© Шарый А., 2015

© Оформление ООО “Издательская Группа “Азбука-Аттикус”, 2015

КоЛибри®

Адмирал

Акватория

Байдарка

Бакен

Банка

Бар (отмель)

Баржа

Баркас

Бассейн (реки)

Бездна

Берег

Бескозырка

Бечевник

Болото

Ботель

Боцман

Браконьер

Бриз

Брод

Буй

Буря

Бьеф

Ванна

Ватерлиния

Ведро

Верфь

Верховья

Весло

Водоворот

Водокачка

Водолаз

Водомерка

Водоноша

Водопад

Водораздел

Водоросли

Водосбор

Водосток

Водохранилище

Водяная (мельница)

Водяной

Волна

Вымпел

Гавань

Галька

Гидрография

Гидромантия

Гидроплан

Гидросистема

Гирло

Гладь

Глоток

Глубоководье

Губа

Гудок

Дамба

Дебаркадер

Дельта

Дно

Дождь

Докер

Долина

Жажда

Жижа

Завихрение

Заводь

Зажор

Заплесок

Запруда

Заструга

Засуха

Затон

Затор

Ива

Излучина

Ил

Инфильтрация

Ирригация

Исток

Камбуз

Камыш

Канава

Канал

Каньон

Капитан

Капля

Катер

Каюта

Кикимора

Киль

Ключ

Коллектор

Конденсация

Корма

Кормчий

Корыто

Коса

Кран

Круг (спасательный)

Круговорот

Круиз

Кубрик

Кувшин

Лагуна

Лайнер

Ландшафт

Лебедь

Ледостав

Ледоход

Леска

Лесосплав

Лещадь

Ливень

Лиман

Линь

Лихтер

Лодка

Ложбина

Лоцман

Луг

Лужа

Лягушка

Матрос

Мачта

Маяк

Меандр

Междуречье

Межень

Мелиорация

Мель

Мост

Мыс

Набережная

Навигация

Наводнение

Наносы

На приколе

Наяда

Невод

Нырок

Обрыв и омут

Огрудок

Одинец

Озеро

Ординар

Осадки

Осередок

Осока

Остров

Острога

Отлив

Паводок

Паромщик

Пароходство

Перекат

Печина

Пирс

Пиявка

Плавки

Плавни

Плавник

Плес

Плоскодонка

Плот

Плотина

Побочень

Поверхность (воды)

Пойма

Половодье

Полынья

Понтон

Поплавок

Порог

Порт

Потамология

Поток

Потоп

Прачечная

Прижим

Прилив

Пристань

Приток

Пробоина

Прорубь

Протока

Путь и цель

Пучина

Рак

Рангоут

Рафтинг

Регата

Рейд

Рейс

Речник

Риф

Рубка

Рукав

Русалка

Русло

Ручей

Рыбнадзор

Рында

Рябь

Ряска

Сеть

Слив

Снасти

Снежница

Сплавина

Стапель

Старица

Сток

Стрежень

Стрелка

Стремнина

Субмарина

Судовладелец

Сухогруз

Тальвег

Тарзанка

Теплоход

Теснина

Трап

Трирема

Тритон

Труба

Трюм

Удочка

Узел

Уключина

Улов

Урез

Уровень

Устье

Утес

Утопленник

Уха

Фарватер

Флотилия

Фонтан

Цистерна

Чайка

Чайник

Шалыга

Шкипер

Шлюз

Шлюпка

Штурвал

Шуга

Эстуарий

Якорь

Ялик

Яма

Яхта

Бурный

Быстрое

Ветреная

Вешние

Водоплавающий

Волглый

Глинистая

Глубокая

Голубая

Грунтовые

Грязная

Дренажная

Затхлая

Зыбкая

Канализационный

Ключевая

Колодезная

Корабельный

Коренной (берег)

Кристальный

Купальный

Ледяная

Мокрый

Мутная

Наветренный

Остойчивый

Парус

Песчаное

Пиратский

Питьевая

Плавное

Пляжный

Подветренный

Пресная

Природный

Прозрачная

Промозглый

Проточная

Прохладная

Родниковая

Росистая

Свежая

Серебряная

Соленая

Спокойная

Сточная

Стоячая

Стремительная

Судоходный

Сухопутный

Сырая

Талая

Текучий

Теплая

Тихая

Топкий

Тростниковый

Туманное

Фекальные

Флотский

Холодная

Чистая

Баламутить

Брызгать

Бултыхаться

Булькать

Бушевать

Впадать

Впитать

Всплыть

Выпить

Высушить

Грести

Дрейфовать

Журчать

Захлебнуться

Искупаться

Испаряться

Источать

Лавировать

Литься

Моросить

Мыться

Набухать

Напиться

Наполнять

Нырнуть

Обмакнуть

Откачать

Отражаться

Пениться

Переправиться

Пересохнуть

Питать

Плескаться

Плюхнуться

Плыть

Погрузиться

Подсекать

Поймать

Покачиваться

Причалить

Протечь

Пузыриться

Разливаться

Размывать

Распугать

Растворить

Рыбачить

Смочить

Сплавляться

Стирать

Струиться

Табанить

Течь

Тонуть

Тралить

Утолить

Форсировать

Хлестать

Хлюпать

Хлынуть

Циркулировать

Штормить

Шуметь

Историки считают: когда восточные славяне были язычниками, в раннем детстве своей цивилизации, любую полноводную реку они называли Дунаем. Лингвисты уточняют: это название восходит к еще более давней кельтской традиции. Dānuvius означает “быстрая вода” (от danu – быстрый, стремительный и vius – вода, река). Возможно, источник имени нужно искать глубже в древности, в эпохе Заратустры, в древнеперсидских словах со слогами “да”, “до”, “ду”. А то и еще дальше в прошлом: установлено, что задолго до начала времен понятие “река” обозначалось односложными протоиндоевропейскими словами “да на” (“течет здесь”), “до на” (“протекает здесь”), “ду на” (“протекает внутри здесь”). Всюду в гидронимах – “дн”: Днепр, Дордонь, Дон, Днестр, Двина…

На разных языках, живых и мертвых, у Дуная насчитывается больше дюжины названий. Пока река течет по Германии и Австрии, она женского рода. На славянских территориях Дунай меняет род на мужской, в албанском и румынском возвращает себе женственность, в древнегреческом и на латыни снова предпочитает мужественность. В венгерском и турецком Дунай вовсе теряет признаки пола, поскольку эти языки обходятся без родовой грамматической категории. В словенском языке Дунай “раздваивается”: Donava женского рода – это река, а Dunaj мужского рода – это город Вена. У Дуная долго было сразу два названия: верхнее течение реки обозначали заимствованным из кельтского латинским Danubius (Dānuvius), а нижнее – по-гречески Ίστρος. Плиний, Страбон, Птолемей спрашивали себя, где заканчивается одна река и начинается другая. Овидий называл Дунай “двуименным” (bisnominis).

Истоки Дуная находятся на восточных отрогах невысокой горной гряды Шварцвальд на юго-западе Германии. Там, близ старого городка Донауэшинген, на высоте 678 метров над уровнем Мирового океана сливаются воедино два чистых потока. У немцев на сей счет есть романтическая легенда о речных духах, прекрасных юных девах Брег и Бригах, оказавшихся в плену у Властелина горы. Сестры часто ссорились, так как Брег хотела добраться до Черного моря, а Бригах мечтала побывать в гостях у Рейна. Властелин горы помог исполнить сокровенные девичьи желания. Дунай он устремил к теплому юго-восточному морю, а в Дунай направил приток, вытекающий из холодного Боденского озера, сквозь которое проходит Рейн. Геология немного по-другому устроила отношения Дуная и Рейна, перемешав их воды. Оформившись, у городка Иммендиген Дунай уходит под землю (специалисты называют это явление “поглощением поверхностных вод”), но затем появляется снова. Дунайские воды забирает речка Аах, впадающая в Боденское озеро, через которое протекает Рейн. Таким вот хитрым способом природа соединяет Северное и Черное моря.

Дунай – единственная река в Европе, измерение которой ведется не по течению, а против него. Нулевой знак Дуная в румынской части дельты, в трех тысячах верст от Донауэшингена, установлен на молу в городке Сулина, а в украинской (огромное зеро на бетонной подушке) – на оконечности речного острова Анкудинов. Справочники указывают, что точная полная протяженность Дуная составляет 2845 километров. Это немало, однако вовсе не мировой рекорд, всего лишь 29-я строка в сводном списке, между Брахмапутрой из Южной Азии и Токантинсом из Бразилии. А вот в Европе протяженнее только Волга, хотя существенно протяженнее, примерно на восемьсот километров.

Измерения Дуная дают и другие данные – 2888 километров. Это если считать до истока ручья Брег, который далее всего отстоит от условной точки соединения реки с Черным морем. Со строго географической точки зрения, возможно, именно родник Брег, расположенный на опушке леса на некрутом склоне холма Катценштайг, и следовало бы полагать подлинным началом Дуная. У этого источника (неподалеку от местечка Фуртванген, в частном землевладении, на территории национального парка Зюдшварцвальд) установлен памятный знак. Надпись на вмонтированной в замшелый валун темно-медной табличке гласит: “Здесь, на высоте 1078 метров над уровнем моря, на расстоянии 2888 километров от устья Дуная и в ста метрах от водораздела Дуная и Рейна, Черного и Северного морей, берет начало Брег, главная из рек, образующих Дунай”. Воистину пастораль: лужайка с белой кашкой и желтым одуванчиком, дощатая изгородь природных расцветок, скромные деревянные скамейки, вдали солидный дом бауэра. Именно так, в спокойствии кущи, под пение птиц, под шорох и шепот ветра, под светом солнца и мерцанием звезд должно возникать величие мира. “В Шварцвальде, где сумрак вечно зелен, / Ты родился под елью вековой”, – столетие назад сообщил Дунаю немецкий поэт и политик Иоганнес Роберт Бехер [2]. Насаждения рядом с истоком реки действительно еловые.

Миф, как это часто случается, оказался сильнее правды жизни. В туристических проспектах фигурирует еще один источник Дуная, который к рождению реки никакого отношения не имеет, но тем не менее в массовом сознании считается главным. Источник находится в Донауэшингене, рядом с дворцом и садом местных землевладельцев князей Фюрстенбергов, справа от высокого цоколя храма Святого Иоганна. Фюрстенберги, городские отцы и пионеры местного пивоварения, проявили совершенный волюнтаризм: приказали обрамить родник каменным резервуаром, украсив его скульптурной композицией “Источник Дуная”. Я наблюдал этот бассейн в состоянии глубокого ремонта, с ободранным до скелета бетонным остовом, влагу строители на время купировали. Зачатый родником водоток фальшиво называется Donaubach, Дунайский ручей. Упрятанный в подземные трубы, через сотню метров он вливается в смирившую горный норов Бригах.

Это место в 1910 году Фюрстенберги посвятили своему покровителю императору Вильгельму II, обозначив памятную точку античного вида беседкой о четырех колоннах, которой присвоили пышное имя “Дунайский храм”. Этот храм не родившейся еще реки выгодно смотрится с противоположного берега Бригах, с подворья городского музея современного искусства. На выставочную площадку иногда подъезжают от соседнего дома престарелых бабушки в инвалидных колясках: полюбоваться козырными экспонатами – алюминиевым деревом под названием “Портрет дерева” и клубком алюминиевых труб под названием “Портрет камня”. В полутора километрах к западу, за обширным загоном для выпаса княжеских лошадей (формально все еще в границах Донауэшингена), прекрасные девы, вырвавшиеся из плена Властелина горы, наконец-то встречаются: плавная зеленоволосая Бригах соединяется здесь с прямой, как палка, Брег. Брег выглядит скучным рукотворным каналом, а Бригах мила и естественно печальна, ее ложе украшено рыжими водорослями, неторопливыми в колыхании и движении, словно пациентки дома сеньоров Святого Михаэля.

Вильгельм Шотцер. Вид на Донауэшинген. Акварель. 1827 год.

На княжескую удочку Фюрстенбергов, пожелавших иметь знаковый географический объект у себя под боком, попались многие – десятки миллионов туристов, – но не таков прославленный французский писатель Жюль Верн. Его приключенческий роман “Прекрасный желтый Дунай” полон каких угодно несообразностей (как всегда у Верна, простительных из-за яркости образов, живости сюжета и веселой наглости автора), но в данном случае популярный литератор оказался точен по крайней мере в главном. “Согласно одной легенде, которая долго считалась географической истиной, Дунай рождается в саду князя Фюрстенберга, – начинает свою речную сагу Верн. – Колыбелью будто бы был мраморный бассейн, в котором многочисленные туристы наполняли свои кубки”. Бассейн (когда он отреставрирован) на самом деле не мраморный, кубок из его ванны зачерпнуть затруднительно, даже опасно – рискуешь кувыркнуться через парапет. Впрочем, для повествования Жюля Верна, как и для течения Дуная, такая мелочь значения не имеет.

Юную реку, вышедшую из купели, местный скульптор Адольф Хеер, создатель скульптурной группы Donauquelle, изобразил в 1895 году в облике полуобнаженной девочки с морской раковиной в руке. Далекий путь этой нимфетке указывают бескрылый путто и величественная женщина в строгих одеждах, мать Баар. В физической географии Баар – невысокое плато, смыкающееся с горами Шварцвальда. При наличии художественного воображения и эти места в широком смысле можно счесть родиной Дуная, по крайней мере через Баар нерешительный еще Дунай также протекает. До фигур Хеера бассейн у дворца почти четверть столетия украшала другая скульптурная группа, работы Франца Ксавьера Рейха. Эта не слишком привлекательная, откровенно говоря, пара из песчаника теперь передвинута на нулевую дунайскую стрелку, к пункту слияния Брег и Бригах. Баар в интерпретации скульптора Рейха – также мать, с аллегориями плодородия в мощных руках, а вот длинноволосый Дунай, пускающий из морского рога существенную каменную струю, смахивает на голенького мальчика. Памятник живописно окружают заросли матерой крапивы, над ним склоняются немецкие национальные березки, и в солнечную погоду на скамейке в сени деревьев хочется сидеть бесконечно. Напротив, через Бригах, установлен дунайский километровый камень с указателем 2779. Это еще одна версия протяженности великой реки.

Путаницу вокруг истоков в рассказе “Биография Дуная” высмеял югославский писатель Милорад Павич: “Существуют два Дуная, два ребенка Шварцвальда, причем внебрачный ублюдок ничуть не хуже другого, признанного по закону. Этого первого, незаконного, ребенка Шварцвальда бросили в горах, где он живет как дикарь, предоставленный природе. Второго, законного, усыновил один немецкий граф. Или, точнее сказать, украл его в ближайшем лесу, отвел в свои владения, выкупал, привел в порядок и построил ему перед своим дворцом круглую колыбельку из камня, в которую бросают монетки, чтобы одарить дитя”. Этот граф, уверяет охальник Павич, и сейчас живет в Донауэшингене, только он теперь занят производством пива: “Человек, укравший Дунай, не пьет воду!”

По мере того как полнится река, ее художественные образы взрослеют, мужают, стареют. Это одна из парадигм речной философии. Свободное течение воды подобно току жизни: маршрут непредсказуем, но конечный пункт, исход определен. Ведь сколь ни широка, сколь ни своевольна река, она обречена на то, чтобы раствориться в море или исчезнуть в песках. Судьба, которую водам Брег и Бригах уготовил Дунай, им самим неведома; точно так же юный лирик Иоганнес Бехер, сочиняя прочувственный стих о родной природе, не мог и представить себе, что в будущем напишет государственный гимн Германской Демократической Республики.

Скульптор Ян Иржи (Иоганн Георг) Шаубергер, создатель фонтана Цезаря на Верхней площади чешского города Оломоуц (1725), увидел Дунай в облике солидного бородатого мужчины, скрепляющего ладони с другим таким же мужчиной (рекой Моравой) под конной статуей римского августа. Когда через полтора столетия император Австрии и король Венгрии Франц Иосиф решил подарить своей столице монументальную мраморную композицию, он также остановился на речной теме. Иоганн Мейкснер вытесал мускулистого Дуная из глыбы каррарского мрамора. Речной бог получился у Мейкснера не столько водным, сколько – судя по нежности, с которой он обнимает зрелую красавицу Виндобону (аллегория Вены), – земным. У ног этой пары примостился мраморный ребеночек, а по сторонам композиции (в так называемой рампе Альбрехта, это цокольная часть дворца-музея Альбертина) выстроились девушки – притоки Дуная (некоторые с веслами в руках), пылкостью которых их повелителю, возможно, еще только предстоит насладиться. Венгр Лео Фезлер в 1880-е годы выполнил фонтан Danubius на будапештской площади Кальвина (впоследствии перенесенный на площадь Эржебет) в соответствии с античной традицией: его Дунай – значительный бородатый Нептун с трезубцем в руках, а другие главные мадьярские реки – бесспорные наяды.

Наконец, упомяну о каноне эпохи барокко, знаменитой скульптуре Дуная, установленной не на его берегу, а неподалеку от берега Тибра. Речь идет о работе Джованни Лоренцо Бернини “Фонтан Четырех рек” на пьяцца Навона в Риме. В 1644 году Бернини – как утверждает его биограф, из-за происков недругов – не был допущен к конкурсу на проект памятника папской славе, который обрамлял бы тридцатиметровый египетский обелиск. Однако покровитель скульптора князь Никколо Людовизи, будучи женатым на племяннице Иннокентия X, умудрился выставить макет фонтана Бернини в покоях святого отца. Тот, пораженный совершенством замысла скульптора, отменил конкурс, и Бернини получил выгодный заказ. А замысел заключался в том, чтобы воплотить идею могущества Ватикана в изображениях главных известных к той поре христианскому миру рек четырех частей света. Европу на этом смотре представил Дунай, его партнерами назначены Нил, Ганг и Ла-Плата. Атлетически сложенному из мрамора Дунаю, как географически самой близкой к Ватикану реке, Бернини доверил придерживать не весло или иной простой водный знак, а эмблему высшей власти, герб понтифика – щит с изображением голубки с оливковой ветвью в клюве, символа папской семьи Памфили.

Никто и не думает подвергать сомнению неземное происхождение рек (“Все реки – дети неба”, – сказал поэт). Первым из известных потусторонних покровителей Дуная считается богиня Дану (Донау). Кельты почитали это божество как мать сущего, хранительницу источника жизни – священных “вод небес” и супругу бога Биле, который перевозит души умерших в иной мир по загробным потокам. На Траяновой колонне в Риме, воздвигнутой архитектором Аполлодором в честь победы войск империи над племенами даков, изображен бог Данубий. Бог наблюдает за тем, как легионеры форсируют Дунай по понтонному мосту. Данубий стал первым речным небожителем, изображение которого в качестве главного мотива появилось на реверсе монеты. Речь идет о денарии (вроде серебряного гривенника) начала II столетия – времени правления того же императора Траяна.

На каждый из без малого трех тысяч дунайских километров приходится примерно по три года более или менее детально изученной истории человечества, если не обращать внимания на то долгое и темное прошлое цивилизации, когда люди были еще не в полной мере людьми. Каким именем, интересно, они именовали мощную темную реку, которая текла неизвестно откуда и неведомо куда, что думали о ней? Может быть, они думали, что эта река появилась из растрепанной шевелюры какого-нибудь божества, подобно поклонникам индуизма, считавшим, что Ганг проистекает из спутанных волос бога Шивы? В народных легендах, напоминает французский философ Гастон Башляр в работе “Вода и грезы”, неисчислимы реки, проистекающие из мочеиспускания какого-нибудь великана: “Гаргантюа тоже, гуляя, ненароком затопил целую французскую деревню… Капли могущественной воды достаточно и для того, чтобы сотворить мир, и для того, чтобы растворить ночь”.

Но откуда же на самом деле, если не от Бога праведного, взялся Дунай? Шестьдесят пять или шестьдесят шесть миллионов лет назад отколовшиеся от древнего континента Гондвана материки столкнулись с другим древним сверхконтинентом, Лавразией. В результате образовался широкий горный пояс от нынешних Пиренеев до нынешних Альп, а древний океан Тетис разделился на несколько водоемов относительно небольшой глубины. Реликтом Тетиса считают одну из его бывших впадин, Черное море. На месте нынешней Среднедунайской низменности около десяти миллионов лет назад располагалось мелкое Паннонское море, соединенное с теперешним Средиземным. Паннонские воды высохли или утекли шестьсот тысяч лет назад. Острова превратились в холмы, дно морское стало равниной. С той поры по большому палеографическому счету на этих просторах ничего особенного не происходило. Примерно с той поры из Черного леса к Черному морю и течет Дунай.

Первое из дошедших до нас описаний Дуная оставил в середине V столетия до Христова Рождества греческий историк Геродот. Он посвятил этой реке пять абзацев четвертой книги “Истории”, названной именем музы трагедии Мельпомены. Дунай, “река с пятью устьями”, помещен на западе представляющей собой “богатую травой и хорошо орошаемую равнину” страны скифов. “Истр – самая большая из известных нам рек, – делится наблюдениями Геродот, – зимой и летом она одинаковой величины. Это первая река Скифии на западе; она становится самой большой, и вот почему: в Истр впадают и другие реки, отчего он становится многоводным… Истр пересекает всю Европу и впадает в море на окраине Скифии”. Геродот в целом правильно описал низовья Дуная и перечислил чертову дюжину его притоков, но о среднем и верхнем течении реки древние греки имели смутное представление и на картах помещали истоки Истра то на склонах Альп, то в Пиренеях, то в стране гипербореев. Выше порожистого ущелья, ныне известного как Железные Ворота, греческие суда подняться не смогли.

Достоверные сведения о том, откуда берется Дунай, как считается, получили римляне в эпоху императора Тиберия (I век нашей эры) от плененных в боях германцев. Геродот первым из античных ученых упомянул и другую главную европейскую реку – Волгу (названную им Оар), однако считал, что она впадает не в Гирканское (Каспийское) море, а в Меотийское озеро (Азовское море). За двести с лишним лет до Геродота его старший соотечественник Гесиод назвал Дунай “братом Нила”.

С той поры Дунай исследовали, изучили, охарактеризовали всеми возможными способами сотни или даже тысячи раз, вдоль и поперек, от истока до устья, от первой до последней капли. Самое фундаментальное описание реки составил в первые десятилетия XVII века итальянский натуралист Луиджи Фердинандо Марсильи, положивший на карту почти тысячекилометровую речную границу империи Габсбургов и османских владений. Марсильи логически доработал речную шкалу возрастных сравнений: в его воображении Дунай предстал в облике самого почтенного античного бога, мощного старца Сатурна, которому еще не угрожали гидроэлектростанции. Возможно, Марсильи прав: только такому гиганту под силу ежегодно выносить в Черное море больше двухсот кубических километров (попробуйте представить такой объем!) пресной воды. И все это только для того, чтобы тремя тысячами километров выше по течению, на опушке черного немецкого леса, мраморная девочка с ракушкой в руке снова стряхнула с кончиков пальцев несколько прозрачных капель в незамутненный родник. Так и происходит круговорот воды в природе.

Другой образец скрупулезного исследования реки – трехтомник общим объемом 2164 страницы и весом шесть килограммов под названием “Навигация и спуск по Верхнему Дунаю”. Это исследование произвел австрийский инженер Эрнст Невекловский, полвека, с начала XX столетия, при всех политических режимах служивший в разных речных должностях. С немецкой педантичностью тщательный Невекловский в мельчайших подробностях пронаблюдал, подсчитал, пронумеровал, переписал, инвентаризовал все водное хозяйство в зоне своей профессиональной ответственности, от впадения в Дунай Иллера (чуть выше города Ульм) до Вены. Это 660, нет, простите, герр инженер, 659 километров. Пожалуй, плотнее Невекловского смог изучить Дунай только один человек – словенский пловец на сверхдальние дистанции Мартин Стрел. В 2000 году он за 58 дней проплыл реку почти от истока до самого устья. Стрел, учитель фламенко по профессии, известен преодолениями Янцзы, Миссисипи и Амазонки. Вот это действительно взгляд на реку изнутри. Big River Man как мог капитализировал свой успех: он выпускает красное вино “речных” марок.

Совсем по-другому задолго до Невекловского и Стрела увидел Данубий поэт и ритор эпохи упадка Рима Децим Магн Авсоний, учитель будущего императора Грациана. В 368 году он сопровождал римское войско в походе за Рейн. В раскинутом неподалеку от места слияния Бригаха и Брега лагере этот Авсоний, в общем довольно скучный автор, сочинил несколько изощренных стихотворений, в награду за которые получил из добычи императора прекрасную пленницу Биссулу. Заунывными гекзаметром и пентаметром шестидесятилетний Авсоний воспел прелести голубоглазой алеманки, которой, вернувшись в Рим, подарил свободу и которую сделал равной себе подданной империи. Поэтически говоря, благодаря Авсонию у истоков Данубия варварка Биссула стала гражданкой Лацио. По дунайским художественным тропам войны и любви за Децимом Магном Авсонием последовали многие литераторы – и идут речной долиной до сих пор.

Настольной книгой любого исследователя Центральной и Юго-Восточной Европы стала вышедшая в 1986 году (так полностью и не переведенная на русский язык) работа итальянского историка и филолога Клаудио Магриса “Дунай”. За последние десятилетия никто не исследовал дунайский миф так всесторонне, никто не написал о главной староевропейской реке так толково и страстно, как этот почтенный профессор германистики из Триеста. В фокусе размышлений Магриса – вопрос о цивилизационной миссии Дуная. Какова же она? Нести священные немецкие воды на восток? В буквальном и философском смысле орошать Центральную Европу, эту “сухопутную землю в платье из тяжелого зеленого сукна”? Служить сосудом мадьярской и славянской мистики; быть, как и в древней истории, проводником дикой энергии восточных варваров? Или прав другой искушенный путешественник, автор книги “Темза. Священная река” британец Питер Акройд, заметивший: “Вода – это зеркало. У нее нет своей формы и собственного смысла. Река – это отражение обстоятельств: геологических или экономических, вода вмещает все и потому прозрачна”?

Последнее из ставших международно знаменитыми описаний Дуная составили в 2004 году два молодых в ту пору австралийца, философ Дэниел Росс и кинорежиссер Дэвид Барисон. Они проделали путь от низовий к верховьям реки, произведя при этом около пятидесяти часов видеозаписей. Отмонтированные речные репортажи R’n’B перемежают фрагментами бесед с мощными европейскими умами: философами Филиппом Лаку-Лабартом, Жан-Люком Нанси и Бернаром Стиглером [3], а также кинорежиссером Гансом-Юргеном Зибербергом, автором семичасовой киноленты “Гитлер. Фильм из Германии”. Помимо общих вопросов бытия, все эти дунайские разговоры крутятся вокруг курса лекций другого выдающегося философа, Мартина Хайдеггера, – о природе стихотворчества на примере гимна “Истр”, сочиненного в начале XIX века светочем немецкой поэзии Фридрихом Гёльдерлином. Гёльдерлин, творчество которого считается значимой тенденцией не только немецкой, но и мировой поэзии, два столетия назад воспел сущность Дуная и, рассуждая о немецком гении и немецкой культуре, противопоставлял свой Истр своему же Рейну, о котором, естественно, также сочинил гимн.

В 1942 году ректор университета во Фрайбурге Мартин Хайдеггер, комментируя скрытый смысл произведений гимнического стихотворца, осмыслил связи германской и античной культур, а также хаоса, в который погрузила Европу и весь мир Вторая мировая война. Хайдеггер открыто симпатизировал национал-социалистам, все время их пребывания у власти пусть формально, но состоял в гитлеровской партии и за это после окончания войны на несколько лет был отстранен от преподавания. Одни критики считают его убеждения трагической ошибкой, отстаивая при этом мнение, что политическая позиция не имеет отношения к научным взглядам; другие уверены: поддержка национал-социализма бросает тень на всю деятельность философа. Авторитет Гёльдерлина, талант Хайдеггера и его темный общественный опыт сделали лекции о гимне “Истр” (целиком опубликованные только в 1984 году) предметом сложного диспута – о добре и зле, мимолетности жизни и вечности смерти, о переплетениях коммунизма и нацизма, о реке жизни и жизни реки. Барисон и Росс, иллюстрируя дунайскими пейзажами комментарии своих ученых собеседников по поводу комментариев Хайдеггера к произведениям Гёльдерлина, выцелили точно: их трехчасовая малобюджетная лента получила призы международных кинофестивалей и на пару лет стала европейским интеллектуальным шлягером. Вот как Росс и Барисон обосновали свой непростой замысел: “Пересекая разрушенную недавней войной Югославию, занятую восстановлением национальной мифологии Венгрию, Германию, которая является одновременно сердцем новой Европы и призраком старой, Дунай как таковой остается главным вопросом познания. Дискуссия разворачивается вокруг самых провокационных вопросов нашего времени: о доме и месте, культуре и памяти, технологии и экологии, политике и войне, – волнующих нас так же, как в 1942 году они волновали Хайдеггера”.

Это документальное кино подкупает, помимо творческой самоотверженности его создателей (они пустились в рискованное предприятие без всякой гарантии того, что доберутся от низовий до истока), еще и жгучим, пусть и несколько наивным любопытством выросших на другом конце света Росса и Барисона к ключевым событиям европейского XX века. Дунай в “Истре” – всего лишь фигура речи, кулиса, на фоне которой разворачивались драмы мировых войн и апофеоз гигантских строек тоталитаризма. Дунай – водный горизонт новой Европы, кривое западно-восточное копье, на которое история нанизала сотни событий. Этим-то Дунай и интересен, как никакая иная река Старого Света. Нет в Европе другого столь искушенного свидетеля того, с какими болями и мучениями этот старый свет трансформируется в новый. Именно тут много столетий назад переплелись силовые линии германского, романского, славянского, угорского, восточного миров; здесь возникала современная Европа; на этих берегах царили и рухнули по крайней мере семь империй – Римская, Византийская, Габсбургская, Османская, Германская, нацистская, советская; самые разные народы воздвигали на этих берегах пантеоны бессмертным богам и павшим героям, творя трагические и возвышенные дунайские мифы. От бывшего нацистского концлагеря Маутхаузен до бывшего города социалистического будущего – строившегося в чистом поле от фундаментов до фабричных труб бетонного Сталинвароша – всего-то неполный день неспешного речного пути.

Ну что же, пора браться за весла. Пора ставить парус. “Пора перейти эту реку вброд” [4]. Мне почти удалось совершить такой подвиг на первых же дунайских метрах, у моста за околицей Донауэшингена, ведущего от местного спортивного аэродрома к деревушке Хюфинген. Торпедирующий Бригах справа, Брег создает здесь отмель с подушкой из мелкой гальки, сужая едва родившийся Дунай до ничтожных 17 метров. Ради победы знания над природой я был готов не пожалеть если не самого себя, то закатанных выше колен новых джинсов, однако ринуться в бой со стихией мне помешала осмотрительность спутницы. Старшая сестра воспользовалась запретительным правом первородства. “Был бы ты на коне – другое дело!” – сказала она, и я не нашел контраргументов. Мы довольствовались форсированием первого из всех существующих притоков Дуная. Судя по карте, это 15-километровая река местного значения под названием Стилле-Мюзель, но на деле она является сущим, пусть и бодряще прохладным ручьем. На нашу неуклюжую переправу на тот берег с ироническими ухмылками поглядывали пролетавшие с запада на восток лихие велотуристы. Они только что побывали у фальшивки в Донауэшингене и наверняка поверили в наглую ложь Фюрстенбергов. Скорость мешала им увидеть и понять, что чистые шварцвальдские воды образуют священный Дунай не где-нибудь еще, а именно здесь.

Два столетия назад Фридрих Гёльдерлин так написал о Дунае в гимне “Истр”: “Он непокорен, нет ему покоя; / На что еще способен он, / Никто не знает”. На трехтысячекилометровом пути от Шварцвальда, Черного леса, до Черного моря Дунай протекает по территории десяти государств. Донау, Дэньюб, Дуна, Дунэря, Дунав, Данубий, Туна, Истр – все это названия одной и той же великой реки. Кстати, самой мутной среди крупных рек Европы. И вовсе не голубой.

Воды любой реки несут в себе опыт границы. Река способна отделять что угодно: страну мертвых от страны живых, память от беспамятства, цивилизацию от варварства, свое от чужого. Река разрезает мир пополам, потому что земля на другом берегу таит в себе не меньшую неизвестность, чем холодная глубина течения. Река – это рубеж, линия обороны, которую, преодолевая неуверенность и страх, выстраивают жители сухопутья. Дунай, как и другие реки, всегда был и до сих пор остается границей. Первыми в дунайской истории границу на его берегу оборудовали римляне.

Для обозначения линии оборонительных сооружений по периметру Римской империи и самой концепции этой защиты историк Тацит изобрел термин Limes Romanus. Множественное число понятия – limites. Рим, сомнений нет, был государством с обширными лимитами. Буквально лимес – это земляной вал или каменные стены со сторожевыми башнями, которые служили и военными, и таможенными постами там, где границе не хватало естественной защиты. Во II веке нашей эры, когда Римская империя достигла пика территориальной экспансии (6,5 миллиона квадратных километров равнялись двенадцати теперешним Франциям), протяженность ее границ составляла восьмую долю экватора. В итоге лимес широченной скобкой фактически замкнул все Средиземноморье, простираясь от вала Адриана на севере Англии через Верхнегерманско-ретийский пояс в междуречье Рейна и Дуная и Траяновых валов в нынешней Молдавии и на современной Украине до Триполитанского барьера, охранявшего империю от кочевников Нумидии и песков Сахары. К Дунаю (от Рейна) лимес выходил у лагеря Абусина, сейчас это окрестности баварского местечка Эйнинг.

Дунай представлял собой надежную природную преграду, примерно четыре столетия река честно служила северным лимитом античной цивилизации. Собственно границу империи Дунай обозначал в своем среднем течении (римские провинции Реция, Норик и Паннония) и в самых низовьях (провинция Мёзия). Верховья реки легионеры отвоевали у кельтов и германцев еще до наступления нашей эры, а Дакию, единственную провинцию дунайского левобережья, в начале II столетия покорил один из самых успешных полководцев Рима, упомянутый выше император Траян. Однако вся дунайская долина, едва ли не целиком обширная территория речного водостока, веками оставалась пограничьем, почти всегда нестабильным и довольно часто опасным. Новые варвары, прежде всего германцы и сарматы (маркоманы, квады, языги, роксоланы, позднее готы и вандалы), оказались боеспособными, настойчивыми, кровожадными. В конце концов воинственные дикари погубили империю.

На берегу Дуная римляне построили восемь десятков укрепленных поселений, некоторые из них превратились в относительно важные административные центры античного государства. Сегодня дунайский мир охотно припоминает эти древние названия, потому что в их звучании чувствуется дыхание великой славы. По Центральной Европе курсируют фирменные пассажирские поезда со звучными римскими именами. В Регенсбурге, Вене, Братиславе, Будапеште, Белграде античные прозвища присваивают дискотекам и ночным клубам, иногда со стриптизом: Castra Regina, Vindobona, Singidunum, Gerulata, Aquincum. Собственно развалины, пылинки лимес, тоже кое-где сохранились, преимущественно в виде упрятанных за заборы прямоугольных фундаментов и укрытых стеклами музейных витрин каменных катакомб, но не только. Средневековые крепостные или замковые стены часто возводились поверх античных, новые дороги мостили поверх старых, и на всем речном протяжении древнеримские кирпичи уже не отличить от германских, византийских, османских, австро-венгерских, да и от современных реставрационных. Однако римский Дунай давным-давно стал понятием фантасмагорическим, виртуальным, это даже не воспоминание, а тень воспоминания. Самые величественные сооружения древних – всего лишь картинка в учебнике.

Типическая биография памятника античной культуры на Дунае такова. На месте кельтского или фракийского поселения римляне примерно в начале наших времен сооружали забранный рвом и частоколом, а позже каменной стеной с башнями наблюдательный пункт, в котором расквартировывали либо конную когорту (пять сотен всадников), либо двойную когорту пехотинцев (тысяча сто человек). Впервые римские строения превратило в руины, скажем, нашествие свевов или квадов, к примеру, 17 или 167 года, но, после того как варваров оттеснила армия императора Тиберия или Марка Аврелия, легионеры укрепились основательнее. Они обустроили лагерь-каструм на шесть тысяч воинов, окружили его многометровой высоты стеной, имевшей грозные башни и четверо ворот, за которыми селились те, кто солдат обслуживал: торговцы, менялы, ремесленники, крестьяне, боевые подруги. Пронумерованный археологами остов этой башни или этого амфитеатра, этой купальни или этих терм, этого храма или этой казармы нередко можно обнаружить неподалеку от речного берега и сейчас.

Мост через Дунай императора Траяна. Реконструкция Эжена Дюперрекса, 1907 год.

Давление варваров все увеличивало значение таких лагерей, пока их не покинула наконец римская стража. Случалось и так, что крепость со стоном падала, пораженная смертельным ударом вестготов или остготов; захватчики сжигали здания дотла, стены разрушали до основания. Фрагменты Главных правых ворот или Главных левых ворот, присмотревшись, можно теперь заметить в какой-нибудь средневековой кладке, как, например, в Регенсбурге, где останки Porta Preatoria вмурованы в стены здания постройки XVII века. Но все-таки новые христианнейшие государи чаще строили города на новых местах, а римские развалины обживали лопухи и ящерицы.

Ровно таково и прошлое Карнунта, сейчас безмятежной деревни Петронелль-Карнунтум в федеральной земле Нижняя Австрия на дунайской полдороге между Веной (римской Виндобоной) и Братиславой (римской Герулатой), а 1800 лет назад – административного центра провинции Верхняя Паннония. Карнунт оставался часовым Дуная почти полный цикл существования империи [5]: год основания этого поселения (6-й нашей эры) упоминает в “Римской истории” Гай Пеллей Патеркул. Деревянные стены вокруг военного лагеря возвели сорок лет спустя, при императоре Клавдии, для постоянной дислокации на этом важном пограничном участке бойцов XV легиона Apollinaris. Именем Аполлона бордовые с золотом щиты легионеров прикрывали Карнунт от набегов с территории теперешней Чехии полчищ маркоманов. Еще через полвека здесь разместили другой легион, XIII Gemina Marcia Victrix (“парный”, от лат. gemina – близнецы, то есть сформированный из разных соединений). Эта воинская часть, на штандартах которой красовалось изображение единорога, так прославилась в сражениях с различными врагами Рима, что получила от императора Нерона когномен “Победитель, благословленный Марсом”, MarciaVictrix. В Карнунте легионеры в общем счете квартировали четыреста лет, пока не получили самый последний, горький приказ командования: прекратить охрану государственной границы.

Грубая солдатская сила олицетворяла “священную мечту Рима” – его идеалы и его величие, – обеспечивая миропорядок античной цивилизации, Pax Romana. Моралист Плутарх назвал Рим “якорем, который навсегда приютил в гавани мир, долго обуреваемый и блуждавший без кормчего”. Философ ошибся насчет “навсегда”, хотя в отношении сиюминутных обстоятельств оказался прав: “Рим организовал всечеловеческое общество среди ожесточенной борьбы людей и народов”. Другой древний грек, оратор Аристид (II век нашей эры), заметил: “Имя римлянина перестало быть принадлежностью одного города, но стало достоянием человеческого рода”. Рим, как считали многие его подданные, являл собой благо для покоренных народов, стал их общим отечеством, которое легионеры обороняли и на берегах Дуная, и на берегах Евфрата, и на берегах Нила, и на берегах Рейна. На этих дальних рубежах римская цивилизация представляла собой образец для подражания, но в сложном процессе взаимодействия метрополии и провинций складывались предпосылки кризиса империи: созидательная сила растрачивалась, пока не растратила себя окончательно.

В районе Карнунта Дунай пересекал Янтарный путь, бойкий торговый маршрут, по которому ископаемую смолу веками доставляли в Средиземноморье с берегов Балтики. Тут же располагался речной порт с флотилией в десяток либурн (основной тип корабля в Римской империи) и энным количеством торговых суденышек и рыбацких лодок. Никакого международно-правового режима судоходства Дуная тогда не существовало, правила если и определялись, то двусторонними соглашениями. Самое известное из них – заключенный в 271 году императором Аврелианом и вождями вандалов договор, предоставлявший варварам право заниматься речными перевозками. После распада единой Римской империи торговое судоходство на Дунае надолго пришло в упадок.

Восточнее каструма в Карнунте располагался богатеющий “гражданский” город с населением в сорок или пятьдесят тысяч человек, привлекавший и варварскую чернь, и латинскую знать. В полисе появились дома зажиточных торговцев и виллы патрициев, за порядком и комфортом в которых наверняка следили прекрасные невольницы и конкубины. Одна такая villa urbana, городская вилла, реконструирована на территории археологического парка на античном фундаменте по старым чертежам и описаниям. С поправкой на время все складывается: сейчас примерно так живут топ-менеджеры российских государственных корпораций. Полы с подогревом, плетеная мебель с накидками пурпурного цвета; прохладная терраса выводит в цветник и фруктовый сад; на кухне и в подвалах – амфоры с кисловатыми местными и сладкими фалернскими винами, корзины с натуральными продуктами вроде капустных кочанов и кукурузных початков. Поучительный музей; я долго бродил по древнего вида вилле, представляя себя то рабом, то вольноотпущенником, то господином. В главном зале с украшенными мозаичными панно потолками улыбчивая официантка покрывала столы накрахмаленными скатертями, готовя вечерний банкет; музеи теперь многофункциональные и самоокупаемые. В тот вечер в фальшивых покоях римского патриция гуляла деревенская свадьба.

В Карнунте провел несколько лет жизни император-философ Марк Аврелий, под командованием которого в 170-е годы Рим вел изнурительную войну против германских племен. Здесь император сочинил на греческом языке часть трактата “Размышления”. Автора особенно заботили проблемы долга и смерти, и свой моралистический дневник, считающийся образцом античной литературы, он, по всей видимости, не предназначал для посторонних глаз. Рефлексия Марка Аврелия, указывают историки, основана на осознании ответственности за судьбы общества, которое изнутри медленно подтачивало разложение нравов, а извне – набеги варваров. Может быть, и эти строки император начертал, поглядывая с холмов Карнунта в сторону вечного Данубия: “Время человеческой жизни – миг, ее сущность – вечное течение, ощущение смутно, строение всего тела бренно, душа неустойчива; судьба загадочна, слава недостоверна… Все, относящееся к телу, подобно потоку, относящееся к душе – подобно сновидению и дыму. Жизнь – борьба и странствие по чужбине, посмертная слава – забвение…

Не живи так, точно тебе предстоит еще десять тысяч лет жизни. Уж близок час”.

Философия научила Марка Аврелия мудрости и милосердию. Он даже “не приказал, а лишь допустил” убийство посягнувшего в 175 году на императорский трон наместника Сирии Авидия Кассия. Марк Аврелий победил и германских варваров, но его триумф – в соответствии с теорией стоицизма – оказался призрачным. Император не успел, как намеревался, учредить на левом берегу Дуная провинции Маркоманию и Сарматию: в 180 году он скончался от чумы в Виндобоне. Кстати, единственная уцелевшая со времен Античности конная статуя – это установленный на Капитолийской площади в Риме прижизненный памятник как раз ему, Марку Аврелию. На металлические плечи императора-философа накинут металлический солдатский плащ, под копытом коня прежде корчился варвар из бронзы.

Петронелль-Карнунтум тоже гордится своим знаменитым сыном. Единственная местная гостиница, почтенный гастхаус с винотекой, называется Marc Aurel. Вход в этот отель, как и в другие здешние общественные здания, устроен в виде античного портика. В простых, как комнаты офицеров римского легиона, номерах базировались гости той самой свадьбы, это для них до после полуночи отжигал в ресторане танцевальные хиты 1960-х годов местный рок-коллектив. В фойе отеля странным образом отсутствует мраморный бюст великого римлянина, его заменила гипсовая статуя обнаженной девы и яркая картина с портретом попугая ара, выставленная на продажу за две сотни евро. Памятник Марку Аврелию я приметил в соседнем местечке под названием Бад-Дойч-Альтенбург, у автомобильного круга. Там же в направлении запад – восток проходит велосипедная трасса, названная именем римского императора.

Петронелль-Карнунтум несет бремя минувшей славы со скромным, но зримым достоинством: стены частных домов украшают медальоны с ликами героев и богов; интерьер пивных, меню которых соблазняет “кухней легионеров” (свиная отбивная и сосиски с кислой капустой), украшен мечами и шлемами древних воинов; даже ветеринарная лечебница именуется Canis Carnuntum (лат. псы Карнунта). К Дунаю со стороны жилых кварталов не подойти: моя варварская попытка наскоком проникнуть к реке через лесопосадки закончилась позорным отступлением под осенним дождем мимо громадных цистерн для сточных вод.

По сравнению с римскими временами Карнунт съежился в двадцать раз. Он стал малонаселенным, двухэтажным, сытым, католическим и совершенно австрийским. Нагляднее всего об античном величии напоминают живописные развалины Языческих ворот, когда-то западного форпоста города. Но и это напоминание смутное: пятнадцатиметровая конструкция из грубо отесанных глыб с единственным уцелевшим арочным перекрытием возвышается в полукилометре от деревни, в чистом поле меж перелесками. Прежде врата замыкали крепостные стены, и можно только представить себе, сколь грозно они выглядели, готовясь к защите от неприятеля. Самый главный враг, время, превратил и эти фортификации в труху и пыль, по уши, по самую макушку втоптав римский полис в дунайскую долину. Теперь под аккуратными беленькими домами жителей Петронелль-Карнунтума и Бад-Дойч-Альтенбурга, под засеянными люцерной и рапсом полями, на которых жужжат трудолюбивые трактора, под пастбищами для коров и лошадей, под автобусными остановками и даже под пиццерией Atrium – всюду, всюду похоронена Римская империя.

Якоб Альт. Языческие ворота в Карнунте. Рисунок. 1816 год.

Уже почти полтора столетия здесь ведут раскопки. Сначала раскапывают, чтобы как следует изучить, извлечь главные ценности, а потом по законам науки снова закрывают минувшее сырой землей. Археологи не зря шутят о том, что в их дисциплине исследование памятника является одновременно его уничтожением. В Карнунтуме обнажена всего-то сотая доля территории древних города и военного лагеря: два амфитеатра, небольшой жилой квартал, руины купален. На холме Пфаффенберг, откуда открывается отличный вид на Дунай, вскрыт фундамент храма Юпитера. Прежде здесь курили благовония во славу богов и императоров; когда-нибудь, наверное, откроют ресторан или музей.

В 2011 году в Карнунтуме с помощью радаров обнаружили развалины школы гладиаторов, как утверждают, одной из крупнейших в Римской империи, по масштабам сравнимой со столичной Ludus Magnus. Ученые тут же объявили эту находку мировой сенсацией, тем более что фрагменты зданий и даже кое-какое оборудование – вплоть до остова деревянного столба на тренировочном полигоне, где начинающие бойцы отрабатывали удары и выпады, – оказались в сохранности. Те гладиаторы, что на потеху туристам пару раз в месяц выступают теперь на развалинах амфитеатра, подобной школы явно не проходили: их боевые достоинства столь же скромны, сколь надежно затуплены их деревянные мечи. Однако публике (и мне!) эти состязания на песчаной арене все равно понравились, ведь ретиарий Валерий так ловко заарканил секутора Вулкана крупноячеистой сетью, а гопломах Лео так быстро достал кривым коротким клинком мурмиллона Прокула. Конечно, этим бойцам, активистам окрестных военно-исторических клубов, далеко до Рассела Кроу из фильма-пеплума “Гладиатор”, вымышленный герой которого, генерал Максим Децим Мерилий, в прологе киносаги отправился на битву с варварами как раз из Верхней Паннонии. Но мы, оказавшись на трибунах, вовсе не жаждали крови. Мы улюлюкали, свистели и развлекались. Мы были милосердны и не опускали больших пальцев к земле, не требовали добить побежденных.

В реальной истории тот поход легионеров за Дунай состоялся: большой отряд, как сказали бы сейчас, “спецназа” из состава легиона II Adiutrix (“вспомогательный”) под командованием генерала Марка Валерия Максимиана зиму 179/180 года провел в лагере Лаугарицио, отбиваясь от нападений квадов. На месте этого лагеря, на реке Ваг (большой приток Дуная), уже тысячу лет стоит город Тренчин, до Братиславы от него полторы сотни километров. Солдаты Марка Валерия победили врагов и вернулись за лимес, оставив на тренчинской скале горделивую памятную надпись.

Древнеримская черепаха. Гравюра. Иллюстрация из российского журнала “Природа и люди”. 1915 год.

В 193 году именно народ и солдаты Карнунта провозгласили императором Рима легата (наместника) провинции Септимия Севера, храброго воина, презираемого знатью: он, уроженец Ливии, хотя и был хорошо образован, но говорил на латыни с африканским акцентом, а потому для “настоящих” римлян оставался варваром. Септимий Север, со своей стороны, недолюбливал патрициев, в историю он вошел как крутой властитель (Severus – твердый, жестокий): “Всех людей, выдающихся происхождением или богатством, он беспощадно убивал, гневаясь, как он притворно утверждал, на врагов, а на самом деле из-за своей ненасытной алчности. Насколько силой духа, выносливостью и опытностью в военном деле Септимий Север не уступал никому из самых прославленных людей, настолько велико в нем было корыстолюбие” (Геродиан. История от Марка Аврелия). Тот же автор указывает, что со времени Септимия Севера даже в преторианские когорты (отряды телохранителей императоров), а не только в обычные армейские подразделения стали нанимать выходцев из придунайских и восточных земель империи. В XIV легион тоже рекрутировали преимущественно варваров или детей варваров; подданство Рима они получали через четверть века службы, после выхода на пенсию. До пенсии, правда, дотягивали немногие: средняя продолжительность жизни в эпоху Античности составляла 22–25 лет.

И легионеров, и ветеранов, и прочих достойных жителей Карнунта хоронили в том числе и по обе стороны Янтарного пути. Судя по компьютерным визуализациям, этот торжественный погост производил мрачное впечатление: высокие надгробные камни, словно мертвые часовые, тянулись вдоль неумытой дороги на протяжении трех километров. Скорбная трасса уходила от Дуная на юг, к реке Лейте, которой через много столетий будет суждено стать внутренней границей другой империи, Австро-Венгерской. У здания полицейского управления в райцентре Брук-ан-дер-Лейта (этот город ядовито описал Ярослав Гашек в “Похождениях бравого солдата Швейка”) – вероятно, в качестве мемориала древним защитникам правопорядка – установлено надгробие с могилы офицера легиона Apollinaris по имени Луций Коссутий. Он погиб в бою или умер от какого-то недуга 1960 лет назад. Цветов у серого камня я не заметил.

Свою главную пятиминутку исторической славы Карнунт пережил в 308 году, когда здесь состоялась важная конференция с участием сразу трех глав Римского государства. Действовавший в ту пору император Галерий, уже отрекшийся от власти Диоклетиан и узурпатор Максимиан Геркулий обсуждали, как сказали бы сейчас, способы выхода из острого внутриполитического кризиса, а попросту говоря, делили между собой и своими протеже зоны влияния на востоке и западе необъятной страны, которой уже невозможно было управлять из одного центра. Вроде бы договорились, но ненадолго, и вот вскоре Максимиан под давлением недругов вынужденно повесился, Галерий скончался от “неизлечимой болезни”, а Диоклетиан, “мучимый горем и кручиной”, принял смертоносный яд (Аврелий Виктор. О цезарях).

“На границах всего римского мира, как по призывному сигналу труб, поднялись самые свирепые народы и бросились на римские владения” (Аммиан Марцеллин. Деяния). От трубного воя страдал и Карнунт: в середине IV века его сожгли в очередной раз прорвавшиеся за Дунай квады. В годы правления Валенсиана I каструм вернули к жизни, однако главной военной базой Верхней Паннонии с той поры считалась Виндобона. Неспокойствие подтачивало империю, она перестала быть монолитом. Многие варварские племена – на правах федератов, союзников Рима, – обосновались и по “эту”, южную сторону Дуная. Лимес утратил непроницаемость, его охрана становилась заботой частных лиц и администраторов провинций; повседневность мало зависела от столицы. После 430 года вслед за легионерами Карнунт покинули многие лишившиеся защиты гражданские жители. Те, что остались, использовали город как кладбище и источник строительных материалов. Почти все древние кирпичи растащили, а последнее, решительное разорение Карнунту причинили пришедшие на Дунай с поздней варварской переселенческой волной венгры. Античный культурный горизонт залегает здесь на глубине полутора метров.

Римская империя – единственное в истории государство, установившее контроль над Дунаем на всем протяжении великой реки, ни до, ни после этого не удавалось сделать никому. Впервые понятие “граница” в масштабах целой страны перестало быть только метафизическим и стало материальным: эта граница состояла из каменных башен, земляных валов, соснового частокола. На другом конце света, в Азии, в эпоху Сражающихся царств еще более осязаемую “Длинную стену в десять тысяч ли” созидал миллион китайцев. Риму так и не удалось плотно закупорить мраморный, прекрасный, совершенный мир своей священной мечты: эта империя, как и подобает империи, была хищной, она пила соленый пот и злую кровь варваров, а потому не могла существовать без тех, от кого стремилась себя отделить. С помощью лимеса и с помощью Данубия империя попыталась установить предел. В экспозиции одного подунайского музея мне довелось любоваться подстертым изображением на отшлифованной глыбе песчаника. На этом барельефе богиня победы Виктория, попирая земной шар (что символизирует всесилие Римской империи), венчает короной Данубия, воплощение лимеса, надежной границы. Под ногой у Данубия – корабль, а в руках – трезубец и рыбка. Барельеф датирован III веком, тогда римское владычество над северо-востоком изведанного мира казалось незыблемым.

Дунай еще в доримскую эпоху становился линией соприкосновения античной цивилизации с пестрой варварской вселенной. В конце IV века до нашей эры низовья реки обозначали рубеж царства Александра Македонского. Номинальная, никак не маркированная граница проходила по Дунаю от его устья и до впадения в него реки Олт (у греков и римлян – Алута, теперь в Румынии). После кончины Александра Великого эти территории получил в правление один из его диадохов (преемников), Лисимах, много и не слишком успешно воевавший с фракийскими вождями. Племена гетов и даков сражались за земли, которые считали своими, еще три с половиной столетия. Первым из римских полководцев в 75 году до нашей эры здесь увидел Дунай консул Гай Скрибоний Курион, а к отсечке нашей эры южный берег реки у ее устья замкнула римская провинция Мёзия.

В этих краях, близ теплого моря, значительно раньше, чем в горах Шварцвальда или на равнинах Паннонии, расцвела античная жизнь. Первыми из цивилизованных (и в древнем, и в сегодняшнем понимании этого термина) народов, обследовавших низовье Дуная, были финикийцы, которые, как предполагают, поднимались на своих биремах от Черного моря по течению реки на сотни километров. Материальных следов финикийских экспедиций по Дунаю не сохранилось, о них свидетельствуют только упоминания в трудах греческих историков. Греки, начавшие колонизацию черноморского побережья двадцать семь веков назад, несмотря на свои приблизительные знания о Дунайском бассейне, тоже вошли в историю как метафорические покровители этой реки. Именно с Грецией соотносит Дунай в стихотворении “Исток Дуная” классик британской поэзии Уильям Вордсворт: Дунай впадает в Черное море, а Черное море в воображении пиита ассоциируется с Орфеем и аргонавтами. Греческая колонизация и в Северном Причерноморье ограничивалась освоением береговой приморской линии. Торговые суда совершали каботажные плавания, поселения колонистов представляли собой оптовые перевалочные базы, принимавшие зерно и звериные шкуры и предлагавшие варварам взамен драгоценные побрякушки, вина, всякие ремесленные изделия. Комедиограф Аристофан писал с иронией: “Греки расселись вокруг моря, как лягушки вокруг болота”. В дельте Дуная “лягушки-путешественники” основали десяток полисов с акрополями, стадионами и форумами. Но даже эти, самые окраинные посты Эллады вносили посильный вклад в продвижение античной истории: и здесь снаряжали солдат и корабли для сражений с персами; и здесь в пору междоусобиц агора (общегражданское собрание) точно так же, как в Фессалии или Беотии, выбирала сторону Афин или Спарты. И в политическом, и в коммерческом отношении истрийские греки ориентировались на свою метрополию, на тот город, откуда на Дунай прибыли пионеры колонизации. Этим городом был Милет, самый богатый из ионийских полисов Малой Азии, выходцы из которого организовали на берегах Понта Эвксинского аж девяносто колоний.

Одним из первых греческих городов в зоне Дуная считают Гистрию, основанную в середине VII века до нашей эры на берегу черноморской лагуны, северная оконечность которой примыкала к дельте реки. Спустя столетия линию берега переформатировало землетрясение, и лагуна стала озером, теперь именуемым Синое. Значение маленького города, получившего имя большой реки, постепенно уменьшалось, и когда в эти края пришли римляне, они устроили военный лагерь Гальмирис (“соленая вода”) в нескольких десятках километров к северу. Гальмирис стал крайней бусинкой римского ожерелья Дуная; в двух тысячах километров отсюда, неподалеку от истока реки, империя разместила военное поселение Бригобанн. В период расцвета Римское государство держало на дунайском рубеже, от Бригобанна до Гальмириса, треть своей армии – десять легионов по пять тысяч пехотинцев и пять сотен всадников в каждом.

Гистрия торговала зерном, в этот город вел двадцатикилометровый акведук, пока гарнизон Гальмириса отбивался от набегов аваров и славян, здесь развивались науки и ремесла. Греческое и романское население покинуло оба города в VII веке, когда Византийскую империю потеснили из этих краев булгары. Теперь останки Гистрии, римские храмы которой возведены на греческих фундаментах, символизируют эстетику разрушения еще в большей степени, чем останки Карнунта, поскольку античные строения Карнунта либо сровнены с землей, либо выстроены из новых кирпичей и покрыты новой черепицей; в Гистрии никаких масштабных восстановительных работ не проводилось. Две цивилизации, греческая и римская, зрелость которых разделяет отрезок в полтысячелетия, кажутся в Гистрии одинаково далекими, полустертыми, немыми. Однако произведем несложный подсчет: Гистрия продержалась в живых на кромке дунайской дельты тысячу триста лет. Москва отметит такой юбилей в середине XXV века. Еще тысячу триста лет Гистрия пролежала в руинах. Интересно, какая панорама откроется с Воробьевых гор весной или осенью 3750 года?

Писать о Дунае иногда все равно что писать на воде. На берегах этой реки люди живут столько, сколько в Европе существует человеческий род, и пытаться проследить динамику передвижений первобытных общностей и “языковых образований” с юго-востока на северо-запад, от устья до истока – занятие одновременно увлекательное и неблагодарное. Ведь Античность – начало европейского мира только в современном его понимании. Греки и римляне, дети железного века, создали городскую цивилизацию, сформулировали этические принципы политики и разработали систему базовых государственных институтов. Однако за спинами тех, кто осваивал и основывал Европу две тысячи лет назад, выстроились в затылок друг другу очень разные века истории: бронзовый, медный, каменный.

Установлено, что миграция Homo sapiens на территорию Европы с нашей общей прародины, из Восточной Африки, началась примерно 45 тысяч лет назад (применяется такая градация: это срок жизни 1400–1500 поколений) вдоль долин больших рек, прежде всего по так называемому Дунайскому коридору. В эту пору Дунай, тогда еще река без названия, впервые пригодился прогрессировавшему человечеству. Человек разумный заселил Европу в течение жизни 400–500 поколений, в долгой внутриродовой борьбе оказавшись умнее и креативнее другого вида древних людей, неандертальцев. Ареал обитания неандертальцев почти целиком включал в себя и бассейн Дуная. Мне доводилось бывать в хорватском городке Крапина на речушке Крапина (левый приток правого дунайского притока Савы), где когда-то обнаружили сотни неандертальских зубов и костей возрастом за сто тысяч лет. Неандертальцы и кроманьонцы (“ранние представители современного человека”) сосуществовали пять или десять тысячелетий. Как показали недавние исследования, генные различия у двух видов людей слишком велики, чтобы считать вымерших неандертальцев предками наших выживших предков.

Но эти разногласия, что называется, в прошлом. Шесть или семь тысяч лет назад область Дуная уже была так основательно (по меркам каменного века) освоена, что в современной археологии получил хождение термин “дунайский комплекс культур”. Так обозначают первобытные сообщества, члены которых накопили некоторую творческую энергию и различные умения: очищать местность от леса и засевать плодородные земли, разводить домашних животных и устраивать жилища под названием “длинные дома”. Постепенно, перескажу параграф из школьного учебника, произошел отказ от кочевого образа жизни, основанного на охоте и собирательстве, состоялся переход к оседлому земледелию. Знающие люди утверждают: более важного процесса, чем эта неторопливая неолитическая (или сельскохозяйственная) революция, в истории человечества не было. Понятие в 1923 году сформулировал археолог Вир Гордон Чайлд [6].

Дунай предлагает прекрасную иллюстрацию того, как дикость человека мало-помалу перерастала в исторически продвинутое варварство, как возникали зачатки частной собственности, как исчезало первобытное социальное равенство. Полвека назад при возведении каскада гидросооружений в Восточной Сербии найдены стоянки людей каменного века. Эта дунайская археологическая культура, Лепенски-Вир (вир на сербском – водоворот, источник, к названию Вир ученый Гордон Чайлд отношения не имеет), возникла около восьми-девяти тысяч лет назад в ущелье Железные Ворота и через полтора-два тысячелетия достигла расцвета. Метод калиброванной радиоуглеродной датировки предков помог белградскому археологу Драгославу Рейовичу установить периодизацию со всей возможной точностью.

За пять лет полевых работ в радиусе десяти километров от большого поселения, напротив которого на левом речном берегу возвышается скала Трескавац (ее кроманьонцы, по-видимому, считали культовым объектом), ученые обнаружили еще с полдюжины стоянок поменьше. При этом часть зоны раскопок при строительстве ниже по течению Дуная плотины гидроэлектростанции “Джердап I” оказалась затопленной. В 2002 году по низкой воде местный рыбак Момчило Джорджевич извлек из прибрежного ила и песка несколько грубо обработанных мелких валунов с полукруглыми выемками. Предприимчивый селянин вознамерился использовать камни для украшения бассейна во дворе своего дома, однако о странных находках прознал сотрудник местного музея. Камни были опознаны как предметы материальной культуры возрастом в шесть тысяч лет, скорее всего, это фрагменты древнего капища.

Археологи открыли в Лепенски-Вире фундаменты полутора сотен примитивных построек, множество захоронений и 35 тысяч единиц разных экспонатов, от священных символов и керамических изделий до костяных наконечников копий, гребней, фигурок и свистулек. Люди каменного века внешне мало чем отличались и от древних римлян, и от нас с вами, разве что объем головного мозга у кроманьонцев (полторы тысячи кубических сантиметров) в среднем на десять процентов превышал современные параметры. Эти рыбаки и охотники строили жилища из земли, дерева и камней с полами из известняка, с огнищами и жертвенниками. Люди уже вышли из пещер, они членораздельно общались друг с другом, владели гончарным ремеслом, рисовали и гравировали, довольно тонко выделывали одежду из шкур животных. Ничто человеческое не было им чуждо. Они любили и ненавидели, погребали умерших, посыпая хладные тела красной охрой, хранили память о своих предках, вытачивая их изображения из крупной гальки. Чтобы не разлучаться с родственниками, захоронения устраивали прямо в жилищах, оставляя в полу отверстия, через которые покойным передавали пищу. Террасы у дунайской стремнины стали матерью-землей, в которую, подобно семени в утробу, входили отцы и где они покоились до времени, не оставляя своим попечением живых.

От скалы Трескавац Дунай просматривается на пять или шесть километров и вверх, и вниз по течению – могучий быстрый поток, зажатый грядами скал и поросших буйным лесом холмов. Выяснено, что за десять тысяч лет местный пейзаж не слишком переменился: вечные сосны, стылые камни, бурая река. Район национального парка “Джердап” – климатическая зона, до сих пор в значительной степени изолированная от внешних вторжений, относительно безопасная и удобная для тех, кто не слишком прихотлив, поэтому, как полагают, древние люди и задержались здесь так надолго. А почему они в конце концов откочевали, объяснил В. Г. Чайлд: потому что, поколение за поколением, ощущали все бóльшую потребность в неолитической революции. Из ущелья переселились на равнины, где сподручнее воевать, пасти стада, вспахивать поля, сеять пшеницу. Так что нельзя сказать, что эти древние люди появились в Лепенски-Вире неведомо откуда и непонятно почему, что они ушли из Лепенски-Вира по неизвестным причинам и незнамо куда.

Лепенски-Виру еще только предстоит стать музейным комплексом международного класса, поскольку в последние десятилетия Сербия имела немного возможностей заниматься крупными научными проектами. Один сектор раскопок площадью 55 гектаров перекрыт сетчатой конструкцией из бетона, пластика и стекла. Этот каркас защищает от неприятностей погоды черепки, осколки, обломки. Ближайшее к району мертвых стоянок живое поселение, деревня Больетин на речушке (скорее ручье) Больетинке, являет собой пример очаровательного балканского захолустья. Это еще и край древних горняков: местные жители уверены, что как раз на территории общины Майданпек находятся древнейшие в Европе медные рудники.

Действительно, здесь расположен один из множества очагов Балкано-Карпатской металлургической провинции. Это, конечно, не промышленный, а археологический термин: пять тысяч лет назад металлурги производили массивные топоры-мотыги, втульчатые топоры-тесла и наконечники, клинообразные тесла-долота. В Европе обнаружены сотни или даже тысячи поселений каменного века, близ дунайских берегов таких поселений десятки или даже сотни. Их следы тщательно исследуют, классифицируют и музеефицируют. Наука узнаёт все больше, но все же о жизни древнего человека она не знает почти ничего.

Единое индоевропейское языковое образование начало распадаться в конце III тысячелетия до нашей эры. Носители разных диалектов медленными волнами растекались к Балканскому региону, к Италии, к северу от Альп. Одни языки исчезали, другие развивались и сохранились. От древнеевропейской общности (вначале она разделилась на два ареала, кентум на юге и западе Европы и сатем в центральной части Евразии) постепенно и в разное время отсоединились греки, кельты, италики, германцы. Кельтский период на Дунае начинается примерно с IX века до нашей эры, в письменных источниках эти племена, заселявшие верховья и среднее течение реки, впервые упоминаются как давно сложившаяся общность около 600 года до нашей эры. Начиная с Гекатея Милетского (около 500 года до нашей эры) и Геродота древние авторы рассказывают о кельтах, “варварском народе, проживающем по ту сторону Альп” и отличающемся от соседних племен языком, обычаями, обликом и политической организацией. Германцы в конце концов вторглись в кельтские земли с востока, а римляне с юга. Как ни трубили воинственные гельветы и бойи в бронзовые фанфары-карниксы с раструбами в виде голов животных, за два-три столетия кельтские племена, жившие по законам родоплеменного общества, были уничтожены, вытеснены или ассимилированы.

Напомню: считается, что именно кельты дали Дунаю имя, перенесенное сейчас в большинство европейских языков. Многие римские приречные лагеря и крепости возникли на руинах кельтских укрепленных поселений (оппидумов). На шести сохранившихся до наших дней кельтских языках говорят около миллиона человек в Бретани на крайнем западе Франции и на Британских островах. На берегах Дуная никаких кельтов не встретишь, от кельтов сохранились только могильники, а вот кельтская мифология оказалась сильнее времени. В Центральной Европе в острой моде кельтские легенды о герое Кухулине и быке с тремя журавлями, кельтские предания о жрецах-друидах, кельтские узорчатые кресты, кельтские протяжные песнопения, кельтские обряды сбора омелы и поклонения духам природы.

Если кельты, как выяснилось, пришли на Дунай, чтобы в итоге отсюда уйти, то германцы и славяне пришли, чтобы здесь остаться. Формирование германского этноса принято относить к VI–I векам до нашей эры. В восприятии римлян Германия ограничивалась с запада Рейном, с юга Дунаем, с севера Океаном. Вертикальной границей внутри варварского мира – между Германией и Сарматией – считалась река Висла (Vistula). Сарматия простиралась через земли Северного Причерноморья до Нижней Волги. Лесные северные области Восточно-Европейской равнины представляли собой неизвестные для римлян земли. Предки славян впервые упомянуты в произведениях первых веков нашей эры: в трудах римских и византийских авторов славяне именовались склавинами, антами и венедами (или венетами).

Средневековые авторы долгое время не имели доступа к античной литературе и излагали сведения о прародине и древней истории варваров без опоры на греческие и римские источники. Монах Киево-Печерского монастыря Нестор в “Повести временных лет” (начало XII века), исходя из библейского предания, ведет славянскую летопись от Вавилонского столпотворения. Первоначально, по мнению Нестора, славяне поселились на Дунае, “где есть ныне Угорьска земля и Болгарска. И от техъ словенъ разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше на котором месте”. Эта версия легла в основу дунайской теории происхождения славян, остававшейся популярной до начала XX столетия. Однако предположения Нестора не подтвердились: первое достоверное упоминание о расселении славян в бассейне Дуная относится к VI столетию. Тогда войска византийского императора Юстиниана сдерживали напор варваров, переправлявшихся с левого берега реки на правый. Славяне не стремились осаждать города, довольствуясь пригодными для земледелия полями. Ромеи называли пришельцев “спорами”: их можно было рассеять, но нельзя было уничтожить.

Первое славянское государственное образование Само было дунайским, оно возникло на территориях нынешних Чехии, Западной Словакии, Восточной Австрии и Северной Словении в 623 году (этот племенной союз распался через три с лишним десятилетия под напором Аварского каганата). К концу того же века контроль над нижним Дунаем установило Первое Болгарское царство. К VIII веку славяне расселились на Балканах, прижав Византию спиной к Эгейскому морю. Латинский автор из Испании Исидор Севильский писал: “Славяне захватили у ромеев Грецию”. Термин ultra Danubium (Задунавье), которым ученые монахи обозначали заселенные варварами территории, утратил смысл, потому что Дунай перестал быть рубежом, лимитом цивилизации. Наступили темные века раннего Средневековья. Отныне Великая река просто несла свои воды с запада на юго-восток.

Славянский порыв на юго-запад Европы представлял собой эпизод сложных миграционных процессов, в общей сложности занявших несколько столетий. Главный вектор Великого переселения народов – с востока на запад, с периферии Римской империи к ее ядру, и долина Дуная стала одной из осей этого потока: пришельцы продвигались против течения реки. Первым импульсом Великого переселения народов принято считать вторжение в Европу гуннов в 375 году. Давление на дунайскую границу возросло еще больше, потом эта граница открылась, и не только в Карнунте: готы опустошили Балканский полуостров, а позже и Италию. Прекратил существование рейнский лимес; франки, бургунды, вандалы завладели Галлией, Испанией, севером Африки.

Отто Альберт Кох. Германские варвары на поле боя. Окружной музей округа Липпе, Детмольд, Германия, 1909 год.

Поздняя Римская империя была государством с сакрализованной властью, едва ли не восточной деспотией. Двор самодержавного императора образовывали “спутники” – одновременно и друзья, и чиновники, и слуги. Подробная табель о рангах различала чины “знатнейшие”, “сиятельные”, “почтеннейшие”, “светлейшие”, “совершенные” и “выдающиеся”. Закат античной государственности ученые, помимо прочего, объясняют тем, что римляне во многом утратили понимание общественного блага, страна рассматривалась как собственность императора. Римляне усвоили идеологию рабского подчинения властелину, за которую некогда так презирали варваров. Процитирую Михаила Гаспарова (“Авсоний и его время”): “В IV веке империя еще держится, в V веке она сломается, в VI веке остатки античной городской цивилизации будут ассимилированы сельской цивилизацией Средневековья… Римские императоры сделаются марионеточными фигурами в руках варварских военачальников”.

4 сентября 476 года предводитель придунайского германского племени скиров Одоакр, видный военачальник империи, стал первым варварским властителем Рима. Свергнутый им подросток Ромул Августул (“августишка”) и сам был по крови наполовину “дикарем”, сыном секретаря вождя гуннов Аттилы. Монархические регалии (диадему и пурпурную мантию) Одоакр отослал в Константинополь, может быть, потому, что решил: отныне Римская империя утратила смысл своего существования. Население некогда миллионного Вечного города, истощенного осадами и грабежами, в ту пору составляло всего пятьдесят тысяч человек. Как показало развитие событий, вождь варваров не ошибся: без императора нет Рима.

На юго-востоке еще сияла звезда Византии, которой суждено было погаснуть только через тысячу лет, но Западная Европа после падения Римской империи осталась достоянием германских королей и латинских епископов. Константинополю потребовалось не одно поколение стратигов и миссионеров, чтобы “переварить” и хоть немного цивилизовать пришельцев, чтобы вернуть свои границы на дунайские берега, чтобы на Балканах возникло “Византийское содружество наций”. Так британский историк русского происхождения Димитрий Оболенский называл “наднациональную общность христианских государств, в которой Константинополь был центром, а Восточная Европа – периферийным доменом”. Стержнем этой “периферии” оставался Дунай, что и дало повод современному российскому исследователю Владимиру Петрухину назвать эту реку “главной координатой начальной славянской истории”.

Исток великой реки – одна из интерпретаций Великого Немецкого Начала. Такую интерпретацию (конечно же далеко не я один) заимствую у Гёльдерлина, понимавшего реки как оси, собирающие воедино мир. Изучение наследия этого творившего на рубеже XVIII и XIX веков поэта, вообще-то лишь умеренно популярного среди своих современников, но со временем превратившегося в пророка, столетие назад вдруг сообщило значимый импульс развитию мировой словесности. Отечественный литературовед удачно охарактеризовал такое явление как “историю творчества, отложенного на век”. Переводы, переложения, толкования, декламации стихов классика немецких романтизма и идеализма обозначаются в гуманитарной науке как “гёльдерлиновское возрождение” и дают материал для размышлений филологам, философам, теологам. Если изучаешь немецкий Дунай, Гёльдерлина не обойти. Он вырос в Баден-Вюртемберге, неподалеку от Шварцвальда, но дело, конечно, не в местной географии: “речная поэзия” Гёльдерлина, его гимны о Дунае и Рейне содержат в себе концептуальный мировоззренческий заряд.

Гёльдерлиновская германская вертикаль – Рейн, рожденный в ледниках Швейцарии и изливающийся в Северное море в Нидерландах: “Покинув горы, привольно / Себя почувствует на немецкой почве, / Умиротворится и расправит члены”. В “горниле” этой реки, уверен Гёльдерлин, “будет все подлинное, чистое коваться”. Четыре пятых Рейна, самой протяженной реки современной Германии, приходится на немецкую территорию (863 километра). Рейн – неисчерпаемый резервуар древней и современной немецкой мифологии, и Гёльдерлин только один из ее певцов. В бассейне Рейна расположен Тевтобургский лес, в кущах которого восставшие германские племена под предводительством вождя Арминия в 9 году разбили армию Квинтилия Вара, установив речную границу своего варварского царства с Римской империей. На берегах Рейна развернулось действие средневековой саги “Песнь о Нибелунгах” и, соответственно, оперного цикла Рихарда Вагнера “Кольцо Нибелунгов”. В рейнские воды Вагнер погрузил хранительниц бесценного клада прекрасных наяд Воглинду, Вельгунду и Флосхильду, а Генрих Гейне – деву Лорелею, сладким пением лишавшую рыбаков разума и осторожности. “Книгу песен” переводил в числе прочих и Александр Блок:

В гимне “Рейн” Гёльдерлин называет исток реки, ниспадающей из альпийских ущелий в Боденское озеро, “бешеным полубогом”, от которого в страхе бегут люди, “увидев, как бьется он в мрачной своей западне”. Словно неземное существо Рейн ведет себя потому – поясняет, в частности, российский теоретик искусства Михаил Ямпольский, – что, повинуясь рельефу горной местности, река вначале поворачивает назад к истоку, а затем водопадом устремляется вниз. Исток таким образом – одновременно и падение, и становление. Это и есть противоречие реки, по существу описывающее то, что в заметках о трагедиях Софокла Гёльдерлин назвал “противонаправленными ритмическими модуляциями”. В трагедиях, считал немецкий стихотворец, одна ритмическая волна движется от начала к концу, а другая – от конца к началу. Когда возникает наложение этих волн, поэтический метр требует цезуры, “чистого слова”.

Скала Лорелей. Открытка 1900 года.

Дунай, как подмечено в одной философской книге, существует “в противопоставительном соответствии Рейну” [7]. Дунай (по телеологии Гёльдерлина – западно-восточное немецкое измерение) отдает Германии пятую часть общей дистанции, если сверяться по современным границам, 647 первых своих километров. Сила и значение матери Donau не только в том, что ее скрытые в пущах Шварцвальда истоки делают эту реку символом и вдохновителем немецкого национального гения. “В верховьях Дунай течет нерешительно, – пишет один из исследователей творчества Гёльдерлина. – Его темные воды временами останавливаются и, завихриваясь в водоворотах, даже теснятся назад. Почти так, словно бы из того места, где река впадает в чужое море, проходило вторичное, спорящее с источником течение”. Вот и рождается “чистое слово”. Первые двести или триста километров Дуная действительно полны таких вот остановок и завихрений, они и впрямь способны вселить в путника меланхолию.

Начатый Гёльдерлином в 1803 году и оставшийся незаконченным гимн “Истр”, в котором Верхний Дунай назван именем, данным древними греками низовьям реки, философски истолковывает это странное противодвижение: река возвращается к началу, превращается в собственный исток. Ключевая идея Гёльдерлина, очарованного Античностью, вот в чем: родник западной цивилизации – в Греции, и Запад теперь не уплывает вдаль, а движется в обратном направлении, как Истр или Дунай, к своему завершению в Германии. Понятая философски река связана не только с немецкой, но также с античной и азиатской географией: сакральный поток приходит к немцам с Востока через Грецию (от двух райских рек, Инда и Алфея). “Исток дунайского истока” оказывается не на западе, в метафизическом смысле река струит воды против собственного течения. Своевольное километровое исчисление Дуная от его конца к началу может, конечно, противоречить и научной традиции, и здравому смыслу, но позволяет желающим двигаться по этой реке в обоих направлениях, одновременно и удаляясь от истоков, и приближаясь к ним. Гёльдерлин таким образом заставил Дунай совершить изящный “гесперийский поворот”.

Мартин Хайдеггер, автор одной из главных книг мировой философии ХХ века “Бытие и время”, подкрепил свой построчный анализ гёльдерлиновского речного гимна выводом о том, что Германия и есть западная цивилизация, естественная преемница греческого европейского начала. Продвигаясь на восток, Дунай, соответственно, может либо терять германскую духовную силу, либо, напротив, сообщать ее расселившимся ниже по течению реки народам. Австралийские авторы докэпопеи “Истр” иронически обыгрывают этот посыл: они фокусируют кинокамеру на несомых Дунаем скоплениях пластикового мусора; бесчисленные техноостровки представляют собой бесполезные и бессмысленные маяки цивилизации, в начале XXI века уже, естественно, не немецкой, а общеевропейской. Впрочем, в новой объединенной Европе как раз Германия играет ведущую роль. История повторяет саму себя: совершив роковые петли Первой и Второй мировых войн, она возвращается к описанным Гёльдерлином истокам.

Еще почти через полвека ироническую концепцию дунайской сути изложил Милорад Павич, наблюдавший реку из своего белградского окна. Три странички его вязкого текста “Биография Дуная” – явная издевка над Гёльдерлином и Хайдеггером. Устье Дуная, пишет автор “Хазарского словаря”, было открыто раньше истока, поскольку река протекает от ада к раю. Чтобы попасть в преисподнюю, нужно просто скользить вдоль потока, а к небесам приходится с усилием плыть в неизвестность. Река времени и Дунай несут воды в разных направлениях: время течет с востока на запад, а река увлекает корабли и путников из сегодня во вчера, в глубину веков. Рыба, поднимающаяся на нерест от Черного моря, не способна поэтому состариться, замечает между прочим Павич.

Мастерство стихотворца Гёльдерлина заключалось в умении связывать философию и поэзию так, чтобы сгладить между ними границы. Развитое чувство изящного воспитало в поэте художественное отвращение к действительности, идеалы он искал в прошлом, под вечными небесами Эллады, в античном мистицизме. Для многих стихов Гёльдерлина, отмечают литературоведы, характерны настроения язычника, благоговеющего перед величием божественной природы. Поэзия, как часто бывает, переплеталась с жизнью. Юношескую ипохондрию Гёльдерлина, зарабатывавшего на жизнь преподавательской практикой, усилило страстное чувство к матери одного из учеников Сюзетте Гонтард. Эта Сюзетта, жена франкфуртского банкира, ответила пииту взаимностью, но роман был обречен на драматический финал, поскольку обманутый муж быстро разобрался в ситуации. Свой идеал женщины 27-летний Гёльдерлин вывел в главном труде жизни, романе в письмах “Гиперион”, в образе жрицы Диатимы. Болезненная любовь к Сюзетте-Диатиме, как считают биографы, обострила психическое расстройство Гёльдерина и буквально свела его с ума, увы, не только в поэтическом смысле слова. А Сюзетта вскоре зачахла от инфлюэнцы.

Все главное – шесть томов философских стихов, философской прозы и романтических писем – Гёльдерлин сочинил к сорока годам. Еще свыше трех десятилетий полупомешанный гений прожил в Тюбингене под присмотром сердобольной семьи плотника Циммера. На похороны поэта не приехали ни члены его семьи, ни друзья юности Георг Гегель и Фридрих Шиллинг.

вот верная философия поэзии и жизни! И впрямь, почему не высыхают реки? Нужно ли иное объяснение: реки текут, чтобы в них приятно было небу отражаться…

Пафос антично-алеманских аллегорий набрал особенную популярность в Центральной Европе после окончания Наполеоновских войн (в немецкой историографии этот период известен как Освободительная война 1813–1815 годов) и образования Германского союза, в очередной раз обозначившего политическое и мировоззренческое единство десятков разных немецкоязычных территорий, от Кёнигсберга до Люксембурга, от Бреслау до Шверина. В отличие от поэта-философа Гёльдерлина, преклонявшегося перед античной традицией, но подчинявшего ее национальному началу (поэт называл это “освобождением от греческой буквы”), диктовавшие своими волей и кошельком художественную моду правители той поры старательно следовали нормам классицизма. А классицизм подразумевал принятие греко-римского искусства как абсолютного образца для подражания. Живописная долина немецкого Дуная предоставила великолепные возможности для архитектурных экспериментов. Главный и самый пылкий среди царственных немецких экспериментаторов – король Баварии Людвиг I Виттельсбах, старавшийся превратить свою столицу Мюнхен в “новые Афины”.

Карстен Дёрр. “Вальхалла”. 1845 год.

Лео фон Кленце. 1856 год.

Король окружил себя людьми искусства и культуры, учредил Академию художеств, занялся возведением помпезных зданий в греко-римском стиле и коллекционированием античных скульптур. В политической области романтические увлечения эксцентричного монарха проявились в содействии восстанию греков против Османской империи. В 1833 году, после упразднения в освобожденной десятилетием ранее Элладе республики, Людвиг согласился на избрание своего сына, 17-летнего Оттона, греческим королем. Это недешево обошлось баварскому казначейству, вынужденному поддерживать разоренную чужую страну. Оттон процарствовал в Афинах почти три десятилетия, затем был низложен революционерами и еще при жизни своего отца вернулся на родину.

Людвиг I Баварский. Литография. 1830 год.

Поэт и царь напомнили об античном прошлом Дуная, причем если в древнеримской системе координат эта река была последним рубежом освоенного мира, то для набиравшей силу Германии она стала важной скрепой национального единства. Современник Гёльдерлина и Людвига, экономист Фридрих Лист указывал, что “естественная” ориентация немцев на юго-восток, по течению Дуная, увеличит германское могущество. “Частью немецкой души, немецкой славы и немецкого страдания” еще через столетие назвал Дунай историк Генрих фон Србик. Србик выступал за распространение германских идеалов в Центральной и Восточной Европе, формирование под немецким влиянием универсальной цивилизации. Из дунайских славян могут получаться немцы, считал он, подобно тому как из варваров получались римляне. Однако настоящая культура может быть только немецкой, как прежде настоящей культурой была только античная.

Главные дунайские памятники “германской античности” – конечно, возведенные по велению короля Людвига пантеоны немецкой славы. К “Вальхалле” от дунайского берега ведут 358 мраморных ступеней, на крутой холм Мехельсберг от реки поднимается кривой дугой километровая лесная дорожка. Мне покорились обе символические вершины германского духа. Здесь каждый квадратный сантиметр цветного камня, свезенного из разных уголков Немецкого Мира, продуманно подчинен восхвалению славного прошлого и возвышению национального гения. Ничто не предоставлено случаю, все рассчитано до мельчайших деталей, все – рельеф местности, лесной пейзаж, человеческие умения и таланты, солнечное освещение, даже порывы ветра – служит тому, чтобы подчеркнуть, обрамить, оформить, высветить, оттенить гордую идею величия, ради осуществления которой Людвиг Баварский не пожалел ни своих времени и воображения, ни вдохновения и карандашей своих архитекторов, ни средств из своей казны, ни сил и стараний тысяч своих подданных.

Немецкие победы здесь охраняют мраморные валькирии [8] (одна символизирует храбрую быструю победу; другая – победу, добытую ценой больших жертв; третья – решающую победу после кровавого сражения и т. д.); о немецких свершениях здесь рассказывают многофигурные мраморные барельефы; мраморные аллегории немецких земель склоняются здесь к мраморному трону Германии. 34 крылатые девы Зала освобождения, вставшие в круг, символизируют 34 существовавших в пору строительства пантеона германских государства; 17 бронзовых щитов несут на себе указания о германских викториях; на 18 мраморных таблицах высечены имена победоносных германских полководцев. “Пусть все немцы всегда чувствуют, что у них есть общая родина – родина, которой можно гордиться!” – воскликнул король Людвиг на церемонии открытия “Вальхаллы”. “Пусть немцы никогда не забудут, почему нужна была битва за освобождение!” – начертано мрамором на узорчатом полу Befreiungshalle. С 45-метровой высоты через стекло круглого купола прямо на эту надпись падает сноп холодного света. Другого освещения Победы не предусмотрено.

Панорамные виды с цоколя Зала славы и с галереи Зала освобождения являют два разных образа немецкого Дуная. Через реку от “Вальхаллы” – и налево, и направо, к Регенсбургу, – сколько хватает глаз, расстилается сельскохозяйственная равнина, в бесконечную перспективу которой уплывают немецкие облака, пока ты, болтая ногами, сидишь на прохладном камне (чтобы не испортить классических очертаний пантеона, здесь не предусмотрены поручни, объявления предупреждают: будьте осторожны, не упадите!). От Мехельсберга Дунай серебряной, сверкающей на солнце мокрой змеей уползает в Вельтенбургское ущелье, в скалистую долину и рыже-ржавые леса. Середина осени – лучшее время для таких турпоходов; пышное природы увядание созвучно величию Германской Вечности.

Самые многочисленные посетители Людвиговых пантеонов в этот сезон – энергичные пенсионеры, на склоне лет проводящие последнюю инвентаризацию того, чему их полвека назад учили в школе. Это дети первого послевоенного поколения, зачатые привыкшими рассчитывать семейный рацион по пищевым карточкам матерями от вернувшихся из военного плена отцов. Бодрые старички, в крепких дорожных ботинках и сами еще крепкие, они настойчиво преодолевают ступени “Вальхаллы”. Из Кельхайма беззаботный речной теплоход доставляет туристов в монастырь Вельтенбург, на дегустацию самого старого в мире (ab 1050) темного монашеского пива. Германия их родителей не пережила испытания собственным величием – рейх уже рассыпался, только его гранитно-мраморные пантеоны стоят на дунайских холмах.

Мнение о Дунае как о немецкой реке и мнение о законном немецком праве на полный контроль над этой рекой укреплялись по мере того, как крепла и развивалась германская идея. После разрешения прусско-австрийского конфликта [9] и образования Германской империи Дунай превратился в один из каналов распространения теории и практики пангерманизма. На этнических картах Европы той поры территория расселения немцев похожа на комету, обращенный на восток хвост которой теряет сотни капель “космического вещества” – немецкие анклавы разбросаны аж до Волги и Урала. В начале XX века на тему немецкого проникновения на юго-восток много теоретизировали в журнале Die Freie Donau, “Свободный Дунай”. При национал-социалистах реку назвали “германским водным путем”: завоевания рейха потребовали активной навигации и использования энергетического потенциала реки. Гитлер счел Дунай “потоком будущего”, связанным с Доном и Днепром через Черное море; в рейх – пусть и против дунайского течения – стали поступать с оккупированных территорий нефть и зерно.

Главным портом Дуная, “новым Гамбургом на юге”, назначили Вену. Министерство вооружений разработало “великий проект Железных ворот”, предусматривавший запуск на Дунае “энергетического сердца” – строительство ГЭС для снабжения электричеством промышленных объектов на Балканах (в изменившихся политических условиях такой проект в 1964–1972 годах осуществили Югославия и Румыния). Разрабатывались планы соединения Дуная с разными морями: Северным, Балтийским, Адриатическим, Эгейским. Немцев юго-востока Европы национал-социалисты предполагали сосредоточить в окрестностях Белграда; сербы подлежали расселению, а город – переименованию. Немецкая община мечтала о создании независимого национального государства в междуречье Дуная и Тисы. Но вожди рейха решили иначе: в 1941 году к северу от Белграда, на территории сербского Баната [10], был образован “всего лишь” самоуправляемый немецкий административный район.

Теперь немецкий Дунай заканчивается, как ему и велено картами, строго в местечке Обернцелль (а австрийский – строго в местечке Хайнбург), потому что политкорректность начала XXI века не позволяет реке и каплей переливаться за границы. Германский водный слалом по “потоку будущего” обернулся катастрофой. Идеологический и военный порывы национал-социализма перечеркнули усилия многих поколений немцев, которые своим трудом, упорством, талантом столетиями покоряли и осваивали некогда девственный дунайский край. Теперь в этом краю память о Гёльдерлине живет рядом с памятью об Адольфе Гитлере, которая куда более материальна, зрима, осязаема, чем все античные и средневековые руины.

Кастрюля Зала освобождения и храмина Зала славы, монументальные песнопения эпоса о германском походе по Дунаю, вызывают (по крайней мере, у человека русского культурного круга и советского образования) довольно сложносочиненные эмоции. Я пытался перевести эти ощущения в словесные образы, обгоняя пыхтящих по ступеням “Вальхаллы” пенсионеров и глядя с верхотуры Befreiungshalle, как яркой золотой звездой падает за Дунай немецкое солнце. Скажу вот так, не без некоторого пафоса: это памятники победам, начисто отрицающим возможность поражения; это возвеличение подвига, не ведающего о страдании; это гимн доблести, не знающей позора. Снова листаю Гёльдерлина и Хайдеггера: если у немецких славы и гордости есть истоки, то их следует искать и у истоков Дуная.

Кельхайм и Зал освобождения. Открытка 1900 года.

