Лондону приземлились мы, помню.
В Анкоридже в феврале — шубы, треухи, унты. И встречены были восторженным воплем телевизионщиков: «Не снимайте, оставайтесь, пожалуйста, в шапках!» Сами они были без головных уборов и в куртках, какие носят у нас в апреле.
Температура была минус два градуса.
Теперь, побывав на Аляске три раза, увидев многие ее уголки, могу сказать: на редкость разнообразный край! Существует по крайней мере шесть разных Алясок. Есть полярная зона («северный склон»), где, помните, три кита оказались в ловушке. Зимой в этом крае шестьдесят семь суток длится непрерывная ночь, а летом такое же время солнце не уходит за горизонт.
Те, кто знает наш Север, легко представят здешнюю жизнь.
А теперь отыщите на карте аляскинский юго-восток. Американцы эту часть штата называют «ручкой от сковородки».
Прилетев сюда с севера, чувствуешь себя попавшим едва ли не в тропики — леса из необхватных вечнозеленых деревьев (ели и кедры), покрытых мхами, сумрачно, влажно. Море не замерзает. На побережье в погожий день как в Крыму.
Но поскольку солнце — гость тут нечастый, то оптимисты говорят: «место вечной весны», пессимисты «вечная осень».
Вы скажете: как же так, по широтам Аляска — это наша Чукотка, почему же такая теплынь? Объяснение есть. Во-первых, «ручка от сковородки» все же южнее Чукотки, во-вторых, хребты гор на Чукотке тянутся с юга на север, и арктический воздух течет между ними беспрепятственно вниз. На Аляске же горы тянутся вдоль параллелей и служат барьером северным холодам. Мало того, юго-восточную часть Аляски «отапливают» японское течение Уясиво и теплые юго-восточные ветры Тихого океана. Они смягчают климат и там, где друг за другом тянутся в океане Алеутские острова.
Тут нет лесов, но еще первые мореходы, открывавшие Русскую Америку, были очарованы изумрудной зеленью островов. Край этот ветреный и туманный с климатом относительно мягким.
Так же как на Камчатке, наблюдается тут растительный гигантизм. На острове Уналашка я собирал морошку, походившую на гроздья красной икры. Ее и называют тут «лососевая ягода».
В местах Джека Лондона — верховья Юкона — я побывал летом. Трудно было поверить, что ты на севере. Почти туркменское колючее солнце жгло кожу, собаки лежали с высунутыми языками, сороки сидели на ветках с раскрытыми клювами, дрозд на гостиничном подоконнике трепетанием крыльев охлаждал изнемогших в гнезде птенцов. Градусник в тот день показывал по Фаренгейту 94, по Цельсию — 35. Это центральная, континентальная часть Аляски.
Летом тут возле Юкона вызревают помидоры, зимой же — Джек Лондон не преувеличивал — Белое Безмолвие с морозами под пятьдесят.
А теперь переведем взгляд на карте к местам, где Аляска глядит на запад, через Берингово море, в Сибирь. Тут с Чукоткою много сходства, хотя климат все же помягче. Лесов почти нет. Тундра, то равнинная, то всхолмленная, то горбящаяся горами, почти всегда ветреная, неуютная, однако не лишенная красоты. Есть в ней особая, на весь мир известная Дельта, образуемая двумя великими реками — Юконом и Кускокуимом. В Соединенных Штатах по величине эти реки стоят в таком порядке: Миссисипи, Миссури, Юкон, Кускокуим. Две великие артерии, собирая водную дань с просторов Аляски, близ впадения в океан сближаются и образуют гигантский мир равнинных болот, где суши меньше, чем вод и топей. На Аляске более трех миллионов озер. Большая часть из них приходится на знаменитую Дельту.
Названо несколько ярких природных зон. Но сколько на Аляске разных оттенков, полутонов!
Тут есть высочайшие горы. Пролетая в 1975 году через полюс в Америку, с большой высоты я видел только вершины. Они протыкали серую пелену облаков и сияли на солнце сахарной белизной. Есть тут громадные глетчеры — текущий с гор лед. Когда летишь вдоль южного побережья, то видишь эти зелено-белые языки, «наглядное пособие», помогающее понять: хрупкий лед в то же время текуч, пластичен. Реки, рожденные ледниками, мутные, неспокойного нрава. Глядя сверху, например, на Танану, текущую в Юкон, трудно определить русло: бесчисленные протоки, острова, мели. Река даже в солнечный день выглядит серой, безжизненной. А на южном побережье глетчеры обрываются в море и плавают в нем сине-зелеными призраками, возле которых вдруг видишь задранный хвост кита, лежащего на спине калана, прыгающих от возбуждения перед входом в ручьи лососей.
На Аляске множество тихих, отражающих горы озер. В них видишь вдруг спасающегося от комаров лося, севший на воду самолет или рыболова-медведя у текущего из озера ручейка. Люди тут появляются половить рыбу и побыть в одиночестве.
Леса Аляски называются пришлым словом «тайга». Так же как и в Сибири, они бескрайние — почти половина территории штата, так же летом они горят, есть в них множество ягод, таких же как и в Сибири, есть и грибы — радость лосей и индейцев. (Пришлые люди грибов не едят.)
Леса центральной Аляски напоминают нашу тайгу где-нибудь возле Братска — довольно угрюмы и с первого взгляда безжизненны. Южнее, там, где видишь сверху блестки озер, пейзаж напоминает Финляндию. А полуостров Кенай — южная часть Аляски, в свое время хорошо обжитая русскими, — это наша Ленинградская область: огромные сосны и ели, заросли бузины и шиповника, розовые поляны иван-чая, грибы-мухоморы.
В здешних чащах обитает много лосей, рядом с бурым медведем живет барибал (черный медведь), встречается рысь, видишь следы зайчишек, летают ястреба и полярные совы. Об этом надо поговорить особо, потому что мир животных на Аляске чрезвычайно богат.
Есть на Аляске вулканы спящие и активные. Есть вечная мерзлота. На севере она сплошная, южнее — линзами.
Я видел горе одного поселенца около Фэрбанкса, которому «посчастливилось» построить дом как раз на такой линзе. Через два года дом осел, разломился. Тут часты землетрясения, последнее крупное было в 1964 году — более сотни погибших и немалые разрушения. На острове Уналашка нас ночью подняли с постелей сиреной — сотни людей в потемках поднимались на гору из-за боязни, что город накроет волна цунами — нередкий спутник землетрясений.
Как видим, Аляска — разнообразный край. Летом, если глядеть сверху, она сине-зеленая от лесов и воды. Осенью, недели три во время индейского лета (бабье лето по-нашему), Аляска вся в желтом и красном. Зимой цвет у нее черно-белый. Зимой пахнет Аляска снегом, дровяным дымом, собаками — их тут нередко по два-три десятка около дома. В июне Фэрбанкс, второй по величине город Аляски, настоян был на черемухе. А чуть позже Аляска начинает пахнуть рыбой — свежей на реках, на ручьях, на озерах, на речных и морских пристанях, в деревнях же и речных станах — повсюду запах копченой рыбы. Глянешь на дощатый сарайчик — вьется над ним синеватый дымок. Это значит горит под крышей ленивый костер, а над ним на жердях висят распластанные лососи.
Разнообразна и часто непредсказуема аляскинская погода. Улетая в Ситку — место «вечной весны», мы прихватили зонты, но в бывшей столице Русской Америки было три дня типично крымской погоды, а вернувшись в Анкоридж, где полагалось быть вёдру, увидели затопленные дождем улицы.
Большая Америка в прогнозах погоды по телевидению Аляску игнорирует, как будто ее и нет. Зато сама Аляска прогнозу погоды ежедневно уделяет тридцать (!) минут. С пулеметной скоростью идет рассказ о температурах, давлении, приливах-отливах, о состоянии рек и озер, о характере и интенсивности осадков во всех уголках громадного полуострова. В эти полчаса вся Аляска сидит у телевизоров. Кому-то надо лететь на маленьком самолете, плыть на лодке, на катере, добираться куда-то на снегоходе или на лыжах, и надо прикидывать, как одеться, где придется искать на случай задержки приют.
Если вы хотите доставить аляскинцу удовольствие, скажите: «Аляска — это не штат, Аляска — большая страна». Вы скажете правду.
Аляска очень большая. В одном из туристских проспектов я прочел изречение: «Аляска больше, чем вы думаете».
«Аляску нельзя разглядеть в один раз. Приезжайте еще!» Техасцы в Америке любят говорить, что их штат самый крупный. В южной своей гордыне забывают они об Аляске. Она в два раза больше Техаса. Аляскинцы всюду — в книгах, буклетах, на открытках — любят силуэт штата накладывать на контур остальной Америки.
Получается одна пятая всей территории. Есть чем гордиться — более двух тысяч километров с юга на север, почти четыре тысячи — с запада на восток. А что касается береговой линии, то острова, полуострова, заливы, проливы, бухты, фиорды образуют причудливое кружево, скрытое мелкомасштабной картой и предстающее в неописуемом красочном естестве.
Обнаружение Аляски завершило эпоху Великих географических открытий. На карте 1714 года в том месте, где мы сегодня видим Аляску, была пустота. Русские землепроходцы, прошагав всю Сибирь, не остановились на берегу океана, а двинулись далее в море. В 1741 году нога европейца впервые ступила на сушу, которую местные жители называли Аляска (Альешка, Алякса, Алясхан), что означает «Большая земля». Это слово, однако, утвердилось значительно позже. Первоначально Аляска называлась Русской Америкой.
Северо-запад Нового Света постепенно обретал контур на картах. Но, говоря образно, Аляску открывали и закрывали несколько раз сообразно с ценностями каждого времени. Этот край пережил несколько лихорадок. Первой была меховая, она способствовала открытию и освоению края русскими. Потом об Аляске заговорили в связи со страстями, кипевшими вокруг золота. В 1968 году началась нефтяная лихорадка.
Нефтяное богатство в тысячи раз превосходит стоимость всех добытых мехов и золота. Один лишь нефтепровод для транспортировки горючего стоил девять миллиардов долларов. У нефтяной бочки, однако, имеется дно. И уже предсказано, когда иссякнет невозобновляемый продукт. А посему Аляска не в лихорадочном темпе, а планомерно и осторожно вводит в экономический оборот ценности, которые не иссякнут, если использовать их разумно.
Одна из ценностей — рыба. Аляска в Америке — главный ее добытчик. Вторая ценность — нерастоптанная человеком природа.
Красота ландшафтов, первозданность всего, что видишь, богатство животного мира, возможность уединиться делают Аляску последним незагаженным храмом дикой природы.
В ласковом слове «Аляска» есть какая-то магия. Индустрия туризма эксплуатирует слово всеми возможными средствами. Значки, поясные ремни, майки, куртки, кепки, кружки, книги, открытки, железнодорожные вагоны, шоссейные трейлеры, обложки журналов — всюду броское, аппетитное слово «Аляска».
Говоря о природных ценностях края, важно заметить: Аляска защищена и законами, и заботами, и культурой от вездесущего ныне разрушения и осквернения природы. Путешествуя, я не увидел тут ни свалок, не видел ни одной лужи разлитой нефти, ничего оскорбляющего глаза. Конфетную обертку тут бросить неловко.
Сидя с шофером в машине, я протер объектив и приготовился сдунуть в окошко пушинку ваты.
«Нельзя! — остановил мою руку шофер. — Могут оштрафовать». Самая популярная надпись, самый популярный значок представляют собой два слова и красный бурячок сердца — «Я люблю Аляску!»
Кто живет на Аляске? Двести пятьдесят лет назад русские мореходы и промышленники обнаружили тут алеутов, индейцев и эскимосов.
Эти пришельцы из Азии осели тут примерно пять тысяч лет назад, приспособившись к здешним суровым условиям. Индейцы племени атапаска жили тем, что давали им реки и лес. Они били лосей, медведей, бобров и кочевали со стадами диких оленей. Алеутов кормило море. На легких одноместных и двухместных лодках из кожи — байдарках алеуты плавали в океане. Эскимосы охотились на моржей, тюленей, китов, били дичь в тундре. Это были дети природы, полностью от нее зависевшие и приспособленные жить на грани возможного.
Появление белых людей на Аляске не могло не коснуться жизни аборигенов. Но пострадали главным образом алеуты, культура которых была разрушена сибирскими добытчиками пушнины. В наши дни цивилизация белого человека опрокидывает вековые устои жизни индейцев и эскимосов при всей очевидной заботе о них. И это стоит отдельного разговора. Здесь же скажем: аборигенов сейчас на Аляске примерно 70 тысяч. Около 40 тысяч эскимосов, 25 тысяч индейцев, 7 тысяч без малого алеутов.
Всего на Аляске живет полмиллиона людей. Из них ровно половина — в Анкоридже, в самом крупном городе штата. Остальные города небольшие. Аляскинский старожил Дик Коллин мне так их представил: «Анкоридж — экономика, Джуно (столица) — политика, Ситка — история, Кодьяк — рыба, Ном (центр золотой лихорадки) — экзотика, Бетел — провинция, Барроу — север, а Фэрбанкс (Дик живет в Фэрбанксе) — это лучшее место для жизни».
Ни в одном штате Америки нет деревень. Есть фермы, города и поселки. Деревень нет. На Аляске же есть. Я в нескольких был. Помню запах деревенского дыма, лай собак, незакрытые на замок двери, гуси вялятся на шестах, коптится рыба, скоблят медвежью шкуру, растянутую на раме.
У многих деревушек есть взлетная полоса, во всех хорошие школы, везде тарелки спутниковой связи, магазин, почта, мальчишки носятся на вездеходах, старики сидят на скамейках либо на китовых костях возле домов…
И есть на Аляске жилец особого рода. Он не терпит ни города, ни деревни. Его домик спрятан в лесу, и только почтовый ящик возле дороги скажет тебе: кто-то живет. А есть такие, что не выносят и близость дороги. Живут где-нибудь на озере, на ручье — моют золото или охотятся. В рубленой хижине — «аляскинская дровяная печь», электричества нет, а значит, нет и телевизора, за водою ходят в ручей, под подушкой у такого аляскинца пистолет. В городке, куда он изредка выбирается за продуктами, его сразу узнаешь по небрежной одежде, по бороде, по манере держаться. Вот объявление в журнале «Аляска» одного из таких: «Нужна жена склада викингов, которая разделит со мной жизнь на хребте Брукса. Мне сорок два. Я здоров, как медведь. Но устал от одиночества. Люблю природу и жизнь без сутолоки. Есть аэроплан. Образование получил в колледже. Дж. Ларини».
Такие Аляске не изменяют, но и те, кто живет в городах и поселках, говорят: «Мы сначала аляскинцы, а потом американцы». К выходцам из «нижних 48» (так называют тут жителей всех остальных штатов) отношение снисходительное: «Знаем, поживут год-другой и уедут».
Среди тех же, кто тут остался, наблюдаешь трогательное «северное братство» — взаимопомощь, участие, теплота.
Аляска — сорок девятый американский штат. Со дня покупки этой земли у России (1867 г.) до 1959 года «полярный привесок Америки» назывался «территорией» и был некоей заморской полуколонией. Борьба за статус штата была упорной. И победу хорошо помнят. Теперь у Аляски «все как у людей». Своя экономика, свое правительство, свой гимн и девиз («На север, в будущее!»), свои живые символы — цветок незабудки и полярная куропатка. Аляскинский флаг на всех флагштоках развевается в паре с полосатым флагом Соединенных Штатов. Он синего цвета, и на нем золотом — ковшик Большой Медведицы и Полярная звезда.
