— Не умирай, Джоанна, останься со мной.

— Но ведь ты слышала, Джинни, что сказал доктор. Надежды нет.

— Что бы он ни сказал, я найду способ спасти тебя. Ты не умрешь. Приведу другого врача, он тебя вылечит.

— Надо смотреть правде в лицо, Джинни. Я умираю, мое время на исходе. Так что оставь свои сетования, слушай меня: ты должна будешь сделать то, что я скажу.

— Ты не умрешь, не повторяй это. Я ничего не буду обсуждать с тобой, тебе надо отдохнуть, и ты поправишься. Вчера был трудный день и много волнений. Высадка с корабля утомила тебя. В твои годы не умирают от болезни сердца — тебе ведь только восемнадцать.

— Доктор сказал, что инфекцией поражен весь организм. Поэтому у меня лихорадка, теснит в груди и я совсем обессилела.

Джинни вспомнила мрачную интонацию доктора, когда он говорил ей о состоянии Джоанны Чепмен.

— Нет, нет! Он ошибся, не может твоя болезнь быть смертельной. Должно быть какое-то лекарство, и я достану его.

Джоанна с трудом вздохнула и покачала головкой со спутанными кудрями:

— Доктор сказал, что никаких лекарств от моей болезни нет. Корабельный врач говорил то же самое. Никто не в силах помочь мне чем-нибудь. Я болею уже много недель, и мне все хуже. Конец близок. Я смирилась со своей участью, Джинни, смирись и ты.

— Шесть лет мы с тобой неразлучные подруги, Джоанна Чепмен. Разве я когда-нибудь солгала тебе?

Больная отрицательно покачала головкой.

— Ну так поверь мне и на этот раз. Ты не умрешь. Я пошлю за твоим отцом, он поможет.

— Ни за что! Я не хочу, чтобы он увидел меня в таком состоянии.

Джинни уже теряла надежду и, готовая разрыдаться, взывала в отчаянии:

— Мы проделали такой долгий и тяжелый путь из Англии в Америку, Джоанна. Ты поправишься, и мы доберемся до Техаса.

— Ты не хочешь понять, что я с этой постели не встану. И времени у меня совсем нет — может быть, я и дня не проживу. Мне хуже с каждым часом.

Вирджиния Энн Марстон смотрела на свою подругу и понимала, что та права. Джоанна совсем ослабла, ни одно лекарство не помогло, не помогли и молитвы.

— Нет, — воскликнула она, — нет, Джоанна, я не могу поверить, что потеряю тебя! — Ее светло-карие глаза наполнились слезами.

— Слушай, что ты должна сделать. Ты доберешься в Техас одна и разыщешь моего отца. И отомстишь за меня и мою мать, если он виновен.

— Давай поговорим об этом завтра. А сейчас прими лекарство и засни.

— Ты хочешь дать мне морфий, а мне нужна ясная голова. Я должна тебе все объяснить.

— Пожалуйста, Джоанна, не сдавайся! Борись с болезнью!

— У меня нет сил бороться. Я не могу заставить себя поесть, я слаба, как новорожденный ребенок.

— И все-таки лучше поговорим завтра, отдохни!

— Да пойми же, что до завтрашнего дня я не доживу! Обещай мне что выполнишь мою просьбу. И слушай меня.

Каждое слово было для Джинни словно нож в сердце, но она собралась с духом и с вымученной улыбкой сказала:

— Врачи так часто ошибаются! Через год мы с тобой будем пить чай со сдобными лепешками… и со смехом вспоминать этого доктора-недотепу…

— Не фантазируй, Джинни, слушай меня… Ты должна найти моего отца… явиться к нему под моим именем… и пусть он понесет наказание…

— А если он не виновен?

После смерти матери Джоанны подруги нашли в потайном отделении ее сундучка письма от мужа, который ее бросил, и деньги на поездку Джоанны и Джинни в Америку. Вирджиния тоже надеялась найти там своего отца.

— Ведь в тех письмах… — Джинни замолчала и вытерла холодный пот, выступивший на лбу ее подруги. В глазах Джоанны заметались боль и тоска, но она продолжала слегка дрожащим голосом:

— Если ты думаешь, что моя мать обманывала меня, то почему же от отца не было известий все эти годы? Он мог приехать и забрать меня к себе… или поручить это кому-нибудь… Нет, Джинни, моя мать не лгала. Я узнала от нее, что отец бросил ее ради другой женщины и живет с ней в Техасе; он усыновил мальчика-сироту, и приемыш заменил ему родную дочь. Он отверг меня, Джинни, и должен поплатиться за это. Он разрушил жизнь моей матери, разбил ее сердце, и она умерла. А теперь умираю и я. Его эгоизм погубил нас, Джинни. Я хочу, чтобы он страдал, как страдали я и мать. Я не успела отомстить, поручаю это тебе. Ты была мне как сестра, я верю, что ты выполнишь мою предсмертную волю. Сделай это в память обо мне! — задыхаясь, закончила Джоанна.

— Я люблю тебя, Джоанна, но как я могу решиться на такой обман? Твой отец и его приемный сын разоблачат меня. И я не уверена, что твой отец виновен перед тобой и матерью. Ты и сама иногда сомневаешься.

— Нет, я знаю, что он виновен, и ты тоже. Ты знаешь мою жизнь, ты читала письма. Ты должна добиться справедливости или отомстить за меня! Мы с тобой похожи, как родные сестры, все говорят. Ты введешь их в заблуждение, я уверена, и сделаешь то, о чем я прошу!

— А если мой обман разоблачат, ведь они могут меня отправить в тюрьму, а то и убить, если они такие скверные люди, как ты считаешь… — Джинни смочила платок холодной водой и вытерла лоб Джоанны. — И я ведь должна разыскать в Колорадо своего собственного отца. Я не видела его шесть лет, пока училась в Лондоне, но он регулярно писал мне в пансион. В последнем письме он писал, что конкуренты убили его компаньона и его собственная жизнь под угрозой. Знаешь, на приисках такое бывает! Отец пустил слух о своей смерти, только мне он сообщил, где укрывается. Он обещал в этом письме, что, как только дела уладятся, приедет за мной или пришлет кого-нибудь. А потом восемь месяцев от него не было известий.

— А я думаю, что твоего отца нет в живых, Джинни, не то бы он написал. Ты поедешь в Колорадо и окажешься там совершенно одна, без единого пенни. Ведь твоя мачеха и ее новый муж-янки захватили плантацию твоего отца, я имею в виду плантацию Зеленые Дубы. Отец считается убитым на войне, поэтому она тебя и на порог не пустит. А если ты поедешь к моему отцу и выдашь себя за меня, ты по крайней мере раздобудешь денег… И с этими деньгами станешь искать своего отца — может быть, он и вправду жив. Таким образом будут разрешены и моя проблема, и твоя — двух зайцев одной нулей убьешь! — попыталась пошутить Джоанна.

— Да что ты! Не стану же я красть деньги у Беннета Чепмена и удирать в Колорадо!

— Что ж такого? И украдешь, если выхода нет, Ведь в Зеленые Дубы тебе не попасть. Мачеха на порог не пустит.

— Да, и сестричку свою сводную никогда в жизни не увижу. Ведь она родилась после того, как меня отослали в Англию. А мачеха и ее сын меня всегда ненавидели. Лучше мм не знать, что я в Америке, пока мне не удастся найти отца. Думаю, они бы предпочли, чтобы я оставалась в Англии. Если бы не твоя мать, последний год мне пришлось бы очень туго, к школы закончить я, скорее всего, не смогла бы. — Джинни с благодарностью вспомнила, как мать Джоанны откликнулась на просьбу дочери и помогла ей. — Когда пропал отец, я осталась без денег, без родных, без друзей в чужой стране… Как только я найду его, я верну все деньги, которые твоя мама истратила на меня.

— Вернуть ты их не сможешь, ведь мне не дожить до утра. А если б я и осталась в живых, разве я смогла бы взять с тебя деньги, с моей самой лучшей подруги! Ты мне как сестра, а сестры помогают друг другу бескорыстно. Но мне от тебя не деньги нужны, а обещание… — с непостижимым упорством настаивала больная.

Джинни не с кем было посоветоваться. Мать она потеряла в одиннадцать лет, и уже шесть лет жила одна — отец вынужден был расстаться с дочерью, опасаясь злобного нрава мачехи.

Словно читая ее мысли, Джоанна прошептала:

— Твой отец женился на ведьме Кленис, а мой — на ведьме Нандиль. Оба оказались в дураках.

— Я своего отца не виню, — возразила Джинни. — После смерти матери ему было одиноко, а в Зеленых Дубах нужна была хозяйка. Но ему действительно не повезло, Кленис — жадная, лживая эгоистка — сделала нашу жизнь невыносимой. Отец побоялся оставить меня с ней, когда уходил на войну, и отправил в Англию. Кленис это и придумала. Он поместил в один из лондонских банков деньга на мое содержание в пансионе на пять лет — кто же думал, что война так затянется! А потом Кленис не послала мне денег, хотя знала, что счет в лондонском банке иссяк. Отец же не мог этого сделать — он ведь уже скрывался, и все думали, что он убит на войне. К счастью, твоя милая мама помогла.

Джинни поднесла к губам Джоанны стакан с водой, потом взбила ей подушки. Она говорила и говорила, чтобы больная снова не разволновалась и не стала настаивать на своем безумном проекте. Джинни пугала сама мысль явиться под чужим именем к отцу только что умершей подруги. Она уже почувствовала, что Джоанна действительно не доживет до утра — лицо молодой девушки пожелтело как воск, губы побелели, она дышала хрипло и затрудненно.

— Да, Зеленые Дубы они присвоили, мачеха и ее муж-янки, и моей долей завладели. А если бы Кленис узнала, что отец жив и разрабатывает в Колорадо серебряный прииск, то захотела бы и здесь что-нибудь для себя урвать — вот отец от нее и затаился. Когда он узнал, что она, получив известие о его смерти, сразу вышла замуж за янки, которого моя младшая сестренка считает своим родным отцом, он решил лучше остаться для Кленис мертвым. Но в Колорадо на него свалилась новая беда — подозрение в убийстве своего компаньона. На самом деле какой-то конкурент решил убить обоих и присвоить шахту. Отца нельзя подозревать в бесчестном поступке, отец у меня чудесный человек! Я разыщу его — он прислал мне карту Колорадо, где все обозначено.

— Но ведь это пустыня, Джинни! Там индейцы, дикие звери!

— Я знаю, что мой план связан с опасностями, но отец в беде, и я должна ему помочь. А если он убит, я найду убийцу и отомщу ему!

— Вот и я хочу отомстить своему отцу, этому предателю, виновному в смерти двух человек: он погубил мою мать и меня.

— Но его вина не доказана!

— Я почти уверена, что он виноват. Я знаю — он вынудил мать бежать со мной в Англию — не могла же она убежать от него без всякой причины! А потом он, такой богач, перестал посылать ей деньги, оставил ее без единого пенни. Поэтому она вынуждена была стать любовницей графа.

— Она говорила мне, Джоанна, что любила графа.

— Но граф не любил ее настолько, чтобы развестись с женой и жениться на ней!

— Меня тревожат эти письма твоего отца, которые мы нашли в сундучке, Джоанна. Прочитав их, я не могу думать о твоем отце так уж плохо. Может быть, твоя мать сгущала краски. А может быть, вообще представила тебе в ложном свете то, что произошло между ней и мужем.

— Конечно, я этого достоверно не знаю. Не знаю, как он объяснил в Америке наш отъезд. А из писем мне ясно, что он вовсе не хотел вернуть мать, он хотел только меня. Потребовал как свою законную собственность… через столько лет! Я уверена — он жестоко поступил с матерью, и считаю, что он должен быть за это наказан.

— А может быть, в разрыве виновата была твоя мать? В письмах он просит прощения за прошлое и обещает твоей матери свободную и обеспеченную жизнь, если она вернется или пришлет тебя. Может быть, он не такой ужасный человек, как ты воображаешь, просто слабодушный и действительно раскаивается? Ну, эгоист или трус… Но это не означает, что он — исчадие ада. А о его любовнице и приемном сыне мы к вовсе ничего не знаем. — Уговаривая Джоанну, Джинни про себя думала, что, скорее всего, Беннет Чепмен — действительно плохой человек, и его приемный сын тоже.

Наверное, они такие же скверные люди, как мачеха Джинни со своим сыном!

Джинни грустно глядела на свою любимую подругу — сколько лет они были неразлучны, сколько лет каждая из них находила у подруги утешение, силу и мужество… «Боже, не забирай ее у меня», — взмолилась Джинни и, вздохнув, спросила у Джоанны:

— Значит, ты хочешь, чтобы я приехала к твоему отцу под твоим именем, когда ты…

— Когда я умру и буду похоронена под твоим именем, Джинни.

Слезы хлынули из глаз Джинни, и она закрыла ладонью рот Джоанны:

— Не говори так, умоляю тебя!

— Как ты не понимаешь! Ты начнешь искать отца одна, без денег. А если мачеха узнает, что ты в Америке, она догадается, что отец жив и вызвал тебя. Ты подвергнешь его опасности. А если ты уладишь сначала мое дело, то у тебя будут средства разыскивать своего отца.

Упрямая и непоследовательная логика умирающей не убедила Джинни, но ей леденило душу сознание, что, если она откажется выполнить просьбу подруги, та покинет этот мир в печали.

— Ну а если я не сумею докопаться до истины? Если поступки Беннета Чепмена действительно были ужасны, то он ведь не станет мне в них исповедоваться. А если он не виноват, Джоанна? В этой истории еще много скрытого, неясного. Ни рассказы твоей матери, ни письма твоего отца полной картины не создают.

— Если бы он был искренним в письмах, он добился, чтобы мать вернула меня ему. А он не добивался.

— По словам твоей матери, не добивался.

— Неужели богатый и влиятельный человек, который так легко принудил к бегству мою мать, не мог с легкостью забрать меня к себе? Он имел законное право потребовать меня у матери. Он не захотел. У него есть приемный сын, о котором он заботится, а может быть, уже и внучата, ведь сыну двадцать семь лет. А он обязан был заботиться обо мне, даже если совсем порвал с моей матерью. А он забыл о том, что у него есть дочь, он может и не узнать, что мы обе умерли, я и мать. Это несправедливо и жестоко, а несправедливость не искупается несколькими письмами. Шестнадцать лет он знать не хотел обо мне, ведь мама увезла меня двухлетней. Я умру спокойно, если ты пообещаешь мне, что добьешься от него объяснений и, если он виноват, отомстишь за меня.

Джинни снова попыталась переубедить Джоанну:

— Ты сама говоришь, что тебя увезли двухлетней крошкой и отца ты совсем не знаешь. А он, может быть, умный и хитрый человек. Если его письма, как ты полагаешь, неискренни, то он и передо мной успешно будет притворяться. Изобразит тебя жертвой супружеской измены, твоя маму — виновницей разрыва. А как я узнаю, правда это или ложь?

— Ты умница, ты догадаешься. Будешь наблюдать за ним, пока он ее раскроет себя, и отомстишь за меня и маму… Причини ему такую же боль, какую он причинил мне и маме… — слабым голосом повторяла Джоанна.

— А если он не виноват? Тогда он вправе отомстить мне за то, что я выдала себя за его дочь. Ведь, если он в самом деле тебя любит, это будет жестокий розыгрыш. Ему будет очень горько на душе, когда он узнает, что ты умерла, а он принял как дочь чужую девушку.

— Тогда останься у него, и он не узнает.

— Да ты что? Стать на всю жизнь Джоанной Чепмен?

— Почему бы и нет? Мой отец богатый и могущественный человек. Он у меня в долгу, так пусть выплатит тебе шестнадцать лет любви и заботы, которых я была лишена. Пусть они достанутся тебе. Я ведь по закону должна получить его наследство, а не любовница и приемный сын. Только так, живя рядом с ним, ты сможешь убедиться, виновен он или нет. Если он виновен, накажи его, замучь его. Если невиновен, дай ему мир и счастье. А ты получишь родной дом и защиту, пока будешь в них нуждаться.

— А как же мой отец?

— Я подумала об этом. Если выяснится, что он жив и ищет тебя, ты расскажешь моему отцу всю правду. А я напишу письмо, которое ты отдашь ему: в нем я сообщу, что ты была вынуждена выполнить просьбу умирающей подруги. Молю тебя, Джинни, обещай мне узнать правду, и я отойду с миром.

— Ладно, мы еще поговорим об этом. А пока прими лекарство и отдохни. Я знаю, — ты устала и измучилась.

— Нет, нет, Джинни, последний раз в жизни я с тобой говорю. Неужели я не вытерплю боль, чтобы провести с тобой последние часы. А если я буду одурманена лекарствами, останется несказанным то, что надо сказать…

Джинни помолчала.

— Как я доберусь до Техаса?

— Ты знаешь адрес ранчо моего отца.

— Мистер Эвери говорил, что железные дороги разрушены, а дилижансы ненадежны. Мы хотели телеграфировать твоему отцу, чтобы он выслал денег на дорогу. Но теперь лучше этого не делать. Он может приехать сам или прислать своего приемного сына, тогда все раскроется.

— А если ты под моим именем явишься к нему без предупреждения, это покажется странным. И добраться трудно, хоть ты и собиралась как-то добираться до Колорадо! Конечно, лучше найти какого-нибудь спутника. Вот мистер Эвери, который на корабле принял во мне участие, когда я заболела, и опекал нас обеих, видимо, добрый и хороший человек. Попросим его помочь тебе. Он говорил, что направляется в Техас. Попроси его взять тебя с собою.

— Но он же не знает, что я — Джинни, а ты — Джоанна.

— Придется довериться ему и все рассказать. И он возьмет тебя с собой, вот увидишь.

— Взять с собой Вирджинию, но куда? — сказал, входя в комнату, Чарльз Эвери.

— Мистер Эвери, нам так нужна ваша помощь!

— Нет, Джоанна, — запротестовала Джинни, — мы не можем это сделать. Я не могу.

Чарльз Эвери присел на край кровати. Он был так высок, что, когда стоял, казалось, нависал над девушками, словно башня.

— Что «это», молодые леди?

— Джинни должна поехать на ранчо моего отца в Техасе. Ей придется выдать себя за меня. Здесь ей небезопасно — ее мачеха может проведать, что она приехала в Америку, а это злокозненная женщина. Если же она назовется моим именем, никто ее не узнает. А меня пусть похоронят под именем Вирджинии Марстон. Возьмите ее в свой фургон, ведь вы едете в Техас!

Чарльз Эвери ласково погладил руку больной девушки.

— Это не годится, Джоанна, дорогая. Одинокая молодая девушка не может ехать в фургоне одинокого мужчины, хоть и пожилого. Все мои спутники — пуритане, они этого не допустят. А собственного фургона Вирджиния не раздобудет — очень дорого, да еще мулов надо купить и припасы в дорогу.

Джоанна посмотрела в честные голубые глаза — этот простодушный великан хоть не уверял ее, что она выздоровеет. Джоанна лихорадочно ухватилась за его руку и заговорила умоляющим шепотом:

— Она должна укрыться в Техасе, сэр. У ее отца в Джорджии и на Западе враги, ее могут убить или похитить. Она назовется моим именем и будет в безопасности ожидать известий от своего отца. Она должна была приехать на ранчо вместе со мною, и мой отец обещал помочь ей, но теперь, когда я умираю, придется изменить планы.

Чарльз Эвери запустил руку в седеющие темные волосы, встал и сказал:

— Надо мне минутку подумать…

Джинни дала Джоанне напиться, и теперь обе с ожиданием смотрели на высокого сорокалетнего фермера из Джорджии, с которым они познакомились на корабле. Чарльз Эвери охранял девушек от приставаний пассажиров и моряков, помогал Джинни ухаживать за Джоанной, когда та заболела.

— Пожалуй, Джинни, — сказал он, — это будет неплохо и для меня. Вы можете готовить на привалах, а иногда и править фургоном. Так что я вам помогу, а вы мне. Придется выдать вас за мою дочь. Анна была примерно ваших лет; бедная девочка училась в школе на Севере во время войны и уже должна была вернуться домой, но простудилась и умерла. — Он смахнул слезу, девушки тактично отвернулись.

— Но в дороге будет трудно, Вирджиния: придется править фургоном и прокладывать путь наравне с остальными. Наш проводник Стив Карр всю эту неделю инструктирует мужчин, а потом станет обучать женщин. Отправляемся в среду; я уже снарядил свой фургон. Сбор на реке Огичи к востоку от города. Война кончилась, южане разбиты, и много людей двинулось на Запад осваивать новые земли.

Джоанна схватила руку Джинни и из последних сил сжала ее:

— Дорогая моя, сделай то, о чем я тебя прошу. Ведь мы были как сестры. Я бы для тебя это сделала, ты знаешь. Умоляю тебя.

— Это невероятный план, Джоанна. Я могу выдать себя и попасть в беду.

— Никто не догадается. Будет знать только мистер Эвери.

— Я сохраню все в тайне, — заверил мужчина.

— Спасибо, мистер Эвери. Сделай это для меня, Джинни. Во имя нашей дружбы!

— Я согласна, Джоанна, — со вздохом сказала Джинни. — Я выполню твою последнюю волю. Ну а сейчас ты выпей лекарство и отдохни. И попробуй немножко поесть.

— О-о, и я с вами за компанию, — бодро сказал Чарльз Эвери, ставя у кровати поднос.

— Спасибо, мистер Эвери. Спасибо, Джинни, дорогая моя.

Две недели спустя Вирджиния Энн Марстон сидела на берегу реки Огичи, устремив взгляд своих светло-карих глаз на кучку оживленно болтающих и смеющихся женщин. Они собрались здесь — группа из четырнадцати человек, — чтобы пройти обучение перед тем, как двинуться по трудной дороге на неосвоенные земли Запада. Многие женщины, по-видимому, были уже хорошо знакомы между собой, а Джинни пока что скромно сидела в сторонке.

— Мисс Эвери! — Резкий тон Стива Карра заставил девушку вздрогнуть. Он встряхнул ее руку. — Мне нужно ваше внимание и все ваши физические силы, чтобы за неделю подготовить вас и остальных в дороге. Нам нельзя тратить время попусту, — сказал он так же резко.

Джинни покраснела — она в своем рассеянном задумчивом состоянии не заметила, что их проводник пришел и начинает урок.

— Извините, это не повторится, — сказала она, глядя на Стива, высокого мужчину с черными, словно антрацит, глазами и такими же черными глянцевитыми волосами до плеч. Она постаралась сосредоточиться, пытаясь изгнать из сознания докучливые мысли и тревогу.

— Ну, вот и отлично. Я уже говорил вам всем, леди, что прежде всего вы должны познакомиться друг с другом. Много недель вы будете жить и работать вместе, а дорогу можно одолеть только сплоченной семьей. Многие из вас уже знакомы между собой. Надо сдружиться и остальным, а сегодня у нас новенькая.

Все взгляды на какое-то мгновение обратились на Джинни, после чего женщины снова сосредоточили внимание на своем наставнике.

— Часть дня вы будете работать в семье, а часть — всей группой. В совместной работе не должно быть взаимного недовольства и склок; в дороге необходимы дисциплина и исполнительность. Я — Стив Карр, ваш проводник, разведчик, начальник, босс — называйте как хотите. Я несу ответственность за путешествие, и вы должны исполнять мои распоряжения точно и незамедлительно. Того, кто нарушит дисциплину или явится источником беспорядков, оставляют на дороге и продолжают путь без него. Это может показаться жестоким, но это необходимо для безопасности остальных. Всем ясно?

Джинни увидела, как взгляд Стива переходит от одной женщины к другой, и каждая кивает головой в знак согласия. Когда он посмотрел на Джинни, она встала и сказала:

— Я готова выполнять все ваши распоряжения, мистер Карр. Я — Анна Эвери, мы с отцом приехали из Саванны, держим путь в Техас.

Неужели его темные глаза, которые так неотрывно смотрят на нее, увидели в ней что-то сомнительное, разгадали, что она обманщица? Ведь он отвечает за безопасность этих славных женщин и должен знать о них все!

— Итак, мы приступаем к учебе, леди. Каждая из вас должна быть здесь в девять утра, днем — перерыв на два часа для домашних дел, а после обеда вы снова собираетесь здесь, и урок продолжается до вечера. Вначале вам придется тяжело. И от упражнений будете уставать, и за детей волноваться — как они без материнского глаза. Но зато, когда окончится обучение, можно будет спокойно положиться на вас: вы сумеете заменить заболевшего в пути мужа… или отца. — Он посмотрел на Джинни, единственную незамужнюю девушку в женской группе. — Да и без чрезвычайных обстоятельств неплохо заменить их на пару часов — мужчинам тоже нужна передышка, дорога трудна.

Женщины внимательно слушали. Стив продолжал:

— Сегодня мы изучим конструкцию фургона и запряжку мулов; после урока пройдем милю пешком. Это упражнение необходимо, ведь часть дня вы будете ехать верхом, а часть дня идти пешком. Начнем с мили.

— Целая миля? — жалобно протянула Мэтти Иппс.

— Да, сегодня и завтра; потом будем каждый день прибавлять по миле, и к концу обучения вы легко пройдете пять миль. Мулов надо щадить: они везут детей и поклажу, а дорога бывает вязкая после дождей. Перегружать животных весь день не годится, вы должны их беречь и ухаживать за ними, как за членами семьи. От них зависят ваши жизни.

— А почему мулы, а не быки, мистер Карр? — спросила Элли. — Быки могут щипать траву, а для мулов нужно зерно. Почему же мулы?

— Мулы делают на пять миль в день больше, чем быки, миссис Девис, — объяснил Стив грузной пожилой женщине. — Каждые три дня срок путешествия сокращается на день, по сравнению с путешествием на быках. То, что было бы сэкономлено на зерне, экономится на съестных припасах для людей, не говоря уже об экономии сил. Мясо мула почти несъедобно, и бандиты охотнее угонят мясистого быка, чем тощего мула, — пошутил Стив, как поняла Дженни, для психологической разрядки. Он улыбнулся, и женщины засмеялись. Умен, тактичен, манеры джентльмена, почему же он так резко обошелся со мной, думала Джинни.

— Чему мы должны научиться? — спросила Мэтти Иппс.

— Править фургоном, следить, чтобы он был в хорошем состоянии, если нужно, сменить колесо, разбивать лагерь на стоянках, переправляться через реки, вытаскивать фургон из грязи, успокоить мулов во время бури, защититься от нападения… и многому другому.

— Защититься? От кого?

— От бандитов и бродяг, которые нередко нападают на обозы, — объяснил Стив и сразу же обратился к слушательницам. — Если кому-либо из вас время кормить ребенка, идите, я разрешаю.

Чуткий, подумала Джинни. Поспешил отвлечь внимание испуганных его объяснением женщин.

Потом Стив начал задавать вопросы:

— Кто из леди умеет запрягать мулов и управлять ими?

Руки подняли три или четыре женщины, и Джинни с облегчением поняла, что не только ей впервые предстоит дорога.

— Кто умеет ездить верхом?

Подняли руки четыре женщины из четырнадцати, и Вирджиния Энн Марстон с удовольствием подумала, что она — хорошая наездница. Она не сочла нужным сообщить, что училась верховой езде в Англии, надеясь, что женская посадка на лошади в Америке существенно не отличается от английской.

— Кто умеет заряжать пистолет и стрелять?

Поднялись все руки, но улыбки у женщин стали какими-то вымученными.

— Есть ли среди вас беременные? Мне необходимо это знать, — добавил он извиняющимся тоном. Стив подождал минуту и настойчиво повторил: — Я должен знать, чтобы не подвергать опасности ребенка. Для будущих матерей нагрузки слишком тяжелы, их надо будет освободить от некоторых общих работ и оказывать им посильную помощь. — Никто не откликнулся, и Стив продолжал задавать вопросы: — Есть ли у кого-нибудь из вас болезни или физические недостатки, с которыми надо считаться во время обучения?

Подняла руку Люси Ивз.

— У меня немного искривлена лодыжка, но она редко доставляет мне беспокойство.

Стив посмотрел на небольшое утолщение, которое Люси показывала, подняв край юбки.

— Ну, если заболит, сразу скажите мне.

— Да, сэр, — согласилась Люси; слова Стива явно ее приободрили.

— Есть ли какие-нибудь вопросы ко мне? Если нет, приступим к занятиям.

Женщины кольцом обступили Стива, и он еще раз обвел их взглядом. Он нес за них ответственность и должен был выполнить свою задачу добросовестно. Когда он разоблачит преступника, он передаст эту партию настоящему проводнику, который ждет их на западной границе Джорджии.

— Ну а теперь приступим к уроку. Урок по уходу за фургоном. Фургон нам предоставил на сегодня Джеф Ивз, муж миссис Люси. — Прежде чем идти к фургону, Стив обратился к красавице, которая невольно притягивала его взгляд: — Не думаю, что это фасонистое платье подходит для занятий, мисс Эвери. Вы все, леди, должны надеть какие-нибудь старые платья, а еще лучше брюки, если найдутся. Совсем ни к чему наряжаться, нам предстоит тяжелый труд. Ну, пошли! — сказал он отрывисто, словно гнал стадо скота на ярмарку.

Женщины двинулись к фургону Джефа Ивза, но Джинни он преградил путь и настойчиво повторил:

— Пойдите-ка переоденьтесь. Нечего портить такое красивое платье. Да поторопитесь.

Он повернулся и пошел к остальным женщинам, которые с любопытством наблюдали за этой сценой.

Джинни побежала к фургону Эвери, чтобы сменить изящное платье для прогулки, которое она надела утром, не представляя себе характера сегодняшнего урока. Два колких замечания за один день, сердито думала она. А если это дань ее вкусу и умению одеваться, то комплименты в такой ироничной форме ее не устраивают!

Она вытащила из сундучка зеленую юбку и блузку, второпях переоделась и побежала к фургону Ивза. Стив окинул ее взглядом, в котором ясно читалось: «И это ваш худший наряд?» Она сделала вид, что не замечает критического выражения его лица, и обменялась улыбками с Люси Ивз и Элли Девис. Но недовольство ее нарастало.

На третий раз я не стерплю, думала Джинни. Мама любила пословицу: «Тот красив, кто поступает красиво». А этот красавец придирается ко мне. С какой стати я должна это выносить? Хоть он над нами начальник, но с меня на сегодня хватит!

— Ну, дамы, мы можем начинать! — Обходя фургон кругом, Стив показывал и объяснял, как содержать его в порядке. Джинни не сводила с него глаз, невольно восхищенная его энергией и живостью движений. Он встал на одно колено и объяснял, как устанавливать подпорки на стоянке; голос лился, словно быстрый ручей, интонация уверенного и знающего свое дело человека не соответствовала рассеянному выражению — он явно думал о чем-то другом. Взгляд Джинни скользнул по лицу проводника. Она отметила твердую линию подбородка. Тень однодневной щетины — очевидно, он брился вчера — не создавала впечатления неряшливости, а придавала лицу Стива выражение мужественности и силы. Джинни залюбовалась его широкими плечами, обтянутыми тканью темно-синей рубашки из хлопчатобумажной ткани. Падающие на них черные, как вороново крыло, волосы блестели на солнце. К поясу Стива были прикреплены два пистолета, на рукоятке каждого вырезаны буквы «С» и «К», вдоль левой ноги свисал нож в кожаном футляре. Этот человек не побоится нападения бандитов, подумала Джинни, сможет защитить себя и тех, кто вверил ему свои жизни. А какую жизнь ведет он сам, чем заняты его мысли, женат ли он, или у него есть возлюбленная, к которой он возвращается из трудных испытаний дороги? Пожалуй, нет, не похоже. Джинни с досадой почувствовала, что ей трудно сосредоточиться на объяснениях Стива.

Стив давно заметил, что красивая девушка пристально разглядывает его. Он хотел снова сделать ей замечание, но сдержался, найдя это забавным и лестным для себя. Такая изящная леди не может отвести взгляда от грубого неотесанного проводника! Да, вряд ли она вынесет испытания дороги, избалованная южанка, выросшая в неге и холе и не изменившая капризного и надменного нрава за годы Гражданской войны. Ее отец, Чарльз Эвери, показался Стиву во время обучения мужчин типичным стойким южанином не из тех, которые из трусости или алчности переметнулись на сторону северян после их победы. Сам Стив тоже не мог простить янки своего тюремного заключения. Ну, подумал он с досадой, вообще, мне, наверное, и ввязываться-то в эту войну было ни к чему!

В той миссии, которую он исполнял сейчас, ему неприятна была необходимость обманывать этих славных людей, играя роль проводника-профессионала. Но он должен был выполнить приказ. Он найдет и конфискует драгоценности, которые скрыты в тайнике в одном из фургонов. На вырученные за них деньги зловещая таинственная организация — Ку-Клукс-Клан — собирается приобрести оружие и снаряжение для Красных Магнолий — отряда боевиков. Но Стив не допустит этого и обнаружит и тайник, и преступника, везущего драгоценные камни.

Чтобы отвлечься от мыслей об Анне Эвери, Стив поглядел на ярко-рыжую молодую женщину, внимательно слушающую его объяснения. Руби Андерсон нелегко приходится — у нее две крошки, полгода и год с небольшим, но она полна решимости и внушает Стиву уважение… которым он мало кого жалует. Вот таких людей он добросовестно научит всему, что полезно в дороге, а потом займется своей миссией.

Джинни испуганно обернулась на пронзительный крик ребенка; тотчас рядом с нею возник проводник и, тронув ее за плечо, строгим тоном сказал:

— Мисс Эвери, если вы не будете меня слушать, то ничему не научитесь.

Еще не привыкшая к своему новому имени, Джинни ответила не сразу. Она дрожала от возмущения: этот грубиян снова делает ей выговор, как нашалившему ребенку! Они обменялись вызывающими взглядами, и Джинни холодно ответила:

— Извините, мистер Карр. Ребенок закричал… я думала, там что-то случилось.

— Дети всегда кричат во время игры, мисс Эвери. Их отцы присмотрят за ними. А вы не должны отвлекаться.

— Да, сэр, — ответила она покорно, желая поскорее закончить тягостную сцену. Он такой суровый, грубый, а остальные женщины глядели на нее неодобрительно. Она снова услышала его голос:

— Чтобы переключить свое внимание, не хотите ли смазать колесные оси и втулки?

— Охотно, — сказала она, стараясь скрыть свое замешательство. Джинни уже не была так раздражена и видела, что женщины смотрят на нее с сочувствием, кроме красавицы Кэтти Кинг, которая явно забавлялась происходящим.

Джинни прошла через группу женщин и сняла с крючка ведро со смазкой — теперь он убедится, что она слушала, когда он объяснял, где что находится. Люси, Элли и Руби улыбались ей ободряюще. Она тоже улыбнулась и спросила:

— А теперь что?

Он взял из ее рук ведро и показал, где и как смазывать колесо.

— А теперь смажьте сами остальные колеса!

Джинни постаралась как можно точнее повторить его действия; женщины переходили вслед за ней от одного колеса к другому. Закончив, она вопросительно посмотрела на Стива, который молча наблюдал за ней.

— Неплохо для новичка… Попрактикуйтесь, и будет совсем хорошо, — заметил он. — Делайте это сосредоточенно: если по рассеянности не смазать одно из колес, в дороге может случиться беда. — Он повернулся к женщинам и объявил перерыв, предупредив: — Возвращаться в два часа, без опозданий.

Джинни расстроилась, заметив, что запачкала смазкой юбку.

— Она испорчена, — заметил Стив, — я же сказал, надо надеть что-нибудь из старых вещей.

Джинни опять почувствовала раздражение: если бы он не допекал ее своими замечаниями, она была бы аккуратнее, и любимая зеленая юбка не пострадала бы.

— Это моя самая старая юбка, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие.

— Вы счастливица, мисс Эвери, — заметил он. — Старайтесь же не возбуждать зависти в тех, у кого нет такого богатого гардероба и такой красивой внешности.

Странная манера делать комплимент, сначала оскорбив и унизив, сердито подумала Джинни.

— Я стараюсь, сэр, но хотелось бы… — В голосе ее зазвучал сарказм. — …не встречаться на ваших уроках с грубостью и унижением. Вы сами сказали, что личные предубеждения и антипатии не должны мешать делу. Как наш руководитель, вы должны следовать этому правилу так же, как и все мы. Вам надо бы быть поучтивее, сэр!

— Я нахожусь здесь не для того, чтобы быть учтивым, а для того, чтобы благополучно доставить вас всех на Запад, — сказал он, едва не скрипнув зубами от раздражения. — Если я позволю себе расслабиться, как это сделали вы сегодня утром, это кончится плохо: от моей несобранности пострадает кто-нибудь из членов нашей группы. Я должен у каждого человека выявить его слабости и просчеты, чтобы они не принесли беды в дороге. Я отвечаю за жизнь и благополучие каждого — и ваши тоже — и, чтобы их обеспечить, имею право быть «грубым и неучтивым». К тому же мне не следует любезничать с кем-либо из моих подопечных, потому что тот может злоупотребить моей дружбой, а это вызовет законное недовольство остальных. Я уверен, у такой очаровательной леди, как вы, и без меня друзей предостаточно. Увидимся после перерыва.

