Казалось, даже портрет императора Франца-Иосифа над столом господина Ронге изменился в лице: царственный старец словно бы чуть подался вперед из своей золоченой рамы, как живой человек, услышавший какую-то невозможную ахинею и ушам своим не поверивший. Если бы Ронге обернулся — увидел бы в императорских глазах изумление пополам с негодованием.

Но полковник Максимилиан Ронге, молодой директор Эвиденцбюро, военной разведки Австро-Венгрии, оборачиваться не стал — ему и собственного удивления хватило.

Пауза длилась минуты полторы, не меньше.

— Это Россия, — сказал наконец Ронге. — Это Россия, иначе и быть не могло… безумная страна…

Стоявший перед ним подчиненный, известный под фамилией Зайдель, а настоящая затерялась в бумагах, покивал: да, именно что безумная, и он, входя в кабинет с донесениями, сам это прекрасно знал.

— Даже немцы, даже немцы, и те… — Ронге не закончил фразы, но Зайдель понял: даже рижские чиновники-немцы, просто обязанные быть аккуратными и дотошными, поддались общей безалаберности; странно, однако результат — налицо, вот донесения…

— Только в России такое возможно… как еще только продержалась триста лет эта страна… — пробормотал Ронге. — Что из этого следует?

— Наша задача немного усложняется, господин Ронге.

— Да. Всякого я мог ожидать, но такого!..

Зайдель усмехнулся: хотя начальство, невзирая на молодость, отменно владеет собой, но этакая новость хоть кого ошарашит. Сам он, получив шифрованные донесения от Пуделя и Бычка, глазам не поверил. Но в шифровальном отделе подтвердили: ошибки нет.

— Итак, — сказал Ронге, — все великолепие и вся воинская доблесть нашего будущего противника — налицо. Он мне напоминает старого охотника, который любит похвалиться былыми трофеями, но навеки позабыл, куда засунул винтовку и нож. Ей-богу, воевать с таким противником — все равно что ребенка обижать… Но придется. Кто у нас сейчас в Риге?

— Никого, Пудель был вынужден уехать, но в Кракове ждет распоряжений Атлет, господин Ронге. И я рекомендую направить туда Щеголя. Они оба вовлекли в сеть агента, которого Щеголь пока называет Дюнуа. Это шутка, господин Ронге. После костюмированного бала…

— Я учил в гимназии средневековую историю, Зайдель. Дюнуа — Орлеанский Бастард, сподвижник Жанны д’Арк… Пусть будет так, имя забавное. Я читал донесение Атлета. Именно такой агент нам необходим — с подпорченной репутацией, но прекрасного происхождения и со связями в высшем свете. А сейчас сформулируем задание. Поскольку головотяпы нашего будущего противника, проявив чудеса разгильдяйства, где-то за полвека потеряли планы береговых укреплений времен Крымской войны на Магнусхольме, и по этой уважительной причине нам не удалось их даже увидеть, а не то чтобы скопировать, сделаем так…

— Я слушаю, господин Ронге, — Зайдель изготовился записывать.

— Нет, потерять такие планы могли только в России… — Ронге все никак не мог успокоиться.

— Пудель доносил — эти укрепления, хотя они и стары, строились на совесть и в будущей войне тоже смогут надежно прикрыть Ригу от морского десанта. Как прикрыли во время достопамятной Крымской войны.

— А что там на левом берегу? Ведь должны быть укрепления.

— Там крепость Дюнамюнде, построенная бог весть когда.

— И что, тоже потеряны планы? За ненадобностью?

Это была шутка, и Зайдель вежливо улыбнулся.

— Нет, господин Ронге, как раз на нее возлагаются большие надежды. Особенно после того, как ее два года назад посетил русский император. Там много полезного — гавань для зимней стоянки судов, телеграфная линия, железнодорожная ветка от Риги. Кстати, Дюнамюнде в Крымскую войну тоже усердно палила по англичанам и не пустила их в устье Западной Двины. У нас есть планы крепости со всеми ее бастионами и фортом Комета. Но они устарели — сейчас там идет большое строительство. Работы начаты летом. Насколько могли судить наши агенты, ее изменят до неузнаваемости. Но Пудель полагает — работы будут вестись более открыто, чем на полуострове.

— Он не мог узнать подробнее о батареях Магнусхольма?

— Только то, что всем известно, господин Ронге. Поскольку на Магнусхольме приступили к строительству новых укреплений, проникнуть туда весьма сложно. Вот, извольте…

Поскольку Ронге готовился к этой беседе, то и лежала на столе карта — устье Западной Двины с Ригой на правом берегу и теми из островов, что ближе к заливу.

Зайдель взял карандаш вместо указки и ткнул в середку полуострова.

— Это — Магнусхольм. В давние времена он был островом, отсюда название. Сейчас — полуостров. Вот — старица Западной Двины. Река проложила себе новое русло, и мы имеем почти правильный треугольник. Одна сторона — берег Рижского залива, другая — берег старицы, третья — правый берег Западной Двины. Попасть на полуостров можно по мосту через старицу и по узкому перешейку на севере — там, где раньше Двина впадала в море. Еще — пароходами. Небольшие пароходы курсируют от пристаней возле Двинского рынка в Мюльграбен, дальше — в Вецакен, это дачный поселок, от коего до перешейка чуть более полумили, и это следует учесть. В Вецакене и дальше, в Нейбаде, хорошие пляжи. Пароход огибает Магнусхольм и следует вдоль берега, вот так, к Вецакену…

— Куда еще идут пароходы?

— Через Двину, потом по протоке, именуемой Зунд, в Агенсберг, Ильгецием и дальше, выйдя в Двину, — до Дюнамюнде и на Рижский штранд, — острие карандаша проложило маршрут. — Для обывателей очень удобно.

— Понятно. Итак, Магнусхольм.

— Место пустынное. Кое-где стоят рыбацкие хижины, вот тут, — карандаш ткнулся в двинский берег Магнусхольма. — Населения — хорошо если сотня человек. То есть каждый чужак заметен. А теперь за этим особо следят. И этот поселок довольно далеко от строительства новых батарей…

— Да. А старые батареи, очевидно, стояли где-то тут, — Ронге провел пальцем вдоль береговой линии. — Или ближе к самому устью, чтобы прикрыть Ригу от морского десанта… Еще во время наполеоновских войн поставили форт Кометский на левом берегу и Магнусхольмскую батарею на правом берегу. С них и палили в Крымскую войну. Очевидно, что их будут перестраивать и усовершенствовать.

— Так…

— Нужно также считаться с тем что полуостров болотистый, и не всюду можно ставить каменные строения. А мы, глядя на карту, не можем определить, где пригорок, где мокрая ложбинка. Равным образом мы не знаем, что будет употребляться для строительства фундаментов батарей. Старые ставились на фундаментах из бутового камня, но для мощных орудий он недостаточно прочен. А если они возьмут фортификационный бетон, то ведь он тоже не всюду годится. Я знаю, что современные укрепления имеют толщину стен до тринадцати футов. Значит, выбирая места для батарей, еще и это будут иметь в виду. И их расположение может не соответствовать обычной фортификационной логике.

— Да, задачка…

— Кроме того, все это — лес, — карандаш обвел чуть ли не весь треугольник. — И в лесу будут ставить артиллерийские склады и все, потребное для батарей и их личного состава. Если предположить, где встанут батареи, еще можно…

Зайдель потыкал карандашом в побережье.

— То угадать, где наш предполагаемый противник вздумает разбросать склады, совершенно невозможно, — закончил его мысль Ронге. — А строительство уже началось.

— Так что Пудель при всем желании не мог попасть на этот полуостров, господин Ронге. И винить его за это нельзя.

— Сотня жителей?

— В лучшем случае.

— Черт бы их побрал…

Зайдель покачал головой. Он понимал, отчего сердится Ронге.

Есть старые добрые способы добычи сведений. Этим способам обучали самого Зайделя, они более или менее надежны. Подкупить нужного человека, чтобы принес важные бумаги с картами и цифрами, выкрасть портфель с документами, затеять маскарад — в облике того же лифляндского рыбака прогуляться по Магнусхольму и, вернувшись, аккуратно зарисовать то, что удалось уложить в тренированную память…

Но использовать причуды и затеи так называемого прогресса?

Зайдель знал — даже самые простые и надежные технические устройства непредсказуемо ломаются в самую неподходящую минуту. Испытанные, прочные, которые, казалось бы, и нарочно не поломаешь — разлетаются в мелкие дребезги. А тут — аппарат с множеством всяких винтиков, пружинок и, наверно, шестеренок.

Что может быть ненадежнее маленького и сложного аппарата?

Тут Ронге и Зайдель были одного мнения. Однако выбирать не приходилось.

— Зайдель, он там не заснул? — пошутил Ронге. — Разбудите его и приведите.

Зайдель вышел и вернулся с мужчиной лет тридцати двух, невысокого роста, в потертом пиджачке и несколько испуганным. Он держал в правой руке старый бурый саквояж, в левой — древний чемодан.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал посетителю Ронге. — Ханс Клаувиц?

— Да, господин Гомберг, это я.

— Садитесь же. Вы хорошо доехали до Вены?

— Да, господин Гомберг.

— Гостиница вам понравилась?

— Да, господин Гомберг.

— Деньги на карманные расходы вы получили?

— Да, господин Гомберг. Я могу отчитаться…

— Не надо.

Денег Клаувицу было выдано двадцать крон — как раз позавтракать и пообедать, конечно, не в «Двенадцати апостолах», но мало ли в Вене кондитерских и погребков с разумными ценами. Пока что, вместе с билетом на поезд «Франкфурт-на-Майне — Вена» и оплатой информаторов, которых привлекли агенты Эвиденцбюро, эта авантюра обошлась Максимилиану Ронге в сто десять крон.

Клаувиц деликатно, как ему казалось, примостился на краешке стула. Саквояж он поставил на колени и вцепился в ручки мертвой хваткой.

— Итак, поговорим о деле. Покажите мне этот аппарат.

Клаувиц достал из саквояжа коробку, порылся в ней, выложил на стол маленькое, со спичечный коробок величиной, устройство.

— Надо же, до чего мы дошли. Скоро изобретут фотографические камеры размером с пуговицу, — сказал Ронге. — Сколько это весит?

— Чуть больше двух унций, господин Гомберг.

Ронге потрогал пальцем миниатюрную фотокамеру, изобретение доктора Юлиуса Нейброннера.

— Ну что же, сделаем опыт, — сказал он. — Заводите свою адскую машинку.

— Не возьму в толк, как там помещаются пластины, — пробормотал Зайдель.

— Пластины — это прошлый век, в нынешние аппараты вставляют рулоны пленки, — сказал Ронге. — Но все равно непонятно, куда помещается рулон. А, Клаувиц?

— Тут особая пленка, я знаю, кому ее заказывать в Леверкузене. Там недавно завод построили… и, в общем, можно заказать узкую пленку… если заплатить…

— Это само собой. Приступайте.

Клаувиц поколдовал с аппаратом, покрутил объектив.

— Вот, тесемочки, крест-накрест… Я могу надеть на руку. Надеть?

— Давайте.

Клаувиц нацепил аппарат на правую кисть, подогнал тесемки и щелкнул кнопками.

— Итак? — спросил Ронге.

— Я сейчас буду ходить по вашему кабинету, господин Гомберг. Вот, изволите видеть, два объектива. Один спереди, другой внизу. Вот тут расположен часовой механизм, совсем маленький, от дамских часиков, от Картье, я купил за свои деньги… Снимки будут делаться автоматически, каждые тридцать секунд. Но время можно выставить какое пожелаете. Потом я, если будет угодно…

Клаувиц посмотрел на чемодан.

— Да, для вас подготовлена темная комната, — сказал Зайдель. — И там есть проточная вода. Приступим, господин Гомберг?

— Приступим. Начинайте, Клаувиц.

В течение трех минут Клаувиц ходил по кабинету взад и вперед, поднимая руку то в сторону, то вперед. Ронге и Зайдель молча следили за этими маневрами.

— Запас пленки выработан, господин Гомберг, — сообщил Клаувиц. — Прикажете проявлять?

— Да, конечно. Реактивы, как я понимаю, в чемодане?

— Да, господин Гомберг.

— Ну, ступайте.

Зайдель увел Клаувица и вскоре вернулся.

— По-моему, он безбожно глуп, — сказал Ронге.

— У него хватило ума тайком сделать чертежи и детали, господин Ронге. Я думаю, в любой мастерской, где Нейброннер разместил бы заказ, нашелся бы такой Клаувиц и собрал для себя копию. Такой неприметный тихоня Клаувиц, на которого ввек бы никто не подумал… И обойдется нам это совсем недорого. Покупать аппараты у Нейброннера — дороже бы вышло, да и опасно…

— Если учесть, что Юлиус Нейброннер два года назад проводил опытные съемки с самолета в России…

— Так что я правильно поступил, господин Ронге?

— Абсолютно правильно — нам как раз и был нужен нищий чудак с психологией мелкого воришки. Он женат?

— Кто бы за него пошел…

— Есть среди наших служащих особа лет тридцати пяти, приятной внешности, которая могла бы составить при необходимости его счастье?

— Вы имеете в виду — особа, которая уже не может выполнять более сложные и, так сказать, дамские задания?

— Да, из простых.

— Найдем.

— Если все действительно так хорошо, как мы надеемся, если эта камера способна делать с высоты качественные снимки, как утверждает Нейброннер… То пусть Клаувиц вернется с этой особой к себе домой, во Франкфурт-на-Майне…

Зайдель взял блокнот и стенографическим способом стал записывать указания начальства.

— Пусть эта особа познакомится с хозяином мастерской, втолкует ему, что Клаувиц женится на ней и переезжает… ну хоть в Нюрнберг, что ли… И пусть смотрит, чтобы он не вступал в душевные разговоры ни с кем в мастерской. Если Нейброннер догадается, что какой-то Клаувиц, который умеет только отверткой орудовать, догадался скопировать его аппарат, да еще предложил нам, считайте, что план провалился.

— Я все это понимаю, господин Ронге.

— Более того — если мы спугнем Нейброннера, об этом узнает не только российская разведка. Нейброннер просто разместит свои заказы в другой мастерской. А пока аппараты ему делают во Франкфурте-на-Майне, есть шанс, что мы будем узнавать о нововведениях. Может же Клаувиц раз в полгода приезжать с женой и угощать пивом старых приятелей?

— Именно так, господин Ронге. Осталось только подождать результата.

— Долго он там будет возиться?

— Понятия не имею. Эти пленки нужно сперва держать в проявителе, потом в закрепителе, потом еще что-то с ними проделывать. Придется ждать, господин Ронге. И если Клаувиц наобещал того, чего выполнить не сможет, отправить его во Франкфурт-на-Майне ночным поездом… или не отправлять?

Зайдель не заглядывал в глаза Ронге, всем видом показывая ожидание ответа; он просто занялся стопкой газет, а Ронге уставился на исчерканный листок.

Где гарантия, что Клаувиц, за непригодность к делу возвращенный во Франкфурт-на-Майне, не пойдет рассказывать всем соседям о путешествии в Вену?

Император на портрете чуть заметно покачал головой — ну что же, одним Клаувицем больше, одним Клаувицем меньше, Макс Ронге не станет мучиться угрызениями совести, Макс — умница, побольше бы таких, преданных трону и лишенных всякой сентиментальности.

— Опять им неймется, — проворчал Зайдель, адресуясь к настолькой лампе. — Одна лишь «Корреспонденц-Вильгельм» пишет, что состояние государя императора отличное и что он ежедневно принимает доклады и дает аудиенции. Остальные пытаются ставить Его Величеству врачебные диагнозы. И что с ними делать?

— Ничего, — буркнул Ронге. — У народа должно быть развлечение. Пусть кумушки сравнивают диагнозы и решают, где вранье, где правда. Это лучше, чем если бы они обсуждали наши сербские дела.

— Именно так.

Сербия была большой бедой Австро-Венгерской империи. Под боком у империи заварилась кровавая каша, соседи-албанцы требовали самостоятельности, бунтовали против хозяев-турок, а сербское правительство, оказав неожиданную стойкость, ввело в Албанию свои войска, и выяснилось вдруг, что грозить ему войной бесполезно. Загадочной казалась Зайделю и Ронге позиция России; между Веной и Санкт-Петербургом шла тонкая дипломатическая игра, и вроде Россия уже почти отказалась поддержать требования Сербии насчет албанских территорий, но настаивала на том, что сербы должны иметь свой выход к Адриатическому морю, а какой же выход без своего порта?

Ронге и Зайдель флегматически толковали об этом, чтобы убить время. И чтобы раньше времени не думать о судьбе Клаувица — в том случае, если он не сумеет сделать снимки. Чемодан с реактивами — это всего лишь чемодан с реактивами, и знает ли неудачник из механической мастерской, как с ними обращаться, — большой вопрос.

Наконец Зайдель пошел узнавать, как обстоит дело. Он вернулся с Клаувицем и с подносом, на котором лежали крошечные мокрые фотографические карточки.

— Это надо смотреть через проектор, при большом увеличении, — сказал он, — но, кажется, получилось довольно отчетливо. Тут шкаф, тут окно. Если мы получим фотоснимки примерно такого качества…

Он выразительно замолчал.

Ронге долго смотрел на поднос.

— Да, — наконец сказал он. — Это было бы неплохо. Ну, Клаувиц, обсудим условия. Вы беретесь изготовить десяток таких аппаратов. Хорошо бы парочку сделать, скажем, в виде дамской пудреницы или чего-то этакого… чернильницы, к примеру, у которой крышка прикрывает объектив… Мастерская будет оборудована в соответствии с вашими требованиями. Потом появятся еще заказы. Жалованье для начала — триста крон в месяц. Такой доход имеет почтенный венский булочник или портной. Дальше будет видно.

Клаувиц уставился на Ронге с восторгом, рассыпался в бессвязных благодарностях, и его насилу удалось выпроводить.

— Ну, стало быть, решено. Зайдель, проследите, чтобы в гостинице за нашим механиком был хороший присмотр. И завтра командируйте к нему вышеупомянутую особу.

— Будет сделано.

— Мастерскую устройте где-нибудь в Леопольдштадте. Затем — наладить присмотр за Нейброннером. Мало ли что ему еще придет в голову.

— Будет сделано, господин Ронге.

— Вернемся в Ригу. Пуделю, значит, уже наступили на хвост… Ничего, ему найдется дело во Львове, в нашей резидентуре, он ведь опытный вербовщик. Пусть отдыхает и школит новобранцев. Сколько ему исполнилось?

— Я запрошу его дело в архиве… — Зайдель задумался. — Сорок пять или сорок шесть…

По лицу Ронге Зайдель прочитал краткую мысль: староват, староват… И что еще должен подумать, услышав эти цифры, мужчина, которому нет и тридцати?