Аляскинцы любят свой штат. Гордятся его самобытностью и подобно техасцам имеют слабость к милому хвастовству. На ярмарочном щите близ Анкориджа я прочел: «У нас на Аляске самые рыбные реки, самые большие медведи, самые крупные лоси, самые высокие ели, самая большая нефть». Чуть ниже — приписка синим фломастером: «И самые высокие цены». А еще ниже — опять приписка: «Но и зарплата — дай бог!». Все верно. Плотник Крис Линг, с которым мы ездили на рыбалку, получает тридцать три доллара за час работы…
Перечитал написанное. Получилось что-то вроде «введения в Аляску». Остается сказать немного о транспорте. Семь недель путешествия были сплошной дорогой и одолением бездорожья. В годы Джека Лондона основным транспортом в этом крае были собачьи упряжки. Поклажа искателей золота, утварь кочующих индейцев, перевозка грузов и почты — все на собаках. Собачий транспорт продержался до середины шестидесятых годов. Вытеснять его начали самолеты, а прикончили вездеходы, снегоходы, моторные лодки, автомобили.
Собак, однако, не перевели. Они есть повсюду и в немалом числе. Гонки собачьих упряжек — местный вид спорта. А движет Аляску мотор, автомобильный в первую очередь. Тут немало очень хороших дорог. Из Анкориджа через Фэрбанкс и канадский Доусон можно попасть в «нижние 48» — дорогу построили в 42-м году, когда японцы ущипнули Аляску со стороны алеутской гряды островов. Еще одну большую дорогу проложили вдоль нефтепровода. Она покрыта лишь щебнем. Но езда по ней интересна — мы увидели всю Аляску от ледового побережья до южных незамерзающих вод. Есть тут и рельсовый путь, идущий из центра Аляски к югу.
Пассажирские поезда хороши на этой дороге тем, что садиться в них можно вместе с автомобилем, вагоны в поезде двухэтажные, с почти сплошь застекленным верхом, и (прелесть!) поезд может остановиться в самом неожиданном месте, чтобы забрать охотников, убивших лося, или заплутавшего сборщика ягод.
На лодке мы проплыли более ста километров по Юкону. А в удаленные от Анкориджа точки добирались на самолетах, на рейсовых — полтора часа в самый дальний конец и на маленьких самолетах, их называют тут «бушавиация» («кустарниковая авиация»). Раз десять садился я в такие машины, прощаясь мысленно с жизнью, потому что приземлялись на горном хребте, на речной гальке, на леднике, на морской отмели, на сухом пятачке возле свайной эскимосской деревни. Но ничего, бог миловал. Не зря аляскинских «бушпилотов» считают лучшими в Штатах.
Замечательная страна Аляска! Верно сказано: «Аляска больше, чем вы думаете».
И она очень, очень красива. Американский географ Генри Ганнет советовал соотечественникам обязательно побывать на Аляске. Но не в молодости — «Пейзажи здесь столь величественны, что после них вас уже ничто в жизни не восхитит».
Двести пятьдесят лет назад первыми этот край увидели русские мореходы.
Фото автора.
Летим на Север. На Крайний Север, туда, где на карте фиолетовым цветом помечен район притяжения людей — крошечное, с просяное зерно, родимое пятнышко азиатского лика Аляски.
— У каждого времени свои ценности. Охотились за мехами, пережили золотую лихорадку, теперь — нефть. Нефтяной бум в несколько лет изменил жизнь Аляски.
Это говорит мне нефтяник, летящий на вахту в район залива Прудхо. Семь суток по двенадцать часов он будет работать, потом на неделю домой, потом снова сюда. Нефть идет из земли непрерывно.
Полтора часа лету. И вот я вижу легендарный Клондайк конца XX века. Все, что тут построено, очень похоже на поселения, какие люди, возможно, воздвигнут на Марсе. Равнина с синеющим океаном вдали, а на ней как из детских кубиков красного цвета собраны массивы построек, все компактно, чисто и аккуратно. Все спроектировано и построено на юге, в Луизиане, доставлено сюда кораблями и собрано, свинчено.
В мареве летнего дня нечеткими издали кажутся вышки, трубопроводы, белые нити гравийных дорог, кубики насосных станций, электролинии.
Среди всего этого чуждого и временного в тундре ходят олени стадами и в одиночку, не страшась совершенно железа, покрытого красной краской.
Когда кончится нефть, все разберут и увезут на новое место, к новым находкам нефти. Ее ищут. Ищут на суше, на море, в пустынях жарких и ледяных. И тут ее долго искали. Знали от эскимосов: она есть. Русские промышленники за четырнадцать лет до продажи Аляски сообщали на родину: «Видели нефтяные ключи». Но теперь надо было найти запас нефти, годный для коммерческих разработок. Все, что тут нагорожено, все затраты, связанные с работой в суровой Арктике, должны окупиться и дать прибыль всем: Америке в целом, штату Аляске, компаниям-нефтедобытчикам. Нефтяное море нашли, пробурив сотни скважин, истратив впустую сто пятьдесят миллионов долларов. Разведку готовы были уже свернуть, но решили еще пробурить пару скважин в никому не ведомом заливе Прудхо.
И вот 18 февраля 1968 года отсюда пришло известие: «Есть!» И сразу же закипели невиданной силы страсти. Они кипели не только от нетерпения от предчувствия больших денег. Аляска была для Америки последним нерастоптанным индустрией районом. Надо было выбирать: либо сохранение девственной природы, либо промышленное развитие. Я был в Соединенных Штатах в начале 70-х годов, когда скрестились шпаги двух крайних позиций. Охранители природы говорили: «Где пьют, там и льют — Аляска будет загублена. Шутка ли — добыча нефти в суровом и уязвимом краю, где след вездехода не зарастает двадцать пять лет! И как добытую нефть транспортировать? Нефтепровод станет незаживающей раной Аляски. Сама прокладка нанесет большой вред, и возможны аварии».
Три года в печати, на диспутах, в научных кругах, на митингах и в судах шла форменная война. Но нефтяники редко проигрывают. Подскочившие цены на нефть ускоряли их победу.
Преодолены были финансовые, нравственные, юридические трудности. Индейцам и эскимосам, поднявшим голову: «А мы, живущие охотой на карибу? Как повлияет добыча нефти на нашу жизнь?» — дали почти миллиард долларов отступного и закрепили за ними законом часть земли на Аляске. Охранникам природы «была брошена кость»: дальше означенного места нефтяники шага не сделают. Зона, пролегающая к району нефтедобычи, была объявлена заповедной. Но главное, обоснованные протесты заставили совершенствовать технологию, вести добычу с минимальным ущербом природе.
В 1977 году нефть пошла. Уже достигнут и пик добычи — два с половиной миллиона бочек в день. И если бы не история с танкером «Экссон Валдиз», несколько омрачившим картину, можно было бы без поправок принимать утверждение нефтяников: на Аляске достигнута гармония промышленности и природы. «За это лишь надо было как следует заплатить», — говорит представитель компании «Арко». «За это нам надо было как следует драться. Если бы мы молчали, вы бы ни цента лишнего не потратили», — говорят борцы за охрану природы.
Задержка добычи, совершенствование технологии, специальные исследования в пользу охраны природы стоили около трех миллиардов долларов. Цена не чрезмерная, соглашаются сами нефтедобывающие компании. И это говорит о том, сколь велики доходы от находки в заливе Прудхо.
Что такое нефть для Аляски в житейском, экономическом, техническом, экологическом плане? Начнем с экономики. Освоить месторождение и построить нефтепровод никакой самой мощной компании не под силу. За аляскинскую нефть взялись «в складчину» компании «Арко», «Бритиш петролеум», «Экссон» и несколько рыбок помельче. Доходы, если я не ошибся в расспросах, распределяются так: треть — в федеральный бюджет, треть — штату, треть — добытчикам, и законная часть попадает аборигенам.
Чтобы представить, насколько богаче стал штат «в денежном выражении», сопоставим две цифры. «До нефти» его бюджет составлял 150 млн долларов. Сейчас он достиг двух с половиной миллиардов — многократное увеличение! Аляска пережила опьянение деньгами. «Мы не знали, на что их тратить!» Особенно это касалось индейцев и эскимосов, раньше почти не знавших денежных отношений. «Нефтяное богатство» перевернуло их жизнь. «Раньше мы жили охотой. Теперь мясо прилетает к нам на самолетах. Овощи прилетают на самолетах, молоко — на самолетах.
Мы ездим на вездеходах и моторных санях. У меня в доме три телевизора. Купил шесть ружей», — рассказывал мне житель в поселке Барроу. Обучать эскимосов «правильно тратить деньги» прилетали специальные консультанты аж из Нью-Йорка.
Сам штат тоже тратит деньги очертя голову. И сейчас, когда цены на нефть упали, видит, что замахнулся не по плечу, — стоят построенные, но не заселенные дома в Анкоридже, брошено несколько банковских зданий, пустует громадный торговый центр. Но это не кризис, это сигнал: не зарываться! Поправку — по одежке протягивай ножки — тут сделали. И по-прежнему выглядят разбогатевшими. «На нефти» тут быстро выросли Анкоридж и городок Валдиз, где кончается нефтепровод. В Анкоридже построены театр оперы и балеты (стоимость — семьдесят семь миллионов долларов), библиотека (сорок четыре миллиона), здание конгрессов, прекрасный музей, магазины, гостиницы, банки, жилые дома. В город проведен водоток из чистейшего горного озера. Заключая контракт с нефтяными компаниями, штат поставил условие: через всю Аляску с юга на север вдоль нефтепровода построить дорогу. Ее построили.
В каждой деревне Аляски построена школа, не уступающая школам в Нью-Йорке и Вашингтоне, построены также госпитали, аэродромы, в любом поселении видишь тарелку телевизионной сети и спутниковой связи. Тут помнят, однако, что нефть не вечна. И хотя уже разведаны другие ее запасы, часть нынешних денег откладывают на черный день. Сначала в созданный фонд отчислялась треть прибылей штата, сейчас — более половины.
Скопленный капитал (двенадцать миллиардов долларов) «является достоянием жителей штата». По процентам с него каждый человек, проживший на Аляске хотя бы год, к Рождеству получает гостинец. В 1989 году это было 902 доллара.
На Аляске хорошие заработки. Из всех учителей в Америке самая высокая зарплата у аляскинских. Средний заработок по штату-двадцать шесть долларов в час. Но это, конечно, и самое дорогое место в Америке. В Анкоридже я зашел в парикмахерскую. Приведение в порядок окрестностей моей лысины стоило десять долларов.
На Камчатке коряк-оленевод, помню, сказал: «Наряду с достаточками есть у нас, конечно, и недостаточки». Эту формулу диалектики вспомнил я на Аляске. С юга с притоком людей и денег пришли на север и «недостаточки» — преступность, алкоголизм, наркомания. Там, где ранее обходились без замков на дверях, теперь замки завели. Там, где жаждали иметь к поселку дорогу, теперь просят ее не строить. Серьезнее перемены касаются жителей коренных. За полтора десятка лет вековой уклад жизни индейцев и эскимосов был сломан. Переход от охоты на китов и моржей к образу жизни белого человека принес не одни только радости облегчения от единоборства с суровой природой. Да, в доме эскимоса появились туалет, стиральная машина, телефон, телевизор, в магазинах можно купить мясо и сладости, разнообразные фрукты и овощи. Но старики тревожно вздыхают, а молодежь пьет, и в последнее время наблюдаются самоубийства.
О жизни аборигенов поговорим мы особо. Теперь же вернемся туда, где нефть добывают.
Уже несколько лет к месту добычи нефти в заливе Прудхо возят туристов. Полтора часа самолетом, а потом в желтом длинном автобусе визитеров возят по нефтепромыслам. Американцев техникой удивить трудно, но и они разевают от удивления рты. Громадное по размерам хозяйство так продумано, так аккуратно спланировано, так четко действует, что любая образцовая бензоколонка показалась бы тут неряхой. За день я не увидел не то что лужицы нефти, не увидел даже и пятнышка ни на земле, ни на одежде нефтяника. Казалось, на мокроватой зеленой равнине собран для чего-то гигантский красивый макет из труб, дорог и ярко-красных брусков строений. Он кажется неживым. На трубопроводах сидят полярные совы, о строения боками трутся олени. Ни дымка, ни каких-либо звуков, не видно людей, но стоит подойти близко к строениям, как чувствуешь: увеличенный до гигантских размеров «макет» представляет собой живой организм, по жилам которого с бешеной скоростью и в громадных объемах движутся нефть, газ, вода, в одном месте смешанные, в другом уже разделенные…
Все самое современное и надежное в нефтедобыче тут использовано и совершенствуется применительно к здешним условиям, не похожим ни на техасские, ни на ближневосточные.
Вечная мерзлота, морозы за сорок, полярная ночь, хрупкая уязвимая жизнь тундры — все принималось в расчет, и все построенное пока что работает безотказно.
В заливе Прудхо пробурено более тысячи скважин. (Трехкилометровая глубина достигается на двенадцатый день.) И половина из одиннадцати миллиардов бочек нефти у земли уже взята. Теперь ее уже «выдавливают» из нефтяных пластов с помощью газа или воды. Газ — спутник нефти — тут не сжигают, факелов, привычных для наших районов нефтедобычи, почти не увидишь. Газ сжимают и под давлением загоняют опять под землю. Он будет храниться до поры, пока на него появится спрос. (Уже разработан проект газопровода — пройдет параллельно нефтяной линии.) Часть газа сжижают и разбавляют им уходящую с промысла нефть. Сооружения, где производится сепарация нефти (очистка от газа и от воды), напоминают громадный завод и стоят, как мне сказали, два миллиарда долларов! Таковы масштабы работ, масштабы затрат и прибылей, озолотивших не только Аляску.
Нефть — везде золото. Американцы шутят: отыщется нефть под Капитолийским холмом в Вашингтоне — начнут буравить землю и там.
Практика жизни согласуется с этой шуткой. Статус учрежденного близ залива Прудхо заповедника сейчас пересматривается. Заповедник, как полагают, «лежит на нефти», надо ее разведать и добывать. Аргументы за этот шаг: нефть крайне нужна, аборигены не возражают. Аргумент главный — добыча нефти и охрана природы вполне совместимы. Есть на это и веские возражения. Но те, кто за нефть, говорят: «Побойтесь бога, пятнадцать лет нефтедобычи ничего не нарушили!» Когда знаешь, в иных местах нефтедобыча подминает, растаптывает, все опустынивает, трудно оспорить тех, кто работает тут, в Прудхо. Они сделали все возможное, чтобы поладить с природой.
Прежде чем завезти сюда технику, проложить дороги и начать бурение, компания «Арко» послала ученых-зоологов изучить пути миграции карибу, изучить поведение оленей, узнать, как они будут реагировать на близость людей и машин. Все это было проделано. По тундре тут не ездили как попало — только по проложенным гравийным дорогам. Там, где ездить было все же необходимо, использовались грузовики с широкими и как подушка мягкими шинами. Грузы сюда доставлялись летом, когда море освобождается ото льда, а все работы велись зимой, когда тундра покрывалась ледяным панцирем и можно было ездить, не повреждая ее растительность. Гравийные дороги летом постоянно тут поливают, «чтобы тундра не запылилась».