Впрочем, у такой победительности, вообще характерной для имперского типа общественного сознания, должен быть противовес: если где-то хором воспевают, значит где-то кто-то должен, пусть соло, проклинать. Отборные дунайские проклятия слышались в двухстах километрах выше Кельхайма по течению, в городке Зигмаринген. Это бывшая столица небольшого княжества Вюртемберг, которым столетиями, под покровительством мученика монашеского ордена капуцинов святого Фиделия Сигмарингенского, управляли представители младшей ветви семейства Гогенцоллернов – до той поры, пока в середине XIX века Пруссия не прирезала эти земли себе. В милейшем Зигмарингене Жюль Верн открыл действие своего романа о дунайском лоцмане. К той поре город уже успел погрузиться в провинциальное забытье, от которого ему, боюсь, уже не опомниться никогда. Часовыми былой гордости здесь высятся памятники разным Гогенцоллернам, я насчитал их не меньше полудюжины. И вот в конце Второй мировой войны этот княжеский двор вдруг стал столицей фактически несуществовавшей державы.

“Ульмская коробка”. Рисунок. Середина XVIII века.

Осенью 1944 года отступавшие и на Западе нацисты превратили живописный замок Гогенцоллернов на дунайской круче в резиденцию правительства марионеточного Французского государства [12]. Княжескую семью выселили. Зигмаринген получил формальный статус города-государства, при котором были аккредитованы посольства Германии, Италии и Японии, где работала франкоязычная радиостанция и выходили франкоязычные газеты. Вместе с министрами и чиновниками в Зигмарингене нашли убежище сотрудничавшие с гитлеровцами новые изгнанники, полторы или две тысячи человек. После войны этих les collabos перестреляли, повесили, посадили, во всяком случае, приговорили к “общественному бесчестию”.

Замок в Зигмарингене. Открытка 1905 года.

Среди такой вот неуместной публики оказался и Луи-Фердинанд Селин, “безмерно талантливый писатель и невероятно несчастный, не нашедший места в собственной жизни человек, из личного несчастья которого произросла утонченная, странная, нелинейная, аморфная проза”. Селин, не скрывавший своих антисемитских взглядов, еще в 1930-е годы получил в либеральных кругах репутацию человеконенавистника и “злобного сумасшедшего”. Один исследователь его творчества сравнил прозу Селина с “тяжелой черной рекой, заполненной трупами иллюзий и мертвыми надеждами”. И это тоже правда: в вышедшем в 1957 году романе “Из замка в замок”, первой части автобиографической трилогии, именно в таком образе предстает Дунай. Посвященная войне, Зигмарингену и жизненной бессмыслице книга Селина по части гибкости стиля и силы метафоры – пожалуй, лучшее из того, что мне довелось читать об этой реке.

В Германии Селин занимался врачебной практикой, ожидая и даже приветствуя в силу цинизма своей противоречивой натуры крушение рейха. Замок Гогенцоллернов представлялся ему логовом “едва ли не самых хищных волков Европы”. Писатель так презирал Зигмаринген, что исковеркал название города идеологией: в немецком Sigmaringen Селин услышал сходство с нацистским Sieg (нем. победа). Но никакой победы в окружающем его мире писатель не обнаружил: это всего лишь фрагмент картины тотального разочарования в человечестве. Дунай, по Селину, – загнивающая река истории, поток грязи и насилия, который в конце концов принесет цивилизации долгожданную смерть: “Буль-буль!.. бурливый и своенравный Дунай! он поглотит всех!.. вот вам и Donau blau… бляха муха!.. эта безумная неукротимая река способна унести Замок вместе со всеми его колоколами… и демоническими личностями!.. да что там! черт побери! все трофеи, латы, знамена и горны, от которых в свое время сотрясался весь Черный лес и огромные вековые сосны!.. они тоже не выдержат и рухнут!.. смешаются с лавиной обломков!..” Великие исторические персонажи, сменявшиеся на берегах реки, казались Селину “дунайскими гангстерами”. “Вальхаллой”, конечно, он не восхищался.

У своего зигмарингенского замка Гогенцоллерны-младшие перегородили Дунай плотиной, рядом с которой построили снабжавшую их карликовую столицу светом и теплом первобытную электростанцию. Растолстевшая река здесь выглядит как озеро, иногда довольно грязное и мутное. Гуляя по берегам и любуясь на эту муть, Селин, очевидно, и сам напитывался черной желчью. Когда весной 1945 года Зигмаринген заняла французская армия, речной поток никуда не унес древний замок, оставив в покое вековые сосны и портреты “демонических личностей”. Река, к раздражению Селина, не смогла утопить человечество в своих пучинах. Писатель бежал в Данию, его ждали тюрьма и ссылка, амнистия и возвращение на родину. Своему последнему роману “Ригодон” Селин предпослал эпиграф “Посвящается животным”. Человек, который своей болтовней, жадностью, тщеславием способен только замутнить сущность бытия, представлялся Селину созданием в высшей степени нелепым.

Ульм. Открытка 1890–1900 годов.

В одной из сцен романа “От замка к замку” его герой с мрачным удовлетворением наблюдает за тем, как эскадрильи британских самолетов направляются на восток – бомбить расположенные ниже по течению Ульм, Гюнцбург, Ингольштадт. Река служила для пилотов смертельной путеводной нитью, от их “ударов возмездия” гибли оказавшиеся в переполненных городах немецкие беженцы – женщины, дети, старики. В Ульме, городе на границе Вюртемберга и Баварии, из почти тринадцати тысяч зданий уцелели только две с половиной. Самый высокий в мире христианский храм, знаменитый Ульмский Мюнстер (161 метр от фундамента до верхушки шпиля) чудом почти не пострадал. Утверждают, что в ясную погоду с соборного шпиля видны гребни Альп, но это неправда, зато видно, как Дунай бесконечными мягкими петлями уползает в никуда, а горгоны, химеры и гарпии зло и бессильно разевают свои пасти реке вдогонку.

В Ульме до войны жили Ганс и Софи Шолль, участники студенческой группы сопротивления “Белая роза” из Мюнхена. Они выбрали тактику ненасильственной борьбы и пытались распространять листовки с пацифистскими призывами; в феврале 1943 года их арестовали и казнили. Софи стала иконой немецкого антифашистского сопротивления – я видел ее скульптуру в “Вальхалле”, на экраны вышли уже три ее кинобиографии, в ФРГ давно существует литературная премия имени брата и сестры Шоллей. Вот что важно: Ганс в первые годы войны сражался во Франции и на Восточном фронте, а до этого, как и все немецкие юноши, состоял в гитлерюгенде. Софи вместе со своими одноклассницами носила черный галстук Союза немецких девушек. Они были детьми успешного чиновника, одно время даже занимавшего пост бургомистра небольшого южнонемецкого городка. Почему же брат и сестра Шолли, в отличие от миллионов своих сверстников, не стали политическими солдатами рейха? Как и где они нашли силы для борьбы, наверняка понимая, что рано или поздно будут схвачены и обвинены в государственной измене? Но ведь можно спросить и по-другому: почему в “Белой розе” состояли всего только восемь немцев, семь студентов и один преподаватель? В закоулке Соборной площади Ульма героям-студентам установили памятник: два стройных стальных швеллера с татуировками в виде кружевных белых цветов. Лепестки против металла.

Нацизм парализовал Германию – как сталинизм парализовал Советский Союз, – потому что тоталитарный строй лишает общество воли к сопротивлению. В Регенсбурге единственным актом неповиновения Гитлеру стала весной 1945 года демонстрация жителей с требованием сдать город наступающим американским войскам без боя; демонстрацию разогнали, троих зачинщиков расстреляли. А прокламации “Белой розы” в последние месяцы войны стали пропагандистским материалом союзников: листовки тиражировали и миллионами сбрасывали на немецкие города во время авиационных налетов. Очевидно, вместе с бомбами.

Клеймо абсолютного злодейства хранит в своей утробе Гюнцбург, тихий баварский городок, отчеркнутый от Дуная линией железной дороги: это мемориал памяти жертв Йозефа Менгеле, хирурга-садиста из концлагеря Аушвиц-Биркенау. Военный преступник Менгеле, отвечавший за очередность уничтожения заключенных в газовых камерах, проводивший чудовищные медицинские эксперименты на еврейских и цыганских детях (особенно доктора интересовали близнецы, которых он сшивал воедино и которым с помощью химических препаратов пытался изменить цвет глаз), родился в Гюнцбурге. Капитана Менгеле назначили в Аушвиц-Биркенау после ранения на Восточном фронте; Железный крест он получил за спасение экипажа горящего танка. Достойный подвиг для военного врача, если не учитывать, погоны какой именно армии носил гауптштурмфюрер. Жизнью и смертью сотен тысяч заключенных Менгеле распоряжался 21 месяц, и жертв его экспериментов не счесть. Практику хирурга Менгеле продолжил в Латинской Америке, куда бежал под чужим именем через пару лет после войны. Он так и умер безнаказанным, не признав – и, очевидно, не осознавая? – своей преступной вины.

Такое встретишь нечасто: памятник убиенным от руки человека, который, выходит, самим фактом появления на свет покрыл родной город черной славой. Город, конечно, не виноват, однако гюнцбургская история довольно скудна и ей, очевидно, некого противопоставить дьяволу Менгеле: составители “ленты времени” на главном местном туристическом портале насчитали, хотя и стартовали с античного 75 года, лишь восемнадцать заслуживающих упоминания событий. Но поговорка “Стыд не дым, глаза не ест” – не про Германию. В 2005 году гимназисты Гюнцбурга, баварские мальчики и девочки, изготовили слепки десятков детских лиц, и теперь с вертикальной бронзовой плиты в сквере на улице Мюнцгассе, за углом от салона красоты фрау Беттины Баль, смотрят на мир десятки бронзовых глаз. Это глаза умерщвленных доктором Менгеле детей.

В бронзу отлиты здесь и слова австрийского журналиста Жана Амери (Хаима Мейера), автора сборника эссе “За пределами вины и искупления”, одной из главных книг о холокосте: “Никому не дано уйти от прошлого своего народа. О прошлом нельзя забывать, иначе оно воскреснет и превратится в новое настоящее”. Менгеле и Мейер были почти ровесниками, они родились и умерли с разницей в год. Мейер, как и Менгеле, 21 месяц провел в концентрационных лагерях, только провел совсем по-другому. После освобождения он уехал в Бельгию, взял французский псевдоним, двадцать лет отказывался писать по-немецки и ступать на немецкую землю. В отличие от доктора-нациста, скончавшегося от инсульта во время купания в океане, Мейер-Амери сознательно свел с жизнью счеты, приняв в 1978 году смертельную дозу снотворного. Он так и не смог забыть ужас концлагеря. А Менгеле концлагерь ужасом вовсе не казался.

Если от мемориала на Мюнцгассе повернуть налево и пойти по направлению к храму Пресвятой Девы Марии и меленькому дунайскому притоку Гюнц, то не минуешь еще одного памятника: “Корчак и дети”. Польский еврей Януш Корчак (Эрш Хенрик Гольдшмит) был всемирно известным педагогом и организатором варшавского “Дома сирот”. Он погиб в 1942 году вместе со своими воспитанниками в газовой камере лагеря Треблинка; на смерть учитель отправился фактически добровольно, потому что не счел возможным оставить в опасности детей. К Гюнцбургу Корчак не имел отношения. Однако, видимо, не так легко быть земляками Йозефа Менгеле. Памятник Корчаку открыли на полтора года раньше, чем монумент мертвым детским глазам.

Еще в Гюнцбурге есть парк развлечений Legoland, сказочная страна из пятидесяти миллионов разноцветных игрушечных кирпичей.

Главный город немецкого Дуная – Регенсбург, “поднявшийся” в Средние века до федерального, как сказали бы сейчас, уровня за счет прибыльной торговли, прежде всего солью. Барыши от успешных перепродаж позволили городскому совету перекинуть через Дунай каменный мост, по которому в 1147 году армия крестоносцев французского короля Людовика VII проследовала в далекий путь на Святую землю. Крестовый поход окончился неудачей, а вот мост на Дунае, самый старый из дошедших до наших времен, оказался почти вечным; за восемь с половиной веков существования он превратился из чуда технической мысли (310 метров, 15 пролетов) в историческую диковинку. Стоять на таком древнем Каменном мосту и глазеть, как быстрая дунайская волна разбивается об остроносые гранитные ледорезы, – сплошное удовольствие; вода кажется чистой, темной, течет пластами, словно жидкий мармелад. На южном берегу к башне моста примкнул древний соляной склад, основательный восьмиэтажный домище с острой крышей; в его недрах, помимо музеев и инфоофиса, расположен зал пивного ресторана “Историческая кухня”, чуть ли не самого знаменитого на Дунае. Уже пять веков, при всех политических режимах, здесь кормят свиными сосисками с кислой капустой, всё особого рецепта. Вместе с сытостью и сонливостью приходит идея немецкого дунайского озорства: вот бы какой-нибудь спесивый владетель взял и дерзнул переполнить реку пивом и населить ее вместо рыб сосисками!

Регенсбург. Старый мост. Литография XVII века.

Регенсбург. Открытка 1900 года.

Вольный купеческий Регенсбург, в котором власть герцогов и архиепископов уравновешивалась самоорганизацией ремесленных и торговых цехов, формально мог считаться общегерманской политической столицей, поскольку здесь (с 978 года время от времени, а с 1663 по 1806 год постоянно, с одним только восьмилетним перерывом) проходили заседания сословного собрания Священной Римской империи. Рейхстаг, может, немногое решал, однако добавлял Регенсбургу всенемецкого уважения и престижа. Еще важнее: добавлял самоуважения, ведь тогдашняя жизнь была устроена не так, как сейчас. Национальное сознание только формировалось, приличных дорог не существовало, как и регулярной почтовой связи. Бюргеры сидели за высокими стенами, окруженными со всех сторон опасностями неприветливого мира. Так что в представительном, но все же относительно скромном рейхсзале Старой ратуши – деревянные потолки, душные гобелены, витражные окна, массивная люстра, затхловатый воздух – кажется невероятным, что отсюда пытались управлять половиной Европы. Здесь же, на последней пленарной сессии, империю германской нации в 1806 году и распустили. По воле истории центром законотворчества Регенсбург стал, уже растеряв свой коммерческий потенциал: после взятия османами Константинополя и открытия Америки маршруты главных торговых путей сместились от баварского участка Дуная.

Виновными в экономическом спаде сочли иноплеменных торговцев: в 1519 году добрые горожане разгромили и выселили из Регенсбурга еврейскую общину, синагогу сожгли (ее контур обозначает теперь скульптурная композиция “Место встречи”), кладбище срыли (на его месте расположены архитектурные мастерские). Евреев и раньше здесь (как, впрочем, и почти по всей Европе) притесняли, по меньшей мере кощунственно дразнили: на южном фасаде величественного собора Святого Петра (пониже, но пошире Мюнстера), изукрашенном святыми, героями, символами и резьбой, красуется изображение свиньи, от сосков которой кормятся несколько иудеев. Каменные ермолки с их голов стесали, когда мир стал толерантнее, но до поры до времени надругательство христиан над чужой верой имело конкретный адрес: еврейский квартал располагался строго напротив собора.

Городу не помогло изгнание неверных. Оказавшийся в прямом и переносном смыслах в торговом тупике, Регенсбург нищал быстрее, чем некогда богател. Удар по купеческому хозяйству привел и к потере политического влияния, оказавшись столь чувствительным, что путеводители и сейчас болеют комплексом робости: “Тот, кто внимательно присмотрится к Регенсбургу, обязательно заметит, что город снова в форме для будущих побед”. То есть форму набрали, но побед пока нет. А вот историки считают, что нет худа без добра: здесь потому и сохранились древние кварталы, что в пору промышленной революции не нашлось средств их перестраивать. Я присматривался к Регенсбургу очень внимательно и не без симпатии. Центр города устроен по-домашнему уютно: тяжеловесность его баварской архитектуры скрадывается итальянским изяществом. Аркады, лоджии, балконы и галереи; патио с мраморными фонтанами и колодцами витого чугуна; палаццо с окнами мягких абрисов; облагороженные цветочными вазонами, смахивающие на пьяццы площади – все это до некоторой степени оправдывает наглость экскурсоводов, именующих административный центр области Верхний Пфальц “самым северным городом Италии”. Это, конечно, не Италия, но, очевидно, таково баварское представление о слегка италийской жизни. Со стародавних времен в Регенсбурге сохранились два десятка родовых башен (между прочим, на шесть больше, чем в Сан-Джиминьяно). Как и в Тоскане, богатеи-патриции зачастую строили такие башни не столько по коммерческой надобности, сколько из тщеславия; некоторые так и стояли пустыми, без перемычек и этажей. Самая тщеславная башня Регенсбурга – Goldene Turm, Золотая, в десяток этажей и пять десятков метров. Эта башня как раз не пустая, уже лет тридцать в ней располагается студенческое общежитие.

Ажурную регенсбургскую красоту удобно разглядывать с севера, с низкого забетонированного бережка речного острова, а еще комфортнее – из пивного гартена “Старая липа” на этом острове. Каменный мост соединяет Регенсбург со Штадтамхофом, ныне смиренным административным районом, а некогда городом-конкурентом с собственными храмами, кабаками и соляными складами. На гербе Штадтамхофа не два, как у Регенсбурга, а целых три ключа апостола Петра. Регенсбург и Штадтамхоф веками соперничали так азартно, что по обе стороны реки бытовала пословица “Через Дунай не женятся!”. Конец соревнованию и состоятельности Штадтамхофа положила так называемая Война пятой коалиции: в апреле 1809 года армия Наполеона нанесла здесь поражение австрийскому эрцгерцогу Карлу. Крепость Регенсбурга французы взяли штурмом с третьей попытки, Бонапарт получил ранение в лодыжку, а Штадтамхоф, не имевший серьезных укреплений, был сожжен. Война принесла асимметричные политические изменения: Регенсбург, в самом начале XIX века потерявший статус вольного имперского города, присоединили к Баварии, а Штадтамхоф потом присоединили к Регенсбургу.

Элегантный город не обзавелся очень уж элегантной набережной, очевидно, Дунай в Регенсбурге слишком своеволен. Гранитных парапетов здесь нет вообще, но это и к лучшему, зачерпывай водицу рукой. Засыпанный опавшими листьями променад ведет от “Исторической кухни” к баварским пароходам, которые уже никуда не уплывут. На борту отслуживших свое буксиров Freudenau и Ruthof размещены экспозиции Музея дунайской навигации. Двухчернотрубный Ruthof под разными флагами с 1923 года полвека таскал по реке баржи, пока не был законсервирован на вечной стоянке. Дизельный Freudenau (он поскромнее) отслужил свое только к концу XX века. Ковер из листвы расстелен почти до причалов прикованных к берегу ветеранов грузового речфлота.

По другую сторону древнего моста в Дунай некогда вливался вонючий ручей, заполненный нечистотами. После того как в середине позапрошлого столетия в Регенсбурге появилась канализация, ручей упрятали в трубу, передав его нарицательное имя сразу двум переулкам. В переулке Нижний Ручей я и квартировал, ежедневно прогуливаясь к реке по бывшему дну ручейной долины, ширины которой едва хватало, чтобы между фасадами зданий протиснулся автомобиль. Вниз по течению встречаются многочисленные лавки, пивные, магазины, меняльные конторы; на площади стоит памятник знаменитому уроженцу Регенсбурга дону Хуану Австрийскому. В 1546 году император Карл V, самый могущественный властитель своей эпохи (Габсбургам благодаря династическим бракам принадлежали громадные территории в Европе, Южной Америке и Африке), почтил присутствием сессию рейхстага в Ргенсбурге и мимоходом зачал ребенка с юной особой по имени Барбара Бломберг. Император был мировым рекордсменом по числу корон (девять), но бастарду не досталось ни одной; двухлетним ребенком его отняли у матери, присвоили малышу испанское имя и отправили на воспитание при мадридском дворе. Отец признал свое дитя только перед смертью.

Хуан вырос в честолюбивого полководца и 24 лет от роду одержал славную победу над флотом Османской империи в битве при городе Лепанто. В последние годы жизни этот идальго был наместником Испанских Нидерландов. Родной город, в который дон Хуан так и не вернулся, почтил его мемориальной доской по адресу рождения и статуей в полный рост, по нынешним временам политически небезупречной: облаченный в латы воитель попирает отсеченную голову врага. Но в ту пору, когда отливалась эта скульптура (1572-й, оригинал установлен в Мессине), представления о доблести были не такими, как сейчас. На Ратушной площади в ассортименте кондитерской Prinzess, именующей себя, “возможно, самым старым кофейным домом Германии”, я обнаружил воспоминание о внебрачном сыне императора: пралине “Поцелуй Барбары”. Конфета оказалась горьковатой.

Гостиница в переулке Нижний Ручей настойчиво напоминала еще об одном историческом персонаже: меня разместили в номере “Иоганн Кеплер”, о чем извещал даже коврик у входной двери. На стенах красовались портрет бородатого астронома, математика и оптика, а также схема его модели Солнечной системы из пяти небесных тел. Астролябии и квадранта я не обнаружил, но заботливая горничная вместе с Библией сунула в тумбочку томик кеплеровских трудов на неведомом для меня немецком. Я смог разобрать только несколько названий на латыни: De nive sexangula (“О шестиугольных снежинках”), Nova stereometria doliorum vinariorum (“Новая стереометрия винных бочек”) и Harmonice Mundi (“Гармонии миров”).

Свои самые плодотворные творческие годы Кеплер, новатор изучения законов движения планет и составитель астрономических таблиц, провел в Праге, при дворе императора Рудольфа II, поклонника астрологии и хиромантии. С Дунаем связана осень жизни Кеплера: уже немолодой и небогатый ученый почти полтора десятилетия провел в Линце, в 1626 году очередная европейская война прогнала его выше по течению, в Регенсбург и Ульм. В 1630-м Кеплер опять приехал в Регенсбург, но, как выяснилось, лишь для того, чтобы умереть: попытка добиться от представителя императора при рейхстаге обещанного жалованья обернулась роковой простудой. Наследникам Кеплера достались 22 флорина наличными, 29 тысяч флоринов невыплаченной зарплаты, 27 опубликованных трудов и множество неопубликованных рукописей. Кладбище, где похоронили ученого, разрушено, его могила не сохранилась (в начале XIX века в качестве замены надгробию в регенсбургском парке установили памятный кеплеровский павильон), значительная часть архивов утрачена. 18 из 22 сохранившихся томов приобрела по случаю Петербургская академия наук.

Ничего не случилось только с планетами, за которыми Кеплер так внимательно наблюдал. Он, как и все настоящие исследователи, был дерзким романтиком, верил в геометрическую гармонию Вселенной. Об этом я размышлял, стоя у окна гостиничного номера, выходящего в ручейный переулок, по которому неторопливо журчала жизнь; низенькое окно не позволяло мне увидеть неба не согнувшись. В честь Иоганна Кеплера названы кратеры на Марсе и Луне, орбитальная обсерватория НАСА, университет в Линце, станция метро в Вене и гостиничный номер в Регенсбурге. Улица, на которой стоит дом, где умер человек, ставивший небесные законы выше земных, также носит его имя. Раньше улица называлась Дунайской.

Как и многие другие крупные средневековые торговые города, Регенсбург славится особенно мощным кафедральным собором. Но едва ли не больше самого храма (главного памятника готической архитектуры в Баварии) впечатляют его задворки, зарешеченный дворик реставрационных мастерских. Здесь хранится разобранная по косточкам, как кубики детского конструктора, святость: половинки и четвертинки серокаменных фигур монахов, монархов и воителей веры, химеры с отбитыми лапами, грифоны с отбитыми головами, поврежденные кресты, некондиционные распятия. Отвалившаяся плитка, фрагменты оконных рам, витражей, колонн, потолочных перекрытий разложены и расставлены аккуратными немецкими стопками и рядками, пересчитаны и пронумерованы. Все это тщательно сортируется, чистится, восстанавливается, чтобы в один прекрасный день снова быть вознесенным куда следует, строго на свое соборное место.

Любой храм, впрочем, пуст, если в нем не звучит голос Божий. Регенсбургу в этом отношении повезло: больше тысячи лет назад епископ Вольфганг (впоследствии святой) учредил при соборе Святого Петра школу духовного пения. “Соборные воробушки” теперь так знамениты, что фотографии их выступлений помещают на почтовых марках, а записи концертов тиражируют сотнями тысяч копий; мальчики поют и в Ватикане, и на Тайване, и на саммите НАТО, и в честь столетия Бенджамина Бриттена, и – почти строго через день – на литургиях в Регенсбурге. Благочиние и тут идет под руку с пороком: руководители хора не избежали смутных, столь характерных для нашего времени обвинений в причастности к растлению музыкальных отроков. Тридцать лет воробушки чирикали под художественным управлением домкапельмейстера Георга Ратцингера, старшего брата папы римского Бенедикта XVI. В годы Второй мировой войны братья, будучи в возрасте регенсбургских хористов, были мобилизованы: младший (семинарист) попал во вспомогательное подразделение люфтваффе, старший – в действующую армию. Им приходилось петь иные, совсем не церковные гимны.

Левин Хульсиус. Ульрих Шмидль. Гравюра 1599 года.

Водные системы Дуная и Рейна ближе всего сходятся у долин речушек Швабский Рецат и Альтмюль. Задачу переброски грузов через Главный европейский водораздел (для чего требовалось связать бассейны Северного и Черного морей) впервые попытались решить в конце VIII века – по приказу Карла Великого, в 793 году еще не императора Запада, а просто короля франков, лангобардов и герцога Баварии. Однако инженерный проект Карла был плохо продуман: начало строительства совпало с осенними дождями, и регулярные оползни свели уже проделанную работу на нет. От канала, известного под латинским названием Fossa Carolina и немецким Karlsgraben (“ров Карла”), уцелели кое-какие следы земляных работ, а также примерно километровой протяженности канава неподалеку от деревни Грабен.

Через тысячу с лишним лет попытку повторили – она вышла успешной, но малоосмысленной, как и некоторые другие начинания Людвига I Баварского. Ludwigskanal от Кельхайма до города Бамберг на рейнском притоке Майн построили в 1836–1848 годах. Эту тесную водную трассу у самого ее устья волей-неволей форсирует теперь каждый, кто направляется в Зал освобождения. У последнего шлюза канала я назначил свидание своей жене, которая предпочла штурму холма Мехельсберг прогулку по берегу в сторону Дунайского разлома. Через пару часов мы вновь соединились на деревянном мостке под романтичное кваканье лягушек. Затворы шлюза были открыты, в пучине канала соединялись тихие воды из бассейнов разных европейских морей.

Ludwigskanal Людвига по прямому назначению давно не используют, его неэффективность стала очевидной почти сразу после постройки. Выяснилось, что в сухое или жаркое время года, хотя канал и вбирал в себя воды всех окрестных речушек, ему не хватало глубины. Бурное развитие в южных землях Германии сети железных дорог (первую построили в Баварии в 1835 году по приказу все того же Людвига) лишило воднотранспортную затею коммерческого смысла. После разрушений Второй мировой от реконструкции канала отказались. Пожалуй, больше, чем экономике, он оказался полезен искусству: на завершающем этапе строительства, в 1845 году, серию отличных гравюр на металле, честные рисунки с натуры, выполнил художник Александр Маркс. Это милые малоиндустриальные пейзажи эпохи наивного капитализма: по тихой глади скользят лодки с косыми парусами на фоне картинок счастливой жизни швабских и баварских крестьян. Литераторы не отставали: поэт и историк Эдуард Дуллер, автор занимательных интерпретаций речных легенд “Живописные и романтические придунайские страны”, примерно в те же годы воспел идею “бракосочетания двух основных потоков Европы – Рейна и Дуная”.

Александр Маркс. Шлюз канала Людвига. Река Альтмюль у Реденбурга. 1845 год.

Идея открыть “водную улицу Дунай – Майн” вновь приобрела актуальность в годы Первой мировой войны. В 1921 году в республиканской Германии учредили компанию Rhein-Main-Donau AG с задачей выкопать параллельный Людвигову канал, способный пропускать большие речные суда. На решение этой задачи общей протяженностью 171 километр ушло семь десятилетий. Земляные работы на трассе начались в 1938 году при Адольфе Гитлере, возобновились в 1960-м при Конраде Аденауэре и завершились в 1992-м при Гельмуте Коле. RMD обошелся в сумму, эквивалентную 2,3 миллиарда евро; пятая часть средств ушла на природоохранные мероприятия. Самым сложным в инженерном отношении участком оказался отрезок между местечком Хильпольтштайн и шлюзами Баххаузен: это самая высокая на Земле точка (406 метров), которой только может достичь судно, отправившееся в путь по реке прямо от берега моря. “Корабли путешествуют через горы”, – отыскал образ местный публицист.

Хотя RMD давно и успешно функционирует, специалисты все еще ведут споры о его параметрах и предназначении. Экономисты считают, что для эффективной коммерческой навигации этот канал должен быть куда глубже нынешних четырех и заметно шире нынешних 55 метров. Экологи уверены: канал вообще неплохо бы засыпать, потому что трансъевропейское судоходство в принципе убийственная для окружающей среды штука. Дело в том, что из моря в море, с востока на запад и с запада на восток через Главный европейский водораздел искусственным путем попадают чужеродные существа, от микроорганизмов до земноводных хищников, и это губительно влияет на устойчивость региональных экосистем. Например, в 1912 году с балластными водами в Европу завезли китайского мохнорукого краба; через канал Рейн – Майн – Дунай краб попал и в Черное море. Этот краб относится к так называемым инвазионным [13] видам животных: он разрушает плотины, повреждает рыболовные сети, к тому же переносит заболевание под названием “рачья чума”. Не было бы канала – не было бы крабьих проблем, утверждают противники RMD. Сторонники водных путей сообщения ищут свои аргументы: подсчитано, что по каналу тихим корабельным ходом ежегодно перевозится столько же грузов, сколько способны вместить 250 тысяч автотрейлеров.

У экономистов-транспортников, замечу попутно, есть соображения и относительно соединения речной системы Дуная с Балтийским морем. Считается, что первым такую идею, хотя и в сугубо в теоретическом плане, высказал император Священной Римской империи Карл IV. Для разработки более-менее конкретных планов потребовалось четыреста лет. Парламент Австро-Венгрии дважды принимал пакеты документов о прокладке канала Дунай – Одра (Одер), однако экономические кризисы и политические проблемы отменяли строительство. В бетонную плоть расчеты и чертежи – по маршруту через территории Моравии и польской Силезии – стали воплощаться в период пребывания у власти национал-социалистов. Канал имени Адольфа Гитлера должен был связать с Веной расположенный на притоке Одры реке Клоднице польский город Гливице. Работы начались и заглохли в 1938 году, оставив в напоминание о себе несколько залитых водой земляных шрамов.

Отказа от самой идеи, впрочем, не произошло до сих пор, она живет в долговременном проекте водного коридора Дунай – Одра – Эльба. Больше других в прокладке такого коридора заинтересована Чехия, лишенная сквозного речного сообщения с морями на севере и юге Европы. Поэтому пражская организация Dunaj – Odra – Labe продвигает концепцию водного пути от Братиславы до городка Пршеров на речке Бечва с последующим раздвоением трассы налево-направо: к Эльбе (Лабе) и Одеру (Одре). Но ресурса у сторонников строительства пока хватает только на его пропаганду.

Канал из Майна одним из своих рукавов присоединяется к Дунаю в районе Регенсбурга – на пути к “Вальхалле” я видел и искусственную речную стрелку, и целую систему бакенов, очевидно, выводящих грузовые суда к фарватеру. Здесь Дунай заметно прибавляет в ширине и мощности, а вот выше по течению, за Кельхаймом и Ульмом, серьезная навигация невозможна. Глубины там и сейчас хватает только для пенсионерских туристических теплоходиков, а прежде, до проведения разных мероприятий по регулировке русла, хватало лишь для рыбацких плоскодонок. Я заметил, как такие болтаются на привязи у набережной в Ульме. Вообще немецкая (строже говоря, немецко-австрийская) доля Дуная – самый обустроенный, самый окультуренный и самый освоенный человеком участок реки. Самый “причесанный”, самый симпатичный. И самый скучный.

Монументальную величавость Дунай приобретает на своей последней важной немецкой станции – в Пассау, где в центральный серо-зеленый речной поток с разных сторон с интервалом в несколько сот метров врезаются черноводный Ильц и голубоводный Инн. Собственно, впадающий справа Инн даже на глазок шире и полноводнее Дуная, так что можно поспорить, что во что вливается. Но географы свой выбор сделали, низведя берущий истоки в Швейцарских Альпах Инн в разряд вспомогательных рек. Вспомним Гастона Башляра: “Воображение вряд ли учитывает притоки”. Аэрофотосъемка показывает: в Пассау действительно имеет место смешение воды трех разных цветов, как будто каждая из рек добавляет в общий поток по бочке своей гуаши. Но с земли никакого триречья не заметно: по отношению к “главной стрелке” Ильц входит в Дунай сильно сзади и слева, так что панорамный обзор соединения вод доступен только счастливчикам с дополнительным глазом на затылке.

Пассау. Открытка 1892 года.

Над слиянием Ильца и Дуная расположена старая крепость; тем, кто заберется на ее стены и бастионы, причудливый рельеф местности откроет все речные тайны. Жилые кварталы Пассау не дотягиваются до соединения Дуная и Инна, на речном скрещении разбит лысоватый сквер с песочницами, лавочками и разноформатными скульптурами, нет ни кафе, ни даже буфета. Такой аскетизм оправдан практикой: Пассау, как ни один другой дунайский город, захлебывается в периоды половодий, и глинистый язык между Дунаем и Инном становится первой добычей бушующих волн.

Современный туристический промысел принес Пассау, самый маленький из относительно больших по центральноевропейским меркам городов (пятьдесят тысяч человек), в жертву банальным сравнениям. Какой-то пошлый острослов окрестил Пассау “баварской Венецией” с намеком на то, что наводнения здесь столь же часты и так же продолжительны, как в адриатической лагуне. Наверное, именно это обстоятельство побудило историка Карла фон Вебера еще в 1834 году поэтически назвать местных добрых, милых и покладистых девушек “дунайскими наядами”. В магический символ Пассау превращена цифра “три”: его величают не только “городом трех рек”, но еще и “городом трех народов” (кельты, римляне, баварцы), а также “городом трех имен” (к немецкому добавляют кельтское Бойодорум и античное Батавис).

Историческая правда заключается в том, что удачное географическое расположение и раннее (в 738 году) учреждение здесь важной христианской епархии на несколько столетий обеспечили Пассау несопоставимое с его размерами влияние. Власть местного князя-епископа, окормлявшего паству самого большого диоцеза немецкого мира, в Средние века простиралась до дальних границ Австрии. Упорядочили Пассау, насильно присоединив к Баварии и навсегда превратив всего лишь в религиозную провинцию, в один год с Регенсбургом, в 1803-м.

Отелотворением духовной власти епископа Пассау стал возведенный в стиле барокко и в том же стиле расписанный итальянскими мастерами собор Святого Стефана, просторный, знобкий, как морозильная камера, и гулкий, словно полковой барабан. Столетие назад, когда претензии их преосвященств на политическое влияние уже давно иссякли, в собор встроили самый большой не то в мире, не то в Европе орган на 233 регистра и 17 774 трубки. Мне не довелось слышать его мощного звучания, но ни капельки не сомневаюсь, что этот инструмент составляет острую конкуренцию регенсбургским “соборным воробушкам”.

Клаудио Магрис относится к Пассау с явной симпатией, наверное, потому, что любой итальянец в этом уголке Германии – с его чуть более яркими красками и чуть более ярким солнцем – чувствует себя комфортнее, чем где-нибудь в Бремене или Брауншвейге. И мне в Пассау понравилось: здесь фактически отсутствуют прямые линии – все время идешь то вверх, то вниз, каждая площадь соединяет в себе наклонные плоскости, переулки приятно скошены, стены зданий симпатично стесаны. Профессор Магрис вообще считает, что в Пассау “преобладают круглость и кривизна, это закрытый и оконченный космос, как мяч, который хорошо сохранился под митрой епископа. Слияние его рек несет в себе свободу южных морей”. Насчет свободы южных морей я бы, может, поспорил, хотя спорить не о чем: литератор волен выбирать собственные художественные образы и вкладывать в них всю произвольную множественность значений.

Предложу поэтому свое смелое сравнение. Долгий полуостров, восточный краешек Пассау, образованный стрелкой Дуная и Инна, кажется мне похожим на разящий наконечник немецкого копья. Отсюда отправляются в неспешный круиз белоснежные лайнеры; отсюда они плывут в неизведанное, по трудному маршруту жюль-верновского лоцмана, к дельте. Эти суда, уставшие от дальней дороги, я видел потом у причалов Сулины и Измаила, они отдыхали, набираясь сил для обратного пути. А главное вот что: в Пассау священные воды Дуная сообщают всем дальним странам и народам – тем, что ниже по течению великой реки, – импульсы германской энергии и победы.

В первой строке государственного гимна, сочиненного в 1946 году внучкой классика сербскохорватской поэзии Паулой фон Прерадович, Австрия воспета таким образом: “Край гор и вод, страна потоков”. В одном из прежних государственных гимнов под названием “Германская Австрия, чудесная земля”, написанном вскоре после крушения монархии Габсбургов первым канцлером новорожденной республики Карлом Реннером, центральная народная река упомянута прямо: “Воды с ледяных горных вершин свободно стремятся по Дунаю”. К празднику включения Австрии в состав нацистской Германии (аншлюс весной 1938 года приветствовала подавляющая часть австрийцев) поэт Ханс Хегер и автор множества популярных венских песенок [14] композитор Генрих Штрекер создали хорал “Пробудись, немецкая Вахау!”, в котором призвали историческую дунайскую долину возрадоваться пангерманскому единению “в великом отечестве” (in das große Vaterland). В этом коротком песнопении речь о Дунае заходит даже дважды. В Великогерманском рейхе Австрия, однако, перестала существовать, утратив не только государственную независимость, но и само название: бывшая страна обозначалась вначале “Восточная марка”, а потом еще проще: Альпийская имперская область и Дунайская имперская область [15].

Как и Альпы, Дунай по понятным географическим причинам вписан почетной строкой в перечень австрийских природных клише. Не случайно первым национальным ландшафтом, даже первее горнолыжных спусков Кицбюэля и аллей императорского парка в Шёнбрунне, слывет живописная петля, которую Дунай делает близ Шлёгена; этот феномен известен еще как “пролом в скалах”. Правда, особых скал тут, на полпути между Пассау и Линцем, не видно: сжатая лесистыми склонами холмов река неожиданно совершает стремительный зигзаг, поворачивая на 270 градусов, настоящий U-turn не хуже трассы “Формулы-1”. Этот участок, названный лоцманами “хвостом змеи”, – и впрямь завораживающий пейзаж. На смотровой площадке неподалеку от отеля Donauschlinge велотуристы разинув рты глазеют на величественную панораму шлёгенской петли. Ага, значит, вот отсюда, из этих пейзажей, из этих центральноевропейских влаги, мягкости и мощи, родились и художественная привлекательность Дуная, и древняя мистика его обожествления, и пафос реки как женского начала. Художник-модернист Отто Фридрих неспроста назвал свое примечательное полотно “Мать Дунай”.

Песнь о Нибелунгах. Зигфрид и Кримхильда. Рисунок. 1914 год.

Тут уместны две цитаты, возвращающие нас к дискурсу об отношениях немецких рек. “Со времен “Песни о Нибелунгах” Дунай и Рейн не испытывали друг к другу приязни, – указывает Клаудио Магрис. – Рейн – это Зигфрид, германская душа и чистота, верность до гроба, героическая рыцарственность, неустрашимое движение навстречу судьбе. Дунай – это Паннония, владения Аттилы, восточный поток, в котором в конце эпической поэмы тонут германские добродетели. Символически Дунай часто предстает как то, что чуждо и враждебно германскому. Он – река, на берегах которой встречаются и смешиваются народы. Не таков Рейн, мифический страж чистоты германской расы”. Действие “Песни о Нибелунгах”, средневекового памятника литературы, возведенного в XIX столетии в статус национального германского эпоса, происходит и в верхней части австрийского отрезка русла Дуная, значит, неподалеку от шлёгенской излучины. В городке Тульн, выше Вены по течению, об этом напоминает фонтан Нибелунгов – эпическая композиция из десятка горделивых скульптур, снабженных копьями, бронзовыми плащами и водяными струями. А вот как охарактеризовал столетие назад две немецкие территории, два немецких характера, две модели немецкой государственности философ Петер Штахель: “Германия – страна педантичного, рационального порядка, систематичности военных, прагматизма; Австрия – многодетная мать, жизнерадостная страна музыки и барочного католицизма. Их воплощают два исторических антагонизма: одинокий солдат и философ на троне Фридрих II и австрийская мать семейства и отечества Мария Терезия”. Король Пруссии и императрица Австрии, современники, оба расширили пределы своих владений, оба укрепили престиж своих стран, оба были великими государями. Мария Терезия родила шестнадцать детей, двое из которых стали императорами. Фридрих не любил женщин, был неласков с женой и, по словам придворного острослова, “познавал наслаждение лишь в объятиях полковых барабанщиков”; после него царствовал племянник.

Виктор Тилгнер. Бюст Франца Иосифа. 1900 год.

Современные венские историки – сошлюсь на автора работы “История Австрии. Культура, общество, политика” Карла Воцелку – пусть и с долей иронии, но пишут о том, что после развала монархии Габсбургов граждане альпийской республики (вот оно, настоящее геополитическое превращение!) “порой ощущали себя несколько лучшими немцами”. Это внутригерманское высокомерие будто бы порождено тем, что австрийцы исповедуют католицизм, более утонченную и нарядную версию христианства; они достигли недостижимых для других немцев высот в культуре, прежде всего музыкальной; ну и вдобавок обладают более дружелюбным и уживчивым характером, чем баварцы или саксонцы. По моим наблюдениям, все эти стереотипы имеют под собой некоторое основание. Но тот же Воцелка смело шутит о том, что в коллективном сознании его соотечественников Людвиг ван Бетховен часто предстает австрийцем, а Адольф Гитлер немцем [16]; известно, что иногда можно приглушить ощущение национальной вины, присвоив чужие достоинства. Симметричный “прусский ответ” южным соседям отправляет нас, в частности, к нацистской кинопропаганде: в снятой по заказу Йозефа Геббельса и вышедшей в прокат весной 1942 года монументальной исторической драме “Великий король” о событиях Семилетней войны (1756–1763) австрийцы предстают главными врагами самого важного монарха немецкой истории Фридриха Великого – надменными, злыми, коварными; на экране они выглядят даже хуже русских.

Германские княжества и Австрия уже больше тысячи лет, со времен Карла Великого и династии Бабенбергов, делят верхнюю треть Дуная. Шесть веков Австрия упорно, с настойчивостью стачивающего камень потока, стремилась все дальше вниз по течению реки, объединив под скипетром Габсбургов огромные территории и дюжину народов. В поздний период центральноевропейской империи, накануне ее горького конца, гимн Австро-Венгрии звучал на одиннадцати языках, от немецкого и венгерского до украинского, иврита и фриульского диалекта итальянского. Чувство родины для миллионов жителей просторной страны столетиями определялось прежде всего не национальной идеей, а верностью католической императорской фамилии – пока эту страну не разорвали в том числе и национальные противоречия. В гимне “Песнь кайзеру” не упоминался Дунай, зато само государство Габсбургов, столетие назад второе по площади и третье по численности населения в Европе, едва ли не чаще, чем Австро-Венгрией, в обиходе до сих пор называют дунайской монархией. “Двенадцать голосов шепчутся в крови расположившегося на берегах реки народа, и кто является истинным австрийцем, у того двенадцать и более душ”, – цветисто писал историк и литератор Герман Бауман. Дунай пронзал центральноевропейскую империю, изгибался шлёгенской петлей, в пору половодья затапливал Моравское поле, пересекал венгерскую степь, рвался к морскому побережью. Через три четверти века после исчезновения австро-венгерского мира будапештский писатель Петер Эстархази заметил: “В Вене Дунай впервые задумывается о море, но до моря ему еще далеко”.

Великая река покидала владения Габсбургов ровно за тысячу километров до взморья, миновав город Оршова в румынской теперь части Баната. Стать властелинами двух морей, не только Адриатического, но и Черного, Габсбурги не мечтали, эта задача была им не по силам: столетиями Австрия храбро держала фронт сопротивления османской экспансии, а в начале XVIII века в борьбу за влияние в низовьях Дуная и на северо-востоке Балкан вступила Россия. Так или иначе, гибель империи стала для Вены еще и крушением исторической мечты: Австрийская Республика занимает ныне всего лишь осьмушку территории прежней монархии. Вена – единственная европейская столица, население которой в XX веке не увеличилось, а сократилось. Если в 1910 году двухмиллионная Вена была четвертым городом Европы (а Австро-Венгрия по большинству экономических показателей была четвертой европейской страной), то к 2010-му австрийская столица откатилась во второй десяток самых многолюдных населенных пунктов Старого Света, занимая скромную позицию между Варшавой и Бухарестом. Вену и мегаполисом-то всерьез не назовешь, даже славу первой дунайской столицы она уступила Будапешту. Это, однако, не сказалось на качестве жизни: в различных всемирных рейтингах и социологических опросах о комфорте, уюте, налаженности городского хозяйства Вена неизменно и по праву занимает первые строки.

Новое место Австрии на политической карте определило для ее жителей и иное ощущение реки. Ядро современного австрийского государства осталось там же, где это государство тысячу лет назад начало складываться, – в долине Вахау. Дунай из реки разных народов, скрепленных идеями габсбургского попечительства, из реки, экспортировавшей от центра к провинциям не только товары и услуги, научные знания и технические достижения, вальсы и оперетты, но и мессианскую концепцию цивилизованности, превратился в символ смирения нации. В зеркале дунайской воды больше не отражается могущество державы. После военно-политического краха Австрия искала спасения в грезах о былом величии, монархическое прошлое и культурный багаж легли в основу новой национальной идентичности. Линц, Кремс, Тульн, Вена теперь стоят на берегах другой реки, австрийский Дунай уже не так глубок, как прежде.

Звезда национал-социалистического кинематографа Марика Рёкк была очаровательной женщиной, прекрасной танцовщицей и голосистой певицей. Дочь будапештского архитектора, Рёкк говорила по-немецки с венгерским акцентом, что, как остроумно заметил один нацистский кинокритик, добавляло музыкальным комедиям с ее участием “экзотической паприки”. Среди миллионов поклонников Рёкк числились оба тоталитарных вождя, Адольф Гитлер и Иосиф Сталин. Фюрер в личном общении называл Рёкк “милой чудесницей”, а Сталин разрешил к прокату в Советском Союзе несколько вегетарианских фильмов с ее участием. “Девушка моей мечты” играла, впрочем, не только в беззаботных киноревю и опереттах, но и в серьезных драматических картинах. В кассовой киноленте “Концерт по заявкам” Рёкк создала портрет образцовой женщины Третьего рейха, верной подруги летчика люфтваффе. После окончания войны Рёкк осталась было без работы, попав под закон о запрете на профессии, однако уже в 1947 году актрису реабилитировали и она вернулась на экран во всей роскоши внешности и талантов. Рёкк была обворожительна, советский режиссер Михаил Ромм окрестил ее “кошкой секса”. Немецкий и австрийский киноархивы оказались в ту пору в распоряжении Госфильмофонда, гардеробы берлинских актрис конфисковали для “Мосфильма”, венская киностудия Wien-Film Rosenhügel работала под контролем советской военной администрации. Вот на этой киностудии в 1949 году режиссер Георг Якоби и снял свою жену Марику Рёкк в музыкальной комедии “Дитя Дуная”, через год вышедшей на экраны и в Советском Союзе.

Марика Рёкк. 1939 год.

Сюжет картины трогательно прост. Прелестная официантка из кабачка “Ноев ковчег” живет на ветхом пароходе “Марика”, стоящем на приколе у дунайского берега. Однажды Марика обнаруживает на борту своего плавучего дома молодого писателя Георга, который, услышав, как поет девушка, и увидев, как она танцует, советует ей стать актрисой. На древнеримской арене Карнунта Марика открывает Новый Дунайский театр, чтобы на вырученные от концертов и спектаклей средства отремонтировать судно. После комических и драматических перипетий эта художественная самодеятельность приносит блестящий творческий успех и счастливый любовный роман, в волнах Дуная рождается звезда народной оперетты. На австрийском экране – ни тени недавней войны, ни горечи или радости от крушения рейха, ни следа разрухи, только веселая песня и зажигательный танец. Дунай для режиссера Якоби и актрисы Рёкк – романтическая, журчащая, как музыка, живая вода. Заканчивается все, естественно, вальсом:

Еще через шесть лет режиссер Эрнст Маришка сделал Дунай апофеозом староавстрийской славы. В одной из сцен кинотрилогии о Елизавете Австрийской юная принцесса (кинокрасавица Роми Шнайдер) прибывает в Вену на собственную свадьбу на торжественном речном пароходе. С берегов Дуная будущую королеву радушно приветствуют добрые подданные, они размахивают черно-желтыми габсбургскими флагами и белоснежными платками. На пристани в окружении символов монархической власти невесту поджидает великолепный царственный жених в мундире фельдмаршала и бикорне с зеленым плюмажем. Пароходная труба изрыгает черный дым, но этому судну и не требуются алые паруса: ни одна голливудская сказка о дороге к счастью не может быть прекраснее. И эта австрийская дорога совсем не случайно Дунай.

По-другому река выглядит в классическом детективе “Третий человек”, прекрасном британском фильме, снятом в Вене в 1949 году по сценарию Грэма Грина. Действие криминальной нуар-истории разворачивается (под написанную композитором Антоном Карасом музыку цитры) на послевоенных развалинах, в городе, где процветает черный рынок и орудуют банды жуликов и грабителей. В картине Кэрола Рида Дунай предстает черной артерией, в которой плавают трупы, а драматическая развязка происходит в лабиринте венской канализации, несущей сточные воды в главную австрийскую реку.

Советское искусство в послевоенные десятилетия неизменно интерпретировало дунайские темы с суровым политическим пафосом. Никакой волшебной луны, только серое небо и стальная волна. Младший сержант Егор Исаев после победы над Германией служил в газете “За честь Родины” оккупационной Центральной группы войск в Австрии и Венгрии. Демобилизовавшись, в 1953 году молодой поэт опубликовал философско-антифашистскую поэму “Над волнами Дуная”, главный герой которой, старшина Ершов, вместе с рядовым из Парижа, капралом из Лондона и сержантом из американского города Чарльстон патрулирует кварталы покоренной союзниками Вены. Это патрулирование “четверых из джипа” прекратилось за пару месяцев до премьеры сусальной ленты Эрнста Маришки: Австрия провозгласила нейтралитет, и чужие войска покинули ее берега.

Поездка по австрийской речной ривьере, от местечка Энгельхартсцелль на ее крайнем западе до городка Хайнбург на ее дальнем востоке, помещает путника в сложные исторические декорации: фрагменты пасторальных ландшафтов, рыцарские замки догабсбургских времен и кирхи габсбургской эпохи соседствуют здесь с милыми, утопающими в цветниках городками, имена которых – вроде Маутхаузена – невозможно воспринять просто как названия ярмарочных коммун. Главная улица города Линц Гауптштрассе ведет на главную площадь Гауптплатц, с левого берега на правый, через мост Нибелунгов, с которого открывается традиционно живенькая дунайская панорама. Этот мост построен и назван по приказу Гитлера, который считал Линц своей малой родиной и планировал обосноваться здесь после выхода на пенсию. Поэтому в 1938 году Линцу присвоили статус одного из пяти “городов фюрера” с намерением превратить его в “немецкий Будапешт”, прежде всего в пику Вене, которую Гитлер недолюбливал, считая “замусоренной” и “повернутой к Дунаю спиной”. Группа ведущих архитекторов рейха во главе с Альбертом Шпеером оперативно подготовила эскизы и проекты переустройства Линца: элегантный прибрежный квартал с общественным зданием Hitlerzentrum; Музей искусств Führermuseum с самой большой в Европе художественной коллекцией, 150-метровой колоннадой, стопудовой библиотекой, монументальным оперным театром и гостиницей Adolf Hitler; комплекс окружного партийного комитета с вместительным конференц-залом, башней и криптой для будущего погребения вождя. Чтобы Линц соответствовал генеральскому званию “дунайской метрополии рейха”, город решили обратить в центр германской сталелитейной и химической промышленности. Это, пусть только отчасти, удалось, но вот многие архитектурные планы остались на бумаге. Для украшения моста Нибелунгов заказали шесть массивных памятников – персонажей древнегерманского эпоса, однако к визиту в Линц фюрера в 1941 году успели установить только две фигуры, да и те из гипса. Скульптор Бернхард Плеттенберг изваял шестиметровых Зигфрида и Кримхильду в величавой ассирийской манере: победитель дракона Фафнера мускулист, как Тарзан, а дочь бургундских королей не столько красива, сколько внушительна. В бронзе героев так и не отлили.

Сегодня Линц – третий по величине и значимости город Австрии с населением под двести тысяч человек, с четырьмя университетами, пятью театрами, замком-сундуком на наддунайской скале, храмом Паломников на холме Пёстлинберг, модным центром современного искусства Lentos, ночная неоновая подсветка которого умеет эффектно менять цвета, и всем тем остальным, что делает жизнь современного центральноевропейского человека удобной и интересной. Однако Линц в самой Австрии почему-то любят не все: часто рифмуют Linz – Provinz, вспоминают городу национальное первенство по количеству самоубийств и упрекают за уныние обширной промышленной зоны. С последним я не соглашусь: эту промзону не сравнить, например, с нижнетагильской.

Линц в 1594 году.

В Линце меня приютил отель “У черного медведя”, расположенный неподалеку от Stifterhaus. В трехэтажном особняке разместился Центр изучения литературы и языка Верхней Австрии, носящий имя самого знаменитого жильца этого здания. Писатель, художник, журналист, педагог Адальберт Штифтер вошел в историю Линца как его типический и трагический гражданин. И не только потому, что, страдая от болезни печени, в приступе депрессии перерезал себе горло бритвой. В биографии гуманиста Штифтера удивляет несоответствие между по-книжному идиллическим восприятием бытия и тоскливой писательской судьбой. Штифтер бежал от столичной жизни, чтобы сделать в провинции скромную карьеру инспектора начальных школ. Акварелью и маслом он писал неяркие речные, лесные, полевые и горные пейзажи в стиле бидермайер; помимо повестей и исторических романов издал несколько томиков новелл, объединенных общим заголовком “Штудии” (“Этюды”). Это пространные рассказы, точные в несентиментальном пересказе бытовых деталей и вещественном восприятии провинциального мира. В своих литературных штудиях Штифтер сформулировал идеальный, “мягкий” закон жизни. “Это закон справедливости, закон нравственности, закон, требующий, чтобы каждый человек жил рядом с другими и был уважаем и почитаем, чтобы он мог совершить достойный жизненный путь, заслужить любовь и восхищение окружающих, чтобы он был храним, как сокровище, поскольку каждый человек – сокровище для всех других людей”, – читаем в авторском предисловии к книжке “Пестрые камни”. Хотя в мире не бывает чудес, мир есть чудо, упрямо считал австрийский писатель. Но мир и жизнь противоречили его закону кротости, и не случайно, быть может, одна идиллия Штифтера называется “Крепость чудака”. После болезненно неудачного романа с венской красавицей, окончившегося срывом в алкоголизм, Штифтер женился на модистке Амалии Могаупт, женщине симпатичной и доброй, но невежественной, судя по воспоминаниям современников, выпившей из мужа все соки. Бездетные супруги в разное время пытались устроить будущее троих племянниц Амалии. Одна девочка убежала, другая пропала, и через месяц ее тело обнаружили в Дунае.

Штифтер не любил современную ему литературу, поскольку считал, что писатели необоснованно присвоили себе право заглядывать в человеческую душу. Продвинутые читатели, зачарованные бесстрашием нового европейского искусства, сочли педагога из Линца моралистом и зачислили в скучные классики. И напрасно: теперь-то искренняя проза Штифтера кажется природно-естественной, она как зелень с деревенского огорода в отделе пластмассовых овощей супермаркета. Или это время очертило шлёгенскую петлю и вернуло пропылившимся штудиям свежесть? Случается ведь и так: ты стоишь на берегу реки, восхищаясь мощной красотой потока. Но что тебе остается от этой мощи, кроме воспоминаний? Разве что горсть пестрых камушков, найденных на песчаной косе.

Карл Маклкнехт. Адальберт Штифтер. Около 1868 года.

В те годы, когда Адальберт Штифтер в рабочее время редактировал городскую газету, а долгими зимними вечерами топил в шнапсе свое разочарование литературным процессом, его земляк Антон Брукнер давал виртуозные органные концерты в кафедральном соборе Линца и преподавал в Вене нотную грамоту. Потомки и этому композитору, одному из лучших сочинителей духовной музыки XIX столетия, отрядили “именной дом”, главный концертный зал Линца. Фамилию Брукнера унаследовали также местный оркестр, частный университет искусств и фестиваль классики. В отличие от Штифтера, добрый католик Брукнер никогда не был женат, но активно интересовался очень молодыми девушками, которым делал честные брачные предложения. Последнюю попытку обрести семейное счастье композитор предпринял, уже перешагнув порог семидесятилетия, однако ответных чувств у семнадцатилетней хористки не вызвал. Главными музами Брукнера остались симфонии, мессы, псалмы и мотеты. Выдающийся музыкант, но чрезвычайно неуверенный в себе и подверженный нервным расстройствам человек, сын бедного сельского учителя, Брукнер брал уроки гармонии и композиции до сорока лет, а прославился только после шестидесяти. Перечень его опусов составляет обширный каталог, что объясняется редкой чувствительностью композитора к посторонним мнениям: Брукнер вносил изменения в партитуру уже законченного произведения по первому совету коллеги или замечанию критика. В музыковедении даже существует термин “проблема Брукнера”: так называют множественность конфликтующих друг с другом версий одного и того же произведения. Так или иначе, Брукнер велик, его сравнивают с Вагнером и Бетховеном, все девять его симфоний называют монументальными.

Был такой австрийский художник Отто Болер, специализировавшийся на изготовлении бумажных силуэтов (этот художественный промысел столетие-полтора назад пользовался чрезвычайной популярностью). Одну свою черно-белую картинку Болер посвятил Брукнеру, многофигурная композиция называется “Антон Брукнер прибывает на небеса”. В раю, в окружении сонма похожих на мух ангелочков, новичка приветствуют одиннадцать уже освоившихся в лучшем из миров гениев австрийско-германской гаммы, от Моцарта до Баха. Художник тонко прочувствовал сцену: дюжина апостолов составляет комплект сочинителей Немецкой Музыки Вечности. Естественно, на Брукнере паразитировали и нацисты, считая, что именно этот композитор особенно точно выразил “дух времени” немецкого народа. Весть о самоубийстве Гитлера 1 мая 1945 года немецкое радио сопроводило адажио из Седьмой симфонии Брукнера. Сам композитор считал эту симфонию лирической.

Отто Болер. Антон Брукнер прибывает на небеса. Силуэт. До 1900 года.

Музыка Брукнера, важного туристического артикула Линца, и теперь льется над Дунаем. Каких только концертов здесь не устраивают! Я смотрю на портреты двух мужчин в черном, составивших интеллектуальную славу Верхней Австрии: лица их значительны и оттого мрачны, их произведения высокоморальны и оттого нерадостны. Однако у Линца Дунай не только бывал свидетелем трудного потного творчества, но и становился истоком чарующе легких романтических историй. Одна удачно сочетает любовь, деньги и предусмотрительность. В 1800 году прусский чиновник Иоганн Якоб фон Виллемер, банкир и богатей, выкупил себе в опекунство за две тысячи гульденов и пожизненную пенсию, словно из рабства, 16-летнюю красотку Марианну Юнг у ее собственной матери. Марианна была актрисой, выступала в спектаклях в Пресбурге (ныне Братислава), Вене и Франкфурте, очаровательно танцевала в обшитом разноцветными заплатками костюме Арлекина, ловко выскакивая из крутящегося по сцене огромного яйца. Эта юная непосредственность и пленила сорокалетнего финансиста.

В поместье Виллемера Марианна училась изящным манерам, иностранным языкам, правильному пению и сложению стиха. Финал истории о прусском Пигмалионе вышел счастливым: через полтора десятилетия Виллемер (уже дважды в прошлом женатый) наконец сочетался законным браком и со своей повзрослевшей воспитанницей. Историки литературы утверждают, что переквалификация Марианны из наложниц в супруги была вызвана поведением 65-летнего в ту пору Иоганна Вольфганга Гёте, давнего друга Виллемера. Еще не будучи знакомым со своей последней любовью Ульрикой фон Леветцов, моложе его на 55 лет, знаменитый поэт попытался позиционировать себя опасно близко к красавице Юнг. Успеха он не добился, но увековечил Марианну в “Книге Зулейки”, восьмой части эпической поэмы “Западно-восточный диван”. В 1869 году филолог Герман Гримм, получивший от Марианны фон Виллемер доступ к ее переписке с Гёте, выяснил: она и есть Зулейка. Более того, Марианна оказалась еще и соавтором Гёте, поскольку некоторые строфы “Зулейка-наме” написаны ею. Гостей Линца теперь водят по адресу Пфарплатц, 4, где родилась эта ставшая дворянкой и попавшая в историю литературы простолюдинка. Рядом с домом – подземный гараж и неплохое кафе Meier.

Миновав пригороды Линца и Маутхаузен, Дунай круто поворачивает на юго-восток и описывает меж полей и лесов Нижней и Верхней Австрии широкую неспешную дугу, снова выводящую реку к северу, к воротам долины Вахау, столь неудачно пробужденной нацизмом в 1938 году. Эта долина – образцовая колыбель достойного, уважающего себя европейского государства: игрушечные, со всеми признаками благополучия домохозяйства по обоим берегам; расчерченные на зеленые квадратики виноградников и фруктовых садов холмы мягких очертаний; геометрическая аккуратность, хирургическая чистота в прямом соответствии со стереотипами о педантичном немецком характере. Сами австрийцы эти стереотипы опровергают, считая своей важной национальной чертой schlamperei – “необязательность”, “расхлябанность”, если не искать более экспрессивного аналога в русской обсценной лексике. Но смотря с чем, конечно, этот дунайский шламперай сравнивать. С одной стороны, страна Бабенбергов и Габсбургов действительно разбавила немецкую волю жизнелюбием недалекого Средиземноморья и восточноевропейской беспечностью, то и дело переходящей в лень. Однако и дремлющий на печи Емеля, и крестьянский сын Иван-дурак, и сиднем просидевший тридцать и три года Илья Муромец – всё персонажи вовсе не из австрийской волшебной сказки. Об особенностях дунайского гедонизма хорошо сказал Роберт Музиль, видный критик австро-венгерской монархии: “Находились в центре Европы, где пересекаются старые оси мира. По дорогам катились автомобили, но не слишком много автомобилей… Не было честолюбия мировой экономики и мирового господства. Знали роскошь – но не такую сверхутонченную, как французы. Занимались спортом – но не так сумасбродно, как англосаксы. Главный город тоже был меньше, чем все другие крупнейшие города мира, но все-таки значительное больше, чем просто большие города”. Многим, и мне тоже, было бы приятно жить в похожей стране…

Заключенные концлагеря Маутхаузен приветствуют американские войска. Фотограф Дональд Р. Орниц, капрал армии США. 6 мая 1945 года.

Долина Вахау предлагает квинтэссенцию австрийского отношения к жизни: необременительные прогулки по-над речкой, легкое белое вино, сладкий абрикосовый ликер со смешным названием Marillenschnaps, свежий воздух. Путеводитель вдруг демонстрирует честность: “Здесь особенно нечем заняться, поэтому отдыхайте и наслаждайтесь прелестными пейзажами”. Это правда: дюжина расположенных в долине или рядом с ней населенных пунктов оспаривают друг у друга право считаться самым старым городом Австрии или самым красивым городом Дуная. Кремс, Иббс, Шпитц, Артштеттен, Мельк одинаково живописны и одинаково унылы, несмотря на все свои древние монастыри, церкви и площади. Тысячу лет назад долина Вахау была важна тем, что именно здесь пролегали западно-восточные коммерческие пути. Местные землевладельцы бароны Кюнринги не могли и подозревать о поэзии Гёте, но не рассиживали на западно-восточных диванах, а жесткими методами рэкетиров взимали дань с торговых судов, укрывая добычу в многочисленных придунайских крепостях. Древних замков (или руин древних замков) в долине десятки, и все они убедительно свидетельствуют о богатом событиями прошлом Вахау.

Бабенберги, первые правители Австрии, помимо прочего отметились в долине Вахау еще и тем, что некоторое время держали в заточении в замке в Дюрнштайне Ричарда Львиное Сердце. Возвращаясь из Третьего крестового похода, этот английский король был пленен своим христолюбивым союзником герцогом Леопольдом V. Причины ареста крылись в политических ссорах в семье европейских монархов, но куда привлекательнее воспетая трубадурами и экскурсоводами персоналистская версия конфликта: Леопольд якобы не снес оскорбления, нанесенного ему Ричардом, – король Англии сорвал австрийское знамя со стен взятой крестоносцами Акры. Папа римский пригрозил Леопольду отлучением от церкви, и весной 1192 года герцог вынужденно передал пленника императору Священной Римской империи Генриху VI. Ричард тем не менее просидел взаперти целый год, дожидаясь выплаты выкупа, составлявшего двухлетний доход английской короны. Замок в Дюрнштайне таких знаменитых постояльцев больше не видывал и не увидит: в 1645 году крепость разрушила шведская армия, участвовавшая в этих краях в битвах Тридцатилетней войны. Руины древних стен, сложенных из плотно подогнанных тесаных камней, впрочем, добавляют простенькому городку таинственности.

Столетие с лишним одной из основных резиденций Бабенбергов (пока они не перебрались в Клостернойбург, откуда еще позднее переместились в Вену) служила крепость Мельк. Вероятно, теперешние отцы города, будь они склонны к пафосу, могли бы воскликнуть: отсюда пошла австрийская земля! Покидая Мельк, князья передали замковые укрепления монахам ордена Святого Бенедикта, которые в 1089 году основали здесь Божию обитель. С той поры братия неустанно воздает хвалу Всевышнему: молитвы звучат в Мельке уже 333 тысячи дней, по восемь раз ежедневно. Угроза этому конвейеру богомолья возникла в XVI столетии, когда из-за возросшей популярности идей Реформации католический монастырь почти было опустел. Однако папа назначил аббатом в Мельк толкового управленца, и тому удалось собрать под знамена Бенедикта новую армию послушников.

Кремс. Открытка 1900 года.

Аббатство в Мельке готовилось отпраздновать 900-летний юбилей, когда вышел в свет русский перевод романа “Имя розы”. Юный послушник Адсон, от имени которого Умберто Эко ведет правдивый рассказ о расследовании загадочных убийств в монастыре на севере Италии, был воспитанником мелькской обители. “Имя розы” – едва ли не главная книга моей молодости. Честно говоря, окутанный тайнами Мельк стал и одной из причин моего интереса к Дунаю. Впервые я попал в этот монастырь лет через пятнадцать после того, как прочитал (и только что наизусть не выучил) “Имя розы”, – и не разочаровался, хотя мои представления о Мельке, конечно, оказались далекими от реальности. Ни мрачных храмин, ни строгой готики Средневековья тут нет и в помине: в первой половине ХVIII века аббатство полностью перестроили в стиле высокого барокко, и с реки монастырский комплекс похож на огромный желто-кремовый торт.

Именно так, наверное, и должна выглядеть репрезентативная обитель христианских традиций и веры. Мельк считается в строгом бенедиктинском мире образцом: реформа внутреннего распорядка, произведенная в начале XV века аббатом Николаусом Зейрингером, послужила примером для католического мира, перенимать передовой опыт сюда приезжала братия из разных уголков Европы. Теперь аббатство так плотно набито реликвиями и ценными предметами культа (первый из них – инкрустированный драгоценными камнями золотой Мелькский крест, от которого идет и монастырский девиз: Absit gloriari nisi in cruce – “Только в кресте слава”), что сама дискуссия о бедности Христа представляется в этих почтенных стенах неуместной. Монастырская школа Мелька ведет преподавание законов Божьих уже восемь с лишним веков, в последние десятилетия делая акцент еще и на углубленном изучении древнегреческого и новофранцузского языков. Библиотеку аббатства, книжка к книжке, начали собирать задолго до рождения Иоганна Гутенберга, причем это уже не первая мелькская библиотека, потому что самая первая была уничтожена пожаром 1297 года, за четверть века до того, как Эко безжалостно спалил книгохранилище своего монастыря. Однако “Песнь о Нибелунгах” не сгорела – одну из аутентичных рукописей поэмы обнаружили в библиотеке Мелька относительно недавно.

С западной террасы аббатства открывается ожидаемо благостный вид на тяжело катящуюся прочь реку, на заросли деревьев (наверняка абрикосовых), на небо и на вечность. Мельк, конечно, сильно попорчен туризмом, но каким же еще, скажите, быть почтенному монастырю XXI века, если даже проповеди предстоятеля Римско-католической церкви иногда смахивают на рок-концерт? В соборе Святых Апостолов Петруса и Паулюса покоятся останки кое-кого из Бабенбергов, но главное здесь – мощи мученика Коломана, покровителя путешественников и заступника повешенных. Коломан был странствующим ирландским монахом, сыном короля, и погиб в 1012 году по дороге в Святую землю: в Австрии его по ошибке приняли за злодея и вздернули на сухой бузине рядом с двумя разбойниками. Тело праведника чудесным образом не разлагалось, за что канонизированного в 1244 году Коломана теперь ревностно почитают во всех девяти федеральных землях Австрии. У гробницы святого висельника я увидел экскурсионную группу аутистов в сопровождении социального работника, гид в черной сутане терпеливо рассказывал гостям нечто божественно-историческое. Вечером я столкнулся с этой компанией в пиццерии: никто из них не мог вспомнить, кто именно заказывал принесенную официантом “маргериту”. Официант сказал: “Очень вкусно, кто хочет?” – и все до одного радостно подняли руки. Хозяин заведения наблюдал из-за стойки, потом отправился на кухню – и вскоре в зал вынесли по “маргерите” на каждого. Социальный работник благодарно кивнул. Скажите, чем они оба отличаются от священников?

Самый монументальный из всех известных мне дунайских художественных циклов выполнен в 1820–1826 годах молодым в ту пору австрийским пейзажистом Якобом Альтом и уже почтенным мастером немецкой плоской печати Адольфом Фридрихом Кунике. Совместными усилиями Alt und Kunike произвели обширнейшую серию литографий “264 вида Дуная по течению реки от истоков до Черного моря”. Перечислю без всякой системности названия некоторых листов: “Вид Белграда со стороны Земуна”, “Вид на Нусдорф”, “Регенсбург. Вид с северо-запада на Каменный мост”, “Порт Сулины”. Ну и к чему было, скажите, примерно в то же время изобретать фотографию, если мой старший товарищ по увлечению Дунаем Якоб Альт уже произнес столь внятное художественное высказывание, сохранив для будущих поколений образы великой реки? Настоящий профессионал дунайского кадра, снайпер живописи с зорким глазом и верной рукой: явился – набросал эскиз – сложил станок – снова в путь.

Якоб Альт. Вид на Нусдорф. Галерея Альберина, 1820 год.

Кисти и грифелю Альта принадлежат еще несколько пейзажных серий, в их числе “Путешествия по живописному Дунаю от Энгельхартсцелля до Вены”. Во время долгих творческих командировок он и гербарий собрал, я видел эти засушенные травки и цветочки в Земельном музее Нижней Австрии. Художник с музыкальной фамилией объездил владения Габсбургов вдоль и поперек, от силезского городка Яблунков до главного порта империи Триеста, от далматинского Спалато (Сплит) до венгерского Рааба (Дьор). В 1835 году Людвиг Бехштейн, знатный немецкий фольклорист и собиратель сказок, осуществил свой осмотр Дуная, а пятилетием позже выпустил в качестве отчета двухтомник “Путешествия по Дунаю и его прекрасные виды”. Под “прекрасными видами” он имел в виду сотню гравюр Якоба Альта – включенных в книги в качестве иллюстраций. Репродукции рисунков Альта – гербарий прекрасного мертвого мира – теперь продаются в интернет-магазинах по цене пятнадцать евро за штуку. Самое примечательное в его творчестве – завершенность стиля. Рисунки Альта объединены ощущением единства разных территорий – ощущением, известным родившимся во владениях совсем другой империи по строке из песни: “Человек проходит как хозяин”. Немецкая Австрия – нервный центр, сердце и мозг нарисованной Якобом Альтом страны, а Дунай – ее флейта-позвоночник.

Якоб Альт. Вид на Вену. Музей Вены, 1848 год.

Если все 264 листа с видами Дуная плюс цикл “от Энгельхартсцелля до Вены” да еще плюс многое другое, созданное Альтом за без малого шесть десятилетий карьеры художника, бросить на одну чашу творческих весов, то на другой чаше их наверняка уравновесит куда более скромный по объемам музыкальный цикл Иоганна Штрауса-сына. Штраус II посвятил речной теме лишь несколько небольших произведений, но для Истории этого оказалось достаточно. Вальс “На прекрасном голубом Дунае” [17] стал самой тиражной в истории штукой популярной классики. Глобальная слава подняла Opus 314 не только на высоты мировой культуры, но и на вершины эстрадной пошлости: британский комик Пол Олдфилд, известный под псевдонимом Мистер Метан, исполняет штраусовский вальс методом метеоризма, испуская кишечные газы.

Премьера An der schönen blauen Donau состоялась в 1867 году сначала в Вене, потом, уже с совершенным триумфом, на Всемирной выставке в Париже. Дату тоже можно считать символической: этот год оказался ключевым для Дунайской империи и для всей Центральной Европы. Monarchia Austriaca превратилась в Австро-Венгрию [18] и вступила в пору тяжелой зрелости, через полвека обернувшейся распадом, крахом и воцарившимся вместо Габсбургов хаосом. Но в 1867-м этого никто не мог знать. Думаю, не ошибусь, предположив, что именно вальс Штрауса, приводивший в восторг и неискушенную публику, и профессионалов, утвердил Вену в качестве первого речного города Европы. “Я не знаю, слышу ли я Дунай или вальс о Дунае, – писал композитор Иоганн фон Хербек. – То ли это река течет бесконечно, то ли вальс кружится безостановочно”. Когда в 1899 году Иоганн Штраус скончался, в Вене шутили: закончилось время Франца Иосифа. И по сути оказались правы.

Отто Болер. Иоганн Штраус. Силуэт. До 1900 года.

Партитура вальса “На прекрасном голубом Дунае”. 1872 год.

Водная тема, очевидно, годами переливалась в гениальной душе музыканта. Один из биографов Штрауса утверждает, что при работе над своим знаменитым произведением композитор использовал мотивы вальса “Волны и валы” (Op. 141), навеянного в начале 1850-х годов поездкой в североморский порт Гамбург. Штраус дал дунайскому вальсу лживое название, поскольку, как считается, был вдохновлен стихотворением Карла Исидора Бека “На прекрасном голубом Дунае”, но ведь поэты всегда выдают желаемое за действительное. Кстати, поэт Бек – вот истинный подданный имперского универсального государства: выходец из семьи торговца-еврея, он вырос в Пеште, увлекался классической философией в Вене и сочинял на немецком языке напыщенные романы в стихах из мадьярской жизни. Критики находили в его произведениях “страстный венгерский характер”. Стих о Дунае Бек сочинил в 1850 году, имея в виду цвет реки в своем родном городе Байе на юге Венгрии, но вода там, поверьте, ничуть не голубее, чем в Австрии. Текст к уже готовой партитуре Штрауса сочинил поэт Венского хорового общества Йозеф Вайль; знатоки признали его работу неудачной. Вальс получил распространение прежде всего в оркестровой версии, хотя другие поэты, два австрийских немца и француз, позже подобрали к чарующей мелодии более или менее складные слова: о родственности Дуная и Рейна, о стремительной и медленной волне, о вечной германской славе, о влажном шепоте русалок и венском порыве к Черному морю.

Тот, кто бывал в австрийской столице, знает: вальс Штрауса – совершенно венская по идеологии, духу и текстуре музыка, соответствующая идеальному характеру этого легко танцующего города, однако вовсе не соответствующая характеру венской связи с Дунаем. Вена, за что ее якобы и невзлюбил неудачник Гитлер, никогда не пыталась полностью присвоить, целиком впитать в себя Дунай. Вспоминаю свое первое знакомство со столицей Австрии: выяснилось, что до главной реки из центра надо добираться, что она здесь не парадный проспект, что окрестные озера не менее важны для мироощущения жителей Вены, чем центральная водная магистраль. Рациональному городу с патетическим стилем архитектуры, очевидно, покойнее жилось в паре-тройке километров от берега широкого потока, часто грозившего неприятностями. Этот парадокс (танцующий город по идее не должен и не может быть рациональным), полагаю, предопределен главным историческим противоречием эпохи Габсбургов: их обширное государство, парализованное международными и национальными конфликтами, задолго до своей кончины утратило пассионарность и волю к переменам, а другой дунайской судьбы Австрия себе не выбрала.

Гедонизм жителей Вены, любителей танцев и иных чувственных развлечений, странным образом сопровождался всеобщей склонностью к бюрократическому порядку. Это подтверждено документами разных эпох, зафиксировано и в художественном творчестве. Например, герои драм сугубо литературного классика, одного из главных творцов габсбургского мифа, Франца Грильпарцера [19], готовы прямо-таки умереть за порядок, воспринимаемый как данный свыше божественный ход вещей. Психологи находят подобному мировосприятию свое объяснение: австрийская ментальность рассматривает личность в функции частицы исторически заданной иерархии мира, отсюда, кстати, и неприятие Веной нарушителя традиций Наполеона Бонапарта.

Через столетие после победы над “корсиканским чудовищем” государство Габсбургов одним его подданным все еще казалось вечным, как Дунай, а другие ощущали в политике и ежедневной жизни совершенно речную зыбкость: между разными слоями населения, между разными народами то и дело вспыхивала вражда. Буржуа ненавидели социал-демократов, славяне не доверяли немцам, неимущие завидовали богатым, окраины норовили убежать от центра. Суть империи все больше сводилась к придворным, чиновникам, генералам, священникам. Столица воплощала в себе огромную страну до такой степени, что стала ее главным стилем – венский кофе, венская кухня, венский вальс, венский стул определяли Австро-Венгрию. Этот сытый город по-прежнему любил скромное и неброское: идилличную статику, размеренность необременительных будней, иногда подчиненных мягким правилам несвободы, что позволяло еще полнее наслаждаться преимуществами уютного существования. “Вена может занять первое место в отношении слабости и косности духовной жизни, напряжение и энергия которой ничтожны, – с сожалением писал в конце XIX века музыкальный критик Михаэль Граф. – Единственная область, в которой венский дух творчески проявил себя, – венский вальс – в сущности не что иное, как музыкально облагороженное филистерское благодушие”. Примерно такой Вена кое в чем остается и теперь: я уверен, что как раз в этом городе в полных покое и довольстве доживает свой век умиротворенное пенсионерское счастье. Это покойное довольство воспроизводит само себя, поколение за поколением.

Вена не состоит с водой в таких сложных и изысканных отношениях, как Амстердам, Венеция или Петербург, превратившие речную или морскую гладь в главную архитектурную горизонталь. Берлин, Париж, Рим, Москва, Лондон более или менее умело включили свои реки в городское пространство, использовали их как каналы проникновения в каменную среду потоков прохладного воздуха и свежих идей. Для Вены река тем не менее системообразующая метафора, примерно такая же, как музыка Штрауса. “Дунай, стрела собора Святого Стефана, цепь альпийских вершин вдали, и все это в легкой дымке католического фимиама – вот сокращенный вариант образа Вены”, — делился размышлениями со своим дневником немецкий композитор Роберт Шуман, не нашедший, кстати, признания в Австрии. Забегая вперед, замечу, что единственная столица, захотевшая или сумевшая безоговорочно подчинить себе широкий Дунай, – Будапешт, объединивший во имя этой цели все ресурсы венгерской нации, весь мадьярский гонор и все три своих исторических центра. А знаменитый штраусовский вальс, символ символов Вены, правильнее называть “Рядом с прекрасным Дунаем”.

Конечно, когда человечество накопило достаточную сумму инженерных знаний, Вена упорядочила Дунай, сделала его безопаснее, но по большому счету оставила реку в покое, не закабаляя гранитом набережных и бесконечными перепонками мостов. Тем не менее в общей сложности работы в русле реки продолжались целое столетие и вошли в историю гидрографии как пример грамотно организованной масштабной водно-инженерной операции. Дунай выплескивается из долины Вахау на равнину, обозначаемую географами как Венский бассейн, километрах в тридцати выше австрийской столицы. Полтора века назад главное речное русло разделялось здесь на рукава. Левобережье представляло собой заболоченный луг шириной в пять или восемь километров, рассеченный на островки и полуострова извилистым рукавом Кайзервассер и множеством рукавчиков покороче. На этой большой пустоши с перелесками размещались в основном хутора да хозяйственные постройки. При каждом половодье равнину затапливало.

В эпоху Наполеоновских войн эти места, а вместе с ними и Дунай вошли в историю: у Асперна и Эсслинга Бонапарт потерпел первое в своей военной карьере чувствительное поражение. Дело было так. В середине мая 1809 года французы без боя заняли Вену и решили дать войскам эрцгерцога Карла Людвига Австрийского генеральное сражение на левом берегу Дуная. Саперы за ночь наладили несколько деревянных переправ, но закрепиться на речном острове Лобау, где разместился командный пункт императора, сумела только половина его семидесятитысячной армии: Дунай разволновался, надломил главный мост и разрушил второстепенные. Это стало одним из факторов, в конце концов решивших исход упорной баталии (местечко Эсслинг переходило из рук в руки десять раз) в пользу австрийцев

Наполеон утверждал, что отступил по собственной воле, но правду от современников и потомков французскому императору скрыть не удалось. В сражении при Асперне был смертельно ранен любимец Бонапарта маршал Жан Ланн, потери сторон составили почти по 25 тысяч человек. Утомленный Карл не стал навязывать противнику новой битвы. Может быть, эрцгерцог ошибся, потому что Наполеон разработал свежий план форсирования Дуная, через месяц переправил свою армию на левый берег и взял реванш в еще более кровавой схватке у местечка Ваграм, в пятнадцати километрах от Вены. На этот раз река не помогла Австрийской империи, потому что время высокой воды миновало. Поражение Габсбургов оказалось ужасным не столько в военном, сколько в моральном и политическом отношениях. Россия, союзница Франции в той войне, по условиям мирного договора получила Тарнопольский округ в Галиции с населением четыреста тысяч человек. До Бородинского сражения не оставалось и трех лет.

Конечно, Дунай переходил в наступление не только в военное время. Река регулярно захватывала бедняцкие кварталы, жители которых спасались от наводнений на чердаках и крышах, в отчаянии наблюдая за тем, как бурная волна уничтожает их имущество. Проекты регулирования Дуная, сведения его рукавов в одно русло и постройки постоянного моста возникали в Вене с начала XIX столетия, еще до нашествия Бонапарта, но особенно остро вопрос встал после наводнения 1862 года.

Отстаивая на заседании городского парламента необходимость спрямления русла Дуная, тридцатилетний геолог Эдуард Зюсс, интересовавшийся работами на Суэцком канале, воскликнул: “Тот, кто слышал скрежет землечерпалок, кто пережил волнение ночных трудов на плотинах и мгновения триумфа при успехе, на всю жизнь превратится в горячего защитника подобных предприятий, во благо человека обуздывающих грозные силы природы”. Один проект предполагал сохранить дугообразное русло Дуная за счет подъема его берегов и осушения рукавов, другой предусматривал прокладку прямого русла длиной семь километров. Бургомистр Каэтан фон Фильдер (энтомолог с международной репутацией, обладатель выдающейся коллекции индийских бабочек) поддержал второй проект. За спрямление русла высказался и руководитель работ инженер и барон Густав Риттер фон Векс.

Главная сложность предприятия заключалась вот в чем: протяженность подлежавшей спрямлению дуги Дуная составляла четырнадцать километров, а падение реки на этом участке превышало пять с половиной метров. Столь быстрая река имеет склонность к “одичанию”, размыву берегов и неконтролируемому разделению на рукава. Течение не только переносит песок и ил, но и передвигает по дну гальку и валуны. Говорят, в тихую ночь можно даже услышать подводное шуршание камней. Там, где образуются завихрения, а также на внешней стороне изгибов русла выше уровня воды скапливается галька. Почва в таких местах зарастает травой и кустами, которые задерживают песок и ил. Так образуются острова, “разводящие” речной ток по равнине.

Карта Вены и Дуная. 1780 год.

Согласно первоначальному проекту канал должен был иметь три метра глубины и около 350 метров ширины. Барон фон Векс предполагал на втором километре трассы водотока устроить воронкообразное сужение, рассчитывая, что мощная река сама расширит и углубит новое русло. Однако специалисты предсказали: Дунай частично останется в старом русле, а частично “одичает”, проложив рукава ниже места сужения. Первоначальный проект пришлось поэтому отвергнуть, а это вдвое, до тринадцати миллионов кубометров, увеличивало объем земляных работ.

Весной 1870 года эти земляные работы начались, и продвигались они на удивление гладко, вероятно, потому, что все было толково и до мелочей подготовлено. Зюсс успевал параллельно с выполнением обязанностей одного из руководителей операции проводить научные исследования: в пластах вынутых галечников он обнаружил ископаемые порфир и мелафир, а на привезенных из Суэца землечерпалках отыскал тропические ракушки, которые приживались в северных широтах и образовывали в речной воде колонии. К весне 1875 года канал – 6700 на 285 метров – был обустроен. На его левом берегу оставили свободным пологий полукилометровый пояс на случай разливов реки. Новое русло отсекли от старого дамбой. На дне канала выступила грунтовая вода, уровень которой оказался на два метра ниже, чем в главном дунайском токе. Зюсс руководил пропуском воды сквозь дамбу из старого русла в новое. Напор оказался столь мощным, что правую кромку канала размыло. Тогда у поврежденного берега затопили груженную камнем баржу. Дунай не подчинялся, и заградительные работы продолжались: река боролась тем яростнее, чем настойчивее ей сужали коридор. Пришлось прибегнуть к фашинам с валунами, связанным железными канатами и укрепленным рельсами. 30 мая 1875 года по новому руслу открылась навигация, но в ноябре сильные дожди вызвали наводнение. В конце зимы Дунай притащил лед и на нижнем участке канала, где продолжалась подсыпка берегов, выбрасывал на сушу наносы промерзшей почвы. Уровень реки поднялся на пять метров, и, чтобы избежать затопления, пришлось пустить избыток воды по старому руслу. Весенние половодья причинили очередные хлопоты, пока берега не были сверхнадежно укреплены. В 1876 году Дунай наконец сдался, опасность регулярных наводнений отступила. Эдуард Зюсс вернулся к теоретической геологии.

“Виктория над Дунаем при Вене” вошла в учебники гидротехники. Но практика показала, что усилий фон Векса и Зюсса оказалось мало: дважды в самом конце XIX века, а также в 1954 году уровень воды в Дунае поднимался так высоко, что венские низины затапливало. Кроме того, городу требовались новые безопасные территории на левом берегу. Поэтому в 1972 году опять начались работы по регулировке реки: параллельно руслу прокопали еще один канал шириной двести метров, отделенный от детища Зюсса и Векса долгим и узким, словно игла, насыпным островом Донауинцель. Длиннющий Донауинцель превратился в популярную рекреационную зону – с бесчисленными кабаками, ресторанами, ночными клубами, разными спортивными площадками, пляжами для нудистов и для тех, кто поскромнее.

Дунай в Вене. Рисунок 1875 года.

Набережная Франца Иосифа и Дунайский канал. Открытка 1900 года.

На дунайском левобережье теперь расположены два района Вены из двадцати двух (самые обширные и самые населенные), один из которых символично называется Donaustadt, Дунайский город. Но даже массовое жилое строительство не связало реку с городом в такой степени, чтобы можно было сказать: Вена стоит на Дунае. Скорее, некоторые районы города стоят на дунайских берегах. В 1970-е годы, после того как ООН выбрала столицу Австрии своей третьей после Нью-Йорка и Парижа резиденцией, на пойменных территориях воздвигли Международный центр, в котором разместились дипломаты и чиновники из сотни стран. Неподалеку поставлен фасадом к Дунаю бетонно-стекольный комплекс-квартал Donau Сity – это примерно то же самое, что Москва-Сити, только не такое крутое. В эпоху глобализации подобные постройки, конечно, имеют право на жизнь, они удобны, функциональны, снабжены большим количеством смотровых площадок и ресторанов высокой кухни. Старое русло реки напоминает о прошлом лишь несколькими буро-голубыми кружевами; остров Лобау, сохранив луга и перелески, перестал быть островом; о героизме солдат эрцгерцога Карла напоминает спящий мраморный лев у кирхи Святого Мартина. Две главные площади Донауштадта названы патетически: площадь Героев Асперна и площадь Победы при Асперне.

В центральных кварталах австрийской столицы протекает довольно невзрачная речушка, собственно, она и дала городу имя. Почти круглый год Wein выглядит несерьезным ручьем, русло которого укреплено бетонными плитами так, что парапеты набережной возвышаются над гладью воды метров на пять или шесть. Штука вот в чем: значительная часть речного бассейна расположена на песчаниках Венского леса, а такой тип почвы скверно впитывает влагу. При таянии снегов и сильных ливнях расход воды [20] в Вене иногда превышает нормативный показатель аж в две тысячи раз. Оттого плевая с виду река была едва ли не опаснее Дуная, распространяя во время половодий всяческую заразу. В конце концов жидкую Вену засунули на дно глубокой каменной канавы, чтобы покойно было гулять по ее берегам, буржуазным, пристойным, обустроенным.

Пратер. Литография 1875 года.

Рядом с обсерваторией Urania Вена впадает в Дунайский канал, который на самом деле не искусственный водоток, а дунайский рукав, давно уже регулируемый шлюзами. В немецком языке понятие kanal вызывает ассоциации с открытой канализацией, поэтому власти не раз пытались переименовать глупую речку, например в Маленький Дунай. Но народная традиция не принимала новых гидронимов. Donaukanal отделяется от основного русла в Дёблинге и возвращается домой через семнадцать с лишним километров, в Зиммеринге, образуя остров, на котором разместились районы Бригиттенау и Леопольдштадт. Теперь это почтенные кварталы для семейных горожан с достатком выше среднего, с респектабельным центром притяжения в виде площади Пратерская Звезда. На площади находятся громадный Северный вокзал и пафосная ростральная колонна с памятником главному адмиралу ныне сухопутной страны Вильгельму фон Тегетхоффу на верхушке. Свои победы барон одерживал на море, но на заре карьеры флотоводца, в годы Крымской войны, командуя колесным пароходом Taurus, патрулировал устье Дуная в районе Сулины.

