«Собакин, Михалков, Войнович, Данелия, Горбачев – вот они, архитекторы моей жизни. Я, конечно, и сама тоже внесла свой вклад, а именно – труд. Я написала двадцать томов, и за меня это никто не мог бы сделать. И тем не менее: литературный талант очень трудно обнаружить. Талант певца или художника – запросто. Человек поет или рисует – сразу заметно. А писать… Все умеют писать, всеобщая грамотность с тридцать седьмого года.
Я могла бы и не распознать свои литературные способности. Работала бы учительницей пения: вахадили гу-си… И так всю жизнь. Мое предназначение умирало бы во мне. Я ходила бы нервная и несчастная.
Но я избежала этой участи. Я всегда занималась тем, что мне интересно. Это счастье. Я выиграла свою жизнь».
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
© Токарева В. С., 2015
© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015
Издательство АЗБУКА®
Я училась в школе № 104. В Ленинграде. Выборгская сторона. Это в 1991 году новый мэр Собчак назвал город Санкт-Петербург, вернул его историческое имя. А в мое время город звали Ленинград. Я никогда не связывала название города с именем Ленина. Просто очень красивое слово, яркое и звонкое – Ленинград.
Я училась средне, на крепкое три, по поведению четыре. В нашем классе были две отличницы: Люся Косова и Люся Сундатова. Обе Люси хотели со мной дружить, соперничали между собой и ревновали. Люся Сундатова даже плакала.
Наша классная руководительница – хромая, с ортопедическим ботинком на правой ноге, – громко удивлялась этому треугольнику. Она считала отличниц кем-то вроде генералов, а меня, троечницу, – низшим чином, типа солдата. И как могут генералы дружить с солдатом и даже бороться за первенство…
Сейчас я догадываюсь: со мной было интересно. Я была веселая и очень хорошо звучала. Я могла пересказать прочитанную книгу, и все слушали разинув рот. Видимо, литературное предназначение уже тогда формировалось в моих глубинах.
Люся Косова жила очень бедно. У нее было одно-единственное платье – школьная форма. Она носила ее каждый день, а когда был праздник – стирала и гладила. Получался выходной наряд.
Люся, где ты сейчас? Если прочитаешь эти строчки, найди меня. Я ничего не забыла. Я помню твои светлые, вьющиеся волосы и маленький рот.
Люся Сундатова говорила: «Я боюсь будущего. Очень боюсь».
Нам было по пятнадцать лет. В будущем – любовь, семья, дети, – то, что у всех. И все зависело от одного человека – того, который встретится. И что это будет за человек: ясный Ромео, или печальный Демон, или эгоистичный мерзавец Печорин.
Но у Люси Сундатовой не случилось ни первого, ни второго, ни третьего. У нее открылась мания преследования, и она выбросилась из окна. Но сейчас не об этом.
В девятом классе к нам пришла новая учительница по литературе. Ее звали Вера Федоровна. Строгая и высокомерная, она никому и никогда не ставила пятерок. Вера Федоровна любила и знала литературу, и ее оскорблял наш убогий уровень пятнадцатилетних недоумков.
Веру Федоровну боялись, чувствовали в ней особую породу. Она отличалась от других педагогов. Другие – просто тетки с дипломом, вынужденные зарабатывать на жизнь. А Вера Федоровна плюс литература – как Паганини со скрипкой.
Педагогический талант так же уникален, как любой другой талант. Мы, подростки, его чувствовали и благоговели.
И вот однажды Вера Федоровна вызвала меня к доске. Надо было пересказать какой-то рассказ, заданный на дом.
Я вышла и лихо пересказала. В моем лексиконе попадалось много слов, имеющих иностранные корни, типа «прогресс», «пролонгировать», «ажиотаж», «инфернальный» и тому подобное.
Вера Федоровна не была уверена, знаю ли я значения этих слов, или повторяю как попугай. Она стала меня гонять по этим словам, требуя расшифровки.
– Пролонгировать…
– Продлить, – отвечала я.
– Прогресс…
– Движение вперед, развитие.
– Инфернальный…
– Адский, от слова «ад».
– Ажиотаж…
– Возбуждение.
Я не представляла себе, как можно пользоваться словом, не зная его смысла. Кем это надо быть? Безмозглым зубрилой?
Я отвечала уверенно, и было ясно, что мой словарный запас практически неисчерпаем. Я знаю очень много слов, легко ими жонглирую и точно соотношу.
– Пять! – произнесла Вера Федоровна.
Класс обомлел.
Как? Отличницам четыре, а троечнице пять? Как это может быть?
А вот так. У Веры Федоровны был абсолютный слух на слово, вернее, на словесную технику, и она смогла отличить меня и выделить. И ей не мешал мой солдатский статус.
Я и сама ошалела от такой оценки. Но я ее запомнила на всю жизнь. В пятнадцать лет мне единственной поставили пять. В меня поверили. И я тоже поверила в себя.
Я, конечно, не подозревала в себе писателя, но я поняла, что могу превзойти всех. Доплыть до Турции. Надо просто войти в воду – и вперед.
Спасибо вам, Вера Федоровна.
Вы, наверное, давно ТАМ. Но ведь оттуда все хорошо видно, включая мои книги. Может быть, Вера Федоровна смотрит на обложки с моей фамилией и думает: «А-а, это та девочка из 104-й школы, из девятого «Б»… Помню, помню… Девочка с челкой, ничего особенного на первый взгляд».
После десятого класса я стала поступать в медицинский институт.
Я люблю медицину и читаю медицинские учебники, как «Три мушкетера».
У медицины и литературы много общего. Болезнь тела и болезнь духа – идентичны. Состояние влюбленности сходно с лихорадкой: высокая температура и скоро проходит. А любовь – это хроническое заболевание. Длится долго, иногда всю жизнь.
Онкология – это болезнь тоски. Тоска накапливается и собирается в одном месте.
Язва желудка – результат долгих раздражений.
Хочется сказать: люди, любите себя. Но с другой стороны, самовлюбленный человек – жуткая гадость, даже если этот человек умный и с юмором.
Если бы я не стала писателем, то была бы врачом. При этом – хорошим. Но я не поступила в медицинский. Получила тройку по сочинению, и недобрала балл. Ирония судьбы.
Моя мама засуетилась, куда бы меня пристроить.
За моей спиной была музыкальная школа – семилетка, и меня воткнули в музыкальное училище.
Вот чего я не любила, так это музыкальную грамоту, сольфеджио, чтение с листа. Не любила и не умела. Более или менее мне удавалось дирижирование. И еще я любила петь в хоре. Хоровое пение – это молитва своего рода. Объединяются души и летят к Богу единым посылом. Как мы пели… В репертуаре была вся хоровая литература.
Я и сейчас неравнодушна к хоровому пению и, когда слышу детский хор, начинаю плакать. Почему? Не знаю. Наверное, потому, что безгрешные ангелы посылают свою молитву и сотрясают мою душу.
Волшебная страна – музыка. Но эта страна не моя. Я училась без энтузиазма, скучала, как пассажир в зале ожидания, который ждет своего поезда. А поезд все не идет, и сколько ждать – непонятно, может быть, всю жизнь. Вот где тоска…
Сейчас я могу сказать, что музыкальное образование обогащает жизнь, делает ее более стереофоничной.
Очень часто, когда я приезжаю в незнакомые города, я сажусь на лавочку, закрываю глаза и слушаю, как звучит этот город на слух.
Одесса поразила меня страстным скрежетом: скрежет трамваев и скрежет голубей. Во всем жара и страсть. Трамвай «Желание».
Столица Лаоса запомнилась покоем и тишиной. Шуршание шин об асфальт – шорк-шорк… Девушки на велосипедах – абсолютные статуэтки: белые кофточки, синие юбочки, точеные ножки на педалях. Шорк-шорк…
Работники отеля говорят друг другу: «Бо-пи-нян». Это значит: не бери в голову.
Вот так и живут: шорк-шорк и бо-пи-нян.
Кому-то покажется скучно, а на самом деле – замечательно. Ничего лишнего. Иногда в магазине или на базаре слышится ор. Кто-то орет на всю голову. Значит, приехали русские, переговариваются между собой.
В двадцать лет я вышла замуж за москвича, которого знала одну неделю. Он поднял на меня глаза – большие и синие. Не голубые, а именно синие, как небо на японских открытках. Еще у него были узкие брюки-дудочки и ботинки на высокой подошве из белого каучука. Тогда это называлось «на манке».
Я увидела всю эту красоту и подумала: «Какая счастливая та девушка, за которой он ухаживает. Мне бы такого. Но это нереально».
Оказалось, реально. Он позвал меня в театр, и все закрутилось. И кончилось тем, что я переехала в Москву и родила девочку. Жалко, что только одну.
Оглядываясь назад, я жалею, что так много работала. Лучше бы рожала детей. Именно там – счастье. В детях, их личиках, их голосах и присутствии рядом. Но, как говорят, у истории не бывает сослагательного наклонения. Если бы да кабы, то во рту бы выросли бобы (а может быть, грибы)…
А тогда я окончила музыкальное училище и в двадцать лет переехала в Москву на улицу Горького, дом 24. В этом доме находился ресторан «Баку». А что сейчас – не знаю.
Я поселилась в самом центре. Энергетика центра совсем другая. Выходишь на улицу, вливаешься в поток людей, и ты уже в потоке, идешь как на подвиг, и все тебе по плечу.
Надо было устраиваться на работу. Я пошла в роно (районный отдел народного образования), и меня определили учительницей пения в общеобразовательную школу. Школа расположена на краю света, на выезде из Москвы.
А что бы я хотела? Кто я такая? Никто. Ни связей, ни знакомств, только доверие к жизни и тонкая талия.
Школа, в которой я работала, была одноэтажная, деревянная, поселковая. У половины моих учеников отцы сидели по тюрьмам.
Когда я думаю о том, кто сделал меня писателем, то осознаю: Собакин. Он учился в четвертом классе, – рыжий, в веснушках. Каждый раз, когда я приходила на свой урок, Собакин сидел под потолком. Он забирался туда по водопроводной трубе, что не просто. Висел, держась руками и ногами, оплетя их вокруг трубы.
Я говорила всегда одно и то же:
– Собакин, зачем ты туда залез?
– Мне отсюда лучше видно и слышно.
– Слезь сию минуту, – приказывала я.
– А я что, мешаю?
– Если ты не слезешь, я прекращу урок, – запугивала я.
Но прекращать урок было нельзя, мне попало бы от директора.
Собакин продолжал висеть, я продолжала стоять. Мучительная пауза.
Дети не выдерживали, вскакивали со своих мест и пытались спустить Собакина за штаны. Собакин начинал лягаться, норовил попасть ботинком в лицо. В классе начиналась гражданская война: сознательные били несознательных и наоборот. Я пряталась за пианино, потому что боялась быть побитой обеими сторонами.
Я написала об этом в своем первом рассказе «День без вранья». Я вынуждена повторяться, но ведь из песни слова не выкинешь.
Я ненавидела свою работу. Всякий раз я не хотела идти в класс. Я чувствовала себя как чеховская Каштанка. У Чехова есть такая фраза: «Если бы Каштанка была человеком, она бы подумала: “Нет, так жить невозможно, нужно застрелиться…”»
Я возвращалась после работы домой. На автобусной остановке меня встречал мой муж. Мы шли в столовую и обедали за столом, от которого пахло тряпкой. Мы брали столовские котлеты, в которых было восемьдесят процентов хлеба и двадцать процентов мяса. Мы называли их «без мяса не обошлось». Мы брали щи, от которых тоже пахло тряпкой. И только синие глаза моего мужа как-то освещали все это убожество.
У человека нет большего врага, чем бедность. Она унижает и высасывает все силы.
Я сидела подавленная, только что не плакала. А мой муж говорил мне:
– Да плюнь ты на этого Собакина. Я у тебя есть, – и все.
Нет, не все. Он у меня был. Это правда. Но меня самой у меня не было. Я продолжала сидеть на вокзале на оплеванном полу и ждать своего поезда. А поезд все не шел, и это ожидание становилось невыносимым.
Меня вызвал директор школы и приказал организовать встречу детского писателя с детьми. Я отвечала за культурный отсек воспитания.
– А кого? – спросила я.
– Кого хочешь, – ответил директор. – Кто согласится.
Я тяжело вздохнула и стала узнавать нужные телефоны.
Самых знаменитых, на мой взгляд, было трое: Светлов, Твардовский и Михалков.
Я позвонила каждому по очереди. Один отказался по причине высокомерия, другой по причине запоя, а третьим был Сергей Михалков.
– А вы кто? – спросил он меня.
– Я учительница, – потом подумала и добавила: – И студентка Института кинематографии, сценарный факультет.
Я врала, но у меня была причина. Во-первых, я мечтала о сценарном факультете ВГИКа, а во‑вторых, мне казалось, что быть учительницей мало. Надо как-то прикасаться к искусству, тогда мы на равных. Сергей Михалков – поэт, я – сценарист.
– Ладно, – согласился Сергей Владимирович. – Когда прийти?
– Во вторник. В два часа дня.
– Позвоните мне во вторник в десять утра и напомните.
– Спасибо! – обрадовалась я.
– Но учтите: если трубку снимут и будут молчать, это я. Я заикаюсь.
– Поняла.
Я сразу почувствовала очарование этого человека. Разговаривает с какой-то никому не известной учительницей, при этом шутит тонко, не явно. Голос высоковатый, продвинутый, умный. По голосу так много можно услышать.
Во вторник я позвонила, но не в десять, а в десять тридцать. Я почему-то решила, что десять – рано. Надо немножко опоздать.
Я набрала номер. Трубку тут же сняли и сразу закричали:
– Почему вы не звоните вовремя? Я же сижу и жду, а у меня дела.
Я поразилась, не ожидала, что сам Сергей Михалков сидит на своем Олимпе и ждет звонка малозначительной учительницы, которая бродит где-то внизу, у подножия и щиплет траву как коза.
Я не сразу сообразила, что точность и обязательность – свойства аристократа. Аристократ не заставляет ждать, поскольку это невежливо.
Один и тот же человек может оборачиваться разными сторонами. У моих современников был свой Михалков, а у меня – свой. И я рассказываю о своем, которого запомнила.
Сергей Владимирович пришел в школу. Он очень удивился, увидев меня.
– Уч-чительница! – воскликнул он.
Я действительно мало походила на учительницу. Слишком молодая и модная. Зарабатываю на хлеб честным красивым трудом, хотя могла бы зарабатывать гораздо легче.
Сергей Владимирович начал выступать перед детьми, и в это время какая-то девочка в задних рядах потеряла сознание и с грохотом свалилась со стула. Произошла легкая паника.
Сергей Владимирович спросил:
– Что там такое?
– Тут одна девочка упала! – крикнула я.
– Так что, я буду говорить, а они по очереди будут падать?
Сергей Владимирович был ровесником моей мамы. Он был старше меня на двадцать четыре года. Сегодня эта разница считается нормой, почти все пятидесятилетние мужчины бросают своих жен-ровесниц и женятся на двадцатипятилетних. Можно понять. А тогда, в мое время, разница в двадцать четыре года казалась мне несовместимой с жизнью. Я восприняла Сергея Владимировича как папу. И впоследствии стала обращаться к нему с просьбами, типа: «Я хочу сниматься в кино».
Тогда все молодые девушки хотели сниматься в кино. Казалось, что кино – это путь наверх. При этом путь короткий, кратчайший, а наверху – совсем другая жизнь. Там – изысканные наряды, знаменитые мужчины, черная икра каждый день, личный шофер. Но главное – другое. Главное – интересная работа, без Собакина, и интересное общение. Глубокие беседы, другое видение себя. Общение – это та же еда, только духовная. Та же черная икра каждый день.
Я страстно хотела сняться в кино. Сергей Владимирович познакомил меня с режиссером по фамилии Рошаль. Он позвонил ему и сказал:
– К тебе придет очень любопытный молодой кадр, ты посмотри на нее внимательно, может быть, можно как-то использовать.
Григорий Львович Рошаль был тогда уже глубоко пожилым человеком, поэтому использовать меня он мог только творчески. Мы что-то сочиняли, я приходила к нему домой. Его жена, Вера Строева, – в прошлом звезда немого кино, ослепительная красавица, – была к тому времени не молода и не стройна. О ней можно было сказать «пышное природы увяданье». Однако лицо оставалось красивым и милым. Красота и милота – разное. Красота – от Бога, а милота – это характер.
Вера Строева ходила по дому в ночной рубахе и переругивалась с мужем, обращаясь к нему исключительно на «вы».
– Григорий Львович, вы – говно! – выкрикивала она из своей комнаты.
Он не реагировал. Видимо, привык. Потом она выносила мне тарелку с клубникой. В доме – маленький внук. Оставила бы внуку. Нет, отдала мне, незнакомой девушке, которая приперлась неизвестно откуда и неизвестно для чего.
Григорий Львович мыслил скучно, пресно, академически. Мое воображение не могло зацепиться за его воображение, так что наши литературные эксперименты завяли, не успев расцвесть.
Григорий Львович пригласил меня сниматься в свой фильм «Суд сумасшедших», где я получила эпизод. Я должна была изображать журналистку из народа, которая ездила на мотоцикле и боролась с капитализмом. Моя журналистка проповедовала свободу, равенство, братство. Дура, короче, поскольку равенства нет и быть не может. Его нет и в природе. Какое может быть равенство между львом и зайцем?
Фильм вышел в конце концов. Премьера состоялась в кинотеатре «Россия».
Я поняла: настал мой звездный час, – и пригласила на премьеру всю школу, включая Собакина. Пусть увидят, чего я стою. Пусть поймут: кто я и кто они. Я пригласила всю свою семью, муж пригласил друзей с работы, свекровь позвала всех старых большевиков и соседей по лестничной площадке. Половина зала в кинотеатре была заполнена моими людьми.
Началось кино. Я мелко дрожала от перевозбуждения. Но прошло двадцать минут – журналистки нет. Еще двадцать минут – нет и в помине. Собакин сидел со мной в одном ряду. Он нагнулся и повернул свою рыжую голову в мою сторону. Это был безмолвный вопрос: «Ну когда?»
Я ничего не могла понять.
Позже выяснилось, что отснятый материал составил 2700 метров вместо положенных 2100, и нужно было выкинуть 600 метров.
Можно было сокращать по кусочкам, но Григорий Львович решил, что для фильма полезнее убрать одну целую линию. Он взял ножницы и вырезал из монтажной ленты все кадры, где я трудилась и создавала образ. От меня остался только кусок ноги и колесо мотоцикла.
Фильм кончился. Зал встал. Половина зала – мои люди. Они повернулись и молча смотрели на меня. У меня было чувство, будто я стою перед толпой голая. Меня сжигало чувство стыда и недоумения. Как? Что? Почему? «Нет, так жить невозможно, нужно застрелиться».
Стреляться я, конечно, не стала. Более того, я получила урок и сделала вывод: никогда ни от кого не зависеть. Надо быть хозяйкой положения, иначе любая сволочь может взять ножницы и выбросить тебя из праздника на позор.
Григорий Львович – далеко не сволочь, это был добрый, глубоко порядочный, теплый человек. Просто кино никого не щадит. Кто я такая, чтобы со мной считаться? Так же поступали с профессиональными актерами. Выкидывали при монтаже, и не предупреждали, и не извинялись. Лес рубят – щепки летят. Значит, не надо быть щепкой. Надо быть лесорубом.
Я решила поступить во ВГИК на сценарный факультет. Быть автором сценария, самой себе написать роль, самой сыграть. Быть единовластной хозяйкой. Тогда все будут от меня зависеть и передо мной заискивать.
О! Как я ошиблась… Автор сценария – никто, на уровне осветителя.
Но это позже. А сейчас я устремилась во ВГИК.
Стояло лето. Я сдавала экзамены, недобрала балл, и меня, естественно, не приняли. Я, естественно, зарыдала. И позвонила Михалкову.
– Так ты же учишься во ВГИКе, – удивился Михалков. – Ты мне сказала, что ты на сценарном.
– Я наврала, – созналась я.
Он помолчал и сказал:
– А врать нехорошо. Это твоя ошибка.
– Мало ли у меня ошибок? Пусть будет еще одна.
Сергей Владимирович подумал и решил:
– Ну что ж, это позиция.
Михалков позвонил ректору ВГИКа. Ректор проверил возможности и выяснил, что одно место свободно. Кто-то не приехал или передумал. Это место отдали мне. Я стала студенткой.
Что изменилось в моей жизни? Все. Я бросила школу. Меня тут же заменили на другую учительницу. Отряд не заметил потери бойца. Я стала каждый день склоняться над листком бумаги и ставить слово после слова.
Творчество – мощный наркотик. Я не люблю слово «творчество», но не знаю, чем его можно заменить.
Я сидела, склонив голову над листком, и создавала свой мир. Как Бог. Только что не было ничего, чистый лист, – и вдруг целый обитаемый мир: люди, страсти, заблуждения, любовь.
Я слышала отдаленный грохот своего поезда. Я выйду из зала ожидания, сяду в этот поезд и поеду в свою судьбу.
Мне впервые за много лет не было скучно.
Если бы не Михалков, я продолжала бы работать в школе. Сидела бы за пианино, а первоклассники орали хором: «Вахадили гу-си, кланялись бабу-си». Следовало петь «вЫ-ходили гуси», но буква «ы» неудобна для пения, они заменяли ее на «а».
В четвертом «Б» Собакин сидел под потолком. Позже я сообразила, что ему нравилась девочка, и он хотел выделиться.
Это был период грубой бедности. Я ходила зимой в летних туфлях. Туфли были белые с розовой вставкой, или, наоборот, розовые с белой вставкой. В подошве образовалась дыра, и туда забивался снег.
Бедность. Скучная работа. Пропащая жизнь. И никакая любовь не поможет.
Одной любви для счастья недостаточно. Необходимо три фактора: здоровье, творческая работа и любовь. Три точки опоры.
Из прежней жизни меня выдернул Михалков.
Я не хочу сказать, что Сергей Владимирович сделал меня писателем. Писателем сделать невозможно. Им надо родиться. Но… Он вытащил меня из школы и поставил во ВГИК. А во ВГИКе – мастерская, обсуждения, творческая среда, конкуренция. И мой мастер – Катерина Виноградская. Она мною восхищалась. А это – необходимо начинающему. Считается, что полезна критика, но в начале пути критика может ударить по рукам. А восхищение дает силы, уверенность в себе, определенную наглость.
Виноградской нравилось во мне все: лицо, одежда, душа и мысли.
Я ездила к ней в Переделкино за собой. И когда возвращалась обратно, шла через мостик, мимо церкви, наполненная как парус. Я жаждала написать что-то такое, чтобы все вздрогнули, и обернулись, и сказали: «Вот она…»
Виноградская не совпадала со временем. Она застряла в тридцатых годах, в тех идеалах, чистых помыслах, в том времени, когда написала свой главный сценарий «Член правительства».
– Я хочу написать сценарий «Коммунист‑70», – делилась она.
Я усмехалась. Коммунист‑70 – это сукин сын, циник, взяточник. В партию вступали только для того, чтобы сделать карьеру и получать хорошую зарплату. А моя бедная Виноградская думала, что коммунист остался прежним бескорыстным романтиком.
Все кончилось тем, что ее последний курс восстал против такого отсталого мастера. Она являлась тормозом современных идей и замыслов. Студенты не захотели этого терпеть.
Виноградскую выпроводили на пенсию. Пенсия – нищенские деньги, потеря общения с молодым поколением. Это катастрофа. Это закат.
Скоро она ослепла и умерла.
На ее могиле стояла фиктивная дата рождения – на десять лет позже. Виноградская во время войны, воспользовавшись суматохой и стрельбой, переписала паспорт, украла десяток лет. Зачем? Чтобы продлить возраст любви.
Виноградская была женщиной от макушки до пят. Она жила только любовью, пренебрегая всем остальным. И конечно же проиграла. Жестокая жизнь выбросила ее как рыбу на берег.
Виноградская умерла в восемьдесят лет, а на ее скромном памятнике стояло – семьдесят.
Сама Виноградская была бы довольна, а проходящим мимо – все равно.
ВГИК – это почва, в которой зерно прорастает. Останься я в школе, мое зерно затоптали бы, либо оно замерзло. Ничего бы не проросло.
Моей нивой был ВГИК, а привел меня на эту ниву Сергей Владимирович Михалков. Он сэкономил двадцать лет моей жизни. И из сегодняшнего дня я говорю:
– Спасибо, Сергей Владимирович, дай вам Бог здоровья и счастья там, где вы находитесь. (Цитата из Зингера.)
Я думаю, что эти слова могут сказать со мной сегодня еще тысячи человек. А может, две. Никто не считал. Но я помню, Сергей Михалков был по горло завален чужими поручениями: давал квартиры, устраивал на работу, клал в больницы, извлекал из тюрьмы, останавливал разгромные публикации. И когда однажды приехал в Лондон, то устроил там какого-то англичанина на лондонское телевидение.
Однажды я заметила:
– Вас просто растаскивают на части. Зачем вам это?
– Ус-страиваю свою загробную жизнь.
– В каком смысле? – не поняла я.
– Там стоят весы. Надо, чтобы добро перевешивало. Вот я и кидаю на весы добрые дела.
– Вы и тут хорошо живете, и там хотите устроиться. Хитрый…
– К-конечно, – согласился Сергей Владимирович.
Я не догадывалась, что Михалков – человек верующий. Он верил в Бога, что не было принято среди членов партии.
Михалков был главным редактором сатирического киножурнала «Фитиль».
«Фитиль» – острый, смелый, злободневный. Михалков руководил им мастерски. Слушать его замечания было невероятно интересно. Он раздавал сюжеты направо и налево. Сыпал, как крупу птицам. За этим стояла щедрость таланта. Что беречь, еще придумается…
Я заметила, что люди с ограниченными способностями берегут свои задумки, прячут. И правильно, еще украдут. А где взять новый замысел?
В «Фитиле» работали редакторы. Я помню Валентина Полонского. Это был нежный человек, который тихо спивался.
Михалков побывал у него в гостях. Потом сказал мне с грустью:
– В полу щели, по ногам дует, с потолка каплет. Ну какую работу я могу с него спрашивать, если он живет в таких условиях… Прежде чем требовать, надо обеспечить человеку нормальную жизнь.
И дал Полонскому квартиру. Вернее, помог получить.
На киностудии обсуждался фильм «Первый учитель» по сценарию Чингиза Айтматова. Это первая работа в кино Андрея Кончаловского – старшего сына Сергея Михалкова.
Фильм замечательный, но время мутное, оттепель на исходе, непонятно, что ждать.
Михалков-отец поднимается и объявляет:
– Яблоко от яблони далеко падает.
Все смеются. Михалков-старший как бы отодвигает себя от сына. Старший известен как конформист, умеющий приспосабливаться к любой власти. Он не хочет бросать тень на своего прогрессивного сына. Но всем понятно, мне, во всяком случае: у яблони прекрасные корни и редкие плоды. Я говорю о родителях и детях. Просто отцу и детям досталось разное время.
Однажды я обратила внимание:
– У вас в семье у всех большие рты.
– Уд-добнее «ура» кричать, – объяснил Сергей Владимирович.
Он не скрывал цинизма. Цинизм в его время – единственное прибежище умного человека.
С волками жить – по-волчьи выть. Сергей Михалков взаимодействовал с волками по-волчьи, а с соловьями по-соловьиному. У всех был свой Михалков. Мой Сергей Михалков протянул мне руку помощи и помог выжить в большом городе. Кому я была нужна? Никому. Могла затеряться, как пуговица. Но он поместил меня во ВГИК, поставил на твердую почву, а дальше я уже сама.
Он подарил мне книгу с надписью: «Виктории Токаревой, которую я подтолкнул, и с тех пор она катится по наклонной плоскости вверх».
Это было именно так. Он меня подтолкнул, сдвинул с места, дал мне направление.
Однажды мы зашли в ресторан Центрального дома литераторов. К Сергею Владимировичу подскочил официант, принял заказ.
Я помню этот заказ: куриные потрошки и салат с ананасом. Меня поразило, что бывает такой салат с заморским фруктом.
Через короткое время официант принес заказ, и я, молодая и голодная, принялась уплетать за обе щеки. Внутри меня пела музыка, и я дирижировала себе вилкой, переполненная счастьем.
Михалков сидел откинувшись на стуле. Наблюдал.
– Ешь, ешь, – поощрял он. – У меня в семье все время диета.
Он соскучился по молодым проявлениям жизни. Жена, прекрасная Наталья Петровна, была старше на десять лет и, как все культурные люди, следила за своим здоровьем. А я ни за чем не следила. Просто жила.
Сергей Владимирович немножко выпил и неожиданно сознался:
– Думаешь, я кого-нибудь люблю? Я никого не люблю… Я по ним страдаю.
Я увидела вдруг, что он одинок. Меня это поразило. Как можно чувствовать одиночество при такой славе, с таким положением в обществе?
Сергей Владимирович видел мою жизнь и помогал мне материально. Не деньгами, нет. А тем, что брал в производство мои «Фитили». Я писала короткие сценарии и получала за них гонорар. На гонорар я покупала телевизор, холодильник, зимние сапоги и даже сшила новое пальто в ателье.
Я понимала его безмерное благородство и раздумывала: как отблагодарить? Как можно отблагодарить человека, у которого все есть? Кроме любви…
Однажды я заехала в «Фитиль» со своей ленинградской подругой Наташкой, моей ровесницей. Познакомила ее с Сергеем Владимировичем. И в небе зажглась звезда любви.
У Наташки был талант гейши. Она обтекала любимого мужчину, как река, затекая во все уголки и щели.
Они встретились в нужное время. Каждый мог дать другому то, чего ему не хватало. Наташе не хватало всего: любви, денег, жилья. Она была в то время бездомной и несчастной. Сергей Владимирович организовал ей квартиру в центре. Обставляла она сама. У нее был безукоризненный вкус.
Когда квартира была готова, она пригласила меня в гости.
Я вышла из лифта. Меня встречала Наташа с тапками. Боялась, что я занесу в дом уличную грязь. Наташа стояла передо мной в прозрачной пелерине, под легкой тканью была видна ее грудь – маленькая и совершенная, как две фарфоровые чашки. Далее – изящное углубление пупка, и под ним невинный темный треугольничек, как стрелка в рай. Все это наводило на мысли: как прекрасен человек, никаких иных мыслей не возникало. Становилось очевидно: все, что принято прикрывать, совершенно не обязательно прикрывать. У природы нет ничего некрасивого. У природы прекрасно все.
Наташа ввела меня в квартиру. Стала угощать ужином.
И квартира со старинной мебелью, и еда, и сама Наташа – все было безукоризненно. Я подумала: кому нужен мой литературный талант? Люди могут читать книги, могут не читать, а есть надо каждый день по три раза, и хорошо бы есть вкусно. Так что Наташка гораздо лучше снаряжена для жизни, чем я.
Она подарила Сергею Владимировичу белый пуловер и сказала:
– Не занашивайте… Его надо стирать каждые три дня.
Он ответил:
– Вот ты и постирай.
Она постирала, покормила, обняла, и звезда любви еще ярче засияла в небе.
Жена, Наталья Петровна, почувствовала опасность и пригласила Наташку в гости. Решила познакомиться, посмотреть, понять: велика ли угроза?
Наташка приехала. Предстала перед королевой.
Наталья Петровна воскликнула:
– О! Так вы высокая. Я думала, что вы маленького роста.
Наталья Петровна умела быть очаровательной, притягательной, независимой от возраста. Наташка в нее тут же влюбилась.
Рассказывала мне с восторгом:
– Она ни в коем случае не тетка. Дама…
Сергей Владимирович не принадлежал только себе, и высшее руководство не позволило ему идти на зов любви. Да и сам он не хотел разрушить то, что создавалось годами, десятилетиями.
Любовь начала буксовать, как грузовик на разъезженной дороге.