Он ушел, а Джинни, еще не совсем остыв, думала, не выбрал ли он ее козлом отпущения, образчиком плохой дисциплины и плохого поведения, наглядным отрицательным примером для других женщин.

Ну и что же, что он отвечает за жизнь восьмидесяти четырех человек и должен обучать пятнадцать неумелых женщин. Он сам выбрал свою профессию и должен быть по крайней мере вежливым со своими подопечными, решила она.

Но скоро ее досада как-то рассеялась, и она увидела все в другом свете. Действительно, его работа связана с большой ответственностью. Пожалуй, ему необходимо быть властным и заботиться о поддержании дисциплины. Джинни пришли на память хорошие и строгие учителя, которые умели поддерживать порядок в классе. Ученицы не жаловались на их строгость, сознавая, что она необходима.

Пожалуй, я сама спровоцировала его своей невнимательностью, призналась себе Джинни. Но он неправильно истолковал мое поведение, сочтя его высокомерием избалованной богатой девицы. Если бы он знал, насколько он далек от истины и какие трудности пришлось ей пережить!

Джинни с досадой посмотрела на пятно от смазки; она попыталась стереть его, но только запачкала руку. Обвязав грязную руку носовым платком, она дошла до фургона, который делила с Чарльзом Эвери. Фургон был пуст — Чарльз уехал на несколько дней в город по каким-то делам. Джинни вошла в фургон и, решив перекусить, достала холодного цыпленка и хлеб — она привезла себе еду из города. Другие женщины готовили или убирали посуду после семейного обеда. Джинни почувствовала неловкость: забот по хозяйству у нее гораздо меньше, чем у замужних женщин, а готовить она, по совести говоря, не умела. Она училась неделю у Марта, но то было на кухне с плитой, к тому же ей помогала опытная пожилая женщина. А здесь надо готовить на открытом воздухе, так что Джинни пока боялась и пробовать, хотя сегодня наблюдала исподтишка, как это делают другие женщины. Джинни вздохнула и с неприязнью, словно на врагов, посмотрела на кухонные горшки и сковороды. Если Стив Карр узнает, что она не умеет готовить на костре, как язвительно он ее высмеет!

Поев, Джинни переменила юбку и пошла к реке застирать пятно мылом. Она встала на колени у воды и начала тереть, но темное жирное пятно только расползалось.

— Попробуйте вот это, — тронул ее за плечо Стив. Она проворно вскочила и обернулась к нему. Он стоял, протягивая ей металлическую чашку с какой-то густой жидкостью.

— Как вы тихо подошли! — воскликнула Джинни и сразу спросила: — А что это?

— Керосин. Он снимает такие пятна. Только не подносите его близко к огню — сразу вспыхнет. А руки потом смажьте сметаной. И смазка, и керосин разъедают кожу, особенно такую нежную.

Она потерла руки пахучей жидкостью, и грязные пятна смазки исчезли. Вспомнив слова Стива о том, что смазочная мазь и керосин разъедают кожу, она вымыла руки мылом и, взяв в руки юбку, стала окунать загрязненное место в керосин.

— Подождите! — воскликнул вдруг Стив. — Я не сказал вам, что керосин обесцветит ткань.

— Пускай, — возразила Джинни, — это лучше, чем пятно. Вы же говорили — самое худшее, самое поношенное.

Он ответил смешком и молча и пристально глядел на нее, пока она не вернула ему чашку с керосином. Расправив юбку, она воскликнула:

— Все в точности как вы сказали! Теперь я не буду красоваться на уроке в слишком нарядной одежде. Спасибо за помощь.

— Не стоит благодарности, мисс Эвери. А вы поели?

— Да, я завязала грязную руку носовым платком и поела. Но не пора ли на урок?

— Еще полчаса. А как же вы поели — я не видел, чтобы вы зажигали костер и готовили?

— У меня оставалась еда.

— Вы захватили ее из города? Ваш отец вчера не готовил, он обедал с Джеймсом и Мэри Виггинс, а потом поехал за вами.

— Я жила в городе с… моей тетей, пока вы здесь обучали мужчин.

— Долгое прощание, да? В городе больше комфорта. Поэтому вы не приехали вместе с отцом?

— Насчет комфорта не знаю — я никогда не ездила в фургонах. А задержаться в городе, пока вы здесь не начнете обучение женщин, мне предложил отец.

— Это дало ему возможность обзавестись здесь друзьями. Он обедал каждый день в другой семье и со всеми хорошо познакомился.

Странно, что он так разговорился, удивилась про себя Джинни. И вроде бы хочет о чем-то у меня выспросить…

Стив наблюдал смену эмоций на ее безупречно красивом лице: интерес, удивление, замешательство… Большие глаза были зеленоватые с карими крапинками, волосы — светло-каштановые с золотистыми бликами. Высокая, пропорционально сложенная, стройная и изящная. Стив признался себе, что ни у одной женщины не слышал такого нежного смеха, не видел такой чарующей улыбки. Говорила она негромким приятным голосом, а в манере речи сразу угадывалась образованная культурная женщина. Стив сгорал со стыда, вспомнив, как час назад грубо кричал на нее. Он нахмурился и угрюмо спросил:

— Вы слышите меня, мисс Эвери?

— Да, каждое слово, — сказала она с недоумением. — Но я не понимаю, чего вы от меня ждете. Вы рассказали мне, как отец провел здесь неделю без меня. Ну да, у него общительный и дружелюбный характер, он завел здесь добрых знакомых. Но что тут такого? Разве эти люди плохо поступали, приглашая его на обед?

— О нет, конечно же.

— Тогда что я, по-вашему, должна сказать? Вы ждете от меня ответа на какой-то вопрос? Значит, я его не уловила.

— Да нет, я ничего не спрашивал у вас просто хотел занять вас беседой.

— Но я устала разговаривать. Разрешите мне уйти. Есть важные вещи, которые мне надо серьезно обдумать.

А разговор со мной — это маловажная вещь для такой надменной леди, подумал Стив.

Вслух он сказал:

— Наденьте шляпку, не то обгорите на солнце, В дороге леди надо беречь лицо и руки. Вы ведь не хотите, чтобы ваша нежная кожа стала багровой или почернела и потрескалась от солнца?

— Благодарю вас, я последую вашему совету. Сейчас я добегу до своего фургона и вернусь на урок.

— Мисс Эвери! — окликнул он ее.

Она обернулась.

— Да?

— Пожалуйста, будьте внимательнее на уроке. Мне вовсе не доставляет удовольствия бранить вас перед всеми, словно ребенка или нерадивую школьницу. Мне это неприятно.

Улыбка исчезла с лица Джинни. По мягкому тону, которым он окликнул ее, Джинни решила, что он хочет извиниться, а вместо этого последовал новый выговор.

— Да, мистер Карр, это создает неприятное напряжение в группе. Я обещаю слушать вас внимательно, ничем не отвлекаясь. Мне совсем не хочется подвергаться унижению за малейшую непредумышленную ошибку.

— Даже небольшая ошибка может повлечь смертельную опасность для вас самой и для других.

— Я уверена, что, благодаря вашему обучению, мы сможем избежать любой опасности.

— Благодарю за доверие, мисс Эвери.

— Не имей вы высокой квалификации, мистер Карр, вас не наняли бы проводником. Извините, я должна бежать, не то у меня будут неприятности с боссом, — сказала она ироническим тоном.

— Ничего, я замолвлю ему словечко за вас, — шутливо возразил он.

Она побежала, словно спасаясь от него, так что край ее юбки взметнулся. Он молча смотрел ей вслед.

Теперь Стив учил женщин кормить и поить мулов, чистить им копыта, осматривать и вычищать уши, проверять глаза.

— Если обнаружите непорядок, тотчас же примите меры, — сказал он, — выньте камушек, застрявший в трещинке копыта, вычистите грязь, забившую ухо, или достаньте из него влетевшую туда мушку. — Стив погладил морду мула и добавил: — Мулы не кусаются, если их не дразнят и хорошо обращаются с ними. Ухаживайте за ними любовно и заботливо, и они не доставят вам никаких хлопот в пути. Но вот запрягать мула и ставить на свое место в упряжке не так-то легко, надо освоить приемы.

Он показал женщинам, как можно быстро надеть на мула узду и наглазники, приладить хомут и упряжь, после чего поставил мула на его место в задний ряд упряжки и прикрепил его упряжь к перекладине фургона. Наладив упряжку остальных пяти мулов, он выстроил их тремя парами и скрепил хомуты передней и задней пары цепями. Животные стояли спокойно и терпеливо, насторожив уши, и, помахивая хвостами, отгоняли оводов.

— Теперь отправляйтесь каждая к своему фургону и начнем занятия, — сказал Стив. — Надо, чтобы мулы привыкли к вашим рукам, голосу и запаху. Они — словно дети, у каждого свой нрав и капризы, которые вы должны изучить и с которыми вам придется считаться. Я отослал из лагеря мужчин и детей на другую работу, чтобы они не отвлекали вас.

Джинни рада была, что при слове «отвлекали» Стив не посмотрел на нее.

— И чтобы они не могли нам помочь? — весело спросила Элли Девис.

— Да, вот именно, — засмеялся Стив. — Помогу, когда понадобится, я. Зовите меня, потому что запряжка — дело сложное и за один раз я не мог продемонстрировать все, что надо. Вы запряжете своих мулов, распряжете и запряжете снова. Будете повторять это до тех пор, пока запряжка не станет для вас не труднее любой повседневной домашней работа.

— А если кто-нибудь не сможет научиться? — спросила Мэтти Иппс.

— Мы останемся на месте и не тронемся в путь, пока не научится каждая.

— Некоторые уже умеют запрягать, — вмешалась Луиза Джексон. — Так что же, им ждать неизвестно сколько времени, пока неумелые научатся? Надо ограничить время учебы, а то мы так задержимся, что половину припасов изведем до отъезда.

Стив посмотрел на нее с недовольством, но ответил вежливо:

— Пускай те, кто уже умеет, учат остальных. Помогая им, вы и поможете самим себе, и отъезд не задержится.

— А если все-таки возникнет опасность, что неумехи задержат отъезд?

— Ну хорошо, — согласился Стив, — установим предельный срок обучения в восемь дней. Тех, кто не справится, оставляем здесь. Это подстегнет ленивых и нерадивых.

— Вот так правильно! — воскликнула Луиза.

Женщины разошлись к своим фургонам. Джинни, которая стояла около Стива, заметила раздраженный взгляд, который он бросил вслед удаляющейся белокурой Луизе. Джинни удивилась, что он уступил Луизе, переменив свое решение. Не так уж он неуязвим, подумала девушка. К счастью, у Джинни была хорошая зрительная память, и она начала запрягать первого мула, пытаясь в точности повторить все движения Стива, одновременно мягким голосом успокаивая животное и стараясь не нервничать — она слышала, что животные воспринимают токи страха или беспокойства, исходящие от человека.

Все хорошо, все хорошо, подбадривала себя Джинни, но, когда она хотела поставить запряженного мула на его место в упряжке, тот заупрямился. Она тянула поводья, шепча ему в ухо: «Ну же, негодник!» — но мул смотрел на нее равнодушным взглядом и не трогался с места. Ну что ж ты делаешь? — жаловалась Джинни. — Давай, идем на место, не то твоя хозяйка опять получит выговор!» Мул поглядел на нее скучающим взглядом, который говорил: «Да надоела ты мне!»

— Зерна не получишь, скверная скотина! Лентяй! — сердилась Джинни. — Ну пожалуйста! — взмолилась она наконец.

— Надо толкнуть его рукой в грудь и одновременно ударить локтем по голени. — Подошедший сзади Стив показал Джинни, как это делается, и вернул ей поводья.

— Но этого же не было на уроке! — с досадой заметила она.

— Упустил из виду, мисс Эвери, я привык к своим мулам — они послушные. Ну, теперь вы сами, а я буду только подсказывать.

— Не надо, Стив… — Она впервые назвала его по имени. — Я постараюсь все делать, как вы показывали на уроке!

— Ну что ж, Анна, — отозвался он.

Пока она, не обращая внимания на Стива, запрягала второго мула, тот стоял, снисходительно улыбаясь про себя: незаметно подойдя, он подслушал ее уговоры, обращенные к упрямцу-мулу, и это его позабавило. Второго она запрягала молча и уже более сноровисто. Разрумянившаяся от волнения и физических усилий, Джинни поставила второго мула в запряжку и гордо спросила Стива:

— Правильно?

— Правильно, — признал он, — теперь надо практиковаться. Ну, запрягайте остальных, а там я подойду.

Джинни, сидевшая у своего фургона с книгой Джона Мильтона «Потерянный рай», услышала, как Стив отпусти женщин, и увидела, что он направляется к ней. Интересно, как он будет вести себя сегодня, с тревогой подумала она.

Рукава красной рубашки Стива были закатаны до локтей, открывая мускулистые бронзовые руки. Прядь черных волос падала на левый висок; лицо чисто выбрито. Широкие плечи и тонкая талия, два пистолета и нож за поясом — Стив выглядел таким крепким и мужественным, что сердце Джинни дрогнуло. Но она не позволила себе расслабиться и бодро сказала:

— Фургон разгружен, а тяжелая поклажа ожидает вашего прихода.

— Значит, можно начинать, — кивнул он.

Джинни отложила в сторону книгу. Стив заметил, что она оделась для работы в плотную блузу для верховой езды, юбку и короткие сапожки.

Он заглянул в фургон и сказал:

— Пожалуй, мы не будем выгружать тяжелые вещи, я только осмотрю их. У вас с отцом мало поклажи, и поэтому вас обучить разгрузке и погрузке легче, чем других.

Она почувствовала в его интонации удивление. Самой Джинни не казалось, что в фургоне мало вещей, но, может быть, их действительно мало для людей, которые собираются начать жизнь на новом месте.

— Я ведь вам уже говорила, что отец хочет путешествовать налегке и поэтому договорился с фермером, продавшим ранчо в Техасе, что тот оставит часть мебели и хозяйственной утвари. Ну а я училась шесть лет в школе и приехала только с парой сундучков, — объяснила она.

Стив кивнул. Он был доволен ее видом и рад, что его вопросы, кажется, не раздражают ее сегодня — она отвечала спокойным тоном и глядела на него доверчиво и серьезно. Он начал открывать и просматривать бочонки и корзины с припасами: мукой, сахаром, солью, сушеными фруктами и бобами, уксусом, ветчиной, сушеной говядиной, солониной.

— А как вы устроитесь с яйцами и молоком? — спросил он.

— Отец привез кур из города, а молоко он будет покупать всю дорогу у Джорджа Андерсона.

Видно, Эвери не собирается экономить на еде в дороге, подумал Стив. Он просмотрел корзины и ящики с посудой и кухонной утварью: тарелки, чашки, чайник, большая и маленькая сковородки, кофемолка, кофейник, острые кухонные ножи, немецкая плитка, ковшик к чайнику.

Эвери вез с собой несколько пистолетов и ружей и изрядное количество боеприпасов к ним. Стив обнаружил все необходимые постельные принадлежности: подушки, одеяла, простыни и водонепроницаемую покрышку из пропитанной льняным маслом мешковины для ночевок на сырой земле. Внимание Стива привлекли большие корзины с консервированными или маринованными продуктами, в маленьких ящиках находился запас лекарств и перевязочного материала, свечи, спички, письменные принадлежности, иголки и нитки. Не было ни музыкальных инструментов, ни альбомов с фотографиями — Стиву это показалось немного странным.

— У вас много маринадов, — заметил он Анне. — Их надо завернуть в какие-нибудь тряпки или бумагу, чтобы не разбились.

Джинни, краснея, призналась:

— Да, я почти не умею готовить, вот тетя и припасла мне побольше в дорогу.

Стив улыбнулся и сказал:

— Странно было бы, если бы в частных школах учили не музыке и хорошим манерам, а стряпне и уборке.

Джинни оценила его вежливость, с облегчением почувствовав, что он решил изменить свое поведение. Она тоже улыбнулась и сказала:

— Да, конечно, в школе я этому не училась. Но я уже попросила Люси и Руби, и они обещали научить меня стряпать.

Стив посмотрел на нее одобрительно:

— О, вы быстро научитесь, Анна, вы все схватываете на лету.

— Спасибо за комплимент, мистер Карр, — удивленно отозвалась она.

Осмотрев ящик с запасными частями фургона, Стив заметил Джинни:

— Вам не страшна никакая поломка в дороге, ваш отец все предусмотрел. — Потом он показал Джинни на четыре сундучка: — А что здесь?

— В трех — мои вещи, один — отцовский, не знаю, что в нем.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста, но в них только одежда и книги, ничего бьющегося.

Раскрывая сундучки Джинни, Стив осторожно перебирал стопки платьев, тонких, отделанных кружевами сорочек и панталон — женских «невыразимых». Еще в сундучках были шляпки, туфли, недорогие украшения и кукла. Стив взял в руки куклу и стал рассматривать, будто любуясь красивой игрушкой. Его чуткие пальцы не прощупали ничего подозрительного, и он отдал куклу Джинни.

— Это — подарок моей матери, — ответила она на невысказанный вопрос, — она сама ее сделала. Я никогда не расстаюсь с ней, а когда-нибудь подарю дочери. — В ее голосе звучала нежность. Стив вспомнил, что Анна потеряла мать, будучи совсем ребенком, и с нежностью подумал о своей матери.

— Очень красивая, и сделана искусными руками, — сказал он Джинни. — Понимаю, что вы бережно храните ее в память о матери. У меня есть подарок друга… — Он тронул кож, висящий вдоль левой ноги, — …с которым я никогда не расстаюсь. — Как и с пистолетами, подарком отца и напоминанием о предательстве, подумал Карр.

Она взяла куклу из рук Стива, посмотрела на нее и бережно уложила в сундучок.

— Да, это — бесценное сокровище для меня, — подтвердила Джинни, подумав, что, если в пути она подвергнется опасности, то схватит эту куклу, чтобы сберечь память о матери.

Потом Джинни начала расправлять в сундучке смятые Стивом вещи. Он стоял и задумчиво смотрел на ее головку с легкими волнами светло-каштановых волос, спускавшихся до талии; солнце золотило завитки. Стив думал, как приятно было бы запустить пальцы в эти мягкие и густые кудри. Глаза у Джинни зеленовато-карие, губы — яркие, полные, зовущие к поцелую; Стив залюбовался ее прямым носиком и правильными чертами лица.

Джинни распрямилась, закрыла крышку сундучка и, повернувшись к Стиву, хотела спросить его, что они будут делать дальше. Она встретила страстный и нежный взгляд его темно-карих глаз и сразу осознала, что находится наедине с мужчиной в тесном пространстве фургона, на краю стоянки, и никто их не видит. Сердце ее громко застучало, и она почувствовала, что жар охватывает ее тело. Она не могла ни двинуться с места, ни заговорить, и даже перестала слышать голоса в соседних фургонах, ржание мулов и кудахтанье кур.

Не отрывая от нее восхищенного взгляда, Стив протянул руку и взял шелковистую длинную прядь.

— Хорошо, что наш путь не проходит через индейскую территорию, — заметил он, — на такой скальп любой краснокожий польстился бы. Роскошный трофей.

— Вы думаете, что они бы меня убили и оскальпировали? — с ужасом спросила Джинни, не отрывая взгляда от Стива.

— Может быть, и нет, — засмеялся он ее испугу. — Скорее, вождь племени взял бы вас в жены. Индейцы тоже ценят красоту.

Как хотел он в эту минуту слиться с ней в страстном поцелуе, ощутить в своих объятиях ее тело! Она — живое искушение, но он сумеет побороть соблазн… Хотя он прочел в ее взгляде, что она, скорее всего, ответила бы на его поцелуй.

Стив взял себя в руки и сказал нарочито строгим голосом:

— Лучше бы вы заплетали их в косу, Анна, а то, неровен час, что-нибудь или кто-нибудь в них запутается. А теперь дайте мне сундучок отца, я его тоже осмотрю.

Джинни с некоторым недоумением смотрела, как он тщательно перебирает вещи, но подумала, что, наверное, это не праздное любопытство, а чувство ответственности. Он хочет все знать о каждом переселенце нашего лагеря…

Стив поставил сундучки один на другой и попросил у Анны веревку. Вынув из-за пояса нож, он мгновенно разрезал ее на куски и, перевязав чемоданы, прикрепил концы веревок к дверным крюкам. Она любовалась его уверенными точными движениями, но ее удивляло, что он делает за нее эту работу.

Стив задел головой за фонарь, свисавший с потолка фургона, и напомнил:

— Да, вы, конечно, знаете, что лампы и фонари надо подвешивать незаправленными. Не то керосин разольется и все запачкает, да и загореться может. А контейнер с керосином надо плотно закрывать.

— Да, обязательно.

— Ну, теперь давайте уложим остальное.

Он подавал Анне выгруженные ею на землю вещи и объяснял, как размещать их в фургоне. Для себя Стив отметил, что у Эвери есть все необходимое для путешествия, даже с излишком, но все-таки вещей у них меньше, чем берут с собой обычно переселенцы, отправляющиеся на Запад.

Когда все было уложено, он снова вскочил в фургон, оглядел уложенные вещи и воскликнул:

— Отличная работа, Анна! Теперь вы знаете, как нагружать и разгружать фургон. Есть вопросы?

— Никаких, мистер Карр. Спасибо за помощь.

— Не стоит благодарности, мисс Эвери. А теперь поешьте что-нибудь до начала следующего урока. — Он помог ей выйти из фургона, обхватив рукой за талию.

— Еще раз спасибо, сэр! — улыбнулась она.

Стив попрощался кивком и отошел, растревоженный. Во всяком случае, решил он, я вижу, что если меня влечет к ней, то и ее тянет ко мне.

К Джинни сразу подошла Люси.

— Вот два сэндвича с ветчиной. И стакан молока. Поедим и отдохнем перед уроком.

— Спасибо, Люси.

— Мистер Карр сегодня обращался с тобой помягче, Джинни, я слышала. Это хорошо, а то вчера у него был очень жесткий тон.

— Да, — Джинни принялась за сэндвич, — не знаю, что это на него вчера нашло. Сегодня он совсем другой, слава Богу.

Люси оглянулась, чтобы убедиться, — не подслушивает, ли кто и прошептала:

— Мне кажется, он увлекся тобой, дорогая. Поэтому и ведет себя так странно.

— Увлекся мной? Почему ты так думаешь? Мы же с ним почти и не знакомы.

— Ах ты, моя девочка! — засмеялась Люси. — Сначала не знакомы, потом влюблены. Так всегда бывает. Вспыхивает симпатия, словно искра, и двоих влечет друг к другу.

— Влечет друг к другу? — удивленно повторила Джинни слова старшей подруги. — Но этого вовсе нет.

— Много ты знаешь! — поддразнила Люси.

— Наоборот, я ему не нравлюсь. Поэтому он ко мне и придирался. А сегодня понял, что перегнул палку, и стал повежливее.

— Девочка, он — как все мужчины: пытается бороться с любовью. Мужчины боятся любви и брака и, если любовь их настигает, сопротивляются из всех сил. А ты притворись, что он тебе безразличен, и тогда он от тебя не отстанет.

— Любовь и брак меня пока не интересуют, — серьезным тоном заявила Джинни.

— Уж будто бы? — лукаво улыбнулась Люси.

— Он красивый и привлекательный, но…

— Какое же «но»? Или отец запретит тебе заводить романы в дороге?

— Нет, я сама не хочу. Стив Карр не создан для семейной жизни, и уж в особенности — со мной. И он опасен, по-моему.

— Что он пистолеты носит — так он же наш проводник. Почему же «опасный», просто может постоять за себя.

— В такого мужчину не следует влюбляться, Люси, — рассудительно сказала Джинни. — Это — тип бродяги. Ему по душе одиночество, и он останется холостяком.

— Все мужчины — одиночки, пока не встретят подходящую женщину.

— Не думаю, что подхожу мистеру Карру.

— Можешь ошибаться, Анна.

— Если мы когда-нибудь сойдемся, я буду очень удивлена!

Женщины рассмеялись и сменили тему разговора. Через несколько минут к ним подсели Мэри, Руби и Элли, и они болтали впятером, пока Стив не позвал:

— Урок начинается!

— Ох и тяжелый день сегодня! — вздохнула Руби.

— Держись, подружка! — подбодрила ее Мэри.

— Надо держаться, — мягко ответила Люси.

Джинни разбудили звуки проснувшегося лагеря: раздавалось конское ржание, мычание коров, мулы издавали резкие неприятные крики, кудахтали куры, щебетали птицы, слышались громкие мужские и женские голоса. Она почувствовала вкусные запахи кофе и жареной ветчины, но вставать не хотелось, чувство разбитости не исчезло, хотя и уменьшилось.

Элли постучала в заднюю дверцу фургона, чтобы разбудить подругу:

— А, ты уже не спишь? Ну, как ты себя чувствуешь? — Пожилая женщина, вчера такая же измученная, как Джинни, казалась бодрой и энергичной. — Ты нашла мазь?

— Да, — ответила Джинни, — наверное, она подействовала. Сейчас встану! — решительно сказала она, хотя все ее тело ныло в недоумении: как это она встанет?

Элли улыбнулась и кивнула:

— Я оставила тебе завтрак. Одевайся и приходи. Мы уже кончаем.

— Спасибо, Элли, ты так добра.

— Ну а как же! — улыбнулась немолодая женщина, подумав: «Не стоит говорить ей, что мистер Эвери заплатил мне за эту помощь. Я бы и без этого помогла такой милой девочке. К тому же Анна может обидеться, узнав, что отец не уверен, может ли она справиться сама».

Джинни умылась в тазу, оделась и заплела в длинную косу свои густые волосы, однако несколько локонов, не попавших в косу, по-прежнему вились вокруг лица. Она вышла из фургона, заперла за собой заднюю дверцу и присоединилась к семье Элли.

— Добрый день, Стюарт, — сказала она мужу Элли и обратилась к детишкам: — Сегодня еще один славный денек для вас — поиграете и пошалите, пока мама на учебе. — Все засмеялись, а Джинни шепнула девочкам: — Ах, я бы так охотно с вами в куклы поиграла!

— О, давайте поиграем, мисс Анна, мама нам таких славных куколок смастерила!

— А мы пойдем рыбу удить! — закричали мальчики. — А вы с мамой ее пожарите вечером.

— Если будет время, пока мы стоим здесь лагерем у реки, я поучусь у вас ловить рыбу, а у вашей мамы — жарить ее. Я училась в школе для молодых леди в городе и ничего такого не умею.

Старший мальчик важно кивнул:

— Я научу вас, мисс Анна! И червяков вам буду на крючок насаживать!

— Очень любезно с твоей стороны, ты настоящий джентльмен-южанин! Но надо мне и самой этому научиться, не то я не смогу удить без тебя.

— Знаете, девчонки боятся червяков, вот я и предложил. Но вы смелая, будете сами насаживать, уж я вас научу!

— Вот спасибо-то!

Элли одернула бойких ребятишек:

— Не мешайте, мисс Анне надо поесть, и нам пора идти на уроки!

Ребятишки рассмеялись: им было забавно, что мама ходит на уроки. Элли потрепала сынишку за вихор и сказала:

— В любом возрасте, дети, можно научиться новому и интересному.

Джинни подумала, что, наверное, дети никогда не учились так прилежно и послушно, как пятнадцать учениц Стива Карра.

— Ваша мать права, — подтвердила она, — всегда надо учиться новому.

Стюарт и ребятишки залезли в фургон за удочками. Элли, зайдя в фургон, давала им последние наставления, а Джинни поджидала ее, когда вдруг над ее ухом раздался мужской голос:

— Какое дельное замечание, мисс Эвери!

«Вы что, всегда сваливаетесь как снег на голову», — подумала о Стиве Карре Джинни.

— Спасибо за комплимент, сэр. Мы с Элли сейчас будем готовы.

— Отлично. Не люблю опозданий. Вот вам на сегодня. — Он протянул Джинни плотные рабочие перчатки. — Они вам велики, но предохранят от ссадин. А когда ваши руки привыкнут, огрубеют, снова наденете ваши, тонкие.

— О, спасибо, мистер Карр, — сказала Джинни, принимая перчатки. — Вчера я обнаружила, что мои слишком тонкие, думала, все руки будут в синяках. Но ничего, только легкие ссадины.

— Скоро на этих нежных ручках появятся мозоли, но никакая боль не должна отвлекать вас от работы, вы обещали. Обычно женщины берут запасные перчатки у своих мужей. Странно, что Чарльз Эвери не позаботился об этом.

Ворчливый и придирчивый тон Стива неприятно удивил и расстроил Джинни. Она недоумевала, и особенно неприятной была мысль, что ее полупризнание вчера ночью показалось Стиву чрезмерно смелым.

— Когда отец вернется из города, я накажу ему непременно достать мне такие перчатки, — сказала она, стараясь не выдать своего огорчения. — Когда он привезет, я верну ваши, а пока буду обращаться с ними бережно.

— Вот и хорошо, — сухо заметил Стив. Он прекрасно видел, что Джинни почувствовала перемену в его обращении с ней, видел, что ее сияющая улыбка растаяла, но решил придерживаться избранной линии поведения и в дальнейшем. Он кивнул Джинни и Люси и отошел от них.

Джинни нахмурилась и прошептала на ухо Элли:

— Почему мужчина, сделав вам что-то приятное, тотчас же постарается испортить настроение?

— Все холостяки такие, Анна, дорогая моя.

— И почему это?

— Они грубят людям, чтобы держать их на расстоянии. Иные из них испытали в прошлом какую-нибудь обиду и не хотят, чтобы их ранили снова.

— То есть они обороняются от людей?

— Ну да, думая, что если не подпускать близко к себе, то люди им больше не причинят зла.

— Но это неумное, неправильное поведение. Одиночество и ожесточенное сердце не принесут счастья.

— Да, но страдающий человек не может этого понять.

— Такой человек, как Стив Карр… и страдает? Почему?

— Не знаю, но что-то есть. Может быть, что-то случилось с ним во время войны. Ну а сейчас… он увлекся тобою и еще поэтому нервничает.

Джинни вспомнила, что Люси говорила ей то же самое. Она внимательно посмотрела на Стива, который садился на коня. Если…

Элли прервала ее раздумье.

— Ешь-ка поскорее, пока он нас не позвал. — Пожилая женщина с любопытством и некоторой тревогой наблюдала растущую тягу своей младшей подруги к красавцу-проводнику.

— Да, ты права. Пойду запрягу мулов, не то он опять упрекнет меня за нерадивость.

Мужчины и женщины собрались вокруг ярко горящего костра и вели оживленную беседу — конечно, о бедствиях родного Юга. Чтобы не разбудить детишек, они собрались поодаль от фургонов, за последним в ряду фургоном Джинни, и та могла слышать, о чем говорили собравшиеся. В бледном свете месяца лица были неразличимы, Джинни узнавала только голоса, но иногда при вспышке пламени и лица знакомых мужчин и женщин. Заинтересовавшись беседой, Джинни отложила книгу, потушила фонарь, слегка приподняла холщовую занавеску и стала внимательно слушать.

— Некоторые считают, что необходимы решительные действия. А я не могу представить, что именно можно предпринять, как можно добиться перемен, не оказавшись сразу за решеткой. У власти радикалы, и они проводят свою политику. Они выбрали своим предводителем секретаря по делам войны Стэнтона. Этот человек не свернет со своего пути, и в необходимости перемен его не убедишь. Наши руки связаны.

Джинни узнала голос Стива Карра и изумилась, что этот человек говорит о политике, что его тревожит вопрос о реформах. Странно, он ведь ясно говорил ей, что заботится только о самом себе, предоставляя возможность миру идти своим путем…

— Нет, все-таки честные люди должны бороться за то, чтобы освободить Юг от контроля янки и добиться самостоятельного правительства, — возразил Стиву Стюарт Девис.

— Главное — мы должны принять «Кодекс о черных», — перебил его Дэниэлс. — Нельзя жить под угрозой штыков и под командой янки. Мы покончили с рабством, почему же нас не оставить в покое и не дать нам возможность жить по собственной воле? Бывшие рабы не способны еще быть гражданами нашей великой страны, общаться с нами на равных и тем более править нами, как желают эти сумасшедшие янки. Мы не тронем их и дадим им возможность спокойно существовать рядом с нами — на это мы можем согласиться, и пусть янки этим удовольствуются. Но мы не желаем фамильярничать с ними и не дадим им схватить нас за горло.

— Мы, парни из Джорджии, не струсим перед неграми. Если они что-то учинят, мы сейчас же упрячем их в тюрьму или оштрафуем. Все по закону.

Джинни не видела, кто подал эту реплику.

В разговор ворвался Гарри Браун.

— Пламя ада! Никто нам не поможет! Президент связан Законом об армии, приказы проходят через генерала Гранта. Пусть это не наш президент, но мы, южане, хотим, чтобы он управлял страной, а не эти хищные радикалы. Пламя ада, наш Юг разрублен на пять округов с военным управлением. Они хотят, чтобы мы согласились признать за неграми право голоса. Они получат право голоса и будут управлять государством, а мы — нет, потому что мы сражались против Соединенных Штатов! Мы не имеем никакого возмещения за рабов, которых потеряли, за дома и имущество, которые сожгли и разграбили. Мы не можем даже получить займов, чтобы пережить тяжелые времена. Они хотят, чтобы мы платили налоги за годы проигранной нами войны, а мы не можем их выплатить, у нас нет денег, и янки захватывают эту землю за неуплату налогов. Почему мы должны голосовать за законы, направленные против нас, и потом подчиняться им? Пламя ада, мы теперь даже не входим в союз! У негров больше прав, чем у нас, африканцы полноправны, а мы — жертвы произвола!

— Это же не только в политике, — поддержал его Эд Кинг, — то же самое в бизнесе. Они захватили торговлю, и купля-продажа наших товаров зависит от них. Поэтому моя сыроварня перестала приносить доходы. Я конечно, восстановлю свое дело в Техасе, построю новую.

— А эти янки когда-нибудь уберутся с Юга? — спросила Элли.

— Завоеватель никогда добровольно не откажется от захваченного, — отозвался Эд Кинг. — Они швырнули нам эту подачку — Акт об амнистии, — но он мало кому помог на Юге. Почти все восприняли его как издевку.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, Эд! — вступил в разговор Джеймс Виггинс. — Те, что были чиновниками или имели состояние до войны, должны теперь словно милостыню просить и получать подачку от президента. Я не хочу клянчить у этих янки, унижаться перед ними.

— Мы могли бы выиграть войну, если б не были джентльменами. Джеф Девис вел себя слишком благородно, да и все мы… Если бы мы ринулись на Север, пока Эби Линкольн не набрал хороших генералов и не обучил свои войска… Надо было напасть, пока они были слабы. А потом они набрались сил.

— Янки не имеют никакого права задирать нос перед нами и третировать нас за то, что у нас было рабство! — раздраженно бросил Дэниэлс. — Они словно позабыли, что у них тоже было рабство еще в 1805 году. Потом у них начала развиваться промышленность, и они отказались от рабов — негры не умели работать на фабриках, фабричными рабочими стали белые. А мы по-прежнему жили доходами с наших плантаций, и негры нам были нужны, чтобы их обрабатывать. Мы не могли отказаться от них! А они распушили перья и потребовали уничтожения рабства как такового в 1830 году. Провозгласили себя защитниками негров. Я не знал ни одного джентльмена с Юга, который бы бил и калечил своих негров, с чего бы это портить свою собственность! Негры стоили слишком дорого, чтобы их бить и калечить, и южане обращались с ними без всякой жестокости. А мне вот искалечили ногу в тюрьме, куда меня бросили северяне. Янки не имели никакого права лишать нас нашей собственности. Отмена рабства была только предлогом, чтобы нас подавить и разорить. Они — наши враги, они ненавидят нас. Считают нас глупыми и отсталыми, смеются над нашей тягучей южной речью…

— Пламя ада! — снова взорвался Браун. — Да им наплевать на этих африканцев. Янки уже нарушают их права, которые прежде защищали с барабанным боем.

— Все началось с Миссурийского компромисса в 1850-м, — сказал Эд Кинг. — Мы не должны были идти на это. Нелепое дело раба Дреда Скотта… Ну а когда началась блокада и захват северянами наших территорий, то даже те южане, у которых и рабов-то не было, поднялись на защиту своего Юга. Мы должны были выступить!