Сухопарому, подтянутому Зайделю было за пятьдесят, но он отчаянно держался за свою военную выправку, за разворот плеч и особую удалую манеру выпячивать грудь; как знать, может, они помогают скинуть хоть десяток лет? Что касается Ронге — тот был строен уже не по-юношески, а как мужчина, не пренебрегающий манежем и фехтовальным залом. Он нравился дамам — очевидно, чуяли горячую венгерскую кровь, глядя на сухое лицо, глубоко посаженные внимательные глаза, нос с горбинкой. Был ли в роду у начальства хоть один венгр — Зайдель доподлинно не знал, но рассуждал так: Ронге бывает педантичен, как прусский служака, но иногда склонен к авантюрам, как мадьярский разбойник-бетяр, вот и сейчас — что, как не авантюра, вся эта затея с фотографической камерой Нейброннера?

Да и недавняя рижская история тоже на поверку оказалась авантюрой. Хотя все шло гладко и попытка похищения русских авиаторов, перестраивавших обычный «фарман» в самолет-разведчик, практически удалась… В последний момент вмешались русские, в последний момент! И даже непонятно, кто вмешался. Пудель, побывавший впоследствии на Солитюдском ипподроме, превращенном в аэродром, доносил: возникли из мрака и исчезли во мраке, а ночное преследование самолета двумя всадниками по описаниям очевидцев вообще похоже на сцену из дешевого народного романа.

Вроде бы Ронге — шлезвигский род, думал Зайдель, но под кем только не был этот Шлезвиг, и под Данией, и под Пруссией, и под Австрией, и кто туда только не залетел полвека назад, в буйную военную пору, поди теперь разберись…

Ронге меж тем принял решение и выстроил план первых действий.

— В Риге должны жить и вращаться в свете Атлет, Щеголь и Дюнуа, — сказал он. — И кого вы рекомендуете им в помощь?

— У Щеголя есть жена, Клара, если помните. Два года назад родила сыночка и теперь могла бы воссоединиться с супругом. Супружеская пара, как вы понимаете…

— Правильно, Зайдель. Супружеская пара непобедима. Особенно если дама не обременяет себя устаревшей моралью…

— До свадьбы, говорят, не обременяла.

— Тем лучше. Затем — доставьте ко мне Птичку.

— Будет сделано, господин Ронге.

— Атлет, Щеголь, Дюнуа, Клара, Птичка… Еще Бычок, но его без особой нужды трогать не будем… Хватит, пожалуй. К счастью, о способе появления в Риге думать не придется — способ на сей раз отменный…

— Именно так, господин Ронге.

— Хотел бы я знать, отчего сорвалось то дело и где теперь Альда.

Зайдель вздохнул — он тоже не знал, куда спрятали Альду, а главное — кто спрятал, и в зависимости от этого — какими сведениями она поделилась.

В том, что женщина была жива, ни Ронге, ни Зайдель не сомневались.

После того как попытка выкрасть с Солитудского ипподрома-аэродрома авиаторов и конструкторов потерпела крах, Ронге, естественно, попытался выяснить судьбу своих агентов — Тюльпана, Кентавра и Альды. Пудель узнал, что Кентавр и Тюльпан были взяты живыми, причем Тюльпан — настолько тяжело ранен, что, возможно, уже приказал долго жить. Альда же исчезла — и, насколько Ронге понимал ее натуру, исчезла за солидное вознаграждение. Ее могли загнать в угол и перекупить русские. В Риге были замечены французские агенты — это могло оказаться их рук делом. Человек, для рижских дел взявший себе имя господина фон Эрлиха, красавец и прекрасный наездник, проявлял к Альде особый интерес, они могли договориться. Красивая и опытная женщина-агент, знающая много всяких интересных подробностей, — находка. Третий вариант — Альде осточертело ее ремесло, и она, воспользовавшись всей суматохой, связанной с провалом задания, просто сбежала. Может статься, заранее условилась с кем-то из своих русских богатых поклонников — и ищи ее тогда в просторах Российской империи на пятачке меж Крымом, Мурманском, Двинском и Камчаткой…

— На сей раз мы будем умнее, — твердо сказал Ронге.

В маленьком кабинете на втором этаже дома номер тринадцать, в Саперном переулке Санкт-Петербурга, решалась судьба бывшего полицейского агента Александра Гроссмайстера — и почти была решена. Его прошение на имя руководителя Центрального регистрационного бюро подполковника Владимира Михайловича Якубова было изучено и одобрено.

Видимо, к делу приложил руку недруг-соратник, которого в Риге знали под фамилией Енисеев, а в оперетте «Прикрасная Елена», которая, собственно, и свела его с Гроссмайстером, он исполнял комическую роль Аякса Саламинского.

Никто другой не знал подробностей истории, приключившейся с агентами «Эвиденцбюро», вздумавшими этим летом сперва завербовать, а потом похитить российских авиаторов. Историю исследовали чуть ли не под микроскопом и убедились, что Александр Гроссмайстер, известный публике рижского штранда как опереточный певец Александр Лабрюйер, не попал в поле зрения «Эвиденсбюро».

Оставались придумать секретное имя.

Самому ему очень нравилась фамилия «Лабрюйер», к которой он за лето успел привыкнуть.

— Нет, это имя не годится, — сказали Лабрюйеру. — Во-первых, оно довольно известно. На афишах блистало. Во-вторых, оно вам потребуется для вывески. Одно дело — заведение господина Гроссмайстера, другое — заведение господина Лабрюйера. Парижский шик и все такое. Придумайте иное.

Лабрюйер вздохнул. Выдумщиком он был не ахти каким. Чтобы изобретать секретные имена для агентов — нужно книг начитаться, по греческой и римской истории хотя бы. А он читал мало — не до того было. Впрочем…

— Геркулес? — неуверенно спросил он.

Сидящий перед ним Якубов (без мундира, но выправку не скроешь) хмыкнул. На Геркулеса Лабрюйер не походил никак — ростом невысок, плотен, рыжеват, круглолиц. Он уж больше соответствовал своей подлинной фамилии «Гроссмайстер» — от нее бюргерским духом, некой немецкой прочностью за версту веяло.

Безымянный для Лабрюйера господин, бродивший по кабинету как бы без дела, также в штатском, повернулся и окинул новоявленного сотрудника задумчивым взором.

— Нет, это не Геркулес… Силен, скорее… Владимир Михайлович, пишем его Силеном…

— Нет, не стоит, тут как раз сходства многовато. Силен — божество пузатое и пьяное.

— И блудливое. Господин Гроссмайстер, хотите быть Силеном?

— Как прикажете, ваше превосходительство, — ответил Лабрюйер, которому на самом деле хотелось сохранить за собой давнее прозвище, придуманное антрепренером Кошкаревым. «Лабрюйер» — это было имя звучное, благородное, французское. И без всякой блудливости. Но раз велено его на вывеску — не поспоришь.

— А вот что! — воскликнул Владимир Михайлович. — Силен был в свите бога Вакха, ездил за ним, кажется, на осле. Там же были вакханки, менады, сатиры и леопарды. Александр Иванович, как насчет Сатира?

— Как прикажете, ваше превосходительство, — буркнул Лабрюйер. Ему эти поиски тайного имени уже немного надоели.

— А Леопард?

— Помилуйте, какой из него Леопард?! — воскликнул слонявшийся по кабинету господин. — Это зверь стремительный, гибкий, ловкий, хищный и даже прекрасный!

— Вот и замечательно, — подвел итог Владимир Михайлович. — При нужде наш новичок может быть и стремительным, и ловким, и в окошки прыгать, и верхом за аэропланом гоняться. Так что Леопард. Поздравляю вас, сударь, — имя прекрасное. И жду в среду. Для вас будет подготовлено все необходимое — деньги, аппараты, реактивы, бутафория. И также история. Ее потрудитесь зазубрить наизусть.

— Есть зазубрить наизусть, ваше превосходительство.

— Теперь ступайте, господин Леопард. В приемной сидит мой помощник Вайс. Он отведет вас к хорошему портному. Приоденьтесь, пока вы в столице. Поразите рижан столичным шиком.

— Не вздумайте отказываться, — добавил ехидный господин. — Наши портные на всю Европу славятся. Даже французские генералы у них мундиры заказывают.

Лабрюйер никого поражать не хотел. Но если служба того требует — придется.

Отродясь он еще не бывал у портного вот так — без всякой заботы о деньгах. Вайс, человек опытный, поставил задачу: одеть клиента как зажиточного господина, желающего нравиться приличным дамам, без лишней роскоши и без выкрутас; никаких расширенных плеч — немодно, да и собственных хватает; клетчатое пальто ему не по годам, а длинное темно-серое, двубортное, с каракулевым воротником, — в самый раз; два костюма-тройки также приглушенных тонов, один можно в скромную клетку, пиджаки на пару пальцев длиннее, чем диктует мода, клиент — не юный хлыщ, чтобы сверкать общелкнутой брюками задницей; да, и талию чуть завысить, а лацканы — удлинить.

— Визитка? — спросил портной.

— Делайте, — ответил Вайс. — Господин Лабрюйер будет вращаться в свете, без нее не обойтись.

От слова «вращаться» Лабрюйера аж передернуло.

Потом Вайс повез его на Большую Морскую, в ателье «Английская фотография» — учиться ремеслу.

Когда Лабрюйер по протекции Аркадия Францевича Кошко и, возможно, Аякса Саламинского (он же — Егор Ковальчук, он же — Георгий Енисеев, а подлинного имени собрата Аякса, с которым судьба свела в антрепризе господина Кошкарева, Лабрюйер, понятно, не знал; оно, может, только генералу Монкевицу, с недавнего времени заведовавшему российской контрразведкой, и было известно), отправился наниматься агентом контрразведки, у него выпытали всю родословную, чуть ли не до того Гроссмайстера, который при царице Анне Иоанновне пешком пришел из Мекленбурга в Ригу, чтобы проработать года полтора подмастерьем у сапожника, да так там и остался. Что касается происхождения по материнской линии, то Лабрюйер мог рассказать немного: матушка была дочерью гувернантки, кем-то привезенной из Москвы и неудачно вышедшей замуж за рижского почтальона. Девичью фамилию матери он, понятно, знал; с трудом вспомнил девичью фамилию бабки.

Тут сочинителям историй для агентов просто повезло — нашлась-таки где-то в Саратове недавно скончавшаяся одинокая дама, весьма зажиточная, с той же фамилией, что у Лабрюйеровой бабки; возможно, и впрямь дальняя родня. Оставалось выбрать на ее генеалогическом древе подходящую ветку, чтобы подвесить туда медальон с физиономией Лабрюйера.

Наследство невелико, но позволяет открыть в Риге свое дело. А что может быть лучше фотографического заведения? Фотография ныне в большой моде, ателье растут, как грибы. Если бывший полицейский инспектор, не пожелав возвращаться на службу, откроет в приличном месте ателье, это будет весьма достойным употреблением для наследства. Господина Гроссмайстера в Риге многие знают, и хотя вспомнят его чудачества в опереточном образе Аякса Локридского, но в ателье к нему придут охотно. Мало ли — побуянил, поколобродил, выпил отмеренную ему судьбой стоведерную бочку водки, в артистах побывал, угомонился, взялся за ум, стал почтенным гражданином и деловым человеком. Вовремя пришедшее наследство и не таких чудаков исправляло.

Фотографическое заведение — такое место, куда все приходят, и неоднократно, за день там перебывает с полсотни клиентов, в нем можно назначать встречи, а реквизит для фотосъемки, все эти разлапистые пальмы, обрубки античных колонн, чучела собачек и козочек вообще таит в себе неисчерпаемые возможности.

Так что Лабрюйер должен был хотя бы приблизительно знать, из чего состоят эти устрашающие аппараты; знать настолько, чтобы в беседе с собратьями по ремеслу не опозориться. Но усердствовать в постижении фотографический премудростей он не собирался — предполагалось, что он, устроив заведение в хорошем месте, выпишет из Москвы знатока с рекомендациями и приставит его к аппарату. Вот его-то, знатока, и готовили для фотографической роли всерьез. И он должен был возглавить наблюдательный отряд, для которого в Риге уже было серьезное дело…

К среде кое-какие сведения были вбиты в непослушную голову, оставалось вызубрить историю о тетке, жившей в имении под Саратовом.

Немного жалея, что не удалось побродить по Санкт-Петербургу, Лабрюйер сделал прощальный визит к господину Кошко.

Кошко, уже лет пять возглавлявший Московскую сыскную полицию, прибыл в Санкт-Петербург одновременно с Лабрюйером по своим полицейским делам и передал ему приглашение встретиться. Первая после долгой разлуки встреча состоялась в гостинице «Астория».

Лабрюйер шел туда, чувствуя себя как-то несуразно — во всем новеньком. Он пытался понять, как выглядит со стороны: господин средних лет, средней внешности, среднего роста, который благодаря удачно скроенной одежде не то что должен, а обязан выглядеть выше и представительнее. Но насколько нужна эта самая представительность? А если она появилась — отчего встречные дамы не задерживают взгляда на плотной фигуре и округлом лице? Или хитрый портной, привыкший обшивать агентов, знает какие-то приемы и ухватки, чтобы сделать их незаметными, почти незримыми?

Кошко, однако, узнал Лабрюйера издали.

— Лучше бы, конечно, вам вернуться в рижскую Сыскную полицию, — сказал Аркадий Францевич. — Я бы телефонировал, все бы уладил. Ваше место именно там — на Театральном бульваре. Но я ваш поступок понимаю.

— Сам бы я хотел его понять, — ответил Лабрюйер. Он не умел говорить красиво и даже за сто рублей не произнес бы монолога о службе Отечеству. А растолковывать бывшему начальнику все психологические выкрутасы отношений между Аяксом Локридским и Аяксом Саламинским — совершенно не желал — во-первых, стыдно, во-вторых, и самому многое непонятно. Однако решение принято, а все прочее — словоблудие.

Два дня спустя Лабрюйер прибыл в Ригу.

Ему следовало терпеливо пройти тем самым путем, что и всякому пожелавшему открыть фотографическое заведение. Следовало обратиться с прошением на имя генерал-губернатора, после чего оное прошение отправлялось в губернское жандармское управление — для подтверждения политической благонадежности Лабрюйера. Благонадежность имелась в должном количестве — учитывая нынешнюю должность Лабрюйера. Но формальность в этом случае должна была соблюдаться свято. Затем прошение передавалось в полицейское управление — полиция запрашивалась о поведении, нравственных качествах, образе жизни и занятиях г-на Гроссмайстера, проживающего в Риге по Столбовой улице в доме Вальдорфа, а также и о том, не состоит и не состоял ли он под судом и следствием.

Две недели спустя Лабрюйер получил «Свидетельство на право производства фотографических работ в пределах Лифляндской губернии».

Эти две недели ушли на поиски помещения и переговоры с владельцем.

Пробежавшись по десятку адресов, Лабрюйер выбрал дом на Александровской. Конечно, Александровская — самое фотографическое место Риги, в самом ее начале четыре ателье — Гомана, Гейслера, Малиновского и фон Эггерта, и на Александровском бульваре два ателье, но, рассуждая разумно, если все они, находясь по соседству, клиентов друг от дружки не отбили, не перессорились и не закрылись, значит, работы всем хватает. Опять же — вся Рига знает, куда идти за фотографическими карточками…

Прежде всего, Лабрюйера устраивало помещение: там раньше была кондитерская, так что хватало места и для зала, где производились съемки, и для лаборатории, и для склада реквизита. Затем — имелся выход на Гертрудинскую улицу, а он жил на Столбовой, почти на углу с Дерптской, так что дорога в свежеокрещенное ателье «Рижская фотография г-на Лабрюйера» занимала около пяти минут. И, наконец, место было бойкое — почти напротив стояла гостиница «Франкфурт-на-Майне».

Эту гостиницу он любил!

Семь лет назад появилась в Риге замечательная фигура — граф Рокетти де ля Рокка. С виду это был истинный испанский гранд — высокий брюнет с той неестественной для северян смуглотой, что отливает желтым, с красиво расчесанной вороной бородой; манеры не совсем аристократические, однако для графьев законы не писаны. Этот испанец хорошо говорил по-русски и удивительно скоро втерся в рижское общество. Он занял лучший номер «Франкфурта-на-Майне» и завел в гостинице крупную карточную игру, причем выигрывал бешеные деньги. Кошко сразу предположил, что Рига сподобилась внимания шулера высокого полета, причем удивительного наглеца — он даже пытался вступить в общество Черноголовых, которое было основано в бог весть котором средневековом году, считалось в Риге страх каким аристократическим и чужаков не принимало вовсе.

Запросив Москву и Петербург, Кошко выяснил, что шулера с такой экзотической фамилией там не знают. Подумав, вызвал Лабрюйера:

— Сыщите-ка мне Янтовского!

Тадеуш Янтовский уже оказывал Сыскной полиции кое-какие услуги и просился в штат. Вот Аркадию Францевичу и выпал случай его проверить.

Как Янтовский поселившись во «Франкфурте-на-Майне», изображал крупного коммерсанта из Лодзи, как обхаживал Рокетти, как похищал его паспорт, как Лабрюйер мчался с этим паспортом в полицию, чтобы сфотографировать и внимательно изучить, как приуныли сыщики, когда испанское посольство подтвердило выдачу паспорта, — вспоминать все это было даже радостно; может, еще и потому, что Лабрюйер возвращался в свою азартную молодость, в лучшие годы жизни. Тогда, кстати, он впервые в жизни позавидовал Янтовскому, который ухитрился сперва подпоить Рокетти в концерт-кабаре Шнелля, что на Елизаветинской, а потом затащить в фотографическое ателье Гебенспергера, буквально напротив того кабаре. По снимку петербуржские полицейские инспекторы его и опознали — шулер Раков, а как столь достоверно заделался испанским графом — даже помыслить страшно.

Брал Рокетти-Рогова прямо в его гостиничном номере лично господин Кошко, сопровождаемый Янтовским, инспекторами Швабо и Лабрюйером. На улице дежурили готовые к погоне и драке агенты.

Сейчас окно того номера Лабрюйер мог видеть, стоя у дверей своего фотографического заведения. Оно еще не имело вывески, не имело витрин, где выставлялись бы самые удачные карточки. Доставленные из Санкт-Петербурга предметы обстановки стояли упакованные. При одной мысли, чего там понапридумывало начальство, Лабрюйер ежился. В бытность свою полицейским инспектором он в ателье бывал и насмотрелся на фальшивые пейзажи во всю стенку, корзины с искусственными цветами, кресла и банкетки, пародирующие стиль всех французских Людовиков сразу, однажды даже видел чучело крокодила — на него верхом сажали детишек и делали пресмешные карточки. Теперь ему предстояло заведовать всем этим бедламом.

— Господин Гроссмайстер, — сказал, подходя, почтальон. — Вам телеграмма.

Пока не был установлен телефонный аппарат, Лабрюйер должен был ждать из столицы именно телеграмм.

Он развернул листок.

Тетушка Амалия предлагала ему встретить завтра утром на Двинском вокзале кузину, что прибудет московским поездом в шестом вагоне. С тетушкой Амалией все было ясно, слово «кузина» его смутило.

Обживаясь в фотографическом ателье, Лабрюйер с ловкостью агента Сыскной полиции свел знакомство не с богатыми жильцами из больших квартир во втором и третьем этажах, а с прислугой — горничными, кухарками, дворником-латышом по фамилии Круминь, что означало «кустик»; с его женой, бойкой языкастой латышкой родом из Курляндии, которую, несмотря на скромное положение, весь двор называл «госпожа Круминь»; с немолодыми швейками-сестричками Мартой и Анной с четвертого этажа. Это были люди, приятельство с которыми покупается недорого, а польза от них несомненна — всегда за скромные деньги выполнят несложное поручение.