Наше неласковое общество не приняло Наташу. И когда они появлялись вместе, в спину ей неслось: «Парикмахерша».
Когда-то, в самом начале своей жизни, Наташа действительно работала парикмахершей. Но какой…
Сейчас талантливые стилисты наперечет. А тогда эту профессию задвинули в сферу обслуги.
У Лермонтова есть слова: «За каждый светлый день иль сладкое мгновенье слезами и тоской заплатишь ты судьбе…»
Наташа страдала. И все кончилось тем, что она соскочила на ходу с поезда любви. Быстро вышла замуж и уехала в Америку.
Свято место пусто не бывает. Возле Сергея Владимировича возникла другая Наташа, а может, не Наташа. Не важно…
Прошло много лет. Я шла в иностранный отдел Союза писателей. Одноэтажное длинное здание, там раньше располагались конюшни.
Зима. Снег стоит высоко. К зданию протоптана узкая тропинка. Мы встретились с Сергеем Владимировичем на узкой дорожке.
– Это ты? – узнал он меня. – Какая ты стала… Ничего от тебя не осталось.
– На себя посмотрите, – предложила я.
– Богатый мужчина старым не бывает…
Ответ замечательный.
Разговор зашел о двух Наташах.
– А кто вам больше нравился? – спросила я.
– У к-каждой свои преимущества. Но обе не то.
– А может быть, сделать последний зигзаг и найти ТУ?
– Т-тех – НЕТ.
Поиск идеала и бессмысленность этого поиска – тема всей мировой литературы. А Михалков сформулировал в двух словах: ТЕХ НЕТ.
Каждый человек ищет ТУ или ТОГО, но не находит. Почему? Да потому что ТЕХ НЕТ. И он ищет дальше, и тем самым движет землю. Поиск – это и есть земная ось. Вернее, не так. Земная ось – это любовь. А кружение земного шара – это поиск.
Наступила перестройка, своего рода – революция. «Кто был ничем, тот станет всем». А кто был всем – должен стать ничем.
В моем доме раздался звонок, и я узнала голос Сергея Владимировича, которого не слышала уже лет пятнадцать.
– В-виктория! Помоги мне. Меня обижают.
– Кто? – выкрикнула я.
– Успенский, Остер, жиды проклятые.
– А как я могу помочь?
– Не знаю. Придумай что-нибудь.
Я положила трубку, вошла в другую комнату. Мой муж сидел в кресле и читал газету.
– Михалков звонил, – сказала я. – Просит заступиться. Его травят.
Муж опустил газету. Сказал:
– Я бы не советовал тебе в это влезать. У Михалкова плохая репутация. Ему мстят за Пастернака.
– А почему не мстили раньше? Почему раньше не были храбрыми, тряслись по углам? А теперь вдруг осмелели, когда стало можно…
– Как хочешь. Лучше держись подальше.
Значит, когда мне было надо, я бежала к нему со всех ног. А теперь, когда нужна моя поддержка, я буду стоять в стороне, держаться подальше. Неблагодарность – грех. И вообще, отвратительное человеческое свойство. Когда бьют близкого человека, логично кинуться в эпицентр драки, рискуя получить по башке.
Я пришла в театр «Современник», увидела там Эдуарда Успенского.
– Ты чего Михалкова травишь? – строго спросила я.
– А тебе-то что?
– Он очень хороший человек.
– Это с тобой он хороший человек. Ты не знаешь, как он зажимал детскую литературу, по принципу: топи котят, пока слепые.
– Что было, то прошло, – возразила я. – А сейчас он старый. Ему восемьдесят шесть лет. Не стыдно лягать старого льва?
– Подлость возраста не имеет, – сказал Успенский.
– А чего тебе не хватает? Ты богат, знаменит, молод. Живи и радуйся. Будь мужчиной, в конце концов.
Свет потух. Начался спектакль. Через какое-то время я посмотрела на Успенского. Он сидел и смотрел в пол. Видимо, обдумывал мои слова.
Может быть, его и зажимали в кулак, но он брызнул из-под кулака во все стороны. Его Чебурашка обошел весь мир. Успенский талантлив, но ведь и Михалков талантлив. Можно мстить бездарности, но не таланту.
Я написала статью в журнал «Огонек». Это была статья о моем Михалкове. Она называлась «А врать нехорошо!».
Журнал вышел. Сергей Владимирович позвонил мне и поблагодарил:
– Спасибо, Викочка.
Я смутилась и спросила:
– Как ваши дети?
– Ты «Ургу» смотрела? – в свою очередь спросил Михалков.
– Смотрела.
– А «Ближний круг» смотрела?
– Смотрела.
– Ну так что ты спрашиваешь? Мои дети известны всем на свете…
Это правда. Дети унаследовали талант родителей, но не могу сказать, что приумножили. Они талантливы по-своему. А Сергей Владимирович – по-своему, и в этом своем он непревзойден.
Что можно сказать? Я любила своего Михалкова. И люблю до сих пор. Естественно, у него были недоброжелатели. Но сколь велики достоинства, столь тяжелы недостатки. Однако чаша с добром все же перевешивает.
Умерла Наталья Петровна Кончаловская.
Я случайно увидела Сергея Владимировича в эти дни. У него было опрокинутое лицо. Я поняла, что Наталья Кончаловская была для него ВСЕМ.
Параллельные влюбленности украшали его жизнь, как сорванные цветы в вазе. И так же непременно вяли. А семья, как утес, – вечна, и надо всем возвышается.
Сергей Владимирович овдовел. Часто ходил обедать в Дом литераторов. Однажды увидел красивую молодую женщину. Подошел к ней и сказал:
– Я поэт Сергей Михалков. Я хочу с вами познакомиться.
Молодая женщина (ее звали Юля) вспыхнула от удовольствия и проговорила:
– Какое счастье видеть самого Михалкова!
– Если хотите, вы можете видеть меня постоянно, – отозвался Сергей Владимирович.
Это было объяснение в любви и предложение одновременно.
Моя подруга Наташка ждала предложения десять лет, но так и не дождалась. А Юля получила его сразу, одновременно со знакомством. Сергей Владимирович был свободен, ему было восемьдесят шесть лет, тянуть некогда.
Михалков женился на Юле. Ей тридцать семь лет. Разница почти в пятьдесят.
Когда я увидела Юлю в первый раз, то удивилась: красивая, породистая, из хорошей семьи. Что, нельзя найти ровесника?
Я, конечно, не спросила, но подумала. Юля прочитала мои мысли и сказала:
– Для меня важен не возраст, а личность.
Это позиция. Многие согласились бы жить со стариком, импотентом и карликом, лишь бы это была яркая и талантливая личность, которая питала и обогащала.
Бог дал ему длинную жизнь.
Сергей Владимирович и Юля жили дружно и радостно.
У Юрия Нагибина есть такие слова: «Только в старости люди любят друг друга по-настоящему».
Можно понять: на первое место выступает не страсть, а нежность. Страсть – чувство плотское, а нежность – божественное. Непреходящее. Страсть может уйти, а нежность – нет.
Я пригласила Сергея Владимировича и Юлю на свой юбилей. Я отмечала юбилей в Доме литераторов, так что им недалеко идти. Только перейти дорогу.
Они пришли. Любо-дорого смотреть: оба высокие, стройные, в черно-белом. Сергей Владимирович с тростью, трость с серебряным набалдашником.
Возраст ему шел. Сергей Владимирович выглядел лучше, чем в средние годы. О нем невозможно было сказать: старик. Нет. Патриарх.
За моим столом сидела вся моя семья, сильно разросшаяся, и друзья. Это называется: родные и близкие.
Сергей Владимирович произнес тост:
– Я встретился с Викторией, когда она делала первые шаги. Это была не девушка, а ледокол «Ермак». Сейчас она пишет книги, которые ХОТЯТ читать.
Мои книги раскупают очень быстро. Читатель голосует рублем. О чем это говорит? О том, что я выгодна издательствам, и они ХОТЯТ меня издать.
В советские времена у меня выходила одна книга в пять лет. Почему? Потому что я не стояла на генеральной линии партии, писала про обычных людей и про их чувства. Сейчас у меня выходит одна книга в год. Капитализм. Материально я окрепла, но перестала быть молодой. Перешла в средний возраст. Что же делать? Всегда что-то теряешь, а что-то находишь.
За столом уже сидит мой десятилетний внук Петруша. Глаза – озера, лоб нахмурен. У него, как правило, плохое настроение. Ему всегда что-то не нравится.
Мои гости выходят покурить. Мы с Сергеем Владимировичем остаемся одни за столом.
– Тяжело быть старым? – спрашиваю я.
– Смотря кто рядом, – отвечает он. – Меня любят…
И я понимаю: вот основополагающие слова. И слова простые, не парадные.
Если рядом человек, которого ты любишь, а он тебя, – можно жить хоть сто двадцать лет, как Моисей, и года не в тягость.
Вернусь в 1962 год. Сергей Владимирович устроил меня во ВГИК, куда я провалилась с треском. Хотя – без треска. Просто недобрала один балл. Случайность. Рулетка.
Меня зачислили на первый курс.
Осенью группа собралась для обучения, и среди прочих – я.
Все вытаращили глаза. Мы вместе поступали, я не прошла. Рыдала от горя у всех на глазах, и вдруг – явилась, не запылилась. Ясен пень – по блату.
Блатных презирают. За какие такие таланты я протырилась после провала? Явно не литературные. В лицо мне никто ничего не говорил, но я чувствовала холод своих сокурсников.
Среди поступивших был некто Юра Богданов. Он приехал из Ростова, происходил из воровской семьи. Его родной дядя, брат отца, был вор-щипач, тырил деньги по карманам в трамваях и автобусах. Он брал с собой племянника Юру, у которого была маленькая детская ручка, наиболее удобная для проникновения в чужой карман.
Юра подрос и услышал в себе неодолимый писательский зов. Он не стал продолжать воровскую династию, а отправился в Москву и с ходу поступил во ВГИК. И сразу, на приемных экзаменах он влюбился в меня. Влюбился тяжело и насмерть.
Мы вместе ходили на лекции, на семинары, на просмотры. Садились рядом, и нам было хорошо. Замечательно.
Я не была влюблена, мне только вора не хватало. Но его чувство грело меня как солнце и буквально спасало в неласковой атмосфере сокурсников. Я не замечала скепсиса по отношению к себе, поскольку меня омывала мощная и нежная волна его любви.
Какова была его роль в моей жизни? Никакой. Но такое чувство не забывается.
Какой он был? Милый. С большими карими глазами, по-детски длинными ресницами, в выглаженной рубашечке. Видимо, сам стирал и гладил.
Группа подозревала, что я его не люблю, а просто использую. Но как можно использовать нищего иногороднего студента?
Первая работа, которую мы писали по сценарному мастерству, – немой этюд. Я сочинила немой этюд «Снег в июне». Имелся в виду тополиный пух. Я сейчас уже не помню, о чем эта история. Наверное, о любви. О чем еще?
Мы сдали свои работы. Читал наш мастер профессор Вайсфельд. И тут повторилась история, произошедшая со мной в 104-й школе. Мне поставили пятерку – единственной в группе.
Первая реакция коллектива – шок. Вторая – возмущение. Группа собралась в стаю и направилась к Вайсфельду. От имени всех выступала некая Ольга, интеллектуалка и правдолюбка. Она сказала:
– Как вы могли поставить Токаревой пятерку, когда известно, что за нее написал Богданов?
– А как это известно? – удивился Вайсфельд.
– Ну, как же… Вы что, не видите?
– А что я должен видеть? – не понял Вайсфельд.
– Богданов написал. Это же ясно.
– Вовсе не ясно. И вы не можете этого доказать.
Группа ушла, унося в душе благородный гнев.
С Богдановым была проведена беседа. Группа взяла с него слово, что он будет обходить меня стороной. Богданов пообещал, но обещание не выполнил. Он ничего не мог с собой поделать. Его накрыла первая любовь, и он был не в состоянии ее убить.
– Что я должен сделать, чтобы ты стала моей? – спрашивал он у меня.
– Стань знаменитым, как Юрий Казаков…
Это было время расцвета прекрасного прозаика Юрия Казакова. Его называли вторым Буниным.
– Стану, – обещал Юра и верил, что станет.
Однажды мы вместе поехали к Катерине Виноградской в Переделкино. Не доходя до ее дома, завернули в рощу. Остановились возле дерева.
Предстояло поцеловаться. До этого наши отношения были совершенно платонические. Юра просто провожал меня на троллейбусе от ВГИКа до улицы Горького. Ехать надо было почти час. И вот этот час дороги и был его счастьем и нашей совместной жизнью.
Мы стояли под деревом. Я ждала, что он проявит инициативу, притянет меня к себе и поцелует в конце концов. Но он этого не сделал. Робел. Не решался. Я была для него недосягаема, и если бы он дотронулся до меня, то упал бы в обморок.
Чистый, провинциальный, трогательный мальчик. Я не знаю: был ли он талантлив и смог бы он стать Юрием Казаковым? Кем бы он мог стать для меня? Только собакой, при этом дворнягой.
Ко второму курсу Юра это понял, и решил уйти из ВГИКа. Вернуться в Ростов.
Я его провожала.
Мы спустились в метро. Ждали поезда, куда он войдет.
Мне вдруг стало страшно. Я поняла, что он сейчас уедет – и в моей душе образуется глубокая расщелина. Моя душа треснет.
Кстати сказать, немой этюд я писала сама и ему помогала писать его этюд. Просто всем казалось, что он со своей биографией ближе к суровой прозе, чем я со своей. Что было в моем анамнезе? Музыкальное образование, веселый характер, здоровое легкомыслие. На мыслителя я никак не тянула, и предположить во мне талант и склонность к серьезным раздумьям – никому бы и в голову не пришло.
В глубине тоннеля появился поезд. Сейчас Юра сядет и уедет. Пусть провинциал, пусть пораженец… Но я столкнулась с большим чувством. А это многокаратная драгоценность, которую вряд ли Бог посылает два раза.
«Не думать, – сказала я себе. – Не думать».
Он вошел в вагон.
«Не думать», – повторяла я как мантру. Так, наверное, ведет себя самоубийца, который хочет выброситься из окна. Он говорит себе: «Не думать…» – и шагает в пропасть.
Больше я его не видела. Да и зачем?
Он мог бы найти меня и сказать:
– Я тебя любил…
– А я знаю, – ответила бы я. – Как ты поживаешь?
– Юрием Казаковым не стал. Работаю в журнале.
– А как твой дядя?
– Какой дядя?
– Который воровал. Он продолжает?
– Нет.
– Исправился?
– Просто постарел. Сноровка пропала. И суставы болят.
– А при чем тут суставы?
– Убегать.
Но он меня не нашел. И я его не нашла. Но я помню. Так запоминается хрустальная холодная вода из родника, от которой стынут зубы и поет все нутро.
На втором курсе я написала сюжет для «Фитиля». Короткая история о том, как молодой учитель целый день не врет, говорит только то, что думает.
В этом же месяце мне попался рассказ «Хочу быть честным». Его написал Владимир Войнович.
Я прочитала этот рассказ и застыла как соляной столб. Во мне что-то произошло, как будто меня подключили к космической розетке, пошел ток и проклюнулся писатель, который был запрятан глубоко в генах.
Я стала выяснять: кто этот Войнович? Узнала, что он будет выступать в Клубе железнодорожников, и отправилась на встречу. Мне хотелось просто на него посмотреть. Какой он? Как выглядят такие сверхчеловеки?
Сверхчеловек оказался маленького роста, волосы дыбом, дешевый кримпленовый костюм темно-коричневого цвета, большие торчащие глаза. В общем, похож на ежика, которого спугнули собаки, и он выскочил из норки на поляну. Володя Войнович был на пять лет старше меня. Всего пять лет, а он уже на вершине Олимпа, купается в славе.
В Клубе железнодорожников Войнович читал рассказ «Расстояние в полкилометра». Содержание этого рассказа – никчемная жизнь и никчемная смерть. Когда выступление окончилось, я протиснулась к Войновичу и сунула ему свои две страницы «Фитиля». При этом сказала:
– Меня тоже волнует похоронная тематика.
В дальнейшем он стал называть меня за глаза «Похоронная тематика».
Через несколько дней мы встретились. Войнович вернул мне мой «Фитиль» и сказал:
– Твоя сила в подробностях. Пиши подробно.
Я пришла домой и переписала сюжет подробно. Из двух страниц получилось сорок две. Войнович придумал мне название «День без вранья».
Рассказ ему понравился, и он отнес его в журнал «Новый мир» со своей рекомендацией. Я спросила:
– Ты почему отнес, хотел мне угодить?
Он ответил:
– Если бы я нашел этот рассказ на улице, я все равно бы его отнес в журнал.
Это был комплимент.
«Новый мир» отверг рассказ. Естественно, Твардовский в те времена предпочитал «деревенщиков», поскольку они отражали грубую реальность.
Я села на автобус и отвезла свой рассказ в журнал «Молодая гвардия». Почему именно туда? Потому что он был рядом с моим домом, три остановки на автобусе.
Я шла по коридору редакции и читала таблички на дверях: «Отдел поэзии», «Отдел прозы», «Отдел писем», «Зам. главного редактора». Против последней таблички я задержалась. И вошла.
За столом сидел Александр Евсеевич Рекемчук – умеренно толстый, рыжий, лысоватый, с веселыми глазами.
– Здрасьте, – поздоровалась я.
– Здрасьте. Вы кто?
– Я принесла свой рассказ. – Я положила рукопись на краешек стола.
– А вы откуда?
– С улицы.
– А кто вас прислал?
– Никто. Я сама пришла.
– Интересно. Если ко мне с улицы начнут все ходить, у меня не останется времени на мою работу. Есть же отдел прозы…
– Забрать? – спросила я и протянула руку к своему рассказу.
Рекемчука тронула моя покорность. Он окинул меня своими веселыми рыжими глазами: молодая, ясная, с деревянными бусами на шее, похожими на счеты.
Рекемчук приехал откуда-то с Севера. И ему тут же дали большую должность. Он не привык к номенклатурным должностям, был талантливый, яркий и буйный человек. Мог напиться, подраться и попасть в милицию. Среди номенклатуры таких не бывает. Они там все – человеки в футляре. Мне просто повезло, что я открыла именно эту дверь.
У Рекемчука довольно быстро, а может, и мгновенно созрел план поухаживать за мной. Воспользоваться случаем и служебным положением. Он довольно быстро прочитал мой рассказ и… растерялся. Рассказ резко отличался ото всего литературного потока.
Рекемчук созвал отдел прозы и приказал внимательно относиться к самотеку (рукописи, которые приходят по почте и с улицы). Среди самотека может оказаться самородок.
Далее Рекемчук позвонил ко мне домой. В моей коммунальной квартире раздался звонок. Подошла свекровь, послушала и недовольно крикнула:
– Тебя… – Она не любила мужские голоса.
Я подошла. Отозвалась:
– Да…
Там долго молчали. Потом Александр Евсеевич ровно переспросил:
– Это Виктория?
– Ну да, – подтвердила я. – Кто это?
– Рекемчук.
– Ой… – испугалась я.
– Скажите, вы давно написали этот рассказ?
– Неделю назад.
– А вы его куда-нибудь носили?
– Нет… – слукавила я.
Я скрыла, что рассказ был в «Новом мире», но ведь это не я его носила, а Войнович.
– А почему вы принесли его в «Молодую гвардию»?
– Я рядом живу.
– И все?
– Ну да. А что?
Пауза. Мы разговаривали с длинными паузами, было впечатление, что Рекемчук тянет время. А на самом деле он боялся, что большая рыба уйдет с крючка, и был очень осторожен.
– А вы не могли бы прийти? – спросил Рекемчук.
– Когда?
– Завтра.
– Во сколько?
– К двум часам.
– Хорошо, – согласилась я.
Рекемчук положил трубку, а я стояла в недоумении: понравился рассказ, не понравился? Зачем приходить? Забрать рукопись обратно? Обычно в те времена, когда я приносила что-то в редакцию, мне отвечали: «Это мило, талантливо, но…» – перечисляли «но», и я уходила восвояси. Никто не отказывал грубо, а именно так: мило, талантливо, но… Я уже привыкла к этой формулировке.
На другой день я предстала пред очи Рекемчука. Он молча поднялся и повел меня к главному редактору. Фамилия главного была Никонов: представительный, высокий человек в футляре. Футляр серого цвета. Они почему-то все ходили в сером. Белый воротничок под галстук. Это обязательно.
Никонов поднялся мне навстречу, надел на лицо приветливое выражение.
– Это мило, талантливо… – начал он.
– Но, – подсказала я.
– Но нам нужно «доброго пути».
Я ничего не поняла.
– Это ваша первая публикация? – поинтересовался Никонов.
– Да.
– А сколько вам лет?
– Двадцать шесть.
– Начинающий писатель, – подсказал Рекемчук.
– Мы бы хотели дать вам «доброго пути». Пусть какой-нибудь классик напишет.
– Какой классик?
– Все равно. Кто вам нравится. Рассказ выйдет с предисловием классика.
– Вы его напечатаете? – прозрела я.
– Мы его поставим в июльский номер, – сказал Никонов. – Нужна хорошая фотография и «доброго пути».
Мне захотелось броситься ему на шею, но это было неудобно, и белый воротничок не располагал.
Есть люди, которые не любят начальство, предполагая в нем хищников и негодяев, которые идут по головам для достижения цели. Есть люди, особенно женщины, которые обожают начальство, потому что начальство – это власть, а всякая власть – эротична. Лично я начальства боюсь. Они для меня как инопланетяне, непонятно, что у них на уме.
Мы с Рекемчуком вышли из кабинета. Я смотрела на него блестящими глазами. Я понимала: войди я в дверь с табличкой «Отдел прозы», этот отдел продержал бы мой рассказ месяц, а потом вернул, не читая, с формулировкой «это мило, талантливо, но…».
Можно понять: сидит редактор и за копеечную зарплату читает мутные потоки, от которых мозги забиваются глиной. Какая им разница: что я там написала? Да и что может написать девица с бусами и на каблуках? Моя удача – это неравнодушный Александр Рекемчук с неизношенной душой, с неизбывной любовью к литературе и главное – с человеческим талантом. Позже он преподавал в Литературном институте, вел семинар прозы. Студенты его обожали. Недолгое время он был главным редактором «Мосфильма», но слетел с этой должности. На высших должностях нужна умеренность и аккуратность.
Я стала думать: кто бы мог дать мне «доброго пути»? Хороших писателей много, но, говоря сегодняшним языком, самый гламурный – Симонов. Он был наш советский Хемингуэй: седой, красивый, знаменитый. Писатели, особенно «деревенщики», одевались, как капуста. Одно на другом. Элегантно выглядели двое: Симонов и Нагибин.
Я выбрала Симонова. Редакция журнала «Молодая гвардия» составила письмо с просьбой дать мне «доброго пути». Не могла же я явиться к Симонову по собственной инициативе, с улицы. Я взяла письмо, приложила рассказ и отправилась по адресу.
Моя институтская подруга Ольга (та самая, которая возглавила оппозицию против меня) руководила моим походом к Симонову. Она принесла из дома драгоценности: кулон с бриллиантом и опаловую брошь. Ольга обряжала меня, как невесту. Константин Симонов должен был ослепнуть от моих драгоценностей.
Константин Михайлович не ослеп. Он даже не пригласил пройти в дом. Я осталась на лестнице, и все драгоценности были скрыты пальто: и кулон и брошка.
Он взял письмо из редакции, рукопись и проговорил, улыбнувшись смущенно:
– Я не могу подать вам руки. Она в водке. Я ставлю собаке компресс.
Я понимающе закивала головой. Он закрыл дверь, а я пошла вниз по лестнице – оплеванная, не допущенная к святыням.
Пройдя этаж, я остановилась перед большим окном на лестничном пролете. Смотрела на белые деревья. Во мне что-то происходило, как в атмосфере, перемещаясь слоями. Что именно? Я не могла в себе разобраться. Прежде всего – сам Симонов, знаменитый до небес. Запах богатства, таланта, прижизненной славы.
Однажды я спросила у маленькой девочки, Маруси Чухрай:
– Маруся, ты хочешь быть знаменитой?
– Зачем?
– Чтобы тебя любили все люди на земле.
– А зачем мне любовь людей, которых я даже не знаю? Мне надо, чтобы меня любили те, кто рядом.
Сейчас, в своем третьем возрасте, я согласна с Марусей. Зачем нужна любовь незнакомых людей?
Симонова любила вся страна. А умирал он тяжело и довольно рано, в шестьдесят три года. У него была проблема с бронхами. Трудно дышать.
Я встретила его незадолго до смерти, он был мелового цвета. Я так испугалась, что сказала:
– А вы хорошо выглядите…
– Мне это сегодня уже третий человек говорит, – сказал Константин Михайлович, усмехнувшись.
Понимал, что люди пугаются и стараются успокоить.
Симонов прочитал рассказ и позвонил мне по телефону. В девять часов утра. Звонок вырвал меня из сна. Я услышала голос Симонова.
– Я не считаю, что есть писатели начинающие и продолжающие. Писатель, он или есть, или нет. Вы – писатель.
Константин Михайлович проговорил все, что считал нужным, и положил трубку. А я не могла ее опустить. Слушала короткие гудки и прижимала трубку к лицу, как будто это была фотография любимого человека.
Рассказ вышел летом, в июле. С моей удачной фотографией и с предисловием Константина Симонова. Парадный выход.
Я отдыхала в это время в Прибалтике, в Доме творчества писателей.
Мой муж купил в ларьке журнал и принес мне на пляж.
Я раскрыла журнал, увидела и побежала по кромке моря. Как в кино. Я бежала потому, что не могла стоять на месте. Счастье распирало меня во все стороны. И если бы я осталась неподвижной – взорвалась бы, как перегретый атомный реактор.
Я бежала целую остановку: от Дзинтари до Майори. Это был самый счастливый день в моей жизни. Я встретилась с собой. С этих пор началась моя настоящая жизнь, в которой не было ничего лишнего.
Кого мне благодарить?
Во-первых – гены. Во-вторых – Володю Войновича. Он вовремя сказал главные слова: «Твоя сила в подробностях». Встречу с ним я считаю определяющей. Большой взрыв, после которого образовалась Вселенная.
Он заметил однажды:
– Да брось, Вика. Я многим говорил: «Пиши подробнее». Но писателем никто из них не стал. Не во мне дело.
Я считаю по-другому. Благодаря Володе я напечаталась в двадцать шесть лет. Я не потеряла ни одного дня.
Все это случилось на хвосте оттепели. Осенью уже сняли Хрущева (хорошо, что не убили, просто отстранили от должности).
Пришел Брежнев, и начался долгий застой. Талантливые молодые писатели не могли пробиться сквозь плотную резину застоя. Творческая энергия уходила, как дым в трубу. И туда же жизнь. Они спивались, меняли жен, уезжали из страны. Все это прекрасно написано у Довлатова.
Слава пришла к Довлатову после смерти. Лучше поздно, чем никогда. Но еще лучше вовремя.
Мой рассказ был замечен. Критика долго размышляла – как определить жанр? Для смешного рассказа он слишком длинный. Для серьезного рассказа – слишком смешной. Значит, что это?
Философ Евгений Богат нашел определение: ироническая интонация. Так я и въехала в литературный процесс под вывеской «Ироническая интонация».
Возвращаясь в то время, вспоминаю, как Володя Войнович впервые провожал меня домой. Он усадил меня в свой маленький зашмарканный «запорожец» и спросил:
– Рада, что познакомилась с Войновичем?
Сейчас я не помню своего ответа. Все-таки я была плотно замужем и не забывала об этом.
Войнович был, конечно, гениальный писатель, но неухоженный. Чувствовалось, что бедность сопровождала его всю жизнь, и он к ней привык. У него были другие приоритеты. В нем зрели его замыслы, а то, во что он одет или какая у него машина, не имело значения.
Это наследственное. И родители были такие же. В своем романе «Автобиография» Володя рассказывает, как его родители совершили квартирный обмен. Поменяли прекрасную светлую квартиру в солнечном городе на нечто противоположное, переехали в сырость и мрак. Совершенно непрактичные люди. Своего сына Володю, способного юношу, послали учиться в ПТУ. Володя приобрел специальность плотника. Можно было бы понять, будь родители необразованные, темные люди. Но вовсе нет. Отец был журналист, мать – учительница математики. Интеллигенция.
Володя – такой же. Оказавшись в эмиграции, он издавался миллионными тиражами. У него скапливались большие суммы. И где они? Просочились сквозь пальцы как вода.
В Володиной непрактичности есть что-то чистое, детское, трогательное. Особенно в наше время дикого капитализма, когда деньги стали национальной идеей.
Володя окончил ПТУ. Стал работать на стройке. Женился на Вале Болтушкиной. Он – плотник, она – маляр. У них родилось двое детей.
Бедность шла по пятам, как голодная собака. Володя каждое утро брал свои брюки, подносил их к окну и смотрел: не протерлись ли до дыр? Сквозь дыры будут проглядывать голубые кальсоны, а это неудобно.
Володя уже тогда тяготел к прозе и ходил в литературное объединение клуба железнодорожников. Там он познакомился с молодым Окуджавой.
Однажды он шел со своим приятелем по улице Горького, им встретился какой-то человек. Он работал редактором на радио. Редактор подошел и обратился к приятелю, проговорил озабоченно:
– Слушай, мне надо в редакцию какого-нибудь молодого парня, без амбиций, который может писать все что угодно за маленькую зарплату. У тебя, случайно, никого нет?
– Вот. Пожалуйста, – ответил приятель, указывая на Войновича, стоящего рядом. – Молодой, без амбиций, может писать все что угодно и за бесплатно.
Видимо, у редактора было безвыходное положение, и он согласился. Взял Войновича на работу, не понимая, кого берет. Володя тогда и сам не понимал, кто он. Это все равно что взять золотой шлем Александра Македонского и пользоваться им как рукомойником.
В эти дни Гагарин полетел в космос. В отдел позвонили и прокричали: «Срочно нужна песня о космонавте! Оскар Фельцман уже написал музыку, нужны стихи. Срочно!»
Завотделом, опытная редактор, стала обзванивать маститых поэтов: нужны стихи срочно, за два дня максимум.
Маститые поэты обижались: какие два дня… мы что, халтурщики? Надо обдумать, потом создать…
Ситуация становилась критической.
Тогда Володя присел на краешек стула и за полчаса написал: «Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет в последний раз маршрут. Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом, у нас еще в запасе четырнадцать минут…» Впоследствии слово «закурим» пришлось заменить на «споемте», потому что началась кампания против курения. «Закурим» – безусловно, лучше. Какие это мудаки начнут петь перед стартом, тем более таким опасным?
Завотделом прочитала, быстро позвонила Фельцману и сказала:
– Мы получили прекрасные стихи, их написал молодой талант, надежда нашей поэзии.
Фельцман мог не согласиться на неизвестного автора, но капризничать было некогда. Гагарин уже летит и уже возвращается. Оскар Борисович согласился.
Песня стала гимном космонавтов. Ее хочется петь непрестанно. Она не надоедает и не стареет.
Слова из песни цитировал с высоких трибун уютный пузатый Хрущев. Звезда Войновича взметнулась и зажглась.
Однажды он вернулся домой сильно выпивши. Его комната была в конце коридора коммунальной квартиры. Он мысленно провел прямую от своих глаз до дверей комнаты, сосредоточился и зашагал по этой прямой. Достиг дверей, вошел в комнату и, не раздеваясь, грохнулся на диван. И тут же заснул. А когда проснулся, увидел на столе идиллическую картинку: тарелочка, на ней почищенная и аккуратно порезанная селедочка, сверху посыпанная зеленым лучком. Рядом телеграмма, прислоненная к стакану.
Володя протянул руку, взял телеграмму, прочитал:
Володя решил с похмелья, что приходил Твардовский, почистил селедку, посыпал лучком и ушел.