Половину территории речного острова занимает давший название площади парк развлечений (отряженные под народные забавы бывшие охотничьи угодья императорской семьи, где до сих пор водятся фазаны); этот остров как раз и отделяет от “главной реки” исторический Внутренний город. По сравнению с другими европейскими столицами Вена долго сохраняла в полных порядке и боевой готовности крепостные стены (город все-таки пережил две серьезные османские осады) [21], а потому до середины XIX века к востоку от Дунайского канала системно не развивалась. На острове селились полезные Габсбургам изгои, еврейские менялы и торговцы, вот они и строили подальше от царевых маршрутов свои склады и синагоги. Сейчас дунайский берег острова – задворки главного венского парка культуры и отдыха; вдоль реки проложена беговая и велосипедная трасса, отделенная от Пратера еще и маломерной железнодорожной веткой.

Поблизости от Дунайского канала, в зеленой буферной зоне, с конца XVIII века один за другим открывались летние кафе, музыкальные шалманы и танцевальные залы вроде знаменитого Kursalon Hübner в Городском саду, где так часто звучали вальсы Штрауса. В результате Donaukanal и сформировал главный – пусть относительно скромный, зато несомненно веселый – речной променад, ставший западной границей обширной области всеобщих парковых развлечений. Историк граф Луи-Клер де Сент-Олер писал в книге “Воспоминания о моем посольстве в Вену”: “По окончании рабочего дня… каждый ремесленник надевает приличный костюм и отправляется с женой и детьми в один из бесчисленных ресторанчиков, рассеянных по цветущему раздолью орошаемых Дунаем угодий, чтобы съесть жареную курицу… В центральной части каждого парка имеется обширная танцевальная площадка. Оркестрами, игравшими на этих площадках вальсы и отрывки из опер, не гнушались дирижировать Штраус и Ланнер [22]”. Вальсы и оперы с симфониями пополам и теперь любимые венские мелодии; изучение плакатов на рекламных тумбах выявляет соотношение по крайней мере 1:4 не в пользу рок-музыки и эстрады. Одна москвичка, моя добрая знакомая, оказавшись в Вене, как-то подметила: “Кажется, в России только и делают, что таскаются на попсовые концерты, а в Австрии, похоже, все ведут высокодуховную жизнь”. Может, это и не совсем так, но тенденция обозначена верно. Еще один француз, историк культуры Марсель Брион, сообщал о подробностях вошедших в Вене в массовую моду с начала XIX века водных забав: “Число небольших судов и лодок на Дунае непрерывно возрастает, а речные прогулки становятся предпочтительным времяпровождением венцев: одни из них скользят по воде, увлекаемые свежим попутным ветром, другие же поднимают бокал вина или кружку пива за здоровье храбрых навигаторов, глядя на них с нависших над Дунаем террас питейных заведений”. Храбрых навигаторов не счесть и сейчас. Придунайская Вена, конечно, стала другой, но не изменилась в главном: она предназначена для выходных, а не для будней, для праздных, а не для трудовых дней. Зачем еще нужен Дунай, если не скользить свободно по его волне под парусом, так, чтобы тебя увлекал в неизвестность попутный ветер?

В то же время город, веками вынужденный демонстрировать своенравной реке свои жизнестойкость и водонепроницаемость, конечно, пестовал идею мнимого господства человека над природой. Открытие в Вене питавшегося альпийскими ледяными ручьями водопровода улучшило санитарную ситуацию и бытовые условия. Собственно, именно после преодоления примерно в середине XIX века этого гигиенического рубежа европейские столицы и превратились в города в современном понятии: вслед за чистыми руками, ватерклозетами и отмытыми мостовыми появились проспекты и бульвары, набережные и многоэтажные кварталы, возникли модернизм и югендстиль с их острым интересом к новым архитектурным и художественным технологиям. Как акведуки древнего Рима, канализационные трубы явились проводниками прогресса, только индустриальной эпохи; трубы усовершенствовали городские фонтаны; во славу водопроводов воздвигались памятники, фрагментами которых становились аллегорические фигуры покоренных и, значит, переставших быть жизненно важными рек.

Вена. Курсалон. Начало XX века.

Такой монумент, воздвигнутый в 1846 году фонтан Ausrtiabrunnen, стоит на венской площади Фрайунг: страну – обладательницу чистой питьевой воды олицетворяет статуя Афины Паллады в шлеме, с копьем и щитом, а побежденную стихию обозначают фигуры четырех главных рек империи. Теперь-то один лишь Дунай и сохранил Австрии верность. В эпоху Нового времени устройство подобного памятника неизбежно представлялось другим, и вот пример: композиция фонтана Рек (другое название – фонтан Провидения) на площади Нойер-Маркт. Фигура Провидения, символ удачи и здравого смысла, посажена на высокий пьедестал, как любят писать искусствоведы, “в сложном повороте”. По краям фонтанной чаши помещены аллегорические изображения дунайских притоков – Ибс и Морава явлены в облике прелестных юных дев, Траун выглядит юношей с острогой, а Энс обращен в мускулистого старца с веслом на плече. Скульптор Георг Доннер проявил известную геополитическую робость – все четыре речки впадают в Дунай всего-то в сотне-другой километров от Вены.

Гидрография определяет местоположение Вены так: 1929-й километр правого берега Дуная; примерно треть речного пути к морю позади. Непостижимым образом город, столетиями обладавший сильнейшим государствообразующим магнетизмом, редкостной центростремительной силой, на исходе второго тысячелетия своей истории вернулся к началу начал, оказавшись, как и в римские времена, неподалеку от границы. Но, может быть, такой Вена оставалась всегда? “За Ландштрассе начинается Азия”, – утверждал в свое время Клеменс Меттерних [23]. В ту пору, когда всемогущего канцлера Австрии называли “кучером Европы”, район Ландштрассе был простонародной окраиной Вены. Мнительным аристократам казалось, что сельская дорога из императорского дворца через венгерские степи ведет прямиком в Сибирь.

Предрассудки давно развеяны, однако явственно заметно вот что: вскоре после Вены Дунай, мутное австрийское зеркало, перестает быть одомашненной немецкой рекой, текущей меж комфортных холмов и расчерченных на сельскохозяйственные парцеллы долин. В географическом отношении Европа все еще остается центральной, но в общечеловеческом смысле перестает быть западной. Я точно скажу вам, когда исчезла, испарилась эта надежда стать западом: 1 ноября 1921 года, в тот день, когда потерявшего шансы вернуться на престол бывшего уже императора и короля Карла I Габсбурга – Карла Последнего – вместе с беременной супругой усадили на британский корабль Glowworm и отправили вниз по Дунаю, в заморское изгнание. Вероятно, Дунаю никогда не доводилось провожать более печального путника. Карл простился с рекой навсегда: через пять месяцев он скончался от воспаления легких на острове Мадейра.

Не успевает окончиться Дунайский город, как начинается Donau Auen: национальный парк “Пойма Дуная” узкой лентой вытянулся вдоль левого берега реки до самой Словакии. Парк охраняет то, что австрийцы при регулировке Дуная недоурегулировали, – заливные луга и заболоченные земли, это один из последних уголков Старого Света, где, как утверждают экологи, сохраняется биосфера заливных пойм. Nibelungengau, “страна детей тумана”, подходит тут к последней черте. Небо теряет глубокую голубизну, пейзаж уже невозможно живописать красками пасторали, лошадки, пасущиеся по берегам, превращаются в мустангов, а молочные коровки оборачиваются дикими быками. Между мировыми войнами Вену и Братиславу связывал трамвайный маршрут, сейчас поездка по автобану из одной дунайской столицы в другую не займет и часа. Цивилизационные перепады уже не так резки, как когда-то, но разница чувствуется. Если говорить цинично, то я обозначил бы ее так: в сорока километрах к востоку от Вены мир, в котором самыми прибыльными предприятиями считались нацистские концлагеря, сменяется миром, где все еще свежи воспоминания о кровавых островах ГУЛАГа. Но скажу и по-другому, мягче: территория вальса уступает место территориям, где царят чардаш, коло и жок.

У каждой реки есть свое божество, и у каждого человека есть своя река. Выбор богат: только очень долгих рек – протяженностью свыше тысячи километров – по Земле протекает примерно 170. А сколько вообще рек в природе, вероятно, и выяснить нельзя. Как отличить ручей от маленькой реки? Какую из рек считать самой короткой? Можно ли, например, назвать настоящей рекой Рой-ривер в Монтане, шестидесятиметровый и на удивление широкий пролив от точки выхода на поверхность подземных вод до могучего русла Миссури? В Хорватии протекает речка Омбла, тридцати метров от истока до устья, снисходительно названная в справочниках “водным карстовым феноменом”. Всего в восемнадцати метрах от абхазского берега Черного моря вырывается из подземной пещеры поток Репруа – это, что ли, тоже река? У Репруа, несмотря на отчаянную краткость, есть даже своя горская легенда о слезах дочерей подземного духа. Известна такая шутка: наукой установлено, что количество рек на земле равно числу звезд на небе. Сами ли мы выбираем из множества множеств рек одну, или это река выбирает нас? Связь между человеком и рекой бесспорно существует, потому что именно к общению с рекой сводятся главные жизненные дилеммы: искать брод или оставаться на берегу, плыть по течению или грести против него?

Реки бывают знаменитые и неизвестные, знакомые и безликие, безымянные (безымянных только в России десяток) и цветные. За Оранжевой обитают буры и зулусы, за Черной Жорж Дантес стрелял в Александра Пушкина, о Желтой пела группа Christie, а о Белой – Юрий Шевчук. За якутской Синей рекой раскопаны золотые прииски, в долине Зеленой реки южноафриканцы добывают алмазы, в “Красной реке” ковбой Джон Уэйн отстреливался от индейцев, неподалеку от Серой реки гнездятся чилийские пингвины. В моих мальчишеских фантазиях о мире, формировавшихся под воздействием приключенческих романов, “Клуба кинопутешествий” и журнала “Наука и жизнь”, реки текли произвольно, куда хотели: Ориноко представлялась роскошной и тропической; Нил – скучным и египетским; Миссисипи – илистой и тягучей, как конфета ирис. Из тех же источников информации до меня доходили разные, сомнительной ценности, хотя и забавные, речные знания. До сих пор зачем-то помню, что в Амазонии произрастают восемьсот видов пальм, что Окаванго теряет девять десятых влаги из-за испарения и исчезает в пустыне Калахари. Помню, что Хеннинг Спик, в 1858, кажется, году открывший исток Белого Нила, отправил из Александрии в Лондон телеграфное сообщение: “С Нилом все в порядке!” С реками вообще все в порядке: они кропотливо шлифуют камни и стремятся за горизонт, чтобы исчезнуть в море или в другой такой же реке. Но моря никогда не переполняются.

Голубая дунайская нитка расцвечивает школьный глобус посередине Северного полушария, занимая примерно одну десятую часть 43-й, 45-й или 47-й параллели. Вначале Дунай бежит по возвышенности на территории ФРГ, потом пересекает Венскую котловину, после прокладывает русло через соединяющие Альпы с Карпатами кряжистые горные цепи и дальше протягивается по Среднедунайской низменности. Миновав Южные Карпаты, до самого Черного моря река течет по Нижнедунайской равнине.

В верховьях Дунай по характеру долины и русла – типичная горная река, на участке от истоков до селения Гёнью в Венгрии (992 километра) семикратно прорывающая отроги разных, пусть и не слишком высоких хребтов. Падение Дуная (разница высот между двумя точками) на участке от Ульма в Германии до Девина в Словакии (711 километров) составляет в среднем 46 сантиметров на один километр. Ближе к финишу, в нижнем течении, этот показатель становится на четверть меньше. Меняется и сама река, она медленно и важно несет воды между своих низких берегов.

Расстояние от истока Дуная до его устья напрямую – от Донауэшингена до Сулины – составляет 1630 километров. Делим-множим, считаем коэффициент речной извилистости: 1,71. Этот показатель (отношение протяженности русла к кратчайшему расстоянию между пунктами A и Z) объединяет все реки, тихие и бурные, длинные и короткие, поскольку в природе нет таких водотоков, что струились бы строго по прямой, за исключением разве что Репруа, Омблы и дождя. Равнинные реки, как правило, извилистее горных, и дунайская кривизна – в пределах гидрографической нормы. Для Волги этот коэффициент составляет две единицы, для Иртыша – 2,5, для речки Дудикова Балка в Ростовской области – 1,23, а для Ёмбы в Вологодской области – 2,7.

Самой первой рекой в моей жизни был не Дунай, а мало кому известная Томь, приток притока Амура; трехлетним малышом я бултыхался в этой дальневосточной Томи под присмотром родителей. Почти четверть века мне довелось прожить в нескольких километрах от Москвы-реки, но я так и не определил к ней своего отношения. По разным прихотям и надобностям я окунался и в Западную Двину, и в Днепр, Иртыш, Пахру, Волгу, Оку, Десну, Оршицу, Пру, Кубань, Неву, в казахскую Или и даже в кубинскую Кауто. С возрастом стремление купаться в речной воде ослабело и теперь стремится к нулю. Дунай я впервые увидел в конце весны 1991 года, пересекая реку поездом из Джурджу в Русе по мосту Дружбы (теперь Дунайский мост), и с той поры время от времени путешествую по ее берегам. Окунуться в Дунай, преодолев опаску, вызванную вовсе не боязнью утонуть, решился лишь однажды, кажется, в 2004-м, продвигаясь велосипедным маршем по направлению от Линца к Вене; уж очень жарко было тем летом. Особого удовольствия от купания не получил, освежения вода не принесла. Хорошо хоть, что по течению в этот момент не спускалось мазутное пятно.

Процессы рек изучает наука под названием “потамология”. Это, скажу так, приток науки под названием “гидрология суши”, которая, в свою очередь, есть приток просто гидрологии, а та впадает в физическую географию. О предметах изучения – морфометрии речных бассейнов, строении речных сетей, режиме устьевых областей, испарении и инфильтрации воды – поэтически правильно спел Борис Гребенщиков: “Нежность воды надежнее всего, что я знаю”. Вообще потамология хотя и естественная, но почти что точная наука, достижениями которой кто только не пользуется: и водные инженеры, и мостостроители, и мелиораторы, и рыболовы, и капитаны. Режим реки, комплексного хозяйственного механизма, давно уже рассчитывается на основании многоступенчатых математических формул, и это иногда позволяет спасать прибрежные поселения от неприятностей. Среди мудреных потамологических терминов встречаются и простые, но от этого не становящиеся более ясными сухопутному уху естественные понятия, напоминающие о том, что река – несмотря на все усилия человека по ее освоению и управлению ею – остается явлением дикой природы и символом природной жизни. У всего на реке есть свое имя, даже у самых мелких мелочей. Скопление продолговатых наносов у песчаного берега, например, называется застругой. Большая заструга с крутым тыловым скатом, уходящая в речное русло, – это заманиха. Подводная галечная отмель, протянувшаяся параллельно руслу, – лещадь; нанос без растительности посередине течения – осередок; глинистый выступ у высокого берега – печина; отдельная, бугром, песчаная отмель – шалыга.

Если верно сказано, что достоинство зрелой культуры кроется в ее деталях, то речная культура полноценна и самодостаточна, да еще и многомерна, поскольку собрана из непараллельных пластов и плоскостей. Есть Дунай исторический и гидрографический, есть Дунай транспортный и этнографический, есть музыкальный и литературный, рыболовецкий и промышленный, кинематографический и мифический, есть река сотен политических событий и река миллионов человеческих судеб. Все это объединенные общим названием, но совершенно разные реки, взаимосвязанные, но не идентичные. Поэтому взгляды на Дунай археолога, бакенщика, военного, гидрографа, директора завода, егеря, журналиста иногда, может, и совпадают, но чаще противоположны, поскольку каждый интерес обусловлен своим углом зрения. В фольклорном мире дунайских заструг и заманих, шалыг и осередков царствует “дедушка водяной, начальник над водой”, командир русалок, утопленников и прочих речных жителей. А в мире географических открытий и практических проблем верховодят профессора НИИ водопользования и чиновники Дунайской комиссии [24]. Главная центральноевропейская река дала имена не только десяткам и сотням кораблей, теплоходов, гостиниц, ресторанов, не только вальсу Штрауса и оде Гёльдерлина. “Голубой Дунай” – это и венгерский двухпалубный туристический автобус Ikarus E99, и первая британская авиационная ядерная бомба, и палатка в яблоневом саду моего дедушки Куприяна Митрофановича в славянской деревне под Алма-Атой. Одинаково, “Дунай”, обозначались совершенно разные явления и понятия: и операция вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию летом 1968 года, и космический корабль из телесериала “Звездный путь”.

По всем параметрам, мифологическим и потамологическим, Дунай – сложносочиненная река, с бассейном обширнее восьмисот тысяч квадратных километров, охватывающим восемь процентов европейской территории. Здесь живет каждый десятый европеец. Подсчитано, что гидрографическую сеть Дунайского бассейна образуют примерно 120 значимых рек. Наверное, так же организована кровеносная сеть, но только Дунай бессердечен. У него шестнадцать долгих притоков-артерий, каждый продолжительнее трехсот километров, да множество притоков поскромнее, общим числом до трех сотен. Самые протяженные – Тиса и Прут (964 и 953 километра), самый полноводный – Сава (расход воды 1670 кубических метров в секунду), самый разветвленный – Тиса (площадь водосбора 157 тысяч квадратных километров). Забавно, что два крупных, не имеющих друг к другу отношения притока называются одинаково: одна Морава впадает в Дунай слева, по границе Австрии и Словакии, а другая Морава, подлиннее и полноводнее, присоединяется к Дунаю на 770 километров ниже, справа, в Сербии.

Помимо притоков у Дуная имеются еще и каналы, и многочисленные рукава, порой далеко отходящие от главного русла; некоторые (Малый Дунай, Мошонский Дунай, Шарокшарский Дунай, Дунэря-Веке, Борча) протягиваются на десятки километров, пока не вливаются снова туда же, откуда вылились. Прибавьте к этому старицы, разделенные кустами или лесопосадками протоки, заболоченные длиннющие канавы и овраги в пойменной зоне – и вы поймете, почему Дунай иногда напоминает растрепанную веревку. Дунай – это родовое понятие, поскольку на карте вы отыщете и Дунайское болото, и Дунайский остров, и Дунайский луг, и Дунайский город, и Дунайский канал. Порой, чтобы отличить главный речной ток от неглавного, нужно быть местным уроженцем или профессиональным картографом. Однажды, добираясь автобусом из Будапешта в Белград по равнинам Воеводины, я позабавил своих спутников, поскольку никак не мог разобраться, где именно, когда именно и какую именно реку, собственно, мы пересекали. Отличать Дунай от его рукавов, рукавчиков и притоков было решительно невозможно.

Самый необычный и, наверное, самый скромный канал Дунайской гидросистемы – Шварценбергский. Эта 44-километровая рукотворная канава глубиной в сажень соединяет немецко-чешскую речушку Студена Влтава с немецко-австрийской Гроссе-Мюль (“большая мельница”), вливающейся в Дунай слева, у местечка Унтермюль (“под мельницей”). Канал прорыт больше двухсот лет назад на землях князей Шварценбергов, чтобы снабжать Вену дровами и строительной древесиной. Однако теперь лесосплавный поток кажется еще и символом объединения Европы Нового времени: определяя трассу Schwarzenbergscher Schwemmkanal, его проектант, инженер Йозеф Розенауэр, одним ловким движением карандаша перечеркнул линию Главного европейского водораздела. Шварценбергский канал отводит горные воды из бассейна Северного моря в бассейн Черного, хоть чуть-чуть, но нарушая установленный природой баланс.

Шварценбергский канал начинается на высоте 915 метров на северном склоне горы Драйсессельберг (“трехстульная”) близ границы нынешних Чехии и Германии, разрезавшей лесной массив Бёмервальд (Шумава). Для выполнения земляных работ аккурат в год взятия Бастилии в княжеские леса согнали тысячу местных крестьян; они без устали махали кирками и лопатами двадцать семь месяцев. Лесоповальный и лесосплавный промыслы на многие годы обеспечили верной и тяжелой работой жителей окрестных деревень, да еще и привлекли в эту центральноевропейскую глушь новых переселенцев. Уже обработанные длинные и короткие бревна санной дорогой свозили к каналу со всей округи, сушили до марта-апреля, после чего по высокой воде пускали бывшие ели и сосны вниз по течению (в удачный день по тысяче единиц). Активный сплав продолжался в Богемском лесу целый век; какой-то историк экономики подсчитал, что за это время по узенькому каналу в столицу империи Габсбургов доставили восемь миллионов кубометров древесины. За транспортировкой непрерывно надзирали две сотни вооруженных баграми сплавщиков. Бревна медленно, дольше недели, плыли в венские топки, печи и камины – сначала методом молевого сплава (несвязанными), а в устье Мюля, рядом с Дунаем, их перегружали на лодки.

Теперь Шварценбергский канал – зона отдыха и инженерный памятник, десятикилометровый участок которого восстановлен для показательного праздничного лесосплава. Работяги в синих шляпах, просторных жилетах и надежных деревянных чеботах на потеху туристам благословляют короткие бревна в путь. Лихо наигрывает чешскую народную польку фольклорный ансамбль, пиво течет свободным потоком, словно влтавские воды из Североморского бассейна в Черноморский. Шварценберг-канал – символ дунайской предприимчивости, скромное, но рентабельное для своей поры экономическое начинание, на протяжении целого столетия успешно сочетавшее общественную пользу, первоначальное накопление капитала и наемный труд. К концу XIX века этот тонкий путь “из Влтавы в Дунай” обессмыслила промышленная революция: уголь оказался топливом экономичнее дерева, железная дорога оказалась практичнее водяной.

Собрав воедино влагу сотен речек, Дунай отдает Черному морю то, что не испарилось, не расплескалось и не отобрано человеком – примерно 203 или 204 кубических километра воды в год. Больше четверти дунайского стока, почти 57 кубокилометров, приносит одна только Сава. Вообще Дунай полнится неравномерно, в верховьях река кое-где даже больше теряет, чем собирает. От истоков до впадения речушки Эльта часть дунайской воды утекает под землей через трещины в известковых породах, попадая в систему Рейна. Некоторые ученые поэтому считают, что через несколько тысячелетий верховья Дуная превратятся в притоки Рейна. Но Дунай не исчезнет, даже если станет короче: к исходу первой тысячи своих километров река все-таки набирает почти треть стока, около шестидесяти кубокилометров. Вторая после верховий зона неприятных для Черного моря водных потерь – дельта: Дунай расходует значительную часть себя на заполнение озер, протоков, плавней и на испарение. Большой процент объема дунайской воды (до восьмидесяти) стекает в теплое время года, с марта по сентябрь.

Неравномерно речное питание и по другой оси координат: две трети своей воды Дунай получает от притоков справа. Реку полнят и озерные воды, и талые воды альпийских ледников, воды дождевые и подземные. Они несут в себе частицы лессовых грунтов, которые в силу особенностей почв окрашивают Дунай в желтовато-коричневый цвет. Даже в верховьях реки голубой ее назовет только отчаянный поэт или фотограф, применяющий компьютерную редакторскую программу. Средний показатель мутности воды (есть и такой термин) в устье Дуная составляет 208 граммов на кубический метр. В каждом кубометре воды, выходит, содержится двести граммов земляной грязи. Это негрязная грязь, мельчайшие взвешенные частицы, еще и абсорбирующие тяжелые металлы и всяческие химикаты. Но вот для сравнения: мутность Днепра не превышает 50 граммов на кубометр.

Степень прозрачности дунайской воды меняется десятки раз в год; замечено, что самые большие объемы земляной взвеси выносят в Дунай слева и снизу паводки, формирующиеся в Карпатах. И оттого тоже в районе Вены Дунай примерно в два раза прозрачнее, чем в районе Сулины. В последние десятилетия, в связи с появлением в среднем течении водохранилищ, Дунай стал не таким мутным, как прежде, однако объем взвешенных наносов все равно остается по европейским меркам очень значительным, 42 миллиона тонн в год (мне встречалась также оценка в 66 миллионов) [25]. Волга, а она будет помощнее Дуная, выносит в Каспийское море по крайней мере в полтора или два раза меньше грунта. Для мировой гидрологии такие цифры с многими нулями обычны. Бытует, оказывается, выражение “Непал экспортирует почву на равнины Индии” – притоки Ганга выносят со склонов Гималаев 1450 миллионов тонн мелкозема в год, а для “горя Китая”, реки Хуанхэ, этот показатель составляет полтора миллиарда тонн в год. Общеевропейский вывод очевиден: Дунай – не самая голубая, но самая мутная среди крупных рек Старого Света. С каждого квадратного километра водосборной площади Дунай и его притоки ежегодно уносят больше восьмидесяти тонн земли. Кто-то осуществил даже такие забавные и вполне бесполезные выкладки: для того чтобы смыть со всей площади водосборного бассейна слой земли толщиною в метр, Дунаю требуется чуть меньше двадцати тысяч лет.

Любая река – цикличный природный комплекс. В верховьях и в среднем течении Дуная самый высокий уровень воды регистрируется в июне, самый низкий – зимой. Ниже впадения крупных притоков режим реки меняется: на румынско-болгарские берега Дуная половодье приходит в апреле-мае, а маловодье – в сентябре-октябре. В этих вообще-то теплых европейских краях случаются суровые зимы, но, если исключить горные баварские области, снежный покров в бассейне Дуная неустойчив. На разных участках различается и тепловой режим: среднегодовая температура воды у Пассау на одиннадцать градусов ниже, чем в дельте. В устье средняя температура воды выше температуры воздуха в течение всего года; у Вены вода теплее воздуха с октября по март, в Нови-Саде – с августа по май.

Дунай иногда замерзает, но вот именно что иногда: в среднем течении вероятность ледостава не достигает пятидесяти процентов. В низовьях этот шанс в полтора раза выше, а вот быстрые верховья не покрываются льдом почти никогда. Вскрытие длиннющей реки происходит не одновременно, отчего возникают ледовые заторы (а в начале зимы бывают еще и ледовые зажоры), приносящие всякие прибрежные бедствия вроде разрушения дамб и портовых сооружений. В последний раз судоходство на всем протяжении Дуная, от Германии до Румынии, закрывали из-за леденящих холодов в феврале 2012 года. Для того чтобы власти приняли такое решение, должно замерзнуть от шестидесяти до семидесяти процентов поверхности реки. Паромы в ту зиму возобновляли движение от берега к берегу, только если их капитаны считали погодные условия безопасными для пассажиров. Чтобы Дунай застыл целиком, утверждают синоптики, температура воздуха на всем его протяжении как минимум неделю не должна подниматься выше минус десяти градусов.

Становление и ломка льда на реке не только общий образ политических заморозков или советской оттепели, но и вообще яркая метафора вечной переменчивости состояний жизни и вещества. Лауреат Нобелевской премии по литературе Элиас Канетти, родившийся в Болгарии в еврейской семье, где говорили на языке ладино, но писавший по-немецки, в книге “Спасенный язык. История одной юности” вспоминал о своем детстве на берегу Дуная. В те редкие зимы, когда река замерзала и превращалась в “свой собственный мост”, рассказывает Канетти, на противоположный берег, из Рущука (Русе) в Журжу (Джурджу), переезжали на санях и всегда брали с собой оружие: с гор и из лесов на снежную гладь Дуная спускались волки. Сербский литературовед Драган Куюнджич (кстати, крупнейший специалист по вампирологии) в одном из своих философских эссе рассказывает об операции “Рейд 1942”. Это тягостная история о военном прошлом: в январе 1942 года в оккупированном венграми Нови-Саде убиты около двух тысяч евреев и сербов, в основном евреев, – гражданских лиц, включая стариков, женщин и детей. Несчастных собирали на пляже Штранд и расстреливали партиями. Зима выдалась холодной, и Дунай замерз. Чтобы проделывать отверстия во льду, куда сбрасывали тела убитых, применялся динамит – если люди были еще живы, они умирали от удушья или тонули. Для Канетти дунайский лед – метафора холодной опасности, для Куюнджича – метафора смерти. Трагический образ: река смывает следы преступления.

Жорж Ру. Иллюстрация к роману Жюля Верна “Дунайский лоцман”.

Едва ли не каждый придунайский город гордится своими речными ранами. На парапете набережной, на цоколе почтенного здания, на стене кассового павильона станции “водных трамваев” – на разных видных общественных местах красуются таблицы с метками показателей стихийных бедствий. Подсчитано, что за последние пятьсот лет Дунай по-серьезному выходил из берегов 45 раз. По-видимому, самое разрушительное в истории Центральной Европы наводнение произошло в 1501 году. В Австрии в ту пору правил император Максимилиан I, один из образцовых Габсбургов; в торговых лавках Антверпена появился привезенный португальцами из заморских колоний острый перец; Альбрехт Дюрер закончил работу над большим циклом гравюр на дереве. В Пассау, топком городе на трех немецких реках, уровень воды в июле 1501 года поднялся на одиннадцать с половиной метров, о чем, собственно, и свидетельствует отсечка на стене Старой ратуши. Когда в Вене корректировали русло Дуная, возможности новой системы защиты от наводнений рассчитывали как раз исходя из критических показателей пятисотлетней давности: река теперь способна безболезненно для города “пропускать” четырнадцать тысяч кубических метров воды в секунду. На немецкой и австрийской территориях Дунай надежно зарегулирован от наводнений и всего другого нехорошего: верхняя тысяча километров реки перегорожена разными плотинами 59 раз со средней периодичностью в одно гидросооружение на шестнадцать километров. В общей сложности искусственным образом так или иначе контролируется восемьдесят процентов дунайского русла, однако неприятности приносят не только оставшиеся вольными двадцать. Страны, находящиеся ниже по течению, после каждого крупного наводнения упрекают страны, находящиеся выше по течению, в том, что на их территории река “зажата”, пойма ее искусственно сужена, а это увеличивает объемы стока на земли несчастных соседей: Австрия жалуется на Германию, Венгрия на Австрию, Сербия на Венгрию.

Дунай с особой силой выходил из берегов и до, и после 1501 года. Во время летнего наводнения 1342 года (ему присвоено имя святой Марии Магдалины, поскольку несчастье случилось под церковный праздник) погибли не менее шести тысяч человек. Оба этих наводнения, как и, к примеру, наводнение 1876 года (Будапешт: 867 сантиметров выше ординара), по научной классификации относятся к разряду катастрофических (ниже в этой градации: выдающиеся, высокие, низкие). Такие, библейского масштаба, потопы случаются раз или два в течение каждого века, потому и называются иногда “столетними”, они чреваты разорением целых речных бассейнов, многочисленными жертвами и громадными хозяйственными потерями. Но даже гипотетически масштабы европейских речных несчастий не могут быть сопоставимы с бедствиями Азии: при наводнении в бассейне Хуанхэ в 1887 году погибли более миллиона человек; сотни прибрежных деревень оказались погребены под трехметровым слоем ила.

Математики, пытаясь предсказать периодичность буйства водной стихии, затеяли целую научную игру – вычисляют формулу наводнений. Последнее по времени “столетнее” постигло среднее и нижнее течение Дуная летом 2002 года, паводок вызвали продолжительные ливневые дожди, и я его отлично помню: все здорово залило примерно от Ульма и ниже. Противопаводковые системы Вены и Братиславы испытание выдержали, хотя в столице Словакии уровень воды поднялся на девять с лишним метров. В Будапеште Дунай затопил тогда нижний уровень набережных, вылизал ступеньки знаменитого здания парламента; едва не “поплыли” мосты, на которых в целях безопасности пришлось отключить электричество.

Вообще, первое пятнадцатилетие XXI века выдалось в Центральной Европе чрезвычайно мокрым, и ученые как-то связывают это с процессами глобального потепления. Дунай заметно выходил из берегов по крайней мере шестикратно. Конечно, ученые и инженеры наловчились регулировать уровень воды и хотя бы в краткосрочной перспективе предсказывать наводнения. Еще в середине XIX века были открыты Австрийское центральное гидрографическое бюро, Баденское гидрографическое бюро и Венгерская гидрографическая служба. Считается, что телеграфная связь в середине позапрошлого века развивалась опережающими темпами именно в силу необходимости защищаться от реки: в 1848–1850 годах населенные пункты Верхней Австрии оборудовали сверхсовременными по меркам той эпохи аппаратами, чтобы предупреждать Вену об угрозе высокой воды. Теперь в разных дунайских странах функционируют агентства по контролю за водными ресурсами; в бассейне реки одних только водомерных постов более двух тысяч. Впрочем, и агентства, и посты не всегда спасают, иногда они способны лишь регистрировать беду, которую вызывают не только природные факторы, но и человеческие ошибки или злой умысел.

В октябре 2010 года после дождливого и принесшего очередные наводнения лета произошла авария на венгерском алюминиевом комбинате Ajkai Timfoldgyar Zrt, в ста с лишним километрах западнее Дуная. Прорвало плотину резервуара для производственных отходов, и полутораметровая, переворачивавшая автобусы токсичная волна – миллион тонн вещества под названием “красный шлам” (по-немецки schlamm означает “грязь”, это побочный продукт получения глинозема) – прокатилась по улицам местных деревень. Десять человек утонули в этой жуткой жиже или погибли от химических ожогов, еще полторы сотни получили ранения, население пришлось эвакуировать, владельца комбината – штрафовать на 650 миллионов долларов (!) и арестовывать. Через трое суток щелочной раствор, протянувшийся по дорогам и полям долгим ядовитым хвостом, через речки Марцал и Раба попал в Дунай. Чтобы нейтрализовать ядовитые отходы, в окрестные водоемы заливали гипс – оказывается, это помогает. Экологи волновались, власти уверяли: мутные дунайские воды все растворят.

Понятно, откуда взялась чиновничья привычка уповать на авось. Десятилетием ранее на золотодобывающем предприятии румыно-австралийской компании Aurul в городе Байя-Маре произошла утечка ста тысяч кубометров зараженной цианистыми соединениями “мертвой воды” в главную трансильванскую реку Сомеш, из Сомеша – в Тису, а потом – в Дунай. Объяснение такое: из-за дождей и снегопада прорвало дамбу отстойника. В Тисе погибло едва ли не все живое, из реки без всяких удочек и сетей выловили 1200 тонн всплывшей кверху брюхом рыбы. Трагически подтвердилась венгерская поговорка: “Тиса на две трети состоит из воды и на треть состоит из рыбы”. Эта рыба стала дохлой. Содержание цианида в Сомеше превысило нормы в семьсот раз, в Дунае – в пятьдесят. Всего через пять недель по Тисе к Дунаю спустилось другое ядовитое пятно, длиной в семьдесят километров: горнодобывающее предприятие в другом румынском городе, Байя-Борша, “упустило” из дамбы водохранилища Новэц двести тысяч кубометров илистой воды с примесями цинка, меди и свинца. Виноватыми опять объявили осадки. Немецкая металл-группа Rammstein по такому случаю сочинила сильную балладу “Дети Дуная” с аллюзиями на легенду о дудочнике из Гамельна:

И так далее – с характерным для музыкального стиля “новая немецкая жесткость” пафосом, про “ржавые волны”, “отвратительный смрад”, “разжиревших крыс” и “печаль, прорвавшую плотину”. Похоронный настрой песни Rammstein в общем и целом соответствует истине. Весной 1999 года Средний Дунай еще и попал в зону боевых действий. Во время военной операции НАТО против уже меньшей, чем прежде, но еще существовавшей Югославии в Нови-Саде разбомбили все три моста через Дунай; в том же Нови-Саде и Панчеве пострадали нефтеперерабатывающие заводы, расположенные неподалеку от реки и непосредственно с нею связанные. Вскоре в Сербию приехали международные экологические инспекторы. “Катастрофических” последствий для окружающей среды они не обнаружили, однако понятно, что вода от бомб и ракет прозрачнее не стала. Считается, что Дунай восстановил чистоту (еще и дважды подпорченную ниже по течению трансильванскими рудокопами) к 2003 году. Мосты в Нови-Саде реконструировали на европейские деньги двумя годами позже, тогда же в полном объеме по Дунаю возобновился судовой ход. Речные пароходства Сербии, Хорватии, Словакии, Венгрии понесли из-за простоя значительные убытки и пытались высудить компенсацию – безуспешно. Разрушения и заражения периода Второй мировой (которые никто не обсчитывал с той точностью, с которой просчитывается урон от головотяпства или стихийных бедствий сейчас) были, конечно, многократно выше: мосты тогда горели и взрывались и в Вене, и в Будапеште, и в Братиславе, и в Белграде; авиация и нацистов, и союзников проводила ковровые, а не точечные бомбежки городов. Но мы той великой войны не пережили, она воспринимается как сущая история. В той войне, знакомой уже даже не по воспоминаниям старших родственников, а по фильмам, романам и учебникам, угадывается злая закономерность: кажется, война случилась, потому что должна была случиться. Это только грядущие войны кажутся невозможными.

Защитой экологии Дуная в последние десятилетия активно занимаются десятки организаций, международных и национальных, государственных и общественных, профессиональных и волонтерских, включая такие разноформатные и разномастные, как народное движение “Друзья природы” и Европейский союз речного и прибрежного транспорта. Общими усилиями вдоль по речке обнаружено 160 потенциально опасных для экологии объектов, преимущественно промпредприятий в бывших социалистических странах. Четыре десятка из этих полутора сотен заводов, рудников и фабрик отнесены к объектам высшей степени риска, а потому вонючих отравленных хвостов на воде и в будущем вряд ли удастся избежать. Пестрый интернациональный характер Дуная для борьбы за его спасение одновременно и плюс, и минус. Спускать в реку ядовитые отбросы под международным контролем, конечно, затруднительно, однако и согласовать интересы многих стран Дунайского бассейна совсем не просто. Почти на всем протяжении реки действует природоохранное законодательство ЕС, подкрепленное разными двусторонними или групповыми обязательствами о сотрудничестве вроде договора о создании “зеленого коридора” в низовьях Дуная. Вот по этому “зеленому коридору” как раз и приплыли к Черному морю ядовитые румынские и венгерские отходы. “Последняя тысяча километров” остается самой тревожной зоной Дуная.

Хозяйственная и иная деятельность человека в Центральной Европе губительно сказывается на экосистеме Дуная, однако кое-что на речных берегах и в речных глубинах, конечно, еще сохранилось – тысячи видов насекомых и трав, сотни видов птиц, сотня видов рыб. В Дунае водится и ловится почти все, что водится и ловится в Европе. Сам я не рыбачил ни в верховьях, ни где-нибудь в гирлах, зато в разных дунайских странах под хорошую закуску слышал множество рассказов бывалых: о крохотных серебристых уклейках, о лещах с горбатой спиной и маленьким ртом, о длинноусых пучеглазых пескарях, о сазанах с золотистыми боками и желтым брюхом. Есть в реке и новые, прежде диковинные для этих европейских мест виды: ерш балон, пухлощекая рыба-игла, бычок-кругляк, звездчатый головастик. Говорят, в Дунае до сих пор можно встретить пятиметрового сома весом в триста килограммов и восьмиметровую белугу весом в тонну. Таких рыб, конечно, не пускают на уху, а помещают в витрину музея, слагают о них стихи и поют рыболовецкие гимны.

Бечевник. Рисунок. 1890 год.

Самый ценный вид дунайской рыбы – осетровые (белуга, стерлядь, севрюга, русский осетр); очевидно, поэтому их едва ли не всех повыловили. А для тех, которых еще не выловили, попытались создать невозможные условия обитания: осетры каждую весну мигрируют из Черного моря вверх по реке для нереста, так вот полвека назад Югославия и Румыния общими усилиями построили в ущелье Железные Ворота гигантскую электростанцию, чтобы рыба не заходила слишком “высоко”. В прошлом, если верить летописям, царь-рыба добиралась вплавь аж до Пассау. Дунайские осетровые могут нереститься многократно, всякий раз выбрасывая миллионы икринок. Как раз эти икринки – дорогие красные и чрезвычайно дорогие черные – мы по праздникам любим доставать на лезвии ножа из банки, чтобы вместе с маслом намазать на хлеб.

Икрометная белуга вопреки русской пословице не ревет, потому что народный фольклор перепутал эту осетровую рыбу с действительно издающим громкие звуки северным дельфином-белухой. Белуга – даже если она размером в восемь метров и весом в тонну – гибнет молча.

В 1958 году дунайские страны, среди которых был и Советский Союз, подписали договор, регламентирующий правила рыбопромысла, – с определением квот и другими конкретными техническими деталями, вплоть до калибра ячеек сетей и минимального размера разных рыб, разрешенных к добыче. Каждую весну, в месяц нереста, ловля осетровых в Дунае запрещена, а в последние годы Румыния, Болгария и Украина объявили практически полный запрет на промысел. Ихтиологи знают, как поддержать численность осетровых в Дунае: нужно на нерестовых участках остановить разработку песка и гравия, прекратить забор воды, запретить выброс бытовых стоков, активнее заниматься искусственным воспроизводством. Хорошо бы также ограничить навигацию судов, уничтожить близ речных берегов вредную промышленность, а еще лучше – взорвать или хотя бы обессмыслить гидрокаскад Железные Ворота, навсегда подняв заслонки его плотин. Ихтиологи все это знают, но знают они и то, что все это сделать малореально, а кое-что и вовсе невозможно. Черный рынок красной икры процветает.

Реки впадают в моря по-разному, двумя главными способами. Бывает, одним рукавом, который воронкой расширяется в сторону моря. Для того чтобы получилась такая воронка (эстуарий), чтобы русло не разделилось на несколько потоков, течение реки должно быть быстрым, а прибрежные глубины – значительными, тогда не происходит отложения наносов. Самые известные эстуарии Европы – устья Темзы и Эльбы, а самый впечатляющий, на мой взгляд, – устье Тежу, может быть, потому, что на ее прибрежных холмах раскинут Лиссабон, город большой красоты увядания. Многие ученые считают, что Тежу впадает не прямо в Атлантический океан, а сначала в бухту Мар-да-Палья (“соломенное море”), через которую переброшен самый протяженный в Европе мост-виадук Васко да Гама. В Тежу, как и в Дунае, вода не кристально чистая – в пойме этой реки расположено много сельхозугодий, поэтому в бухте полно разной “соломы”. Но это ничтожно малый недостаток: широкая река, элегантный город, великий океан – редкое сочетание рукотворных и природных чудес. Высокой пробы гармония.

Дунай в районе Брайлова. Рисунок из London News Illustrated. 1877 год.

Если устье реки разделяется на несколько рукавов, как у Дуная, значит, у реки есть дельта. Дунайская дельта, площадью около пяти тысяч квадратных километров, соразмерна мировой речной табели о рангах – она в четыре раза меньше дельты Волги, в пять раз меньше дельты Нила и в двадцать раз меньше дельты Амазонки. Самая обширная в мире дельта – у Ганга (105 тысяч квадратных километров), в ее образовании участвуют 240 водных потоков. Но отбросим сравнения: уверяю, дельта Дуная выглядит весьма и весьма впечатляюще. А разницу в размерах можно оценить разве что из космоса; с берега, из лодки и даже с самолета она неощутима.

Космический снимок дунайской дельты проще всего сравнить с изображением корневой системы фантастического растения: река образует треугольную, прорезанную кривыми и прямыми протоками сеть островов общим размером примерно 75 × 65 километров. Клаудио Магрис сравнил эту систему с лабиринтом: “Эпос дельты – безымянные рассказы, путешествующие по тростниковым и глиняным хижинам местных рыбаков”. Вершина дельты находится у мыса Измаильский Чатал в восьмидесяти километрах от моря. Главное русло Дуная здесь делится на северное Килийское и южное Тулчинское гирла. Килийское так и течет себе целиком почти до моря, зато потом дробится с невероятной силой, а вот Тулчинское уже через двадцать километров раздваивается на северное Сулинское и южное Георгиевское. У Сулинского рукава Дуная нет своей отдельной дельты, он искусственным образом сокращен, спрямлен, зарегулирован и потому особенно удобен для судоходства. Участок от приморской Сулины до Георгиевского Чатала – 65 километров – целиком проходим для морских судов, берега его хорошо укреплены, а в устье сооружены направляющие каменные молы. Все эти работы проведены давно, начались они в 1868 году и завершились уже в XX веке. Что касается Килийского гирла, то ближе к линии взморья второстепенных потоков и разных островков не счесть; их конфигурация со временем меняется, а у самого устья река, по географическим меркам чрезвычайно быстро, намывает новые и новые. Поэтому площадь дельты увеличивается: считается, что за последние два века она выросла вчетверо, в основном за счет развития Килийского гирла. “Здесь накапливается тина из внутренней Европы”, – остроумно предположил польский писатель Анджей Стасюк.

Вид на дельту Дуная в районе Сулины после выполнения работ под руководством инженера Чарльза Хартли, проведенных по решению Европейской дунайской комиссии. Рисунок. 1861 год.

Османская и Российская империи, а потом и Советский Союз рассматривали Килийское гирло как главный транспортный коридор дельты Дуная. Ученые, принимая во внимание природные условия и политические обстоятельства, предлагали обустраивать здесь разные судоходные маршруты. С конца 1950-х годов для гражданской навигации использовали рукав Прорва, но после распада СССР его перестали чистить, и дно, несмотря на название водотока, заилилось. В 2004–2007 годах Украина “подправила” русло: по ответвлениям Килийского гирла Быстрому (в советское время оно использовалось только для военных целей) и Старостамбульскому наладили глубоководный судовой ход. Обновление водной трассы вызвало живую международную полемику, во-первых, поскольку проводка судов, в том числе и морских, частично осуществляется через территорию Дунайского биосферного заповедника; во-вторых, потому, что этот маршрут, несмотря на умеренные таможенные сборы и значительную пропускную способность, по мнению многих специалистов, экономически малоэффективен.

Дунайская дельта остается зоной сложной навигации: центральное, Сулинское, гирло, на котором стоят румынские порты Сулина и Тулча, несмотря на все многолетние усилия по спрямлению и углублению его русла, малопригодно для судов с большой осадкой, а южное, Георгиевское, мелководное и слишком извилистое. И поэтому тоже именно в низовьях Дуная поставлен мировой рекорд по объему земляных работ, выполненных при строительстве судоходного канала: чтобы проложить водную трассу Дунай – Черное море, потребовалось переместить 381 миллион кубометров земли и скальных пород (представьте себе: перетащить куб со стороной 381 метр). Это почти вдвое превышает показатели канала имени Москвы, более чем вдвое – параметры Панамского канала, более чем пятикратно – Суэцкого. В коммунистической печати времен Николае Чаушеску Canalul Dunăre – Marea Neagră именовался “голубой магистралью”. Актер и певец Дан Спэтару, завоевавший сердца советских кинозрительниц после выхода на экраны в 1970 году фильма “Песни моря”, чуть ли не на каждом концерте и не на всех радиоволнах исполнял песню Magistrala Albastră. Известно и другое название этой речной магистрали: “канал смерти”.

Румынский проект со всей убедительностью подтвердил, что водоканалы – символы фараонских политических амбиций, призванные, как полеты на Марс и на Луну, как погребальные пирамиды майя и небоскребы арабских шейхов, тешить гордыню, доказывать несовершенство Божьего промысла[27]. Затраты на прокладку каналов и нанесенный в результате их строительства экологический ущерб часто оказывались больше извлеченной выгоды. Вплоть до 1960-х годов почти каждое такое предприятие оплачивалось подневольным трудом миллионов и бессчетными человеческими жизнями. При строительстве Суэцкого канала от жары и эпидемий холеры погибли “многие тысячи рабочих” (кто их в середине XIX века в Египте учитывал?), при прокладке Панамского столетие назад желтая лихорадка, малярия и несчастные случаи погубили почти тридцать тысяч человек. Нет достоверной статистики смертности при строительстве Беломорско-Балтийского канала, над прокладкой которого в 1931–1933 годах трудились “классово чуждые” советские заключенные Белбалтлага (“Каналоармеец! От жаркой работы растает твой срок!”). Но срок таял не у всех: тысячи узников Дмитровлага, строителей канала Москва – Волга имени И. В. Сталина, после начала проводки судов были расстреляны на Бутовском полигоне. Волго-Донской канал в 1948–1952 годах прокладывали семьсот тысяч вольнонаемных, сто тысяч военнопленных и сто тысяч заключенных. Примерно четверть зэков была освобождена досрочно, а пятнадцать ударников удостоились орденов Трудового Красного Знамени. Так создавалась Единая глубоководная система европейской части России.

В мае 1949 года политбюро Румынской рабочей партии приняло решение о строительстве судоходного канала протяженностью 65 километров – от городка Чернаводэ до южного порта Констанца по заболоченному руслу реки Карасу. В романе “Самый любимый среди людей” классик румынской литературы Марин Преда, ссылаясь на документы эпохи, утверждал: идею проложить такой канал выдвинул в беседе с бухарестскими товарищами сам Иосиф Сталин. Определенно подтвердить или опровергнуть это допущение невозможно, но другое обстоятельство сомнений не вызывает: румынские коммунисты скопировали, а кое в чем творчески переосмыслили советский опыт применения подневольного труда для решения промышленных задач.

В трудовые лагеря северной Добруджи [28] к началу 1950 года из разных румынских тюрем перевели около сорока тысяч заключенных, по большей части политических, возник первый отряд “каналоармейцев”. Среди них были и крестьяне, сопротивлявшиеся всеобщей коллективизации, и рабочие, сопротивлявшиеся тотальной индустриализации, и сторонники буржуазных политических партий, и бывшие активисты “Железной гвардии” [29], и ортодоксальные евреи, и недостаточно ортодоксальные коммунисты, и интеллектуалы, и православные священники – все усомнившиеся в верности “единственно верного” пути. Партийная газета Scînteia (“Искра”) подчеркивала, что физическая ликвидация “социально опасных” слоев населения в процессе их “трудового перевоспитания” являлась важной задачей народной власти; канал Дунай – Черное море считался “могилой румынской буржуазии”.

Историки сходятся во мнении, что на рубеже 1950-х годов Румыния не обладала достаточным экономическим потенциалом для реализации столь крупного проекта; с самого момента единодушного голосования в политбюро РРП дунайский канал был “мыльным пузырем”, и специалисты это, видимо, понимали. Советский Союз помогал в первую очередь советами, хотя высвободившуюся после открытия Волго-Дона технику частично перебросили на новую ударную стройку социализма. Бóльшую часть земляных работ в болотах и на каменистых всхолмьях Добруджи производили вручную, лопатой да кайлом. За три года от непосильного труда, голода и невыносимых бытовых условий в концлагерях погибли десятки тысяч заключенных. Оценки смертности значительно различаются, исследователи из числа самых непримиримых противников коммунизма говорят о двухстах тысячах жертв, но корректных подтверждений этим данным нет. На прокладке канала работали и вольнонаемные, и солдаты румынской армии; главных инженеров как “не справившихся” меняли ежегодно; не спасал и суровый надзор за строительством со стороны Департамента госбезопасности.

“Виноватых” в провале назначили, когда партийной верхушке стало понятно, что киркой не раздробить скалу. В конце 1952 года спецслужбы раскрыли антигосударственный заговор, в организации которого обвинили два десятка инженеров и рабочих. Троих после скорого суда расстреляли, еще троих приговорили к пожизненному заключению, остальные получили длительные тюремные сроки – за шпионаж, саботаж, пропаганду сионизма, космополитизм и измену Родине. Показательный судебный процесс проходил на фоне острой борьбы за власть в румынском руководстве и, вероятнее всего, стал ее частью и отражением. Бравурные отчеты в газетах о достижениях передовиков, с легкостью перевыполнявших планы по выемке грунта и заливке бетона, становились все скромнее. Получалось, что писатель Петру Думитриу зря создал роман “Путь без пыли”, а композитор Леон Клеппер напрасно сочинил симфоническую поэму “Дунай течет к морю”. В моей скромной филателистической коллекции есть подарок друзей – выпущенная в 1951 году румынская почтовая марка “Пятилетний план” с изображением еще не построенного канала. План не выполнили. Очевидно, и кое-кто из почтовиков положил на стол партийный билет. В 1953 году прокладку канала прекратили.

Компартия сдалась, но не навсегда. Вскоре после крушения в Румынии диктаторского режима, весной 1990 года, мне довелось встретиться в Бухаресте с одним из “дунайских узников”. Активист Крестьянской партии и участник антифашистского Сопротивления Корнелиу Копосу после прихода к власти коммунистов провел в заключении семнадцать лет. Выйдя на свободу, Копосу еще четверть века трудился разнорабочим на стройобъектах, поскольку власти и не собирались снимать с “врага народа” запрет на профессию. Драматическая кончина румынского социализма стала для Копосу моментом личного торжества: пусть и на склоне лет, но жизнь подтвердила смысл и ценность его борьбы. Я до сих пор хорошо помню удивление от нашей беседы: в характере этого 75-летнего старца мудрость брала верх над ненавистью к режиму, сломавшему Копосу судьбу и лишившему молодости. Как будто люди, преследовавшие его, вообще не были людьми, а потому не подлежали оценке по той шкале моральных ценностей, которые для человека считаются естественными.

Экскаваторы вновь зарычали на каменистой равнине у Чернаводэ летом 1973 года. Почти вся тяжелая строительная техника на сей раз была румынского производства (пусть и выпущенная по лицензиям западных стран), потому что Чаушеску созидал “национальный социализм”, с опорой на собственные силы, во многом в пику Советскому Союзу, в послевоенный период снова взявшему главное судоходное гирло Дуная под свой надежный контроль. Права на второе поражение румынские власти себе не давали. Проект трассы начертили заново, в местечке Поарта-Албэ канал разделялся на два русла, в порт Констанца вело основное, южное. “Голубую магистраль” полностью открыли для судоходства через полтора десятилетия, после долгих проволочек и неоднократных переносов сроков ввода в эксплуатацию. Рассчитывали, что гигантские, истощившие и без того небогатую страну затраты на строительство – около двух миллиардов долларов – окупятся за полвека. Реальность оказывается разочаровывающей: в середине 2000-х ежегодный доход от функционирования относительно мелководного (пять – семь метров) канала, в котором проводка судов осуществляется только в одну сторону и только в светлое время суток, составлял менее четырех миллионов долларов.

Чаушеску реанимировал дунайский проект в Добрудже в пору политической оттепели. Осужденных на судебном процессе 1952 года рабочих и инженеров – по новому приказу партии – оправдали. Последний генеральный секретарь ЦК РКП пережил свою “стройку века” всего на два года. Суд, который антикоммунистическая революция свершила над Чаушеску, оказался столь же поспешным и таким же суровым, каким был процесс над “саботажниками и вредителями”. А дунайско-черноморский канал при всей своей экономической пользе и при том, что он на четыреста километров сокращает водный путь от Чернаводэ до Констанцы, остается зловещим памятником репрессиям и непомерным амбициям коммунистических вождей. Но не засыпать же его обратно? Конечно, не засыпать. Просто, любуясь виноградниками Мурфатлара и степными пейзажами Добруджи, нужно помнить о том, в какую цену обошлось это, выражаясь словами Андрея Платонова, “великое рытьё”:

Противоречивого опыта строительства дунайско-черноморского канала румынским властям оказалось недостаточно. В 1986 году одна из самых бедных стран Совета экономической взаимопомощи приступила к реализации еще одного грандиозного водного проекта: 73-километровая “голубая магистраль” с каскадом гидроэлектростанций должна была связать Дунай с Бухарестом (через реку Арджеш) в районе города Олтеница. Идея тоже не нова, и ей больше века: первые планы составил еще в 1880 году инженер Николае Куку; в 1927 году румынский парламент принял закон о строительстве канала Б.-Д. и столичного речного порта, но дальше голосования дело не пошло. При жизни Чаушеску смогли проложить чуть более половины трассы, а вот после расстрела вождя коммунистов не продвинулись ни на метр: у новой Румынии хватило других забот. Сейчас действуют только небольшая ГЭС и плотина у местечка Михэйлешть. Для завершения работ помимо административной воли требуется полмиллиарда долларов и пять лет упорного труда.

Древние мореходы и рекоплаватели придумывали потокам дунайской дельты романтические имена: опасное Килийское гирло ромеи называли “Волчье устье”, самое беспроблемное для судоходства Сулинское окрестили “Добрым устьем”, мелководное Георгиевское известно как “Священное устье”. Такая поэтика и сейчас кажется более чем уместной: заповедная дельта Дуная – мистический край непуганых птиц, тростниковых плавней, поля разноцветных водяных лилий и горизонты зловещих бордовых закатов. Это разветвленная экосистема, равноправными обитателями которой являются и двадцатисантиметровые целеустремленные пиявки, и одноногие цапли, и тупорылые кабаны, и вечно сонные сомы, и попрыгуньи-стрекозы, и трудолюбивые муравьи. Здесь даже кажется, что Дунай на протяжении своего длинного путешествия из центра на юго-восток Европы старательно собирал водные силы именно для того, чтобы животная и растительная жизнь в его низовьях удивляла невероятным разнообразием. И почти полным отсутствием человека.

На протяжении пяти шестых частей своего течения – от Ульма или Кельхайма до Сулины – Дунай судоходен. Неторопливый пассажирский теплоход преодолеет речную дистанцию за десять дней круиза. Жюль Верн отрядил герою своего дунайского романа на путешествие от истока до устья – это упираться на веслах от рассвета до заката, хоть и под парусом, – примерно три месяца. Современный катер на подводных крыльях при крейсерской скорости сорок узлов домчит от Кельхайма до Сулины за 35 часов, однако это возможно только в теории, а на практике, конечно, придется останавливаться на дозаправку; такой стремительный круиз невероятен еще и потому, что Дунай перегорожен плотинами и шлюзами. Интересно, кстати, знать, нашлись ли торопыги, которые зачем-нибудь поставили рекорд речной скорости?

Район Сулины. Рисунок. 1859 год.

Дунайская вода течет медленнее, чем научился скользить по ней человек. Капля из ручьев Брег или Бригах доберется до устья, по моим грубым подсчетам [30], примерно за месяц. Если ее не выпарит солнце, не задержит плотина, не зачерпнет ведро рыболова, не проглотит речная чайка или какой-нибудь полевой воробей. И тогда эта капля, несущая в себе крошечную толику безвредного ила или, может, молекулу-другую опасного свинца, станет ничтожным элементом Мирового океана, одной из четырех квинтиллионов (число с восемнадцатью нулями) частиц, которые ежегодно дарит Черному морю Дунай. Но море никогда не переполняется. А потом, как пишет Питер Акройд, “воды реки возвращаются к истоку и могут очиститься от скверны”. Все это и есть Процесс Реки.

От Влтавы к Дунаю, из Праги в Братиславу, пассажиров доставляет скорый поезд номер 275 класса EuroCity. Помимо указания на стандарты комфорта эта ж/д кодификация содержит в себе и некоторую метафизику: из одного города европейского класса состав следует в другой такой же ЕвроСити. Экспресс-275 именуется Slovan, “Славянин”, и это тоже не случайно: название подчеркивает, что стальная магистраль связывает две сестринские столицы, младшая из которых, Братислава, в отличие от старшей, Праги, открыто гордится своим славянством.

У этой гордости есть обоснования. Именно просветители словацкого происхождения Ян Коллар и Павел Шафарик в конце первой трети XIX века – независимо друг от друга – выдвинули теорию так называемой славянской взаимности. К&Ш разработали концепцию общественного и культурного тяготения народов славянского мира, основанного на их этнической, исторической и духовной общности. В ту пору все полтора десятка родственных народов были в политическом отношении славянами либо австро-венгерскими, либо турецкими, либо германскими, либо российскими. Образующим элементом “системы взаимности” считалась Россия как единственное тогда самостоятельное славянское государство, хотя в отношении живших в пределах империи Романовых “братских” народов Романовы проводили более жесткую политику, чем по отношению к “своим” славянам Габсбурги и даже во многих случаях Османы.

В поток мифологем, питавших теорию взаимности, вливались и совсем не мифологические реки. В массовом сознании фольклорно-исторический статус получили Волга и Днепр, Дон и Урал, Енисей и Амур, Влтава и Висла, хотя не все эти реки были колыбелями славянства. Сторонники панславизма считали состоятельным и тезис “Дунай – славянская река”, поскольку в его среднем и нижнем течении расположены территории, населенные теперь шестью славянскими народами (словаки, русские и украинцы – на левом берегу; хорваты, болгары – на правом; сербы – на обоих). В словацких фольклоре и литературной традиции Дунай превратился в объект мифотворчества сравнительно поздно, может быть, потому, что реальное освоение словаками дунайских берегов – обстоятельство преимущественно новейшей истории.

Прага, откуда я выехал в Братиславу, в пору зарождения “взаимности” была преимущественно немецкоязычным провинциальным центром австрийской земли Богемия. Братислава, куда я отправился из Праги, именовалась тогда по-венгерски Пожонью или по-немецки Пресбургом (от лат. Posonium; славянский эквивалент Прешпорк использовался редко) и считалась фактически дальним пригородом Вены, где селились не только немецкие ремесленники и торговцы-евреи, но и (по причинам в основном царедворческого характера) мадьярские аристократы. Один из героев классического романа XIX века “Венгерский набоб”, фатоватый барон Абеллино Карпати, так охарактеризовал будущую словацкую столицу: “В Пожони умереть можно со скуки. Единственная местная достопримечательность – это пиво”. Столетие назад в городе с населением восемьдесят тысяч человек лишь каждый восьмой или десятый был словаком. Свое нынешнее имя Братислава получила в 1919 году, через несколько месяцев после образования Чехословакии. Это название (в несколько иной фонетической форме), как считается, предложил в 1837 году все тот же осевший в Чехии словак Йозеф Павол Шафарик. Изучая мимолетные средневековые варианты названия города (Вратислабургиум, Браслав, Брезалауспурк), Шафарик пришел к ошибочному выводу, что основателем столицы нынешней Словакии был правивший в середине XI столетия чешский князь Бржетислав I. Увековечение памяти Бржетислава в названии неизвестного ему города не было фатальным: в конце 1918 года на волне благодарности благословившему возникновение совместного государства чехов и словаков президенту США предлагалось переименовать Пожонь/Пресбург в Wilsonovo mesto (“город Вильсона”), однако такая радикальная идея широкой поддержки не получила.

В словацкой историографии закрепилось использование астионима “Братислава” применительно ко всему тысячелетнему городскому прошлому. Подчас это обстоятельство производит комический эффект. Интерьеры главного братиславского “венского кафе” – кондитерской Mayer на Главной площади – выдержаны в чинном стиле австро-венгерской ностальгии: с бюстом почтенного Франца Иосифа, с копией портрета красавицы императрицы Елизаветы придворной кисти Франца Ксавера Винтерхальтера. По стенам кафе развешаны стилизованные фотографии с городскими пейзажами начала минувшего века; город всюду обозначен на них как Братислава. Франц Иосиф и Елизавета обиженно молчат, но самые многочисленные посетители кондитерской, японские и испанские туристы, на исторические несоответствия внимания не обращают.

Словацкая история, указывают многие видные ученые, скажем, корифеи западного славяноведения Френсис Дворник и Роберт Сетон-Уотсон, – это прежде всего история словацкого народа, но не история Словакии или словацкой государственности. С большим сочувствием о невыгодном для словаков “тысячелетнем браке” с венграми и непростых отношениях с чехами пишет Клаудио Магрис. Эта особенность национального развития – долгий опыт подневольной жизни в многонациональном государстве – дает словацким интеллектуалам многочисленные поводы для общественных дискуссий и патриотических обид. Им обидно, например, что Йозефа Шафарика, как и некоторых других народных будителей [31], в Праге считают всего лишь “чешским просветителем словацкого происхождения”. Хранитель библиотеки Карлова университета, этот проникшийся теорией взаимности историк и лингвист, не только разработал рекомендации метрического принципа для чешского стихосложения и ввел в практику научную дисциплину “славянская археология”, но бытового удобства ради даже изменил произношение и написание собственной фамилии на привычное для чешских глаза и уха Шафаржик (Šafařík). Теперь проспект и университет в городе Кошице отстаивают словацкий вариант фамилии ученого, а улица и мемориальная доска в Праге – чешский.

За четыре с половиной часа железнодорожного путешествия я успел выпить несколько порций кофе из твердых бумажных стаканчиков и пролистать книжку Станислава Киршбаума “История Словакии: Борьба за выживание”. Kirschbaum в переводе с немецкого – “вишневое дерево”. Мелькание фруктово-ягодных садов за окном поезда казалось мне забавным совпадением, правда, немного отвлекало от чтения. Книга у Киршбаума, заявленная как первое комплексное исследование словацкой истории на английском языке, получилась пристрастной, поскольку написана она с позиций радикального словацкого автономизма, однако неглупой и познавательной. Отчасти идеологию автора разъясняет то обстоятельство, что его отец, публицист Йозеф Киршбаум, и сам сыграл некоторую роль в истории Словакии. В межвоенный период Киршбаум-старший под остроумным псевдонимом Марьян Черешня сочинял тексты о пользе национальной независимости. Потом он состоял на партийной и дипломатической службе в профашистской Словацкой республике, солдаты которой принимали участие во Второй мировой войне на стороне держав оси и сражались (правда, не слишком героически, иногда массово сдаваясь в плен) против Красной армии на Украине и в южных областях России. Тем не менее лучший словацкий военный летчик Ян Режньяк получил Железный крест и сбил по крайней мере 32 советских самолета. А Йозефу Киршбауму пришлось полвека своей жизни провести в Канаде, куда он перебрался в 1949 году вместе с сыном Станиславом, в ту пору младшим школьником.

Шесть лет независимости под покровительством нацистской Германии принесли словакам противоречивый опыт государственного строительства, соединивший решение задач национального развития с кампаниями по преследованию евреев и радикальной клерикальной практикой. После войны низложенный президент Словацкой республики священник Йозеф Тисо и его премьер-министр Войтех Тука были признаны военными преступниками. По приговору скорого народного суда обоих повесили во внутреннем дворе Дворца юстиции в Братиславе. Современные словацкие политики, за крайне редким исключением, не считают новое независимое государство преемником республики Тисо, предпочитая в связи с событиями военной поры вспоминать о традициях антифашистской партизанской борьбы. Станислав Киршбаум – осуждая сотрудничество “той” Словакии с рейхом – в своей книге старательно выстраивает систему идеологической защиты, согласно которой даже плохонькая и с негодными союзниками самостоятельность все-таки лучше сосуществования в фактическом подчинении с другими, пусть даже дружественными, народами. Автор “Борьбы за выживание” с горечью пишет: словаки “пропустили свою историю”, позднее национальное пробуждение едва не оставило этот народ без государственности.

История XX века отмерила Словакии 172 километра Дуная. Гидрографы указывают: на словацко-австрийской границе, у Девинских ворот, начинается Средний Дунай. Здесь река пробивала русло к Малым Карпатам и после столкновения с отрогами этих невысоких гор в двухстах километрах ниже по течению резко повернула на юг, в глубь Венгрии. Еще четверть века назад девинская граница двух миров была запретной. При попытках побега на Запад, из Чехословакии в Австрию, на этом небольшом участке погибли 62 человека. Их застрелили с наблюдательных вышек часовые, они утонули в Дунае или Мораве, они сгорели от разряда пропущенного через колючую проволоку электрического тока. Фрагменты демонтированной после “бархатной революции” пограничной полосы сохранились до сих пор; вступление Словакии в Европейский союз сделало эти клочки железного занавеса, ржавые кусты колючей проволоки, совсем уж бессмысленными.

Течение Дуная совпадает со словацко-австрийской границей только на малом участке: река “втыкается” в Словакию почти под прямым углом. Свое дунайское правобережье – около ста квадратных километров, сейчас целиком в городской черте, – новосозданная Чехословакия в 1920 году прирезала согласно Трианонскому договору [32], лишившему Будапешт в том числе и самых западных территорий в пользу Вены и Праги; еще немного удалось отщипнуть по итогам Второй мировой. В середине минувшего века, помимо нескольких деревень и речного порта, на территории нынешней Братиславы V размещались лагеря: сначала нацистские “трудовые” – для евреев, потом (они же) чехословацкие пересыльные – для венгров. Теперь здесь, на ставшем невидимым стыке трех государств, сплошная мирная, добрососедская жизнь. Исследуя придунайские земли на своих двоих и свернув не в ту сторону, я маршевым темпом едва не проследовал по Шенгенской улице мимо кукурузного поля из Словакии в Венгрию, к уже несуществующему КПП Русовце-Райка. О том, что из одной страны ты попадаешь в другую, извещают только синие дорожные указатели; и лес, и поля, и дорога неотличимы.

Начало Словакии во всех отношениях – и в географическом, и в историческом, – как принято считать в Братиславе, обозначают развалины Девинского замка. С высокого обрыва (полуразрушенные крепостные стены окружают вершину холма) прекрасно видно, как охотно мутный Дунай принимает в себя зеленую, словно бутылочное стекло, Мораву. Почти две тысячи лет назад на этой скале над слиянием двух рек на месте кельтского городища появились римские укрепления. Еще через семь или восемь веков замок, упомянутый в старогерманских хрониках под именем Dowina, стал старославянским опорным пунктом. Девин, который в 864 году безуспешно осаждала армия внука Карла Великого, Людовика II Немецкого, сыграл важную роль в обороне Великой Моравии от франков. Это государственное образование, читаем в исторических книгах, в IX и начале X века ненадолго объединило под властью княжеской династии Моймировичей довольно обширные центральноевропейские территории. В расцветную пору своей биографии Девин был часовым великоморавской экспансии, хотя то, что осталось от крепости к сегодняшнему дню, построили и перестроили новые хозяева, венгры. Оказавшись затем внутри земель Габсбургов, Девин потерял значение пограничного поста и переходил от одной семьи мадьярских магнатов к другой. Современный контур замковых развалин сформировался двести лет назад, после того как крепость взорвали наполеоновские войска. Больше Девин не восстанавливали, только привели территорию в порядок, придали суровым древним камням благородный вид.

Сейчас в обширном Девинском музейном комплексе царит словацкий дух. Концепцию исторической непрерывности подтверждает и духоподъемная цитата из сочинения главного будителя Людовита Штура, отлитая в бронзу мемориальной доски, и широкий размах парковой экспозиции со скульптурами, руинами, скамейками, фонарями, и мощный ток Дуная, за которым, если смотреть с девинской кручи, открываются самые дальние дали. Это луговые и лесные австрийские просторы (на замковых стенах слышны немецкоязычные радиостанции FM-диапазона, а мобильные телефоны принимают приветствия от австрийских провайдеров связи), юго-восточная оконечность Моравского поля, на котором произошла одна из важных битв Средневековья. В сражении у Дюрнкрута в 1278 году жители окрестных территорий принимали участие в общем строю венгерского войска, союзного половецкому хану и императору Священной Римской империи. Бились они все с армией воинственного чешского короля Пржемысла Отокара II, который и сложил на Моравском поле голову. Его смерть обозначила начало 640-летнего доминирования Габсбургов в Центральной Европе и, значит, в конечном счете решающим образом сказалась на исторической судьбе десятка народов, в числе прочих и чешского, и польского, и венгерского, и словацкого. Но в современном девинском контексте битва у Дюрнкрута не очень значительна, она произошла много позже Моймировичей, “старых словаков”. Идеологически Девин как раз про них. Изучение источников позволяет сделать вывод: главный вклад этой династии в развитие славянства в том, что князь Растислав (Ростислав) вовремя, в 862 году, пригласил в свои великоморавские земли проповедников Кирилла и Мефодия. Греческие монахи провели в полевой миссии три года. Они переводили на ранее кодифицированный ими старославянский язык церковные тексты, обучали местное население глаголической или кириллической (ученые до сих пор спорят, какой именно) азбуке. В 869 году Кирилл преставился в Риме, а Мефодий, несмотря на козни латинско-немецкого духовенства, еще дважды возвращался на север: крестил местных князей и простой люд, проводил богослужения, создавал святоотеческие книги. Все это дает любому словацкому городу и городку право установить на центральной площади, если она еще не занята другими монументами, памятник “учителям славянским”.

Воспользовалось таким правом и местечко Девин (часть IV района Братиславы) в окрестностях замка: местный храм Святого Креста снабжен типовой скульптурой святых братьев. Кругом статичный провинциальный пейзаж: площадь с клумбой, народная пивная, дом культуры социалистического образца. О Великой Моравии, продержавшейся на карте средневековой Европы всего 85 лет, жители Девина наверняка знают немного. Впрочем, мало известно об этом княжестве и профессиональным историкам, поскольку великоморавская цивилизация почти не оставила о себе памяти. Тем не менее в Братиславе набирает популярность исследовательская школа, считающая Моймировичей не просто старославянскими владетелями, но “старыми словаками”. Прорисовав почетче полустертые исторические следы, к такому же выводу пришел Станислав Киршбаум. У входа в главную словацкую государственную крепость, Братиславский Град, в 2010 году появился конный памятник самому успешному и воинственному из Моймировичей, Сватоплуку (Святополку). Скульптуру князя доверили изваять народному художнику Яну Кулиху, с 1950-х годов воздвигавшему памятники В. И. Ленину, монументы советским воинам-освободителям и словацким героям, утвержденным в этом статусе коммунистическими властями. Опытный мастер снабдил фигуру древнего князя щитом с изображением креста, воспроизводящего символику словацкого профашистского государства, которое также заигрывало с памятью о Моймировичах. После нервной общественной дискуссии щит заменили, но смысл появления памятника – показать, что словацкая государственность возникла на берегах Дуная до появления здесь племен венгерских кочевников, – очевиден и без всяких крестов. Скульптура всадника выполнена в пластичной манере, очевидно соответствующей динамике словацкого государственного строительства.

Бронзовый Сватоплук обращен лицом к Дунаю; прямо напротив, на месте небольшой немецкой деревни Энгерау (нем. узкая равнина), в середине 1970-х годов развернули массовое жилищное строительство. Район Петржалка с населением 115 тысяч человек – архитектурный памятник социалистической Словакии, в некотором отношении впечатляющий не менее творений древних зодчих. На русском языке Петржалка называлась бы Петрушкином или Петрушковом (петрушка по-словацки – peteršilj): когда-то на придунайских территориях, на бывших уже узких полях и лугах, занимались огородничеством и садоводством. Петржалка не потерялась бы и в Москве, по численности населения этот район оказался бы в третьем десятке самых населенных в административном списке, рядом с Северным Медведковом и Теплым Станом. А в Центральной Европе конкурентов у словацкого детища панельного домостроения единицы, с Петржалкой сопоставимы разве что краковский район Новая Гута и – далеко ниже по течению Дуная – еще один поднятый по воле коммунистической партии циклопический бетонный город, Новый Белград.

Бесконечные корпуса и коробки Петржалки веселеньких цветов выглядят не так угрюмо, как московские спальные районы эпохи развитого социализма. Но приметы Черемушек и Тропарева в облике братиславского Петрушкина налицо: унифицированные гнезда многоподъездных домов в четыре, девять, двенадцать этажей, унылые лысые дворы, шизофреническое отсутствие центра, сомнительные попытки подлатать то, что начало разрушаться раньше проектных сроков, и переустроить то, что, как ни переустраивай, будет выглядеть по-сиротски. Архитектор Станислав Талаш спланировал этот словацкий город трудового завтра на дунайском берегу как совокупность трех комплексов с натуральными названиями Дворы, Луга и Рощи. Но как отличить блочные луга от панельной рощи? Теперь Петржалка оснащена всей столичной амуницией: шопинг-центр Aupar, торговая зона Danubia, променад Petržalské korzo, экономический университет, беговая дорожка с синтетическим покрытием, высотные бизнес-комплексы Tеchnopol и Vienna Gates. Урбанистическую картину оживляют обустроенный еще в конце XVIII века и, к счастью, невырубленный парк у реки, теперь имени поэта-романтика Янко Краля; два искусственных пруда, на которых, говорят, зимуют лебеди; дренажный канал, бывший некогда рукавом Дуная, но полвека назад отрезанный от реки подземной стеной из глинобетона.

Местные журналисты уже не называют Петржалку, как раньше, “Бронксом Братиславы”. Утверждают, что уличная преступность здесь пошла на спад, что торговля наркотиками перестала быть навязчивой, что число самоубийств не превышает общенациональные показатели. Погожим летним утром, совершая на велосипеде круговой объезд Петржалки, я в это поверил, но мрачная реальность февральских сумерек, подозреваю, может подсказать другое.

Идеологически новая многолюдная Петржалка представляет собой особую важность для концепции старой Словакии. Именно эти бетонные джунгли и превратили Братиславу в кондиционный европейский мегаполис со всеми его знакомыми хоть немцам, хоть французам, хоть даже шведам культурными особицами и социальными язвами. Именно Петржалка окончательно решила задачу колонизации правобережных дунайских территорий. Именно Петржалка добавила словацкой силы Братиславе, в прошлом которой – тысяча лет чужой государственности и два с половиной века статуса венгерской, а вовсе не словацкой коронационной столицы, ведь у словаков не было “своих” королей [33]. Петржалка приютила в сотнях своих многоэтажных крольчатников четверть городского населения – эти труженики нефтеперерабатывающего завода Slovnaft и шинной фабрики Matador, работяги автосборки Volkswagen, учителя средних школ и медсестры районных поликлиник, муниципальные служащие и сержанты полиции, продавцы универсальных магазинов и кассиры гипермаркетов все вместе и есть современная Словакия. Петржалка охраняет словацкую идентичность так же надежно, как древний град Девин, ведь короткое прошлое соцрайона невозможно перепридумать. Не случайно с одобрением глядит на Петржалку через Дунай бронзовый старый словак Сватоплук.

В центр города я возвращался по бывшему мосту Словацкого национального восстания [34] (ныне безыскусно – Новый мост), в верхней части пилона которого устроен модный ресторан UFO watch.taste.groove. В социалистические времена ресторан назывался без помпы – “Бистрица” (есть такая словацкая река). Та пора, когда красотами Братиславы с высоты полета птиц любовались преимущественно партийные работники, прошла, и теперь предлагается: с балконов UFO – watch во все стороны, за столиком UFO – taste изысканную кухню, в баре UFO – groove, как сказал бы рок-критик, “почувствовать ритмику движения”.

И из ресторана UFO, и с середины Нового моста хорошо видно: Братиславе не хватает мощности мегаполиса, столичной стати, чтобы искренне, во всю славянскую силушку, обнять Дунай, сделать его внутренней водной дорогой трехсотметровой ширины. Вот и жители Пожони веками не затевали массового строительства на правом берегу, понимая, что городу все равно недостанет потенциала, размаха, богатства, и обустроили “напротив” всего лишь приятный глазу тенистый городской парк с аллеями и беседками, разбили на “узкой равнине” широкую зеленую зону. Урбанизм продиктовал свои законы, однако положение дел не изменилось: обитатели Петржалки ездят по дунайским мостам, конечно, не “в центр”, но исключительно “в город”, старая и новая архитектурные ткани пока не срослись.

Дунайские берега в Братиславе связаны пятью мостами, первый из которых (логически теперь он – Старый) построен в 1891 году и при открытии закономерно получил имя императора Австрии и короля Венгрии Франца Иосифа, а в первое республиканское правление назывался Штефаниковым [35]. После Второй мировой войны судьба разрушенного гитлеровцами моста складывалась сложно: получив очередное новое имя (Красной армии), он, некачественно отремонтированный, обветшал и в конце концов превратился в объект почти беспрестанной реконструкции. Очередной капремонт закончили в 2011 году: мост приспособили для прогулок пешеходов-велосипедистов и движения электричек.

Памятник Марии Терезии в Пожони. Фото 1921 года.

В километровый отрезок между Старым и Новым укладывается почти весь исторический центр Братиславы. В конце 1960-х годов, когда в связи с грядущим рождением Петржалки и возникла идея перебросить на правобережье безопорный красавец мост, значительная часть Подградья, район Выдрице, а также практически весь еврейский квартал попали под снос, поскольку к переправе должна была вести широкая автотрасса, на картах обозначаемая как Староместская улица. Она и ведет, отрубая Братиславский Град от города, которым некогда хозяева этого мрачноватого замка-дворца управляли. Правда, к середине XVIII столетия Град (в венгерской традиции – Пожоньская крепость) утратил административное значение, и в огромном здании разместили католическую семинарию. В 1811 году замковый комплекс сгорел, к восстановлению приступили только при коммунистах. Местные остряки называют этот тяжеловесный белокаменный дворец “перевернутой табуреткой” – из-за башен по углам прямоугольного здания, и впрямь похожих на ножки стула. Когда народная власть наконец восстановила Град (в том виде, какой крепость приобрела при Марии Терезии), принялись и за главную городскую магистраль.

Командиры братиславского путевого строительства попутно решали еще и идеологические задачи: трансдунайскую развязку устроили впритирку к кафедральному собору Святого Мартина. Автотрасса ведет мимо храма, уродуя и заслоняя его, лишая пространства. Когда-то этот собор был встроен в средневековые городские стены; раз уж так, решили встроить его и в эстакаду шоссе? В выборе такого архитектурного подхода, похоже, сказалось не только небрежение историей и религией, но и тонкий учет особенности национальных отношений. Ведь как раз в соборе Святого Мартина почти три столетия проходили церемонии коронации Габсбургов в качестве венгерских монархов. В середине XIX века на шпиль пожоньского собора, подчеркивая сакральное значение храма, насадили модель венгерской короны диаметром больше метра и весом в полтора центнера. Снизу, конечно, ничего не разглядишь, и поэтому, когда в 2010 году корону позолотили наново, ее выставляли в соборе на всеобщее обозрение [36]. Храм Святого Мартина вот уже пятое десятилетие развернут главным порталом на автомагистраль; в минуте ходьбы, под бетонными опорами моста, – центральное автобусное кольцо с запашками бензина и туалета. Прежде напротив собора стояла средневековая синагога, ну уж ее-то совсем некому было пожалеть. Когда-то крепость на горе и храм под горой составляли две части целого, были символами единства светской и духовной власти, знаками союза короля с Богом и доверия, которое Всевышний оказывал королю. И собор, и замок не случайно были обращены к Дунаю. Теперь этот замысел вовсе не очевиден.

В Музее города Братиславы я обратил внимание на забавный экспонат – изготовленную в 1827 году декоративную стрелковую мишень “Катание на коньках по Дунаю”. Вполне себе брейгелевская морозная картинка маслом по дереву, и кому только взбредет всаживать в такую пулю: маленькие беззаботные человечки скользят по ледовой поверхности. Парни в разноцветных куртках и мохнатых рукавицах, девушки в нарядных фартуках и белых чепцах, разноразная мелкая ребятня, никто не упал, никто не ушибся… Рядом более заманчивый для озорного стрелка рисунок: “Портрет бургомистра Франца Кумпфмюллера на фоне Братиславского Града” (надо полагать, все-таки “на фоне Пожоньской крепости”). Приосанившийся усатый мужчина в форме гусарского офицера, в доломане и ментике; жесткий взгляд на художника, твердая рука на эфесе, за спиной каменные стены и башни “перевернутой табуретки”. Два несложных сюжета примерно одной эпохи: власть и подданные, сановник и мещане, долг дворянина и увеселения черни, мороз и солнце, лед и камень.

Пожонь. XVII век.

Пожоньская крепость. Открытка 1900 года.

В ту пору отношения человека и реки складывались проще, интимнее и, наверное, страшнее, чем сейчас. Теперь-то никому не придет в голову прополоскать в Дунае белье, никому не вздумается выйти на Дунай на коньках. Дунай для подобных развлечений уже давно не приспособлен, от городских кварталов река отгорожена каменными надолбами и стальными поручнями, главными посредниками между водой и землей стали дебаркадеры. Я насчитал восемь или девять таких причалов, пришвартованных вдоль долгого асфальтированного променада – от набережной, носящей имя протестантского священника и христианского писателя Душана Файнора, до набережной, носящей имя коммунистического генерала и чехословацкого президента Людвика Свободы. Все закономерно: жизнь на реке сменилась жизнью у реки, и река от жизни становится все дальше, в большом городе перестает быть ее частью.

Самое расхожее определение Братиславы – “дунайская красавица”. На мой вкус, Братислава скорее мила: в ее облике нет ничего такого, чего вы нигде больше не встретите, ее стиль в иногда удачных пропорциях смешал венскую сецессию с пражским барокко, добавив шарма венгерской религиозной архитектуры. Почти все историческое, что словакам удалось или захотелось сохранить, представлено в Братиславе неброско и неназойливо. Вот фонтан “Ганимед” у Национального, имперского образца, театра – с бронзовыми черепашками и лягушками по краям бассейной чаши. Вот харчевня с почетной вывеской “Самый старый китайский ресторан Братиславы”. Вот клуб Nue Spirit, очевидно, “Новый дух”, с ночной программой tropical disco. Все как у людей; немного не так, как у соседей, кое-что по-своему, пусть и поскромнее. Чистенький, компактный город, за неимением роскоши пестующий уют, заботящийся о репутации, а потому старательно вымывающий со своих улиц и площадей то, чем гордиться стыдно или теперь не принято: коммунистическую топографию, каменное уродство минувших эпох, в определенной или даже значительной степени – несомненную врожденную венгерскость. Братислава – провинциальная столица, нашедшая в этом статусе успокоение. Туристы заглядывают сюда на день-два заездом из чинной Вены, пышного Будапешта или стильной Праги. И, кажется, никто из гостей о проведенном в Братиславе времени не жалеет – здесь есть свое очарование, здесь, похоже, отдают себе отчет в том, что центровка европейской жизни происходит почти без участия Словакии, самой центральноевропейской республики.

Даже от панорамы Дуная в Братиславе не у каждого захватит дух. Лучшую в городе смотровую площадку, как считается, предлагает холм, на котором полвека назад выстроили Славин, советский пантеон скорбной благодарности. Родился бы Ян Коллар столетием позже – сочинил бы, поднявшись к Славину, торжественную оду о павших героях, навсегда ушедших в чертог славянской Вальхаллы. Официально Славин – символ победы над фашизмом, но на самом деле этот монумент – символ жертвенности и смерти, громадный красноармейский некрополь, равного которому нет на берегах Дуная. Профессор Ян Светлик, ответственный за общее оформление памяти почти семи тысяч погибших воинов, следовал двум архитектурным традициям: советской монументальной классике Евгения Вучетича и немецкому канону гигантских траурных павильонов Бруно Шмитца [37]. Светлик строго придерживался воинских ритуальных правил: одни гранитные солдаты на барельефе дают присягу знамени, другие солдаты, участники многофигурной композиции, сражаются с невидимым врагом, третьи склоняются над убитым товарищем; бронзовые словацкие девушки несут негнущиеся цветы благодарности мертвым освободителям, спящим вечным сном, очевидно, под гимны богини Славы. На сорокаметровой высоте над колоннадой пантеона (за его массивными металлическими дверями – видно в щель – установлен тяжелый беломраморный саркофаг) еще один, главный, бронзовый солдат, как ангел хоругвь, разворачивает еще один, главный, бронзовый стяг. В 1960 году над всей тысячей славинских захоронений по понятным причинам и не подумали поставить хотя бы один, пусть небольшой крест. Ошибку исправили сравнительно недавно: деревянный крест неподалеку от крайней в долгом смертельном ряду могилы гвардии лейтенанта Александра Ковбасы выглядит свежевыструганным. На склоне холма под этим крестом – кладбище пожелтевшего елового лапника и пустых пластиковых бутылок.

В Словакии спокойнее, чем в соседних Чехии, Венгрии, Польше, относятся к разного рода русским и советским вмешательствам в государственную и национальную историю. Царский экспедиционный корпус под командованием генерала Ивана Паскевича, помогавший юному императору Францу Иосифу разгромить Венгерскую революцию 1848–1849 годов [38], здесь карательным не считают. Как раз в то время народные будители впервые обратились к венгерским властям с петицией о признании национальных прав словаков, но в ответ получили отказ и репрессии. Последняя по времени смена общественного строя не испарила до дна местное русофильство, хотя перспективы политического развития в Словакии однозначно связывают не с Москвой, а с Брюсселем. Еще один, довольно элегантный монумент советским воинам стоит на центральной площади Братиславы, на набережной – памятник морякам советской Дунайской военной флотилии; они не обнесены заборами, как в Будапеште, их не красили в розовое, как в Праге или Софии. Вторжение 1968 года оставило о себе черную память, однако последовавший за ним разгром чешской либеральной элиты сопровождался и изменением баланса федеративных отношений Праги и Братиславы в политике и культуре в словацкую пользу.

Так что президенты независимой Словакии и теперь ежегодно возлагают цветы к мемориалу Славин 4 апреля, в день освобождения Братиславы от фашистов. Что, увы, не делает Славин более человечным. Все тут по советской традиции: никто не забыт, ничто не забыто, и птицы не поют. Сквозь трещины кладбищенских плит пробивается молодая трава. С вершины холма должна открываться панорама Малых Карпат, но далекую горную гряду разглядит разве что бронзовый знаменосец. А вот Дунай хорошо виден каждому: серебристо-серая лента в солнечную погоду и грязно-серая, если ненастье; река цвета бетонных славинских плит.

Подвиг советских воинов – освободителей румын, венгров, словаков, чехов от фашизма – воспел сразу после того, как это освобождение закрепило послевоенный раздел Европы, украинский прозаик-фронтовик Александр (Олесь) Гончар. В 1946–1947 годах он опубликовал вначале в Киеве, а потом и в Москве свое дебютное произведение – цикл из трех небольших романов “Знаменосцы”, выдержанный в строгом соответствии с кремлевским пониманием задач соцреалистической литературы. Эпопея Гончара повествует о продвижении Красной армии через Карпаты (названные Трансильванскими Альпами), о взятии Будапешта, о боях в Чехословакии; все оканчивается вступлением советских войск в Прагу. Сражаясь с врагом, лейтенант Евгений Черныш, главный герой книги лауреата одной Ленинской и двух Сталинских премий и одновременно альтер эго автора, размышляет не только о смысле своей жизни и любви к военфельдшеру Шуре Ясногорской (по законам жанра погибающей незадолго до Победы), но и об общественно-политических проблемах разной степени сложности. На вопрос о том, чем Красной армии удалось “так легко повернуть к себе” народы, прежде воевавшие на стороне нацистской Германии или покорно терпевшие фашистское иго, Черныш находит простой ответ: “Только правдой нашей борьбы, только вином свободы”.

В СССР и странах народной демократии пусть и искреннюю, но кондово по меркам не только сегодняшнего дня написанную книгу Гончара о Карпатах и Дунае переиздавали более ста (!) раз. Не только в силу литературного дарования, но и по соображениям общественной целесообразности Гончара (не все его книги следовали сиюминутным канонам советской литературы) считают классиком и в современной Украине. Писатель, на склоне лет увлекшийся идеями национального возрождения, скончался уже после распада Советского Союза, успев застать крушение сформированного Второй мировой войной политического мира. Одна из частей трилогии “Знаменосцы” называется “Голубой Дунай”, хотя ее автор и сам видел, какого Дунай в действительности цвета. Использование штраусовского мифа для создания несложного литературного образа, конечно, оправданно: голубая, как ясное небо, река для советского писателя – символ победы над фашизмом и счастливого послевоенного будущего. Вот цитата из романа; в передышке между боями беседуют советские солдаты:

Поэтические сравнения литературного героя, боюсь, не пришлись бы по нраву партийным цензорам, будь они внимательнее при чтении романов Гончара: в социалистической жизни, когда, надо полагать, стало наконец “на душе ясно”, Дунай сохранил прежнюю окраску. Однако романтическое восприятие реки теми, кто живет на ее берегах, вполне естественно. Столица Словакии отдает этой романтике привычную дань: в Братиславе я квартировал на Дунайской улице (не выходящей к реке), завтракал в кафе Danubia, покупал сувениры в универсальном магазине Dunaj. Перечень можно продолжить еще и потому, что традиция рекопочитания в Братиславе заложена, понятное дело, не сегодня. Словацкие историки утверждают: греческое название города Истрополис (“город на Дунае”) используется с IX века, а в широкий оборот оно введено пятью веками спустя венгерским королем Матьяшем I Корвином [39]. Этот же монарх стал инициатором основания первого на территории современной Словакии (и первого в тогдашней Венгрии) высшего учебного заведения [40].