Тринадцатилетний Пича был сыном дворника. По бумагам его звали Петером, и как из этого имени родня сделала Пичу — Лабрюйер не знал. Но парень на имя откликался — и ладно. Лабрюйер взял его с собой на Двинский вокзал, чтобы было кому помочь тащить багаж. Он даже устроил Пиче праздник — взял ему тоже перронный билет, чтобы мальчишка в подробностях разглядел паровоз.

Появления «кузины» Лабрюйер ожидал с трепетом — что еще за сюрприз припасло начальство. И сюрприз явился.

Это была невысокая и худая женщина, молодая, но поразительно уродливая. Лабрюйер впервые видел у дамы такой подбородок — крупный, угловатый, снизу — словно топором обрубленный и торчащий вперед, как бушприт у яхты. Одета «кузина» была в мешковатое пальто-сак какого-то крысиного цвета, в коричневую юбку, на голове имела крошечную шляпку из разряда дурацких — по личной классификации Лабрюйера. Из-под шляпки торчали коротко остриженные светлые прямые волосы.

Тому, что «кузина» сразу устремилась к «кузену», Лабрюйер не удивился — «тетушка Амалия» наверняка снабдила ее фотографической карточкой. Полагалось бы расцеловаться — но Лабрюйер не представлял, как целовать этакое страшилище.

Однако «кузина» была далека от сантиментов — решительно и стремительно протянула руку с растопыренными пальцами так, как это делают некоторые полоумные дамы для сурового мужского рукопожатия: на аршин вперед.

— Меня зовут Каролина Менгель, кузен, — негромко сказало страшилище. — Идемте.

— Пича, возьми у фрау саквояж, — сказал по-немецки Лабрюйер.

Саквояж был из потертой ковровой ткани, довольно большой, и вряд ли весил меньше тридцати фунтов. Но страшилище отмахнулось от услужливого паренька.

— Я сама понесу саквояж, — гордо сказала Каролина. —

Я — эмансипэ!

— Как угодно, — ответил Лабрюйер. — Пича, беги на площадь, возьми ормана.

Каролина устремилась вперед, таща саквояж с какой-то привычной легкостью. Идти рядом с кавалером, пусть это был всего лишь «кузен», она решительно не желала. Лабрюйер вразвалочку пошел следом, соображая: почему ему прислали нелепую эмансипэ? Неужто никого получше не нашлось?

До встречи Лабрюйер думал, что может поместить хорошенькую кузину в собственной квартире, благо по распоряжению нынешнего начальства присоединил к ней еще одну комнату. Это было несложно — всего лишь, уговорившись с хозяевами, отодвинуть шкаф, загораживавший дверь. Но, увидев Каролину Майер, Лабрюйер понял, что жить с ней под одним кровом не хочет, не может и не будет.

Пича был беспредельно счастлив, он увидел вблизи паровоз, он прошелся по всему перрону, он ехал домой на ормане, в кармане у него лежал настоящий перронный билет — для хвастовства перед дворовыми мальчишками! И когда Лабрюйер велел ему сбегать на четвертый этаж к Марте и Анне — узнать, свободна ли еще угловая комната, поскакал вприпрыжку.

Каролину, казалось, вовсе не беспокоило, где она будет жить. Войдя в фотографическое заведение, она первым делом устремилась в рабочие помещения — распаковывать ящики с оборудованием и химикалиями. Лабрюйер попытался ей помочь, но был выставлен с сердитым приговором:

— Кузен, вы в этом ничего не понимаете.

Ну что же, подумал Лабрюйер, если эти эмансипэ так отчаянно рвутся в мужской мир, чтобы выполнять мужскую работу, то дама-фотограф — еще не самое худшее, что можно вообразить. И, судя по физиономии, она пылает истинной и неподдельной страстью и к трехногому аппарату, и даже к четвероногому — павильонное фотографическое устройство опиралось на четыре ноги, намертво приделанные к платформе, а для камеры, чтобы ездила по нему взад и вперед, были устроены особые тоненькие рельсы.

Каролина высунулась из рабочей комнаты и спросила, где подручный. Лабрюйер ответил: он не знает, какими качествами должен обладать этот самый подручный, пусть кузина скажет — и если нужен мальчишка, то можно взять Пичу, его семейство будет счастливо, что парнишка после школы учится такому хорошему ремеслу. Каролина согласилась, и Лабрюйер привел Пичу.

Казалось, все устраивается очень даже неплохо. Однако был еще один неприятный сюрприз. Оказалось, что Каролина курит папиросы, причем дешевые. Лабрюйер не выдержал и прочитал ей нотацию — приличный клиент, а в особенности дама, да еще дама с детишками, войдя в фотографическое ателье, провонявшее дымом, тут же выйдет и мало того, что не вернется никогда, так еще расскажет всем знакомым, что с «Рижской фотографией господина Лабрюйера» лучше не связываться. Опять же — голос от этих папирос делается какой-то скверный.

После нотации они расстались, сильно недовольные друг другом.

Лабрюйер съездил к жестянщику, привез вывеску, позвал дворника Круминя, тот притащил лестницу и с помощью своего старшего, Яна, укрепил вывеску над дверью. Госпожа Круминь вымыла в ателье полы — и со следующего дня можно было принимать клиентов.

Лабрюйер хотел расслабиться и отдохнуть.

Раньше он, пожалуй, употребил бы для этого стакан водки, круг копченой колбасы, потом — второй стакан. Но то было раньше — сейчас он не имел права напиваться до полного блаженства. Где-то далеко Аякс Саламинский, который, сам того не зная, втравил Лабрюйера во всю эту историю с фотографическим салоном, наверняка думает: с месяц, пожалуй, мой Аякс Локридский еще продержится, а потом опять начнет пить горькую. Нужно сделать все возможное, чтобы его разочаровать!

Лабрюйер очень хорошо помнил все мелкие пакости, которые устраивал ему бывший жандарм, ныне — агент контрразведки, когда они нанялись в антрепризу господина Кокшарова и исполнили в оперетке роли двух Аяксов. И, хотя в серьезном деле Енисеев его не подвел, настоящим доверием к нему Лабрюйер не проникся. Была одна безумная ночь, когда они действовали слаженно, прикрывая друг дружку, была! А потом вернулись недоверие, раздражение, даже злость. Хотя раньше Лабрюйер мстительным себя не считал, но желание проучить Енисеева угнездилось в душе и не давало покоя.

Водка, стало быть, откладывалась до лучших времен. А вот пиво…

Кварталы высоких, в пять и шесть этажей, рижских домов, выходивших на главные улицы, были великолепны — один дом краше другого, лепнина не повторялась, угловые башенки — одна другой причудливее, и кафель в подъездах — как в сказочном дворце. Но внутри такого квартала стояли как попало деревянные дома, в лучшем случае двухэтажные, окруженные цветничками и грядками, и к ним лепились всевозможные сараи и конурки. Квартира, которую нанимал Лабрюйер, как раз глядела во двор, и весной он, открыв окно, наслаждался ароматом сирени. Возле кустов стоял врытый в землю стол, при нем скамейки. Днем там сидели с рукодельем бабки, присматривая за играющими малышами, вечером собирались мужчины.

На подступах к дому Лабрюйера окликнул Акментинь:

— Добрый вечер, господин Гроссмайстер! Мне сегодня привезли бидон баусского пива! Могу предложить кружку!

Акментинь, городской латыш, имевший небольшую мастерскую, где вместе со старшим сыном мастерил ключи, точил ножи и чинил всякий кухонный скарб, котлетные машинки и мороженицы, обратился к соседу по-немецки. И по-немецки же Лабрюйер ответил, что охотно посидит с ним во дворе за кружкой пива. Хотя слово «кружка» было скорее символическим.

Десятилитровый жестяной бидон с дивным напитком из баусской пивоварни господина Барскова желательно было опустошить за вечер — деревенское пиво, покинув бочку, долго не могло стоять, портилось к третьему дню, да и пены давало мало, а пена — одно из великих удовольствий застолья.

Погода позволяла провести остаток вечера во дворе, за деревянным столом. Жена Акментиня вынесла сковородку с жареной кровяной колбасой, которую Лабрюйер не слишком любил — она на девять десятых состояла из разваренной крупы; сосед Лемберг, также латыш, также городской в пятом, если не шестом поколении, владелец бакалейной лавочки, принес хвост балыка и жестяную коробку с рыбными консервами; вкусный кисло-сладкий хлеб и свежайшее масло к нему принес хозяин обувной мастерской еврей Гольшмит, который пристрастился к пиву с юных лет; пожилой чертежник Сергеев выложил на стол кусок копченого сала; наконец, два фунта сосисок-франкфуртеров купил для застолья сам Лабрюйер. Разговор за столом шел самый подходящий — о превосходстве баусского пива над всеми прочими, а малых пивоварен в Лифляндской и Курляндской губерниях хватало, каждая чем-то могла похвалиться.

Увлекшись, собутыльники не заметили, как на стол бесшумно прыгнул кот госпожи Сергеевой. Он нацелился на гирлянду франкфуртеров. Бить кота не хотели, чай, не чужой, и разом закричали, хлопая по столу:

— Шкиц!

— Брысь!

— Фурт! Фурт фун тейгехц!

Прогнав животное разом на трех языках, мужчины допили пиво и замолчали — когда в животе два литра баусского нектара, это нужно вдумчиво осознать, а потом, опережая приятелей, прошествовать в «маленький домик», на дверце которого вырезано неизменное сердечко.

Потом Лабрюйер поднялся к себе и, разложив постель, встал у окна.

Он сам не знал, как это получилось: может, слишком давно не пел, а петь он любил, пусть даже в четверть голоса и без единого слушателя. И память подсунула голосу то, что полагалось бы забыть.

— Льет жемчужный свет луна, в лагуну смотрят звезды, — пропел Лабрюйер. — Ночь дыханьем роз полна, мечтам любви верна…

Проклятая баркарола!

Он проклял этот маленький сентиментальный шедевр Оффенбаха еще тогда, на штранде, поняв, что в жизни не осталось любви. Ночь была полна ароматом знаменитого белого шиповника, а Валентина Селецкая полна мечтаний о богатом кавалере — пусть не женится, пусть хоть так… Да и любил ли он Селецкую? Может, померещилось?

Что-то было, душа летела, голос звенел… Но как прикажете называть сорокалетнего мужчину, который, нанюхавшись белого шиповника, вообразил себя гимназистом, влюбленным в актерку?

А она, актерка, уехала вместе с кокшаровской труппой, и даже проститься не удалось — да и какой смысл в прощаниях? Сейчас Валентиночка, наверно, в Москве, отдыхает перед новыми гастролями, освежает гардероб — актриса должна одеваться модно. Иначе не завлечь богатого поклонника. Такова унылая правда жизни — актриске нужен мужчина, чтобы оплачивать расходы, так было всегда, так будет всегда, а муж он или не муж — после тридцати актриска мало беспокоится… она ведь уже не годится в хозяйки дома и матери семейства, и сама это отлично сознает, они помрет от тоски на кухне или в детской…

— Женюсь, — вдруг сказал Лабрюйер. — Мало ли женщин, которые после своего тридцатилетия поумнели и ищут благоразумного брака? Мало ли их — умеющих вести хозяйство и желающих материнства, а не корзин с цветами на сцене? Решено — женюсь.

Видно, на небесах его услышали, потому что утром, спеша в свое фотографическое заведение, Лабрюйер налетел на фрау Вальдорф.

Фрау была не дура. Она знала жильца довольно давно и не гнала его прочь, даже когда он превратился в унылого выпивоху. Платить-то он за квартирку платил, а остальное — не ее дело. Сейчас Лабрюйер дивно преобразился: его привезенные из Питера костюмы, и трость с дорогим набалдашником, и история с наследством, и расширение квартирки, и мудрое решение вложить деньги в фотографическое ателье, — все это делало бывшего полицейского инспектора завидным женихом. А жене его обещало приятное существование — необременительный труд и свежие впечатления. Что может быть для дамы лучше, как сидеть в заведении на Александровской, принимать клиентов, отвечать на телефонные звонки? Это же — идеальный образ жизни, именно такой, который требует всегда появляться в свежих и модных нарядах, с безупречной прической, знать всю рижскую аристократию в лицо.

Но заботилась фрау не о себе, а о сестрице супруга. Та безнадежно засиделась в девках. Приданое — великое дело, но когда к приданому прилагается тощая и длинноносая девица, с кислой физиономией и непомерным самомнением, женихи вокруг не роятся.

Так что фрау, уже совершившая в великом деле сватовства несколько роковых ошибок, не стала зазывать жильца на чашечку кофе со штруделем домашней выпечки. Она просто осведомилась, смогут ли ей в фотографическом ателье сделать хорошие карточки. Карточки понадобились для отправки в Америку дальним родственникам. Лабрюйер, естественно, пригласил туда квартирную хозяйку и даже галантно пообещал, что карточки ей ничего не будут стоить.

К тому же фрау Вальдорф знала, что жилец лет семь назад собирался жениться, и даже встречала в гостях у кого-то из дальних родственников его невесту, очень приятную, толковую и деловитую девицу по имени Юлиана. Когда Лабрюйер попал в неприятности и ушел из сыскной полиции, эта девица, служившая, кстати, гувернанткой в почтенном семействе, отказалась идти под венец — и, по мнению фрау, правильно сделала. То, что после этакого несчастья жилец не пытался найти другую жену и даже не приводил к себе особ легкомысленного поведения, для фрау Вальдорф служило хорошей рекомендацией. Теперь главное было — не терять времени…

Нужно быть каким-то особенным дураком, чтобы спозаранку бежать к фотографическому ателье и торчать перед запертой дверью. Лабрюйер знал, что с утра пораньше клиентов не будет, и полагал просто посидеть, глядя в большое окошко и беседуя с Каролиной. Нужно было убедить эмансипэ одеться по-человечески, чтобы не распугать публику.

Но когда он увидел «кузину» — у него глаза на лоб полезли.

Она в простом саке, в маленькой шляпке без затей, без румян, была страшилищем, но страшилищем скромным и непритязательным. Сейчас же Каролина вырядилась в синюю «хромую» юбку, позволявшую делать только самые крошечные шажки, в полосатую бело-розовую блузку с оборочками и кружавчиками, впридачу с большим лиловым бантом, а на голове у нее был вороной парик с кудряшками. И, в довершение ужаса, она густо нарумянилась.

— Боже мой… — прошептал Лабрюйер.

— Да, кузен, — томно сказала Каролина. — Я знаю, как нужно одеваться в приличном заведении. Я эмансипэ, да! Но я знаю правила и не подведу вас.

Лабрюйер понял, что произошла ошибка — он встретил не агента, владеющего фотографическим ремеслом, не командира наблюдательного отряда, а совершенно постороннюю женщину, которая, как на грех, тоже увлекается фотографией. Несколько секунд он был в этом убежден — пока сомнительная Каролина прихорашивалась перед зеркалом и выкладывала попричудливее свои фальшивые кудряшки. А потом Лабрюйера осенило: даже самый пронырливый вражеский шпион не заподозрит это страшилище в тайных замыслах. Каролину назовут дурой, нелепым созданием, спятившей охотницей на женихов, и на том успокоятся.

— Вы переигрываете, кузина, — заметил он. — Вы словно сбежали из какого-то низкосортного водевиля. Бант хотя бы снимите.

— Он подчеркивает мои достоинства, душка, — отвечала вконец распоясавшаяся Каролина.

— Мне телефонировать в Питер? И не называйте меня так, понятно?

— Все мужчины — душки, — сказала Каролина, причем высокомерно. И очень Лабрюйеру это не понравилось.

Дверь отворилась, вошел почтальон. Он принес посылку из либавской типографии Покорного, в которой многие российские фотографические ателье заказывали паспарту — белые картонные рамки с виньетками и прочими затеями.

— Разберите и разложите, — велел Каролине Лабрюйер.

Но вслед за почтальоном пришел первый клиент. Начало было горестное — он принес фотографическую карточку покойного деда, желая, чтобы ее отретушировали, пересняли и изготовили приличный портрет.

Потом пришли две дамы. Их интересовало, не продаются ли в ателье виды города Риги. Лабрюйер честно признался: ателье открыто первый день, своих видов еще нет, а чужими торговать даже неприлично. Он всучил дамам рекламные проспекты, в которых обещались «художественное и быстрое исполнение всех фотографических работ: портретов, групп и увеличений на невыцветающей роскошной белой глянцевой бумаге, а также платиноматовые снимки и миниатюрные марки с портретами».

Третий посетитель желал подарить невесте свой фотографический портрет на эмали в виде брошки. К таким безумствам Лабрюйер был готов, не зря изучал основы ремесла в Питере. Он честно признался, что подобной услуги не оказывает.

Наконец пришла дама с двумя малютками и нянькой. Пришлось вытаскивать чучело козы, от которого малютки шарахнулись с громким ревом. С немалым трудом были сделаны первые кадры «Рижской фотографии господина Лабрюйера».

И началась обычная деловая жизнь — с недовольными клиентами, не вовремя перегорающими лампами, перепутанными конвертами с карточками. Лабрюйер установил в лаборатории телефон, чтобы Каролина могла принимать заказы и вписывать их в особую тетрадь. Сам он принимал клиентов, отвечал на вопросы, а «кузину» вызывал только для исполнения ее прямой обязанности — возни с аппаратом.

Оказалось, место выбрано правильно, постояльцы «Франкфурта-на-Майне» протоптали дорожку в фотографическое заведение, а почему? Потому что Лабрюйер уговорился с хозяином гостиницы и изготовил ему меню для ресторана с видом большого обеденного зала и прочими дорогими сердцу путешественника видами. Для этого он вместе с Каролиной несколько дней подряд выбирался ранним утром снимать рижские достопримечательности: ратушу со статуей Роланда перед ней (какое отношение рыцарь Роланд имеет к Риге, никто не знал, но в немецких городках завелась такая мода, градоначальник Армистед пошел навстречу магистрату, желающему завести европейское украшение), замок, политехникум, городской театр на берегу канала, коммерческое училище — краснокирпичную пародию на готическую архитектуру.

В подручные Каролина взяла обоих сыновей Круминя — и Пичу, и Яна. Ян был высокий и крупный восемнадцатилетний парень, считался красавчиком, и дамы поглядывали на него с интересом. Он хотел получить прекрасное для латышского парня ремесло. А Пича стал рассыльным.

Примерно раз в три дня Лабрюйер ругался с Каролиной из-за ее кошмарных нарядов. Не то чтобы он разбирался в модах — а просто помнил, как одевались актерки в труппе Кокшарова. Одна только госпожа Эстергази могла нацепить на себя шляпу, украшенную целым курятником, а госпожа Терская и Валентина… Он не мог бы точно описать платья и тальеры Валентины, помнил только общее впечатление, и по нему выверял свое отношение к блузкам и бантам Каролины. Отношение было более чем критическое.