Он снова заснул с улыбкой на лице. Ведь не к каждому приходит домой великий Твардовский и даже чистит селедку.
Потом выяснилось, что в его отсутствие приходила сестра Фаина, вытащила из почтового ящика телеграмму, потом приготовила селедку и поставила рядом с телеграммой.
Большой настоящий успех пришел к нему после публикации в «Новом мире» двух рассказов: «Хочу быть честным» и «Расстояние в полкилометра».
В этот период он уже начинал писать своего «Чонкина». Он знал, что это будет главная книга его жизни.
Все складывалось счастливо. Его востребованность, успех, любовь. В это время он женился на Ире – девушке своей мечты. Ради нее он пожертвовал Валей Болтушкиной. Это было непросто, но…
С Ирой он уехал в эмиграцию. Это было трудное время. Эмиграция – большое испытание. Но он не сам в нее отправился. Его выдавили из страны.
У Войновича – социальный характер. Он не умеет быть равнодушным к тому, что происходит в обществе. Он не терпит несправедливости. Не выносит, когда им манипулируют, попирают.
Можно сказать: упрямый. Но это что-то большее. Это потребность справедливости.
Горьковский Данко разорвал себе грудь, достал сердце и понес его как факел. Охота ему разрывать свою грудь? Но он должен был освещать путь идущим. Та же позиция и у Войновича. Все кончилось тем, что его выгнали из страны. И это не самое плохое. Могли бы дать в подъезде по башке, так многих убирали. Действовали, как уголовники.
Володя не был уверен в своем завтрашнем дне, но все равно не поддавался давлению, стоял на своем. Жертвовал жизнью ради правды. Он был и остался ПРАВОзащитник.
Владимир Войнович – один из немногих нравственных идеалов, которые освещали нашу жизнь. К ним я отношу Лихачева, Ростроповича, Сахарова. Такие люди разбивают тьму и указывают путь, как огонек в ночном лесу. Становится понятно: куда идти, в какую сторону.
Ира, жена Володи, – преподаватель. Однажды ученики подарили ей картину. Она принесла ее домой и повесила на стену. Володя смотрел, смотрел… Ему не нравился фон картины. Он купил краски, кисточки и поправил фон. Затемнил или, наоборот, сделал светлее. Картина стала много лучше.
И с этого началось. В Володе проклюнулся художник. Он стал писать картины.
Картины похожи на его прозу. Он никогда не льстит тем, кого изображает.
Илья Глазунов – откровенно льстит своим героям. У него на портретах глаза огромные, как у инопланетян. Конечно, будешь красивым с такими очами. Глазунов – прекрасный художник, высокий профессионал. Я не хочу сказать, что он пишет хуже, чем Войнович. Но Войнович – честен во всем и до конца. Никакого конформизма. В этом и есть его сущность.
Перестройка вернула Володе гражданство. Горбачев дал ему квартиру.
Войнович уже имел гражданство в Германии, но тем не менее с удовольствием перечеркнул свою эмиграцию и вернулся в Москву.
В Доме литераторов проходили его творческие вечера. Я помню эти переполненные залы. Сидели на ступеньках, только что не висели на люстрах.
Народ любил его творчество и его гражданский подвиг. Он рисковал собой ради нас всех.
Войнович стоял на сцене и улыбался своими крупными зубами.
Он больше не выглядел зашмарканным. На нем был немецкий твидовый пиджак и новые брюки. Но особого шика тоже не наблюдалось. Вид был усредненный, среднестатистический. Но все это не имело никакого значения. Зал рукоплескал ему и любил. И я тоже стояла в зале, и рукоплескала, и восхищалась. В первых рядах сидела его жена Ира, одетая скромно и дорого. И их дочь – милая девочка Оля, неуловимо похожая на Володю.
Это было хорошее время, буквально звездный час.
Однако судьба не любит, когда долго все хорошо. Ира тяжело заболела.
Они долго сражались с болезнью, но однажды Ира сказала: «Я устала. Я больше не могу, я буду умирать».
Это были скорбные минуты.
Ира лежала, проваливаясь в забытье. Однажды она вынырнула из забытья и проговорила:
– Я была ТАМ.
– И как ТАМ? – торопливо спросил Володя.
– Это невозможно рассказать…
Главная тайна не была приоткрыта. Видимо, ТАМ – другое время и пространство, и в нашем языке нет слов, определяющих это «другое».
Их жизнь была неровной, как и всякая жизнь. Но в последний период он любил ее так же нежно и самозабвенно, как вначале.
Иры не стало.
Володя жил на две страны, так как в Германии осталась его обожаемая дочь Оля.
В Москве Володя бывал все чаще. Здесь был его язык, его душа, его молодость и его друзья.
Мюнхен, конечно, хороший город: чистый, красивый, с хорошими магазинами и хорошей медициной. Но… хорошо не там, где хорошо, а там, где ты нужен, где без тебя не обойдутся.
Как оказалось, родина – не пустой звук. На родине другое кровообращение.
Волею судеб Володя женился в третий раз. На Светлане.
Мы стали жить на одной улице под названием Восточная аллея.
Я вижу его часто. Он не меняется, не становится Владимиром Николаевичем. Тот же Володя, в борьбе и трудах. Он пишет новые книги, рисует новые картины, сражается за справедливость. К нему приходят ходоки за советом и помощью. Телевидение постоянно нуждается в его воспоминаниях, оценках. Буквально нарасхват.
Внуков у него нет. Эту роль взяла на себя собака Нюша. Володя не может без нее жить. Нюша, в свою очередь, не сводит с него влюбленных глаз. Я спрашиваю:
– Володя, кого ты больше любишь, жену или собаку?
– Провокационный вопрос, – отзывается Володя. – Я так и знал, что ты это спросишь.
Он любит их по-разному: Нюшу – нечеловеческой любовью, а Светлану – человеческой.
Его третья жена Светлана – внучка великого нефтепромышленника и мецената Лианозова (сейчас бы сказали – олигарха), унаследовала от деда талант, ум и практичность, добавила свой безукоризненный вкус. Она не потерпела бы возле себя «ежика в тумане», и усредненный вариант ей тоже не подходил. Светлана правильно оформила Володю, и он внезапно преобразился, как Иванушка из сказки «Конек-Горбунок», который искупался в трех котлах. Он внезапно стал стильным, благородным, элегантным. Буквально седеющий сенатор.
Что это были за три котла, в которых он искупался?
1. Эмиграция. Утраты. Умерла Ира, и Валя Болтушкина тоже умерла. Они ушли и забрали с собой часть его души.
2. Любовь, за которую он держался, как Антей за землю.
3. Творчество.
Он и сейчас, переступив за восемьдесят лет, пишет прекрасные книги, его пьесы ставят, картины выставляются и хорошо продаются. Божественная батарейка продолжает тикать и вырабатывать творческую энергию.
Красивая зима.
Я покидаю дом Войновичей. Володя меня провожает. Выходит на крыльцо.
Я оборачиваюсь. Володя стоит седой, моложавый, значительный. Но тот давний «ежик в тумане», большой ребенок, – сидит в нем, как матрешка в матрешке. И не растворяется от времени. Почему? Потому что это – его суть. Его плодородный слой, из которого произрастает все его творчество.
Красивая тихая зима. Снег на деревьях. Войновича мотало по всему свету, а в заключение тихо опустило в рай, на Восточную аллею. Может быть, это компенсация за всю его многотрудную жизнь. А почему бы и нет? Говорят, что справедливости не бывает… Бывает. Тем более для тех, кто всю жизнь ее ищет.
Владимир Войнович втолкнул меня в литературу. А Данелия – открыл передо мной дверь в кино и ввел за руку. С ним мы написали шесть фильмов, из которых два фильма – шлягеры. Это «Мимино» и «Джентльмены удачи». Эти фильмы не постарели. Смотрятся и сегодня, через сорок лет.
Сейчас, с высоты возраста, я понимаю, что основное мое предназначение – литература. Но тогда я училась во ВГИКе. Мы все мечтали «выйти в производство». И я тоже мечтала быть автором поставленного сценария. Мне казалось: здесь настоящая слава.
Будучи студенткой, я нередко ездила на «Мосфильм», предлагала заявки на сценарий, но редактор Грибанов вежливо все отвергал. Он был галантный, хорошо воспитанный мужчина. А когда редактором оказывалась женщина, она отказывала по-хамски. Например, я спрашивала:
– Почему не подходит? Мало страниц?
– Страниц хватает. Мозгов мало.
Я даже помню фамилию этой «деликатной» редакторши, но не хочу говорить.
Но вот в журнале «Молодая гвардия» выходит мой рассказ «День без вранья». Спустя неделю мне позвонил Грибанов и попросил приехать на «Мосфильм». Третий этаж, кабинет 24.
Я целый час рисовала стрелки на верхнем веке, как у Нефертити. Была такая мода. И опоздала, естественно. Грибанов нервничал. Когда я вошла, обрадовался, не скрывая.
– У вас паспорт с собой? – спросил он.
Паспорт я потеряла, но сознаться не решилась. Боялась себе навредить.
– Я его дома забыла, – сказала я.
– А наизусть помните?
– Что наизусть?
– Данные паспорта.
– Помню.
– Тогда обойдемся без паспорта.
Я не понимала, в чем дело, спросила:
– А зачем паспорт?
– Будем заключать с вами договор.
Позже я узнала, что Грибанову было приказано: не отпускать меня без договора, иначе другие объединения переманят, перекупят. Поэтому Грибанов начал с места в карьер. Он вытащил бланк договора. Его следовало заполнить.
Вошел директор Шестого объединения Данильянц – пожилой армянин с опытным умным лицом.
Он произнес какие-то общие фразы, типа: мы очень рады, мы надеемся… Потом стал задумчиво смотреть в окно. В этот момент он соображал своими хитрыми армянскими мозгами, на сколько можно меня обдурить. Я студентка, не в курсе сценарных расценок, почему бы и не обдурить? Он назвал сумму: ниже низшего предела, занизил на треть.
Я обомлела. Сумма показалась мне астрономически огромной. Нереальной. Стоимость машины «Победа».
Я подписала договор. И поехала на дачу. Там ждала меня моя семья: муж и маленькая дочка.
Я показала мужу договор. Муж нахмурился. Четыре тысячи – это его двухлетний заработок. Он должен корячиться два года, чтобы заработать такие деньги, при этом не пить и не есть.
Когда деньги поступают в семью – это достаток. Но обеспечивать достаток должен мужчина, а не женщина. В том, что деньги зарабатывает жена, есть некое нарушение баланса. Муж как бы перестает быть хозяином и не может командовать. Может, конечно, но его не будут слушать. Главным становится держатель денег. А кто держатель – тот и хамит. Я это заметила в других семьях.
Мы только начинали нашу жизнь. Вместе спали, пропитываясь теплом друг друга, любили свою маленькую дочку больше всего на свете. Я не собиралась хамить. Главное, чтобы был достаток, а кто его обеспечивает – не все ли равно.
Мой муж был умный, красивый, из хорошей семьи. Мне нравилось на него смотреть и его слушать. Но все равно его позиция пошатнулась.
На Западе инженер – обеспеченный человек. А у нас положение инженера – ниже низшего. Такая досталась страна и такое время.
Муж посмотрел договор и отложил его на подоконник.
– Я хочу помыть голову. Полей мне воды, – попросила я.
Он согрел в ведре воду, стал поливать из ковша.
Я стояла над тазом, согнувшись, раздетая до пояса. Меня бил озноб. Спина мелко дрожала, как у собаки.
– Тебе холодно? – спросил муж.
– Нет.
– А почему ты дрожишь?
– Не знаю.
Это был шок счастья. Мне удалось прорваться в производство. У меня будет фильм. Теперь мы с Симоновым из одного сословия. Не на равных, конечно, но все равно: он писатель и я писатель.
Большая радость – это тоже стресс, со знаком плюс. И организм реагирует адекватно. Видимо, происходит выброс адреналина.
Меня трясло. Начиналась новая жизнь. Пусть она начнется с чистой головой.
Я замотала голову полотенцем.
Мы с мужем вышли на улицу, сели на деревянное крыльцо. Сидели молча, наслаждались покоем. Муж был грустный.
Я вступала в новую жизнь, как будто приземлилась на другую планету. Там интересно, там таланты, другая степень свободы. Там меня отберут, и он останется без меня. А мне ничего не страшно. Я, как Буратино, прорывалась к двери в каморке у папы Карло. Золотой ключик был зажат у меня в кулаке.
Ко мне прикрепили режиссера-постановщика. Это был выпускник ВГИКа Андрей Ладынин, сын Пырьева и Марины Ладыниной.
Сегодняшнее поколение, возможно, не помнит этих имен. Иван Пырьев был хозяин кинематографа, любимец власти, главный бабуин в кинематографическом стаде. Марина Ладынина, его жена, – красавица, звезда тридцатых годов. Но… «пришли другие времена, взошли другие имена». Пырьеву мстили за прежний успех и за прежнее могущество. В нашей стране только так и бывает: кто был всем, тот стал ничем.
Ладынина тоже не снималась. У Пырьева была новая жена.
Андрей Ладынин передвигался на худых ногах, ходил задумчивый, потусторонний, постоянно грыз спичку. Его пальцы были коричневые от спичечной серы. Когда садился, переплетал ноги одну вокруг другой. Я называла это «заплетать ноги в косу». Его дразнили «тени забытых предков».
Андрей – очень милый, нежный человек, но весь режиссерский дар воплотился в его отце Иване Пырьеве. Андрею не досталось ни крошки.
Я не знаю, в чем было его призвание. Может, он был прирожденный биолог, или летчик, или врач-терапевт. Но только не режиссер. Ему это было совершенно неинтересно, и он не знал, с какого бока подойти к сценарию.
И я не знала. Это был мой первый опыт.
Мы сидели друг против друга и мучились.
Иван Пырьев подозревал, что Андрей не пригоден к профессии.
Однажды он завел меня в свой кабинет на «Мосфильме» и спросил:
– Что ты думаешь о моем сыне?
Я чуть было не ляпнула то, что думала, но вовремя спохватилась. Все-таки я имею дело с отцом.
– Он очень интересный человек, – отозвалась я. И это не было преувеличением. Андрей действительно был интересный человек во всем, кроме кино.
Иван Александрович тут же расположился ко мне и стал жаловаться на свою жизнь, на жену Андрея, которая говорила: «Когда сдохнет этот старик…»
Я во все глаза глядела на Пырьева. Издалека он казался мне всемогущим, как Сталин. А тут сидел передо мной обиженный пожилой человек, совершенно обычный. Пил чай, позвякивая ложечкой. Воистину, к кумирам лучше не приближаться. У него была необычная форма черепа: затылок оттянут назад, как у инопланетянина. Такая же форма была у Андрея. Талант не передался сыну, а физика передалась.
Пырьев любил Андрея, и он решил подкрепить его будущий фильм большими мастерами. Были приглашены самые яркие комедийные режиссеры: Рязанов – художественный руководитель и Данелия – доработчик сценария.
Подпорки требовались и сценарию и постановке.
Редактор Нина Скуйбина показала сценарий Данелии. Он согласился. Пригласил к себе для переговоров.
Мы с Ниной поехали к нему на Чистые пруды.
Дверь открыла его мама, Мери Ильинична Анджапаридзе. Сокращенно Меричка.
Я вспомнила: мы уже знакомились с ней в журнале «Фитиль». Меричка была режиссер, работала на «Мосфильме». Я зачем-то приехала в «Фитиль», скорее всего, привезла свой сюжет. Михалков вел со мной беседу с таким радостным интересом, что всем вокруг передалась эта радость. Все улыбались, и Меричка в том числе. Я запомнилась ей со знаком плюс. Если Михалков мне рад, значит, я – не пустое место.
Мы сели в кабинете Георгия Данелии. Кабинет – пышно сказано. Комнатушка метров восемь, если не меньше. Как купе поезда.
Люба Соколова (гражданская жена) принесла нам кофе со сливками. Меричка и Люба были преувеличенно любезны, всем своим видом показывая высокое уважение.
Я думаю, эта любезность больше относилась к Нине. Она была вдова талантливого режиссера Владимира Скуйбина, который умер от рассеянного склероза. Умирая, он не бросил съемку и свой последний фильм снимал лежа на носилках. Это был подвиг.
Мы сидели в крошечном кабинете, каждый что-то говорил. Нина вдруг поднялась и пошла в прихожую. Сняла с вешалки пальто. Я вышла следом.
– Ты куда? – удивилась я.
– Я ухожу.
– Почему?
– Он давит.
Видимо, Георгий был настойчив, авторитарен, не терпел возражений, не считался с другим мнением.
Я ничего такого не почувствовала и могла терпеть все что угодно.
Нина не хотела терпеть чужого давления. Не хотела спорить, напрягаться. Просто поднялась и ушла. Но она – редактор. У нее этих сценариев – куча. А я – автор. Разница такая же, как между собственным ребенком и чужим ребенком из детского сада. Ему тоже хочешь добра, но ведь не так, как своему.
Нина ушла. Я осталась.
Данелии в это время закрыли фильм «Хаджи-Мурат». Запретили снимать потому, что повесть Толстого показалась Госкино антирусской. Толстой с брезгливостью описывал, как вели себя русские солдаты на чеченской земле, гадили в источники, например. Чеченцы были написаны Толстым с гораздо большим уважением, чем русские.
Сценарий «Хаджи-Мурата» был уже готов, актеры подобраны, Данелия страстно хотел его снимать. Но закрыли. Как дверью по лицу, с размаху. Он был оскорблен, растерян, и взялся за доработку моего сценария только для того, чтобы быть занятым. Он не умел находиться в безделье. Как правило, он пребывал в двух состояниях: работал и пил. По очереди. То и другое запоем.
Мы приступили к моему сценарию. Мне было двадцать восемь лет, Данелии тридцать шесть, а его гражданской жене Любе – сорок семь.
Я приходила к нему в десять утра. Садилась напротив. Получалось – нос к носу. И мы начинали сочинять.
После Андрея Ладынина мне казалось, что я вылезла из темного погреба на цветущий луг, залитый солнцем. Все предложения, которые исходили от Данелии, приводили меня в искренний восторг, и я хохотала, как ребенок в цирке. Весь дом был заполнен моим смехом.
Если мне что-то не нравилось, я переставала смеяться, тупо хмурилась. Данелия злился, но менял направление своей фантазии, и в конце концов мы находили нужное решение.
Однажды я ему сказала:
– Твой вклад в сценарий больше моего.
Он ответил:
– Когда ты со мной в одном пространстве, я становлюсь гениальным.
Очень может быть. По моей реакции он находил правильную дорогу, как корабль по маяку.
В час дня заглядывала Люба и говорила:
– Пойдем покушаем…
Мы шли в кухню – большую и светлую, с полукруглым окном, овальным дубовым столом.
Усаживались за стол.
Люба доставала из духовки золотого индюка, спрашивала у меня:
– Тебе черное мясо или белое?
– Черное, – отвечала я, думая, что это более скромный выбор. А оказывается, черное мясо – это нога, самая вкусная часть.
В те времена все жили бедно, и я в том числе. Золотая индюшка казалась мне редким деликатесом.
Я спрашивала, тараща глаза от удивления:
– Вы всегда так едите?
Я искренне восхищалась тридцатиметровой кухней, полукруглым окном, едой, Меричкой, талантом Гии. Мне нравилась их квартира, заставленная книгами, писклявый глазастый мальчик Колька – сын Гии и Любы. Мне нравилось все. Я буквально аплодировала их жизни.
Сейчас, задним числом, я вижу, что квартира была темная, все окна на одну теневую сторону, мебель старая, Гия – алкоголик.
Алкоголизм редко встречается среди грузин. Их культура еды включает в себя вино. Пьют, но не спиваются. Однако большой талант дает осложнения. Большой талант – это отклонение от нормы, и одно отклонение тянет за собой другое.
Данелия говорил о себе: «По количеству выпитого я выполнил норму маленького европейского городка». Смех сквозь слезы. Это была трагедия его семьи. Мери плакала басом: «Я не хочу жить и ждать, что он умрет…»
Запой – не праздник. Но в моих глазах Гия не становился хуже. Талант перешибал все изъяны. Я их просто не видела.
Мы сочиняли, объединяли воображения и души, и я не представляла себе другого времяпрепровождения. Это были лучшие годы моей жизни.
Мы закончили сценарий по рассказу «День без вранья» и повезли его на «Мосфильм». Март. Солнце. Я не иду, а парю над землей. Я отталкиваюсь не от земли, а от воздуха. Как во сне. Если немного напрячься и оттолкнуться посильнее – полетишь. Такое вот состояние души. А он – рядом, в светлом плаще, с прямой спиной, как белогвардейский офицер.
Я влюбилась и смотрела на него блестящими глазами. Данелия был суров и неприступен. Он тоже влюбился, но тормозил всеми четырьмя лапами, как собака, которую тащат на живодерню.
После первого сценария мы написали «Джентльмены удачи». Этот сценарий предназначался для Александра Серого, Гииного друга.
Мы писали его легко и весело, спустя рукава. Однако фильм получился очень смешной, он смотрится и сегодня. В нем запрятана какая-то магия, а именно: наша молодость и предчувствие любви. Любовь зрела в наших душах, не вырываясь наружу. Мы оба были несвободны, у каждого по ребенку. Но есть силы, которым невозможно противостоять. Землетрясение, например, или цунами.
Я ничего не могла с собой поделать, но и Данелия виноват. Нечего быть таким талантливым и таким невероятным.
Однажды молодой шофер такси рассказал мне, что его отец в деревне умер из-за коровы.
– Подняла на рога? – спросила я.
– Не.
– Наступила копытом?
– Не. Мы ее продали и купили ящик водки. Отец выпил весь ящик и помер.
– А корова при чем?
– Как? – поразился шофер. – Если б не корова, не было бы денег. А без денег не было бы водки. Конечно, корова виновата.
Так и я. В моем чувстве я обвиняла Данелию. Нечего быть таким, лучше всех. И смотреть такими глазами, прекраснее которых нет ничего на земле. И еще петь под гитару таким красивым, немножко треснутым голосом и брать такие точные аккорды, которые падают в самое сердце.
Наши отношения стали опасными для наших семей. Мери меня возненавидела, она хотела, чтобы ее любимый внук рос в полной семье, имел возле себя обоих родителей: папу и маму. Мери стояла крепко, как утес, и была вечна, как мироздание.
Сейчас я ее понимаю. Что такое любовь? Химический процесс в мозгу. А ребенок – живой и теплый, с руками и ногами, с ангельской мордочкой. Ребенок – твое бессмертие. Неужели можно поменять одно на другое? И не только. Любящим сердцем Мери понимала, что ее больному сыну нужна не возлюбленная, а запасная мать, коей являлась Люба. Кстати, Люба не боялась запоев. Наоборот. Запои были ее союзники. Пьяный Гия терял маневренность и крепко стоял при доме, как корабль на якоре. А это главное.
Мой муж молчал, как будто не замечал. Обсуждать эту тему – все равно что выдернуть кольцо из гранаты. Она бы взорвалась в руках. Наш брак разлетелся бы на куски. А так, в молчании, можно было существовать и дальше, и даже находить прелесть от покоя и стабильности и от нашей счастливой дочки. Ей ведь тоже нужны были папа и мама, и не приходящие, а стационарные.
Любовь не стоит на месте. Она развивается, как плод во чреве. И наступает момент, когда ребенок должен родиться. В противном случае он умирает.
То же самое произошло и с нашей любовью.
Мы написали еще несколько сценариев: «Мимино», «Совсем пропащий», «Шляпа»…
Как сценарист я переживала расцвет, а как женщина – сидела как собака на заборе. Наша любовь начала болеть. Мы стали ссориться.
Я жалею, что не записала наши ссоры. Это были очень яркие и страстные диалоги. Надо сказать, я люблю записывать свои состояния. Однажды я написала ему любовное послание, это был выплеск души. Я напечатала в двух экземплярах. Один – ему. Другой – себе. Пусть останется как память. Вряд ли я еще когда-нибудь буду чувствовать подобное.
И еще я знала интуитивно, что мы не удержимся друг возле друга. Просто чувствовала, и все. Без объяснения причин.
Думаю, дело в том, что у меня был сильный ангел-хранитель. Мой ангел знал, где мне лучше.
Бедный ангел, представляю, как он потел и задыхался, оттаскивая меня от Данелии.
И в один прекрасный день все лопнуло, как струна у гитары с пронзительным и тоскливым звуком.
Ушла эпоха, которая называлась Данелия.
Я хотела покончить с собой, но не получилось. Дочка вошла в мою комнату и спросила:
– Ты умеешь танцевать веревочкой?
– Умею, – сказала я.
– Покажи.
Пришлось встать и показать. Я заскакала назад, ставя ноги поочередно, сначала правую, потом левую.
Пока я скакала, желание умереть рассосалось. Время было упущено. Да и потом: какой ужас я внесу в жизнь моих близких, не говоря о себе.
А Меричка скажет: «Так она сумасшедшая. Я всегда это знала». И все подумают: точно, сумасшедшая, только больные на голову могут добровольно уходить из жизни.
«Бывает так: любишь, любишь человека, а потом – раз! И не любишь. И только жаль своих чувств, которые ты пустила погулять, а они вернулись к тебе с выбитыми зубами и кровоподтеками на лице».
Это цитата из Татьяны Толстой. Лучше не скажешь.
Моя любовь вылезла из-под обломков с выбитыми зубами и кровоподтеками на лице. И это после всего, что было между нами.
Существует заповедь: «Не сотвори себе кумира, ни подобия его». Я никогда не понимала этой заповеди. «Не убий» – понятно. Убивать нехорошо. «Не укради» – тоже понятно. А чем плохо сотворить кумира? Оказывается, это грех, за который надо расплачиваться.
Я сотворила кумира из грешного человека. Вот я и расплачиваюсь.
Зачем я все это пишу? Мало ли у кого что бывает в жизни?
Я перечисляю людей, которые участвовали в моем становлении.
Роль Данелии – основополагающая. Мы написали несколько хороших фильмов. Но это для меня не важно. Могло быть, могло не быть. Важно другое: ОН ДАЛ МНЕ ТЕМУ. Критики обозначили эту тему: ТОСКА ПО ИДЕАЛУ.
Данелия наполнил мою жизнь любовью и страданием, в равных пропорциях. Я испила эту чашу до дна. И потом написала двадцать томов (больше, чем Чехов). Все книги об одном и том же в разных вариациях: про любовь и страдания, про рай и ад.
Хорошо можно написать только то, что прочувствовал на своей шкуре. Пропустил через сердце.
Мои книги хотят читать потому, что каждая женщина за редким исключением переживает подобное.
Недавно я спросила у Данелии:
– Если бы не ты, о чем бы я писала? На что бы жила?
Он ответил:
– Я в доле.
Шутка, но это так. Он – в доле моего успеха и моего благополучия. А кровоподтеки на душе – они проходят. Или не проходят.
Недавно я читала переписку Сергея Довлатова с его другом, писателем Е.
Друг упрекал Довлатова в одном и другом, и наверняка был прав. Е. – человек глубоко нравственный, а у алкоголика Довлатова – плавающая нравственность. Но…
После Довлатова остались его книги, которые перевернули души. А что осталось после Е.? Только то, что он знал Довлатова.
Вершины Данелии: «Не горюй» и «Осенний марафон». Они тоже перевернули душу и остались, остались, не старея и сияя.
Сейчас ему восемьдесят четыре года. Так что напрасно Меричка плакала басом. Он живет, не пьет (завязал) и работает. Снял анимационный фильм, за который получил азиатского «Оскара». Я про такой даже не слышала. Написал книгу, которая стала бестселлером.
Недавно он позвонил мне и спросил:
– У тебя не осталось копии письма?
Имелось в виду то письмо, которое я написала ему на вершине любви.
– А зачем тебе? – удивилась я.
– Оно лежало у меня в выходном костюме, во внутреннем кармане. Я хотел, чтобы меня похоронили вместе с письмом.
– И чего? – не поняла я.
– Письмо пропало. Не понимаю, куда делось?
– Жена нашла и порвала, – догадалась я.
– Что, она по карманам шарит?
– Значит, у письма выросли крылья и оно улетело.
– У тебя не осталось копии?
Данелия меня хорошо знал. Удачные письма я рассматривала как подлинник.
– Я поищу, – пообещала я.
– Только не тяни, – попросил он.
Эту историю я уже написала в отдельном рассказе. Приходится повторяться, но что же делать? Как было, так было…
Письмо может лежать в архиве.
Мой архив на втором этаже. Лестница крутая. Еще грохнусь…
Я постояла возле лестницы и отошла. Что было, то прошло. Или не прошло…
В девятнадцатом веке существовала буква, которая называлась «хер». Она писалась как большой икс. Похерить – значит перечеркнуть крест-накрест.
Перестройка похерила нашу привычную жизнь.
Перестройка разрушила кинопрокат.
Перестройка испортила нацию. Русские стали практичными, как американцы. А где же широкая бескорыстная русская душа?
Сплошные развалины. Но… всплыл следующий мужчина, который протянул мне руку помощи. Это Михаил Сергеевич Горбачев.
Горбачев пришел к власти и привел с собой перестройку. Вся страна уселась перед телевизором. Было интереснее смотреть телевизор, чем жить. Но и жить тоже очень интересно. Толпа превратилась в народ. Запад вздохнул с облегчением. Они боялись русских. Было непонятно, что ждать от Брежнева и его окружения, глубоких мрачных стариков. Они вполне могли выжить из ума и шибануть атомной бомбой. А Михаил Сергеевич с женой Раисой Максимовной производили благоприятное впечатление: в расцвете лет, улыбающиеся, адекватные.
Возник интерес к нашей культуре, литературе.
Меня пригласили во Франкфурт на книжную ярмарку. Пригласили также писателей Чингиза Айтматова и Фазиля Искандера. Я была польщена. Один и другой – классики. А я… как говорится: куда конь с копытом, туда рак с клешней.
Тем не менее я приехала на ярмарку и увидела на стенде три свои книги, толщиной в кирпич, в немецком переводе. Книги были в суперобложках: розовой, желтой и красной. Обложки яркие, блестящие, как леденцы. Их хотелось лизнуть. Эти книги выпустило издательство ГДР (название забыла).
Я полюбовалась обложками, а потом спросила у немца, который распоряжался на стенде:
– У ме д'аржан?
Я спросила по-французски, потому что не знала никакого другого языка.
– Не понял, – ответил немец по-русски. (Это был немец из ГДР, русский им преподавали в школе.)
– Где мои деньги? – перевела я.
Он помолчал, а потом сказал:
– Вы, конечно, заслужили деньги, но мы полностью заплатили вашему агентству по авторским правам. У нас с ними договор.
– А я? Это мимо меня?
– Они должны были заплатить вам процент. Вернее, себе взять процент.
– А какой процент? – уточнила я.
– У нас на Западе агент берет себе пятнадцать-двадцать процентов.
– Значит, автор получает восемьдесят процентов?
– У нас – да. А у вас – не знаю.
Я вдруг вспомнила, что мне приходили какие-то денежки (они назывались чеки), на которые я в магазине «Березка» купила себе босоножки. И бритву «Жиллет» для мужа. И это всё. А куда ушли остальные д'аржан?
Я вернулась в Москву и позвонила в ВААП – агентство по авторским правам. Спросила на чистом русском языке:
– Где мои деньги?
– Сейчас, – ответила девушка-секретарь. Видимо, с кем-то соединила.
– Да! – с генеральским раздражением отозвался какой-то мужик.
– Я была на ярмарке во Франкфурте, видела свои книги, – сообщила я.
– И что с того? – спросил мужик.
– Где мои деньги? – простодушно поинтересовалась я.
– Что еще за вопросы? – обозлился мужик.
– Дядя, я тебя не боюсь, – отозвалась я.
Мужик помолчал. Мужик привык, что его боятся. А тут не боялись. Странно.
– Чего надо? – спросил он помягче.