Во время отела оленей движение по дорогам сокращается до возможного минимума, а местами вовсе запрещено. Всюду видишь предупреждение: «Ни шагу с дороги! Территория диких животных уязвима». Все сооружения компактны и не разбросаны там и сям. Скважины на гравийных насыпных площадках изначально были сближены до предела. Но сегодня и этот предел — двадцать метров — благодаря наклонному бурению уменьшен до восьми, а местами до трех-четырех метров. О любом, даже самом малом разливе нефти (пол-литра!) немедленно доложат в местный штаб компании «Арко», а оттуда — властям штата. На промыслах запрещено кому бы то ни было появляться с ружьем. Наказание нарушителю — штраф и немедленное увольнение. У компании «Арко» есть постоянная экологическая служба и специальный «полевой директор» Лори Крижан. Его задача — следить за охраной природы. Служба работает превосходно. На воде рядом с вышками плещутся гагары и утки, плавают лебеди, на кухню жилого блока прибегают попрошайничать лисы. Число оленей, за судьбу которых было больше всего беспокойства, в долине Прудхо не уменьшилось, а увеличилось более чем втрое — с пяти тысяч до восемнадцати. Причина этого пока не ясна…
По словам Лори Крижана, компания «Арко» затратила десятки миллионов долларов на предварительные исследования по охране природы и тратит на эти нужды сейчас от пяти до десяти процентов дохода. «Да, это обременительно, — говорит «полевой директор». — Но мы вполне сознаем: иначе нельзя. Философия-хозяйствовать, не разрушая природу, единственно верная на сегодняшний день, и мы ее полностью разделяем».
Я видел, как добывают тюменскую нефть. И неизбежное сопоставление: «у них — у нас» подарило мне тут, в заливе Прудхо, бессонную ночь.
Приютила нас на ночь «Арко». Жили мы в ее «космическом корабле», приземлившемся в тундре, так же как живут тысяча триста состоящих на службе у «Арко» нефтяников. Уподобление тундры космическому пространству — лишь приблизительный образ. Летом тундра красива и очень богата жизнью. Для тех, кто любит природу, два месяца на зеленой равнине не лишены радости. Но в остальное время тундра сурова — дождь, снег, сильные ветры, морозы, пятьдесят шесть суток полярной ночи, вахты по двенадцать часов. Все это медом не назовешь даже при очень, очень хорошей зарплате.
И потому красный «космический корабль» «Арко» с шестьюстами жилых кают оборудован всем, что может скрасить жизнь человека. Сама «каюта» — аккуратный пенальчик, похожий на номер в современных экономных гостиницах, имеет: душ, туалет, кровать, шкаф для одежды, телефон, телевизор, полки для книг. В прихожей — ниша для спецодежды и инструментов. Это казенное обустройство жилья. И каждый украшает «каюту» в меру вкуса и склонностей. У молодежи она оклеена картинками из «Плейбоя», смешными надписями вроде таких: «Если утром ты съел лягушку, то ничего более неприятного за день уже не будет». «Недели в этом раю — вполне достаточно!» «Тут я изо всех сил работаю, а дома изо всех сил отдыхаю».
Мне достался на ночь пенальчик, в котором, судя по всему, живет человек средних лет. На полках книги о дикой природе, десятка три потрепанных детективов, на стенке приклеены фотографии старика и старушки, снятые где-то на ферме, портрет молодой женщины с велосипедом, девчурка в очках. На столе визитные карточки: «С. Харден. Нефтяник».
Корабль космонавтов никогда не будет иметь удобства, какие можно создать тут, в тундре, куда летом приплывают суда и круглый год по нескольку раз в день опускаются зафрахтованные самолеты. В коридорах и всюду, куда пожелает тут человек забрести, — ковры под ногами, на стенах гобелены, картины и редкие снимки живой природы. Есть в этом огромном благоустроенном общежитии своя поликлиника, гимнастический зал, баня, бассейн, библиотека, кинозал и просто гостиная, где можно посидеть в мягких креслах, поговорить, послушать музыку, поиграть в шахматы или карты, связаться по телефону с домом… Гостиницы «Хилтон», конечно, могут поспорить с этой обителью в тундре. Но трудно поверить, что живут тут нефтяники — ни пылинки, ни пятнышка, кондиционированный воздух, теплые мягкие краски.
И, конечно, забота особая — о питании. За всю свою жизнь нигде я не видел большего обилия и разнообразия всякой еды. Все фрукты и овощи, какие только растут на земле, сюда доставляются. Соков я насчитал двенадцать. Супы, сладости и все, что можно сделать из мяса, молока, из муки, из орехов, из яиц, — все тут присутствует. Даже спутники мои, американские журналисты, с пеленок привыкшие к изобилию супермаркетов, тут удивленно подняли брови.
— Обстановка этого требует, — сказал сопровождавший нас «полевой директор» компании «Арко». — Север, напряженные технологические процессы, необходимость быть собранным, бдительным, оторванность от дома не способствуют душевному равновесию человека. Наша задача — всеми средствами равновесие это поддерживать. А это предупреждение аварий, соблюдение экологической дисциплины и просто уважение к человеку, чей труд тут нелегок…
Было о чем подумать мне ночью в «пенальчике» С. Хардена. В окошко равнодушно глядела общая на весь человеческий мир луна, мерцали на горизонте какие-то огоньки. Два оленя нос к носу неподвижно стояли так близко, что я не удержался и бросил на спину одному карамельку. Олень тряхнул головой и снова погрузился в дремоту.
На столе утром я оставил деревянную ложку, московские сигареты, визитную карточку. И представил себе, как вернувшийся в тундру хозяин «каюты» будет озадаченно наводить справки: кто же тут побывал? А я с друзьями получил от «Арко» презент посущественней: возможность увидеть «восьмое чудо земли» — нефтепровод, проехать вдоль него по Аляске.
Фото автора.
Так повелось: потрясающие воображение дела рук человеческих нарекаются восьмым чудом света. Кто-то насчитал таких чудес более ста двадцати. Я перебрал в памяти то, что видел сам: египетские пирамиды, нью-йоркские небоскребы… Аляскинский нефтепровод? Эпитет «чудо», скорее всего, крючок для туристов.
С этой мыслью я бы, наверное, расстался с «трубой», если бы лишь постоял у отметки, где она начинается. Но компания «Арко» предложила проехать вдоль трассы нефтепровода — пересечь всю Аляску от Ледовитого океана до южного порта Валдиз. Я немедленно согласился.
И то, что увидел, чудом названо справедливо.
На карте нефтепровод прочерчен красной извилистой линией — тысяча триста километров через восемьсот речек и рек, включая Юкон, по вечной мерзлоте, через зоны землетрясений. Тем, кто клал нефтеносные трубы в Техасе или в Аравии, тут предстояло решить множество новых и сложных проблем. Число их умножилось, когда идея нефтепровода встретила бурю протеста американцев. «Вы изуродуете Аляску, затопите нефтью ее нерестовые речки, преградите пути миграции карибу, погубите всю хрупкую северную природу». Волна протестов оказалась препятствием более серьезным, чем проблемы технические. На три года она задержала строительство, на треть увеличила стоимость нефтепровода. Но теперь признаемся: борьба была полезной, необходимой. Она заставила строителей до тонкостей изучить все условия трассы, использовать новейшие достижения техники, чтобы обезопасить природу. Нефтепровод работает уже четырнадцать лет. И хотя транспортировка нефти повсюду в мире остается делом опасным, тут, на Аляске, мрачные предсказания противников нефтепровода не подтвердились — олени ходят своими путями, птицы гнездятся там, где гнездились, нерестовые речки чисты, тундру не затопили. Построенный с высшей мерой ответственности, грамотно и надежно, аляскинский нефтепровод служит сегодня примером гармонии техники и природы.
Нулевая отметка трубы, огромный «О» на щите. Тут же на специальной площадке популярная информация о «трубе»: как строилась, как эксплуатируется, что стоит за словами «последнее слово техники». Переварить информацию помогает мне провожатый Лайол Ванберген. Он тут работает восемнадцать лет.
Участвовал в стройке, исполнял должность инспектора по охране природы. В этой должности и поныне. Более двадцати раз Лайол проезжал вдоль трассы нефтепровода. Лучшего собеседника и не надо.
«Высадка на Луну Америке стоила двадцать миллиардов долларов. Нефтепровод обошелся в восемь миллиардов. В частном предпринимательстве США это самое большое вложение капитала». Затраты окупились в семь лет. И хотя эксплуатация нефтепровода стоит немалых денег, по трубе уже течет чистая прибыль.
Строили нефтепровод три года и два месяца. Сначала проложили дорогу. Она стоила триста миллионов долларов. И вдоль дороги разместили двадцать девять строительных лагерей — жилые постройки, склады труб, техники. Все доставлялось автомобилями и самолетами «Геркулес», с грузом в двадцать тонн они приземлялись на грунтовые площадки. По всей трассе кипел человеческий муравейник — семьдесят тысяч рабочих. Удержать их в этом очень суровом краю могли лишь очень хорошие заработки. По нынешней стоимости денег — две-три тысячи долларов за неделю. Девизом стройки было слово надежность. Наибольшие хлопоты доставили не горы (два высоких хребта), не болота и реки — вечная мерзлота! Нефть из земли на поверхность выходит горячей — восемьдесят градусов. Шестидесятиградусной она поступает в нефтепровод.
Надо было предупредить таянье мерзлоты, что привело бы к разрыву трубы. По этой причине лишь половина ее проложена под землей. Во многих местах труба покоится на опорах. Они тоже от нагрева солнца и от тепла нефти могли бы просесть в мерзлоте. Чтобы этого не случилось, опоры снабжены специальными радиаторами, отдающими тепло атмосфере. В местах возможных землетрясений трубу поместили еще в резиновые хомуты, позволяющие ей без разрыва колебаться на три метра в каждую сторону по горизонтали и на полтора метра по вертикали.
Лайол по памяти перечисляет мне, сколько на трассе возведено мостов, сколько переходов сделано для животных, сколько поставлено опор и сварено швов. Пятьдесят пять инженеров по охране природы следили за стройкой.
— И были протесты-запреты?
— Были. В одном месте, например, трассу меняли из-за того, что обнаружили на пути гнездовье редких птиц кречетов. По статье «осквернение ландшафта» были запреты на выемку гравия. Ну и, конечно, следили за тщательным соблюдением всего проекта, согласованного с экологами.
20 июня 1977 года нефть пошла. Ее продвигали сначала под слабым давлением, и до Валдиза она двигалась тридцать восемь дней. Сейчас у нефти скорость велосипеда — десять километров в час, время в пути — пять с лишним суток.
Подобно тому как кровь оставляет на стенках сосудов холестерин, нефть оставляет в трубе парафины. Предупреждая этот «склероз», раз в три недели в нефтепровод запускают «свинью» — снаряд из пластмассы. Двигаясь с током нефти, «свинья» чистит трубу, а кроме того, выявляет малейшие повреждения в ней. Анализируя электронную запись снаряда, нефтяники точно знают, где нужен особый контроль или даже замена участка трубы. «Бог миловал, было лишь несколько очень малых утечек нефти.
Одна большая была вызвана взрывом (не установлено, кто и зачем это сделал)». И хотя ущерб от разлива нефти на суше не так велик, как на море, служба безопасности — самая важная служба нефтепровода. «Видите вертолет? С небольшой высоты по нескольку раз в день осматриваются все участки громадной трассы. По радио в центр наблюдатели сообщают обо всем, что замечено. На расстоянии восьми километров по обе стороны от трубы запрещено появляться охотникам. Появленье любого человека на трассе рассматривается как подозрительное».
Но главная опасность таится, конечно, в технологии перекачки продукта огнеопасного, а при разливах для всего живого губительного. Все возможности техники, в том числе спутниковая связь, использованы для раннего обнаружения любой аварии. Падение давления в нефтепроводе на один процент — уже сигнал прекратить ток в трубе. Одиннадцать компрессорных станций на трассе перегоняют за сутки два миллиона бочек нефти, обогащенной на месте отправки сжиженным газом.
Выслушав Лайола, я приложил к трубе ухо. Ни бульканья, ни подрагивания. Постучал пальцем — отозвалась не плоть нефтеносной трубы, а ее алюминиевая обертка. Мне показали нефтепровод в разрезе. Стодвадцатисантиметровая труба из стали особой прочности окутана пластиком, а сверху еще покрыта аккуратной алюминиевой оболочкой. В этой конструкции есть технический смысл, но и дизайнеры настояли на серебристом покрытии — «труба не должна оскорблять взгляда». И цель достигнута. Нефтепровод в тундре выглядит серебристой струной, дрожащей в мареве летнего дня. Олени под ним кажутся муравьями. И видя их мельтешение под трубой, понимаешь размеры «струны». Когда же сам стоишь у опоры, на много метров опущенной в землю, видишь на верхушке ее ребристый цилиндр радиатора, не дающего теплу опуститься в вечную мерзлоту, то и сам под трубой чувствуешь себя муравьем. А когда едешь день, два и видишь бесконечность серебристой змеи, то уходящей в гору, то сверкающей над болотом, то ныряющей в черный аляскинский лес, мысли о чуде приходят сами собой. И если при этом ты не увидел ни разу ни пятнышка нефти, ни брошенной железки, забытого ржавого тягача, ни застывшей кучи бетона, начинаешь верить: человек не всегда разрушитель природы, он может с ней и поладить.
По тундре мы едем долго. И все, что тут есть, — на виду. Сидят на стойках нефтепровода белые совы, олени подолгу бегут по дороге перед машиной, небоязливо стоят в тени под трубой. На озерах, повторяющих синеву неба, кулики, утки, гусыни с гусятами. В одном месте Лайол тихо притормозил и глазами показал мне в сторону от дороги. Шагах в двадцати сидела лиса с уже возмужавшим, резвым и любознательным выводком. В генетической памяти здешних лис человек пока что не значится существом, которого надо бояться. И я тут проделал маленький фокус, взбудораживший лес и восхитивший моего спутника, — семейство тундровых мышеедов подбежало к самой машине…
Едем все время на юг. Обернувшись, в бинокль еще можно разглядеть по синему белые пятна Ледовитого океана, а впереди сиреневыми зубцами уже обозначились горы Брукса.
По 68-й параллели хребет отделяет северный тундровый склон к океану от лежащих к югу пространств Аляски. Тепло. Двадцать градусов. Но в любой день лета может повалить тут и снег. Подъем в гору медленный, постепенный. Зеленая тундра какое-то время горбится холмами, потом холмы переходят в каменистые пологие склоны, и вот дорога идет уже между скал. В эти места со всей Аляски прилетают охотиться на медведей и карибу. В стороне от дороги взлетная площадка с двумя красными самолетами. Их можно нанять для полета в малодоступные уголки. Горы почти что голые. Лишь кое-где по ним буроватый дымок ивняков и ольшаников. Возле озер белеет пушица. Исчезли птицы, меньше стало оленей. Но на одном повороте Лайол тронул меня за локоть — медведь!
Зверь улепетывал, погромыхивая камнями, для него человек тут — угроза. Во время строительства нефтепровода охота не разрешалась, и медведи приучились ходить в лагеря за подачками. Сейчас другие законы. Медведи их быстро усвоили.
Дорога вверх, вверх. Рядом идущий нефтепровод на буром склоне кажется позвоночником некогда жившего тут существа. Время съело реку нефти непросто. Насосная станция на пути похожа на средних размеров завод. Чистота такая, что, кажется, чинят на этом «заводе» часы, а не гонят по трубам нефть. Как в музее, нас попросили обувь оставить у входа и надеть шлепанцы. Громадного роста сержант, вооруженный радиостанцией воки-токи, биноклем и пистолетом, далеко не формально, хотя и был предупрежден о приезде, проверил наши бумаги — «извините, зона большого риска».
Там, где служащие охраны станции (десять человек) и девять нефтяников отдыхают, на стенах — ковры и гобелены, под ногами ковер, в столовой — гастрономический рай. Сделано все возможное, чтобы снять напряжение от работы. А оно тут большое. В производственных помещениях — шум, сравнимый с ревом самолетных турбин, и постоянная опасность пожара. Провожавший нас инженер Дэнни Сэндфорд дал нам наушники, шлемы, очки и подчеркнуто предупредил: «Снимайте все, что хотите, но не пользуйтесь вспышкой. Ее свет может включить систему тушенья пожара. В минуту мы будем затоплены морем воды и пены».