Фрау Вальдорф приводила сестрицу супруга, фрейлен Ирму, и Каролина сделала десятка два фотографических карточек: фрейлен Ирма в кресле с книгой, фрейлен Ирма на фоне древнегреческого пейзажа, фрейлен Ирма возле вазы с гигантскими розами, фрейлен Ирма в шляпе и без шляпы, с прической а ля Клео де Мерод, которая не шла ей совершенно, и с распущенными волосами. Лабрюйер, имевший немало забот, и не обратил бы внимания на эти маневры и демарши, но супруга дворника Круминя, очень благодарная за обучение Яна, воспитание Пичи и приработок в фотографическом заведении, с неожиданным ехидством осведомилась однажды, не идет ли дело к свадьбе. Тут-то Лабрюйер и прозрел. Он рассмеялся и дал осведомительнице рубль за приятную новость.

Фрейлен Ирма, конечно, была невеста с приданым. Но уж больно долгоноса…

В суете прошло около месяца, и Лабрюйер забеспокоился — ни одного телефонного звонка от питерского начальства, ни одного тайного послания, ни одного курьера, вообще ничего! Для чего же потребовалось фотографическое заведение? Чтобы дать средства к существованию бывшему полицейскому инспектору, которого угораздило впутаться в шпионскую историю и оказать Отечеству важную услугу?

Или же таково ремесло агента контрразведки — жить обычной жизнью месяц, полгода, год, и вдруг получить приказ…

Был солнечный октябрьский день — именно такой, когда хорошо прогуляться вдоль канала, выпить кофе с булочками в кофейне на вершине Бастионной горки, пока ведущие туда дорожки, как обычно случалось ближе к ноябрю, не размыло дождями; может, даже в последний раз перед настоящей прибалтийской осенью, тоскливой и промозглой, покататься на лодочке.

В такой день рижанки из хороших семей наверняка постараются выйти на прогулку — хоть в Верманский парк, хоть на Эспланаду, чтобы поймать иллюзию лета. Деревья еще зелены, лишь в кронах берез — длинные желтые пряди, и можно не обращать внимания на сухую, понемногу теряющую свежесть и гибкость своей растительной жизни листву. Иллюзия, иллюзия… глядя на стройные фигурки с тонкими талиями, можно много чего вообразить… Даже познакомиться можно! Этак ненавязчиво. В конце концов как-то же положено знакомиться с дамами и девицами, пригодными для семейной жизни. А не ждать, пока фрау Вальдорф придумает какую-нибудь брачную пакость.

Предвкушая прогулку, Лабрюйер стоял в салоне и руководил Яном. Тот чинил помост — из досок вдруг полезли гвозди и могли наделать много бед. На улице по ту сторону витрины, в которой уже были выставлены удачные фотокарточки, остановилась пара — пожилой господин и красивая дама. Лабрюйер подумал, что это были бы хорошие клиенты.

И тут дверь фотографической мастерской распахнулась.

Сперва Лабрюйеру показалось, что ураганом разорило магазин Мушата и охапки перепутанных полос разноцветной ткани стремительно внесло в помещение. Но ателье наполнилось криками, хохотом, визгом, и Лабрюйер понял: это всего-навсего компания молодых дам, их шесть или семь, хотя по ощущению — не меньше двадцати. Насчет тканей он не слишком ошибся — дамы принесли какие-то хламиды нежных цветов, завернутые в простыни, и стали их деловито развешивать по спинкам стульев. Говорили дамы по-русски.

Лабрюйер, опомнившись, подошел к маленькой бойкой блондинке, лет тридцати пяти, если не сорока, которая распоряжались подругами.

— Сударыня, — сказал он.

— Вы господин Гроссмайстер? Я телефонировала вам и договорилась с дамой, которая у вас служит, — ответила блондинка. — Мы арендуем ателье с двух до четырех.

Лабрюйер подумал, что неплохо бы эту служащую даму удавить.

— Так что благоволите запереть дверь в салон и задернуть шторы. Я не хочу, чтобы вся Александровская улица любовалась, как мы переодеваемся, — продолжала блондинка.

— Как вам угодно, — и Лабрюйер, закрыв салон, взял с собой Яна и поспешил в лабораторию.

Каролина была там и готовилась к съемке.

— Могли бы и предупредить, что у нас сегодня ожидается сумасшедший дом, — сердито сказал Лабрюйер.

— Не сумасшедший дом, а живые картины, душка, — миролюбиво ответила Каролина. — Эти дамы хотят иметь свои фотографические карточки в театральных костюмах, портреты, красивые группы, не хуже, чем в синематографе или в балете. Я думала, они опоздают. Это хороший заказ, душка, дамы очень приличные.

— Актерки? — спросил Лабрюйер, вспомнив свои приключения в труппе Кокшарова.

— Нет, душка, все из хороших семей. Госпожа Морус, Надежда Ивановна, — жена профессора рижского политехникума… что вы так смотрите, душка?..

— Ничего, — буркнул Лабрюйер, — предупреждать надо… Если я не нужен, чтобы подавать веера и подвязки, то пойду прогуляюсь. Ровно на два часа.

Лабрюйер не был чересчур сентиментален, но вот образовался повод прогуляться по Эспланаде и над каналом — отчего бы нет? И съесть порцию сосисок-«винеров» в «Лавровом венке»…

— Александр Иванович, без вас не обойтись. Нужно выставить фоны и декорации, душка. Это не женское дело — таскать античные колонны. Ян один не справится. Посидите тут, я приду за вами!

Каролина выскочила, а Лабрюйер принялся вспоминать те случаи смертоубийства, когда мужчина, задушивший женщину, дешево отделался.

В предбаннике лаборатории на столе лежали газеты и книжки. Лабрюйер, уверенный, что в хозяйстве эмансипэ, которая притворяется служащей дамой, не должно быть ничего дамского, раскрыл книжку наугад. Это оказались стихи господина Бальмонта. Современных стихов Лабрюйер не любил, не понимал и понимать не желал — достаточно было того, что он учил наизусть слова песен и романсов, которые у кого угодно отбили бы охоту к изящной словесности.

В томике была красиво вырезанная бумажная закладка, и потому он распахнулся на довольно неожиданных строчках:

— Ого, — сказал Лабрюйер. — Ну, поэты…

Начало было многообещающее, и он дочитал до конца:

Дочитав, Лабрюйер положил томик на место и задумался. Мысли текли двумя параллельными потоками, и получилось примерно так:

— Вот что, оказывается, на уме у моей эмансипэ — отдаться без слов… И придумают же поэты… Кто бы мог подумать — и ей охота порезвиться… Но таких женщин не бывает, чтобы без упрека… Эмансипэ, однако! Экое лихое эмансипэ!.. Не бывает женщин, чтобы прямо сказали — люблю, хочу, возьми меня…

Тут на пороге появилась Каролина.

— Идем таскать колонны, душка. Ян, идем! Дамы уже готовы.

— Так скоро?

— Они приехали костюмированные, в ротондах и накидках.

Лабрюйер вышел — и увидел группу настолько очаровательную, что остолбенел.

В середине салона стояла женщина, вокруг которой вились подруги, весело чирикая и поправляя ее великолепный маскарадный костюм. Она же молчала, словно входила в роль, и эта роль была хорошо знакома Лабрюйеру.

Он не читал трагедии Шиллера, других пьес о Столетней войне тоже не знал, но в стройной брюнетке сразу опознал Иоанну д’Арк.

На ней были сверкающие доспехи, госпожа Морус прилаживала красный плащ с королевскими французскими лилиями, другая дама держала наготове рыцарский шлем.

Но Лабрюйер перестал видеть и лилии, и огромный султан на шлеме, и хорошенькую девушку в греческом наряде, что привязывала жестяные поножи к ногам брюнетки.

Ее лицо…

Многие молодые дамы остригали длинные косы и завивали волосы, расчесав на пробор. Но у этой кудри были свои — без парикмахерской симметрии, крупные, не достигающие плеч. И лицо — лицо героини, которой только меча недостает, чтобы спасти Францию. Четкие черты, прямой нос, большие черные глаза — и если бы Лабрюйера попросили определить, к какой национальности принадлежит воительница, он бы не смог ответить. Хотя служба в полиции научила его различать цыганок, евреек, темноволосых немок, ливок с курляндского побережья, малороссиянок, даже итальянок, даже турчанок (было дело, выслеживали тайный бордель и во время внезапного налета вывели оттуда и негритянок, и мулаток, и одну индианку, которая потом, когда ее отмыли, оказалась фальшивой).

Но ничего мужланистого в воительнице не было — достаточно было видеть ее красивую удлиненную шею, истинно лебединую, с тем особым наклоном, который сразу рисует в воображении и обнаженные плечи, и ложбинку на спине, исчезающую в кружевах низко вырезанного бального наряда.

— Француженка, южанка? — сам себя спросил Лабрюйер. — Гречанка? Да нет же…

Его смущал рост — дама была чуть повыше его самого, он привык считать южанок не то чтобы низкорослыми, а обычного для женщин роста; высокой могла быть статная северянка…

— Ставим фон с рыцарским замком! — сказала Каролина. — Ян! Фон номер четвертый!

— Сейчас, фрейлен Каролина.

Все эти древнегреческие пейзажи, виды старых английских парков и швейцарских гор, замки и морские пучины стояли в углу длинными рулонами. Ян выволок нужный, спустил штангу, прицепил его и развернул.

Замок был размещен с краю фона, чтобы посередке стоял или сидел позирующий объект. Но просто так стоять было непринято — требовались обломок колонны, чтобы опереться, или жардиньерка, увитая шелковыми розами, или хоть арфа. Все это мало годилось для Иоанны д’Арк.

— Меч, меч, где меч? — загалдели дамы. — Коломбиночка, меч забыли!

— Да вот же он, под юбками Пьеретты! — отвечала Коломбина, от которой, пожалуй, шарахнулась бы ко всему привычная лошадь ормана, из таких ярких ромбов был сшит ее наряд.

Воительница молчала и даже не улыбалась, когда подруги хохотали в ответ на шутку. Лабрюйер, отойдя в сторону, смотрел на нее — также молча.

А дальше было неожиданное.

— Наташенька, возьми рукоятью вверх, — сказала госпожа Морус, — как на гравюре. Получится крест, да, вот так… и ты молишься кресту, ты клянешься кресту, ну, я, право, не знаю, что еще… Да, да!..

Лицо воительницы преобразилось. Она смотрела на крестообразную рукоять деревянного меча с восторгом и надеждой.

Каролина нырнула под чехол фотоаппарата.

Женщины притихли. Это было уже не сеансом фотосъемки, а чем-то иным.

— Боже мой! — воскликнула госпожа Морус. — Если бы я не знала, что это Наташа, я бы поверила, что перелетела во Францию… Фрейлен Каролина, теперь она встанет, опираясь на меч, как рыцарь, и немного боком…

Лабрюйер вздохнул. Было мгновение, когда и он перенесся во Францию, увидев Орлеанскую Деву перед сражением. Было!

Тот, кто додумался нарядить эту женщину Иоанной д’Арк, угадал точно — была в ней готовность вступить в сражение, было благородное безумие во взгляде, или же — она, сама того не сознавая, оказалась гениальной артисткой.

С артистками Лабрюйер имел дело в труппе Кокшарова и знал, как легко они преображаются. Но только актерки, войдя в роль, и говорили, и пели, и двигались, слова роли и рисунок мизансцены многое делали за них, а тут — взгляд, движение гибкой шеи, и ничего более не требуется…

Потом Ян менял фоны, приносил и уносил корзинки с цветами, кресло с готической спинкой и кресло-качалку, заведовал электрическими фонарями и выполнял все распоряжения Каролины.

Лабрюйер отступил в самый дальний угол и смотрел. Молча смотрел. Не так, как пресловутый кролик на удава, но вроде того…

Наконец дамам надоело модное развлечение, они стали капризничать, Лабрюйер позвал Пичу и велел поймать трех орманов.

Дамы обступили Каролину с пожеланиями — каждая хотела выглядеть роковой красавицей. Одна лишь Иоанна д’Арк стояла задумчиво, наклонив голову, и жестяные доспехи, уже порядком помятые, не выглядели на ней смешно.

— Наташенька, стой смирно, — сказала госпожа Морус. — Сейчас я это от тебя отцеплю. Ах ты Господи, нужно было взять с собой Феликса, он умеет с этими штуками обходиться! Вера, Даша! Кто завязывал шнурки?! Боже мой, их придется резать…

Каролина побежала за ножницами, и тут Лабрюйер вспомнил, что у него в кармане лежит любимая игрушка, перочинный нож.

Этот нож он купил в Санкт-Петербурге, когда превращал себя в щеголя за государственный счет. Он выбрал французский складной нож «Опинель» с буковой рукоятью, очень острый — при нем приказчик в лавке рассек лезвием, как бритвой, подброшенную газету.

Раскрыв свой «Опинель», Лабрюйер молча и по всем правилам, рукоятью вперед, протянул его — но не госпоже Морус, а Иоанне д’Арк.

Тут только Орлеанская Дева посмотрела на Лабрюйера.

Был, был этот миг, всего лишь миг — когда он протягивал оружие!

Но госпожа Морус тут же схватила нож; поблагодарив, разрезала шнурки и сняла с Иоанны д’Арк нагрудный доспех. Под ним была голубая батистовая блузка со смятыми рюшами, кружевами и фестонами. Воительница преобразилась — однако и в батисте она смахивала на юношу, святого Георгия, победителя драконов. Это было странно — при такой удивительной красоте внушать столь неожиданные сравнения.

И опять по ателье пролетел ураган — дамы, накинув плюшевые ротонды, подхватили свои пестрые юбки, экзотические хламиды, корзинку с венками из шелковых роз, с хохотом устремились к дверям. И вдруг стало пусто. Так пусто, что хоть вешайся.

— Это прекрасный заказ, душка, — сказала Каролина. — Петер, приберись. Не понимаю я этих устаревших женщин — откуда только у них вылетают все ленточки и завязочки? Для чего их столько?

— Что с этим делать, фрау? — спросил Пича, подняв с пола небольшой дамский кошелек.

— Нет, они неисправимы. Кузен, нужно догнать дам и вернуть кошелек.

— Ничего не случится, если мы вернем его, когда они приедут получать карточки, — буркнул Лабрюйер.

— Душка, госпожа Морус живет в трех шагах отсюда, на Елизаветинской, за молочным рестораном.

Лабрюйер подумал и спросил:

— Больше никто не записывался?

Каролина заглянула в конторскую книгу, нарочно для записи заказов заведенную, и доложила: ожидаются два господина, с ними она управится сама.

— Кузина, хотите, я вам жалованье увеличу?

— Кто ж не хочет?

— Чтобы вы оделись прилично.

— Я одеваюсь прилично.

— В вашем обмундировании только в цирке клоунов представлять! Мое терпение лопнуло. Или вы завтра же идете к хорошей портнихе, можно в ближайший «Дом готового платья», или я пишу донесение начальству, или…

— Что?

— Или за руку отведу вас в цирк господина Саломонского!

Лабрюйер собирался было добавить, что это не совсем шутка, что он способен, разозлясь, и не на такие подвиги, но тут дверь ателье снова отворилась, вошли два обещанных господина. За ними третий, пожилой и низкорослый, тащил чемодан.

— Кто тут всуе поминает цирк Саломонского? — спросил первый господин.

— О волке речь, а волк навстречь! — добавил второй. — Цирк сам к вам пожаловал.

Один из господ был молод, не старше двадцати лет, хорош собой, светловолос, с лихо закрученными усами, второй — чуть за сорок, черноволос и черноглаз, тоже феноменально усат, и оба — довольно крупного сложения. Их костюмы явно вышли из мастерской хорошего портного, но были чуть более заметны, чем требовал хороший тон: у младшего — клетчатый, причем в клетку довольно крупную, у старшего — цвета маренго.

Эти клиенты также потребовали закрыть ателье и задернуть шторы.

— Не то на тротуаре образуется маленькое дамское кладбище, — сказал старший, который представился как господин Штейнбах. — Где тут можно раздеться?

Когда оба господина появились в костюмах для французской борьбы, Лабрюйер безмолвно согласился — да, есть риск, что дамская толпа перекроет Александровскую. Атлеты и борцы были в большой моде, и когда в цирке Саломонского устраивались чемпионаты по борьбе или по поднятию тяжестей, в первых рядах сидели именно восторженные дамы. Фотографические карточки красавцев пользовались огромным спросом, запас приходилось постоянно обновлять.

— Не всюду умеют хорошо снимать, — пожаловался старший из атлетов. — Мы для экономии времени пошли в ателье Карла Эде на Мариинской, от цирка — пять минут ходьбы. Не то! Были у Борхардта, у Былинского, у Выржиковского, у Кракау. Наконец одна дама сказала, что вроде у Лабрюйера трудится отменная фотографесса. Мы подумали — если мужчины не видят красоты мужского тела, так, может, фотографесса разглядит?

Младший, Иоганн Краузе, засмеялся.

Смотреть на полуобнаженных мужчин, выкатывающих грудь колесом и принимающих великолепные позы — огромные ручищи скрещены на широченной груди, нос задран, усы торчат, — Лабрюйеру было неприятно. Что-то в этом он чуял неправильное, даже стыдное. Щеголять телом — такое не вписывалось в его понятие о мужском характере. Одно дело — когда играешь в театре роль и скачешь с голыми ногами, потому что древние греки не знали панталон. Другое — выставлять голые ноги напоказ с единственной целью — чтобы публика визжала от счастья и помирала от зависти. И что любопытно — Каролина тоже не сгорала от восторга. Лабрюйер чувствовал — кузиночке явно не по себе, жизнерадостные атлеты чем-то ее раздражают. Но чем — понять не мог. Вдруг его осенило — недоступностью!

Пока она возилась с камерой, а мужчины позировали, становясь то так, то этак, Лабрюйер, не удержавшись, заглянул в потерянный кошелек. Денег там было немного, два рубля с копейками, но лежал талисманчик — серебряная подкова, чуть поменьше дюйма в длину и в ширину. Он вынул подкову и чуть не вскрикнул, уколовшись: оказывается, это была брошка.

Носить брошку-подкову могла только одна из дам. Она. Иоанна д’Арк. Наташенька… Нет, лучше на французский лад — Жанна.

Лабрюйер перевернул брошку и увидел выгравированные буквы: «РСТ». Что бы они означали? Инициалы, пожалуй. Но не Жаннины — она же Наталья. Какое русское женское имя начинается на «Р»? А мужское? Роман, Родион, новомодное Ростислав… Загадка, однако. Три буквы… И каждая — отдельно, хотя и для вышивок, и для гравировки придумывают обычно переплетенные инициалы. А поместились бы на оборотной стороне подковки переплетенные?

— Отличный заказ, душка, — сказала Каролина, когда атлеты оделись и ушли. — По две сотни каждого вида, всего — тысяча двести карточек! Но нужно будет отнести им контрольки. Для одобрения. Контролек будет, кажется, четырнадцать. Из них пусть выберут шесть.

— В цирк?

— В цирк, душка, в гардеробные. Я не могу — меня к мужским гардеробным не пропустят. Нужно послать Яна.

— Да, там выставлена дамская вооруженная охрана, — прокомментировал Лабрюйер. — Делайте контрольки, я отнесу.