Для меня самым прямым символическим выражением дунайского характера Братиславы, однако, стал объект, прямого отношения к реке не имеющий. Речь идет о комплексе зданий, спроектированном столетие назад венгерским архитектором Эдёном Лехнером на окраине тогдашнего центра города. Когда-то на месте этих кварталов располагался тихий рукав Дуная, в котором, как гласит предание, преотлично ловились пескари. Со временем затон получил имя Грёсслинг (от нем. kressling – пескарь), а когда местность осушили, название рукава унаследовала проложенная по его руслу улица. Во времена, ставшие прямым результатом описанных в трилогии “Знаменосцы” событий, этой улице присвоили имя Красноармейская, но оно не пережило политических испытаний последних десятилетий.

Маститый архитектор Лехнер много строил по всей тогдашней Венгрии, в меру сил и таланта развивал концепцию модернизма и, как считают специалисты, успешно привнес в ар-нуво и сецессион элементы восточного (индийского) зодчества. Возводя на Грёсслинговой здание королевской католической гимназии и по соседству с ним храм Святой Елизаветы, который, собственно, юным воспитанникам и полагалось посещать, Лехнер, по моему скромному пониманию, к восточному архитектурному наследию не обращался. Лехнер даже не предпринял попытку скрыть, что вдохновителем его творческих усилий в данном случае был каталонский гений Антонио Гауди: минимум прямых линий, мягкие пластические очертания, разноцветная глазурованная керамика, веселая мозаичная плитка, рустикальные и зооморфные мотивы. Все это я уже изучал в Барселоне, в парке Гуэль и в районе Эшампле.

Церковь и гимназию архитектор снабдил тем, чего, по мнению Саши Сиверцева, не хватает Дунаю: голубым цветом. Католическая гимназия, обернувшаяся к сегодняшнему дню престижной школой с математическим уклоном, окрашена песочно-желтым, а вот небесного цвета храм Божий остается вызывающе голубым. Этот элегантный колер, эти легкомысленные орнаменты, эти заигрывания с сакральным смыслом и строгой формой в начале XX века наверняка оказались за гранью китча. Но стремление строить не столько пышно, сколько броско, не столько пафосно, сколько изящно на долгой временной дистанции себя оправдывает: в отличие от Славина, туристы текут к Голубой церкви почти столь же широкой, как Дунай, рекой.

Эдён Лехнер оставил городу в наследство прекрасные здания, прекрасные именно потому, что они являются отличными образцами искусства подражания. Вот во владении этим искусством и кроется скромная душа Братиславы. Глядя на розовые кусты во дворике Голубой церкви, я вспомнил персонажа набоковского романа “Отчаяние”, который утверждал: настоящий художник всегда ищет не сходство, а уникальность. Так вот, этот господин неправ. Голубая церковь в Братиславе и сама Братислава замечательны как раз тем, что они – церковь-подражание и город-репродукция. Даже прорезающий столицу Словакии Дунай есть всего лишь посеревшая копия самого себя.

Рудольф фон Альт. Главная площадь в Пресбурге. 1843 год.

Самое бездарное сооружение Братиславы – тут и конкурса-то не нужно проводить – исполнено совсем уж недвусмысленной водной символики. Чудовищный фонтан Дружбы ввели в эксплуатацию в 1980 году, в ходе очередного переустройства тогдашней площади Клемента Готвальда [41]. Собственно, площадь возникла почти четыре века назад близ летнего дворца архиепископа, на пустыре, который еще через столетие засадили травой и облагородили тенистой аллеей, возможно, липовой. При государе-императоре на этом вольном пространстве командовали парадами, устраивали народные праздники, проводили цирковые представления и испытывали воздухоплавательные аппараты. В социалистическое время растущий город наконец взял свое: где следовало, поставили памятник коммунистическому вождю, аллею сократили, лужайку застроили. На месте кладбища времен Тридцатилетней войны вырос корпус Словацкого технического университета. В его просторном конференц-зале я любовался потолочной росписью под названием “Победа разума и труда”, думая о том, что эти почти библейские аллегории иногда могут показаться зловещими. Как только социализм кончился, памятник Готвальду снесли, а площади дали созвучное моменту название – Свободы.

Со всеми причитающимися таким сооружениям дорожками, бордюрами и скамейками фонтан Дружбы занимает столь значительную территорию, что так просто от него Братиславе не избавиться. Цветок липы, составляющий основу водной композиции, в Чехии и Словакии считается ботаническим знаком славянства, однако предложенная скульптором Юраем Говоркой интерпретация этого символа взаимности, подозреваю, заставляет Яна Коллара переворачиваться в гробу. Двенадцатитонный липов цвет диаметром девять метров, изготовленный из хромированной стали, помещен в огромный ступенчатый бассейн, словно пицца, разрезанный бетонными перемычками на сектора. На старых фотокарточках видно, как из громадного цветка в братиславское небо, выше расписного потолка университетского корпуса, вздымалась водяная струя. Однако вот уж который год бассейн сух и печален. А от самой древней липы славянского мира – братиславские путеводители отмерили ей тысячу лет, – некогда посаженной, не иначе, потомками князей Моймировичей на месте, ставшем со временем пространством между домами двенадцать и четырнадцать по улице с чудесным названием Палисады, сохранился один только могучий пень.

Может быть, теперь фонтану Дружбы просто нечего символизировать. Пришла пора других проектов, связанных с новой Европой, поскольку общеевропейский Дунай – козырная карта любого стоящего на берегах этой реки города. Крупнейшая культурная инициатива Словакии двухтысячных – открытие в дальнем пригороде столицы страны музея современного искусства Danubiana. На осмотр его экспозиции я и направлялся, неосмотрительно свернув на ту самую Шенгенскую улицу бывшей деревни, а теперь южного района Братиславы Чунова, что замыкает словацкое правобережье. Эта ошибка отсрочила, но не сорвала встречу с прекрасным.

Чуново пережило скромный урбанистический расцвет в восьмидесятые годы прошлого века, когда по воле партийного руководства окрестные территории превратились в площадку социалистической гидростройки. Дунай здесь перегородили плотиной, и получилось искусственное море. Напрудили без малого двести миллионов кубометров дунайской воды, по глади которой скользят катера и яхты. Грушовское водохранилище широко, на дальнем его берегу не разглядеть деревню Гамульяково.

Из соображений профессиональной добросовестности я прогулялся по Чуновской плотине не один, а несколько раз. Полистав растрепанный справочник, классифицировал это синее и серое сооружение как насыпное, железобетонное, водоопускающее, фильтрующее. К тому же безлюдное: охранники покинули свои посты и не мешали мне знакомиться с гидроконструкцией. В гнездах у могучих затворов плотины, похожих на отвалы бульдозеров из страны великанов, бестолково плескался разный природный, бытовой и промышленный мусор. Вода шумела, но сизые чайки, наверное, к этому шуму привыкли, потому что спокойно занимались мелким рыбным промыслом. Бетон и железо надежно заперли главное русло Дуная, и, пройдя сквозь плотину, река теряла и волну, и величавость, и глубину. Большая вода ушла левее, новым током. Чуново от гидропереустройства наверняка выиграло, получило известность, экономическую выгоду и рабочие места. В главной местной пивной, названной на венгерский манер Čunovska čarda [42], всегда оживленно, по вечерам с четверга до воскресенья здесь live music и мясо на гриле. Демонстрируя экологическую безопасность гидропроекта, власти открыли на причуновских территориях центр водных видов спорта, неподалеку раскинулся ландшафтный парк “Дунайские луга”.

Но, по всем признакам, главное в Чунове третьего тысячелетия – Meulensteen Art Museum. Meulensteen – это Герард Х. Мюленстин, предприниматель, коллекционер и меценат из Нидерландов, на средства которого на долгом, как игла, полуострове, отделившем Дунай от Грушовского водохранилища, возведено ультрасовременное музейное здание без прямых углов, отдаленно смахивающее то ли на галеру, то ли на кита, но точно на что-то водно-морское. Art начинается за домиком билетерши, и соединение абстрактных фигуративных композиций со строительной эстетикой недалекой плотины, поверьте, производит сильное впечатление. Вместе со скупым отблеском дунайской воды, вкупе с открытым во все стороны бездонным небом, а если повезет (как повезло мне), то еще и с пронзительным, стреляющим зарядами дождя ветром все это и образует современное концептуальное искусство. Центральный образчик чуновской скульптуры – композиция “Крылья Дуная” на самом пике мыса полуострова. Надо отдать должное скульптору Петеру Поллагу, в его работе угадывается вольный полет.

Подзадержавшись с исследованием плотины, я попал в музей Danubiana позже, чем рассчитывал, под закрытие, и, по признанию скучающей дежурной, оказался в этот ненастный день единственным посетителем. Поэтому в гулких залах, постоянную экспозицию которых открывает портрет г-на Мюленстина в элегантном костюме с цветным платком в пиджачном кармане, мне все были рады. Был рад новому опыту и я: Danubiana организована с выдумкой, остромодно, от подвала до чердака, от центрального асимметричного зала до неизбежного в таких заведениях book shop с фирменными чайными кружками и тяжелым глянцем альбомов по искусству издательства Taschen. Концепция здания-музея тщательно выдержана, в мелочах, во всем: от чистых оконных просторов, расширяющих речные пейзажи, до вывески-напоминания о том, что рыба-кит Мюленстина вскоре примет в свое чрево очередную биеннале молодых художников дунайских стран. Понятно, что безошибочный выбор этой концепции не столько собственно для Danubiana, сколько для словацкого национального (да и дунайского международного) проекта важнее списка имен актуальных художников, работы которых выставляются по соседству с Чуновской плотиной. Потому что в начале XXI века свободное искусство, а не железный запор плотины и не будка злого пограничника идеологически формирует береговую линию великой реки. Впервые со времен Римской империи трехтысячекилометровый Дунай – практически от истока до устья – стал частью универсального целого, внутренней рекой Новой Европы. Пусть и на деньги Старой, если иметь в виду щедрость Герарда Х. Мюленстина.

У меня хватило времени поразмышлять о возвышенных материях, поскольку рейсовый автобус, следуя воскресным маршрутом по речному Житному острову, никуда не торопился. По обе стороны шоссе произрастали и колосились различные сорта жита. На карте Житный не слишком заметен, поскольку его окружает не море, а суша, окрашенная в атласе в монотонный светло-зеленый цвет, без бежевых возвышенных прожилок. Так обозначена территория, которую в Словакии называют Подунайская равнина, а в Венгрии – Кишальфёльд, Малая Венгерская низменность. Житный остров (получивший славянское имя в 1919 году) крупнейший на реках Европы [43], площадью без малого две тысячи квадратных километров, но его жители вряд ли чувствуют себя островитянами. Свою малую родину они называют на венгерский манер Csallóköz. Общая история подразумевает разные национальные версии прошлого, и проще всего сказать, что в этих краях мадьяризация времен Австро-Венгрии во времена Чехословакии сменилась словакизацией. Из послевоенной Чехословакии венгров (в отличие от немцев) очень уж массово не выселяли, хотя намерения такие имелись и отчасти были претворены в жизнь. В первое послевоенное десятилетие страну – кто волей, кто неволей, по обвинениям в коллаборационизме, – покинули около двухсот тысяч венгров. Примерно полумиллионная сейчас венгерская община Словакии сокращается: одни формально или фактически превращаются в словаков, другие уезжают. На Житном острове, на каком языке его ни называй, становится понятно: столетие назад межгосударственную границу здесь проводили по реке, а не по линии этнического расселения.

Многие жители райцентра Комарно говорят по-словацки с певучим венгерским акцентом. К моему русскому акценту они относились сочувственно: так случилось, что в Комарно я оказался через несколько дней после того, как в июле 2011 года в Куйбышевском водохранилище затонул туристический дизель-электроход “Булгария”, унесший на волжское дно 122 человека. Теплоход построили еще в 1955 году на верфи Народного предприятия Slovenské lodenice Komárno. К катастрофе на Волге у жителей Комарно сформировалось вполне личное отношение. От таксистов, официантов, полицейского и других своих новых друзей я услышал разные версии трагедии; дальним родственникам или знакомым знакомых моих собеседников якобы уже звонили за советом из Кремля, спрашивали, как именно следует поднимать “Булгарию” на речную поверхность.

Главное сооружение в Комарно и лежащем от него через реку венгерском городе Комаром (сто лет назад это был район тогдашнего “общего” города Комарома Уйжонь) – австро-венгерская крепость, циклопическая система фортификаций, за стенами которой могла укрыться армия в двести с лишним тысяч человек. Цитадель с одиннадцатью бастионами на слиянии Дуная и Вага, две линии обороны, четыре форта (каждый сам величиной с настоящую крепость) строили и перестраивали в несколько очередей почти пятьсот лет. Окончательно грандиозный вид все это приобрело в 1870-е годы, а еще через столетие стало никому не нужным, потому что теперь крепости некому и не от кого защищать. Чтобы обойти по периметру объединенные шестикилометровой стеной Старую и Новую крепости (довольно заброшенного вида), мне потребовалось больше двух часов. Отдельные участки так и остались неисследованными: доступ к ним перекрыт огородами, гаражами и разными хозяйственными постройками. Промзона привольно раскинулась и на стрелке. Там, где, строго говоря, положено любоваться соединением вод широкого Дуная и широкого Вага, расположена база первичных материалов. Поэтических чувств этот пейзаж не вызывает, зато, по всем признакам, приречные луга – любимое место отдыха местной молодежи.

За темно-красной крепостной стеной можно укрыть население города, в пять раз более людного, чем Комарно, и, пожалуй, еще и разместить на оставшемся свободным пространстве несколько сухих доков завода Slovenské lodenice. Прилично отремонтирован и держит оборону только один шестой бастион, в котором, помимо народного ресторана, размещен “Римский лапидариум”, собрание камней и осколков камней, которые когда-то использовались при строительстве римского военного лагеря Бригетио на той стороне реки и его дозорного укрепления Каламантии – на этом. Пока надежды Словакии на финансовую помощь Европейского союза не сбылись: без дополнительного укрепления крепость ветшает, стены еще больше темнеют и зарастают травой.

Комаром. XVII век.

Турки так и не смогли взять Комаром. Эту крепость не решился штурмовать, опасаясь потерь, Наполеон, когда сюда от нашествия французов бежал в 1809 году из Вены император Франц II. Советская армия, пришедшая в Чехословакию в 1968-м, разместила в форте Моностор огромные арсеналы, но и она покинула Комарно, сдав свои казармы без боя. Часть крепости, говорят, сейчас находится в ведении словацких военных, но что-то я не приметил часовых у ворот и бойниц.

Похоже, главная слава комарновской крепости все-таки венгерская. В апреле и июле 1849 года в окрестностях этого города произошли целых три сражения австрийской императорской армии против сил венгерских революционеров. Третье сражение оказалось еще и самой кровавой битвой восстания против власти Габсбургов, с обеих сторон тогда погибли около двух с половиной тысяч человек. Венгры, занявшие крепость в сентябре 1848 года, оставили ее только через год, выговорив себе почетные условия капитуляции. Крепость Комаром в буквальном смысле слова оказалась последним оплотом восставших: когда под натиском австрийских и русских штыков пала крепость, умерла и революция. Гарнизоном, как и всей Северной армией венгров, командовал генерал Дьёрдь Клапка. Памятник этому венгерскому герою – с ружьем в руке, пушечным жерлом у ноги и попирающим знамя львом у пьедестала – стоит на центральной площади словацкого города Комарно. В контексте водных историй фигура Дьёрдя Клапки интересна тем, что, бежав после поражения революции в Великобританию, он познакомился там с торговцем Джеромом Клэпом. В честь этого венгерского друга своего отца получил второе имя Джером Клапка Джером, автор одного из лучших в мировой литературе, на мой вкус, художественных произведений о речном путешествии. Когда в 1889 году повесть “Трое в лодке, не считая собаки” вышла в свет, давно прощенный императором Францем Иосифом и вышедший в отставку Дьёрдь Клапка доживал свой век в Будапеште.

Винцент Кацлер. Сдача крепости Комаром в августе 1849 года. Литография.

Комарно хорош тем же, чем привлекательны для любознательного гостя многие города и городки бывшей австро-венгерской, а теперь центральноевропейской провинции: пестрой, пусть и почти всегда политизированной историей. Венгерское прошлое до сих пор побеждает в Комарно словацкое настоящее. Ведь (вспомню Станислава Киршбаума) история Словакии только формируется, она еще не до конца прописана, выдумана, объяснена учеными, она пока не застыла совсем уж намертво в бронзе монументов. Что может Братислава противопоставить харизме старых уроженцев здешних мест – легкому опереточному таланту композитора Франца Легара (памятник, музыкальный фестиваль его имени), тяжелой прозе литературного классика, автора романов о баронах Карпати Мора Йокаи (театр его имени, памятник, фестиваль любительских театров его имени), родословной короля Ладислава Посмертного (памятник без музея и фестиваля, но этот король и прожил-то на свете всего семнадцать лет), пряничной площади Европы (дюжина постаментов, на которых, как громадные леденцы на палочках, расставлены новодельные скульптуры главных венгерских монархов)? Богиню Славу? Еще один монумент Кириллу и Мефодию на перекрестке городских магистралей? Еще одного типового бронзового генерала Милана Штефаника? Советского речного моряка-освободителя над бассейном, из которого давно спущена вода? Но не стоит забывать, что венгры владели этими краями тысячу лет, а словаки владеют всего-то без малого столетие.

По моим ощущениям, Венгрия – самый грустный дунайский край; ни одна другая тоска не сравнится с жалобой венгерской народной скрипки. Карпатская котловина – огромная воронка посередине Старого Света, сбирающая воедино воды десятков рек и десятки мадьярских печалей, но вытекает из этого котла один только суровый Дунай. Однако не в географии и гидрографии, конечно, дело. Венгры живут здесь, на проходном дворе европейской истории, уже одиннадцать столетий, но, похоже, так и не изжили в себе одиночества, так и чувствуют себя обделенными пришельцами. Вот еще из заунывного, как песнь кочевника, поэтического наследия Аттилы Йожефа: “Мы на окраине космоса”.

Венгерская литература и историография со всей определенностью свидетельствуют о том, что мадьяры оказались невольниками мечты о величии, заложниками языковой изоляции и упорства в неумении на равных смешиваться с другими народами; это качество в национальном характере, похоже, заменено способностью ассимилировать других для формирования политической natio hungarica, вбирать в себя и растворять в себе чужое подобно тому, как Дунай вбирает в себя и растворяет в себе воды больших и малых рек. В национальной инакости, в историческом диссидентстве венгры уступят в Европе разве что евреям, размышлял я, сидя на ступенях выходящего на Дунай фасада мощной базилики Вознесения Пресвятой Девы Марии и Святого Адальберта в Эстергоме. Это главный католический храм Венгрии и ее самая высокая, стометровая, церковь, теперь еще и пограничная. Здесь, на высоченном холме над рекой, тысячу лет назад, говорят, стоял храм, заложенный по случаю коронации первого христианского владыки Венгрии, Иштвана Святого [46]. Эстергом в ту пору был венгерской столицей, а не как теперь – близкой к столице не слишком уютной провинцией. Так бы и остаться здесь, чтобы смотреть бесконечно, как слева направо, мимо холма с собором, под крашенным в зеленое мостом Марии Валерии влечется к далекому морю Дунай. Мост когда-то построили в честь младшей дочери императора Франца Иосифа и дважды, по разу в каждую мировую войну, взрывали. Теперь по зеленому мосту, восстановленному в XXI веке в качестве символа новых словацко-венгерских отношений, можно перейти из Венгрии в Словакию и наоборот. В благостной немоте угасает день. Кругом ни души, ни шороха, ни щебета, ни смеха, ни солнца, ни туч. Смиренная картина, торжественный марш венгерской тоски.

Возможны и другие подходы к вопросу об историческом одиночестве. Литератор и революционер Жигмонд Кемень когда-то заявлял: задача венгров состоит в том, чтобы защитить многонациональность империи Габсбургов, послужить балансиром между немцами и славянами, тогда в общей стране ни те, ни другие не смогут взять верх. Потомки нахлынувших из азиатских степей кочевников, венгры острой щепой вклинились на дунайские равнины между германскими, славянскими и ромейскими землями. Полтысячелетия трудом и мечом они строили государство, чтобы в XVI столетии всего за пять десятилетий фактически потерять его; потом, оказавшись под скипетром Габсбургов, еще три века восстанавливали, с помпой отпраздновали в 1896 году Миллениум – Тысячелетие обретения родины, сконструировав на этой идеологеме концепцию национальной идентичности, и через четверть века рухнули вновь, оставив за сузившимися границами две трети пространства и половину населения.

Вид на Эстергом с Дуная. Открытка 1890-х годов.

“К несчастью, я мадьяр”, – сказал по этому поводу поэт Эндре Ади. Мадьярское несчастье длится: вот уже век Венгрия выглядит так, как выглядела бы Россия, если бы за ее пределами остались Вологда, Тамбов, Нижний Новгород да еще и Брянск. Территориями нынешней Словакии, прежде чем потерять их, Венгрия владела тысячу лет; хорватскими землями управляла восемь столетий; Белград, под названием Нандорфехервар, веками оставался мадьярской пограничной крепостью; румынская ныне Трансильвания считалась центром венгерской государственности, когда прочие области королевства достались Габсбургам и Османам.

Прошу прощения за пространную цитату, но больно уж она точна. Вот что Петер Эстерхази писал в 1994 году в эссе “Ни о чем, обо всем”: “Европа определенно стала тем, чем является, благодаря, среди прочих, венграм. Но вклад этот, если соизмерять с реальностью, неизмеримо мал, влияние наше видно только под лупой… В невеликости нашей я лично не вижу ничего плохого (хорошего тоже, просто я здесь родился, из чего вытекают и связанность, и привязанность), но заметное число моих соотечественников никак не могут увязать этот факт с представлением, лелеемым о себе. Отсюда чувство обиды, возбужденность, духовная раздражительность и в конечном счете поиск козла отпущения: мы, мол, были б великими, да все время мешают – то турки, то австрияки, то москали, то внутренний супостат. Мы не великие, мы маленькие… Осмысление этого принесло бы немало хорошего, вместо боли самоуничижения мы обрели бы чувствительность к чужой боли”. Вот именно об этом, о неслучившемся, тоскуют и громадная базилика в Эстергоме, и венгерская скрипка.

Предела территориальной экспансии Венгрия достигла во второй половине XIV века при Лайоше I Великом [47], а в зенит придворного блеска поднялась еще через столетие, при Матьяше I Корвине. Легенда об избрании Корвина на царствие вполне себе дунайская: летописи утверждают, что в январе 1458 года представители венгерских сословий, 40 тысяч человек, собрались на скованной льдом реке под Замковым холмом в Буде, чтобы в едином порыве провозгласить Матьяша королем. И лед не треснул.

История Венгрии (как, впрочем, и история любой другой страны) полна таких вот прочувствованных полумифических сцен, повествующих о славных победах и горьких поражениях. Крушение мадьярского порядка случилось всего через полвека после ледяного триумфа юного Корвина и имело своей первопричиной внутренние неурядицы. Весной 1514 года папа римский поручил венгерским епископам организовать Крестовый поход против Османской империи. Добровольческое крестьянское войско возглавил мелкопоместный трансильванский дворянин Дьёрдь Дожа (в румынской традиции – Георге Дожа), и это пришлось не по нраву многим влиятельным магнатам. Король Уласло II отменил было поход, но пятьдесят тысяч ополченцев, разогретых христианской верой, восприняли решение монарха как предательство аристократами святой идеи: ратники (куруцы) принялись поднимать на вилы дворян, провозгласив своего предводителя “настоящим” хозяином земли. Бунтовщиков разгромили, а главаря восстания казнили с чудовищной даже для XVI века жестокостью: Дожу усадили на раскаленный железный трон, напялив ему на голову раскаленный железный венец. Затем еще живое тело народного короля разорвали на куски и скормили офицерам его армии; никому не хватило сил отказаться от страшной трапезы. В 1963 году скульптор Тибор Серватиус, вовсе не в стиле социалистического реализма, смастерил из металлических форм, игл и прутьев фигуру подвергающегося огненной пытке крестьянского вождя. От жуткой скульптуры не отвести взгляда; это металлическое воплощение животных ужаса и боли, метафора страдания за убеждения и грехи. Страдания вообще, потому что железный скелет мадьярского Пугачева воплощает всю несчастную Венгрию и всех венгерских мучеников, а не только тех, кого заставили глотать обугленную плоть своего кумира.

В 1945 году именем крестьянского предводителя и революционного мученика назвали милицейский футбольный клуб и один из центральных проспектов Будапешта, а еще через шесть лет на улице Дьёрдя Дожи появился памятник Иосифу Сталину, подарок к семидесятилетию советского лидера. Восьмиметровую скульптуру с надписью “Вождю, учителю и лучшему другу венгерского народа” отлили из бронзы ставших ненужными в “народной республике” памятников “буржуазной эпохи”. Фигура генералиссимуса возвышалась над трибуной, с которой коммунистические лидеры Венгрии вплоть до 1989 года приветствовали трудящихся и солдат во время демонстраций и парадов. Чтобы освободить пространство для этого монумента, потребовалось взорвать построенный незадолго до Второй мировой войны собор Пресвятой Богородицы. Бронзовый Сталин простоял в Будапеште всего пять лет: в первые же часы восстания против просоветского режима памятник низвергли, оставив на пьедестале только сапоги вождя. Теперь площадь, пару лет своей биографии носившая имя Сталина [48], посвящена героям и мученикам революции 1956 года. Крест на площади напоминает о разрушенном храме Божьем, а новый, авангардистской манеры монумент – о народном единении, непременном факторе борьбы с любым тоталитаризмом. В новом контексте табличка с фамилией Дожи на дорожных указателях выглядит вполне уместной.

Казнь Дьёрдя Дожи. Литография.

Крестьянскую смуту 1514 года усмирили, Крестовый поход не состоялся, королевская власть ослабла из-за притязаний магнатов. Отчасти и поэтому (что подтверждает в числе прочих историков Жигмонд Кемень в работе “О причинах и несчастье Мохача”) всего через десятилетие венгерскую армию наголову с пугающей легкостью разбило войско Сулеймана Великолепного. Эту скоротечную битву (солнце венгерской славы погасло за пару часов) в Будапеште называют “могилой национального величия”, а придунайский городок Мохач вошел в школьные учебники как “венгерское Ватерлоо”. Двадцатилетний король Лайош (Людовик) II Ягеллонский, сын Уласло, бежал с поля брани и, обряженный в тяжелые доспехи, по-глупому утонул в болоте. Отряды главного палача Дьёрдя Дожи, князя Яноша Запольяи, по неясным причинам участия в сражении не приняли. Этот князь и стал последним венгерским монархом, под властью которого хотя бы формально находилась вся территория королевства; на деле ему подчинялась только Трансильвания, право управлять которой даровал Запольяи великолепный султан.

После “пира на кровавых полях Мохача” армия Сулеймана заняла Буду, в 1541 году оккупировала этот город и на полтора столетия превратила его из столицы Венгерского королевства в провинциальный административный центр. Западные и северные районы Венгрии (на том основании, что бездетный Лайош-Людовик был женат на австрийской принцессе) достались Габсбургам. До сих пор, когда венграм не везет, они говорят себе в утешение: “Több is veszett Mohácsnál”, “Под Мохачем было еще хуже”. Вопрос о том, когда же наконец прервется открывшаяся в 1526 году череда поражений, для Венгрии, пусть и не в актуальном политическом смысле, злободневен до сей поры. К 450-й годовщине великой сечи у местечка Саторхей, где, собственно, и произошло злосчастное сражение, открыли мемориал скорби. Силы победителей и побежденных представлены на Мохачском поле черными истуканами языческого обличья. Там, кстати, по-прежнему болотисто.

Тиса – один из самых протяженных и самый полноводный левый приток Дуная. Некогда Tisza называлась еще и “самой венгерской рекой”, потому что все без малого полторы тысячи километров ее русла помещались в обширные пределы мадьярского королевства. Тиса, как и прежде, берет истоки на склонах Раховских гор и горного массива Горганы в Закарпатье, но теперь эта река протекает по землям пяти стран: вдоль границы Украины и Румынии, заворачивает к Словакии, пересекает с севера на юг всю Венгрию, а в Дунай впадает в Сербии, напротив местечка Стари-Сланкамен [49].

В любом современном справочнике указано, что протяженность Тисы составляет 966 километров. Куда же подевалась целая треть реки? В среднем и нижнем течении Тиса пересекает Альфёльд (Великую равнину), восточную часть Среднедунайской низменности, занимающую примерно половину территории нынешней Венгрии. Этот лишенный вертикального измерения край с плодородными почвами, распаханными под зерновые культуры и виноградники, является ярким примером географической монотонности. Мне доводилось путешествовать по Альфёльду, про который венгерские поэты сложили свои не просто самые тоскливые, но отобранные из самых тоскливых песни. Так, вероятно, и должно выглядеть бывшее дно доисторического Паннонского моря: на горизонтальных просторах Тиса, в силу давно объясненных учеными особенностей гидрографии, выходила из берегов по три раза в год, превращая огромные пространства в болота и заливные луга, извивалась бесконечными кудрявыми полукольцами, образовывала многочисленные заводи и озерца.

Все эти земли лежали в зоне естественных затоплений, и такие затопления приходили раз за разом, повергая в уныние не только местных крестьян, но и певцов национального духа. “Будут ли реки отечества всегда с безграничной яростью затапливать его самые плодородные края, будут ли миазмы его болот бесконечно питать венгерские нищету и смерть? – вопрошал в 1831 году горюющий публицист. – До каких пор… скалы Дуная будут препятствовать нашему общению с миром? Неужели венгры навсегда останутся неизвестным народом? Нет, нет! Наша страна, заслуживающая лучшей доли, должна отвергнуть убожество этих пороков, достойных презрения”. И здесь география перемешана с политикой, словно это вода смывает национальную мечту о “европейской известности” в реку истории. Борьба со стихией, таким образом, обращается в сражение за венгерские свободу и достоинство, дает венграм шанс реванша за Мохач.

В середине XIX века неутомимый реформатор граф Иштван Сечени, чтобы положить предел наводнениям, предложил упорядочить сток расхода Тисы, достигавший 800 кубических метров в секунду. Обуздание “самой венгерской реки” граф рассматривал как часть громадного инженерного проекта, осуществление которого позволило бы империи Габсбургов цивилизовать Дунай от Вены до самого моря, куда Сечени, напомню, так и не смог дотянуть канал имени турецкого султана. Тем не менее кое-что из начинаний графа удалось претворить в реальность.

Tisza szabályozása, “регулировка Тисы”, по объему и идеологии работ, уверены в Будапеште, не уступает подвигу голландцев, отвоевавших у моря значительную часть территории своей страны. Габсбургской Венгрии пришлось без устали побеждать реку: сорок пять лет укрепляли берега, спрямляли русло (в итоге протяженность Тисы сократилась почти на пятьсот километров), осушали болота, подсыпали дамбы, рыли каналы, перенаправляли потоки. С 1880 года Тиса, уже ни на что второстепенное не отвлекаясь, струится прямиком в Дунай.

Подробные и очень сложные схемы земноводного устройства Альфёльда я изучал в музее Дуная в Эстергоме, в нескольких кварталах от адальбертовой базилики. Только-только отстранившись от речного берега, древняя венгерская столица утрачивает редкие признаки величественности. Дунайский музей, впрочем, исполнен с приличным размахом. В его впечатляющих техническими подробностями гидрографических картах, которыми, как гобеленами, увешаны стены нескольких выставочных залов, дано разобраться лишь специалистам. Главный автор геодезических и математических расчетов, положенных в основу “кампании против Тисы”, инженер словацкого происхождения Пал (Павол) Вашархей скончался, едва началось водное преображение его родины. Время posthumous подтвердило точность выкладок Вашархея; они используются до сих пор, поскольку работы по совершенствованию гидросистемы не прекращаются. В 1990 году завершено занявшее почти два десятилетия заполнение водами Тисы одноименного с рекой искусственного озера с гладью в сотню квадратных километров, приятного для туристов и полезного для мелиораторов.

Область в нижнем течении реки, исторически входившая в состав Венгерского королевства (известная в Будапеште как “южный край”), после революции 1848–1849 годов получила название Воеводина (“герцогство”) [50]. Один мой сербский приятель из Нови-Сада любит повторять, выпив крепкой шливовицы: “Воеводина – это не дар природы, она человеком у природы отнята”. Сказанное правда в том смысле, что в низинах дунайского левобережья, на водянистой земле, венгры всегда селились неохотно, а сербы селились только поневоле. В основном это были беженцы с Балкан, искавшие у Габсбургов защиты от турок; следы присутствия этих эмигрантов, кстати, до сих пор заметны даже в Будапеште. Табан, живописный береговой район Буды, в котором сформировалась православная община ремесленников и торговцев, на переломе XIX и XX веков пользовался сомнительной славой. Здесь в приятном обществе недорогих прелестниц любила кутить творческая молодежь. В 1930-е годы ветхие кварталы Табана согласно безжалостному плану городского переустройства снесли, чтобы разбить на его месте популярный теперь парк. Еще одним оплотом сербско-болгарско-греческого присутствия в подунайской Венгрии стал городок Сентендре к северу от столицы. Время в значительной степени выветрило отсюда православный дух, но сохранило симпатичную лубочную пестроту, представленную десятком художественных галерей и выставками разных народных промыслов.

Три века назад численность населения венгерского “южного края”, Воеводины, едва превышала двести тысяч человек. Теперь плотность населения возросла десятикратно, и область, в отличие от многих других районов Центральной Европы, не утратила этнического многообразия. Первые дренажные работы здесь проводили, как водится, римляне, и всё те же мои знающие жизнь и вкус фруктового бренди приятели утверждают, что каналы античной эпохи пригодны для использования и поныне.

Колонизация топкого междуречья Дуная и самых низовий Тисы, активно начатая при императрице Марии Терезии, была бы невозможна без основательных гидрологических работ. Весь XIX век от одной большой реки до деревеньки, от этой деревеньки к селу, от этого села к городку, а от этого городка к другой большой реке поэтапно упорядочивали старые и прокладывали новые водные трассы, спрямлявшие сообщение между Дунаем и Тисой. Рукотворные каналы Бачки [51] трудно отличить от многочисленных дунавцев, естественных речных ответвлений и рукавов. Главный ток реки, изорванный здесь в лохмотья, местные жители называют Живым Дунаем. В этих цветных краях с образностью вообще все в порядке. Село Бачки-Моноштор, путь в которое с любой стороны света ведет через мосты, поскольку находится оно на образованном разными водотоками острове, окрестили “селом на семи Дунаях”. Таких островных сел в Бачке немало, одно называется Бездан. Славянское ухо легко улавливает поэтику названия.

Беспорядочную сеть естественных и искусственных водных дорог Бачки и Баната довелось выстраивать в комплексную систему во второй половине минувшего столетия инженерам социалистической Югославии. Теперь это сложное перекрещение дренажных канав, неглубоких водотоков, ручьев с укрепленными берегами, небольших дамб и плотин общей площадью 1300 квадратных километров известно как канал Дунай – Тиса – Дунай. “Чтобы понять меня, нужно родиться, вырасти и жить в этой бескрайней низине. Нужно глубоко – до всей возможной глубины – ощутить и прочувствовать эти страдания из-за воды и эти муки без воды, эту вечную борьбу с водой и эту вечную жажду. Если год влажный – жди опасностей и невзгод, если год засушливый – придет беда еще горше”, – с литературным изяществом описывал бытование Воеводины человек строго технической специальности, сербский инженер Никола Мирков. Он подтвердил эти утверждения личным примером: родился и всю жизнь провел в Воеводине, отлучившись только на учебу в Вену и Будапешт, а потом повторил судьбу венгерского коллеги Вашархея. Мирков целое десятилетие потратил на обоснование проекта многоступенчатой гидросистемы Воеводины и скончался в 1957 году, едва началось сооружение первых объектов. Вот уже полвека междуречье Дуная и Тисы спасают от наводнений спроектированные Мирковым насосные станции и насыпные дамбы.

У любого честного исследователя Дуная Будапешт вызовет неподдельное восхищение. Будапешт – не просто красивый город, это город, намеренно и аккуратно, без заплаток, вшивший реку в свою сложную ткань, забравший реку в раму районов и кварталов, изящно перетянувший ее скрепами мостов, сделавший ее частью освоенного человеком пространства, придумавший к тому же двухступенчатую структуру набережных. Как-то я прогуливал по верхней набережной Пешта, вдоль знаменитого в городе трамвайного маршрута номер два, своих родителей. Мы болтали на общевенгерские темы, наблюдая за плывущим наискось течению желтым автобусом, туристической амфибией-“плоскодонкой”. Форсирующий реку автобус, на котором потом доводилось плюхаться в воду и мне, в Будапеште никого не удивит, поскольку Дунай здесь – настоящая жидкая улица, вольный проспект, широкая торная дорога. Об этом по-научному строго написал московский искусствовед Игорь Светлов: “В том, как сформировался Будапешт, проявилась национальная воля с присущей ей романтической энергетикой. Напор, темперамент, фантазийность венгерской нации сублимировались в этом созидании, определив и композицию города, и черты его стиля, одной из характеристик которого стало восприятие Дуная как градообразующего элемента”.

Праздным гостям венгерской столицы неведомо, да скорее всего и безразлично, почему именно полтора столетия назад отцы города (формальной датой объединения Буды, Обуды и Пешта считают 1873 год) поставили своей задачей во что бы то ни стало покорить, обуздать Дунай, а не взяли пример с венских инженеров, тех самых, которые предпочли аккуратно отодвинуть реку в сторонку от столицы империи. Причины кроются не только в географии (Дунай все-таки разрезает свой самый большой город строго пополам), но и в особенностях венгерской самоидентификации, в особом понимании национальной гордости: иными словами, дунайское тщание Будапешта есть часть общего тщания венгерской души. Вернусь к опубликованному в сборнике “Художественные центры Австро-Венгрии” эссе профессора Светлова: “Будапештские архитекторы умело сопрягали крупные объемы зданий с бассейном Дуная и рисующимися со стороны Буды массивами гор… Стимулом масштабного строительства в столице Венгрии было не афишированное, а внутренне захватывающее состязание с Веной. В проходившем в 1896 году с помпой праздновании Тысячелетия сильно проявились азиатские акценты, мистически понятые мотивы степных кочевий. Желание вернуться к праистокам имело и иной акцент – вызов истонченному европеизму Габсбургов”.

Русский профессор прав, ведь во второй половине XIX столетия в Европе, пожалуй, не было другого столь стремительно растущего и так пышно расцветавшего города – с 1847 по 1910 год население Буды и Пешта увеличилось в шесть с половиной раз, а число зданий с 1869-го по 1894-й удвоилось. Холмистая Буда постепенно утрачивала типичные для большой слободы немецких ремесленников черты, а равнинный Пешт переставал быть городом еврейских торговцев. Трудный венгерский язык становился не столько модным, сколько обязательным для повседневного общения (до середины XIX века в государственной и административной переписке в Венгрии использовалась латынь), из национально ориентированных интеллектуалов и патриотически настроенных дворян рекрутировался новый политический класс. Буржуазии требовался маленький парижский шик, она прививала себе лондонские привычки: в десятках кофейных домов посетители листали свежие газеты, местные “пикейные жилеты” обсуждали политические новости, в городе в прямом и переносном смыслах кипела оперно-опереточная жизнь. Накануне Первой мировой войны Будапешт по многим критериям составлял достойную конкуренцию Вене. Белые пароходы регулярных линий всего за ночь необременительного путешествия доставляли пассажиров из одной столицы империи Габсбургов в другую. “Поездка в Будапешт для жителя Вены году, скажем, в 1820-м представлялась экспедицией, – пишет венгерско-американский историк Джон Лукач. – К 1900 году те австрийцы, которым находилось в Будапеште дело, считали этот город весьма приятным, особенно летом. Они могли критически относиться к Будапешту и венгерской политике, но в этом критицизме содержались элементы уважения и даже ревности. Поездка в Будапешт была поездкой по Европе”.

Йорис Хёфнагель. Буда. 1617 год.

Вовсе не случайно именно на пештском берегу возведено если и не самое большое на всем дунайском пути, то уж точно самое репрезентативное здание – Országház, Дом народа. Эта громадина, египетская пирамида эпохи становления центральноевропейского парламентаризма – апофеоз венгерской государственности и всех семидесяти ее комитатов [52], от горного Тренчена (Тренчина) на самом севере до адриатического Модруш-Фиуме на крайнем юго-западе и лесистого Харомсека на дальнем востоке. Все эти территории уже почти столетие не венгерские; оттого, наверное, и Országház воспринимается теперь как памятник не столько мадьярскому величию, сколько величию несбывшихся мадьярских надежд.

Не будь реки, обеспечивающей Дому народа великолепную кулису, великолепие Országház утратило бы свою яркость. Здание парламента, развернутое к Дунаю широким, как растянутая гармонь, фасадом, выгодно смотрится с противоположного высокого берега. Оттуда, от Королевского замка, направляет к Пешту своего бронзового коня Евгений Савойский [53], это его армии в 1686 году освободили Буду от власти султана; оттуда же простирает двухметровые крылья скульптура мифической птицы турул, это она осеменила прародительницу венгерских князей Эмеше и указала кочевникам путь на новую родину. Принц Евгений – один из лучших габсбургских полководцев, пережиток монархии; хищный турул – вестник языческих богов, пережиток анимизма.

Решение возвести такое представительное здание парламента, какое только можно себе вообразить, Государственное собрание Венгрии приняло в 1880 году. Возникшие в результате образования дуалистической монархии суверенные права (по замечанию будапештского публициста, в 1867 году “венгры стали свободной нацией, но их страна не стала независимым государством”), как сочли депутаты, настоятельно требовали адекватного воплощения в архитектуре. Именно этой отраженной в камне идеологии гордой, так и не случившейся до конца свободы подчинен весь перестроенный в конце XIX века Пешт: площадь Героев с помпезным монументом великим соотечественникам, от князя Арпада до Лайоша Кошута [54]; Городской парк с имитирующим разные стили венгерского зодчества замком Вайдахуняд; вычерченный по лекалам Парижа и Лондона парадный проспект Андраши; проложенная под ним ветка первой в континентальной Европе подземки (в момент открытия она получила имя императора Франца Иосифа); пышные здания Оперы и концертного зала Vigado; череда чопорных отелей над рекой; снабженный национальными святынями неоклассический собор Святого Иштвана.

Миклош Барабаш. Набережная Пешта с видом на Греческую церковь. 1843 год.

Конкурс на строительство парламентского комплекса выиграл маститый архитектор, профессор Технического университета Имре Штейндль, разработавший циклопический проект в стиле неоготики (по образцу Вестминстерского дворца) с нотками боз-ара (по образцу парижского Отель-де-Виль), причем копия кое в чем превосходила оригиналы. Первые из нескольких десятков тысяч сосновых свай в болотистую почву дунайской низины загнали для поддержания фундамента в 1885 году, депутаты впервые собрались в недоделанном здании на торжества по случаю праздника Тысячелетия обретения родины одиннадцать лет спустя, но отделочные работы затянулись еще почти на десятилетие. Штейндлю не суждено было увидеть своего творения во всей красе: архитектор ослеп и умер до окончания строительства.

Országház – выдающееся для своего времени по части всяческих параметров архитектурное творение: размеры 268 на 123 метра, полезная площадь в четыре футбольных поля, высота от фундамента до макушки главного купола 96 метров; частокол островерхих башенок, стены сложены из сорока миллионов кирпичей; в здании почти семь сотен помещений, три десятка лестниц, двадцать километров коридоров, десять внутренних дворов. На фасадах расставлены скульптуры королей и иных вождей общим числом 88, не забыты даже второстепенные исторические персонажи. Вдоль стрельчатых окон одной из галерей, в пандан наружным королям, выставлены часовыми депутатского долга скульптуры различных профессий: среди этих деревянных венгров есть и речник, и философ, и солдат, и инженер. Интерьеры Дома народа избыточно декорированы – на пафосный манер, с преобладанием пурпура и багрянца, со множеством мозаичных панно, художественных полотен, сложных цветных витражей, ярких геральдических щитов, древесины ценных пород, серебрянки и позолоты. Вряд ли всю совокупность собранных под этими почтенными сводами исторических символов, аллюзий, примеров и параллелей в принципе кому-то дано детально проанализировать, неспроста Имре Штейндль в юности увлекался масонскими практиками. “Не уверен, что когда-нибудь у нас будет достаточно демократии, чтобы заполнить все это пространство”, – пошутил, оценивая результат прибрежного строительства, один из его свидетелей. В социалистический период венгерской истории шпиль Дома народа, словно башню Московского Кремля, венчала пятиконечная звезда; не знаю, можно ли было разглядеть ее сияние со склонов будайского Замкового холма.

Главный парламентский вход (Львиные ворота: покорные каменные кошки стерегут ступени и двери) выводит на площадь Лайоша Кошута. Здесь в 1927 году установлен неизбежный монумент главному вождю венгерского освободительного движения, памятник непростой идеологической судьбы. Кошут, литую фигуру которого из-за общественной критики скульпторам и архитекторам не раз приходилось переделывать, с 1952 по 2014 год ленинским жестом указывал путь в будущее все тем же абстрактным представителям профессий и сословий: пастуху, студенту, мастеровому, матери с младенцем на руках, дворянского вида молодцу. “До социализма” иную, более спокойную по части жестикуляции статую Кошута окружали (и заново окружили теперь) восемь его белокаменных сподвижников с конкретными именами и фамилиями. Вовсе не все эти отцы венгерской государственности так уж однозначно поддерживали решения и поступки лидера революции, но воля потомков свела их на общем братском постаменте.

Проспект Андраши. Открытка 1896 года.

Я регулярно наведываюсь в Будапешт, помимо других причин, и для того, чтобы проверить, как новые политические времена не просто ставят свои памятники, но и корректируют концептуальное содержание старых. Прогулка в окрестностях Дома народа – поучительная экскурсия такого рода. Бронзовый победитель “империи зла” Рональд Рейган соседствует здесь с бронзовым коммунистом-реформатором Имре Надем, повешенным после восстания 1956 года коммунистами-догматиками; с мемориалом советским воинам-освободителям, сровнявшим Будапешт с Дунаем и землей; со спорным памятником жертвам нацистской оккупации, авторы которого попытались замять память о том, что Венгрия в годы Второй мировой войны не только подверглась нацистской агрессии, но была и союзницей гитлеровской Германии.

Что касается Кошута, то этот проповедник радикального мадьярского национализма, потерпев поражение от демонов австрийской империи, почти полвека провел в эмиграции, но так и не дождался крушения ненавистных ему Габсбургов. Пожалуй, именно пассионарный Кошут – главный и самый непримиримый мечтатель в венгерской истории. Среди придуманных им и не получивших шанса на осуществление госпроектов есть и Дунайская конфедерация в составе Венгрии, Трансильвании, Хорватии и Славонии, Объединенного княжества Валахии и Молдавии, Сербии и “остальных южнославянских государств”, естественно, под идеологическим попечительством венгров. Эта выдвинутая в начале 1860-х годов концепция выглядела утопией и не устроила ни венгров (поскольку их права растворялись в идее многонациональности), ни представителей других народов (зачем им, стремившимся к независимости, конфедеративность?). Дунай снова не попал на политические карты Европы.

Спокойствие на родине “венгерский Моисей” обрел только после смерти. Его хоронили за два года до мадьярского Тысячелетия с присущей времени будапештского расцвета надрывной помпой. Я навестил мавзолей Кошута на кладбище Керепеши. Возвышенный на десятиметровую высоту саркофаг с останками вождя охраняет пара оскалившихся каменных диких кошек. Те, что у ворот парламента, выглядят поспокойнее.

Старания строителей Будапешта высоко оценили их потомки. ЮНЕСКО внесла в свой Список Всемирного наследия комплекс Королевского дворца, проспект Андраши и набережные Дуная – целиком. Собственно, как раз гранитный футляр протяженностью в несколько километров, отделяющий дунайскую воду от будапештской тверди, и придает городскому пейзажу пленившие международных экспертов завершенность и целостность. Обе цепочки набережных, и западная, и восточная, открыты для интенсивного автомобильного движения, поэтому пешая прогулка вдоль Дуная приятна только отчасти. Однако на некоторых участках (по кварталам будайского Визивароша, Водного города, или по пештскому корсо к северу от моста Эржебет) она просто очаровательна.

Эпитет “очаровательна”, впрочем, подходит не всегда, потому что на берегах Дуная не только прогуливались, здесь и расстреливали. Боевики партии “Скрещенные стрелы” заставляли будапештских евреев (шведскому дипломату Раулю Валленбергу удалось спасти от истребления вовсе не всех) разуваться перед смертью. О холокосте напоминают шестьдесят пар черных металлических туфель и ботинок, в 2005 году выставленных кинорежиссером Каном Тогаем и скульптором Дьюлой Пауэром у бетонной кромки пештской набережной чуть ниже Дома народа. Эту стальную обувь невозможно сносить. Тогай, замечу, венгерский гражданин, рожденный в Будапеште от турецких родителей, а Пауэр – немец по отцу. Мимо скорбных туфель фланирует праздная толпа. На мемориал мало кто обращает внимание, это же не монумент советским воинам-освободителям и не памятник венгерской вечности, легко можно и не заметить.

К 25-летию освобождения Будапешта. Марка. 1970 год.

Ко времени объединения Буды и Пешта дунайские берега находились в состоянии полного естественного беспорядка, горожане активно использовали реку как сточный канал. Венгрия в ту пору считалась едва ли не главным европейским экспортером зерновых, поставляя пшеницу даже в Бразилию. Венгерский Дунай был большой мукомольной рекой, и водяные мельницы составляли столь же привычную деталь будапештского пейзажа, как ветряные – детали пейзажей Брабанта или Кастилии. Первые меры по облагораживанию городской прибрежной зоны приняла в 1853 году Дунайская пароходная компания, к концу XIX века утвердили стандарт устройства набережных – пятидесятиметровые подпорные стенки перемежаются пятиметровыми ступенчатыми выходами к реке. Это делает будапештский Дунай еще более живописным, и мои любознательные родители не удовольствовались прогулкой по корсо. Южнее моста Сечени мы спустились прямо к воде, рискуя подвернуть ноги на гранитной крошке, чтобы омыть ладони в дунайской волне. Апрельский полдень запускал в темно-зеленые волны солнечных зайчиков. Я вспомнил книжку, которую мама читала мне много-много лет назад, в детстве: солнечный зайчик – это кусочек солнечного света, который пошел по другому пути, не так, как все.

Вдоль венгерско-словацкой границы Дунай течет строго на восток, а вытекает из Венгрии в Сербию отвесно, прямо с севера на юг. Река совершает крутой поворот, окончательно обогнув примерно у отметки 1685 километров восточные отроги Средневенгерских гор. Горами эти плоскоголовые холмы могут называться, пожалуй, только в Венгрии, но вот последняя в долгой цепи средневенгерская гора все-таки оправдывает свое высокое название. Именно на ее лесистой макушке в XIII веке воздвигли крепость Вишеград, толщина стен которой, за восемь метров, в ту пору едва ли не равнялась их высоте. Но даже с такими стенами Вишеград был бы не более чем заурядной дворянской резиденцией, если бы в 1330-х годах дважды не становился местом продолжительных встреч венгерского короля Карла Роберта Анжу, короля Чехии Яна Люксембургского и польского монарха Казимира III из династии Пястов. Три сюзерена поднимали кубки за вечную дружбу, охотились, наблюдали за рыцарскими турнирами, наслаждались речными пейзажами, а в оставшееся время планировали совместные действия против еще не вошедших в полную силу Габсбургов. Кроме того, в 1335 году Ян Люксембургский за двадцать тысяч пражских грошей продал Казимиру III свои притязания на его престол, а в 1339 году монархи постановили: в том случае если Казимир умрет бездетным, его наследником станет Людовик, сын Карла Роберта и Казимировой сестры Эльжбеты. Так в 1370 году и случилось: у Пяста родились пять дочерей и три сына-бастарда, но это не помогло его династии сохранить власть.

Миклош Барабаш. Строительство Цепного моста. 1843 год.

Развитием Вишеграда столетие спустя занялся Матьяш Корвин, по приказу которого у подошвы холма, тоже над рекой, построили италийского стиля дворец. Фонтаны королевского дворца, как уточняли придворные летописцы, по праздничным случаям заполнялись не водой, а вином. Все это легкомысленное великолепие превратили в каменную пыль армии сначала османских султанов, а затем и Габсбургов, ввергшие Вишеград в состояние продолжительного запустения.

Снова прошли века. В радикально изменившихся политических условиях аппаратчикам из администраций только что освободившихся от коммунизма Венгрии, Польши и Чехословакии показалось остроумным обновить средневековую символику соседского единения. В феврале 1991 года (за десять дней до роспуска Организации Варшавского договора) премьер-министр Венгрии приветствовал в Вишеграде президентов Польши и Чехословакии. Вишеградская группа и теперь продвигает центральноевропейскую интеграцию, а в поднятых из руин или попросту выстроенных заново королевских эрзац-резиденциях процветает праздная отпускная жизнь.

Вишеград. Башня Шоломона. Открытка 1912 года.

Со стен Верхней крепости Вишеграда под запах лошадиного навоза (здесь регулярно проводят игровые рыцарские турниры) открывается привычно разнообразная палитра голубых, зеленых, белых венгерских просторов – оконечность острова Сентендре, отщепляющая от главного русла рукав Святоандреевский Дунаец; гольф-поле у деревни Кисороси, горнолыжный подъемник. Если бы я работал тут главным креативным организатором, то придумал бы для Вишеграда сакраментальный слоган: “Возможно, лучшая речная панорама Европы”. Впрочем, изобретательных менеджеров Вишеграду хватает и без меня: посетителей ресторана “Ренессанс” встречают яростным барабанным боем официанты в костюмах пажей короля Матьяша, а процесс пищеварения протекает под пиликанье ряженного придворным музыканта на чем-то вроде пузатой лютни.

Напротив барабанов и лютни, на пологом левом берегу, перед смутной линией заслоняющих горизонт холмов, хорошо просматривается неслучившаяся столица венгерско-словацкого гидроэнергетического сотрудничества, местечко Надьмарош с его главной магистралью, проспектом Тысячелетия. Дунай в итоге не перегородили гигантской дамбой, но взамен проводят на его берегу работы по добыче щебня и гравия. В Вишеграде речная природа ловко сочетается с памятниками истории, объектами хозяйственного назначения и спортивного туризма. По всему видно, что именно здесь Дунай делает свой главный венгерский поворот.

К Верхней крепости от дунайской пристани ведут несколько дорог. Мы с женой выбрали самый пологую, но долгую: от мощной башни имени старовенгерского короля Шаламона (в которой, если верить преданию, целое десятилетие провел в почетном заточении у Корвина валашский господарь Влад Дракула, развлекавшийся, в частности, тем, что насаживал на собственноручно вытесанные маленькие колья тушки птиц и грызунов) не полезли на крутой склон, а отправились вслед за жилистым американским велосипедистом в обход по путаному маршруту пятикилометровой автотрассы. Обратный путь вышел короче, опаснее и духовнее: по гребню холма, а потом по крутому склону. Жители Вишеграда остроумно устроили из этого холма нечто вроде местной Голгофы, обозначив подход к металлическому распятию обелисками с примитивными барельефами по числу стояний крестного пути. Концепция венгерского страдания, смирения страстей на перепутье жизни и смерти нашла реализацию и тут, в кущах международного туризма.

В двух десятках километров от Вишеграда, ниже по течению Дуная, лежит прекрасный своей мертвенной тишиной и нарядным ансамблем зданий в стилях барокко и рококо городок Вац. В 1994 году при реставрации в подземелье местной доминиканской церкви обнаружили секретную крипту, наглухо замурованную неизвестными более двух веков назад, а в ней – 262 естественным образом мумифицированных тела. Большинство несчастных, как выяснили ученые, умерли от туберкулеза. Прекрасно сохранившиеся останки этих граждан Ваца – разных сословий, разных возрастов, разных занятий, – их парадное траурное убранство, а также гробы иногда довольно легкомысленной ручной росписи сформировали уникальную (другой такой нет в Дунайском бассейне, гордо сообщает смотритель) коллекцию Memento Mori. Поучительное венгерское зрелище: помни, что и ты когда-нибудь умрешь, возрадуйся тому, что ты все еще жив.

Самый старый архитектурный комплекс Ваца, солидный особняк с тенистым садом постройки конца XVII века, занят Национальным институтом проблем глухонемых, почтенным учреждением с почти двухвековой лечебной историей. В день, отряженный мною на знакомство с образцами архитектуры барокко и венгерского культа смерти, в Ваце – так совпало – финишировал VIII Европейский фестиваль искусств и культуры глухих Salvia. Конкурсная программа с участием театральных трупп из десятка стран мира завершилась, Институт готовился к гала-концерту, и артисты коротали время в оживленных немых беседах на жестовом языке за столиками кафе в милой, но совершенно пустынной пешеходной зоне. Эта суббота в конце июля выдалась нестерпимо жаркой. И тут я вышел из сумрака тихого подземелья, набитого уникальными мумиями, на божий свет и зной, в не менее мистическое пространство, где слышен был только один голос – журчащего на центральной площади фонтана.

Антон Шродль. Вишеград. 1906 год.

Теперь-то стало понятно, что даже Дунай в Венгрии течет совершенно особенным, сосредоточенным образом, течет молча. Я понуро миновал широкую садово-парковую полосу, которой Вац почтительно отгородился от могучей реки на случай наводнения, и уселся в липовой тени на каменный парапет, окантовку дунайского русла. Вольный ветер беззвучно колыхал лодки, привязанные к плавучим домикам; мостки, ведущие к этим домикам, были предусмотрительно подтоплены. В сотне метров ближе к Будапешту неторопливый паром тащил к тонущему в Дунае асфальтовому пути партию автомобилей и мотоциклетов. Должно быть, это пляжники, изнуренные солнечным отдыхом, молча возвращались с речного острова.

Семьдесят лет назад, когда венгры еще только осваивались в новых для себя, узких государственных границах, публицист Лайош Фюлеп сравнил свою страну с речным паромом между Востоком и Западом: “Все прошлые формы венгерского общественного бытия взяты на Западе, и лишь по прошествии времени, не поспевая за Западом, Венгрия оторвалась от него, как отрывается от своей роты слабосильный солдатик”. На каком берегу застрял этот паром? К концу прошлого века венгры в очередной раз догнали большую европейскую роту и должны бы теперь в общем строю успокоиться. К этому в эссе “О памяти и забвении” призывал Дьёрдь Конрад: “Каким он был, двадцатый век? Самонадеянным и безответственным. В начале столетия молодые люди считали, что могут, отбросив буржуазную осторожность, свойственную их родителям, пуститься в грандиозные исторические авантюры. Итогом стала бездна смертей и бесчеловечности, ибо у грандиозных планов и цена грандиозна. Чем дерзновеннее начинание, тем больше в нем безответственности и насилия. Не надо жалеть о том, что нынче уже мало кто хочет перевернуть порядок вещей… В Европе никто не мечтает о новеньком, с иголочки мире”.

Классик жанра художественной мистики британец Алджернон Блэквуд посвятил венгерскому Дунаю рассказ “Ивы”. Сюжет истории начала XX века изысканно прост: два путешественника, спускающиеся от Вены к Будапешту на байдарке, в пору летнего ветреного половодья останавливаются на привал на заросшем ивами островке посередь разлившейся реки. “Ивы здесь непрерывно колышутся, отчего кажется, что поросшая кустами равнина движется сама по себе, будто живая. Ветер гонит по ней волны – листвы, а не воды, – и она становится бурным зеленым морем, когда же листья подставляют солнцу обратную сторону – серебристым”. Череда пугающих и странных событий убеждает путников в том, что они стали игрушками неведомых сил, случайно оказавшись рядом с границами чужой вселенной: “Завеса между разными мирами истончилась именно здесь, через это место, где, как через скважину, глядят на землю невидимые неземные существа”. Спасение в одном – сидеть, дожидаясь, пока Дунай не отвлечет свое внимание, не примет в жертву и не пошлет “дорогой воды и ветра” кого-то другого. Герои повествования чудом избежали, нет, не смерти, но мучительного исчезновения в потустороннем речном бытии.

Примерно по маршруту героев рассказа Блэквуда (настоящая слава, кстати, пришла к нему в середине 1930-х годов, когда руководство радиовещательной корпорации BBC пригласило писателя к микрофону – читать в вечернем эфире рассказы о привидениях) я проследовал, направляясь из Эстергома в столицу Западной Трансданубии Дьор. Выезжать мне пришлось так рано поутру, что не пробудились еще и птицы. Габсбургского провинциального образца вокзал размещался на дальней цыганской окраине города, на опушке рощи рядом с убитым пролетарским кварталом; накрапывал дождик, природа хмурилась. Наконец подали мой железнодорожный экспресс; он состоял из одного, почтенного возраста, вагона с дизельным двигателем. Я оказался единственным пассажиром, и вагоновожатый с темным помятым лицом под малиновым околышем, компостируя билет, неодобрительно скосил на меня красный глаз Дракулы. Наконец мы тронулись в путь – торжественно и медленно, в мелком дребезжании оконных стекол в рассохшихся рамах, в тонких масляных испарениях дизтоплива, под зуммер угодившей в транспортный полон мухи. Справа в кривых проплешинах леса мелькал Дунай, то придвигаясь прямо к узкоколейке, то отгораживаясь от нее широкими болотистыми прогалинами. Берега сплошь поросли ивами, спускающимися прямо к воде, ведь ивы любят сырость. Ветер колыхал ветви, но ветра я не слышал, и ивы в утренних сумерках шевелились молча.

Я вроде бы держался бодро, но в каком-то беспокойстве безуспешно искал себе занятие: газетные статьи не лезли в голову, мобильной связи не было, приложения айпада казались надоевшими, не подключались даже наушники смартфона. Я не мог ни на чем сосредоточиться, и дорога, обычно располагающая к размышлениям, лишь рассеивала мысли. Вот старый вагон вдруг заскрежетал всеми своими суставами, судорожно дернулся, остановился, стихла пленная муха, серо-зеленый пейзаж за грязным окном замер, только уходила в непрозрачную даль мутная река да ивы трепетали беззвучно. По непонятной причине дизель простоял не то полчаса, не то дольше – не знаю сколько, хотя я поминутно поглядывал на часы, утратив в этой вагонной консервной банке еще и ощущение времени. Видимо, примерно про это у Блэквуда написано: так Земля движется сквозь космос. Неужели правда, что Дунай – громадная мистическая трещина, прореха, через которую сообщаются разные миры, граница неведомых силовых линий, на которой сталкиваются и приходят в тайное взаимодействие неприродные явления природы?

Дьор в рабочий полдень понедельника встретил меня совершенным и странным безлюдьем. Я, все так же не меряя времени, поболтался по площади Сечени и центральным кварталам города, но любоваться особой конструкцией нарядных угловых балконов с резными наличниками не получалось. Не отпускало вызванное Дунаем смутное чувство неприкаянности (снова и точно такое же чувство я испытал через год, оказавшись в тростниковых плавнях дунайской дельты). Не сверяясь с картой, я выбрел к парку на островке Радо у впадения похожей на изумрудную канаву речки Раба в Мошонский рукав. По пустынным аллеям, мимо стандартного памятника жертвам Первой мировой войны гулял ветер, шевеливший кудри ивовых зарослей. И снова никакого шороха и шума живой зелено-серебристой листвы я не услышал.

В декабре 1905 года в Будапеште с успехом прошла премьера оперетты композитора Йенё Хузки “Гюль-Баба” на темы героического колониального прошлого. Сюжет таков: венгерский юноша Габор вступает в неравное состязание с османским [55] пашой Али за сердце красавицы Лейлы. На стороне вельможи, как водится, деньги, янычары, власть. На стороне влюбленных интернационалистов, как положено, только сила их чувства да симпатии мудрого старца Гюль-Бабы, лелеющего во дворе будайской мечети дивной красоты розы. Чтобы уберечь от смерти плененного пашой юношу, Гюль-Баба уничтожает свой чудесный сад, а вельможе сообщает: это деяние разгневанного Аллаха. Испуганный Али-паша отступает. Спасенные Габор и Лейла, чьи судьбы отныне и навсегда соединены хитроумным дервишем, в заключительной арии клянутся тяжело больному Гюль-Бабе (в переводе – “отец роз”) ежедневно приносить на его могилу свежие цветы, которые со временем образуют новый сад неземной красоты.

Так гласит легенда. Суфийский проповедник Гюль-Баба – фигура не вымышленная, а историческая, хотя в действительности, как указывают историки, этого странствующего монаха ордена бекташи могли звать Кель-Баба, “лысый отец”. Такое имя лишило бы театральное сказание прелести, а светский Будапешт в начале XX века ценил прелестное: через двести лет после того, как османское владычество стало историей, венгры научились относиться к нему с иронией. Как, впрочем и весь христианский мир: грозная восточная империя стала не пугалом, а миражом, ее дразнили “больным человеком Европы”, и в бывших покоренных султаном городах пафосные песнопения о павших витязях сменились опереточными мотивами. Более того: в конце XIX века венгерский ориенталист и путешественник Арминий Вамбери успешно продвигал концепцию “туранизма”, теорию общего происхождения тюркских и финно-угорских народов. Еще позже, в исторических обстоятельствах межвоенного периода, венгерский туранизм, взятый на вооружение праворадикальными силами, приобрел реакционный характер.

Район Будапешта, в котором расположена гробница дервиша, теперь называется Розовым Холмом. Мощеная брусчаткой улица Гюль-Бабы – кривая, как сабля мамлюка, – круто уходит от набережной Дуная вверх неподалеку от моста Маргит. Дервиш спит вечным сном на улице Мечети, в элегантном восьмигранном тюрбе с зеленоватым куполом и полумесяцем на шпиле. Вокруг мавзолея высажены розовые кусты, сквозь кроны платанов отсюда открывается широкий речной вид. Именно тут до сего дня живут воспоминания Буды о турецком господстве.

Обошедший восточный мир и прославившийся толкованиями Корана суфий Гюль-Баба известен в исламском мире еще и как автор мистических притч и поэм, подписанных именем Митхали. Лучший из дошедших до нас сборников его поэзии носит название “Букет роз”. Уже в очень преклонном возрасте дервиш попал в Буду в обозе султанской армии, но вскоре мудреца настигла смерть. По одной версии, старец погиб при взятии города, по другой – умер во время благодарственного намаза в честь победы над венграми. Кончина проповедника и поэта-мистика превратила его самого в мифическую фигуру, сделала объектом поклонения для правоверных и объектом вдохновения для неверных. Глубоко уважавший мудреца султан в день похорон Гюль-Бабы объявил его святым покровителем города. В 1886 году венгерский живописец Ференц Айзенгут посвятил дервишу масштабное полотно “Смерть Гюль-Бабы”. На картине великий султан горюет над умирающим мудрецом. Габора и Лейлы рядом с ними не заметно.

Армия Сулеймана Великолепного, в пору правления которого Османская империя поднималась в зенит своего европейского могущества, утвердилась в крепости венгерских королей Буде в 1541 году, после недолгой осады утопив в Дунае, если верить летописям, семь тысяч защитников города. Столица Венгрии оставалась под исламской властью почти полтора века. Турецкие источники утверждают: в этот период в Будине, административном центре включавшего в себя обширные придунайские земли эялета [56], пышнее розовых кустов расцветали науки и ремесла. По своему обыкновению, османы переоборудовали христианские храмы в мечети, подняли рядом с ними минареты, общим числом свыше шестидесяти, открыли общественные бани, школы-медресе, молельные дома и библиотеки. Ничего – кроме одного тюрбе и нескольких многократно перестроенных купален – до наших дней не уцелело, впрочем, султаны не имели обыкновения обременять провинциальные города репрезентативными архитектурными объектами.

Христианские короли отвоевали город в 1686 году, обойдясь с поверженным противником так же немилосердно, как некогда турецкий враг обошелся с жителями Буды: жертвами резни пали свыше трех тысяч человек. Мавзолей Гюль-Бабы местные мстители вознамерились разрушить, однако память о дервише оказалась столь важной для османов, что они оговорили неприкосновенность строения в мирном соглашении. В тюрбе разместилась часовня иезуитов, потом мавзолей стоял бесхозным. Летом 1867 года в его стенах за упокой души Гюль-Бабы молился – во время редкого для османских правителей визита в прежде покорившуюся им часть Европы – султан Абдул-Азиз. Тюрбе Отца Роз, самый северный в мире объект поклонения исламских паломников, в конце концов передали Турецкой Республике. Неподалеку от могилы стоит теперь памятник: одна рука бронзового проповедника прижата к сердцу, в другой он сжимает свиток со стихами. Я уверен, что эти стихи повествуют о каком-нибудь законе жизненной мудрости. Например, об искусстве выращивания роз.

Эялеты османской Венгрии, Török hódoltság, формировали северный пояс безопасности империи и одновременно служили плацдармом для продвижения армий султана и идей ислама в Центральную Европу. Западнодунайским форпостом турецких владений оказался Эстергом. Этот город попадал “под иго” дважды, вследствие чего дважды менял в своем названии букву “м” на букву “н”. На короткое пятилетие в самом конце XVI века исламским оказался расположенный западнее Дьор-Рааб, которому немедленно присвоили турецкое имя Яник-Кале. Ни Вены, ни Пожони, ни Кракова османам заполучить не удалось, хотя наследственные земли Габсбургов вроде Штирии и Каринтии страдали от разорительных набегов неприятеля, а самой северной точкой турецкого проникновения в Европу оказалась территория современной Хмельницкой области на Украине. “Стоит отъехать на день пути от Рааба, – писал в 1669 году английский путешественник Эдвард Браун, – как человеку начинает казаться, что он распрощался с нашим миром и, еще не доехав до Буды, попал в другой мир, совсем не похожий на страны Запада, ибо здесь не носят волос на голове, лент, манжет, шляп, перчаток, здесь нет кроватей и не пьют пива”. Отсутствие шляп, причесок и пива было, возможно, неудобством, но вовсе не главной особенностью нового дунайского устройства. Один современный автор, в драматических тонах описавший осаду Вены 1529 года (город, напомню, устоял скорее благодаря неудачному для атакующей стороны стечению обстоятельств, чем из-за доблести его защитников), сделал вывод: это событие “едва не стало причиной бифуркационного поворота центральноевропейской цивилизации”. Османский натиск на территории Габсбургов не ослабевал до конца XVII столетия. Поэтические эпитеты кровавому порыву искали литераторы и историки. “Кочевников безотчетно влечет вослед заходящему солнцу”, – сказал один из них.

Однако страшного (в привычном для европейцев понимании истории) поворота в битвах у Вены не произошло; в Венгрии до нашего времени уцелели только три минарета османской поры, не уничтоженные ни при Габсбургах, ни при коммунистах. Это ведь античные руины являются предметом европейской гордости, а с наследием Востока на освобожденных землях обходились беспощадно. Выжившие венгерские башни ислама, лишенные святых задач и идеологического содержания, бессмысленно нацелены в небеса, словно муляжи ракет. А что, если бы Ибрагим-паша осенью 1529-го все-таки взял Вену, а потом, страшно подумать, двинул бы свои орды дальше против течения Дуная – на Амстердам и Лондон, если бы он устроил конюшни в соборах Святого Стефана и Парижской Богоматери? Какой теперь была бы европейская жизнь? Кстати, есть уверенность, что менее счастливой?

В Венгрии турки впервые столкнулись с устроенным на западноевропейский манер обществом, структура которого отличалась от той, что существовала в Средневековье в греко-славянских государствах Балкан. Османы так и не сумели по-настоящему освоить безлюдную степь: мусульман-колонистов здесь было немного, да и те, что были, редко покидали города (плотность населения в европейских владениях султана вообще оставалась невысокой); администрация содержалась за счет доходов, полученных в Египте; берега Дуная были столь сильно заболочены, что даже скот на продажу не вывозили по реке, а гнали по суше.

Османско-Габсбургская огненная дуга на века стала главной линией разлома Европы – еще и потому, что отношения выясняли два огромных государства с разными представлениями о мироустройстве; с двумя разными верами; две монархические династии сопоставимых гордости и спеси, с высочайшим мнением о собственной исторической значимости и со схожим ощущением своей доминирующей силы (только у Османов эта сила была почти исключительно военной, а у Габсбургов – в значительной степени еще и политико-дипломатической). Имперский тип сознания различает два типа врагов: слабых повергают между делом и относятся к ним с презрительным высокомерием; сильных, во многом, если не во всем равных себе (только с противоположным знаком: “наши доблести столь же велики, сколь ужасны их злодеяния”), побаиваются и уважают. Габсбургский дом был одним из самых старых и самым могущественным в христианском мире; Габсбурги, соразмерявшие свое величие с античным, гордились короной Священной Римской империи, в фигуральном смысле унаследованной у августов. Османы же наследовали напрямую Аллаху. “Султан есть тень Бога на земле, и у него ищет убежища всякий обиженный”, – изрек пророк Мухаммед. Вечное государство, Devlet-i Ebed-müddet, – так именовались владения султана. Исход цивилизационного конфликта – крест против полумесяца, шляпа против тюрбана, ятаган против шпаги – в конце концов и определил, каким окажется европейское Новое время. К началу этого исторического периода царства султана охватывали почти три пятые части Дуная; Османская империя, главная в военном и экономическом отношении держава тогдашнего мира, контролировала свыше полутора тысяч километров реки.

Долина Дуная стала основным северным пределом Pax Ottomana. Этот пугавший христиан “оттоманский мир”, объективно говоря, был кое-чем и хорош: тем, например, что смог приглушить веками раздиравшие юго-восток Европы феодальные междоусобицы, межплеменные и национальные противоречия, религиозную вражду. В военных условиях азиатские хозяева действовали свирепо, жестоко подавляли посягательства на свою власть и не церемонились с местными (только с венгерской территории в рабство угнали свыше миллиона человек), но в мирное время восточная административная машина функционировала без излишней строгости, скорее расслабленно. “…Это была империя исламская, воинственная, передовая и веротерпимая, – пишет в книге “Величие и крах Османской империи. Властители бескрайних горизонтов” британский историк Джейсон Гудвин. – Для тех, кто жил за пределами ее границ, в землях, именуемых в исламской традиции dar al-harb, Дом войны, она была источником непокоя и страха. Однако для народов, вошедших в ее подданство, Османская империя превращалась в dar al-islam, Дом мира; и настолько исполненным энергии и боевого духа было это государство, столь хорошо оно управлялось и столь удивительным воплощением человеческого гения представлялось современникам, что тем казалось, будто своим процветанием оно обязано все-таки силам не вполне человеческим – дьявольским или божественным, смотря на чьей стороне находился наблюдатель”.

Но и стороны менялись. Крестьяне порабощенных европейских стран часто относились к приходу турок как к освобождению от засилья “своих” феодалов. Привычно кровавые распри католиков и протестантов сменила при османах относительная толерантность – они не устраивали гонений на иноверцев. Не-мусульмане в империи султана были подданными второго сорта: они платили более высокие налоги, их церкви не могли быть выше мечетей, им не разрешалось надевать одежду зеленого цвета, приветствуя правоверных, они должны были слезать с лошади; самое главное, законы ислама имели верховенство над всеми другими законами.

Карло Боссоли. Турки, смотрящие на Стамбул. 1839 год.

Многие европейцы, приняв под давлением страха и обстоятельств магометанство, поднялись по карьерной лестнице Османской империи. Как и все универсальные государства, Высокая Порта [57] опиралась на одного Бога и на одного великого властителя – национальности и родные языки подданных значения не имели. Только одна из шестнадцати тысяч капель крови последнего султана была османской. В армию всегда активно рекрутировали жителей покоренных провинций – славян, валахов, греков, венгров, албанцев, которые не только храбро воевали против своих же соплеменников, но и отправлялись под знаменем пророка в заморские походы. На границе Египта и Судана до сих пор проживает племя мадьярабов, представители которого считают себя потомками венгров, прибывших в Нубию в 1517 году по приказу султана Селима I для несения патрульной службы. Нубийских мадьяр вновь “открыл” для исторической родины четыре века спустя офицер и авантюрист Ласло Алмаши; его романтизированный образ знаком зрителям фильма “Английский пациент”.

На берегах дунайских низовий, на задворках Византии, первые разъезды акынджи [58] появились в конце XIV века. Эти всадники, должно быть, казались местным рыбакам и землепашцам настоящими полубогами, кентаврами, взявшими в руки оружие: они обладали умением пускать из лука по три или четыре стрелы в минуту и без видимых усилий поражали любую цель, развернувшись в седле. Если такого, совершившего проступок, кавалериста приговаривали к смерти, то коня казнили вместе с его хозяином. Османы легко преодолели сопротивление полудюжины враждовавших между собой государств на раскрошившемся севере ромейской империи. Юго-Восточная Европа, обитель православия, словно ждала новых завоевателей, ведь Византия уже научила варварские прежде народы Балкан всему, чему могла.

Первой крупной европейской державой, павшей под мечами воинов ислама, стала Болгария. Столицу Второго Болгарского царства [59] Тырново турки взяли в 1393 году, к тому времени уже покорив дунайские крепости Свиштов (переназванный в Зигит), Доростол (ставший Силистрией), Тутракан (обернувшийся Туртукаем), Русе (переименована в Рущук). Ключевое значение для этой кампании султана Баязида I Молниеносного имела победа в 1396 году над войском крестоносцев у придунайского же Никопола (превращенного в Нигболу). Болгарская династия Шишмановичей завершила свою историческую миссию трагически: царь Иоанн погиб то ли в бою, то ли в плену, его брата по отцу Иоанна Срацимира, управлявшего Видином, удавили в темнице. Дети этих царей, Константин и Фружин, вскоре попытались поднять восстание, но были разбиты. Последний Шишманович, Константин II Асен, правил то как вассал султана, то как вассал венгерского короля, то провозглашал независимость. После его смерти в 1422 году Болгария не упоминалась в летописях в качестве самостоятельной страны. Османы прочно закупорили низовья Дуная. Ожье де Бусбек, в середине XVI века посланник Священной Римской империи при султанском дворе, сравнил самих завоевателей с мощным водным потоком: “Турки подобны могучей реке, раздувшейся от дождей: стоит воде просочиться сквозь малейшую дырочку в дамбе, как она вся устремляется в это слабое место и производит великие разрушения”.

Султаны проглотили сербские и часть хорватских земель в несколько приемов. Территории Косова и Рашки, центры средневековой сербской государственности, покорились врагу примерно в тот же период, что и Болгария. Ключевыми для овладения сербским Подунавьем битвами стали успешные для янычаров и сипахи штурмы речных крепостей Голубац (1458) и Смедерево (1459). Белград (в ту пору венгерская пограничная крепость Нандорфехервар) держался до 1521 года; собственно, как раз падение этого города и открыло туркам свободную дорогу на Мохач, Буду и Вену.

К северу от низовий Дуная с Османской империей граничили зависимые от чужой воли государства, возглавлявшиеся монархами-марионетками, данниками, посаженными на шаткие престолы с соизволения султана и покорными его воле: Трансильванское, Валашское и Молдавское княжества, а также Крымское ханство (такие территории именовались “находящимися под защитой султана”) [61]. В середине XIX века российско-болгарский историк Спиридон Палаузов так описал характер отношений с Османской империей христианских вассальных территорий: “Если это сближение… есть чисто покровительственное, есть признание защиты сильнейшим слабейшего за известное вознаграждение, не нарушающее, впрочем, прав самостоятельности того, кто подчинил себя этому добровольному покровительству… Но Валахия, не окрепшая еще в своей гражданственности, во внутренней и внешней жизни, вынуждена была обстоятельствами признать покровительство народа, которого главная цель была завоевание”.

Главным фактическим отличием вассальных территорий от султанских провинций было то обстоятельство, что на формально свободных землях не размещались постоянные османские гарнизоны. Военные формирования местных феодалов и разного рода банды “народных мстителей” совершали разорительные трансдунайские рейды и с юга на север, и с севера на юг; речные крепости переходили из рук в руки, меняли государственную принадлежность, горели и отстраивались снова. Вассалы-христиане периодически демонстрировали строптивость, если султанские поборы становились непосильными или если политическая ситуация позволяла надеяться на успех независимости. На рубеже XVI и XVII веков, например, господарь Михай Храбрый на короткое время объединил под своей булавой Валахию, Молдавию и Трансильванию, даже хитро и храбро разгромил стотысячное войско великого визиря, но вскоре сам был разбит, а потом и убит политическими соперниками. Зависимость от Высокой Порты длилась и длилась, однако за любым историческим расцветом следует закат. К концу XVIII века Черное море перестало считаться “турецким озером” (до той поры, самодовольно писал восточный историк, “всякий носильщик-хамал на стамбульском рынке знал, что Туна есть главная река этого озера”) и конкурентами султанов в борьбе за низовья Дуная стали русские цари. Теряя энергию агрессии, Османская империя утрачивала свой raison d’être, ведь у любого универсального государства есть лишь один главный смысл существования: пожирать новые территории.

Жизнь империи сводится к войне и расширению пределов, так же как сводится к течению смысл реки. Султаны не знали церемоний коронации: в Высокой Порте эту традицию заменил обряд опоясывания каждого нового Великого турка мечом Османа. Безгранично увеличиваясь в размерах, теократическое государство становится неповоротливым, лишается управленческой гибкости и в конце концов разваливается на куски, рушится под своей тяжестью. “Величина и сложность державы османов не имели прецедентов в истории, – указывает Джейсон Гудвин. – Империя переросла средневековые механизмы, созданные для того, чтобы ею управлять”.

Содержать огромные армии – собственно армию да еще армии слуг, чиновников, священников – только на налоги от торговли и сельского хозяйства становилось все труднее. Времена богатых трофеев и легкой военной добычи уходили в прошлое. Пока тому способствовали обстоятельства, османы относились к разумной категории властителей: не стремились менять уклад жизни покоренных народов, лишь бы те платили налоги, не принуждали верить в своего бога и говорить на своем языке. Еще и оттого турецкий закат получился долгим: династия сползала с вершин славы и могущества два с половиной столетия, умудрившись пусть всего на несколько лет, но все же пережить своих главных соперников, Габсбургов и Романовых [62]. Сценами драмы заката стало и растянувшееся на несколько поколений вытеснение знамен Великого турка с дунайских берегов. Последний эпизод этой военной пьесы получился стремительным: крепость в Белграде (к той поре уже столице полунезависимой Сербии) турецкий гарнизон оставил в 1867-м, первая твердыня правобережья Нижнего Дуная Свиштов пала в русские руки в 1877-м, еще через год Османы навсегда потеряли и дельту реки. Молдавский господарь, вассал султана и русский союзник, автор “Истории турок” (1714–1716) Дмитрий Кантемир сравнивал траекторию развития Османской империи с дугой, ведущей от победы к поражению: на пути от расцвета государства к его упадку неудачи иногда зарождались в пору триумфа, но и в момент самого унизительного разгрома эта страна отбрасывала тень величия. Кантемир верно предсказал будущее Османов, впрочем, то же самое можно сказать и о судьбе любой другой империи.

На Дунае в целом Османская империя играла главенствующую роль с середины XVI до начала XIX столетия. Наряду с Нилом, Евфратом и Тигром река Tуна входила в число крупнейших водных артерий громадного государства, земли которого раскинулись в трех частях света. Собственно, реки его и обрамляли: Евфрат на востоке, Дунай на севере и западе. Турки укрепляли на речных берегах старые крепости и оборудовали новые опорные пункты. От Эстергона до Кили (Килии) возникла система оборонительных сооружений, в которой только крупных крепостей насчитывалось почти три десятка, – едва ли не равная древнеримской. Как и в эпоху Античности, дунайское пограничье и в мирное время формально оставалось военным: наместник любой провинции был полководцем, каждая дорога имела ратное назначение, торговые суда при необходимости превращались в боевые корабли. Стены и бастионы речных крепостей, естественно, выглядели помощнее древнеримских, поскольку за тысячелетие совершеннее стали и техника строительства, и штурмовые средства, в широкое употребление к тому же вошли порох и артиллерия. Но поскольку воевать бесконечно невозможно, солдаты обращались в крестьян: они сторожили границу, одновременно выращивая кукурузу и рожь, пробавлялись ловлей щуки и осетра, разводили пчел. Неустанными усилиями на турецком Дунае в идеальном состоянии поддерживались причалы, броды, переправы, верфи. Навигация сопровождалась традиционной для восточного мира караванной торговлей.

Томас Аллом. Ворота Высокой Порты. Литография, около 1840 года.

В тихом дунайском приграничье необычного и еретического было в избытке, любая религия пропитывалась здесь особым бунтарским духом. Хаос османского берега казался европейским путешественникам эзотерическим: ислам словно сжимал степные расстояния, сближал чуждые миры, объединял кочевое и оседлое население, албанцев и угров, ромеев и валахов, цыган и славян. Различные придунайские территории были неравнозначными по уровню хозяйственного развития, вооруженные конфликты часто исключали прямые экономические связи, но тем не менее даже в самые черные времена река оставалась важной дорогой европейской торговли. Эта контактная зона отличалась природной стабильностью, характерной для речного товарообмена во всем мире. Фернан Бродель называл Дунай “рыночной лентой Старого Света”. В силу непростых политических обстоятельств особое значение здесь приобрели фигуры торговца-посредника, энергичного коммерсанта, верткого контрабандиста, налаживавших разорванные войнами контакты. В долгом соревновании частных инициатив, в соперничестве немецких, еврейских, греческих, румынских, армянских купцов одерживали победу те, за кем оказалась более значительная государственная поддержка.

В XVI–XVIII веках Османская и Габсбургская империи подписали 21 мирный договор, в восемнадцати из которых упоминается Дунай. Вопросы приграничной торговли впервые были урегулированы в 1606 году – и с той поры коммерческие связи осуществлялись под надзором двух монархов. В 1663–1664 годах к выработке механизма торговых сделок вернулись опять, но все, что касалось режима судоходства, осталось расплывчатым. В 1665 году султан даровал австрийским купцам право на льготную торговлю до самой дельты за три процента от стоимости товаров. Когда в 1699 году турки лишились левобережья Среднего Дуная, позиции Австрии окрепли еще заметнее. Но пока Османская империя удерживала низовья реки, ее господству над основными маршрутами торговли ничто не угрожало. Российский коллега Броделя историк Виталий Шеремет написал об этом так: “Прекрасный голубой Дунай смягчал трагизм и предопределенность трехвековой борьбы отважного, но туповатого стамбульского ятагана с хитроумным и дальновидным венским вексельным билетом”.

Османская империя не терпела неопределенности, ценила четкие рубежи. На эту тему интересно импровизирует Джейсон Гудвин: подобно тому как Вселенная разделена на небо и землю, окружающий османов мир был расколот на Дом войны и Дом мира, султан повелевал двумя главными частями света и двумя морями, Черным и Белым (Средиземным), государство состояло из двух главных частей, Анатолии и Румелии, турецкий дом включал в себя гарем (помещения для хозяина и его близкой родни) и селямлык (комнаты для гостей), подданные делились на райю (послушное пастухам стадо – низшие слои населения) и аскери (служивых людей). Большая река Дунай была важна еще и тем, что проводила ясную черту: между быстро завоеванными и надежно освоенными землями и вассальными территориями, часто нестабильными, иногда враждебными, изредка опасными. Османские предрассудки включали в себя боязнь темных углов и стоячей воды – согласно старым верованиям, такие места притягивали злых духов. В пору расцвета восточная империя была быстрое течение и проточная вода; в тот момент, когда империя закостенела и застыла, она принялась умирать.

Лео фон Барон. Крепость Голубац. 1891 год.

Зыбкость реки закрепляется переброшенными через нее мостами. Знаменитые османские мосты – через Неретву (горбатый с высокой аркой в Мостаре) и мост Мес через реку Кир в Албании, в основание которого для прочности замуровали прекрасную деву. Турки многократно перепоясали и реки Дунайского бассейна. Самым впечатляющим, вероятно, был имевший военное значение мост, связывавший Рущук и Журжу. Другая переправа – 8-километровая деревянная, с цепью башен – через болота долины Савы в районе Осека (Осиек в современной Хорватии) открывала путь в Южную Венгрию. По мосту через Дунай в Ваце перегоняли скот. Любимец Сулеймана Великолепного, великий визирь Паргалы Ибрагим-паша, грек или италиец по рождению, навел понтонный мост в Буде, приспособив в качестве якорей колокола христианских храмов, но эта переправа просуществовала недолго. Судьба Ибрагима также сложилась несчастливо: он был задушен по приказу разгневавшегося султана.

На 951-м километре от устья Дуная, неподалеку от оконечности порожистого речного участка, с античных времен известного как Катаракты [63], располагался островок под названием Ада-Кале (“остров-крепость”) площадью в десяток квадратных километров. В начале XVIII века утвердившиеся было на Ада-Кале австрийцы построили форт для контроля за навигацией и даже провели подводный тоннель до южного берега реки, но потом уступили остров неприятелю. Турки продержались здесь полтора века. По условиям венчавшего войну 1877–1878 годов договора османский гарнизон в пятьсот штыков покинул Ада-Кале, но значение острова было столь ничтожным, что в соглашении о нем забыли упомянуть. Пядь речной земли на стыке границ Австро-Венгрии и Сербии оставалась турецким эксклавом, порто-франко для контрабандистов. Здесь действовали законы шариата, из Стамбула сюда присылали чиновников и судей, а в 1908 году островитяне приняли участие в выборах в меджлис. В 1913 году Ада-Кале наконец аннексировала Австро-Венгрия, а еще через десятилетие остров стал румынским.

Плодотворная литературная парадигма – клочок земли отрезан водами Дуная от треволнений и забот жестокого мира – вдохновила венгерского писателя Мора Йокаи. Часть действия вышедшего в 1872 году сентиментального романа “Золотой человек” классик мадьярской словесности перенес на “ничейный остров” на границе габсбургских и османских владений. Прообразом этого мистического царства спокойствия и красоты послужил Ада-Кале. Для чистоты эксперимента Йокаи сделал свой островок, ставший убежищем для вдовы разорившегося венгерского торговца Терезы и ее прекрасной дочери Ноэми, необитаемым. Тереза и Ноэми ведут успешное натуральное хозяйство: выращивают фрукты, собирают лечебные травы, а недостающее выменивают у заезжих речников и охотников. И главный герой романа, чудесно разбогатевший шкипер грузового судна “Святая Варвара” Михай Тимар, в конце концов обрел спокойствие в житии островитянина – после того как убедился, что ни деньги, ни власть, ни слава большого мира не приносят счастья.