Полчаса мы ходили по компрессорной станции, уподобившись мурашам, попавшим в нутро телевизора. И сняли наушники с облегчением. Снаружи станции стоял наготове двухлопастный крошечный вертолет. Блестела тарелка спутниковой связи. На ней небоязливо сидела сорока. А на маленьком озере в стороне водную ванну принимал лось. «Наш постоянный сотрудник, — сказал Дэнни Сэндфорд. — Чуть вечер — он тут как тут. Кормится в ивняках и запивает обед водой».
Мы тронулись дальше на юг. Уходивший в горы нефтепровод сверкал предвечерними красками солнца. Временами мы останавливались полюбоваться фантастическим зрелищем. Пейзаж был похож на то, что рисуют фантасты, увлекая нас на другие планеты.
Точка «перелаза» через хребет находится на высоте полутора километров. В этом месте сзади мы оставили голубое сияние тундры и нырнули в мокрую мглу. Облака, идущие с юга Аляски, упираются в горы и тут стоят спрессованные настолько, что надо было включать свет и двигаться почти ощупью.
На южном склоне хребта мерзлота уже не сплошная, пятнами. Там, где не было мерзлоты, нефтепровод уходил под землю. А там, где он снова выныривал на поверхность, опять была мерзлота.
Ночевали мы на компрессорной станции, как две капли воды похожей на ту, что уже осмотрели. Утром по дороге, побрызганной дождиком, мы продолжали «пилить» Аляску, приглядываясь к переменам, идущим с севера к югу. Из них заметное — появленье кустов ивняка и ольшаника. Земля как бы куталась в мягкое одеяло. Приподнятый над поверхностью нефтепровод временами из поля зрения исчезал. А лось, пересекший дорогу, был тотчас спрятан кустами.
И вот самое первое дерево на пути к югу. Тощая кривобокая елка. Но первая! И дорога внимание путника на нее обращает — на желтом щите слова: «Самая северная ель на аляскинском нефтепроводе. Не соблазнитесь срубить. Она радует путника». Судя по утоптанной почве, под елкой фотографируются на память. Мы тоже размяли тут ноги и попили из бегущего по камням ручейка.
Но вот дорога дарит нам еще три деревца… Десяток деревьев… И вот уже ивовая и ольховая подпушь почти сплошь покрыта черной еловой щетиной, густеющей на глазах. Елки никак не похожи на наши зеленые и нарядные ели. Веток совсем немного на тонких, тощих стволах. Лес черен, угрюм. Красок ему добавляют только болотца между чернолесных холмов.
Часа полтора дорога идет по неприветливой монотонной земле. И вдруг глаза замечают ярко-зеленые брызги по черноте — лиственный лес! Осины. Поначалу я принял их за березы. Тонкие, хрупкие, они хороводят все чаще, и от прилива зеленого цвета сразу становится веселее. Появляются и березы со стволами более смуглыми, чем у наших. И вот уже настоящий смешанный лес кружится у дороги. Это середина Аляски, место, где индейцы-атапаски веками кормились охотой — били лосей, баранов, медведей. Этого зверья и сейчас много, но его не видишь — лес не так откровенен, как тундра, он прячет все, что имеет.
Места безлюдные. Но дорога, рожденная нефтепроводом, сделала сердцевину Аляски доступной. Навстречу мчатся грузовики с пакетами труб, с бульдозерами, с контейнерами еды для нефтяников, с бурильными агрегатами. Их, впрочем, немного. Шоферы узнают машину инспектора Ванбергена, сигналят приветственно или даже останавливаются — пожать руку, перекинуться словом.
По дороге в ранее недоступные дебри затащили свои бульдозеры искатели золотишка и успели перекопать («испоганить», говорит Лайол) речки и ручейки. Дорожные знаки и указатели разнообразят щиты с изображением фотокамеры. Проезжающий знает: ему указали точку, с которой можно сделать хорошие снимки.
На огромном пространстве никто у дороги не выбрал места для жизни — ни поселка, ни деревеньки. И вот первое поселение. Четыре дома, и тут же — гостиница, ресторан. Это столица шоферского братства. Название у поселка в духе дорожных нравов — «Холодная нога». Жить без юмора в этой дыре невозможно. И о нем заявляют проезжему сразу. Перед гостиницей на шоссе полощутся три флага: полосатый флаг США, синий со звездами — штата Аляски и белый с рисунком ботинка, из которого торчат посиневшие пальцы, — флаг «Холодной ноги».
В веселом лесном поселении мы отобедали, наслаждаясь после безлюдья толкотней жизнерадостной шоферни. О нравах «Холодной ноги» мы еще вспомним, а теперь — дальше, дальше, на юг по Аляске.
Карта подсказывала: нефтепровод приближается к Юкону, к великой реке американского севера. Теперь все чаще труба ныряет под землю, а дорога покато спускается вниз. В каком-то месте Лайол притормозил.
— Пожалуй, стоит снять свитеры, жарковато.
Минут сорок назад пересекали Полярный круг и ежились на ветру. И вот — жарковато. Такова долина реки. Тут вызревают овощи, можно накосить сена. В солнечный день в июле температура поднимается к тридцати градусам.
Река… Мы поспешали, но Лайол щедро «отстегнул» целый час, чтобы я мог как следует разглядеть Юкон. Он тек мутноватый, спокойный, широкий, обрамленный зеленью, осинами, тополями, ивами и ольшаником. Лодка на водном просторе казалась щепкой, плывущей к синевшим вдали горам.
Пробираясь в прибрежных зарослях, я обнаружил малину, лебеду, иван-чай. Все, что росло тут, было знакомым. И если б не мутноватость воды, я бы подумал: течет Енисей. Для дороги у нефтепровода сооружен мост. Табличка возле него сообщала: длина — 765 метров, стоимость — тридцать миллионов долларов. Посередине моста проезжают автомобили, а по бокам — пешеходная линия и труба, огражденная мощным барьером и металлической сеткой.
Тут, у Юкона, «восьмое чудо» держат под особым контролем. Возле моста мы с Лайолом наблюдали ученье, походившее на маневры военных. Вдруг появилось несколько вертолетов с десантом в оранжевом одеянии. Три минуты — и на воду спущены лодки, поплавковые боны, появился откуда-то катерок и на нем человек с микрофоном. Это были ученья на случай разлива нефти. Страшно подумать, что будет с Юконом, если это случится тут, у реки…
У Фэрбанкса с нефтепроводом мы распрощались. Лайолу надо было лететь в порт Валдиз, где кончается сухопутная линия нефти. Я же летел в Анкоридж.
— Ну вот, благодаря «трубе» вы увидели и Аляску, — сказал Лайол.
Дорога людей сближает. Мы обнялись.
Южную часть Аляски я увидел чуть позже, двигаясь по обычной автомобильной дороге. И лишь мысленно мог представить, как стальная змея сползает еще на один горный хребет, как скользит, извиваясь, густеющими лесами, как проходят под трубой лоси, плещется рыба и как, подобно совам на севере, садятся на нее отдохнуть царственные орланы.
Аляска «подпоясана» серебристым шнурком. Чудо, что сумели его протянуть по нехоженым дебрям. Но кто сказал бы доброе слово о техническом чуде, если на длинном пути по северным землям оно бы где-нибудь захромало. Его бы сразу прокляли. Но аляскинский нефтепровод, постучим по дереву, огорчений никому не принес, действует безотказно. И чуда тут нет: умно был скроен, крепко, ответственно сшит.
Именно такой порядок вещей природа еще способна терпеть от людей. Отступление от этих правил катастрофично.
Фото автора.
Самолет заправлен. Мы расстелили на крыле карту. Можем полететь куда захотим. Джон называет деревеньки по Юкону: Русская Миссия, Холи-Кросс, Руби… Самая интересная — Гуслея, столица комаров и лосей на Аляске.
Жители деревеньки — коренные индейцы племени атапаска…
И вот мы летим над страной атапасков. Трудно вообразить себе большую глухомань. Никаких следов человека! Синий лес, голубые кружочки озер, зелень болот и полян. И все опоясано серебристым кушаком Юкона, на котором тоже нет ни единой метки присутствия человека.
Гуслея… странное, почти русское слово. Непривычно выглядит и деревня. Сплошь рубленые некрашеные дома. Дымки из труб. Несколько лодок мелькнуло у пристани. Собаки, услышав звук самолета, бегут за околицу, а следом на вездеходах — люди. Джона Винклей в сенат выбирали в этих немноголюдных местах. Его самолет — частый гость в юконских деревеньках.
Сенатора называют тут просто Джон. И рады его появлению.
Вот они, атапаски. Широкоплечие, невысокого роста, в картузиках с козырьками. На всех разноцветные куртки. Тысячелетия не знавшие колеса, эти люди теперь, как дети, не расстаются с японскими широкошинными вездеходами.
— Джон!..
Все по очереди подходят здороваться. Приветливо кивают и гостю. «Из Москвы… Знаем, знаем. Сиза, дочка Вилсона, была недавно в Москве, рассказывала…» Вот тебе и глухомань земли атапасков!
Деревня пахнет дымом, еловыми дровами, вяленой рыбой. Рубленые из грубо отесанных плах хижины — традиционные жилища местных индейцев. У каждого дома — вешалка с рыбой.
Как дрова, свалены в кучу лосиные рога. Сушатся сети, висят на стенах плетенные из ремешков лыжи, стоят под навесами мотонарты.
Деревня не маленькая — девятьсот двадцать атапасков и четверо «бледнолицых». Впрочем, «бледнолицые» тоже наполовину индейцы, дети пришедших с юга людей, бравших в жены девушек атапасков. Один из них — 76-летний Роберт Вент приветствует нас возле своего дома. Отец Роберта пилил когда-то дрова для пароходов на Юконе. Лосиный и комариный край для этого человека — родина. В Гуслее Роберт открыл лавку, ставшую постепенно немаленьким магазином. Теперь он остался при этой торговой точке только советником — передал дело дочери. В ее доме (на первом этаже магазин, а вверху — жилище) нас поместили. Сама хозяйка, Мейбл Вент, как выяснилось, улетела развлечься в Лас-Вегас…
Центральное место поселка — просторный дом, в котором размещается сразу все: «сельсовет», почта, тюрьма и музей. Тюрьма в этот день пустовала. Но бывает, что в нее помещают кого-нибудь, главным образом за драку по пьянке. «Пьяный индеец становится буйным», — сказал нам полицейский, тоже индеец.
В музейчике, расположенном рядом с кутузкой, жители Гуслей выставили свои рукоделия. Назначение экспозиции — показать: «вот что умеем» и побудить попавшего сюда человека купить что-либо на память о Гуслее.
Как художники атапаски уступают индейцам-тлинкитам, известным на Аляске тотемными изваяниями из дерева, и эскимосам, непревзойденным обработчикам кости. Но и в этом музейчике есть на что поглядеть: расшитые бисером мокасины, изящные плетеные лыжи, рукавицы из лосиной кожи, прекрасной работы нарты, мягко выделанные шкуры волков, бобров, росомахи…
Всю деревню обходишь за полчаса. Улиц в ней нет. Дома, разбросанные в приятном для глаза беспорядке, отделены друг от друга островками берез и елей. Песчаные дорожки соединяют дома и ведут к центру деревни, к дому улетевшей в Лас-Вегас Мейбл Вент. Но дом-магазин выглядит в этой деревне пришельцем. И меня повели показать «настоящий индейский дом».
Над входом, как в каждом доме, были прибиты лосиные рога. Но этого мало. Весь двор был украшен рогами.
Пока я наводил пленку, пытаясь в одном кадре соединить все богатство, открылась дверь, и громадного роста индеец поманил нас рукой.
— Поспешайте, рыба остынет…
Оказалось, мы попали как раз к обеду. Хозяин дома Сэм Вилсон пришел с берега перекусить. Ели печеную рыбу и пили кофе. На стол подавала молчаливая женщина, угадывая желание гостей и мужа, рядом с которым она казалась почти ребенком.
В былые времена Сэм Вилсон, несомненно, был бы в деревне вождем. Комплекция, ум, достоинство — все было в облике неторопливо говорившего человека. Должность его в деревне — бульдозерист — по старым меркам тянула на роль вождя. Многие из мужчин тут только охотятся и получают пособие от государства, а Сэм зарабатывает, укрепляя от размыва возле деревни берег своенравной реки. Но Сэм и хороший охотник. Сколько убил лосей? Этого он не помнит. Много. И лосей, и медведей, и лис.
И Сэм единственный из деревни, кто участвовал в гонках собачьих упряжек — одолел почти тысячу восемьсот километров до канадского Квэстона. Все знают: Сэм с дистанции не сошел.
И сейчас, когда все в деревне ездовых собак извели, у Сэма упряжка цела — двадцать восемь собак, вон они во дворе.
У Сэма и тихой, молчаливо грустной Элеоноры шестеро детей. Один сын учится в Фэрбанксе, в университете. Дочь Сиза была недавно в Москве. Вот оно, доказательство — матрешка, значки и красный флажок. На полках у бревенчатых стен стоит еще много призовых кубков. Украдкой я попытался их сосчитать, но сбился — сорок восемь, а может, и больше. Такое богатство сделает честь спортивному клубу. Но Сэм может позволить себе такое богатство. Серебристые кубки продаются. И Сэм денег на них не жалеет.
Это очень красиво, когда вдоль деревянных стен дома стоит много почетных знаков. Да, в былые времена Сэм, несомненно, был бы вождем. Но он и сейчас уважаемый человек. И дом его — лучший в деревне. В нем есть туалет, холодильник, телевизор, видеоящик и много кассет — «зима долгая, коротаем время у этой штуки».
Кто был у Сэма отец? Охотник. И дед — охотник. Всегда все тут были охотниками. Как жили?
— Вот тут прочтите. Сын привез эту книжку из Фэрбанкса. — Хозяин дома находит страницу, помеченную желтым фломастером. — Вот тут особенно интересно…
«Она тянула нарты, а впереди муж и две женщины протаптывали путь. Она чувствовала: это должно случиться сегодня или завтра. И вот она сошла с тропы и поискала глазами место у елок. Она расстелила меха и опустилась на корточки… Никого не призывая на помощь, она ножом перерезала пуповину и увидела: родился мальчик. Полдня отдохнув, она пошла дальше. В группе было шестеро мужчин, четыре женщины и пятеро детей. Дети собирали для костра хворост. Мать разводила огонь. В ту зиму почти не было пищи. Исчезли куда-то лоси, ушли олени, даже зайцы не попадались.
Горстка людей шла и шла по лесам, надеясь спастись от голода… Никто не спасся, кроме одной из женщин и мальчика, родившегося на тропе. Их приютили в соседнем племени. Мальчик тут вырос и стал охотником».
Это написано не Джеком Лондоном, но относится примерно к тем временам, когда он был на Аляске. Сто лет назад атапаски жили вот так, как написано в книжке, привезенной из Фэрбанкса сыном Сэма Вилсона.
Атапаски — одно из многих племен индейцев, предки которых десять тысяч лет назад, двигаясь вслед за животными, перешли через Берингов мост с Азиатского материка в Америку. Близкая родня атапасков индейцы навахо и апачи прошли до жаркого юга нынешних Штатов. А север — лесные места Аляски и Канады — стал прибежищем атапасков. Выжить тут можно было, лишь хорошо приспособившись к долгим холодным зимам и научившись добывать пропитанье охотой.