– Пришлите мне распечатку. Я хочу знать свои доходы.
Мужик молчал.
– Вы меня поняли? – проверила я.
Мужик решил со мной не связываться. Мало ли, кто я такая и откуда…
Но дело в перестройке. Начальники больше не были опасны и безнаказанны. Под каждым качалось его кресло.
Через неделю я получила распечатку. Я изучила цифры и поняла: восемьдесят процентов берет ВААП, а двадцать остается мне.
Я позвонила писателю Сереже Каледину. Его повесть «Смиренное кладбище» обошла весь мир.
– Это грабеж, – сказала я Сереже.
– А ты как думала? Им ведь тоже нужна валюта.
– Кому «им»?
– Начальникам. Они своих детей на сафари посылают.
– Зачем?
– Охотиться.
– Почему дети начальников должны охотиться на мои деньги? У меня свои дети есть.
– А что бы ты хотела?
– Справедливости.
– В этой стране справедливости не было никогда.
– Ты бы хотел жить в другой стране? – спросила я.
– Нет. Но я хотел бы навести порядок у себя дома. Поняла?
А что тут непонятного. Я тоже не могу жить нигде, кроме своей страны. В эмиграции я – гость. А как гласит немецкая пословица: «гость на другой день плохо пахнет».
Я перезвонила в ВААП.
Трубку снял другой мужик, более интеллигентный.
Я спросила:
– А почему вы берете такой высокий процент?
– У нас прогрессивный налог, – объяснил чиновник. – Чем более издаваемый писатель, тем больший процент мы с него снимаем.
Самыми издаваемыми были братья Стругацкие. Значит, если с меня брали восемьдесят процентов, то с них сто один процент. Значит, они должны были еще доплачивать ВААП.
Все ясно. Я положила трубку.
Сергей Каледин и еще несколько писателей написали в ВААП письма, в которых отказывались от их посреднических услуг.
«Вы получаете свои деньги за вид из окна», – обвиняла Татьяна Толстая, которая была непримирима и расцветала в борьбе.
Я – человек неконфликтный. И трусливый. «Трусоват был Ваня бедный». Но работать на чужих детей мне тоже не светило.
Я просто тихо ушла от ВААП и стала заключать договора напрямую.
В Москве проходила Московская книжная ярмарка. Съехались все крупные зарубежные издательства.
Мне позвонил домой некий Миша из иностранного отдела и сказал:
– Тебя ищет швейцарское издательство «Диогенес». Можно дать твой телефон?
– Естественно, – разрешила я.
Дальше идут совпадения, которые не бывают случайными. Это провидение Господне.
Как раз в эти дни у меня в доме гостила славистка Ангелика, приехавшая из Германии.
Представители «Диогенес» позвонили. Я передала трубку Ангелике, она с ними лихо договорилась о встрече и продиктовала мой адрес.
Представители «Диогенес» явились в назначенное время. Это были три молодые женщины.
Я ослепла. Какие лица… Какие одежды… Не выпендрежные, ни в коем случае. Всё очень скромно, сдержанно и дорого. Скромная роскошь буржуазии.
Лица – красивые от природы, поскольку хозяин издательства – мужчина, и ему хочется лицезреть красивых, а не косорылых. Еще я отметила цвет лица: кожа чистая, как будто промытая живой водой. Но это не вода, а еда. Они правильно питались: свежие продукты и много витаминов. От молодых женщин веяло другой жизнью.
Я провела гостей на кухню. Здесь же стоял мой раздолбанный телефон. Накануне он у меня упал и развалился на куски, хотя продолжал работать.
Я тихо угощала их обедом. Швейцарки были голодные, ели вполне вдохновенно.
Ангелика мастерски переводила. Я внимала, и вот что я поняла: хозяин издательства Даниель Кель прочитал мою повесть «Старая собака», которая вышла в издательстве ГДР – это было задолго до перестройки. Даниель в этот период своей жизни чувствовал нечто похожее, что и мой герой. Он заболел этой повестью и решил приобрести автора в свое издательство. Но… права были у ВААП, он ничего не мог сделать. Посылая своих гонцов на Московскую ярмарку, он приказал: разыскать Токареву и заманить в издательство любой ценой, чего бы это ни стоило. И вот – они у меня: Кори, Сюзанна и третья. Имя не помню.
Не скрою, ко мне уже обращались агенты из Англии и Америки. Велись вялые переговоры. А здесь – все оперативно, конкретно, с доставкой на дом, прямо на кухне… Кори достала листочек бумаги, расчертила его шариковой ручкой, сделала бланк – это был договор о намерениях. По этому договору я должна была сотрудничать только с издательством «Диогенес».
Дальше – больше. Красавицы вернулись в Цюрих, вызвали из Германии Ангелику и сказали ей: если она уговорит меня заключить договор с «Диогенес», то получит работу в их издательстве. У них как раз не было слависта.
А меня и уговаривать не надо. Они предложили суперщедрый договор. Я бы согласилась и на половину. И даже на треть.
Жизнь Ангелики тоже изменилась в лучшую сторону. Прежде она жила в маленьком немецком городке, получала пособие по безработице – жалкие гроши. А тут – столица немецкоязычной Швейцарии, налаженная красивая страна, работа по специальности в одном из крупнейших немецких издательств. И зарплата, в пятнадцать раз превышающая прежнее пособие. Живи – не хочу.
Ангелика переехала в Цюрих. Меня пригласили для заключения договора. Билет на самолет – бизнес-класс. Гостиница «Европа» – пять звезд, если не десять. Каждый день в номере меняли цветы, это были бежевые розы – такие совершенные, что я думала – цветы искусственные. Но нет.
Дани Кель пришел знакомиться со мной в издательство. На нем был дорогущий элегантный пиджак и повседневные джинсы, шелковый платок на шее. Лицо умное. Взволнованное. Он получил желаемого автора, как филателист получает редкую марку.
Вечером мы отправились в стриптиз-клуб: я, Ангелика, Дани и его заместитель Винфрид.
Я с интересом взирала на голых барышень. Они выглядели деревенскими, грубыми. Обычные проститутки. Несколько тощих как кролики. Одна – жопастая. Было очевидно, что ни одной книжки они в своей жизни не прочитали. Их приоритет – деньги, при этом любые, даже самые маленькие. Мне кажется, бездуховная женщина не может быть красивой.
Дани пригласил меня на танец.
Я танцевала, старалась двигаться легко и по возможности красиво. Мне было сорок восемь лет, практически под пятьдесят.
Пятьдесят – хороший возраст, но это понимаешь только в шестьдесят. (Цитата из Токаревой.)
С сегодняшней точки зрения я выглядела молодо, но все равно комплексовала. Мне бы хотелось быть моложе лет на двадцать, а лучше на тридцать. Писать книги можно и в пятьдесят, но танцевать лучше в двадцать.
Дани – издатель от Бога. Он знал всю мировую литературу досконально. Сам когда-то пробовал писать, но у него не получилось, и с тех пор он обожествлял всех, у кого это получилось. Дани был старше меня на десять лет, хорошая разница. Но самое интересное в нем – издательский талант, фанатичная преданность своему делу. Это был редкий издатель.
Мы с Ангеликой стали бывать у Дани в гостях.
Ангелика ненавидела эти походы, потому что ей приходилось безостановочно переводить. Она, бедная, даже не успевала толком поесть. А я, увлеченная беседой, не входила в ее положение.
У Дани был прекрасный двухэтажный дом на Элеонорштрассе. В Цюрихе улицы называли женскими именами – любыми, просто красивыми. В отличие от Москвы, где могла быть улица Пролетарская или улица Войкова. А кто такой этот Войков? Ходят самые разнообразные предположения…
Главный человек в жизни Дани – жена Анна, хрупкая блондинка с глазами вполлица. Анна – художница, очень добрая и смешливая. Я никогда не видела таких людей, которые совмещали бы в себе все и сразу: талант, красоту, доброту, юмор.
Она присылала мне в гостиницу цветы, и посыльный приносил такие охапки, которые и букетом не назовешь: невиданные, тропические кусты, почти деревья.
Шикарный номер, экзотические цветы… Я никогда так не жила.
Однажды Дани и Анна решили показать мне швейцарские красоты. Мы отправились на фуникулере. Наш вагончик качался на высоте. Экзотика. Но погода подвела: туман, ничего не видно.
Дани и Анна – оба в кашемировых пальто. На Анне – косыночка. На Дани – суконная панамка.
Мы увлеченно общались, хотя и без Ангелики. Мимика, жесты, мой плохой французский – всё шло в ход.
Я почему-то запомнила этот день больше других. Мы были искренними и родными, как семья.
Дани и Анна любили друг друга, но любовь их была своеобразной. Взрывные отношения, как у старшеклассников. Иногда посреди застолья они начинали так скандалить, что поднимался потолок. Я поначалу испугалась, но увидела, что остальные гости сидят как ни в чем не бывало. Привыкли. Не обращают внимания.
Однажды скандал разгорелся из-за луны. Дани сказал: на улице светло от лунного света. А Анна возразила: луна ни при чем, белый снег является источником света сам по себе.
Ну какая разница? Оказывается, очень большая и даже принципиальная. Они чуть не подрались.
Через несколько лет Дани заболел. Его болезнь выражалась в треморе: дрожали руки и голова. Я по-прежнему приезжала в Цюрих и приходила в гости. Дани к моему приходу принимал лекарство, которое расслабляет мышцы и убирает тремор. Но включалось побочное действие препарата. Дани мог заснуть за обедом. Просто отключиться.
Увидев Дани, спящего за накрытым столом, я растерялась. Не знала, как реагировать. Спит человек. Но все вокруг не обращали внимания. Все нормально. Спит, потом проснется.
Дани принимали таким, какой он есть. Его достоинства были гораздо более весомые, поэтому ему прощали все несовпадения.
Наша дружба – самый светлый кусок в моей жизни.
Ну, если не самый, то один из.
Дани постоянно поднимал мою самооценку.
Я жила как умела и не находила в этом ничего особенного. А Дани находил. Он утверждал, что я более серьезный писатель, чем Жорж Санд, например, у меня лучше результат. Почему? Потому что Жорж Санд слишком много времени посвящала своим любовникам, а я на первое место ставила свою работу, и при этом успевала быть женщиной.
Мне было странно, что меня сравнивают с писательницей, жившей сто лет назад. Казалось бы: где я и где она. А на самом деле – сто лет не так уж и много. Практически рядом.
Какова роль Дани в моей жизни? Он купил у меня собрание сочинений и заплатил мне внушительный гонорар. Тогда, в девяностых годах, эта сумма казалась астрономической.
Я купила землю в элитном поселке и построила себе загородный дом. Дом на земле – это моя мечта, мой сбывшийся сон.
Деньги дал «Диогенес». «Диогенес» нарисовался благодаря перестройке. А перестройку привел Горбачев Михаил Сергеевич. Если бы не Горбачев, я снова получила бы двадцать процентов от гонорара и купила в «Березке» белые тапочки.
Как я могу не любить Горбачева? Хотя, конечно, на мой вкус, он слишком многословен. Пятьдесят процентов лишнего текста. Я садилась перед телевизором, слушала его речь. Напрягала лоб, чтобы понять: о чем он говорит? Зачем так много слов? А он просто любил говорить. Болтливый человек. Сейчас, когда Михаил Сергеевич перестал быть первым лицом, – он перестал быть многословным. В этом смысле потеря статуса пошла ему на пользу. Однажды в одной из передач я услышала, как он поет. Очень хорошо.
Патриарх Алексий устраивал прием. Он иногда собирал у себя творческую интеллигенцию.
Я увидела Михаила Сергеевича. Мы встретились с ним глазами.
– Здравствуйте, Виктория, – поздоровался Михаил Сергеевич.
Я была поражена: надо же, знает. Неужели он читает книги при своей занятости?
Это был период, когда Михаил Сергеевич потерял жену. Он горько плакал по телевизору, и все его полюбили, и Раису Максимовну тоже. Она стала жертвой борьбы за власть. А жертву любят больше, чем победителей.
Михаил Сергеевич смотрел на меня. Надо было что-то сказать. Мне казалось, что он ждет.
– Вы теперь жених, – легко сказала я. – Будем вас женить…
Я произнесла эти слова и испугалась. У человека трагедия, и не время для шуток подобного рода.
Я ожидала, что Михаил Сергеевич игнорирует мое замечание. Сделает вид, что не слышал, и тем самым поставит меня на место. Но он вдруг заинтересованно округлил глаза и живо поинтересовался:
– А на ком?
Откуда я знала на ком? Рядом со мной стояла красавица Лариса Удовиченко.
– Вот, – указала я на Ларису.
– Ну так… – не поверил Михаил Сергеевич. Дескать, такая за него не пойдет, да и он такую не потянет.
Я улыбнулась и отошла.
Горбачев перестал быть президентом, но он был все-таки знаменитый и богатый. И с хорошей репутацией, в отличие от многопьющего Ельцина.
Мы вошли в зал. Предполагался концерт.
Мое место оказалось как раз перед Михаилом Сергеевичем. Он сидел в седьмом ряду, а я в шестом.
Начался концерт. В мой затылок упирался его взгляд. Он хотел продолжить разговор, а я как раз не знала, как его продолжить, и жалела, что начала.
Наступила пора моих путешествий. Я девять раз была в Германии, одиннадцать в Швейцарии, пять в Париже. Все это были деловые командировки. Европе была интересна наша культура.
Я купила наряды, оделась с головы до ног, и не в спекулянтское тряпье, а в фирменные одежды из дорогих магазинов.
Боже, какое счастье одеться по собственному вкусу.
Кто меня одел? Конечно же Михаил Сергеевич. В любом застолье я поднимаю за него первую рюмку. «Дай вам Бог здоровья, Михаил Сергеевич, и долгие лета».
Я построила дом и переехала в него. Это домик Наф-Нафа, прочный, кирпичный, двухэтажный. На окнах белые ставни, как в Цюрихе. Подвешены горшки с геранью. Красота!
У меня во дворе свой Уголок Дурова: собака, кот, белка и ворона. Собака и кот – мои, а ворона и белка – дикие. Просто приходят и воруют у собаки сухой корм.
Для белки я заготавливаю орехи фундук. Она это знает.
Недавно за моим котом помчалась чужая собака и успела перекусить ему хвост. Хвост повисел несколько дней и отвалился. Осталось сантиметров десять. Кот безумно переживал: во‑первых, он потерял красоту, во‑вторых, хвост зачем-то нужен, для баланса например.
Кот перестал быть сверкающе красив, но мы ему простили. Все-таки свой, не посторонний. Практически член семьи.
У меня на участке сорок деревьев. Из них восемь – мачтовые сосны.
Задрав голову, я проверяю верхушки. Нет ли сухих? Сухие деревья надо убирать, иначе упадут на крышу дома и проломят крышу. Нежелательно.
Лето. Моя подросшая внучка щурится на солнце. Она направляется к песочнице в центре участка, но ее останавливает белка. Белка подбегает, встает на задние лапы, а передние ставит внучке на колено. Вернее, под колено.
Внучка пугается. Мало ли что придет в голову этой белке? Может взбежать и укусить за щеку.
Внучка напряженно смотрит на белку сверху вниз, а белка на нее снизу вверх, задрав глазастую мордочку.
Остановись, мгновенье, ты прекрасно.
Я торопливо их фотографирую. Я остановила мгновение, и оно действительно прекрасно.
Утро. Солнце. Счастье…
Собакин, Михалков, Войнович, Данелия, Горбачев – вот они, архитекторы моей жизни. Я, конечно, и сама тоже внесла свой вклад, а именно – труд. Я написала двадцать томов, и за меня это никто не мог бы сделать. И тем не менее: литературный талант очень трудно обнаружить. Талант певца или художника – запросто. Человек поет или рисует – сразу заметно. А писать… Все умеют писать, всеобщая грамотность с тридцать седьмого года.
Я могла бы и не распознать свои литературные способности. Работала бы учительницей пения: вахадили гу-си… И так всю жизнь. Мое предназначение умирало бы во мне. Я ходила бы нервная и несчастная.
Но я избежала этой участи. Я всегда занималась тем, что мне интересно. Это счастье. Я выиграла свою жизнь.
И свою личную историю я тоже не проиграла. Мы с мужем вместе начали свой путь и вместе заканчиваем. А то, что было в середине, можно забыть, как белый танец. Был такой танец, когда дамы приглашают кавалеров. Потанцевали и разошлись.
Я хотела стать писателем – и стала.
Хотела быть сценаристом – и стала.
Хотела быть известной – получилось. Мой маленький внучок говорил в детстве: «Моя бабушка работает знаменитой писательницей».
Но, несмотря на все достижения, мне все-таки кажется, что меня надули. Молодость – кратковременна, жизнь – коротка.
Все проходит в конце концов. Это не мое открытие. Так говорил еще царь Соломон три тысячи лет назад, а может, пять. И он не ошибся.
Пройдет и жизнь. И когда я предстану перед Всевышним, то в свое оправдание протяну Ему двадцать томов моей прозы.
Возможно, Он возьмет и сдует их с ладоней, и мои книги разлетятся в пыль. Но какой-нибудь один рассказик останется. «Старая собака», например. И тогда меня пустят в райский сад, и там я встречусь с мамой и папой. И увижу Люську Сундатову – мою подругу из девятого «Б» 104-й школы. И мы обрадуемся. Как сказано у Чехова: «мы отдохнем»…
И еще я встречу Меричку и спрошу ее:
– Ну что, рада?
С рождением внуков у меня стали появляться домашние работницы.
Первая, по имени Валентина, нарисовалась из горячей точки. В Карабахе начались проблемы, мягко говоря, а точнее – резня. Эта свара перекинулась в Баку. Валентина – русская, но ей тоже досталось по голове кирпичом. Удар был нанесен удачно, по касательной. Повреждения минимальные, только кожа, но все равно неприятно. Ко всему прочему ее долголетний любовник Бабир женился на молодой, и Валентине не захотелось оставаться в Баку. Она получила травмы физические и душевные, ей захотелось выдернуть себя из неласкового города.
Валентина продала свою квартиру за кое-какие деньги и с этим богатством приехала в Москву. К тому же в Москве жили ее ближайшие родственники: женатый сын и внук. Сын был прописан на площади жены, поскольку своей площади у него не было.
Невестка Валентине не понравилась, она решила развести их с сыном, и все кончилось тем, что Валентина сама вылетела из их пространства, как пробка из бутылки с шампанским. Летела долго и далеко, пока не воткнулась в мой дом.
Я на нее посмотрела. Она мне понравилась, и я взяла ее в услужение.
У Валентины не было ни жилья, ни прописки, практически бомж. Она выпала из учета государства. Нет такой…
Домработница из Валентины получилась качественная. Моя маленькая внучка влюбилась в Валентину, считала ее бабушкой. Валентина тоже привязалась к моей двухлетней внучке, да и как не любить маленького человечка, ангелочка. Надо ведь любить кого-то, иначе сердце ссыхается.
Параллельно у Валентины шла какая-то ее собственная жизнь, которую она тщательно от меня прятала. Потом я поняла: она связалась с агентством недвижимости и те искали ей дешевое жилье в Подмосковье, и она ездила смотреть.
Почему-то она скрывала свой поиск, хотя могла бы и сказать. Что тут такого? Но нет. Она вдруг пропадала – без спроса, без предупреждения. Только что стояла, и вдруг – раз! И нет ее, как сквозь землю провалилась. А мне надо уезжать, ребенка не с кем оставить, хоть с собой бери.
Вечером появляется – опять молча, без слов. Тупо молчит, как партизан перед врагом. На вопросы не отвечает.
Меня это бесило. Однажды я хотела ее выгнать, но куда? Ей некуда идти. Не на улицу же. На другой день я уже не хотела ее выгонять. Я к ней привыкла, сроднилась в какой-то степени. Но я всегда чувствовала ее потаенную ненависть и тупое упорство. Таким образом она отстаивала свое достоинство. А мне уже не до достоинства. Мне надо внучку растить, дочке помогать. Ради дочки я могу прыгнуть с вертолета в океан, и мне не трудно. А уж перетерпеть Валентину…
Иногда мы с Валентиной устраивали себе праздник. Врубали кассету на полную мощность и пели вместе с Надеждой Бабкиной «Живет моя отрада в высоком терему». Пели – не точное слово. Мы орали во все горло – так, что было слышно на Калужском шоссе. Нас распирало вдохновение. На участок выходил мой зять, и его лицо хмурилось. Он думал, быть может, что мы выпивши. А это не так. Мы просто объединяли души: я, Валентина и Надежда Бабкина. Объединенная душа рвалась наружу, и тело освобождалось от уныния, однообразия жизни и было открыто всему прекрасному. Любви, например.
Мать моего зятя говорила: «Ты думаешь, они нас любят? Они нам завидуют и ненавидят…» И, как всегда, оказывалась права.
Однажды я засобиралась в Баку. Там чествовали какого-то классика, и я была приглашена как представитель русской литературы.
Валентина засуетилась, сбегала в магазин (четыре километра пешком), купила коробку шоколадных конфет и попросила меня передать гостинец своему бывшему любовнику Бабиру.
Мне это было неудобно, день в Баку расписан по минутам, но я все же нашла время и встретилась с Бабиром. Передо мной предстал высокий блондин, что не свойственно азербайджанцам. По тому, как он держался, угадывалась порода и хорошее воспитание. Он взял конфеты, поблагодарил и ушел.
Валентина крутила с ним роман в течение пятнадцати лет, целая жизнь. И все пятнадцать лет она погружалась в объятия молодого любящего красавца и буквально утопала в любви – его и своей. Можно позавидовать.
Мне стало ее по-настоящему жалко. Потерять такое и окунуться в равнодушную Москву, попасть в услужение. В моем доме к ней относились с уважением, но все равно она жила на моих условиях.
Прежде Валентина работала завучем, командовала учителями, брала взятки – не деньгами, продуктами. Ей из района привозили метровых осетров, черную икру, битую птицу – гусей и уток, парную баранину, мешки риса, зелень с грядки. У нее был статус, любовь и черная икра на завтрак. А сейчас – ни первого, ни второго, ни третьего, только мои кастрюли и нудные прогулки с ребенком.
Семья сына ее отсекла, внука не показывали, да она и не хотела, поскольку мальчик походил на свою мать – такой же белобрысый и косорылый. Единственная отдушина – деньги в конце месяца и маленькая девочка, моя внучка.
Иногда Валентина рыдала, оплакивала свою участь. Моя Катя подбегала к ней и обнимала за голову. Утешала. Бывало и наоборот: Катя капризничала, выла на всю округу, Валентина ее спасала, хватала на руки, прижимала к груди. Они искренне любили друг друга, и это составляло их счастье. Но… Все кончается, к сожалению. Катя выросла и пошла в школу. Теперь она приезжала на дачу только на выходные. В ее жизнь плотно вошли папа и мама. Катя уже знала, что Валентина – не бабушка, а няня, и авторитет родителей стоял несомненно выше.
Когда Валентина пыталась руководить Катей, она отвечала: «Я спрошу у мамы».
Катя садилась есть, смотрела в тарелку и интересовалась:
– Это что?
– Гороховый суп с копченой колбасой.
– Я спрошу у мамы, – предупреждала Катя.
– Да что же это такое! – возмущалась Валентина. – Я под колпаком…
Она уже не могла быть самостоятельной. Катя проверяла все ее действия. И однажды у них вспыхнул скандал.
– Я скажу маме, что ты целыми днями смотришь телевизор и меня заставляешь.
– А я скажу, что ты писаешь мимо горшка.
Катя тут же звонила отцу и доносила, что ее упрекают тем, что она писает мимо горшка. А меж тем горшок ей мал, а на большом унитазе она проваливается. Отец тут же принимал сторону Кати. Даже если бы Катя писала ему на голову, он тоже бы с этим согласился. Он обожал дочь и все её проявления.
Валентина ни в ком не находила поддержки. И однажды случился взрыв.
– Всё! – Валентина швырнула кастрюлю на пол и пошла вон из дома.
Я смотрела в ее спину, на просвечивающуюся лысину на макушке. Из макушки высыпались волосы – результат гормональной недостаточности. Возраст.
– Валя! – позвала я.
Она обернулась.
– Ты что, с ума сошла? С кем ты связалась? Ей шесть лет, а тебе шестьдесят.
– Я приеду за вещами через неделю, когда ее не будет… – и скрылась за калиткой.
Не простила Кате предательства. Была – единая жизнь, а сейчас Валентине нашли замену. Примерно то же самое, что сделал Бабир, когда женился на другой. Предательство тут и там. Но это предательство ожидаемое. Бабир хотел детей, а Валентина не сумела родить. Катя предпочла своих родителей приходящей няне. По логике жизни всё ожидаемо. Но… Валентина вкладывала душу – тут и там. А ей в эту душу плюнули – тут и там. Обидно. И всех можно понять.
Валентина ушла разъяренная, раздутая злобой, как индюк.
Обеда она не приготовила. Воды нет, отключили. Полная раковина грязной посуды. Я растерялась.
Потом собралась, поджарила картошку и залила яйцом.
Катя стала есть, сидя в кресле перед телевизором.
– Вкусно, – удивилась она. – А почему ты раньше мне так не готовила?
Пришла соседка Верка – толстая и веселая, и тут же стала мыть посуду.
У меня было две Верки, обе толстые. Но одна никогда не стала бы мыть посуду: еще чего… А другая – моментально: нагрела воды – и вперед. При этом она пританцовывала и взбрыкивала задом, как лошадка. Глаза у нее были хитрющие и яркие, как у хохлушки.
Я не люблю конфликтов и потерь, когда умирают драгоценные отношения. Умирает часть души, которая принадлежала Валентине. Я собиралась нырнуть в депрессию, но осталась на берегу. Меня удержал Веркин скачущий зад и ее веселый, жизнеутверждающий взгляд.
Я осталась на берегу душевного равновесия и стала спокойно ждать, когда включат воду.
Я забыла сказать: за пять лет работы в моем доме Валентина заработала себе на двухкомнатную квартиру в Подмосковье. Обретя жилье, она прописалась и пошла оформлять пенсию. Это был долгожданный момент. Она давно и вожделенно мечтала, что поселится в своей квартире, будет получать пенсию и уйдет наконец из рабства, как евреи из Египта. У меня ей было совсем не плохо, но это была – моя жизнь, на моих условиях. А она хотела – свою жизнь. Никому не подчиняться и не плясать под чужую дудку.
Валентина пришла в Пенсионный фонд оформлять пенсию, и тут выяснилось, что ее пенсия – кошкины слезы. На эти деньги можно только сварить супчик на воде с вермишелью и парой картошек. И тогда она зарыдала. Но как… Она буквально взвыла, как волк на луну. Точнее, как стая волков. Рухнула мечта на самостоятельность, на свободу, на достоинство. Впереди опять – борьба за выживание, как у того же волка, которого ноги кормят.
Валентина долго не ехала за вещами. А я как раз решила перебраться в ее комнату, поскольку ее комната была больше, светлее и лучше, чем моя.
Мне практически все равно где жить. Главное, чтобы было тихо, чтобы не мешали работать. Просто звук, типа собачьего лая, – мне не мешает, но организованный звук – музыка, например, – оттягивает от мысли, мешает сосредоточиться.
Для того чтобы переехать в комнату Валентины, мне надо было освободить шкаф. Я ждала, что она приедет сама и заберет свои вещи. Но время шло. Я решила аккуратно собрать ее пожитки, сложить в удобные объемные сумки и отнести в чулан.
Я открыла шкаф, и мне открылись сокровища Али-Бабы. На заработанные деньги она купила себе верхнюю одежду. Все было приобретено на ярмарке «Коньково», турецкого производства. Красота бросалась в глаза.
Вторая половина шкафа – была украдена у меня. Валентина этого даже не скрывала. Она экспроприировала вещи, которые ей нравились, и привела их в идеальный порядок. Выстирала и выгладила. Они смотрелись лучше, чем новые. Я не знала, как реагировать: с одной стороны, это мои вещи, взятые без разрешения, а с другой стороны – она вложила в их реставрацию столько труда и старания, что они перестали быть только моими. Они стали как бы общими. Я поразмыслила и решила: пусть забирает. Все-таки она пять лет у меня батрачила, любила Катю и практически освободила мое время для работы.
Я аккуратно сложила все это в сумку и отнесла в чулан. Туда же я отправила мои подарки. К Новому году я всегда дарила ей немецкую бытовую технику: мясорубку, пылесос и прочее. На дни рождения я дарила ей картины, чтобы она украсила свое будущее жилище. Не Пикассо, конечно, но и не поделки. Профессиональные художники.
Освободив шкаф, я переехала в новую комнату.
Утром я проснулась от солнца и от счастья: какая удобная кровать, какой прекрасный вид из окна… И почему я пять лет жила как солдат, спала на узкой койке, а Валентина расположилась как барыня? Потому что она и есть барыня по своей ментальности. А я – кусок теста, который уминают кулаками, а потом пекут пирог. А дальше – едят.
Чего-то не хватает в моем характере. Но это – наследственное. У меня и мать такая, и ее сестры, мои тетки. Мы все позволяем, чтобы на нас ездили, сидя на шее и свесив ноги.
А хочу ли я сама на ком-то ехать? Не знаю. Может, и хочу, но не на ком.
Валентина приехала через две недели и решительным шагом направилась в дом.
Я остановила ее и пригласила в чулан, который находился в отдельном строении.
– Иди сюда, – позвала я.
– Зачем? – насторожилась Валентина.
– Иди, иди…
Она вошла в чулан, весь заставленный ее вещами. Все поняла.
Валентина была уверена, что я не отдам ей подарки, поскольку мы расстались без моего желания, сугубо по ее инициативе. Она как бы нарушила договор. Но все стояло на месте: и картины, и техника в коробках, и украденные трофеи торчали из сумки. На ее лицо наползла гримаса, которую мне трудно описать.
Гримаса, как коктейль, смешала в себе многие чувства: благодарность, всепрощение и грусть.
Высокое всегда содержит в себе долю грусти, когда хочется заплакать.
Появился шофер, который привез Валентину, и стал таскать ее тяжелые сумки в свой газик. Ему пришлось сделать несколько ходок. Наконец все было вынесено и уложено в машину.
Настала пора прощаться. Мы с Валентиной вышли в деревья. Она приподняла свое круглое, очень русское лицо и проговорила:
– Чтобы здесь не было зла… – и притиснула кулак к груди.
Мы расставались без зла. Казалось бы, а как еще? Но у людей, потерпевших фиаско, зло – такая же обязательная приправа, как соль в пище. А фиаско терпят все, до одного. Хотя бы тем, что стареют.
Валентина выкатилась за ворота и уехала в свою собственную жизнь.
Далее у нее все сложилось вполне благополучно. Она стала давать частные уроки русского языка, то есть работала по специальности, развела сына с женой. Ее мечты сбылись.
Она пришла ко мне – ни кола ни двора. А ушла – с квартирой, пропиской и пенсией. Пусть по минимуму, но все есть. Полноценный гражданин.
Моя внучка выросла. Прошлое осталось в прошлом, а «что пройдет, то будет мило».
Где ты сейчас, Валентина? Ау…
После Валентины образовалась Татьяна. Она пришла ко мне в яркий солнечный день, – такая незаметная, что ее было трудно различить среди деревьев. Рост – полтора метра, вес – сорок пять килограммов, как у ребенка. На вид ей было лет сорок. Возможно, она была старше, но, как говорится, маленькая собачка до старости щенок.
Я подумала: а как же она будет убирать целый дом?
Для начала я поручила ей сделать генеральную уборку.
Когда она окончила работу, я не поверила своим глазам. Как будто в доме шуровала целая бригада китайцев. Чистота буквально бросалась в глаза. Окна и зеркала блестели, сверкали, сияли. Мягкая мебель дышала полной грудью. Появились краски доселе невиданные: в коврах проступили новые узоры, деревянные потолки приобрели оттенок старого золота. Татьяна их протерла шваброй, стоя на стремянке.