— У нас есть президент, конституция и Конгресс, — сказал Дэниэлс, — но они ничего не делают для нас. Мы имеем больше оснований быть верными Югу, а не Союзу Штатов.

— Как хорошо было раньше: Север далеко, сам по себе, и нам не было до него дела. А потом железные дороги и телеграф приблизили нас к ним, и они стали лезть в наши дела. Проклятый прогресс!

— Ты прав, Эд, — заметил Джеймс. — Они стали кричать о том, что необходимо отменить рабство, а на самом деле они просто завидовали богатству и изобилию нашего края. Рабство было предлогом, они хотели сокрушить нас. Они даже поддержали этого ужасного негра Джона Брауна, который кровожадно напал на белых в Харперс Ферри.

Вступил в разговор спокойный Сэмюель Джексон:

— Я читал документы и знаю точные цифры: всего триста пятьдесят тысяч из шести миллионов владели рабами; менее двух тысяч имело сотню и более рабов, большинство владели четырьмя или двумя-тремя.

Снова заговорил человек, лицо которого Джинни не могла разглядеть:

— Во время Гражданской войны Джорджия держалась благодаря своим железным дорогам, порту и трем арсеналам, но Шерман все разрушил. Он даже взял в плен Джеффа Девиса в Ирвинвилле.

— Шерман, этот ублюдок, его бы расстрелять надо! — выпалил Дэниел. — По его приказу солдаты северян творили жестокие дела. Немыслимо жестокие даже для военного времени!

— Хорошо бы он попался в руки Ку-Клукс-Клана, уж эти парни расправились бы с мерзавцем, расстреляли на месте. В Алабаме много ку-клукс-клановцев — мы скоро будем проходить по этому штату. Там Ку-Клукс-Клан и возник, и первая столица Южной Конфедерации была в Алабаме, в Монтгомери.

— Если б вы, мужчины, вовремя избавились от радикалов, саквояжников и Лояльной Лиги, нам не пришлось бы покидать родные земли и пускаться в тяжелый путь, — сердито заявила Кэтти. — Мы убегаем, словно собаки с поджатыми хвостами! Это наша земля, почему же мы уступаем ее алчным янки? Мы можем все присоединиться к Клану и сражаться против янки. Невидимая Империя Клана — грозная и могучая сила. Надо найти возможность вступить в Клан и бесстрашно бороться вместе с ним.

— Не дури, Кэтти! Нельзя громко говорить о таких вещах, кругом шпионы… И ты не знаешь, о чем говоришь: Ку-Клукс-Клан опасен, он был создан с благородными целями, а сейчас они зарвались, — одернул жену Эд Кинг и переменил тему: — Я слышал, что сейчас войска северян с Шерманом во главе двинутся на запад и займутся индейцами. Хотят загнать их в резервации или истребить.

— Да, — отозвался Дэниэлс, — Шерман назначен командиром Миссурийской дивизии. Я надеюсь, что краснокожие обдерут скальпы северян, расправятся с их армией и отомстят за зло, которое те причинили нам, хоть это и не удалось нам самим.

— Миссис Кинг права: если бы мы справились с северянами, нам не пришлось бы переселяться. Но нам это не удалось. А эти ку-клукс-клановцы пылко взялись за дело и действуют словно одержимые, — сказал муж Мэтти Иппс.

— Как это? — спросил Стив.

— Они защищают южан и не дают неграм задирать нос. Те, видите ли, получают право голоса, для них понастроили школ — совсем зазнались, пора сбить с них спесь.

— Школы им нужны, — заметила Элли. — Знания всем нужны. По-моему, это скверно, что Клан поджигает их школы и даже церкови. Это только озлобит их, и они будут нападать на белых…

Снова заговорила Луиза:

— Я слышала, что члены Клана — образованные богатые люди. Они скрывают лица под клобуками, чтобы их не узнали. Они нападают только на бунтовщиков, на янки. Их отвага достойна восхищения, я бы хотела примкнуть к ним. Если б я возглавила группу клановцев, это была бы самая прославленная группа, все услышали бы о наших подвигах.

— А потом вас схватят и повесят, — вставила Элли.

— Нет, не схватят, Элли; мы будем действовать умно и ловко. Мы с этих янки штаны сдерем, проучим их как следует!

Снова раздался голос человека, лицо которого Джинни не могла различить в темноте:

— Суды янки не помогают нам, они защищают только их самих и негров. Если бы янки и негры не боялись Клана, нам пришлось бы совсем худо. Говорят, их предводитель в Джорджии — генерал Дэдли Дю Боз. Я считаю, что они — патриоты, вынужденные бороться со злом любыми средствами! С таким произволом нельзя мириться, и, ей-Богу, мы мириться не станем!

Стив мысленно вычеркнул Карла Мэрфи из своего списка подозреваемых — преступник не стал бы называть в беседе имени предводителя Клана. Снова зазвучал голос Луизы Джексон:

— Я слышала, что они опубликовали в газетах свое кредо, оно мне по душе. Они объявляют себя защитниками слабых, невинных и беззащитных, особенно сирот и вдов солдат Южной Конфедерации. Они даже заявляют, что их дело — защита конституции и законности Соединенных Штатов.

— Мне это тоже по душе, — отозвался Дэниэлс. — Ведь действительно царит беззаконие: насильники и поджигатели янки и члены Лояльной Лиги остаются безнаказанными, а пойманного клановца вздергивают на виселицу или бросают в самую страшную тюрьму. Особенно жестоко расправляются с офицерами высшего ранга — Большими Драконами или членами тайного общества Красных Магнолий.

Стив удивился: название этого общества боялись произносить даже шепотом, а Джон Дэниэлс произнес его так непринужденно в общей беседе. Что это — уловка, чтобы отвести от себя подозрения?

— А что это за Магнолии? — спросила Кэтти.

— Маленькое, но грозное тайное общество. Их символ — белоснежная магнолия, омоченная в крови. В красной одежде они как гроза обрушиваются на янки и предателей. Кто найдет их знак на своем пороге — обречен.

— Это все война, — задумчиво сказала Элли. — Война ожесточила людей, выжгла в их душах доброту и сочувствие. Осталась только жажда мести, и они творят страшные дела…

Джеф Ивз спросил Стива, был ли тот на войне.

— Конечно, как и большинство мужчин, — ответил тот.

— На чьей стороне? — спросил Гарри Браун.

— Конечно, с защитниками правого дела, на стороне конфедератов, — вынужден был ответить Стив.

— А где вы воевали? — спросил Джеймс Виггинс.

— Там и сям, в основном в Миссисипи, Тенесси и Кентукки.

— Давайте больше не будем говорить о войне сегодня вечером — уже позднее время, к чему бередить душу. Джордж, сыграйте нам что-нибудь приятное…

— Охотно! — Муж Руби поднял с колен свою скрипку и заиграл веселую мелодию, чтобы перед сном люди отключились от своих тревог.

Стив слушал и думал, что ему нельзя рассказать этим людям о себе. Как он был арестован и брошен в тюрьму в Шилонге за попытку спасти человека. Как был освобожден, согласившись перейти на сторону янки. Таких, как он, перебежчиков-южан называли «гальванизированными янки». Он знал, что южане ненавидели их и считали трусами и предателями.

Почему же такие, как он, согласились примкнуть к янки? Из-за пыток в страшных, как ад, тюрьмах или удрученные зрелищем мучений и смерти своих друзей? Лучше стать отступниками, решали они, чем гнить в этом аду годы и годы… А согласие давало возможность вырваться из ада на вольные просторы, жить обычной, такой прекрасной жизнью, трудиться и отдыхать вдали от ужасов войны… Из тех, кто принимал предложение янки, их еще называли «ребс», одни были по горло сыты ужасами войны и убийствами, другие изверились в своих целях и впали в отчаяние, третьи утратили мужество; некоторые хотели начать жизнь на новых путях, а иным было безразлично, на чьей стороне сражаться.

Чем бы отступники ни занимались во время войны, южане заклеймили их как предателей и наградили презрительной кличкой «желтопузых». Большая часть не сражались против своих собратьев, а обычно занимались строительством укреплений и починкой дорог, проводкой и охраной телеграфных линий, доставкой почты или другими работами. Северяне после войны их презрительно отстранили, и перебежчики, опозоренные и лишившиеся мужества, пополняли число преступников, бандитов и голодранцев городского дна.

Стив был одним из немногих, кому повезло: он нашел работу, которая пришлась ему по душе и хорошо оплачивалась. Он больше любил работать в одиночку, но сейчас не хотел бросать свою работу и отказываться от важного задания.

Стив посмотрел на фургон Эвери. Анна, конечно, слышала все, о чем они говорили у костра. Что она обо всем этом думает? Если ее отец действительно связан с Красными Магнолиями, она не может не знать об этом, но как она к этому относится — трудно сказать. Неужели одобряет и верит, что Невидимая Империя делает нужное к благотворное дело? Жаль, что у костра не было Чарльза Эвери, Стиву не мешало бы выслушать его высказывание по этому поводу. Ему хотелось бы исключить Эвери из числа подозреваемых. Если тот окажется преступником, что будет с Анной, этой избалованной красавицей?

Нет, — сказал себе Стив, — он не должен печалиться об участи семей разоблаченных преступников. Лучше обдумывать хитроумную игру, которую он затеял с Анной. Сегодня он был любезен с нею, стало быть, завтра будет равнодушен и молчалив, уделяя ей минимум внимания. Привлечь — оттолкнуть, привлечь — оттолкнуть…

Занятия начались в девять утра. Удостоверившись, что все женщины освоили запряжку мулов, умеют управлять ими и ставить фургоны кругом на стоянке, Стив сказал, что они будут теперь обучаться, как вести себя и справляться с мулами во время вооруженных набегов или грозы.

Три женщины частично разгрузили фургон. Луиза Джексон села на высокое сиденье, а миссис Эмерсон и миссис Мартин встали в фургоне за ее спиной на специально освобожденное от груза место. Остальные ждали своей очереди, стараясь не отвлекать разговорами проводника и первую группу учениц.

— Миссис Джексон, слушайте внимательно, — обратился к Луизе Стив. — Я стреляю над ухом мула-вожака. Обычно мулов пугают ружейные выстрелы или удар грома. Если они понесут и вы выпустите вожжи, вцепитесь в сиденье, я к вам подскачу. И вы, дамы будьте начеку, — обратился он к двум помощницам, — если она потеряет равновесие, сразу хватайте ее за руку или поддержите за юбку, а не то и в фургон втащите. Есть вопросы? — Луиза кивнула. Стив поднял пистолет и выпустил все заряды в нескольких дюймах от мулов.

Испуганные животные рванули с места фургон и понеслись по дороге, комки земли и трава летели из-под копыт и из-под колес.

Луиза действовала так, как ее инструктировал Стив: вцепившись в вожжи, выжидала, чтобы мулы успокоились сами. Стив скакал около фургона. Мулы замедлили шаг, Луиза натянула вожжи и, успокаивая животных знакомыми им командами, остановила фургон.

— Отлично, миссис Джексон, — сказал Стив. — Теперь следующая тройка.

Во вторую очередь Люси Ивз правила фургоном, помощницами ее были миссис Хэммонд и миссис Браун; испытание прошло благополучно.

Элли правила в тройке с Анной Эвери и миссис Виггинс и тоже уверенно справилась с мулами.

В следующей стройке правила Кэтти Кинг, которую сопровождали миссис Мэрфи и миссис Фрэнкс. Она волновалась и уверяла Стива, что не справится.

— Не беспокойтесь, миссис Кинг, — я здесь, со мной это не опасно.

— Только потому я и согласилась править.

— Все пройдет хорошо, вы справитесь, как и другие.

Но красивая брюнетка не справилась. Она сразу выпустила вожжи и завопила, призывая на помощь Стива.

Джинни со страхом глядела на упряжку, несущуюся без управления, — вожжи тащились по земле. Кэтти вцепилась в Стива, и он посадил ее перед собой на седло. Не только Джинни заподозрила, что Кэтти нарочно бросила вожжи, у других женщин возникла та же мысль, они переглядывались и хмурились.

Стив успокоил и остановил упряжку, посадил Кэтти в фургон и велел править миссис Мэрфи, строго заметив темноволосой красотке:

— Смотрите, как правят другие, миссис Кинг, и будьте повнимательнее. От этого маневра может зависеть ваша жизнь, вы должны усвоить его!

— Я не могу сегодня править! — взмолилась она.

— Хорошо, сегодня не надо. Ну, миссис Мэрфи, сосредоточьтесь! Готовы? — Женщина кивнула.

— Будьте внимательней, ваши мулы уже волнуются после первых выстрелов. Терпеть не могу повторять упражнение, но ничего не поделаешь — вам надо научиться!

Затем Стив назначил править фургоном Мэтти Иппс, а с ней — миссис Дэниелс и Хеккет. Мэтти, как всегда, сразу захныкала:

— Это слишком опасно, я расшибусь прежде, чем мы отправимся в это проклятое путешествие. Вы ведь освободили Кэтти, ну и меня тоже можете.

— Могу, конечно, если вы боитесь, — терпеливо возразил Стив, — но это вам же будет не на пользу.

— Да не боюсь я! — Мэтти сразу обуял дух противоречия. — Это же не страшнее, чем сражаться с янки.

— Как хотите, можете и просто наблюдать, — буркнул Стив.

Джинни оценила мягкую политику Стива — он не заставлял править всех, и она была рада, что избавлена от этого опасного упражнения — не только потому, что боялась выпустить вожжи, как Кэтти, но, главное, ей было бы неприятно вызвать неудовольствие проводника. Она любовалась его великолепной посадкой и ловкими движениями и думала, что впервые в жизни видит физически совершенного мужчину. Кэтти между тем продолжала хныкать:

— Ох, я так испугалась, я же могла все кости переломать. — Никто не посочувствовал ей, и, раздосадованная, она набросилась на миссис Мэрфи: — Ты мне все волосы выдрала, Сью Мэрфи!

— Мне удалось схватить тебя за волосы, а не то бы ты упала! — оправдывалась та.

— Болит еще! — всхлипнула Кэтти.

— Перестань жаловаться, слушай внимательно и не отвлекайся, — одернула ее Луиза.

— Да, тебе-то хорошо, та уже умеешь править.

— Не глядела бы по сторонам на кого не надо, тоже давно бы научилась!

— Про что это ты? — вскинулась Кэтти.

— Сама знаешь, молчи уж.

Кэтти поглядела на Луизу Джексон, потом будто невзначай перевела взгляд на Анну Эвери.

Джинни увидела в этом взгляде злобу и ревность.

Стив назначил вторую переправу через реку Огичи на более глубоком месте с быстрым течением. Он повторил вчерашний урок о переправе и добавил:

— Вчера я не сказал о том, что на дне попадаются большие камни; это затрудняет переправу, так как, если фургон застрял на камнях, приходится даже использовать дополнительные упряжки. При этом потеря времени, к сожалению, неизбежна, но все же менее чувствительна, чем другой способ: когда снимаются колеса, и фургон переправляется вплавь. Теперь качнем, если нет вопросов.

Джинни слушала внимательно и тщательно выполнила все указания проводника, стараясь не навлечь на себя его придирок или справедливых упреков. Но Стив нашел иной способ вызвать ее обиду и раздражение: он сел в фургон Кэтти, прижавшись к ней на узком сиденье, и следил, чтобы темноволосая красотка снова не упустила вожжи. Обрадованная Кэтти бросала на проводника зазывные взгляды и промурлыкала благодарность за спасение на вчерашнем уроке. Джинни при этом с досадой вспомнила, что он даже не упрекнул вчера Кэтти, когда она упустила вожжи, а на нее, Джинни, неустанно обрушивался со своими наставлениями и придирками. Она видела, что Стив в своем смелом ухаживании не посчитается с тем, что Кэтти — замужняя женщина, и ревность усугубляла ее обиду. Джинни еще в Англии слышала о мужчинах, которые срывали цветы наслаждения в объятиях замужних любовниц. Стив мог увлечь Кэтти в лес и… Джинни с трудом отвлеклась от докучливых мыслей, боясь, что Стив снова напустится на нее с выговорами и наставлениями.

Женщины дважды благополучно переправились через реку, и Стив перешел к уроку самозащиты. Для этого занятия женщины вернулись в лагерь и окружили проводника. Некоторые явно смущались. После короткого объяснения Стив пригласил какую-нибудь из женщин помочь ему продемонстрировать основные приемы. К нему мгновенно подскочила Кэтти; глядя, как она, хихикая, льнет к Стиву, Джинни кипела от возмущения.

Закончив наглядный показ, Стив обернулся к женщинам и сказал:

— Главное — действовать быстро и неожиданно и ошеломить нападающего каким-нибудь внезапным действием. Если что-то подходящее попадется под руку — оглушить его ударом, вырваться и убежать. Ну, кто следующий?

Как будто сговорившись, Элли, Люси, Руби и Мэри вытолкнули Джинни, она запротестовала:

— Я внимательно слушала и не хочу участвовать в упражнении!

— Тогда снова со мной, Стив! — с готовностью воскликнула Кэтти.

— Благодарю вас, миссис Кинг, вы все прекрасно усвоили. А вам, мисс Эвери, полезно было бы поупражняться. Докажите нам, что нападающий с вами не справится и вы сумеете постоять за себя.

Джинни вынуждена была принять брошенный ей вызов. Она взмолилась в душе, чтобы все у нее сошло благополучно, но молитва не была услышана: толкнув «нападающего» Стива и вырвавшись из его рук, она оступилась и растянулась на земле. Он перевернул ее, прижал, упершись коленом в спину, и связал, словно теленка, которого везут на ярмарку. Задыхающаяся от ярости Джинни была рада, что надела на занятия не платье, а брюки, которые привез ей из города Чарльз Эвери.

Стив достал из-за голенища нож, разрезал веревку и сказал поднявшейся на ноги Джинни:

— Вот видите, без обучения и практики вы не можете защитить себя. Попробуем еще раз.

Джинни быстро нагнулась, схватила Стива за лодыжку и попыталась толчком вывести из равновесия, но мгновенно очутилась на земле. Стив наклонился над ней, прижав руками кисти ее рук и касаясь коленями ее боков, глядя на нее победоносным взглядом обольстителя. Она яростно глядела в его лицо, готовая закричать, взмолиться, чтобы он выпустил ее… а в глубине подсознания желая, чтобы его крепкое тело приблизилось, легло на нее, зажгло огонь в ее теле. Но тотчас же Джинни охватило смятение. Вихрем пронеслись мысли: он продолжает коварную игру, и она лежит здесь перед всеми, униженная и беспомощная. Глаза ее сузились, как у рассерженной кошки, и гневный взгляд вонзился в зрачки Стива.

Он тоже был взволнован ее близостью, ее растерянным затуманившимся взглядом… но теперь она глядела на него с ненавистью! Он тяжело дышал, грудь его вздымалась и опускалась, он ощущал сквозь тонкую ткань блузки ее разгоряченное и трепещущее тело. Лицо ее блестело от испарины и было покрыто грязными пятнами, пушистое облако волос клубилось по земле, словно голова ее лежала на светло-коричневой подушке.

— О, — подумал он, — если б я мог поцеловать этот полураскрытый рот… прижаться к ее телу и войти в него… — Он встал и рывком поднял ее на ноги. — Ну, еще одна попытка!

— Вы неправильно ведете урок, мистер Карр! — пылко запротестовала Джинни. — Ведь вы знаете, что я попытаюсь обороняться, а нападающего я могла застать врасплох, вы сами говорили…

Стив не успел ответить. Джинни, опустив подбородок и переведя дыхание, делая вид, что пытается прийти в себя, вдруг, улучив момент, когда Стив расслабился, толкнула его головой в живот. Он потерял равновесие и упал, а она вбежала в кольцо женщин и, оказавшись под укрытием, обернулась на него.

Сидя на траве, Стив посмотрел на нее и сказал без улыбки:

— Вот видите, леди и меня можно застать врасплох.

В субботу утром Джинни пошла помогать Люси Ивз в последних сборах. Люси показала ей крепкий костыль, который сделал ей Стив, чтобы женщина меньше утруждала больную ногу. И Люси рассказала Джинни, что Стив предлагал освободить ее от походов, но она сама отказалась от этого. Значит, он способен проявлять сочувствие, думала Джинни, и сердце ее было полно раскаяния. Очевидно, он скрывает хорошие черты своего характера и добрые поступки, а она-то обрушилась на него, когда Люси перетрудила больную ногу! Закончив с Люси домашние дела, Джинни решила разыскать Стива, чтобы извиниться перед ним.

— Стив, я так виновата! Простите за то, что я вам сказала вчера на дороге. Теперь я знаю, как вы старались помочь Люси. Простите меня, я была взвинчена бессонницей и вела себя просто ужасно. Больше этого никогда не будет, Стив…

— О чем тут говорить, мисс Эвери? Мой долг — помогать каждому. Миссис Ивз нуждается в помощи, и я ей помогаю.

— Нет, вы неправильно оцениваете свои поступки. Вы были добры к Люси, заботились о ней. Вы считаете себя холодным и бессердечным, но вы сами себя не знаете. Я понимаю, что вы много страдали, но можно забыть о прошлом и начать новую жизнь…

— С вашей помощью, мисс Эвери? Жизнь, осененную вашим милосердием и жертвенностью?

Слезы обиды заблестели в ее светло-карих глазах; она сказала звенящим голосом:

— Я знаю, вам трудно принять слова благодарности, но я говорю их искренне.

— Не обманывайтесь, не воображайте меня благородным героем. Повторяю вам: заботиться о людях, которых я опекаю, — моя обязанность, моя работа. Нежное сердце здесь ни при чем. Вы можете быть мягкосердечной, я — нет. Я объяснил вам, что я за человек, и вы должны мне поверить.

Джинни задумчиво качнула головкой:

— Должно быть, вы считаете, что доброта и сострадание — непростительные слабости, но вы ошибаетесь. И в вашем сердце они есть… иначе вы не пощадили бы меня тогда, в фургоне…

Глядя в ее доверчивые глаза и милое лицо, он не сразу нашелся, как ей солгать:

— Ничего такого нет в моем сердце. Я… пощадил вас, потому что в противном случае мог бы лишиться работы.

— Может быть, вы себя в этом уверили, но я знаю, что это не так.

Он гневно посмотрел на нее:

— Не так! А как же, по-вашему?

— Я думаю, что вы чувствуете то же, что я, но боитесь признать это, — смело ответила Джинни.

Глаза Стива сузились и сердито заблестели, но он не спросил ее, о каких чувствах она говорит, а выпалил:

— По-вашему, я трус? Слабак?

— Только в отношении чувств, — объяснила она. — Вы отважны и не боитесь рисковать своей жизнью, но в сфере чувств вы панически боитесь и избегаете малейшего риска, легчайшей раны. А ведь эти раны исцелимы — их лечит время или новые чувства.

— Бывают неисцелимые раны, Анна.

— Ваши раны не заживают, потому что вы раздираете их, не лечите их и не принимаете помощи тех, кто помог бы излечить их.

Он уже не в силах был продолжать этот бесцельный разговор.

— Вы не прожили такой жизни, которая стала моим уделом, поэтому вы не можете понять меня. Советовать легко. Если бы даже у меня возникли какие-то чувства — что бы вы под этим ни подразумевали, — это ничего бы не изменило. Я — одиночка. И останусь одиночкой.

У Джинни возникло чувство, что она старается напрасно и не добьется своего. Но, может быть, будет еще хуже, если она своего добьется? Если пробудит в нем чувства, которые заставят страдать их обоих.

— Вы — не единственный, кто испытал страдания, — сказала она. — Многие испытали потери.

Что-то в ее голосе и выражении лица задело и тронуло его, но он колко заметил:

— Какие же это страдания могла испытать такая леди, как вы?

Глаза Джинни наполнились слезами.

— Я не могу вам об этом рассказать…

— Вас дразнили девицы-янки в пансионе, и вы скучали вдали от родного дома… Это — не страдания, Анна.

— Нет, совсем другое. Да, по общему мнению, я росла как изнеженная барышня. Но никто ведь не знает… — Джинни опустила ресницы и замолчала. Об этом нельзя говорить. Ей хотелось зарыдать, но она взяла себя в руки и сказала Стиву:

— Не надо об этом. Я пришла поблагодарить вас, а не обременять своими горестями. У вас забот и без меня хватает. Да мы и слишком чужие друг другу, чтобы я могла вам довериться. Увидимся позже, мистер Карр.

Стив понял, что еще раз глубоко ранил ее и попытался снова навести мосты. Не из сочувствия к ней, уверял он себя, а в интересах своей миссии, для проверки подозрений относительно Чарльза Эвери.

— Анна! Хотите что-нибудь передать отцу? Я еду в город за припасами.

— Спасибо, Стив, ничего не надо.

— До свидания, скоро увидимся. — Он приподнял шляпу, кивнул ей и ушел.

В чем дело, Стив Карр, откуда вдруг такая заботливость? Что-то в тоне Става насторожило Анну. Наверное, он хочет посмотреть, в какой обстановке я жила в городе. Все-таки он — человек «себе на уме». Зачем ему нужно попасть в дом, где живет Чарльз Эвери?

Джинни тряхнула головкой — не стоит об этом думать. Увидев Руби Андерсон, она предложила присмотреть за ее детьми, пока та будет готовить и стирать; Руби охотно согласилась.

— Спасибо, Анна, это будет очень кстати. Дети остались одни, Джордж поехал в город вместе со Стивом Карром.

Через час Джинни терла и полоскала в реке свою одежду, выкладывая ее потом на расстеленную на берегу чистую простыню. Гладить в дороге будет невозможно, и Джинни заранее огорчалась, представляя себе, какой вид примут ее одежки.

Услышав отдаленный выстрел, она вздрогнула, но сразу вспомнила, что это мужчины охотятся невдалеке. Слава Богу, за всю стоянку не было ни одного нападения на лагерь. Может быть, и в дороге будет спокойно.

— По фургонам! — крикнул Стив, взмахнув своей широкополой рыжей шляпой.

Обоз переселенцев покидал стоянку на реке Огичи и отправлялся в путь первого апреля 1867 года. За время стоянки никто не усомнился, что Стив — проводник-профессионал, но преступника он пока не обнаружил.

В путь отправились семнадцать фургонов — пятнадцать с семьями и два фургона с зерном. Восемьдесят четыре человека оставили опустошенный войной, разграбленный родной край и пустились в погоню за новым счастьем. Во главе обоза на своем гнедом ехал проводник, Стив Карр. Мужчины и женщины правили своими фургонами, шли пешком или ехали верхом рядом с ними. Старшие дети тоже шли пешком, пока не уставали, а малыши ехали в фургонах. Коровы и лошади, привязанные к фургонам сзади, мычали и ржали, пока не приспосабливали свой шаг к движению мулов, запряженных в фургон; кудахтали куры и орали петухи, раздраженные тряской и шумом. Колыхалась и плескалась вода в закрытых бочонках, укрепленных на широких полках снаружи фургонов, поскрипывали на твердой сухой почве с клоками травы колеса. В дорожном шуме сливались стук копыт, шелест парусиновых занавесок фургона, поскрипывание кожаной упряжи и постукивание деревянных частей фургона.

Старый Юг, родная Джорджия и прежняя жизнь остались позади. Перед путниками лежали новые пути, они уже не могли вернуться в покинутые дома. Они оставили родной край навсегда, как некогда обитавшие там индейцы, вытесненные на Запад в резервации Оклахомы. Ушла в невозвратное прошлое жизнь аристократического Юга, его рыцарство, гостеприимство, культура, очарование, богатство, досуг. «Плантаторское общество», которое прославило Юг, привело его к гибели.

Они ехали по равнине с твердой известковой почвой, покрытой слоем песка, с островками зеленой травы и полевых цветов. Им встречались сосновые и дубовые рощи, иногда — деревца магнолии и падуба. Они проезжали леса, луга, где когда-то пасся скот, поля, где прежде выращивали кукурузу и хлопок, а теперь буйствовали сорные травы.

Джинни шла по дороге около своего фургона и думала об утреннем разговоре с Чарльзом Эвери. Он сказал ей, что в Дороге ее ждут «вызов и приключение», и спросил, готова ли она к ним. Джинни кивнула — да, она готова принять вызов новой жизни… и отвернулась, скрывая охватившие ее душу трепет, радость, сомнения, тоску. Как я хотела бы забыть все свои проблемы, свои обеты, сесть на коня и скакать в Колорадо, думала она. Но там ее тоже ждут тревоги и опасности. Скакать одной по пустынным дорогам Запада? Сколько случайностей грозит одинокой путнице! А ведь она может стать жертвой и не случайного, а обдуманного нападения, если враг ее отца узнает, что она в Колорадо. Еще страшнее думать, что отец, может быть, убит. Нет, это невозможно — он жив, и с каждой милей она приближается к нему. Как хотелось бы Джинни рассказать своим друзьям правду о себе, но тогда им не разрешат остаться в обозе; нет, она не должна подводить мистера Эвери, который был так добр к ней и Джоанне. А если она откроется Стиву, он никогда не будет больше доверять ей. Она не может идти на такой риск. Она не хочет остаться в его памяти обманщицей, предательницей, пусть он помнит ее как Анну Эвери, леди-южанку, как женщину-искусительницу, героиню любовного эпизода, как друга.

Стив… Джинни подумала, что, наверное, усыновленный отцом Джоанны юноша похож на него — они одного возраста, оба родом с Запада. Наверное, мужчины Запада схожи между собой: энергичные, решительные, жесткие и непреклонные. Должно быть, брат Джоанны воевал последние два года. Каким он вернулся с войны, и сохранилась ли та близость между отцом и приемным сыном, о которой с ревностью говорила Джоанна? Сумеет ли она, Джинни, выдав себя за Джоанну, вытеснить этого приемыша из сердца мистера Чепмена? Отец Джоанны отказался от родной дочери и взял в сыновья чужого ребенка, отверг жену и стал жить с любовницей… Сожалел ли он о своих поступках? Есть ли в его сердце любовь к дочери, которая росла вдали от него? Что он за человек, этот мужчина, который предал свою жену, заведя любовницу, имел сразу двух женщин? Джинни почувствовала, что она не сможет ни полюбить, ни уважать мистера Чепмена. Как трудно будет притворяться!

Джинни очнулась от своих дум и посмотрела на проводника, силуэт которого четко рисовался на голубом небе. Вчера он был так мил, а сегодня не обращал на нее внимания. Стив ехал на своем гнедом, пустив его ровным шагом. Зачехленное ружье, седельные мешки с одеждой, скатка с постелью за седлом — все было пригнано ловко, умело. За поясом — два кольта с инициалами «С. К.» и длинный нож за голенищем. Красная рубашка проводника горела ярким пятном, которое было видно всем путникам.

Джинни то шла пешком, то ехала верхом и правила фургоном, и была рада теперь, что ежедневные походы, на необходимости которых настаивал Стив, дали ей закалку. Она расстраивалась каждый раз, как проводник объезжал обоз: мимо ее фургона Стив неизменно проезжал с другой стороны, не бросил ей ни одного взгляда и не подошел к ней во время короткой стоянки для полдника. Правда, успокаивала она себя, у него много разных забот в начале пути.

Переправы через реку Канучи и через несколько ручьев прошли благодаря его надзору без всяких осложнений.

В районах, пограничных саванне, они все время встречали следы опустошительного шермановского «Похода к морю»: сожженные и разграбленные плантации, разрушенные дома и амбары, обвалившиеся навесы, обветшавшие церкви и ютящиеся среди развалин подавленные южане. Некоторые плантации были брошены, в развалинах больших домов поселились бродяга. Здесь и там поднимались новые дома и зеленели поля — это были плантации, захваченные «саквояжниками». На этих полях трудились наемные рабочие — белые и черные, — бывшие рабы, теперь — поденщики. Джинни подумала, как перенесли войну Зеленые Дубы, ее родная усадьба, попавшая в руки мачехи.

«Чего бы я хотела? — спрашивала она себя. — Поехать в Техас, рассказать отцу Джоанны всю правду и уехать в Колорадо со Стивом…»

Разве ты настаивала бы на своей просьбе, Джоанна, обращалась она мысленно к умершей подруге, если б узнала, что я влюбилась и потеряю свою любовь, если сдержу свою клятву отомстить за тебя? Я бы хотела, чтобы ты была рядом со мной — мне не с кем посоветоваться. Что мне делать? Я не могу нарушить клятву, я бы всю жизнь себе этого не простила, твоя память священна для меня, Джоанна, и обет нерушим. И потом, знаешь ли, я должна молчать из-за мистера Эвери, а то я подведу его. Да и Стив, узнав правду, откажется от меня…

…У Джинни не было ни дома, ни денег, ни помощи. У нее был единственный выход — продолжать путь на ранчо Чарльза Эвери, рассчитывая на его великодушие и помощь. И она не могла раскрыть тайну, возникшую в ту памятную ночь, когда умерла ее лучшая подруга.

В понедельник они проезжали места, где сохранялся прежний рельеф — равнины и пологие холмы, но цвет почвы изменился — земля стала красной. Змеи и животные встречались редко — очевидно, прятались, заслышав приближение обоза.

Стоянку пришлось сделать на берегу реки Флинт, потому что они прибыли туда уже довольно поздно для переправы, а купание и мытье были необходимы — путники уже несколько дней не меняли одежды.

Джинни и ее подруги стирали белье на реке и болтали. Стиркой были заняты все женщины; мужчины и старшие дети остались в лагере присматривать за малышами. Несколько мужчин отправились на охоту. Стив отправился верхом на ближнюю ферму договориться с хозяином, чтобы тот прислал утром своих работников для помощи в переправе на пароме.

Джинни спросила Люси, как ее нога. Та ответила, что гораздо лучше — опираясь на костыль, который сделал ей Стив, она ее не так перетруждала, как прежде. Подруги рассказали ей, что склочные женщины вели себя эти дни прилично.

— Ну а как твои дела с красивым проводником? — с улыбкой спросила рыжая Руби. — Он уделяет тебе много внимания.

— Что тут плохого? — краснея, возразила Джинни.

— Ничего плохого, если он тебе нравится! Ведь нравится?

— Да, — подтвердила Джинни.

— Ну что ж, — сказала Элли, — получишь неплохого мужа.

— В мужья он не годится… — грустно признала Джинни.

— Попытайся! — подзадорила Руби, — у тебя получится!

— Ты сможешь, Анна, — подтвердила Люси. — Если мужчина робеет или упорствует, его надо подтолкнуть к привлекательной женщине, как подталкивают к воде упрямого мула.

— Попробуй-ка завоевать мужчину, который не хочет, чтобы его завоевывали! — досадливо заметила Джинни.

— Как тут действовать?

Бойкая Руби не замедлила с ответом:

— Будь самой собой, этого достаточно! Ты ему нравишься, ты умна и красива, да еще к тому же единственная незамужняя женщина в лагере! Вне конкуренции!

— Как это вне конкуренции? А Кэтти-то поддаст жару, хоть и замужняя, — заметила Мэри.

— Ничего, мы ее попридержим, — сказала Люси. — Не беспокойся, Анна.

— Спасибо, Люси, — улыбнулась Джинни, — в самом деле, мне с этой бойкой дамой своими силами не справиться.

— Да мы вчетвером ее к Стиву не допустим, правда, подруги? — спросила Люси. Руби, Мэри и Кэтти кивнули.

— Вы можете носить «деррингер» вот здесь, — сказал он, прикрепляя ремешок к икре изящной ноги Джинни. — Или здесь, — ослабив ремешок, он поднял его выше колена. Пальцы его слегка дрожали. — Вы можете выхватить его в любую минуту, а под платьем его не видно. — Пальцы Стива прижались к шелковистой коже ноги.

Джинни вынула пистолет из кобуры, разглядела его и положила обратно. Ее поднятая нога лежала на постели, прижимая руку Стива.

— Это замечательно. Спасибо, Стив.

Он вынул коробку с запасными патронами и сказал:

— Держите ее на всякий случай в кармане платья или юбки. Я принесу вам еще коробку, поучитесь стрелять в цель. — Вспомнив ее слова на уроке стрельбы, когда она сказала, что ее хочет никого убивать, он добавил: — Не обязательно убить врага. Достаточно ранить или испугать.

Джинни отстегнула кобуру с пистолетом, положила на стол и повторила:

— Вы очень добры, Стив. Но я должна вам заплатить. Деньги вам не с кеба падают, у вас тяжелый труд. Отец запла…

— Нет, — перебил ее Стив, — это подарок. Он недорого стоит Кроме того, мисс Эвери, я больше забочусь о себе, чем о вас: так я буду спокоен.

— Ваш эгоизм проявляется в очаровательной форме, мой заботливый проводник. Вот единственное, чем я могу отблагодарить вас, — прошептала она и поцеловала его.

Его глаза были темны, как ночь, и блестели, как антрацит. Сердце ее замирало от близости Стива. Пальцы Джинни нежно коснулись его лица и пробежали по его резким, словно обозначенным, резцом, чертам.