— А я схожу на собрание женского экономического кружка. Прочитаю небольшой доклад о том, как женщина может без особых затруднений освоить ремесло фотографа.,

— Заодно зайду к госпоже Морус, отдам кошелек.

Но до госпожи Морус он не дошел.

В бытность полицейским инспектором Лабрюйер и своих осведомителей имел, и знал, кто поставляет сведения другим инспекторам. Чаще всего это были дворники. Хороший дворник знает о жильцах такое, что они сами давно позабыли. Однажды, когда ловили мошенника, прикидывавшегося монашком с кружкой для пожертвований, именно дворник вспомнил, что пятнадцать лет назад этот мерзавец, уже бывший тогда на подхвате у опытных мазуриков, жил в его доме под своей истинной, а не придуманной фамилией, и даже ходил в гимназию.

Как раз на дворника и рассчитывал Лабрюйер, чтобы узнать о подругах госпожи Морус.

Он сам себе говорил, что это — всего лишь любопытство, обыкновенное любопытство мужчины, встретившего хорошенькую женщину. Откуда взялась, за кем замужем — не может быть, чтобы у такой красавицы не было мужа, или может?.. Приударить за замужней, не слишком рассчитывая на успех, — достойное светское развлечение. А Лабрюйер же получил задание — бывать в рижском свете, вон и визитку ему для этого пошили, черную с полосатыми брюками, и булавку для галстука с жемчужной головкой под расписку выдали.

Но такой уж занятный выдался денек, что к дому госпожи Морус, супруги почтенного профессора рижского политехнического института (с этим господином Лабрюйер познакомился лет десять назад, расследуя дело о студенческих безобразиях) удалось попасть не сразу.

Лабрюйер вышел на Александровскую, имея при себе конверт с контрольками, на которые даже не пожелал взглянуть, и кошелек Орлеанской девы. И сразу же его окликнули — знакомое немецкое семейство, которое уже посетило однажды «Рижскую фотографию», вышло прогуляться на сон грядущий. Семейство двигалось в сторону Матвеевской улицы, и Лабрюйер прошел с ним целый квартал, толкуя о погоде и ценах на дрова. Заодно фрау похвалилась — удалось найти хорошую молочницу, которую можно рекомендовать такому солидному человеку, как господин Гроссмайстер — а кстати, отчего вдруг Лабрюйер? Лабрюйер покаялся в своих театральных грехах, немало развеселив семейство: немцы о его подвигах не знали, потому что на русские спектакли не ходили. Псевдоним был одобрен — в самом деле, хорошая французская фамилия — уже половина успеха. Это была приятная и веселая беседа, необходимая, чтобы в обремененной заботами и замыслами голове установились мир и благодушие.

Потом, вернувшись, он пересек Александровскую на перекрестке с Гертрудинской и неторопливо шел вдоль фасада «Франкфурта-на-Майне», тренированным взглядом выхватывая в суете у входа подозрительные лица. Где гостиница — там и девки, где дорогая гостиница — там и дорогие девки. А при них, при дорогих, «коты» — красавчики сутенеры.

Начиналась ночная рижская жизнь. Город старался соответствовать прозвищу, которое приклеили к нему местные патриоты: «маленький Париж». Город предлагал развлечения на любой вкус: публика попроще могла пойти в скромный театр «Ротас» на Курмановской улице, неподалеку от Двинского вокзала, известный тем, что после спектакля устраивались танцы. Публика повыше рангом выбирала Городской театр на берегу канала (и с нетерпением ждала, когда там запоет обещанная собственная оперная труппа, чтобы не ходить слушать гастролеров в Русском театре), а, насладившись искусством, устремлялась в кафе Шварца для роскошного позднего ужина. Светились окна ресторанов, в парках играли оркестры, променад на набережной был полон молодежи. Все вроде соответствовало списку парижских удовольствий — но трудно было добропорядочному немецкому городу угнаться за безумной французской богемой. Даже собственные варьете, заведение Шнелля и «Альказар» на Александровской, были благопристойны — а кому угодно разврата, необходимой принадлежности портового города, тот пусть едет в Московский форштадт на поиски приключений, да не берет с собой набитого кошелька и золотых часов, всякое случается…

Октябрьский вечер — ранний, у входа в гостиницу горели фонари, из ресторана уже доносилась музыка, подъезжали экипажи и автомобили. Автомобильные сирены взревывали и гудели на разные лады, иные исполняли целые музыкальные фразы, Лабрюйер с удивлением услышал знакомую вагнеровскую тему — «полет валькирий». Эта забава с недавнего времени стала модной у владельцев авто.

Лабрюйеру пришлось остановиться, пропуская вышедшую из музыкального драндулета компанию — две дамы, трое кавалеров, и все чересчур нарядны и голосисты, чтобы вдруг оказаться порядочными. Но компания попала в ресторан не сразу — внутри началась заваруха с визгом и грохотом. Кавалеры отвели дам на пару шагов в сторонку, двери распахнулись, швейцар отскочил, на улицу вылетели чуть ли не кувырком дерущиеся женщины. Кто-то в вестибюле, видать, дал им хороших пинков — одна драчунья растянулась на тротуаре, другая упала на колени. В свете фонаря Лабрюйер узнал знакомое личико.

Это была карманная воровка Лореляй, уже не ценная добыча, а, можно сказать, старая приятельница. На сей раз Лореляй была не в мальчишеской матроске с короткими штанишками и высокими шнурованными ботинками, она оделась почти по-дамски, вот только в побоище потеряла шляпку.

Когда на нее набросилась крупная девица, успела дать оплеуху и замахнулась для другой, Лабрюйер вмешался. Он оттолкнул девицу и, взяв легонькую Лореляй под мышку, просто вынес ее с тротуара прямо на улицу, за чей-то притормозивший «Руссо-Балт».

— Ну, не дура ли ты? — спросил он воровку, поставив ее на ноги. — Мало тебе своего ремесла? Ты что, не додумалась, что тебя так просто во «Франкфурт-на-Майне» не пустят? Что там уже своих хватает, и они всю обслугу прикормили?

Лореляй ощупывала пострадавшую щеку.

— Скажи спасибо, что зубы уцелели, — буркнул Лабрюйер. — И вот что — видишь, там, напротив, фотографическое ателье? Оно мое. Скажи всем своим, чтобы за квартал обходили.

— Я телом никогда не торговала и торговать не буду, — ответила Лореляй. — Запомни это, охотничий пес. Я туда…

И замолчала.

— Высмотрела дурня с толстым кошельком? Или дуру с бриллиантовыми серьгами?

— Дуру… Ну, пойду я.

— Больше туда не лезь. Тебя шлюхи запомнили.

— Не полезу. А ты точно честным бюргером заделался?

— Точно.

— Жаль. А то бы я тебе кое-что рассказала. Если ты уже не ищейка — то тебе ни к чему.

Лабрюйер понял — Лореляй неловко пытается отблагодарить за спасение.

— Можешь рассказать по старой дружбе…

— Я, когда вошла туда вслед за дурой и ее хахалем, одного человека видела. Я его помню, потому что месяц назад в Либаве встречала, в порту. И там, в порту, его называли господином Айзенштадтом. А сегодня, в гостинице, он уже — господин Красницкий.

— Думаешь, профессор картежной академии?

— Я на руки посмотрела — нет, пальцы как сардельки, такими пальцами и в носу не поковыряешь. А ты уж мне поверь, полицейский пес, с ним дело нечисто. Вот он-то как раз не дурень. Ну, прощай!

— Прощай, Лореляй. И вот что…

— Ну?

— Волосы заново отрасти. Тебе с длинными лучше.

— Все равно к лету стричь придется.

— Долго еще собираешься мальчика изображать? До старости?

— Не доживу я до старости, милая моя ищейка.

На том и расстались. Лореляй ушла куда-то к Гертрудинской, Лабрюйер прошел вперед до перекрестка — но Романовскую переходить не стал. Он вспомнил графа Рокетти де ла Рокка, вспомнил ту облаву. Если в Ригу опять заявился шулер высокого полета — нужно все же предупредить старых товарищей.

Он повернул обратно.

Тех коридорных, с которыми он свел знакомство при суете вокруг Рокетти де ла Рокка, уже не было — мальчишки выросли. Но кто-то из них наверняка остался при гостинице и ресторане. И вряд ли они знают полицейские новости. Если явиться с вопросами о постояльце — не сообразят, что Лабрюйер уже давно покинул Сыскную полицию.

К счастью, он помнил имена.

Юрис Вилкс за эти годы превратился в Юргена Вольфа и по-латышски говорил уже с большой неохотой, зато немецкий освоил едва ль не лучше прирожденного немца. Он стал буфетчиком — должность очень ответственная, совсем не для латыша должность, и даже выучил довольно много русских слов. Лабрюйер, отыскав его в буфетной, заговорил с ним по-немецки и получил такие сведения: господин Красницкий прибыл месяц назад, поселился в одном из лучших номеров, ищет себе хорошую квартиру в приличном месте, но это тяжкий труд — что ни выберет, супруга против, ей не угодишь.

— Так он с супругой? — удивился Лабрюйер.

— Да, господин инспектор. Дама из благородного сословия, очень хорошо одевается. Завела в Риге большие знакомства, всюду ее принимают.

— Немка?

— Русская.

— Понятно. Никому не говори, что я тебя спрашивал. И хотелось бы мне взглянуть на эту пару.

— Это легко устроить.

Лабрюйер прикинул: в паре мошенникам работать выгоднее, красивая дама заводит светские знакомства, собирает вокруг себя кавалеров, а муж аккуратно обчищает их за карточным столом. Что тут можно сделать? Можно, познакомившись, зазвать их в ателье, а снимки передать в Сыскную полицию, пусть там разбираются.

— Взгляни, Вольф, может быть, они в зале.

— Как будет угодно господину инспектору.

Буфетчик выдал подбежавшему официанту целый поднос посуды и вслед за ним вышел в зал. Минуту спустя он вернулся.

— Ужинают, господин инспектор. Во втором ряду справа третий стол от входа.

— Там рядом есть свободные столы?

— Второй пока свободен. Сказать Гансу, чтобы посадил вас там?

— Да, сделай милость.

Лабрюйер отдал пальто гардеробщику, посмотрел в большое зеркало — вид приличный, не хуже, чем у богатых постояльцев гостиницы. Подкрутил усы и пожалел, что так и не привык пользоваться помадами, которые сводят кончики усов в задорно торчащие вверх стрелки. В немецкой среде эта манера называлась «жизнь удалась». Может быть, помада изменила бы цвет волосков. Лабрюйеру не очень-то нравилась его рыжеватая масть.

По распоряжению буфетчика официант быстро провел его вдоль стены к намеченному месту. Лабрюйер сел и огляделся. Вспомнилось то забавное время, когда агенты выслеживали Рокетти де ла Рокка, часами сидели в ресторане, а потом отчитывались за каждый потраченный пятак. Теперь Лабрюйер мог заказать самый изысканный ужин — пожалуй, это и следовало сделать…

Он не торопился разглядывать Красницкого со спутницей, чтобы не выглядеть назойливым. Отметил только, что говорят они по-русски. Грех было не прислушаться.

— Я другую брошку тебе куплю, только не ной, — сказал раздраженный мужчина. — Да и подороже, а твоей — грош цена.

— Это память, ты что, не понял? Это память.

— Закажем ювелиру точно такую же. Хочешь — можно дать объявление в газете: нашедшему — вознаграждение, а кошелек пусть уж оставит себе.

— Она не найдется, я знаю, она не найдется.

— Если ты думаешь, что она тебе удачу приносила…

— Это память. Единственная память.

— И непременно нужно было единственную память всюду с собой таскать?

— Непременно.

— Ты становишься невыносима, моя милая. Потерю вряд ли найдешь, новую брошку не хочешь — чего же тебе надо? Я же посылал в фотографическое ателье — там не находили. У госпожи Морус кошелька не находили. Ну, поплачь, если тебе с того станет легче.

— Я никогда не плачу.

Заинтригованный Лабрюйер наклонился и вытянул шею, чтобы разглядеть пару.

Это действительно была Иоанна д’Арк, и с ней — высокий статный мужчина, той породы, которая нравится всем женщинам без исключения: осанистый, плотный, плечистый, с правильным лицом, с прекрасными волосами, подстриженными лучшим парикмахером, такие волосы всегда вызывали у Лабрюйера легкую зависть: очень темные, с деликатнейшим налетом благородной седины. Лет этому красавцу было, пожалуй, уже под пятьдесят. Вот только руки — Лореляй была права, руки он имел пухлые, крупные, прямо сказать — простонародные.

Лабрюйер удивился было — отчего в ателье не сказали, что кошелек с брошкой найден? И сообразил: видимо, послано было только что, сам он отсутствовал, Каролина где-то читала доклад, оставался один Ян, а его, когда нашли кошелек, не было, был только Пича.

Красницкий вел себя по-хозяйски — обращался с Орлеанской девой, как терпеливый муж со взбалмошной женой, при этом поправил ей задравшийся воротник модного жакета. Он и сам был прекрасно, с иголочки, одет — как раз, чтобы втереться в самое приличное общество.

Ну что же, сказал себе Лабрюйер, была иллюзия — и вот она разлетелась в мелкие дребезги. Орлеанская дева — подруга заезжего мазурика. Лебединая шея, природные черные кудри, сейчас убранные в прическу, черты лица — как на итальянской картине, и вся эта роскошь принадлежит мазурику. Больше тут делать нечего.

Официант принес паре горячие жюльены в горшочках, Красницкий о чем-то тихо спросил его. Лабрюйер встал, быстро положил кошелек рядом с тарелкой Орлеанской девы, но она, уловив движение воздуха, не иначе, повернула голову — и глаза встретились.

Лабрюйер сделал движение головой, почти судорожное — кивок не кивок, поклон не поклон, — и стремительно понесся через зал к выходу.

Он успокоился только возле Верманского парка. Там на открытой сцене играли вальс Штрауса — может статься, последний раз в этом сезоне.

Иллюзия!

Как в цирке — когда фокусник достает из цилиндра голубей и большие шелковые шарфы. Но фокусник получает деньги за устройство иллюзий — а кто заплатит Лабрюйеру, который сам себе опять придумал иллюзию?

Хорошо хоть, длилось это состояние недолго. Будь Лабрюйер втрое моложе — в голове у него уже разыгралось бы целое кинематографическое произведение, в котором он скакал бы верхом, плечом к плечу с Орлеанской девой, к осажденному Орлеану под энергичные аккорды незримого тапера. А поскольку ему, старому дураку, уже сорок, сделать нужно вот что — отдать фотографическую карточку Иоанны д’Арк тому же Линдеру из Сыскной полиции, пусть присмотрит за парочкой.

Придумав это, Лабрюйер затосковал.

На самом деле, тоска зрела уже давно — и вот выплеснулась. Хоть покупай две бутылки водки и употребляй их в одиночестве. Суетливая жизнь зажиточного владельца фотографического ателье вроде и занимала голову целиком, однако души не касалась. А вот не менее суетливая жизнь полицейского агента, потом — инспектора, на самом деле имела свойство заполнять душу. Было в ней немало скверного — но ведь были и радости. А Лабрюйер еще не научился приходить в восторг, когда Каролина показывала конторскую книгу с заказами, расходами и вполне приличными для новорожденного заведения доходами.

В цирк он попал незадолго до антракта.

Его не сразу пустили в служебные помещения, но он прорвался и оказался в довольно-таки вонючем и тесном мирке. Альберт Саламонский, затеяв чуть ли не четверть века назад строить рижский цирк, малость не рассчитал — купленной земли оказалось, если вдуматься, недостаточно. Прежде всего, это сказалось на размере манежа. Правильный его диаметр — восемнадцать с половиной аршин, и цифру не с потолка сняли, а установили опытным путем за годы существования конного цирка; именно такой диаметр круга был удобен для лошадей и наездников. В рижском же цирке пришлось сделать шестнадцать с половиной аршин — больше никак не получалось. И прочие помещения тоже были невелики, а по двору, захламленному всяким загадочным имуществом, пробираться приходилось очень осторожно. Задние ворота выходили на короткую и узкую Парковую улицу — между Мариинской и Верманским парком.

Во время представления в подковообразном коридоре, охватывавшем манеж с одной стороны (противоположная подкова была зрительским променадом), толпилось немало народу, и весь этот народ вел себя, как выпущенная на прогулку палата буйнопомешанных: кто-то стоял на голове, кто-то крутил колесо, кто-то скакал козлом, кто-то матерно ругался с собратьями из-за порванного костюма. Тут же вертелись девушки в коротких юбочках — жонглерши, акробатки и наездницы. Тут же сидели на цепи дрессированные звери — с одной стороны медведи, с другой — большие псы. Медведи тоже вносили свою лепту — один, встав на задние лапы, приплясывал, другой кувыркался.

Лабрюйер пробивался к лестнице, ведущей на второй этаж, к гримуборным, его толкнули, он оглянулся, чтобы увидеть и обругать обидчика, и увидел самый диковинный экипаж, какой только возможен.

Белая лошадь была впряжена в двухколесную таратайку, причем колеса — чуть не в человеческий рост, а сиденье для кучера пряталось среди каких-то железных этажерок, увитых гирляндами тряпичных роз и незабудок. Лошадь держал под уздцы конюх, а возле таратайки стояла высокая тонкая женщина в преогромной шляпе и вопила так, что, наверно, на вокзале было слышно:

— Эмма! Эмма! Эмма!

Лабрюйер отвык от закулисных воплей и потому как можно скорее взбежал по лестнице.

Штейнбах и Краузе выступали во втором отделении — составился небольшой чемпионат, собралось шесть борцов из остзейских губерний и еще две женщины-борчихи, истинно цирковая диковинка. Они приняли Лабрюйера в гримуборной, отобрали шесть контролек, пригласили посмотреть борьбу и повеселиться — дерущиеся дамы казались им занимательным зрелищем. Лабрюйер ответил, что бабью драку он этим вечером уже наблюдал, ничего хорошего. Тогда его угостили хорошим коньяком — бутылку атлеты прятали в большом фанерном кофре. Он подумал — и не отказался.

— Что-то случилось, — сказал Штейнбах, прислушавшись.

Лабрюйер удивился — шум как будто был прежним, и тонкая дверь гримуборной от него не спасала.

Краузе, уже в борцовском трико, выглянул в коридор. По коридору бежали к лестнице две полные дамы в халатах-кимоно.

— Что там случилось? — спросил он по-немецки.

— Ах, убили, убили!

И дамы, топоча каблуками, скрылись за поворотом.

— Убили? — спросил Лабрюйер. И тут он слышал крик

снизу:

— Полиция!

В голове явственно щелкнуло. Ноги сами собой выпрямились, каблуки ударили в щелястый пол. И был момент — как будто кто взял Лабрюйера за шиворот и, приподняв, подвесил в воздухе, ощутимо густом из-за тяжелого запаха дешевого грима. Следующий момент застал его уже на лестнице.

Вопили на конюшне.

Лабрюйер растолкал артистов и цирковых служителей, оказался у загородки в углу и все понял.

На соломе лежали маленькие белые собачки, шесть собачек, все — мертвые. Рядом стояла на коленях женщина и горько плакала.