Ада-Кале в конце XIX века. Фотография.

Ада-Кале в 1912 году. Открытка.

Реальность, конечно, кое-чем отличалась от книжного мира Йокаи, но политические перемены действительно мало влияли на образ жизни обитателей Ада-Кале. Островитяне, преимущественно турки, работали на маленькой табачной фабрике, ловили рыбу, возделывали виноградную лозу и инжир, исправно посещали мечеть. В 1931 году их навестил румынский король, а в 1967 году – турецкий премьер-министр. Сулейман Демирель приезжал не просто так: согласно югославско-румынскому гидропроекту Ада-Кале подлежал расселению и затоплению, поэтому в Стамбуле обеспокоились судьбой соотечественников. Крепостные бастионы, деревянную мечеть, дом Мустафа-паши и другие исторические постройки разобрали, чтобы перенести на остров Шимиян километрах в тридцати ниже по течению реки. Перенесли, построили опять – еще лучше, чем прежде, – но старый-новый форт стоит необитаемым. Турецкая колония на Шимияне не возникла: большинство островитян переселились на историческую родину, некоторые предпочли черноморский берег Румынии. Ценный ковер ручной работы, подаренный местной исламской общине султаном Абдул-Гамидом II, отправился в мечеть Констанцы.

В 1971 году Ада-Кале затопили. Последний клочок османской Атлантиды ушел на дно. Теперь над ним колышутся двадцать метров мутной дунайской воды.

Однажды, слегка одурев от писанины (кажется, это случилось к концу работы над главой “Австрийское зеркало”), я понял, что пришла пора отвлечься от литературного творчества. В Праге стояло жаркое августовское предвечерье. Поразмыслив, чем бы заняться, я решил совместить приятное с полезным: уселся на велосипед и покатил сонными улицами на грузовой вокзал в Жижкове, в бывших складских помещениях которого как раз открылась Пражская биеннале номер 6. По части современного искусства Прага, может, не Венеция и не Париж, но, по крайней мере, чешские кураторы умеют организовывать промышленное пространство так, чтобы работы актуальных художников естественно смотрелись на фоне заводских цехов, пожарных щитов и кустов электропроводки.

Вокзал – такая же верная и столь же расплывчатая метафора дальних странствий и вечного движения, как морской или речной порт. С 1933 года, постукивая колесами на рельсовых стыках, тяжелые составы увозили разноразные товары по жижковской узкоколейке в бесконечно далекие города типа Гамбурга и Роттердама, ведь сквозной речной маршрут с севера на юг Европы через Чехию не проложен. На ж/д путях у подржавевших платформ и теперь сгружены десятки контейнеров, но само здание вокзала объявлено памятником функционалистской архитектуры, когда-нибудь его бережно встроят в модный жилой квартал в стиле лофт. По жижковским перронам слоняется праздная неформальная молодежь, тут с удовольствием работают глянцевые фотографы и мастера видеоарта. И вот на Пражской биеннале номер 6 мне открылись дополнительные Смыслы Реки: то ли в голове после трудового дня крутились разные повороты книжного сюжета, то ли случился мимолетный промысел Божий. Так бывает иногда: куда ни глянешь – все ложится в строку.

Заслуженный мастер Ли Сенг Так из Южной Кореи передал на выставку в Прагу фотокартину с буддистским названием “Горящие полотна плывут по реке” (1964). Непонятно, что за картины запалил художник удушливыми масляными кострами, не указано, по какой именно реке они вот уже полвека уходят в вечность (в водную даль и, чадным дымом, в небо). В моем представлении это православные иконы дрейфуют (почему-то по Меконгу) навстречу своей двойной огненно-жидкой смерти: либо утонут, либо сгорят. Река мастера Ли не обязательно Меконг, скорее это просто Река, понятая как смертельная дорога. Тут, размышляя о скрещениях первооснов мира, я к месту процитирую Гастона Башляра: “Каждой стихии присуще свое состояние распада. Земля обращается в собственный прах, огонь – в собственный дым. Вода способствует наиболее полному распаду, она помогает нам тотально умереть”. Французский философ, импровизируя на темы сочетаний несочетаемого, цитирует немецкого мистика Новалиса (“Вода есть некое намокшее пламя”) и своего соотечественника, “прóклятого поэта” Артюра Рембо (“Я требую. Я требую! – Удара вилами; капли огня”).

Наивное воображение приписывает реке (вообще воде) функции источника жизни, наделяет реку женским характером, некоторым глубинным материнством. Вода к тому же архетип чистоты; собственно, эта идея и основана-то на образе прозрачной жидкости. Течение реки не то что философу, но и дикарю сподручно сравнить с течением времени и жизни. И сделать вывод: если и когда поток иссякает, кончается время, наступает смерть. Монументальная скульптура работы Аллана Хаузера перед зданием Капитолия штата Оклахома, четырехметровая фигура скво-матери, называется “Так долго, как течет вода”. Скульптор Хаузер (его индейское имя Хаозоус означает Корчующий Корни) – потомок свободолюбивого вождя апачей Джеронимо. Хаузер всячески – дородной бронзой, пафосным названием, индейским мировосприятием – подчеркивает водную идею вечной жизни своего исчезающего народа, а вот скептичный Башляр сосредоточивается на морбидной функции потока: “Вода всегда течет, всегда падает, всегда истекает в своей горизонтальной смерти”.

На полу ангара жижковского вокзала пылится громадная запутанная охапка тонкой малиновой пряжи. Актуальный итальянский художник Альберто Гарутти вычислил расстояние от дверей своего ателье до выставочной площадки биеннале номер 6, чтобы свить “Нить длиной в 871 километр”. Зримое мягкое описание пути! А если бы Гарутти решился на речную метафору, прикинул я? Дунай втрое протяженнее дистанции от Милана до Праги, значит, куча ниток длиной в Дунай (скажем, цвета его буро-зеленой волны) пришлась бы посетителю примерно до пояса. А если упорядочить: один клубок – от Донауэшингена до Ульма, катушка поменьше – от Вены до Братиславы, шпулька поувесистее – от Будапешта до Оршовы?

Фанерная будка пограничника, украшенная криво вырезанными из цветной бумаги флажками, напомнила мне о заброшенном в придунайских лугах контрольно-пропускном пункте Райка, на словацко-венгерской границе. Установленная в переходе между складскими помещениями вокзала детская бутафория, инсталляция чешского художника Людека Ратхоуски (на родине он известен тем, что как-то написал изящный автопортрет собственной кровью), называется “Европа, Европа” и очевидно символизирует условность и бессмысленность любой фронтиры. Границы – вроде той, что изобразил Ратхоуски, – смешноваты, но все равно избыточны, они представляют собой, пусть фольклорные, знаки опасностей и запретов и при этом не способны поделить ни воздух, ни дунайскую воду. Даже если речь идет о “железном занавесе”, ржавчину колючей проволоки которого я обнаружил на прежнем речном рубеже идеологий Востока и Запада.

Прямо противоположную концепцию – медитативного понимания абстрактной свободы – являет проект словацкого художника Томаша Шолтыса “Человек на реке”, прямо апеллирующий к дунайской эстетике. Видеоперформанс буквально соответствует названию проекта: парень в джинсах и короткой куртке (это и есть студент братиславской Академии художеств Томаш Шолтыс), стоя на деревянной раме, медленно спускается по реке, под мостами и мимо порта, и все это можно бесконечно наблюдать – в движении или без движения – на огромном настенном панно. Маленький человечек, широченная река (сначала Морава, потом бесконечный Дунай), ее тусклое жидкое зеркало, почти неуловимый моушн. Томаш Шолтыс аки Христос; ничего не делает – просто стоит, просто плывет, просто течет вместе со временем и реинтерпретирует по своему хотению речное и городское пространства. Река – высшая форма медитации.

Такой же (и любой другой) интерпретации подлежат и все другие Смыслы Реки, думал я, отправляясь с вокзала Жижков в недолгий обратный путь. Река как парадигма любви. Река как поток ненависти. Речная гладь как отражение. Река как бездонная пучина. Река как склад потерянного и река как связь времен (“В древней реке ни одно из времен не гибнет безвозвратно, прошлое и настоящее сохранены бок о бок, тесно переплетаясь между собой”). Река как алтарь и как объект для жертвоприношений. Река как орудие наказания. Река как человеческая речь – так же журчит. Река как метафора жизни и как описание смерти. Река как вода или вода как река. Река как сакральный объект (“Дунай – не река, Дунай – Бог”, – написал Михайло Пантич). Река как цель (“Реки – это дороги, которые и сами движутся, и нас несут туда, куда мы держим путь”, – из афоризмов Блеза Паскаля). Река как модель мироздания (“Вода вмещает все и потому – прозрачна” – это из Питера Акройда). Тут мой подсчет прекратился, но не потому, что иссохли речные смыслы. Я вернулся домой, устроил велосипед в чулане и, еще полистав главу об австрийском Дунае, уселся у телевизора смотреть футбол.

Йозеф М. Майер. Смерть Ангес Бернауэр. 1874 год.

Из всех получивших известность дунайских поэтических и песенных гимнов самым популярным должен оказаться тот, что оставляет возможно более широкий простор для интерпретаций, подумал я наутро, начиная изучение новой темы. Книга Акройда “Темза. Священная река” лежала на моем рабочем столе, открытая на той же странице – с пассажем о “воде, вмещающей все”: “Река – зеркало. У нее нет своей формы. У нее нет собственного смысла. Река – отражение обстоятельств: геологических или экономических… Вода – субстанция совершенно обыденная и вместе с тем абсолютно неуловимая. Вот почему ее часто характеризуют в отрицательных терминах. Она не имеет запаха. Она бесцветна. Она безвкусна… Как белый свет, вода содержит все, воплощая парадокс простоты и гетерогенности”.

Руководствуясь этими признаками – парадоксов простоты и разнородности, – и следовало приступать к изысканиям. Методика оказалась верной. С большим отрывом – в соперничестве со строфами и нотами Гёльдерлина, Горького, Йожефа, Штрауса и др., украинскими песнями “Їхав козак за Дунай” и “Соловейко при Дунае”, гимном Гавриила Державина, “Малороссийской песней” Антона Дельвига, симфонией Джо Завинула “Истории Дуная” и пр. – рейтинг популярности возглавил вальс “Дунайские волны”. Эту мелодию в 1880 году в военном гарнизоне на краю географии сочинил Ион Иванович.

“Дунайские волны”, пожалуй, самая известная в мире румынская музыкальная композиция, но сочинил ее серб, а русские, американцы, корейцы и израильтяне сочли своей. Йован Иванович родился в 1845 году в австрийской земле Воеводство Сербия и Темешварский Банат в совершенно бедняцкой семье, а скончался в 1902 году в звании майора в должности Главного инспектора оркестров румынской королевской армии. Деревенский пастушок, он выучился играть на свирели и четырнадцати лет был записан в полковой оркестр, где освоил сначала флейту, а потом кларнет. Иванович не получил музыкального образования, но тем не менее стал автором трех с лишним сотен старомодных танцевальных мелодий, среди которых обнаруживаются и славные вещички с волнующими названиями вроде “Московский сувенир”, “При дворе принцессы Вальс”, “Розы Востока” или “Судьба рыбака”. Считается, что в 1890-е годы Иванович побывал в России. Дунайский вальс он сочинил, будучи капельмейстером 6-го пехотного полка, расквартированного в румынском порту Галац. Значит, эта плавная мелодия навеяна личными наблюдениями, оттого она и получилась звучной и страстной. Иванович галантно посвятил “Дунайские волны” жене бухарестского музыкального издателя Эмме Гебауэр. Эмма была растрогана, но европейскую известность военный композитор получил не сразу, а только через десятилетие, когда вальс в аранжировке француза Эмиля Вальдтейфеля исполнили в Париже.

Подобных аранжировок, текстов, всевозможных песенных, музыкальных, тематических, даже идеологических трактовок вальса “Дунайские волны” – десятки. Меня столь увлекло их сопоставление, что, отбирая материал для книги, я переслушал вальс Ивановича в 135 (!) вариантах – столько смог обнаружить в сетевых музыкальных архивах. Простодушные подчас интерпретаторы обозначают это произведение по-разному: как вальс “старинный румынский”, “венский” (“Штрауса”, ну кто еще мог сочинить вальс про Дунай?), “классический русский” (“Дунаевского”, устроив путаницу из-за фамилии советского композитора), “радостно-грустный”, а также как вальс “Цыганская река”. Вальс исполняли, в частности, ансамбли Клауса Халлена и Поля Мориа, Emir Kusturica & No Smoking Orchestra, рок-гитарист Джим Кэпалди, оркестры МО СССР и ГАБТ СССР, Первое народное трио баянистов, квартет “Московская балалайка”, Том Джонс, Геннадий Каменный, Бинг Кросби, Фрэнк Синатра. Есть и безымянные музыканты, один безыскусно подписался так: “Вальс звучит в моем исполнении”. Каждый играл и пел свое, вовсе не обязательно дунайское: подобно белому цвету или воде, эта музыка “содержит все, воплощая парадокс простоты и гетерогенности”. Другим вариациям я лично предпочел близкую к оригиналу версию 1914 года в подаче духового оркестра общества Zonophone под управлением Ивана Аркадьева.

Музыковеды считают “Дунайские волны” классикой жанра. Как любой вальс, это мелодия с размером такта 3/4, с сильной первой долей. Иванович все придумал ловко и все ладно сшил: смешивал и чередовал контрастные темы, эффектные замедления, бравурные секвенции, трогательные модуляции. Красиво начинает виолончельная группа: пам-ра-ра-рам, па-ра-ра, ра-ра-ра-а-мм; затем вступают духовые: пам-пам-пам-пам, пам-пам-пам-пам-пам-пам; переливаются скрипки: ти-ри-ри-рим, ри-рим-ри-рим; и уж в конце фрагмента подгрохатывают барабаны с литаврами: бррум-ту-ру-румм!

Румынский текст к музыке Ивановича написал местный стихотворец Карол Скроб: “Плавно Дунай свои волны несет…” Первородная версия песенки, о вечной страсти (“Сердце в груди от любви пополам… / О, приди, жду тебя, о, приди!”), и теперь пользуется в Румынии устойчивой популярностью в исполнении секс-символа социалистической эстрады Корины Кирияк. А вот корейская сопрано Юн Сим Док в 1926 году превратила вальс надежды о величавой реке в грустную притчу “Псалом смерти”. Трагической оказалась судьба этой исполнительницы: в Японии (где, собственно, и состоялась запись песни) 29-летняя Юн повстречала мужчину своей жизни, который ответил на ее чувство взаимностью, но, увы, был при этом женат. Обычаи восточного общества сыграли роковую роль: возвращаясь на родину, влюбленные не нашли другого выхода из ситуации, кроме как утопиться в море. Я отыскал перевод “Псалма смерти”. О да, это воистину печальная песня, в которой есть разящие строки о “танце на лезвии ножа”, но и слова нет о Дунае. Как, впрочем, и в варианте вальса на иврите, появившемся в Тель-Авиве вскоре после появления самого Государства Израиль и получившем распространение под названием “Свадебный вальс”.

В американской традиции мелодия “Дунайских волн” также приобрела инакое замыслу Ивановича смысловое звучание. В 1946 году режиссер Альфред Грин снял музыкальный байопик The Jolson Story с Лэрри Парксом в титульной роли. Певец и шоумен Эл Джолсон (Эйса Йоэльсон), стартовавший к славе в хоре мальчиков вашингтонской синагоги, по ходу своего творческого пути сформировал главные каноны американской эстрады и задал стандарты бурлеск-театра и менестрель-шоу. Для собственной кинобиографии Джолсон сочинил на мотив “Дунайских волн” “Юбилейную песню” (главный герой исполняет ее в честь своих пожилых родителей) – душещипательный romance с рефреном My darling, I love you so! Собственно, больше ничего дунайского в этой сладкой композиции, сопровождающей американские торжества по случаям любых годовщин бракосочетаний, обнаружить нельзя. В общем счете вальс “Дунайские волны” (или его аккорды в обличье “Юбилейной песни”) прозвучал в дюжине голливудских фильмов [64].

“В России этот вальс всегда очень любили, – цитирую рецензию советского музыковеда. – Долгое время он даже считался старинным русским вальсом и под такой рубрикацией публиковался в нотных изданиях и сборниках”. Первый перевод на русский язык, вполне в салонных традициях, выполнил в 1887 году Семен Уколов:

Рифмы “Дунай – рай” и “кровь – любовь” подразумевают трагический финал. На берегах реки, “где я так счастлив был”, лирический герой находит лишь эхо прежних страстей: “Но все, увы, прошло как дым!” Полковых дам – что в Галаце, что, предположим, в Сызрани – этот вальс для пения разил наповал: “Горе одно мне суждено… / Прощай, прощай, радость моя!” Десятилетия спустя советский поэт Самуил Болотин отказался от образа Дуная как любовной кулисы. В его интерпретации река предстает чудом природы, “текущим сквозь века” потоком – с “серебристой тропкой луны”, “золотым костром звезд”, “отражениями сказочных гор”, “игрой драгоценных камней на бархатном дне”. Система понятий здесь – не горькие мужские чувства (они неведомы в Стране Советов), но абстрактный “вольный простор”, “великаны-корабли”, “дальний мирный край”, до которого в конце концов дотянется река:

В последнем куплете Болотин накрывает реку вместе с ее плакучими ивами тихой ночью, заставляет Дунай смирить силы: “и звезда улыбнулась звезде”… По меркам песенной лирики текст довольно изысканный.

В конце 1970-х годов в серии “Русские песни” в Париже вышла грампластинка Жана Татляна с очередной версией “Дунайских волн”. Татлян, выходец из семьи греческих армян, эстрадный артист жгучего южного шарма, получил в СССР известность в качестве исполнителя элегических композиций, частью написанных по канонам ресторанного шансона. Советская власть не простила ему эмиграции: записи старых выступлений Татляна уничтожили, а приезжать с новыми песнями в Москву или Ереван не приглашали. У той версии вальса, которую выбрал Татлян, нелады с географией: к сюжету приплетен “неведомый гул голосов из таинственной тьмы черногорских лесов”. Дунай назван рекой “славянской судьбы”, а от романтики Болотина не осталось и тени:

Дунай у Татляна теоретически способен расколдовать царство погруженных в вечное забытье городов и “разорвать тишину”, но такого преображения – до самых финальных аккордов – все-таки не происходит. Певец, кстати, отказывает дунайским водам в праве быть голубыми.

Перед поэтом-песенником Евгением Долматовским, включившим сочинение Ивановича в репертуар Леонида Утёсова, коммунистическая идеология поставила совершенно конкретную задачу: превратить лирический вальс в военную балладу, что и было сделано. На берегах Дуная Утёсов увидел “отважных советских ребят, / Славных друзей и хороших солдат”:

Долматовский осмысливает Дунай как исконно русскую реку, ставит через запятую с Волгой, при этом Дунай еще и остается перед русскими в долгу, поскольку “в жарких боях, защитив этот край, / Мы свободу твою отстояли, Дунай!”. Эта версия вальса для пения отпускает реке только один банальный эпитет (“Дунай голубой”), ведь Долматовский в послевоенном 1950 году писал вовсе не о реке, а о советской мощи. Смыслы смещаются: свободу парадоксальным образом символизирует не речной поток, а храбрый солдат. В целом создается впечатление, что, когда русско-советское ухо слушает мелодию Ивановича, русско-советский поэтический ум производит в основном депрессивные строфы. Дунай не дарит надежду, но внушает тревогу; у этой реки страдания непременно сдавленное горло и обязательно стонущая душа. Строчки из Карола Скроба: “Ты зацелуешь меня от любви, / Смерть, меня не зови!” – в советском контексте неуместны.

…Когда капельмейстер Иванович, насвистывая мелодию, которая, как выяснилось, дала ему пропуск в музыкальное бессмертие, глядел через Дунай, его взору открывалась довольно унылая картина: противоположный, правый берег – однообразная болотистая равнина, поросшая низкими деревьями и кустарником. В конце XIX века Галац соседствовал с Российской империей; 6-й пехотный полк как раз и прикрывал недалекую бессарабскую границу. Теперь память о сочинителе популярного вальса хранит грязноватый муниципальный пляж, обустроенный неподалеку от впадения в Дунай реки Сирет. Пляж называется “Дунайские волны”.

Правнук Иона Ивановича стал маститым российским классическим пианистом. Андрей Иванович преподает на кафедре специального фортепиано Петербургской консерватории и активно гастролирует. Но вальсов не сочиняет.

Если я сосчитал верно, то на берегах Дуная расположены двадцать городов с населением более пятидесяти тысяч человек. Это три полуторамиллионных мегаполиса – Будапешт, Белград, Вена; пять крупных по европейским меркам (под двести – за триста тысяч жителей) городов – Братислава, Галац, Нови-Сад, Брэила, Линц; еще пять “застотысячников”. Во всех этих городах я побывал. Возглавляет список столица Венгрии с населением 1 740 000 человек, замыкает Пассау в Германии (50 500). Из сотен небольших и малых придунайских поселений особняком стоит на речном берегу село Джурджулешты. Это самый южный населенный пункт Молдавии (три тысячи человек). Джурджулешты контролируют всю дунайскую линию республики (четыреста метров берега), в 1999 году полученную от Украины в обмен на участок автошоссе в районе села Паланка (самый восточный населенный пункт Молдавии).

Строго географически говоря, Джурджулешты расположены на реке Прут совсем неподалеку от ее слияния с Дунаем, но сам факт существования этого села теперь имеет и важное геополитическое значение. Дунайских государств после территориального размена стало не девять, а десять. Во всех междунайских организациях, на всех региональных встречах молдавский триколор полощется в равном ряду с флагами Германии, Венгрии, Австрии. В своем новом стратегическом статусе скромное село развивается опережающими темпами: в Джурджулештах в кратчайшие сроки построили нефтеналивную базу, а также пассажирский и сухогрузный терминалы с громким названием “Международный свободный порт”. Теперь каждый понедельник лайнер “Принцесса Елена” отправляется отсюда в “увлекательную и неповторимую морскую прогулку” Джурджулешты – Стамбул – Джурджулешты. Этот чудесный круиз предлагает отправившимся в путешествие счастливчикам не только “завтрак, обед и ужин во время движения”, но еще и “трапезу в первоклассном ресторане в Стамбуле с просмотром шоу, включающего танец живота”. Могли ли жители села Джурджулешты прежде даже мечтать о подобном?

Здесь, на бывшем пустыре, отрезанном от Дуная и Прута только узкоколейкой, на стыке самых дальних рубежей трех государств, особое звучание должно приобретать понятие “Европа”. Автодорога из украинского города Рени в Румынию через новоприобретенные земли Молдавии устроена так, что сразу после погранпункта шоссе E87 втыкается в трассу E584, потом минует еще одну заставу, а оттуда виден уже и мост через Прут, за которым несут службу пограничники из Галаца, быть может, потомки тех самых пехотинцев 6-го полка, что полтора столетия назад маршировали под музыку оркестра Ивановича. Всю Молдавию – слева новенький, с иголочки, Международный свободный порт в виде хаотичного скопления ангаров и бензозаправка с устрашающим названием Tirex Petrol, справа стадион сельского футбола Dunărea и российская автоколонка “Лукойл” – можно промахнуть за две минуты, если б не придирчивая и подчас небескорыстная строгость сотрудников контрольных служб. Коли не повезет (что более чем вероятно), застрянешь на полдня, успеешь поразмышлять о Смыслах Реки.

Нагромождение разного рода преград – полицейские шлагбаумы в голове и за хвостом плотной автоколонны, слева-впереди плещется одна большая река, впереди-наискось волнуется другая, по разноформатному забору по бокам, да еще бензиновая вонь, и радиоприемник обещает ветер и осадки – заставляет саму природу жизни вступать здесь в вопиющее противоречие с ее дурацкими условностями и нелепыми ограничениями. Будучи фрагментом такой дорожной сцены, Дунай предстает в роли досадного, убивающего время и пожирающего силы препятствия. Однако та же река и с не меньшим успехом способна выступить в образе парадной императорской дороги. На нарядных барках со знаменами и вымпелами или на пароходах, украшенных символами власти и букетами цветов, любили сплавляться по Дунаю Бабельсберги, Виттельсбахи, Габсбурги, османские паши и валашские господари. Не монархи благословляли реку – она благословляла монархов.

Милан Кундера в знаменитом эссе о трагедии народов, зажатых между Россией и Германией, вывел главное правило построения Центральной Европы: максимальное разнообразие при минимальных размерах. Центральная река Дунай, наколовшая на себя – словно кусочки мяса на шампур – обычаи, навыки, традиции, языки, уклады многих народов Европы, “правило Кундеры” подтверждает. И одновременно опровергает, потому что краски этой пестроты стерты вечной монотонностью водного потока. Я взялся бы утверждать, что дунайские пейзажи невероятно живописны и переменчивы, если бы с такой же степенью убедительности нельзя было доказать, что они на редкость статичны и малопривлекательны – эти бесконечные луга и лесопосадки, однообразные степи и пустоши, необозримые камыши и плавни. По яркой и невзрачной реке, навевающей тревогу и покой, забвение и отчаяние, европейский Запад неспешно перетекает в европейский Восток. На словацких, болгарских, украинских широтах это заметно отчетливо, еще и потому, что Дунай – единственная основательная горизонтальная голубая нить Старого Света, различимая даже на маленьком школьном глобусе.

Современный будапештский автор Анна Йокаи, представляющая в венгерской литературе патриотические евразийские круги, составила целокупный список понятий, характеризующих разницу восприятия мира у истоков и в низовьях великой реки. Это словно рубеж света и тени – между действенностью и созерцательностью, между энергией и негой, между рациональностью и чувственностью. “Исконный принцип Востока: жизнь земная – мираж, – считает Йокаи. – Исконный принцип Запада: жизнь земная – единственная реальность. Восток означает: лучше не делать, чем делать. Запад означает: делать, делать, делать. Восток медитирует. Запад осуществляет. На Востоке в Боге – ничего человеческого. На Западе Бог слишком очеловечен”.

В повседневной жизни контрасты бытия на дунайских берегах не представляются столь изысканными. Если томишься в автопробке между первым и вторым молдавскими пограничными постами, то невозможно даже представить себе, что всего-то в сотне километров от Международного свободного порта Джурджулешты Дунай всею силой жидких кубокилометров извергается в Черное море. И там – совершенно другое ощущение свободы. Парадигма Йокаи не нова и может быть описана, скажем, противоречиями западной и восточной христианских практик, в частности различиями между протестантско-католической этикой и православной моралью. В этом смысле рубец наложения разных европейских укладов жизни довольно точно определен историей, он примерно на 1330-м дунайском километре, за хорватским городом Вуковар, где из ведения Рима река формально переходит под юрисдикцию православных патриархий. Раньше-то главная линия разлома была еще резче: сперва антично-варварской, потом исламско-христианской. Мало-помалу место религии в общественных борениях заняла культура, главный нынешний носитель и накопитель духовных ценностей. Но по большому счету такая замена не изменила ситуацию: конфликты, может, и стали менее жестокими и кровопролитными, но вот мир не стал менее беспокойным.

Взятая еще шире, в контексте столкновений и борьбы цивилизаций, эта тема выводит на размышления о том, что естественным источником беспокойства Запада (по крайней мере с момента ослабления и особенно после устранения османской угрозы) оказалась российская мощь. Еще в середине XIX века один из “отцов чешского народа”, историк Франтишек Палацкий, оправдывал “слишком длительное” существование империи Габсбургов только тем, что она служила эффективным заслоном от России, “державы, которая, уже в наши дни достигнув чудовищной силы, продолжает наращивать ее, становясь неодолимой для любого европейского государства”. Дунайские завоевания сначала Романовых, а потом Сталина, кажется, проиллюстрировали обоснованность подобных опасений. И добавили резонов Кундере, противопоставлявшему “центральноевропейскую страсть к разнообразию” монолитности советской России, “нацеленной на превращение всех своих наций в единый русифицированный народ”. Дунай, текучая история Европы, и ныне завершается там, где начинается Московия, фактически у пределов привычного европейцам мира, воспринятого как единство: “В России другой, больший характер бедствий, другой образ пространства, другое чувство времени (медленного и терпеливого), другая манера смеяться, жить и умирать”.

Прекрасным весенним днем 1 мая 1776 года (предположительно – но мне хотелось бы так думать – любуясь дунайским пейзажем) Иоганн Адам Вейсгаупт и четверо его сотоварищей учредили в городе Ингольштадт орден баварских иллюминатов. 28-летний Вейсгаупт, выпускник школы иезуитов, молодой профессор естественного и канонического права местного университета, был философом и теологом, последователем деизма (отрицал божественное откровение и религиозный догматизм) и намеревался направить свою новую организацию на борьбу против суеверия и невежества, за нравственность и просветительские идеи. Собственно, отсюда и взялось название “иллюминаты” – “просвещенные”, “озаренные”. Это внутреннее духовное озарение дается избранным, дается свыше, потому и обязывает бескорыстно сражаться за все хорошее против всего плохого. Образец внутреннего совершенства заговорщики искали в античной древности, вот и заменили свои немецкие имена греко-римскими. Иоганн Адам добровольно стал братом Спартаком, Ксавьер фон Цвак – Катоном, Массенгаузен – Аяксом, барон Меггенхофен – Суллой. Как и большинство деистов, они полагали, что Бог после сотворения мира если и вмешивается в течение событий, то не управляет ими полностью; иными словами, верили, что жизнь длится сама по себе, привольно.

Как Дунай.

Адам Вейсгаупт.

Вербовку сторонников Вейсгаупт поначалу прицельно вел среди ингольштадтской профессуры, а затем, для ускорения дела и расширения диапазона поиска новых братьев, вступил в масонскую ложу в Мюнхене. Общество озаренных – в лучшую пору – насчитывало в своих тайных рядах до двух тысяч членов, все сплошь дворяне, в их числе даже пара-тройка членов немецких княжеских семей, а также поэт Иоганн Вольфганг Гёте. Предполагалось, что иллюминаты, поднимаясь по общественной лестнице, в конце концов попадут в разные правительства и смогут изнутри влиять на их деятельность – в сторону просвещения и общественной эмансипации. Учение illuminati основано на мистицизме и оккультных практиках, но баварские власти в 1784 году запретили орден Вейсгаупта не поэтому. Курфюрсту Карлу Теодору не могло понравиться, что выдвинутая “просвещенными” цель – облагородить человечество путем “строительства нового Иерусалима” – на практике выражалась в намерении заменить монархическое правление республиканским, заодно упразднив частную собственность и наследственные права. Участие в ордене объявили преступлением, и Спартак-Вейсгаупт вынужден был бежать из Баварии в Тюрингию, где до конца жизни сочинял апологии иллюминатов под покровительством герцога Августа Саксен-Гота-Альтенбургского.

Почему-то этот баварский иллюминат не давал мне покоя. Кудрявый и лысоватый, с хищноватыми чертами умного лица, в треуголке и в черном плаще, Адам-Spartacus, как мне казалось, должен был иметь какую-то связь с потаенными смыслами реки, на берегах которой он заложил свой секретный орден. В Ингольштадте я оказался как раз в мае; местные иллюминаты могли бы (если бы пронесли через время свет озарения) в эту пору праздновать под цветущими вишнями очередную годовщину своей организации. Городок выглядит по-баварски сытым и опрятным, тщательно лелеет старую крепость, в застенках которой в годы Первой мировой войны, напомню, томились будущий французский президент и будущий советский маршал Михаил Тухачевский. Университет, в котором преподавал Вейсгаупт, уже два с лишним века как по финансовым причинам переехал в Мюнхен. Но после Вейсгаупта в ингольштадтском вузе успел поработать и знаменитый литературный персонаж, естествоиспытатель Виктор Франкенштейн из романа Мэри Шелли. Доктор Франкенштейн, “выслеживавший природу в самых сокровенных ее тайниках”, пытался преобразовать мертвое тело в совершенного человека, но гальванизировал не чудесного Современного Прометея, а уродливого монстра. Получается, что на дунайских берегах существовавший в реальности исследователь вознамерился создать идеальное общество, а другой, выдуманный ученый вознамерился произвести идеального Homo sapiens. Оба потерпели поражение. Говоря выспренним языком Мэри Шелли, “дух добра сделал все возможное, но тщетно. Рок был слишком могуществен, и его непреложные законы несли ужасную гибель”.

Может быть, вот он, этот смысл: река как судьба? Течение реки предопределено, оно сильнее человека. Скажем, повернуть Дунай обратно, чтобы он переливался с востока на запад, было бы неподвластно даже воле коммунистического генерального секретаря, даже научно-инженерным умам советского Министерства мелиорации и водного хозяйства. Трассу реки можно подкорректировать, но Дунай невозможно остановить, его нельзя уничтожить. Река в этом смысле – высшая сила, которая только и мыслится в образе божества. Сознание человека подобно пучине (“Всякий отчетливый образ, рождаемый разумом, погружен в свободно обтекающую его струю”, – писал в “Принципах психологии” Уильям Джеймс), но этот “поток сознания” – еще и метафора очевидного нам в прологе пьесы эпилога: робкое начало, бодрое продолжение, мощная зрелость, неминуемость океана.

Примерно о том же почти ровно два столетия назад в стихе “На тленность” сказал Гавриил Державин – написал начерно всего восемь строк на аспидной доске, которую тогда, в силу отсутствия компьютеров, использовали для набросков. Написал и всего через три дня умер.

Дунаю свойственна двусмысленность. Это река великой немецкой идеи, обращенной Гитлером в шовинизм, река концлагеря Маутхаузен, мертвая вода, в которой топили евреев в Будапеште и Нови-Саде. Дунай – это и река спасения евреев, ведь по его живой воде только в 1938 году из Германии, Чехословакии, Польши, Австрии смогли перебраться в направлении Америки и Палестины почти десять тысяч беженцев. В конце 1939 года еврейские организации из Югославии организовали караван из трех пассажирских судов, на которых отправились вниз по течению еще около тысячи человек. Эту трагическую историю в деталях описывает сербский историк Ранко Яковлевич: поскольку у несчастных не было транзитных виз и не хватало средств на фрахт морского судна в Сулине, их вернули “на край света”, в маленький сербский городок Кладово. Пассажиры “транспорта Кладово” провели здесь почти год, дожидаясь возможности покинуть Европу, но многие дождались лишь смерти: война и нацистская оккупация пришли быстрее. До Святой земли сумели добраться лишь две сотни человек…

В 2008 году венгерский режиссер румынского происхождения Корнел Мундруцу успешно прокатил на Каннском кинофестивале фильм “Дельта”, на венгерском языке повествующий о бытии румынских низовий Дуная. Наряду с влюбленной парой, которая пытается построить в голубой протоке деревянный дом счастья на сваях, главный герой этой артхаусной ленты об отчуждении и инцесте – собственно Дунай, величаво оформляющий общий киноплан и показанный в верной холодно-сероватой гамме под резкую музыку virtuoso Феликса Лайко. Этот Лайко, венгр из Воеводины (мне доводилось слышать его скрипку в медно-духовом оркестре Бобана Марковича), исполнил в “Дельте” не только саунд-трек, но еще и основную мужскую роль, присоединившись к съемочной группе после внезапной смерти уже прошедшего все кинопробы Лайоша Бартока. Дельта реки задолго до премьеры фильма потребовала свою жертву.

Порочное влечение вернувшегося с европейского гастарбайтерского промысла на нищую родину Михаила к своей неказистой младшей сестре Фауне прочитывается на фоне живописной флоры дунайской дельты как протест против тупого мироустройства. Воспринимает этот протест и гармонирует с ним единственно вечная и бесконечная речная природа. Уставшего от унылого течения киножизни зрителя ждет естественный финал: реальные мужики-односельчане категорически не готовы смириться с чувствами Михаила и Фауны. Они являются на разборку с прелюбодеями всем миром на флотилии рыбацких лодок; прекрасный дом на воде не спасает от народного гнева, оказавшись избушкой на курьих ножках. Кстати, до того как почувствовать необычное влечение, Михаил и Фауна не виделись много лет. Вероятно, речь идет о ситуации, характеризуемой сексологами как genetic sexual attraction – кровосмешение, вызванное встречей после долгой разлуки; брат и сестра попросту не ощущают себя сиблингами. Режиссер Мундруцу нарушил этические запреты, описанные сто лет назад еще одним жителем долины Дуная, Зигмундом Фрейдом, в работе “Тотем и табу”.

“Дельту” мне пришлось воспринимать по-венгерски, поскольку не удалось достать копию фильма на другом языке. Плавное журчание непонятной мелодичной речи прекрасно дополняло кинокартинку. Из-за незнания ли венгерского языка или по другим причинам, но ключевыми мне показались “молчаливые” сцены фильма, например невыносимо медленное, выматывающее внимание производство стен речного дома. Все это снято стопроцентно лаконично, да еще статичной камерой: Михаил одну за другой неторопливо приколачивает сосновые рейки к горизонтальным каркасным балкам. Под грохот молотка неширокие доски постепенно закрывают от зрителя солнечный водный пейзаж. Между мной и Дунаем возникает глухая стена, The Wall. С таким настроением сколачивают гробы.

“Дельту” я обсудил с Андреем Плаховым, московским кинокритиком, который из тридцати последних Каннских фестивалей не пропустил, кажется, ни одного. Андрею фильм Мундруцу показался крепким примером центральноевропейского кино – недаром действие происходит в дельте Дуная, объединяющего этот регион так же, как объединяет Россию Волга: “Но это не духоподъемное объединение, а песнь декаданса и запретной любви. Упаднические духи задворок Европы по-прежнему витают над дунайской территорией, хотя она и числится теперь Европейским союзом”.

Через два года тот же режиссер привез на Каннский фестиваль другой артхаус, но уже не из сосновых досок. Картина “Нежный сын – проект “Франкенштейн”, сценарий которой Мундруцу написал по мотивам романа Мэри Шелли, получила во Франции не призы, а разгромную критику за претенциозность и творческую бессвязность. Обращение режиссера к образу Франкенштейна – вскоре после осмысления кровосмесительной Философии Дельты – наверняка чистой речной воды случайность.

Город Вуковар я пытался разглядеть, скрючившись в три погибели, через грязное стекло багажного отделения джипа, и Дуная поэтому почти не видел, ведь река оставалась ниже обреза автомобильного окошка. В апреле 1995 года я отправился из Загреба в Сербскую Краину по журналистским делам. Власти самопровозглашенной республики разрешения на поездку не дали, собственно, никто их и не ставил в известность о моем визите. УАЗ подразделения российских “голубых касок”, дислоцированного неподалеку от линии разграничения сторон, встретил меня на хорватском блокпосту в местечке Нуштар. По совету бывалого веснушчатого капитана я устроился на оружейном ящике за задними сиденьями, и минут через сорок тряской езды мы благополучно прибыли в расположение русбата в аэропорт Клиса.

Сербско-хорватская война (в Загребе ее называют “отечественной”, в Белграде – “войной в Краине”), в которой погибли с обеих сторон не меньше двадцати тысяч человек, к тому моменту продолжалась уже пятый год. Сербские сепаратисты, получавшие поддержку из Белграда, контролировали без малого треть территории Хорватии. Никто не скажет, какой по счету была эта война на Дунае с самого начала его времен, но уж точно не последней: еще через четыре года НАТО провело против “малой” Югославии операцию “Союзная сила” в наказание за неспособность режима Слободана Милошевича без массовых нарушений прав человека разрешить конфликт с албанцами в Косове. Хорватия, сама с боем вышедшая из южнославянской федерации, покончила с сербскими мятежниками силой, организовав в мае и августе 1995 года военные операции “Молния” и “Буря”. Сербское сопротивление – без внешней помощи – стало бесперспективным, и остававшийся под властью сепаратистов придунайский сектор в Восточной Славонии, Западном Среме и Баранье вместе с Вуковаром [65] сначала ненадолго попал под управление ООН, а затем мирным образом был реинтегрирован Хорватией.

В середине 1997 года в Вуковар, для хорватов – символ стойкости в борьбе с белградской агрессией, а для сербов – задунайский форпост национальной идеи, прибыл из Загреба “поезд свободы” с почетными пассажирами. К локомотиву прицепили два десятка вагонов (точно по числу хорватских областей-жупаний), и все эти вагоны были набиты политиками, чиновниками, генералами, артистами и журналистами. Они составляли свиту президента Франьо Туджмана, обожавшего патриотические мероприятия “со слезой”. Но в данном случае пафос казался оправданным: осада Вуковара превосходящими сербскими силами продлилась три месяца 1991 года, став самой долгой и самой кровавой битвой этого вооруженного конфликта [66]. Счет убитых в боях за город шел на тысячи; после сербской победы большинство жителей-хорватов превратились в беженцев. Сербы совершили в Вуковаре одно из самых грязных военных преступлений югославских войн: у бывшей свинофермы Овчара были расстреляны две с половиной сотни военных и гражданских пациентов городской больницы. Трупы сбросили в яму и засыпали землей с помощью бульдозера. Преступников ищут и судят до сих пор; по вынесенным в Гааге, Загребе, а в последние годы и в Белграде приговорам осуждены полтора десятка человек в общем счете на 220 лет тюремного заключения.

Панорама Вуковара со стороны Дуная. Открытка начала XX века.

Вуковар сильно пострадал от обстрелов и уличных боев; мне попадались данные о том, что той или иной степени разрушений подверглось девяносто процентов зданий. В заднем стекле джипа маячил символ трагедии – покореженная артиллерийскими обстрелами 50-метровая водонапорная башня, над которой вольно развевался сербский флаг. Эту башню, кстати, после окончания войны решили не восстанавливать, превратив в скорбный памятник, новые победители ограничились тем, что сменили знамя над многократно пробитым пулями и снарядами куполом. Ведь знамя – это самое главное.

В “большой” Югославии Вуковар, 45-тысячный город с венгерским названием (от венг. vár – замок) у впадения в Дунай мелкой речушки Вуки, считался не слишком перспективной провинцией. К главным здешним достопримечательностям относят построенный землевладельцем из немецкой фамилии Эльц дворец в стиле барокко и откопанную в 1930-е годы в пригороде Вуковара праисторическую керамическую посудину, названную из-за своей птичьей формы “Вучедольской голубицей”. Эта древняя голубица, которой современная война вдруг сообщила особый сакральный смысл, хранится в витрине Археологического музея в Загребе; особняк графа Эльца, разбомбленный и сгоревший, а потом отстроенный и покрашенный, – сам музей универсальной городской тематики. Бывших хозяев дворца в 1945 году вместе с остальными местными немцами прогнали коммунисты, которые, хотя и придерживались принципов интернационализма, отличались острым социальным чутьем и были, очевидно, не меньшими патриотами, чем нынешние сербы и хорваты.

Для югославского народно-хозяйственного комплекса не играло принципиальной роли, через какой именно небольшой порт переваливать транзитные речные грузы, а вот в новой Хорватии Вуковар оказался фактически единственными дунайскими воротами. Это обстоятельство не то чтобы недопонято властями молодой республики, но пока не привело к ускоренному экономическому развитию прибрежной территории. В отличие от графского особняка, городская инфраструктура до конца не восстановлена, безработица составляет около сорока процентов. Население Вуковара по сравнению с югославской порой сократилось на треть, ветераны и их семьи перебиваются на скромные государственные пособия. Войны часто не способствуют справедливости: пока защитники родины рискуют жизнями, их вчерашние одноклассники делают карьеры, с выгодой занимаются бизнесом, женятся на самых красивых девушках. И я был тому свидетелем в Хорватии, Сербии, Боснии: тем, кто вернулся с фронтов, в награду оставались похвала из телевизора, медали из Минобороны, рубцы от ран и душевные травмы от созерцания того, что происходило вокруг. И поэтому тоже многие бойцы охотнее вспоминают в пивных минувшие дни, чем участвуют в экономическом и социальном обновлении родины. Сербы, согласно официальной статистике, как и до войны, составляют примерно треть жителей Вуковара, но старые обиды не забыты. Предпринятая в 2010-е годы попытка – согласно законодательству о правах этнических меньшинств – продублировать названия городских улиц кириллическим письмом вызвала у хорватов столь бурный приступ патриотической ярости, что все эти таблички быстро посрывали.

Вучедольская голубица.

Вуковар по понятным причинам состоялся в качестве важного центра национальной памяти. Хорватский писатель Неделько Фабрио, видный представитель “новой официальной” загребской прозы, в 1994 году выпустил постмодернистский роман “Смерть Вронского”, трагический (и отчасти комичный в силу своего нарочитого трагизма) парафраз русской классики. Сюжет книги, который мне доводилось критически обсуждать с ее автором, таков: граф Алексей, мятущийся после смерти Анны Карениной, переносится на столетие в будущее и, в традициях русских лишних людей, отправляется на новую балканскую войну. Примкнув к сербским сепаратистам, Вронский понимает, что выбрал неправую сторону, и находит разрешение экзистенциальной драмы, выйдя на минное поле под Вуковаром.

Центральная площадь Вуковара теперь носит имя уже покойного Франьо Туджмана, у впадения Вуки в Дунай поднят огромный поминальный крест, за городом обустроено обширное мемориальное кладбище, однако военные мемуары хотя и объясняют прошлое, ничего не говорят о будущем. Перспективы развития здесь связывают с речным проектом “Сава – Дунай” – строительством на европейские деньги шестидесятикилометрового канала до городка Славонски-Шамац. Сава, впрочем, и так впадает в Дунай, но только впадает в неправильном для Хорватии месте – в глубине территории Сербии, у Белграда. Поэтому об этом канале в Вуковаре говорят фактически с того самого славного дня, когда в город прибыл “поезд мира”. Сторонники проекта не без оснований полагают, что новая водная дорога может продвинуть вперед экономику всего хорватского севера, но толком строительство так и не началось. С удовольствием обсуждается и концепция “национального транспортного коридора” от Дуная до Адриатики. Однако даже если такой коридор когда-нибудь появится, то ему вряд ли суждено быть целиком водным: дорогу к морю преграждает высокое Динарское нагорье, придется комбинировать речной транспорт с автомобильным или железнодорожным.

Созданная историческими обстоятельствами и партией маршала Иосипа Броз Тито федеративная Югославия была любопытной, сложно организованной и, увы, не совсем справедливо устроенной страной. В СФРЮ свободы было больше, чем в Советском Союзе или Восточной Германии, но меньше, чем требовалось для сохранения общей государственности народов, прежде не принадлежавших к одному цивилизационному кругу. Коммунисты, правда, во многом унаследовали чужие проблемы, поскольку возникшее в 1918 году волей великих держав южнославянское государство было составлено из разнородных осколков бывших габсбургских земель и клочков еще более бывших османских территорий [67]. А практика XX века показала: несмотря на то что основанная на принуждении и запретах идеология на время способна сплачивать большие массы людей, ее стальные обручи не выдерживают давления в котле, который этими обручами скреплен.

Последствия юго-развала мне довелось наблюдать своими глазами: в середине 1990-х годов я жил в Загребе и – несмотря на военную пору и благодаря ей – объехал все шесть республик и две автономные области бывшей федерации, довольно большую и очень разнообразную страну, вдоль, поперек и по периметру границ, как в смешной песне “От Вардара до Триглава” [68]. Итог трансформаций этого цветного социокультурного пространства представляется столь же печальным, сколь закономерным, и не только по причинам сиюминутного политического характера. Еще и потому, что в южнославянской (и шире – в балканской) культуре хаос неизменно борется с порядком и чаще берет над ним верх, чем проигрывает.

Главный хорватский писатель прошлого века Мирослав Крлежа с некоторым цинизмом замечал, что граница Балкан проходит через холл загребского отеля Esplanade. Здесь приятно размышлять о сущем над чашкой кофе, я и сам неоднократно этим занимался. Кофейная граница Крлежи метафизическая, рядом с его любимой гостиницей расположен вокзал, откуда поезда направляются прямо в Вену, шесть часов пути строго на север. На самом деле прямо на соприкосновении географических и политических плит, балканской и центральноевропейской, стоит не Загреб, а Белград. Беспокойная точка: за 23 столетия своего существования этот город, как утверждается, более сорока раз менял государственную принадлежность. Невозможно даже представить себе более космополитической судьбы.

Впервые Белград стал государственной столицей только в начале XV века, когда центр средневековой сербской цивилизации под давлением Османской империи переместился из глубины Балканского полуострова ближе к дунайским берегам. Сербское царство поднялось в зенит исторической славы полустолетием ранее, когда король Душан Сильный из династии Неманьичей подчинил себе соседние территории и оформил небольшую империю, какое-то время даже соперничавшую с терявшей силы Византией. На севере царство Неманьичей, страна “сербов и ромеев”, выходило к Дунаю.

Османский Белград. 1865 год.

Душан вошел в летописи и школьные учебники как успешный и несчастный властитель одновременно: с одной стороны, он утвердил форму государственности, которой сербы гордятся до сих пор, с другой – был проклят собственным папашей, королем Стефаном Дечанским. Некоторые хронисты прямо называют Душана отцеубийцей. Он (может, и неспроста) единственный из царствовавших Неманьичей, не возведенный Сербской православной церковью в преподобные или святители. Тем не менее похоронен Душан в важном белградском соборе Святого Марка; это копия храма культового православного монастыря в косовском местечке Грачаница, где мне как-то довелось отстоять заутреню.

Проклятье таинственно скончавшегося Стефана сработало, хотя и в третьем поколении: Душан доцарствовал и ушел в иной мир спокойно, а вот сын его Урош к 1371 году разбазарил накопленное предками. Сербия перестала существовать как единое государство, распалась на соперничавшие друг с другом феодальные территории. Столица одной из них оказалась в Белграде, да ненадолго: после поражения от османов сербы потеряли независимость, их князья стали вассалами и младшими союзниками султанов. Город в конце концов и до поры до времени достался венграм.

Для многих племен и народов Белград веками был “значительной пограничной крепостью”, “важной периферией” – северной для римлян и византийцев, восточной для франков, западной для сарматов и болгар, южной для венгров и австрийцев. Каждый новый хозяин называл город у впадения Савы в Дунай по-своему, но все хотели одного: получить защиту для старых и опору для новых завоеваний. Точка на карте была уж очень выгодной: линия укреплений на стометровой высоты холме, “на углу” двух широченных рек, в средостенье военных путей и торговых маршрутов. С 1521 года здесь наконец надолго обосновалась султанская армия, и на протяжении трех с лишним столетий у дверей Балкан расцветал подлинно восточный город с десятками минаретов, медресе и хамамов; восемь из десяти тогдашних белградчан возносили хвалу Аллаху, а не Господу нашему Иисусу Христу. Но и этот стотысячный город, как и все предыдущие на его месте, исчез без следа – сгорел, был взорван, разрушен, стерт с поверхности земли, – а ведь слыл едва ли не первым в османской Европе. Потом его построили заново, по-другому.

Форпостом австро-венгерского юга с начала XVIII столетия стал Земун (в немецкой традиции – Землин), древний, из римского каструма, город по ту же, что и Белград, сторону Дуная, но только по другую сторону Савы. Лондонским и парижским мечтателям, являвшимся к месту встречи двух миров за восточными впечатлениями, Земун виделся последним символом христианской Европы в той же степени, в какой Белград символизировал в Европе власть Османов. Молодой романтик Виктор Гюго в 1828 году вставил в свой сборник “Восточные мотивы” (примерно между стихами “Купальщица Зара” и “Рыжая Нурмагаль”, воспевающими прелести юных плутовок) балладу “Дунай во гневе”. От имени великой реки Гюго пафосно проклинает “вечную перекличку пушек”, вопрошая: “Ужель не можете вы, дети мои, жить воедино в мире?”

Россия в 1828 году вела на Балканах и Кавказе очередную смертную битву с армиями султана, а Европа предавалась оттоманской моде, одновременно сочувствуя затянувшемуся восстанию в Греции, куда как раз прибыл французский экспедиционный корпус. Христиане брали верх над неприятелем медленно и постепенно, наступая за Дунай и снова отступая, и каждая военная кампания выталкивала из османских просторов на север новые массы переселенцев, искавших защиты на землях Габсбургов или Романовых. Завоевания султанов на протяжении четырех веков гнали с родных мест православных христиан. Сербы заселяли южные венгерские территории – таким образом по тысячекилометровой габсбургско-османской линии соприкосновения, по ободу больших рек Паннонской равнины, сформировалась Военная граница [70]. Конец XVII столетия в Белграде называют временем Великого исхода – в пустынное междуречье Дравы и Дуная, а также в нынешнюю Воеводину в ту пору перебрались, если верить хроникам, 37 тысяч семей.

Оседая на землях к северу и западу от Дуная, сербы перемешивались с остальными, в первую очередь с венграми и хорватами (которые, в свою очередь, веками находились с венграми в сложных автономно-подчиненных отношениях [71]). С верховий реки в Бачку, Срем, Банат, Баранью прибывали немецкие переселенцы. На равнине, изрезанной реками и ручьями, жаркой летом и холодной зимой, уязвимой для засух и наводнений, страдающей от ветров и мошкары, могла бы сложиться маленькая европейская Америка, территория выстрадавших спокойное будущее бедолаг, предки которых мыкались по свету в поисках лучшей доли. Но на берегах Дуная теорию “плавильного котла” не подтвердила практика. После окончания Второй мировой войны сотню тысяч дунайских швабов выселили, и в 1945–1948 годах в область нахлынула новая, организованная властями волна мигрантов – на четверть миллиона человек, из разных краев Югославии. Здесь формировались разные типы идентичности, возникали не столько контуры государственных союзов, сколько предпосылки национальных конфликтов. Одним из таких союзов, протянувшим три четверти века, стала Югославия; одним из эпизодов такого конфликта, далеко не первого и вовсе не самого жестокого, стала битва за Вуковар.

Якоб Альт. Вид на Белград со стороны Земуна. 1826 год.

Франц Юза. Сербы покидают Белград. 1890 год.

Через несколько лет после путешествия по придунайским просторам в багажнике автомобиля УАЗ мне довелось встретиться с хорватским рок-музыкантом Гораном Бреговичем. В 1980-е годы он, фронтмен сараевской группы “Белая пуговица”, был кумиром публики от Вардара до Триглава, а после начала Балканских войн удачно капитализировал свой талант в Западной Европе, занявшись продажей этномузыки. На вопрос, навсегда ли Брегович покинул родину, музыкант ответил: “Хорватию после войны слегка привели в порядок, но разницу вы почувствуете, если приедете во Францию, где люди живут в домах постройки XV или XVI века. А у нас нет ни одного памятника той поры, они уничтожены в бессмысленных войнах. Между жизнью в стране, где столетиями ничего не разрушали, и жизнью в стране, в которой на протяжении последней тысячи лет все разрушали каждые полвека, – огромная разница”.

В Белграде, например, нет ни одного образца гражданской архитектуры старше трехсот лет. Из 273 мечетей уцелела только одна, джамия Байракли (“знаменная”). Самое почтенное “цивильное” здание – серенькая трехэтажка с высоким цоколем, австрийской кладки, на улице Царя Душана. В этом доме теперь булочная и мастерская, кажется, стекольная. Дом расположен в бывшем еврейском квартале, в районе Дорчол над берегом Дуная, это старый городской центр, очарование которого заключается в том, что из-за отсутствия капитального ремонта он выглядит старше, чем есть на самом деле. Царя Душана выводит к Академии авиации, а слева от ее корпусов – парк Калемегдан (от тур. крепостная площадь) с некоторым количеством исторических развалин и современных объектов индустрии развлечений: античным колодцем, османского типа фонтаном, старыми турецкими банями, новым зоологическим садом и рестораном “Калемегданская терраса”. А тут и выход на другую террасу, замечательную, с видом на едва ли не самую мощную речную стрелку Европы.

Здесь глазу открывается захватывающая дух картина – великолепный, пусть и попорченный пятнами промышленного дизайна и кварталов жилой застройки пейзаж. Над соединением километровой ширины водных потоков, савского и дунайского, больше тысячи лет надзирает византийско-болгарско-сербско-венгерско-турецко-австрийско-югославская крепость: пять разной мощности башен, многократно перестроенных и отреставрированных, десяток ворот, толстенные стены. Это и есть Белый град, Бел-град. Белые глыбы для крепости византийцы, и османы, и сербы веками ломали в нынешнем парке Ташмайдан (“каменная площадь”). Потом на месте карьера построили стадион.

Спиритуальный центр Белградской крепости – античного вида пятнадцатиметровая колонна с памятником Победителю на абаке. Этого голого мужчину с тяжелым мечом в одной руке и легкокрылым сапсаном на другой изваял Иван Мештрович, не сербский, а хорватский скульптор, разделявший унионистские идеи и состоявший в Южнославянском комитете. Бронзовая фигура Виктора, подернутая патиной, развернута лицом к былой Австро-Венгрии, хотя установлена в честь совокупных сербских успехов в войнах 1912–1918 годов, то есть, очевидно, и в битвах с османами и болгарами тоже [72]. К Стамбулу Победитель принципиально стоит задом. Концепция монумента Мештровича заключается в “победе над рабством и феодализмом”. Обнаженный воин – “символ нового возрождения”, а хищная птица на его раскрытой ладони – бдительный часовой, следящий за тем, чтобы “не пробудились мрачные и тиранические силы истории”. Городские острословы, снижая пафос экскурсоводов, утверждают, что этот Victor победил все на свете, в том числе и собственный стыд.

Победитель. Скульптор Иван Мештрович.

Речные воды намыли под холмом почти точно треугольной формы остров, который любые захватчики, очевидно, использовали как плацдарм для осады любых засевших за белокаменными стенами защитников города. Поэтому остров – приятно необитаемый, с песчаными пляжами и лесными зарослями – называется Большим Военным. Есть рядом и Малый Военный остров, теперь действительно очень малый, поскольку его в значительной степени срыли во время строительства на придунайско-присавских болотах Нового Белграда. Это монументальный социалистический район на 220 тысяч душ, возведенный на месте нацистского пересылочного лагеря “сознательно, планированно и с любовью руками и волей трудящихся и молодежи в борьбе за счастье и благосостояние народа”, как указано в тексте, высеченном на камне-памятнике в парке “Ушче” (“устье”).

Затеянный партией в 1948 году Новый Белград – главная комсомольская стройка Югославии: 72 жилых блока-квартала из стекла и бетона, широкие прямые проспекты, циклопические репрезентативные здания для государственных учреждений. Серый город междуречья многократно побуждал писателей-поэтов к творчеству – кого вдохновлял на восторги, кого на депрессивную публицистику, а кого и на стихотворные проклятия. Рокеры высказались бескомпромиссно: “Здесь слишком много асфальта, / И мне не дойти до реки”. А маститый писатель Михайло Пантич все-таки отыскал Дунай, и это пробудило в нем меланхолию: “С балкона, развалившись в кресле, я видел реку, ветер гнал по ней барашки волн, видел пролеты мостов и колонны машин на них. Цвет воды менялся в зависимости от цвета облаков. Когда внизу по невидимому мне каналу улицы проезжал трамвай, в рассохшихся оконных рамах звякали стекла”.

Признаться, Белград не относится к числу любимых мною городов, кажется лишенным стиля и уюта, беспорядочным и пыльным. Это столица православного балканского мира, младшая сестра Москвы, какой Москва была в начале и середине 1990-х годов – неухоженная, бедная, с запахами дешевого бензина и продающегося на разлив парфюма, слишком большая для уменьшившейся страны и потому часто несоразмерная действительности. В беспрестанных муравьином движении и пчелином гуле, впрочем, скрыт особый белградский шарм: это город живой, бессонный и дружелюбный, правда, до такой степени, что дружелюбие, того и гляди, обернется опасностью. Если провести конкурс на звание дунайского Вавилона, то победителем таких соревнований точно станет Белград: здесь миллион голосов, лиц, языков, народов и культур, здесь перекресток судеб и влияний, здесь постоянное и не слишком осмысленное столпотворение.

На стене моего кабинета уже много лет красуется сатирический плакат, купленный в подземном переходе от отеля “Москва” к ресторану McDonald’s, это на центральной площади Теразие. На плакате – пестрая белградская толпа, ее повседневное бытование во множестве смешных и злых картинок, которые не надоедает рассматривать: двуглавый орел, уносящий от здания мэрии красную звезду, динозавр на поводке в городском парке, драка полицейских-“космонавтов” с футбольными фанатами, реклама урны для избирательных бюллетеней марки “Гудини”, Дед Мороз с ножом в груди. Смешение черного юмора с абсурдизмом характерно для творческого постюгославского мировосприятия, есть даже такой искусствоведческий термин “безумная балканская креативность”. А город с плаката называется Swingindunum: к имени древнеримской крепости добавлены буквы, превратившие Сингидун в царство вечного свинга.

Чего у Белграда не отнять, так это умения по-своему гармонично соотноситься с речным окружением. В мире мало городов в миллион жителей, стоящих, подобно Белграду, на слиянии столь серьезных, как Дунай и Сава, водотоков. Их обширную гладь не превратить во фрагмент городского пространства, сразу две такие реки Белград не способен вобрать в себя, да и одной, пожалуй, было бы много. Город поэтому вынужден к рекам пристраиваться, в буквальном смысле слова к ним примоститься. Вот это как раз удалось сделать: Белград ловко устроен на всех берегах Дуная и Савы, связанных в общей сложности семью мостами и тремя переправами. Дело, конечно, не в надежности транспортного сообщения – городу пришлось приспосабливаться к рекам, если уж невозможно приспособить реки под себя.

Как-то белградские друзья пригласили меня провести выходной день на своей типа даче. Их хижина на понтоне состояла из одной комнатки и крошечной кухни, была приторочена к речному берегу и встроена в длиннющую череду таких же маломерных хаусботов. Плавучий дом в черте города, выполненный в восхитительной, непостижимой для богатеев с Рублевского шоссе эстетике летнего аскетизма: пара цветочно-луковых грядок, скамейка в тени деревьев, никаких заборов, поодаль – общая с соседями площадка для барбекю. Дачный поселок на воде, конечно, расположен выше речного порта по течению. Бóльшую часть дня я с удовольствием провалялся на разогретой солнцем “палубе”, мечтая о том, как когда-нибудь это скромное великолепие опишу. И вот мечта сбывается.

В XX веке Белграду выпала нелегкая военная судьба. В годы Первой мировой столица Сербии четырежды переходила из рук в руки, причем в октябре 1915 года город сильно пострадал от обстрелов австро-венгерской и немецкой артиллерии из-за Савы и с Дуная. Белград покинули четыре пятых его жителей, чуть ли не восемьдесят тысяч человек. В 1941 году только за один апрельский день от налетов эскадрилий люфтваффе погибли семнадцать тысяч горожан, были разрушены целые кварталы. Через три года Белград бомбили уже американцы и англичане, пусть и не так жестоко и с меньшим числом жертв. В октябре 1944-го части Красной армии и югославские партизаны неделю вели в городе уличные бои против немецких оккупантов, опять не обошлось без потерь.

Последнюю войну минувшего столетия Белград пережил весной и летом 1999-го, это была воздушная операция стран НАТО против Союзной Республики Югославия. За 78 дней (точнее, в основном ночей) по городу нанесли больше двухсот ракетных ударов – по военным целям, имевшим оборонное значение промышленным предприятиям, некоторым административным зданиям и объектам инфраструктуры. Пострадали и другие придунайские города, больше других Нови-Сад, Панчево, Смедерево. Часть этих разрушений я потом видел своими глазами. А во время войны белградские власти не пустили меня в Югославию, и в лагеря косовских беженцев я пробирался через Македонию.

НАТО настаивало на том, что операция “Союзная сила” имела гуманитарный характер, что ее задача – остановить террор мирного населения в Косове – была довольно эффективно и с относительно малыми издержками решена. Действия западных стран не были санкционированы Советом Безопасности ООН из-за позиции России и Китая. Кризисная ситуация вокруг СРЮ получила двойственное толкование – прежде всего по вопросу о том, оправдывает ли наказание политического зла гибель невинных людей и пусть выборочное разрушение городов. Поиск ответов вполне бесперспективен. В современном мире практически никто не сомневается в том, что добро должно быть с кулаками. Беда в другом: отсутствует общее понимание природы и проявлений зла.

Точное количество жертв операции “Союзная сила” определить невозможно. Правозащитники из Human Rights Watch насчитали (по всей стране, включая Косово, не в одном только Белграде) девяносто инцидентов, в результате которых от ударов НАТО погибли около пятисот гражданских лиц. Чаще всего речь шла о “сопутствующем ущербе”, в некоторых случаях – о “трагических ошибках”, когда ракеты непреднамеренно попадали, скажем, в здание посольства КНР или в здание бизнес-центра “Ушче”. Власти СРЮ дают иные данные: от 1700 до 5200 погибших. Замечу, что во время продлившейся пятнадцать месяцев Косовской войны югославские военные убили (это тоже оценочные сведения) десять тысяч албанцев.

Белград, вне всякого сомнения, город громкой боевой славы, еще и потому, что сербы – воинственный народ, создавший себе обширный пантеон бессмертных героев. О национальных победах Первой мировой напоминает сиятельный Виктор над савско-дунайской стрелкой. Павшая в боях за Югославию тысяча красноармейцев спит вечным сном под гранитом и мрамором на кладбище Освободителей Белграда. Именами советских военачальников Федора Толбухина и Владимира Жданова то называют столичные улицы, то меняют эти названия – в зависимости от того, как повернется политическая ситуация. Идентичность СФРЮ вообще в большой степени основывалась на героическом мифе о партизанской борьбе. Эта патетика поблекла после смерти Тито, а потом – отчасти поэтому тоже – отошло в мир воспоминаний и его государство.

Столкновение Югославии с НАТО не оставило после себя героического мифа. Разрушенное, в том числе мосты через Дунай, поднято из руин на средства Европейского союза. Монумент памяти жертв операции “Союзная сила”, исчерканная легкомысленными граффити колонна “Вечный огонь”, установлен в белградском парке Мира и дружбы неподалеку от речных берегов, среди деревьев, которые некогда в доброжелательном присутствии югославского маршала высаживали политические персонажи разных стран, от американского президента Ричарда Никсона и британской королевы Елизаветы II до северокорейского диктатора Ким Ир Сена, советского вождя Леонида Брежнева и эфиопского императора Хайле Селассие I. Посетители к “Вечному огню” приходят так редко, что мне пришлось предъявлять бдительным полицейским документы и объясняться насчет фотокамеры.

В особом зале Музея воздухоплавания я видел обломки натовского самолета F-117А Nighthawk, сбитого 27 марта 1999 года в небе над Белградом 3-й батареей 250-й ракетной бригады ПВО вооруженных сил Югославии. Американский пилот, подполковник Дейл Зелко, успел катапультироваться. Его врагами-зенитчиками командовал полковник Золтан Дани, венгр из Воеводины, он-то и заслужил орден на грудь. Теперь Дани в отставке, живет в деревне Скореновац в пяти километрах от Дуная, держит хлебопекарню и ежегодно 27 марта готовит торт в форме F-117, отмечая свой подвиг. Через несколько лет после войны вышедший в запас подполковник приехал знакомиться с отставным полковником – сбитый явился в гости к сбившему. Сербские документалисты сняли об этом фильм “Вторая встреча”, хотя первой-то встречи не было.

Михаил Нестеров. Архиепископ Антоний (Храповицкий) в 1917 году.

Петр Врангель и Антоний Храповицкий в Югославии. 1927 год.

Белград, как и прочие города Европы, хранит раны несчастливого XX столетия, но, как кажется, главная новая сербская память – не в скорбных памятниках. Первая и Вторая мировые войны были ужасны, куда ужаснее локального конфликта отдельно взятого авторитарного режима с союзом НАТО, они приостановили развитие человечества в целом (хотя у каждого народа и каждого государства, конечно, свой счет разрушений и потерь), а вот распад Югославии затормозил одну только эту страну. Вся Центральная и Восточная Европа уже четверть века живет без коммунизма; Венгрия и Румыния, Словакия и Болгария прошли за минувшее после отказа от тоталитаризма время разные отрезки пути в будущее – чтобы увидеть и оценить это, достаточно совершить туристическую поездку по Дунаю. Сербия же, по сути, еще толком и не начинала движения “вверх”, оттого и ее коллективная память последних десятилетий не светла, а мутна, как речная вода. Ровно об этом писал когда-то и по иному поводу югославский лауреат Нобелевской премии по литературе Иво Андрич: “Почему балканские страны не могут войти в круг просвещенного человечества?.. Думается мне, одна из причин заключается в отсутствии уважения к человеку, к его достоинству и его полной внутренней свободе, причем уважения безусловного и последовательного. Мы повсюду носим с собой этот недостаток, некий восточный грех нашего происхождения и печать неполноценности, которую невозможно скрыть”.

У впадения в Дунай речки Тамиш (или Тимиш, если по-румынски) стоят чудесные маяки прочной австро-венгерской постройки – две накрытые круглыми шляпками стройные башенки из красного и желтого кирпича. В Сербии уверены, что это единственный парный речной маяк не то на Дунае, не то даже во всей Европе. И конечно, гордятся достопримечательностью. Правда, уже полвека маяки никому не светят: оборудование со старых башен, выведенных из эксплуатации в 1960-е годы, постепенно разворовали, облицовочную плитку отодрали, наружные лестницы распилили и утащили для дачно-садовых нужд или попросту в металлолом.

У соединения Тамиша с Дунаем расположен город Панчево, в последние десятилетия больше замечательный не историческими, а промышленными объектами. Фактически это восточная окраина Белграда (только через реку с двумя островами) с вынесенными в соседний район вредными предприятиями вроде химического комбината с девятью линиями производства (пропиленовая, полиэтиленовая, этилендихлоридовая и другие не менее ужасные), нефтеперерабатывающего завода и фабрики по выпуску минеральных удобрений, если вспоминать только о главных заботах местных экологов. В условиях постоянной нехватки средств, после череды реформ и приватизации, урона от международных санкций против СРЮ, новой реструктуризации весь этот народно-хозяйственный комплекс работает не на полную мощность (хотя дымит, кажется, вовсю) и находится в перманентном кризисе. У тысячелетнего Панчева типичное дунайское прошлое сербско-болгарской торговой гавани, мадьярского укрепления, османской крепости, австро-венгерской провинции и, наконец, югославского индустриального узла. Новейшая история города, увы, тоже типична: нацистская оккупация, двенадцать тысяч расстрелянных в окрестных оврагах евреев, сербов, цыган и, как следствие, послевоенное изгнание примерно такого же количества немцев. Обычная драматическая судьба обычного города с вполне обычным и довольно симпатичным общественным пространством: храмы разных конфессий, почтенная, гордящаяся 150-летним опытом преподавания и своим самым важным выпускником художником Урошем Предичем гимназия, старая аптека, приличествующие рангу административного центра Южно-Банатского округа монументы, памятники и памятные знаки.

Воеводина считалась одной из экономически развитых областей большой Югославии, и город Панчево, очевидно, пал жертвой этого развития. Впрочем, не только Панчево. Но в той же Воеводине нашлось место и важным центрам сербской духовности, прежде всего в перелесках невысокого нагорья Фрушка-Гора. Это вытянувшийся вдоль южного берега Дуная кряж, округлые вершины которого видны через реку и с бульваров Нови-Сада. В праисторические времена Фрушка-Гора (“франкская гора”), как свидетельствуют ученые, была островом в Паннонском море, а в исторические – примерно в XVI–XVII веках, то есть посередине периода османского владычества, – превратилась в средоточие православных жития и веры. В ту пору “на горе”, в кущах прекрасных липовых рощ, располагались 35 монастырей. Безжалостное время – иными словами, почти беспрестанные войны, пожары и грабежи лихих парней – позволило сохраниться только шестнадцати, как сказали бы в России, духовным скрепам. В разные годы и при разных обстоятельствах я навестил три почти что главных фрушкогорских монастыря: обитель Раваницу, выстроенную в моравском стиле (по названию притока Дуная; основания храмов выполнены в форме креста в сочетании с трилистником), Крушедол (в соборе похоронены деспоты, патриархи и один король) и Врдник (здесь покоится проигравший принципиальную для сербов Косовскую битву князь Лазарь Хребелянович). Теперь Фрушка-Гора примерно в такой же степени кладезь национальных святынь и средоточие исторической памяти, как и рекреационная зона, “излюбленное место отдыха горожан”. На главную вершину нагорья, Црвени-Чот (539 метров), мне еще предстоит подняться, чтобы проверить, виден ли оттуда Дунай.

Патриарший двор в Сремски-Карловцах. 1890 год.

Духовной метрополией сербских областей Габсбургской империи оказался городок Сремски-Карловцы в десятке километров ниже Нови-Сада по течению реки. Одним из результатов Великого исхода стало перемещение кафедры православного архиепископа из Косова к Дунаю. Выбор маленького селения Сремски-Карловцы в качестве религиозной столицы объяснялся не только магнетизмом близкой Фрушка-Горы, но и тем, что именно здесь в 1699 году подписан Карловицкий мирный договор, формализовавший плоды победы союзников по Священной лиге в продлившейся много лет войне с Османской империей. Мирная конференция проходила в специально срубленном для заседаний переговорщиков деревянном дворце с четырьмя входами – для каждой из делегаций (хотя в выработке решений, если считать и посредников, участвовали представители семи государств). Историки уверяют, что в ходе этих встреч впервые в дипломатической практике использовался круглый стол. С годами павильон, понятно, обветшал, и в память о договоре, который, как считается, превратил Австрию в великую европейскую державу, а сербам дал шансы на национальное выживание, на холме над Дунаем в начале XIX века воздвигли круглую же часовню Мира. Выкрашенная в радостные лимонный и солнечный цвета, она напоминает о ценностях мира и сейчас.

Мирные переговоры с османами в Карловице в 1699 году. Конец XVII – начало XVIII века.

Карловицкая митрополия слыла самой важной в сербском мире, она окармливала всех православных верующих обширных габсбургских территорий от побережья Адриатики до Пешта и Вишеграда. В связи с созданием в 1848–1849 годах внутри Австрийской империи Воеводства Сербия статус митрополии возвысился до патриаршего, а городок Сремски-Карловцы на короткое время даже превратился в столицу новой автономии. В 1920 году, после образования южнославянского королевства, православная церковь разных сербских земель объединилась. Постепенно ее главные административные подразделения переехали в Белград, но первоиерарх, кем бы он ни был и где бы ни находился, до сих пор считается духовным наследником именно карловицкого патриарха. В наследство и как воспоминание о былом величии православным Карловцам остался пяток храмов и представительных зданий, в одном из которых размещены теперь палаты Владыки Сремского. Комплекс Патриаршего двора выстроен в форме буквы “Ш”, с райским розовым внутренним собственно двором, в котором серебряно журчат хладные водные струи. Для городка с населением в девять тысяч человек получить такой дворец – удача, а ведь Сремски-Карловцы могут похвастать еще и соборным храмом Святого Николы, и солидным зданием Богословского семинара, и фонтаном “Четыре льва”.

Якоб Альт. Вид на Петроварадин. 1821 год.

Как раз в годы окончившейся Карловицким миром войны на 1255-м километре Дуная, на правом его берегу, на месте старых турецких укреплений, был заложен мощный “боевой корабль”, которому с той поры надлежало твердо стоять на страже христианских ценностей. Крепость Петроварадин на приречном холме посреди болота начали строить в 1692 году по приказу нидерландского герцога Карла Евгения де Круа, видного кондотьера. За четверть века военной карьеры этот де Круа успел послужить четырем разным государям и стать фельдмаршалом двух (по другим данным – даже трех) армий. В отличие от датской, австрийской и саксонской, русская служба герцога оказалась неудачной: в 1700 году в сражении под Нарвой он попал в плен к шведам и в плену же умер. Тело военачальника почти два века пролежало в соборе в Ревеле (теперь известном нам как Таллин) в гробу со стеклянной крышкой, составляя предмет интереса любопытствующих.

“Венгерский Гибралтар” на Дунае возводили почти сто лет, и к тому моменту, как построили, эта мощнейшая крепость – бастионы, равелины, четыре сотни пушек – фактически утратила военное значение, поскольку линия фронта с османами сместилась далеко к югу [73]. В конце XVII – начале XVIII века фортификации все-таки выдержали пару-тройку серьезных турецких осад, а потом использовались в качестве тюрьмы для столь разных инсургентов, как вождь Первого сербского восстания [74] Георгий Петрович Карагеоргий и будущий коммунистический маршал Иосип Броз, в пору заключения – унтер-офицер австро-венгерской армии, попавший под арест за свои пацифистские взгляды. Крепость интересна еще и тем, что минутная стрелка на ее башенных часах короче часовой (якобы чтобы дунайские рыбаки могли четче разглядеть время). В последние годы в Петроварадине проводят музыкальный фестиваль EXIT с участием рок-звезд калибра Sex Pistols и Franz Ferdinand, которые играют погромче любых военных оркестров. А когда стихает музыка, крепость превращается в идеальное место для прогулок мамаш с колясками – она просторна, пустынна и скучна.

Нови-Сад. XIX век.

Петроварадинской твердыне обязана своим возникновением столица Воеводины, Нови-Сад. Такое название, на латинский манер (Neoplanta), придумала городу в 1748 году, как считается, просвещенная австрийская императрица Мария Терезия. Прежде-то основанное торговцами-славянами напротив крепости селение именовалось просто “сербский город” (Ratzen Stadt) [75]. К началу XIX века расположенный в южном поясе венгерских земель двадцатитысячный Нови-Сад снова стал оправдывать прежнее название, поскольку по численности населения обошел остававшийся под османским контролем Белград, ведь сербы еще только боролись за создание своего государства. Нови-Сад пострадал в ходе революционных событий 1848 года, на две трети выгорел и потерял половину населения, однако сохранил романтическую репутацию “сербских Афин”: здесь издавались главные обновленческие газеты, здесь открылся первый сербский театр. В социалистическое время Воеводина, в которой и теперь проживает значительное венгерское меньшинство, имела равный Косову статус автономной области в составе Сербии, то есть была в некотором роде недореспубликой. Бурные политические перемены последних десятилетий превратили Нови-Сад в национальный город номер два, а кое в чем, прежде всего по части культуры, и в успешного соперника Белграда.

Центральная площадь Нови-Сада. Фото 1900 года.

В Нови-Саде живут несколько моих добрых знакомых, некоторые из них – вроде писательницы Мирьяны Новакович, автора историко-вампирской саги “Страх и его слуга” (вот как тонко она описала габсбургскую военную действительность: “За армией тянулся целый Дунай беженцев и целая Сава турецких шпионов”), – даже перебрались в этот без малого четвертьмиллионный город из Белграда, предпочтя мельтешению мегаполиса плавный ток Дуная и прекрасный, пусть и статичный, вид на Петроварадин. Умом я понимаю, в чем заключаются нови-садские прелести: ты находишься “по ту сторону” от Востока. Да, дыхание Балкан здесь чувствуется, но Воеводина вовсе не Балканы. Здесь другой космополитизм, здесь на губах привкус венгерской паприки, тут все по сербским меркам слегка по-немецки, а в харчевнях как местное блюдо подают словацкие галушки. Но вот внутренне, душой, я этот город чувствую довольно плохо: он вроде бы и в меру красив, и вполне современен, пусть даже и лишен ошеломительных объектов архитектуры, разных пикантных особинок и прочих предметов красоты. Может, такое отношение к Нови-Саду возникло оттого, что Сербию я знаю лучше многих других дунайских стран: чем детальнее знакомство, тем больше сомнений в точности понимания.

С Воеводиной тем не менее связано одно из самых сильных моих дунайских впечатлений. Как-то ранней осенью в хорошей компании я направлялся из Белграда в Нови-Сад, это путешествие от одного большого города к другому недлинное, не будет и сотни километров. На полпути мы отклонились от шоссе и, попетляв по зеленым лужайкам, грунтовой дорогой выбрались к старому руслу Дуная, заброшенному не только людьми, но и природой и оттого, наверное, смиренному. На берегу стоял беленький домишко с черепичной крышей, из трубы вился дымок, в кирпично-железной пеке (это такая печка) у плетеного забора подрумянивался поросенок, а в большом котле над костром булькал сдобренный пряностями рыбный суп. Заведение – только для своих, поскольку чужому ну как сюда попасть, – называлось “Край света”. Здесь не было ни асфальта, ни глупой музыки, ни электричества, ни ресторанного меню; здесь вообще не обнаруживалось никаких следов неправильной цивилизации; здесь была тишина, которую позволено нарушать только птицам, лягушкам и комарам, были лихорадочный закат да высокая простонародная кухня, обязанная своими достоинствами не новым технологиям, а натуральным продуктам и легким рукам повара. Мы сидели рядком за грубым столом в тени деревьев и хлебали обжигающую чорбу из глиняных мисок. Хлеб ломали руками. Сидели молча, потому что не надо было ничего говорить; случаются такие моменты, когда созерцание важнее беседы.

Русло реки покрывала тонкая ткань водорослей, вода остановилась, потому что ей уже некуда было течь, она добралась до края света. А на другой свет через старый Дунай уходили широкие деревянные мостки, в никуда, в полупрозрачное марево ряски и воздуха, потому что солнце слепило глаза и дальнего берега не было видно. Этот, наш мир заканчивался миской похлебки и чугунным казаном, а тот существовал в ином измерении, нематериальном, рождался из непонятного зеленого свечения.

У Иво Андрича, в творчестве которого идея разделения и объединения народов, как пишут литкритики, является чуть ли не основной, есть духоподъемное эссе “Мосты”, короткое, всего-то на две странички и один абзац. “Они принадлежат всем и каждому, одинаково относятся ко всем, – поет автор осанну мостам, – полезные, воздвигнутые всегда осмысленно, там, где в них возникает наибольшая нужда, они более долговечны, чем прочие сооружения, и не служат ничему тайному и злому”. Текст отлично написан, но каждый его вывод легко обратить в противоположность, потому что искусство свободного обращения со словом позволяет литератору вести мысль читателя едва ли не в любом направлении. В этом своем эссе Андрич выражает веру в благородное человеческое начало, мосты для него – “стремление людей связать, примирить, соединить… дабы избежать раздела и разлуки”. Ой ли?! А что, если это вовсе не так? А если задача в том, чтобы “завоевать, подчинить, поработить”? Ведь именно поэтому император Траян строил мост через Дунай на пути в Дакию, а Людовик VII – на пути к Господнему Гробу. А если мосты недолговечны, если их разрушает советская артиллерия или натовская ракета, пусть даже в целях борьбы с мировым злом?

Дальнее движение представляется романтику Андричу единственной достойной стремления целью, поскольку “наша жизнь – переход, мост, края которого уходят в бесконечность… А вся наша надежда на той стороне”. И вот я глядел на ту сторону реки, но не видел другого берега, мне мешали теплые солнечные лучи. Почему же все-таки наша надежда не на этой стороне, не на этом – ближнем, своем – краю света?

Для простоты давайте будем считать, что Киевская Русь – средневековое государство, возникшее в результате объединения восточнославянских и финно-угорских племен под властью княжеской династии Рюриковичей, – основана в 862 году. Именно тогда, если верить “Повести временных лет” летописца Нестора, послы уставших от междоусобиц чуди, ильменских славян, кривичей и племени весь призвали из-за моря в Ладогу и Новгород варяжского конунга Рюрика (от древнескандинав. Hrorekr – “славой могучий”). Или же варяги попросту завоевали славянские земли. “Славой могучий” явился в районы будущего княжения не один, но вместе с братьями Синеусом и Трувором, а также со всем своим родом, названным в летописях русь. Самое известное (выдуманное художником и скульптором академиком Михайловым) изображение Рюрика – трехметровая бронзовая скульптура на среднем ярусе памятника “Тысячелетие России” в Новгороде: суровый дядька в остроконечном шлеме, запаянный в кольчугу, поверх которой накинута звериная шкура, опирается на щит с надписью “Лета 6370”. Эта дата в переводе с византийского счисления как раз и обозначает “начало земли русской”. Смотрит новорусский князь на юг, как следует из символики монумента, в сторону Киева. И в сторону Дуная.

Сведения о раннем детстве нашего Отечества основаны на мифических и полумифических сказаниях. Быть может, “начало русской истории” стоит сдвинуть на десятилетие вперед или назад (как это сделал автор 29-томной “Истории России с древнейших времен” Сергей Соловьев). За два года до официальной даты “полюбовной сделки” варягов и славян итальянские и византийские хронисты зафиксировали, возможно, первый набег руси на окрестности Царьграда. Известно даже число – 18 июня: “Пришли росы на двухстах кораблях, которые представительством Всеславнейшей Богородицы были повержены христианами, полностью побеждены и уничтожены”. “Представительство Всеславнейшей” – это божественная риза Девы Марии, которую окунули в море напуганные варварами византийцы, после чего Босфор разбушевался и разметал русские корабли. Варвары убрались на север без решительной победы, хотя и с богатой добычей. Ушли тем же путем, которым пришли: не по суше через Балканы, а на ладьях-дубасах по Черному морю и Днепру.

Дунай представлял собой рубеж по дороге на Константинополь, который русь и русские намеревались покорить, да так и не покорили. В 943 году князь Игорь (Ingvarr – “охраняющий имя Бога”), в очередной раз отправившийся вместе с союзниками-половцами воевать Царьград, встретился с византийскими послами “где-то на Дунае” и достиг с ними договора, согласившись за отказ от похода взять “злато и паволоки”. В 957 году вдова Игоря княгиня Ольга (Helga), впоследствии русская святая, совершила благочестивое путешествие в Константинополь, где, по-видимому, и была крещена.

Киевская Русь тянулась к югу. Князь Олег (Нelgi – “святой”), тот самый, чей “щит на вратах Цареграда” [76], покинув после смерти Рюрика Новгород, утвердился в Киеве; внук Рюрика Святослав покинул и Киев, отправившись еще дальше покрай моря. Дневнерусский порыв не ослабевал десятилетиями, поскольку в основе его лежало стремление взять под надежный контроль водный торговый маршрут от Балтики до Проливов. Этот процесс военного, торгового, духовного тяготения примитивных северных соседей к блестящей Византийской империи французский историк поэтически назвал “медленным скольжением к солнцу”. Солнце, как известно, манит, но обжигает. Морская часть путешествия “из варяг в греки”, по которому ежегодно отправлялись славянско-варяжские караваны, проходила вдоль румелийского берега. Для выхода из устья Днепра в Черное море долбленым судам требовалась дополнительная оснастка; одним из пунктов, приспособленных для установки новых парусов, был остров Фидониси (теперь Змеиный) в 35 километрах от дельты Дуная. Путь “из варяг в греки”, оформившийся в середине IX века и утративший значение после разграбления в 1204 году Константинополя крестоносцами и монголо-татарского нашествия, имел многочисленные ответвления, в том числе западное: по Дунаю в глубь Европы.

Первые значительные русские боевые кампании на берегах Дуная провел князь Святослав. В 968 году византийский император Никифор Фока за пятнадцать кентинариев (450 килограммов) золота купил древнерусское союзничество в борьбе с Болгарским царством. 26-летний Святослав тут же вторгся в Болгарию “и взял их городов 80 по Дунаю, и сел княжить в Переяславце, беря дань с греков”. Местонахождение Переяславца (Малого Преслава) науке неизвестно, новая столица Святослава так и осталась мифическим городом. Одни историки отождествляют Переяславец с дунайской крепостью Доростол (теперь Силистра), другие – с тогдашним центром Первого Болгарского царства Велики-Преславом, иные указывают, что город располагался в дельте Дуная. В любом случае в своей задунайской резиденции князь пробыл недолго: получив тревожное известие об осаде Киева печенегами, русская дружина поспешила к Днепру.

Печенеги ушли от Святослава в степь. Для верности князь совершил быстрый поход на хазаров, чтобы, справив тризну по скончавшейся летом 969 года матери, Ольге, вернуться на Дунай. “Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце Дунайском. Там – середина моей земли, там собираются всякие блага: от греков – золото, ткани, вина и плоды, от чехов и угров – серебро и кони, из Руси – меха, воск, и мед, и рабы”, – цитирует князя летописец. Русское войско в тридцать или шестьдесят тысяч ратников, сопровождаемое конницей венгров и печенегов, снова явилось на челнах к Доростолу, но в крепости не задержалось. Киевский князь не согласился с новым византийским императором, армянином Иоанном I Цимисхием, в вопросах выплаты дани, и русская армия опять двинулась на юг. Византийцы пытались убедить Святослава покинуть Болгарию, но князь вознамерился прочно обосноваться на Дунае. Тогда в апреле 971 года флот ромеев блокировал устье реки; гоплиты и катафрактарии пленили в Преславе болгарского царя Бориса II, перебив русский гарнизон крепости. Святослав неважно подготовил и оборону Доростола, однако все-таки смог продержаться в осажденной с воды и суши цитадели больше трех месяцев. Наконец князь смирил гордыню и предложил переговоры. Состоялось свидание с Цимисхием: Святослав обязался не воевать с Византией и уйти с придунайских земель, а император отпускал противников восвояси.

Варварская рать оставила Доростол. Для Святослава дунайская экспедиция оказалась роковой, в Киев он не вернулся: у днепровских порогов русское войско угодило в устроенную печенегами засаду. Из черепа убиенного князя хан Куря повелел изготовить оправленный в золото кубок. Обидчик Святослава Цимисхий просидел на троне еще четыре года, пока его не отравили придворные. Николай Карамзин называл Святослава “Александром Македонским нашей древней истории”, но походы этого храброго и кровожадного князя не превратили Нижний Дунай в реку, разрезавшую русские земли пополам. С той поры и до сегодняшнего дня на протяжении тысячи лет истории Дунай оставался для Руси-России локтем, который не укусишь, как ни старайся.

После крещения князя Владимира, сына Святослава, в отношениях Руси и Византии вражда долго перемежалась с сотрудничеством. С одной стороны, по крайней мере до начала XI века в составе императорской армии сражался корпус варяжско-славянских наемников. С другой стороны, от мечты о взятии Константинополя в Киеве не отказывались. Один историк-византинист сказал о чувствах ромеев к славянским варварам цветисто: “На протяжении больше чем ста лет русские занимали выдающееся место в комнате страхов, сотворенной богатым воображением византийского народа”. Последний древнерусский поход на Босфор организовал Ярослав Мудрый в 1043 году. Византийцы тогда разбили киевский флот в сражении у маяка Истресту. Каждому пленному отрубили правую руку – и выставили отнятые конечности на стенах крепости. Всего через три года после этого Константинополь и Киев заключили очередной договор о союзничестве.