— Вы самый сильный и красивый мужчина, которого я встречала в жизни, Стив Карр. Вы покорили меня, и я словно обезумела. Я готова для вас на что угодно. Я в восторге от этого, и это пугает меня.

Он погладил ее пылающую щеку и приложил указательный палец к ее губам.

— То же самое и со мной, женщина… — Его руки сжали ее в объятиях, и рот прижался к ее губам в страстном поцелуе. Счастье нахлынуло на него.

Джинни готова была снова отдаться ему, больше всего на свете она хотела стать его женой и быть с ним рядом всю жизнь. Но она знала, что сейчас он не захочет этого, не готов к этому. Она согласна была ждать, пока он преодолеет свое ожесточение и сердце его откроется для любви. Сейчас, в эту минуту, она хотела сделать все возможное для этого, потому что знала, что, может быть, сегодня последний раз до конца пути будет вместе с ним. Она надеялась, что ее ласки растопят его сердце и уничтожат его инстинктивный мужской страх перед узами любви. Он поймет, что она любит его, и захочет быть с ней всегда! И Джинни страстно прижалась к нему и прильнула к его твердым губам.

Рот Стива неистово впился в ее губы. Он знал, что им отпущено судьбой самое короткое время — и все-таки не подозревал, насколько безжалостно короткое. Дни и ночи он мечтал о ней и сейчас знал, что сорвет с нее одежду, бросит на кровать и снова познает ее упоительную близость.

Джинни чувствовала, что все тревоги, омрачавшие ее душу, растаяли в золотом сиянии любви. Ее тело было словно сачок, в котором трепетали нежными крылышками сотни бабочек, всей кожей она ощущала жжение и сладкую дрожь. Только один мужчина мог вызвать эти волшебные ощущения, и это был Стив. Она жаждала его поцелуев, его объятий, она готова была принадлежать ему — сегодня и еще много раз. Она хотела этого с неистовой силой. Может быть, она ведет себя безумно, безудержно, но иначе она не может.

Стив с наслаждением целовал ее горячие губы, то страстными и сильными поцелуями, то нежными касаниями. Его руки блуждали по ее телу. Он хотел ее, промедление становилось невыносимым, одежда стала досадным препятствием, и он отстегнул пистолеты, сбросил пояс, сапоги и одежду — Джинни нетерпеливо помогала ему, помогала и спустить со своих плеч ночную сорочку.

Он положил ее на кровать и, взглянув в ее лицо, увидел нежность и желание. На этот раз он не потушил лампу, и она не просила его об этом. Она увидела обнаженное мужское тело, и краска стыда и восторга залила ее щеки — Стив был словно античная статуя из бронзы. Сложение его было безупречно, а вес соответствовал росту: он не был слишком худ, но строен и мускулист — настоящий мужчина. Следы небольших старых шрамов усиливали мужественность его облика. На его руках и ногах росли черные волосы, но грудь была гладкой и безволосой, а шевелюра — черной и блестящей, как эбеновое дерево. А кудрявые волоски над его…

Щеки Джинни запылали — она почувствовала, что рассматривает его, как лошадники рассматривают призового жеребца перед скачками. Но Стив под ее любующимся взглядом, впивающим каждый дюйм его обнаженного тела, казался довольным и даже польщенным.

Стив был уверен, что ее тело так же прекрасно, как ее лицо, но действительность превзошла все его ожидания… Ее тело было словно спелый персик из ее родной Джорджии. Волосы — рыжеватые или темно-русые, пышные, волнистые. Глаза — словно зеленоватые озера с коричневым отблеском. Она была меньше его ростом, поэтому так уютно покоилась в его объятиях. Глаза ее горели восторгом и желанием — она любовалась им, хотела его и не отвела глаза при виде его набухающего члена.

Стив лежал на ее теле, приподнявшись на локтях, жадно впивал ее рот, страстно целуя лицо, шею, плечи, грудь. Близость ее обнаженного тела воспламеняла его.

Джинни стонала, предчувствуя то удивительное, что уже испытала однажды. Ее пальцы вцепились в его черные волосы и перебирали их, потом опустились на его грудь, лаская ее. Его торс был крепким, мускулистым и гибким, и ей захотелось изо всех сил прижаться к нему, но он, приподнявшись, снова стал целовать ее в губы. Он, словно волшебник, окутывая ее своими чарами, и она не могла и не хотела освободиться от их власти.

Стив взял в свои ладони и сжал ее напрягшиеся груди. Его пронзало ощущение блаженства каждый раз, как он касался ее, и он знал, что она испытывает то же самое. На него нахлынул поток мучительных и страстных ощущений. Он никогда не испытывал подобных чувств с хорошенькими трактирными служанками — то была лишь физическая разрядка, Анну же он жаждал душой и телом. И она так страстно тянулась к нему, предвкушая уже испытанное однажды блаженство. Он снова покрыл поцелуями ее лицо — рот, кончик носа, щеки, ушки в пышной массе волос. И снова впился в ее открытый рот, и их языки танцевали, сплетаясь друг с другом, как они сами танцевали тогда ночью в лагере.

Голова Джинни кружилась, тело пронзала сладкая и мучительная боль желания, а он все ласкал ее.

— Возьми меня, Стив! — взмолилась она. — Не могу больше, я умираю…

Не отпуская ее губ, он медленно и нежно вошел в нее. На этот раз не было боли, она выгнулась дугой, прильнув к нему, отдаваясь страстно, неистово, самозабвенно. Пламя страсти охватило их обоих, они слились и двигались в едином ритме, с радостным чувством свершения и освобождения. Страстные поцелуи, учащенное дыхание, радостная нежность… и наконец свершение. Они замерли, тесно прижавшись друг к другу.

Стив прошептал на ухо Джинни охрипшим прерывающимся голосом:

— Это был лучший миг в моей жизни, Анна, спасибо.

Анна чувствовала, что любовь и нежность переполняют ее, и прошептала:

— Ты — превосходный учитель и в науке любви, Стив Карр. — Она надеялась, что недалеко то время, когда он признает их любовь и отдастся ей полностью. — И если тебе не наскучат моя неумелость и неопытность, и не будет раздражать то, что я иногда отвлекаюсь, то продолжай учить меня. Я молю тебя об этом, потому что ты свел меня с ума. Так что вини самого себя, если я тебя отвлекаю, мой талантливый учитель.

Стив поставил локти на подушку по обе стороны от ее головы, стараясь не задеть ее пышные волосы, и прошептал:

— Да, ты отвлекаешь меня от всего на свете. Я думаю о тебе половину того времени, когда должен думать о делах.

— Только половину? — переспросила Джинни с притворным разочарованием.

— Если б я думал о тебе непрестанно, наше путешествие стало бы небезопасным. Что касается того, что ты мне «наскучишь», женщина, то этого никогда не случится. Если ты станешь еще соблазнительней для меня, чем сейчас, так я просто обезумею. Уж ты сжалься надо мною и умерь свои чары, не то я буду набрасываться на тебя день и ночь.

— Что ж, пускай. Это даже будет занятно, — поддразнила она.

— Нет, — серьезно возразил он, — сейчас не время.

— Я знаю, — согласилась Анна, — для нас обоих еще не время. Когда все уладится в нашей жизни, мы посмотрим, что мы можем дать друг другу. Это ты имеешь в виду?

Стив выслушал ее слова с облегчением.

— Хорошая сделка. Вполне меня устраивает.

— Итак, договорились. Согласен, мой скрытный проводник?

— Почему скрытный? — насторожился он.

Джинни решила, что нет смысла расспрашивать Стива о скрытых тайнах его жизни, и ответила уклончиво:

— О, я ведь вижу, как ты присматриваешься к людям, обо всем расспрашиваешь их. Словно хочешь разведать какие-то тайны, а зачем тебе это нужно — скрываешь. Вот и выходит, что скрытный.

— Я только хочу знать обо всем, что может помешать моей работе, — усмехнулся Стив.

— Ведь это я мешаю! — снова поддразнила Джинни.

— Такие помехи я люблю, — ответил Стив, нагнулся и легонько укусил ее в шею.

— Я тоже, — засмеялась она.

Глядя в ее веселые глаза, Стив изумился, как ему удалось полонить такую изящную леди, даму-южанку, благородную, изнеженную, ему, полуобразованному ублюдку, бродяге в седле… Или это она решила заполонить его? Нашла ли она в нем то, что искала? Не призрак ли ты, Анна Эвери? Могу ли я довериться тебе? И смогу ли простить тебя, если ты — обманщица…

— Почему ты так на меня смотришь? — удивилась она.

— Как? — спросил он, целуя кончик ее носа.

— Словно ты — прожорливый хищник, который вот-вот съест меня и косточек не оставит.

— Я такой и есть, неужели ты раньше не заметила?

Рот Стива снова впился в губы Джинни, а его руки сжали ее. Но Джинни вдруг подумала, что он имел в виду что-то другое. Смутная мысль повергла ее в панику: да что она знает об этом человеке, которого полюбила? Как она могла довериться ему? Он мог оказаться кем угодно, преследовать неизвестные ей цели. Мог бросить ее в Далласе, с презрением, как использованную вещь. Она все время боялась, что он раскроет ее обман и не простит его, но если это он — обманщик и предатель? Ведь ее-то обман безобиден, она действительно полюбила его… Но страстные ласки Стива развеяли кружащийся вихрь мрачных мыслей; Джинни забыла обо всем и предалась блаженству его объятий.

Вирджиния Марстон и Чарльз Эвери в сопровождении пяти бандитов переправились через реку Язу на пароме; глядя на быстрину под непрочным сооружением, Джинни дрожала от страха. Они ехали по круглым холмам, покрытым сочной травой или заросшим лесом; когда они достигли дельты Миссисипи, светлые песчаные почвы сменились черными; черная грязь чмокала под копытами. Направляясь на запад, они проезжали через густые леса, где росли преимущественно сосны и дубы, иногда — магнолии и кизил, а на топких берегах заболоченных речушек — кипарисы. Потянулись хлопковые плантации, поля риса и кукурузы; в отдалении от дороги виднелись восстановленные усадьбы.

Семь человек скакали с предельной скоростью, с редкими остановками. Джинни была рада, что ее физическое состояние после тренировок со Стивом и управления фургоном позволяет ей теперь выносить такие трудности.

Пятеро головорезов скакали вплотную к Чарльзу и Анне, окружая их кольцом. Главарь помогал Анне при переправе через реку, все пятеро шутили и разговаривали с Чарльзом, и он с ними, но атмосфера была напряженной. Джинни чувствовала озабоченность Чарльза, хотя он старался ее скрыть, и была испугана. Головорезы не приставали к ней; она не отвечала даже на самые безобидные вопросы и держалась презрительно и сдержанно, что удерживало этих грубых парней на расстоянии. Она все время думала о «деррингере», прикрепленном у нее к ляжке под коленом, и коробке патронов, завернутой в носовой платок и лежащей в кармане юбки, но, конечно, не собиралась пускать его в ход против пятерых вооруженных мужчин. Вот если бы ее куда-нибудь сопровождал один из них, она могла бы сбить его с ног приемом, которому учил ее Стив, выхватить «деррингер» и ускакать…

Они переплыли на плоту-пароме могучую Миссисипи, реку, внушающую восхищение и страх. На обеих ее берегах была мягкая плодоносная почва с богатой растительностью.

Дальше, проезжая плоские равнины Арканзаса, им пришлось пересечь много рек, и Джинни надеялась, что это замедлило их продвижение. Хотя на плоской равнине вид открывался до самого горизонта, Джинни ни разу не увидела, чтобы кто-нибудь следовал за ними. Вечером главарь сделал стоянку недалеко от берега реки; Джинни высчитала, что уже примерно пятьдесят миль отделяют ее от Виксбурга и от любимого человека.

Девушка была измучена долгой верховой ездой и так нервничала, что даже не хотела есть. Впрочем, еда была грубая, на скорую руку: жареная солонина с овсянкой и разогретые бисквиты. Джинни заставила себя поесть, чтобы не терять сил. Кругом раздавалось кваканье лягушек и стрекотанье цикад; летали светлячки. Джинни присматривалась к местности: почва была топкая, но нельзя было и сравнить эти болота с непроходимыми болотами южной Луизианы, Джорджии или Миссисипи. Вполне можно было проехать верхом, и здесь не было ни аллигаторов, ни ядовитых водяных змей. Конечно, могли обнаружиться непредвиденные опасности, поэтому бежать надо при свете дня, а не ночью, чтобы видеть, куда ступаешь.

Любопытная лисица метнулась на поляну и снова исчезла среди деревьев. Главарь поднял ружье, но не успел выстрелить. «Вот так и меня пристрелят в конце пути, ведь мертвые помалкивают», — подумала Джинни, глядя на жесткое лицо бандита, с досадой опускающего винтовку. Она заставляла себя не думать о том, что будет с ней через несколько дней, когда бандитам надоест обращаться с ней словно с дамой. Если они начнут ее насиловать… она застрелится!

Смерть… — вздрогнула Джинни. Она никогда не увидит ни своего любимого, ни отца, если Мэтью Марстон жив. Может быть, он умер?.. И Стив был бы убит, если бы ринулся за ней. Нет, она жива и вернется к отцу и любимому, выдержка ей не изменит, и сил хватит — суровая школа Стива закалила ее.

Джинни помассировала плечи, шею и поясницу — все тело ныло после целого дня верховой езды. Это оказалось труднее, чем попеременно идти пешком и править фургоном в обозе.

По пути они встречали людей — лодочников, рыбаков, нескольких всадников, работников на полях, но ни разу Джинни не закричала и не позвала на помощь. Она знала, что это опасно и, в общем-то, бесполезно. Она спасется другим путем, она будет храброй и стойкой, найдет отца и снова встретится со Стивом Карром.

Джинни лежала в стороне от других; к ней подошел Чарльз и расстелил рядом с ней свое одеяло. Они тихо разговаривали, остальные не слышали их из-за громкого кваканья лягушек.

— Я сожалею, что вовлек тебя во все это, Джинни, — сказал Чарльз. — Но ты не бойся. Эти люди — наемники и не ослушаются своего хозяина. Не волнуйся, тебе ничего не грозит. — Но в голосе его не было уверенности — ведь бандиты не спускали с них глаз. Первый раз им позволили лечь в стороне — главарь, его звали Барт, сказал: «Какой дурак полезет ночью в болото?»

— В чем дело, мистер Эвери? — настойчиво спросила Джинни. — Я имею право знать, почему меня похитили?

Чарльз рассудил, что девушка так или иначе вскоре обо всем узнает, и объяснил ей коротко и ясно:

— Я — курьер Красных Магнолий. Должен исполнить для них важную миссию.

Джинни уставилась в его лицо, освещенное лунным светом: луна прибыла уже до трех четвертей. Из разговоров в лагере у костра она уже знала об этой боевой группе Ку-Клукс-Клана. Она знала, что большинство членов Клана верят в необходимость борьбы с янки и бывшими рабами, установившими террор в южных штатах. Но она знала и то, что многие члены тайных организаций Клана осуществляют личную месть или гонятся за наживой, и это настоящие бандиты, которые не знают удержу и творят, что хотят.

— Курьер? Что же вы везете? — шепотом спросила она.

Чарльз похлопал себя по поясу:

— Бриллианты и другие драгоценности. Целое состояние в небольшом кошельке. За них мы получим у Тимоти Грэхема из Сент-Луиса оружие и боеприпасы, вооружим парней, которые сокрушат наших врагов.

— Каких врагов, сэр?

— Таких, как Шерман, который опустошил Юг, членов Лояльной Лиги, которые продолжают грабить нас. Мы накажем их, разделаемся с ними, перебьем их! Очистим Юг от этих подонков!

— Убьете их?!

— Мы накажем их за то, что они творят. Они обучают банды негров и вооружают их, чтобы они грабили и убивали нас. Они натравливают на нас этих ожесточившихся бывших рабов, словно собак на лакомую дичь. А ведь многие южане, которые становятся жертвами, и рабов-то не имели. А те, которые владели рабами, никогда не обращались с ними жестоко: это была ценная собственность, которую надо было беречь. Мы не хотим пасть ниц и стать безропотными жертвами. Поэтому мы и создали тайный Клан, и, когда он победит, Юг восстанет из пепла, словно феникс. Возродится наше прежнее величие!

— Но ведь ваша миссия повлечет за собой массовые убийства! Вы не должны были брать ее на себя, мистер Эвери! Вы слишком добры и благородны. Война окончилась, и пусть умрет и память о ней!

— Как я могу забыть, что жертвой войны пала моя Анна? Она была обесчещена и убита солдатами-янки, как и тысячи женщин-южанок. Их отцы, мужья и возлюбленные должны отомстить за них. И то, что я везу — он снова тронул себя за пояс, — поможет наказать насильников и убийцу.

— То, что вы везете, мистер Эвери?

— Да, кошелек с драгоценностями прикреплен здесь к моему поясу. Думаю, наши спутники не знают об этом — они считают, что я везу Грэхему деньги или чек. Я попался в руки негодяев — не знаю, как они проведали об этом деле. Но, как только мои парни разыщут нас, мы прикончим бандитов.

— Проводники? — отозвалось в мозгу Джинни. Она вспомнила, как внимательно приглядывался ко всем Стив, разузнавая все о каждом. Должно быть, он был помощником Чарльза в его секретной миссии. Поэтому-то, как она замечала, он ко всему присматривался и всех расспрашивал. Он искал курьера, которым неожиданно для Джинни оказался Чарльз. И неужели же он позаботился о том, чтобы она, не снимая, носила оружие, потому что знал, какой опасности она может подвергнуться? Неужели знал и утаил от нее? Нет, убеждала она себя, он не шпион, не может быть, чтобы он занимался таким низким делом.

— Вы обхаживали Стива, чтобы он стал одним из «ваших парней»? — напрямик спросила она. — И хотели, чтобы я, ваша предполагаемая дочь, его завлекла?

— Нет, Джинни, девочка моя, не думай так. Я имел в виду наемных детективов. Я только хотел, чтобы Стив проводил тебя к отцу в Колорадо — ведь я этого сделать не могу, теперь сама видишь. Он надежный и честный человек, и я думал, что ты сможешь положиться на него. — Чарльз вздохнул и нахмурился. — Но боюсь, что теперь ты не сможешь нанять его ни за какую цену. Он гордый и упрямый и в любом случае не простит тебе обмана: если ты по-прежнему будешь выдавать себя за Анну Эвери, он будет обвинять тебя, считая, что ты была моей сообщницей. Если ты откроешь ему свое настоящее имя или имя Джоанны, он все равно не простит тебе лжи. Мужчины считают, что, если обманут они, женщина простит и забудет, но сами не прощают и не забывают обмана. Даже если он не откажется тебя сопровождать, путешествовать с человеком, который одержим подобными чувствами, глупо и небезопасно. Надо найти кого-нибудь другого, кому ты сможешь довериться. Прости, что я ничего не смогу сделать для тебя.

Джинни понимала, что эти мрачные слова — правда и она попала в очень сложное положение. Что могут подумать о ней ее друзья в лагере? Они догадаются, что ее отец — преступник, связанный с Кланом, а она — его сообщница. А если не догадаются, то ведь и конокрадство в этом штате строго карается законом!

Она была расстроена этими мыслями, хотя надеялась, что ее подруги не подумают о ней плохо. Кэтти Кинг, конечно, в восторге и попытается найти сочувствие у Стива и выплакаться на его плече — ведь она получит хорошую выволочку от мужа за то, что отдала лошадь в его отсутствие. Опт… Пустится ли он в погоню, чтобы спасти ее? Но как же ему оставить четырнадцать семей, которые доверили ему охрану своей жизни и имущества? А если он поедет вдогонку, его может ввести в заблуждение запутанный бандитами след — ведь скачала они поехали на юг, а уже потом свернули в нужном им направлении…

Нервы Джинни были натянуты как струны. С тяжестью, которая легла на сердце свинцовым грузом, от двух слов, сказанных спокойным бесстрастным тоном, Джинни ожидала ответа. В этих двух словах, поняла она, разгадка. Он ринулся вслед за нею не из любви к ней, не для того, чтобы спасти ее, а для Своего Настоящего Дела. Прекрасная мечта Джинни о любви и союзе на всю жизнь рухнула и лежала в развалинах. Джинни едва удерживалась от крика и рыданий, но смотрела на Стива прямым и требовательным взглядом.

— Я должен нагнать их и вернуть похищенные драгоценности, — коротко объяснил он.

К ее собственному удивлению, ответ Стива не был для Джинни неожиданностью:

— Вы знали о драгоценностях? О том, что… он вез их?

— Да, — сказал он, — только я не знал, кто преступник и где он их прячет. Я не сразу заподозрил Чарльза Эвери, думая, что обнаружу преступника при переправах через реки, но потом понял, что он прикрепил кошелек с бриллиантами на поясе, на теле.

— И все-таки я не понимаю, Стив. Вы должны были…

— Да, я имел приказ обнаружить драгоценности, отнять их у преступника и задержать его самого и его сообщников. Это — мое задание, Анна, и я должен его выполнить.

Каким небрежным тоном он говорит…

— Ваше задание? — переспросила Джинни.

— Да, я получил его и обязался выполнить, хотя с ним не справились представители закона и мой лучший друг. Но теперь задача разрешена, осталось только поставить точку. А ведь я уже думал, что спасую. Мы приближались к Далласу, а разгадки я еще не нашел. Ваш отец хорошо сыграл роль простака и доброго малого.

— Но вы же наш проводник, возглавляете обоз переселенцев.

— Теперь — нет; Большой Эл договорился со мной, что сначала я буду работать в одиночку, чтобы лучше познакомиться с переселенцами. Он присоединился к нам в Колумбусе — я думал, что к этому времени уже справлюсь со своей задачей. Но мне пришлось и после его приезда продолжать разыгрывать свою роль, зато теперь он все возьмет на себя, а я докончу свое дело.

— Вы… разыгрывали роль? — упавшим голосом переспросила Джинни.

— Да. Уверенность возникла у меня только в Бриксбурге, когда я получил телеграмму о том, что Чарльз Эвери никакого ранчо в Вако не покупал. Если бы я немедленно после получения телеграммы вернулся в лагерь, разоблачил и… — Он не сказал «убил»… — преступника… Но я ждал в городе.

— Неужели он ждал для того, чтобы провести с нею ночь в гостинице? — промелькнуло в голове Джинни. Но эта мысль исчезла в бешеном вихре других: вот почему он так приглядывался ко всему и расспрашивал обо всем… вот почему (неужели?!) он ухаживал за ней и соблазнил ее… чтобы разоблачить Чарльза Эвери, сблизившись с ним через «дочь»… Как все ужасно, думала Джинни, и я ввела его в заблуждение, но и он меня тоже.

— Вы шпион? — сорвалось у нее.

— Нечто в этом роде, — спокойно согласился Стив, не удивляясь, что умница Анна угадала истину. Пожалуй, особого агента можно так назвать. — Выполняю разные задания…

«В том числе и заказы на убийство?» — холодея, подумала Анна.

— Ладно, не будем больше это обсуждать, — сказала она вслух.

— Да и некогда, — согласился Стив. — Я и так потерял время, разыскивая вас. Это увеличило дистанцию между мною и преступниками.

В воображений Стива возник лагерь бандитов с непогребенным телом Чарльза Эвери. Как только он поймает преступников и доставит их властям, он сообщит об этой последней стоянке бандитов, и прах Эвери похоронят. Сейчас он не будет говорить об этом с Анной, чтобы уберечь ее от страшного воспоминания. Он скачет по следу преступников, он точно знает, куда они направились — это не просто догадка, а уверенность.

Джинни заботило другое: как мог Стив, считая, что она — дочь преступника и подозревая ее в сообщничестве, делить с ней любовь сегодня утром? И с такой страстью! И в то же время он признался, что ринулся не спасать ее, а выручать похищенное бандитами сокровище… Сожалел, что потерял время на ее поиски… Он гнался не за ней, а за Чарльзом — участником группы Красные Магнолии, за драгоценностями, за бандитами… он хотел выяснить связи Чарльза Эвери…

— Его имя — Тимоти Грэхем, — вдруг вспомнила она.

— Чье имя? — удивленно спросил Стив, обдумывавший в это время, как ему извиниться перед Анной за нечаянно сорвавшиеся с языка обидные слова о потере времени на ее поиски.

— Человека, которому отец должен был передать драгоценности в обмен на оружие и боеприпасы. Бандиты сказали, что место встречи перенесено из Сент-Луиса в Литтл-Рок; но и я, и отец сомневались, что они везут нас туда: на самом деле они задумали присвоить драгоценности.

«Проклятье тебе, женщина!» — возмущенно подумал Стив, а вслух язвительно сказал:

— Так вы все знали! Да, не очень приятно видеть утонченную леди, замешанную в столь грязные дела.

С тех пор как они стали близки, всякая колкость Стива вызывала в душе Джинни мучительную боль. Как он мог обвинять ее столь беспощадно? Как он мог судить о ней так ложно? И это он, использовавший ее симпатию к нему в интересах своего пресловутого Дела. Он, хладнокровный, жестокий, способный на все для достижения своей цели… Сердце ее словно оледенело, и она сказала спокойным тоном:

— Нет, мистер Карр, я узнала обо всем от отца перед его смертью, на последней стоянке. До этого я ничего не знала.

«Это правда или уловка, Анна?» — подумал он и спросил:

— А зачем вы мне об этом рассказываете?

— Чтобы не дать им ускользнуть, чтобы помочь вам их настигнуть.

— Почему?

— Потому что они творили и творят зло.

— Так ведь и ваш отец тоже?

Джинни не могла признаться ему, что Эвери — не отец ей. Ее возлюбленный обманывал ее, но ей обмана не простит. Она была оскорблена, разгневана, но чувствовала, что должна помочь ему предотвратить чудовищное преступление, и она признала:

— Да, мистер Карр, но он был введен в заблуждение. Кроме того, он был ослеплен жаждой мести, ведь другая его дочь, моя сестра, была изнасилована солдатами янки и умерла. Судебные чиновники из Лояльной Лиги оправдали насильников «за неимением доказательств». Янки захватили наш дом, землю и разрушили бизнес отца. Он жаждал отмщения, требовал справедливости и был прав, как и тысячи других южан с подобной участью. Но он был не прав, связав свое дело с Красными Магнолиями. Насилие нельзя победить насилием, ненависть — ненавистью. Многие члены Клана считают, что борются за правое дело, но слишком много преступников вступают в Клак и творят страшные дела. Это может только повредить нам, южанам. Я не знала, что мой отец — член Клана, о своей «миссии», как он назвал ее, он поведал мне в последний день своей жизни. Я рассказала вам все, что знаю. Больше мне нечего сказать.

Стив надеялся, что она не лжет. В голосе ее звучали тоска и боль, и он не мог ей не верить. Он ответил, осторожно выбирая слова:

— Простите меня за все, Анна. За то, что я обманывал вас. Но это дело, которое мне поручено, — словно пороховая бочка, к которой Красные Магнолии вот-вот подведут запал и зажгут его. Я должен был бороться любыми средствами.

В душе Анны неожиданно вспыхнула ярость. И это все, что он ей может сказать, этот человек, предавший ее любовь? Она надеялась, что его извинение рассеет черное облако обиды, омрачавшее его душу, и посеребрит сиянием надежды небо любви. Но его скупые слова не оставляли сомнений, что превыше всего он ставит свое Дело и не поступится им ради любви.

— И ты думаешь, что это извинение? — гневно вскричала она. — Ни за что не прощу твоего предательства, гнусный ублюдок! «Простите меня» — два словечка, и я должна простить! Да чего и ждать было от ублюдка!

Нервы Стива были натянуты как струны: как больно было услышать ненавистное ему слово, слетевшее с губ, которые он целовал! Слишком много оскорблений и испытаний он перенес в жизни, чтобы отдать себя в ее руки… И он заставил себя сказать холодно и резко:

— Я же предупреждал вас, Анна, что я — ублюдок, и не только в переносном смысле этого слова.

Сердце Анны переполнилось негодованием: значит, он не отрицает, что вел себя как негодяй?

— Да, лучше бы я тогда сразу поверила вашим словам! — вскричала она. — Видно, это был единственный раз, когда вы мне сказали чистую правду. Вы меня арестуете?

— Разве вы были замешаны в этом деле? Ведь вы сказали, что нет.

В его вопросе звучало сомнение. Значит, она не убедила его!

— Нет, я невиновна, но вы этому не верите, сколько бы я ни твердила. Однако не волнуйтесь, я сумею оправдаться.

— Постарайтесь это сделать, Анна, тюрьма вряд ли вам понравится.

— Вы говорите так, словно сами там побывали.

— Побывал. Во время войны, когда янки издевались над южанами как хотели.

Джинни была потрясена. Значит, он был военнопленным. Все знали, какие беды и унижения перенесли эти люди. Эти страдания у Стива наложились на те, что он перенес в детстве и юности, и он ожесточился. Неудивительно, что он замкнут и насторожен. Что у него нет доброжелательства к людям. Она хотела бы понять его, простить его, довериться ему. Но в состоянии ли она это сделать? Или лучше порвать с ним, забыть о нем навсегда? Но сможет ли она?..

— Значит, вы теперь работаете для Союза Штатов, на своих бывших врагов и мучителей?

— Да.

— Против южан, которые только хотят защитить себя?

— Есть одна только сторона сегодня, которая права, — Соединенные Штаты. Это так, Анна.

— И вы — патриот, который исполняет славную миссию?

— Нет, я просто работник, который любит свое дело и знает, как за него взяться.

— Проклятая ваша работа! Вы только о ней и думаете. Ответьте на вопрос: я ваша пленница?

— Вовсе нет! Просто я не могу отправить вас одну — слишком большой риск — и не имею времени отвезти вас в город. Единственный выход — оставить вас при себе. Мы оба в опасности, и от вашего послушания зависят и ваша собственная жизнь, и моя. Делайте все так, как я скажу. А когда я схвачу этих людей, я отвезу вас в ближайший город. Там вы решите, что делать. Может быть, для вас лучше всего будет поехать к вашей тетке в Даллас и жить с ней. Ведь никакого ранчо в Техасе нет.

— А как вы об этом узнали? Когда?

— Разве это имеет значение? — сердито буркнул он.

Но это имело значение для Джинни: когда он узнал, до или после того, как они стали близки.

Он понял смысл ее вопроса и проворчал еще сердитей:

— Ах, вам надо точно знать, когда мне стало ясно, что вы и ваш отец лжете мне!

Он почувствовал, что она словно закаменела сзади него в седле. Он не хотел ее обидеть, не хотел ссоры, но хотел бы, чтобы она поняла важность его миссии и помогла, рассказав все, что знает. Но времени не было, и он продолжал все тем же резким тоном:

— Перестаньте отвлекать меня ненужными расспросами. Я должен сосредоточиться на поиске преступников.

— Подумаешь, какая трудная задача для вас! Вы их с завязанными глазами найдете. Меня же нашли и взяли в плен.

Он заметил, что она не сказала «вы меня нашли и спасли», а сказала «взяли в плен».

— Я нашел вас быстрее, чем они, не потому, что я так уж искусен, а потому, что они, думаю, решили вас не искать. Нам надо, торопиться, женщина. Самое важное — застать их врасплох. Если это не удастся, вы вновь станете их пленницей, а ведь это нежелательно, не правда ли? Вы плохо думаете обо мне, Анна, но я сделаю все, чтобы мы оба остались в живых. Поэтому перестаньте дуться на меня, слушайтесь моих распоряжений и помогайте мне. Не моя вина, что ваш отец вовлек вас в это преступное дело, а мне поручено его распутывать. Мы с вами могли бы попасть и в худшую беду.

Джинни выслушала его молча и кивнула. Она была смущена словами Стива. Он ведь действительно не виноват, что именно ему поручили искать драгоценности. Он не мог ей открыться, но ведь и она скрыла от него правду о себе. Может быть, признаться ему, и у нее станет легче на сердце? Нет, несмотря на то, что они стали любовниками, этот человек непостижим, понять его невозможно. Нет, открыться еще рано. Надо подождать.

Стив пустил Чууна по следу бандитов, Анна была легка, и ее вес не снижал ровной скорости крупного сильного коня. Карр внимательно смотрел на дорогу, но все время ощущал женщину, обхватившую его сзади за пояс и прижавшуюся к нему, обонял ее запах, чувствовал ее дыхание и неистово желал ее — пусть только она окажется честной и невиновной в этом деле с Магнолиями.

Душа Джинни полнилась тоской и смятением. «Ты — холодный и жестокий человек, Стив Карр, — думала она. — Я, наверное, не смогу простить тебя, даже если ты будешь молить о прощении. Твое рождение и воспитание наделили тебя дурными инстинктами; иногда ты их подавляешь в себе, но чуть что — и они оживают. Я думала, что смогла бы изменить тебя, но теперь не уверена в этом. Оставь свои мечты, Джинни. Надежды нет. Я не в силах простить твое предательство, Стив Карр».

Джинни томило одиночество, ей некому было излиться… да и негде выплакаться. Она не могла ни зарыдать, ни застонать, хотя тоска сжимала ее сердце, словно железный обруч. Но она знала, что справится с жестоким переживанием и заставит себя забыть все, что было… Мужайся, Джинни, возьми себя в руки… а потом ты расстанешься с ним навсегда. Когда его не будет рядом с ней, она сможет уврачевать свое сердце… Наступит целительное забвение. У нее есть важные задачи, она отвлечется от мыслей об этом коварном человеке и сможет забыть его. Джинни попыталась бы даже отомстить ему, но мщение — обоюдоострый меч, и она может ранить самое себя еще глубже. Нет, лучше забыть… Если она захочет мстить, он озлобится, и ее положение может стать опасным. Ведь ее легко обвинить в сообщничестве с Чарльзом… а если Стив решится на это? Боже, как ужасно, что жизнь привела его к такой озлобленности… Но своей душе она не даст ожесточиться, хотя сейчас ее и одолевает смятение.

Они поднялись на поросшую густым лесом Рич Маунтэн, и вершина, оставшаяся позади, казалась зыблющимися волнами зеленого моря. Они ехали по склону, поросшему густой травой и полевыми цветами, и Джинни заметила, что горная гряда Уачиты не так высока, как горы северной Джорджии.

Вскоре почтовая карета пересекла границу Арканзаса. Теперь путешественники находились в Оклахоме, обычно называемой индейской территорией — там жили пять племен осаге и другие племена индейцев. Они ехали вначале вдоль берегов реки Пото, связанной для Джинни с воспоминаниями о Стиве.

Пассажиры беседовали между собой, изредка обращаясь к Джинни; очевидно, никто не сомневался, что она — миссис Кора Майерс. Карету сопровождали трое охранников дорожной службы и двое солдат.

Джинни вспоминала свое путешествие в фургоне — тяжелое, но намного более свободное и приятное, чем передвижение в почтовой карете. Девять пассажиров сидели по трое на двух скамейках вдоль стенок и одной, без спинки, посреди кареты. Скамейки были узкие и жесткие; к счастью, Джинни сидела на первой, спиной к кучеру, а не на средней. Шум, тряска и духота были мучительны; на остановках запряжка менялась на свежую за десять минут, так что пассажиры не успевали хоть немного передохнуть. По правилам дорожной службы карета должна была проезжать восемьдесят миль в день с пятью десятиминутными остановками; через четверо суток путешественники должны были прибыть в форт Белкнап.

После Кьямичи путешественники ехали по зеленой равнине, покрытой густой травой, заросшей кустарником и лесами. Потом проезжали каменистую местность с хлопковыми полями и дубовыми рощами по берегам рек. На третьей стоянке они получили скудный и безвкусный обед — бисквиты с жареным мясом, кофе и молоко.

Теперь они уже миновали реку Пото и находились невдалеке от гор Сан Буа.

Следующая стоянка была в Вилбертоне, в окрестностях которого, по слухам, укрывались в пещерах бродяги и преступники. Здесь четверо пассажиров вышли, два из освободившихся мест заняли новые путешественники.

По пути к последнему перегону им попадались дикие буйволы, олени и антилопы; вдали завывали койоты, Эта живописная зеленая равнина по договору была собственностью индейцев, но Джинни надеялась, что они пересекут ее благополучно. Хотя она знала, что капитан Купер был срочно вызван из форта Смит в связи с волнениями индейцев, солдат они по дороге не видели. Слава Богу, не попадались ни бродяги, ни бандиты, иногда, по слухам, нападавшие на почтовые кареты.

К вечеру они проехали восемьдесят миль, и на последней стоянке пассажиры, грязные, запыленные, вышли из кареты и после скудного ужина расположились на ночлег: мужчины — на полу в общей комнате, дамы — в семейной спальне начальника станции вместе с его женой. Помещение было самое жалкое, помыться было негде, и Джинни вспомнила путешествие в фургоне, как золотой сон… вспомнила и того, о ком не хотела вспоминать.