— Так надо же телефонировать в полицию! Отчего не едет полиция? — совсем ошалев, спрашивали друг дружку артисты.

— Тут полиция, — сказал Лабрюйер. — Я полицейский инспектор Гроссмайстер. Что произошло? Кто-нибудь один — говорите!

— У мадмуазель Мари собак отравили, — по-русски ответил мужчина, самый из всех, наверно, вменяемый.

— Вот сволочи! — не сдержался Лабрюйер.

— Сволочи, — подтвердил мужчина.

— Это кто-то из своих.

— Нет.

— Отойдем.

Они отошли к воротам, ведущим в цирковой двор.

— Почему вы думаете, что не свои? — спросил Лабрюйер, знавший, на что способны артистические натуры. — И кто вы?

— Я конюх, прозвание — Орлов.

Лабрюйер посмотрел на него и решил, что на орла этот человек вряд ли похож, но что-то птичье в нем есть: плотный, невысокий, голова ушла в плечи… что-то совиное, пожалуй…

— Так почему вы подозреваете чужого, господин Орлов?

— Потому что она еще врагов не нажила. Вот если бы у фрау Шварцвальд голубей отравили — то сразу ясно, чьих ручонок дело. Шварцвальдиха умеет хвостом крутить. Господин Освальд с нее глаз не спускает, а Освальдиха-то все видит…

— Это, может, так, а может, и не так, — возразил Лабрюйер, а в голове у него уже нарисовался тот самый листок с записями, который следует брать с собой, когда идешь отчитываться перед начальством. Версия первая — отравила своя же цирковая дура-баба из ревности. Версия вторая — получивший отставку любовник. Версия третья — вылезла на свет Божий давняя ссора. Версия четвертая — кто-то из рижских поклонников, не добившись успеха, отомстил…

— А как бы чужой человек забрался на цирковую конюшню? — спросил Лабрюйер, и завязался самый увлекательный для полицейского инспектора разговор о заборах, воротах, прыжках в окошко и военных хитростях.

Женщины увели мадмуазель Мари, второе отделение уже началось, Орлова ждали его обязанности, и Лабрюйер неторопливо пошел прочь. Он вышел в фойе, дошел до служебного входа — и свернул в дирекцию. Там он представился полицейским инспектором и телефонировал бывшему сослуживцу Линдеру.

— Надо сдать дохлую собаку в лабораторию, — сказал он, изложив свои соображения. — И надо как-то взяться за это дело. Они тут уверены, что полиция уже занимается отравлением, и телефонировать в управление не станут, подавать жалобу тоже не станут, нужно что-то придумать…

— Да… — задумчиво ответил Линдер. — Как же я ни с того ни с сего в цирк заявлюсь? Что я начальству скажу? Проходил, мол, мимо цирка, слышу — полицию зовут?

— Скажи — был этим вечером на представлении…

— Вот-вот! — развеселился Линдер. — А мне скажут: тебя, подлеца, посылали в помощь Менжинскому, а ты в цирк развлекаться побежал! Давай-ка ты сам, а? Тащи завтра эту собаку. Я с утра буду. А потом что-нибудь придумаем. Даже если ты сам следствие проведешь — начальство тебя знает и буянить не станет. Подумаешь — шесть дохлых шавок. Не бриллианты же!

— Черт бы все это побрал… — проворчал Лабрюйер. Вот уж о чем он всю жизнь мечтал — о прогулке по Риге с дохлой собакой под мышкой. Но деваться было некуда — заварил кашу, теперь расхлебывай.

Однако странное чувство им завладело — какой-то несуразный протест проснулся в душе и сердито полез наружу. Жизнь добропорядочного бюргера, на которую Лабрюйер сам себя обрек, связавшись с контрразведкой, оказалась утомительна и, при всей беготне, чересчур спокойна — недоставало погони. А если уж Лабрюйер собрался что-то совершить вопреки и наперекор — то и совершал, потому что свое упрямство очень уважал.

Если разбираться в деле об отравлении собак — то по горячим следам; так он решил и вернулся за кулисы.

Конюху Орлову было не до него, но Лабрюйер отыскал другую особу, на его взгляд, более подходящую: немолодую немку, служительницу при дрессированных голубях, которая, не имея в жизни другой отрады, целыми днями обитала при больших, скорее похожих на вольеры, клетках. Лабрюйер не знал, что этих птиц можно дрессировать, но немка (ее звали фрау Бауэр, и была она ростом с двенадцатилетнюю девочку, худенькая, седенькая) рассказала: многого от голубей не добьешься, но научить их слетаться по знаку в одно место, ходить по жердочкам и опускаться в ладони дрессировщицы не так уж сложно. А дрессировщица выезжает в разубранном гирляндами экипаже, изумительном, сказочном экипаже, и получается очень красиво — прекрасная женщина и прекрасные голуби. Тут Лабрюйер понял, что фрау Бауэр толкует о таратайке, которую он видел за кулисами. Железные этажерки, оказывается, предназначались для голубей.

Фрау Бауэр подтвердила — никто из своих не мог отравить собак, она бы видела, если бы кто-то из артистов или служителей подошел к загородке и кинул им отравленный корм.

— Бедная фрейлен Мари, — сказала фрау Бауэр. — Не представляю, что она теперь будет делать! Такая молоденькая — и такое несчастье… Умоляю вас, найдите этого злодея!

— Или злодейку.

— Это был мужчина. Ни одна женщина не способна убить эти очаровательные создания, — уверенно сказала фрау Бауэр. И Лабрюйер понял — перед ним настоящая, неподдельная, убежденная в своей правоте старая дева. Вроде Каролины…

Решив продолжить розыск утром, он попросил фрау Бауэр завернуть одну из собак в мешковину, чтобы можно было забрать ее утром. Фрау пообещала, и он отправился на Александровскую, в свое фотографическое ателье.

Мысли о ходе розыска развлекали его всю дорогу. Они были куда приятнее мыслей о стоимости аппарата для просушивания карточек и нового объектива, похожего на старинную мортиру. Но, проходя мимо «Франкфурта-на-Майне», Лабрюйер надулся и засопел. За одним из окон была фальшивая Иоанна д’Арк, и воспоминание о ней раздражало хуже всякой зубной боли.

Вернувшись в ателье, Лабрюйер отнес контрольки Каролине, которая уже ждала в лаборатории.

— Вы что-то мрачны, душка, — сказала фотографесса. — Я уж думала, не дождусь вас.

— Помрачнеешь тут…

Злясь на себя за ребяческую доверчивость, Лабрюйер рассказал Каролине про господина Красницкого и Орлеанскую деву. В собачью историю решил ее не посвящать — мало ли, донесет питерскому начальству, что агент Леопард дурака валяет…

— Нужно как-то Моруса предупредить, и Семецкого тоже, — решил он. — Кузина, будете печатать карточки — сделайте для меня полдюжины с этой дамой. Лицо в медальоне, без жестяных доспехов.

— При нашем ремесле, душка, семейство карточных шулеров тоже может пригодиться, — ответила Каролина. — Такие люди, если их прижать, берутся за неприглядные поручения.

— Сам знаю…

— Может, у них уже хвост замаран. Давайте-ка, душка, перешлем портретик в Питер. Глядишь — получим кнутик, чтобы этой запряжкой править…

— Хорошая мысль.

Лабрюйер не думал, что способен вложить в два простых слова столько злости. Вдруг очень захотелось устроить Орлеанской Деве хоть мелкую пакость; желание недостойное, да и не виновата мошенница, что показалась старому дураку Иоанной д’Арк, но, может, от осознания маленькой мести на душе посветлеет?

Он оставил Каролину в лаборатории, зашел к Круминю, послал Яна на помощь фотографессе, сам пошел домой. Как всякий холостяк, он держал дома запас продовольствия и поужинал бутербродами с копченой рыбой и чаем. И успокоился.

Утром его ждала маленькая неприятность. Когда он шел дворами с Гертрудинской в свое фотографическое заведение, его встретили сестрицы, Марта и Анна. Им бы полагалось шить у окошка, но они вышли во двор — явно подкараулили Лабрюйера и не стеснялись этого.

— Господин Гроссмайстер, мы хотим вам сказать… Эта особа, фрейлен Менгель… Эта особа ведет себя недостойно! — заговорили они наперебой. — Неприлично! Недопустимо!

— А в чем дело?

— Она два раза не ночевала в своей комнате. Она уходила в десять вечера, а возвращалась в два ночи! Вы понимаете, что это означает?!

Это означало, что блюстительницы нравственности допоздна не спали, чтобы собрать доказательства непристойного поведения Каролины.

— У фрейлен Менгель в Риге есть пожилая родственница, которая нуждается в уходе… — Лабрюйер задумался, где бы поместить старушку, подальше от Александровской улицы. — Кажется, где-то в Агенсберге.

Агенсберг был тем хорош, что на другом берегу Двины, добираться туда днем, через понтонный мост, — еще куда ни шло, есть и орманы, и пароходы, а выбираться оттуда ночью — большая морока.

— Мы не хотим жить рядом с такой особой, — сказала старшая сестрица, Марта. — Мы не такие.

Из чего следовало, что вранью Лабрюйера девицы не поверили.

— Вы ошибаетесь, — ответил он. — Фрейлен — самого благородного поведения. Ее не интересуют такие вещи.

А сам еле удержал усмешку: значит, Каролина уже выполняет тайные задания питерского начальства. Конечно, могла бы хоть намекнуть. Но если ей велено соблюдать обстановку строжайшей секретности — пускай соблюдает. Потому что пока его, Лабрюйера, дело — фотографическое ателье. И если для него будут более соответствующие новому ремеслу поручения — ему об этом скажут.

В фотографическом заведении его ждала неприятность — соседские мальчишки побили Пичу. Расквасили ему нос, подбили глаз, наставили синяков, но Пича держался стойко. Причину драки не сказал никому, и дворник Круминь, пришедший сказать, что сынишка в ближайшие дни не работник, даже спросил Лабрюйера, не знает ли он чего о происшествии; может, Пичу мальчишки и раньше преследовали, а он молчал?

Лабрюйер расспросил о подробностях. Оказалось, Пичу отнял у драчунов старый городовой Андрей.

Говорят, пуганая ворона куста боится, а Лабрюйер, связавшись с контрразведкой, стал хуже всякой вороны: что, если кто-то уже присматривает за «Рижской фотографией» и пытается через Пичу собрать сведения? Оставив заведение на Каролину и Яна, Лабрюйер пошел отыскивать Андрея. Тот жил по соседству, в деревянном домике, в самой глубине квартала. Домик имел по меньшей мере три выхода, каждый — в отдельный двор, дворы эти были — с гулькин нос, однако с собственными лавочками и грядками. Как раз на такой территории Лабрюйер и обнаружил старика. Тот был не один, а с Пичей.

Как всякий отставной унтер-офицер, подавшийся в городовые, Андрей понимал службу так: будь строг с чужаками, договаривайся полюбовно со своими, и будет тебе в жизни счастье. Он за десять лет службы узнал все рижские наречия, включая цыганское, а сейчас разговаривал с Пичей по-латышски. Разговор был странный, Лабрюйер даже забрался на перекладину штакетника, чтобы заглянуть во двор и понять смысл. Оказалось — Андрей учил Пичу приемам штыкового боя.

Его поучения были просты и надежны: коли ты уродился низкорослым, то умей защитить себя всем, что подвернется под руку, и дворницкая метла в умелых руках — страшное оружие. Опять же, уличная драка — не то событие, где призывы к совести хоть что-то значат. Если на тебя кидаются двое — отбивайся от двоих, вот и вся недолга.

Заместо ружья со штыком у Андрея была эта самая палка от метлы, и он ею с блеском показывал приемы — лучше, пожалуй, чем в молодые годы на полковом плацу. Лабрюйер даже залюбовался.

Потом он, как полагается приличному господину, вошел в калитку и завел разговор о драке.

Андрей объяснил — Пича ходил по каким-то своим делам через квартал наискосок, дворами; мальчишки, вообразив себя хозяевами, стали требовать плату за проход, сперва в шутку, потом уже не в шутку, он же продолжал ходить из чистого упрямства, хотя обходный путь, по улицам, был всего минуты на две длиннее. И вот теперь, из того же упрямства, пришел учиться бою.

Лабрюйер это одобрил и спросил будочника, нельзя ли и ему присоединиться к урокам.

Поступая на службу в Сыскную полицию, Лабрюйер бойцом не был — а был неутомимым ходоком, метким стрелком, знал несколько ухваток рукопашного боя, кое-чему обучили товарищи, имел тяжелый кулак; этого хватало. А вот теперь, когда он сам не знал, какие приключения предстоят, следовало, пожалуй, поучиться тому, о чем говорил Андрей; искусству воевать подручными предметами. А тому можно было верить — он на всякие драки насмотрелся.

Андрей удивился господской блажи, но согласился дать несколько уроков.

Разобравшись с Пичиными бедами, Лабрюйер поспешил в цирк. При этом он чувствовал себя шкодливым котом, что втихомолку стянул со стола гирлянду пахучих франкфуртеров и тащит в надежное место. Для кота сосиска — счастье, а для агента Леопарда, заскучавшего в роли почтенного обывателя, возможность раскрыть тайну отравления собачек — счастье.

Утром в цирке было шумно — репетировал оркестр, на манеже скакали акробаты, там же пристроился с чемоданом мячей и булав жонглер. За кулисами оборудовали закуток для занятий атлетов, и в этом закутке тягали гири Штейнбах, Краузе, еще четверо плотных мускулистых борцов, одетых как попало — кто в старых кальсонах, кто в широких мешковатых штанах. Там же были расстелены пыльные маты.

— О, господин Лабрюйер, доброе утро! — воскликнул Штейнбах. — Неужели наш заказ уже готов?

— Нет, господин Штейнбах, заказ большой, и когда мои служащие справятся, я сам его принесу, — по-немецки, как и собеседник, ответил Лабрюйер.

— Зачем же тогда вы к нам пожаловали? Хотите знать изнанку наших цирковых чудес? Или сами не прочь тяжести потаскать? Это теперь модно, и ваше сложение… — Штейнбах внимательно оглядел фигуру Лабрюйера, насколько позволяло пальто. — Да, ваше сложение весьма располагает.

И это было чистой правдой — борцы имели тот же тип сложения, ни одного длинноногого и худого, как молодые офицеры, Лабрюйер не заметил, у всех — крепкие плечи, мощные ляжки и икры, даже заметные животики. И еще усы — сейчас, с утра, вислые, но вечером эти длинные усы будут нафабрены и лихо подкручены, к вящему восторгу зрительниц.

— Сперва — дело, — честно сказал Лабрюйер. — Видите ли, я до того, как получил наследство и открыл ателье, служил в полиции. Вчера я видел на конюшне, как плакала мадмуазель Мари. Ваши товарищи требовали, чтобы кто-нибудь вызвал полицию. Я и сам не понял, как вышел вперед и объявил себя полицейским агентом. В общем, я телефонировал сослуживцам, и они попросили меня по старой памяти расследовать это несложное дело… раз уж ввязался… Так что я отправлю собачий труп экспертам, а сам опрошу всех, кто днем бывает в цирке. Понятно же, что собачек отравили не во время представления.

— То есть по доброте душевной? — уточнил Штейнбах.

— В сущности, да. И потому, что сослуживцы сейчас заняты важным делом, им не до собачек. А я помню одну гадкую историю. Тут же, в цирке случилась. Служитель-униформист сошел с ума. Ему стало казаться, что в животных сидит нечистая сила, и он подсыпал им в пищу толченое стекло. Не хотелось бы, чтобы у вас завелся отравитель и пострадала другая живность…

Дело о толченом стекле Лабрюйер расследовал — но не в цирке. Это была склока между орманами, погибло несколько лошадей. Он хотел напустить страху на цирковой народ, чтобы ему охотнее отвечали на вопросы, и не более того.

— Так-так-так… — пробормотал Штейнбах. — Надо предупредить всех, у кого животные… Эй, Готлиб! Готлиб! Да, да, я тебя зову!

Парнишка, тащивший на манеж высокий металлический табурет на широко расставленных ногах, обернулся.

— Проводи господина к фрау Берте, — велел Штейнбах. — Она только что приехала и еще не успела раздеться. Ну, живо, живо!

Парнишка поставил табурет к стене, и Лабрюйер подивился — это под чью же задницу? Чтобы сидеть на такой штуке, нужно быть ростом — как тот деревянный святой Христофор, что стоит в будке на двинском берегу. То есть — в сажень с четвертью, не меньше.

Готлиб привел его к той гримуборной на втором этаже, которую занимала фрау Берта. Лабрюйер постучал и по-немецки осведомился, можно ли войти. Ему позволили. Дверь открыла малютка фрау Бауэр.

Фрау Берта Шварцвальд была тоща и стройна, как будто стремительно вытянувшийся за лето подросток. Однако личико она имела круглое, глаза — большие и выразительные, явно обведенные черным карандашом. Она сидела перед большим зеркалом, еще в шляпе; повернулась, и это простое движение было то ли утонченным, то ли вычурным, Лабрюйер не понял. Он сразу узнал Берту — это она стояла тогда за кулисами возле причудливой колесницы.

Вместе с ней там была красивая круглолицая женщина с невозможно пышной прической.

Лабрюйер представился и объяснил, для чего явился.

— Я тебе говорила, Эмма, что нужно забрать птиц со двора в конюшню, — сказала фрау Берта. — У меня номер с дрессированными голубями, господин Лабрюйер. Приходите, я достану вам контрамарку. У меня замечательные птицы, знатоки в восторге. Я купила английских карьеров, красавцы, умницы, прекрасная память, длинные лапки, длинные шейки, прелесть что такое! Мне привезли голубей из Вервье… но вам это, наверно, ничего не говорит?..

— Увы, ничего, — согласился Лабрюйер. — Но было бы жалко потерять таких замечательных птичек…

Тут он понял, что фрау Берта и сама чем-то походит на птицу — посадкой головы, что ли, быстрыми поворотами этой головы, тонкими длинными пальцами, охватившими ручку кресла и сильно смахивающими на цепкую птичью лапу.

— Я жадная, — вдруг призналась фрау Берта. — Я набрала полсотни птиц и никак не могу с ними расстаться, всех вожу с собой. А надо бы по меньшей мере половину куда-то деть, продать знающим людям. Но я никого не знаю…

— Это наша общая беда, — добавила круглолицая. — У меня с братьями и мужем велосипедный номер, мы ездим из города в город и успеваем познакомиться только с такими же бродячими артистами. Мужчинам легче, а мы, женщины, обречены или довольствоваться обществом артистов, или губить репутацию.

— Да, Дора, ты правильно это назвала — беда, — согласилась фрау Берта. — Мы в каждом городе чужие, совсем чужие, и в этом тоже, я познакомилась только с поклонниками, знаете, с этими чудаками, которые шлют мне корзинки роз и фиалок, а в приличном обществе совсем не бываю… Эмма, что ты стоишь? Ступай к птицам, дорогая.

Маленькая фрау сделала книксен и вышла.

— Что вы можете сказать о мадмуазель Мари? Были у нее враги? Может, отвергнутый поклонник имеется? — предположил Лабрюйер. — Мстительный отвергнутый поклонник?