Я не узнала своего дома. Неужели это все сделала она одна своими тонкими ручками?
Я взяла ее не раздумывая.
Готовила Татьяна неважно, пришлось учить. Но ведь не бывает, чтобы все было одинаково хорошо. Что-то лучше, что-то хуже.
Татьяна была тихая, все время о чем-то страдала. Позже она рассказала мне свою трагедию: сын – тридцатилетний алкоголик, пьет по-черному, пропил в доме все: холодильник, мебель, газовую плиту. Напоследок содрал с пола доски и тоже продал. Живет в одних стенах. Она каждый месяц посылает ему сто долларов. Минимум, но на еду хватает.
– И когда это кончится? – спросила я.
– Никогда, – ответила Татьяна.
– Может, все-таки кончится…
У Татьяны лицо стало испуганным.
– Нет! Что вы! Он такой хороший… Он очень хороший…
Наверное, она решила, что я намекнула на самое страшное, но в таких случаях трудно сказать: что самое страшное – смерть или такая жизнь.
Я тяжело вздохнула. Я встречала алкоголиков, и я знала – это всегда трагедия для семьи. А для них самих – может быть, и нет. Всегда смещенное сознание, весело. Возможно, алкоголики сочувствуют нам, вечно трезвым. Мы преодолеваем жизнь с ясным сознанием. Это – как операция без наркоза.
Татьяна ходила с повешенным носом. В доме погода – как в Прибалтике. Редкое солнце.
Она приехала на заработки, чтобы скопить деньги и отремонтировать дом. Ее дом стоял на земле, почти без фундамента, как домик Нуф-Нуфа. Дунешь – и упадет. Так построили. Надо было укрепить фундамент, постлать полы, купить плиту, холодильник, телевизор – все, что полагается в нормальном доме. Все стоит денег, и Татьяна их собирала по копеечке.
Я дарила ей одежду, чтобы она не тратилась. Наряжать ее было очень приятно, на ней все хорошо сидело: изящная, хрупкая, с тонким лицом.
Катя любила с ней играть в игру: открой рот, закрой глаза.
Татьяна с ужасом покорялась, и Катя отправляла ей в рот ложку, в которой были перемешаны соль, растворимый кофе и перец.
Татьяна активно плевала во все стороны, я вставала на сторону Татьяны и давала ей дополнительные деньги за моральный ущерб. Эти деньги мирили Татьяну с изобретательной Катей.
Иногда Катя предлагала поиграть в косметический салон. Она делала крем, в который входили: зубная паста, жидкое мыло и собственные слюни. В оправдание Кати можно сказать, что она разрешала этим кремом мазать и себя тоже.
Еще Катя любила игру в больницу. В эту игру входили горчичники, уколы и постельный режим. За неимением шприцев она делала уколы вилкой. Вытерпеть все это без любви было невозможно. Приходилось Катю любить во всех ее проявлениях и умиляться ее фантазиям.
Чем хороши дети? Их любишь любыми и всю свою жизнь.
Личная жизнь Татьяны не сложилась. Муж Володя умер рано, от рака легких. Родители мужа перестали разговаривать с Татьяной. Они считали ее виноватой в смерти Володи. Как будто в этой болезни есть виноватые… Родители отрезали от себя молодую Татьяну, не помогали и никак не участвовали. Только ненавидели, и все. Темные люди.
Татьяна работала акушеркой в родильном доме. Денег в обрез, но у нее была постоянная подработка. Бабы в поселке делали аборты. Татьяна выполняла роль посредника: сводила жертву с врачом. Регулировала процесс: когда, к кому, в какой день и час. Татьяну благодарили. Процесс – непрекращающийся, поскольку аборты – результат любви. Скажем так: осложнение любви. А всё в мире крутится вокруг этой самой любви.
Перестройка и развал Союза пришли и в их поселок. Родильный дом как-то обмелел. Рожать стали реже. Татьяну сократили. Сын требовал денег на водку, а точнее – выбивал из нее кулаками. Татьяна просто сбежала в Москву.
Первое место работы – у знаменитой оперной певицы. Она попала к ней через агентство. В обязанности Татьяны входило ухаживать за старой матерью. Мать певицы была лежачая, не вставала с постели. Ее надо было протирать полотенцами, переворачивать, что оказалось нереально: в Татьяне – сорок пять килограммов, в старухе – сто двадцать. Это как штангист на соревнованиях должен поднять вес, превышающий собственный вес в три раза.
Платили мало, меньше, чем в других домах, и все теряло всякий смысл.
В один прекрасный день певица заглянула в комнату матери. Татьяна сидела и рыдала, притиснув руки к глазам.
– В чем дело? – спросила певица. – Почему ты плачешь?
– Я плачу потому, что не могу быть вам полезной. Я не в состоянии перевернуть вашу маму. У меня не хватает сил, поэтому я не хочу занимать это место. Ищите кого-то другого, а с моей стороны нечестно брать у вас деньги и плохо делать свою работу.
Татьяна залилась новой серией рыданий, которые отражали ее угрызения совести.
Певица постояла и оценила:
– Ну, Татьяна, ты актриса…
Певица была баба ушлая, умела распознавать, где собака зарыта. Другая домработница пришла бы и сказала: работы много, денег мало, ищи другую дуру. А Татьяна все оформила в виде душераздирающего спектакля, типа: я не могу быть вам полезной, совесть не позволяет…
Агентство устроило Татьяну к новым русским: муж и жена. Среднего возраста. Богатые люди, успевшие ухватить завод во время развала Союза. Пара приезжала только на выходные.
Вдвоем им было абсолютно нечего делать. Муж поднимался на третий этаж и один играл в бильярд, гонял шары по полю.
Жена на втором этаже смотрела телевизор.
Татьяна находилась в отдельном доме для прислуги. Когда она была нужна, барыня нажимала кнопку, и в доме для прислуги раздавался звонок. Значит, надо было идти, накрывать стол, прислуживать.
Окончив свою работу, Татьяна должна была тут же смыться, не висеть на глазах. О том, чтобы дружить с хозяйкой или просто общаться, не могло быть и речи.
По договору Татьяну не кормили. Хозяйка оставляла деньги на еду: сама покупай, сама себе готовь. Но проблема состояла в том, что рядом с домом не было магазина. Надо было идти на станцию за восемь километров в один конец.
Хозяева приезжали на огромной машине джип, и что бы им стоило закинуть в джип мешок картошки и мешок гречки? Но нет… Татьяна для хозяйки была совершенно безликим существом. Хуже собаки, потому что собаке они привозили мешки сухого корма.
Дом стоял среди деревенских изб и контрастировал с окружающей архитектурой, а именно с серыми приземистыми развалюхами. Зимой в деревне никто не жил. По полям шныряли зайцы. Буквально ссылка, как Ленин в Шушенском. И то к Ленину приезжала Наденька Крупская, делила уединение.
Татьяна достала сало, протопила его, сделала шкварки. Целую трехлитровую банку. Выживала, как в блокаду.
В течение недели она должна была следить за домом, содержать его в чистоте, кормить собаку. Собака – платиновый алабай, свирепый и красивый, но человеконенавистник. Татьяна боялась, что он кого-нибудь порвет, а ей отвечать. Поэтому она загоняла его в вольер. Однажды Татьяна ушла на целый день. Алабай решил, что его бросили, и, когда Татьяна вернулась, он упал в обморок. Свирепый, а чувствительный.
Работы было не много, но одиночество убивало. Сидела как в карцере. Даже у певицы в вонючей комнате было лучше. Бабка – интересная, что-нибудь рассказывала. Говорила она ярко. Старость не съела ее память. А здесь ей ничего не рассказывают, никто не считает ее человеком, кроме алабая.
Татьяну начала посещать депрессия, а именно равнодушие, отвращение к людям, – все в точности, как у Анны Карениной, когда она ехала на станцию Обираловка. Но бросаться под поезд Татьяна не собиралась, да и поезда нет. Она просто однажды, дождавшись очередной зарплаты, собрала манатки и покинула дом. Пусть его охраняют другие. Она здесь никому не нужна, и ей тоже никто не нужен, кроме алабая. Напоследок она наварила ему каши и вывернула в нее остатки сала со шкварками. Это была пятница. А в субботу приедут хозяева и разберутся сами в своей новой ситуации.
Гуд-бай, Америка-а!..
Мой дом оказался третьим местом пребывания Татьяны.
Здесь никого не надо переворачивать, все ходят на своих ногах. Питание вместе со всеми. Что хозяева, то и она. Проживание в отдельной комнате с телевизором. Можно подняться к себе и уединиться, что совершенно необходимо каждому взрослому человеку.
Все неплохо. Но счастья хочется.
В Москве работали односельчане Татьяны. К ним она уезжала на выходной, чтобы прикоснуться душой.
Это в основном были нестарые, зрелые, одинокие бабы, жаждущие любви. Они познакомили Татьяну со строительным рабочим по имени Данил. Данил – верующий, адвентист седьмого дня. Адвентисты ждут прихода Мессии, который явится, воскресит мертвых и восстановит справедливость.
– А как он придет? – спрашивала я.
– С неба, – отвечала Татьяна.
– А как мы узнаем?
– А это будет видно и слышно.
Как придет Мессия – детали. Главное в том, что адвентисты не разводятся. Они женятся раз и навсегда, так что Татьяне с ее любовью ничего не светило.
Данил принимал ее ласки в пустой квартире, которую он ремонтировал. Квартира – как после бомбежки, стены разломаны, матрас на полу, цементная взвесь в воздухе, но какое это имеет значение, когда настоящая любовь.
Татьяна возвращалась на работу в мой дом, – серая от бессонной ночи, без сил и без желания заниматься чем-либо.
Я входила в положение. В конце концов, можно один день просидеть на бутербродах.
Мы с Катей жарили хлеб, сверху накладывали копченую грудинку и были совершенно счастливы.
Татьяна была ко всему равнодушна, переживала разлуку с любимым.
– А он тебе конфеты дарит? – между прочим спрашивала я.
– Нет. Какие конфеты? Они денег стоят. А у него трое детей.
– А цветы дарит? – не отставала я.
– Зачем цветы? Я что, невеста?
– А слова говорит?
– Не говорит. Что он может сказать? Он связан по рукам и ногам.
– Тогда что? – не понимала я. – Молча трахает и все?
Татьяна подозрительно на меня смотрела. Подозревала подвох, но никакого подвоха не было. Все и так ясно.
– Он просто пользуется тобой на халяву, и все, – говорила я. – Нашел дуру…
Татьяна вскакивала из-за стола и начинала рыдать.
– Плачь, – разрешала я. – Может, поумнеешь. Все-таки надо себя уважать.
Татьяна подозревала меня в цинизме, в отсутствии романтики. Но все же мои слова в нее запали и проросли, как семена.
Однажды Татьяна простудилась, и Данил приехал ее навестить. К тем же односельчанам.
– Голодный приехал? – спросила я.
– Да.
– И ты встала с температурой и пожарила ему картошку с колбасой…
– А вы откуда знаете? – удивилась Татьяна.
– Догадываюсь. А шоколадку привез хотя бы?
– Нет.
Дальше я не комментировала. Деньги Данил отсылал семье, это понятно. Но какова роль Татьяны? Тоже понятно.
– А адвентистам можно изменять своим женам?
– Нет, наверное.
– Тогда почему он одно соблюдает, а другое нарушает? Какой-то непоследовательный у тебя адвентист.
Татьяна задумывалась, и все кончилось тем, что она стала его избегать, потом и вовсе бросила. Он звонил, настаивал, но в Татьяне что-то оборвалось. Она ему не верила. И даже не это: она предоставляла ему качественные трепетные чувства, а отзвука не слышала. И перспектив никаких. Что душу рвать?
Какое-то время Татьяна не ходила на выходные. Эти дни назывались накопительные. Она копила их в счет отпуска. Сидела при доме. Научилась хорошо готовить. Превратилась в прекрасную и преданную домработницу. Я ее ценила и часто спрашивала вслух:
– За что мне такое счастье?
Я была освобождена от домашних дел, могла полностью принадлежать профессии, могла ходить по гостям, могла дружить, интриговать, часами сплетничать по телефону, – жить полноценной жизнью. В сплетнях есть терапевтическое воздействие, в этом их смысл. Полезная вещь.
Время шло. Татьяна нашла себе армянина. Где? На базаре. Он ее приглядел и подкатил. Буквально. На грузовике.
С армянином обозначились расплывчатые перспективы, но он был страшный на лицо и почти совсем не знал русского языка. Постоянно звонил по телефону и мычал, как глухонемой. Я звала его Герасим.
Герасим перевозил с птицефермы битых кур. Татьяну кормил исключительно курами. Она уже их видеть не могла.
Герасим узнал о проблемах Татьяны и предложил поехать вместе к ней на родину и помочь с ремонтом. Но Татьяна стеснялась привозить Герасима в поселок. Соседи помнили ее красивого мужа, и представлять страшного мычащего Герасима ей было унизительно. Она зависела от общественного мнения. Отсутствие внутренней свободы.
Их романтические свидания происходили в грузовике. Зимой было холодно, и Татьяна в конце концов застудила себе плечевой сустав.
Она сидела неподвижно, как птица с перебитым крылом.
– Если ты не любишь этого Герасима, зачем он тебе? – спросила я.
– Досуг, – коротко ответила Татьяна.
Она хотела как-то наверстать упущенное время. После смерти мужа жила монашкой, потому что в поселке были строгие нравы. Полагалось соблюдать верность покойнику.
Вырвалась в Москву с робкой надеждой на счастье, но, как говорила моя мама: «К нашему берегу подплывет як не говно, так палка».
Татьяне стал звонить сын-алкоголик. У него появилась невеста по имени Жанна. Эта Жанна решила поехать поработать в Турцию, ей нужны восемьсот долларов на дорогу. Татьяна решительно отказала, будет она палить деньги на какую-то сомнительную Жанну. Сын стал рыдать в трубку. Татьяна не сдавалась.
Я взяла у Татьяны трубку и строго спросила:
– Не стыдно вымогать у матери деньги?
Он на секунду замолчал. Ничего не ответил. Этот мой вопрос был совершенно лишний. Какая разница – стыдно ему или нет? Нужны восемьсот долларов, их надо выколотить любой ценой, иначе Жанна откажет ему в сексуальном обеспечении.
Сына звали Вова. Он звонил по шесть раз в день, – умолял, угрожал, шантажировал, обещал, что вернет. В конце концов материнское сердце дрогнуло, и Татьяна послала ему восемьсот долларов.
Через месяц Жанна сообщила, что нужны новые восемьсот долларов – вернуться обратно. Работа, которую ей предложили, – в борделе. Нагрузка очень большая, а денег мало. Овчинка выделки не стоит. Жанна хочет вернуться к Вове, нужны восемьсот долларов.
Вова понял, что надо немедленно спасать любимую и высылать деньги на билет. Где их взять? У матери. Снова начались звонки с утра до вечера. Татьяна пользовалась исключительно моим телефоном, чтобы не тратиться на свой мобильный. Ее деньги – драгоценность, а мои деньги – мусор.
Мой телефон постоянно звонил, там то мычали, то рыдали басом.
Телефон – это мое пространство, и я не люблю, когда его замусоривают чужими проблемами. Но что делать? Татьяна – не посторонний человек, и кто ей посочувствует и поможет, как не я? И на кого ей опереться, как не на меня?
Я догадалась, что Жанна разводит Вову, а может, Вова разводит маму, а может, они вместе, Вова и Жанна, принялись за бедную Татьяну. Я приказала Вове больше сюда не звонить и, когда слышала иногородний звонок, – отключала телефон. Вытаскивала из розетки.
Татьяна присутствовала при всем и была такая несчастная, что впору одолжить ей большую сумму, заплатить вперед. Но я знала, что после первого транша последует второй и третий, поскольку у денег есть отвратительная манера: заканчиваться. Как сказал Бернард Шоу: «Если бы деньги умели говорить, они говорили бы только два слова: “до свидания”».
Татьяна послала Вове следующую порцию денег. Какое-то время он не звонил, а потом все же позвонил и сообщил глухим голосом:
– Меня избили.
Оказывается, он где-то что-то украл. Возможно, у своих соседей. На селе этого не любят. И его избили. Не стали сдавать в ментовку, а наказали сами.
Татьяна зарыдала – уже не театрально, а натурально – и потребовала, чтобы Вова немедленно приехал в Москву. Она найдет ему здесь работу.
Вова приехал. Не ко мне, слава богу. Нашлись какие-то дальние родственники по линии отца. Эти родственники тоже приехали в Москву на заработки и снимали жилье. Вове нашлось место на полу. Индивидуальный матрас и подушка.
Вову пристроили разнорабочим на стройку, но Вова быстро запил и заснул возле бетономешалки. Хорошо, что не упал в бетон. Прораб все понял, он на таких насмотрелся. Вова был немедленно уволен.
Он неделю слонялся без дела, а потом приехал к Татьяне в гости. То есть ко мне.
Меня в этот момент не было дома. И я не видела, к счастью.
Татьяна покормила его впрок, на неделю вперед, а потом выгребла весь холодильник, сложила в пакеты и дала с собой. Материнское сердце – что тут скажешь…
Вова удалился из моего дома, прихватив кошелек с деньгами. В кошельке лежали мои долларовые запасы на год вперед. Я случайно оставила кошелек на подоконнике, собиралась его спрятать в тайник, но отвлеклась. Вспомнила по дороге, но не испугалась. Татьяне я доверяла. Она была верующая, молилась по утрам, исполняла заповеди. Когда я вернулась, кошелька не было в помине. Я растерялась и стала искать по всему дому. Безрезультатно. Как корова языком слизала.
– У нас кто-то был? – спросила я Татьяну.
– Был. Вова. А что, нельзя?
– Можно. Но у меня пропал кошелек.
– Это не он.
– А кто?
– Я не знаю. Вы сами куда-то положили и забыли.
– Помоги мне найти.
Она стала рыться вместе со мной в комоде, лицо у нее было замкнутое, какое-то загнанное, и я поняла: она знает. Вор – Вова. Но ведь она не будет выдавать сына.
Мне было жаль денег, и я так трудно их зарабатываю. И еще мне было жаль самого кошелька. Это был дорогой лакированный кошелек, который подарил дорогой мне человек. Память, качество, а какая-то тварь смахнула с подоконника и ушла. Какого черта? В доме стояла тяжелая тишина.
На другой день Татьяна отправилась на выходной. Я села и стала думать: что делать? А ничего не делать. Вызывать милицию я не буду, хлопотно очень, и настроение испортится. Я, конечно, хотела вернуть деньги, но не любой ценой. Сдавать Вову – это тяжелый поступок. Душа не выдержит. Фиг с ними, с деньгами. В конце концов, никто не умер. Все живы. Заработаю.
Неожиданно позвонила Татьяна:
– Я где-то забыла мобильный телефон. Посмотрите, пожалуйста, он в доме? Он должен быть в прихожей под зеркалом…
Голос был проникновенно-фальшивый. Я поняла: врет. Дело не в телефоне, просто проверяет по моему голосу: как дела и какие у нее перспективы? «Актриса», – вспомнила я. Но ничего. Я тоже не лыком шита.
– Значит, так, – строго сказала я. – Деньги украдены. Подозреваемых двое: ты и твой сын. Я позвоню генералу Торопову, и он твоего сына проверит по своим каналам. Мне бы не хотелось обращаться в милицию, так что поищи там, у себя.
– Ну конечно… – выдохнула она.
Татьяна могла бы сказать: «Звоните куда угодно, делайте что хотите, мы ваши деньги не брали». И доказать пропажу денег практически невозможно. Не пойман – не вор. Тем более генерала Торопова не существует в природе. Я выдумала. Прошла бы неделя, я бы от этой пропажи отвыкла, и Вова смог бы спокойно вернуться на родину, вполне обеспеченный на какое-то время. Но Татьяна произнесла странную фразу: «Ну конечно…» Значит, испугалась, и значит, она не была опытной и ушлой. Просто жертва своего сына Вовы, а Вова – жертва своей зависимости от водки. Сплошные жертвы, и я в том числе.
Я оделась и пошла гулять.
Заглянула к своей подруге, художнице Регине. Регина рисовала свои пейзажи один за другим, но их не покупали.
Регина выставлялась на выставках, это стоило денег. Выставки – не бесплатно. Однако результат – ноль. В это же самое время в мире художников возникла некая Подушкина: возраст тридцать лет, бровки домиком, губки бантиком. Ее покупают нарасхват. Регина трясется от злости.
– Я знаю, почему ее покупают, – шипит она.
– Почему?
– Знаю… – неопределенно отвечает Регина, намекая на сексуальные услуги молодой Подушкиной.
– Эти услуги стоят в сто раз дешевле, чем картина. Зачем покупать картину? – возражаю я.
– Тогда почему? Почему?
– Потому что ты из Советского Союза, и твои глаза залеплены соцреализмом, а ее – нет. Она – другое поколение.
– Она проститутка! – Регина даже топает ногой от злости.
– Одно другому не мешает, – замечаю я.
«Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей».
Подушкина, безусловно, талантлива. А Регина просто мастеровита. Ее картины одинаковы, как прибрежная галька. А от картин Подушкиной вздрагиваешь.
Но все-таки Регина набила руку и могла бы неплохо зарабатывать, например, расписывать дачи у новых русских. Но амбиции не позволяют, будет она обслуживать каких-то «купи-продай». А я считаю: работать не стыдно. Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу, и ничего.
Мы сели пить чай. У Регины всегда есть вкусненькое, дети привозят. Но ей не интересны дети. Ей интересна только живопись, вернее, занятость. Важно что-то делать, взбивать из жизни коктейль, а не сидеть уткнувшись в телевизор.
Мы пьем чай. Я ее люблю, несмотря на то что немножко презираю. Так бывает. Разные чувства вполне уживаются в душе. Она мне близка, как родной человек, а родные ведь всякие бывают. Татьяна, например, любит своего сына-вора. И чем он хуже, тем его жальче.
Я рассказываю Регине о Вове, о краже. Регина бледнеет.
– Он придет и убьет тебя, – пугается она.
– За что?
– Он же уголовник. Какая ему разница… Деньги пропьет и придет за новыми.
– А убивать зачем?
– Чтобы не возникала.
Регина насмотрелась кино, но все равно неприятно.
– Гони ты эту Татьяну, – советует Регина.
– А Татьяна при чем?
– Он ей сын. Она его всегда покроет.
Я ушла в сомнениях. Сделала свой привычный круг и вернулась домой. В окнах горел свет. Откуда?
Я вошла в дом и увидела Татьяну. Странно. У нее выходной, она должна явиться завтра.
– Почему ты здесь? – удивилась я.
Татьяна грохнулась передо мной на колени одновременно с рыданием. Рыдала она с перерывами, как будто ставила точку: «А. А. А.».
Лица она не закрывала. Нижняя губа, растянувшись, делала петлю. Это было так неожиданно и театрально, что я рассмеялась.
– Простите меня, это мой сын взял деньги… – прорыдала Татьяна.
А то я не знала.
– Я могу сейчас объехать всех знакомых и собрать вам все до копейки… А. А. А.
– Да ладно, – сказала я. – Не надо объезжать. Отработаешь.
Татьяна продолжала рыдать, не могла остановиться.
– А Вова где? – спросила я.
– Уехал. Он уже дома.
– А как ты узнала, что он украл?
– Он сразу пошел в пивную и стал швырять доллары. Многие видели. Я позвонила родственникам, они пришли к нему и отобрали деньги. Тысячу он потратил, но остальные отдал добровольно.
– Как можно тысячу пропить за один вечер в твоей деревне? – удивилась я.
– А он всех поил. Он же добрый, Вова. Он очень хороший.
– Просто замечательный, – согласилась я.
Деньги привезли в Москву какие-то родственники Татьяны. Они рассказали, что пришли к Вове рано утром и прочитали ему нотацию. При этом пару раз дали в морду.
Они сказали: «Как ты мог так подставить свою мать?»
Вова был с похмелья, чувствовал свою вину и произнес фразу: «Я совершил необдуманный поступок». Надо полагать, что Вова покаялся таким образом.
Итак, деньги вернулись, Татьяна покорно отрабатывала долг. Мы обе делали вид, что все забыто, но осадок остался. Я не понимала, как может быть у такой верующей, чистоплотной, положительной Татьяны – такой сын. Он буквально тянул ее на дно. Татьяна только заработает, – он вытягивает деньги. С ним она никогда не всплывет. Вова – гиря на ее ногах. Бывает, судьба планомерно испытывает человека: муж умер, с тридцати лет живет без ласки, сын – алкаш, никакой любви, – один сумрак и долгая дорога в никуда.
Однажды я спросила:
– За что это тебе? Не знаешь?
– Знаю. За соучастие в убийстве.
Мои глаза стали круглыми, как колеса.
– Аборт – это что, по-вашему? Убийство, самое настоящее. А я – соучастник.
Значит, она считает свою судьбу наказанием за грехи.
– Ты в это веришь? – спросила я.
– Бог все видит. Бог шельму метит.
Татьяна меньше всего походила на шельму: красивая, умеющая любить. Могла бы получить совсем другую участь. Но как знать…
Татьяне раз в году полагался отпуск, и она уезжала домой. Так было всегда. Я ждала ее через месяц, но явилась она через неделю. Стояла в прихожей с красным носом.
Я выкатила удивленные глаза. Она включила актрису: всплеснула руками и фальшиво запричитала:
– А я сижу, думаю, как там моя дорогая Виктория, как она без меня…
Мне все стало примерно ясно. В течение недели Татьяна со всеми повидалась, удовлетворила ностальгию по родным местам, а дальше – какой смысл сидеть без денег? У меня она получает тысячу рублей в день плюс питание. А дома – та же самая колготня: сварить, убрать, – только бесплатно.
Второй вариант: Вова за неделю выкачал из нее все деньги, нужны новые. А где взять? Только здесь. Вот она и явилась. А Виктория – абсолютно ни при чем. Если бы можно было получать деньги и не видеть Викторию, – было бы много лучше.
Оба варианта можно объединить. Все упирается в деньги, вернее, в их отсутствие.
Татьяна здесь же в прихожей стала беспрерывно чихать и надрывно кашлять. Она чихнула раз сорок.
– Ты что, больная? – поняла я.
– От Вовы заразилась. У него этот страшный вирус. Я думала, пронесет, но он передается воздушно-капельным путем.
Можно было бы спросить: почему ты не переболела у себя, а привезла мне вирус с доставкой на дом? Но какой смысл спрашивать, если она уже стоит в прихожей. Татьяна просчитала: здесь она будет болеть за тысячу рублей в день, а дома – бесплатно. Значит, она бездыханно ляжет, а я ей за это плати и лечи. Но это не все. И я тоже заболею, и заражу всю свою семью.
Так и случилось. Вирус оказался какой-то особо ядовитый. Температура стояла под сорок, давление под двести. Ночью прилетала ворона и стучала в стекло. У меня на подоконнике стоял разросшийся фикус, и ворона думала, что это дерево, и хотела на него присесть. Я слушала в горячечном бреду стук о стекло, и мне казалось: это стучит мое сердце.
Жрать было нечего. Татьяна валялась на первом этаже с воспалением легких, грипп дал осложнение. Я валялась на втором этаже и не могла помочь ни ей, ни себе.
Утром, обливаясь потом, я позвонила ее родственникам, чтобы приехали и забрали Татьяну. Ей нужна была Москва и медицина. Родственники хмуро сказали, что не поедут. Я попыталась настаивать, но они прервали меня в грубой форме, с вкраплением мата. Я поняла, что никто ее не заберет. Моя дочь в это время отдыхала за границей. Не дергать же ее из Франции. Всё. Надо помирать. Выжить – не получается.
В этот период я осознала, что дружба и близость с Татьяной – не что иное, как мой запоздалый романтизм. Я ей – никто. Она просто качает меня, как нефтяную скважину, и за деньги, при этом небольшие, готова меня уморить в буквальном смысле.
Хорошо, что она привезла грипп, а не чуму. Но и чума ее бы не остановила.
Отношения треснули. Но устояли.
Осенью умер сын Вова. Остановилось сердце.
Я воздержусь от комментариев. Но какое сердце выдержит такую алкогольную нагрузку, перекачивать литр спирта каждый день?
Татьяна уехала на похороны и вернулась в глубочайшей депрессии. Она потеряла сына, которого обожала несмотря ни на что. Она не видела его пороков, вернее, они ей не мешали. Вова казался ей идеалом человека: добрый, умный, красивый. А то, что он воровал, – так этого не было. Ничего он не воровал. Это все другие вокруг ему завидовали и на него наговаривали.
Татьяна сидела на диване неподвижно, устремив глаза в стену, а точнее – внутрь себя.
Мой ребенок бегал голодный, ел хлеб и воду. Как в тюрьме.
Я в это время жила в Москве, на дачу заезжала время от времени, завозила продукты.
Внучка находилась вдвоем с Татьяной. Я Татьяне доверяла и не очень хорошо себе представляла, что там творится.
А творился траур. Татьяна погрузилась на самое дно своей трагедии.
Однажды она проговорила из глубины, как из колодца:
– У нас в деревне доллары больше не ценятся. У нас ценятся евро.
Оказалось, Татьяна может думать еще о чем-то, кроме своего горя.
– Не проблема, – сказала я. – Возьмешь доллары и обменяешь их в банке на евро.
Татьяна посуровела. Она рассчитывала на повышение зарплаты, поскольку евро дороже доллара почти в два раза. А получилась та же сумма, только в разных фантиках.
У меня в этот период был свой собственный стресс. Не стану вдаваться в подробности, но мне буквально не хотелось жить.
Когда я приезжала на дачу, то меня встречал стресс Татьяны. Это было слишком. Боливар двоих не вынесет.
Однажды я сказала:
– Таня, я тебе глубоко сочувствую, но прошу: соберись и возьми себя в руки. Ты на работе и должна выполнять свои обязанности, иначе мне придется тебя заменить.
И что же? Татьяна преобразилась в ту же минуту. Поднялась, начала прибираться в доме, а так как уборка – ее сильная сторона, в доме тут же посветлело. Я посильно ей помогала.
Включили музыку. Жизнь возвращалась.
Прошел еще год. Отсутствие Вовы сказалось благотворно. Татьяна отремонтировала свой дом, укрепила фундамент, купила новую мебель. Можно было возвращаться домой в свою привычную жизнь.
У меня она ничего не украла, кроме индийского покрывала. Но мне не жаль. Можно считать это подарком.
В принципе, Татьяна была честная, все-таки верующая. Не шельма ни в коем случае.
Я вспоминаю о ней с добрым чувством. Она растила мою внучку, мое счастье. Она освободила мое время для профессии, мое второе счастье.
Получается слишком много счастий. Нет, не много. В самый раз. Даже немножко не хватает…
Однажды по телевизору была передача о домашних работницах. Самые качественные – филиппинки. Они владеют восточной кухней и восточным массажем. Сплошные удовольствия. Но, покидая дом своих хозяев, обчищают его, как банда профессиональных воров. Оставляют только то, что невозможно поднять, например шкаф, кровать, диван. Все остальное: деньги, драгоценности, меха и бриллианты – перекочевывает в багаж филиппинок и с концами. Такая национальная особенность.
В сравнении с филиппинками наши хохлушки и молдаванки – просто дети из пионерского отряда.
Все познается в сравнении.
Следующую домработницу звали Ляна (производное от имени Елена).
Она приехала из молдавского захолустья. У нее дома было свое хозяйство: куры, гуси, свиньи и конь по имени Красавчик. Плюс к тому – муж-алкоголик, который раньше не пил, а потом вдруг запил, весьма некстати. Мужа звали Самсон. Толку от него не было никакого, поэтому Ляна оставила его на хозяйстве, а сама уехала на заработки в Москву. Впереди у Ляны пенсия, а на пенсию прожить нельзя. Она решила купить в Кишиневе квартиру, сдать ее за пятьсот евро в месяц, и тогда ее старость обеспечена. Пенсия плюс пятьсот евро – живи в свое удовольствие. Можно даже раз в год съездить на море.