На земле нет охотников искуснее атапасков. Это сейчас можно лося убить из винтовки, не рискуя себя обнаружить. Раньше надо было к лосю подобраться, чтобы метнуть копье. Надо было, как волку, идти десять, двадцать, сто миль за стадом оленей, поджидая, когда остановятся ослабевшие. До прихода белых людей атапаски не знали железа. Орудием охоты были силки, копья и стрелы с наконечниками из кости. Леса у Юкона богаты зверем. Но бывали тут зимы голодные, надо было кочевать, протаптывая тропу по глубокому снегу. Многие умирали. Но в хорошие годы род множился. До недавнего времени женщины-атапаски рожали за жизнь двенадцать — пятнадцать детей. Выживали не все, но те, которые выживали, были выносливы и умелы. Они могли сутками идти при морозе в пятьдесят градусов без убежища и огня.
Север спас атапасков от участи, постигшей их родичей — апачей, навахо и многие другие индейские племена, сселенные в резервации. Атапаски остались жить на земле своих предков. И вести образ жизни, соответствующий их представлению о том, как человек должен жить на земле, оставаясь частью природы.
Жизнь их, конечно, переменилась. До встречи с белыми людьми они не знали даже ножей. Ножик в деревнях по Юкону называют «нужик»-искаженное русское слово, застрявшее тут от времен, когда на реке появились торговые пункты по скупке пушнины, главным образом шкурок бобров.
— Знаете, сколько стоило тут ружье? — спрашивает Сэм Вилсон и сам отвечает: — Скупщик ставил ружье и предлагал складывать рядом шкурки бобров. Ружье получал тот, у кого кладка достигала конца ствола. Это было примерно сто пятьдесят шкурок…
Сейчас местный охотник знает, что почем в жизни. Шкурка бобра и волка — пятьдесят долларов, лисицы — сорок, куницы — сто.
Но только добычей мехов прожить сейчас трудно. Главные перемены в жизни лесных индейцев произошли недавно, с началом добычи аляскинской нефти. Многое изменилось. Изменилась пища — кроме рыбы, лосиного мяса и ягод, атапаски едят теперь хлеб, сладости, привыкли к чаю и кофе, знают неведомые им раньше фрукты и овощи. Одежда, оружие, снегоходы, телевизоры, фильмы на кассетах, спиртное — все это можно купить. Атапаски, не знавшие раньше денег, теперь понимают, что они значат. Охотой можно кормиться, но жизнь по-новому требует денег. Тот, кто имеет работу, как, скажем, Сэм Вилсон, могут, помимо всего прочего, купить много красивых кубков. Но если работы нет, человек на последние деньги начинает искать бутылку.
Прилетающие в Гуслею самолеты обыскивают, чтобы спиртное в деревню не проникало. Но проникает! И это главная из проблем индейцев сегодня.
Еще проблема — потеря жизненной ориентации, смысла существования. Ранее человека поглощала борьба за выживание. Сегодня выжить как будто легче, но молодежь ощущает бессмысленность жизни — самоубийств у индейцев в четыре раза больше, чем у белых людей на Аляске. А у молодежи в четырнадцать раз.
В доме Сэма я обратил внимание на то, что оружие — несколько дробовиков и винтовок — замкнуто в бочки. И, слава богу, удержался от вопроса: зачем это сделано? Оказалось, один из сыновей Элеоноры и Сэма, восемнадцатилетний любимец семьи, в прошлом году застрелился.
Самоубийство молодых людей, аборигенов этого края — тема особого разговора о жизни Аляски. А сейчас попрощаемся с гостеприимным домом, помеченным галереей лосиных рогов, и пройдем с его хозяином на берег Коукука, где он работает на бульдозере.
Двадцать пять лет назад Гуслея была на другом месте. Деревню почти каждый год затопляло. Перенесли сюда, где повыше, посуше, но просчитались: река моет берег. Несколько домов уже снесено. Под угрозой церковь и дом-магазин. Но, любопытное дело, жителей Гуслей разрушение берега, кажется, даже радует.
Причина простая: штат Аляска на спасение деревни выделяет хорошие деньги. Берег укрепляется насыпью и мешками с песком. Есть работа для нескольких человек. И община, кажется, молит бога, чтобы река продолжала свою работу. При мне, беседуя с Джоном Бинклей, богатырь Сэм сказал: «Джон, мы тебя любим и ценим, наш голос — всегда за тебя. Но ты, пожалуйста, думай о том, чтобы тут у нас в Гуслее было бы хоть немного работы».
Но основой жизни, как и сто, как тысячу лет назад, остаются охота и рыбная ловля. Для атапаска — это не только добыча еды и шкур, это радость существования в этих лесах.
Календарь тут — время той или иной охоты. Август — сбор ягод и охота на уток. Сентябрь — охота на лося. В октябре после первого снега добывают в берлогах медведей. Ноябрь — декабрь — охота на лис, на бобров, ловля петлями зайцев и куропаток, добыча куниц. И всю почти зиму охотятся на оленей, уходя от деревни иногда на сто километров. А в мае полетят гуси. В июне — июле деревня пустеет, все уплывают в летние лагеря ловить и готовить на зиму лосося.
Главная пища в деревне — рыба и лосиное мясо. Чавычу на зиму коптят, кету вялят на вешалах. Поймать рыбу — дело мужчин. Разделывают добычу исключительно женщины. Икру лососей тут никогда не ценили. Ее бросали собакам. Но сейчас приезжают торговцы, скупают икру для продажи японцам. Немалые деньги кое-кого соблазняют идти на смертный грех для индейца — в погоне за икрой бросать рыбу.
Лосятину на зиму добывают в первую неделю сентября, когда желтеют ивняки и березы. На охоту выходят на лодках. Подражая реву лосей, подзывают их к самой воде. Убитого зверя на лодке легко переправить в деревню. За сезон стреляют пятьдесят — семьдесят лосей. Добыча не является собственностью охотника. Ее сразу же делят — распиливают замерзшую тушу пилой.
Таким образом, мясо достается всем, в том числе старикам, уже не способным ходить на охоту.
Трапперство — охота на пушных зверей — дает деньги. Искусный охотник озолотиться не может, но все же имеет устойчивый заработок. Раньше в леса к избушкам уезжали зимой на собаках и в деревне держали их примерно полтысячи.
С 1966 года появились тут снегоходы. Их встретили недоверчиво, но вскоре оценили преимущество моторов перед собаками. «Мотор не устает», — сказал мне Франклин Саймон, известный в деревне добытчик волков. Но легкость, с которой можно теперь настигать зверя, позволяет больше и добывать.
Искушение добыть больше и заработать разрушает обычаи, этику атапаска-охотника. И все же старое правило не брать в лесу лишнего, с любовью и уважением относиться к зверю, рыбе и птице — «все живое имеет душу» — основа тысячелетней морали. «Мы не убиваем зверей, они сами себя нам отдают». Усердие в выслеживании и меткий выстрел охотник не припишет своей выдержке и умению, скажет: «Зверь отдал себя к вечеру». Промышляющий на реке скажет: «Рыба захочет — ее будет много, а не захочет — придет малым числом».
В Гуслее я все хотел познакомиться с самым хорошим охотником. Моей просьбы не понимали — «у нас все хорошие». Но есть же кому удача сопутствует чаще? «О, это называется: Счастливый Охотник». И указали домик на самом краю деревни.
Счастливым Охотником оказался шестидесятипятилетний Стив Этла. Он не стал скромничать и ломаться: «Да, я Счастливый Охотник».
Два животных в бытии атапасков играют особую роль. Черный медведь и ворон. И счастье охотника состоит не в умении добыть лося или пушного зверя, а выследить, где залег на зиму черный медведь. Стив Этла не стал отрицать, что дело требует опыта, наблюдательности и чутья, но подчеркнул: тут должно быть много удачи.
Медведей на Аляске два. Бурый, которого атапаски не любят и побаиваются. И черный медведь барибал. Черный медведь осторожен.
Выслеживают его по берегам речек, когда на землю упадет снег. Еле заметные продыхи выдают отошедшего ко сну зверя. Ищут берлоги усердно, по многу дней четыре-пять человек — «рано или поздно зверь отдает себя». Уважение и почет тому, кто заметит берлогу и, подняв руку кверху, скажет: «Он здесь!»
— Эта минута очень волнует сердце, и я испытал это множество раз.
Известие о находке берлоги приносят в деревню. И сразу начинаются сборы. Все мужское население, включая стариков и детей, идет на охоту.
— Вам бы интересно это было увидеть, — говорит Счастливый Охотник, — но кое-что я и сейчас могу показать.
На полке, как книги в библиотеке, стоят кассеты. Стив берет нужную.
— Прилетал тут японец, снимал охоту и вот прислал мне подарок…
На улице нудный августовский дождь. И старику приятно показать гостю, как это все бывает тут в октябре. Вся деревня, все мужское ее население, включая стариков и детей, движется к лесу, где обнаружен медведь. Женщины знают, куда собрались мужчины, но с ними ни единым словом об этом — таков ритуал.
«Он здесь!» — говорит теперь уже всем нашедший берлогу… Убитому зверю сразу удаляют глаза, «чтобы не видел неловкого с ним обращения». На большом костре парят мясо. На палочках поджаривают потроха. Чествуют нашедшего берлогу, вспоминают былые охоты, предание, пришедшее из «туманных времен».
Охота на медведя — больше, чем просто охота. Это единение мужчин-атапасков, приобщение к духу природы, посвящение молодежи в таинства лесной жизни…
Выключив телевизор, Счастливый Охотник размышляет о нынешней молодежи деревни, о важности уберечь для нее обычаи старины, понимание ценностей жизни и ее смысла.
Стив Этла считает, что его собственная жизнь протекла счастливо: «Много охотился, много видел, делал людям добро». Сейчас община дает ему подработать заготовкою дров. Кроме того, старик искусно делает лыжи и легкие лодки для охотников на ондатру.
На кресте церкви, которую видно в окошко дома, сидит, нахохлившись, ворон. Я открываю дверь — сфотографировать птицу, и наш разговор со Счастливым Охотником от медведя переходит на ворона. Эта птица у всех на севере почитается божеством. Атапаски тоже считают, что небо, земля и все живое кругом создано вороном. Ворон наблюдает за жизнью каждого человека. «Помолись ворону…» — говорят атапаски, благословляя кого-нибудь на серьезное дело. Церковь… Она есть в Гуслее. И постоянно открыта. Лежит открытой в ней Библия. Атапаски, живущие в этой деревне, — католики.
Но ко всему, что принесли сюда миссионеры, они относятся как к невредной формальности. Душа их отдана богу, именуемому Природой, а ворон — часть этой веры.
У молодежи при знакомстве в школе с наукой, с религиями белых людей лесная древняя вера подвергается испытаниям. На Аляске любят рассказывать случай в одной деревеньке. Мальчик-индеец сказал, вернувшись домой из школы: «Отец, учитель говорит, что люди произошли не от ворона, а от обезьяны». Ответ был строг: «Запомни, белые люди, может быть, произошли и от обезьяны, а мы — от ворона».
Прощание с Гуслеей помечено у меня в книжке восемнадцатым днем августа. К аэродромчику, нас проводить, на японских «тележках» приехали знатные люди деревни, в том числе и Счастливый Охотник. Собаки обнюхивали наш самолет и делали отметки у его колеса. А люди не спеша говорили о том о сем.
Над деревней стелился сизый дымок. Ворон небоязливо сидел на сухой ели. И вдруг все встрепенулись. Над рекою, курсом на юг, с криком летело пять журавлей.
— Долдула, долдула! — заговорили все вдруг, добавляя и еще что-то к этому слову.
Долдула на языке атапасков — журавль.
Эта птица самой первой покидает юконские берега. Ее отлет означает окончание лета. Сентябрь — уже осень, охота на лося. А следом — снег. Вороны будут следить за охотниками, зная, что около человека можно чем-нибудь поживиться.
А долгими зимними вечерами все будут думать о приходе весны. Весну делает высокое солнце.
На солнце можно положиться, оно обязательно будет набирать высоту. И первыми об этом известят вороны. Они будут кружиться, кувыркаться в голубом небе — утверждать нескончаемость жизни. И если ранней весной помолиться ворону, сбудется все, что задумано…
Мы сели в свой самолет. Поднявшись, сделали круг, покачали крыльями провожавшим.
Долдула… А солнце они называют осау. Лето — цабая. И всем управляет ворон.
В этой лесной глухомани среди блесток воды сохраняется девство, из которого выросло все человечество. Все тут просто, даже теперь, при самолетах, пятизарядных ружьях, резиновых мокасинах и лодках с моторами — помолись ворону…
Фото автора.
Деревня называется, как город, — Николаевск. Но дорога, только в нее и ведущая по еловым лесам, нарисована — не заблудишься. Я был в деревеньке два раза — зимой и летом. Зимой — сугробы, чернота леса, лоси, переходящие дорогу перед самой машиной. Летом проселок пылит, пахнет смолой и украшен по сторонам шпалерами иван-чая. Впечатление: едешь где-нибудь около Ленинграда.
Вот и деревня. Среди домов — почти игрушечная церковка с луковицей, прямоугольник школы, тарелка антенны у почты. Дома глядятся иначе, чем в старых русских деревнях, обиты тесом, покрашены — американская технология. Но что-то неуловимо знакомое, наше родное, российское, есть в деревеньке. Валяется бочка рядом с дорогой, перекошен наполовину сломанный забор. У крайнего дома в беспорядке что-то навалено, старый автомобиль ржавеет на видном месте. И это все не от бедности. Деревня в этих лесах, как крепкий здоровый орешек, — у каждого дома автомобиль, а то и два. Не от бедности! Российская привычка к простору, небрежность и беззаботность — «сойдет и так». Вспомнил родное свое село, сотни виденных деревенек. Удивился, если бы увидел тут, в Николаевске, все различенным и подстриженным, как у немецкого или английского дома. Характер! Куда его денешь…
Характер, привычки, уклад бытия человек сохраняет и носит с собой, как черепаха панцирь, даже при обстоятельствах, все размывающих.
Тут же случай особый — староверческая община!
Сотни лет бережно, ревностно сохранялось все, что досталось от предков. Гонимые обстоятельствами люди добрались сюда вот, на самый край света, подверглись искушениям, но остались какими хотели остаться, хотя, быть может, и не во всем.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте, здравствуйте. Откеля будете?.. Из Москвы?.. Вот оно как…
— Кума Анисья! — обращается мой спутник к женщине в ярко вышитом сарафане, ведущей двух девочек в длинных, не фабричного шитья платьицах. — Человек-то издалека, из Москвы…
У Анисьи удивленья нет.
— Штой-то к нам народ зачастил, — отвечает она, с любопытством разглядывая гостя.
Улавливаю во взгляде хорошо знакомую по сибирским староверческим селам настороженность к пришлому…
Конец субботнего дня. Деревня курится банями. Звонит к вечерне церковный колокол. Мужчины встречные бородаты, ребятишки кто в подпоясанных расшитых рубашках, кто в кафтанах до пяток. На мотоцикле сидящего в таком кафтане видеть особенно непривычно. Рыжебородый дьякон проехал к церкви в автомобиле. Старушка вся в черном, опираясь на палку, идет.
Речь кругом русская, хотя, так же как одежда, отличается от того, что слышишь сегодня в нашей деревне.
Гостей в последнее время в Николаевске и правда много. Занесло сюда и киношников из Москвы. То, что было показано у нас по телевидению, многим запомнилось. Но большинство посчитало ярко одетых бородатых людей, говорящих по-русски, потомками тех, кто когда-то открыл Америку и остался тут после ее продажи.
Нет… Судьба у этой деревни иная. Особая. Путь людей сюда необычен, извилист и долог.
Первым, с кем я тут познакомился, был поп. Он в общине — лицо не просто духовное, он лидер во всех житейских делах — первый работник, блюститель нравственности, первый советчик во всем. Руку мне подал среднего роста человек в шляпе, из-под которой на рясу ниспадали рыжеватые волосы.