Первая серьезная угроза целостности Киевской Руси возникла после смерти в 1015 году Владимира Святославича: пятеро его сыновей не поделили отцовское наследство. Рубежом, наметившим распад единого государства, считается 1132 год, когда скончался последний из по-настоящему великих киевских князей, Мстислав. Раздоры его наследников привели к всеобщей междоусобной войне, о которой новгородский летописец написал: “И раздрася вся земля Русская”. К той поре половцы, сменившие хазаров и печенегов в роли главных кочевников Понтийских степей и превратившие их в Половецкое поле, фактически отрезали от Киевской Руси земли Причерноморья. Торговля с ромеями и попытки осмысленной русской колонизации низовий Дуная постепенно сходили на нет, хотя в XII–XIII веках эти земли, граничившие с Византией и Венгерским королевством, могли находиться в формальной зависимости от Галицкого (позже от Галицко-Волынского) княжества: одни историки в это верят, другие это отрицают. В “Слове о полку Игореве” сказано о занимавшем стол в Галиче (1157–1187) князе Ярославе Осмомысле: “Высоко седиши на своем златокованнем столе, подпер горы угорскыи своими железными полки, заступив королеви [угорскому] путь, затворив Дунаю ворота, меча бремены чрез облаки, суды рядя до Дуная”. Осмомысл думал за восьмерых, но силы его были небезграничны.

В низовьях Дуная селился беглый люд разного роду и племени, в том числе славяне, скрывавшиеся от княжеских, боярских, половецких притеснений. Сведения об этих берладниках (от города Бырлад на одноименной речке, левом притоке левого дунайского притока Сирета), или бродниках (от “бродить”), встречаются в нескольких русских летописях. Непутевый звенигородский князь Иван Ростиславович, в 1145 году пытавшийся захватить власть в Галиче, даже получил прозвище Берладник, поскольку искал военно-политическую опору у этих новых дунайских переселенцев (“стал в городах Подунайских”, сообщает о нем Ипатьевская летопись). Берладники-бродники промышляли рыболовством, с половцами ходили в походы против русских, с русскими – в походы против половцев; в 1223 году отдельным отрядом участвовали в важной битве с монголами на реке Калке. “Берладскую землю” некоторые исследователи называют предшественницей Молдавского княжества, другие считают берладников кем-то вроде протоказаков. Конец этой вольнице – как и старорусским претензиям на владение низовьями Дуная – почти на полтысячелетия положило в 1237–1240 годах нашествие хана Батыя. Монголы погубили около половины жителей Киевской Руси (составлявшее, по приблизительным оценкам, четыре-пять миллионов человек), уничтожили ее развитую городскую культуру; южные русские земли чуть ли не целиком потеряли оседлое население. Все князья признали себя зависимыми от Монгольской империи. Венгерский король Бела IV писал римскому папе, что данниками хана стали “все области, которые граничат с востока с нашим королевством: Россия… бродники, Болгария”. И только в плавнях дунайской дельты скрывались от монгольских разъездов сохранившие свободу нищие охотники-рыболовы. Арабские авторы времен хана Узбека (1313–1342) называют Дунай в числе самых крупных рек Золотой Орды.

При внимательном изучении карты Российской Федерации на ней обнаруживаются две речки Дунай (в Ярославской и Архангельской областях), два поселка Дунай (в Приморском крае и Ленинградской области), три деревни Дунай, а также один архипелаг – в дельте реки Лены, названный по фамилии осваивавшего Заполярье енисейского казака Константина Дуная [77]. В Киевской и Удельной Руси некалендарное, не попавшее в святцы имя Дунай иногда давали детям в честь речного духа, обычай поклонения которому славяне переняли, как считается, у скифов и сарматов. Из одного стародавнего документа – Волынской летописи – следует, что при дворе Владимира-Ивана Васильковича, княжившего во Владимире-Волынском ближе к концу XIII века, состоял бивший ляхов, ятвягов и литвинов воевода по имени Дунай. Есть и другая, мифологическая сторона лингвистической истории: одного из популярных персонажей русского эпоса, богатыря киевского цикла, звали Дунаем. “Тихий” Дунай – трагический герой по крайней мере трех значимых былин. Одна былина отправила этого Дуная Ивановича, в прошлом служившего королю Литвы, сватать его дочь Апраксу за князя Владимира Красное Солнышко. На возвратном пути в Киев богатырь на беду повстречал свою давнюю тайную любовь, королевичну Настасью, и после опасных приключений привез ее в стольный русский град невестой. Чтобы добиться взаимности литовской красавицы, Дунаю пришлось сперва победить ее в сражении. Но вот уже сыграна двойная свадебка, вот уже и пир горой, и молодецкое веселье в Киеве. В стрельбе из лука ловкая Настасья превзошла супруга: сначала пронзила вострой стрелой лежащее на его голове серебряное кольцо, а затем не промахнулась и по лезвию ножа, расщепив стрелу. Добрый же мóлодец в первый раз недострелил, во второй перестрелил, а в третий “наметил Настасье в ретиво сердце”, после чего еще и разрубил молодую жену пополам. “Распластал ей да чрево женское” Дунай свет Иванович и убедился, что умерщвленная королевична была беременна чудесным ребеночком: “по коленца ножки в серебре, по локоточки рученьки в золоте, на головушке по косицам звезды частые”. Тогда Дунай бросился на меч и скончался в корчах. Из богатырской крови его, гласит былина, и взяла начало река Дунай, а из крови королевичны образовалась существующая только в легенде Настасья-река. 

Тут и сказке конец. Так и завершается эта, по замечанию фольклориста Владимира Проппа, “совершенно изумительная по глубине замысла и художественности былина”, в которой женское начало оказывается превосходнее мужского. Другой толкователь славянского эпоса, Орест Миллер, еще в позапрошлом столетии высказал предположение о том, что Дунай Иванович олицетворял не только Дунай, но и реку вообще. Конечно, реку не земную, а небесную, любое вместилище туч; как и многие богатыри, Дунай олицетворял темные или светлые силы природы.

В русских былинах, песнях и обрядах Дунай, с одной стороны, главная река, центр, притягивающий к себе множество водных потоков. С другой стороны, Дунай представляет собой рубеж, за которым заканчивается всякая привычная жизнь, иногда заканчивается жизнь вообще. Обиженные князем Владимиром богатыри покидают родную землю и уходят обычно за Дунай. В песнях переправа через Дунай символизирует брачный союз; невесты прощаются с рекой как с воплощением девичьей вольности; Дунай еще и символ свободы – река заодно с девицей, если та не хочет вступать в брак. Дунайская вода исцеляет больных и раненых, но связана и со смертью. Вот занемогший постылый муж просит принести ему воды из Дуная, но жена не торопится бежать к берегу с коромыслом, и супруг умирает. Часто Дунай – та самая “Забудь-река”, за которую лежит последний путь и из-за которой никому не суждено вернуться. В заговорах нередок мотив святости Дуная, а в святочных песнях встречаются припевы “Да и за Дунай”, “Дунай, Дунай, больше век не знай”.

Один из старых мотивов русского фольклора, связанных с Дунаем, встречается в “Слове о полку Игореве”: Ярославна из Северской земли собирается “зегзицей” (кукушкой) и лететь “по Дунаеви” в поисках любимого. Степан Разин, как рассказывает народная песня, в конце жизни оказывается на Дунае: атаман просит перевезти его на другой берег и похоронить у “белого камешка” на перепутье дорог. “Бел горюч камень” в русском эпосе – “пуп земли”, центр Вселенной, у которого сходятся пути. Значит, сходились они и на Дунае. Персонажами русского фольклора выступали наряду с Дунаем Дон и Днепр Ивановичи, а также их не снабженные отчествами сестры, например Двина, Вазуза, Волга.

Хотя в былинные эпохи восточнославянские племена населяли лишь верховья Волги, да и то слегка, именно Волга по итогам тысячелетия русской истории – главная река Отечества. В летописях X–XI столетий Волга обозначалась как дальняя граница Древней Руси, а с XVI века, по тонкому замечанию этнографа, “в волжских водах отразилось расширение русского государственного горизонта”. Это правда: начиная с походов Ермака Тимофеевича Волга превратилась в отправную линию рискованных и прибыльных предприятий по приращению пространств России. Вот примерно такой же линией во второй половине Х века служил для ратников князя Святослава Дунай, с теми только поправками, что ратники эти в большинстве своем не знали Христа и чувство родины у них было совершенно иным, поскольку иной была сама родина. Но к тому времени, когда на волжских берегах стали разворачиваться значительные русские события, Дунай для России оказался потерян: и фактически, как рубеж завоеваний, и, в заметной мере, в качестве художественного образа. Метафизически рассуждая, Дунай – это Волга наоборот: ведь если русскому продвижению на юго-запад в середине XIII века положила предел монгольская экспансия, то триста лет спустя русские погасили последние очаги Золотой Орды на восточных, волжских берегах, в 1552 году завоевав Казанское, а в 1556 году Астраханское ханства.

Волга, крупнейшая европейская река, целиком протекает внутри и посередине России, а до Дуная русские, получается, толком так и не дотянулись. А тянулись ведь после Святослава, от Петра I до Николая II и Иосифа Сталина: два с половиной столетия изнурительных войн, чередовавших успехи с неудачами. Пролитая кровь не окупилась, русская имперская идея потерпела на дунайских берегах историческое поражение, в конце XX века страна снова потеряла выход к дельте. Такая река не может служить метафорой русской победы, потому и нет ей заметного места в новом отечественном эпосе.

Дунай вообще оказался слишком велик для расчерченной на небольшие национальные парцеллы Центральной Европы – он общий и ничей, он воплощает идею транзита, соединяя и разделяя разные языки и народы. Отсюда и уникальность понятия “придунайские страны”, ни об одной другой реке так не скажешь, нигде больше в мире одни и те же берега не собрали такого количества государственных флагов. А Волга протянулась с севера на юг русским стержнем, национальным позвоночником, стала народным идеалом вожделения и обладания от макушки до пяток. После развала советской империи Казахстану достался только один рукав волжской дельты, Кигач. Волга – женское начало России, мать-река, и образ ее – парафраз народного страдания (бурлаки) и народной жертвенности (“За Волгой для нас земли нет!”), русского бунта (Степан-Емельян Разин-Пугачев) и русского подвига (Сталинградская битва). Волга – метафора национальной судьбы, и этот образ закреплен в массовом сознании мифологией XIX и XX столетий, причем советская традиция естественным образом продолжила русскую. Волга многократно описана, нарисована, воспета, переосмыслена деятелями русской культуры. Вот Russian Volga Top 5: Николай Некрасов, Илья Репин, Максим Горький, Федор Шаляпин, Людмила Зыкина. Дунаю, конечно, не под силу выставить столь сильную пятерку в отечественной культуре. Так что это Волга – река русских вечности, воли и постоянства. Не зря Волга, говоря словами Александра Твардовского: 

Волга однажды взята русскими и никому не отдана, а потому она и есть Россия, даром что на берегах ее обитали и обитают татарские, башкирские, чувашские инородцы. Но если Волгу русские не отдали, то Дунай они так и не завоевали. Русская Волга течет не тихо, не скоро, а как следует. “Из какой реки воду пить – той и славу служить!”

В 1711 году Петр I, воодушевленный успехами в войне против шведов, решил повторить подвиг князя Святослава и совершить глубокий поход за Дунай. Царь надеялся поднять на борьбу с турками христианских вассалов Османской империи, но его кампания окончилась неудачей. У реки Прут, южнее Ясс, русская армия попала в окружение; Петр завершил поход ценой потери берега Азовского моря. Дунай увидели лишь пять тысяч драгун из дивизии генерала Карла Ренне. Его экспедиционный корпус в день подписания мирного договора, не зная о царской капитуляции, штурмовал приречный город Браилов (теперь Брэйла в Румынии). Дауд-паша с гарнизоном простоял ночь и сдался, но получил крепость обратно через трое суток, как только из Ясс прибыли вестовые.

На берегах Дуная русские толком не воевали несколько веков и вот вернулись. Поговорка “Дунай шумит – русские идут” наполнилась смыслом: Российская империя провела на речных фронтах семь войн против турок – пять выиграла, две проиграла. Если я верно посчитал, в XVIII–XIX веках состояние войны на территориях, прилегающих к Нижнему Дунаю, продлилось в общей сложности почти тридцать лет. От кампании к кампании зона боевых действий все дальше смещалась на юг, русские сражались на чужой территории и постепенно приращивали свою. Эти войны для обоих противников были в равной степени захватническими, Петербург и Стамбул выясняли отношения на своих окраинах. Лозунг защиты христианским царем единоверцев идеологически столь же малосостоятелен, как лозунг джихада под знаменем пророка, мотивировка “православные против басурман” годится только для внутреннего пользования, поскольку ничем не отличается от мотивировки “правоверные против гяуров”. Не срабатывает и “теория прогресса”: государство Османов, как считают многие историки, до поры до времени было и либеральнее, и просвещеннее государства Романовых.

Петербург обосновывал свой порыв за Дунай и “морально-нравственными” обстоятельствами, о которых подробно писал, путешествуя на рубеже XIX и XX веков по Балканам и ссылаясь на более ранние исследования славистов, этнограф и губернатор Бессарабии Алексей Харузин: “Русское национальное самосознание может утвердиться лишь тогда, когда найдет в себе естественную опору в более широком славянском племенном самосознании. Последнее должно его питать и придавать ему более определенный и осмысленный характер”. Во имя этого “славянского братства” русские вступались перед турками за сербов и болгар, но ощущение этноязыковой общности не мешало России в те же годы кровавым образом подавлять восстания в Польше. Герои России, лучшие шпаги империи, кавалеры Святых Георгиев верой и правдой служили царю и жаждали наград, титулов, положения. Любовь к Отечеству воплощалась в преданности монарху. Во имя этой преданности Александр Суворов ловил Емельяна Пугачева, Иван Дибич разоблачал декабристов, Михаил Кутузов усмирял польских конфедератов и крымских татар, Иван Паскевич боролся с Венгерской революцией.

Дунай целое столетие оставался главным рубежом большинства крупных маневров российской и османской армий западнее Черного моря: хитро форсировать реку, овладеть крепостью на правом или левом берегу, осадить или удержать ее было задачами множества кровопролитных эпизодов боевых кампаний. Силистрия, Рущук (теперь Русе в Болгарии), Журжа (Джурджу в сегодняшней Румынии) многократно переходили или передавались из рук в руки. Крепости в низовьях Дуная – Килия, Исакча, Тулча, Галац, Браилов – на время военных конфликтов становились русским тылом. Постепенно ось противостояния “сползла” к хребту Стара Планина (другое название – Балканские горы). В 1829 году армия генерала Дибича преодолела считавшиеся до того неприступными перевалы и впервые на время заняла Варну, Бургас и Адрианополь (Эдирне).

Собственная дунайская граница у России появилась в 1808 году. Адрианопольский договор 1829 года целиком включил в состав империи Романовых дельту Дуная; это был предел русского госпроникновения на юго-запад Старого Света. Россия, к неудовольствию Европы, прежде всего Великобритании, Германии и Австрии, установила на реке единоличный контроль над режимом судоходства [78]. Международное раздражение по этому поводу стало одной из причин Крымской войны (1853–1856), по итогам которой границу отодвинули на сотню километров к северу. До 1877 года Россия вообще лишилась выхода к реке.

В работе “Силовое поле Суворова” военный историк Борис Артамонов, рассказывая, в частности, о дунайских кампаниях российской армии, вводит в оборот понятие “силовое поле”. Ученый считает это поле вполне материальным фактором и определяет как “коллективную психическую энергию, выплеск боевого духа, оказывающий подчас решающее воздействие на противника”. Эффект силового поля зависит от степени воодушевления солдат идеей победы и от накала державных инстинктов. “С крестом в руке священника, с распущенными знаменами и с громогласной музыкой взял я Измаил”, – вспоминал о своей победе Александр Суворов. “Зенит боевого духа” Российской империи, высчитал Артамонов, пришелся на 1770–1814 годы (за это полустолетие Петербург провел три войны с турками, четыре кампании против Наполеона, по две войны со шведами и с персами, одну с Англией, трижды участвовал в разделах Польши). Русский театр военных действий тогда простирался от Финляндии до островов Эгейского моря, от Парижа и Швейцарских Альп до Талышского ханства на каспийском берегу.

“Никогда ни один народ не отождествлялся до такой степени со своим правительством, как русский народ в эти годы побед”, – писал философ Петр Чаадаев. Суворов, сутью натуры которого биографы считают несгибаемый дух и неустрашимость, по мнению Артамонова, и в историю вошел как непревзойденный творец психологического “пространства силы”. Особое значение фактор силового поля приобретал в столкновении с противниками, которые, подобно армиям Османской империи или Наполеона Бонапарта, сами отличались умением взвинчивать коллективную энергию. В сентябре 1789 года (битва у Рымника) семитысячный отряд неистового русского генерала совершил за трое суток марш в 80 верст, соединился с союзным австрийским корпусом, чтобы “с храбростью и фурией” нанести удары по трем турецким лагерям. Стотысячная армия Юсуф-паши потеряла каждого пятого солдата и сотню знамен. Французский военный писатель так характеризовал таланты Суворова: “Если победа не давалась добровольно в руки ему, своему любимцу, то он ее насиловал”.

Самый величественный суворовский подвиг на Дунае, взятие в декабре 1790 года крепости Измаил, на четверть века дал Романовым императорский гимн (куплет из оды Гавриила Державина “Гром победы, раздавайся!” вынесен в эпиграф этой главы). Но по итогам “суворовской” войны Россия выхода к Дунаю не получила, вскоре после заключения мира Измаил вернули Османской империи. Вообще, эта многострадальная крепость пережила девять военных кампаний, пятикратно русские осады или штурмы оканчивались неудачно. За двадцать лет до виктории Суворова город, первым из русских полководцев, взял без боя фельдмаршал Николай Репнин, через 18 лет после Суворова это удалось сделать, тоже не предпринимая штурма, генералу Андрею Зассу.

Суворовский натиск 11 декабря 1790 года остался в измаильских летописях верхом исторической драмы. Вспомним школьный учебник: как же надменно командующий гарнизоном крепости сераскир Айдозле Мехмет-паша в ответ на честное русское предложение капитулировать сообщил: “Скорее Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем Измаил будет взят!” Историк Александр Петрушевский в классическом труде “Генералиссимус Александр Суворов” (1884) вносит нужную корректировку: пытаясь выиграть время, сераскир прислал противникам уклончивое вежливое письмо, а знаменитую фразу произнес один из подручных пашей в переговорах с офицером-парламентером.

Но небо не упало, Дунай не иссох, и закаты над рекой все так же роскошны: “В лице маленького, сухопарого, неказистого старичка русским явилась победа”. Мехмет-пашу без жалости закололи гвардейцы Фанагорийского полка. Не умаляя значения суворовского военного гения, отечественные историки в последние десятилетия исправляют сложившееся в советское время понимание измаильской виктории: эта твердыня, оказывается, была почти беззащитной со стороны реки и, за исключением нескольких бастионов, земляной.

Поскольку по условиям Парижского мирного договора 1856 года инженерные сооружения крепости русским пришлось взорвать, а земляные укрепления срыть, то взятие Измаила остается виртуальным триумфом. Главным свидетельством дунайской победы вот уже сорок лет служит диорама размером восемь на двадцать метров работы Евгения Данилевского и Вениамина Сибирского из Студии военных художников имени Грекова. В пору зрелого социализма эта мастерская работала не хуже фабрики: живописцы поставили производство художественных эпопей о доблестях русского оружия на поток и изготовили более семидесяти таких вот масштабных полотен, поучаствовав еще и в международных проектах вроде оформления Мавзолея Кемаля Ататюрка в Анкаре. Измаильскую диораму – русские герои, не щадя животов своих, громят врага и под шквальным огнем карабкаются на неприступные каменные стены – разместили в здании бывшей Малой ханской мечети, уцелевшем только потому, что генерал-аншеф Суворов распорядился приспособить его под гарнизонную церковь. Открыть парадную экспозицию торопились в 1973 году, к 9 Мая, чтобы соединить таким образом в народной памяти две разные победы, что, по убеждению советской власти, способствовало общей славе Отечества и торжеству коммунистической идеологии.

Украинская независимость внесла поправки в концепцию измаильского триумфа: теперь повсюду указано, что крепость взяли “войска Александра Суворова и украинские казаки”. С фактической точки зрения это правда: при подготовке штурма и при штурме отличились семь тысяч бойцов Черноморского казачьего войска атамана Захария Чепеги и полковника Антона Головатого. С другой стороны, понятно, что “украинцы” составляли неотъемлемую часть тридцатитысячной армии Александра Суворова, вовсе не являясь его равноправными союзниками. Кстати, в кампании 1787–1891 годов за матушку императрицу воевали так называемые верные казаки, а под знаменами султана Селима III сражались казаки “неверные”.

Описание яростного суворовско-казацкого натиска, данное давным-давно Петрушевским, подтверждает новые выводы историка Артамонова: “Штурм отличался нечеловеческим упорством и яростью турок: они знали, что пощады не будет… Упорство безнадежного отчаяния, в котором принимали участие даже женщины, могло быть сломлено только крайним напряжением энергии атаковавших, высшею степенью возбуждения их духа… Храбрость русских войск дошла до совершенного отрицания чувства самосохранения. Офицеры бились как рядовые, переранены и перебиты в огромном числе… Солдаты рассвирепели: под их ударами гибли все – и оборонявшиеся, и безоружные, и женщины, и дети; обезумевшие от крови победители криками поощряли друг друга к убийству”.

Измаильская битва – отчаяние побежденных и свирепость победителей – произвела сильное впечатление на европейское общество, казалось бы, привыкшее к жестоким войнам. Очарованный Востоком Джордж Гордон Байрон сочинил в 1818–1824 годах эпическую поэму “Дон Жуан”, отправив главного героя-сердцееда в составе русской колонны на штурм турецкой крепости: “Там был отменно крепкий бастион, как плотный череп старого солдата”. Поэт и проклинал ужасы войны, и иронизировал над боевой страстью атакующих. Главный подвиг байронического персонажа заключается не в ратной доблести, а в спасении младой турчанки от бесчинств разгоряченных сражением и лишившихся человеческого облика казаков (судя по всему, не украинских, а донских). Суворов же у Байрона – и кровавый ангел, и бес (“то бог, то арлекин, то Марс, то Мом [79]”), словно динамо-машина, генерирующий то самое биополе, “пространство силы”: 

Несмотря на преклонение английского поэта перед величием русского полководца (отвагой и жестокостью, как сказано, превосходящего Тимура и Чингисхана), победители предстают в поэме Байрона куда большими варварами, чем побежденные. Взять хоть вот эти строки о “чудо-богатырях”: 

Должно быть, такое прочтение суворовской виктории не пришлось по нраву отечественным историографам, поэтому “Дон Жуана” в связи со взятием Измаила цитировали и цитируют скупо. Что и говорить, не чуждый сатиры Байрон – это не Гавриил Державин с его верноподданнической одой. 

Комендантом Измаила назначили 45-летнего генерал-майора Михаила Кутузова-Голенищева, командовавшего при штурме крепости 6-й колонной суворовских войск (“Кутузов шел у меня на левом крыле, но был правой моею рукою”). “Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся… – писал комендант Измаила супруге Екатерине. – Надобно в порядок привести город, в котором одних турецких тел больше пятнадцати тысяч”. Город привели в порядок: “турецкие тела” сбросили в Дунай; места захоронения защитников русского Отечества неизвестны. В Измаиле нет ни кладбища-1790, ни памятника павшим, только вдохновенный Суворов вечно гарцует на бронзовом скакуне. Потери победителей за двенадцать часов сражения оценили в две тысячи человек, но многие историки подвергали эти цифры сомнениям, увеличивая их в четыре-пять раз.

Как и для Суворова, для Кутузова эта кампания была второй против турок (а в 1811 году случится еще и третья [80]), хотя прежде вести боевые действия на Дунае ему не приходилось. Однако с Дунаем как с рекой, а не как с рубежом для форсирования Кутузов познакомился много раньше. После того как в 1774 году 28-летним комбатом он получил под Алуштой басурманскую пулю в висок (правый глаз “искосило”, но зрения подполковник не потерял), императрица отправила храброго офицера лечиться в Австрию. Два мирных дунайских года Кутузов употребил на образование и усовершенствование души: в 1776 году в Регенсбурге, на самой северной речной дуге, он вступил в масонскую ложу “К трем ключам”.

В долину Вахау, уже в генеральском звании и во главе русской армии, Кутузов снова попал в 1805 году, когда его долгая военная карьера клонилась к закату, но парадоксальным образом еще не вошла в зенит. Кутузов и в Австрии, как семь лет спустя под Москвой, совершил отступательный маневр, причинив под дунайскими городками Амштеттен и Дюрнштайн чувствительные поражения наполеоновским маршалам. Попутно случилась неприятность: в ночном бою драгуны генерал-лейтенанта Дмитрия Дохтурова случайным огнем ухлопали фельдмаршала союзных войск Йохана Хенриха фон Шмитта, а ведь он считался одним из лучших штабных умов австрийского императора Франца II. В целом дунайский марш-маневр удался, однако всего через две недели в “битве трех императоров” под Аустерлицем (теперь чешский городок Славков-у-Брна) русско-австрийская армия под общим командованием Кутузова была разгромлена. Кутузов и тут, по своему обыкновению, не хотел генерального сражения, но настоял молодой государь. Александр и обвинил в унизительном для достоинства империи поражении своего умудренного опытом командарма: “Аустерлиц произошел из-за лживого характера Кутузова”.

Талантливый военачальник, Кутузов использовал хитрость не только на поле боя: генерал провел с Екатериной II последний перед ее кончиной вечер, ужинал с Павлом I накануне его убийства, однако на Александра обаяния кривоглазому полководцу не хватило, этот император его недолюбливал. Но лучшего стратега у его императорского величества не было. Австрия вышла из войны, русская армия оттянулась на восток. Кутузов занял унизительный для себя пост военного губернатора Киева, чтобы через несколько лет снова явиться во всем блеске своей осторожной полководческой славы.

Другой зоной русского военного действия в среднем течении Дуная – в ходе войны 1806–1812 годов с Османской империей – стала Сербия, где в то время на территории Смедеревского (Белградского) санджака развернулось восстание против турок. Дважды, в 1807 и 1809 годах, корпус казачьего генерал-майора Ивана Исаева проводил совместные с сербскими ополченцами боевые операции. В 1810 году русское участие в южнославянской борьбе стало более ощутимым, когда князь Петр Багратион отрядил командовать войсками на левом берегу Дуная генерала Андрея Засса. Отряд его однофамильца, полковника Александра Засса, взял штурмом крепость Гургусовац (теперь Княжевац) на реке Тимок. Генерал-майор Егор Цукато получил за проявленный в боях у Брза-Паланки и Прахова героизм орден Святой Анны I степени и начал формировать из сербских гайдуков эскадроны наподобие казацких, но вскоре был сражен вражеским снарядом. Во славу русского генерала от кавалерии Иосифа О’Рурка Сербия через столетие даже воздвигла обелиск – в память о сражении под Варварином.

Сербия в ту пору впервые приоткрылась для русских – и тех, кто оказался за Дунаем по долгу воинской службы, и для любознательных студентов вроде молодых дворян Александра Тургенева и Андрея Кайсарова, оставивших подробные воспоминания о своей поездке. “Славяно-спартанцы” вызывали у русских европейцев смешанные чувства: восхищение простотой и естественностью местных нравов, не затронутых “калечащей цивилизацией” (“Образ их жизни, отчуждение всякой роскоши достойны похвалы”), в сочетании с жалостливо-презрительным отношением к “босячеству” и ужасающей нищете балканского существования (“Народ сербский в великой степени от турков притесненный, ни одним шагом не мог к просвещению приступить… Во всей стране нет балов, театров, людей света, приятных изысков”). Долгая задунайская эпопея целыми десятилетиями подпитывала в России интерес к славянской старине, укрепляя веру в спасительное действие “победоносного меча словенского”.

Без речной флотилии охрана Дуная в любые времена любому правительству любой страны представлялась проблематичной, и Россия не составляла исключения. В начале 1770-х годов, когда низовья реки впервые ненадолго перешли под русский контроль, престарелый контр-адмирал Чарльз Ноулс был командирован императрицей на отвоеванные у Османов территории “для осмотра и исправления взятых у неприятеля и построенных вновь судов”. Армии победителей досталось в качестве трофеев почти семь десятков разного рода плавсредств, но все они имели слабое вооружение и плохие ходовые качества. Ноулс испросил разрешения на строительство тридцати новых тридцатиметровых шхун, вооруженных двенадцатью пушками каждая. Успели спустить на воду четыре корабля (один из которых получил чудесное название “Победослав Дунайский”), однако после заключения мира флотилия вынуждена была оставить реку. Почти все турецкие посудины разобрали либо распродали, поскольку они не годились для морского перехода. Активной борьбой с казнокрадами и попытками флотских реформ Ноулс нажил себе влиятельных неприятелей и попал в немилость к Екатерине. Англичанина уволили. Дунайская военная флотилия собиралась наново на время каждой из Русско-турецких войн, а по их окончании расформировывалась – корабли переходили в состав Черноморского (Азовского) флота.

Сергей Васильковский.  Казак Задунайской сечи. 1900 год.

В 1829 году на дунайскую границу прибыло первое российское паровое судно. Пароход “Надежда” отечественной постройки имел корпус из соснового леса, машину мощностью двадцать лошадиных сил, позволявшую развивать скорость до 5,5 узла, и железный котел, который почти немедленно вышел из строя. На другом пароходе, “Лиман”, наученные горьким опытом мастеровые установили котел из меди, но и он оказался недолговечным. В ходе военной кампании 1828–1829 годов русские впервые применили ракетное оружие: в районе Силистрии несколько лодок, на которых были установлены специальные станки, дали залп по турецким баркасам. По воспоминаниям очевидца, “действие ракет привело турок в ужас, и в беспорядке они удалились на утек”. Потерь неприятель не понес.

В мирные 1830-е годы в Измаиле основали цех вольных матросов, объединивший моряков торговых купеческих судов. Судоходство на Нижнем Дунае осуществлялось в ту пору беспалубными лодками, баркасами и плотами, которые строились на верфи купца Алексея Зеньковича. Закладывалось сразу по четыре баркаса на сто тонн зерна каждый, поскольку суда большого водоизмещения из моря в Дунай не проходили. К Галацу и Браилову эти баркасы поднимались на веслах, под парусами или бечевой, иногда с помощью воловьей тяги. Дунайское бечевое общество, самая крупная местная акционерная компания, содержало десять пар волов и восемь фурщиков. Управляющий Бессарабской областью докладывал в Петербург о том, что использование Сулинского гирла неэффективно: “Очищение Килийского гирла выгоднее, ибо путь судам сокращается вдвое. Суда могли бы идти до Измаила одним ветром”. Могли бы, но не пошли. Порты Измаил, Рени и Килия тем не менее превратились в перевалочные базы: русский экспорт составляли пшеница, рожь, льняное семя, керосин; из-за границы в основном ввозили лесоматериалы и камень.

Семен Гулак-Артемовский.

Еще одним, и самым естественным, предметом местных торговли и промысла в низовьях Дуная издревле была рыба. К концу XVIII века организованное рыболовство перешло в руки греческих и румынских купцов, с которыми соперничали славяне-старообрядцы. Главной промысловой рыбой считалась сельдь. Бочки для засолки рыбы покупали в Галаце. Продавали товар в Браилове, Измаиле, Рени, в турецких портах, в Стамбуле и даже в Триесте. У выхода из Килийского гирла располагались торговые конторы, занимавшиеся скупкой рыбы и имевшие свои лабазы, сараи, сушилки, коптильни и ледники. Одни конторы торговали мороженой рыбой, продукт отправляли в Очаков; затем товар на подводах доставляли в Николаев, а оттуда по железной дороге (когда ее построили) – на склады в Харьков, Москву, Варшаву, Берлин. Другие конторы отправляли паюсную икру в Бухарест, а свежую – в Вену или Одессу.

Рыбу ловили главным образом так: к канату, державшемуся на поверхности воды поплавками, на бечевах привешивали стальные крючья. Снасти вывозили в море, иногда за несколько верст, и устанавливали поперек входа в гирло. Крючья представляли опасность не только для карасей, но и для пароходов: если винт запутывался в снасти, машина глохла. Летом 1894 года румынский военный пароход так запутался в крючьях, что простоял несколько часов, пока не освободили винт.

Инженер Владислав Руммель, автор нескольких книг об устройстве черноморских и балтийских портов, в изданной в 1898 году монографии “Килийское устье реки Дунай” писал: “Количество рыбы, в особенности красной, здесь постоянно уменьшается… вследствие практикуемого варварского способа улова. Все выходы дунайских гирл сплошь покрыты крючьями. Улов продолжается круглый год, и куда бы ни направлялась рыба с моря в реку для метания икры, она обязательно попадает на крючья и делается жертвою рыбаков”. Для упорядочения промысла неоднократно создавались комиссии, но их деятельность результатов не давала. Браконьерство не изжито на Дунае, низовья которого объявлены заповедной зоной, до сих пор. Утешаться остается тем, что это неприятное явление, как и другие пороки, имеет корни в самой древней истории.

В царской России не эксплуатировались пассажирские пароходы, казалось более выгодным иметь суда для одновременной перевозки грузов и путешественников. Одним из таких судов был пароход “Петр Великий” английской постройки, с деревянным корпусом, в 1846 году “в виде опыта” поставленный на обслуживание линии Одесса – Галац. Генерал-губернатор Новороссии князь Михаил Воронцов и адмирал Михаил Лазарев нашли это судно “отличной конструкции, скорым на ходу, прекрасным во всех частях отделки”. За первую навигацию “Петр Великий” совершил двадцать рейсов, отправляясь из Одессы раз в две недели, так, чтобы поспевать в Галац к приходу австрийского парохода из Вены. Воронцов обращался в Министерство финансов с просьбой о заказе железных пароходов, “ибо пароходное сообщение по Дунаю, обещающее нам столько выгод, содержится ныне деревянным судном”. В Англии для России построили еще два парохода, однако из-за происходивших в империи Габсбургов революционных событий связь Вены с Галацем прервалась, и оба судна так и не увидели дунайских берегов. Объем перевозок на Дунайской линии тем не менее медленно возрастал: в 1850 году перевезли 795 пассажиров, а в 1852-м – уже почти тысячу. Впрочем, пароходное сообщение Одессы с Галацем едва окупало расходы.

В 1849 году в состав приписанной к Черноморскому флоту Дунайской флотилии вошел пароход “Ординарец” отечественной постройки, с четырьмя пушками на борту. Его корпус был из соснового леса, поскольку считалось, что “в боевом отношении корпус деревянного корабля более живуч, чем корпус железного судна”. Вскоре из Ливерпуля прибыл корабль “Прут”, пароход с железным корпусом. На собственных верфях построили еще один, буксир “Дунай”. К началу Крымской войны русская Дунайская военная флотилия насчитывала 33 корабля и превосходила турецкую. После поражения в войне русская флотилия покинула речные берега. “Дунай” затопили в Севастопольской бухте вместе с другими кораблями Черноморского флота, а “Прут”, участвовавший в боевых действиях у Галаца и Силистрии, прослужил России еще полвека.

Параметры русского военного флота после Крымской войны ограничивал Парижский договор 1856 года: стране разрешалось иметь всего шесть корветов и четыре парохода. Чтобы восполнить недостаток кораблей в обход договора, правительство организовало Русское общество пароходства и торговли, суда которого можно было в случае чего переоборудовать в легкие крейсера. Так и произошло: РОПиТ открыло мирные дунайские линии из Одессы в Сулину и Галац (рейсы оказались убыточными), а накануне кампании 1877–1878 годов те же пароходы вошли в состав военной флотилии. Всего она насчитывала сорок единиц (больше половины составляли малые гребные суда) против 24 у неприятеля, хотя восемь турецких мониторов [81] выглядели особенно мощными и казались непобедимыми. Весной 1877 года два таких броненосца удалось вывести из строя: сначала потопили флагманский корабль “Люфти Джелиль” (снаряд попал внутрь корабельной трубы), затем монитор “Сельфи”. Тогда же на Дунае впервые применили минирование: недоступным для противника стал отрезок реки от Рени до Браилова.

Русско-турецкая битва на Дунае во время Восточной (Крымской) войны. 1853–1856 годы.

Итоги войны принесли очередное изменение границ, возобновились перевозки из Одессы в Галац. Однако у РОПиТ появился конкурент, австро-венгерское Первое императорско-королевское Дунайское пароходство, суда которого доставляли грузы из Вены и Будапешта прямиком в Одессу. В 1880-е годы на базе торгового дома “Князь Юрий Гагарин и К0” учредили Черноморско-Дунайское пароходство. И это предприятие оказалось коммерчески не слишком успешным, меняло форму собственности, пока в 1903 году не превратилось в государственное Русское Дунайское пароходство с правлением в Петербурге, конторой в Измаиле (в этом здании сейчас располагается диспетчерская порта) и 43 агентствами в разных городах России и еще шести стран. Пароходство содержало девять линий, из них пять заграничных. В годы Гражданской войны и на этих пароходах тоже бежали в Болгарию, Румынию, Югославию сторонники белой идеи. Последние рейсы отправили несчастных в изгнание в феврале 1920 года, через три года после того, как пошла ко дну Российская империя [82].

Образцовый взмах “словенского меча” и одновременно классическая, созвучная героике времен империи иллюстрация к теме “покорение реки” – полотно кисти Николая Дмитриева-Оренбургского “Переправа русской армии через Дунай у Зимницы 15 июня 1877 года”. Дмитриев (взявший “географическую” приставку к имени, чтобы отличаться от однофамильцев) совершил обычный для многих отечественных интеллектуалов мировоззренческий путь: в юности был художественным бунтарем, потом остепенился, за казенный счет ездил “на этюды” за границу и, главное, сопровождал великого князя в поездках на Кавказ и по Малороссии. Полученный благодаря связям при дворе высочайший заказ на сюжеты Русско-турецкой войны застал живописца в Париже. Дмитриев посетил места былых сражений, очищенные от турок, и за десять лет кропотливой работы создал монументальный батальный цикл, принесший похвалу государя и звание профессора Академии художеств. Работы Дмитриева оценил первый русский баталист георгиевский кавалер Василий Верещагин (в его собственной балканской серии реке посвящено полотно “Пикет на Дунае”), однако критика отреагировала холодно: “При отсутствии сильного таланта и непосредственных боевых впечатлений Дмитриев не смог придать своим картинам ни исторического величия, ни драматической выразительности”. Дмитриев и впрямь более убедительно, чем гибнущих в атаке солдат, изображал членов императорской фамилии в парадных мундирах, однако на его дунайском полотне с драматической выразительностью как раз все в порядке. Серо-зеленая речная волна слишком тяжела, чтобы перенести русских воинов с левого берега на правый. Некоторые уже тонут, иных косит картечь, но весловой стоит в позе гондольера, а белокительный офицер не гнет дворянской спины.

Переправа у Зимницы, она же – Систовское сражение, стала первым (и главным дунайским) эпизодом исторически самой успешной военной кампании империи Романовых на Балканах, сопровождавшейся всплеском патриотических и панславянских настроений в русском обществе. Организованной в строгой секретности операцией переправы (палатки не разбивали, костры не разводили, даже Александр II узнал о “деле” всего за четыре часа до его начала) руководил командир 14-й пехотной дивизии генерал-майор Михаил Драгомиров, маститый военный теоретик, автор трудов “Преодоление крупных водных преград” и “О высадках десанта в старые и новые времена”. Преодолению “крупной водной преграды” – ширина Дуная в районе румынского городка Зимница (Зимнича) и находившегося под контролем турок города Систов (Свиштов) не менее семисот метров – предшествовали хитрые отвлекающие маневры, от имитации десанта на других участках, тщательной маскировки передвижений войск до распространения ложных слухов на неприятельской территории. Все эти меры оказались полезными: турки ждали противника выше по реке у Никопола.

Русские в невидимых черных зимних мундирах форсировали Дунай глухой ночью семью рейсами на 60 понтонах (для пехотинцев) и паромах из связанных плотов (для казачьей конницы и артиллерийских орудий). Захват плацдарма в устье ручья Текир-дере доверили передовому отряду полковника Николая Родионова. Как бы тихо ни шли, поднялась стрельба: некоторые паромы изрешетило пулями, другие тонули вместе с не умевшими плавать солдатами. Генералы, в том числе Драгомиров, переправились через реку вторым, самым опасным рейсом. К операции подключили пароход и две баржи (эти суда заранее подвели к Зимнице и подтопили у берега, чтобы в решающую ночь снова ввести в строй), а также паровые катера. К полудню с левого берега на правый переправились 17 батальонов пехоты с 64 орудиями и шесть сотен казаков. Русские поднялись на гребни свиштовских высот.

Фрэнсис Дэвис Миллет. Налет казаков на турецкую деревню. Рисунок. 1887 год.

После расширения плацдарма саперы навели два понтонных моста, по которым реку форсировала вся Дунайская армия. Свиштов (самая южная точка дунайского русла, 43°37' северной широты) стал первым болгарским населенным пунктом, над которым Османская империя после пяти веков владычества навсегда потеряла контроль. Или, если пользоваться привычной терминологией российской и болгарской историографий, именно Систовское сражение стало началом конца османского ига. Лысый генерал Драгомиров заслужил Святого Георгия и сочинил еще несколько наставлений по форсированию рек.

Открытую победой у Свиштова кампанию императорская армия завершила через восемь месяцев в пригородах Стамбула. Никогда прежде и никогда после Россия не стояла так близко к Царьграду, очевидно, в те дни русская силовая дуга вновь светила полным накалом. Военные свершения давали все новые и новые сюжеты художникам-баталистам. Внук писателя Александра Радищева, морской офицер и автор десятков посвященных истории флота полотен Алексей Боголюбов, например, правдиво изобразил момент подвига экипажа катера “Шутка” (“Дело лейтенанта Скрыдлова на Дунае”). 8 июня 1877 года под крепостью Рущук этот катер нанес турецкому военному пароходу “Эрекли” удар шестовой миной, но из-за повреждения электрических проводов мина не взорвалась. Тем не менее “Шутка”, 33-летний командир которой был тяжело ранен, смогла защитить русскую минную флотилию [83].

Таких героев, вероятно, победить нельзя, однако дипломатические соображения заставили Александра II заключить мир и отказаться от мечты о Константинополе [84]. Зато Петербург реабилитировался в глазах европейского общественного мнения после поражения в Крымской войне. На дунайском фронте той несчастливой для России войны армии князей Михаила Горчакова и Ивана Паскевича хотя и не потерпели сокрушительных неудач, однако из-за нерешительности полководцев не одержали и сколько-нибудь славных побед: не взяли Силистрию, отдали неприятелю Журжу и Бухарест, в итоге отступив в пределы своей империи. Свидетелем и участником неудачи стал молодой офицер Лев Толстой, прослуживший в Дунайской армии (Бухарест и Олтеница) несколько месяцев 1854 года до перевода в Севастополь. В ту пору Лев Николаевич работал над повестью “Отрочество” и написал рассказ “Записки фейерверкера” (“Рубка леса”).

Дунай так и не стал русской рекой, хотя казачья конница проводила стремительные рейды в тысяче верст от границ Отечества, в долине Вахау, хотя русский штык и колол десятилетиями басурмана, француза, венгра, немца – и в Румелии, и в Моравии, и в Трансильвании, хотя русские часовые патрулировали и Вену, и Братиславу, и Будапешт, и Белград. На центральной аллее парка Освободителей Свиштова в свое время поставили памятник в честь торжественной встречи русской армии. Рядом с ним расположились братские могилы с семью обелисками памяти 813 отлетевших в небо при переправе через Дунай душ. Русский исторический порыв оставил по обоим берегам реки десятки или сотни таких похоронных камней. Много русской крови унес мутный поток. “Кто за Дунаем не бывал, тот и горя не знал”.

В Свиштове я оказался в начале декабря, в то скверное на юго-востоке Европы время года, когда осень уже закончилась, а зима еще не началась. Свиштов выглядел пасмурно, и прогулка по городу вызвала только одно желание – как можно скорее его покинуть, однако график движения автобусов оставлял мне вынужденный простор для медитации. Напротив кафе, в котором пришлось коротать время, красовался яркий, очевидно забытый после выборов плакат: партийные лидеры – молодые и не очень, но все, как один, подтянутые и правильно загоревшие, в яркой одежде и с модными стрижками, – улыбаясь, звали сограждан в европейское будущее.

То, что Свиштов видел вокруг себя, не очень соответствовало плакатному оптимизму. Здесь, как и почти во всей придунайской глубинке Болгарии, едва заметны стиль и удобство, а уют незаметен вообще. Примерно так же я ощущал себя три десятилетия назад на студенческой практике в районных газетах безвестных советских городов Медвежьегорск и Облучье: непонятно, как и почему, по какому общественному договору люди соглашались жить в отсутствие гармонии и красоты. Наверное, нет в этом их субъективной вины, а за бедность и разруху в ответе только обстоятельства жизни да вот эти политики с плакатов. В Свиштове не спасает и голубой Дунай: подходы к пристани и порту надежно перекрыты строительными раскопками и лужами грязи.

Свиштов. Литография 1824 года.

Центральная улица города по староболгарской привычке называется Царя Освободителя, то есть русского царя. Вдоль этой улицы и разместились положенные символы и монументы: памятник Свободе с аллегорической женской фигурой и статуей усатого ополченца в папахе и со страшным ятаганом в руке, бюсты местного писателя и местного просветителя, с/х рынок с восточным названием “пазар”. Кофе в забегаловке у рынка мне подала славная тоненькая девочка, и я думал о том, что есть у нее в жизни только два выхода: уехать отсюда навсегда либо превратиться в такую же, как все вокруг, тетку в сером.

В Свиштове впервые за многие годы я увидел автомобиль “Москвич-412” (такие под названием “Рила-1400” собирали в социалистическое время и в болгарском городе Ловеч), фырчащий, но на ходу. Машина остановилась между кафе-баром Déja vu и книжным магазином “Галактика”.

Чувствую, мне не уберечься от соблазна хотя бы разок цветисто начать главу. Итак: на рубеже времен на северо-востоке Балкан, по обе стороны Дуная, на территории римских провинций Дакия, Мёзия и Фракия, были популярны изображения всадников, скачущих (обычно в направлении слева направо) к дереву, обвитому змеем. Таинственный всадник, надо полагать, – посланец добра, а змей, наоборот, – философский символ зла. Такие конные статуэтки и рельефы, поясняют историки, относились либо к ритуалам обета, либо к погребальному культу, а сам культ, вероятнее всего, стал комбинацией греческих и фракийских [85] верований, связанных с идеей жизни после смерти. Сохранились сотни изображений фракийских (дакийских, дунайских) всадников; кое-кто из исследователей считает этих скачущих человечков предшественниками святого Георгия Победоносца. Один всадник, в районе современной Варны, известен под именем Дарзалас и описан как “Великий Бог”. Самый впечатляющий конный барельеф Болгарии высечен на 23-метровой высоте на отвесной скале у села Мадара. Мадарский всадник может быть изображением булгарского хана Тервела, но может быть рельефом и фракийского святого духа Героса, и славянского божества Святовита. В любом случае вот уже два тысячелетия фракийские всадники несутся неизвестно откуда незнамо куда, вдоль и поперек Дуная, в направлении слева направо. И никто не знает точно, кто они.

Фракийское божество. Барельеф. Исторический музей Тетевена, II век до нашей эры.

Тринадцать веков болгарской государственности вместили в себя три царства и 33 древних монарха, к которым история XIX и XX веков прибавила еще трех венценосцев. Самое первое царство “на славянском фундаменте”, основанное в конце VII века ханом Аспарухом (как гласит легенда, породнившее кочевников с осевшими в Придунавье славянскими племенами), на короткое время вобрало в себя обширные земли от Эгейского побережья до Карпат и Днепра. Считается, что легендарный Аспарух (теперь он главный болгарский всадник: хану поставили множество памятников, самый циклопический в недалеком от Дуная городе Добрич) погиб в бою с хазарами в городской черте современного Запорожья.

Булгарский элемент растворился в славянском море, пришельцы-кочевники приняли чужие обычаи, взамен передав аборигенам кое-какие свои, а посланные Византией на север Балкан ученики Кирилла и Мефодия привили местным язычникам христианские письменность и культуру. Технологический уровень развития этого общества всадников и землепашцев был пониже, чем у соседей: болгары оказались не в состоянии построить морской флот и не чеканили своей монеты, пользуясь византийской. Однако самые гордые из их владетелей, Борис I и Симеон Великий, пытались соперничать с Константинополем. Расплата оказалась жестокой: в 1014 году армия императора Василия II, вошедшего в летописи под прозвищем Болгаробойца, разгромила войско царя Самуила в битве у селения Клейдион (“ключ”). Победитель, как сообщил добросовестный византийский хронист, повелел ослепить 15 тысяч плененных врагов, оставив на каждую сотню по одному одноглазому, чтобы было кому несчастным калекам воды налить и указать скорбный путь домой. Страшное милосердие сломило Болгарию; царь Самуил, увидев свое лишенное зрения войско, скончался якобы от разрыва сердца (по другой версии, “от горя и отчаяния”). Портрет могущественного Болгаробойцы мне доводилось видеть в венецианской псалтири Василия II: император (в парадном доспехе, вокруг святые и архангелы) получает из рук Христа корону, а болгарские князья пресмыкаются в пыли, демонстрируя смирение. Рядом с полем брани (это крайний юго-запад современной Болгарии) теперь расположено большое село Ключ, жители которого известны в стране тем, что периодически становятся свидетелями таинственных полетов НЛО.

Византия нарезала завоеванную страну на военно-административные округа (фемы), самый северный из которых назвала Придунайским (Паристрион или Парадунавон). Известно, что в нижнем течении великой реки для обороны от ударов Руси и печенегов византийцы обновили римские крепости и возвели новые укрепления внушительных масштабов, а на одном речном острове оборудовали флотскую базу. Константинополь старался управлять болгарами мягко (по меркам Средневековья), сохранив их религиозную автономию и местное самоуправление, очевидно заботясь о том, чтобы для местной аристократии “империя была не врагом, а способом сделать карьеру” (британский историк Кристофер Доусон). За такое добросердие ромеи поплатились: в конце XII века покоренные вернули себе независимость и Дунай на двести лет очертил северные пределы Второго болгарского царства. Это были уже другие болгары, сполна почувствовавшие (воспользуюсь цитатой из Димитрия Оболенского) “влияние колдовских чар византийской цивилизации и величия эллинистической культуры”. В 1339 году царской армии удалось отразить первые османские атаки, но еще через полвека война как форма разрешения межгосударственных противоречий сменилась в этих краях смелыми, но бесперспективными восстаниями порабощенных против поработителей.

Владычество Порты, напомню, продлилось для болгар полтысячелетия. Христианские подданные султана не раз и не два бунтовали, однако без помощи извне не могли рассчитывать на успех, и не только из-за силы и жестокости угнетателей – борьба за национальную свободу долго не приобретала всенародного характера. “Самовлюбленные европейцы Викторианской эпохи создавали впечатление, что их единоверцы в пору оттоманского владычества терпели постоянные унижения, что их беспрерывно, на протяжении всех пятисот лет, безжалостно преследовали, – указывает британский историк Ричард Крэмптон. – Но это было не так. Османская история не свободна от ужасных примеров суровости, но в турецкой Европе такие случаи были эпизодами. Неправильно представлять Османскую империю как мультикультурный парадиз, но важно понимать: в отдельные периоды она обеспечивала своим подданным вне зависимости от их религии стабильность, безопасность и умеренное процветание”.

Таким – сухим – выводам ученых противостоит версия непрерывной, настоянной на страданиях и жертвенности национально-освободительной борьбы, организаторов и вдохновителей которой в Болгарии не случайно называют апостолами. Поскольку борьба долго не приносила успеха, то прекрасным считался сам ее процесс. Главный классик болгарской словесности Иван Вазов в романе “Под игом” (1888) сказал так: “Борьба вдохновляет и облагораживает. Она красива, даже когда борется червь, поднимающий голову, чтобы ужалить наступившую на него ногу, она героична, когда человек борется из чувства самосохранения, и она священна, когда люди ведут ее во имя человечества”. Хроники повстанческого движения болгар исполнены патетики. Известно, что воззвания подниматься на решительный бой против турок гайдуки иногда писали кровью поверженных врагов. Мера народного отчаяния была чрезвычайной: в решившей наконец судьбу болгарской независимости Русско-турецкой войне 1877–1878 годов местные ополченцы участвовали, вооружившись в том числе деревянными пушками с вырезанными из черешни стволами.

Концепция народного страдания в борьбе и народной борьбы в страданиях жила и в царской, и в социалистической Болгарии, в случае необходимости ее использовали в политических целях. В 1950–1980-х годах в традиции Ивана Вазова по наказу партии работали и болгарские писатели, и болгарские кинематографисты. Упомяну только две по-своему яркие работы: фильм Методия Андонова “Козий рог” 1972 года и снятую в 1987 году по роману Антона Дончева ленту “Время насилия”. В этой псевдоисторической саге режиссера Людмила Стайкова болгары подвергаются неимоверным мучениям – поработители рубят несчастным головы, сажают на колья, разрывают лошадьми, – но не отказываются от веры истинной. В конце концов Бог все равно остается с ними, а пламя народного гнева сжигает и лагерь янычаров, и конак кровавого аги Караибрагима, который в детстве сам был обращен из православных в магометане. Фильм, далекий от исторической реальности, подтвердил поговорку “Потурченец хуже турка”.

Национальное возрождение берет свои истоки, как считается, в конце XVIII века, хотя говорить собственно о возрождении применительно к тому времени вряд ли уместно. Болгары, по свидетельствам историков, ощущали себя православными славянами, знали, что в прошлом у них было свое государство, но понятия “нация”, конечно, еще не существовало. Румелия и Силистрия были небогатыми эялетами, поставлявшими в центры империи розовое масло, баранину, строевой лес, а позднее мануфактуру для нужд армии. Примерно треть населения современных болгарских территорий составляли мусульмане – турки или отуреченные славяне (помаки). Православные крестьяне жили закрытыми общинами в небольших деревнях (где как раз и сохранялся болгарский язык) в нужде и нищете, борясь не с поработителями, а за ежедневное выживание. Некоторые источники указывают, что само существование болгарского этноса в последний период османского господства оказалось под угрозой. В составленном в 1787–1791 годах русско-прусским профессором Петром Палласом “Сравнительном словаре всех языков” среди 272 наречий и диалектов болгарский не упоминается вовсе. Отцом болгарской истории считается монах афонского монастыря Хиландар Паисий. В 1762 году он завершил работу над “Славяно-болгарской историей о народах и царях болгарских”. Идеология его труда выражена фразой: “Отчего ты стыдишься нарекаться болгарином и не читаешь на своем языке?” Напечатали книгу Паисия в 1844 году в Пеште.

Урбанистическая культура в староболгарской истории не играла заметной роли: население не слишком многочисленных городов оставалось в основном тюркоязычным, торговлей и ремеслами занимались греки, евреи, армяне, генуэзцы, албанцы. Национальную аристократию истребили или ассимилировали османы, православная церковь была эллинизирована. За границами империи болгар принимали за греков (“Славянские болгары были этнографически смешаны с пестрой массой национальностей, которые, вследствие грубого невежества, были все окрещены именем греков”, – писал исследователь конца XIX века). Робкими носителями народного сознания выступали имущие торговцы и ростовщики (чорбаджи), но их благосостояние зависело от милости султана, в конечном счете от процветания его государства.

Османы выдавливали недовольных иноверцев за Дунай, в результате восстаний, поборов и притеснений к середине XIX века болгарские территории покинули сотни тысяч человек [86]. Единого исторического центра – подобного тем, вокруг которых в Средние века складывались Первое и Второе Болгарские царства, – в Новое время не существовало. “Старые столицы” (Плиска, Преслав, Охрид, Тырново) утратили значение [87], четких этнических границ никто не проводил, пробуждение коллективного сознания болгар происходило и на “пограничных” территориях параллельно с развитием румынского, сербского, греческого национальных движений, порой конфликтовавших друг с другом. Центры болгарской политической эмиграции формировались в Бухаресте, Белграде, Одессе. Как раз в Одессе Вазов работал над своим знаменитым романом, составившим вторую часть эпической освободительной трилогии. В том же городе один из главных апостолов, поэт Христо Ботев, в 1871 году сочинил балладу о гайдуке Чавдаре и его сыне, продолжателе героической борьбы отца:

Во время Апрельского восстания 1876 года (как раз его подготовке посвящен сюжет “Под игом”) не имевший военного опыта 28-летний Ботев командовал сформированным в Валахии десантом в двести человек, высадившимся с австро-венгерского пассажирского парохода Radetzky [89] у придунайского селения Козлодуй. Угрозой силы повстанцы заставили капитана Дагоберта Энгландера изменить маршрут. Вазов увековечил этот эпизод в стихе “Волнуется тихий белый Дунай”, музыкальная версия которого до сих пор популярна в Болгарии под названием “Марш Ботева”.

Христо Ботев. Фото 1875 года.

Надежда апостолов на поддержку народа не оправдалась, в мае Апрельское восстание было подавлено, а Ботев погиб. В своем творчестве он ориентировался на стихи русских революционных демократов, прежде всего Николая Некрасова, и на идеалы Парижской коммуны. К девяностолетию со дня гибели Ботева после всенародной кампании по сбору средств, в которой – как утверждается, добровольно – приняли участие больше миллиона болгарских детей, пароход “Радецкий” превратили в музей национально-освободительной борьбы. Сам пароход в 1924 году разрезали на металл, но по аутентичным чертежам, рисункам и фотографиям умельцам якобы удалось построить реплику. Подлинные флаг, рынду, судоходную лицензию и иные реликвии “Радецкого” брат капитана Энгландера (того, как сказано в мемуарах, глубоко тронул патриотизм Ботева) еще до войны передал царю Болгарии Борису III. Паровую машину на “Радецком” заменили дизельным двигателем, теперь собирают средства на новый ремонт, но, кажется, уже не среди детей-добровольцев. Нос судна украшает посеребренная поясная скульптура поэта и гражданина.

После смерти Ботева болгарам пришлось ждать освобождения всего полтора года. Заключение по итогам Русско-турецкой войны 1877–1878 годов мирного договора вызвало к жизни идеализированное понятие “сан-стефанская Болгария” [90] (объединявшая всех, кого в Софии считали болгарами) – страна, возникновения которой казалось таким близким, но возникновения которой не допустили международные обстоятельства. Тем не менее зарю своей новой, пусть ограниченной, государственности болгары встретили восторженно: переданный русскому царю Александру II благодарственный адрес подписали более 230 тысяч человек. В 1879 году ополченец и художник Георгий Данчов выполнил литографию “Свободная Болгария”, на которой по моде времени изобразил родину в образе прекрасной женщины с мечом в одной руке и болгарским знаменем в другой. Пышноволосую красавицу, попирающую разорванные оковы, сопровождают лев (геральдический символ Болгарии) и двуглавый российский орел, держащий в когтях ленту с надписью “Сан-Стефано”. На присоединение шесть лет спустя Восточной Румелии ко все еще находившейся в формальной зависимости от Османской империи Болгарии художники отреагировали новым рисунком: мужеподобные сестры (одна с мечом и венком цветов болгарского флага, другая со щитом) глядят в будущее. Вздыбленный лев на литографии присутствует, а вот орла нет и в помине, поскольку Россия в тот раз возражала против расширения болгарской территории, пытаясь преподать союзникам уроки “миролюбия и умеренности”.

Карта Балкан после Берлинского договора 1878 года.  Из собрания исторических карт Дэвида Рамси.

Николай Павлович. Объединенная Болгария. Литография 1886 года.

Да, “православное братство” имело пределы: с сербами и греками болгары, уже возродив государство, соперничали за влияние в Македонии и во Фракии, с румынами спорили из-за территорий в Добрудже. Хотя русофильские чувства оставались константой настроений болгарского общества, благодарность “деду Ивану” за избавление “от ига” не была абсолютной. После отречения в 1886 году от престола князя Александра Баттенберга [91] власть в Софии перешла к регентскому совету, члены которого полагали безоговорочную ориентацию на Петербург излишней. В болгарской политике сформировались прорусская и антирусская партии. В феврале 1887 года в гарнизонах Силистры и Русе офицеры-русофилы (большинство из них в свое время получали военное образование в Петербурге или Одессе) подняли восстание, быстро подавленное присланными из столицы воинскими частями. Тринадцать зачинщиков расстреляли, остальных посадили, лишь нескольким беглецам удалось на лодках перебраться через незамерзший той зимой Дунай в Румынию. Через полвека мятежникам поставили в Русе памятник, взорванный в годы Второй мировой войны, а потом восстановленный; этот монумент и теперь украшает один из въездов в город. В середине 1980-х русофилам посвятили и музей, но экспозицию демонтировали, когда в стране произошли демократические перемены и отношения с Москвой вновь охладились. Кто они, эти офицеры, для сегодняшней Болгарии? “В любом случае не предатели, – считает историк и этнолог из Русе Николай Ненов. – Но и беззаветных героев, как в прежнее время, из них уже не рисуют. Время попросту обесцветило их фигуры”.

Башибузуки. Привет из Константинополя. Открытка конца XIX века.

Последовавшее вскоре после офицерского восстания избрание князем Болгарии Фердинанда Саксен-Кобург-Готского [92] без одобрения Петербурга министр иностранных дел России Николай Гирс назвал “пощечиной”, а император Александр III – “отвратительной историей”. Дипломатические отношения между освободителями и освобожденными на десятилетие оказались разорванными, Третье Болгарское царство развивало связи прежде всего с Берлином и Веной, а Российская империя в своей балканской политике опиралась на Сербию. Премьер-министр Болгарии Стефан Стамболов на укоризненное замечание о “матери России и ее детях” отреагировал так: “Долг благодарности России не может быть оплачен свободой Болгарии. Мать не для того рожает ребенка, чтобы его задушить”.

Царь Фердинанд. Болгарская пропагандистская открытка, выпущенная после взятия города Ниш в Сербии. 1915 год.

В начале 1910-х годов в Софии получила популярность идея создания (военным путем) болгарского государства Ориент от Дуная до Царьграда, причем царь Фердинанд намеревался принять равный монархам великих держав императорский титул. Историк Иван Йовков указывает, что для будущего басилевса даже пошили пурпурные одежды и изготовили стемму – инкрустированную драгоценными камнями корону в византийском стиле. В центре Софии выставили огромное полотно: болгарский монарх скачет к вратам Царьграда (очевидно, в направлении слева направо). Но возродить миф о фракийском всаднике Фердинанду не удалось, в результате войн 1912–1913 годов Болгария потерпела “первую национальную катастрофу”, решившись (цитирую сообщение правительства России) “вопреки заблаговременно преподанным советам благоразумия домогаться насильственными средствами изменения строя Балканского полуострова”.

Осенью 1916 года у реки Сирет Третья болгарская армия генерала Стефана Тошева (в состав которой по иронии истории входили и две турецкие дивизии) вместе с немецкими союзниками вела бои с русскими братушками, которые на этом участке фронта действовали сообща с румынскими частями. Одной из самых блестящих побед болгарского оружия считается успешный штурм только что отстроенной противником мощной дунайской крепости Тутракан с сорокатысячным румынским гарнизоном. В битве-1916 погибли десять тысяч человек, многие из них похоронены на военном кладбище в нескольких километрах от города. Этот мемориал комбинирует посмертное примирение врагов и тщеславие победителей: обелиск с общечеловеческой надписью на четырех языках (болгарском, румынском, немецком, турецком) соседствует с огромным, с колесо карьерного самосвала, каменным изображением боевого ордена. В Тутракане я приобрел любопытную книжку под названием “Самые главные битвы в болгарской истории” – за все тринадцать ее веков. Таковых сражений авторы исследования насчитали 32, причем включили в это счастливое число (Тутракану отводится особое место) и завоевательные походы хана Аспаруха, и эпизоды кампании 1945 года против нацистов в Венгрии, и воздушные бои против британских и американских самолетов в небе Болгарии (тогда имели место даже тараны).

Да, и во Второй мировой войне Болгария на протяжении четырех лет также выступала союзницей Германии, хотя царь Борис III проявил изворотливость в переговорах с Берлином и сумел избежать отправки своих солдат на Восточный фронт. Этот царь, если судить о нем без идеологических клише, – трагическая фигура. Незадолго до ранней смерти (он скончался в августе 1943 года от инфаркта, не дожив до пятидесяти) монарх произнес горькие слова: “У меня прогерманская армия, моя жена – итальянка, мой народ – за русских. Что же, я один – за Болгарию?”

История “второго русского освобождения” Болгарии усилиями партийной истории и публицистики романтизирована почти так же сильно, как и память о первом. София перешла на сторону стран антигитлеровской коалиции в сентябре 1944 года, когда на территории страны находилось около тридцати тысяч гитлеровских солдат, но никаких боев здесь не было: немцы заблаговременно вывели свои части восвояси, понимая бесперспективность сопротивления, в плен попали только несколько сотен гитлеровских моряков в Варне. Советский Союз находился в состоянии активной войны с Болгарией лишь несколько дней. Мирные жители поначалу встречали русских с цветами, но восторгов стало меньше, когда выяснилось, что армия-освободительница реквизировала продовольствие, скот и кое-какое имущество безвозмездно, в отличие от немцев, которые крестьянам исправно платили. Полумиллионная царская армия Болгарии немедленно стала народной, и ее бойцы принялись освобождать соседнюю Югославию, часть которой незадолго перед этим оккупировали в качестве союзников нацистов. После войны Болгария еще и выплачивала СССР репарации. Так что помпезная финальная сцена сталинского кинофильма “Герои Шипки” – советские воины и болгарские труженики вместе возлагают цветы и произносят клятвы у подножия памятника на горном перевале, где решилась судьба войны 1877–1878 годов, – фальшива насквозь.

Общую благодарность советским воинам за победу над нацизмом в дунайской зоне Болгарии символизирует памятник в городе Русе. На англоязычной карте, предоставленной местным турофисом, монумент обозначен загадочно для любого британца или американца: The Alyosha Memorial. Определенный артикль указывает на то, что исторический анекдот времен социалистического братства все еще актуален: солдата, послужившего моделью памятника воину-освободителю в городе Пловдиве, звали Алешей. Алексей Скурлатов, считающийся прототипом советского каменного гостя, осенью 1944 года восстанавливал в Пловдиве линии телефонной связи, но всерьез полагать, что несколько лет спустя местные жители передали фотографию советского сержанта скульптору Василу Радославову, чтобы тому было с кого ваять железобетонный памятник, несколько наивно. Концепция типового монумента воину безлично именовалась “Красный богатырь”. Пловдивского освободителя окрестили Алешей в начале 1960-х годов, после появления одноименной песни Эдуарда Колмановского и Константина Ваншенкина про “Болгарии русского солдата”. В Русе гимнастерка и сапоги солдата не из камня, а из бронзы. С пьедестала памятника облетают золотые буквы цитаты из речи Георгия Димитрова о советском подвиге. В фамилии коммунистического вождя Болгарии одна буква едва держалась, и при желании можно было прихватить эту “и” с собой в качестве сувенира. Но я удержался.

В Русе, в десяти минутах ходьбы от солдата, есть еще и памятник жертвам фашистского террора – тоже социалистический, но вполне современный по скорбному исполнению. Судя по числу выбитых на монументе имен, жертв террора оказалось не больше двух десятков. Современные историки утверждают: болгарское партизанское движение в годы Второй мировой войны не приобрело массового характера, полностью финансировалось и направлялось Коминтерном, благо всемирной организацией коммунистов еще и руководил тогда тов. Димитров.

По-настоящему верноподданническое отношение к “славянскому брату” царило в Софии в 1950–1970-е годы. Историк Владимир Тольц, хорошо знающий партийные архивы, подтвердил: Тодор Живков дважды предлагал кремлевскому руководству включить Болгарию в состав СССР, выражая готовность отказаться от государственного суверенитета. В 1973 году Живков сказал так: “Болгария и Советский Союз – это одно тело, одно дыхание, одна кровеносная система”. Восторженный член ЦК болгарской компартии заявил, что проголосовал бы за “предложение влиться в великую семью советских народов не двумя, а пятью руками, если бы мог”. Но – не мог: Никита Хрущев побоялся, что от объединения снизится жизненный уровень советских людей, а Леонид Брежнев поостерегся международных осложнений. В течение трех десятилетий (с 1960 по 1990 год) о России пелось даже в болгарском гимне: “С нами Москва в мире и в бою”.

Один из моих новых дунайских друзей – бывший водитель-дальнобойщик со светлым именем Лучезар Маринов, он помогал мне добраться из Болгарии в Бухарест, откуда я планировал направиться в Галац. В дороге болтали о том о сем, о зимней рыбалке и речных закатах, пока я между прочим не упомянул, что летом 1999 года видел в Софии пустующий мавзолей, из которого к тому времени уже вынесли мумифицированное тело Димитрова. “Ты бы знал, как мне этого мавзолея жаль!” – помрачнел Лучезар. Оказалось, Маринов служил в главной болгарской роте почетного караула: “Охрану несли сутки через двое, я по целому часу стоял навытяжку летом, по полчаса – зимой. Это был национальный объект номер один – мне полагалось стрелять в каждого, кому придет в голову в мавзолей ворваться”. Отстояв в карауле свое, Лучезар вернулся в Русе, а государственный объект номер один не просто снесли, словно старый сарай, – его взорвали, да еще только с пятой попытки. Мир, получается, состоит из разного отношения к символам: то, что одному кажется бессмысленной охраной мертвеца, для другого – служение достоинству государства. А на месте мавзолея в центре Софии теперь нет ничего, просто заасфальтированная площадка.

Болгария – взгляните на карту – на поверку оказывается скорее не дунайской, а полудунайской страной. Река припирает болгарский мир сверху: страна хотя и располагает 464 километрами Дуная, но не владеет и пядью земли на его северном берегу. Похоже, больше, чем для любого другого государства, Дунай для Болгарии – эффективная философская граница. За Дунай болгары бежали. В Дунай болгары упирались. Дунаем болгары отгораживались. Через Дунай, свою единственную судоходную реку, болгары переправлялись. На высоком обрыве у Дуная болгары держали оборону от врагов, когда эти враги показывались на болотистом северном берегу; к берегу Дуная болгары прижимались, когда их теснили те враги, что наступали с юга. Болгария – одна из трех дунайских стран (наряду с Венгрией и Хорватией), в тексте государственных гимнов которых упоминается великая река: “Гордые Балканские горы, / Рядом с ними Дунай синеет”. Болгары гордятся своей едва ли не самой древней в славянской истории государственностью, однако их средневековые политические достижения оказались сведены на нет османским полутысячелетием.

В военную пору здесь чаще регулярных армий промышляли разбойничьи шайки, не чтившие бога и озабоченные наживой, а в мирное время жизненный уклад определялся консервативными традициями, теми, что устойчивее любых общественных перемен. Практицизм здесь довлел над красотой архитектуры, поселения строились хаотично и исключительно “для пользы”, поскольку выполняли “прикладные” к реке функции. “Простые” пограничные посты и крепости (с античных времен – иногда “двойные”, с параллельными укреплениями на обоих берегах реки), сырьевые и товарные перевалочные базы, они не сохраняли свои богатства, но отдавали заработанное и накопленное столицам, почти ничего не оставляя Дунаю на развитие. В относительно редконаселенном и теперь болгарско-румынском Придунавье возникает соблазн сравнения с немецко-австрийскими верховьями реки, уж там-то культура больших и малых городов прописана невероятно подробно, в мельчайших деталях.

Болгария не такова. Не то чтобы в северном поясе этой страны самобытность была в дефиците, однако неполная дюжина более-менее значимых болгарских городов речной зоны с населением от без малого восьми (Тутракан) до почти 170 (Русе) тысяч человек отмечена печатью некоторой безликости. Сказался социализм, совершивший здесь быструю и позднюю урбанизацию, однако корни внешнего уныния, очевидно, скрыты в истории глубже. Так или иначе, “духовная революция” (воскрешение – если не сказать возникновение – национального сознания), промышленный переворот, становление буржуазных отношений в Болгарии происходили позже, чем у близких соседей, не говоря уж о далеких европейских лидерах.

Полтора столетия назад дунайская Болгария считалась на Западе во всех отношениях диким, неизведанным краем. В 1870 году немецкий историк Йозеф Гиртль не без оснований утверждал: “Мы имеем больше сведений об островах Южного океана, чем о народах европейской Турции”. Иноземные путешественники – что с Востока, вроде Эвлии Челеби, что редкие западные гости – и к самим болгарам, и к болгарским теперь городам османского прибрежья Дуная неизменно относились без всякого пиетета, не скрывая своего пренебрежения убожеством местных быта и бытия. Многие обращали внимание на безмерное терпение болгар и их неограниченную покорность турецкой власти: “Будь в них поменьше флегмы и хоть одна искра того мужества, которым отличаются их сербские братья, они давно бы распутали так называемый восточный вопрос”. Болгарская земля казалась чужестранцам малоинтересной и скучной. Вот что, например, писал в романе “Прекрасный желтый Дунай” Жюль Верн (который, напомню, своими глазами этих краев не видал): “Рущук… плохо построен, дурно содержится, телеги, запряженные волами, с трудом пробираются по узким улицам. Бóльшая часть домов выстроена из глины. Здесь много кофеен, торговых складов, базаров, где продаются ткани, шерсть, фрукты, трубки, табак и разного рода снадобья. Над городом возвышается крепость, там и сям виднеются заостренные минареты. Единственное здание, достойное тут внимания туриста, – дворец губернатора”. А вот отзыв о Силистрии: “Улички здесь кривые и узкие, дома приземистые, никаких памятников архитектуры”. Последний период османского господства оказался для северной провинции империи временем цивилизационного уныния. “Флорентинские турки, занимающиеся немного торговлей, немного рыболовством, а больше всего лежанием на боку или шатанием взад и вперед, жалуются на упадок своего благосостояния. И действительно, старые мечети, требующие немедленной реставрации, а иначе угрожающие падением, купальня, лежащая в развалинах, плохой хан [94] и еще более плохая кофейня представляют очевидные доказательства полнейшего упадка благосостояния этого турецкого, самого северного на Дунае селения”, – делится впечатлениями Филипп Каниц.

Феликс Каниц. Сборщики роз в Болгарии. 1879 год.

Как раз этот австрийский этнограф, а вместе с ним чешский историк Константин Иречек, три года прослуживший министром образования в получившем независимость балканском княжестве, стали первыми пришельцами с Запада, попытавшимися развеять предрассудки о болгарах. Иречек написал фундаментальный труд “История болгар” (1876), вышедший в то время, когда никакой научной школы у болгар существовать не могло. В период становления государственной самостоятельности ключевые должности в правительстве молодого княжества, не имевшего управленческих кадров, занимали посланцы великих держав, прежде всего России. Выигранный в 1885–1886 годах Болгарией у Сербии вооруженный конфликт вошел в историю как “война капитанов против генералов”, потому что своих старших офицеров у Софии в ту пору еще не было, а русские ввиду конфликта с Петербургом были отозваны, остались лишь единицы. Первый болгарин на посту министра обороны, Константин Никифоров, получил майорский чин как раз за победу в этой войне. Когда князь Фердинанд в 1888 году предпринял парадную поездку по Болгарии для “узнавания” своей новой страны, приветственные речи в некоторых городах декламировали не градоначальники, а учителя, поскольку градоначальники не знали грамоты.

На том месте, где сейчас раскинулся самый важный город придунайской Болгарии – Русе, у впадения в Дунай речки Русенский Лом, в античные времена располагались римские крепость и гавань со сложным названием Sexaginta Prista, что в переводе означает “пристань для шестидесяти кораблей”. До наших дней от этой крепости сохранился фактически только фундамент фундамента, но, поскольку Дунай вечен, шесть или сколько там десятков флагов по-прежнему полощутся на речном ветру – Русенская судоверфь, на стапеле которой в 1880-е годы заложили первое болгарское судно с корпусом из стали, и теперь иногда строит нефтеналивные танкеры и многофункциональные сухогрузы. Русе вообще важен для национальной военной истории: здесь поначалу базировался весь военный флот Болгарии. При султанской власти Рущук был известен как укрепрайон с гарнизоном в двадцать тысяч человек, вместе с Силистрией, Варной и Шуменом он составлял “северный четырехугольник”, каре слывших неприступными крепостей. Правда, враги время от времени успешно штурмовали их стены, а после роковой для османской Европы войны 1877–1878 годов срыли вовсе. От долгого периода иноземного владычества в Русе уцелели Трубные ворота кале (через них в крепость вел глиняный водовод), Царский Камень – мраморная колонна с надписью на арабском по поводу визита в Рущук в 1837 году султана Махмуда II, довольно неказистая джамия Саид-паши с реликвией, волосом из бороды пророка Мухаммеда, и несколько христианских церквей. Главная из них – метра на четыре утопленный в землю (чтобы не был выше мечетей) храм Святой Троицы, скромный внешний вид которого искупается древним (1632) годом постройки да еще преотличными (правда, новыми) фресками. Справа от церкви – красностенный оперный театр, на месте которого прежде размещался кинотеатр “Славянска култура”, так что одно пение временами перекликается здесь с другим.

Рущук в 1824 году. Литография.

Первоначальную эмансипацию Рущука принято связывать с именем османского администратора Ахмеда Шефика Мидхата-паши, во второй половине 1860-х годов управлявшего отсюда Дунайским вилайетом. Паша, в будущем дважды великий визирь, мастер и жертва придворной интриги (после десятилетий государственной службы он попал в немилость к султану и окончил свои дни в заключении), провел в Рущуке радикальные по османским меркам преобразования. Улицы впервые получили названия, в городе помимо торговых бизнесов появились промышленные предприятия, иностранные державы открыли здесь дипломатические представительства. К одному из них, гласит легенда, паша имел еще и романтическое отношение: особняк, в котором теперь размещается музей городского быта, строился не столько для прусского дипломата Морица Калиша, сколько для его супруги Каллиопы. Османский администратор не чурался и международного дунайского сотрудничества: арендовал у австрийской пароходной компании суда и баржи, планировал создать собственное речное агентство. Сатрапом в классическом понимании термина Мидхат-паша во всяком случае не был.

Мидхат-паша. Обложка Vanity Fair. 1877 год.

Из кофейных разговоров с интеллектуалами Русе я сделал вывод, что вскоре могут быть разрушены связанные с болезненными эпизодами болгарской истории табу. Подвергаются эрозии и категоричные оценки периода османского владычества. Нет, значение повстанческой борьбы в формировании политической идентичности болгарской нации сомнению не подвергается, однако в черно-белую картину из школьных учебников, не исключено, добавятся некоторые краски. О Мидхат-паше в Русе уже говорят не столько как о кровавом тиране, сколько как об основоположнике европейского модерна. Улица имени султанского администратора появится в городе не скоро, но, в общем, какие-то шаги для того, чтобы турецкое меньшинство Болгарии наконец избавилось от комплекса коллективной исторической вины, все-таки рано или поздно последуют. Русе в этом отношении даже впереди Софии, похвастался один мой собеседник. Потом помолчал и добавил: “Правда, у нас в городе нет многочисленной турецкой общины, дунайские мусульмане живут в основном в деревнях”.

В первые после освобождения от османского ига годы Русе, в котором болгары до поры до времени составляли лишь относительное большинство населения, развивался опережающими темпами, пусть даже направление развития было кое в чем задано пашой-поработителем. Именно в Русе с участием русских военных инженеров был начерчен первый в Болгарии градостроительный план, как раз здесь уличные пыль и грязь накрыли первые болгарские тротуары, здесь же авантюрист и патриот Иван Ведар основал первую в Болгарии масонскую ложу L’Etoile des Balkans. Прогрессивное появлялось, но не спеша: первую пивоварню (чешскими усилиями) и мыловарню (своими собственными) открыли в 1883 году, а электрическими фонарями осветили улицы только в 1917-м, с отставанием от Лондона и Парижа в треть века.

Болгарские христиане Дунайского вилайета. Фото 1873 года.

Ну что же, пусть: Русе и тогда, и теперь совсем не Лондон и отнюдь не Париж. В Болгарии этот город, благодаря нескольким десяткам возведенных на переломе XIX–XX веков в стилях необарокко и неорококо зданий, называют “маленькой Веной”. Сравнение выдано с пребольшим авансом, хотя если и есть у Русе очарование, то кроется оно в первую очередь в этой нарядной, пускай теперь уже привычной, но изначально чужой для болгар и чуть потрепанной буржуазной архитектуре. Именно это очарование и столетие спустя дает горожанам ощущение легкого превосходства даже над жителями столицы: здесь традиции торгового космополитизма, отсюда в Болгарию пришел градостроительный и литературный модернизм, здесь свой, отличный от софийского мягкостью, говор, здесь веют дунайские сквозняки. Русе даром что невелик, но разнообразен: помимо “венского центра”, тут есть и армянский квартал со старым храмом, и куда менее симпатичный цыганский район (этим, впрочем, Болгарию не удивишь). Продуманно выбран и главный туристический лозунг Русе: “Город свободного духа”.

В межвоенный период, после временной потери Болгарией Южной Добруджи, Русе перестал быть первым и вторым по населению центром страны, теперь всего лишь замыкает пятерку. Социализм изменил главную дунайскую гавань Болгарии до неузнаваемости: между двумя промзонами, Восточной и Западной, зажаты типовые микрорайоны, причем кое-что еще и пришлось отстраивать заново после постигшего Балканы в 1977 году Вранчарского землетрясения. В других придунайских городах, Свиштове и Зимниче, жертвами стихии стали несколько сотен человек, в Бухаресте обрушилось три десятка многоэтажных зданий. Зимничу постигла катастрофа: по решению румынской компартии бульдозеры довели природные разрушения до финала, чтобы построить город заново.

Стефан Караджа. До 1868 года.

В Русе обветшавшие иномодные особняки последовательно ремонтируют и реставрируют, в основном на деньги из европейских фондов. Местные просвещенные меценаты, скажем, нефтяные олигархи братья Атанас и Пламен Бобоковы, вкладывают средства в искусство: коллекционируют древние монеты, открыли частный музей, а главную публичную экспозицию города пожаловали купленным на аукционе медным беотийским шлемом. Говорят, солдата армии Александра Македонского. Этот раритет, впрочем, в античном зале исторического музея не выставлен. От той псевдовенской поры, когда Русе считали болгарскими воротами в Европу, удалось довольно многое сохранить, не только архитектуру модерна и русское консульство. На главной площади Свободы (б. Князя Бориса, Христо Ботева, В. И. Ленина) скульптура Свободы указывает направление, откуда – с севера, через шеренгу вечнозеленых лавровых пирамид – к болгарам пришло русское избавление. И тут львы: один у цоколя колонны разрывает цепи рабства, другой охраняет щит свободы. Этот монумент я впервые увидел дождливым декабрьским вечером. Сквозь мокрую холодную взвесь колонну мощно высвечивал луч прожектора, свет был плохо сфокусирован и ударил, как османская пушка, прямо мне в лоб.

Площадь Свободы (в которую вливаются, кстати, целых двенадцать улиц, что редкость не только для Болгарии) расположена на месте старого кладбища, и не она одна: спиритуальный центр Русе, ковчег со святыми костями, тоже покрыл чужие могилы. Пантеон героев национального возрождения, белый куб с золотым куполом, возводили в стиле венского сецессиона к столетию новой болгарской государственности, а ее в ту пору олицетворяла компартия во главе с тов. Живковым. На стенах крипты выгравированы имена 453 патриотов, одесную и ошую покоятся под гранитными плитами знаменитости, имена которых положено помнить наизусть каждому болгарину. Это, в частности, литературный классик Любен Каравелов, историограф Захари Стоянов, повешенный угнетателями гайдук Стефан Караджа, утопленный поработителями организатор революционного движения Панайот Волов, 22-летний Ангел Канчев, совершивший самоубийство, чтобы не попасть в плен к врагу, а также расстрелянные своими же вожаки русофильского бунта. Главные гробы принадлежат семье народной героини бабы Тонки Обретеновой, которая скрывала в своем доме повстанцев и одного за другим отправляла в гайдуцкие отряды на гибель и подвиг собственных сыновей. Она же тайно похоронила Караджу, отрезала ему голову и сохранила череп – как святой объект для причащения молодых подпольщиков. Череп революционера (вместе с замысловатой саблей-пистолетом Караджи) также хранится в музее, напоминая о языческом ритуале верности святой борьбе. Прямо-таки хтоническая архаика. Памятники бабе Тонке и Карадже (оба с головами) стоят неподалеку друг от друга, окаймляя бульвар Царя Фердинанда.

Чтобы обустроить пантеон и расширить парк Возрождения (бывший кладбищенский), в 1975 году строители взорвали собор Всех Святых, но теперь, опомнившись, нарядный храм возвели в дальнем углу лесопосадок заново. На церемонию открытия патриотической гробницы приехали высокие гости из Софии, однако тов. Живков остался разочарован интерьером монумента, который, как гласит городской анекдот, напомнил членам партийного руководства турецкую баню. Острота, кстати, меткая, пусть и сомнительного качества. Как следствие, коллектив проектантов и строителей остался без правительственных, полагавшихся по такому случаю наград. Четверть века пантеон соединял в себе идеи любви к родине, социализма и освободительной мистики; с приходом новых времен вечный огонь загасили, золотой купол христианизировали крестом, а здание поставили на ремонт. Тем не менее пантеон встречает гостей в плачевном состоянии: крыша протекает, золото облупилось, на могильной плите Каравелова стоит синее пластиковое ведро, поминальный венок высох до состояния дотянувшей до Первомая новогодней елки. “Русского человека” здесь встречают радушно: билетер со шваброй в руках из чувства славянской взаимности впустил меня в храм революции не за два лева, а за один. Пантеон, так или иначе, остается одним из символов современного Русе – вместе с самой высокой в Болгарии телевышкой. Ее тоже построили на чужом фундаменте, на руинах османских укреплений.

Набережная Русе. Открытка 1940 года.

Центр города поднят над Дунаем и поэтому не страшится наводнений. Вдоль берега тянется некоторое подобие городского парка, но это скорее хозяйственный променад, зажатый ж/д одноколейкой и пирсами, над которыми, несмотря на декабрьскую непогоду, медитируют стойкие рыбаки. Дунай уплывает направо бесформенной серой лентой. Набережная вовсе не главный речной объект Русе. Эту роль играет сталинский мост в Румынию, в Джурджу, с центральной подъемной секцией для пропуска больших судов, сооруженный при решающем советском участии в ту эпоху, когда странам народной демократии во что бы то ни стало полагалось демонстрировать взаимную приязнь. С некоторых пор эта переправа уже не называется мостом Дружбы и не является единственной, связывающей румынский и болгарский берега, поскольку между Видином и Калафатом наведен испанскими силами и на болгарско-европейские деньги вантовый ж/б мост “Новая Европа”.

Дружеские отношения Русе и Джурджу отравлял другой социалистический проект – построенный на румынском берегу химический комбинат Verachim, выпускавший на южных соседей ядовитые пары хлора и каустической соды. Этот завод также помогли возвести советские друзья. “С дунайского берега открывается широкая панорама Джурджу, – писал, якобы любуясь рекой из Русе, партийный публицист. – В центральной части города видны контуры цехов и промышленных установок. Строительство завода явилось одним из конкретных воплощений идеи объединения сил двух стран на взаимовыгодной основе”. В этих фразах все вранье, начиная с того обстоятельства, что “широкой панорамы” Джурджу с южного берега не увидеть. А воплощение идеи быстро принесло Русе результат: в одном только 1982 году загазованность воздуха 28 раз двадцатикратно (!) превышала максимально допустимую. Друзья из Русе делились со мной детскими воспоминаниями о нестерпимой вони и школьных уроках, во время которых ученики сидели за партами, прижав к носам влажные носовые платки. Социалистическое содружество едва не задушило город – в буквальном смысле слова; до середины 1980-х, спасаясь от отравлений, Русе покинули не менее десяти тысяч жителей, квартиры в городе продавали за бесценок.

Иван Шишманов. 1920 год.

Счастье Русе, что Элиас Канетти уже закончил работу над своими нобелевскими мемуарами и не наблюдал за работой комбината Verachim. При власти коммунистов химическое загрязнение оставалось запретной для публичного обсуждения темой, паров хлора и каустической соды словно бы и не существовало. Несчастье, однако, тоже имеет меру сравнения: химический комбинат Donau Chem в городе Турну-Мэгуреле, в 130 километрах выше по течению Дуная, окуривал парами сероводорода и аммиака расположенный через реку Никопол с такой силой, что его жителям предписывалось в обязательном порядке иметь в домашнем хозяйстве противогазы. Verachim в конце концов закрыли, а Donau Chem существует до сих пор, и, как осторожно пишут в справочниках, “его производство, видимо, не соответствует экологическим нормам ЕС”, членами которого стали и Румыния, и Болгария. Подозреваю, что со времен взятия города османами в 1395 году Никопол не сталкивался с большей экзистенциальной бедой.

Именно защитники окружающей среды организовали в Болгарии первые демонстрации против социалистического режима. Для массового недовольства имелись множественные причины. Пришедшая к власти в Болгарии еще до окончания Второй мировой войны компартия организовала на острове Белене (четвертый по величине дунайский остров, неподалеку от Никопола и Свиштова) трудовой лагерь на две с половиной тысячи человек, в основном для осужденных по “политическим” статьям. Лагерь функционировал практически до кончины болгарского социализма. В западной части острова, известного еще как Персин (кажется, как раз это название научно правильное), и теперь стережет преступников самая знаменитая в стране тюрьма, в которой в 1980-е годы в числе прочих врагов народа содержались помаки и турки, даже под угрозой каземата отказывавшиеся менять родные имена на болгарские. На востоке острова, напротив, распевают птички и гнездится пара морских орлов, там раскинулась заповедная зона “Персинские болота”. Несколько лет назад режиссер Илья Троянов привез на остров шестерых мощных стариков из числа бывших политзэков, чтобы посмотрели, как выглядит их тюрьма эпоху спустя. Тягостные монологи воспоминаний – за благородными сединами и согбенными спинами величаво струится в никуда Дунай – составили документальный фильм “Идти вперед, но никогда не забывать. Баллада о болгарских героях”. У Троянова герои не такие, как увековеченные в бронзе хан Аспарух, Христо Ботев и солдат Алеша.

Однако популярнее лагерных в Болгарии светлые воспоминания о народной власти. В двух шагах от патриотических святынь Русе расположен ресторан “Балкантурист”, стилизованный в модном в постсоциалистических странах партийном стиле. За столиками веселятся не ветераны времен несвободы, а молодежь, не помнящая Живкова, Димитрова и Ленина, бюсты и портреты которых украшают обеденный зал. В программе вечера: шлягеры 1970-х, меню под личиной номера коммунистической газеты “Работническо дело”, в меню – салаты под именами популярных соцпевичек и актрис вроде Лили Ивановой и Кати Паскалевой. Над барной стойкой красуется табличка “Коммунизм неизбежен”.

Невыразительный в общем и целом городок Белене – один из центров расселения болгарских католиков и место рождения блаженного мученика Евгения Босилкова. В епископы его рукоположил в 1947 году папа Пий XII, а беатифицировал полвека спустя Иоанн Павел II. Христианский подвиг епископа епархии Никопола состоял в мирном противлении злу коммунизма. В 1952 году Босилкова, как и еще несколько десятков священников, после издевательств и пыток расстреляли по нелепому обвинению в организации антиправительственного заговора; тело мученика так и не найдено.