Я заметила общее у всех домработниц: жилье и нежелательный алкоголизм в семье. Жилье – понятно. Люди гнездятся, как птицы. Гнездо – это главное. И алкоголизм – понятно. Бич XX века. Даже американский президент Ричард Никсон страдал алкогольной зависимостью. Обслуживающий персонал Белого дома называл его «наша пьянь». Что уж говорить о бедном Вове и Самсоне…
Самсон согласился на отсутствие жены, хотя на него свалилась большая нагрузка. Живность надо было каждый день кормить, поить и убирать за ними, чистить птичник и свинарник, иначе они потонут в своих отходах.
Ляна оказалась в моем доме. Первое впечатление было неплохое, но не более того. Высокая, прямоугольная, грубо сколоченная, как одностворчатый шкаф. Лицо тоже грубое, но глаза умные. Симпатичная, в общем. На лбу бородавка, величиной с фасоль.
Готовила она неправдоподобно прекрасно. Я никогда так не ела. У нее был кулинарный талант, или, как говорят, «вкусные руки». Она красиво располагала еду на тарелке, буквально ресторан «Максим» в Париже.
Я ела и закрывала глаза от наслаждения. Как бы сказала моя бабка: «Чи я, чи не я?» В переводе: я ли это?
Довольно скоро я поняла причину высокого вкуса. Ляна везде добавляла полпачки сливочного масла: в пюре, в каши.
В котлеты она рубила сало, поэтому котлеты были сочные и душистые. Надкусишь такую котлету, сок брызнет во все стороны. Курицу она обертывала копченой грудинкой. Как правило, курица – еда скучная, а у Ляны эта курица пахла копченостями, нежный шпик таял во рту, – счастье.
Были у нее фирменные блюда: она смешивала три сорта мяса плюс куриная печень, плюс та же самая копченая грудинка – и запекала в форме рулета. А потом – на хлеб, вместо колбасы. Что тут скажешь…
Был у нее знаменитый борщ со старым салом. Старое сало вообще-то пахнет грязными носками, но у Ляны в борще этот запах приобретал совершенно иное звучание. Еда – сугубо мужская, после тяжелой работы. Самсон ел этот борщ утром, днем и вечером, а иногда и между приемами пищи.
Мои друзья, отведав еду Ляны, хором кричали:
– Уволить! Ты умрешь на десять лет раньше. Сплошной холестерин.
Действительно: сало, масло, копченое, жареное – все то, от чего сосуды и артерии забиваются наглухо. Но Ляна считала: все полезно, что в рот полезло. Эти слова принадлежали другу царской семьи Григорию Распутину.
Я просила Ляну сбавить холестериновый темп. Она обещала, но готовила по-прежнему. Она так привыкла.
Я еще забыла рассказать про ее торт «Медовик». Наподобие наполеона. Коржи, прослоенные заварным кремом. Эти коржи – тонкие, как папиросная бумага, а крем – умеренно сладкий, нежный, как девичий сон.
Никогда, ни в каком месте земного шара я не ела такого десерта.
Ляна буквально самовыражалась в кулинарном искусстве, как настоящий творец. Все, что она подавала на стол, – творчество.
Но… Без «но» не бывает. Пропал мой любимый шарф. Я купила его в аэропорту Марко Поло, в Венеции. У итальянцев есть выражение «сломанный белый», то есть кремовый. Шарф был кремовый, тонкий кашемир с шелком, дорогущий, красивейший. На светлом фоне – тюльпаны, проступают не ярко, а сквозь туман. Этот шарф подходил ко всему, ко всем пиджакам, пальто, шубам, кофтам. Это было главное украшение моего гардероба. И пропал. Куда делся?
Я спросила Ляну:
– Где шарф?
– Какой шарф? – преувеличенно искренне удивилась Ляна.
– Светлый. С тюльпанами, – объяснила я, хотя уже понимала: разговор впустую. Не скажет же она: «Я взяла себе, мне он понравился».
Я от нее отстала. Я – человек неконфликтный. Этот разговор приведет к скандалу. Скандал к стрессу. А результат нулевой. Шарф удалился по-английски, не прощаясь.
Мою мягкость Ляну принимала за слабость и догадывалась, что меня можно прогнуть. В криминальном мире быстро распознают таких слабаков и используют их как шестерок.
Ляна четко знала свои права: семичасовой рабочий день. Она работала с десяти утра до пяти и ровно в пять исчезала, как игральная карта в руках шулера. Была – и нет.
Она быстро перезнакомилась со всеми домработницами из моего поселка. Объединила их. Возглавила. И они гуляли по аллеям поселка и обсуждали своих хозяев. Сплетничали, отдыхали душой. Их путь лежал к контрольно-пропускному пункту (КПП), где дежурили отставники – бывшие военные, вышедшие в тираж.
Отставники шутили, бабы благодарно ржали, как молодые кобылы.
Однажды Ляна привела на мой участок некоего Толю, который попросил у нее в долг пять тысяч рублей. Ляна сияла от такого доверия Толи, чувствовала себя Хозяйкой Медной горы. Сейчас откроет свой ларец и одарит. Она – всесильная и широкая.
Я поглядела на рыжего Толю и поняла, что никогда в жизни он ей деньги не отдаст. Кто они такие, эти молдаванки и хохлушки? Бесправные, не защищенные законом. Самое большее, Толя притиснет Ляну к березе и будет считать, что они в расчете.
– Остановись! – приказала я Ляне.
Вынесла Толе пять тысяч и сказала:
– Будешь должен мне. Когда отдашь?
– Через месяц, – ответил Толя.
– Хорошо, – согласилась я.
Через месяц Толя послушно принес мне деньги. Ляна была спасена, но благодарности не последовало.
Ляна постоянно боролась за свои права. Увидев вечером полную мойку грязной посуды, она кричала:
– Я тоже человек! У меня хозяйство! Конь Красавчик!
Дело в том, что Ляна уже помыла днем посуду, а я опять накидала грязные тарелки.
Да. Это так. Тарелки пачкаются. Кто-то все время ест…
– Мойте сами! – распоряжалась Ляна.
И я мыла. Мне легче вымыть, чем ругаться.
– Да гони ты ее, – советовала мне Регина. – Желающих – армия. Спроса больше, чем предложений.
Но я – трудно расстаюсь. Я консервативна по своей природе. Постоянно езжу на один и тот же курорт. Всю жизнь прожила с одним и тем же мужем, хотя варианты были. Я, как машина, попавшая в колею, еду и еду, и мне очень трудно, просто невыносимо выскочить из этой колеи.
Может, оно и хорошо. А может – нет.
К Ляне я привыкла. Она рассказывала мне про свою жизнь. Однажды дала Самсону деньги и послала за хлебом, а он вернулся с друзьями и без хлеба. Все сели за стол, Самсон поставил в центр бутылку водки, которую заранее где-то припрятал.
Ляна насыпала каждому тарелку борща, именно насыпала, поскольку борщ был густой, гущи больше, чем жижи.
– А хлеб? – напомнил Самсон.
– А ты купил? – спросила Ляна.
– Хер тебе купил, – ответил муж.
– Вот хер и ешь.
Ляна повернулась и ушла на кухню. У нее там жарилась курица.
Муж не стерпел оскорбления при свидетелях и ринулся следом на кухню. Подскочил со спины, схватил Ляну за волосы. Она, не оборачиваясь, махнула рукой и попала Самсону сковородой по башке. Кипящее масло потекло по его лицу. Курица упала на пиджак.
Что было дальше, Ляна не рассказывала, да и не обязательно. И так понятно: высокие отношения.
Этим воспоминанием Ляна подчеркивала: она умеет за себя постоять. Она говорила о себе с затаенной гордостью:
– Я звеньевая!
Это значит – идущая впереди, как Жанна д'Арк.
Среди местных домработниц Ляна тоже была звеньевая. Когда на нее сваливалась большая работа, например, лепить пельмени или накрыть праздничный стол, она скликала своих подруг, они тут же дружно слетались и помогали безвозмездно. Усаживались вокруг стола, и работа кипела. Хорошо, что этот комсомольский слет происходил не в моем доме, а рядом, в отдельном гостевом домике.
Со временем Ляна преобразилась. Она отрезала свой старушечий пучок на затылке, сделала стрижку каре, повесила над глазами челку, которая полностью скрыла бородавку на лбу.
Ляна помолодела и воспрянула духом. Она хорошо выглядела и хорошо жила: свежий воздух, качественное питание и проживание, веселая компания плюс прогулки по живописным окрестностям.
Деньги она накопила довольно быстро, поскольку квартира в Кишиневе в десять раз дешевле, чем в Москве. А может, и в сто.
Время от времени она исчезала в Кишинев, чтобы обустроить новую квартиру. Окончив ремонт, она сдала ее двум студенткам за пятьсот евро. Программа-максимум была выполнена. Можно было бы покинуть Москву, но Ляна решила не останавливаться, накопить живые деньги. На старость. Пусть будут. Вдруг она заживется. А почему бы и нет?
Несколько раз Ляна посетила монастырь Святой Матроны.
Она возвращалась оттуда притихшая, печальная, углубленная в себя.
– За мужа молилась? – догадалась я.
Ляна глубоко кивнула головой.
– Чтобы бросил пить?
Ляна снова кивнула. И я увидела, что, несмотря на «высокие отношения», она по нему страдает. Кроме этого человека ей не на кого было опереться, хотя бы морально. А в одиночестве выжить невозможно. Надо жить для кого-то, даже для такого неудобного, как ее Самсон. Все-таки человек. Не конь Красавчик.
Детей у них не было. Почему? Я не расспрашивала. Мало ли причин? Но сильная прямоугольная Ляна была хорошо приспособлена природой для материнства. Могла бы нарожать целый взвод.
Ко мне из Прибалтики приехала хорошая знакомая и привезла миноги в пластиковом ведерке. Миноги – это плоские рыбки, похожие на маленьких плавающих змей. Их сначала жарят, потом легко маринуют, и дальше их можно есть прямо с головой и с позвоночником. Редчайший деликатес.
Я нацелилась на это ведерко, но оно исчезло. К Ляне из Москвы приехала ее сестра Аурика, которая работала в московском ресторане. Драгоценный гость, родственница, которую надо хорошо угостить. А тут как раз миноги. Хоть бы отложила, а то взяла целое ведро.
Не побегу же я отбирать. Стала ждать, что дальше. А дальше Ляна вернула мне ведерко, в нем на дне скучали три рыбки.
– Гадость, – сказала Ляна. – Нам не понравилось…
Она обесценивала это угощение, дескать, небольшая потеря для меня.
Во мне поднимался протест, но какой смысл протестовать, когда миноги все равно съедены и пребывают в чужих желудках.
Я догадывалась: наглость – ее способ защиты, как чернила у осьминога.
Мой дом перестал быть моей крепостью. Здесь распоряжалась Ляна. Я понимала, что это не может продолжаться долго. Когда-то это должно кончиться.
Я решила сменить стулья. Дочь сказала:
– Купи стулья в чехлах, как у Ленина.
– А где ты видела стулья Ленина?
– В Горках. По телевизору.
– А зачем нам это ретро?
– Модно. Мода возвращается.
Я вспомнила эти стулья в светлых холщовых чехлах. Очень стильно. Но ведь чехлы надо стирать. А деревянные стулья просто протереть тряпкой, – и весь уход.
Я поехала в «Икею» и довольно дешево купила восемь деревянных стульев.
– Хотите, я вам достану чехлы? – предложила Ляна.
– А где ты их возьмешь? – удивилась я.
– В ресторане у Аурики.
– Украдешь?
– А что такого? Всего восемь чехлов… – И добавила: – Красть надо понемножку, чуть-чуть…
И показала двумя пальцами это «чуть-чуть».
– Не надо, – отказалась я. – Под чехлы нужны специальные стулья. Да и противно сидеть на краденом.
– А какая разница? – удивилась Ляна.
Ей не противно. Наоборот, приятно. Досталось на халяву. Удалось.
Она готова была украсть не только у меня, но и для меня. Это означало: я была ей небезразлична и даже чем-то дорога.
Из Америки ко мне приехала подруга. В Америке у нее были обязательства: учить своих детей, лечить родителей, сохранять красоту – фитнес, лифтинг (подтяжка). А здесь в Москве – духовное вливание. Пир духа, как говорил Горбачев.
Моя подруга посещала театры, выставки, интересных людей, ныряла в политику, в искусство. Так проходил месяц, – и опять назад, в Америку, в рутинную жизнь каждого дня.
Я любила эту свою подругу за то, что она любила меня. Я люблю только тех, кто меня любит. Даже свою собаку я люблю именно за это, и ни за что другое.
Вторая причина любви к подруге – ее ум. Это необходимое условие, иначе мало ли кто меня полюбит…
Подруга дарила мне экзотические подарки. На этот раз она привезла американские духи. Не просто духи, а с феромонами. Американские парфюмеры стали добавлять в духи феромоны – такие гормоны, которые притягивают противоположный пол. Эти гормоны создаются в лабораториях синтетическим образом и смешиваются с духами.
Я подушилась. Ничего особенного. Духи и духи. Их коварные свойства никак не проявлялись. Духи вели себя скромно.
Запах понравился умеренно, а вот флакон меня поразил. Большой, как два кулака, хрустальный, с тяжелой матовой пробкой. Настоящие духи, а не туалетная вода, какая продается везде и всюду. Я догадывалась: это дорогой подарок. Один флакон чего стоит.
Я поставила духи под зеркалом в прихожей и, когда выходила из дома, – прыскала на одежду, на волосы. Почему бы и нет? Флакон светил как луна, в прихожей сразу стало светлее.
Через неделю я уехала отдыхать за границу, духи с феромонами оставила дома. Противоположный пол меня не интересует, а флакон тяжелый, не хочется тащить.
Через две недели я вернулась. Американских духов не было и в помине. Странно, Ляна ворует по чуть-чуть, а тут – не чуть-чуть, и главное – на самом видном месте. Пропажа не просто заметна, а бросается в глаза.
– К тебе кто-нибудь приходил? – спросила я.
– Зина.
– Зачем она приходила?
– Мы с ней вместе чистили ковер.
– А духи где?
Лицо Ляны стало растерянным.
– Я не знаю.
– Вот и я не знаю.
В воздухе нависла гроза.
– Я оставила на тебе дом, и ты за него отвечаешь.
– Я заплачу, – пролепетала Ляна.
– Конечно, заплатишь, – подтвердила я.
Это было неожиданно. Ляна была уверена, что я прощу ей пропажу, как это бывало всегда. Я скажу: «Да ладно». Но никаких «да ладно».
– Я узнаю стоимость духов и вычту, – предупредила я. – Останешься без зарплаты.
Ляна кинулась к Зине, которая работала у соседей. Но скоро вернулась ни с чем.
– Зина не брала, – мрачно сообщила Ляна.
– А где духи?
– Не знаю.
Естественно, Зина не сознается. Она же не идиотка. Но может быть, действительно не Зина. Ляна вполне могла отдать их своей сестре Аурике, которая работает в ресторане. Ей нужнее. Мне-то на что? Я вообще должна сидеть в углу и вязать внукам шерстяные носочки.
– Где духи? – недоумевала я.
– Вы мне надоели! – отрезала Ляна.
Наезд – лучший способ защиты.
– А ты мне, – ответила я.
Это был конец. Период «Ляна» окончился, слава тебе господи…
Ляна уходила утром с двумя неподъемными сумками. Я не поинтересовалась, что в сумках. Не буду же я шмонать багаж, как в аэропорту. Я не таможня.
Ляна шла к калитке, ее лицо было твердым, как кирпич. Все мышцы напряжены.
Я вспомнила, что у нее остались неоплаченными последние несколько дней. Можно, конечно, вычесть за духи, и она уже смирилась. Но я буду помнить об этом и нервничать, и какое-то время не смогу работать.
– Ляна! – позвала я. – А деньги?
Она вздрогнула, как будто ей выстрелили в спину. Остановилась.
Я подошла к ней и вручила причитающиеся деньги. Без вычетов. Фиг с ними, с духами. Зачем мне противоположный пол в третьем возрасте?
Ляна уехала в свое село, но вскоре вернулась обратно. Хозяйство: куры, гуси, свиньи, конь Красавчик, муж-алкоголик – это очень тяжелая работа. А денег – нуль.
Ляна вернулась в Москву и нашла себе новое место. Она ухаживала за лежачей старухой по имени Сара Ефимовна.
В прошлом Сара Ефимовна была прекрасным переводчиком, знала пять языков, включая арабский. Но в данный отрезок времени она пребывала в Альцгеймере, ничего не соображала. Постоянно искала свои документы и путала балконную дверь с входной.
Ляна боялась, что старуха выпадет из окна. Хотя почему бы и не выпасть в девяносто восемь лет? Зачем нужна такая жизнь?
Три раза в неделю приезжала дочь Сары Ефимовны, привозила продукты питания. Питание было раздельным: старухе полагалось одно, а Ляне другое – гораздо дешевле и хуже.
Ляна, конечно, восстанавливала справедливость. Старухе давала ливерную колбасу и прочую гадость с добавками. А сама ела сливочные йогурты, французские сыры с плесенью – все, что полагалось старухе.
Условия проживания были неприятные: тесная однокомнатная квартиренка, пропахшая мочой. Выйти на улицу невозможно: старуха не в себе, если что – дочка засудит. Украсть тоже нечего, даже чуть-чуть. Если только грамоты, дипломы и ордена, которые раздавали в советские времена, как бусы дикарям.
Прошлая жизнь в моем доме казалась несбыточным сном: простор, свежий воздух, прогулки, рыжий Толя, полноценная еда и хорошая зарплата. Что еще надо человеку для счастья?
Ляна звонила своим прежним подругам, они приходили ко мне для переговоров: не возьму ли я Ляну?
Но куда я ее возьму? У меня уже была Фарида.
Фарида досталась мне по рекомендации американской подруги. Она (в смысле Фарида, а не подруга) работала у московского профессора и была незаменима.
– А почему ушла? – спросила я.
– Это он ушел, – уточнила подруга.
– Куда?
– На тот свет.
– А почему она отпустила?
– А кто ее спрашивал?
Мы скорбно помолчали.
Я записала телефон Фариды. Все же по рекомендации брать лучше, чем из агентства. В агентстве никого не интересует, кто к ним обращается в поисках работы. Может быть кто угодно – маргинал и криминал. Агентство интересует только прибыль. Но это примета времени: алчность и безответственность.
Мы созвонились. Фарида пришла в назначенное время. Я ничего не поняла. Передо мной стояла кинозвезда. Она была одета по последней моде, а я понимаю в моде. На ней была курточка из каракульчи, крашенной в сиреневый цвет. Это последняя фишка итальянских дизайнеров. Они красят мех не потому, что он плохой, просто надоел один и тот же традиционный цвет.
Мне показалось: моя американская подруга что-то напутала. Дала телефон другого человека.
– Я ищу домработницу, – сказала я.
– Я знаю. Я за этим пришла.
– Вы согласны работать по хозяйству? – удивилась я.
– А что такого? Работать не стыдно, стыдно воровать.
– Вы такая красивая… Зачем вам стоять у плиты?
– Я хочу открыть свой бизнес. Мне нужен стартовый капитал, – объяснила Фарида.
– Какой бизнес?
– Пошивочную мастерскую. Я хорошо шью.
– Так может быть, вам лучше работать при театре? Там тоже есть пошивочные цеха.
– Я узнавала. Платят копейки. Стыдно сказать.
Мне как-то неудобно было пользоваться такой красотой.
– А другие места? – спросила я.
– Меня не берут. Пятьдесят лет. Считается, старая. Надо уступать дорогу молодым, вот я и уступаю.
Фарида выглядела на сорок. В наше время все культурные женщины выглядят на десять лет моложе.
Поколение моей мамы не следило за собой, не до того. Надо было выживать после войны, да и мужчины все перебиты. Не для кого стараться.
Мое поколение сильно продвинулось вперед, и это понятно: семьдесят лет без войны. Но уже следующее за мной поколение продлило свою молодость на пятнадцать и даже на двадцать лет. Фарида выглядела превосходно. Лицо – с высокими скулами. Кожа, натянутая на скулы, не собирается в морщины. Личико гладкое, смуглое, слегка румяное, как земляничка. Волосы – тяжелые, азиатские, блестят как антрацит. Но главное – позитивный характер.
Фарида стала у меня работать.
В доме стало светло и радостно, как будто включили все люстры сразу. Фарида постоянно находила повод посмеяться, она раскатисто хохотала, мой муж сдержанно улыбался, а я ржала, как жизнерадостная лошадь на лугу.
Фарида – татарка из Самары. Ее прошлая профессия – товаровед, и она любила хорошие товары.
– Купите мне кабриолет с открытым верхом, – предлагала она. – Я буду ездить на базар.
Я купила ей велосипед с открытым верхом, низом и боками. И она прекрасно ездила на нем за продуктами.
Фарида проверяла меня на вшивость: а вдруг куплю? Вдруг у меня денег немерено, как у дурака махорки.
– А давайте купим в Греции маленькую гостиницу. На берегу моря. Я буду там работать, а вы приезжать на лето.
– А сколько стоит маленькая гостиница? – спрашивала я. Все-таки красивая мечта…
– Полтора миллиона евро.
Я вздыхала. Откуда полтора миллиона евро у человека, который не ворует? Есть такая поговорка: «трудом праведным не наживешь палат каменных».
А как было бы хорошо: маленький белый отель у теплого моря. И постоянная прибыль при этом. И ничего не надо делать. Все заботы – на Фариде. А я – только лежать на золотом песке, и щуриться на солнце, и есть оливки. Сон…
Главная задача Фариды: не только заработать стартовый капитал, но и сохранить свое здоровье, и более того – преумножить. Условия есть: свежий воздух, двигательный режим, прогулки на велосипеде – все как в партийном санатории.
Что значит: сохранить здоровье? Очень просто: не есть жирного, жареного, сладкого, соленого, копченого. Короче, ничего вкусного.
Фарида ставила передо мной еду, которую было невозможно взять в рот. О Ляна, где твои торты и котлеты…
– Ну посоли хотя бы рыбу, – умоляла я.
– Нет, – отсекала Фарида.
– Но почему?
– Потому что у меня нет семьи, за мной некому ухаживать. Если я заболею – все!
Я и мои интересы – не в счет. У Фариды нет семьи, поэтому я должна есть все пресное и безвкусное, как еврейская маца.
Я заметно похудела. Анализы улучшились. В моем здоровье шла положительная динамика. Приходилось с этим считаться. Отсутствие семьи у Фариды пошло мне на пользу.
Когда-то, тридцать лет назад, у Фариды была семья, но недолго. Ее муж по имени Олег нашел себе другую в этом же доме, двумя этажами выше. Фарида схватила кухонный нож и побежала его убивать. Олег перехватил Фариду на лестнице, схватил за руку и стал отбирать у нее нож. Не грубо, а ласково, приговаривая и увещевая. Он пытался разжать ее пальцы, но пальцы сомкнулись намертво, и Олег буквально отдирал каждый палец один за другим от рукоятки ножа. Наконец ему удалось. Нож был в руках Олега. Фарида без сил опустилась на ступеньку. Она устала. Ей казалось: устала навсегда.
Несколько лет жила, никому не доверяя и заодно ненавидя. Потом встретила осетина Тамерлана. Он не мурыжил ее обещаниями, а сразу сделал предложение и отвел к маме знакомиться. Мама была счастлива и показала Фариде семейные драгоценности, которые переходят по женской линии. Это значило, что после свадьбы Фарида получит сокровища Али-Бабы.
Фарида и Тамерлан стали жить вместе. Все шло как в сказке, но через неделю Тамерлан принес из магазина ящик водки. Про запас. Пусть будет в доме.
Мама звонила каждый день и вкрадчиво спрашивала: «Как дела?» Фарида отвечала: «Все в порядке. Готовимся к свадьбе. Купили ящик водки».
Мама быстро повесила трубку. Через полчаса явился брат Тамерлана. Остановился в дверях не раздеваясь. Тамерлан молча поднялся и покорно пошел за братом. Как баран на заклание. Брат его куда-то увел.
Картина постепенно вырисовывалась. Тамерлан оказался тяжелым алкоголиком. Семья боролась за него как могла. Фарида была средством борьбы. Родственники слабо надеялись, что сильная женщина отвлечет Тамерлана от тяжелой зависимости. Но ничего не получилось. Богатства Али-Бабы остались в семье.
Мужчины возникали время от времени в жизни Фариды, как пузыри на луже после дождя. Но так же быстро лопались. Фарида жила по установке: никаких жертв. Решительность и жесткость татаро-монгольского ига проступала не только в скулах и разрезе глаз, но и в характере. Недаром триста лет татар никто не мог победить. Сейчас они присмирели, но в глубине души остались прежние: победительные, красивые, воинственные.
Я не связывалась с Фаридой. Ела что дают. Для меня гораздо важнее еды было наше общение. Фарида оказалась умная и продвинутая. Я разговаривала с ней на своем уровне. Не надо было подстраиваться.
Мы вместе смотрели новые фильмы на дисках, одинаково реагировали и оценивали абсолютно одинаково.
Когда мне нужен был совет, я получала его от Фариды. Она стала моим секретарем, духовником, диетологом. Короче, мы сдружились. И я поняла: наша дружба не прервется в дальнейшем. Когда Фарида уедет в Самару и откроет свой бизнес, мы все равно будем видеться и радоваться друг другу.
Но я подозревала, что свой бизнес Фарида откроет не скоро. Она не умеет копить деньги. Деньги в руках Фариды даже не успевали сказать «до свидания», улетали как голуби. Я люблю таких людей. Человек широкий в деньгах – широкий во всем.
Денег у Фариды не бывает, но выглядит она на сто миллионов.
Я удивляюсь, почему у нее не сложилась личная жизнь? Многие состоявшиеся женщины сейчас одиноки. Слишком разборчивы? А может быть, современные женщины самостоятельны и не держатся за мужчин. Зачем им дополнительная нагрузка?
Закончилась череда моих домработниц. Четыре человека за двадцать лет – не так много. По пять лет на каждую. Как мои книги в советские времена, одна книга в пять лет.
Некоторые хозяева меняют слуг каждый год. Пока те не успевают привыкнуть и обнаглеть.
Считается, что со слугами не надо дружить. Дружба провоцирует халтуру. Я считаю иначе: если хочешь получить от человека тепло, то надо давать тепло. Если хочешь, чтобы тебя любили, надо любить самой. По крайней мере, сочувствовать. Ведь как тяжело запереть свой дом и отправиться в неизвестность в поисках заработка.
Получать деньги от безликого государства из кассы – это одно. А получать от частного лица, которому надо подчиняться беспрекословно, как в армии, – это совсем другое.
Хорошо еще, когда хозяева имеют человеческий облик. А ведь сколько сволочей, которые из грязи в князи. Им нравится унижать, потому что они сами – шестерки. А только шестерки унижают шестерок. Культурный человек никогда не унизит зависимого человека.
Раньше, в Советском Союзе, не было агентств по найму, этот рынок услуг не существовал. Он появился после развала Союза. Моя жизнь не зависит от политики. Я при любом строе подойду к столу, достану чистый лист и буду ставить слово после слова.
А вот что делать Валентине, Татьяне, Ляне…
Ждать, когда наладится страна, восстановятся заводы, откроются рабочие места. А страна наладится когда-нибудь. Мы все хотим жить у себя дома, и жить достойно. «Не нужен нам берег турецкий, чужая земля не нужна».
Мы живем и надеемся, потому что без надежды жить невозможно. Без любви – сколько угодно, но без надежды…
Писатель Василий Свободин любил жениться. Сколько у него было жен, я не знаю. Немало. Каждая жена рожала ему замечательных детей, так что и детей у него немало. И все замечательные.
Поговаривали, что его настоящая фамилия Либерман. А поскольку «либерте» в переводе с французского означает «свобода», Вася взял псевдоним Свободин. Просто он перевел свою фамилию на русский язык.
С последней женой он познакомился на вечере встречи с читателями. Встреча происходила в районной библиотеке.
Василий прочитал рассказ, потом стал отвечать на вопросы. В конце вечера он подписывал книги.
Выстраивалась длинная очередь. Вася ставил автограф, а читатели говорили ему в лицо добрые слова, типа: «Спасибо за ваше творчество», «Вы помогаете мне жить» и так далее и тому подобное.
Вася уставал, но позитивная человеческая энергия вливалась в него, и он потом хорошо себя чувствовал.
На этом вечере было много народу, человек двести, и выстроилась внушительная очередь за автографом.
Читатели просили: «Подпишите Оле» или «Подпишите моей маме», так что приходилось помимо автографа сочинять пожелания. Он немножко осатанел, хотел извиниться и уйти, но вдруг увидел руку. Рука была юная, совершенная, сквозь тонкую кожу просвечивала голубая жилка. Такую руку надо ваять из мрамора и оставлять на века.
Вася перевел глаза с руки на лицо. Лицо тоже оказалось молодым и прекрасным.
– Как вас зовут? – спросил Вася, робея.
– Марья, – сказала девушка.
Не Маша, не Мария, а именно Марья, как в старые времена.
Вася поставил автограф, а внизу свой телефон и приписку: «С надеждой на спасение».
Он не надеялся, что Марья отзовется. Такие не звонят. Но она позвонила. И приехала к нему в гости.
Это был период междуцарствия, когда Вася расстался с прежней женой и завис в невесомости и неопределенности.
Марья вошла в его дом, и Вася тут же стал делать из нее жену. Заставил убрать квартиру, приготовить ужин, лечь с ним в постель, зачать ребенка, экономить его деньги.
Вася был знаменит, но не богат. Писатели богатыми не бывают. Он ведь не мог диктовать свои цены, а если бы и мог – постеснялся. Вася был из хорошей семьи, а скромность – основная черта интеллигента.
Марье пришлось стать его агентом, менеджером, вести все его дела, контролировать договоры. Марья родила Васе двоих детей, мальчика Ваню и девочку Таню. Вася оказался третьим ребенком, довольно трудным.
Прежние жены его не воспитывали, только любили и страдали. А Вася, как скорпион, питался их страданием. Самоутверждался. Несмотря на внешнюю привлекательность и очевидный талант, Вася был закомплексован, и свои комплексы кормил чужой кровью, как паук. Ловил мух в свою паутину и высасывал.
Жизнь у Марьи оказалась не такой лучезарной, как хотелось бы. Но статус… Все-таки жена знаменитого Свободина, общение с интересными людьми, а это очень важно. Каждый человек – театр, а Марья – благодарный зритель. За интересное общение можно многое перетерпеть.
В любви самое главное – ее плоды, а именно – дети.
Как знать, может быть, от другого мужчины она родила бы детей не хуже, но это проверить невозможно.
Ванечка – копия отца, а Таня – вылитая бабушка, мать Васи, в свое время известная красавица, роковая фемина. Так что наследственность – налицо.
Вася обожал детей до судорог, и Марью-красу он тоже ценил высоко. Брал просто молодую, на тридцать лет моложе, а оказалась к тому же умная и практичная. Верная жена, прекрасная хозяйка, изобретательная любовница и заботливая мать.
Марья решила купить дачу, чтобы вывозить детей на свежий воздух. В этой связи она появилась в моем дачном поселке.
Поселок – старый, красивый, с традициями. Однако купить дачу нереально. Немереные деньги.
Непосредственно к нашему поселку примыкал ведомственный санаторий. Рядом с основным корпусом санатория находился дом для обслуживающего персонала. Его называли «бомжатник», что весьма несправедливо. Дом был невысокий, трехэтажный, из розового кирпича. Вокруг цветущий кустарник, а напротив – сосновый бор. Бор, конечно, замусоренный, как это принято в России: консервные банки, бутылки, пакеты. Но сосны есть сосны, небо есть небо. И воздух абсолютно такой же, как в моем дачном поселке. И солнце то же самое. И стоит на два нуля меньше, то есть в сто раз дешевле.