— Да, отец, мы встречались, — ответила Джинни. — Это — тот человек, о котором я тебе говорила. Проводник нашего обоза, который спас меня от бандитов. Я тогда называла себя дочерью Чарльза Эвери, а его знала как Стива Карра. Он так назвался, и я ему верила. Всему верила, что он говорил.

Стоун не мог опомниться. Да, вспомнил он, она просила его отвезти ее на ранчо своего отца, но как бы он мог догадаться, что это его ранчо и его отец, Бен Чепмен? Нет, она не может быть Джоанной Чепмен, это очередная уловка, мрачно решил он и спросил:

— Вы называли себя дочерью Чарльза Эвери? Значит, вы не были его дочерью?

Бен засмеялся и сказал:

— Ну, конечно же, нет, Стоун. Она — Джоанна. Она рассказала мне, как ехала с вами и как добралась домой.

Стоун сузил глаза, взгляд его словно обжег Джинни. Она добивалась его как мужчины; тогда зачем же она претендует на родство с ним? Узнала, что он не родной, а приемный сын, и хочет просить отца, чтобы тот заставил его жениться на ней? А потом раскроет свой обман и скажет, что она — не Джоанна! Но она выглядит такой растерянной и подавленной. Может быть, не знала, что он Стоун Чепмен, а не Стив Карр, когда задумала обмануть его отца, выдав себя за Джоанну. Должен ли он скрыть обман этой притворщицы, потому что обладал ею?

А Бен Чепмен рассказывал, как Джоанна жила в Англии, как приехала в Америку и, заручившись помощью Чарльза Эвери, с которым познакомилась на пароходе, отправилась в путь под именем Анны Эвери.

— Благодарение Святому Духу, который охранял ее жизнь в этом опасном пути. Приняв имя Анны Эвери, она столкнулась с неожиданными последствиями, но, слава Богу, все окончилось благополучно. Как это чудесно сложилось, что именно ты пришел к ней на помощь. Как я понимаю, ты был там с тайным заданием как особый агент департамента юстиции. Пора бы тебе бросить эту опасную работу и снова помогать мне на ранчо! Нам не хватает тебя здесь, сынок… Ну, что ж ты не поцелуешь свою сестру?

Это слово обожгло Стива, словно раскаленное железо. Да, наверное, это правда — отец ведь поверил, и ее рассказ о жизни Джоанны в Англии со Стеллой не вызвал у него сомнений. Но что же тогда? Сердце Стоуна тревожно забилось. В форте Смит он выдал себя за ее брата… но если он и вправду ее брат, значит, он занимался любовью с родной сестрой… сводной сестрой по отцу, но кровной сестрой! Да поможет им Великий Дух! Хорошо, что Джоанна не знает этой ужасной тайны: она думает, что он — приемный сын, не знает об их родстве по крови!

В то время как Бен продолжал изливать свою радость, Стоун словно оцепенел, охваченный тоской и тревогой.

Великий Дух исцелил его душу, он полюбил, наконец, женщину!.. И сразу узнал, что не имеет права любить ее и должен подавить это чувство! Еще хуже то, что она-то не знает о подлинном родстве и не поймет, почему он ее отвергнет… Вернулась ли она домой ради богатства и обеспеченной жизни или для мести за судьбу матери? Как бы то ни было, ее возвращение погубило его… и ее самое… если б только они раскрыли друг другу души в дороге и каждый рассказал бы другому все о себе… Тогда можно было бы предотвратить этот ужас. Но это случилось, и это непоправимо. Виноват он: в дороге несколько раз она хотела открыться ему, а он ей не позволил. Он проклинал судьбу, которая сыграла с ними жестокую шутку, и чувствовал, что по-прежнему любит и желает… Анну… и не может забыть, что она любила и желала его… Что с ней будет, если она узнает ужасную правду? Что она думает сейчас?

Джинни тоже не слушала Бена. Вихрь вопросов и сомнений кружился в ее голове. Как она признается своему возлюбленному, что проникла в его дом обманом? Смягчит ли брата и отца известие о смерти Джоанны, или на нее обрушится их гнев за мистификацию. Может быть, отец и сын подадут на нее в суд за обман? Лучше ей оставить письмо с признанием и скрыться в Колорадо. Если признаться сейчас Стоуну, что она — Вирджиния Марстон, то он не поверит ей и решит, что она аферистка и использует третье — после Анны и Джоанны — чужое имя.

Если бы Стоун любил ее, он вел бы себя сейчас иначе. Ведь он — не родной сын Бена, а усыновлен им, значит, в любви между ним и Джинни нет ничего противоестественного. Но, может быть, он не хочет уступать ей ни толики любви или части имущества Бена, привыкнув к мысли, что сестру увезли навсегда и она не вернется из Англии… Может быть, он ее не любит и боится, что она потребует брака. Или сердится за то, что она скрыла от него правду о себе. Он может думать, что раз она его обманывала, то, наверное, было ложью и ее признание в любви. Но она-то любила и желала его по-прежнему, несмотря на все его обманы. Она хотела с ним говорить, все выяснить — но не в присутствии Бена. Говорить со Сти… нет, со Стоуном наедине. Сказать ему в лицо, что он не имеет права презирать ее, потому что поступал с ней как бессовестный лжец и обманщик.

Вскинув подбородок, Джинни объяснила Стоуну:

— У мистера Эвери была дочь по имени Анна. То, что я рассказывала о ней, было правдой. Вы знаете, почему и в каком состоянии я покинула форт Смит, если получили мою записку.

— Получил, но вы-то мою не получили, — буркнул Стоун; он достал из кармана конверт и сунул Джинни в руку. — Она лежала у капитана Купера, которого тогда неожиданно вызвали на индейскую территорию в связи с беспорядками. Но это неважно, раз вы благополучно добрались домой.

Джинни вздрогнула, узнав, что записку ей он все-таки оставил. Как ей хотелось прочитать ее сразу! Но она сунула конверт в карман юбки и сказала:

— Поговорим вечером. Нам надо кое-что выяснить.

Стоун уловил в ее тоне намек и испугался.

— Почему сегодня? Впереди много дней.

— А почему не сегодня, сынок, — благодушно улыбнулся Бен. Во взгляде отца и тоне, которым он произнес эту реплику, Стоун почувствовал, что тот настроен выполнять все желания Джоанны, и похолодел. Не может он ей сказать сразу, сейчас, что они оба нарушили библейскую заповедь… что он ей наполовину родной брат. Сначала он должен поговорить с отцом и попросить его, чтобы он не открывал этой тайны Джоанне, хотя только что сам уговаривал Бена сделать это! Какая издевательская ирония судьбы! Помоги мне, Боже, я все еще люблю ее и желаю, но я никогда не буду ее иметь! Вслух он сказал:

— Нет, отец, о чем тут толковать. Прошлое лучше сразу забыть.

— Ну что ж, сын, — сказал Бен с явным облегчением. — Действительно, поболтайте здесь три минуты, а я пойду скажу Нэн, чтобы она поставила еще один прибор.

Бен вышел, Джинни и Стоун глядели друг на друга молча, потом она заговорила:

— Зачем вы мне лгали? Чтобы убедить меня, что вы — убежденный одиночка, ожесточившийся против мира, разжалобить своей судьбой и соблазнить? Вы не проводник и не вольный стрелок, вы — на государственной службе, у вас есть семья, и вы наследник хорошего ранчо. Вы пользовались мною и предали меня, Стоун. Почему вы так поступили?

Слезы заволокли ее светло-карие глаза. Стоун не удержался и обнял ее, она прижалась лицом к его груди. «Только бы не забыться! — думал он. — Быть нежным, утешить, но не признаться, что я ее люблю!» Стоун чувствовал, что к этой женщине он испытывает особенные чувства, впервые в своей жизни.

— Я никогда не поступал с женщинами подобным образом и не собирался поступать так с вами. Я увлекся Анной Эвери, но не хотел отдаться этому чувству. Я ведь вам не раз говорил: к полной самоотдаче я не способен. — Боже, говорил он себе, как трудно лгать ей, углубляя ее тоску… как мучительно касаться ее, но не целовать… смирять свои порывы… — Я бастард по рождению — я не солгал вам в этом. Бен усыновил меня, но родной отец меня не признал, я сказал вам правду. Я не живу здесь, я приехал на короткое время, чтобы уладить одно дело с Беном. Потом я снова уеду на другую работу…

Джинни поняла, что сейчас не сможет признаться ему, что она — не Джоанна, и воскликнула:

— Стоун, наверное, виновата я, а не вы, простите меня! Но ведь мы оказались вместе, мы не родственники, и я хочу вас!

Стоун мягко, но решительно отстранил прижавшуюся к нему Джинни. Он был охвачен любовью и желанием, но не имел права уступить своим чувствам, и он действовал непреклонно и решительно:

— Простите меня, Джоанна, но между нами ничего не может быть. Вы мне нравились, и я уступил зову страсти, но это и все. Я не могу любить вас. Наши взаимные обманы дорого нам обошлись. Мы должны забыть то, что было между нами, и я клянусь, что это не повторится. Если бы другая женщина так обманула меня, как вы, я убил бы ее. Ненавижу ложь и уловки. Вы — красавица и искусительница, поэтому я не мог устоять перед соблазном. Сожалею об этом.

Я лгу, говорил себе Стоун, разве я испытывал к ней только физическую страсть? Разве я имею право винить ее за «ложь и уловки», а как же мои собственные?

Она посмотрела затуманенным взглядом в его непроницаемые черные глаза:

— Значит, вы не испытываете ко мне того чувства, что я испытываю к вам?

— Очень сожалею, но вынужден ответить «нет». Я сожалею, что должен был вас обманывать, но в дороге я не мог открыться, а в форте Смит собирался, вернувшись из поездки, все вам рассказать. Я обманул вас, но не хотел, чтобы вы страдали из-за меня. Я должен был выполнить свое задание и проверить, не связаны ли вы с Кланом. Я бы хотел, чтобы между нами ничего не произошло, я сам презирал бы всякого, кто поступил как я с девушкой. Вы тосковали после смерти матери и тянулись к кому-то, кто мог бы вас утешить, — я был просто сильным плечом, к которому вы прислонились… Я — не тот мужчина, который вам нужен.

Она сделала последнюю отчаянную попытку:

— Нет, мне нужны именно вы. Вы должны поверить, что мы встретились не случайно. Я люблю вас, Стоун. Я люблю вас с первого дня в Джорджии. Что бы между нами ни случилось, я всегда буду любить вас. Вы никогда не будете мне братом. Я люблю вас и хочу жить вместе с вами здесь или где-нибудь еще.

— Помоги нам Великий Дух, если это правда! — нахмурился Стоун.

— Это правда! Я обманывала вас и вы мне не доверяли, но я люблю вас, клянусь вам в этом!

— Забудьте меня, — твердо сказал Стив. — Забудьте все, что было между нами.

— Никогда не забуду. — Джинни погладила его щеку. — Я люблю вас.

Стив отступил от нее.

— Тогда вы попали в беду. Я никогда не хотел причинить вам боль, Джоанна, и сейчас не хочу. Но я вас не люблю. Это была только физическая страсть. Вы должны понять, что я вам не подхожу. Не говорите отцу о том, что было между нами, не то я уйду из дома и не вернусь.

Джинни вздрогнула. Все-таки она не в силах была поверить, не могла примириться, не хотела потерять надежду. Нет, нет, думала она, что бы ты ни говорил, ты ошибаешься… Ты тоже любишь меня! Я соблазню тебя — ты живешь теперь в одном доме со мной, и ты не устоишь… Я буду искушать тебя каждый миг, и ты не устоишь… — Но в глубине души жил страх: а если он говорит правду? Тогда лучше отказаться от него…

— Нэн зовет к столу. Обед готов, — сказал Бен, стоящий на пороге комнаты, пристально глядя на взволнованных молодых людей. Нэн хотела скорее увидеть сына — она услышала его голос в гостиной.

— Я должен повидать… тетю Нэн, я зайду к ней на минуту, — отозвался Стоун. — Простите, отец… и вы, Джоанна. Рад был увидеть вас обоих.

Бен улыбнулся расстроенной девушке:

— Ну, побеседовали? Боюсь, что разговор был неприятный. В чем дело? Что между вами произошло?

— Ничего серьезного, отец. У нас была небольшая ссора перед тем, как он покинул форт Смит. У него возникли сомнения относительно меня, он подозревал, что Анна Эвери замешана в делах Клана. Мы оба что-то скрывали друг от друга, и это создавало напряжение. Но в общем отношения были дружеские.

Бен выглядел встревоженным.

— Вы двое… не…

— О нет! — рассмеялась Джинни. — Мы не влюбились друг в друга. Он был холоден, словно камень и строго обращался со мной. Но это ничего, он славный, и я к нему хорошо отношусь. Надеюсь, так будет и впредь.

— И я надеюсь, дочка. Пусть прошлое уйдет вдаль. Забудем о нем. Идем-ка обедать.

В эту минуту в гостиную вошла Нэн.

— Он уехал, Бен, — сказала она. — По срочному делу. Вернется недели через две. Извиняется перед вами обоими и просит не беспокоиться. Идемте в столовую, обед готов.

Джинни за столом едва могла проглотить кусок и с трудом поддерживала разговор. Она не могла понять, почему Стоун уехал так поспешно. Должно быть, он не хотел оставаться рядом с ней. Боязнь соблазна или угрызения совести? Желание дать им обоим возможность привыкнуть к новой ситуации? По крайней мере, он обещал вскоре вернуться. Тогда она добьется своего… или признается ему во всем и уедет.

После обеда Джинни вернулась в свою комнату — ей хотелось быть одной. После приезда Стоуна в доме создалось какое-то напряжение, Бен и Нэн, почувствовала Джинни, хотят что-то скрыть от нее. Оба ни разу не упомянули об отъезде Стоуна. Может быть, он действительно не жил в этом доме? Какие-то проблемы существовали между двумя мужчинами, решила Джинни. Существовали? Или возникли в связи с ее приездом? Может быть, Стоун боится, что родная дочь украдет у него любовь и привязанность приемного отца? Может быть, Стоун передал Нэн записку для Бена? Тогда она подслушает и узнает, в чем дело.

— Давайте я помогу вам убрать со стола, Нэн. Ох, как я устала сегодня…

— Тогда иди к себе, девочка. Я помогу Нэн, — сказал Бен.

Его явное желание остаться наедине с Нэн подтвердило подозрения Джинни. Она вышла, неплотно закрыв за собой дверь, и прижалась к стене в коридоре.

Бен сразу же спросил:

— Почему Стоун сразу же уехал, Нэн? В такой спешке? Он был чем-то расстроен?

— Я слышала, о чем ты говорил с ним, цини… — так она всегда называла Бена наедине, на языке апачей «цини» означает «любовь моя». — Теперь вам обоим надо успокоиться, научиться понимать друг друга и прощать друг другу. Он — наш сын, Бен. Естественно, что он хочет, чтобы все узнали об этом. Ты усыновил его, но ему этого мало. Я понимаю, что ты не женился на мне, потому что белые ненавидят нас, апачей. Но твоему сыну нужны любовь и привязанность отца. Эта трудная и опасная жизнь, которую он ведет, разрушает его душу. Прими его, Бен, не то время будет упущено, и ты потеряешь сына.

Джинни не верила своим ушам: Стоун — сын Бена и Нэн! Бен усыновил собственного незаконнорожденного ребенка! Нэн — не испанка, а индианка… Стоун — наполовину индеец, как их называют — «полукровка». Он хочет, чтобы Бен признал его законным сыном. Глаза Джинни расширились, ее пронзила догадка: если Стоун — сын Бена, то он — кровный брат Джоанны и теперь думает, что вступил со своей сестрой в преступную связь…

— Как ты думаешь, Джоанна знает, что Стоун?.. — взволнованно спросил Бен.

— Нет, цини, Стелла не могла быть такой жестокой, чтобы рассказать это ей…

— Стелла была жестокая, злая и мстительная женщина. Она украла мою дочь, когда узнала о тебе и Стоуне. Она пригрозила мне страшным скандалом, если я захочу отнять у нее Джоанну. Боже, как я тосковал по моей девочке! Я любил ее так же, как и Стоуна. Я не должен был уступать Стелле, я поступил как трус и эгоист. Если бы я не побоялся скандала и принял вызов Стеллы, Джоанна не страдала бы все эти годы. Если бы я женился на тебе, не страдали бы ты и Стоун. Почему я побоялся, зачем я решил, что мне нужно жениться на белой женщине, благородной леди? Я виноват и перед Стеллой.

— Нет, она была порочная женщина.

— Когда Джоанна узнает, что Стоун — мой сын, она возненавидит и отвергнет меня. Я снова потеряю ее. Она решит, что Стелла была вправе покинуть человека, который любил другую женщину и имел от нее ребенка!

— Но ты ведь женился на Стелле.

— Да, и женился по любви, но очень скоро наш брак превратился в проклятие. Джоанна не знает, какой ужасной женщиной стала ее мать. Когда врач сказал, что она не сможет больше иметь детей, а я усыновил Стоуна и дал ему свое имя, она озлобилась. Она не подпускала меня к себе, но заводила романы с другими мужчинами, рассказывала мне об этом, глумилась надо мной. И устраивала свои дела так ловко, что никто ничего не знал. Я пытался подкупить ее, чтобы она не увозила Джоанну, но она была непреклонна. Господи Боже, она была такой жестокой… Я едва ли не радуюсь, что она умерла. Если я расскажу вею правду моей дочери, это разобьет ее сердце. Если не расскажу, она решит, что я не любил ее и потому оставил в Англии… А узнав, что Стоун — мой сын от тебя, она не поймет и не простит нас…

— Так не говори ей этого… Стоун согласен, чтобы ты не говорил…

— Но ведь он хотел другого!

— Он понял, цини, что надо скрыть от Джоанны правду. Половина ранчо остается за ним, и свое имя ты ему дал.

— Я должен был дать ему несравненно больше! Ведь я — его отец.

— Стоун Троуер — мужчина, цини, сильный и отважный, он может принять то, что нельзя изменить. Он сказал мне это перед отъездом.

— Почему же он передумал?

— Если ты признаешь его, цини, все узнают, что он — незаконнорожденный. Узнают о нашей с тобой любви, о нашем грехе. Теперь он понял, что ты согласился бы жениться на мне и признать его — и это уврачевало его рану. Он понял, что сейчас нельзя открывать нашу тайну, и просил тебя не сообщать Джоанне, что он твой родной сын. Он сказал, что хочет остаться в глазах людей твоим приемным сыном.

— Ты помнишь, Нэн? Стелла возненавидела его, еще ничего не зная, и все время требовала от меня «отослать этого индейского чертенка». Она ничего не имела тогда против тебя, потому что ты была для нее превосходной служанкой, но ревновала к Стоуну, потому что я любил его и проводил с ним много времени.

— Да, цини, Стоун Троуер был тогда твоей тенью.

— И он любил меня, пока не узнал об обмане.

— Он и сейчас любит тебя. Если временами не любит, то все равно эта любовь вернется.

— Когда он уезжает, я тоскую без него. Хоть бы он вернулся навсегда и поладил с Джоанной.

— Как они ладили детьми. Что бы ни говорила Стелла, ты любил обоих своих детей одинаково.

— Я думал, что Стелла смягчится, если я буду ей все позволять. Но она не смягчилась. Она умерла, и ее грехи остались на ее совести.

— Она не могла тебе простить, что ты любил меня, не ее. И ее мучило, что я родила тебе сына, а она не может. Она была гордая и тщеславная.

— Я должен был справиться с ней! Запереть в ее комнате и не позволить увезти Джоанну.

— Ты ни с кем не мог поступать жестоко, цини, любовь моя.

— Как бы я ни страдал из-за нее, мне жаль, что она так плохо кончила. Ужасно, если она своей порочностью нанесла ущерб моей дочери.

— Я уверена, что это не так, Джоанна славная девушка. Она унаследовала твою доброту, твое мужество. И наш сын — тоже. Когда он вернется, у нас будет настоящая семья. Джоанну я полюблю, как родную дочь. Я рада, что она вернулась.

— Что бы я делал без тебя, Нэн?

— А я — без тебя, цини, любовь моя?

— Нам надо осторожно вести себя друг с другом при Джоанне, не то она заметит, что мы любим друг друга. Пока в один прекрасный день мы не объявим о нашей любви всему свету!

— Подожди, не говори таких чудесных слов, цини… Мы соединимся, когда смягчится ненависть к моему народу. Пока что она растет. Ты рискуешь навредить своему делу, у тебя перестанут покупать скот… если ты станешь мужем индианки и признаешь себя отцом сына-полукровки.

— А я не думаю так. Стелла умерла, я свободен. Что позорного в том, что я хочу жениться на женщине, которую люблю, которую любил тридцать лет?

— Мы оба знаем, как люди к этому отнесутся… цини, мы оба знаем…

Джинни проскользнула в комнату Джоанны, потрясенная тем, что ей открылось. Теперь она могла понять многое. Как, наверное, была оскорблена Стелла, какое унижение она почувствовала, узнав, что ее муж любит другую женщину, что эта женщина родила ему сына — женщина, живущая со Стеллой под одной крышей и пользующаяся ее доверием… Может быть, ее поступки имели оправдание… хотя она лишила Джоанну отца и жила в Англии как дурная женщина, в незаконной связи. Джинни не понимала, как могла выносить свое положение Нэн… как мог Стоун… Или жадность и эгоизм заставили его примириться с тем, что он стал приемным сыном своего родного отца и получил права на наследство? Значит, ее возлюбленный действительно был бастардом и испытал всю горечь этого положения… И сейчас испытывает… Но он обеспечен, отец не отверг его и любит его. Значит, он порвал с нею, узнав, что они — брат и сестра одной крови? Или он вправду не любит ее?

«Вернешься ли ты, когда узнаешь правду? — думала Джинни. — Ведь я — не Джоанна, и мы можем быть счастливы. Или ты рассердишься на меня за то, что я обманула тебя и твоего отца?.. Бедная Джоанна умерла… Ты теперь — единственный наследник ранчо. Примешь ли ты меня как Вирджинию Марстон?»

В то время как Вирджиния Марстон проезжала прекрасные Озарки — живописные зеленые холмы и плодородные долины, — приближаясь к месту назначения, и проводила бессонную ночь на стоянке в форте Левенворт, Стоун Чепмен спешился у своего родного дома, куда он подъехал с безмолвной молитвой: да помилуют нас обоих Великие Духи!

Он вошел в дом и увидел отца, сидящего за письменным столом. Он показался Стоуну постаревшим и опечаленным.

Бен с трудом встал со стула навстречу Стоуну и со слезами на глазах приветствовал его:

— Рад тебя видеть, сын! Я боялся, что ты не вернешься домой… — После того как неделю назад Джинни покинула ранчо, одиночество и тревога сжимали сердце Бена: дом для него словно опустел и, чувствовал он, останется пустым и холодным, если не вернется сын. Бен знал теперь, что не исполнил свой долг перед Стоуном, и жаждал искупить свою вину. Он обнял сына.

Тот посмотрел на него измученным взглядом и спросил:

— Где Джоанна?

— Умерла… — с трудом ответил отец. — Но сын мой вернулся. Я люблю тебя, Стоун, ты нужен мне. Я был тебе плохим отцом, но это изменится. Помоги мне…

Стоун не верил своим ушам:

— Умерла?! Когда? Отчего?

— Через неделю после того, как приехала из Англии, — тоскливо отозвался Бен. — Бог не позволил мне увидеть дочь после долгой разлуки.

— Но она была здесь неделю назад! — воскликнул Стоун.

— Нет, сын, она умерла в Саванне. Это известие привезла ее лучшая подруга, которая приехала в наш дом под именем Джоанны. Потом она раскрыла свой обман, рассказала, как Джоанна отошла на ее руках, как она с Чарльзом Эвери похоронила подругу. Джинни дала обещание Джоанне под ее именем приехать ко мне и отомстить мне за то, что я бросил ее. Стелла всю жизнь лгала моей дочери и изображала меня бессердечным негодяем. Но Джинни не нашла в себе сил продолжать этот мрачный розыгрыш. У девочки доброе сердце. Она открылась мне и Нэн, передала мне последнее письмо Джоанны и уехала.

Во рту у Стоуна пересохло, в висках застучали молоточки:

— Так эта женщина — не сестра мне?!

— Нет. Она — лучшая подруга твоей сестры.

Слава Великому Духу, он не прелюбодействовал с сестрой. Но женщина, которую он полюбил, оказалась коварной обманщицей и обманула его дважды.

Бен недоумевал: он думал, что Стоун с восторгом примет известие о том, что его любимая — не сестра ему, но сын сидел мрачный и подавленный.

— Она все рассказала в тот вечер, когда ты сбежал, как безумец. Рассказала бы и тебе, если б ты не ринулся прочь от нее. Она раскаялась в своем обмане, сын, и я простил ее.

— Еще бы не раскаялась — она поняла, что я разоблачу ее! Она приехала сюда, чтобы обманывать и мучить тебя, отец, а ты прощаешь ее?!

— Да, Стоун. Не говори о мести. Я хочу прощения и покоя. Я люблю тебя и нуждаюсь в тебе. Теперь и речи не будет о приемном сыне — я признаю тебя Чепменом, моим родным любимым сыном, все должны это знать. Никто не назовет тебя приемышем, ты — мой сын и унаследуешь это ранчо.

Эти слова потрясли Стива, он ждал их так долго! Но сейчас его терзали сомнения о Джинни, и он продолжал расспрашивать отца:

— Кто же такая эта Джинни?

— Я тебе повторяю: добрая и честная девушка, она разоблачила свой обман и просила прощения. Мы знаем, почему ты ринулся отсюда как безумный — теперь ты можешь успокоиться на этот счет. Она боялась признаться тебе и уехала, чтобы дать тебе время прийти в себя и простить ее. Она любит тебя, сын. А ты любишь ее?

Стоун был в смятении. Эта женщина вползла в его душу, словно змея, ему казалось, что он полюбил ее. Но эти бесконечные обманы: Анна Эвери… Джоанна Чепмен… Она предстает то в одном, то в другом облике, но кто же она такая на самом деле? Полюбила ли она Стива Карра или наследника ранчо Чепмена? И полюбила ли?

— Где она теперь? — отрывисто спросил он.

— Разыскивает своего отца в Колорадо. Найдет, если тот не убит: его преследовал какой-то враг, желавший завладеть его серебряным прииском.

— Как ее зовут?

— Вирджиния Энн Марстон. Имя ее отца…

— Мэтью Марстон, — окончил за него Стоун. — Теперь я понимаю, почему она скрылась от меня.

— Что ты хочешь сказать, сын? Ты знаешь этого человека?

— Да, этого негодяя я знаю. Он убил моего лучшего друга Клэйтона Кессиди. Они были совладельцами серебряного прииска. Я гнался за этим убийцей до того, как вынужден был переключиться на разоблачение Чарльза Эвери. Но теперь я его настигну!

Глаза Стоуна сузились.

— Боже мой, сын, ты хочешь убить отца Джинни? Арестуй его, если он виновен! Не причиняй такого горя женщине, которая тебя любит!

— Она притворялась, что любит, чтобы спасти своего отца от меня и от правосудия! Наверное, Мэтт рассказал ей, что я гонюсь за ним, что я — друг Клэя. Может быть, он и послал ее ко мне, чтобы обольстить меня. Если же Мэтт мертв, Джинни могла решить, что это я убил его, и приехала в наш дом под именем Джоанны для мести. Как я могу теперь доверять ей? Она столько лгала…

— Ты ошибаешься, сынок. Это — лучшая подруга твоей покойной сестры, они дружили с тринадцати лет. Прочитай письмо Джоанны!

— Эта женщина могла сама его написать!

— Ты ошибаешься, сын. Не будь к ней жестоким, она любит тебя. И я уверен, что насчет Клэя, тебя и своего отца она не знала — она все рассказала мне, рассказала бы и об этом. Ты боишься ей поверить, боишься, что будешь страдать из-за нее! Но она любит тебя, она чуткая и добрая. Я расскажу тебе о ее жизни.

Стив слушал неохотно и недоверчиво.

— Почему ты оправдываешь ту, которая тебя обманывала? — резко спросил он.

— У нее доброе сердце, сын. Обман замыслила не она, это — фантазия умирающей Джоанны. Она много страдала, не обидь ее снова, сын. Прости ее.

«Простить… после стольких обманов, — яростно твердил себе он. — Я считал тебя Анной Эвери… я считал тебя своей сестрой… Мы были вместе… А ты, оказывается, дочь Мэтью Марстона, такая же коварная и жадная, как твой мерзавец отец… Ничего, Вирджиния Марстон, я тоже припасу сюрприз для тебя!»

Фрэнк ввел Джинни в комнату и закрыл за собой дверь, попросив собравшихся уже посетителей подождать в холле.

— Ну, как вы настроены? — одобряюще улыбнулся он.

— Немного нервничаю, но вполне готова, — ответила она, заставив себя улыбнуться. «Будь настороже, Джинни, — призвала она себя, — не отвлекайся. Ты попала туда, где можешь что-то узнать, воспользуйся этим. Стив Карр говорил, что тебя подводят минуты рассеянности! А ты вчера размечталась о нем, забыв о своей цели. Думай же только о ней!»

Она оглядела комнату. Четыре клерка стояли за длинной подковообразной конторкой, готовые приступить к работе. Фрэнк сообщил имя новой секретарши. Джинни заметила, что в брюках клерков не было карманов, а у одного карманы были зашиты — для того, чтобы нельзя было спрятать монету или золотой самородочек. Конторка и полы из дорогого полированного дерева блестели; но в помещении не было даже стульев для посетителей. Фрэнк объяснил Джинни:

— Это с целью расширить обзор. Ведь посетителей так много, что за ними не углядишь. Вы поймете это через пять минут, когда банк откроется.

В каждом углу комнаты стоял охранник с ружьем, у них было по стулу, чтобы передохнуть в течение долгого дня. Джинни заметила, что и клерки, и охранники разглядывали ее — наверное, до них дошел слух, что босс «положил на нее глаз».

Джинни увидела на одной стене табличку с надписью золотыми буквами: «Банк Фрэнка Кэннона». На противоположной стене висели красивые большие часы. В углу была конторка высотой до пояса, за которой над ящиком с весами стоял клерк.

— Здесь взвешивают золото: золотые самородки, чешуйки, песок. Видите, весы загорожены стеклом, чтобы с них не сдувался песок при взвешивании, если открывают дверь и сквозит. И покупатель может видеть, как взвешивают. Хотите посмотреть комнату-сейф?

— Очень хочу. Я никогда такого не видела.

Фрэнк подошел к стене с металлическим щитом, ловкими пальцами набрал комбинацию цифр и с силой потянул на себя массивную дверь. Открылось небольшое помещение без окон с полками на стенах от пола до потолка. Светя себе лампой, Фрэнк доставал с полок сумки и кошельки и показывал содержимое: расписки, золотые монеты, кожаные мешочки и кошельки, плотно набитые золотом в трех видах, золотые и серебряные слитки, образчики руды.

— Что это значит? — спросила Джинни, показывая на фамилии на мешочках.

— Люди или продают мне золото и серебро, или сдают на хранение. Они могут забирать из мешочка часть золота, оставляя расписку, сколько взято и сколько осталось. Плата за хранение небольшая, а люди предохраняют себя от риска быть обворованными, когда носят с собой большие суммы, или от искушения спустить все в одну ночь за карточным столом.

Джинни притворно-рассеянно глядела на имена на сумочках и кошельках, надеясь увидеть имя отца или Клэя Кессиди. Чтобы отвлечь внимание Фрэнка, она начала расспрашивать его:

— Как интересно! А что вы делаете с золотом, если владелец умирает?

— Если это становится мне известно, я ставлю на кошельке дату и храню его ровно год. В этот срок ценности могут востребовать родственники или другие наследники. Через год — кошелек мой. Вот на этой полке полдюжины скоро будут в моем кармане.

Сердце Джинни бешено забилось: она увидела на длинном кошельке имя отца. Но она знала, что не может подойти и посмотреть дату со дня предполагаемой смерти. Джинни стояла, облизывая пересохшие губы, и не сводила глаз с мрачной полки.

— Но здесь же целое состояние! Вас же могут ограбить!

— Поэтому я держу охранников круглосуточно. Это накладно, но оправдывает себя.

— А если с вами что-нибудь случится, как они откроют сейф? — спросила Джинни, одержимая мыслью добраться до отцовской сумочки.

— Комбинацию цифр знаю я один. Если я умру, губернатор штата вскроет хранящийся у него запечатанный конверт, где записаны цифры, и откроет сейф. — Он запер массивную дверь и сказал Джинни: — Теперь я покажу вам кабинет экспертизы. — На дверях комнаты висела табличка: «Фрэнк Кэннон. Эксперт по пробам руды».

— Здесь вы будете работать. Будете по моим заметкам переписывать анализы, которые я делаю; в двух экземплярах: для меня и для заказчика. Еще вы будете переписывать мои письма — почерк у меня, как увидите, ужасный. И вести конторские книги: записывать сроки платежей и так далее.

Джинни последовала за ним в лабораторию — чистенькую, но захламленную комнату.

— Здесь словно в тюрьме, — засмеялась она, — на окнах решетки и на двери.

— Да, — усмехнулся Фрэнк, — но я же отвечаю за большие ценности! В этом сейфе столько драгоценного металла — иному даже и представить себе трудно. Если ценности пропадут, владельцы меня линчуют. Так что я защищаю свою жизнь и репутацию.

— Выходит, у вас два процветающих дела.

— Спасибо, Анна. Осмотритесь и задавайте вопросы.

На нескольких рабочих столах стоял ряд весов, небольшая ступка, тиски и молоток, чтобы отбивать куски от образцов, линейка для обмера, горелка и тигель для обжига, щипцы, сосуды с едкими кислотами для проб, деревянные подносы для образцов, бумага и чернила — записывать результаты анализов.

По ее просьбе, Фрэнк объяснил ей назначение всех предметов. Потом он попросил извинения и снял пиджак и закатал рукава рубашки до локтей.

— Берите стул и смотрите, как я работаю, — надо сделать этот анализ, заказчик придет за ним сегодня.

Джинни отметила, что, занятый работой, он забыл о вежливости и не подал ей стула. Она взяла его сама, села к столу и начала наблюдать работу человека, которому ее отец не доверял и которого опасался.

— Я использую для пробы кислоты и обжиг, чтобы определить процент содержания в образце драгоценного металла. После обжига или окисления получается остаток, на техническом жаргоне — «пуговица». Ее расправляют, чтобы отделить грязные примеси, и получают шарик или бусинку золота, или серебра, или золота в сплаве с серебром. Чтобы отделить серебро и получить чистое золото, применяется азотная кислота — опасная штука. Чистое золото взвешивается и расчетами определяется процент примеси серебра в золоте и процент содержания золота в породе.

— Как интересно! — прошептала она.

— Анализ не нужен, если старатель приносит обманку, «ложное золото». Опытным глазом сразу можно определить пирит, но простаков нередко обманывают, и они покупают участки с «ложным золотом».

Джинни рассматривала образцы пирита и настоящего золота.

— А серебро, — спросила она, — вы сказали, что его трудно добывать? Как это делают?

— Руду крошат, кальцинируют, промывают, расплавляют и делают слиток. Требуются печи, дрова, много рабочих, огромные средства. Серебро — коварный металл, если золото блестит в руде или попадается самородками, то серебро скрывается, и часто старатели не обращают внимания на черные или синеватые породы, но такие невзрачные руды иногда изобилуют серебром. Только высокое содержание серебра в руде оправдывает затраты на его добычу.

— Поэтому вы не разрабатываете месторождения серебра?

— Да, я не нашел богатого месторождения.

— Вы сказали, что я могу взять книги по этим вопросам?

— Вот, на полке, возьмите любую.

— Я хочу просмотреть все, чтобы стать вашей помощницей! Ведь я теперь живу в этом краю горного дела и хочу знать о нем, а вы такой замечательный знаток, что я смогу многому у вас научиться.

— Конечно, хорошо, если вы узнаете побольше о том, чем живет наш край. Читайте книги и задавайте мне вопросы. Я с удовольствием помогу вам. Не бойтесь лишний раз побеспокоить меня.

— Спасибо, Фрэнк! О Боже! — Джинни притворилась смущенной. — Ведь на работе я должна называть вас «мистер Кэннон».

— Не обязательно.

— Что мне делать сегодня?

Фрэнк объяснил ей задание.

— Обращайтесь ко мне, если что-то неясно, ведь вы первый день сегодня работаете.