С “речной” точки зрения Белене интересен тем, что это единственный относительно крупный болгарский населенный пункт на Дунае, который в принципе не развивается как порт и пристань, лодки здесь отдыхают прямо на галечном берегу. Белене стоит на широком, почти в три сотни метров, дунайском рукаве с быстрым течением и прихотливыми водоворотами. Никакой землеснаряд не способен вычистить русло и углубить дно так, чтобы река не нанесла бы вскоре свежие тонны песка и глины. Это живописный край с потрясающими восходами и закатами; к большому острову приторочены еще 23 маленьких, так что географы с полным правом используют термин “Беленский архипелаг”. Три острова не по-хорошему рукотворные: они образовались вокруг потопленных в 1944 году британскими авиабомбами немецких кораблей.

Неподалеку от Белене возвышается еще одно дитя социалистической эпохи: недоделанная атомная электростанция. АЭС здесь задумали возвести в 1980-е годы, за десять лет построили объект примерно наполовину, потом законсервировали, и, похоже, надолго. Наследники СССР и НРБ уже который год судятся в международном арбитраже по поводу авансов и долгов. Макет проекта АЭС выглядит привлекательнее стройплощадки, скорбного памятника индустриализации. Белене, замечу, не первая болгарская нуклеарная игра: по дунайскому соседству, близ городка Козлодуй, мирный атом дает электричество уже сорок лет. Четыре из шести энергоблоков этой АЭС закрыты по соображениям безопасности после настойчивых требований ЕС. Возгорание генератора, утечка радиоактивного пара, пожар в хранилище ядерных отходов – трудовые будни болгарских энергетиков. Уже пятнадцать лет в стране обсуждают, не достроить ли Козлодую (на сей раз по американской технологии) еще пару атомных реакторов, но общественно-политические обстоятельства не способствуют решению вопроса. Получается, что Дунай от истока к устью варьирует ландшафты: замки, храмы, дворцы сменяются металлургическими заводами, химическими комбинатами, атомными электроцентралями. Главный театр Козлодуя, который и городом стал благодаря АЭС, базируется в Доме энергетика, местный плавательный клуб именуется “Атомик”. А до того как в Козлодуй пришло большое социалистическое хозяйствование, эти места считались житницей Болгарии: к реке здесь примыкает лессовое плато, поэтически названное (очевидно, из-за урожайной пшеницы) Златия.

Валашская семья у Видина. Рисунок из Illustrated London News. 1854 год.

Единственный прилично сохранившийся в Болгарии феодальный замок, фигурально говоря, омывает фундамент своих стен в дунайских водах. Крепость Бдин в 1003 году восемь месяцев сопротивлялась осаде войска императора-болгаробойцы, потом в результате штурма все-таки пала и была разрушена. Замковые укрепления, многократно менявшие имя и конфигурацию, перестраивал едва ли не каждый, кто становился их хозяином, – теперь в крепости Баба Вида (по преданию, Видой звали дочь древнего короля, сначала юную красавицу, потом, увы, старуху) два кольца стен и четыре башни.

Видинский край считается самым нищим в Болгарии. Впрочем, он ненамного беднее окрестных районов. После крушения социализма и коллапса пусть кое-как, но работавшей плановой экономики привычные непритязательные торговые партнеры и смежники порастерялись, многие предприятия позакрывались, а их рабочие и служащие потянулись за лучшей долей в столицы и за границы. Города Придунавья несколько обезлюдели и никак не восстановят прежние демографические показатели. Это главная причина жалоб местных жителей: Европейский союз в Болгарию пришел, а денег и счастья в каждую семью не принес…

Михалаки Георгиев. Фото 1892 года.

Гений Видина связан с фигурой капитана Атанаса Узунова, который в 1885 году командовал обороной города в войне против братьев-сербов. Когда Узунову, герою Русско-турецкой войны, поступило предложение капитулировать, он ответил неприятелю, герою сербско-турецкой войны генералу Милойко Лешанину, так: “В Петербургской военно-инженерной академии меня учили брать крепости, а не сдавать их”. И не сдал. Отдельное мужество при обороне Видина проявил русский мичман Владимир Луцкий, командир корабля “Голубчик”: храбрый моряк дважды смог хитростью доставить в осажденную крепость оружие и продовольствие. Капитан Узунов, свидетельствуют историки, в знак признательности снял со своего мундира орден “За храбрость” и отдал мичману. В России Луцкого, отказавшегося покинуть болгарскую армию после разрыва отношений Софии с Петербургом, ждала не награда, а ссылка. Генерала Лешанина после сербско-болгарской войны назначили в Белграде начальником Генерального штаба, а майора Узунова расстреляли как главаря Русенского мятежа. Но потом родина извинилась: офицерское звание присвоили селу Майор-Узунову.

У Видина есть еще один, правда, теперь почти что позабытый славный сын – родившийся и выросший в этом городе реалист Михалаки Георгиев, отличившийся не только как автор сборников остросоциальной прозы, но и в качестве составителя первого болгарского учебника по ботанике. На мой вкус, Георгиев, написавший немного и не создавший великого национального романа, едва ли не самый убедительный прозаик первого полувека независимости Болгарии. До того как заняться литературными опытами, он окончил земледельческо-индустриальное училище в Богемии и перепробовал полдюжины разнообразных занятий, был и видинским таможенником, и учителем, и дипломатом в Белграде и Вене. Георгиев-писатель интересен как честный и горестный критик общественных нравов. Motto его творчества сводится вот к этой беспощадной цитате: “Если такова жизнь свободного народа, если все прежние муки обернулись таким чудовищем, то ни к чему свобода!.. Розы сажали – взошли тернии!” Главная повесть Георгиева – о тяжелой доле хромого дедушки Колю, облапошенного хищным сельским старостой и верткими столичными адвокатами, – называется “Мелом и углем”, и вот так же скупо, в контрастных зарисовках, выполнена. Какие уж там дунайские красоты – скрупулезное исследование социального зла, как верно сказано критиком, “реализм под микроскопом”, никакого зачарованного романтизма. Георгиев и в жизни был прагматичен: параллельно с размышлениями о розах и терниях преуспел в организации первой всенародной болгарской лотереи, его подпись стоит на каждом из трехсот тысяч билетов государственного займа.

Лаконичностью и пристрастием к точным деталям болгарин Михалаки Георгиев напоминает мне русского Всеволода Гаршина, впечатлительного дворянина в -надцатом колене, с третьего курса петербургского Горного института отправившегося добровольцем на победоносную войну с басурманами. В мужицком строю форсировав Дунай, Гаршин храбро воевал, получил ранение в ногу, был эвакуирован в тыл и представлен к званию офицера. Он написал яркий цикл рассказов о болгарской кампании – без всякого освободительного пафоса, про солдатские мозоли, кровь и пот. Литературоведы считают, что смысл прозы Гаршина – в поисках спасения от мук совести, называют его военные рассказы исповедью кающегося аристократа (“Все они шли на смерть спокойные и свободные от ответственности”, – писал он в “Воспоминаниях рядового Иванова”). Если так, то выхода из драмы бытия Гаршин не нашел ни в войне, ни в мире: через десять лет после возвращения из-за Дуная писатель, сызмальства страдавший психическими расстройствами (чему виной, как полагают, слишком раннее умственное развитие), бросился в лестничный пролет. Как и лягушка-путешественница из его сказки, Гаршин не удержался в воздухе; пессимизмом проникнуто все его творчество.

Йозеф Шульц. Турецкие войска при обороне Силистрии. 1853 год.

Видин – самый западный речной порт Болгарии, а самый восточный речной порт Болгарии – Силистра. Между Видином и Силистрой уложены восемь дневных переходов римского легиона – и пара тысячелетий европейской истории, от фракийских всадников и османских башибузуков до завода по производству пневматических шин “Вида” и микрорайона “Европа-2000”. Скромная Силистра в определенной мере вобрала в себя едва ли не весь цивилизационный опыт Дуная, поскольку этот всегда небольшой город пусть раз в три-четыре века, пусть в неглавных эпизодах, но принимал участие в движении империй и народов. Опорный лагерь XI Клавдиевого легиона Дуросторум, византийская пограничная крепость Дуростолон, временная резиденция хана Аспаруха Дрестр, принявший в себя дружину киевского князя Святослава Доростол, административный центр имперской фемы Паристрион Феодорополь – все это облики одного и того же города. Тут много воевали, тут кроваво штурмовали и часто убивали. Будучи столицей санджака и вилайета, Силистрия восьмикратно осаждалась русскими войсками (однажды с участием поручика Льва Толстого). Этот военный матч султаны выиграли у царей со счетом 5:3, однако в большом историческом турнире потерпели поражение. Четверть XX века Силистра (под названием Дырстор) принадлежала Румынии, а теперь это сонный болгарский городок, который безусловно знавал и лучшие времена, но только вот когда они были?

Силистра богата всеми прелестями небогатой провинциальной жизни эпохи нового капитализма и его же недугами больна. Здесь есть торговый центр Central Park, но нет своих театра и мультиплекса. Местный футбольный клуб заявлен в восточной зоне второй лиги, и однажды, десятилетие назад, баскетбольная команда мальчиков даже выиграла чемпионат Болгарии в своей возрастной группе. Каждый год по случаю сентябрьского праздника молодого вина Кристовден группа смельчаков взапуски переплывает километровой ширины Дунай. В местном историческом музее скучает “небольшая, но хорошо подобранная” археологическая экспозиция. Дюжине важных для города личностей, в основном революционерам (но есть и Толстому), воздвигнуты разных форматов и художественной ценности памятники. Здесь родилась, хотя и живет давно в Турции, популярная джазовая певица и исполнительница русских романсов и цыганских песен Йилдыз Ибрагимова, которую социалистические власти заставляли сменить имя на Сусанна Эрова. На румынский берег, в Кэлэрашь, регулярно возит феррибот и время от времени – речное такси по пятнадцать левов за билет. На трех пристанях разгружаются разные суда и швартуются теплоходы под разными флагами. Лучший отель Силистры, естественно, называется Danube.

Повесть Павла Вежинова “Барьер” – рассказ о девушке-лебеде, читавшей мысли своего возлюбленного и научившей его летать, повесть о том, что переступить грань между землей и небом дано немногим. Грустная история, но ведь в социалистической Болгарии нечасто писали честную веселую прозу: Доротея закономерно погибает, поднявшись в небо и добровольно сложив крылья, а Антоний обрекает себя на страдания, потому что у него не хватило сил ответить любовью на любовь. Болгарский писатель нащупал нерв никчемности позднесоциалистического мира, его дух и даже его некоторый шик: реальность трудновыносима, изменить ее не под силу, остается только улететь. Но и это невозможно, если ты обычный человек, как герой советского фильма “Полеты во сне и наяву”: хотел подняться в небо, но бухнулся в воду. Это не столь трагический опыт, как у Гаршина и его лягушки, но все же. Остается быть человеком не от мира сего, как нежная пациентка психиатра Доротея.

Вежинов, и сейчас это понятно, – средней руки писатель-постмодернист, но в ту пору, когда я впервые прочитал “Барьер”, такая проза не мне одному казалась манящей. Владимир Орлов тогда только-только опубликовал роман “Альтист Данилов” о сосланном на Землю за небесные прегрешения сыне демона, московская интеллигенция бесконечно перемалывала сюжеты Михаила Булгакова. Все эти истории о сложных отношениях людей и миров пьянили мои юные разум и чувства. По “Барьеру”, ставшему интеллектуальным хитом, сняли советско-болгарский фильм с Иннокентием Смоктуновским и Ваней Цветковой в главных ролях; картина, сохранив и даже усилив интонацию первоисточника, получилась еще тоскливее повести.

Много лет спустя я выяснил, что болгары считают Павла Вежинова коммунистическим номенклатурщиком, а настоящее имя этого писателя – Никола Гугов. Такое опрощение творческого образа показалось мне удивительно разочаровывающим.

Телеграмму вот такого содержания Руфус Смит 28 октября 189* года переслал – из Лондона через британского вице-консула в Варне – Артуру Холмвуду, лорду Годалмингу: “Царица Екатерина” вошла в Галац сегодня в час дня”. После путешествия вокруг Европы к Черному морю это судно с русским названием доставило в низовья Дуная страшный секретный груз, ящик-гроб с сырой землей и графом Дракулой. Вампир перевозил сам себя из Лондона в родовой замок в трансильванском ущелье Борго. Водный путь на управляемой сплавщиками-словаками лодке – по Дунаю и его правому притоку Сирет, а там по реке Бистрица – показался Дракуле самым безопасным. Однако смелые охотники за вампиром во главе с профессором Абрахамом Ван Хелсингом преследовали графа: по реке – на паровом катере, по суше – на запряженном шестеркой экипаже, чтобы в конце концов настичь и уничтожить упыря. Вонзить ему в грудь осиновый кол.

Автор романа “Дракула” (1897) ирландский писатель Брэм Стокер не затруднял себя описаниями дунайских пейзажей, может быть, потому, что никогда в жизни их не наблюдал. Любые земли восточнее Будапешта ему, как и большинству западных интеллектуалов того времени, представлялись этнически не расчлененной территорией, хаотично заселенной потусторонними и посюсторонними существами.

В этом пестром пространстве придунайской фантасмагории стирались грани между выдумкой и реальностью, между человеческим естеством и животным миром. Трансильвания, Молдова, Валахия, Банат, Добруджа, Шумадия [95] образовывали в представлении западноевропейцев единый дикий край, в пределы которого цивилизованный человек решится вступать, только будучи вооруженным отвагой, словом Божьим и револьвером крупного калибра. В романе Стокера город Галац – один из загадочных закоулков “дунайской Азии”, мистической земли сказаний и легенд, на просторах которой (воспользуюсь образом литературоведа Деклана Кайберда)“цивилизация теряет контроль над порядком”.

Влад Цепеш. XVI век.

Однако уже в ту пору Галац представлял собой крупнейший румынский речной порт и вообще самый большой дунайский порт, доступный морским судам, с обширной судоверфью [96]. Теперь в Галаце соседствуют друг с другом даже два порта (один принадлежит металлургическому комбинату, другой – многофункциональный, сам состоящий из четырех секторов), с 36 причалами и разнообразной разгрузочной-складской инфраструктурой. Когда подъезжаешь к Галацу с юго-запада, далеко слева видишь бессчетные заводские корпуса, далеко справа – бессчетные портовые краны. Между портом и заводом раскинулась захламленная строительным и сельскохозяйственным мусором равнина, вдоль шоссе тянется толстым-претолстым сдвоенным питоном труба, и где-то в промежутках пейзаж расцвечивают пролески и полузамерзшие озерца, на глади которых нет-нет да и махнет крылами лебединая пара. Город крепко схвачен стальными челюстями портово-судостроительного и металлургического производств. Стилворкс Arcelor Mittal – самое крупное промпредприятие Румынии, в полгорода по площади. Когда комбинат давал стране чугуна и стали изо всех сил, по восемь миллионов тонн ежегодно, в его горячих цехах и холодных конторах работали почти пятьдесят тысяч человек. Для всего этого трудового люда полвека назад и возводили в Галаце неотличимые друг от друга жилые комплексы с техническими наименованиями вроде Micro 21 и Micro 39С. Со временем и общественными переменами металлический процесс оптимизировали, выпуск швеллеров и болванок сократили вдвое, количество работников – вчетверо.

Галац, улица Домняскэ. Открытка 1905 года.

По разным причинам производственного и политического характера центр Галаца сформирован немного странно: здесь нет системообразующей площади, вокруг которой концентрировалась бы праздная и праздничная активность. Роль такой площади играет хитро выходящая к Дунаю Королевская (или Господская) улица, неширокая strada Domnească, всего в три автополосы. Более или менее репрезентативные объекты постройки конца XIX – начала XX века перемежаются здесь с функциональной более или менее современной архитектурой. Старые фотографии наводят на мысль о том, что столетие назад центр Галаца выглядел и милее, и привлекательнее, его образовывали в ту пору шеренги двух-трехэтажных купеческих особняков, мастерские, лавки, кафе, магазины с разноцветными маркизами.

В книгах пишут, что город пострадал от английских и потом немецких бомбардировок Второй мировой, но главной виной однообразия все же – присущее эпохе Чаушеску архитектурное мышление, предпочитавшее массовость качеству и практицизм красоте. К этому, в частности, сводилась стратегия “систематизации”: старое безжалостно уничтожали, новое безалаберно строили. Компартия Румынии заметно модернизировала дунайский берег: Оршову и Ада-Кале утопили, Зимничу разровняли бульдозерами, пустоты равномерно заполнили тысячами бетонных коробок. Такой способ миропонимания уничтожил и своеобразие Галаца: неряшливая застройка 1960, 1970, 1980-х годов – дань эпохи унылой стандартизации в городе-спутнике крупного порта и металлургического гиганта. Этот город словно построен для того, чтобы его жители только и могли днем вкалывать и питаться, а ночами размножаться – тогда родине хватит работяг и в будущем. На Домняскэ, конечно, наличествуют некоторые приметы иной жизни – конфетного вида кондитерские Dulce и Blanche, делового вида бизнес-центр, капиталистического вида супермаркет Billa и прочее, но все равно недавнее градостроительное прошлое побеждает настоящее, а более давняя, монархическая история на фоне монотонных многоэтажных блоков выглядит неуместной. Как, скажем, монумент одному из отцов объединенной Румынии, депутату, министру и патриоту Иону Константину Брэтиану [97], стоящему в ленинской позе, лицом и протянутой рукой к реке.

Наводнение в Галаце. Фото 1897 года.

Порт Галаца. Открытка 1906 года.

Зато дунайская панорама в Галаце чудо как хороша. Рива привлекательна даже в знобкое декабрьское воскресенье: набережная повернута к реке так, что поток уходит на восток мощно и очень широко, с легким плавным разворотом, и пейзаж кажется почти морским, несмотря на заросли на островах у противоположного берега. Ниже по течению (в этой перспективе – романтически) голубеют в морозной дымке силуэты портовых кранов. Летними вечерами здесь наверняка гудят рестораны и дискотеки на притороченных к пирсам галошах, вот это и есть настоящая strada Галаца. Зимой она исполнена легкой грусти, безлюдна и обещает дальние странствия, потому что нет ничего элегичнее полета одинокой чайки, едва не режущей крылом водную гладь, куда-то в сторону моря. От той точки, где завершающий Королевскую улицу бульвар втыкается в парапет верхней набережной, я совершил километровые прогулки сначала в восточном, а потом в западном направлениях. Выяснилось, что не лишена элегантности и капитания порта Галац, в ее старом здании в стиле неоренессанс вместо залов ожидания разместился магазин беспошлинной торговли парфюмерией и косметикой. Оно и правда, зимой здесь совершенно нечего ожидать.

Рядом с речным вокзалом, напротив отеля Mercur, стоит памятник Докеру образца 1955 года – собирательный, но оттого не менее отталкивающий каменный персонаж эпохи всемирных побед пролетариата. От фотосъемки героя труда меня отвлек “механик-ветеран Дуная” по имени Ионел Тернеу, вообще-то предельно занятый на ремонте судна Perseus, но сейчас, очевидно, отыскавший наконец легкий способ скоротать рабочую смену. На коктейле из всех дунайских языков облаченный в ультражелтый производственный жилет Тернеу доверительно поделился со мной подробностями своей биографии – впервые-то он ходил до Кельхайма 33 года назад, – а также особенностями румынского восприятия жизни и взглядами на проблемы международной политики. Параллельно Ионел отгонял, явно по матушке, цыгана, пытавшегося всего за две сотни леев впарить нам мобильный телефон Samsung якобы последней марки. Распрощавшись с ветераном речфлота, я в очередной раз подумал о том, что главное богатство балканского края – это его люди. Они неизменно открыты, доброжелательны и готовы бескорыстно делиться с первым встречным самым дорогим, что только есть на свете, – жизненным опытом и временем.

Неделей ранее под холоднющим дождем, от которого не спасал никакой зонт, я пытался произвести осмотр болгарского города Тутракан. Тутракан для этой книги спас новый знакомый, случайно наткнувшийся на меня у дверей Рыбацкого музея, в которые я напрасно стучал, поскольку, несмотря на урочный час, было заперто. Кристиан Якимов, мистическим образом немедленно отыскавший ключ от входа, представился президентом местной Ассоциации развития туризма и битых три часа сначала водил меня по экспозиции рыбачьих снастей, а потом залихватски катал по всему хитро разбросанному по холмам городу – от тюрбе неведомого мусульманского праведника до развалин того, что в Тутракане считают остатками античного укрепления Трансмариска (“через болота”), – на отчаянно красной машине с малоисправной коробкой передач. Я уж не знал, как Кристиана благодарить, но, прощаясь на автовокзале, он отблагодарил себя сам. Задержав мою руку в своей, вопросительно приподнял бровь: “Ты понял, Андрей, что в Тутракане я – царь?” Да я это сразу понял, дружище!

…Никаких воспоминаний о потаенном пребывании Дракулы в Галаце конечно же отыскать невозможно. Можно привязать литературную выдумку к местности: “Царица Екатерина”, очевидно, подходила к гавани вон с той стороны примерно вот к тем причалам, и именно там ожидал непортящийся груз подручный Дракулы с типичными, по мнению Стокера, восточноевропейскими именем и фамилией Петроф Скинский. Этот несчастный Скинский был вероломно укушен насмерть заметавшим черные следы графом у ограды церкви Святых Петра и Павла. Есть и теперь такая, неподалеку от Докера и Портовой улицы.

Алоисван дер Саар. Галац. Литография 1826 года.

По правде говоря, до того как я приобщился к речной истории, почти ничего о местных достопримечательностях вроде порта и металлургического завода не знал, хотя прежде приезжал в Румынию не раз. Смутно помнил только, что в Галаце, кажется, похоронен кавалер петровского ордена Иуды украинский гетман Петр Мазепа, да и его посмертная история вроде бы связана с мрачными приключениями. С одной стороны, нет в этом беды: к чему мне, ответьте, сведения о провинциальном городе в далекой стране? С другой стороны, то же самое можно сказать обо всем румынском Дунае. А Румыния между тем уже полтора столетия – главная дунайская страна, которой единолично или на паях с соседями принадлежит треть великой реки. Но эта треть для многих, едва ли не для всех за румынскими границами, как и во времена Стокера, – сплошное белое, вернее, темное, пропитанное суеверием, предрассудками, незнанием пятно.

Дунай становится румынским, принимая в свое русло приток Неру, в паре десятков километров от Оршовы. Этот город серьезно обижен рекой. В 1970 году в целях строительства международного каскада гидросооружений Оршову целиком затопили – вместе со всеми ее историческими церквями, большими зданиями и маленькими домами, вместе с овинами и сараями, – а взамен на более высоких террасах возвели новый город без особых опознавательных знаков, но под тем же именем, хотя могли дать любое другое, суть бы не изменилась. Между Оршовой и Нерой, у берега речного залива, на щеке похожей на островерхую шапку скалы, высечен анфас мрачный портрет вождя племени даков Децебала, два тысячелетия назад державшего здесь оборону от римских легионов. Румыния встречает путников из чужих миров если и не сурово, то по крайней мере не слишком дружелюбно. Берегом реки вьется, соединяя пропыленные деревушки и села, убитое шоссе, не так давно еще, наверное, покрытое свежим асфальтом, но выглядящее немногим лучше античной дороги. Водное путешествие всяко привлекательнее, потому что Дунай пока не асфальтируют и не мостят.

Заканчивается дунайская Румыния почти через тысячу речных километров, в Сулине, геометрически правильно расчерченном портовом поселке, у восточного предела страны, куда не ведут автотрассы, куда можно добраться только по воде, морем или рекой. Все параллельные Дунаю улицы так и нумеруются: улица 1, улица 2, улица 6. Не Нью-Йорк, но летом живописно: темношляпный маяк, праотец которого еще в XVIII столетии был построен османами, так и просится на магнит для холодильника, а у собора Святого Николая – нарядные зеленые купола. Маленькая Сулина, некогда селение греческих и генуэзских пиратов и рыбаков, формально почти век считалась еще и ориентальной столицей реки. Великие державы делили здесь власть над Истром: с 1856 по 1939 год прямо в дельте размещалась штаб-квартира Европейской дунайской комиссии. За это румынский писатель Жан Барт пышно назвал Сулину Европолисом. В Европолисе теперь проживают три с половиной тысячи душ, здесь отличный дикий пляж, облюбованный нудистами, и знойная тишина. За нулевой километр реки в море тянется бетонное лезвие мола, он помогает изливающемуся в море водному потоку дольше держать талию. Даже Дунай не бесконечен, и после долгого пути из немецкого леса здесь, в румынской топи, у реки наконец иссякают силы. “Когда Дунай теряет свое имя в Черном море, ему около двух месяцев от роду, – подсчитал циничный Милорад Павич. – Вот столько длится его жизнь, правда, говорят, что и в море он течет еще один полный день, со своей рыбой, но без своего имени”.

По дороге из Галаца в соседнюю Брэилу таксист Виорел на ломаном английском развлекал меня серьезным разговором. К концу поездки мы сошлись во мнении о том, что Дунай бесконечно разнообразен и что “Германия – это Германия”, то есть образец жизненного стандарта, до которого не то что Румынии (“без коммунистов нам хорошо, но теперь вечно не хватает денег”), но и почти всей Европе вряд ли дотянуться. В Брэиле Виорел, сославшись на плохое знание города, высадил меня на центральном бульваре под дождем, не довезя туда, куда я просил, при этом слупил за поездку вдвое. “Вот поэтому вы пока и не стали Германией”, – подумал я, но потом, конечно, успокоился. Матей Караджале, автор отличной салонной драмы о нравах бухарестской богемы времен Первой мировой войны, не зря предпослал этому своему эпическому роману, “Короли Старого двора”, высказывание французского политика Раймона Пуанкаре, посетившего Румынию в 1908, кажется, году: “Ну а чего вы хотите? Мы находимся у врат Востока, здесь ко всему нужно относиться легко”. Быстрая попытка изучить набережную Брэилы провалилась: меня согнала с пути свора небезопасного вида бродячих собак, которые казались к тому же невероятно голодными. Пришлось ретироваться к площади Независимости.

Речные красоты Румынии, особенно кущи дунайской дельты, предоставляют безбрежные возможности для поэтических прочтений. Национальный ответ не только болгарской, но и, можно сказать, всей мировой литературе румынская словесность дает как раз в Брэиле. Здесь в 1884 году родился Панаит Истрати, писатель, возведенный евроклассиком Роменом Ролланом в превосходную степень “балканского Горького”. Как и Элиас Канетти, отказавшийся от родной речи в пользу литературной чужой, очарованный галльской магией Истрати сделал языком своего творчества не румынский, а французский. Подобно Канетти, сохранившему о Рущуке лишь детские воспоминания, и Истрати в зрелом возрасте на малую родину не возвращался, зато навсегда обозначил псевдонимом “Истрийский” место своего происхождения. “Я родился на берегах Дуная, в самой дикой, самой живописной его части; все мое детство я провел в непроходимых болотах, – вспоминал Истрати в художественной автобиографии. – Плакучие ивы, болотные птицы, лисы, мириады мошек были моими лучшими друзьями. Чтобы вы могли составить себе отчет о том, с какой страстью я отдавался этой жизни, скажу, что три раза подряд я был оставлен в первом классе школы. Мои учителя ругали меня на все лады и поколачивали. Я не обращал внимания и бежал к моему любимому, прекрасному, таинственному Дунаю”.

Сын прачки и залетного греческого контрабандиста, рисковый малый, присвоивший себе имя реки, Панагис Варламис поднялся к литературным вершинам из самых что ни на есть общественных низов, из босяков, черпая писательский опыт в скитаниях по миру: “Мне было суждено… воспевать судороги голода, холодные ночи, проведенные без крова, под открытым небом, блох, подбираемых со всех скамеек, страдания побежденных жизнью людей. Я испробовал все ремесла, на которые способен человек, вынужденный зарабатывать свой хлеб: …грузчик на вокзалах и в портах, подручный на верфях, лакей в гостиницах, кухонный мальчик в ресторанах, гарсон в пивных, кузнец, землекоп, расклейщик афиш, фигурант цирковых пантомим, тракторист, ученик аптекаря, пильщик, газетный экспедитор, странствующий фотограф и т. д.”. Под воздействием всех этих непростых социальных практик Истрати превратился в коммуниста, принял ленинское учение и приветствовал переворот 1917 года.

Панаит Истрати. Фото 1927 года.

Покровительство Роллана превратило перебравшегося во Францию и находившегося от вечного безденежья в отчаянии (в буквальном смысле на грани самоубийства) тридцатилетнего литератора в чрезвычайно модного и на Востоке, и на Западе Европы автора социальных романов. В 1927 году Истрати посетил СССР, из Москвы и Киева он привез восторженные впечатления и желание немедленно получить советский паспорт. Это намерение испарилось уже через пару лет, после более продолжительной поездки в страну победившего социализма, предпринятой писателем “не в качестве желанного гостя режима, но в положении самого простого смертного”. Итогом вояжа стала книга публицистических заметок “К другому пламени”. В ней Истрати рассмотрел коммунистическую реальность как не имеющую ничего общего с ленинскими нормами жизни, убедившись в том, что “социализма в СССР нет и в помине”. “Балканского Горького” тут же прокляли и сталинские пропагандисты (“Из-за строк его новой вещи, которые даже неудобно печатать на столбцах советской печати, выглядывает отвратительная харя негодяя”, – сетовал обозреватель “Комсомольской правды”), и западноевропейские левые интеллектуалы, завороженные масштабом и мощью русских преобразований. “Заговоривший в духе провинциального обывателя и мещанина” Истрати утратил доверие в Москве, зато получил возможность вернуться во враждебный Советам Бухарест. Через пять лет писатель, по-прежнему неприкаянный в финансовом и бытовом смыслах, скончался от туберкулеза.

Брэила вспомнила своего блудного сына к столетию со дня его рождения, не только по литературным, но и по всем политическим румынским меркам Истрати заслуживал какого-то знака почета: и за бедноту заступался, и против Москвы голос возвышал. Поскольку материальных следов писательского детства в городе не сохранилось, музей организовали в бывших помещениях Дворца пионеров, в так называемом Доме садовника, построенном в середине XIX века на окраине Большого сада, – по той шаткой причине, что юный Панагис Истрийский якобы любил именно отсюда глядеть на Дунай. Сейчас реку отделяют от вполне уютного сада производственные руины, в поисках музея я промахнулся улицей и мимо дырявого забора, очерчивающего строительную свалку, вырулил к пристани, у которой, почему-то в окружении полудюжины досок для гигантских шахмат, обнаружился двойник Докера из Галаца, Матрос. Верный путь на школьном французском мне подсказал приветливый полицейский, а там уж я попал в опытные руки экскурсовода. Личные вещи Истрати (к примеру, привезенный из советской России самовар) выкупили у последней из нескольких жен писателя, добавили фотографий, документов, редких изданий – и получилась мемориальная экспозиция.

Произведения Элиаса Канетти и Панаита Истрати – едва ли не самые полярные образцы зачатой на дунайских берегах прозы. Начертанные легким пером размышления о сущем – против описаний тяжелых будней персонажей социального дна; воздушная поэтика биографических заметок – против честного реализма пешковского замеса; мировоззрение еврея-космополита из состоятельной буржуазной семьи – против расчесанных язв жизни не знавшего родного отца бродяги. Впрочем, почему “против”? Оба они, и Канетти, и Истрати, пусть по разным причинам, не слишком уютно чувствовали себя в обществе, которое пристально изучали. После себя они оставили образцы совершенно разной, но одинаково нервной прозы.

Для меня важно, что в детстве Канетти и Истрати боготворили каждый свой Дунай. Как и еще один житель Брэилы, прогуливавшийся по тем же берегам столетием ранее. Изобретатель так называемого виткукского алфавита албанского языка Наум Векилхарджи переехал в Брайлов из деревни Виткуки на юге теперешней Албании – из одного края османской Европы в другой – в 1800 году вместе с родителями трехлетним малышом. Когда мальчик вырос, он напитался революционным сознанием, примкнул к индепендистскому движению, а затем, выучившись на адвоката, посвятил себя сочинительству и продвижению идей национальной эмансипации. Из всей семьи Векилхарджи (они были православными арумынами, есть такая южнобалканская этническая группа) один только Наум считал себя албанцем, остальные родственники самоопределились как греки. Векилхарджи разрабатывал алфавит в течение двух десятилетий, стараясь сохранять религиозный нейтралитет и не применять латинские, греческие и арабские буквы. Распространению этой формы письменности, как считается, помешала внезапная смерть ученого в 1846 году, а также высокая стоимость типографских шрифтов с отличными от общепринятых символами. Векилхарджи тем не менее успел издать пару сочинений на виткукском и составил букварь, но никакой популярности не добился, поскольку его книги никто не мог прочесть. Албанцы, уважительно относясь к усилиям просветителя, с начала XX века все-таки используют алфавит на основе латиницы. Понятно, что в Брэиле у Векилхарджи есть свой бронзовый бюст и что послу Албании есть зачем приезжать из Бухареста на дунайский берег.

Мишель Буке. Порт Брайлов в Валахии. Рисунок. 1840-е годы.

Брэила начала приобретать европейский облик после завершившей войну 1828–1829 годов пятилетней русской оккупации согласно русскому же градостроительному проекту. Схему центральных кварталов, заменившую балканский хаос регулярной планировкой, чертили циркулем по бывшей линии оборонительных валов: бульвары и улицы начинаются Дунаем, дугой протягиваются с юга на север и, фигурально говоря, Дунаем и заканчиваются. На карте это выглядит красиво, но только на карте. Впрочем, в отличие от Галаца, Брэила (а это немаленький город, с населением под двести тысяч человек) может похвастаться историческим центром, какой-никакой пешеходной зоной и центральной площадью имени императора Траяна. На этой площади в сквере – памятник с бюстом древнеримского покорителя Нижнего Дуная и тянущимися к императору мужчиной и подростком; вероятно, это ждущие благ развитой цивилизации даки. Брэила похожа на Галац, разве что выглядит почеловечнее: тут поразнообразнее межвоенная жилая застройка, которая местами, как кажется, способна составить конкуренцию бездушным панельным блокам.

Форсирование Дуная в Брайлове. Рисунок из London News Illustrated. 1877 год.

В тот же период, когда Европа еще боролась здесь с Азией, великий князь Михаил Павлович (младший брат императоров Александра I и Николая I) повелел превратить главную мечеть Брайлова в православный собор божьих стражников Святых Архангелов Михаила и Гавриила, очевидно, не без удовольствия увековечив на мунтенской [98] земле своего небесного тезку. Брат императоров командовал Гвардейским корпусом, летом 1828 года штурмовавшим османскую крепость на Дунае, и после боя проявил похвальную для полководца скромность: отказался от ордена Святого Георгия, посчитав, что добился успеха ценою слишком больших потерь. Растроганный благородством “первого слуги царя”, Николай Павлович пожаловал Михаила Павловича золотой шпагой с алмазными украшениями. Обустроив Браилов, великий князь вместе с драгоценной шпагой убыл усмирять восстание в Польше и после взятия Варшавы получил очередное воинское звание генерал-адъютанта.

До Брэилы дотянулась и дуга русской духовности. Здесь расположена резиденция старообрядческого митрополита, переведенная в 1940 году из Белой Криницы (сейчас на границе Черновицкой области Украины и Румынии), после того как Московия, от власти которой поповцы и беспоповцы бежали после церковного раскола середины XVII века, установила контроль над Северной Буковиной. Русские rascolnici вот уже два с половиной столетия населяют городки и села румынской Добруджи, особенно их много в придунайском округе Тулча. По данным переписи населения 2011 года, староверов в Румынии около сорока тысяч, хотя энтузиасты утверждают, что на самом деле липован здесь чуть ли не впятеро больше. Окормлением паствы руководит высокопреосвященнейший Леонтий, архиепископ Белокриницкий и всех древлеправославных христиан митрополит. В миру Лаврентий Изот, он известен как мастер церковного пения. Бастион старой русской веры в Брэиле – так называемый хутор (уже давно в городской черте), где прихожан к молитве созывают пять храмов, и Святого Николы Чудотворца, и Рождества Пресвятой Богородицы, и иже с ними. Гонения на староверов устраивали не только русские патриархи и советские генеральные секретари. Румынские коммунисты пытались лишить липован отеческих имен, переназывая Иванов в Ионов, однако ономастическому насилию поддались немногие. Время, впрочем, вершит свое: медленно, но неотвратимо староверы принимают румынскую культуру, хотя и сохраняют традиционный жизненный обряд. Но на север никто не уезжает: их родина – не Россия, а дунайские плавни.

В Галаце, Джурджу, Брэиле мне стала понятнее гордость болгарских отцов города Русе, в котором сохранился внятный, по сравнению с дунайской Румынией, архитектурный ансамбль и в котором есть что на деньги Европейского союза восстанавливать. Вообще я бы сказал так: в Русе (да и то, конечно, условно) заканчивается маршрут приятного дунайского туризма, ниже по течению и вплоть до самой дельты, если ты не путешествуешь комфортабельным речным лайнером, простирается территория экспедиции, мотивациями для которой могут послужить разве что семейные причины, деловые интересы или писательское любопытство. Явление, первые признаки которого обращают на себя внимание, царапая глаз под Братиславой, за Девинскими воротами, на Нижнем Дунае становится устойчивым, а иногда почти абсолютным: человек, похоже, не умеет здесь существовать в гармонии с рекой, цивилизация не может найти согласия с природой. Разбитое, брошенное, проржавевшее, недостроенное, разваленное, раскуроченное, уродливое понемногу превращаются в элемент пейзажа, естественной мощи потока H2O и его потенциала очищения оказывается недостаточно. Речная вода, может, и не становится, но кажется грязнее, оттого и не хочется видеть ни заводскую трубу, ни причал, ни крышу – велик риск, что рукотворное окажется в диссонансе с небом, берегом, лесом. Островки пластиковых бутылок и прочего бытового мусора – чем восточнее, тем чаще – собираются в континентики. Совершенная картинка, идеальная панорама, безукоризненная кулиса не подразумевают здесь искусственных дополнений, слишком редко – в отличие от Шварцвальда, долины Вахау, даже Вишеградской излучины – мазки человеческих усилий на речном художественном полотне выходят удачными. Люди излишне грубо вторглись в размеренную дунайскую жизнь.

Главный знак смирения, слома, подчинения великой воды несгибаемой воле людей – грандиозный каскад гидросооружений “Джердап” (в румынской традиции – “Железные Ворота”) в Катарактах, это район, где Дунай за тысячу километров до своего устья пробивает путь через отроги Банатских гор. В Сербии и Румынии уверяют, что Катаракты – самая протяженная теснина Европы; на одном из ее участков (Преграда, или Железные Ворота) поперек речного ложа проходит широкий скалистый барьер тектонического образования. Вся эта горно-водная система полвека назад включала в себя четыре ущелья, четыре котловины (их называют “казаны”) и пять рубежей порогов с подводными и надводными рифами.

Обмудрить Дунай по обходному пути пытались еще римляне, организовавшие бечевник и не щадившие сил перепоясанных лямками рабов, которых в царской России назвали бы бурлаками. После падения Рима полтора тысячелетия сквозное сообщение по Дунаю открывалось лишь эпизодически, все зависело от прихотей природы и ловкости лоцманов. Наконец в середине XIX века по указанию властей Австрии в Катарактах взорвали некоторые опасные рифы и скалы, а в 1890-е годы, уже в австро-венгерскую эпоху, вдоль дунайских берегов мимо порожистых участков прокопали девять открытых каналов. Самый известный из них, у местечка Сип (теперь подводного), сопровождала короткая железнодорожная ветка: паровозы тащили на буксире идущие вверх по Дунаю суда. Современные технологии устранили эти трудности: ныне в систему знаменитых ущелий входят еще и две отдаленные друг от друга на восемьдесят километров плотины с судоходными шлюзами. Водохранилище (Дунайское озеро) с площадью зеркала в 250 квадратных километров поглотило и опасные пороги, и остров Ада-Кале, и девятнадцать сел и один город, и развалины древних крепостей, и бывшие каналы. Переселили в общей сложности 25 тысяч югославских и румынских граждан, никого из них о желании сменить квартиру не спрашивали.

В отличие от Братской, например, ГЭС, “Джердап” – даром что один из самых крупных гидроузлов Европы – не дождался своего Евгения Евтушенко. Но если бы случился и здесь поэт с партийным заданием, то о Дунае он сказал бы примерно так же, как сказано в пылу социалистического строительства о перекрытии Ангары:

Меня смущает это самодовольное “грохотал металл”. Я против “дыбилось”, против кубокилометров голого бетона, частоколов арматуры, против гудения турбин, хотя и понимаю прекрасно, что без всего этого не гореть никаким электрическим лампочкам. Победе над стихией при Катарактах наверняка позавидовал бы и любой римский август, и каждый турецкий султан, и византийский басилевс, и германский герцог, потому что нет более зримого символа имперского величия, чем способность связать, обуздать буйную реку. Мы непозволительно часто тонули в Дунае, он слишком жестоко топил наши суда, слишком безжалостно заливал наши поля, слишком часто мешал нашим армиям одерживать победы, чтобы теперь мы отказали себе в праве и удовольствии перекрыть его своевольное русло. Но испытать высший кайф, это блаженство торжества довелось не князьям и императорам, а генеральным секретарям, росчерком коммунистического пера отправлявшим на объект десятки тысяч землекопов, тысячи инженеров, сотни парторгов, дюжины промпланировщиков.

Тулча. Иллюстрация из Illustrated London News. 1877 год.

В мае 1972 года по случаю успешного запуска гидросистемы в эксплуатацию президент СФРЮ Иосип Броз Тито вручил государственные награды 305 строителям, а руководитель СРР Николае Чаушеску отметил 150 ударников труда. Председатель румынского Государственного совета присвоил югославскому президенту звание Героя СРР и наградил орденом “Победа социализма”. А президент СФРЮ присвоил председателю румынского Государственного совета звание Героя Социалистического Труда и наградил орденом Югославской большой звезды. Здесь, на 943-м дунайском километре, у Железных Ворот, и на 864-м, у речного острова Большой, технические возможности соединились с государственной волей, экономической целесообразностью, финансовой выгодой, с идеологией и политической спесью – и в результате объединенных десятилетних усилий реку перегородили румынско-югославские (теперь румынско-сербские) гравитационные бетонные водосливные плотины. В каждом из двух машинных залов “Джердап I” – по обе стороны Дуная – старательно и покорно добывают энергию света по шесть поворотно-лопастных гидроагрегатов советского (ныне обновленных, российского) производства с диаметром рабочих колес по 9,5 метра.

Река укрощена, упрощена и облагорожена.

Или покалечена, смотря как считать.

Британский аристократ сэр Сачеверел Ситвелл, поэт и писатель, музыкальный и архитектурный критик, баронет и джентльмен, плоть от плоти лондонского high society, в 1938 году совершил четырехнедельную поездку по Румынии, во время которой, помимо Бухареста, Трансильвании и Буковины, посетил также дельту Дуная и был удостоен аудиенции у короля Кароля II в его дворце близ Синаи. Путевой отчет Ситвелла, старомодно, по тогдашним законам английской грамматики, названный “Роумынское путешествие” (Roumanian Journey), начинается сакраментальной для западного путешественника фразой: “Далеко лежит эта страна”. Честно извинившись за поверхностность своих впечатлений, сэр и баронет тем не менее составляет толковый и довольно интересный травелог (не зря его переиздают до сих пор), пусть и с избыточными комплиментами в адрес просвещенного румынского монарха, выходца из швабской династии. Гогенцоллернов в 1866 году волей великих держав спустили царствовать в низовья Дуная с его верховий, из княжества Зигмаринген, которым представители младшей католической ветви благородного семейства, напомню, управляли рачительно и без претензий на европейское величие, пока ситуация не вынудила их отказаться от своих прав в пользу Пруссии.

Кароль I, двоюродный дед Кароля II, был избран на престол Объединенного княжества Валахии и Молдовы в период некоторого внутриполитического кризиса, когда перед постепенно выходившими из вассальной зависимости от Османской империи румынами в очередной раз замаячила опасность большего подчинения власти султана. Разрешение кризиса нашли в приглашении чужестранного монарха: Гогенцоллернам предстояло умиротворить страну, сообщить юго-востоку Европы импульс немецкой энергии и экспортировать цивилизацию от истоков реки к ее устью. Занятно, что в 2014 году президентом Румынии стал Клаус Йоханнис, бывший школьный учитель физики из семьи трансильванских саксов (родители его, кстати, после событий 1989 года воспользовались правом на возвращение и уехали на родину предков). Избрание Йоханниса на пост главы государства многие эксперты – а также таксист Виорел – связывали не только с собственно политическим, но и с этническим фактором: кто, если не немец, научит румынских сограждан [99] умению хорошо жить?

Как писал биограф Кароля I, “судьба предначертала ему управлять одним из самых экстравагантных народов Европы”. Глава прусского правительства Отто фон Бисмарк считал румынским идеалом “превращение страны в Бельгию на берегах Дуная”, но эта цель не достигнута до сих пор. Гогенцоллерны были не первыми, кому предложили в княжение Валахию и Молдову, но другие претенденты, насколько можно понять, не решались отправляться в такую глушь. 27-летний Кароль (на самом деле, конечно, Карл – Карл Эйтель Фридрих Людвиг фон Гогенцоллерн-Зигмаринген), представитель знатного, но бесперспективного с точки зрения наследования чего-нибудь более престижного семейства, обер-лейтенант прусской армии, согласился. Со своей высокой миссией Гогенцоллерны-младшие на протяжении восьми десятилетий справлялись вполне успешно, пока коммунистическая диктатура не свернула румынской монархии шею.

Прибытие Карла Гогенцоллерна в Бухарест. Рисунок из французской газеты.  Май 1866 года.

Поскольку Габсбурги не приветствовали избрания на валашско-молдавский престол находившегося под сильным влиянием Берлина князя, он вынужден был добираться в свою новую столицу через австрийские и венгерские земли под чужим именем [100]. В 1877 году Румыния, союзница России в очередной балканской войне, добилась наконец полной самостоятельности от Османской империи; еще через четыре года Кароль I принял титул короля. Венец для церемонии коронации, символ “славного начала” большой монархии, отлили из металла османской пушки, захваченной румынскими отрядами под Плевной. Образцом первой конституции Румынии стал основной закон Бельгии. Через полвека и через столетие, к юбилеям государственности, по берегу Дуная – от Калафата через Корабию до Джурджу – поднялись монументы в память героев княжеской армии. Пушки и знамена, не утратив освободительного смысла, стали гранитными, мраморными и даже бетонными.

Мост Кароля I. Фото 1901–1904 годов.

Война за независимость завершила тягостный, продлившийся не один век период румынской государственности, когда внутренняя автономия Валахии и Молдовы и право иметь “национального” (назначенного султаном) правителя [101] оплачивались ежегодной данью и несвободой в международных делах. Попытки отказаться от повинностей вассала оборачивались османскими карательными экспедициями, мелкими и крупными военными стычками, дворцовыми интригами и поездками “на поклон” к берегам Босфора. “Интересы нации вращались вокруг меча и пули, а величие государства определялось количеством вражеской крови, пролитой у его границ”, – замечал в работе “История Румынии” (1909) русский автор Николай Борецкий-Бергфельт. Самой опасной из этих границ оставалась южная, дунайская, и за покровительство и помощь сильных христианских соседей (сначала польского и венгерского королевств, а потом империй Габсбургов и Романовых) румыны тоже расплачивались несамостоятельностью и болезненными уступками. Войны XVIII–XIX веков приносили Валахии и Молдове не только постепенное расширение автономии, но и территориальные потери: в 1775 году Австрийская империя отложила себе Буковину, в 1812 году Россия прибрала Бессарабию. В первой половине XIX века русская армия трижды по нескольку лет квартировала в дунайских княжествах.

Поскольку валашские и молдавские земли веками страдали от чужого попечительства, долгожданная окончательная свобода для многих в Бухаресте и Яссах стала ощущением абсолютным. Главный румынский литературный авторитет Михай Эминеску писал в ту пору: “От России мы ничего не принимаем. Нам не нужен ее особый патронат, мы не требуем ничего, кроме того, что вправе требовать с чистой совестью: полностью уважать подписанную с нами конвенцию [о правах и неприкосновенности Румынии]. Не сражаться за нас, никто не просил ее сражаться; у нее нет права иметь никаких дел с Турцией от нашего имени. Ни она за нас не воевала, ни мы за нее, а каждый за себя; она ради выполнения своего европейского мандата и ради побратимства за Дунаем; а мы за себя”. И вот уже полтора века – при любых политических режимах – Россия и Румыния остаются дунайскими соперниками. “Положение Румынии в концерте европейских держав не внушает уже больше опасений, – прозорливо констатировал столетие назад Борецкий-Бергфельт. – Она среди них не первоклассная держава, но и не последняя”.

Фрэнсис Дэвис Миллет. Цыганский табор в Галаце. 1893 год.

Кароль I правил целых 48 лет и в числе прочих государственных дел дотошно занимался вопросами экономики, наладив, в частности, кое-какое транспортное сообщение в Валахии и Молдове. После того как по итогам войны 1877–1878 годов Румыния прирезала себе часть Добруджи, Кароль повелел перебросить над основным руслом и рукавом Борча первый в стране постоянный мост через Дунай – с красивыми арками, железнодорожный, самый протяженный в тогдашней Европе, в четыре километра – между городками Фетешть и Чернаводэ.

Открытый в 1895 году и естественным образом получивший королевское имя мост честно прослужил целое столетие. На выпущенной к полувековому юбилею этой переправы почтовой марке красуются сразу два медальных профиля, словно Маркс и Энгельс: вдохновитель проекта король Кароль и ответственный за выполнение проекта архитектор Ангел Салиньи. Через два года монархию упразднили, и народная республика удалила с перекрытий моста монархические инсигнии и поменяла его название. В конце XX века рядом с утратившей прочность конструкцией соорудили современную переправу. К этому времени в Чернаводэ появились и другие объекты индустриальной архитектуры: шлюзовые ворота канала Дунай – Черное море и возведенная по канадско-итальянскому (не по советскому!) проекту атомная электростанция. За 35 лет усилий в эксплуатацию введены два реактора из запланированных пяти.

В Чернаводэ найдены признаки культуры эпохи среднего неолита. Древние охотники-собиратели одомашнили здесь лошадь и научились мастерить керамические статуэтки. Две самые знаменитые откопаны в 1956 году, и я видел их когда-то в Музее истории и археологии в Констанце. Это “Сидящая женщина” и “Мыслитель”: керамический мужчина пригорюнился, опустив локти на колени и подперев ладонями голову, его спутница замерла в спокойном ожидании. Глиняной паре не менее шести тысяч лет, так что Огюст Роден не был первым в художественном решении темы раздумий о вечности. Гордящиеся прошлым жители Чернаводэ многократно увеличили фигуру мыслителя, отлили ее в металле и установили на центральной площади своего города посередине цветущих розовых клумб. Подругу мыслителя (полагают, что это древняя богиня урожая) разместили рядом.

Впервые я побывал в Румынии еще до личного знакомства с Дунаем, в начале 1990 года, сразу после свержения режима Чаушеску и поспешной казни диктаторской четы. Скованная морозом и ужасом едва не начавшейся гражданской войны, доведенная до нищеты и отчаяния страна еще даже не начинала приходить в себя после четырех коммунистических десятилетий. Я жил в большом доме своих друзей в старом центре Бухареста неподалеку от шоссе Киселева (этот проспект и теперь носит имя русского генерала, управлявшего в 1829–1834 годах находившимися под протекторатом Российской империи Дунайскими княжествами). На стену мансардной комнаты, куда меня поселили гостеприимные хозяева, справа от выходящего в заснеженный орехово-вишневый сад окошка, был прикреплен плакат только что ушедшей эпохи – приветствие участникам международной балканской конференции. Этот большой художественной силы плакат представлял собой изображение стянутой в узел толстой трубы – череды государственных флагов всех шести тогдашних государств политического региона (Албании, Болгарии, Греции, Румынии, Турции и Югославии). Сверху было что-то написано о благах сотрудничества. Визуально, особенно в утренних сумерках (а я глазел на плакат всякий раз просыпаясь), рисунок выглядел зловеще и непристойно, напоминая завязанный узлом толстый пестрый фаллос.

В то время, когда такие плакаты украшали улицы Бухареста и Софии, социалистическое содружество и биполярная система мира уже трещали по швам, однако никто не мог предположить, что совсем скоро перестанет существовать СССР, что кровавым образом развалится Югославия, что число Балканских стран удвоится, а число придунайских государств вырастет с семи до десяти. Этот плакат, символ физиологических мучений политики и, если хотите, обреченности больших и малых империй, во время путешествий по дунайскому краю я вспоминал множество раз (почему и пишу о нем сейчас), ведь как ни стягивай в узел то, что стянуть невозможно, эта сущность все равно исчезнет.

За три с небольшим месяца до кончины Чаушеску и его диктатуры, в ту пору когда в соседней с Румынией Болгарии уже набирали ход демократические преобразования, в районе Галаца произошла едва ли не самая страшная в истории дунайского судоходства катастрофа. Туманным воскресным утром 10 сентября 1989 года румынский теплоход Mogoşoaia [102] с 222 пассажирами и членами экипажа на борту (при допустимой вместимости 160 человек) столкнулся с караваном груженных десятью тысячами тонн железной руды барж, которые тащил вверх по реке болгарский толкач (тип буксирного судна) “Петър Караминчев” [103]. Многие из тех несчастных, что оказались на румынском теплоходе, целыми семьями возвращались с богатой сельской свадьбы. Протараненная баржами Mogoşoaia быстро затонула. Спаслись всего восемнадцать человек, в их числе четырехлетний мальчик, которого при столкновении судов счастливо выбросило за борт на пластиковой канистре. Партийные журналисты обеих братских стран, как могли, замалчивали трагедию; затопленный теплоход удалось поднять на поверхность с глубины 25 метров только через неделю. Дунай еще долго выносил на берег трупы.

Сегодняшние румынские отчеты о трагедии содержат упоминания о том, что экипаж буксира вечером накануне катастрофы усердно отмечал свой всенародный праздник – День Сентябрьской революции, напоминающий о приходе в 1944 году к власти коммунистов. Болгарские источники по понятным причинам такую версию опровергают. Так или иначе, для социалистической Болгарии это была последняя возможность попраздновать: к сентябрю 1990 года новым президентом республики стал философ-диссидент Желю Желев. Капитан буксира попал под следствие, но на родине его освободили от уголовной ответственности. В Румынии этого капитана судили in absentia и дали десять лет тюрьмы, из которых он не отсидел ни дня. Судебный процесс на фоне бурных общественных перемен остался почти незамеченным. Еще через несколько лет родственники погибших получили не слишком значительные компенсации. Окрашенный в бело-зеленое толкач “Петър Караминчев” до сих пор числится в пароходстве Българско речно плаване, я сверялся в регистре.

Когда большое судно идет на дно и уносит с собой много людей, это очень плохая примета. Крушение “Титаника” принято считать знамением Первой мировой войны, о гибели в 1986 году у новороссийского берега “Адмирала Нахимова” говорят как о трагическом предвестии распада Советского Союза. Вслед за теплоходом Mogoşoaia на дно истории пошли и СРР, и НРБ. Так получилось, что в начале 1990-х годов я приезжал в Румынию и Болгарию, наверное, раза четыре. Не помню, чтобы тогда хотя бы раз хоть что-то слышал о железных баржах, смявших беззащитный теплоход. Кое-кто из моих знакомых и в Болгарии, и в Румынии вообще об этой трагедии не знает.

Мне кажется, у такой “невнимательности” не только формальные общественно-политические причины. Дунай протекает всего-то в семидесяти километрах от румынской столицы, однако для жителей Бухареста эта река не обладает особой притягательностью. Неподалеку от центра города есть вполне обычная Дунайская улица, открыт и дежурный винный погребок “Дунай” с традиционной кухней и картой вин из Добруджи – да и только. С туризмом и дальними странствиями “провинциальная” река в Бухаресте не ассоциируется – для этого существует море (три часа по автотрассе в направлении восток через Чернаводэ) и многочисленные зоны отдыха вокруг пригородных озер.

В принципе Дунай, конечно, являет собой предмет общенациональной гордости, это как-никак румынские Нил, Волга и Амазонка в одном потоке, но в будничном представлении столичного жителя самая большая в стране река – прежде всего шумные порты Джурджу и Олтеницы, граница с южнославянским миром, не слишком прибранное – трудовое, а не комфортное – побережье. Галац – столица румынских сталеваров, пролетариев во втором и третьем поколениях, чего там жители столицы не видели? Тулча и Сулина слишком далеки, на такой дальний восток гость из Бухареста не заглянет, как, впрочем, и в города на другом, западном конце дунайского коромысла, вроде Оршовы или Калафата. Неожиданное дунайское притяжение Бухарест получает, когда о нем говорят по другую сторону реки, ведь дорога из Русе до румынской столицы вчетверо короче, чем до столицы Болгарии. За большими покупками дунайские болгары ездят в Бухарест, местные светские львицы отмечают свои дни рождения в бухарестских ночных клубах. Представление о том, что Бухарест – “единственный дунайский город Валахии”, укоренилось в Русе еще и в силу ощущения некоторого болгарского культурного превосходства, ведь “румыны уничтожили свой Дунай”.

Ион Попеску-Бэенару. Децебал.  1919 год.

Попытку слегка очеловечить главную реку страны руководство Румынии предприняло в 1970-е годы, когда социалистическая республика искала в своем прошлом дополнительные источники для национальной гордости. Прибрежный город Турну-Северин (по разным версиям – “северная башня”, или “башня императора Септимия Севера”, или “башня святого Северина Норикского”, был такой праведник [104]) переименовали в Дробета-Турну-Северин, подчеркнув связь дня настоящего с древней историей. Именно у завоеванного римлянами дакийского селения Дробета император Траян в 103 году повелел построить знаменитый мост через Дунай. Одна опора моста, огромный искрошенный историей каменный зуб в обрамлении бетонного парапета, горбится в полусотне метров от берега.

С парапета Дунай открывается во всей своей ширине и красе. Значит, вот над этой мутной голубизной плел кирпичные кружева архитектор Аполлодор! Значит, вот по таким седым камням шагали, отправляясь на битвы с Децебалом, солдаты всех девяти римских легионов и 35 когорт, гарцевали всадники всех десяти ал стотысячной армии Траяна! Даки сопротивлялись столь отчаянно, поведал нам древний историк, что после одного из сражений императору пришлось разорвать на себе одежды, чтобы было чем перевязывать раненых. Однако Рим умел побеждать: варваров загнали в горы, попавший в окружение Децебал бросился на меч или перерезал себе горло, предпочтя плену смерть, а дупликарий Тиберий Клавдий Максим тут же отсек павшему врагу голову и правую руку – в подарок императору. Максим знал, что делал: за этот подвиг всадник получил звание декуриона [105]. Румыны теперь чтят славу и даков, и римлян, в равной степени полагая и тех, и других своими предками: в Дробета-Турну-Северине улица Децебала мирно соседствует с улицей Траяна [106]. Путеводители не устают напоминать: к середине III века население прекрасной во всех отношениях римской колонии Дробета (Деспиката) превысило сорок тысяч человек. От той роскоши, правда, уцелели только черепки черепков, но на музей и прайд вполне хватило.

Давшая городу современное название башня взялась не от римлян – ее, как считается, построили византийцы. Или рыцари ордена Святого Иоанна, в XIII веке приглашенные на берега Дуная венгерским королем и выстроившие здесь мощную крепость, от которой после многочисленных штурмов и осад остался один только донжон. Но не теряйте бдительности: та внушительная башня, что торчит над городом сейчас, не византийская или иоаннитская, давно исчезнувшая, а водонапорная, начала XX века. Античная Дробета долго лежала в руинах – регулярные кварталы на ее каменных костях построили только в 1830-е годы, когда город после трех веков почти беспрерывной османской власти достался попавшей под русскую руку Валахии. Еще через полвека к прочим достижениям европейской цивилизации вроде железнодорожных мастерских, трех храмов и двух больниц прибавился лицей с императорским именем Traian. Потом при лицее образовался музей, главным экспонатом которого числится мостовая опора.

Если агломерация Галац-Брэила – оплот всяческой дунайской промышленности, а Тулча и Сулина – символы красот речной дельты, то Дробета-Турну-Северин – наглядная иллюстрация притчи о том, как возникала Румыния. Город с трехчленным именем называют “западными речными воротами Румынии”, что правда: от самой Неры, впадающей в Дунай в 150 километрах выше по течению, Дробета-Турну-Северин – первая большая пристань и первая приличная судоверфь. В первую очередь сюда по реке из Вены в Валахию и Молдову доставлялись разнообразные полезные товары, передовые идеи и европейские моды.

История, как песчинки река, выносила на этот клочок румынского берега людей разных крови и племени. Здесь родился Александр Лёр, сын австрийского моряка и украинской медсестры, храбрый летчик, генерал-полковник гитлеровской армии, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, казненный после Второй мировой войны югославскими властями по обвинению в руководстве карательными операциями. В отличие от Лёра, его земляк Штефан Протопопеску, пионер румынской авиации и талантливый авиаинженер, дослужился лишь до майорского звания, может, потому, что до войны не дожил. В Турну-Северине выросло немало пленников противоречивого времени и политических обстоятельств – такие разные персонажи, как историк холокоста Теодор Лёвенштейн и генеральский сын, государственный деятель, промышленник и министр Ион Джигурту. Убежденный националист-консерватор, в конце 1930-х годов он помог своей стране выбрать неправильных военных союзников и в итоге сгнил в коммунистической тюрьме. Чьим-то именем назвали улицу или школу, а кому-то после смерти не досталось и пары метров родной дунайской земли.

Пуговицей, на которую Румыния застегнула свой дунайский сюртук, я бы назвал Джурджу, город на болотистой равнине напротив Русе, основанный в XIII или XIV веке, как и некоторые другие прибрежные поселения, генуэзскими негоциантами. Джурджу (“Георгиево”) стал ключевой транзитной станцией на первом маршруте Orient Express — одного из самых аристократических развлечений “прекрасной эпохи”, железнодорожного путешествия из Парижа в Стамбул и обратно. Три тысячи километров за 67 часов, по графику движения 1889 года – балканская и дунайская экстраваганца через окно роскошного купе в стиле ар-деко, вышколенная обслуга и высокая кухня в вагоне-ресторане, чисто английское убийство из романа Агаты Кристи. Так Европа продвигалась к своему восточному пределу.

Дороги Востока. Плакат. 1898 год.

Перспективная идея европутешествия пришла в голову бельгийцу Жоржу Нагельмакерсу в конце 1870-х годов, когда Румыния уже располагала железнодорожной веткой от Бухареста к Дунаю. В октябре 1882 года пробный поезд класса люкс с 58 пассажирами проследовал из Парижа в Вену, впервые соединив Францию с Дунаем. Вскоре маршрут продлили: прибыв в Джурджу, путники пересаживались на паром, от Русе до Варны следовали другим поездом, оттуда пароходом добирались до Стамбула. Потом придумали альтернативный вариант движения, через Белград.

Маршруты “Восточного экспресса” в 1883–1914 годах.

В разное время транспортным ноу-хау Нагельмакерса пользовались австро-венгерский император Франц Иосиф, герои романа “Дракула”, британская королева Елизавета II, президент Франции Шарль де Голль, секретный британский агент Джеймс Бонд, называю только некоторых. С перерывом на две мировые войны классический “Восточный экспресс” точно по расписанию курсировал до 1962 года, породив полдюжины новых маршрутов под одним и тем же брендом, и необязательно через Дунай, и необязательно в Стамбул. Однако время столь долгих регулярных путешествий прошло. Исторический сервис, проиграв сражение скоростным поездам, прекратил существование, оставив после себя легкий запах паровозной гари и дымку fin de siècle, той благословенной поры, когда утонченность переживаний и обостренность ощущений считались хорошим тоном. В ту пору, полагаю, панорамные виды Джурджу не слишком соответствовали распространенным в Западной Европе настроениям фривольности, декаданса, пресыщенности жизнью и очарованности смертью, но люди, прокладывавшие железные дороги, вряд ли об этом задумывались.

Идея комфортабельных “отелей на колесах” никуда не исчезла: из разных точек А в разные точки В теперь курсируют, например, Danube Express и Golden Eagle Danube Express. В качестве гламурного туристического аттракциона возродился и Orient Express: пару раз в год стилизованные под старину вагоны отправляются из Парижа в Стамбул. Путь – без долгой остановки – пролегает через Джурджу и Русе. Билет стоит три или четыре тысячи долларов. Расходы на питание включены в стоимость.

Обозначение “Украинское Придунавье” не может быть старше семи десятилетий, поскольку даже формально эти земли считаются украинскими только с 1940-х годов. В действительности, думаю, такой термин – ровесник украинской независимости. В послевоенный период почти 150-километровый береговой отрезок от порта Рени до городка Вилково у самого устья через Измаил и Килию был в первую очередь советским, а в отечественном массовом сознании, подозреваю, российским, столь тесно здешнее прошлое связано с множественными балканскими походами армий Екатерины, Александров и Николая. Организаторы экспозиции музея Суворова в Измаиле идут дальше: посетителям объясняют, что примыкавшие к левому берегу Дуная земли принадлежали Киевской Руси. Александр Васильевич, получается, не чужое отнимал, а возвращал унаследованное от предков, пусть и далеких. Такая версия прошлого устраивала Советский Союз, до последнего времени устраивала и Украину, но далеко не все ученые находят ей подтверждение. Хватило бы аргументов, чтобы сослаться на историческую преемственность, и Молдавии, владевшей этим аппендиксом Дикого Поля один век Средневековья; и турецким патриотам, триста лет штриховавшим карты устья Дуная зеленым османским карандашом; и политикам из Бухареста, между двумя мировыми войнами обустроившего здесь цинут (округ) Нистру. На том месте, где в Измаиле стоит памятник Суворову, до войны красовался монумент королю Фердинанду I, присоединившему Бессарабию к Румынии. Вернее всего сказать так: теперешнее Украинское Придунавье, периферийные для всех территории, – русский трофей, обеспеченный дипломатическими интригами и оплаченный жизнями десятков тысяч солдат. Кто был сильнее и хитрее, тот и выиграл.

Российская империя приступила к системной колонизации Южной Бессарабии двести лет назад, выдавив османского неприятеля на правый дунайский берег. Турки называли степной край к северу от реки “Буджак”, от слова “угол”. В этом просторном и часто полупустом, малонаселенном углу на стыке больших и малых царств и империй издавна гуляли азиатские кочевники. Степь – парафраз тревожной свободы, метафора, к которой какие только поэты не обращались. Классик гагаузской литературы Степан Куроглу, например, сказал о своей родине пусть и нескладно, но искренне и без обиняков:

Самым знаменитым, пусть и нетипичным представителем первого поколения русских колониальных администраторов в “азиатском захолустье” Европы стал коллежский секретарь, двадцатилетний “суровый славянин” Александр Пушкин, за вольнодумство высланный в 1820-м из Петербурга и с нескрываемым отвращением проведший на новых юго-западных землях империи Романовых четыре долгих года. Пушкин сравнивал себя с другим великим поэтом-изгнанником, Овидием: за 1800 лет до Александра Сергеевича тот также попал в немилость к императору и очутился, как ошибочно сочли очарованные собственным прочтением Античности петербуржские интеллектуалы, “по ту сторону Истра”. На самом деле Овидий Дуная не пересекал, а проживал в городе Томис (теперь Констанца в Румынии), на последнем рубеже римской цивилизации. Однако на закате Екатерининской эпохи русские назвали именем древнего пиита отвоеванное у басурман селение Хаджидер на берегу Днестровского лимана, поскольку решили, что именно там должна находиться могила Овидия. Уже в новое украинское время в Овидиополе, поселке рядовой советской судьбы, поставили автору разгневавшей императора Августа нескромной поэмы “Наука любви” памятник. В отличие от Овидия, повторивший его судьбу ссыльного гения Пушкин увидел Дунай. В декабре 1821 года поэт осмотрел крепость Измаил и, похоже, проникся суворовской героикой: “Сия пустынная страна / священна для души поэта…”

“Пустынную страну” для русской власти обживали новые переселенцы: из султанских владений сюда бежали болгары и гагаузы (тюркоязычные христиане), из Европы по царскому приглашению прибывали немецкие, французские, швейцарские, голландские колонисты. Все они сделали еще более пестрой и без того разноцветную этническую карту бессарабского юга: всех тут набиралось понемножку – русских староверов, украинских казаков, греческих и еврейских торговцев, молдавских и польских крестьян, арнаутов и цыган. Государственная принадлежность Буджака менялась едва ли не каждую четверть века, во всяком случае, чаще, чем менялся здесь жизненный уклад. “Какому богу молиться, к какому берегу пристать? – вопрошает в недоумении бессарабский краевед. – Местное население оставалось аполитичным; периферийное развитие привлекало людей, искавших укромное место для ведения спокойной непритязательной жизнедеятельности”. Особые характеристики оказались устойчивыми: жизнедеятельность в этих краях – если ее не прерывать войнами и политическими кризисами – показалась мне все такой же спокойной и непритязательной.

После того как Красная армия покончила в междуречье Дуная и Днестра с румынским государственным присутствием, Москва наложила на Южную Бессарабию жирную печать советизации. Об этой сургучной тяжести здесь вспоминают по-разному, но чаще, чем я ожидал, с какой-то светлой и, похоже, искренней тоской. Зенитом развития считаются брежневские годы, когда в Измаиле процветали массовый профсоюзный туризм и дешевые речные перевозки. Киев не успел пока концептуально освоить эти просторы, и драматические события последних лет лишь по-новому высветили эту проблему. Четверть века, минувшие с момента советского распада, не слишком сильно отпечаталась на облике бессарабского юга, не сказалась радикальным образом на главном языке здешнего межнационального общения. За украинским нужно отправляться в здешние “украинские деревни”: Шевченкове, Кислиця, Першотравневе.

Килия. Литография XV века.

Местные интеллектуалы утверждают: на северо-западе Причерноморья, как и по всей стране, складывается особый тип национальной идентичности – русскоязычное украинство, – связанный не только с актуальным политическим лозунгом, но и с тонкостями личного мироощущения. Легко предположить, что кризисный общественный слом подталкивает этот процесс. Если так, то философия Буджака особенно мозаична: барабанная память суворовской победы перемешана с аскетичными традициями староверов, рыбацкими небылицами о кормильце Дунае, советским эпосом освобождения-восстановления и новыми мотивами украинской независимости. Нельзя исключать, впрочем, что суть этого мироощущения точнее всего выражена в названии книги местного историка Светланы Паламарчук: “Забытая земля”.

Центр Украинского Придунавья – 75-тысячный Измаил, давнее прошлое которого непрозрачно, как воды Дуная. Краеведам иногда хочется думать, что турки оборудовали могучую крепость на месте сожженного кочевниками древнеславянского поселения Смил, которое, в свою очередь, возникло на руинах античной Антифилы. Однако историки в наличии Антифилы сомневаются, а в существование Смила не верят. Наукой установлено: скорее всего, в XVI веке турки построили у молдавской речной переправы, известной как “переправа ягнят”, сначала укрепление, а затем и крепость для защиты от разбойников. О бойком османском Измаиле 1660-х годов занимательно рассказано в путевых заметках Эвлии Челеби: “Всего в городе две тысячи домов. Все дома с каменными стенами и черепичными крышами находятся в мусульманских кварталах. Есть одна баня, но такая грязная, что тот, кто войдет в нее, пожалеет… Мостовой в городе нет совсем. На невольничьем рынке много белых рабынь и невольников-мальчиков. Население города живет куплей-продажей, промышляет торговлей с валахами и молдаванами. На берегах Дуная разместилось около двух тысяч рыбных лавок; купцы ежегодно отправляют две тысячи возов соленой рыбы в польские и московские земли… По численности комаров этот город вызывает удивление. По законам шариата проституток, которых ловят в крепости, отправляют на остров Йилан [Змеиный], оставляют там голыми, и за одну ночь они погибают от старания комаров, москитов и разной мошкары”.

Я предусмотрительно захватил с собой в поездку репеллент, но бытовая химия не пригодилась: несмотря на майские грозы, комары меня пощадили. Город с утра до вечера был тих, немноголюден (за исключением шанхайского типа торговой зоны), однако не лишен особого, пусть и скромного достоинства центра провинции:

Каждая из строк, вышедших из-под пера местного поэта, содержит явное преувеличение, хотя реалии Измаила на поверку способны опровергнуть многие предрассудки недоверчивого иностранца. У входа в отель Premier меня испугала было автоцистерна с надписью “Ремонт трубопроводов”, однако эта гостиница в паре кварталов от бронзового Суворова и нарядного Свято-Покровского собора оказалась по европейским меркам регулярной, еще и с фотогалереей VIP-постояльцев в холле: киевская поп-звезда Тина Кароль, безымянный “бизнесмен из Москвы”, консул Российской Федерации в Одессе Ю. Ю. Диденко.

Андрей Ухтомский. Сергей Тучков. Гравюра.

Наверное, Измаилу все-таки не повезло: доблести его прошлого и достижения его настоящего достойны масштабов областного центра, однако таким статусом город обладал лишь одну сталинскую пятилетку. В 1954 году Измаил разжаловали в райцентр, как считается, в связи с секретным режимом приграничной зоны и главной гавани советской Дунайской военной флотилии. Бронекатер на постаменте из бетона, памятник героическим морякам, украшает истоки главной улицы города, естественно, проспекта Суворова. Рядом с мемориальным катером наблюдаются приметы постсоветской культуры: поле для мини-гольфа, страховая контора “Фидель”, штаб Бессарабского казачьего полка.

Измаил надежно избавился от всего восточного, что некогда было в его облике, но сохранил турецкое название. Основанное поблизости от крепости гражданское поселение получило поначалу имя первого царского градоначальника, опытного администратора Сергея Тучкова [107], но в итоге разросшийся город так и остался Измаилом. Часть бывшей территории крепости теперь контролирует Свято-Николаевский мужской монастырь, основанный, если верить латунной табличке на его воротах, в 1077 году, то есть в ту пору, когда холм над привольным Дунаем был еще более пустынным, чем сейчас, хотя и не обезображенным следами постсоветского хозяйствования. Монастырь в крепости Измаил примерно в XVII столетии заложила пришлая братия – из монастыря Каракал на полуострове Афон; османские администраторы, напомню, позволяли лояльным подданным султана верить в любого Бога. Измаильская обитель формально до сих пор принадлежит святогорскому монастырю. Ее западные ворота выходят как раз к бывшей Малой ханской мечети, на тусклый купол которой нет-нет да и поглядывают хлопочущие по хозяйству иноки. Рядом с мечетью-диорамой обустроен городской пляж – привозной песок, волейбольная площадка, карусель, закусочная с пластиковыми столиками, спасательная вышка. С этого низкого берега, очевидно, чудо-богатыри и сплавляли по реке тысячи трупов бездыханных врагов.

Дунай, похоже, сейчас не так дорог Измаилу, как был дорог еще поколение или два назад. Дело, конечно, не в том, что близко к реке, помимо района Крепость, улицы которого (Фанагорийская, Апшеронская) напоминают о суворовских полках, подходит только восточная окраина города Копаная Балка. Дунай силен, широк, иногда непредсказуем, поэтому многие города и повернуты к реке спиной, строятся на почтительном расстоянии от берега. Нет, отдаление Измаила от Дуная не топографического характера, оно, как мне показалось, другой природы.

Единственная здешняя набережная, имени советского хозяйственника, директора Дунайского государственного пароходства Луки Капикраяна, проложена рядом с морским вокзалом. Его здание в послеобеденный час встретило меня хирургической чистотой и гробовой тишиной. Трехэтажный орехово-аквамариновый корпус отстроили в брежневскую эпоху, лестничные пролеты украсили монументальной мозаикой на оптимистические темы. Вот чубатый украинский казак и русский старовер в папахе ведут в бой усатого пехотинца с лицом царя Петра, а Мамай [108] яростно наигрывает им на кобзе. Этажом выше казачество становится красным и сражается уже не против турок, а за советскую власть. Парубка провожает в бой суженая, однополчане уносятся в бой на алых, словно с полотна Кузьмы Петрова-Водкина, скакунах. К глубокомысленной надписи way out на дверях запасного выхода [109] сопровождают космонавт с раскинутыми на всю Галактику руками, завитый пуделем Пушкин, а также значок мирного атома и стая птиц тропических цветов. Мозаичные полотна в гулком здании выглядят как росписи египетских пирамид, сохраненные, чтобы поведать потомкам о погибшей цивилизации: этот великий народ умел трудиться, побеждать, любить, мечтать. Каменные картинки цветного прошлого контрастируют с прагматичным настоящим: старая концепция общественной жизни мертва, новая мозаика Буджака пока не сложилась.

От морвокзала веет духом дальних странствий, но отсюда так просто не отправишься в плавание, хотя билетные кассы по старинке обещают путешествия в Одессу, Килию, Вилково. Неурочный час? Скорее неурочная эпоха: регулярные местные пути сообщения разорвались после кончины Советского Союза, остались только дорогущие трансдунайские круизы, с которыми периодически прибывают в Измаил нагруженные немецкими и австрийскими гостями теплоходы. Наверное, поэтому грустен дежурный по вокзалу, капитан-лейтенант в хрусткой рубашке с погонами: “С тем, что было у нас при Совдепии, никак не сравнить”. Невесела и местная рива имени Капикраяна, подржавевшие причалы заперты навесными замками, “лов рыбы в акватории порта запрещен”. Закрыта новехонькая часовня Святого Николая – на месте той, что была поставлена когда-то на дунайском берегу в честь небесного покровителя моряков и в память об обращении казаков Осипа Гладкого в подданство России. Или, если принять другую версию истории, в знак предательства последним кошевым атаманом Задунайской Сечи казацких идеалов вольности и товарищества.

О том, что Дунай теперь мертвая река, я слышал в Измаиле не раз и не два: на фарватере и впрямь не увидать ни лихтеровоза, ни баркаса, ни катера. А когда-то, вздыхают мои собеседники, что ни вечер – и на реке, и на набережной бурлила жизнь, порту не хватало причалов, за столиками ресторанов туристы соседствовали с моряками дальнего плавания и их подругами. Сегодня терраса кафе “Пикник” безлюдна. Но Измаил хочет оставаться воротами в заморский мир. Оттого меню “Пикника” так усердствует с грамматикой, переперчивая название блюда французским прононсом – “бульйон”. Я не рискнул, выбрал фаршированные овощи по-бессарабски.

В центр Измаила от набережной ведет широкая аллея, продуваемая дунайским сквозняком и пролетаемая комарами: с одной стороны, за линией пирамидальных тополей – камыши и озерцо Лебяжье, с другой – забор торгового порта. Впереди, за шалманом со сложным названием Opera lounge & music hall, – единственный небоскреб Украинского Придунавья, бетонно-стеклянный леденец офиса пароходства. И оно знавало лучшие времена. Мой визит в музей предприятия оказался сорван экономическим кризисом. Пароходство работает на три четверти мощностей, поясняет привратник, у каждого отдела свой график, “музейные уже сдали ключи”. Ну ладно, следую дальше под звуки музыки из бара “Роксолана”: “Шаланды, полные кефали…” с посвистом и гармонью. Измаил – райцентр Одесской области, здесь эта песня обречена на вечную популярность.

Степи Буджака теряют зеленый цвет жизни уже в июне, потом их выжигает солнце. “Ну где вы еще увидите, чтобы липы цвели в конце мая?” – спросили меня приветливые сотрудницы Измаильской картинной галереи. Действительно, ну где еще? В художественном музее – отличная, не районного ранга коллекция, от старообрядческих икон до декоративного западноевропейского фарфора. Но главное, конечно, родные просторы и кумиры Отечества на все лады: мятущийся Пушкин на черноморском берегу и печальный Пушкин по дороге в Измаил, Петр Чайковский в березах и Тарас Шевченко в раздумьях, протяжные дунайские закаты, сирень, подсолнухи, тополя, граф Суворов и царь Петр, “Восход Луны” и “Осенние лучи”. До меня в галерее был долгий утренник: раскрасневшиеся школьники читали стихи для умиленных родителей и торжественных учителей. Так в Измаиле закончился учебный год-2013. У сухого фонтана в городском саду выпускники азартно фотографировали выпускниц. Весна принесла в низовья Дуная моду на лакированные ботильоны с толстыми каблуками.

Украинские автотранспортные предприятия закупили в Испании большую партию подержанных междугородных автобусов. Эти машины разъезжают по бессарабским маршрутам, не снимая иберийской униформы. На перекрестке дорог с указателем на деревню Утконосивка я увидел рейс с опознавательными знаками компании Gonzalo de Reina, а на измаильском автовокзале дожидался пассажиров el autobús с надписью Trujillo. Мне кастильского шика не досталось: путь в украинскую столицу старообрядчества Вилково пришлось проделать в раздолбанном “Икарусе”, и это тряское путешествие на три часа вернуло меня в юность. Под пение Жени Белоусова и “Ласкового мая” автобус то летел, то тащился по дорогам местного значения, асфальт которых не латан, поди, с той самой поры, когда советская электропопса слыла горячей новинкой музыкального рынка.

В этой непростой дороге я пытался освежить знания о том, куда направляюсь, изучая книжку “Вилково: город в дельте Дуная”. “Вилково красиво, – решительно приступают к делу авторы. – Вода, зелень и белоснежные домики, став его сутью, сделали облик города интимно-прекрасным. Здесь чувствуешь себя частью мудрого мира. Здесь видишь: плоды трудов тяжких одаривают красотой”. В туристических проспектах Вилково характеризуют еще пафоснее, называют “украинской Венецией” с прямым намеком на то, что протянувшиеся вместо некоторых улиц городка широкие канавы с дунайской водой – родные братья canali di Venezia. Ту же линию сравнений, которой возмутятся и в Пассау, продолжает двухэтажная гостиница “Вилковская Венеция”, под которую ловко перестроено бывшее здание дома быта. Скажу прямо: такие параллели оправданны разве что для цвета воды, и в Лагуне, и в Дунае почти одинаково зеленовато-мутной. Но это не значит, что Вилкову, основанному староверами в 1746 году под названием Липованское (как гласит предание, в устье реки, теперь отодвинувшемся на два десятка километров от морской линии из-за продвижения дельты), нечем гордиться. Насчет “мудрого мира” и “тяжких трудов” сочинители краеведческой книги, пожалуй, правы. Да и выспренность их объяснима: если ты не влюблен в землю, на которой родился, – какой бы она ни была – тогда нечего на этой земле и жить.

Памятник вилковскому древлеправославному, легко несущему от бронзовой перволодки тяжкий крест, таится под сенью ив и акаций на берегу Килийского гирла Дуная. Но, фигурально говоря, берег реки в Вилкове едва ли не повсюду: старые кварталы города прорезаны сетью естественных и рукотворных (такие называют здесь ериками) каналов. Кое-какие из этих каналов не чищены, да и весь город не может похвастаться благоустроенностью в том смысле, какой вкладывают в это понятие в странах дунайского верховья. Если где чисто, то бедненько, если где зажиточно, то за забором, между которым и протокой уложен узкий дощатый тротуар, кладка. Главный речной проспект Вилкова именуется Белгородским каналом, основной транспорт Вилкова – моторные или весельные лодки. Весло смешно называется на староверском наречии “бабайка”, еловые лодки с высокими носами и низкими бортами, разрезающие, а не раздвигающие волну (“чтобы не тянула воду”), разных типов и размеров, строят здесь по древним правилам специальные мастера, равных которым, понятно, не сыскать и на верфи в Венеции.

В отличие от Измаила Вилкову, даже будь на то желание его жителей, от реки не отвернуться, потому что Вилково фактически и есть сама река. Дунай разделился здесь на многочисленные рукава, раздробил землю на сотни больших и маленьких островов да еще намывает новые, наступая на восток. Килийская дельта (ниже Вилкова) – самая молодая часть устья Дуная, она начала складываться около четырехсот лет назад, двигается и мельчится до сих пор. Вот песчаная коса Новая Земля в самом дальнем углу дунайских владений Украины: она вспучилась на поверхности моря в трех километрах от острова Лебединка на памяти нынешних сорокалетних и ежегодно прирастает сотней метров песчаных пляжей, на которых гнездятся чайки-хохотуньи. Даже ихтиологи, чтобы не пугать птиц, приезжают на этот клочок суши, который когда-нибудь соединится с материком, только раз в сезон. Килийскую дельту продают туристам еще и как “самую молодую территорию Европы”, с чем как раз не поспоришь. И территорию самую далекую: почти сразу за Вилковом, там, где Дунай впадает в Черное море, заканчивается любая земля вообще.

Приезжему вряд ли дано понять, в какой степени вилковское староверчество сегодня – этнографическая приманка для гостей, в какой – местная легенда, дань традиции, а в какой – высокая духовность. Службы в двух из трех городских храмов проходят по старому обряду, прохожие приветствуют знакомых уважительным “Бог на помощь”, даже молодые женщины часто носят глухие одноцветные платки, многие мужчины – с бородами. Впрочем, и я с бородой, а первый за день пьяный вилковский бородач повстречался мне уже в семь сорок пять утра. Наша интеллектуальная беседа произошла на мостках, где я дожидался лодки для поездки на нулевой дунайский километр. В ходе общения выяснилось, что в таком месте, как Вилково, – хоть по старому, хоть по новому обряду – не пить невозможно, даже глупо: на плодородном речном иле произрастает виноград уникального сорта “новак”, из которого в каждом домохозяйстве производят вроде бы легкое, но на поверку ох какое коварное вино. Этого чудесного напитка, ценою в грош за объемистую пластиковую бутыль, в Вилкове ненамного меньше, чем воды в Дунае. Прощаясь, местные жители якобы даже говорят друг другу (или, может, раньше говорили): “Спаси Христос за хлеб, за соль, за стаканчик вина!”

Некоторые мои знакомые, бывавшие в Вилкове, утверждают, что почувствовали здесь особенную мощную энергетику, как в горах Тибета или в деревнях Русского Севера. Я верю своим знакомым, но знаю, что такие ощущения – чаще всего отражение собственного состояния: что ищешь, то и обрящешь. Даже в магической дельте Дуная вера столь тесно сплетена с неверием, что различить их не всякому под силу. И староверческий мир духовной чистоты не освобожден от привычных для одной шестой части суши внешних примет запустения. Неподалеку от церкви Рождества Пресвятой Богородицы – облупленный Ленин; за углом кое-как крашенного в розовое дома культуры со сталинским античным портиком спрятался соцреалистический Рыбак на постаменте (еще один клон румынских Докера и Матроса); местный судоремонтный завод уж который год простаивает, отчего его водные окрестности походят на кладбище огромных ржавых консервных банок. Остановился и местный рыбозавод, хотя рыбу в Дунае ловить не прекратили. В Вилкове неприбрано, запущено, здесь тоже ко всему, что не свое, многие относятся как к чужому.

Вилково. Фото начала XX века.

Краеведы продолжают парадный рассказ о малой родине: “Упруг, торжественен и строг дельтовый шаг Дуная. Ритм жизни Вилкова зависит от направления и силы ветра, уровня вод и времени года – большинство живущих здесь вовлечены в естественный круг времени”. “Естественный круг” в Вилкове и впрямь материализован, именно этот круг многократно пыталась разорвать государственная власть – любая, в том числе и этнически близкая местным жителям. Вилково терпело от любого государства, поскольку для любого правительства его жители были инакими. В умении переносить гонения, приспосабливаться к обстоятельствам, сохраняя веру и не теряя ее, может быть, и состоит главный опыт староверчества.

Липоване по-прежнему пишут “Иисус” с одним “и”, не допускают замены земных поклонов на поясные, крестятся двуперстием, сохраняют знаменное пение в храме, не рыбачат в церковные праздники, даже в Пасхальную неделю, когда сельдь идет в Дунай густыми косяками. Новые времена еще не до конца размыли староверческую бытовую культуру, подчиняющую календарь и смысл человеческой жизни общинным ритуалам и соборным решениям. Впрочем, побег от мира – в исторической перспективе вещь бесперспективная, поэтому история многократно настигала Вилково, городок, вроде бы отделившийся от любой большой земли настолько, что он фактически и выстроен на воде. Но и в Вилкове купцы обсчитывали рыбаков; и здесь воцарялся революционный хаос; и сюда приходила очередная война, а за ней очередная чужая власть; и здесь коммунизм искоренял религию – на месте кладбища построили детский сад, храм отдали под рыбный склад.

В начале 1918 года оборону Вилкова от румынской армии пытался организовать Анатолий Железняков – матрос Железняк, тот самый, якобы распустивший Учредительное собрание из-за усталости караула Таврического дворца. Вести революционную работу на Румынский фронт Железнякова направили после того, как бойцы его отличавшегося “идейным анархизмом” отряда были разоружены в Петрограде латышскими стрелками за “беспробудное пьянство, ограбление прохожих и кражи в городе”. Десант из тысячи красных моряков и гвардейцев защищал Вилково две недели, но регулярным войскам вооруженные крестьяне и анархисты Железняка противостоять не смогли. Дельта Дуная на четверть века попала под контроль Бухареста, а знаменитый матрос, назначенный командиром бригады бронепоездов, погиб летом 1919 года [110]. “Все годы румынской оккупации трудящиеся Вилкова, насильственно разделенные с Советской Родиной, чувствовали себя частью советского народа… – писал в 1984 году в очерке “Вилково” партийный публицист Александр Рыковцев. – Лето 1940-го принесло вилковчанам долгожданную свободу. Освободителей встречали цветами, повсюду звучали песни, разученные тайком в годы оккупации. Над Дунаем широко и привольно лились слова “Широка страна моя родная”, “По долинам и по взгорьям”, “Песни о Каховке”. В единый мощный хор слились голоса рыбаков и красноармейцев…”

Рыковцев вдохновенно рассказывает о 76-летнем Никите Марченко, который одним из первых вступил в колхоз и вместе со своими четырьмя сыновьями составил рыболовецкую бригаду. И вот когда в апреле пошла дунайская сельдь, бригада выполнила месячный план на 1060 процентов. Дальнейшее известно: “мирная жизнь была вероломно прервана”, однако после нового изгнания захватчиков с бессарабской земли хор старообрядцев и красноармейцев разливался над Дунаем еще почти полвека, пока советская власть не исчерпала себя даже над вечными речными водами.

Тогда, видать, и стихли песни.

Противоположный берег Килийского гирла сплошь покрыт кудрявым лесом, живого иностранного присутствия в зарослях через реку не видно. Украинские пограничники охраняют труд и отдых вилковчан на рубеже с Евросоюзом, во-он над Дунаем торчит наблюдательная вышка цвета хаки. К румынам в Вилкове относятся без симпатий, но на чужой правый берег ездят регулярно – в липованские села, справлять религиозные праздники, проведать знакомых. На вопрос, часто ли бывают в недалекой иностранной Сулине, отвечают, пожимая плечами: “А что там делать?” Такого мнения, впрочем, придерживаются не все: в Сулине функционирует бойкий украинский рынок.