— Фефелов Кондратий Сазонтьевич. А это матушка Ирина Карповна. И сын — одиннадцатое по счету дите. Наверное, уже последышек? — батюшка весело подмигивает матушке.
Я, признаться, не сразу поверил, что у этих двух еще моложавых людей был такой выводок детворы.
— Одиннадцать, одиннадцать! — повторил Кондратий Сазонтьевич. — А есть семьи, где и двенадцать …
В первую встречу зимой мы снимались около церкви, сходили в школу, отведали матушкиных блинов… Летом я увидел попа сидящим за рычагами бульдозера. Так же ловко он водит грузовичок. Я видел его среди плотников с топором, видел стоящим в рубке рыболовного судна — рыбак, штурман и капитан. Слушал его заутреню.
Он был то в рыжем подранном свитере, то в рясе. Никакой сановитости, прост, приветлив, умен.
— Гляжу на вас с любопытством — мужик, только в рясе.
— Верно, мужик и есть. Попом стал недавно…
Прошлись мы с Кондратием Сазонтьевичем по деревне, сходили на холм, откуда Николаевск выглядит горсткой домов, кинутых в синь еловых лесов. Синева уходит за горизонт. Никаких следов человека, только чистая змейка дороги.
— В 1967 году трое наших приехали сюда оглядеться. И это место облюбовали — уединение для нас подходящее, вода родниковая самотеком вдет. Купили у штата Аляски за четырнадцать тысяч милю земли. И через год застучали тут топоры…
Двадцать лет деревеньке. И триста лет человеческого пути из земель московских, тверских, ярославских, архангельских, вологодских. Нам сейчас легче, чем шесть лет назад, понять, что это был на русской земле раскол. Людям казалось: все рушится-вера, устои жизни, само мироздание. Где правда? Трещина прошла через все слои жизни — бояре, царь, верховные иерархи, крестьяне, служивый люд были вовлечены в противоборство Старой и Новой веры. Противоборство было великим, кончалось нередко тюремной ямой, сожжением. Многие протестанты сами сжигали себя, запираясь в скитах с детьми. Считают, на тех пожарах погибли двадцать тысяч старообрядцев.
Инстинкт жизни, однако, взял верх. От новой веры стали бежать не в огонь, а туда, где можно было от нее сохраниться. Можем представить себе тех беженцев: отцы, матери, дети, старцы пешком лесными тропами уходили с насиженных мест от домов, от земли, от каменных и деревянных церквей. На такое могли решиться лишь сильные и крепкие в вере люди. Прибежище протестанты нашли в Румынии, Турции, Польше. Но большую часть их поглотили сначала северные наши леса, Заволжье, потом Урал и Сибирь. Просторная земля укрыла и приютила добровольных изгнанников. Сколько тысяч их осело в Сибири, никто не знает. Чтобы выжить, им надо было держаться спаянно, вместе. Вера и сохранение уклада жизни этому помогали. В единоборстве с природой, в борьбе за существование выковывался особо стойкий характер. Поныне «кержак» означает крепкого, непреклонного человека. С реки Керженец (приток Волги) дошли к Енисею и даже к Амуру. Из маленьких поселений за многие годы выросли богатые крепкие села. Все у «кержаков» хорошо получалось — умелыми были в лесу и на пашне, за фабричное дело взялись — и тут же общинная спайка, отменное трудолюбие, привычка одоленья препятствий утверждали их в жизни.
Русские миллионеры Рябушинский, Морозов, Гучков — «кержаки»-староверы.
Символами давней драматической ломки-раскола для нас остались патриарх Никон, протопоп Аввакум, боярыня Морозова, царь Петр.
Далеким эхом великого противостояния прозвучала недавно щемящая сердце судьба Лыковых. И эта вот деревенька — немыслимо где, на Аляске! — тоже осколок далеких горячих страстей. Светловолосые голубоглазые мужики, женщины в сарафанах, мальчишки в кафтанах — потомки тех, кто уходил «в леса и на гора» на восток, до Приморья.
Староверы всегда были чувствительны к беспокойству. И при угрозе их самобытному образу жизни они предпочитали «уйти подальше» и так дошли до Амура. И постепенно все устроилось, утряслось, успокоилось, примирилось.
Но на роду, видно, русскому человеку написано переживать великие потрясения. Социальная ломка начала этого века, несравнимая по масштабу с расколом, задевшая вся и всех, не могла не задеть «кержаков». Люди с заимки Лыковых разбрелись по горам. В больших староверческих селах скорбя притихли, смирились и приспособились к неизбежности. Однако не все. Жившие на Амуре с решимостью предков своих от «новой жизни» ушли. Нелегкое дело — бросить обжитое место с пастбищами, пашнями, сенокосами, пасеками, с лесной дичью и рыбными ловами.
Ушли! («Утекли», — сказал Кондратий Сазонтьевич.) Уходили, как встарь, тайно, порознь — одна семья, другая. Кто с лошадью, кто без лошади переправились через Амур. И собрались, «ручейками стеклись» уже в Китае.
Кондратий Сазонтьевич то время не знает. На русской земле он стоял лишь недавно, съездив в Москву. Родился же, как и все старшее поколение нынешних николаевцев, где-то вблизи Харбина. Тут родители его все начинали с нуля — поставили хибарку, скопили денег на лошадь, купили корову… К 45-му году «кержаки» и тут жили уже крепко и основательно. «Сеяли пшеницу, овес, гречиху, просо, бобы. В каждом хозяйстве были три лошади, две-три коровы, овцы, свиньи, разная птица, пчелы…»
И опять ломка! Пришедшая в сорок пятом году наша армия в «кержацкие» села принесла горе. Эту пору Кондратий Сазонтьевич хорошо помнит: «Кулаки! Беглецы! Э, как живут!» Уводили у нас коров, лошадей. Самое страшное — забрали отцов. Незаконно-де границу перешли в двадцатых годах. Всех взрослых мужчин забрали.
Не пощадили даже и стариков. Хозяевами в семьях остались вчерашние подростки. На их плечи легла забота о матерях, о младших братьях и сестрах.
«А в 50-х годах — напасти с другой стороны. В Китае к власти пришли коммунисты. Нам сказали: проживание нежелательно, уезжайте куда хотите». Куда уезжать? Похлопотала Организация Объединенных Наций о «кержаках». Уговорила принять их страны Южной Америки — Аргентину, Бразилию, Парагвай, Чили. Каково было русскому бородачу ехать в какой-то неведомый Парагвай! А что делать? «Приезжали советские агитаторы: давайте домой, поселим на целине. Кое-кто согласился, но очень немногие — хорошо помнили, как уводили отцов…»
И вот опять все брошено — дома, посевы, покосы, пасеки, продана спешно за бесценок китайцам скотина, «с собою — только узлы, баулы, да около каждой матери куча детишек».
В огромной массе переселенцы сбились в Гонконге. Возникли неизбежные в этих делах задержки, неувязки. В громадном перенаселенном городе не было места для бородатых крестьян, привыкших иметь дело с землей и по природе своей трудно переносивших толчею, тесноту, озабоченных судьбой детей и веры. Их все-таки переправили за океан — кого в Аргентину, кого в Парагвай. Большинство же — несколько тысяч — попало в Бразилию. И тут русаки опять же вцепились в землю. Опять пришлось начинать с нуля. «Туго пришлось. Еле кормились. Сеяли рис, просо, бобы, завели овощи. Но рынок был шаткий, терпели убытки. Прибытка хватало только на хлеб… И не было тут зимы! Для русского человека — это помеха».
И пришел час, сбросились в шапку, да, получив еще помощь от толстовского фонда, послали переселенцы ходоков в Вашингтон. И те преуспели, привезли разрешение переселиться в штат Орегон (северо-запад США). И стали семья за семьей уезжать из Бразилии. Собралась в Орегоне большая община. «Тут дело имели уже не с землей. Подрядились работать на мебельной фабрике. Учиться пришлось. Но преуспели. Хозяин фабрики нашими трудами разжился, ходил приговаривал: «Темпо! Темпо!» И мы вздохнули — еды стало вдоволь, обзавелись жильем подходящим».
Но и тут не всем староверам жизнь пришлась по душе. Увидели: дети врастают в чужую жизнь, поддаются влиянию и соблазнам, «вера теряла крепость». Тут и бросили взгляд на Аляску. Может, спасемся там? Послали в дальний край ходоков. Они все разведали. И сразу же друг за дружкой семьи тронулись в путь.
Деревню поставили скоро — за год. Рубили дома, били дорогу, завели огороды и пашню. Шестьдесят семей — четыреста человек сюда собрались. Первым среди них был Кондратий Сазонтьевич с семейством, другие — Фефеловы, Мартишовы, Реутовы, Якушкины. Тут все — родня.
С чего начали, чем живы сейчас на Аляске дальневосточные земледельцы… Начали с раскорчевки тайги. Построили лесопилку. И сразу принялись за дома. Почувствовали: Аляска — это как раз то что надо — «зимы много» и здешней природе нужны люди выносливые, неприхотливые. «Первый год работали по пятнадцать часов. Отрывались только на сон». Обращение к земле показало: растет тут все: ячмень, овес, картофель, горох, вся овощь. Однако кормиться тут лучше не от земли, а от воды. Мужики «покумекали», стали ездить на фабричку, изготовлявшую рыболовные катера. Дело, как в случае с мебелью в Орегоне, требовало уменья. Стали терпеливо учиться. Фабрика местного предпринимателя от притока трудолюбивых людей расцвела. Но ненадолго. Русаки, встав на ноги, рассудили: «А чего нам работать на дядю, когда мы и сами можем лепить корабли!» Сложившись, образовали маленькую компанию. За огородами в Николаевске соорудили крытую верфь. Хозяин бывшего производства разорился, потеряв сразу много рабочих рук. А николаевцы пошли в гору. Суденышки «лепят» или, точнее сказать, «отливают» из стекловолокна и смолы. Я был на верфи, видел остро пахнущий корпус очередного судна и видел потом в рыболовном порту эти невеликих размеров, но годные для плавания в океане суда. Оснастка, отделка (сгодилось мастерство мебельщиков!) — по высшему классу: рубка, камбуз, каюта для сна, холодильник для рыбы. Мотор у катера — шестьсот сил. И навигационная техника — самая современная. Четыре радиостанции: для разговоров с портом, со спасательной службой и специально с домом. Одна из систем позволяет «автопилотом» выходить прямо на поставленный в море буй. Спрос на эти ставшие именоваться русскими катера постоянный — «сколько сделаем, столько и продадим».
Мотор и оснастка, разумеется, покупные. Это все стоит более трети общей цены катера. А за все готовое судно берут николаевцы сто пятьдесят тысяч долларов. Делают в год тринадцать — пятнадцать посудин. И всего на Аляске ловят рыбу более сотни николаевских катеров.
Доходное дело — их строить. Однако, приглядевшись как следует к жизни, амурские мужики поняли: еще более доходное дело — ходить за рыбой. Дело, правда, как и в пашне, требует навыка, знаний: надо быть мореходом, надо рыбу выследить и поймать. Стали учиться, помогая друг другу. И дело пошло не хуже, чем у самых опытных рыбаков, промышляющих в этом краю.
Появилось даже некое превосходство, американцев называют насмешливо — шоколадниками.
На промысел ходят далеко в океан, аж до самой Японии. Ловят лососей и палтуса. Выход в море (четыре дня хода, день — лова) может дать сразу восемнадцать — двадцать тысяч долларов. Игра стоит свеч. Правда, можно и пролететь, прогореть: в рыболовстве не последнее дело — удача.
Но уже много построенных катеров куплено самими николаевцами. Я их видел в рыболовном порту, по названиям отличал: «Русак», «Орел», «Гусь», «Волга», «Кавказ»…
Доходы сейчас же сказались на образе жизни. Лошадей, скотину и огороды забросили, даже кур перестали держать. В каждом доме автомобиль, а то и два. Садится Акулина или Аксинья в своем староверческом сарафане за руль (все научились водить машины!) и едет в прибрежный Хомер, покупает там все, что надо для стола и хозяйства.
Поначалу, разбогатев, обзавелись тут стиральными машинами, а сейчас побросали — возят белье в город, в прачечную.
Все в этой деревне, в этой общине держится на прилежном труде. Женщины, как наседки, — с детьми, мужики — постоянно в делах. К труду, к возможности заработать приучают с малого возраста. Двое мальчишек при мне помогали попу класть на сарай кровлю — подавали рейки, молоток, гвозди. Расчет был тут же, на месте, — по три доллара на нос. Ребятишки, когда я стал их расспрашивать, часто ли зарабатывают, похвалились: «ходили недавно за рыбой». Мыли мальчишки на судне посуду, готовили наживку для переметов. «Во!» — сказал младший и достал из кармана три зеленые десятки.
— Сиротой растет, с бабкой. Уж сам себе голова. Уже почти что банкир, — погладил мальчишку по голове Кондратий Сазонтьевич.
Поближе с житьем-бытьем николаевцев я познакомился в доме Калугиных. День был воскресный. Все были в сборе. Накрыт был стол. По дому плыли запахи праздничных яств, приготовленных в русской печи. И я увидел сидевших рядком веселых, говорливых наследников рода Калугиных. В семье двенадцать детей.
Старшему — около тридцати, младшему — одиннадцать. Имена: Анна, Улита, Люба, Стахея, Алексей, Марина, Корвелий, Давид, Маврикий, Анисим, Олимпиада и самый младший, общий любимец, веселый веснушчатый Поликуша, повзрослому — Поликарп.
Борщ, яичница, курица, блины со сметаной, бананы, персики, груши, графинчик с наливкой стояли на столе, как на званом банкете. Готовилось это не для гостей. Мы с переводчиком заглянули сюда невзначай. Обычный воскресный стол.
— Знавали и худшие времена?
— Ох, знавали, Василь Михалыч, знавали, — вздохнула хозяйка Соломия Григорьевна. — Хлебную корку, как конфетку, сосали, рыбные головы на пристани подбирали.
Хозяйка дома одета в просторный зеленого цвета праздничный сарафан. Муж, Анисим Стафеевич, сел за стол в вышитой красной рубахе.
Телом глава семейства крупен, в бороде уже седина, высокий лоб увеличен еще и лысиной. Говорит несколько резковато, и Соломия, видимо, по привычке смягчает суждения мужа. Обоим за пятьдесят. Поженились двадцати лет в Бразилии. И тяжкий путь общины от Приморья сюда, на Аляску, это и путь Калугиных. Их родители на Амуре жили в деревне Каменка. В Китае деревенька называлась Романовка. О том, что было в Романовке в сорок пятом, Анисим говорит одним словом: «Злодейство!» Соломия, на глазах у которой уводили корову, вспоминает, как убивалась мать: «Шестеро их, поглядите! Отца забрали и теперь на голод их обрекаете». Может быть, из-за мягкого, всепрощающего характера, может, не желая гостя задеть, она поправляет сужденья Анисима:
— Разные были люди. Было злодейство. А было и милосердие.
Сюда, на Аляску, Калугины прибыли с шестью ребятишками.
— Восемь месяцев жили в палатке, пока рубили избу. Снег выпал. Сердце заходится, как вспомнишь, что пережили…
Кормил семью Анисим плотницким делом. Работа эта нужна Аляске везде — хорошему плотнику платят тридцать долларов в час. И семья быстро поднялась на ноги — стали помогать подраставшие дети. Дом Калугиных не лучше, но и не хуже других. Анисим провел меня по комнатам с сундуками и зеркалами, по сеням и кладовкам, где стояли соленья, варенья, ящики с лимонадом, грушами и бананами. Соломия Григорьевна с гордостью показала свой огород — единственный в деревне, где растет все, что может тут расти.