Фрэнк вышел, Джинни разложила на столе его заметки, которые надо было переписать. Работы хватит на весь день! Но Джинни сидела в раздумье — сколько осложнений может ей встретиться в Колорадо? Не разузнал ли Фрэнк Кэннон о ее прошлом? Или поверил истории, которую она рассказала, где правда была сплетена с вымыслом? Кажется, поверил. Она с облегчением вспомнила, что утром у нее начались месячные. Беременность не осложнила ее жизнь. Джинни хотела иметь детей от Стоуна, и каждый раз, когда они были близки, она испытывала восторг и упоение, а не боязнь забеременеть. Но носить в себе его ребенка сейчас, когда она, наверное, потеряла его… Джинни покинула Даллас три недели назад. Если он вскоре после этого вернулся домой, как обещал, и, узнав о ней правду, все-таки поехал за ней, он был бы уже здесь. Значит, Нэн ошиблась, Стоун не простил ее и не приедет…

Джинни приказала себе выбросить из головы мысли о Стоуне Чепмене и стала думать о своей заветной цели — найти отца… Если бы этот кошелек с именем Мэтью Марстона из сейфа Кэннона попал в ее руки, у нее были бы деньги, чтобы нанять частного детектива. Но в деле розысков отца она была словно в ловушке: чтобы найти ответ, надо было задавать вопросы, а задавая вопросы, она раскроет себя… И все-таки, твердила себе Джинни, я добьюсь своей цели.

— Что такое?! — Джинни, входя в офис, услышала раздраженное восклицание Фрэнка Кэннона. Потом последовало:

— Проклятье!..

Что стряслось с шефом, с самого утра? Во всяком случае, надеюсь, это не ко мне относится, подумала она, входя в кабинет и увидев на своем рабочем столе все в таком же порядке, как она оставила вечером. Она заметила проходящих через холл охранников, плохо одетого золотоискателя, пересчитывающего на ходу золотые монеты в грязном кошельке. Наконец, появился Фрэнк; Джинни сразу же спросила его:

— Что случилось? Не могу ли я помочь?

— Да опять появился в городе этот проклятый агент по особым заданиям! Джо его видел, он шныряет среди старателей и расспрашивает об убийстве Клэя Кессиди — чего доброго, нападет на следы месторождения раньше меня! — Фрэнк был взволнован и мерил шагами комнату, сердито повторяя: — Вот проклятый агент!

У Джинни замерло сердце: наверное, это Стив! Но почему «опять»? Значит, он приезжал уже сюда?

— Может быть, Клэй рассказал ему, где находится месторождение? — раздумывал вслух Фрэнк Кэннон. — А то и переписал заявку на его имя? Я как-то не подумал об этой возможности… Проклятье, конечно, он мог взять этого Чепмена компаньоном — они ведь друзья! Я узнаю в земельном управлении, Чепмен меня не одурачит!

Джинни была удивлена и встревожена.

— О чем вы говорите Фрэнк? Никак не пойму, что такое вас расстроило. Вас кто-то обманул или подвел?

— Дело в этом месторождении серебряной руды, которое открыли Марстон и Кессиди. Я вчера вам о нем говорил — богатейшее в Штатах, на нем можно нажить состояние. Чепмен был другом обоих, они вместе служили в армии, и потом вместе работали — особенно Чепмен и Кессиди, всегда были вместе, закадычные друзья. Чепмена не было в Колорадо, когда Мэтта и Клэя убили, — он, по поручению капитана Мак-Дугала, сопровождал обоз компании «Б» в Денвер. Когда он вернулся, то словно обезумел. Поклялся отомстить убийце. Два раза уже тут рыскал. С марта исчез, и вот — черт побери! — снова явился.

Мэтт, Клэй и Стоун — друзья? Ее любимый разыскивает убийцу друга и поклялся отомстить ему? Но почему он скрыл все это от нее? Даты совпадают: значит, в марте он прервал свои розыски в Колорадо и нанялся проводником в обоз переселенцев, потому что ему поручили срочно расследовать дело Красных Магнолий. Джинни была в полном смятении. Ее отец никогда не писал ей о Стоуне Чепмене, но Джинни не сомневалась в словах Фрэнка. Эта вспышка не была нарочитой, Кэннон действительно был раздражен и даже взбешен и изливался ей только потому, что она оказалась рядом! Она настороженно слушала рассказ:

— Из своих розысков он вынес дикую идею — что Мэтт жив и что он убил Клэя. Но это абсурд: Мэтт не мог бы бросить такое богатство. Мои агенты уже год вынюхивают его следы и ничего не обнаружили. Будь он жив, он оформил бы заявку на прииск. И за этот год ни один старатель не приносил на пробу мне схожих образцов руды — значит, никто другой не напал на это месторождение. Чепмен может осложнить мне это дело. Я знаю, он не успокоится, пока не найдет того, кто, по его мнению, является убийцей, и не пристрелит его, а стреляет он превосходно.

Джинни не верила своим ушам, но уже понимала, что узнала ужасную для себя правду. Она считала, что Стоун приехал помочь ей и защитить ее, а он хотел, чтобы она навела его на след отца, которого она хочет убить или бросить в тюрьму! Да как он мог подумать, что ее отец — хладнокровный убийца?! Ведь Стоун, оказывается, его знал… Ее любимый — коварный предатель, прошлой ночью он выведал у нее все об отце. А может быть, он еще до начала путешествия в фургонах знал, кто она такая, и собирался в конечном счете использовать ее как приманку, чтобы добраться до ее отца и осуществить свои кровавые замыслы…

Вслух она сказала:

— Какая ужасная история, Фрэнк… И это несправедливо — позволить ему добиться своего, ведь вы больше этого заслуживаете. Вы должны опередить его. А вы думаете, что этот Мэтью Марстон жив? Вы тоже считаете, что он мог убить своего компаньона?

— Нет, он мертв, не то за этот год он объявился бы. Это, конечно, он — второй убитый в сгоревшей хижине. Чепмен был вынужден признать, что у него нет доказательств, что это был не Марстон. Поэтому власти прекратили расследование, и он ведет его на свой страх и риск.

Сердце Джинни полнилось тоской и тревогой, но она спокойно продолжала расспрашивать Фрэнка:

— Вы думаете, что Стоун Чепмен знает, где находится месторождение? Что он — третий компаньон? Тогда, может быть, он выдумал это обвинение, чтобы убить или посадить в тюрьму Марстона, а самому стать единственным владельцем заявки?

— Может быть, Анна. Я приставил к нему двух парней. Они не выпускают его из виду; может быть, он выведет их к месторождению.

— Хорошо бы, Фрэнк. Но вы сказали, что он — агент по особым заданиям. Может быть, он просто расследует дело об убийстве и не имеет доли в заявке. Я хотела бы, чтоб было так, — мне обидно за вас, ведь вы можете упустить из-за него такой счастливый случай. К тому же вы так давно хотите, чтобы это месторождение досталось вам.

Фрэнк взял в свои руки ладони Джинни, сжал их и, глядя ей в глаза, сказал:

— Нам, Анна. Оно достанется нам. Я люблю вас и хочу жениться на вас.

Джинни притворилась изумленной:

— Вы… делаете мне предложение? — Он улыбнулся и кивнул. — Но ведь мы познакомились всего две недели назад. Это так внезапно, так неожиданно для меня. Я могу сказать только, что я польщена… и поражена… Вы — самый завидный холостяк в городе, Фрэнк. Почему же — я? И почему — так скоро?

— Любовь не знает правил, Анна, Я сам был удивлен, поняв, как неожиданно сильно я влюбился. Ну, конечно, я думал жениться и искал подходящую женщину, но не находил. Узнав вас, я сразу понял, что вы — совершенство и лучшей жены мне не найти. Я дам вам все, о чем вы можете мечтать, даже без этого месторождения. У меня несколько дел, процветающее ранчо, прекрасный дом в городе, несколько золотоносных участков. Я — один из самых известных преуспевающих граждан Колорадо-Сити и всего штата. Меня знают и в правящих кругах Штатов, у меня много друзей среди влиятельных лиц. Вы будете под охраной моего имени и репутации, никто не посмеет копаться в вашем прошлом. Вы будете первая красавица Колорадо-Сити, Анна Эвери с Юга, жена Фрэнка Кэннона.

Она притворилась изумленной и сделала вид, что колеблется.

— Это такое важное решение Фрэнк. Дайте мне время подумать. Вы не можете себе представить, какое искушение для меня сразу ответить вам «да». Но я должна проверить себя: люблю ли я вас, или в подсознании причина этого «да» — ваше богатство и преуспевание. Когда я уверюсь, что это любовь… думаю, что уверюсь… я приду к вам, так будет лучше для нас обоих. Отложите сегодняшний обед, Фрэнк, до воскресенья. Тогда мы встретимся, и я дам вам ответ. Согласны?

А за это время я вырвусь из двойных клещей… и ускользну от тебя и Стоуна, подумала она.

— Я согласен. И можете уйти с работы сегодня — вы слишком взволнованы. Подумайте хорошенько, Анна. Я люблю вас и не хочу получить отказ. Даже если вы не любите меня, я уверен, что полюбите со временем. Так что вам не к чему притворяться, что вы меня любите — это придет в будущем, я уверен.

— Но вам это будет тяжело, Фрэнк.

— Главное для меня — добиться вас. Любите ли вы меня или нет — вы будете мне прекрасной женой и помощницей в делах, ведь вы же умница. Я вижу, что за две недели вы уже вошли во все мои интересы. Сейчас я пойду в земельное управление, пока оно не закрылось на перерыв. Я проверю все заявки и телеграфирую в Денвер. Надо снова проверить, не было ли заявки на имя Кессиди, Марстона или Чепмена. Ну, я прощаюсь с вами до воскресенья — к шести часам жду вас к обеду.

— Да, Фрэнк, что бы между нами ни произошло, я счастлива, что встретила вас. Вы многому меня научили, обещаю дать вам ответ в воскресенье.

Фрэнк обнял Джинни, хотя она слегка отстранилась от тесного объятия, и поцеловал в щеку. Она притворилась взволнованной и прошептала, застенчиво опустив взгляд:

— Дайте же мне подумать. Это будет лучше для меня и для вас.

— Я же принял ваше условие, Анна. Я уверен, что вы согласитесь.

Они вышли из банка вместе и разошлись в разные стороны. По пути к пансиону Хетти Джинни шла неспешно и оглядываясь, но не заметила, чтобы кто-то следил за ней. Стоун, слава Богу, не появится до вечера, ему надо соблюдать осторожность. Так что время в ее распоряжении есть, она быстренько соберется и удерет от обоих кавалеров. Она ни за что не хотела встретиться снова со Стоуном, слушать его объяснения… Нет, она убедилась в его коварстве и больше ему никогда не поверит. Как он жесток, если безоговорочно, без доказательств обвинил ее отца в убийстве!

Джинни решила, что разыщет отца сама. Судьба безжалостно шутит над ней и Стоуном — то они вместе, и сияет солнце, то снова над их любовью сгущаются тучи. Видно, эта любовь родилась под плохими звездами. Она зашла в свои комнатки, слава Богу, Стоуна не было. Джинни поспешно переоделась в брюки, рубашку и сапожки, сложила одежду в седельные сумки и наполнила водой фляжку. Над коленом привязала ремешком «деррингер» и спрятала в сапоге нож, который на днях купила в лавке. Заряды к двум пистолетам и ружью разложила по карманам фланелевого жакета. Когда-то Стоун учил ее собираться в дорогу, теперь она использует его советы, чтобы скрыться от него самого. Она боялась очутиться одна в горах, где можно встретить грубых старателей, но у нее не было выбора. Фрэнк пошлет запрос в Денвер и узнает о заявке, оформленной на имя В. А. Марстон, узнает координаты участка. Она не допустит, чтобы Фрэнк захватил ее отца в хижине, где тот скрывается от него… наверное, и от Стоуна. Если Стоун последует за ней, она перехватит его и убедит, что его подозрение ложно! Но убедит ли? Где укрыться ее отцу, которого преследуют два опасных врага? Как уберечь его?

Стоун понял, что он опознан в Колорадо-Сити, несмотря на короткую бородку, несмотря на то, что он вел себя крайне осторожно. Когда он расспрашивал старателей о трупах в сгоревшей в горах хижине, один парень показался ему очень подозрительным. Через час он увидел, что ищейки Кэннона следуют за ним по пятам — он узнал двоих охранников из банка. Это не удивило его — он знал, что банкир последний год усиленно интересовался месторождением, открытым Клэем и Мэттом. Поскольку Кэннон сам снимал пробу с образцов и знал, что люди, открывшие месторождение, убиты, он имел право найти его и сделать заявку.

Стоун не нашел в действиях Кэннона ничего подозрительного, и все полученные о нем сведения тоже не внушали на его счет никаких сомнений: добропорядочный гражданин, ничем не опорочивший своего имени. Стоун со стаканом виски в руке сидел в салуне, который заполнялся вечерними посетителями. Он как будто рассматривал загадочную картинку, недостающей частью которой был Мэтт. Надо его найти, тогда картинка будет разгадана. Если бы Мэтт призвал его на помощь, подозревая ловушку… послал бы письмо… но, возможно, опасность грянула неожиданно. Стоун вдруг поймал себя на том, что уже не хочет видеть Марстона убийцей Клэя, а чувствует, что опасность грозила им обоим, хотя жертвой стал один Клэй. Может быть, Мэтт боится стать жертвой тех же убийц, и боится довериться закону, потому что чиновники в Колорадо славятся своей продажностью. Так или иначе, Стоун решил вечером, когда он под покровом темноты проскользнет в комнату Джинни, открыть своей возлюбленной все, что он от нее утаил. Он скажет ей, что дело не ясно для него самого, но он имел основания заподозрить Мэтта. Джинни ведь много лет не видела отца — он мог стать совершенно другим человеком за эти годы. Человеком, которого ожесточили война и плен, потеря плантации и потеря семьи. Открыв богатейшее в Штатах месторождение серебра, он утаил это от второй жены, которая продолжала считать его мертвым, и вызвал из Англии Джинни… Значит, он любит ее и хочет одарить богатством. Но, может быть, любовь к дочери и подстегнула его алчность, и он решил избавиться от Клэя?

Стоун так горевал после смерти Клэя, что даже смутный намек в письме друга побудил его счесть Марстона убийцей Кессиди, и эта мысль так глубоко укоренилась в его сознании, что он не в силах был отказаться от нее. Все, решил Стоун, мне придется сказать Джинни, что я подозреваю ее отца в убийстве. И как это ни ужасно, настигнув Марстона, мне придется арестовать его и передать в руки закона, но до того, как он возьмется за осуществление этого дела, он должен был подумать о безопасности Джинни. Надо убедить ее укрыться на время в хижине в горах, в десяти милях от Вестонского прохода. Если она откажется поехать с ним, ему придется связать ее и доставить туда насильно; ну а там уж убедить другими средствами.

«Мэтт Марстон, — воскликнул Стоун, — хоть бы ты был невиновен! Я могу потерять из-за тебя женщину, которую люблю…»

Окончив приготовления к отъезду, Джинни дождалась темноты, охваченная тягостным раздумьем. Вчера в постели, среди безумных ласк и скоропалительных обетов, она поверила в чудесное будущее. А ее любимый, оказывается, скрыл от нее тайну, которая это будущее разрушила. Между ними возник злой дух, которого, как она думала раньше, Стоун уже убил, — тайна, молчание. Почему он не был с нею откровенным, до конца искренним? Его ненависть, злоба, ожесточение обернулись против ее дорогого отца, и он счел эти чувства дороже любви, если он в самом деле ее любил, наверное, не любил! Она боялась в этом убедиться и хотела убежать как можно дальше… Если он все-таки любит, то найдет ее и все объяснит.

Джинни написала записочку Хетти, которой не было дома: за интересной пожилой женщиной ухаживал не один поклонник, и сегодня она была приглашена в ресторан, как Джинни на несостоявшийся обед с Фрэнком Кэнноном.

Еще одна опасность, со вздохом подумала Джинни. Кэннон пустится разыскивать ее и все узнает… Джинни просила Хетти поберечь ее вещи до возвращения. Положив записку на видном месте, она скрутила узлом свои пышные волосы и прикрыла их шляпой с высокой тульей, бросавшей тень на верхнюю половину лица, и надела широкий жакет, который скрывал ее фигуру. Она поела холодного жареного цыпленка с бисквитами, чтобы не разводить лишний раз огонь в горах для приготовления пищи, завернула остаток в чистую тряпочку и положила в дорожную сумку. Джинни вышла из дома и осмотрелась — никого не было. Зайдя в сарай, она оседлала свою лошадь, привязала седельные сумки, села верхом и сумела выехать из города незамеченной — был конец дня пятницы, все уже разошлись по домам, а редкие прохожие не могли узнать переодетую Джинни. Перед нею лежал путь в Скалистые Горы, оставшиеся три часа дневного света давали ей возможность до темноты укрыться в лесу. После первой ночевки предстоял путь еще на четверо суток.

Стоун, сумев ускользнуть от преследователей, добрался до пансиона и укрылся в сарае за кучей сена. Ночью он проскользнет в комнату Джинни. Он услышал какой-то шум, который вскоре затих, Стоун выглянул и увидел Джинни, выводящую из сарая свою лошадь. Она оседлала ее, привязала сумки; Джинни была одета по-дорожному. Досада и недоумение охватили Стоуна — куда это собирается к ночи его возлюбленная, очевидно, умышленно избегнув встречи с ним? Одна или кто-то присоединится к ней?

Стоун знал, что у Джинни есть карта, и понял, что она направляется в горы, на отцовский прииск, — она явно снарядилась в дальний путь. Но почему не взяла его с собой? Умышленно сбежала от него? Если бы он случайно не укрылся до ночи в сарае, он и не узнал бы, куда она направилась, почему исчезла, мог подумать что угодно. А когда он догадался бы, она уже намного опередила бы его. Да, в первую их встречу Джинни была настоящей леди, городской балованной неженкой, а сейчас стала женщиной, которая не боится опасностей и способна на всякие уловки. Уловку ее он, по счастью, обнаружил, не то бы она ускользнула от него незамеченной. Он может немедленно последовать за нею. Так и надо поступить — ехать одной в горы очень опасно, поступок Джинни безрассуден. Может быть, что-то вызвало в ней панический страх. Может быть, Мэтт прислал письмо и призывает ее к себе. Но так бежать от него, Стоуна, — обидно и оскорбительно для него. Чистая, как ключевая вода, Джинни говорила, что любит его, но, наверное, таила в душе еще одну тайну? Или догадалась о тайне Стоуна и предпочла быть на стороне отца?

О женщина, я думал, что между нами больше не будет никаких тайн. Думал, что ты любишь меня. Хотел открыть тебе все, а ты ускользнула. Джинни, любовь моя, ты должна была остаться со мной. Как я помогу тебе, как смогу защитить тебя, если ты от меня убегаешь?

Избегая больших дорог, по которым следовали к подножию гор фургоны с продовольствием и снаряжением для золотоискателей, Джинни скакала на северо-запад. Глядя на вершину Пайк, покрытую шапкой снега и в июле, она радовалась, что ее путь, обозначенный на карте отца, минует эту высочайшую точку Скалистых Гор. Но ей надо было миновать немало хребтов, каньонов, плоскогорий; часть дороги к заброшенной хижине проходила по равнинам, покрытым густой зеленой травой. Ландшафт сверкал яркими цветами: под синим небом деревья, травы, кустарники переливались всеми оттенками зеленого на фоне красных скал, которые словно пылали в свете заходящего солнца, окаймленные белоснежными вершинами.

Она проехала Мэнитоу Спрингз, где сотни лет назад люди жили в пещерах; там, где ее дорога огибала «Сады Богов», ее поразили странные скалы из красно-белого песчаника, от двухсот до трехсот футов вышиной. Она следовала путем, указанным на карте, вспоминая заученные наизусть сведения, держась в стороне от дороги, но дорога и с другой стороны — река служили ей ориентирами.

Подъем стал круче, лошадь замедлила шаг, но дорога еще не была очень трудной. На склонах росли сосны и кустарник; Джинни пробиралась сквозь заросли дубов, ольхи, берез, можжевельника. На берегах горных потоков Джинни видела скрюченные в борьбе с суровой природой стволы; она зачерпнула воду из ручья, и ее обожгло ледяным холодом. Воздух еще хранил тепло, но она знала, что после захода солнца в горах бывает достаточно прохладно; она уже поеживалась в легком жакете, в полудреме вспоминая вчерашнюю ночь и жаркие объятия Стива.

Не смей вспоминать, Джинни. Не думай о нем, пока ты не узнаешь правды об отце.

Она продолжала свой одинокий путь — надо было до захода солнца оказаться как можно дальше от Колорадо-Сити. К счастью, по дороге не встречались ни шахты, ни одинокие старатели — пока не встречались. Зато она видела белок, кроликов, бурундуков, антилоп-вилорогов. Однажды в низинке у озерца, спешившись, чтобы набрать воды, Джинни встретилась с лосем, пробирающимся на водопой, и они удивленно уставились друг на друга. Поднявшись уже на значительную высоту, Джинни бросила взгляд на покинутый ею город: Колорадо-Сити лежал на плоскогорье вдали, словно игрушечный. Она была так далеко, среди скалистых гор, совсем одинокая! Сердце Джинни сжалось. Вернуться или продолжить путь? Но вернуться она не могла: Фрэнк узнает о ее бегстве не сразу. Он будет спокоен, пока не наступит вечер воскресенья, а за понедельник она тоже может быть спокойна — прочтя ее записку, оставленную Хетти, он решит, что она поехала в Денвер, чтобы обдумать его предложение вдали от него. Таким образом, упомянув в разговоре с Фрэнком о Денвере, она выиграла лишний день. Но Стоун, наверное, уже знает о ее бегстве, он, конечно, пробрался в ее комнату и видел ее записку к Хетти. Что он подумает, что он предпримет? Будь та проклят, Стоун Чепмен, за то, что ты так безжалостно обманул меня, так бессовестно лгал мне вчера ночью! Джинни заставила себя успокоиться, оторвала взгляд от Колорадо-Сити, повернулась и продолжила путь. Она рада была, что ей не надо пересекать поросший лесом горный хребет Рэмпарт справа от ее пути. Услышав скрип движущегося по дороге фургона, Джинни свернула, так что ее скрыли заросли кустарника. Следующей опозновательной приметой был водопад Грик, который должен был оказаться на юго-востоке от ее пути. Джинни похвалила себя за то, что прилежно выучила все приметы на отцовской карте, которую и с закрытыми глазами видела перед собой. Солнце село, и Джинни прервала свой путь. Пришлось расположиться на стоянку в лесу. К счастью, не было совсем темно: сквозь деревья светила полная луна. Зажигать костер и готовить ужин было опасно: огонь и запах еды могли привлечь бродяг или случайных путников. Чтобы избегнуть неровностей грунта, она ввела лошадь в ручей и прислушалась: не было слышно никаких шумов с какой-либо ближайшей стоянки золотоискателей. Она ехала по ледяной воде, все так же настороженно прислушиваясь, но звуков, свидетельствующих о присутствии людей, не доносилось: только здесь и там шли на водопой олени и антилопы. Когда берег стал ровным, Джинни вывела лошадь из воды; проехав еще некоторое расстояние, она углубилась в лес. Вскоре невдалеке она увидела хижину, но над ней клубился дымок, стало быть, там были люди. Она ехала, пока хижина не скрылась из виду; потом остановилась, распрягла лошадь и пустила ее пастись, расстелила на покрытой сосновыми иголками земле одеяло и легла, положив рядом с собой оружие. Темнота сгущалась, перекликались между собой ночные птицы. В кустах шуршали какие-то зверушки, почти вплотную к Джинни прошел олень. Квакали лягушки у воды и трещали сверчки. Стало холодно, и Джинни закуталась в одеяло. Ее охватил страх. Пугал шорох листвы под ветерком, тени от покачивающихся ветвей. Сердце бешено стучало, дыхание в груди стеснилось, даже иногда постукивали зубы, и она никак не могла убедить себя, что ее страхи — просто игра воображения. Наконец Джинни заснула.

Стоун подошел к ней, расстелил свое одеяло невдалеке от нее и лег, чтобы охранять ее сон. Он решил не обнаруживать своего присутствия до конца пути, невидимкой охраняя Джинни.

Джинни посмотрела на Стоуна тоскливо и мрачно:

— Ошибаетесь, мистер агент по особым заданиям, я этого не знала, пока мне не раскрыл глаза Фрэнк Кэннон.

— Что он тебе сказал?

— Всю правду, Чепмен.

Стоун понял, — предстоит трудный разговор.

— Какую правду, Джинни? — спросил он мягко.

— Почему вы мне не сказали, что знали и моего отца, и Клэя? Что уже были тут много раз, разыскивая отца, чтобы обвинить его в убийстве? Мой отец никого не убивал! Тем более — своего друга и компаньона.

Но он не успел ей ответить, она заговорила торопливо и встревоженно:

— У нас нет времени обсуждать ваше предательство. Фрэнк Кэннон погнался за вами по пятам, и я уверена — его люди вот-вот будут здесь. Надо подумать, как защититься. Они убьют нас обоих, чтобы добыть информацию. Но повторяю: вы меня не переубедите — я ошиблась в вас. Я была с вами честной, а вы таились от меня.

— Почему ты не даешь мне оправдаться, Джинни? Ты безоговорочно поверила Фрэнку Кэннону — чужому, врагу — и не веришь человеку, которого уверяла в любви. Что касается людей Фрэнка, то не волнуйся — я оторвался от них. Они не следуют за мной. — Он говорил мягко и убедительно. Джинни немного успокоилась и поняла, что должна объяснить Стоуну, почему убежала, и его тоже вызвать на откровенность.

— Может быть, я и вправду поступила глупо и безрассудно, — начала она. — Я была очень рассержена и обижена, а когда у меня в голове прояснилось, я уже была слишком далеко от города. Кроме того, я знала, что Фрэнк телеграфировал в Денвер с запросом на три имени: Кессиди, Марстон и Чепмен. Он заподозрил, что ты можешь быть третьим партнером и знаешь, где расположено месторождение. Ты действительно знал?

— Да, потому что Клэй завещал мне половину заявки. В последнем письме он послал мне завещание и карту. Родственников у него не было, а я был ему как брат. Значит, ты бежала, потому что я тебя обманывал? Так ты считаешь?

— Да, поэтому. — Джинни заметила, что он увел разговор от завещания Клэя. — И для того, чтобы спасти своего отца! Фрэнк сказал мне, что вы трое вместе служили в армии, были друзьями. Как ты мог заподозрить его в убийстве?

— Твой отец изменился с тех пор, как вы с ним расстались, Джинни. Он прошел сквозь ад войны и плена и стал другим человеком. Я подозреваю его потому, что Клэй писал мне в последнем письме о его странном поведении. Я знаю, что Мэтт медлил с оформлением заявки и оформил ее только после смерти Клэя. На твое имя. И он исчез, ринулся куда-то по своим делам, нисколько не заботясь о розыске убийцы Клэя. Разве я не мог заподозрить его, Джинни? И разве я мог признаться тебе в этом, когда мы только что восстановили согласие и наш союз мог оказаться слишком хрупким для таких разоблачений! Я боялся потерять тебя… сразу потерять тебя… Я хотел побыть с тобой хоть немного, прежде чем непреодолимая судьба разлучит нас. Потом я все-таки решил открыться тебе вечером в пятницу, но ты бежала. — Стоун сжал ее запястья. — Понимаешь ли ты, что я тебя люблю, но мой долг перед законом и перед памятью друга обязывает меня найти и покарать убийцу! Если Мэтт виновен, я арестую его и он будет наказан. Если он невиновен, я найду настоящего убийцу, чтобы снять подозрение с твоего отца, — клянусь, я это сделаю.

Его слова тронули Джинни. Она поняла, что если он поступал неправильно, то потому, что боялся разрушить их любовь. И ведь сама я, подумала Джинни, тоже поступила неразумно и опрометчиво. Она взглянула на него и прошептала:

— Верь мне, Стоун, мой отец невиновен.

— Я хотел бы, чтобы это было так. Третий отец становится между нами: я мучился, когда должен был покарать Чарльза Эвери, зная, что это причинит боль моей Анне. Я бежал от своего отца, который оказался и отцом моей Джоанны. Теперь между нами Мэтт. Если я вынужден буду арестовать его, это разрушит наше с тобой будущее, Джинни. Я не хочу этого! Пощади меня, женщина, почему ты всегда загоняешь меня в ловушку?

Она хотела броситься в его объятия и поцеловать его, но не все еще было сказано.

— А ведь, наверное, мой отец был в смятении и поэтому бежал и не подает о себе вестей. Подумай: кто-то убил его компаньона, пытался убить его самого… Он, может быть, понял, что даже ты подозреваешь его и охотишься за ним. Как же он мог отдаться в руки правосудия, если подозрения сгустились вокруг него, как тучи? Я боюсь, что он давно убит, и могилу его не разыскать.

— Не плачь, любимая, — протянул к ней руки Стоун, — я уверен, он жив. Мы разыщем его, узнаем правду, и все будет хорошо.

Джинни заглянула ему в глаза:

— Стоун, а если он не сможет доказать свою невиновность? Если настоящего убийцу никогда не найдут? Могут тогда арестовать и бросить в тюрьму моего отца, только по подозрению?

— Нет, Джинни. Но если найдут свидетельства его вины, поведут розыск. Что ты знаешь еще? О чем ты мне не сказала?

— Я знаю, что убийца — Фрэнк Кэннон, я уверена в этом.

Она рассказала Стоуну, как встревожился Фрэнк, узнав, что агент по особым заданиям снова в городе, как алчно он стремится завладеть серебряным рудником.

Стоун нежно погладил ее по пылающей от волнения щеке и мягко сказал:

— Мне кажется, что для Фрэнка не имело смысла убивать обоих, лишая себя источника информации.

— Может быть, его наемники не поняли инструкций и испортили ему дело, — возразила Джинни. — Может быть, когда они стреляли в окно и подожгли хижину, они не знали, что там находятся оба, Может быть, Фрэнк рассчитывал получить сведения от тебя или от меня… — И наконец она растерянно проговорила: — А может быть, это не был Фрэнк. Какой-нибудь вор, бандит… Но почему же тогда отец упоминал в письме о том, что подозревает Фрэнка?

— Их мулов и имущество не украли, — напомнил Стоун. — Так что застрелили их, конечно, из-за рудника. А вот загореться хижина могла от искры, возникшей при выстреле. А может быть, Мэтт, оставшийся в живых, поджег хижину, чтобы убийца счел его мертвым. Личности убитых определили по их имуществу: кто-то хотел, чтобы трупы нельзя было опознать.

— И ты думаешь, что этот «кто-то» — мой отец?

— Да, так мне кажется. Мы оба знаем, что он не был второй жертвой. Я понял это по времени сделанной им заявки — несколько дней спустя после убийства. Мэтт спасся, поехал в Денвер и зарегистрировал участок на твое имя, потом послал тебе письмо. Он писал тебе, что поехал искать вкладчиков, но где же он пропадает целый год, не приступая к разработке богатейшего месторождения в Штатах? Почему он не ищет защиты закона? Почему не обращается ко мне, своему новому компаньону?

— Не знаю, — уныло ответила Джинни. — Может быть, Клэй не упомянул ему о своем завещании. Я думаю, он опасался за свою жизнь. Послав карту, он велел мне ждать следующего письма, но не послал его. Может быть, оно пропало.

— Может быть. В Штатах часто нападают на почту. Но ты и Джоанна уехали из Англии в феврале — может быть, письмо пришло в Лондон после вашего отъезда.

— Нет, его переслали бы Бену. Мы оставили адрес перед отъездом и просили хозяйку пересылать корреспонденцию. Ведь я собиралась ехать с Джоанной на ранчо до того, как она заболела и умерла. После этого все пошло ужасно. Ты бы полюбил ее, Стоун. Она была чудесная, необыкновенная. Мне так ее недостает. И так печально, что она умерла совсем молодой, не встретилась и не примирилась с отцом… — Джинни заплакала, Стоун обнял ее и стал гладить ее волосы.

— Любимая, вот так же мне был дорог Клэй. Настоящего друга тяжело потерять… и трудно заменить. Скажи, — спросил он мягко, — что будет с нами обоими, если Мэтт виновен?

— Не волнуйся, он не виновен, — серьезно и убедительно сказала она.

«Как она верит в отца! — ревниво подумал Стоун. — А я не заслужил такой любви и доверия…»

Джинни поняла, что он подумал, и сказала тихо и ласково:

— Не волнуйся. Что бы ни случилось, мы будем вместе. Только прошу тебя, не арестовывай его сам. Пусть это будет другой кто-нибудь. Это ты сделай для меня, для нас обоих. А я верю тебе и люблю тебя.

У него перехватило дыхание:

— Что ты хочешь сказать?

— Что я выйду за тебя замуж. Мы уладим все здесь и вернемся в Техас.

— Когда?

Она улыбнулась его поспешности.

— Я же не знаю, сколько времени это займет. А ты как думаешь?

— Я тоже не знаю. Я уже долго веду расследование и ничего не добился. У меня есть мысль: зарегистрируем компанию на двое и мое имя, Мэтт узнает об этом и объявится.

— Хороший план, только мое имя не нужно включать. А то семья отца в Джорджии узнает, что он жив, а ведь он скрывается от Кленис. Кленис и ее муж жадные — они предъявят права на рудник. В общем, будет много осложнений.

— Хорошо, как скажешь.

— Спасибо. — Заржала лошадь Джинни, и девушка повернулась в ее сторону, но ничего тревожного не увидела. — Почему мы не заходим в хижину? Пора отдохнуть! — сказала она. — Я так устала…

— Отличная идея! — согласился Стоун. — У меня есть лассо, я зацеплю и спущу лестницу.

— Не надо! — Джинни поискала в кустах, нашла толстую веревку и протянула ее Стоуну. — Дерни! — Стоун повиновался, лестница упала и повисла в нескольких футах от земли.

— Отлично придумано! — Он подозвал свистом своего коня, и умное животное прискакало из леса.

— Отец придумал это, когда я в детстве залезала на высокие деревья, У меня были мальчишечьи ухватки, пока меня не отправили в пансион для молодых девиц в Англии.

Стоун расседлал лошадей, а Джинни собрала в одно место все сумки и пожитки и ступила на лестницу, которую придерживал Стоун. Поднявшись, она опустила веревку, Стоун привязал к ней вещи, Джинни поднимала их наверх. Потом он осторожно взобрался сам, пробуя каждую ступеньку — под его тяжестью лестница опасно поскрипывала. Он поднял за собой лестницу и сказал Джинни:

— Ну, теперь все в порядке. А за твоей лошадью Чуун присматривает, чтобы далеко не ушла.

— Какой он умный! — сказала Джинни, глядя сверху на гнедого красавца, красновато-коричневого, с легкой развевающейся гривой и широким, как веер, шелковистым хвостом.

— А что значит его имя на языке апачей?

— «Чуун» значит «друг» — он мой лучший друг, уже несколько лет.

— Красивый, умный и послушный друг.

— Такой же, как мой новый лучший друг: Вирджиния Энн Марстон. — Джинни улыбнулась и обняла его:

— И ты тоже — мой лучший «чуун».

Вдали загремел гром.

— Скоро разразится гроза, — сказал Стоун. — Надо войти в дом и закрыть двери и окна.

Джинни тоже предчувствовала, что стихия разбушуется, но думала, что произойдет это за закрытыми окнами и дверьми.

Стоун толкнул дверь и заглянул внутрь, держа палец на спусковом крючке пистолета.

— Все в порядке, заходи.

В хижине с закрытыми ставнями было полутемно. Джинни оглядела последнее жилище своего отца.

— Надо проветрить, — сказал Стоун, открывая ставни. Джинни в это время втаскивала в комнату вещи. Потом она снова оглядела прибежище Мэтта Марстона, богатого плантатора с юга, владельца усадьбы Зеленые Дубы. И он, и Вирджиния жили там в довольстве и роскоши. А в этой убогой хижине было темно и грязно, на крючках висела поношенная одежда, у стены стояли стоптанные сапоги. На пыльном столе лежала колода покерных карт, на полу комьями засохла грязь — ни свежих отпечатков пальцев, ни следов — все показывало, что долгое время здесь никого не было. Сердце Джинни сжалось тоской при виде убогого запустения мрачного жилища.

Она перевела взгляд на Стоуна и сказала:

— Он давно не жил здесь.

Тот кивнул:

— Да, любимая. Но все равно он, наверное, жив и скрывается где-нибудь еще.