— О мой Бог, я не знаю… Она такая, такая… Я совершенно не понимаю, что она делает в цирке! Собак ей выдрессировал кто-то другой, не спорьте, это все знают!

— Я не спорю, фрау Берта.

— Она не из наших… может быть, она сбежала от мужа и скрывается в цирке?.. А любовник ездит всюду за ней следом? А муж подкупил служителей, они отравили собак, и теперь ей, бедняжке, придется вернуться домой?..

— Это любопытно… — пробормотал Лабрюйер, мысленно записав в воображаемом блокноте: узнать о семейном положении мадмуазель Мари.

— Отвергнутый поклонник? — предположила Дора. — Ей посылает цветы один господин, наверно, это он и есть. За кулисами я его ни разу не встречала. Кто еще мог отравить собачек? О, я знаю! Она выгнала служительницу, которая была при собаках с начала сезона! Сейчас она уже наняла Марту Гессе, Марта всю жизнь служила здесь уборщицей, и ей это уже не под силу, а покормить, выгулять и причесать собачек не так уж трудно. А та служительница… вы представляете себе, она каждый вечер пьянствовала с конюхами!..

Лабрюйер решил, что об этом расспросит Орлова.

Потом он по совету фрау Берты навестил еще несколько артисток и наслушался самых разных версий. Но ничего конкретного ему не сказали. Тогда он спустился в конюшню и нашел Орлова. Орлов рассказал ему о собачьем распорядке — во сколько зверюшек кормили, во сколько выводили на прогулку.

Кухня, где готовили для животных, была во дворе, одна на всех, и приходилось договариваться. Орлову плита была нужна, чтобы греть воду — для мытья лошадей и для запаривания конской «каши-маши» из овса, отрубей и льняного семени. Поэтому он знал, когда предшественница Марты Гессе, а потом и сама Марта стряпали собачкам утреннюю и вечернюю еду.

Лабрюйер с Орловым вышли во двор, осмотрели кухню, изучили тот свободный от хлама пятачок, где выгуливали собак.

— А это что? — спросил Лабрюйер, показывая на высокие кубические клетки, где сидели голуби.

— А это Шварцвальдихи хозяйство.

С конюхом Лабрюйер говорил по-русски, и тот отвечал, не боясь, что служители-немцы подслушают и донесут в дирекцию.

— Она не боится, что они простудятся?

Голуби в клетках были диковинные — с преогромными причудливыми наростами вокруг клювов. Надо полагать, птицы были искусственно выведены и потому — капризны и склонны к хворобам.

— А черт ли их разберет… По-моему, им так даже лучше, чем в конюшне. Там вонь, воздух спертый. А тут вроде ничего.

— А лошадей выводят на свежий воздух?

— Лошадок гуляем… Да и купаем во дворе в хорошую погоду.

Лабрюйер поднял голову.

Справа была высоченная стена доходного дома. За окнами висели мешочки с продуктами. Знакомая картина небогатого житья…

— Покажи-ка ты мне эту Марту Гессе, — сказал Лабрюйер.

— А ее сейчас, поди, нет. У нее дочка тут рядом живет, она у дочки, за внуками смотрит. Она с утра обыкновенно приходила, собак обиходит, на репетиции поработает — и к дочке.

— То есть кормила, выгуливала, запирала в загородке — и к дочке?

— Да, так и выходило. Потом перед представлением приходила часа за полтора, потом собак с манежа принимала, опять выгуливала, ужином кормила.

— А что за полтора часа до представления с ними делала?

— Да выгуливала же, следила, чтобы все опростались. А то если на представлении — стыдоба.

Лабрюйер достал блокнот и записал собачий график.

— Так выходит, что они днем, часов примерно пять, были без всякого присмотра?

— Ну, как — без присмотра? Все время же кто-то на конюшне крутится или в шорной сидит. Из шорной загородку видно.

— Так уж все время?..

— А черт его знает… — Орлов поскреб в затылке.

— Чужие на конюшню часто заглядывают?

— Бывает, в антракте господа с детишками приходят, лошадок морковкой покормить. Это позволяется.

— Взять в аренду детишек несложно…

Ситуация никак не прояснялась. В течение пяти дневных часов собак могли отравить свои. В антракте — могли подбросить отраву в загородку чужие. То есть следовало внимательно изучить окружение мадмуазель Мари. Может, не отвергнутый поклонник, как намекала Шварцвальдиха, а чья-то жена, недовольная мужниным интересом к посторонней особе.

И тут Лабрюйер чуть не хлопнул себя по лбу.

Чужие приходили на конюшню в антракте — а когда погибли собаки? Следовало узнать точное время.

Орлов, понятно, часов при себе не имел. Но сказал — было замечено, что подыхают, когда шел номер фокусников Бальдини.

Пошли к форгангу, где обычно висело авизо — расписание номеров, причем не со словами, а с картинками, на случай, если приедут артисты из какой-нибудь Индии или даже из Китая. Высшая школа верховой езды изображалась огурцом на четырех подпорках, с кое-как приделанной лошадиной головой, номер жонглера Борро — пятью кружочками. Номеру Бальдини соответствовал корявый череп. Орлов объяснил — Бальдини вызывает из сундука привидение в белом саване и с черепом.

— Бррр! — сказал Лабрюйер.

Остановили несколько человек и разобрались — собаки начали помирать в середине первого отделения. То есть никто чужой собственной персоной их отравить не мог. А вот если чужой подкупил кого-то из служителей — другое дело.

Лабрюйер и не подозревал, что дело о гибели шести собачек окажется таким сложным.

Так ничего толком и не выяснив, он пошел искать мадмуазель Мари. Но ее в цирке не было — что ей там делать, если репетировать не с кем?

В дирекции Лабрюйеру сказали — мадмуазель Мари здешняя жительница, ее включили в программу из сострадания, а адрес — вот он, адрес, улица Ключевая, дом шестой, вход со двора.

Тогда Лабрюйер телефонировал в Полицейское управление Линдеру и попросил прислать служителя за собачьим трупом, труп же взять у фрау Бауэр.

Время было уже обеденное, и Лабрюйер решил вернуться в свое ателье, убедиться, что эмансипэ Каролина ничего не натворила. А пообедать можно и напротив, отчего бы нет, он может это себе позволить, черт возьми, он должен это себе позволить, пусть вся Рига видит — дела у него идут превосходно! И он свой человек во «Франкфурте-на-Майне»!

Каролина обслуживала почтенное семейство — папеньку, маменьку, бабиньку, тетеньку и пятерых младенцев. Всех их нужно было красиво разместить на фоне швейцарского пейзажа. Когда это удалось, оказалось, что младенцы снимаются впервые. Магниевая вспышка привела одних в ужас, других в восторг, композиция рассыпалась. Лабрюйер заглянул в самую неподходящую минуту — старшие никак не могли унять малышей.

— Что тут у вас за бешеный дом? — шепотом спросил он Каролину. — И успели ли вы сделать цирковые фотокарточки?

— Сделаю вечером, — пообещала Каролина. — На сегодня записаны еще клиенты.

— Портрет госпожи Красницкой? В медальоне?

— Тоже вечером.

— У нас неприятность. Ваши соседки заметили, что вы по ночам где-то пропадаете.

— Вот дурные курицы!

— Им высокая нравственность не позволяет жить под одной крышей с вами…

— Клянусь вам, душка, что в последние десять лет ни один мужчина даже не посмел на меня посягнуть…

— Тише…

Лабрюйер даже вообразить не мог того отчаянного мужчину, который соблазнился бы Каролиниными прелестями и пошел в атаку.

— Я сниму другое жилье, у меня есть на примете…

— Хорошо, — с тем Лабрюйер и сбежал.

Он еще не освоился с повадками зажиточного человека и не был уверен, что костюм, в котором он ходил в цирк, годится для обеда во «Франкфурте-на-Майне». Но идти домой и переодеваться он совершенно не желал. Обедать в ином месте тоже не желал…

Видеть Иоанну д’Арк, опять же, не желал…

Но когда он увидел ее в обеденном зале, с тем же привлекательным мужчиной, он сел так, чтобы ее профиль был в поле зрения. Без всякой цели, само получилось. Отчего бы и не полюбоваться красивой мошенницей? Возможно, напоследок — Лабрюйер собирался передать портрет в Полицейское управление.

Она сидела, наклонившись вперед, темные кудри были подобраны, изумительная линия шеи и подбородка, как показалось Лабрюйеру, была обведена серебряным карандашом и светилась.

Кельнер дважды осведомился, что господину угодно заказать, и тогда только Лабрюйер опомнился.

Он взял полный обед с графинчиком красного вина. При этом Лабрюйер еще не был голоден. Опять же — само получилось!

В дюжине шагов от него госпожа Красницкая склоняла нездешний профиль над фарфоровой тарелкой — местной работы, кузнецовского завода. Он не отводил глаз — при этом не имел в голове ни единой мысли, просто уставился, как баран на новые ворота.

И вдруг она повернулась. Взгляды встретились.

Встреча длилась ровно миг. Потом Иоанна д’Арк стала тыкать вилкой в кусочек мяса, а Лабрюйер схватил столовый прибор, хотя перед ним даже закуски еще не стояло, и воззрился на пустую тарелку. Пару секунд спустя он обозвал себя старым дураком.

Мало ли в Риге ресторанов? И мало ли в том же «Франкфурте-на-Майне» мест, откуда не виден этот злосчастный профиль???

Сейчас пересаживаться было нелепо.

Вдруг госпожа Красницкая встала и быстро подошла к столику Лабрюйера. Он вскочил.

— Я хотела поблагодарить вас. Эта брошка мне очень дорога… и вы… и я вам… я только пожелать могу! Чтобы вы никогда не теряли близких…

Она повернулась, подол тяжелой юбки хлестнул по ногам Лабрюйера. Ее мужчина уже смотрел на нее с неодобрением. Она вернулась к столику и услышала короткий выговор — шепотом, чуть ли не сквозь зубы.

Ага, голубушка, подумал ошарашенный Лабрюйер, связалась с жуликом, так терпи. Но это была одна мысль, на самом деле ошалевшее сознание одновременно породило вторую, и они были — как выстрел из двустволки. Вторая ни в какие логические ворота не лезла — она состояла из одного слова, повторенного многократно: «Ты, ты, ты…»

Лабрюйер ни слова не сказал фотографессе о своем цирковом следствии. Зайдя после обеда в ателье, он отпустил Каролину и Яна на полчаса и посидел там немного, отвечая на телефонные звонки и записывая заказы. Когда пришли сниматься две гимназистки с мамашами, он развлекал их, пока не пришла Каролина.

Потом он пошел на Ключевую — искать мадмуазель Мари.

По документам она звалась Марьей Скворцовой и оказалась девицей лет двадцати двух, со стройной и ладной фигуркой и с простым бесцветным личиком.

В цирк она действительно попала по знакомству — двоюродная сестра была замужем за дирижером циркового оркестра. Собачек купила и дрессировала потому, что страстно любит животных. А карьера артистки — все же лучше, чем карьера гувернантки (Лабрюйер понял, что любовь к детям в девице еще не проснулась).

— Есть ли у вас враги среди артистов и цирковых служителей? — спросил Лабрюйер.

Марья Скворцова поклялась, что врагов не имеет, никто за ней не увивался, никого она ничем не обидела.

— Вот только Анну Карловну… — вспомнила она.

— Что за Анна Карловна?

— Я ее взяла ходить за собачками — кормить, гулять с ними, помогать на репетициях. Я бы и сама могла, но так полагается, я же артистка… — мадмуазель Мари вздохнула. — Что же делать-то? Не вышло из меня артистки… А ведь все так хорошо получалось, я два платья сшила!..

— Так что Анна Карловна?

— Знакомая это. Я же много платить не могу, а она согласилась за пятнадцать рублей в месяц — и это не весь день же работать, а часа четыре в день, не больше! Я думала — как хорошо, что она согласилась! А потом узнала — она куда ни нанималась, ей всюду потом от места отказывали, потому что она — пьющая.

— Это я знаю.

— Я терпела, терпела… стыдила ее, стыдила… а потом мне же за нее выговор сделали — что я пьяных баб в цирк привожу… Так и я ей от места отказала. А она так на меня кричала — конюхи ее силой с циркового двора вытолкали.

— И больше ее в цирк не пускали?

— Нет, не пускали, у нас с этим строго. Вот она от злости могла собачек отравить. Только ее бы ни за что не впустили…

Больше мадмуазель Мари ничего рассказать не смогла. И Лабрюйер побрел обратно в ателье.

Там он сцепился с Каролиной из-за сущей ерунды и довольно злобно отправил ее в лабораторию — печатать цирковые карточки. Сам пошел прогуляться и вскоре обнаружил, что прохаживается взад-вперед от Александроневской церкви до угла Александровской и Столбовой — и обратно. Причем ходит по четной стороне улицы — а «Франкфурт-на-Майне» — на нечетной, и потому Лабрюйеру издали лучше видно, какие автомобили и экипажи подъезжают ко входу в ресторан и гостиницу.

Это не было обычным легким помутнением рассудка по случаю влюбленности и обычного мужского интереса к красивой женщине.

Совсем недавно Лабрюйер испытывал нечто подобное — когда видел Валентину Селецкую и слышал ее прекрасный голос. Но с Селецкой не получилось — ему нечего было предложить женщине, да и само чувство оказалось кратковременным. А душа ждала продолжения, душа была готова продлить знакомое безумие, для чего ей, душе, требовалась женщина. Не Валентина, так госпожа Красницкая, на кого-то же нужно израсходовать все, что накопилось…

Копилось давно — с той весны, когда строгая Юлиана позволяла целовать себя в губы и обнимать за талию, а все прочее — только после свадьбы. Она была слишком добродетельна, чтобы выходить замуж за человека, оставившего службу и искавшего утешения в вине, мадере и водке. Потом, конечно, были какие-то женщины, в бытность репетитором при двух балбесах-гимназистах Лабрюйер ненадолго сошелся с их маменькой, не обращавшей особого внимания на его пьянство. Но — все не то, все не то, в чем выплескивается душа…

Видимо, с тех времен накопилось столько, что на Селецкую был израсходовал лишь верхний слой, а все прочее дождалось Иоанны д’Арк. И это выглядело язвительной насмешкой судьбы — Валентина по крайней мере не была связана с жуликами и мошенниками.

Если бы кто сказал Лабрюйеру, что его настигла и оглушила любовь с первого взгляда, он бы не поверил. Такие страсти впору гимназистам, ему же — сорок лет, и дамская анатомия для него тайны не представляет.

Поставив себе почти врачебный диагноз «накопление мужской неудовлетворенности», Лабрюйер добавил к нему пару слов на том русском языке, который используют пьяные сапожники, и пошел к цирку. Целенаправленно пошел! Был у него в тех краях один давний источник сведений. Осведомитель по фамилии Паулс жил в доходном доме на углу улицы Паулуччи и Мариинской. Не так чтобы близко к цирку, но, возможно, кто-то по соседству сдает комнаты цирковым артистам, и можно потянуть за ниточку.

Мысль оказалась верной — осведомитель по старой памяти дал адресок. Пожилая вдова обычно сдавала жилье студентам — буквально в трех шагах был Политехнический институт, огромное мрачное здание, в котором Лабрюйеру доводилось бывать по делам о студенческих безобразиях. Но сейчас вдове повезло — у нее снял комнату жонглер Борро, уходивший в цирк рано утром и приходивший после представления. Жонглер мечтал о европейских и американских турне, а потому репетировал, сколько хватало сил. У нее и до того иногда жили артисты, дарили вдове контрамарки на галерку, и она кое-кого знала из цирковых служителей.

Лабрюйер радостно поспешил к ней — пока не стало слишком поздно для визитов. Вести следствие ему нравилось, и он даже пожалел вдруг, что не послушался мудрого совета Аркадия Францевича Кошко и не вернулся в сыскную полицию. Кому и что он доказал тем, что сделался фальшивым владельцем фотографического ателье?

Оказалось, что не только вдова дома, но и постоялец. Было с кем поговорить! Хозяйка впустила гостя в комнату, а там Лабрюйер обнаружил не только Борро (жонглер сидел за столом, держа руки в кухонных мисках), но и борца Штейнбаха.

— О, как занятно! — воскликнул Штейнбах. — Развлекаетесь поисками собачьего отравителя?

И тут же засыпал Лабрюйера веселыми вопросами. Отвечать на них было мудрено — борец резвился, как дитя на лужайке, перескакивал с темы на тему, и в конце концов Лабрюйер сам удивился — какого черта он носится по городу из-за покойных собак?

Жонглер молчал. Только с большой неохотой объяснил — у него на руках трещины между большими и указательными пальцами, в тех местах, куда приходят подброшенные кольца, и эту беду нужно лечить особыми ванночками.

Поговорили и о мадмуазель Мари.

— Предлагаю пари. Собак отравила изгнанная пьянчужка, — сказал Штейнбах. — А с нее какой спрос?

— Как она могла это сделать?

— Вы не цирковой человек, господин Лабрюйер. Несколько раз в день ворота, выходящие на Парковую улицу, отворяются. Нужно привезти корм для животных, нужно вывезти всю грязь с конюшни. Человек, поставивший перед собой цель, просто сядет напротив ворот и будет ждать. Потом проскользнет и спрячется во дворе, это несложно. Пьянчужка наверняка знает всякие закоулки. Считаете, что это слишком просто?

— Это нужно доказать, — буркнул Лабрюйер.

— И что, вы поведете пьяную тетку в суд? Возместить ущерб она все равно не сможет. В итоге — потраченное время, и ничего более.

Но господин Штейнбах не знал, какие мысли клубились в Лабрюйеровой голове.

Лабрюйер осознавал, что погоня за отравителем — на четверть из сострадания, на три четверти от скуки. Но цифры поменялись — теперь осталась четверть сострадания и четверть скуки, но половина принадлежала упрямству. Очень захотелось переупрямить веселого борца.

Он сказал, что версию о пьянчужке, естественно, рассмотрит, но и прочие не отбрасывает. У мадмуазель Мари прехорошенькие ножки — может статься, кто-то из служителей на них заглядывался и был обижен пренебрежением.

— Нашли же вы себе игрушку, — заметил Штейнбах.

— По старой памяти, исключительно по старой памяти. Я же более десяти лет в полиции прослужил. Это въедается в плоть, кровь и даже кости. А результаты я передам бывшим сослуживцам. Готовить дело для суда — не моя забота.

Прямо при Штейнбахе Лабрюйер допросил Борро. Жонглер ничего не знал, кроме своих мячей, булав и колец. Заметил, правда, что мадмуазель Мари ссорилась с кем-то из борцов — что-то ей сказали вслед неприличное, и она дала сдачи. Пожалуй, это не было ниточкой.

Потом Лабрюйер вернулся в фотографическое ателье. Каролина трудилась в поте лица, пропуская через сушильный аппарат тысячу двести карточек. Зрелище было трогательное.

— Хотите ужинать? — спросил Лабрюйер. — Могу угостить.

— Если где-нибудь поблизости, душка.

— Хм… «Франкфурт-на-Майне»?

— Я там еще не была, и приличные женщины в такие места не ходят!

— Вы же не одна, а с кавалером.

Подумав, Каролина согласилась.