«Привыкла к земле, не могу без этой радости обходиться». Держат Калугины и корову — «Свое молоко с покупным не сравнишь». По семейной раскладке — каждому свое дело — корова на попеченье дочери, двадцатилетней Марины. Для ребятишек — «чтобы не отвыкали» — держат Калугины лошадь, кажется, единственную теперь в деревне, и с теми же воспитательными целями завели трактор. Держат в доме винтовку и два пистолета. Это обычай аляскинской жизни, а в Николаевске обычаем не сошли нужным пренебрегать. С оружием возятся старшие сыновья. Анисим, промышлявший ранее зверя, тут к охоте поохладел, разве что ради мяса застрелит одного-двух лосей — «они тут рядом, даже в огород забредают».
— Живем теперь — грех пожаловаться: двенадцать детей и четыре автомобиля!
Эту фразу Анисим с шутливой гордостью произносит, как я почувствовал, не в первый раз. Что ж, законная гордость. В ней все — мужское достоинство и отвага не склонившего головы перед жизнью — непростое дело растить, приобщать к жизни такую ораву. А четыре автомобиля, трактор, мопеды, велосипеды — это лишь часть жизненного достатка семьи Калугиных. Главное приобретение сделано недавно.
Не оставляя плотницкого дела, решил Анисим Стафеевич по примеру общинников обзавестись судном. Зажиток для этого был. С некоторым риском занял еще двадцать пять тысяч. Купил. И тут же обновил покупку — сходил на первый промысел. И сразу удачно. За один раз поймали палтуса столько, что сразу «долг целиком — с шеи долой».
В воскресенье после полудня вся рыбацкая братия Николаевска решила устроить пикник на воде. Я был на него приглашен и мог наблюдать, как «Волга», «Кавказ», «Гусь» и «Русак», маневрируя в гуще лодок и кораблей, уходили из порта. На одном судне в рясе капитаном стоял Кондратий Сазонтьевич Фефелов. Другим правил дьякон, тоже Фефелов, Павел Степанович.
Анисим Стафеевич с сыном показывали мне новое судно. «Управлять можно с четырех точек: хочешь — с мостика, хочешь — с кухни… На эту кнопку нажал — пойдет прямо на буй, будь он даже около Алеутской гряды. Тут нажал — тотчас Соломия из дома откликается». Показали мне снасть — девятимильный шнур-перемет с тремя тысячами крючков. Рассказали, сколько часов уходит на оснастку крючков наживкой, сколько рыбы вмещает трюм-холодильник.
— А что сейчас дальняя Каменка и Романовка?
— Не знаю. А хотелось бы поглядеть…
Один из сыновей Калугиных недавно летал с туристской группой в Москву. Вернувшись, много рассказывал интересного. И, видимо, вспоминая этот рассказ, Анисим спросил:
— С едой в Москве плохо?
Я рассказал.
— Да-а… — сказал старовер, вкладывая в это «да-а» много всякого смысла.
Соломия Григорьевна расстелила на палубе скатерть к обеду. Сыновья Калугиных палили из скорострельной винтовки по банке кока-колы, брошенной в воду. А отец наслаждался управлением катером. Я залюбовался, наблюдая его стоящим на мостике. Встречный вечер облепил по телу его рубаху, снес в сторону бороду, руки плотника летали на рулевом колесе.
— Соломия! — крикнул он сверху. — Иди покрути…
— Да ну тебя, не бабье дело…
— Тятя, дай мне! — завизжал Поликарп…
Поликарп родился тут, на Аляске. Для этого старовера, говорящего по-английски, прошлое отца с матерью — как вспученный водяной след бегущего по волнам катера.
Не хлебом единым… Старинное это правило жизни всегда в общине блюлось. Духовное тесно переплеталось с житейским, давало силы все одолеть, превозмочь, утвердиться среди суровой природы, не поддаться соблазнам в человеческой гуще. Что сохранилось от старой веры, а что пообтесано, вымыто жизнью?
Сохранился язык. Он, конечно, не допетровских времен, однако не обескровлен нивелировкой теле- и радиоящиков. Слышишь много нами забытых слов в сочетании с неизбежными вкраплениями из английского. Звучит это часто очень забавно. Едем, например, с матушкой Ириной Карповной на автомобиле. Около дома замужней дочери она пожелала говорить с нею по радиотелефону.
— Ну как вы там, небось, ишо глаза не продрали… Куды, куды? По ягоды? Ну о’кей!
Слово «миля» матушка произносит на русско-английский манер — «майлы». Слово «лось» (по-сибирски «сохатый») тут почему-то забыто. В ходу английское «мусс». «Этим годом две муссы убил — гора мяса», — хвалился Анисим.
Взрослым с трудом дается английский. «Бабы на автомобиль сели, крутят вовсю, а балакают по-здешнему туго». Молодежь по-английски и читает, и говорит. В школе преподавание — на английском, учителя — американцы. Уроки русского ведет «своя» учительница, выросшая в Николаевске. Дома разговор — только по-русски. Но жизнь густо сеет в родной язык много новых понятий и слов. И все же сохранение языка — первая заповедь. Вернувшегося из Москвы сына Анисим спросил: «Ну как там тебя понимали, немтырем не был?» «Нет, папаня, все было о’кей!».
В доме многое по старинке. Во дворе — обязательно баня. В красном углу — иконы (телевизоров нет), русская печь. Но еда почти уже вся не домашняя, лишь хлеб пекут сами, остальное — из городских магазинов.
Жизнь показала: Аляска не может служить убежищем, каким были леса в Сибири для дедов и прадедов-староверов. От чего недавно бежали из Орегона, обрели тут, на Аляске. Глухая замкнутость невозможна — жизнь подпирает со всех сторон. И молодые почти в открытую тяготятся строгостью старших. Все чаще мальчишки предпочитают куртки кафтанам — в них удобней носиться на мотоциклах. Чувствуется: охотно надели бы вместо расшитых рубашек пестрые майки. Один сорвиголова распахнул передо мной материнский наряд — гляди! Под рубашкой — запретный плод — майка с какими-то буквами и портретом героя из комиксов. Много других соблазнов для молодых, и на каждом шагу — кино, телевизор в школе, журналы, книги, видеофильмы.
Открытие новой школы в 1983 году встречено взрослыми настороженно. Государственная школа великолепна, как и всюду в Америке. В ней просторные, хорошо оборудованные классы, лаборатории, гимнастический зал, компьютеры.
Старики нюхом чуяли — это угроза всему и вся. Но куда деться? Ограничились тем, что ночью, перед началом занятий, рассовали по щелям записки: «Пусть никакое зло не войдет в эти двери». Компьютеры сначала категорически запретили — «в них дьявол», потом махнули рукой.
Договорились только с директором: «Половое просвещение, пожалуйста, не ведите. И не внушайте, будто люди на Луне были».
Случались бунты молодых — уходили вон из общины.
— Но все кончали, как правило, плохо, — сказал в беседе священник. — Община взыскает, но она и поддержит.
— И все же удержать в дедовских шорах общину трудно. Во избежание соблазнов поощряются ранние браки — для ребят довольно семнадцати лет, для девушек — пятнадцати, даже тринадцати.
Расчет: заботы о доме и детях остепенят. Но и женитьба-замужество — тоже проблемы.
Близкородственные браки ведут к вырождению. Староверы всегда это знали. Но где отыскать жениха или невесту? Ищут пару по переписке, засылают сватов в Орегон, в общины, не уехавшие из Бразилии, Парагвая. Калугины старшую дочь просватали аж в Австралию. На выданье вторая — Марина. С любопытством наблюдал я вспышку семейного интереса к Андрею, моему переводчику. Русак, здешний, американский.
Не важно, что безбородый, главное — неженатый. Марина моментально надела лучший свой сарафан, лакированную обувку, мать с отцом за столом ласково двигали гостю блюдо за блюдом.
Смущенный Андрей намекнуть догадался, что есть причины ему на Аляске не оставаться.
Меняются нравы в общине. В «ангаре», где делают катера, висят отнюдь не иконы — листы из «Плейбоя».
— Терпите? — кивнул я провожавшему меня дьяку Павлу Фефелову.
— A-а, ничего, грех небольшой. В церкви замолят.
Либерализм этот в деревне утверждался не без борьбы. В начале 80-х община бурлила, обсуждая, дать послабление или, памятуя заветы дедов, строго держаться старых обычаев.
«Строгость сейчас блюсти уже невозможно. Уйти дальше… Куда же? Дальше — только белые медведи», — сказал Кондратий Сазонтьевич Фефелов, словом и делом которого тут дорожат. И чтобы не унесло беспоповцев куда-то дальше, уехал Кондратий в сопровождении верных людей в Румынию — просить старообрядческого патриарха рукоположения в священники.
Патриарх Кондратия благословил. Вернулся он на Аляску, в деревню, уже в рясе. И немедля распорядился возводить церковь. Воцарявшийся было холодный мир этим взорвался. Образовались тут свои либералы и консерваторы.
«До чего докатились — поп, церковь! Вы ж коммунисты!» Выстроенная церковь как-то ночью сгорела. «Либералы» приступили к строительству новой. А «консерваторы» плюнули и решили выделиться из общины — разбрелись по маленьким деревенькам, туда, где поглубже. Из шестидесяти двадцать семей уехало. Произошел маленький новый раскол.
Я говорил с несколькими из уехавших. Где, по-ихнему, лучше живут — в Николаевске или «на выселках»? «У них каша погуще, а вера крепче у нас» — таков был ответ. Я сказал об этом отцу Кондратию. Он улыбнулся: «Каждый говорит как разумеет».
В день отъезда из Николаевска утром мы проснулись с Андреем от колокольного звона.
Вспомнили: в церкви должны быть крестины. И поспешили посмотреть это таинство.
Церковь была пустой. Три старушки и мать новорожденного — крупная, тучная женщина — стояли близко у входа. Крестный отец — мальчонка тринадцати лет — держал на руках белый, оглашавший церковь криками сверток. Поп с дьяконом скороговоркой приобщали новорожденного к вере. «Младенец Маврикий, отрекаешься ли ты от сатаны?» — спрашивал отец Кондратий. «Отрекаюсь!» — отвечал за младенца крестный. Рядом стояли два братца новорожденного — крепкие, как боровички, карапузы. Они так сладко зевали, что даже поп улыбнулся, крестом осенил недоспавших свидетелей приобщения брата к жизни.
— Ну вот и все. Все честь по чести. Голосист малый. Хорошим рыбаком или плотником будет.
— А если в космонавты захочет? — сказал я Кондратию Сазонтьевичу, закончившему обряд.
— На все воля Божья. Все им предначертано.
И мы присели на скамейке у церкви, закончив наши беседы о великом пути общины сюда, на Аляску.
Гляжу на карту, очень подробную карту Аляски, деревни Николаевск нет и на ней — мала деревенька. Я вычислил ее место и поставил кружок. Интересно было там побывать. И много я передумал сейчас, сидя в подмосковной избе над этим писанием. Люди одного с нами корня.
Какую жизнь осилили! Сколько всего вынесли, претерпели! И не сломились. Сколько раз начинали с нуля, с пепелища, и побеждали.
Не забуду умного, работящего попа-мужика Кондратия Фефелова. Стоит — богатырь и телом, и духом. С навыком землепашца, вооруженный лишь трудолюбием, родным языком, молитвой и здравым смыслом — на бога надейся, а сам не плошай, не потерялся он в жизни, не сгинул на фантастически длинной дороге. Крестьянин — плотник — рыбак, он крепко стоит на ногах и приготовил к жизни — шутка сказать — двенадцать детей! «Руки не были связаны, сил не жалел, и совесть чиста», — сказал он о прожитом. Пример для нас и укор — это жизнь обыкновенного русского человека. Поклонимся ему из нашего далека.
Фото автора.
Речь пойдет о Джеке Лондоне.
Наше представление об Аляске с юности связано с этим именем. Большинство знает об этом далеком крае лишь то, что было рассказано Лондоном. Рассказано так ярко и впечатляюще, что некоторые символы повествования хранятся в памяти уже нескольких поколений.
Речка Клондайк, река Юкон, Сороковая Миля, ручей Эльдорадо, городок золотоискателей Доусон, клички и имена: Белый Клык, Ситка Чарли, образы: Белое Безмолвие… Я прочел «аляскинского» Джека Лондона рано. Мне кажется, родившись, я уже знал его знаменитых героев. И когда появилась возможность путешествия по Аляске, достал с полки Лондона.
Признаюсь, к чтению приступил с некоторой тревогой. Романтика юности сделала его любимым писателем. А вдруг теперь, взрослый человек, я обнаружу лишь «чтение для юношества»? Начал читать… И не мог оторваться. Нет, никакого разочарования. Первоклассный писатель!
Читая Лондона, я ползал по карте, отыскивая упомянутые им географические названия, и грустно вздыхал — все описанные события происходили в районе Аляски, ныне принадлежащей Канаде. И вдруг неожиданный подарок. Мой друг, сенатор Аляски Джон Бинклей, услышав о популярности Лондона в нашей стране и моем страстном желании побывать на Клондайке, сказал:
— Мы слетаем туда!
— Но ведь это Канада…
— Слетаем…
Полет из Фэрбанкса длился менее двух часов. Сначала держались курса вверх по течению Тананы, реки, не единожды Лондоном упомянутой.
Расставшись с Тананой, пересекаем границу Канады и летим чуть севернее, к Юкону, который нас приведет в Доусон. Еловые леса, прошитые сверкающими нитями ручейков, проплывают внизу. И вот он, Юкон. Молочно-белый, в лесной синеве в отличие от Тананы течет он единым глубоким руслом, пустынный и нелюдимый.
Летим, повторяя изгибы реки. И вот Джон уже пишет в воздухе пальцем: «Сороковая Миля!» Сороковая Миля… Джон делает круг, чтобы я лучше мог рассмотреть и снять местечко на Юконе, где во время золотой лихорадки был лагерь, Лондон в него заглядывал и донес до нас страсти, кипевшие тут без малого сто лет назад.
Отсюда до Доусона уже рукой подать. Летим по течению Юкона, наблюдая сверху сумрачные его берега, острова, идущие друг за другом, как баржи. Судов никаких, даже лодок не видно…
Доусон показался россыпью низких домиков у подножия холма, как раз в том месте, где Юкон принимает воды Клондайка. Сверху хорошо видно: Клондайк — серебристый шнурок, Юкон — широкая синеватая лента.
Аэродромчик за городом, как раз у Клондайка. Пограничный пункт. Не строгий. Американцы летают тут как у себя дома. Но у меня визы в Канаду нет. Джон объясняет женщине-пограничнику ситуацию. Она улыбаться мне не спешит. Звонит по телефону в Оттаву. И минут через десять я слышу за перегородкой желанный звук штемпеля по моему паспорту…
О Доусоне, столице золотой лихорадки, будет рассказ особый. Городок на Юконе медленно умирал после стихших страстей. Но недавно он вновь начал расти. И бурно, благодаря интересу туристов к этому месту.
Джек Лондон видел бревенчатый и палаточный Доусон, наполненный золотоискателями, торговцами, авантюристами, проститутками, искателями приключений и впечатлений. Сам он относился к последним — жадно впитывал атмосферу своеобразной, терпкой, лихорадочной жизни, подрабатывая тем, что ловил для лесопилки проплывавшие по реке бревна. Золото он не добыл. Карманы его были пусты. Но, как пишут его биографы, в барах и публичных домах Джека принимали, не требуя денег. В барах — за то, что он внимательно слушал рассказчиков, жаждавших излить пережитое первому встречному, в других местах Джек сам занимал слушателей мастерскими рассказами — «с этим парнем не соскучишься!».
В июне 1898 года, покидая эти места, Джек записал: «Мы обернулись… окинуть взглядом Доусон, населенный комарами, собаками и золотоискателями». Один год прожил он на Аляске, но этот год определил всю будущую его жизнь.