Джинни вышла на каменное крыльцо под навесом на двух грубо сколоченных столбиках. Здесь на крюках висели инструменты старателя: на одних — кайлы и лопаты, на других — кастрюли и сковородки. Выше были крюки, очевидно, для сушки одежды и подвешивания охотничьей добычи. Теперь в воображении Джинни вдруг возникла живая картина жизни ее отца, изнеженного южного джентльмена, никогда не занимавшегося физическим трудом на открытом воздухе, с нежными руками и тщательно охраняемым от загара и морщин лицом. Она представила себе, каким он стал, какие разрушения нанесло ему время, испытания войны и тяжелая работа старателя. Все, что она увидела в выстроенной его руками хижине, говорило о том, что облик благополучного джентльмена-плантатора должен был измениться неузнаваемо. Отец, наверное, стал похож на грубых золотоискателей, которых Джинни видела на улицах Колорадо-Сити, — как и они, Мэтт Марстон жил вдали от цивилизации, тяжким и суровым трудом, в скудных и жестоких условиях. А до этого его преобразила война, плен и тюремное заключение — тяжелые испытания, которые вынес и Стоун. Эти испытания мужчины выносили вдалеке от своих семей, лишенные поддержки и нежности любящих сердец. Джинни охватило смятение. «Отец, что с тобой сталось?» — думала она. Конечно, Стоун прав… в письмах я не могла почувствовать этих перемен.

Слезы текли по ее щекам, и Стоун поторопился обнять ее и утешить, и она излила ему свое горе.

Он тоже думал о прошлом, вспоминая дни, проведенные с Мэттом и Клэем.

— Да, это случилось со всеми мужчинами с Юга, любимая. Война ожесточает, особенно побежденных. Она наносит удар гордости человека и его самоутверждению: или он закаляется, или ломается. Но Мэтт был добрый и хороший человек. Наверное, мои подозрения ошибочны. Я должен был судить о нем с ясной головой, а меня сбили с толку подозрения Клэя. Я должен понять, что произошло между ними, и я постараюсь выяснить это.

Побледневшая Джинни посмотрела на Стоуна:

— Да, у меня тоже в голове все помутилось, я не могу понять. А что, если Клэй остался в живых, а не отец? И он переслал мне письмо отца? Нет, ведь в письме упоминается о смерти Клэя…

Стоун насторожился:

— А письмо написано почерком твоего отца?

Джинни минуту подумала:

— Да, я почти уверена в этом. Но я могла и не всматриваться: ведь я и не думала, что письмо может быть написано кем-либо другим. Но если его написал Клэй, то зачем бы он послал карту?

— Если это Мэтт погиб в хижине, Клэй, наверное, захотел вызвать тебя, потому что ты стала его компаньоном. Он прочитал письмо и знал, что оно тебя встревожит и ты приедешь.

— О, мы запутались в наших предположениях. Наверное, надо остаться в этой хижине и ждать, кто появится. Я надеюсь, что отец вернется сюда.

— Да, ты права, женщина, я обойду дом, дорогая, проверю, нет ли какой-нибудь опасности. Вернусь быстро.

Джинни осталась на пороге. Она снова огляделась и, залюбовавшись деревьями, густо покрытыми листвой, и небольшим водопадом, устремляющимся со скалы, почувствовала признательность: какое чудесное место выбрал отец! И какое безопасное — кругом крутые откосы, можно выдержать осаду или длительную непогоду с запасом еды и дров — поленница была аккуратно сложена у стены. Она зашла за поленницу — там, между двух выступов скалы, хрустальная струйка водопада падала на каменный уступ и стекала дальше. Очевидно, этот уступ был местом для мытья и стирки, подумала Джинни и подставила руку под струю.

— Ох, ледяная! — пожаловалась она подошедшему Стоуну. — Я безумно хочу помыться, но надо разжечь огонь и подогреть воду.

Зубы Стоуна сверкнули в улыбке:

— А я так помоюсь. Я привык купаться в горных потоках. У тебя еще вода не закипит, а я уже буду чистенький. — Он обнял ее за талию и прижал к себе.

— Ты серьезно? — воскликнула она.

Он кивнул:

— Совершенно серьезно. — Потом отстегнул и положил на землю пистолеты, сбросил сапоги и одежду и ступил под сверкающую струю, затем отступил в сторону и, стоя спиной к Джинни, начал намыливаться.

— У-у! — воскликнула она. — Да как ты можешь? Меня даже от брызг и ветра дрожь пробирает.

Стоун усмехнулся, глядя на нее через плечо:

— А ты попробуй, не так уж и страшно, только сначала дух захватывает. Помойся-ка вместе со мной, тогда быстрее ужин сготовим.

Ужин, недоуменно подумала Джинни. Да как он может упоминать о еде?.. Она сама и не помнила об усталости и голоде, залюбовавшись стоящим перед ней великолепно сложенным обнаженным мужчиной. Его блестящая от воды, смуглая тугая кожа отливала старым золотом; сильное, гибкое тело было создано, чтобы ходить, бороться, любить женщину.

Ее взгляд ласкал его широкие плечи, мускулистую спину, стройную талию, крепкие ягодицы. Прилив желания нахлынул на нее, она сбросила одежду и кинулась к нему, под прозрачную струю. У нее захватило дыхание, на коже выступили пупырышки.

— Т-ты л-лгун… С-стоун… Вода как л-лед…

Он рассмеялся, позабавленный.

— Ничего, моя храбрая девчонка, сейчас я тебя разотру — жарко станет! — Откинув ее длинные волосы на свою левую руку, правой он стал тереть намыленным носовым платком ее шею, спину, руки, потом грудь. Джинни испытывала мучительное наслаждение, а он, смеясь, спрашивал: — Ну, как, понравилось, миссис Чепмен? Вы разрешите для практики называть вас этим именем?

— Пожалуйста, это очень приятно. И под этим душем тоже приятно. Я намочила волосы, так помой мне их сильнее уж я не замерзну.

— С удовольствием, — охотно согласился он и, следуя указаниям Джинни, дважды промыл и расчесал ее мягкие кудри.

— Какие у вас волшебные руки, сэр, — промурлыкала она. Я стала такая мягкая, словно расплавилась.

— Ах, так вам понравилось, миссис Чепмен? — сказал он, впившись в ее рот поцелуем. Их языки затанцевали, лаская друг друга. Ее скользкие влажные руки ласкали его лицо, а он продолжал водить намыленным платком по ее телу. — А вот так нравится? — спросил он, растирая ее талию и ягодицы. Джинни чувствовала, что ее кожа пылает под ледяной струей и ветром; от его ласкающих прикосновений у нее закружилась голова… вот-вот оторвется и улетит, словно воздушный шарик. Он оторвался от ее рта и приник к груди. Опустив глаза, она смотрела, как он обводит языком твердеющие соски. Ей не было стыдно, она ощущала, что их любовь прекрасна.

Его рот оторвался от ее груди и снова прильнул к ее губам, она страстно ответила ему. Его взгляд впивал ее лицо, а пальцы ласкали нежные щеки. Большим пальцем он раздвинул ее губы, почувствовав, что они дрожат. Джинни вся трепетала от любви и желания.

— Как ты прекрасна, Джинни, — прошептал он хрипло. — Ты понимаешь, что заполонила мою душу?

— А ты — мою, — отозвалась она, глядя в его черные глаза с длинными ресницами, лаская взглядом его смуглое лицо. Она нежно вылизывала его палец, и зов страсти отдавался в каждой клеточке его тела. Его дыхание участилось.

— Ты — первая женщина, которую я полюбил. Я не хотел этого признать, сопротивлялся любви. Но не мог изгнать тебя из своего сердца. Я страдал, не веря, что такая женщина, как ты, полюбила полукровку, бастарда. Я много раз терял тебя, Джинни, мне больно вспоминать об этом.

— Ты никогда не терял меня и не потеряешь, любовь моя, никогда. Ты — единственный мужчина, которого я полюбила и буду любить. Как я боялась, что ты не полюбишь меня, или полюбишь — и не захочешь в этом признаться. Я боялась, что твоя любовь существует только в моем воображении. Я хочу всегда быть с тобой, Стоун Чепмен.

— Когда я с тобой, Джинни, я словно безумный. Хочу касаться тебя, ласкать, целовать без конца. Хочу слышать твой смех, видеть твою улыбку, видеть тебя, что бы ты ни делала. Говорить с тобой, охранять тебя, дарить тебе счастье. Если бы я не был начеку, моя пылающая красавица, я сгорел бы в твоем огне.

— Значит, огонь поглотил бы огонь, любимый! Это ты поглотил меня, я вся в тебе, от макушки до пят.

— Мне самому странно, что я говорю о любви — это впервые в моей жизни. Я всегда старался держать свои чувства в узде, но тебе я хочу раскрыться целиком, до самого конца, — тебе, Джинни. Ты — самое замечательное, что я встретил в жизни, Джинни. Я не знал, что способен на такие чувства. Ты вызвала их к жизни, Джинни, и с тобой я могу разделить их. Ты отвлекала меня от всего, завладела мною: моими мыслями, временем, энергией. У меня теперь мозги набекрень, я думаю только о тебе. Я сожалею, что обманывал тебя в прошлом, Это не повторится.

Джинни почувствовала, что эта, впервые в жизни, полная откровенность и самоотдача повергают самого Стоуна в смятение, и она, как будто не замечая его волнения, шутливо возразила:

— Я бы предпочла не отвлекать тебя, а неудержимо привлекать.

— Вот как! — улыбнулся и Стоун, словно избавившись от непривычного напряжения, благодарный за ее уловку: — Так и есть, женщина, так и будет. Но отвлекать-то та отвлекаешь, и мне надо быть настороже. Не то ты справишься со мной легче, чем опытный ковбой с мустангом-жеребенком. У меня есть мое дело, и мне будет нужно и отвлекаться от тебя.

— Ну конечно! — весело согласилась она и, уткнувшись в его плечо, прошептала: — Я так люблю тебя и хочу тебя, Стоун…

Обвив руками его шею, она прильнула к его губам, и он поцеловал ее так, что у нее перехватило дыхание. Она чувствовала, что настал миг торжествующей любви, жаждала разделить его нежность и страсть. Она горела страстью, изумляясь, что желает ласкать его неистово, бесстыдно, словно куртизанка. Он застонал от желания и сжал ее в объятиях. Он осыпал поцелуями ее лицо, повторяя снова и снова, что любит ее. Его рука с намыленным платком скользнула вниз и раздвинула ее бедра, достигнув сокровенного местечка, скрывающего ее женскую сущность.

Джинни чувствовала себя как крепость, которая неистово желает сдаться победителю. Каждая клеточка ее тела призывала Стоуна, а сокровенная женская плоть словно пылала огнем.

— Ты сводишь меня с ума, Стоун. Я хочу тебя сейчас же, — простонала она.

Стоун торопливо смыл с их тел мыло, поднял ее на руки и понес в хижину. Он положил ее на узкую койку и лег на нее. Чувствуя неистовое желание, он боялся, что слишком быстро кончит, но Джинни простонала:

— Скорей, а то я умру от голода, я безумно хочу тебя.

Он повиновался, глубоко дыша, стараясь управлять собой, но Джинни так неистово рвалась к нему, что он уже не мог владеть собою. Остановившись на минуту, он прошептал хрипло:

— Подожди, любовь моя. Это только передышка.

— Не медли, Стоун. Я готова, больше чем готова… — прошептала она в ответ.

Он с новой силой ринулся в нее, как будто только и ждал этого призыва. Музыка любви зазвучала в ее теле, все громче и могущественнее, и наконец наступило крещендо.

Кровь Стоуна бурлила, стук в ушах раздавался, словно военный танец апачей, танец победы.

— Я люблю тебя, Джинни Марстон, — прошептал он.

Они нежно поцеловались и замерли, испытывая счастье и покой. Оба знали, что теперь они едины телом и духом и единое будущее лежит перед ними.

Стив снова поцеловал ее с такой нежностью, что она заплакала от счастья. От теперь принадлежал ей, союз их был нерушим.

Словно читая ее мысли, Стив сказал:

— Ты — моя, Джинни. Ничто нас не разлучит. И никаких тайн от тебя больше не будет. Никогда.

Они еще немного отдохнули, но тут у Джинни заурчало в желудке — время близилось к полудню, а они еще не завтракали.

Стоун засмеялся и сказал:

— Пойдем вместе готовить, ты заодно и волосы высушишь перед огнем, не то озябнешь с мокрой головой.

— Если озябну, я теперь знаю восхитительный способ согреться. — Она обольстительно улыбнулась.

— Готов служить вам, леди, вот только поем и отдохну.

— Мы обманем их, любовь моя, — сказал Стоун, — и скроемся в лесу. Доверяй мне и слушайся. — Он быстро объяснил Джинни свою уловку.

— Выходите оба, не то стреляем, — вскричал Кэннон.

Стоун обнял Джинни и прижался к ее губам. Она длила горькое прощание, прильнув к нему и не отпуская его. Она боялась нависшей угрозы и не хотела потерять его навсегда. Когда он снова обнял ее и прильнул губами ко ее рту, она затрепетала при мысли, что этот поцелуй — последний.

— Отвечай, Чепмен, не то мы будем стрелять, — снова вскричал Кэннон.

Джинни понимала, что Стоун боится подвергнуть ее опасности. Она решила притвориться спокойной и ободрить его.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Мы справимся с этим.

— Конечно, справимся, будь сильной и смелой. Начнем действовать.

Он высунулся в окно и крикнул:

— Эй, Кэннон, иди-ка сюда! Сюрприз для тебя! Не вздумай стрелять — я сразу пристрелю твою невесту. Предлагаю тебе сделку: ее жизнь за твое признание в убийстве Марстона и Кессиди. — Он выставил перед собой в окне Джинни, которую держал нарочно грубой хваткой, приставив к ее затылку, пистолет; руки она заложила за спину, изображая, что они связаны.

— Помогите, мне Фрэнк! — пронзительно вскричала Джинни, — он похитил меня в пятницу вечером и грозит убить меня.

Банкир приказал своим людям отступить на шаг, но быть настороже.

— Принимайте мое условие, Кэннон, или ваша невеста мертва.

— Вам не одурачить меня, Чепмен, я знаю, кто она такая.

— И я знаю: женщина, которую вы любите. Если вы хотите снасти ее, то слушайтесь меня. Я вручу ее вам в обмен на признание в убийстве Мэтта Марстона и Клэя Кессиди.

— Вы с ума сошли? Я знаю, что это месторождение записано на имя вашей спутницы. Я знаю, что вы вдвоем явились в Колорадо-Сити, чтобы обмануть меня, а потом сбежать.

Я получил в субботу сведения из Денвера и знал, где вас разыскать.

— Вы дурак, Кэннон. Вирджиния Марстон-Блейк вышла замуж и живет в Англии. Я не собираюсь сообщать ей, что отец сделал на ее имя заявку, пока ее посажу убийцу Марстона за решетку. До тех пор ей безопаснее оставаться в Англии. Дурачить вас я не собирался, потому что проследил, как вы отправляли телеграфом запрос в Денвер в пятницу. Тогда я схватил заложницей вашу невесту и привез ее сюда. Вы добрались вслед за мной быстрей, чем я ожидал.

Стоун ждал, сработает ли его хитрость, готовый втолкнуть Джинни в комнату и стрелять в Кэннона, если обман не удастся. Опытным глазом он уже подсчитал число спутников Фрэнка, их оружие и снаряжение и наметил план действия на случай, если отчаянная уловка не удастся.

— Я хотел оставить вам в хижине записку и спрятать женщину в лесу. В Колорадо-Сити я узнал, что вы положили на нее глаз и уже заказали ювелиру обручальное кольцо. Я решил, что вы кинетесь выручать ее и согласитесь в обмен на ее жизнь признаться в убийстве Клэя Кессиди и Мэтта Марстона. Советую вам это сделать. Я стреляю при малейшей угрозе и разнесу ей голову. Вы лишитесь красивой игрушки.

Джинни сделала вид, что в ужасе рвется из рук Стоуна.

— Фрэнк, Фрэнк! — взывала она. — Вы же видите, что этот человек обезумел. Он считает, что с ним все в порядке, но он вне себя. Помогите мне убедить его в обратном.

— Ты лгунья, женщина, — вскричал Фрэнк. — Я тебе не верю. Ты хотела поймать меня в ловушку. Ведь ты дочь Мэтта?

— Нет, нет! Что за нелепая ошибка! Я — Анна Эвери, телеграфируйте моей тете в Саванну, она подтвердит. Я не мисс Марстон. Я впервые от вас услышала о Мэтью Марстоне и его серебряном руднике. Я ни в чем не виновата, а мне угрожает смерть. Спасите же меня! Я так напугана.

— Не верю тебе, женщина!

Джинни почувствовала, что голос Фрэнка уже не был таким решительным — должно быть, ей удалось поколебать его уверенность в том, что она — обманщица. Эта небольшая победа вдохновила ее, и она разразилась жалобами и упреками:

— Вы говорили, что любите меня и хотите на мне жениться. А теперь не хотите спаси мою жизнь. Вы лгали мне, а я готова была сказать вам «да»… Этот серебряный рудник, о котором вы оба твердите, для вас важнее, чем моя жизнь. Вы — такой же низкий человек, как и он. — Она вызывающе посмотрела на Стоуна и гневно обрушилась на него:

— Говорят — вы агент правосудия, а вы поступаете со мной беззаконно, словно бандит! Отпустите меня, зверюга!

Она снова сделала вид, что неистово рвется из охвативших ее рук Стоуна. Тот удержал ее и, хрипло дыша, выдохнул:

— А ну, потише, женщина! Не то я поврежу твое нежное личико. — Он ударил ее по щеке холодной рукояткой кольта, и она, закатив глаза, обвисла в его руках. — Жаль, если такая молоденькая красотка разобьется вдребезги о скалы. — Стоун снова обратился к Фрэнку: — Лучше договорись со мной — и получишь ее живую и невредимую… и даже нетронутую, если она еще целка.

Джинни сделала вид, что очнулась, и закричала пронзительно:

— Фрэнк, помогите мне, умоляю вас! С вами вооруженные люди, помогите же мне как-нибудь! Он убьет меня! — Она зарыдала, хлынули непритворные слезы — слишком велико было напряжение.

— Уймись, женщина! — прикрикнул на нее Стоун. — У меня в голове мутится от твоего скулежа, а мне сейчас нужна ясная голова! Сама виновата, что связалась с таким жмотом. Ну, Кэннон, как насчет выкупа за невесту? Начнем перестрелку? Или сторгуемся?

— Единственная торговая сделка для меня — твоя жизнь за ее жизнь!

Стоун саркастически засмеялся:

— А мне такая сделка не подходит! Пока она заложница, ты не нападешь на меня. Если же начнется перестрелка, она обречена!

— Тогда возьму тебя измором, Чепмен. Вызову еще людей, будем держать тебя в осаде — припасов тебе и на неделю не хватит.

— Если у меня еда кончится, Кэннон, устрою себе другое пиршество. Испробую разок-другой, сладкая ли твоя красотка. Стоун нагнулся к Джинни и сделал вид, что страстно целует. — Да, нацелуюсь перед смертью!

Джинни забилась в его руках.

— Не тронь меня, животное. Я не дамся тебе!

— Мне же не трудно будет с тобой сладить, связанной. Да ты и не пожалеешь: я — мужчина получше, чем этот протухший старый банкир!

— Оставь ее, Чепмен, мертвец! Я отдам тебе за нее половину месторождения, это — миллионы! Только тронь ее — я тебя на клочки разорву и скормлю твое мясо стервятникам!

Стоун понял, что добился своей цели: Фрэнк Кэннон снова поверил, что Джинни — не дочь Марстона, а Анна Эвери.

— Такая сделка не пойдет, Кэннон. Месторождение — не твое. Половина принадлежит дочери Мэтта, живущей в Англии, а владелец другой половины — я. Клэй оставил завещание на мое имя.

— Что-о? И ты знал, где оно находится?

— Поэтому я и смог явиться сюда — у меня была карта. Я знал, что ты последуешь за мной, и я с тобой поторгуюсь. Условия прежние: твоя невеста — в обмен на признание в убийствах.

— Ты с ума сошел, если думаешь, что я признаюсь в убийствах, которых не совершал. С какой стати я убил бы людей, без которых не смог бы найти месторождение, — ведь только они двое знали координаты. Я хочу завладеть этим рудником, но Мэтта и Клэя я не убивал.

— Тогда кто же? — вопрос прозвучал как выстрел.

— Если б ты, служитель правосудия, вел свое расследование получше, знал бы, что я сам пытался найти убийцу. Сначала я думал, что это охотник за заявками. Прошло время, никто заявки не подал, и эта версия отпала. Наверное, их убили бандиты, или они между собой повздорили и застрелили друг друга.

— Ты хочешь продать мне пустые бочки, Кэннон. Нагрузи их чем-нибудь ценным для меня! Половиной рудника я и так владею. Мне нужен убийца Клэя. Если это — один из твоих наемников, который превысил свои полномочия, выдай его мне — и мы в расчете.

— Ты не посмеешь тронуть ее, тогда ты попадешь в руки закона. Агент департамента правосудия за похищение и изнасилование девушки получит высшую меру! И убить ее ты не посмеешь!

— Значит, я ничего не посмею? Гляди-ка! — Стоун схватил Джинни за волосы и отогнул ее голову назад, прошептав ей в ухо: — Прости, любимая.

Она вскрикнула от боли:

— Отпусти меня! Мне больно! Фрэнк, помоги! — Джинни крутила головой и билась в железных объятиях Стоуна, словно пытаясь вырваться.

— Не тронь ее! Я тебя голыми руками разорву! — в бессильной ярости вскричал Кэннон.

— Сначала надо, чтоб я попал в твои руки, а пока хозяин положения — я. Вот что, мы посидим в хижине, пока ты обдумаешь мой ультиматум. Два часа на размышление. Не тяни резину, а то твоя красотка — живой соблазн, и мне хочется попробовать ее прелести.

Стоун внес Джинни в хижину, положил ее на пол и запер за собой двери и ставни.

— Только посмей коснуться ее, Чепмен, — и ты мертвец!

— Да ладно, подожду, ох, искушение! — издевательски заорал Стоун и, наклонившись к Джинни, нежно шепнул ей на ухо: — На полу безопасней. Хижина сложена из толстых бревен, но пули могут пробить дверь и ставни. А он пускай пока поджаривается снаружи, опасаясь, что я с тобой развлекаюсь в хижине. Ты отлично сумела снова убедить его, что ты — Анна Эвери, он в этом не сомневается. Он влюблен в тебя, любимая, и боится повредить тебе. Передышку мы себе обеспечили. — Нежно гладя ее голову, он прошептал: — Прости меня, что я растрепал твои чудесные волосы! Ты сразу поняла все как надо, умница! — И он приник к ее губам долгим поцелуем, который Джинни впивала, словно живую воду. Наконец, их губы разъединились, и она тревожно спросила, глядя ему в глаза:

— Выйдем ли мы отсюда живыми? Он и вправду отступится из-за твоей угрозы убить меня?

— Вряд ли. Алчность помрачила его рассудок. Но и ты свела его с ума. Не знаю, что он выберет — серебро или тебя. Он богат, но хочет стать миллионером, так что вряд ли откажется от рудника. Наверное, он надеется выманить нас из хижины и отбить тебя. Не думаю, что он отпустит нас обоих.

— Значит, я вела себя правильно?

— Да, любимая, он уверен теперь, что ты — Анна Эвери. Ты — умница, и, если бы я не подал в отставку, мы могли бы работать на пару как агенты по особым заданиям.

Джинни понимала, что шутливым тоном он пытается успокоить ее и отвлечь ее внимание от грозящей им опасности. Она погладила его мягкие волосы и провела пальцами по его щекам.

— Вряд ли я согласилась бы. Но когда-нибудь ты расскажешь мне о своих приключениях — те, в которых я участвовала, были захватывающими… Что дальше? — спросила она его нарочито бодрым голосом, стараясь убедить себя, что и на этот раз ее любимый агент спасет их обоих от нависшей угрозы. Стоун лежал рядом с ней на спине, заложив руки за голову, она прижалась к нему, свернувшись клубочком.

— Два часа передышки, а там уж попробуем его одолеть.

Джинни расстегнула его рубашку и прижалась ухом к его груди: сердце ее любимого стучало ровно, надежно. Она страстно желала его и сейчас, перед лицом смерти. Разве это такое безумие, подумала она, уж если сужена смерть, то ведь это счастье — встретить ее в объятиях любимого…

— А нет ли отсюда выхода? — спросила она Стоуна.

— Нет, утес неприступен, я исследовал. Разве только пума или горный баран могут спуститься отсюда. — Да, думал он, я на это решусь и спасу Джинни. Мне не впервые встречать смерть лицом к лицу, я не боюсь этого, только бы удалось ее спасти. Дай Бог, чтобы она уже носила моего будущего сына. Ребенок будет ей утешением…

— Зачем же отец выстроил здесь хижину? — грустно спросила Джинни. — Мы здесь словно в ловушке.

— Это — надежная крепость при осаде и убежище от хищных зверей. Кроме того, любовь моя, хижина расположена прямо на сокровище, которого домогается Фрэнк Кэннон.

— Так здесь жила?

— Да, и богатейшая, почти чистое серебро.

— Вот это замечательный ход! Кто подумает, что хижина построена на серебряной жиле?! Может быть, мы все-таки уступим ему это месторождение в обмен на свободу?

— Он не даст мне уйти, пристрелит так или иначе. И тебя тоже, если узнает твое имя.

— Зачем ты ему сказал, что ты — владелец половины заявки?

— Чтобы отвлечь его внимание от тебя как от единственной владелицы.

— А если он убьет нас обоих, может он присвоить заявку?

— Нет, на нее предъявят права наши семьи. Он понимает это. Чтобы он стал законным владельцем, мы с тобой должны подписать отказ от наших прав в его пользу. Поэтому ни в каком случае не признавайся ему, что ты — Джинни Марстон. Обманывай его, пока не сможешь от него ускользнуть.

«Ты сможешь ускользнуть…» До сих пор он говорил «мы». Джинни поняла, что он может быть убит.

— Мы умрем или спасемся вместе, Стоун Чепмен, — твердо сказала она.

Он подвинулся к ней, взял ее лицо в свои руки и заглянул в глаза:

— Пойми, Джинни, если один из нас может остаться в живых, то зачем умирать обоим? Я не хочу, чтобы ты погибла. А может быть, ты беременна, тогда погибнет и ребенок. А наши родные — каково им будет потерять и тебя, и меня? Я спасу тебя, я не боюсь смерти — сколько раз я встречался с нею. Великий Дух сохранил мне жизнь, я встретил тебя и люблю теперь жизнь, как никогда. Но если мне суждено умереть, то я умру, спасая свое самое дорогое, и умру спокойно, если буду знать, что ты и ребенок останетесь в живых.

— Но я не могу жить без тебя, Стоун!

— Поклянись мне, что ты поступишь так, как я скажу.

— Обещаю, — со вздохом сказала она, но ум ее метался в поисках выхода. — А если я спущу лестницу и сделаю вид, что хочу бежать от тебя, а ты спустишься по ней и убежишь в лес?

— Оставить тебя в лапах этого дьявола? Никогда, пока я жив!

— Но если ты ускользнешь и мы оба останемся живы, то ты сможешь спасти меня!

— Наверное, надо остаться здесь и выдержать осаду. Еды хватит недели на две, вода есть.

— Если я попаду ему в руки, — задумчиво сказала Джинни, — он будет бдительно следить за мной — он уже не очень-то доверяет мне. И я не смогу убежать от него. Давай останемся здесь вдвоем, пока не кончатся припасы. Может быть, помощь явится неожиданно.

— Вряд ли, Джинни; Кэннон привел сильную банду, никто не рискнет атаковать их ради нашего спасения. Мы можем рассчитывать только на себя.

— И все-таки мы проведем вместе еще две драгоценные недели нашей жизни. Еду мы растянем, вода есть. Зачем рисковать раньше времени?

— Чем больше времени мы проведем вместе, тем больше Фрэнк будет беситься, — заметил Стоун. — Он не примет тебя назад.

— Тогда мы в ловушке и тем более должны продлить это время. Последние дни жизни провести рядом с тобой — ведь это счастье! — воскликнула Джинни.

Стоун лихорадочно думал, как обмануть ее ложной надеждой.

— Есть еще одна возможность: я подзову свистком Чууна, скачусь или прыгну с откоса ему на спину и ускачу. Не бойся, такие штуки мне удавались. Я ускользну от преследователей в лес и помчусь за подмогой.

— Это — дикая затея, Стоун Чепмен. Тебя застрелят.

— Не беспокойся, любимая. — Он погладил ее по щеке. — Я спрыгивал с крыш повыше этого откоса — и прямо в седло. Чуун знает мой свист, он умница.

— Но они застрелят тебя!

Он поцеловал ее в кончик носа:

— А я проделаю это затемно.

— Сейчас полнолуние. Они погонятся за тобой.

— Я сделаю это быстро, они растеряются и я мигом расправлюсь с ними. Помнишь, как с шайкой Барта.

— Барт и его бандиты не ожидали нападения. А Фрэнк настороже, он ведь знает, что ты — искусный стрелок и опытный агент. Их много, а ты — один против них.

— Их не так много, чтобы я с ними не справился. Главное — я должен быть спокоен за тебя. Я найду способ тебя обезопасить, ты только повинуйся мне, когда настанет время.

Джинни не хотела, чтобы ее любимый рисковал жизнью, но она знала, что Стоун Чепмен не откажется от своего рискованного плана, и боялась возражать.

— Я буду послушна, я повинуюсь тебе, — сказала она, — но разреши мне прикрыть тебя ружейным огнем. Пускай они догадаются, что я на твоей стороне, мне это неважно. А стреляю я хорошо, у меня был отличный учитель. — Стоун только улыбнулся, и Джинни вздохнула с облегчением: даже вообразить себе такую сцену ей было страшновато. Переведя разговор на другую тему, она спросила: — Ты по-прежнему думаешь, что он не участвовал в убийстве Клэя Кессиди?

— Нет. Теперь я переменил мнение. Оказалось, что он просто одержимый. Я согласен с Мэттом и тобою, что это Кэннон организовал убийство.

— Спасибо, что поверил нам.

Они поцеловались, обнялись и ласкали друг друга, пока не истекло время перемирия.

Из леса выехал всадник. Он спешился, посмотрел на людей, окруживших хижину, и вежливо спросил:

— Фрэнк Кэннон, что вы делаете на моей заявке?

— О-о, так вы живы! Чепмен правильно догадался. Он хочет найти вас и убить. Похоже, что, явившись сюда первым, я спас вашу жизнь. Проклятый ублюдок заперся в вашей хижине, но он скоро сдастся.

— Стоун Чепмен? Он здесь?

— Да, Мэтт, с вашей дочерью. Вот сюрприз для вас.

— С моей дочерью? Не может быть. Джинни живет в Англии. Даже если она приехала в Америку, так она не знает, где я нашел серебро.

— Она не знала; Чепмен ей показал.

— Стоун и Джинни никогда не встречались. Она даже не слыхала о нем. Он служит закону. В какое же темное дело он ввязался, почему вы преследуете его?

— Несколько недель назад в Колорадо приехала красивая молодая женщина. Она работала у меня, мы сошлись. Я сделал ей предложение, но в прошлую пятницу она удрала из города. Тогда я и узнал, что она — ваша дочь и заявка сделана на ее имя. Она бежала сюда со Стоуном Чепменом, они укрылись вот в этой хижине. Я со своими людьми погнался за ними, и мы поймали их в ловушку.

— Это подставное лицо! — вскричал Марстон. — Они лгут оба. Джинни не успела бы добраться из Англии со времени своего последнего письма, да и не писала мне о том, что собирается в Колорадо. Она останется в Англии до тех пор, пока я пошлю ей и Роберту, ее мужу, денег на поездку в Колорадо. Что они замыслили, Чепмен и его сообщница? Представить себе не могу. И тут ошибка — заявка вовсе не на ее имя, а на мое. Я — Вирджил Аарон Мэтью Марстон — мать назвала меня по именам трех своих братьев, убитых в войне с Англией за независимость. Инициалы В. А. М. М. — наверное, клерк ошибся и пропустил одно «М», и получилось В. А. М., а это — инициалы моей дочери. Но заявка — моя, на мое имя.

— А, может быть, ваша дочь все-таки уговорила своего мужа приехать в Штаты? Правда, я его здесь не видел.

— Исключено! Роберт не нарушил бы моего приказания, а Вирджиния послушная жена. Эта женщина в хижине — не моя дочь. Если она думает под именем Джинни захватить заявку, так это ей не удастся. А Стоун — или в сговоре с ней, или сам обманывается. Но почему вы…

— А как выглядит ваша дочь?

— Ярко-рыжие волосы и синие глаза, рост пять футов три дюйма, тоненькая. Но что здесь происходит? Это моя заявка, больше никто не имеет прав на нее. Чего добивается Чепмен, может быть, его спутница — тоже агент, но я знаю, что не в его привычках работать с другим агентом. И он никогда не проявлял интереса к женщинам. Вы уверены, что эта самозванка пошла за ним добровольно? Он мастер на всякие уловки и не терпит поражений. Женщину он мог принудить сыграть роль Джинни. Он рассчитывает, наверное, с ее помощью выманить меня из хижины, если бы застал меня там. Я знаю, он вбил себе в голову, что я убил Клэя, но я не убивал. Мне надо поговорить с ним, а вы до этого расскажите, что здесь произошло.

— Чепмен похитил мою невесту, чтобы добиться от меня признания. Он считает, что я убил вас и Клэя. Когда я обнаружил в Денвере заявку, то догадался, что моя нареченная — ваша дочь, которая применила эту уловку, чтобы выявить мой интерес к руднику. Это был трюк, она его разыграла по совету Стоуна.

— Какой же у вас тут интерес? Это абсурдно!

— В чем я и уверял Стоуна, но безуспешно. Но где вы-то были? Куда исчезли после смерти Клэя? И зачем вернулись?

Мэтью Марстон ответил на все вопросы.

— И все-таки это подозрительно: Стоун выследил меня и знал, что я собираюсь вернуться в хижину, думал здесь меня застать. Если он продолжает твердить, что вы или я убили Клэя, то допустите меня к нему, я могу его разубедить.

— Не пушу, Марстон. А вдруг вы решите поддержать его?

— Оставьте здесь, внизу, мое оружие.

— У него, наверное, есть запасное.

— Да я вовсе не настаиваю — поговорю с ним отсюда. Мне и опасно подниматься к нему наверх. Но я хочу вправить ему мозги — пусть выбросит из головы, что я убил Клэя. И надо его убедить, чтобы он отпустил эту молодую женщину — она ведь здесь не по доброй воле.

— Вы надеетесь, что он согласится выйти из хижины и отпустить девушку?

— Попытаюсь. Я не хочу, чтобы пострадала женщина, и я хочу, чтобы он прекратил свою дурацкую охоту за мной.

— Если его не будет в живых, он перестанет причинять вам беспокойство.

— Нет, я вовсе не хочу, чтобы он был убит или ранен. Он долгое время был моим другом, пока Клэй не оболгал меня перед ним. Он должен узнать правду. Кроме того, убийством агента вы наживете себе много хлопот.

— Он упрям и не поверит вам. Надо схитрить и выманить его из хижины, чтобы он спустился один. Я не хочу повредить Анне.

— Кто такая Анна?

— Анна Эвери, моя невеста, женщина, которую он держит заложницей.

— Ведь вы говорили, что она — его сообщница, разыгрывающая роль Джинни.

— А вы и Стоун — не сообщники?

— Нет! Я вообще его понять не могу. Утверждает, что я — убийца Клэя, и одновременно обвиняет вас. Может быть, он считает нас с вами сообщниками? Ну, давайте сделаем по-вашему. Только без стрельбы. Я не хочу, чтобы за мной гнались друзья убитого агента.

Двое мужчин вышли на открытое место на берегу ручья.

— Чепмен! Чепмен! — закричал Фрэнк. — У меня для вас новое предложение.

— В чем дело? Время еще не истекло, — взволнованно прошептала Джинни, ухватившись за руку Стоуна.

— Не беспокойся, любимая, и не двигайся. Надо узнать, что ему нужно.

— Возьми меня опять для прикрытия!

— Нет, ты достаточно подвергалась риску.

— Пожалуйста, Стоун. Пока он не уверен, что я обманываю его, он не будет в меня стрелять.

Стоун приоткрыл дверь и крикнул:

— Чего тебе, Кэннон? Я тут развлекаюсь с твоей девчонкой. Хороша, что и говорить. Жаль только, что влюблена в такого подонка, как ты!

— Заткнись, ублюдок! Здесь твой дружок. Выпусти Анну и получишь его, больше мне ничего не надо.

— Друг? — прошептала Джинни. — Какой друг? Клэй?

— Я посмотрю.

— Нет! — Джинни схватила его за руку. — Он будет стрелять, как только ты высунешься. Это уловка. Давай я выгляну. Я узнаю Клэйтона Кессиди.

— Ты лжешь, Кэннон! — закричал Стоун. — Опять хитришь, видно, не хочешь получить обратно свою девчонку. Тем лучше для меня.