Практичная Марья купила в «бомжатнике» трехкомнатную квартиру. Сделала ремонт, обставила мебелью из натурального дерева. Семья стала жить за городом, на свежем воздухе.
Народ в «бомжатнике» был, конечно, не из высшего общества, много пьющий и шумный. Но присутствие в доме знаменитого писателя возвышало народ в собственных глазах. Я видела однажды, как двое мужиков – плотник и электрик – выносили стол из подъезда и ставили его в зеленую зону цветущего шиповника. Это был Васин летний кабинет. Вася шел следом, с ноутбуком под мышкой и неизменным красным шарфом на шее. Буквально Пьер Карден. Его лик был значителен и одухотворен.
Рабочие поставили стол куда надо и отошли на цыпочках. Смотреть на это было приятно и трогательно. Люди благодарны своим «певцам». Васино соседство поднимало их самооценку. Получалось, что и они как-то причастны к высокому искусству.
На территории санатория находилась детская площадка, туда стекались дети из дорогих дачных коттеджей и дети из «бомжатника». Все шумно играли, вопили, качались на качелях, и не имело значения, кто где живет.
Няньки сбивались в кучу, как чайки, обсуждали своих хозяев. Сплетничали, выносили сор из избы. Это была своеобразная месть за чужое благополучие и конечно же зависть – двигатель прогресса.
Маленький Ванечка опекал сестру, лепил вместе с ней в песочнице куличи.
Когда я проходила мимо, он поднимал голову и кричал:
– Вика, привет! Как ты поживаешь?
– Симпатично! – кричала я в ответ. – А ты как?
Няньки хватались за голову, галдели как встревоженные птицы: разве можно со взрослыми на «ты»? Какая невоспитанность…
Но я знала, что дело не в воспитании. Васины родители жили в Израиле, и дети проводили там каждую осень и зиму. В Москве серое небо, холод и мало солнца. А солнце – это витамин Д. Без него организм хиреет. В Тель-Авиве – солнце, море, пальмы, как в Сухуми. На зиму и осень можно спрятаться, а в жаркие месяцы – обратно в Москву. Лето в Подмосковье – бархатная благодать, а в Израиле – финская баня.
По полгода дети проводили со старшими Либерманами. Привыкали и даже осваивали новый язык.
В Израиле нет «вы», там только на «ты», с кем угодно. Даже с главой государства. При встрече с ним спрашивают: «Биньямин, как ты поживаешь?»
Моя внучка Катя тоже торчала в песочнице и кружила головы ровесникам. Они все были в нее влюблены, кроме Ванечки. Семилетний Ванечка остался равнодушен к пятилетней Кате, а вот она замирала, глядя в его глаза. Однажды спросила задумчиво:
– А что, если я поженюсь на Ване?
– Ни в коем случае! – испугалась я.
– Почему?
– Он очень красивый. Красивый муж – чужой муж.
Я вспомнила Васю Свободина, его многочисленных плачущих жен и не пожелала такой участи для своей любимой внучки.
– Ну и что? – легко возразила Катя. – Я тоже буду его обманывать.
– И что это за жизнь?
Вопрос остался открытым. Что лучше: горькое счастье или серый покой? Я и сейчас не могу ответить на этот вопрос.
С Марьей мы подружились. Она часто приходила ко мне и жаловалась на Васю. Творческие люди эгоистичны, похожи на беременных женщин. Думают только о себе и о том, какой замысел вызревает в их утробе.
Человеческий талант – не меньше творческого, а даже больше. И дороже. Книги читают не все, а такие качества, как порядочность, доброта и благородство, – нужны не меньше, чем хлеб и вода.
Вася этого не понимал. Жил как хотел. Он себе ничего не запрещал. Привык к тому, что ему все всегда сходило с рук. Мог не прийти ночевать. В дом звонили какие-то невоспитанные бабы. Когда Марья спрашивала: «Кто говорит?» – отвечали: «Какая разница?»
– Представляешь? – возмущалась Марья. – И это при том, что я моложе его на тридцать лет.
– Творческие люди как дети, – утешала я. – Вася большой ребенок.
– Детей тоже наказывают.
– Наказывают, но не бросают.
В один из дней Марья пришла ко мне замкнутая, молчаливая. Она долго не решалась озвучить свою проблему, потом все-таки проговорила:
– Я хочу от него уйти.
– А у тебя есть к кому уйти? – поинтересовалась я.
– Нет. Я хочу уйти не к кому-то, а от него. Но мне его жалко. Кому он нужен? Это все равно что зимой выбросить кота на улицу.
– Если ты его бросишь во вторник, то в среду его уже подберут, – предупредила я. – А ты останешься одна с двумя детьми. Так что подумай лучше о себе.
Марья смотрела перед собой, как будто пыталась разглядеть свою участь. Их брак устал, претерпевал кризис. Но Марья терпела по трем причинам: во‑первых – дети, у детей должен быть родной отец. Во-вторых – «манжé». По-французски это значит «есть», еда. А в‑третьих (а может быть, и во‑первых) – любовь в начале их совместной жизни. Она не проходит бесследно. Где-то застревает и остается.
Таня часто приходила к Кате в гости, и иногда ей разрешали остаться ночевать. Марья мне доверяла. Перед сном я поила девочек молоком. Мне приносили из деревни трехлитровую банку парного молока, прямо из-под коровы. Катя пила, а Таня – нет. Она надевала мученическую гримаску на свое маленькое личико и говорила:
– У вас очень вкусное молоко, но я к нему не привыкла. Мама покупает в магазине молоко «Милая Мила». Оно гораздо хуже, но привычка… Вы понимаете…
– Понимаю, – соглашалась я.
Думала при этом: какая воспитанная девочка. Она перекладывает вину на себя. Это она виновата, не привыкла. Другая бы хлебнула парного молока из стакана и плюнула обратно со словами: «Фу, какая гадость! Что вы мне даете?» И я оказалась бы виновата. А так – я ни при чем. Вот что значит врожденная интеллигентность и правильное воспитание.
Однажды, сидя на кровати в пижамке, Таня поделилась со мной своим горем:
– Вы знаете, Ваня при бабушке ударил меня ногой. Бабушка так испугалась, что от нее отлетела капелька жизни.
Таня смотрела на меня огромными глазами-звездами, в них стояла трагедия.
– Кто он такой? – Таня воздела руки над головой. – Кто он такой, чтобы забирать у бабушки капельку жизни?
Она делала ударение на слове «капелька».
Мне хотелось успокоить Таню, обнять ее тельце, тоненькое как веточка. Она была вся такая хрупкая, беззащитная, милая и смешная. Она вызывала во мне самые трепетные чувства, какие только заложены в человеке.
Представляю себе, как любил ее отец. Она была ему одновременно и дочка, и внучка, и радость жизни, и ее смысл.
Свободины часто приглашали меня к себе в гости. Им было душно друг с другом. Хотелось открыть форточку. Я была форточкой.
Я приходила первое время.
Вася, как правило, сидел на белом кожаном диване, перед ним на журнальном столике стояла бутылка водки и рюмка. Привычки не отпускают человека и в старости.
Хмурая Марья стояла у плиты, жарила оладьи. Готовила ужин. В профиль у нее была очень красивая попка – маленькая и круглая. И очень красивый маникюр.
Оладьи – детям, а Васе – пачка обезжиренного творога. Я знаю этот нулевой творог, его невозможно взять в рот. По большому счету это даже не творог, а так, неизвестно что, какая-то белая глина.
– Что ты мне дала? – обиделся Вася.
– Я не собираюсь из-под тебя дерьмо вывозить, – ответила Марья.
Я мысленно расшифровала этот текст: от жирной пищи образуются холестериновые бляшки, а от них – инсульт. От инсульта – паралич, неподвижность, памперсы или судно. Вот это судно она не хотела бы выносить. Значит, надо исключить жирную пищу, в целях профилактики.
Вася тяжело вздохнул. Красный шарф был при нем. Он не терял свой имидж и свое достоинство.
Подкатилась Таня и влезла на диван. Вася протянул руку, нащупал дочку, легонько подгреб ее к себе и закрыл глаза от непосильного напора любви. Он не хотел больше ни на что смотреть, отсекал от себя все лишние впечатления.
Таня угнездилась у отца под мышкой и тихо сказала:
– Папочка, я всегда буду тебя любить, и сейчас и потом…
Девочка догадывалась, что отец старый и на всю ее жизнь отца не хватит, но это ничего. Она будет любить его и потом…
Из своей комнаты вышел Ванечка, сел на диван с другой стороны и положил голову отцу на плечо. Это была запоминающаяся композиция: красивый старик и двое детей по бокам. Я посмотрела и подумала: песня…
Прошло полгода.
Свободины куда-то исчезли. Не приезжали. Не звонили.
Я подумала: зима, дети учатся. Зимой совсем другая жизнь и другие контакты.
А может быть, укатили в Тель-Авив. Хорошо жить на две страны. Менять картинку перед глазами.
Но однажды вечером зазвонил телефон, и я услышала голос Марьи.
– У меня к тебе просьба, – сказала она. – Зайди в мою квартиру, посмотри, все ли там в порядке. Я боюсь, что ее разворовали…
– А ты где? – не поняла я.
– В Тель-Авиве. Я уехала в Израиль вместе с детьми. Мы теперь здесь.
– А Вася?
– А ты ничего не знаешь?
– Не знаю. А в чем дело? – испугалась я. – Вася жив?
– Вася нас бросил. Он полюбил другую и ушел из семьи.
Я онемела.
– Кто такая? – сдержанно спросила я.
– Фрося Бурлакова. Двадцать шесть лет. На десять лет моложе меня.
Фрося Бурлакова – персонаж фильма «Приходите завтра», деревенская деваха, которая приехала из глубинки завоевывать Москву. А откуда взялась эта Фрося? Может, с Украины? Караул…
Я не стала комментировать, сухо спросила:
– А как я попаду в квартиру?
– Возьми ключи в конторе. Я оставила там запасной комплект.
– А давно это случилось?
– Полгода назад, – спокойно ответила Марья. – Московскую квартиру я оставила за собой. А эту, в «бомжатнике», придется продавать. Пусть ключи будут у тебя. Ты не возражаешь?
– Конечно, не возражаю, – отозвалась я, при этом подумала: «А Вася куда денется?» Вряд ли у Фроси Бурлаковой есть недвижимость. И какой ей резон брать на свою площадь нищего старика, хоть и знаменитого?
На другой день я взяла в конторе ключи и отправилась в «бомжатник».
По дороге я осмысляла происшедшее: инициатор развода – Вася, он устал от внутрисемейной критики. Злобная Марья не вызывала в нем желания, только страх. А восторженная Фрося была в новинку.
Но неужели ему не стыдно? Он будет трахаться вдохновенно, а в это время его дети станут плакать в подушку горькими слезами, ядовитыми как кислота? С каким оглушительным предательством встретятся маленькие неокрепшие души? И как это в дальнейшем скажется на их судьбе?
Сколько капелек жизни потеряет Марья? Это землетрясение для семьи. Их земля разверзлась под ногами, внизу бездна. Они отскочили от этой бездны до Израиля, бросили все нажитое, людей, друзей, – и все для того, чтобы чужая Фрося праздновала победу. Трубила в медные фанфары. Ладно Фрося. Бог с ней. А Вася? Он что, сошел с ума? Был бы в середине жизни, а то – на финише… Сработала привычка уходить и жениться по новой.
Привычка – вторая натура. И часто порошковое молоко «Милая Мила» кажется вкуснее настоящего.
Я вошла в знакомую квартиру.
Есть рассказ, не помню чей, «Дом, где совершено преступление». Я ступила именно в такой дом. Духота. Окна закрыты, запыленны. Запах такой, как будто в доме забыли труп. Все раскидано. На плите – оставшаяся еда. Мясо засохло на сковороде.
И казалось, что в воздухе стоит застывший крик. Этот крик не выветрился. Кто кричал? Марья? Дети? Они кричали так, будто их убивают. А ведь это так и есть. Их именно убивали, и они никогда больше не будут прежними.
Может быть, они кричали молча, в панике покидая этот дом. Но крик остался висеть под потолком.
Я вышла из этого дома, в котором было совершено преступление. Нашла двух теток для уборки квартиры. Это несложно. В «бомжатнике» все хотели подработать и умели это делать.
Две уборщицы, Зина и Тося, пришли со своим стиральным порошком и довольно быстро отдраили квартиру. Я помогала.
Первым делом вымыли окна, потом выкинули из холодильника все запасы еды, вынесли мусорное ведро, вымыли все с хлоркой, вычистили плиту.
Когда я уходила, квартира сверкала, как невеста, но все равно в ней осталась печаль и безжизненность, как будто в доме лежал обмытый и принаряженный покойник. Хотелось на улицу, на солнце, на свежий воздух.
Я пошла домой и почему-то заплакала. Наверное, по тому принаряженному покойнику.
У Тургенева есть фраза: «Все не так, как хочется». Хочется одно, а получаешь другое.
Любовь не держится вечно. «Не обещайте деве юной любови вечной на земле». Нас неправильно воспитывают. Надо в школе преподавать, что любовь временна. А вот чувство долга – вечно. Этому надо учить, воспитывать, защищать диссертации. А за предательство – наказывать. Сажать в тюрьму. Пусть тот, кто бросил своих близких, чувствует то же самое, что и брошенные. А иначе получается как в детской считалке: «Он – на аэроплане, они – в помойной яме». Без вины виноватые сидят в помойке и вдыхают смрад предательства. А он в это время осваивает Фросю, мацает ее спелые сиськи – большие, как поросята.
Квартира продалась довольно быстро.
Я изредка звонила Марье в Тель-Авив.
– Как дела? – спрашивала я. – Евреи предлагают руку и сердце?
– Нет. Только временное сожительство… – Марья не боялась себя вышучивать. Умные поймут, а с дураками она не общалась. И вместе с тем, несмотря на самоиронию, в этой фразе стояла горечь. Она осталась соломенной вдовой, брошенкой, разводушкой, а это обидный статус.
И вдруг однажды… Именно Вдруг и именно Однажды Марья позвонила и проговорила испуганно:
– Старик просится обратно. Брать?
– Брать, – не раздумывая приказала я.
– А цена вопроса?
Цена была высока. Эту цену я прочувствовала в брошенной квартире. Но тем не менее его возвращение – это восстановление здравого смысла, справедливости жизни.
– Сделай это ради детей, – сказала я. – Вставь Фросе паяльник.
– При чем тут Фрося? Паяльник надо вставить Васе. Но он болеет, лежит в больнице.
– А что с ним?
– Не знаю. Говорит, что, если я его не заберу, он умрет. Говорит, что думает о нас каждую минуту.
– Забери! – снова приказала я. – «Милосердие выше справедливости».
– Кто сказал? – спросила Марья.
– Кто надо, тот и сказал.
Марья задумалась. Размышляла. Взвешивала за и против, хотя конечно же все давно решила.
Она заберет Васю у Фроси и вернет детям. Его возвращение – это покаяние. Очищение.
Можно не верить конкретно в Бога, но во что-то верить все-таки надо…
Вася переехал в Израиль – больной в пух и прах. Марья положила его в хороший, серьезный госпиталь. Семья навещала Васю каждый день.
Он пребывал в отдельной палате – просторной и белой. Врачи, почти все русскоязычные, делали все, что было в их силах и сверх сил. Но… редко кто мог выскочить из этой фатальной болезни, которая накрыла весь земной шар. Даже «рокфеллеры» умирали от рака, и деньги не помогли. А что говорить о бедном Васе…
Вася умер в ясном сознании. В последнюю минуту он потянулся рукой, чтобы дотронуться до своих родных, любимых, драгоценных…
Васи больше нет. Но я часто вижу его по телевизору. Он продолжает жить в своих книгах, в интервью. Смотрит на меня с экрана, значительно прищурившись и обязательно в красном шарфе.
Я тоже смотрю на него и думаю: а где ты сейчас? Вот жил человек, любил, страдал, размножался, ошибался – и где сейчас все это? Это все?
Бог молчит. Уперся. Тайны не раскрывает. Но ведь не может быть, чтобы все наши усилия и чувства упали, как камень в пропасть. Пропали безответно. Должен быть какой-то отзвук или хотя бы эхо…
– Зависть – очень сильное чувство. Как сказала Галина Волчек: «Зависть – сродни материнству». Не по благородству, а именно по силе чувства.
У меня был такой случай, я раньше о нем не рассказывала. Я поехала в город Марбург с делегацией писателей. В делегации – два мужика, в смысле писателя. Не хочу называть их имена, но когда-нибудь обязательно озвучу. Один из них – гей, другой – пьяница. У каждого по одной книге, переведенной на немецкий язык. Книги – неплохие, но мало. В количестве – одна штука.
Мы пришли в какой-то зал для выступления. Там стоял стол, и на нем выложены наши книги. У гея и пьяницы – по одной книге, а у меня девять. Мы все – примерно ровесники, но урожай разный.
В чем причина? Пьяница пил. Гей веселился. Кстати, «гей» по-французски значит «веселый». А я любила писать и тратила на это занятие бо́льшую часть своего времени.
Когда мои коллеги обнаружили такую разницу: один к девяти, в них все закипело бурыми парами. Я это увидела, но сделала вид, что не увидела.
Далее было выступление. Все вопросы задавали мне, вернее, почти все. Кое-что спросили у пьяницы. И у гея тоже спросили.
Выступление кончилось. Мы расселись по машинам. Я – возле шофера, гей и пьяница сзади.
– Ты печаталась в журнале «Плейбой»? – спросил гей.
«Плейбой» – сугубо мужской журнал, но иногда в нем печатали просто литературу и щедро платили. Я эротических рассказов никогда не пишу и не понимаю тех, кто это делает. Вернее, понимаю: им больше нечем привлечь внимание. В «Плейбой» я отдала рассказ с описанием природы в стиле Тургенева – рассказ скромный и традиционный.
– Может, и печаталась, – ответила я.
Пьяница задышал и злобно проговорил:
– Мало вас Гитлер жег в печах. Но ничего, мы еще настроим печей, мы еще поставим вас в очередь.
Гитлер истреблял евреев и цыган – тех, у кого не было места на земле. А также геев – у которых в определенном смысле тоже не было места на земле. Я никогда не задумывалась, кто есть кто, а тут, в Германии, нос к носу столкнулась с фашизмом, который исходил не от немца, а от русского писателя. Дожили.
Я даже не нашлась что сказать. Промолчала, глядя в окно. Я поняла, что бедного пьяницу и его друга перетряхнула зависть, и они готовы были сжечь, утопить, расстрелять из автомата тех, кто преуспел больше, чем они. И национальность ни при чем. Просто зависть.
Я вернулась в гостиницу и стала думать: как себя вести? Потом поняла: никак. Если я изображу обиду и презрение, поездка будет испорчена. Тогда надо садиться в самолет и возвращаться в Москву. Гораздо умнее сделать вид, что ничего не случилось. А в дальнейшем – вычеркнуть из памяти.
Я так и поступила. Но я запомнила. И я им отвечу. Я просто когда-нибудь назову их имена.
–
– Сейчас, я думаю, они старые. Один – старый пьяница. Другой – старый педераст. Им и так не сладко.
–
– Не знаю. Я их действительно вычеркнула и забыла. Ничего существенного они больше не написали, так что время их смыло.
–
– Только Софи Лорен. У нее спальня выходит в розовый сад. И она каждое утро в ночной рубашке, босиком выходит в сад, залитый солнцем, и нарезает розы на длинных ножках и ставит их в вазу.
Вот это счастье! Каждое утро – босиком, под солнце. А роза по форме напоминает вселенную. Так устроена вселенная – в форме розы.
А что касается зависти к коллегам – это бессмысленное занятие. У нас очень сильные женщины-писатели: Толстая, Петрушевская, Улицкая, Рубина. Я обязательно покупаю их книги и читаю с наслаждением. Зачем же завидовать, если они приносят настоящую радость и дают пищу для ума и сердца.
А мужчинам я не завидую, потому что это другой подвид человека. Не буду же я завидовать собаке за то, что у нее тонкий нюх.
–
– Нет. Я сравниваю мужчину с женщиной. Я считаю: мужчины все делают лучше, даже женские специальности. Мужчины – лучшие повара, парикмахеры, модельеры. Ну и писатели, конечно. Среди женщин нет Чехова, Достоевского, Толстого.
Наиболее сильная писательница середины прошлого века – Вера Панова. Я ее очень люблю. Не завидую, просто восхищаюсь. Когда она умерла, в газете было сообщение и фотография другого человека. Никто не знал, как она выглядит.
Зависть разрушает человека изнутри, лучше ее избегать. Но был и другой вид зависти. Социальный.
–
– Я вам сейчас расскажу очень короткую историю: однажды мы сидели в журнале «Юность» – я, Гриша Горин, Хайт и Курляндский, Витя Славкин. Сейчас из этих пяти трое умерли, остались только я и Курляндский. А тогда нам было едва за двадцать. Мы были молодые, веселые и уже состоявшиеся. Стали спорить: кто из нас самый знаменитый? Мой рассказ «День без вранья» был уже напечатан, все его читали, обсуждали. Мне приходили письма от солдат и уголовников с предложением руки и сердца. Один уголовник прислал свой рассказ, очень сентиментальный. Содержание рассказа: на лесоповале валили дерево, а в его ветках ласточка свила гнездо, и в нем лежали яйца, или сидели птенцы – не помню. Зэки пилили ствол, а ласточка летала над ними, реяла, взмывала вверх и вниз, как будто умоляла остановиться. Чем кончилось – забыла. Наверное, зэки все же свалили дерево. Я запомнила подпись под письмом: «Глыба, он же Солженицын». Далее Глыба сообщает, что убил двоих в драке, за что и сидит. Значит, ласточку ему жалко, а людей он мочит легко.
Но вернемся в тот яркий летний день в журнале «Юность».
– Мы самые знаменитые. «Ну, погоди!» смотрит вся страна, – заявил Курляндский.
Хайт кивнул головой.
– А я не видела, – сказала я. И это соответствовало действительности. Мультик только что вышел на экраны.
С тех пор прошло почти пятьдесят лет. Я смотрела «Ну, погоди!» бессчетное количество раз. Я обожаю невезучего волка, и мне слегка противен аккуратный зайчик. Мне кажется, что волка режиссер Котеночкин списал с себя. Они каким-то образом похожи – высокие, многопьющие. Но тогда фильм только появился, и я просто не успела его посмотреть.
– Вот только ты и не видела, – заметил Хайт.
– А давайте выйдем на улицу, – предложил остроумный Витя Славкин. – Подойдем к первому встречному и спросим: видел ли он «Ну, погоди!»?
Витя Славкин работал тогда завотделом в журнале «Юность». Его слава задержалась на двадцать лет. Он написал пьесу «Взрослая дочь молодого человека», и этот спектакль в постановке гениального Анатолия Васильева стал сенсацией. И Витя Славкин тоже стал сенсацией. Но все это произошло через двадцать лет, сейчас он сидел на столе – молодой и беспечный, и предложил выйти на улицу и остановить первого встречного.
Мы радостно высыпали во двор, я даже помню, во что я была одета: светло-зеленое платьице-мини. Оно было очень короткое, даже для мини, но в молодости невозможно не следовать моде, тем более когда есть что показать. Мы выбежали на улицу Воровского и стали смотреть по сторонам в поисках первого встречного.
Им оказался Юз Алешковский. Тогда он был автором запрещенного романа «Николай Николаевич». Это был превосходный роман, однако написанный матерным языком. Герой романа вышел из тюрьмы, и иначе он не разговаривал.
Я помню, как меня поразил этот роман. Поразил уровнем правды. Это была жестокая правда о нашем времени, о нашем обществе. Юз Алешковский, безусловно, был близок к гениальности. Даже в его внешности проступала определенная энергия.
Роман ходил по рукам, о нем многие знали и понимали, что «Николай Николаевич» – явление, но о публикации не могло быть и речи.
Лично я не была знакома с Алешковским и не знала, как он выглядит. Для меня это был просто первый встречный – невысокий лысый дядька, изрядно выпивший. Он вышел из ресторана ЦДЛ и смотрел тяжело, как бык. В эту минуту я подскочила к нему, довольная жизнью и собой.
– Простите, пожалуйста, вы смотрели «Ну, погоди!»? – резво спросила я.
– Пошла на хер, – коротко ответил лысый мужик.
– Юз, Юз… – вмешался Гриша Горин. Он всегда меня защищал.
– И ты пошел на хер, – велел Юз и обошел нас с некоторой брезгливостью и даже с ненавистью.
Я задумалась: почему он меня послал? Может быть, в моем рассказе заложен конформизм, ненавистный честному человеку? Может быть, что-то не так, чего я не знаю… Надо спросить. Выяснить.
Я узнала телефон Юза и позвонила ему домой. На том конце провода раздался глубокий баритон, вполне красивый.
– Извините, пожалуйста, это говорит Виктория Токарева, – представилась я. – Почему вы послали меня на хер?
– Ой… – смутился Юз. – Как хорошо, что вы звоните. А я как раз хотел вас найти и попросить прощения. Извините, ради бога… Вы просто попали мне под горячую руку. Понимаете, я сидел в ресторане, пил и думал: что я здесь делаю, в этой стране? Мне уже скоро сорок, а я ничего не напечатал и не напечатаю никогда. Если я хочу оставить хоть какой-то след, я должен делать отсюда ноги. Иначе я пропаду, сопьюсь… Я должен быть услышан, иначе я не могу дальше жить… Потом я выхожу на улицу, а навстречу вы – такие молодые и уже состоявшиеся. И все на пятнадцать лет моложе меня. Ну, я и обозлился. Извините, ради бога…
– А-а… – с облегчением выдохнула я. – Значит, дело не во мне.
Я успокоилась. Юз Алешковский в дальнейшем благополучно эмигрировал и процветает, не помню где. Кажется, в Америке. Его недавно показывали по телевизору. Он совершенно не изменился. Такой же лысый, красивый, энергия гениальности по-прежнему проступает в лице.
Если бы Юз не уехал, он бы спился. Так же, как и Довлатов.
–
– Не дружила, слава богу. Он был красавец, бабник. Он бы меня соблазнил и бросил на другой день, и я бы его возненавидела. А так я его люблю, он мне близок, как никто из писателей.
–
– У Александра Сергеевича Пушкина есть прекрасная формула народной любви:
Довлатов соответствует всем трем позициям: пробуждал добрые чувства, восславил свободу и призывал милость к падшим.
Его герой – многопьющий, в какой-то степени падший. А читатель всегда любит слабого больше, чем супермена. Супермену хочется поддать ногой под зад. Маленького человека воспевает вся литература девятнадцатого века: Гоголь, Чехов, Достоевский.
Но в Довлатове определяющим является его ошеломительный талант и безукоризненный стиль. Все, что он делает, освещено талантом. А без таланта – ничего бы не произошло и милость к падшим не помогла бы. Довлатов – писатель, которого хочется перечитывать, потому что там есть пища для души. Душа питается и работает.
Я иногда иду по улице, мне навстречу незнакомые люди. Некоторые останавливаются, как будто испугались: «Ой! Здравствуйте!»
Мы незнакомы, но они читали мои книги. Книга – это слепок души. И если человек знает этот слепок, ему необязательно со мной пить чай, он и так меня знает. Есть писатели, прочитав которых у меня трясутся руки: так хочется бежать за стол, садиться и писать. Они меня вдохновляют.
–
– Меня крайне редко печатали. Книга выходила раз в пять лет. За тридцать лет – шесть книг. Можете себе представить?
–
– Но ведь это же своего рода давление. Разве нет?
Однажды в издательстве «Советский писатель» вышла моя книга, которая называлась «Ничего особенного», и мне домой позвонили наборщики из типографии.
–
– Они сказали: «Мы вашу книгу еще не разобрали, не рассыпали набор. Скажите начальству, что мы можем сделать еще один тираж».
Книга продавалась в лавке писателей и разошлась за полдня. В типографии это знали. А может быть, они сами прочитали, и им понравилось. Не знаю.
Я набрала номер директора издательства и простодушно передала пожелания типографии: могут сделать еще один тираж, и даже два.
Директор издательства возмутился, – не помню его фамилии, Довлатов говорил о таких людях: «лицо незапоминающееся, как бельевая пуговица». Эти «бельевые пуговицы» все служили в определенных органах.
–
– Он заорал: «У нас издательство не только художественное, а художественно-политическое! Вы у нас не одна, чтобы шлепать ваши тиражи! У нас есть и другие авторы, гораздо более полезные!»
–
– Я никогда не была обласкана властью. Квартиру они мне не дали, хотя писательские дома строились вовсю. Дачу не дали, хотя строились и дачи. Я ходила по кабинетам, обивала пороги, но получали другие.
Я была в стороне от генеральной линии партии. Я им не прислуживала. Я им – ничего, и они мне – ничего. Как бомж. Он свободен от государства, и государство свободно от него.
–
– Нет. Я кустарь-одиночка. Японский критик назвал меня «Господня дудочка». Вот я и дудела в свою дудочку и шла своей узкой тропинкой.
–
– Замечательно!
–
– Конечно. Если бы меня прикармливали дачами, квартирами, изданиями, я должна была бы это отрабатывать. А так ничего не надо. У Александра Володина была мантра: «Совесть моя спокойна, я работаю…» Каждое утро, садясь за машинку, он произносил это заклинание. Работать можно только при спокойной совести. А для этого надо по совести жить. Почти все хорошие писатели были независимы. Платонов, например. Он жил в какой-то конуре, работал дворником и при этом был абсолютный гений. Может быть, даже самый гениальный писатель ХХ века. Его предназначение – литература, и больше его ничего не интересовало. Он не хотел тратить время на противостояние. Ему это и в голову не приходило. Бог определил его для другого.
–
– Рукопись долго лежала без движения. Я пришла к директору издательства. Это был довольно молодой человек, в прошлом комсомольский работник. Секретарь доложила ему, что я жду. Директор был занят. К нему пришел космонавт Попович, и они вместе пили коньяк и закусывали лимончиком. Директор про меня тут же забыл. Я сидела и ждала. Я говорила себе: если надо унижаться, я буду унижаться. Я понимала, что, если я уйду, никакой книги у меня не будет. С точки зрения руководства моя книга – какая-то безыдейная, необязательная. На фиг она нужна?
Я ждала часа два или три. Секретарша напомнила. Директор вышел из кабинета – пьяненький, веселый, с фуражкой космонавта на голове. Он остановился передо мной и отдал честь, взял под козырек. При этом слегка шатался. Он как бы извинялся, дескать, «извини, что заставил ждать, но ведь жизнь состоит не только из работы…».
Я сидела на стуле, смотрела на него снизу вверх. Мы оба молчали. Все было и так ясно. Я хотела книгу, а он хотел, чтобы я ушла. Так и получилось.
Я ушла. Моя книга была подписана в печать.
Мне кажется, включились рыцарские качества комсомольского работника. Все мужчины – немножко рыцари. Он просто захотел мне помочь. Вернее – угодить. Но возможно, я ошибаюсь. Просто моя книга не угрожала его карьере. Могли напечатать, могли похерить, как у Довлатова.
Во всяком случае, спасибо Поповичу. Он вовремя оказался в кабинете директора, ослабил его бдительность и пробудил человеческие инстинкты.
–
– Нагибин Юрий Маркович. Он откровенно не «диссидил», но находился в скрытой оппозиции. В отличие от Платонова Нагибин был красавец. Барин. У него был изысканный дом на Пахре. Таких домов я не видела даже за границей. Красавица-жена, точнее сказать – галерея жен, и все красавицы.