С чем же он прибыл сюда и что увозил?
В 1897-м Джеку Лондону шел двадцать второй год. За плечами было голодное детство, о котором внебрачный сын учительницы музыки и астролога Чани говорил, что «детства у него не было». Родной отец его не признал. Фамилию Лондон Джек получил от отчима Джона Лондона. Трудиться он начал с десяти лет, сначала как продавец газет (поднимался для этого в три часа утра), был потом браконьером — промышлял устриц в запретных местах, и борцом с браконьерами — ловцами рыбы. Работал «за доллар в день» — возил тачку с углем на электростанции, стирал и гладил белье, работал на джутовой фабрике.
К двадцати годам Джек узнал безработицу, бродяжничал по стране в товарных вагонах — ночевал, случалось, без одеяла на куче угля, еду варил в консервной банке на железнодорожных путях. Но это не был опустившийся люмпен без будущего. Привыкший с детства поглощать книги, он и теперь старался с ними не расставаться. И постепенно почувствовал внутренний зов к писательству. Все, что успел пережить, уже бродило в нем, но еще не созрело. Между тем необходимость зарабатывать хотя бы доллар в день совершенно его изнуряла и истощала. Он подумывал даже о самоубийстве, чувствовал: загнан жизнью в тупик. Но что делать? Ответ дала судьба. В газетах он прочел: на Аляске найдено золото и туда устремились искатели счастья. Джек не медля решает влиться в этот поток.
Лихорадке желания быстро разбогатеть поддались тысячи старых и молодых людей. В Сан-Франциско расцвела торговля снаряжением и инструментами для искателей счастья.
Не удержался от соблазна шестидесятилетний муж сестры Джека. Сама сестра поверила в удачу двух дорогих для нее людей — за тысячу долларов заложила дом, еще пятьсот взяла из сбережений.
И вот муж ее Шепард и Джек покупают топоры, лопаты, кирки, запасаются инструментами для строительства лодок и нарт, покупают меховую одежду, теплое фланелевое белье, готовят по триста пятьдесят килограммов провианта на каждого. Это было стандартное снаряжение золотоискателей. Но у Джека был еще и добавочный груз — записные книжки, карандаши, книги. Любопытно, что же он с собой взял? «Капитал» Маркса, «Происхождение видов» Дарвина, «Философия стиля» Спенсера, «Потерянный рай» Милтона… Отправляясь за золотом, молодой искатель судьбы уже чувствовал себя писателем, понимал: Аляска подарит ему для этого что-то важное.
Путь на Клондайк начинался в Сан-Франциско погрузкой на пароход. Судно шло вдоль побережья на север, в лабиринте аляскинских островов и проливов, достигало конечной точки — Скэгвея. Тут морской путь кончался. И далее до Клондайка надо было добираться где посуху, где озерной водою и потом уже верхним течением Юкона…
В Доусоне мэр города Питер Дженкинс подарил мне книгу с полтысячей фотографий, сделанных во время золотой лихорадки. Путь на Клондайк был великим испытанием для дерзнувших его одолеть. Подъем с грузами по горам, путь по озерам на лодках и на плотах, рискованный спуск по верхнему, кипящему на порогах Юкону. Путь немаленький — семьсот километров!
Многие помнят, наверное, рассказ Лондона «Тысяча дюжин», рассказ о том, как неистовый, одержимый наживой Дэвид Расмунсен решил этим путем переправить тысячу дюжин яиц, чтобы в Доусоне продать их «не дешевле пяти долларов за дюжину». Вы помните, какую цену заплатил торговец, достигший столицы золота со своим хрупким грузом. Джек Лондон, одолевший сам этот путь, со знанием дела описал все, что на нем человека подстерегало.
В книге фотографий мы видим людей, идущих с вьюками на спине, видим запряженных в нарты собак, видим лодки в пенных потоках, перевернутые ветром плоты на озерах. Павшие лошади, изнемогшие собаки, кресты одиноких могил и целые кладбища на пути. Лишь очень сильные, неистовые люди могли этот путь одолеть. Многие, очень многие сдавались, поворачивали назад уже в самом начале, у знаменитого Чилкутского перевала. Тут, от подножия до верхней точки, надо было пройти по очень крутому подъему около десяти километров. Снимок Чилкутского перевала стал символом золотой лихорадки.
Бесконечная цепочка людей (тысячи!) с грузом в затылок друг другу поднимаются в гору.
Люди с деньгами нанимали индейцев-носилыциков. Джек со своим компаньоном таких расходов позволить себе не могли. Но подняться на гору смог только Джек, спутник вышел из игры сразу, купив обратный билет в Сан-Франциско. А Джек не просто осилил подъем. Заметный, во фланелевой красной рубахе, обгоняя индейцев, он переваливал через гору, частями переносил кладь. Каждый переход отнимал день. Понадобилось девяносто (!) дней, чтобы переправить свой груз только через этот всеми проклинаемый перевал. Джек справился с этой работой. Биограф Лондона замечает: «Ни одна написанная им книга не доставила Джеку большего удовольствия, чем тот факт, что он, выйдя вместе с индейцами-носилыциками, многих оставил позади, хотя его груз был так же тяжел, как у любого из них». Сказались здоровье, неприхотливость, жизненная закалка много перенесшего двадцатидвухлетнего человека.
Между тем Аляска громоздила перед идущими все новые трудности — золото у земли всегда спрятано в малодоступных местах. Путь на Клондайк шел теперь по воде. Но и тут повсюду были свои «Чилкутские перевалы». В верховьях Юкона у порогов под названием Белая Лошадь берег облеплен был лодками, на берегу возбужденно гудели тысячи людей. Пути дальше не было. Все лодки, рискнувшие соскользнуть в водоворот, шли ко дну вместе с грузами и людьми. Идти в обход? Тянуть груженые лодки по суше, теряя многие дни? Нет, надо спешить!
Все лихорадочно спешили на этом пути. Но мало кто имел опыт движения по воде. Джек имел и, сделав разведку, предложил компаньонам рискнуть. Тысячи людей следили, как лодку с сидевшим на корме парнем швыряло в белом водовороте. Но чудо — она была невредимой и ткнулась о берег. Джек был героем в этой азартной игре со смертью. Посыпались предложения: «Проведи нас!» Джек назначил цену: двадцать пять долларов. И за несколько дней заработал для своей группы три тысячи. Мог бы больше. Но надо было спешить…
До ледостава на Клондайк Джек с товарищами добраться не смог. В устье впадающей в Юкон речки Стюарт, в семидесяти двух милях от Доусона, было решено зимовать.
Вспоминая героев лондоновских книг, самого рассказчика мы должны поставить в их ряд. Будущий писатель выдержал здесь экзамен на право говорить о мужестве человека, испытав сам, что значит быть мужественным в этих краях.
«Не осталось ли чего-нибудь от лагеря на семьдесят второй миле?» — спросил я в нынешнем Доусоне. «Нет, все поглотили время и лес. Одну из избушек сам Джек с товарищами по весне разобрал, сделал плот и приплыл сюда по весеннему половодью. Это было вполне в его духе».
Много ли можно узнать, прожив зиму в лесной избушке? Северные рассказы Джека Лондона, ставшие классикой литературы, отвечают на этот вопрос. В лагере на семьдесят второй миле зимовало человек пятьдесят — семьдесят. Свое золото Джек копал в этом лагере.
Север обнажает человеческую сущность, очищая все, как луковицу от шелухи. Все тут становится на виду — мужество, слабость, благородство и подлость. Джек наблюдал за людьми и жадно их слушал. Его избушка была самым притягательным местом, где спорили, веселились, строили планы, но главное — рассказывали. Искатели приключений, бедняки, желавшие быстро разбогатеть, профессор, врач, судья, инженер, моряк, плотник, полицейские, торговцы, авантюристы, погонщики собак-люди со всего света, закаленные севером, и еще наивные новички — чечако…
Для Джека это была самая богатая из всех золотых жил Аляски. Он принимал участие в общей лихорадочной игре, даже сам обнаружил золотоносный ручей, по ошибке приняв чешуйки слюды за металл. Он не огорчился, когда прибежавшие столбить участки более опытные его товарищи, обнаружив ошибку, подняли приятеля на смех. Не огорчился потому, что еще в самом начале пути на Аляску признался товарищу, что едет не рыться в песке, а собирать материал для книг. «Творческая командировка» — можем мы улыбнуться сегодня.
Джек обладал цепкой от природы, молодой, тренированной памятью, и она вместила фантастически много. Но еще не подавший голос писатель хорошо знал закон: «У путешественника памяти нет — записывай!» Он заносил в книжки карандашом — «чернила могут быть смыты» — услышанные истории, штрихи характеров, имена, словечки, портреты. Читая Лондона, мы видим его спутников как живых. Двадцатидвухлетний чечако севера их обессмертил. И одним из героев его стала сама Аляска.
Мороз, Холод, Белое Безмолвие — эти слова Джек пишет с прописной буквы. Углубляясь в повествование, мы почти физически чувствуем дыхание севера — блеск снега под низким солнцем, безмолвие белых равнин, ночные всполохи полярного неба, скрип нарт, визг уставших, голодных собак, притягательную силу костра на морозе, затерянность человека в леденящих душу и сердце диких пространствах… Аляска у Лондона преимущественно зимняя. Неудивительно! Сибиряки, приплывавшие на Аляску с Камчатки, как должное принимали и снег, и мороз, и бесконечность зимы. Лондон же был южанин, калифорниец, да и время его пребывания на Аляске было практически одной очень длинной зимой. И вызов этого края он принял, вспоминал об аляскинском годе как самом лучшем из прожитых лет.
Джек хорошо понял, как должен вести себя человек в суровых условиях севера, где подмоченные спички означают конец путешествия и самой жизни, где идущий по тропе должен подумать о собаках, а потом уже о себе, где в хижине, покидая ее, оставляют дрова и спички для тех, кто случайно может сюда заглянуть уже обессиленным.
Читая Лондона, получаешь о зимней Аляске множество сведений, но не справочных, а сплетенных в страстный, правдивый рассказ. Исподволь узнаешь, какая одежда тут лучше подходит, какая толщина снега и льда на Юконе, сколько миль могут бежать собаки без отдыха, как нужно выследить лося, как удержать тепло у костра, переночевать, зарывшись в снег… Сам он был специалистом по части путевой жизни.
«Он умел разжечь костер во время метели, состряпать чудесные лепешки, вкусно поджарить бекон, так натянуть палатку, что в ней тепло было спать и при тридцатиградусном морозе… Неизменно приветливый, Джек никогда не падал духом, всегда был надежным товарищем».
Один год пробыл созревающий писатель на покорившей его Аляске. Девятнадцать последних дней пришлись на одиссею в открытой лодке по Юкону — три тысячи километров от Доусона до устья великой реки…
Биограф Лондона пишет: «Он приехал домой без гроша в кармане. И все-таки он, не добыв на Аляске и унции золота, заработал на золотой лихорадке больше, чем любой старожил, застолбивший участок на золотоносном ручье Бонанза».
Урожай впечатлений был собран огромный, зерно на мельнице размышлений было тщательно перетерто. Дело за малым — надо сесть и писать. Джек принялся за работу, уверенный в своих силах. Но журналы не спешили признать аляскинских героев никому не ведомого писателя. Когда первый рассказ («За тех, кто в пути») был напечатан, автору пришлось занять десять центов, чтобы купить журнал. Восхождение к писательству было похоже на одоление Чилкутского перевала. Он осилил этот подъем.
Признание пришло быстро: «новое слово в литературе», «еще одно открытие Аляски», «рассказы, исполненные огня и чувства», «Джек Лондон — это колосс на равнине жизни». Пришли деньги и слава. Но жажда радости жизни у этого человека была сплетена с жаждой творчества.
Работал он непрерывно, иногда по девятнадцать часов в сутки. За шестнадцать лет создал сорок четыре книги! Такие жизни — Джек Лондон пример не единственный — это свечи, горящие с двух концов. К сорока годам Джек Лондон почувствовал себя опустошенным. Написанное уже не удовлетворяло ни издателей, ни его самого. Тогда он вспомнил опять об Аляске, и на мгновение вспыхнула прежняя сила его таланта, возмужавшего на Клондайке. Рассказ «Как аргонавты в старину» был последней его удачей.
У нас на Колыме кто-то из путешественников именем Лондона окрестил озеро. На аляскинской карте ничего подобного я не нашел. Но в Доусоне, разглядывая путеводитель по городу, я обнаружил стрелочку с надписью: «Хижина Джека Лондона»… И вот мы стоим перед ней — бревенчатый сруб, рядом амбарчик на высоких столбах — символ старой Аляски. И тут же музей: главным образом снимки времен золотой лихорадки и рассказ о поиске хижины Джека.
Всем этим хозяйством владеет Дик Норт, аляскинский журналист, отыскавший хижину Лондона. Изучая время золотой лихорадки, журналист услышал, что еще в 1936 году двое местных людей, погонщик собак и охотник, на ручье Гендерсона (район семьдесят второй мили на Юконе) обнаружили хижину с примечательной надписью карандашом на бревне: «Джек Лондон»… и еще что-то.
К 1965 году охотник и по гонщик собак уже умерли. Но ручей Гендерсона тек, как и прежде. Норт с приятелем на собаках стали разыскивать хижину. И нашли! Поросшая мхом, укрытая лесом бревенчатая избушка сохранила следы искателей золота на ручье: железная печка, лопата, надпись у входа «Оставь немного дров для того, кто придет после тебя».
Но, конечно, другая надпись интересовала Дика и его спутника. Она была на месте, на затесе бревна над нарами: «Джек Лондон — писатель и золотоискатель».
Дик Норт написал книгу об этой находке. В ней подробности поисков, экспертиза надписи, рассказ о находке в архиве заявки, из которой следует, что 16 октября 1897 года Джек Лондон застолбил на ручье Гендерсона золотоносный участок.
«Хижину Джек вряд ли строил, но жил в ней какое-то время. Я могу представить его лежащим на нарах. Приятель ставит на сработанный топором стол бобы со свининой, потрескивают дрова в печке, коптит керосиновая лампа. Джек отрывается от записной книжки и чертит карандашом на бревне драгоценные для нас несколько слов». В книге Дик рассказывает, как разобрали избушку, как на собаках зимой перевезли бревна к Юкону, как сплавляли их в половодье.
На избушку претендовали и Америка, и Канада. Спор разрешился своеобразно: бревна поровну поделили и, добавив к ним свежих, по обмерам и фотоснимкам построили сразу две хижины — на родине Лондона, в Окленде, и тут, в Доусоне.
Дик Норт журналистику бросил. Музей его кормит надежней газеты. Кроме платы за вход, посетитель оставляет тут деньги за книги Лондона и Дика Норта, покупает значки, сувениры.
Из экспонатов музея главная ценность — снимок Джека, сделанный тут, на Аляске, во время золотой лихорадки.
Среди бородачей в шляпах с непокрытой головою стоит молодой человек, почти подросток. Биографы, ссылаясь на тех, кто был спутником Джека на Юконе, пишут: «Он выглядел старше своих двадцати двух лет». Снимок говорит об обратном — почти мальчик. Но это уже половина прожитой жизни.
Умер Лондон сорока лет.
Фото автора и из архива
* * *
Редактор
Редактор-составитель
Дизайн-макет
Корректоры
Верстка
Издательский дом «Комсомольская правда».
125993, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23.
Адрес для писем: kollekt@kp.ru
© ИД «Комсомольская правда», 2014 год.
Подписано в печать 25.12.2014.
Формат издания 60x84/8. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 10. Заказ № 107639.
Отпечатано в типографии «PNB Print», Латвия