Будничное существование Вилкова счастливо избавлено от всех пороков мегаполиса. Ночью за окнами слышны исключительно природные звуки: лай собак и комариный писк, под утро – птичий щебет и лягушачье кваканье. В дельте Дуная, узнал я из британского научно-популярного фильма, насчитывается три миллиона лягушек, численность популяции раков в одном только озере Катлабух достигает пятнадцати миллионов особей. Директор Дунайского биосферного заповедника Александр Волошкевич подтвердил мне, что в дельте реки обитают птицы 281 вида и водятся рыбы 106 видов. Даже не 180 и не 91, как написано в справочнике, а вот именно что 281 и 106, потому что ученые замечают все новых и новых пришельцев. Здесь, собственно, большее видовое разнообразие рыбы, чем в любом другом речном районе Европы, но, конечно, это дело при некотором старании поправимое. Доктор биологии Волошкевич руководит огромным природным хозяйством [111], на которое зарятся и браконьеры, и бизнесмены, и депутаты разных уровней, все со своими неблагородными целями. С воды я имел возможность полюбоваться новоукраинским островным поместьем: православный храм рядом с рустикального стиля особняком, вертолетная площадка, теннисные корты.

Сложный биосферный комплекс дельты Дуная, в котором все динамично взаимосвязано, Волошкевич, словно пограничник, защищает от небрежного вторжения человека, хотя, как показывает практика, даже добронамеренное вмешательство в речную жизнь способно принести неприятные неожиданности. Скажем, построили новые шлюзы – изменились маршруты миграции рыб. Один из главных факторов влияния на дельту Дуная – изменение баланса речного стока: столетие назад Килийский рукав забирал семьдесят процентов общего объема, сейчас затрата воды в нем на четверть меньше. Причин несколько, они не до конца дефинированы, о соотношении природного и антропогенного компонентов спорят политики и ученые. Речь, во-первых, может идти о естественных процессах. Во-вторых, еще в 1904 году Румыния построила на мысе Измаильский Чатал (в самой вершине дельты, где река распадается на два широких рукава) струенаправляющую дамбу, чтобы в ущерб Килийскому увеличить водность “своего” Тулчинского гирла. Сколь ни широк Дунай у Измаила и Вилкова, но раньше река здесь отличалась еще большей полноводностью. Или нет? Ведь и дельта столетие назад имела иную конфигурацию.

Был такой афинский мудрец Кратил, последователь Гераклита, автора учения о текучести вещей (“Все течет и движется, и ничего не пребывает”), фрагментом которого является затертая до банальности максима о том, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Этот Кратил развил концепцию Гераклита: мир столь изменчив и до такой степени лишен устойчивых качеств, что явления и понятия в принципе невозможно охарактеризовать определенными высказываниями или же можно говорить о них все что угодно. Кратил полагал, что в реку в ее релятивистском значении нельзя войти даже один раз. Такой способ миросозерцания привел философа к членовредительству: он выколол себе глаза, чтобы не видеть несовершенства мира. Кратил был младшим современником Геродота, который, как мы помним, первым из античных ученых описал низовья Истра. Геродот путешествовал по дельте Дуная примерно 2460 лет назад. Интересно, это был тот же Дунай, что и сейчас, или совсем другой?

Время больших, социалистического типа экспериментов над природой, к счастью, миновало. В дунайской дельте последний в серии таких опытов произвели в 1970-е годы, когда согласно директивам XXV съезда КПСС решено было опреснить самый большой на северо-западном побережье Черного моря (площадью за двести квадратных километров) лиман Сасык и превратить его в звено Дунай-Днестровской оросительной системы. Называлось это так: “Смелый проект переброски дунайских вод в степные просторы Причерноморья”. Смелый проект предполагал слияние трех больших украинских рек – Дуная, Днепра и Днестра. Институт “Укргипроводхоз” подсчитал, что часть стока дунайских вод (от 16 до 23 кубических километров в год) можно перебросить по трассе 277-километрового канала в засушливые области республики. Начали с самого юга: лиман Сасык (Сасик) отделили от моря дамбой и превратили в водохранилище. Пятьсот миллионов тонн кубометров воды откачали, взамен через новый заборный канал напрудили в громадную яму воду Дуная. Хотели как лучше (“…человек стал управлять природными процессами”, – понадеялся Александр Рыковцев), но не учли, что сотни тысяч кубометров ила откажутся опресняться, что со дна водоема бьют минерализованные источники, что лиман имеет коренную связь с морем.

Система естественного самоочищения оказалась нарушенной. В результате десятки тысяч гектаров поливных земель в степях Буджака засолились, вода в Сасыке перестала быть морской, но и речной не стала. Вот итоги воплощения проекта в жизнь (цитирую по научному документу со сложным названием): “Заиливание, разрушение ландшафтов, заболачивание, подтопление населенных пунктов, загрязненность паразитами, нарушение гидрологического режима, загрязнение Черного моря сточными водами. В водохранилище накапливаются токсические вещества и тяжелые металлы, из-за гниения водорослей происходит цветение воды”. Сасык стал по-новому соответствовать своему турецкому названию – “вонючий”, – которое издавна прижилось потому, что в часы отлива здесь ощущался запах сероводорода. Грязи Сасыка, когда он был лиманом, считались лечебными, на берегу построили бальнеологический санаторий. А теперь лечить нечем.

“Продолжить строительство канала Дунай – Днепр вследствие определенных экономических и политических изменений не удалось”. В 1994 году полив из Сасыка запретили. Сасык превратился в проблемную природную зону: водохранилище гниет, вода его цветет, рыба его непригодна к употреблению, жизнь на его берегах небезопасна. Расплодившихся сасыкских карасей (этих рыб здесь остроумно называют “водяными тараканами”), несмотря ни на что, вылавливают и продают. Жители окрестных деревень требуют снова соединить Сасык с морем и вернуть его к естественному состоянию лимана, позволив природе когда-нибудь возродить то, что так быстро погубил человек. Как у братьев Стругацких: “Была деревня, и был лес. Лес был сильнее, лес всегда был и всегда будет сильнее… Это просто жизнь”.

Может быть, именно потому, что “лес сильнее”, природные богатства дунайской дельты, на глазок горожанина, все еще кажутся неисчерпаемыми. От грандиозной речной панорамы, от плавней с непугаными цаплями и бакланами, от бесконечных проток и затонов с высоченными шумливыми тростниками захватывает дух. Как захватывает дух везде, где вмешательство человека в природу почти незаметно или незаметно вовсе, где человек не пытается переделать мир по своему представлению, а старается приспособиться к нему, хочет принять во всей сложности и простоте. Старая вера Христова, наверное, учит этому лучше любой новой, – очевидно, вилковчане счастливы в тростниковых домишках без электричества, до которых можно добраться только по воде.

Выдумщик Милорад Павич поместил сюда, в устье Дуная, остров мертвых, своего рода ад античного человека. По этому клочку суши бродят тени умерших и в память о живом прошлом носят в маленьких зеркалах свои забытые отражения. Доставляет на остров мертвые тени перевозчик Харон, который умеет веслом ловить ветер, а охраняет потусторонний мир “пес Цербер с кровавыми боками, наполовину ослепший, потому что он уже двадцать тысяч лет бьет себя самого хвостом по глазам”. И если у истока реки окунуть в воду грецкий орех, предупреждает Павич, то на острове в дельте Дуная его наверняка съедят мертвые… Я вглядывался в шумливые заросли камышей, но зоркости мне не хватало. Пока не хватило, утешил я себя, время моего острова еще не пришло.

В дунайской дельте нет безвкусного буйства цветов, а есть гармоничное сочетание природных красок, разных оттенков мутной воды. Нет сверкающей голубизны, даже небо, огромной чашкой накрывающее плавни, здесь не слишком яркое. Как в торговом зале магазина одежды для активного отдыха и путешествий Bushman, где все артикулы – тонов натуральных льна, хлопка, шерсти, бамбука, кожи. Во время путешествия к нулевому километру на мне была майка колера песочной отмели, клетчатая рубашка окраса двух сторон листа облепихи, кеды и бриджи оттенков початка узколистного рогоза, а также шляпа ведром фасона Airhead. В каталоге эта коллекция обозначена Breezy, и в окрестностях Вилкова я сравнил бы ее цвета с молодым побегом водяного ореха чилим (научное название – рогульник плавающий). Плод чилима, который дунайские поэты иногда сравнивают с головой быка, рекомендован здесь приезжим в качестве сувенира – его крахмалистое семя, покрытое роговистой оболочкой с маленькими колючками, служит изящным украшением офисной столешницы. Теперь и моей тоже.

С красотами дельты меня знакомил вилковчанин Игорь Чайков, чисто выбритый адмирал флота деревянных и металлических лодок – на любую дунайскую погоду и на любое речное занятие. Игорь был облачен в голубые джинсы и белую майку; в отличие от меня на крутой волне посередине Килийского гирла дунайский кормчий выглядел совершенно естественно. За полдня водных дорог мы едва успели очертить широкий круг тем для обстоятельного разговора: живое разнообразие плавней, строгий контрольно-пропускной режим биосферного заповедника, способы очистки речного дна, обычаи староверов, советское наследие Вилкова и его новое туристическое бытие. Игорь играючи различал породы парящих и плавающих птиц, терпеливо разъяснял мне особенности сезонного рыбного лова, показывал, как в Вилкове строят тростниковые дома, нахваливал клубнику, которую местные дачники возделывают на илистой островной почве. Вилковская царь-рыба – белуга размером с теленка, но такая десятилетиями никому не попадалась (последнюю огромную, весом 750 килограммов, – это я вычитал в вилковской хронике советского времени – изловил в 1950 году некто Федор Шаповалов); местные жар-птицы – розовые пеликаны, вон они, носатые, посмотри; местная трын-трава – тростник, нигде в мире не растет столько тростника, сколько в дельте Дуная. Поскольку в Вилкове уже почти не ремонтируют суда, поскольку не ловят уже столько рыбы, то экономика и держится теперь, помимо туризма, на заготовке и продаже тростника… Тут наш разговор прервался, потому что на горизонте показалось море.

Конец реки – это конец моего пути по Дунаю и конец этой книги. Знак “0 км” установлен в развлечение туристам у северо-восточной оконечности острова Анкудинов на поросшей жестким кустарником песчаной косе. Посторонним тут ничего нельзя делать – ни купаться, ни ловить рыбу; даже пешее передвижение ограниченно. У подножия двухметрового нуля я выкурил давно заначенную сигарету – последнюю из пачки, когда-то распечатанной у истока Дуная, в Шварцвальде. Над головой у меня было сколько хочешь неба, вокруг меня было сколько хочешь воды, зелени и майской тишины. Вдали вода меняла цвет и там, где ветер с моря встречался с дунайской волной, образовывала неровный барьер, похожий на туго скрученный канат. Этот барьер издалека казался высоким, выше моего роста, а сам я как будто бы сидел на дне огромной тарелки.

Мишель Дюран-Берже. Сулина. Рисунок из L’Illustration. 1854 год.

По структуре текста здесь требуется цитата, но не буду притворяться, что, глядя на слияние реки и моря, я якобы наизусть декламировал сам себе Кеннета Грэма. Нет, конечно, но автор “Ветра в ивах”, согласитесь, вознес прекрасную молитву Реке. Разве скажешь лучше: “Будь возле реки, и в реке, и вместе с рекой, и на реке. Она мне брат, и сестра, и все тетки, вместе взятые, она и приятель, и еда, и питье, и, конечно, баня и прачечная. Это мой мир, и ничего другого себе я не желаю. Что она не может дать, того и желать нет смысла, чего она не знает, того и знать не следует…”

Игорь закончил болтать с егерем, явившимся проверить, есть ли у нас разрешение на поездку по заповеднику, и крикнул из лодки, что уже пора бы в дорогу, потому что вроде как собирается дождь, а надо навестить еще одну стаю пеликанов. Но я не отводил взгляда от подвижной границы, отделявшей две разные воды, желто-коричневую и серо-голубую, отделявшей речной мир от морского, Истр от Понта Эвксинского. Или – эти два мира соединявшей. Я курил и спрашивал себя, откуда вдруг снова, как и год назад на венгерском берегу Дуная, появилось во мне это странное чувство, мирившее движение с покоем. И это место тоже странное: ведь ни одна другая река, только Дунай, не начинается своим последним километром и не заканчивается своим нулевым. Может, потому, что эта река течет из центра Европы к далекой ее окраине? Но нет, подумал я, гася окурок в пустую пачку, Дунай – вполне обычная, пусть и довольно длинная река. Только 29-я по протяженности в мире, между Брахмапутрой из Южной Азии и Токантинсом из Бразилии.

Ничуть не больше. Но и ничуть не меньше.

A History of Romania. Kurt W. Treptow ed. Iaşi: The Center for Romanian Studies, 1997.

An Illustrated History of Hungary. Budapest: 1999.

Beattie Andrew. The Danube. A Cultural History. L.: Oxford University Press, 2010.

Brion Marcel. La vie quotidienne à Vienne au temps de Mozart et de Schubert. P.: Hachette, 1986.

Castellan Georges. A History of the Romanians. N. Y.: Columbia University Press, 1989.

Childe Vere Gordon. The Danube in Prehistory. N. Y.: AMS Press, 1976.

Crampton Richard. A Concise History of Bulgaria. Cambridge University Press, 2005.

Dawson Christopher. The Making of Europe. Washington: The Catholic University of America Press, 2002.

Demorgny Gustave. Danube et Adriatique. P.: Domat-Montchrestien, 1934.

Dvornik Francis. The Making of Central and Eastern Europe. Gulf Breeze: Academic International Press, 1974.

– The Slavs. Their Early History and Civilization. Boston: American Academy of Arts and Sciences, 1956.

Durandin Catherine. Histoire des Roumains. P.: Fayard, 1995.

Fermor Patrick Leigh. Between the Woods and the Water. L.: John Murray, 1986.

Fitzmaurice John. Damming the Danube. Gabcikovo and Post-Communist Politics in Europe. Boulder: Westview Press, 1996.

Georgieff Anthony, Trankova Dimana and oth. The Turks of Bulgaria. History. Traditions, Culture. Sofia: Vagabond-media, 2012.

Hiedegger Martin. Hölderlin’s Hymn “The Ister”. Bloomington: Indiana Uni Press, 1996.

Judah Tim. The Serbs. New Haven & L.: Yale University press, 1997.

Kafadar Cemal. The Construction of the Ottoman State. Berkeley: 1995.

Kelheim. Hall of Liberation. München: Bayerische Verwaltung der staatlichen Scshösser, Garten und Seen, 1999.

Kirschbaum Stanislav J. A History of Slovakia. The Struggle for Survival. N. Y.: Palgrave McMillan, 2005.

Konter Lászlo. A History of Hungary. Millenium in Central Europe. Basingstoke: Palgrave McMillan, 2002.

Koprulu M. Fuad. Origins of the Ottoman Empire. N. Y.: 1992.

Lengyel Emil. The Danube. N. Y.: Random House, 1939.

Lukacz John. Budapest 1900. A Historical Portrait of a City & Its People. N. Y.: Grove Press, 1988.

Magris Claudio. Danubio. Milano: Garzani, 1986.

Mantran Robert. Histoire de l’Europe Ottoman. P.: 1989.

Mikus Joseph. Slovakia, A Misunderstood History. Hamilton: The Battlefield Press Ltd., 1979.

Molnár Miklos. Histoire de la Hongrie. P.: Hatier, 1996.

Norwich John Julius. A Short History of Byzanyium. N. Y.: Vintage books, 1999.

Seton-Watson Robert W. The History of Czechs and Slovaks. Hamden: Archon Books, 1965.

Stiwell Sachewerell. Roumanian Journey. L.: Bloomsbery Reader, 2012.

Stoye John. Marsigli’s Europe, 1680–1730: The Life and Times of Luigi Ferdinando Marsigli, Soldier and Virtuoso. New Haven, N. Y.: Yale University Press, 1994.

Szablyar Peter. Step by step. Budapest: Municipality of Budapest, 2010.

Taylor A. P. J. The Habsburg Monarchy. 1809–1918. L.: Penguin Books, 1990.

Walhalla. Regensburg: Bernhard Bosse Verlag, 2007.

Winder Simon. Danubia. A Personal History of Habsburg Empire. L.: Picador, 2013.

Whitman Sydney. Reminiscences of the King of Roumania. N. Y. & L.: Harper Brothers, 1899.

Balašević Đorđe. Dodir svile. Zrenjanin: Žarko Zrenjanin, 1998.

Cartana Iulian, Seftiuc Ilie. Dunarea in istoria poporului roman. Bucuresti: Editura stiintifica, 1972.

Durica Milan. Dejiny Slovenska a Slovakuv v casovej naslednosti faktov dvoch tisicroci. Bratislava: Luc, 2003.

Dulla Matuš, Moravčíková Henrieta. Architektúra Slovenska v 20. Storočí. Bratislava: Slovart, 2002.

Hatalová Mária, Hančin Vladimir, Navrátilová Helena. Bratislava. Bratislava: Šport, 1992.

Holka František, Bednár, Milan. Slovenské lodenice Komárno. – 100 rokov stavby lodí. Komárno: NecArte, 1998.

Ilustrirana povjest hrvata. Urednik Marijan Sinković. Zagreb: Stvarnost, 1990.

Kamenec Jan. Slovensky stat. Praha: Anomal, 1992.

Kreiser Klaus, Neumann Christoph. Dějiny Turecka. Praha: Lidové noviny, 2010.

Musilová Margaréta, Turčan Vladimir a kol. Rímske pamiatky na strednom Dunaji od Vindobony po Aquincum. Bratislava: Nadácia pre záhranu kulturneho dedičstva, 2010.

Rychlík Jan. Dějiny Bulharska. Praha: Lidové noviny, 2000.

Šestak Miroslav, Tejchman Miroslav a d. Dějiny jihoslovanských zemí. Praha: Lidové noviny, 1998.

Wandycz Piotr S. Středni Europa v déjinách. Cena svobody. Praha: Academia, 1998.

Авсоний. Стихотворения / Подготовка издания и предисл. Михаила Гаспарова. М.: Наука, 1993 (“Литературные памятники”).

Акройд Питер. Темза: Священная река / Пер. Леонида Мотылева. М., Изд-во О. Морозовой, 2009.

Андрич Иво. Пытка. Избранная проза / Пер. Александра Романенко и др. М.: Панорама, 2000.

– Человеку и человечеству / Пер. Тамары Поповой и др. М.: Радуга, 1983.

Байрон Джордж Гордон. Дон Жуан / Пер. Татьяны Гнедич. М.: Азбука-Классика, 2009.

Бачинський Анатолiй. Січ Задунайська. 1775–1828. Історико-документальний нарис. Одеса: Гермес, 1994.

Башляр Гастон. Вода и грезы. Опыт о воображении материи / Пер. Бориса Скуратова. М., Издательство гуманитарной литературы, 1998.

Бехер Иоганнес Роберт. Избранные сочинения. М.: Издательство иностранной литературы, 1961.

Божилов Иван. Българи в Византийската империя. София: 1995.

Былины. Сборник / Вступительная статья, сост., подготовка текстов и примеч. Бориса Путилова. Л.: Советский писатель, 1986.

Вагин Николай, Карлинский Михаил. Река Дунай. Л.: Гидрометеоиздат, 1960.

Вазов Иван. Под игом / Пер. Миры Михелевич и др. М.: Художественная литература, 1970.

Вежинов Павел. Барьер. Изменения. Весы / Пер. М. Тарасовой, Л. Лихачевой, В. Кулешовой. М.: Художественная литература, 1989.

Венгры и Европа. Сборник эссе. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Верн Жюль. Дунайский лоцман / Пер. Олега Волкова. Одесса: Маяк, 1986.

– Прекрасный голубой Дунай / Пер. Евгения Трынкина. М.: Ладомир, 2011.

Воцелка Карл. История Австрии. Культура, общество, политика. М.: Весь мир, 2007.

Гёльдерлин Фридрих. Сочинения / Пер. В. Микушевича и Н. Гнединой. М.: Художественная литература, 1969.

Геродот. История в девяти книгах / Пер. и примеч. Георгия Стратановского. Л.: Наука, 1972.

Грек Иван, Руссев Николай. 1812 – поворотный год в истории Буджака и “задунайских переселенцев. Кишинев: Stratum plus, 2011.

Гончар Олесь. Прапороносцi // Выбрани творi у 4 томах. Киiв: Сакцент плюс, 2005. Т. 4.

Грэм Кеннет. Ветер в ивах / Пер. Ирины Токмаковой. М., 1993.

Гриневецкий Сергей, Зонн Игорь, Жильцов Сергей. Дунайская энциклопедия. М.: Международные отношения, 2009. Т. 1, 2.

Гудвин Джейсон. Величие и крах Османской империи. Властители бескрайних горизонтов / Пер. М. Шарова. М.: Азбука-Аттикус, КоЛибри, 2012.

Данилов-Данильян Виктор, Хранович Иосиф. Управление водными ресурсами. Согласование стратегий водопользования. М.: Научный мир, 2010.

Джером К. Джером. Трое в одной лодке. Рассказы / Пер. М. Донского и Э. Линецкой. М.: Художественная литература, 1977.

Достян Ирина. Русская общественная мысль и балканские народы. От Радищева до декабристов. М.: Наука, 1980.

Игнатьев Анатолий, Рыбаченок Ирина, Санн Геннадий. Российская дипломатия в портретах. М.: Международные отношения, 1992.

Иречек Константин. История на българите. София: Наука и изкуство, 1978.

История Румынии. М.: Альтернатива-Евролинц, 2003. (По изданиям: Спиридон Палаузов. Румынские господарства Валахия и Молдавия в историко-политическом отношении. СПб., 1859. Николай Борецкий-Бергфельд. История Румынии. СПб., 1909)

Јaковљевић Ранко. Историја Кладова. Кладово: 2010.

Канетти Элиас. Человек нашего столетия. Художественная публицистика / Пер. и сост. Н. Павлова. М.: Прогресс, 1990.

Канитц Феликс Филипп. Дунайская Болгария и Балканскiй полуостровъ. СПб.: Типографiя Министерства путей сообщенiя, 1876.

Коллар Ян. Сто сонетов из поэмы “Дочь Славы” / Пер. Ю. Неймана, Г. Горской и др. М.: Художественная литература, 1973.

Коновалова Ирина, Перхавко Валерий. Древняя Русь и Нижнее Подунавье. М.: Памятники исторической мысли, 2000.

Коцюбинський Михайло. Дорогою ціною. Київ: Школа, 2006.

Лебеденко Олександр, Тичина Анатолій. Українське Подунав’я: минуле та сучасне. Одеса: 2002.

Максаковский Владимир. Дунай. Рассказы о природе. М.: Географгиз, 1959.

Марк Аврелий Антонин. Размышления / Пер. и примеч. Александра Гаврилова (серия “Литературные памятники”). Л.: Наука, 1985.

Музиль Роберт. Человек без свойств / Пер. Соломона Апта. М.: Художественная литература, 1984.

Ненов Николай. Русе. Русе: Парнас, 2013.

Оболенский Димитрий. Византийское Содружество наций. Шесть византийских портретов / Пер. под общей редакцией Сергея Иванова. М.: Янус-К, 1998.

Паламарчук Светлана. Забытая земля: историческая область Бессарабия. Одесса: Астропринт, 2008.

Пантич Михайло. Если это любовь / Пер. Ларисы Савельевой. Екатеринбург: Баско, 2011.

Петрушевский Александр. Генералиссимус князь Суворов. СПб.: Русская симфония, 2005.

Платонов Андрей. Котлован. Повести. М.: АСТ: Хранитель, 2007.

Платонов Сергей. Учебник русской истории. СПб.: Наука, 1993.

Пловидба на Дунаву и ньеговим притокама кроз векове. Београд, 1983.

Петров Тодор, Рачев Георги. Най-големите битки в българската история. София: Прозорец, 2014.

Романенко Сергей. Югославия: кризис, распад, война, образование независимых государств. М.: Московский общественный научный фонд, 2000.

Русе – архитектура и история / Под ред. Николая Ненова. Русе: Парнас, 2013.

Рыковцев Александр. Вилково. Одесса: Маяк, 1984.

Седов Валентин. Славяне. Историко-археологическое исследование. М: 2002.

Селин Луи-Фердинанд. Из замка в замок / Пер. Маруси Климовой и Вячеслава Кондратовича. СПб., Евразия, 1998.

Сень Дмитрий. Войско Кубанское Игнатово Кавказское: Исторические пути казаков-некрасовцев (1708 – конец 1920-х гг.). Краснодар: Издательство КубГУ, 2001.

Силантьева-Скоробогатова Валентина, Касим Григорий, Минкевич Зиновий. Вилково: город в дельте Дуная (к 250-летию основания). Одесса: Чорномор’я, 1996.

Соколов Борис. Тухачевский. М.: Молодая гвардия, 2008.

Срејовић Драгослав. Лепенски Вир. Београд: Srpska književna zadruga, 1969.

Стадниченко Владимир. Лоно Дуная. Киев: Криниця, 2006.

Стокер Брэм. Дракула / Перевод Н. Сандровой. СПб.: Азбука-Классика, 2005.

Твен Марк. Жизнь на Миссисипи / Пер. Р. Райт-Ковалевой // Собр. соч.: В 12 т. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. Т. 4.

Фабрио Неделько. Смерть Вронского / Пер. Ларисы Савельевой. СПб.: Амфора, 2004.

Федотова Елена. Императорский Рим в лицах. М.: Издательство Московского университета, 1979.

Фрейдзон Владимир. История Хорватии. СПб.: Алетейя, 2001.

Харузинъ Алексей. Боснiя-Герцеговина. Очерки оккупационной провинцiи Австро-Венгрии. СПб.: Государственная типография, 1901.

Цвейг Стефан. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. М.: Вагриус, 2004.

Челеби Эвлия. Книга путешествий. Выпуск 1. Земли Молдавии и Украины. М.: Наука, 1961.

Чхеидзе Алексей. Записки дунайского разведчика. М.: Молодая гвардия, 1984.

Шарый Андрей. Трибунал. Хроника неоконченной войны. М.: Права человека, 2003.

Шарый Андрей, Ведрашко Владимир. Знак D: Дракула в книгах и на экране. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Шарый Андрей, Шимов Ярослав. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М.: Азбука-Аттикус, КоЛибри, 2010.

Шимов Ярослав. Австро-Венгерская империя. М.: Алгоритм, 2014.

Штифтер Адальберт. Лесная тропа / Составитель Серафима Шлапоберская. М.: Художественная литература, 1971.

Ямпольский Михаил. Наблюдатель. М.: Ад Маргинем, 2000.

Civjan Tatiana. The Dabube. – Symbol of the Mythical Road. – Ethnologia Balkanika // Jоurnal of Balkan Ethnology. 1997. Vol. 1. P. 29–52.

Kundera Milan. Un Occident kidnappé ou la tragédie de l’Europe centrale. Paris: Le Débat (Gallimard). 1983–1985. n° 27. p. 3 à 15.

Артамонов Владимир. Силовое поле Суворова // Родина. 2010. № 11. С. 23–27.

Блэквуд Алджернон. Ивы / Перевод Натальи Трауберг // Если. 1994. № 9. С. 11–19.

Вайль Петр. Капище на Дунае // Слово в пути. М.: Астрель, 2010. С. 145–147.

Гёльдерлин Фридрих. Истр / Пер. Вячеслава Куприянова // Новый берег. 2005. № 9.

Гёльдерлин Фридрих. Рейн / Пер. Вячеслава Куприянова // Новый мир. 2010. № 12.

Гёльдерлин Фридрих. У истока Дуная / Пер. Вячеслава Куприянова // Вестник Европы, 2008. № 22.

Короленко Владимир. Наши на Дунае // Собр. соч. М.: Правда, 1953. Т. 4.

Куюнджич Драган. Empire: Геополитика и монструозность // Синий диван. Философско-теоретический журнал, выпуск 15. М.: Три квадрата, 2010. С. 9–24.

Павич Милорад. Биография Дуная // Вывернутая перчатка / Пер. Ларисы Савельевой. СПб.: Азбука, 2002. С. 259–263.

Паламарчук Светлана. Древние и средневековые поселения на территории Измаила и его окрестностей // Суворовские чтения. Выпуск 4–5. Измаил, 2007. С. 114–119.

Светлов Игорь. Будапешт как художественный центр на рубеже XIX–XX веков // Художественные центры Австро-Венгрии. СПб.: Алетейя, 2009. С. 202–214.

Шишкина Раиса. Крепость Измаил 1790 года как фортификационное сооружение // Краеведческий вестник. Выпуск 1. Измаильский историко-краеведческий музей Придунавья. Измаил, 2007. С. 21–27.

A Dunai hajós. 1974, Markos Miklós – “Дунайский лоцман” (в советском прокате “Загадочное похищение”). Режиссер Миклош Маркош, ВНР.

A Hídember. 2002, Bereményi Géza – “Человек-мост”. Режиссер Геза Беременьи, Венгрия – Германия.

Az aranyember. 1962, Gertler Victor – “Золотой человек” (в советском прокате “Наследство казначея Стамбула”). Режиссер Виктор Гертлер, ВНР.

Delta, 2008, Mundruczó Kornél – “Дельта”. Режиссер Корнел Мундруцу, Венгрия.

Dishonored, 1931, Josef von Sternberg – “Обесчещенная” (в советском прокате “Агент Х27”). Режиссер Джозеф фон Штернберг, США.

Donau, Duna, Dunaj, Dunav, Dunarea, 2003, Goran Rebić. Режиссер Горан Ребич, Австрия.

Great Waltz,. 1938, Julien Duvivier – “Большой вальс”. Режиссер Жюльен Дювивье, США.

Kind der Donau, 1950, Georg Jacoby – “Дитя Дуная”. Режиссер Георг Якоби, Австрия.

Les Amours célèbres, 1961, Michel Boisrond – “Знаменитые любовные истории”. Режиссер Мишель Буарон, Франция – Италия.

Mihai Viteazul, 1971, Sergiu Nicolaescu – “Михай Храбрый”. Режиссер Серджиу Николаеску, СРР.

Pioniere in Ingolstadt, 1971, Rainer Werner Fassbinder – “Саперы в Ингольштадте”. Режиссер Райнер Фассбиндер, ФРГ.

Rapirea fecioarelor, 1968, Dinu Cocea – “Похищение девушек”. Режиссер Дину Коча, СРР.

Razbunarea haiducilor, 1968, Dinu Cocea – “Месть гайдуков”. Режиссер Дину Коча, СРР.

The Jolson Story, 1946, Alfred E. Green – “История Джолсона”. Режиссер Альфред Грин, США.

The Ister, 2004, David Barison and Daniel Ross – “Истр”. Режиссеры Дэвид Барисон и Дэниел Росс, Австралия.

The Red Danube, 1949, George Sidney – “Красный Дунай”. Режиссер. Джордж Сидни, США.

The Third Man, 1949, Carol Reed – “Третий человек”. Режиссер Кэрол Рид, Великобритания.

Vorwärts aber nie vergessen. Ballade über bulgarische Helden, 2007, Ilija Trojanow – “Идти вперед, но никогда не забывать. Баллада о болгарских героях”. Режиссер Илья Троянов, Германия – Болгария.

“Герои Шипки”, 1954. Режиссер Сергей Васильев, СССР.

“Дорогой ценой”, 1955. Режиссер Марк Донской, СССР.

“Запорожець за Дунаєм”, 1953. Режиссер Василь Лапокниш – “Запорожец за Дунаем”, 1953. Режиссер Василий Лапокныш, СССР.

“Тајна дунавского вилењака”, 2012. Режиссер Душан Војводић – “Тайна дунайского эльфа”. Режиссер Душан Войводич, Сербия.

Эта книга выходит в год моего пятидесятилетия. В определенной степени “Дунай: река империй” – подведение итогов тридцати лет занятий журналистикой, двадцати лет жизни в Центральной Европе и пятнадцати лет литературного творчества. Я родился на Дальнем Востоке; вырос и выучился в Москве; тесное знакомство с Дунаем свел, переехав в 1994 году в Хорватию. С 1996 года живу в Праге, откуда и путешествую по Европе. Первые три из тринадцати написанных мною книг (пять из них – в соавторстве) посвящены бывшей Югославии. Затем в свет вышла серия “Кумиры нашего детства” (анализ образов героев мировой массовой культуры) и три сборника путевых заметок. Очеркам о Дунае предшествовали другие очерки, австро-венгерские: в 2010 году вместе с историком Ярославом Шимовым мы сочинили книгу “Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи”, на идеологию и концепцию которой опирается только что прочитанная вами работа. Книга о стране и деле Габсбургов переиздана в 2015 году под названием “Австро-Венгрия: судьба империи”.

Мое основное занятие – журналистика; эта профессия состоит из любознательности, сравнений, путешествий и их описаний. Мне нравится работать в межжанровом пространстве, но я не историк, не географ, не этнолог и не гидрограф. Поэтому в освоении сложной комплексной темы мне было не обойтись без помощи профессионалов, лучше меня разбирающихся в речной фауне и румынском Средневековье, в теории гидросооружений и австрийском модернизме, в эстетике тоталитаризма, произношении венгерских имен и отношениях древних болгар с Византией. Спасибо вам всем большое, дорогие друзья – Владимир Ведрашко и Елена Фанайлова, Ольга Баженова и Ольга Подколзина, Александр Волошкевич и Аполлинария Аврутина, Таня и Иво Канчевы, Мария Лопатто и Владимир Тольц, Карина Арзуманова и Андрей Шароградский. Без вашего доброжелательного содействия, доброго слова и толковых консультаций мои дунайские штудии не оказались бы столь увлекательными, а отчеты о них имели бы куда меньшие шансы вызвать пусть скромный читательский интерес, на который, признаться, я рассчитываю. И вот результат: эта книга сделала меня на пять лет опытнее, заставила преодолеть тысячи километров дунайских дорог и удостовериться в верности древней сентенции: реки текут вечно и никогда не переполняются. Отправляйтесь на Дунай и вы!

Бассейн Дуная.

Shannon / на основе свободной лицензии CC BY-SA 4.0

Дунай.

Daniel Ullrich / на основе свободной лицензии CC BY-SA 3.0

Дунайские провинции Римской империи.

Карта 1769 года .

Впадение в Дунай Инна и Ильца. Пассау. 1825 год.

Bayerishe Staatsbibliothek

Комитат Пожонь в Австро-Венгрии.

Начало XX века.

Дельта Дуная. Составитель Генрих Киперт. 1867 год.

Австрийская империя. Атлас Джона Пинкертона. 1818 год.

Якоб Альт. Вид на аббатство Мельк на Дунае. 1826 год.

Рудольф фон Альт. Вид Пассау. 1864 год.

Йозеф Хольцер. Вид на замок Девин. 1864 год.

Рудольф фон Альт. Буда. 1843 год.

Янош Вазари. Дунайский променад Пешта. 1930-е годы.

Джеймс Бейкер Пайн. Белград. 1838 год.

Амедео Прециози. Турну-Северин. 1869 год.

Карло Боссоли. Остров Змеиный. 1856 год.

Юлиуш Коссак. Ян III Собеский в 1683 году под Веной благословляет поляков на атаку против турок. 1871 год.

Генрих Семирадский. Тризна русских дружинников после битвы под Доростолом в 971 году. 1884 год.

Мор Тан. Битва при Мохаче. 1856 год.

Питер Снайерс. Осада Вены в 1529 году. 1630-е годы.

Юзеф Брандт. Битва под османским знаменем. 1905 год.

Алексей Кившенко. Взятие Измаила. 1884 год.

Василий Верещагин. Пикет на Дунае. 1878 или 1879 год.

Иоганн Петер Краффт. Эрцгерцог Карл. Победа при Асперне. 1819 год.

Клавдий Лебедев. Встреча Святослава с Иоанном Цимисхием. 1916 год.

Николай Каразин. Дунай Иванович и Настасья Королевична. 1908 год.

Ференц Айзенгут. Смерть Гюль-Бабы. 1866 год.

Иоганн Даниэль Хертц. Коронация Марии Терезии. 1741 год.

Иоганн Маттиас Ранфтль. Наводнение 1838 года. 1840 год.

Миклош Барабаш. Закладка фундамента Цепного моста. 1864 год.

Вильгельм Гаузе. Бал в Хофбурге. 1900 год.

Амедео Прециози. Кароль I встречается с жителями Карпат. 1869 год.

У истоков Дуная. Донауэшинген. Фото Ольги Подколзиной.

Слияние Брега и Бригаха. Фото Ольги Подколзиной.

Зигмаринген. Фото Ольги Подколзиной.

Вельтенбургское ущелье и Зал освобождения. Фото Ольги Баженовой.

Дунай со Старого моста в Регенсбурге. Фото Ольги Баженовой.

У впадения Инна в Дунай. Пассау. Фото Ольги Баженовой.

Осенний Дунай в районе Кельхайма. Фото Ольги Баженовой.

Дунай в районе Ваца. Фото Ольги Баженовой.

Вид на Пешт с горы Геллерт. Фото Ольги Баженовой.

Вид на венгерский парламент с Дуная. Фото Ольги Баженовой.

Вечерний Будапешт. Фото Ольги Баженовой.

Декабрьский Дунай в Галаце. Фото Андрея Шарого.

Дунайская дельта. Фото Андрея Шарого.

Перевод Леонида Владимирова.

Иоганнес Роберт Бехер (1891–1958) – видный представитель социалистического реализма в немецкой литературе. Член Компартии Германии с момента ее создания в 1918 году. Автор поэм “У гроба Ленина” (1924) и “Великий план” (1931), пацифистского романа “Люизит, или Единственная справедливая война” (1926). После прихода к власти нацистов бежал из Германии в СССР, на родину вернулся в 1945 году. Член ЦК Социалистической единой партии Германии. Автор текста гимна ГДР, песнопения “Возрожденная из руин”. В последние годы жизни занимал пост министра культуры ГДР. Лауреат Международной Сталинской премии “За укрепление мира между народами”.

Филипп Лаку-Лабарт (1940–2007) – французский философ, переводчик и литературный критик, президент Международного философского колледжа. Жан-Люк Нанси (р. 1940) – французский философ, автор теории сообщества как бытия-вместе, профессор Страсбургского университета. Соавтор нескольких работ Лаку-Лабарта. Бернар Стиглер (р. 1952) – франко-немецкий философ, профессор и преподаватель нескольких европейских университетов, директор Института исследований и инноваций, основатель политико-культурной группы Ars Industriales. Философией увлекся во время тюремного заключения (1978–1983), к которому был приговорен за участие в вооруженном нападении.

Борис Гребенщиков. Брод.

В 395 году Римская империя была разделена на две части – Западную Римскую с центром в Риме и Восточную Римскую со столицей в Константинополе, – хотя формально продолжала считаться единым государством, управлявшимся двумя властителями и двумя дворами. Принятое наименование Восточной Римской империи после 476 года – Византийская империя.

Вир Гордон Чайлд (1892–1957) – британский ученый австралийского происхождения, крупнейший антрополог и археолог XX века. Автор научно-популярных бестселлеров “На заре европейской цивилизации” (1925), “Дунай в доисторический период” (1929), “Человек создает себя” (1936), “Что произошло в истории” (1942), Чайлд был убежденным историком-марксистом. Он неоднократно посещал СССР, включал в свои доклады цитаты из выступлений Иосифа Сталина, а после развенчания XX съездом КПСС культа личности написал русским коллегам горькое письмо о состоянии советской археологии. В знак своих политических пристрастий Чайлд носил красный галстук. На лекциях, забывшись, переходил с одного языка на другой, непонятный слушателям. Используя марксистскую методологию, разработал универсальную концепцию эволюции человечества. Ученый погиб через год после выхода на пенсию, бросившись с 300-метрового обрыва в Голубых горах в Австралии. Это было самоубийство, вызванное озабоченностью Чайлда своим слабеющим здоровьем, угасающими интеллектуальными способностями, а также, как подозревают, разочарованиями в практике социализма.

Площадь Дуная в Девятнадцатом районе Парижа в 1951 году была переименована в площадь Рейна и Дуная (Place de Rhin-et-Danube) – в честь Первой французской армии, в конце Второй мировой войны принимавшей участие в боевых операциях на юге Германии. Переименование тем не менее выглядит символическим.

Валькирии – в германо-скандинавской мифологии девы-воительницы, сопровождающие погибших героев в Вальхаллу. Девы прислуживают воинам за столом, разнося мед. Иногда верховный бог Один дарует им право решать исход битвы. У валькирий жестокие лица и страшные имена: Рандгрид (“Разбивающая щиты”), Рота (“Сеющая смятение”), Хлекк (“Шум боя”), Хьерфьетур (“Оковы войны”).

Летом 1866 года противоречия между Пруссией и Австрийской империей привели к так называемой Семинедельной (или немецко-немецкой) войне, разделившей германский мир: на стороне Берлина выступили 16 государств, на стороне Вены – 13, в том числе придунайские Баден, Вюртемберг и Бавария. Относительная технологическая отсталость и европейская политическая изоляция Австрии послужили причинами ее поражения. Основным итогом войны стал отказ Габсбургов от идеи объединения немецких земель под своим началом и переход к Пруссии лидерства в германском мире.

Банат – историко-географический район к северу от Дуная, между Тисой и Карпатскими горами. Бóльшая часть Баната входит в состав Румынии (с центром в Тимишоаре, на берегу Дуная расположен город Оршова), западная часть принадлежит Сербии (придунайские города Панчево и Ковин, а также белградский район Палилула), северная оконечность – территория Венгрии.

Трансильвания – историческая область на северо-западе современной Румынии. В Средние века – самоуправляемая область Венгерского королевства, в XVI–XVII веках – самостоятельное княжество. В начале XVIII века Трансильвания попала под власть Габсбургов, после распада Австро-Венгрии целиком вошла в состав Румынии. В области проживает значительное венгерское меньшинство.

Французское государство – коллаборационистский режим Южной Франции со столицей в городе Виши, возникший в июле 1940 года. Когда в 1942 году Германия оккупировала всю территорию Франции, власть режима Виши стала номинальной. Формально это государство было нейтральным, но действовало в русле германской политики. Последние месяцы своего существования правительство Виши работало в изгнании.

Инвазионные (инвазивные) виды животных и растений – чужеродные организмы, которые, будучи перенесенными за пределы естественного ареала в новые места обитания, наносят или могут нанести урон окружающей среде, экономике и здоровью человека.

Венские песенки – жанр, типичный для венского музыкального городского фольклора второй половины XIX – первой половины XX века. Исполняются на австро-баварском диалекте.

Московская декларация союзников по антифашистской коалиции, принятая осенью 1943 года, определяла Австрию как “первую свободную страну, павшую жертвой гитлеровской агрессии”, но не освобождала от ответственности за участие в войне на стороне Германии. В Австрии действовало движение Сопротивления, однако эта страна с населением около семи миллионов человек следовала в фарватере общегерманской политики. Почти 250 тысяч австрийцев погибли на фронтах Второй мировой войны в составе вермахта и войск SS, около полумиллиона попали в плен. Членами Национал-социалистической партии в Альпийской и Дунайской имперских областях состояли 538 тысяч человек.

Адольф Гитлер родился в 1889 году в пограничном с Германией австрийском городе Браунау, на берегу Инна. В 1895 году его семья поселилась в Линце, в 1907 году после смерти родителей Адольф переехал в Вену. Не поступив в Академию искусств, он перебивался нерегулярными заработками художника и оформителя, а в 1913 году отправился в Мюнхен. После начала Первой мировой войны Гитлер записался в немецкую армию; австрийские вооруженные силы казались ему излишне многонациональными. Триумфальное возвращение в оттолкнувшую Гитлера в молодости Вену состоялось в дни аншлюса. 15 марта 1938 года фюрер обратился к ликующей толпе с балкона бывшего габсбургского дворца Хофбург: “Я объявляю немецкому народу о выполнении самой важной миссии в моей жизни”. Людвиг ван Бетховен родился в 1770 году в Бонне и скончался в 1827 году в Вене, где и похоронен. Бетховена считают выдающимся представителем венской классической музыкальной школы. В Австрии композитор написал все свои главные произведения, в том числе “Оду к радости”, гимн Совета Европы и Европейского союза. Современную аранжировку гимна выполнил в 1972 году австрийский музыкант Герберт фон Караян, в свое время член Национал-социалистической партии и рекламное лицо нацистской культуры. Там, где Бетховен использовал половинную ноту, Караян использовал четвертную.

Помимо вальса “На прекрасном голубом Дунае” Иоганн Штраус сочинил вальс “Дунайская девушка” (1887, Op. 427) и польку “На берегах Дуная” (1873, Op. 356). Композитор посвящал свои произведения и другим рекам, в частности Влтаве (нем.: Moldau) и Волге.

После заключения в марте 1867 года соглашения (т. н. компромисса) между императором Австрии Францем Иосифом и представителями венгерского национального движения во главе с Ференцем Деаком возникла дуалистическая монархия. Соглашение предусматривало предоставление венгерской части государства самостоятельности во внутренних делах при совместном с Веной решении вопросов внешней, оборонной и финансовой политики.

Франц Грильпарцер (1791–1872) – австрийский поэт и драматург, автор многочисленных пьес с политическим подтекстом, философских эссе и критических заметок. Драмы Грильпарцера на темы австрийской истории вызывали живые общественные споры.

Расход воды – гидрологический термин, определяющий объем воды, протекающей через поперечное сечение водотока за единицу времени.

Осенью 1529 года Вену в течение трех недель осаждала 120-тысячная армия султана Сулеймана I. Османская империя в ту пору была в расцвете могущества, и взять город войску великого визиря Ибрагим-паши помешали только эпидемии и ненастная погода. В июле – сентябре 1683 года почти двести (по другим сведениям, около девяноста) тысяч солдат султана Мехмеда IV предприняли еще одну осаду города. Главнокомандующий, великий визирь Кара-Мустафа, привез в своем обозе гарем из полутора тысяч наложниц и семисот евнухов; у стен Вены турки разбили 25 тысяч палаток. 11 сентября армия Кара-Мустафы в крупномасштабном сражении была разбита польско-австрийско-литовскими войсками под общим командованием Яна III Cобеского. По приказу султана Кара-Мустафу в наказание за поражение задушили шелковым шнурком. Венская битва положила предел экспансии Османской империи в Европе.

Йозеф Ланнер (1801–1843) – австрийский композитор, скрипач, автор по крайней мере двухсот вальсов, галопов, попурри и маршей. Некоторое время выступал в одном оркестре с Иоганном Штраусом-отцом.

Князь Клеменс фон Меттерних-Виннебург-Бейльштейн (1773–1859) – австрийский дипломат, посол Австрии в Саксонии, Пруссии и Франции. В 1809 году занял пост министра иностранных дел, в 1821 году получил также должность канцлера (главы правительства) Австрийской империи. Главный организатор Венского конгресса, идеолог политического переустройства Европы после Наполеоновских войн. Ушел в отставку во время революционных событий 1848 года.

Дунайская комиссия – международная организация, образованная согласно Конвенции по режиму судоходства на Дунае 1948 года. В работе комиссии участвуют представители одиннадцати государств (включая Россию как правопреемницу Советского Союза) и девять стран-наблюдателей. Главными целями ДК являются унификация нормативных национальных документов в области судоходства и интеграция Дуная в общеевропейскую транспортную систему.

В потамологии есть понятие “твердый речной сток”, это совокупность взвешенных в воде и влекомых течением наносов, а также растворенных в воде веществ. Ежегодный твердый сток Дуная оценивается в 120 миллионов тонн; доля растворенных в воде веществ составляет примерно половину от этого показателя.

Перевод Елены Фанайловой.

Последний из таких грандиозных проектов, разработанный в Советском Союзе в 1930-е годы, предполагал строительство системы из семи каналов, связывавших Балтийское, Белое, Каспийское, Черное и Баренцево моря. Отсюда, собственно, возник пропагандистский лозунг “Москва – порт пяти морей”. Построены только Волго-Донской канал и часть канала “Евразия” (Каспий – Маныч – Азовское море). Каналы Вычегда – Кама и Кама – Печора (часть проекта поворота северных рек) предполагали проложить с помощью 255 управляемых ядерных взрывов. После первых испытаний в 1971 году радиоактивное облако достигло Швеции; поднялся скандал, и Москве пришлось отказаться от своих намерений.

Добруджа – историческая область на северо-востоке Балканского полуострова, на территории Румынии и Болгарии. Румынская Добруджа включает в себя дельту Дуная.

“Железная гвардия” – румынская крайне правая полувоенная политическая организация национал-фашистской ориентации. Запрещена в 1941 году.

Скорость течения Дуная зависит от множества факторов и в среднем составляет: в верхнем течении реки – от трех до десяти километров в час, в средней части – от трех до девяти километров в час, в низовьях – от двух до шести. Быстрее всего Дунай у Братиславы, где в пору высокой воды скорость течения достигает двенадцати-четырнадцати километров в час.

Народные будители (Národní buditelé) – организаторы процесса общественного и культурного (в первую очередь языкового) национального возрождения славянских народов Центральной и Юго-Восточной Европы (конец XVIII – середина XIX века).

Трианонский договор подписан державами – победительницами в Первой мировой войне и Венгрией в июне 1920 года в одном из дворцов Версаля. Закрепил потерю Венгрией большей части территорий. Трансильвания и восточная часть Баната были присоединены к Румынии; Хорватия и западная часть Баната вошли в состав Королевства сербов, хорватов и словенцев; Словакия и Подкарпатская Русь (ныне Закарпатская область Украины) достались Чехословакии; Бургенланд передан Австрии.

После захвата в 1541 году Буды Османской империей и расчленения Венгрии Пожонь до 1684 года считалась столицей королевства.

Словацкое национальное восстание (август – октябрь 1944) – вооруженное восстание против правительства Йозефа Тисо части армии Словацкой республики, поддержанное отрядами партизан-антифашистов, в основном коммунистической ориентации. Восстание готовилось разными фракциями чехословацкого Сопротивления при поддержке Лондона и Москвы. После того как повстанцы взяли под контроль примерно треть территории страны, Словакию в конце лета 1944 года оккупировали немецкие войска. В восстании, не пользовавшемся заметной поддержкой местного населения, приняли участие около восьмидесяти тысяч человек. Обещанной помощи от стран антигитлеровской коалиции не было получено; западные районы Словакии (в том числе Братиславу) восстание не затронуло. За два месяца боевых действий погибли около десяти тысяч повстанцев; немцы казнили 5300 пленных. Действия партизан тем не менее продолжались до освобождения Словакии советскими и румынскими войсками весной 1945 года.

Милан Растислав Штефаник (1880–1919) – словацкий политик, генерал авиации французской армии, автор трудов по астрономии. Организатор чехословацких легионов, один из основателей Чехословакии, министр обороны в первом правительстве республики. Погиб в авиакатастрофе, обстоятельства которой некоторые историки считают непроясненными. В 1920 году в центре Братиславы Штефанику установили памятник (на месте монумента императрице Марии Терезии); генерал был изображен в летных форме и шлеме, на стелу памятника водрузили фигуру льва, придерживающего лапой чехословацкий щит. Городская легенда гласит: Адольф Гитлер, посещая в 1938 году Au Café на правом берегу Дуная, увидел через реку памятник Штефанику и приказал “убрать прочь кошку”. Льва демонтировали, а потом по воле коммунистических властей с постамента убрали и фигуру генерала. В 2009 году копию скульптуры Штефаника установили на набережной, у нового здания Словацкого национального театра и шопинг-центра Eurovea. Возвращение на белую стелу льва, считавшегося символом федерализма, сопровождала живая полемика в прессе. Историки объясняли, что этот конкретный лев – символ движения легионеров.

С храмом Святого Мартина связано трогательное проявление новой центральноевропейской солидарности. В 2000 году столицы всех соседних со Словакией государств подарили Братиславе каждая по колоколу для звонницы кафедрального собора. Из Вены прибыл 2200-килограммовый колокол “Мария Терезия”, из Будапешта – “Святая Маргарита” весом 850 кг, из Варшавы – полутонный “Иоанн Павел II”, из Праги – “Святой Войтех” (340 кг), из Киева – 290-килограммовый “Святой Владимир”. Интересно, что самый “тяжелый взнос” сделали две бывшие столицы Австро-Венгрии, а не “славянская сестра” Прага.

Евгений Вучетич (1908–1974) – советский скульптор-монументалист. Ветеран войны, Герой Социалистического Труда, пятикратный лауреат Сталинской премии. Создатель (помимо прочего) монумента “Воин-освободитель” в Трептов-парке Берлина, мемориального ансамбля на Мамаевом кургане в Волгограде, автор по меньшей мере шести памятников Владимиру Ленину, трех памятников Иосифу Сталину, памятника Феликсу Дзержинскому, надгробий на могилах советских военачальников. Бруно Шмитц (1858–1916) – берлинский скульптор, автор масштабных мемориальных композиций. Главная работа Шмитца – крупнейший в Европе военный монумент (высота 91 метр), памятник павшим в Битве народов под Лейпцигом в 1813 году. В этом самом кровопролитном сражении XIX века войска России, Австрии, Пруссии и Швеции одержали победу над армией Наполеона.

Венгерская революция – общественное движение в Венгерском королевстве, имевшее целью достижение независимости страны, установление буржуазно-демократических свобод, ликвидацию феодальных пережитков в аграрном секторе. В ходе революции проведены коренные преобразования социально-политического строя Венгрии. Подавлена объединенными усилиями австрийской армии, антивенгерски настроенных национальных меньшинств и экспедиционного корпуса русской армии. Лидеры революции были казнены, приговорены к тюремному заключению или бежали за границу.

Матьяш I Корвин (1443–1490) – король Венгрии с 1458 года. Прозвище Corvinus получил по изображению ворона на родовом гербе. Укрепил централизованное государство, провел хозяйственные и административные реформы, сформировал сильную армию наемников, по цвету доспехов названную Черной. Намеревался создать Дунайскую монархию, которая объединила бы центральноевропейские территории, превзойдя по потенциалу Османскую империю. Вел успешные войны в Силезии и Австрии, в 1485 году – единственный из венгерских королей – занял Вену. Просвещенный монарх, покровитель искусств, Корвин приобщил Венгрию к культуре Возрождения, собрал обширную библиотеку. Считается, что итальянскую моду при венгерском дворе ввела жена Матьяша, неаполитанская принцесса Беатриса. У супругов не было детей, и Корвин намеревался передать престол своему незаконнорожденному сыну Яношу. По одной из версий, Беатриса стала виновницей смерти мужа, умертвив его отравленным инжиром.

Основанный в 1465 году с благословения папы римского Universitas Istropolitana прекратил существование через четверть века, после смерти Матьяша Корвина. Старейший из существующих ныне в Словакии университетов основан в Братиславе в 1919 году и носит имя чешского просветителя XVII века Яна Амоса Коменского.

Клемент Готвальд (1896–1953) – чехословацкий политик, один из основателей в 1921 году Коммунистической партии Чехословакии (КПЧ). Генеральный секретарь КПЧ, в 1948–1953 годах – президент Чехословакии.

Csárda (венг.), чарда – корчма или постоялый двор, часто с цыганской музыкой.

Речной остров – участок суши, окруженный речными потоками. Крупнейший в мире речной остров, полностью окруженный пресной водой, – Бананал в бассейне Амазонки площадью 19,2 тысячи квадратных километров (это немногим меньше территории Словении).

Летом 1983 года “Александр Суворов”, совершавший круиз по Волге, из-за ошибки в управлении прошел под несудоходным пролетом Ульяновского моста, по которому следовал железнодорожный состав. Судну снесло верхнюю палубу, погибли 176 человек. Капитана приговорили к десяти годам заключения. Теплоход отремонтировали; сейчас его эксплуатирует компания “ВодоходЪ”.

Перевод Елены Фанайловой.

Иштван (Стефан) Святой (970/975–1038) – великий князь с 997 и король Венгрии с 1000/1001 года из династии Арпадов. Духоподъемная сцена отречения князя от языческого имени Вайк запечатлена на важном для венгров монументальном полотне кисти Дьюлы Бенцура (1875). Канонизированный в 1083 году король Иштван почитаем как небесный заступник и креститель Венгрии.

Лайош (Людовик) I Великий (1326–1382) – король Венгрии с 1342-го и Польши с 1370 года из династии Анжу. Государство Лайоша Великого – совокупность наследных земель, вассальных княжеств и присоединенных в результате заключения личной унии территорий – занимало значительную часть Центральной и Юго-Восточной Европы, протянувшись от Черного и Адриатического морей почти до берегов Балтики.

В послевоенном Будапеште имя Сталина присвоили также главному городскому проспекту (с 1885 по 1950-й и с 1990 года – проспект Дьюлы Андраши, это видный венгерский и австро-венгерский политический и государственный деятель). В годы Второй мировой войны одна из площадей, которые пересекал проспект Андраши, была названа именем Адольфа Гитлера (теперь носит имя композитора Золтана Кодаи), а другая – именем Бенито Муссолини (ныне площадь Октогон).

В 1691 году армия европейских государств нанесла у Сланкамена горькое поражение войску Фазыла Мустафы-паши Кёпрюлю. Великого визиря Кёпрюлю сразила шальная пуля, его солдаты в беспорядке отступили. В 1699 году Мохач вернулся в состав Венгрии.

Сербская Воеводина и Темешварский банат – самоуправляемая административная единица в составе Австрийской империи, “коронная земля”, прямо подотчетная императору. После образования в 1867 году дуалистической монархии герцогство переподчинено Будапешту, но до последних дней существования Австро-Венгрии император титуловался и как “эрцгерцог Сербский”.

Бачка – историческая область в междуречье Дуная и Тисы. Бóльшая часть Бачки входит в состав Сербии, меньшая принадлежит Венгрии.

Комитат (от лат. comitatus – графство) – административно-территориальная единица Венгерского королевства (X век – 1918 год).

Евгений Савойский (1663–1736) – габсбургский генералиссимус франко-итальянского происхождения из семейства Савойских. Выдающийся военачальник конца XVII – начала XVIII века.

В колоннадах монумента Тысячелетия за спиной архангела Гавриила установлены четырнадцать статуй королей и других героев нации. В этой шеренге поначалу было пять представителей династии Габсбургов, но после Первой и Второй мировых войн их постепенно заменили на анти-Габсбургов.

Османами называли себя все мусульмане Османской империи – по имени основателя государства и первого султана, бея тюркского племени кайы Османа (1281–1326). Этот термин указывал не на этническую, а на конфессиональную и государственную принадлежность. Этноним “турки” (для османского правящего класса символ плебейства), получивший хождение вначале в европейском обиходе, стал использоваться как самоназвание только после провозглашения в 1923 году Турецкой Республики. В мировых столицах выражение à la turque веками имело политически уничижительный оттенок; строго научно употребление термина “турки” применительно к подданным Османской империи некорректно. Пренебрежение к врагу не мешало европейцам активно перенимать его навыки: в конце XVII – начале XVIII века в моду вошли тюльпаны, культуры кофе и табака, восточные сладости и марши оркестров янычар, пользовались успехом поэмы и оперы на ориентальные темы.

Эялет (бейлербейлык, пашалык) – основная территориально-административная единица Османской империи в 1362–1864 годах. Первыми бейлербейлыками стали Анатолия (полуостров Малая Азия) и Румели (Румелия, историческое восточное название Балкан), включившая в себя все европейские владения турок. К концу XVI века число эялетов превысило четыре десятка. В 1860-е годы из эялетов Видин, Силистрия и Ниш образован Дунайский вилайет (Vilâyet-i Tuna) с населением около двух миллионов человек, занимавший северную часть нынешней Болгарии и Северную Добруджу.

Высокая Порта (от фр. Sublime Porte; тур. Bâb-ı Âli – высокие ворота) – принятое в истории международных отношений наименование Османской империи и ее правительства; по названию ворот в центре Стамбула, ведущих во двор великого визиря.

Акынджи (тур. совершающий набеги) – легкая конница, применявшаяся для разведки и проведения приграничных рейдов. Вместе с сипахами (тяжелая кавалерия) составляла основу армии Османской империи. В 1365 году султан Мурад I сформировал регулярные полки янычаров – пехотные части, в которые рекрутировали юношей из христианских семей, получавших исламское воспитание. Набор детей в янычары (девширме – “налог кровью”) был одной из повинностей христианских подданных империи. Со временем корпус янычаров превратился в неподконтрольную султанской власти политическую силу и в 1826 году был распущен Махмудом II.

Второе Болгарское царство – средневековое болгарское государство на северо-востоке и в центральной части Балкан, существовавшее в 1185–1396 годах, в последней период значительно децентрализованное. К концу XIV века, помимо царства со столицей в Тырнове, существовали также Видинское царство и княжество Добруджа. Первое Болгарское царство, основанное, по преданиям, в конце VII века ханом Аспарухом, в 1018 году поглотила Византийская империя.

Гайдуки – участники вооруженной борьбы против Османской империи на Балканах, в Венгрии, а также в Западной Армении; шире –члены нерегулярных крестьянских отрядов, ведущих партизанскую борьбу с любыми правительственными войсками. Термин происходит от венг. hajdu – “погонщик скота”, затем “пехотинец”. Гайдуцкие отряды принимали участие в антитурецких восстаниях в Сербии начала XIX века и в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов в Болгарии. Гайдуки – персонажи южнославянского, венгерского и румынского эпоса, в том числе и современного. Благородные разбойники, народные мстители, символ вольности и отваги: “Пока есть в лесу гайдуки, будет и правда”. Румынский режиссер Дину Коча в 1966–1971 годах поставил шесть героико-исторических фильмов, объединенных в цикл “Гайдуки”. Даже на социалистическом киноэкране народные мстители не проявляли милосердия: волочили пленных за скачущими конями, раздевали догола и обмазывали дегтем, засовывали в задницы стручки жгучего перца.

В нижнем течении Дуная к северу от реки под прямым управлением Османской империи находилась часть граничившего с Днестром эялета Силистрия (1593–1812), а также образованный в 1672 году эялет Подолье на юго-западе современной Украины и северо-востоке современной Молдавии со столицей в Каменец-Подольском. В 1699 году подольские территории возвращены Польше. Образованное в первой половине XV века Крымское ханство, с 1478 года признававшее себя вассалом султана (управлявшая ханством династия Гиреев, считавших себя потомками Чингисхана, должна была принять власть в Стамбуле в том случае, если бы пресекся род Османов), в 1783 году поглотила Российская империя. Валахия и Молдова (в историографии XIX века был принят термин “Дунайские княжества”) объединились в 1859 году; в 1877 году провозглашено независимое княжество Румыния (с 1881 года – королевство).

Николай II Романов отрекся от престола 2 (15) марта 1917 года. Карл I Габсбург объявил о том, что “отстраняется от управления государством”, 12 ноября 1918 года. Последний Осман Мехмед VI правил до 1 ноября 1922 года. Четыре года спустя он умер в итальянском изгнании, похоронен в Дамаске.

Катаракты (греч. пороги, водопады) – трудный по судоходным условиям участок Среднего Дуная (1048–931-й километры) в Банатских горах, со скалистыми берегами высотой в несколько десятков или сотню метров. Ширина Дуная, протекающего здесь в извилистом каменном ложе, – от 130 метров, глубина – до 52 метров. До проведения гидротехнических работ этот участок реки был судоходен для небольших судов три-четыре месяца в году. В 1960–1970-е годы на отметках 943-го и 864-го километра построены каскады гидротехнических сооружений “Джердап”. Часть ложа Дуная оказалась затопленной.

Одну киноисторию просто невозможно не пересказать хотя бы вкратце. В центре внимания создателей картины Dishonored (в русскоязычной версии обычно “Агент Х27”), вышедшей на экраны в 1931 году, – противостояние разведок Австро-Венгрии и России в годы Первой мировой войны. Агент Х27 Мария Колверер (Марлен Дитрих), венская дама полусвета, в минуты досуга наигрывающая на фортепиано “Дунайские волны”, разоблачает в Генеральном штабе русского шпиона. Будучи заброшенной за линию фронта с секретным заданием, она встречается с этим полковником Кранау вновь. Борьба двух разведчиков перерастает в страстный роман, и в конце концов любовь побеждает патриотизм: Х27 помогает своему попавшему в австрийский плен возлюбленному врагу бежать. Трибунал приговаривает ее к высшей мере наказания, и в ночь перед казнью Мария исполняет в камере смертницы любимый вальс. Залп расстрельного взвода гремит под финальные аккорды “Дунайских волн”.

Славония – историческая область на востоке Хорватии. Срем – участок Среднедунайской низменности между Дунаем и Савой; меньшая часть находится в Хорватии, бóльшая – в Сербии. Вуковар – административный центр Вуковарско-Сремской жупании (области). Баранья – историческая область в междуречье Дуная и Дравы; северная часть входит в состав Венгрии, южная принадлежит Хорватии.

Процесс дезинтеграции Социалистической Федеративной Республики Югославия в 1991–2008 годах сопровождался чередой из шести вооруженных конфликтов. В этой книге упоминаются три из них: война в Хорватии (март 1991 – ноябрь 1995); война в Боснии и Герцеговине (март 1992 – декабрь 1995); война в Косове и операция НАТО против Югославии (февраль 1998 – июнь 1999). C 1992-го Сербия и Черногория были объединены в Союзную Республику Югославия, в 2003 году переименованную в просуществовавший до 2006 года Государственный союз Сербии и Черногории. СФРЮ в итоге разделилась на шесть независимых стран и одно частично признанное государство. Считается, что общее число погибших в сопровождавших распад Югославии войнах составило около 150 тысяч человек, число беженцев и перемещенных лиц – около четырех миллионов человек.

В 1915 году в Лондоне для представительства интересов южных территорий Австро-Венгрии образован эмигрантский Южнославянский комитет. В 1917 году лидер этого комитета и премьер-министр Сербии в изгнании подписали декларацию, давшую юридическую основу для создания общего государства – конституционной монархии под властью сербской династии Карагеоргиевичей. Возникшее в конце октября 1918 года на обломках Австро-Венгрии Королевство сербов, хорватов и словенцев еще через месяц объединилось с Королевством Сербия. В 1929 году страна получила название Югославия. Монархическая Югославия была унитарным государством, не учитывавшим интересы национальных меньшинств.

Od Vardara pa do Triglava, od Đerdapa do Jadrana – популярная в социалистической Югославии патриотическая песня вокальной группы “Ладарице”. Вардар – самая протяженная река Македонии. Триглав – самая высокая горная вершина Словении. Джердап (здесь) – самая глубокая долина реки Дунай, Jadran – Адриатическое море.

Земун оставался важным таможенным пунктом на Дунае до распада империи Габсбургов. На мосту через Саву – между Земуном и Белградом – 29 июля 1914 года пал первый солдат мировой войны, рядовой 11-й роты 68-го пехотного полка австро-венгерской армии Пал Ковач. В 1918 году Земун вошел в состав южнославянского государства, а с 1934 года (с перерывом на 1941–1955 годы) числится районом Белграда.

Военная граница – оборонительная система поселений сербских и хорватских вооруженных крестьян в юго-восточных районах Австрийской империи, просуществовавшая до 1860-х годов.

С 1102 года континентальная Хорватия и Венгрия управлялись одним правителем как два раздельных королевства. В 1868 году было образовано соединенное Королевство Хорватии и Славонии, входившее в венгерскую часть монархии Габсбургов.

Первой мировой войне, начальным эпизодом которой стало столкновение Австро-Венгрии и Сербии, предшествовали два вооруженных конфликта на Балканах. В войне 1912–1913 годов страны Балканского союза (Болгария, Греция, Сербия и Черногория) одержали победу над Османской империей. Одним из итогов этой войны стало образование Албании; Сербия получила Косово. Летом 1913 года вспыхнул еще один вооруженный конфликт – между Болгарией, с одной стороны, и Грецией, Османской империей, Румынией, Сербией и Черногорией – с другой. Во Второй балканской войне (в болгарской историографии она известна как Межсоюзническая) София потерпела поражение.

Самая большая крепость средневековой Сербии, Смедерево, также находится на Дунае. Этот каменный треугольник со стороной в полкилометра построен у впадения в Дунай речушки Йезавы во второй четверти XV века по приказу деспота Джураджа Бранковича. Девятнадцать башен Большого Града и шесть башен Малого напоминают очертаниями константинопольские; собственно, крепость и планировали византийские архитекторы. Смедерево оказалось последней столицей средневекового сербского княжества, павшей в 1459 году под натиском османов. Главный урон памятнику нанесли не осады и штурмы, а взрыв складов с боеприпасами летом 1941 года, когда турецких оккупантов сменили немецкие (в одночасье погибли две с половиной тысячи человек). Стены Большого Града находятся в неважном состоянии, в Малом идут кое-какие реставрационные работы. Можно представить себе, что за впечатление этот оборонительный комплекс производил на современников взятия Константинополя. Сейчас Смедерево с населением в 65 тысяч человек – последний крупный сербский порт ниже Белграда по течению реки и столица Подунавского округа. В городе расположен единственный работающий в Сербии металлургический комбинат Železara Smederevo.

Первое сербское восстание (1804–1813) – выступление сербского народа под руководством Георгия Петровича (Карагеоргия) против османского владычества. Восстание, в ходе которого сложились некоторые институты сербской государственной власти, потерпело поражение. Второе сербское восстание (1815–1817) способствовало созданию автономного Сербского княжества. В 1878 году княжество признано независимым, в 1882 году провозглашено королевство Сербия.

Ratzen (нем.; серб. – раци) – этноним, использовавшийся в европейских странах для обозначения сербов. Термин происходит от топонима Рашка, это историческая местность на юго-западе современной Сербии, где, как считается, в конце XII века было образовано одно из первых сербских княжеств. На европейских картах XVI–XVIII веков область расселения подунавских сербов часто обозначалась как Rascia. Сербы воспринимали этноним “раци” как оскорбительный, и к началу XIX века он вышел из употребления.

Победоносный поход князя Олега на Константинополь в 907 году упомянут только в древнерусских летописях, поэтому некоторые историки ставят это событие под сомнение. “Повесть временных лет” сообщает: часть русского войска добиралась до Царьграда на кораблях, конница – берегом моря, форсировав Дунай. Чтобы избежать неминуемого разорения своей столицы, продолжает Нестор, униженные ромеи вынуждены были по прихоти захватчиков пошить для их кораблей паруса из драгоценных тканей.

Современная российская история дает примеры появления новых гидронимов, связанных с Дунаем. По территории Коминтерновского района города Воронежа протекает река Песчаный Лог протяженностью 12 километров, обозначаемая в некоторых новых справочниках и на картах как Голубой Дунай. Этот впадающий в Дон водоток по сути является сточным каналом: в 2009 году содержание нефтепродуктов в Голубом Дунае превышало нормативы в 10 раз, меди – в 27 раз. Ежегодно река выносит в Дон 5500 тонн промышленных загрязнителей. Городская легенда гласит, что имя Песчаному Логу в послевоенные годы изменили местные жители – под влиянием трофейного немецкого кинофильма “Большой вальс” о жизни и творчестве Иоганна Штрауса. В воронежских блогах Голубой Дунай именуется Вонючкой и Говнотечкой. В реке водится рыба, имеющая, однако, столь неприятный запах, что ее выбрасывают.

В тот период единственным проходимым для морских судов отрезком реки между портами в нижнем течении Дуная и Черным морем было Сулинское гирло. Европейские страны подозревали Россию в сознательном отказе от проведения работ, необходимых для поддержания русла Дуная в надлежащем состоянии. Австрийский автор Адальберт Мюллер писал в 1844 году: “Ни для кого не секрет стремление русских подчинить Восток интересам собственной торговли. Русские сознательно заиливают Сулинское гирло, чем создают опасные препятствия судоходству”. Полковник граф Альфонс Вимпфен в тот же период указывал: “Во времена Османов глубина Сулинского гирла составляла 12–14 футов, однако из-за преднамеренной халатности российского правительства оно стало непригодным для судоходства. Россия к выгоде собственного экспорта из Одессы и других черноморских портов возводит препоны свободе торговли по Дунаю”. В 1840 году Россия и Австрия подписали конвенцию, формально гарантировавшую свободу дунайского судоходства, однако Сулинское гирло так и осталось нерасчищенным. В 1849 году в Одессу из Англии прибыл пароход, заказанный “на предмет буксировки железной землечерпательной машины при прочистке устьев Дуная”, но с этим делом затянули. Окончившие Крымскую войну Парижские соглашения фактически отстранили от участия в определении режима судоходства и Россию, и Османскую империю: была учреждена не подчинявшаяся национальным законодательствам Европейская Дунайская комиссия, ответственная за создание “удобных условий для судоходства”. По распоряжению комиссии на Сулинскую мель направили технику: “Пароход ежедневно по пятьдесят раз протаскивал поперек бара тяжелые железные грабли. Одновременно была послана туда же сильная черпаковая машина для подъема речных наносов, в надежде, чтобы течение увлекло их в открытое море, однако эти меры не принесли пользы”. Дунайская комиссия просуществовала до 1940 года, когда из-за нового изменения границ Советский Союз получил выход к Дунаю.

Мом – в древнегреческой мифологии: бог насмешки, злословия и глупости. За бесконечные порицания богов, помогающих людям, был изгнан Зевсом с Олимпа. Лопнул от злости, поскольку не смог найти ни одного недостатка у Афродиты.

В июне 1811 года войска Дунайской армии под командованием Кутузова нанесли поражение армии Лаз Азиза Ахмет-паши в крупном сражении при Рущуке. Осенью того же года Кутузов окружил и принудил 35-тысячную армию противника к капитуляции. За месяц до нашествия Наполеона в Россию Кутузов и Ахмет-паша подписали в Бухаресте выгодный для Петербурга мирный договор. Кутузов получил титул графа.

Монитор (от англ. monitor – наблюдатель) – класс броненосных кораблей, преимущественно прибрежного или речного действия, для подавления береговых батарей и разрушения береговых объектов. Примером относительно успешной русской минно-торпедной борьбы с мониторами на Дунае стали события 1914–1915 годов, когда в низовьях реки действовало особое соединение Черноморского флота, Экспедиция особого назначения (ЭОН). В Белград по просьбе правительства Сербии для обороны города прибыл отряд русских минеров под командованием лейтенанта Василия Григоренко (1884–1973) с запасом торпед, а затем два артиллерийских расчета с береговыми орудиями. Австро-венгерская Дунайская флотилия включала в свой состав шесть мониторов. Русские установили на Дунае и Саве минные заграждения, на которых подорвались и затонули флагман австро-венгерской речной флотилии монитор Temes и блиндированный пароход Belgrad; предотвращая наступление противника, взорвали железнодорожный мост между Белградом и Землином (Земуном). Несмотря на недостаток военной техники (пусковые торпедные установки вытачивали из бревен), русским удалось на год прервать речное сообщение между Центральными державами. В конце 1915 года Сербию оккупировали войска Австро-Венгрии и Болгарии. ЭОН отошла в Румынию и была интернирована. Григоренко продолжал службу в Черноморском флоте, затем эмигрировал в составе Русской эскадры в Бизерту. Полвека он прожил во Франции.

Боевые действия в дельте Дуная в период Первой мировой войны стали эпизодом ее завершающего этапа. В начале 1918 года Румыния взяла под контроль территорию образованной после распада Российской империи Молдавской демократической республики. Столкновения между румынскими армией и флотом, с одной стороны, и отрядами ополченцев во главе с большевиками и Дунайской флотилией – с другой известны как битва в Дунайской дельте, в которой участвовали несколько тысяч человек. До августа 1940 года бывшая Бессарабская губерния Российской империи входила в состав Румынии.

Алексей Боголюбов в 1885 году основал в Саратове музей имени своего знаменитого деда (сейчас это одно из самых значительных художественных собраний провинциальной России). Радищевскому музею Боголюбов завещал восемь десятков работ, некоторые из них посвящены сражениям на Дунае: “Взрыв турецкого монитора”, “Прорыв парохода “Ординарец” с канонерскими лодками мимо турецкой крепости Исакча на Дунае”, “Обстрел пароходом “Прут” турецкой крепости Силистрия на Дунае”. Николай Скрыдлов полвека прослужил Родине и царю, стал адмиралом, получил в командование сначала Тихоокеанский, а потом Черноморский флот. Скрыдлов умер смертью солдата, только его убили не чужие, а свои: во время кампании “красного террора” в 1918 году отставного адмирала, 75-летнего старика, большевики вместе с другими заложниками утопили на барже в Финском заливе.

Османская история располагает своим списком героев, проявлявших чудеса храбрости в войнах против неверных. Один из самых известных мучеников – сипахи Хасан Улубатли, 29 мая 1453 года первым водрузивший флаг султана Мехмеда II над стенами Константинополя. Улубатли пал в бою, пронзенный 27 ромейскими стрелами. Другой герой – капрал Сейит Али Чабук, в 1915 году служивший на прикрывавшей пролив Дарданеллы артиллерийской батарее. Когда система подачи боезапаса одного из орудий вышла из строя, Сейит в одиночку перетащил к пушке три 275-килограммовых снаряда. В этом бою турки потопили британский броненосец Ocean.

Фракийцы – племена индоевропейского происхождения, обитавшие на востоке Балкан и прилегающих территориях. После римского завоевания фракийцы приняли античную культуру. В V–VI веках часть фракийских племен ассимилирована славянами. Фракийцами считаются мифологический персонаж певец Орфей, цари Буребиста и Децебал, гладиатор Спартак, римский император Максимин.

Власти Османской империи принимали на своих территориях, в том числе европейских, мухаджиров – мусульман из взятых Россией под свой контроль земель. В 1850 году только в Добрудже разместились 33 тысячи крымских татар. В 1860-е годы в Южном Придунавье осели выдавленные с Кавказа черкесы (по некоторым данным, около сорока тысяч семей). В османскую Добруджу из Российской империи перебрались также несколько тысяч немецких колонистов. После образования Румынии “немецкая Добруджа” разрослась, довольно многочисленные общины сформировались, в частности, в Констанце и в придунайской Тулче. Бóльшая часть немцев (около 15 тысяч) уехала из Добруджи в 1940 году в рамках кампании “Домой в рейх”. Болгарию после провозглашения независимости в результате нескольких волн эмиграции покинули не менее полумиллиона мусульман. В 1984–1985 годах социалистические власти провели кампанию “болгарского возрождения”: мусульман заставляли менять свои имена на христианские (это касалось даже надгробных камней), в общественных местах запрещалось использовать любой язык, кроме болгарского, в школах отменили преподавание турецкого. Весной и летом 1989 года около 350 тысяч “болгар с турецким самосознанием” вынуждены были эмигрировать в Турцию. С 1880 по 2011 год доля мусульманского населения в Болгарии сократилась, по официальным данным, с 24 до 8,5 процента.

София стала столицей Болгарского княжества в 1879 году. Население города (как и других городов на территории современной Болгарии) тогда не превышало двадцати тысяч человек. Русскому офицеру, попавшему в Софию с частями генерала Иосифа Гурко, София показалась “лесом минаретов”. В древности на месте современной Софии располагалось поселение фракийского племени сердов, после римской колонизации получившее имя Сердика. Астионим София закрепился в конце XIV века, сменив старославянское название Средец.

Чавдар-воевода – легендарный народный герой, предводитель отряда гайдуков (вторая половина XVI века). В социалистический период имя Чавдара носила в Болгарии коммунистическая организация для детей 7–9 лет (аналог советских октябрят). Странджа и Пирин – горные массивы на востоке Фракии и юго-западе современной Болгарии. Кавал – флейта балканских пастухов.

Граф Иоганн Йозеф Венцель Радецкий фон Радец (1766–1858) – военачальник и деятель империи Габсбургов, фельдмаршал. Лучший австрийский полководец своей эпохи.

Сан-Стефано (ныне Ешилькёй) – пригород Константинополя, в котором в начале 1878 года подписан предварительный мирный договор, завершивший Русско-турецкую войну. Согласно условиям документа, Болгария становилась автономным княжеством на территориях Придунавья, Македонии и Фракии. Под давлением западных держав условия договора были изменены, границы самостоятельного Болгарского княжества сужены, к югу от Балканских гор образовывалась автономная территория Османской империи Восточная Румелия. В 1885 году эта территория все-таки была объединена с Болгарским княжеством, и страной с 1887 года правили представители Саксен-Кобург-Готской династии. В 1908 году Болгария провозглашена царством. В XX веке София неоднократно пыталась военным путем расширить границы, но, как правило, терпела поражения. Из всех военных приобретений болгарам удалось сохранить лишь окончательно аннексированную в 1940 году Южную Добруджу.

Александр Баттенберг (1857–1893) – представитель морганатической ветви семьи аристократов, правившей великим герцогством Гессен. Племянник Александра II, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, генерал русской армии. В 1879 году Великое народное собрание Болгарии – по предложению России – избрало Александра Баттенберга великим князем. Через несколько лет политика Баттенберга перестала устраивать Петербург, и летом 1886 года князя Александра отстранили от престола в результате инспирированного русскими агентами переворота. Остаток жизни Баттенберг провел в Граце, где умер 37 лет от роду во время операции по удалению аппендицита. Похоронен в Софии.

26-летний немецкий князь Фердинанд прибыл в Болгарию по Дунаю на яхте Orient 30 июля 1887 года. На границе Болгарии и Сербии, у впадения в Дунай реки Тимок, княжескую свиту на бывшей яхте Баттенберга встречала делегация из Софии. В Видине нового правителя, облаченного в мундир генерала болгарской армии, приветствовали артиллерийским салютом. Русская партия Болгарии считала Фердинанда политическим агентом Австро-Венгрии; Иван Вазов называл его “темным иностранцем”. Международное признание нового болгарского князя великими державами стало возможным только после кончины императора Александра III. Фердинанд правил Болгарией до поражения страны в Первой мировой войне, затем еще три десятилетия провел в родовом имении Кобург. Он пережил смерть на престоле своего сына Бориса, расстрел коммунистами другого сына, Кирилла, низложение внука Симеона и установление в бывшем Болгарском царстве социалистического режима.

Просвещением южных славян активно занималась и Российская империя. В частности, в Николаеве в 1862 году был открыт Южнославянский пансион для болгарских и сербских учеников. Через три десятилетия пансион был переведен в Дрогичин (теперь на территории Белоруссии), где просуществовал до 1906 года.

Флорентин – придунайское село на крайнем северо-западе Болгарии (некогда римское укрепление Флорентиана). Хан (тур., болг.) – постоялый двор.

Шумадия – историческая область в центральной Сербии с центром в городе Крагуевац. Северная граница области проходит по Дунаю на линии Белград – Смедерево.

Строить морские суда в Галаце начали в 1893 году. Практически остановленное накануне Первой мировой войны производство заметно расширилось в межвоенный период: в 1930-е годы в Галаце по немецкому заказу даже построили две подводные лодки (позже одна из них досталась Советскому Союзу). В 1970-е правительство СРР вложило в развитие судоверфи значительные средства, а в 2000 году предприятие приобрела голландская корпорация Damen Group.

Ион Константин Брэтиану (1821–1891) – румынский политик и государственный деятель. Основатель старейшей в стране Национальной либеральной партии (1875). Пятикратный министр внутренних дел, с 1876 по 1889 год (с перерывом в 1881 году) возглавлял правительство Объединенного княжества Валахии и Молдовы, затем – королевства Румыния. Младший брат политика Димитрие Брэтиану. Один из троих сыновей Иона Брэтиану – Ионел – с 1908 по 1927 год пять раз формировал кабинет министров Румынии.

Мунтения (Большая Валахия) – историческая область на юго-востоке Румынии, восточную и южную границы которой определяет Дунай. Брэила – административный центр одноименного жудеца (округа), на востоке граничащего с Добруджей (жудец Тулча), на севере – с Молдовой (жудец Галац). Дунайский приток Олт отделяет Мунтению от расположенной западнее Олтении (Малой Валахии).

Пост премьер-министра Болгарии в 2001 году занял бывший царь этой страны Симеон Борисов Саксен-Кобург-Готский, низложенный коммунистами в девятилетнем возрасте. Основанная им партия “Национальное движение Симеона II” выиграла парламентские выборы и сформировала правительство. Борисов, успешный менеджер и финансист, выступал за рыночные реформы, произвел, в частности, реституцию конфискованной коммунистами собственности царской семьи. В 2005 году царь Борисов подал в отставку, затем вернулся в Испанию.

Путешествие князя Карла из Дюссельдорфа в Бухарест пришлось на май 1866 года, когда уже стало понятно, что обострившееся между Габсбургами и Гогенцоллернами-старшими соперничество за первенство в немецком мире разрешится войной. Князь отправился в путь в железнодорожном вагоне второго класса с документами на имя следовавшего в Одессу коммивояжера Карла Эттингена и в целях конспирации вынужден был носить очки, хотя не жаловался на зрение. Гогенцоллерн-Эттинген следовал к своему трону вначале на поезде, затем в экипаже, на пароходе и вновь в экипаже (тот, что вез князя от валашской границы, был хотя бы запряжен восьмеркой и двигался в сопровождении кавалерийского эскорта), поскольку в будущих владениях Карла не было железных дорог. На немецко-немецкой войне летом 1866 года погиб младший брат князя Антон.

Термин “национальные” в данном контексте условен. С середины XVII до начала XIX века ставленниками султанов на валашском и молдавском престолах были фанариоты – выходцы из греческих семей из константинопольского района Фанар (“ловкие прислужники Оттоманской Порты”, как точно сказал историк). Фанариот Константин Маврокордат, например, в 1730–1769 годах шесть раз занимал престол Валахии и четыре раза – Молдавии. С конца XVI века греческие купцы контролировали основные торговые потоки в низовьях Дуная. Как и на болгарской территории, в румынских землях православная церковь была в значительной степени эллинизирована; Библия на румынском языке впервые напечатана лишь в 1688 году.

Могошоая – дворцово-парковый ансамбль под Бухарестом, построенный валашским господарем Константином Брынковяну в 1698–1702 годах в стиле румынского ренессанса. Земельным участком, приобретенным господарем для строительства поместья, владела вдова боярина Могоша, Могошиха.

Петр Караминчев – коммунистический политик, организатор рабочего движения и антифашистского сопротивления в Русе. Казнен в 1943 году. В социалистический период имя Караминчева носило самое крупное в Болгарии предприятие по производству изделий из пластмасс и искусственной кожи. На месте этого завода, обанкротившегося в середине 2000-х годов, строится торговый центр Galleria.

Святой Северин (ок. 410–482) – христианский просветитель римской провинции Норик (территории современной Австрии и части Южной Германии). Около 453 года знакомый с опытом восточного пустынного монашества Северин явился в разоренные нашествием гуннов земли Верхнего Подунавья, где основывал монастыри и приюты, раздавая пищу и наставления голодным и страждущим. Если верить житиям, этот благочестивый дунайский путешественник соблюдал строжайшую аскезу: в разгар зимы “спокойно прогуливался необутыми ногами”, власяницу носил постоянно, даже когда спал, во время постов питался раз в неделю, “тем не менее лицо его всегда сияло тихой радостью”. Скончался в монашеской келье со строфой заключительного, 150-го псалма на устах. На важность духовного опыта Северина ссылался в своих “95 тезисах” реформатор церкви Мартин Лютер.

Дупликарий – командир небольшого конного отряда римской армии, получавший двойное по сравнению с солдатами жалование. А л а (лат. крыло) – кавалерийское подразделение в составе 300–500 всадников – делилась на десять или шестнадцать взводов. Взвод (турма) состоял из трех десятков (декуриев), каждым из которых командовал декурион.

В процессе этногенеза румын, как считается, участвовали фракийские (дако-гетские) племена, по большей части ассимилированные в период римского владычества, а также, в более поздний период, славяне. С X века византийские, славянские, а затем и венгерские источники упоминают народ под названием “влахи”. Формирование нации в современном смысле этого понятия связано с объединением во второй половине XIX века румынских земель в единое государство.

Сергей Алексеевич Тучков 2-й (1767–1839) – российский государственный деятель и военачальник, сенатор, генерал-лейтенант. Одаренный литератор, известный масон, казначей кишиневской ложи “Овидий”, участником которой состоял и Александр Пушкин. Родился в генеральской семье, четверо его братьев стали генералами, двое из них погибли в Бородинском сражении. Участвовал во всех крупных российских военных кампаниях конца XVIII – начала XIX века. Пока русские войска в 1789–1790 годах осаждали Измаил и другие дунайские крепости Османской империи, Тучков в чине капитана командовал батареей морской артиллерии на фронте войны со Швецией. В 1810 году, в должности дежурного генерала Молдавской армии, неподалеку от крепости Измаил без издержек для казны основал гражданское поселение “на 1500 домов и лавок”, которому через два года присвоили название Тучков. После войны 1812 года угодил в опалу, занимался переводами античных авторов, составил подробный военно-инженерный словарь, опубликовал четырехчастное собрание сочинений. В 1826 году вернулся на административную службу, в 1830 году назначен градоначальником Измаила-Тучкова, через шесть лет вышел в отставку. В 1997 году в центре Измаила (на месте советской доски почета) установлен памятник Тучкову работы местного скульптора Михаила Недопаки. Монумент вызвал недовольство научной общественности: на бронзового генерала, как выяснилось, надели сапоги солдатского фасона. Молодая сотрудница Историко-краеведческого музея Придунавья, любезно знакомившая меня с экспозицией, указала на выставленную в одном из залов скульптуру Сергея Тучкова работы Инны Коломиец: “Куда элегантнее, чем в Греческом парке, не правда ли?” Я не нашел причин возражать.

Мамай – идеализированный образ казака-рыцаря, популярный персонаж украинского фольклора. Изображается с кобзой или бандурой, символами украинской певчей души. В 2003 году на площади Независимости в Киеве установлен памятник Мамаю.

Way out (англ.) – “выход из положения”. Верный перевод термина “аварийный выход” – emergency exit.

В 1936 году на киевской судоверфи был построен монитор “Железняк”, в 1940–1941, а затем в 1944–1945 годах входивший в состав Дунайской военной флотилии. В 1984 году спущен на воду доковый лихтеровоз “Анатолий Железняков”, приписанный к порту Усть-Дунайск. К тому времени транспортно-перевалочный узел, включавший в себя три порта – Рени с проектной мощностью 12 миллионов тонн грузов в год, Измаил (7 миллионов тонн), Усть-Дунайск (введенная в эксплуатацию в 1978 году база лихтерных перевозок в Индию и Юго-Восточную Азию) – и судоходную компанию “Советское Дунайское пароходство”, считался самым мощным в Центральной Европе. Лихтерный парк Придунавья включал в себя 250 несамоходных судов, для обслуживания которых, в частности, и был построен судоремонтный завод в Вилкове. После распада СЭВ и СССР поток проходящих через Килийское гирло грузов существенно сократился. В последние десятилетия по разным причинам все три порта находятся в кризисном состоянии.

Румыния и Украина делят дунайскую дельту в пропорции примерно 4:1. Украинская часть получила статус охраняемой территории в 1967 году как филиал Черноморского заповедника, в начале 1980-х стала самостоятельным заповедником “Дунайские плавни”. Площадь охраняемой территории составляет пятьдесят тысяч гектаров. По другую сторону реки создан в десять раз более обширный Национальный парк “Дельта Дуная”, занимающий почти 2,5 процента территории Румынии. В 1999 году решением ЮНЕСКО в дельте Дуная образован единый международный Румынско-украинский биосферный заповедник.