Нагибин был златоуст в прямом смысле этого слова. Когда он говорил, то мне казалось, что с неба сыплется золотой дождь, и каждое слово – золото. Это был большой и плодотворный писатель, ни дня без строчки. Когда иссякали темы и ему не о чем было писать, он садился за стол и писал рассказ под названием «Немота» – о том, что не о чем писать. Все могло стать предметом искусства, и немота в том числе. Однажды мы вместе поднимались по лестнице в ресторан, был какой-то прием для писателей. Я спросила:
– Юрий Маркович, сколько вам лет?
Он ответил:
– Семьдесят три года. Я стесняюсь.
Какой неожиданный глагол: «стесняюсь». Точнее не скажешь.
Сидя в ресторане, я стала крутить головой, искала: где Нагибин? Увидела сразу. Он сидел облепленный красивыми женщинами, и все были очень довольны друг другом. Так что семьдесят три года ему не мешали.
Однажды он сказал:
– Я был у врача, анализы насплетничали…
Меня прошиб этот оборот. Анализы действительно сплетничают, а именно сообщают тихо, за спиной.
Все наши встречи и беседы я помню дословно. Это каждый раз было событием.
–
– Мне некогда было дружить с кем бы то ни было. У меня был трехмесячный ребенок, который застил весь свет.
Юрий Нагибин написал предисловие к моей первой книге, которое было лучше, чем вся книга. Он написал: «Токарева смотрит на мир так, будто другие глаза его еще не видели, будто ей дана возможность впервые обнаружить природу и суть вещей».
Я запомнила эти слова не потому, что они лестны, а потому что ТАК прочитать и ТАК сказать мог только настоящий талант. Какой-нибудь серенький критик никогда бы так не почувствовал и не выразил. Он бы написал: мило, живо… своеобычно…
Я познакомилась с Нагибиным на семинаре молодых талантов. Семинар проходил на Пахре, в доме отдыха. Прозой руководил Георгий Семенов, замечательный прозаик, ныне полностью забытый.
За забором дома отдыха находился дачный поселок «Советский писатель», где проживал Юрий Нагибин со своей блистательной женой Беллой Ахмадулиной. В Беллу была влюблена вся страна. Она сочетала в себе красоту и духовность. Сейчас это место заняла Рената Литвинова.
Семенов привел меня в дом к Нагибину. Он хотел сверить свои впечатления от моей прозы с оценкой Юрия Марковича.
Нагибин налил всем по стакану водки и произнес тост:
– Пишут все, а она писатель.
И выпил. Мне ничего не оставалось, я тоже выпила, отпраздновала свой новый статус – писатель.
Потом мы с Семеновым ушли. Надо было вернуться в дом отдыха, где проходил семинар.
Застой застоем, а культура находилась на высоком уровне. Таланты берегли и пестовали. Была государственная поддержка. Сейчас становится ясно, что это была пора великой литературы и великого кинематографа семидесятых.
Но вернусь в тот полдень к дому Нагибина.
Я и Семенов идем по дороге. Зима. Снег. Ноги разъезжаются, как у коровы на льду. Я никогда раньше не пила, тем более стаканами. Вокруг меня все медленно кружится: забор, верхушки деревьев, но я не пьяная. Нет. Я – счастливая. Я на седьмом небе. Сбылась моя мечта. Я – писатель. Я спасена. У меня впереди другая жизнь, которую я жажду и на которую имею право, потому что я – писатель.
–
– Однажды я была у него в гостях. За столом сидела Беллочка Ахмадулина и пять предыдущих жен.
– Ну может быть, четыре. Время от времени одна из прежних жен бросала что-то на стол и бежала рыдать на кухню.
– Переживала утрату такого счастья, как Нагибин. Это на самом деле трагедия. Когда попадается в жизни такой яркий человек, то все остальные мужчины после него кажутся бледной тенью. Так бывает, когда долго смотришь на солнце, а потом переводишь глаза, и все предметы обесцвечены. Встреча с таким человеком – сильное чувство, а потом сильное бесчувствие.
– Я писатель. Как говорил Сталин: «Инженер человеческих душ». Интересно, Сталин сам придумал или откуда-то стибрил?
– Похоже. Это слишком талантливое высказывание, Сталин был попроще.
– Их много не бывает. Но встречала. Федерико Феллини, например. Он сказал на мой счет: «Она воспринимает жизнь не как испытание, а как благо». Я была потрясена этой формулировкой. Значит, жизнь для одних – это испытание, а для других – благо. Я никогда об этом не задумывалась. А тут – прозрела. И в самом деле: одним все нравится, а другим все противно.
– Те и другие.
– Многослойный. Как этажерка. Я помню, тогда, в гостях, к столу подходили высокие собаки и брали с моей тарелки бутерброд, и я не смела сказать: «Пошла вон».
– Собаки были такие же высшие существа, как хозяева, а я всего лишь гость.
Меня поразил контраст с моей жизнью. У меня дома ребенок орет, пеленки сохнут на кухне, еда традиционная: мясо с картошкой. А тут – свобода бытия, жены, собаки, поверх бутербродов свежий огурчик – инопланетяне.
– Я сравнивала. Их жизнь меня завораживала, но для такой жизни надо быть другим человеком. Надо быть ВНЕ и НАД. А я – внутри. И мое творчество – внутри. Без шизофрении.
– И хорошо, и плохо.
– Я не могу терпеть тех, кто опаздывает. Опоздание – форма хамства. Дескать, «я приду тогда, когда мне удобно, а ты пошла на фиг».
Опоздание говорит о многом, как сыпь при скарлатине, например. Сверху только красные точки, а внутри – серьезная болезнь с серьезными осложнениями.
У меня был такой случай: мой сценарий попал к режиссеру Игрек. Он решил его ставить, и мы договорились о встрече. Игрек должен был приехать ко мне домой в одиннадцать часов утра, а приехал в час, опоздал на два часа. Я поняла, что у нас ничего не получится. Творчество – это страсть. Когда мужчина испытывает страсть к женщине, для него важна только эта женщина и других не существует. А когда мужчина по дороге на свидание заходит еще в три места и делает три дела – это не страсть. Это так… времяпрепровождение. Работа. Из болота тащить бегемота.
– Снял. И даже получил премию на фестивале.
– Нет. Это значит, что остальные были еще хуже.
– Конечно. Сценарист – человек зависимый. Никто не читает сценарий, все смотрят фильм. Получается, моя честь в его руках.
– Я хотела, но он не позволил. Он сказал: «Разве это повод портить дружбу?»
Я задумалась. Действительно, что важнее: результат труда или дружба? Раньше я, не раздумывая, отдавала первенство творчеству, а в эту минуту засомневалась. Дружба – это одна из главных ценностей человека. Нагибин ставил дружбу выше любви, поскольку любовь временна, а дружба вечна. Дружба более стойкий продукт. Она украшает жизнь. И защищает.
– Его невозможно не простить. Режиссер он – не мой. А человек очаровательный.
Был такой случай: он пришел ко мне домой, отдать долг, двадцать пять рублей. Тогда это были немаленькие деньги. Вошел в прихожую и встал на голову. Он был очень гибкий и пластичный. У меня в это время гостила мама. Она увидела молодого человека, стоящего вверх ногами, и заплакала.
Я ее спросила: «Ты чего?» Она ответила: «А вот к моей Леночке никто не придет и на голову не встанет…» (Леночка – моя старшая сестра.) Мама плакала оттого, что жизнь Леночки скучна, однообразна, без сюрпризов и без дурацкого смеха.
Режиссер Игрек обладал талантом – жить. Просто жить. Творчество выжирает жизнь. Ничего другого вокруг себя не видишь и не хочешь. А ведь жизнь – это тоже творчество.
– Я отдаю ему должное. Без таких людей жизнь превратилась бы в сплошные сумерки.
– Я часто вижу его по телевизору. Он постарел, но все равно красивый – стройный, пучеглазый. Сердце обдает теплом.
– Тех, кто не держит слово. Пообещала и забыла. Я не напоминаю, но меня это обижает. Я усматриваю в этом пренебрежение, а я пренебрежение не переношу. Я люблю тех, кто меня любит. Такие люди есть. Они задерживаются возле меня навсегда, потому что они дают мне силы.
– Есть.
– Не секрет. Я сама. Я работаю со словом, я слышу слово, и иногда ради красного словца обижаю людей. Сколько драгоценных связей разрушилось из-за этого.
Откуда писатель черпает материал? Из окружающей действительности. Вот я и черпаю.
Мои подруги-писательницы страдают от этого же самого. Видимо, обиды окружения – это побочное действие профессии. Как лекарство: одно восстанавливает, другое ущемляет. Но умные люди не обижаются. Умные говорят: «Да ладно…»
Однажды у меня был смешной случай. Позвонила незнакомая женщина и завопила:
– Кто вам рассказал мою историю?
– Какую историю?
– Ваша повесть «Ничего особенного»… Это же про меня… Я ехала на юг, машина перевернулась, я попала в больницу, влюбилась во врача… Кто вам это рассказал?
– Никто не рассказывал. Я придумала.
– Но ведь так не бывает, чтобы придумали все в точности про меня…
– Значит, бывает.
Я действительно не знала этой женщины и действительно придумала, но вот… угадала. О чем это говорит? О том, что жизнь предлагает не так уж много вариантов. И они повторяются.
–
– Однажды я спросила у Лии Ахеджаковой: «Что является твоей пусковой кнопкой?» Она ответила: «Я жалуюсь».
Творец жалуется, хочет быть услышанным, хочет, чтобы его поняли, посочувствовали или просто услышали.
Если бы Анна Каренина могла писать, она бы не бросилась под поезд. В ней скопились обиды, неудовлетворенности, она не могла выбросить их из себя, и все это вылилось в депрессию. А писатель кидает свою депрессию на бумагу, – и всем хорошо. И ему самому, и читателю.
–
– Среди писателей встречаются и сумасшедшие.
–
– Не хочу говорить. Скажу только, что гениальность – это нездоровье. Здоровье – это норма, температура 36,6. А норма – заурядность. Так что талантливые люди нередко пьют. Патология одаренности.
–
– Нет, к сожалению.
–
– Если нет патологии, значит, не хватает одаренности.
–
– Это не имеет значения. Я пишу уже пятьдесят лет и собираюсь продолжать в том же духе. Меня не пугает, что книги скоро исчезнут, все перейдет в Интернет. На мою жизнь хватит. А литература исчезнуть не может. Она существует две тысячи лет. Древнейшая профессия. Значит, она зачем-то нужна. Зачем? Осмыслить жизнь вокруг себя.
–
– Я его знала. И он меня знал. Но дружить… Фазиль жил глубоко в себе и наружу не выныривал. Это писатель на уровне Маркеса. Он, как и Маркес, создал свой особый мир под названием Чегем. У Маркеса – это Макондо. У Искандера – Чегем. Фазиль Искандер – бог, который склонялся над чистым листом и создавал свою землю. Из ничего – целый мир, с людьми, котловиной Сабида.
Он умел отделять зерна от плевел, главное от второстепенного. Однажды он мне сказал: «Я прочитал твою повесть “Ничего особенного”, она мне понравилась больше других, потому что в ней видны твои комплексы». Я задумалась над этой фразой. Что такое комплексы? Это работа души, неуверенность, страдания. И все это должно проступать в творчестве.
Фазилю принадлежит фраза: «Творчество – это инстинкт передачи информации». Значит, это такой же мощный инстинкт, как продолжение рода, например. Родительская любовь – это не что иное, как инстинкт сохранения поколения. Есть еще инстинкт сохранения жизни, поэтому мы следим за своим здоровьем и переходим дорогу в положенном месте. Инстинкты правят нашим поведением. И творчество – тоже инстинкт.
–
– Главная задача природы – размножение. Поэтому любовь – главная приманка. На эту приманку мы все бежим, как дураки, и думаем: только у нас такая любовь, широкая как море. А на самом деле – все просто.
–
– Вспомните Пушкина: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть и равнодушная природа красою вечною сиять». РАВНОДУШНАЯ – вот главное слово. Природе нет дела до ваших метаний и воздыханий. Искусству – есть дело. Все искусство об этом: трагедии, комедии, смех, слезы. А природе – все равно. Вы – один из многих.
Заметьте, о старости мало литературы, мало пьес и песен мало. Почему? Старики не продуцируют и природе неинтересны. Природа машет на них рукой.
В нашей стране – дискриминация старости, в отличие от Кавказа и Средней Азии.
– О счастливых писать неинтересно. В них нет движения. Счастлив? Иди домой. Всё.
–
– Вот эта дорога обретения через страдания, через колдобины, только она и интересна.
–
– Надо доверять природе. Как она задумала, так тому и быть. Природе нужно обновление, поэтому одни умирают, другие нарождаются. Если природа так решила, что мы будем кудахтать? «Ах, жизнь коротка…» Да вовсе она не коротка. Вспомни, когда ты родился?
–
– Сразу после войны с Гитлером. Еще Сталин был жив. При тебе сменился социальный строй. Целая эпоха. И ты говоришь, что жизнь коротка… Черт знает, когда она началась, а ты все еще прекрасен…
–
– Конечно. Я хотела бы иметь пятерых детей, жить на ферме среди коров и коз с мужем по имени Билл Гейтс.
–
– А какой смысл хотеть мало?
–
– Нет ничего случайного. Всё – Промысел Божий.
Количество солнечных и дождливых дней в году примерно одинаково. Если холодная зима – будет жаркое лето. И в жизни человека – то же самое.
–
– Грибной дождичек. С солнышком и радугой. У меня не было фатальных потерь, от которых невозможно оправиться. Те потери, которые меня посещали, – полезны для творчества. Про это можно много думать и написать в конце концов.
–
– С чего вы взяли? Зачем быть несчастным? Это же неприятно. А потом, я долго несчастной быть не могу. Мне это тягостно.
Рембрандт был бедным и несчастным, а Рубенс – богатым и счастливым. И оба замечательные художники. Рембрандт, конечно, лучше.
–
– Трудный вопрос. У меня нет рефлексии: «ах, я неправильно жила»… Надо просто жить, как получается. Счастье – это сама жизнь, и не надо искать иного. Я это уже говорила и еще раз повторяю.
– Потому что у Войновича социальный характер, а у Искандера – нет. Фазиль Искандер – гений чистого искусства. Все остальное ему малоинтересно. Так же, как Платонову.
–
– Я не в состоянии сражаться с властью. Я не могла бы, как Новодворская, сидеть в тюрьме. Какая тюрьма? У меня ребенок маленький, мне надо деньги зарабатывать. Для меня моя семья во сто крат дороже какой-то там виртуальной справедливости. Пусть сражаются сильные и храбрые мужчины. А я всего лишь слабая женщина.
–
– Однажды ко мне подошел Андрей Битов и сказал: «Мы затеяли литературный альманах “Метрополь”. Если у тебя есть что-то ненапечатанное, дай в альманах. Собирается неплохая компания».
– Я подумаю, – ответила я.
Этот разговор происходил в Перми. Писатели выехали туда на Дни литературы. Я помню, нас вывезли за город. Мы с Битовым шли по лесу, вокруг стояли мачтовые сосны, красота и мощь. Я – молодая, Битов – красавец, и опасный журнал «Метрополь» в перспективе.
– У меня есть один рассказ. Могу отдать в «Метрополь», – пообещала я.
Рассказ назывался «Дом генерала Куропаткина». Был такой дом на самом деле в Калужской области, некогда очень красивый, с итальянской керамикой на камине.
Большевики этот дом отобрали у генерала – и себе не приспособили. Не сумели сохранить. Дом стоял раздолбанный, как бомж. Получается: ни себе, ни людям.
Этот рассказ, естественно, не стали бы публиковать в официальных журналах, да я и не предлагала особенно.
– Мы напечатаем, – пообещал Битов. – Приноси.
Вернулись в Москву. Я подумала и решила: не понесу. У меня к тому времени было напечатано пятьдесят рассказов, а один – не напечатан. Если я войду в «Метрополь», то все изменится в той же пропорции: один напечатают, а пятьдесят – отвергнут. Лавры борца за свободу, конечно, манили, но…
Уже в Москве я встретила Битова и сказала:
– Не войду в «Метрополь».
– Перетрухала? – спросил Битов.
– Да, – созналась я. – Именно так.
«Метрополь» вышел без меня. Далее началось… Большой литературный начальник, скорее всего генерал КГБ, вызывал каждого по одному, как царь вызывал декабристов, и допрашивал, и стравливал, и пугал. Если бы вызвали меня, я впала бы в кому от страха.
Что может сделать один человек против системы? Ничего. Только умереть.
–
– Понятия не имею, но по-моему, все происходило в Доме литераторов. Это был писательский клуб, где все встречались в кафе и ресторане. Ресторан располагался в Дубовом зале невиданной красоты. Окна – витражи с разноцветными стеклышками, деревянная лестница в центре – произведение искусства. Резьба по дереву – уникальная. В этом зале принимали американских президентов. Это самый красивый зал во всей Москве. Особняк принадлежал прежде какому-то графу.
–
– Что-то в этом роде, но дом сохранили. Это был закрытый клуб писателей. Туда пускали только по членским билетам.
Хорошее было время. Такой клуб просто необходим. Ресторан был дешевый, еда – превосходная. Подавали: цыпленка табака в чесночной подливе, жюльен из грибов, киевские котлеты, осетрину с картошечкой, запеченную в сметане.
Обслуживали милые официантки: Зиночка, Валечка, фигурки восьмеркой, бегали по залу, крутили круглой уютной попкой.
У начальства был свой ресторан, ниже этажом, практически в подвале. Их прятали. У начальства была своя жизнь, нам, гагарам, недоступная. Но нам и так было хорошо. В зале можно встретить замечательных людей, и поздороваться, и пообщаться, и даже вместе оказаться за одним столом.
– Однажды я оказалась за столом с Сергеем Петровичем Антоновым. Я пришла в ресторан с немецкой переводчицей Шарлоттой. Надо было оказать гостеприимство.
Творчество Сергея Петровича я высоко чтила, особенно мне нравился его рассказ «Разорванный рубль». Я думаю, это была вершина его творчества. Вот так, в маленьком произведении выплескивается концентрат таланта, к таким рассказам у Чехова я отношу «Скрипку Ротшильда» (в пятом томе). После этого рассказа начался другой Чехов.
Короче, я пришла с Шарлоттой. Сергей Петрович захотел нас угостить и заказал блины с черной икрой. Тогда это было возможно.
Сейчас черная икра пропала, а если продается, то на вес золота. Буквально.
Нам подали блины с черной икрой и грузинское вино хванчкара (сейчас оно тоже пропало).
Мы с Шарлоттой сидели, наслаждались едой и беседой. Сергей Петрович был нестарый, вполне красивый и в довершение ко всему входил в состав редколлегии издательства «Советский писатель». Именно там находилась в это время рукопись моей книги. Рукопись ждала рецензии, и от рецензии зависела судьба книги, а значит, и моя. Я, естественно, ждала и, естественно, волновалась.
В конце нашего царского обеда я посмотрела в глаза Сергея Петровича и таинственно произнесла:
– У меня в «Советском писателе» книга. Вы не могли бы ее прочитать и дать свой отзыв?
Лицо Сергея Петровича стало строгим и замкнутым. Он не выносил, когда используют его служебное положение в личных целях.
– Я прочитаю, – сухо пообещал он. – Но напишу только то, что думаю. Учтите.
– Конечно, – согласилась я. – А как еще?
В это время к Антонову подошел какой-то незначительный сценарист и предложил:
– Я могу написать экранизацию твоей повести.
– Значит, я сочинял, а ты будешь деньги получать? – с раздражением поинтересовался Сергей Петрович.
Мы встали и ушли. На этом обед закончился.
–
– Дубовый зал принадлежит известному ресторатору. Цены запредельные. Но веранда вполне доступна. Основная публика собирается внизу, там, где раньше была прихожая.
Я по-прежнему не хожу в другие рестораны. Только в ЦДЛ. Там уютно, там осталась моя молодость, моя наивность. Мне кажется, все это впиталось в стены, и я слышу слабые отзвуки своей молодости.
–
– Нет.
–
– У меня есть особенность: я люблю то время, в которое проживаю. Когда моя дочка была маленькая, я не хотела, чтобы она росла. Такая она была милая и любимая. А сейчас мне нравится мой третий возраст: покой и воля. Никаких обязательств. Дети и внуки выросли, любовь превратилась в воспоминание. И когда я окунаюсь в прошлое – как гонялась за любовью и славой, – мне хочется сказать словами чеховского Ионыча: «Сколько хлопот, однако…»
–
– Да. Однажды я пришла в тот же ЦДЛ со славистом из Дании. Меня тогда много переводили, как ни странно. Славист – невиданной красоты, но слегка сумасшедший. Привез полчемодана таблеток. Я спросила:
– Что это?
Он ответил:
– Депрессиво-маниакаль.
Но сейчас не об этом.
На мне была кофточка из черного шелка, расписанного чешским художником по фамилии Муха. Муха был очень модным и дорогим. Ничего красивее, чем эта кофта, у меня не было в жизни – ни тогда, ни теперь. Я надела ее и пошла со славистом в ЦДЛ.
Ко мне подошел Сергей Антонов. Я вскочила со стула, чтобы поздороваться и показаться во всей красе.
– Посмотрите, какая у меня кофточка! – похвастала я, как школьница.
– Вы написали хорошую книгу, – мрачно сказал Сергей Петрович.
– Что книга, – отмахнулась я. – Кофточка…
– Что кофточка? – хмуро возразил он. – Вот книга…
Потом вгляделся в меня и сделал вывод:
– Не знаешь себе цены…
И пошел к выходу.
Он был прав. Я не знала себе цены. А зачем ее знать? Живешь себе и живешь.
–
– Она все время «королевилась». А Святослав Рихтер – Божий человек, был простым и естественным. И Сахаров Андрей Дмитриевич тоже не «королевился», хотя имел для этого все основания. Все от характера зависит.
– Знаю.
–
– Не скажу.
–
– Должна быть дистанция. Должна быть тайна. Человек ведь не ходит раздетым. На нем одежда, чтобы что-то скрыть.
–
– Давайте о ком-нибудь другом.
–
– Комплексы Володина сформировались в детстве, потому что он «неполноправно» жил в семье своих родственников. Его отдал туда отец. Отец женился, и мачеха не пожелала воспитывать пасынка.
Однажды юный Володин слышал, как его двоюродный брат спросил у своей жены: «А девушки могут полюбить такого, как Саша?»
–
– До тех пор, пока не открывал рот. Когда Володин начинал говорить, не было ни одной женщины, которая могла бы устоять. Когда он о чем-то рассказывал, наружу прорывалась его личность, его сущность, и она была настолько прекрасна, что было совершенно не важно, какой у него нос, какие глаза. Нос был большой и в сиреневых прожилках, глаза мелкие, как арбузные семечки, но, повторяю, это не имело никакого значения.
–
– О нем нельзя так сказать.
–
– И ходок он не был. Пожалуй, знаете кто? Сирано де Бержерак.
–
– Володин был поэт и рыцарь.
Однажды мы вместе оказались в гостях. Он пригласил меня на танец. Рядом танцевала пара: незаметный мужчина и женщина с формами. Она высокомерно держала голову, и когда проплывала мимо Володина – вся ее внешность что-то выражала. Я догадалась: у них что-то было. Я спросила у Володина:
– Что сие означает?
– Она меня любила, а я оказался ее недостоин.
Если бы женился, то был бы достоин, а так – обида на всю жизнь.
–
– Он не мог жениться на всех, кого он любил. У него была жена Фрида и сын Володя. Они с Фридой прошли такие узкие места, что это невозможно предать.
–
– Она есть, но другая. Со временем сексуальные связи слабеют, но человеческие укрепляются. А какие связи важнее – это решает каждый для себя. Володин мог скрутить себя в жгут, но не пойти на предательство. Это был глубоко нравственный человек.
– Это так. Я живу в дачном поселке. Все мои соседи развелись: справа, и слева, и впереди, и за спиной. Я не преувеличиваю. Сейчас такое время, когда, едва разбогатев, люди начинают думать, что им все позволено. Но каждому – свое, как писали на воротах Освенцима.
–
– Нет.
–
– Не было сигнала с моей стороны. И с его тоже. Ему нравились «фабричные девчонки». Он ведь не искал подругу жизни. Он искал временный праздник.
Вообще, женщины для Володина – питательная среда. Все, что он написал, включая стихи, – все это его интерес к женщинам. Его пьеса «Фабричная девчонка» – революция в драматургии. До этого шли лакировочные поделки: конфликт хорошего с лучшим. А Володин увидел клад там, куда никто даже не заглядывал. Фабричная девчонка – простая, бедная, социально незначимая, но богатая духом.
–
– Меня познакомил Войнович. Они дружили.
–
– Нет. Он пришел с женщиной – милой, но немолодой, в пенсионном возрасте. Она была прообразом героини в «Пяти вечерах». Это была их история.
–
– Это было уважение к прошлому.
–
– И у нее тоже.
–
– Женщины что, не люди?
– Для некоторых время надежд растягивается на всю жизнь. Я как-то прочитала в газете, что в Париже одна русская графиня вышла замуж в восемьдесят шесть лет.
–
– По-моему, на другой день. Многие звезды в пенсионном возрасте заводят молодых. Малахов показывает их по телевизору. Я не осуждаю. Каждый выражается как хочет.
–
– Толстой написал «Хаджи-Мурата» в семьдесят шесть лет. Эту повесть я считаю у него лучшей. Пока в груди фурычит аккумулятор, который вырабатывает творческую энергию, – творец работает.
Какой смысл рассуждать о возрасте, когда за нас все решено Богом. Мы – Его солдаты. Как прикажет, так и будет.
– Он мне близок, а я ему – не знаю.
–
– Во всяком случае, они передают эстафету следующим поколениям. Без Чехова не было бы Теннесси Уильямса.
–
– Чехов умер в сорок четыре года. Он был врач и знал, что умрет. Наследственный туберкулез, или как тогда говорили: чахотка. Сегодня его вылечили бы легко. Его младший брат умер очень рано, а сестра Мария Павловна дожила почти до ста. Такая вот рулетка.
Бывает перекаливание лампы перед концом. Перед тем как перегореть, лампа вдруг разгорается очень мощно. Так и чеховский талант. Он очень мощно разгорелся в его последний ялтинский период.
–
– При чем тут Книппер? Я думаю: идея брака принадлежала не Чехову. Он умирал, ему было не до плотских утех. Практичная немка Книппер все рассчитала и решила, что лучше остаться вдовой знаменитого Чехова, чем пожизненной любовницей Немировича-Данченко. Немирович не мог, а может, не хотел уйти от жены. И Книппер, выйдя за Чехова, взяла реванш, ответила всем и сразу.
–
– Однажды они отправились с Немировичем в гости и вернулись в пять утра, – нарядные, шелестящие атласом и бархатом. Чехов не спал, ждал ее – больной, практически умирающий. Книппер притворно обеспокоилась: «Ты не ложился, дуся? Тебе это вредно». Когда они вышли из комнаты, Антон Павлович сказал своей сестре Маше: «Умирать пора…» И вы хотите, чтобы я любила Книппер?
–
– У меня профессия. Мне жалко пускать ее под откос, как вражеский поезд.
–
– А таких много, которые сильнее и круче. А я у себя одна.
–
– В Евангелии сказано: «Ни сыну, ни жене, ни брату, ни другу не давай воли над собой при жизни твоей. Доколе ты жив и дыхание в тебе, не заменяй себя никем».
– Какой же ты дурак…
–
– Значит, по-твоему, не стоит жить вообще, все равно «все в землю лягут, всё прахом будет».
–
– Значит: рождается ребенок, маленький, хорошенький, орет. И в этот момент ему говорят: «Чего ты орешь? Чему радуешься? Пройдет каких-то восемьдесят лет, и ты помрешь, и тебя отволокут в морг и вспорют, как кролика, а потом сожгут, и прах зароют». Так?
–
– Этот ребенок заорет еще громче от ужаса. Каждому дан свой отрезок времени, и внутри этого отрезка он должен оставить потомство и жить полноценно. По возможности – счастливо.
Ги де Мопассан сказал: «Смысл жизни в том, чтобы хорошо делать свое дело». Вот я и делаю. И по возможности счастлива.
– Его стихи. Неужели непонятно? Пушкина до сих пор никто не превзошел.
И еще… ты будешь смеяться. По телевизору недавно показали потомка Пушкина. Он водитель трамвая. И он отдаленно похож на Александра Сергеевича. Вот эта линия от носа к щеке. Неуловимо похож… Парадокс: дворянин и гений на малооплачиваемого водителя трамвая… Но это уже другое время, другая жизнь, и пусть она идет, как ей суждено.
–
– Для того, чтобы осмыслять жизнь вокруг себя. Писатель чуть-чуть проповедник. Он проповедует с поднятым пальцем. Этот палец не должен быть заметен, иначе проповедь будет скучной. Паства разбежится, не дослушает до конца. В смысле не дочитает…
– Я не крестилась. Но я все равно чувствую, что у меня есть ангел-хранитель. Со мной всегда случается только то, что должно случиться. Я чувствую присутствие какой-то охранной силы. Может быть, это мой папа.
–
– Он рано умер. В тридцать семь лет. Я была маленькая, но хорошо помню, как я заболела воспалением легких. У меня была температура сорок, и он на руках понес меня к врачу. Я была четырехлетняя, довольно тяжелая, в пальто. Он прижимал меня к себе и говорил все нежные слова, которые знал. Он произносил их мне в лицо. Вокруг темно, тишина и папины слова, которые лились на меня, как теплый дождь. Я их слушала, закрыв глаза. Это всегда со мной, его нежная и самоотверженная любовь.
–
– Такого больше не было.
–
– Все остальные любови, которые были в дальнейшем, – это любови корыстные, то есть: я тебя люблю, но и ты тоже меня люби. Я тебя люблю, а ты меня? Взаимообмен. Любовь на любовь. А в случае с папой – только любовь в одну сторону.
–
– Даже если бы помнила, не стала говорить. Это мое.
– Мое поколение тихо идет к финишу. Недавно умерла Белла Ахмадулина, Данелия позвонил мне и сказал: «Ты ее не жалей. Потому что она очень болела. И то, что она умерла, – для нее благо. И когда я умру, ты тоже меня не жалей. Я так плохо себя чувствую, что лучше бы я ничего не чувствовал».
Я ответила: «Ты, пожалуйста, не умирай. Если ты умрешь, уже никого не останется, кто помнит меня молодую, красивую и счастливую».
–
– Он сказал: «Ты не беспокойся. Если даже я умру, ты меня позови – я тебе приснюсь, и мы опять повидаемся…»
Наши отношения опустились в культурный слой, но они существуют где-то в глубине, а может быть, и в космосе. Можно жить друг с другом бок о бок и отсутствовать, а можно жить на разных концах земли и быть вместе.
Федерико Феллини мызгал свою Мазину так, как никому не снилось. У него были самые красивые женщины и не самые красивые тоже. Но в конце жизни он буквально не мог жить без своей Джульетты. А когда Федерико умер и выносили гроб, то Мазина – лысая после облучения, в какой-то шапочке, старая, умирающая – аплодировала стоя, потому что выносили ее жизнь.
–
Будущая писательница со старшей сестрой. Как прекрасен этот мир…
Кадр из фильма «Суд сумасшедших» (реж. Григорий Рошаль, 1961 г.). Виктория Токарева в центре
Дома. Закончив рассказ
С дочкой Наташей
С внуком Петей, 1985 г.
С дочкой Наташей и внучкой Катей. (Фото Валерия Плотникова)
На отдыхе в Коктебеле
В Швейцарии. Цюрих
С Федерико Феллини. Рим, 1990 г.
Премьера фильма «Мимино». С Георгием Данелией. Москва, 1977 г.
Работа удалась
С другом и соседом Олегом Митяевым
Татьяна Толстая, Людмила Петрушевская, Виктория Токарева. Гамбург, 1986 г. Дни русской литературы
С Клаудией Сульяно, переводчиком произведений Виктории Токаревой на итальянский язык
Писатель Виктория Токарева