— Это я, Стоун, Мэтт Марстон. Я вернулся. Что здесь происходит?

Изумленный, Стоун посмотрел на побледневшую Джинни.

— Отец… Мой отец — пленник этого негодяя. Что делать?

Стоуна беспокоило возвращение Мэтта Марстона именно в момент осады хижины.

— Нельзя допустить, чтобы Фрэнк мучил его и пытал. Надо что-то сделать…

— Он ее видел тебя шесть лет. Узнает ли он тебя?

— Узнает! Я живой портрет матери. Мы все трое — пленники Фрэнка Кэннона. Нам не спастись. Он будет пытать нас, и мы подпишем отказ от права на заявку.

— Вовсе нет, Джинни. Ты не покажешься ему, и он тебя не выдаст. Мы проведем его и ускачем отсюда, я укрою тебя в надежном месте, а потом выручу твоего отца. Только повинуйся мне.

— Но… — дрожащими губами проговорила Джинни.

— Без всяких «но», Джинни. Ведь я объяснял тебе в Джорджии, как важно беспрекословное повиновение. Вспомни, как я справился с бандой Барта. Эти хитрости и уловки — моя профессия. А ты можешь отвлечь меня, и опасность возрастет. Доверься мне. Ты должна мне верить. Мы выходим, Кэннон, — крикнул он Фрэнку. — Твоя невеста — первая, так что не вздумай стрелять.

Джинни вышла за дверь в своей широкой шляпе конусом, лицо ниже глаз было завязано цветным носовым платком Стоуна. Глаза ее искали отца. Мэтт, спокойно улыбаясь, стоял рядом с Фрэнком Кэнноном.

Стоун ухмыльнулся:

— Не обижайся, что я ей рот завязал, Кэннон… Надоел ее скулеж и причитания… Мэтт, друг-предатель, где ты пропадал-то? Явился ты кстати — я как раз торговался с Кэнноном, обещал вернуть ему невесту за признание в двойном убийстве — тебя и Клэя. А ты вот он! — Агент изменил тон — теперь голос его звучал суровым обвинением: — Ну, так где ж ты был, пес шкодливый? Что произошло в той хижине год назад? Кто нанял убийцу — ты с Кэнноном за компанию? И где ты был потом? И почему сейчас явился? Для того чтобы Кэннон разыграл твое явление как козырную карту? Но ты уж меня не проведешь, старый дружок. Знаю, чего от тебя ждать — пули в спину.

— Ты ошибаешься, Стоун, — отозвался Мэтт, — ни я, ни Кэннон к этому делу не причастны. Это банда охотников за чужими заявками, и охотились они не за нами, а за Питом — знаешь его прииск? В его хижине их застрелили, ведь он был мне друг, он спас наши жизни, помнишь, у Перри Форд, когда мы попали в плен к индейцам. Мы же тогда поклялись всегда помогать друг другу, и я тебя сейчас выручу из беды, клянусь тебе. Доверься мне, как мы оба в ту ночь доверились Клэю.

Стоун слушал очень внимательно, улавливая скрытый смысл. Он быстро уловил намеки и указания и понял, что все будет в порядке. Вот только Джинни он не сможет объяснить, снять ее тревогу… Чтобы убедиться в том, что он правильно понял Мэтта, Стоун продолжал расспрашивать его нарочито грубым голосом:

— Так я тебе и поверил! Если ты не убивал Клэя и не причастен к убийству, так зачем скрывался целый год?

— Я хотел вызвать тебя на помощь, Стоун, но узнал, что Клэй уже вызвал тебя и написал обо мне невесть что. У него что-то неладно стало с головой, он вел себя так странно… я боялся, что после его письма ты на меня набросишься зазря. А потом его убили в хижине Пита охотники за заявками… его и Пита… я к этому делу не причастен, но побоялся, что меня заподозрят, и уехал.

— И где ты провел целый год?

— Я в Вирджинии в больнице лежал, — сказал Мэтт, почесав ляжку. — Обе ноги были сломаны и плечо разбито. Два негодяя напали на меня на дороге, ограбили и столкнули со скалы. Доктор Линч меня лечил. Два раза я чуть на тот свет не отправился. Доктор сам не думал, что на ноги меня поставит. Несколько месяцев я провалялся. И сейчас ноги болят, если много хожу или долго верхом езжу. А потом несколько месяцев пришлось работать, чтобы доктору Линчу долг выплатить за лечение — он замечательный парень, Эндрю Линч, я и жил у него после больницы. Потом заработал на лошадь и снаряжение и отправился сюда. Поэтому я и не мог послать Вирджинии денег, чтобы она приехала. И как бы она одна была, пока я в больнице валялся? В нашем пустынном диком краю… Поэтому я ей написал, чтобы она до получения моего следующего письма жила в Англии. Ну, а сейчас я поправился, возьмусь за дело. И денег будет достаточно, чтобы найти и наказать убийцу Клэя.

— Ты сам и убил или нанял убийцу! — настойчиво повторил Стоун.

— Стоун, не верь ты письму Клэя! Ты ведь не знаешь, как он изменился в последний год, словно обезумел! А что касается моих отношений с Кэнноном, так ты ведь знаешь — он сделал пробу нашей руды, заинтересовался перспективной заявкой, и я сразу счел его самым подходящим вкладчиком. У него есть средства, и доверять ему можно, а ведь добыча серебра требует больших затрат, и месторождение оказалось таким богатым, что обратиться к случайным людям было опасно. Я хотел договориться с ним еще до смерти Клэя, но тут на нас напали, Клэй погиб и Пит тоже, а я чудом спасся. Когда я вернулся недавно, я сразу обратился к Кэннону. Мне нужен был вкладчик, и я даже решил предложить ему партнерство. Он в Колорадо-Сити человек влиятельный и мог бы защитить меня от обвинений в убийстве Клэя. Я тебе все объяснил, пожалуйста, выходи к нам. Давай уладим все недоразумения. Отпусти эту молодую леди, зачем доводить Кэннона до бешенства. Договоримся обо всем и вместе будем искать убийцу Клэя.

— Мэтт прав, — поддержал его Фрэнк Кэннон. — Я взбешен потому, что ты похитил мою женщину и обвиняешь меня в убийстве. Если мы все это уладим, то вы с Мэттом спокойно начнете разработку, а я буду вкладчиком. Я никогда не зарился на заявку.

Стоун саркастически улыбнулся:

— Нет, Марстон, — обратился он к Мэтту, — этот жадюга вовсе не собирается покончить дело мирком да ладком. Алчность его непомерна, он хочет завладеть этим серебром. Если ты сделаешь его компаньоном, он все равно пристрелит тебя, как Клэя. А ты недавно совсем другие песни пел! — презрительно бросил он Фрэнку Кэннону.

— Так ведь ты взбесил меня, похитив Анну, — возразил тот.

— Когда ты здесь появился, ты заявил, что она — не Анна, а дочь Марстона, моя сообщница! А теперь поешь, что явился выручать Анну! И я должен поверить этим басням — что ты отпустишь нас живыми и невредимыми. Да ты родную мать придушишь ради этого серебра.

— Я знаю, что она — не дочь Марстона, не Вирджиния Марстон Блейк. У дочери Мэтта рыжие волосы и синие глаза. Я морочил тебе голову, чтобы ты не понял, как я хочу освободить Анну. Анна, дорогая, вы простите мне притворство? Я хотел вырвать вас из лап этого подонка!

Джинни сделала вид, что рвется из рук Стоуна, чтобы ответить Фрэнку, но может только кивнуть ему.

— Слушай, Стоун, — настаивал Мэтт, — он тебя отпустит. Он не убивал Клэя. И я его не убивал. Если ты спустишься вниз, мы все обсудим и выясним. Ты ведь служишь правосудию, правда? Ну так будешь задавать нам вопросы, а мы будем отвечать. Неужели ты не понимаешь, что мы не причиним тебе вреда. Ведь нас тогда в тюрьму посадят! У нас и в мыслях этого нет и не было. Наймем детективов, они найдут убийцу. Начнем разработки, ты ведь владелец половины заявки. Если ты нас убьешь, убийца Клэя останется безнаказанным. Давай поладим, и работа на нашем прииске закипит.

— Дай подумать, — отрывисто отозвался Стоун.

Начал говорить Фрэнк Кэннон:

— Я согласен все забыть. Я понимаю, что тебя ослепил гнев, что тебя потрясла смерть друга. Но надо остановиться. Если мы не поладим, то перестреляем друг друга. Лучше стать друзьями и партнерами в перспективной разработке. А если ты причинишь вред Анне, то ответишь по закону, хоть ты и служитель правосудия. Я держу свое слово: если ты ее отпустишь, то я не буду помышлять о мести.

— Ну что ж, сделка неплохая, — подытожил Стоун. — Ты, Кэннон получаешь девчонку и серебро. Я — серебро и месть за Клэя, Мэтт — серебро и реабилитацию. Подозрение в убийстве Клэя с него снимается. И без стрельбы. Ладно, по рукам!

— Спускайся, Стоун, — радостно подхватил Мэтт. — Хорошо, это я сюда явился и выступил посредником, не то вы с Фрэнком пристрелили бы друг друга…

— Ты согласен спуститься? — сквозь носовой платок прошептала Стоуну Джинни. — Ведь они сразу начнут стрелять. Не верь, это Кэннон заставил отца говорить так. Но крайней мере пусть его люди отойдут на расстояние выстрела, но так, чтобы мы их видели.

— Не беспокойся, — выдохнул Стоун, губы его не разжались, и снизу не могли понять, что он говорит со своей пленницей. — Мэтт — за нас.

— Что? — глаза ее расширились, полные смятения и страха.

— Ну, Чепмен, твой окончательный ответ? — вскричал Фрэнк. — Хватит тянуть!

— Мы спускаемся. Никаких уловок, Кэннон. Я связал ее запястье со своим, будете стрелять в меня — мы упадем и разобьемся оба. Держи свое слово. — Повернувшись спиной, Стоун сделал вид, что развязывает несвязанные руки Джинни, отрезал кусок веревки и обвязал его вокруг запястья Анны, потом вокруг своего, положил «деррингер» в кобуру, привязанную у нее под коленом, и шепнул ей: — Когда я тебе крикну: «Дэк» — прячься за деревом!

— Ну, спускайся же скорей, Чепмен, — крикнул Фрэнк, — освободи наконец мою невесту! Ты достаточно запугал слабую женщину.

— Пусть сначала твои парни зачехлят свои ружья, отойдут и встанут вон на той поляне, — показал Стоун.

— Ничего себе: у тебя в руке кольт, а мы — разоружайся, — кисло заметил Фрэнк.

— Если ты меня не обманываешь, Кэннон, так зачем мне пускать в ход кольт? Хочешь, наставь на меня свой кольт — если мы не сговоримся, так пристрелим друг друга.

— Ты можешь застрелить меня первый…

— Но тогда твои бандиты разделаются со мной. Я — крутой парень, но вряд ли могу пристрелить десятерых, пока меня не схватят. Я должен убедиться, что ты действительно хочешь сговориться со мной по-мирному. Тогда ты сразу получишь Анну.

— Согласен, — улыбнулся Фрэнк. — Парни, зачехлите ружья и отойдите на поляну. Понадобитесь — я подам знак.

Банда повиновалась; только, тогда Стоун толкнул вниз лестницу. Первым начал спускаться Стоун, сразу вслед за ним — Джинни, натягивая связывающую их веревку. Ступеньки лестницы трещали, но выдерживали вес обоих. Сапоги Стоуна коснулись земли, он помог сойти Джинни и уперся кольтом в ее спину. Они медленно подошли к Фрэнку и Мэтту. Джинни, затаив дыхание, бросила взгляд на отца. Его поведение сбило ее с толку: почему он сказал, что у его дочери рыжие волосы и синие глаза? Почему не протестовал, когда Фрэнк назвал ее Вирджинией Марстон-Блейк? Так тягостно стоять рядом с этим отцом-незнакомцем; она обрадовалась, когда он едва взглянул на нее. И сама она не успела разглядеть его, потому что сразу начался крутой разговор.

— Ну, я готов вас выслушать, — резко сказал Стоун.

— Сначала развяжи Анну, и пусть она подойдет ко мне.

— Отказаться от прикрытия? — засмеялся Стоун.

— Тебе не нужно прикрытия, ты — мой партнер. Ведь я дал слово. У тебя оружие, и она по-прежнему в опасности. Я не хочу рисковать ее жизнью.

Стоун видел, что банкир лжет, но кивнул в знак согласия и хмыкнул:

— Ну что ж, дорогой партнер! Не будем излишне раздражать друг друга…

Стоун развязал Джинни руки и снял носовой платок, скрывавший ее лицо. Она чуть не вскрикнула: «Отец меня узнает, он выдаст нас…» — но этого не случилось. Джинни сдвинула шляпу, так что она бросала тень на верхнюю половину лица, и храбро закусила губу. Ей было страшно.

— Иди ко мне, Анна, любовь моя! — позвал Фрэнк.

Она шагнула к нему, снесла его объятие и укрылась за спиной отца. В руке Фрэнка был пистолет, и он наставил его в широкую грудь Стоуна. Джинни замерла.

— А мне пистолет ни к чему: все равно твои парни держат меня на мушке, — заметил Стоун, засовывая свой пистолет в кобуру. — Но если ты выстрелишь, Кэннон, я вырву твою лживую грязную печенку и поджарю на огне, пока грязь не прокалится.

Джинни испуганно смотрела на Стоуна. И у отца не было оружия.

— Я сяду, — сказала Джинни Фрэнку, — у меня ноги подкашиваются от этих ужасов. Отхлестать бы тебя, зверюга! — кинула она Стоуну.

— Очень огорчен и извиняюсь, мисс Анна, но я был вынужден…

— Успокойся, дорогая! — вмешался Фрэнк.

Джинни села на землю за спиной Фрэнка и с облегчением подумала, что отец ее голоса не узнал. Она незаметно вытащила «деррингер», сунула в карман жакета и положила палец на спусковой крючок. Стоун велел ей, когда они еще были в хижине, не двигаться, пока он не крикнет: «Дэк!»

— Я слушаю ваши предложения, — напомнил Стоун. — И объяснения!

— Я же тебе сказал, — начал Мэтт, — что ни я, ни Фрэнк не причастны к убийству Клэя. Давайте поедем втроем в город и оформим наше партнерство. Прииск назовем «Джинни М».

— Я не согласен с предложением, — заметил Фрэнк, поигрывая пистолетом.

— Тогда что же? — растерянно спросил Мэтт.

— Мне двое компаньонов ни к чему, — отрезал Кэннон.

— Но ведь прииск принадлежит мне и Стоуну, а тебя мы пригласили третьим. А пока мы двое — совладельцы, я и Стоун.

— Стоуна я пристрелю, а ты подпишешь отказ от заявки, и я переведу ее на свое имя.

— Никогда не соглашусь ни на то, ни на другое.

— Мэтт не унаследует мою половину заявки, Кэннон, она достанется законным наследникам, моим родителям, — спокойно заметил Стоун. Его невозмутимость ошеломила Джинни; она была поражена и тем, как быстро раскрыл свои карты Фрэнк Кэннон.

— Тогда ты подпишешь отказ от своей доли в пользу Мэтта, Чепмен!

— С какой стати я это сделаю?

— Чтобы спасти свою жизнь, Чепмен.

— Вы хитрите! — сердито вскричал Стоун, — Мэтт — заодно с тобой.

— Ошибаешься, Чепмен, — возразил Мэтт.

— Чем он тебя запугал, Мэтт, чтобы ты убедил меня, что вы оба — не соучастники в убийстве Клэя?

— Мы — не соучастники, Чепмен. Я не виделся с ним целый год, он исчез из Колорадо. Я, пожалуй, пристрелю вас обоих, а потом привезу из Англии дочь Мэтта, и уж она-то подпишет мне отказ от заявки.

— Не тронь мою дочь! — взвился Мэтт. — Я убью тебя!

— Как это ты меня убьешь — вас обоих стервятники расклюют. Тебя я с особой радостью прикончу, Чепмен. Напрасно ты похитил мою женщину, я тебе этого не прощу!

Джинни почувствовала, что вот-вот начнется перестрелка. Она встала и, подойдя к Фрэнку, спросила, удивленно раскрыв глаза:

— В чем дело, Фрэнк? Ведь не хотите же вы…

— Да, мисс Эвери, пусть этот мерзавец все вам объяснит с полной откровенностью. Я тоже с интересом узнаю правду перед смертью.

Джинни не понимала, почему Стоун не подает ей сигнал. Притворно надув губы, она сердито сказала:

— Не смейте так называть моего Фрэнка!

— Ничего, дорогая, — улыбнулся банкир, — у меня шкура толстая.

Мэтт взглянул на дочь.

— Сожалею, что вам приходится быть свидетельницей таких дел, мисс Эвери. Ваш жених — дурной человек, лучше бы вам не связываться с такой вонючкой. Он загнал нас в ловушку обоих, он настоящей преступник!

Сердце Джинни бешено забилось, она не могла оторвать взгляд от своего отца.

— Не волнуйтесь, Анна, я все обдумал, и я прав, — заявил Фрэнк. — Эти люди — негодяи, они заслуживают смерти. Мы с вами будем неслыханно богаты, вы будете счастливы со мной, и мы забудем эту историю.

Джинни была уверена, что отец узнал ее — он смотрел ей в лицо, а она была живым портретом своей матери. Она начала о чем-то догадываться. Отец нарочно не узнает ее, чтобы не разоблачить перед Фрэнком Кэнноном. Отец и Стоун, кажется, пытаются добиться от Фрэнка признания в убийстве. Что ж, она попробует подыграть им.

— Я не во всем согласна с вами, Фрэнк, но я вам доверяюсь и знаю, что вы поступаете наилучшим для нас обоих образом. Я не хочу, чтобы вы попали в тюрьму в связи с этим темным делом, даже если тут есть ваша вина. Я люблю вас и хочу выйти за вас замуж. Только не делайте… это в моем присутствии.

— Отойдите к моим парням, пока я не покончу с этими двумя! — предложил Фрэнк.

— Да почему же ей не полюбоваться? — шутовским тоном возразил Стоун. — Вы с ней стоите друг друга. Она такая же алчная, Кэннон. Смотрите, как бы она, по вашему примеру, не прикончила когда-нибудь богатого мужа!

— Она создана для меня: красивая, утонченная, настоящая леди. Я одену ее в шелк и атлас, мы будем путешествовать, все ей будут восхищаться, словно королевой. Я дам ей все…

— На наше серебро, — закончил за него Мэтт.

— Но если вы оба решили нас прикончить, то с какой стати нам подписывать отказ от заявки, Кэннон? — спросил Мэтт.

— Получите в обмен легкую смерть и мое обещание не трогать вашу Джинни.

— Теперь я верю Стоуну, вы, конечно, убили Клэя, Кэннон. И меня собирались убить заодно!

— Да, но в этом деле произошла осечка. Парни думали, что вы их действительно вывели к месторождению, и решили от вас отделаться — ведь мертвые молчат. Координаты остались неизвестными, а вас обоих я счел мертвыми и не верил, когда Чепмен твердил, что Мэтт жив. В Колорадо-Сити заявка не была зарегистрирована, только когда я сделал запрос в Денвере, я узнал по дате заявки, что Мэтт действительно жив и Стоун недаром его разыскивает. Мне повезло, что Стоун заподозрил Мэтта: такие старые приятели, а друг другу не доверяли. Мне это было на руку.

Вдруг Фрэнк злорадно захохотал:

— Да ведь мне же вовсе не нужны ваши подписи! Когда я разделаюсь с вами, я привезу из Англии дочь Мэтта, и она мне все подпишет. Скажу ей, что ее отец — мой заложник, и она на все согласится, чтобы спасти его жизнь. Удачный план — осуществить его так же легко, как отнять игрушку у ребенка.

Фрэнк приставил пистолет к груди Стоуна; Джинни, не дождавшись знака, выхватила из кармана «деррингер» и направила его на Фрэнка.

— Не двигайтесь, не то стреляю! — воскликнула она. — Я прострелю вам почку, и вы умрете, корчась от боли. Стоун подтвердит вам, что я — отличный стрелок. Прикажите своим парням стоять тихо. Засуньте свой пистолет в кобуру, живо!

— Что вы делаете, Анна? Ведь вы одобрили меня. Мы будем сказочно богаты.

— Я-то буду богата, Фрэнк, а вы попадете в тюрьму за убийство. Ну, поживей с пистолетом.

Банкир смотрел на нее, не веря своим ушам.

— Вы решили убить их и приписать убийство мне? Использовать мой план в своих интересах?

— Конечно же, нет. В тюрьму вы попадете за убийство Клэя Кессиди, в котором признались!

— Вы, наверное, тоже агент по особым заданиям, помощница Чепмена?

— Нет!

— Родственница или любовница Клэя?

— Ни то, ни другое. Ну-ка, поспешите с пистолетом! И не вздумайте подавать знак вашим парням.

— Тогда почему вы перекинулись на их сторону? Почему помогаете этим людям?

Он вложил пистолет в кобуру, Джинни вздохнула с облегчением и выпалила:

— Потому что один из них — мой отец, а другой — жених!

Фрэнк уставился на нее в остолбенении.

— Вы — Вирджиния Марстон-Блейк, дочь Мэтта? Но ведь он сказал, что вы уже замужем за Робертом Блейком!

— Нет, я не замужем, но скоро повенчаюсь со Стоуном.

Фрэнк побледнел и заскрипел зубами:

— Ты провела меня, шлюха!

— Да, провела, с помощью моего любимого. Иди сюда, Стоун, подержи его на мушке, а я обниму отца. Мы ведь столько лет не виделись! А потом обдумаем, как нам ускользнуть от наемников этого негодяя…

— В этом нет необходимости, Джинни, мои друзья уже взяли этих бандитов под стражу. Стоун и я любовались этим зрелищем, пока ты расправлялась с Фрэнком. Постереги его теперь, Стоун, я тоже хочу обнять свою дочь.

В этот момент Фрэнк, взревев словно дикий зверь, выхватил «деррингер» из руки Джинни и выстрелил в нее с криком:

— Так не доставайся же никому!

Пуля прошила сбоку просторный жилет Джинни и пролетела, не задев ее. Джинни тихо вскрикнула. Стоун бросился к Кэннону, ударом в грудь сбил его с ног и прижал к земле. Солдаты, выскочившие из укрытия, связали банкира и взяли под стражу. Их начальник, офицер высокого роста, громко объявил:

— Фрэнк Кэннон, вы арестованы по обвинению в убийстве Клэйтона Кессиди и в покушении на убийство трех присутствующих лиц!

— Это клевета! Я невиновен! — дико закричал Фрэнк.

— Мы все слышали, мистер Кэннон, приберегите свои силы для процесса.

Солдаты повели связанного Фрэнка к его наемникам, он, обернувшись назад, пока его тащили, не отрывал глаз от женщины, которая его предала, которую он полюбил, а потом пытался убить.

— Стоун, ты помнишь капитана Эндрю Линга? — спросил Мэтт.

Агент по особым делам и человек в синей форме пожали друг другу руки и обменялись улыбками.

— Еще бы я не помнил своего начальника из форта Уайз! Как поживаешь, Энди?

— Отлично, Стоун, только скачка из Денвера была нелегкая.

— Мэтт меня вызвал. Зато поспели вовремя.

— Да уж, ловко вы с ними справились. Подкрались и обезоружили в два счета! Ты — мастер своего дела, Энди! — широко улыбнулся Стоун и представил офицера своей возлюбленной: — Джинни, он командовал нами с тех пор, как меня выпустили из тюрьмы и я стал «гальванизированным янки». Он многому нас научил, и все его новобранцы отличились в особых заданиях. Энди, это — Вирджиния Марстон, дочь Мэтта, моя невеста. Мы скоро поженимся.

Эндрю и Джинни пожали друг другу руки.

— Знакомство с вами — удовольствие и честь для меня, сэр. Спасибо, что пришли нам на выручку.

— Примите мои поздравления. Не мог себе представить, что найдется такая женщина, которая заарканит Стоуна. Желаю вам счастья. Стало быть, ты подаешь в отставку?

— Да, это была моя последняя миссия. Отец давно зовет меня на ранчо.

— Значит, бросаешь дороги странствий? Она смирила твою бродяжью кровь? — пошутил Энди.

— Да, ей это удалось. — Стоун видел, что Мэтт удивлен, но ничуть не огорчен выбором дочери, чего Стоун в глубине души боялся.

— Ну и красавица же ты, дочка! — Отец нежно обнял Джинни. — Господи, как я по тебе тосковал!

Отец и дочь радостно смотрели друг на друга.

— Ты ничуть не постарел, отец, — сказала Джинни, хотя Мэтт за шесть лет очень изменился: похудел, лицо покрылось морщинами, темные волосы пестрели сединой. — Я так беспокоилась, что ты не пишешь.

Мэтт погладил ее пышные кудри, снова обнял ее и сказал:

— Ведь я же послал два письма в октябре прошлого года и в этом году в феврале…

— Я их не получила… Последнее письмо я получила в июле прошлого года. Наверное, эти два пропали. Поэтому я поехала в Америку и добралась до Колорадо-Сити. Ехала с обозом переселенцев, потом — в почтовой карете. Я так счастлива, что встретила тебя наконец.

Мэтт подергал себя за густой ус и улыбнулся.

— Ты и Стоун удивили нас — мы не думали застать вас в этой хижине. Мы гнались за Кэнноном и, настигнув его, увидели, что он взял вас в осаду. Ну, тогда я вышел на него со своей уловкой.

— А как ты узнал, что Кэннон отправился сюда? — спросил Стоун.

— Я был в Денвере, оформлял договор со вкладчиками и узнал в земельном управлении, что Кэннон сделал запрос насчет заявки. Ну, я понял, что, узнав наконец координаты, он ринется сюда. Я нашел Энди, рассказал ему все, и мы последовали за Кэнноном. И я, и Энди так и думали, что здесь, на месте, о котором он мечтал так алчно, он, скорее всего, и выдаст себя. Ведь он положил глаз на это серебро еще тогда, когда сделал пробу нашей руды. Я был убежден, что он убил Клэя, а доказательств у меня не было. Но Кэннон попал в нашу ловушку, и вас мы спасли.

— Да, отец, благодарю тебя за это. Ведь мы почти потеряли надежду. Стоун хотел пожертвовать своей жизнью, чтобы спасти меня.

Мэтт обнял ее за плечи и улыбнулся.

— Спасибо, Стоун, за то, что ты охранял ее.

Темные глаза Стоуна ласково глядели на Джинни.

— Она тоже рисковала жизнью. Она храбрая женщина и умница, ты можешь гордиться ею.

— Я тебе расскажу, как мы путешествовали в фургонах, отец. Я была неженка и белоручка, а он всему меня научил.

Мэтт видел, каким нежным и гордым взглядом смотрит Стоун на его дочь, как сияет ее лицо — легко понять, что эти двое страстно любят друг друга.

— Я здорово напугался, — сказал он, — когда вы дурачили Кэннона, убедив его, что ты не Джинни Марстон, а Анна Эвери. Но вам это удалось. Риск, конечно, был немалый.

— Я тоже перепугалась, отец, увидев тебя и решив, что ты вместе с нами угодил в ловушку. Но не вини Стоуна за риск, я знала, что наш обман удастся. Ведь Кэннон ухаживал за мной как за Анной Эвери и одурачить его было нетрудно. А потом мы рассчитывали ускользнуть из ловушки. Другого выхода у нас не было, пришлось рисковать.

— Я вам подыграл, — улыбнулся ей Мэтт. — Я так описал свою дочь, что он перестал считать тебя Вирджинией Марстон. И я притворился, что верю Кэннону, что не он убил Клэя. Но мне пришлось предложить вам спуститься из хижины — не то бы он заподозрил, что я действую заодно с вами. И я знал, что солдаты в любой миг могут выскочить из засады и обезвредить Кэннона. Ты ведь меня понял, Стоун, когда я рассказывал о нашем спасении из рук индейцев? Это ведь ты спас тогда меня и Клэя с помощью засады отряда солдат. Я изменил факты, рассказывая, что Клэй спас меня и тебя, и надеялся, что ты догадаешься насчет засады. И поймешь, услышав имя «доктора Линча», что я обратился к помощи Эндрю Линча.

— Я понял, Мэтт, — по крайней мере надеялся, что понял тебя и ты явился к нам на выручку с подмогой. Вы отлично это проделали, Мэтт, Энди. А Джинни я не мог даже шепнуть, в чем дело. Кэннон по губам понял бы, что я ей что-то сообщаю.

— Да, я так перепугалась! Я боялась, что ты, отец, узнав меня, выдашь нас, а когда Стоун сунул свой пистолет в кобуру, я оцепенела от страха.

— Да, Джинни, я никак не мог подать тебе знака, только словечко шепнул, не разжимая губ, но ты все равно запаниковала. Ну, теперь, все позади. Энди, — сказал он, обращаясь к капитану, — нам очень повезло, что Кэннон разоблачил себя перед свидетелями. Нам достался опасный враг.

Джинни снова обняла отца:

— Я все время стояла к тебе спиной и надвигала шляпу на лицо. Но потом я догадалась, что ты узнал меня, но притворяешься, что не узнал.

Молодая девушка была возбуждена минувшей опасностью и без конца вспоминала подробности:

— Когда Фрэнк положил в кобуру пистолет, я должна была следить за ним, а я отвлеклась и он чуть не застрелил меня. Стоун меня и раньше бранил за то, что я отвлекаюсь в опасное время. — Она рассматривала дыру в своем жакете. — Да, эта пуля могла еще кого-нибудь из нас ранить…

— Да, мисс Марстон, — согласился Энди, — положение было опасное. Хорошо, что мои лучшие ученики не оплошали. Мэтт, Стоун и Клэй были замечательными солдатами, на них можно было положиться.

— Ты что-то очень сегодня разговорился, Энди. Знаешь, Джинни, он всегда славился своим немногословием, — засмеялся Мэтт.

— Это меня отец учил зря не болтать, а дело делать. Вот я и стал молчуном, зато команды отдаю зычно, любого перекричу, — добродушно возразил Энди; все рассмеялись.

— Как славно встретиться снова с тобой, Энди, — повторил Стоун.

— Да, Стоун, мне тебя не хватало, привык скакать рядом с тобой. Мы могли положиться друг на друга в опасности. После вас мои новобранцы были совсем слабаки, да и трусоватые. Но я в следующем месяце уже отслужу свой срок, хочу, как и ты, выйти в отставку. Поселюсь где-нибудь на ранчо да и женюсь — все по твоему образцу. Может, повезет, тоже найду красотку.

— Да, уж мне-то повезло, — засмеялся Стоун. — Она — само совершенство.

Джинни вспыхнула от радости — Стоун уже не стеснялся говорить о своей любви к ней своим друзьям. Она посмотрела на него задорно блестящими глазами и подтвердила:

— Да, вот именно, мистер Чепмен. А кроме того, я удачливая. Если б я не встретилась с вами, то уж столько раз могла бы попасть в беду. Вы правы, капитан Линч: это самый храбрый и самый надежный человек на свете.

— А где вы с ним встретились? — спросил Эндрю Линч. — Когда? Как?

— В воскресенье утром, 22-го марта, в Саванне, штат Джорджия, — выпалила Джинни, сияя улыбкой. Она вспомнила, что Стоун говорил о своем начальнике, который направил его проводником в обоз переселенцев для расследования дела Красных Магнолий, и с живым интересом спросила Эндрю Линча: — Это вы — его начальник и наставник? Ваш ученик стал строгим и требовательным учителем. Он так хорошо обучил женщин, ехавших в обозе, что они справлялись со всеми трудностями не хуже, и даже лучше мужчин. Он обращался с нами как с солдатами, и мы с ног падали от усталости, но зато мы получили настоящую закалку для трудной дороги.

— Как удачно, что вы встретились в этой дороге!

— Это — не удача, капитан Линч, это — судьба. Сестра Чепмена и я были лучшими подругами и учились в одном пансионе, в Англии. В Америку мы собирались поехать на ранчо отца Стоуна. С тех пор как мы встретились с ним в Саванне, наши судьбы переплелись.

Стоун засмеялся и кивнул.

— Да, это было так странно: я работал под именем Стива Карра, а она ехала как Анна Эвери, и мы не знали, что нас связывают два человека: моя сестра и ее отец — мой друг Мэтт.

— Вы путешествовали под чужим именем, мисс Марстон? — заинтересовался Эндрю Линч. — А почему вы не поехали с сестрой Стоуна на ранчо?

Джинни рассказала Эндрю Линчу и отцу историю своего путешествия, опуская интимные места, с молчаливого одобрения Стоуна; к счастью, отец не задал никаких вопросов. Часть своих приключений она пропустила и никак не объяснила встречу со Стоуном в Колорадо, куда она приехала искать отца, зато подробно описала совместный путь к хижине, объяснив свои отношения с Фрэнком Кэнноном.

— Это же удивительные приключения, мисс Марстон, — заметил Эндрю Линч.

— Зовите меня Джинни.

— Тогда вы меня зовите Энди.

Несколько минут слушатели молчали, думая об удивительных совпадениях и приметах судьбы в истории молодой пары.

— А что случилось прошлым летом, Мэтт? — спросил друга Стоун. — Что же все-таки произошло между тобой и Клэем? Ведь что-то произошло, не то он не написал бы мне этого странного письма, которое сбило меня с толку.

— Я потом все объясню, Стоун. А сейчас давай накормим Энди — ему надо вернуться в Денвер. Проход Кеноша лучше проехать засветло. Как ты думаешь, не предложить ли нам Энди на нашей шахте должность управляющего рудником и начальника охраны? Можно и транспорт ему поручить.

— Отличная мысль, Мэтт. Подумай, Энди.

— И думать нечего — согласен! Спасибо.

Мужчины скрепили сделку рукопожатием.

— Встретимся в городе, — сказал Мэтт. — Мы здесь останемся на ночь обсудить семейные дела.

Джинни вспыхнула и заволновалась. Конечно, отец хочет узнать, как далеко зашли ее отношения со Стоуном. А не будет ли он возражать против их брака?

Джинни, Стоун и Мэтт благополучно прибыли к вечеру в Колорадо-Сити. Они направились в бордингхаус Хетти Сью Пирл, и радостно встретившая их хозяйка ошеломленно слушала о том, как Фрэнк Кэннон убил Клэя Кессиди.

Добрая женщина узнала, какую уловку применили для разоблачения Фрэнка, заманив его на серебряный рудник, который стал для преступника ловушкой. Потом Стоун и Джинни вышли прогуляться, а Хетти и Мэтт остались дома поболтать за чашечкой кофе.

Стоун залюбовался Джинни, красота которой словно засияла в лунном свете. Золотились светло-каштановые волосы, белоснежная кожа тоже приобрела золотистый отблеск.

— Моя золотая, — прошептал Стоун, — я хочу тебя всегда, неутолимо! Что это, околдовала ты меня, что ли? — Он протянул к ней руки, обнял и начал целовать, дрожа от желания. Его губы блуждали по ее лицу, впивая каждый дюйм нежной бархатной кожи, а рука в это время ласкала нежную шею и дергала за мочку маленькое ушко. Джинни ежилась и смеялась.

— Джинни, дорогая, я просто обезумел, и я не могу взять тебя сегодня. Какая бессмыслица, эта разлука… На месяц, а словно навеки…

— На двадцать шесть дней, — поправила Джинни, лаская его лицо кончиками пальцев, — но ты прав — это словно вечность. Я не в силах это вынести. Давай поедем вместе, вдвоем. Я возьму у отца свою лошадь, а он наймет другую или купит. Почему я должна ехать в карете? Я хочу быть с тобой, я умру без тебя.

Пальцы Стоуна перебирали ее кудри и гладили лицо.

— Дорогая моя, я не могу бросить Мэтта одного. Мы поедем более коротким путем и встретимся в Далласе. Последняя разлука — и я не отпущу тебя больше, женщина! Мы будем всегда вместе…

— Да, на ранчо из Далласа вернемся вместе, и потом будем вместе до конца дней своих. Но целых две недели даже не видеть тебя — как я это вынесу?!

— Ну, не могу же я продать Чууна или оставить его здесь, — возразил Стоун, ласково глядя на гнедого.

— Я знаю. Что ж ты думаешь, я буду тебя к лошади ревновать?

Оба рассмеялись. Еще целый час они целовались у дома Хетти и тихо говорили о своем будущем. Джинни уже дремала, в полусне лаская плечи Стоуна, влажными и сладкими от желания губами отвечала на его поцелуи. Вдруг она обвила его за пояс и страстно притянула к себе. Когда пыл страсти дошел до опасной черты, Стоун обнял Джинни и ввел ее в дом. Она еле дошла до своей комнаты и упала на кровать; тело ее пылало, и сердце призывало любимого.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.