Лабрюйер хотел, чтобы она поглядела, как одеваются рижанки. Одно дело — когда Каролина, суетясь возле аппарата, сильно напоминающего средневековое осадное орудие, покрикивает на клиенток, чтобы не двигались и не моргали, а другое — когда она получит возможность хотя бы спокойно рассмотреть со вкусом одетых дам.

Вскоре они уже сидели в ресторане.

Каролина действительно немного смутилась — ее блузка с огромным бантом на груди выглядела уж слишком нелепо. Лабрюйер оглядывал зал в поисках хорошеньких женщин, и вдруг окаменел.

Чета Красницких опять была здесь.

При мысли, что сейчас Иоанна д’Арк повернется и увидит его в обществе страшилища, Лабрюйер чуть не сбежал.

Красницкие сидели за два столика от него, в обществе немолодого офицера. Подошел официант, склонился над столом, чтобы заменить тарелки, офицер откинулся назад, Лабрюйер увидел его лицо и удивился — это был знакомец, военный инженер Адамсон.

Они познакомились, когда Лабрюйер нанялся в церковный хор и пел в храме Петра и Павла, что в Цитадели. Тогда он всех гарнизонных офицеров знал по крайней мере в лицо, а с Адамсоном познакомился так — инженер вздумал из лютеран перейти в православные и часто бывал в церкви, беседовал с иереями, пробовал даже петь в хоре, но вскоре энтузиазма поубавилось, и он, покрестившись, стал обычным прихожанином.

Лабрюйер вытянул шею, стараясь разглядеть погоны серебряного галуна с красными просветами, с эмблемой — перекрещенными серебряными лопатой и киркой. Ему было любопытно — поднялся ли Адамсон по служебной лестнице. Был, помнится, штабс-капитаном с четырьмя звездочками на погонах, а теперь что же? Ни одной? Значит — капитан.

Господин Красницкий встал и прошел в направлении мужской комнаты.

— Вот он, — шепнул Лабрюйер Каролине. — Тот мошенник, который прибыл сюда на гастроли… Его бы снять на карточку…

— Живет здесь? — осведомилась Каролина.

— Насколько знаю, здесь, но собирается снять квартиру.

— Я что-нибудь придумаю. Если эта дамочка пойдет в дамскую комнату, я — за ней…

— Понятно.

— А у офицерика-то губа не дура…

Каролина сидела так, что хорошо видела Иоанну д’Арк. Лабрюйер же нарочно повернулся, чтобы ее не видеть вовсе.

— Воспользовался тем, что муженек сбежал, и ручку целует… — продолжала Каролина. — Смотреть противно. Как только уважающая себя женщина позволяет целовать руку? Это же унизительно.

— Почему унизительно? — удивился Лабрюйер. Он много всяких глупостей услышал от Каролины, но такое прозвучало впервые.

— Ну как же? Мужчина этим говорит: ты настолько ниже меня, что я могу целовать тебе руку без всякого ущерба для своего самолюбия!

Понять такую логику Лабрюйеру было не дано.

Тем более, что в голове у него складывалось иное логическое построение.

Иван Иванович Адамсон живет на одно офицерское жалованье. Проиграть мошеннику, значит, он может только это жалованье. Ну, если втянется в игру и войдет в азарт, то наберет долгов. И все равно — получится не та сумма, с которой мошенник международного уровня станет связываться. Украсть у Адамсона тоже нечего. Так на кой он сдался Красницкому?

Могло ли быть так, что они — просто давние знакомцы? Встретились в Риге, решили поужинать вместе, и Красницкий запросто оставил жену с приятелем, удалившись в мужскую комнату…

Но, позвольте, что можно делать в мужской комнате чуть ли не четверть часа?

Не зря Лореляй называла Лабрюйера ищейкой. Полицейская закваска была в нем неистребима.

— Фрейлен Каролина, мне это не нравится, — шепнул Лабрюйер. — Пойду-ка я посмотрю, куда этот муженек подевался. А вы не спускайте глаз с госпожи Красницкой.

Каролина кивнула.

Тут некстати появился официант с подносом.

Лабрюйер заказал хороший ужин — «зауэрбратен», тарелку пирожных «кремшнитте», чай. Когда перед ним поставили этот самый «зауэрбратен», он даже немного растерялся — четыре толстых ломтя нежнейшей говядины, которую перед тем, как жарить, три дня мариновали в вине, гора картофельных клецок, залитых особым соусом с изюмом, имбирем и свекольным сиропом, сбоку — обжаренные яблочные кубики, и вид у блюда такой, что, кажется, обычному человеку дня на три хватит.

А вот Каролина уставилась на свою тарелку с огромным интересом.

— Приятного аппетита, — сказал ей Лабрюйер и встал из-за стола.

Проходя мимо госпожи Красницкой и Адамсона, он видел плешь на затылке военного инженера, склонившегося к даме с самым трогательным видом.

— Старый дурак… — пробормотал Лабрюйер. С одной стороны, нужно было предупредить Адамсона, а с другой — не спугнуть бы мошенников. Решив, что все равно этой парочкой будет заниматься Линдер, Лабрюйер как можно быстрее прошел мимо и, выйдя из зала, направился к мужской комнате.

Красницкого там не было.

Тогда Лабрюйер отыскал буфетчика Юргена Вольфа. Тот спросил двух официантов, и оказалось, что Красницкий вообще, не завершив ужина, поднялся к себе в номер.

Озадаченный Лабрюйер вернулся в зал.

Нужно было поскорее передавать парочку Линдеру, пока она чего-нибудь не натворила.

Додумать до конца сложную мысль о Линдере, Красницком и Лореляй, которая заслуживает благодарности за то, что навела на мошенников, он не успел — изумился, глядя, как быстро и сосредоточенно поедает «зауэрбратен» Каролина. Он бы не мог с такой скоростью одолеть три ломтя мяса из четырех и добрую половину клецок.

До сих пор он не видел фотографессу за столом. Оказалось — она знатная обжора.

Сев и расстелив на коленях салфетку, Лабрюйер взялся за еду так, как иные — за непосильный и плохо вознаграждаемый труд. Однако тарелка была спасением — глядя на мясо, клецки и обжаренные яблоки, Лабрюйер не видел Иоанну д’Арк…

А она вдруг встала и вышла из зала. Адамсон приподнялся над стулом да так и замер в нелепой позе.

— Смотрите, смотрите… — шепнула Каролина. — Дамочка-то сбежала…

Однако Иоанна д’Арк снова появилась в дверях.

Она поднесла руку к лицу и сделала несколько странных движений — три пальца к губам, провела пальцем под носом, еще раз провела, свела большой и указательный в колечко, быстро соединила обе руки, потом сделала известный жест, означающий «все замечательно». И тогда только ушла.

Вся эта пантомима заняла хорошо если две секунды.

— Видели? — спросил Лабрюйер Каролину.

— Еще бы…

— Что это такое было?

— Понятия не имею. Знаки какие-то…

— Адамсону? Но какого черта?

— Кому?

— Вон тому, в мундире, ухажеру, будь он неладен…

— Да-а, ему бы она назначила свидание иначе.

— Почему вы решили, что речь о свидании?

— Так или предупреждают, или встречу назначают. А ему она могла и словами сказать.

— Кого же она могла тут предупреждать? И о чем?

Лабрюйер опять подумал, что нужно бы поскорее сдать мошенников с рук на руки Линдеру.

Он встал и оглядел зал. Там ужинала солидная и почтенная публика, если дамы — то со спутниками, мужчинами, у которых на лбу было написано: имею деньги и отличную репутацию.

Вслед за ним то же самое проделала и Каролина.

— Какая красавица… — вдруг прошептала она.

— Где?

— Вон там, у окна.

Лабрюйер нашел взглядом даму и понял — вторую такую не скоро сыщешь. Это был тип русской красоты в максимальном ее проявлении: пышные русые волосы, разделенные на прямой пробор и обрамляющие безупречное лицо великолепными волнами; и не просто лицо, а округлый лик чернобровой и темноглазой молодой боярыни с картины Маковского; впрочем, живописью Лабрюйер мало интересовался и исторического сходства не заметил. Но обратил внимание на стать и на особые очертания высокой груди — такую издавна называли «лебединой». Дама была замужняя, визави с ней сидел мужчина лет сорока, самой достойной внешности.

— Да, красавица, — согласился Лабрюйер и вдруг понял: Каролина отчаянно завидует этой роскошной даме. Иначе — зачем бы глядеть на нее, не донеся вилку до полуоткрытого рта?

Меж тем Адамсон сел за стол и принялся доедать ужин. Несколько минут спустя в залу вошел Красницкий, вернулся к своей тарелке и принялся тихонько совещаться с военным инженером. Наконец оба завершили ужин и ушли.

— Ваш «зауэрбратен» остыл, душка, — сказала Каролина.

— Ничего страшного.

Лабрюйер доел мясо, потому что осилить клецки был уже не в состоянии. Он посмотрел на идеально пустую тарелку Каролины и даже позавидовал ее прекрасному аппетиту. Но если фотографесса столько ест — отчего не толстеет?

— Уже поздно, я провожу вас, — сказал он.

Оказалось, сестрички-швейки, Марта и Анна, другой радости в жизни не имеют, кроме как следить — когда развратная Каролина возвращается домой. Лабрюйер проводил Каролину чуть ли не до двери и слышал, как хлопнула другая дверь — сестрички, подглядывавшие в щель, испугались и спрятались.

— С этим надо что-то делать, — сказал он Каролине. — Как бы они не увидели чего лишнего. Я поговорю со своей квартирной хозяйкой — может, устроим вам переезд.

Он уже настолько привык к своему страшилищу, что допускал возможность проживания под одной крышей.

— Да, съезжать отсюда придется, — согласилась Каролина.

Вид у фотографессы был усталый — или же ее просто тянуло в сон от обжорства.

Простившись с ней рукопожатием, как положено с эмансипэ, Лабрюйер вышел на Александровскую. Накрапывал дождь — даже не совсем дождь, в воздухе висела водяная пыль да сверкали отражениями фонарей тротуары. Лабрюйер мог бы пройти двором на Гертрудинскую и, срезая углы, — к своему жилищу. Но отчего-то встал напротив «Франкфурта-на-Майне». Там начиналась бурная ночь — с музыкой, карточными сражениями в номерах, шампанским в серебряных ведерках, накрашенными женщинами…

— «Маленький Париж», будь он неладен… — пробормотал Лабрюйер. Все правильно, подумал он, где Париж, там и Иоанна д’Арк… каков Париж, такова и Иоанна д’Арк…

Он пошел по Александровской в сторону Столбовой, чтобы, обогнув квартал, выйти к своему дому. Была тайная надежда — встретить кого-то из знакомых, чтобы поговорить о погоде и тем ввести себя в полусонное состояние. Но те немецкие семейства, с которыми он уже начал раскланиваться, улыбаясь почти искренне, на променад не вышли.

На углу Столбовой он остановился, чтобы проводить взглядом автомобиль, несущийся в сторону Старого города. Лабрюйер не был любителем техники, но этот автомобиль был похож на «Руссо-Балт» Вилли Мюллера — и, возможно, сам Вилли, сумасшедший шофер (как бывают сумасшедшие мамаши, так случаются и мужчины, отдавшие душу и сердце колесному средству передвижения), носится по Риге, наслаждаясь скоростью и покорностью лошадиных сил, бьющих копытами под капотом.

«Руссо-Балт» пролетел мимо, а на противоположной стороне Александровской Лабрюйер увидел одинокую женскую фигурку, которая не двигалась шагом и не бежала, а тоже, кажется, летела, чуть наклонившись вперед, в сторону Матвеевского рынка. Она попала в круг света от фонаря и понеслась дальше. За эти полтора мгновения Лабрюйер успел узнать профиль.

Стало быть, пока господин Красницкий сидит в номере, госпожа Красницкая отправилась на поиски приключений.

Тайные знаки, очевидно, адресовались любовнику. Отчего бы, в самом деле, молодой авантюристке не завести в Риге красавчика любовника? Муж у нее статный, представительный мужчина, а любовник, возможно, тоненький и горячий студент политехнического института, непременный член студенческой корпорации, мастер на всякие веселые безобразия (тут Лабрюйер вспомнил, как вместе с профессором Морусом разбирался в истории с коровой; кто-то из институтских бездельников додумался приехать на занятия верхом на корове, привязал ее к фонарному столбу у входа в alma mater и исчез; товарищи затейника его не выдали, а кого-то же следовало посадить в студенческий карцер под самой крышей хотя бы на трое суток).

Лабрюйеру было совершенно безразлично, к кому на свидания бегает во мраке эта женщина. Совершенно безразлично. Совершенно безразлично. Он пошел следом только потому, что ему был необходим после сытного ужина приятный променад. Ужин ведь оказался более чем сытный, нужно заботиться о своем пищеварении и хотя бы четверть часа погулять, хотя бы четверть часа… неторопливым шагом, сказано тебе, не-то-роп-ли-вым шагом!.. Спешить некуда. Дождь еще не хлещет, как из ведра!

Но летела по той стороне улицы Иоанна д’Арк — и Лабрюйера понесло, успевай только перебирать ногами. Прохожих было мало, он видел ее силуэт, то возникающий под фонарем, то пропадающий. Вдруг она обернулась — и словно замерла в полете. Замер и он.

Милостивый Господь послал тут очередной рычащий автомобиль, он закрыл собой женщину и вдруг остановился. Лабрюйер резко повернулся и пошел назад, словно был во власти наваждения — и вот оно сгинуло. В голове крутилась мысль: «Узнала или не узнала?»

Время было такое, что приличный человек не совершает визитов. Но фрау Вальдорф, с которой следовало завтра поговорить о комнате для Каролины, встретилась ему на лестнице.

Она долго и старательно благодарила за фотографические карточки, на которых фрейлен Ирма — настоящая красавица. Лабрюйер только дивился — как это Каролине удалось изготовить из унылой старой девы красавицу? Тут фрау Вальдорф очень вовремя ввернула сведения о хорошем приданом фрейлен Ирмы, и он вспомнил о смешном предупреждении от жены дворника Круминя.

— Фрау Вальдорф, помнится, вы говорили о квартирке на пятом этаже? Помните, которую нанимал скрипач из немецкого театра? — спросил он. — Он съехал или все еще там живет?

— Я его предупредила — если не будет платить за месяц вперед, пусть ищет другое жилье, герр Гроссмайстер.

— У меня есть для фрау жилица, которая будет платить аккуратно и за два месяца вперед, если угодно.

— Жилица?

— Да, это молодая дама, которая работает в моем фотографическом заведении. Я ее выписал из Москвы… да фрау же ее знает! Это она сделала такие чудные карточки для фрейлен Ирмы! — воскликнул Лабрюйер.

Теперь фрау Вальдорф некуда было деваться — сама же она рассыпалась в благодарностях фотографессе.

— Отчего же эта фрейлен решила вдруг поменять жилье? — проницательно спросила догадавшаяся о незамужнем состоянии Каролины фрау Вальдорф.

— Тогда я снял для нее первую попавшуюся комнату, все пришлось делать очень быстро. А теперь… теперь, когда я убедился в ее мастерстве… словом, я хочу, чтобы она жила в хорошей квартире… — под внимательным взглядом домовладелицы Лабрюйер несколько смутился и наконец задал себе вопрос: отчего почтенная дама в такое время мыкается на лестнице?

Похоже, фрау всерьез взялась за брачную интригу. Этому следовало положить конец. Но не сейчас! Иначе придется искать другое жилище для Каролины.

— Да, та квартира на пятом этаже — хорошая квартира, — согласилась фрау Вальдорф. — Но она освободится не ранее чем через две недели. Условия мы могли бы обсудить у меня в гостиной за чашечкой хорошего кофе.

Нетрудно было догадаться, кто блеснет мастерством заваривания кофе…

— Я пришлю вам отличный кофе и все, что к нему полагается, — сразу пообещал Лабрюйер.

У себя в жилище он хотел было почитать на сон грядущий книжонку с приключениями замечательного сыщика Ната Пинкертона, но передумал. Обычно ему доставляло удовольствие вылавливать огрехи автора, но сейчас и удовольствия не хотелось. Лабрюйер решительно лег спать, полагая, что по меньшей мере полчаса будет ворочаться и кряхтеть, но очень скоро заснул.

Среди ночи он вдруг проснулся — ни с того ни с сего. Обычно он спал крепко, не меньше семи часов, но тут — словно кто с силой толкнул в бок.

На грани сна и яви бывают странные прозрения, чудится несуразное, которое уже вплелось в будничное, но тает, тает, цепляешься за последний осколочек, а его уже и нет.

Во сне Лабрюйер начал петь, но только начал. Что это такое было, думал он, что это такое было? Романс? Романс. Старый романс, который наяву ни разу не был пропет, иначе бы вспомнился без затруднений. И довольно сложный романс — такую мелодию еще не сразу в голову уложишь.

Мучаясь бессильем, Лабрюйер мычал, стараясь составить хотя бы отдаленно похожую музыкальную фразу. Вдруг получилось! И дальше потекло, потекло, заструился в голове стремительный ручей, засеребрился, плеснул — и улетел в бесконечность.

Но Лабрюйер узнал романс.

Он действительно никогда этого не пел и даже разучить не пытался. Как-то не сложилось у него дружбы с Римским-Корсаковым. Но романс был где-то подслушан. Может, вообще — с граммофонной записи в голову залетел.

И ведь угнездился там весь, целиком, даже какие-то слова ложились на мелодию, а мелодия, особенно к финалу, была какая-то неудобная, особенно — где повторялись две последние строки; мучительная была мелодия, словно идешь с завязанными глазами по торчащим из воды камням, чуть оступился — и плюх!

Лабрюйер сел, нашарил на прикроватной тумбочке спички, зажег, посмотрел на будильник. Ровно три часа ночи.

— Старая дурная голова, — сказал он себе по-немецки и повторил по-русски: — Старый дурак!

Он проснулся, логика сна покинула его голову, сознание вернулось — и одновременно нахлынуло легкое безумие. Лабрюйер понял, что должен сейчас же, сию минуту, спеть этот треклятый романс.

Выкинуть внезапную дурость из головы не удавалось.

Если бы это был романс, который уже приходилось петь, Лабрюйер исполнил бы его себе в четверть голоса и преспокойно завалился спать дальше. Но мелодия в голове двоилась и, похоже, троилась, как будто внутренний певец сперва пытался исполнить партию первого голоса, потом — второго, потом и вовсе аккомпанемент в чистом виде. Это было невыносимо.

Лабрюйер встал, зажег свечу в мельхиоровом подсвечнике и побрел к этажерке.

Как у всякого более или менее образованного человека, у него была этажерка с книгами, среди них имелись и немецкий молитвенник, чье-то наследство, и пара словарей, и два тома сочинений господина Чехова, из тех, что выпускались приложением к «Ниве», и похождения Пинкертона. На самой нижней полке была упихана лохматая стопка нот — и типографской печати, и собственноручно переписанных, и купленных, и взятых у кого-то десять лет назад на пару дней.

Лабрюйер выволок все это богатство, шлепнул на стол, два раза чихнул и стал перебирать пыльные листы. Он знал, что нужного романса там быть не должно, он хотел утихомирить внутреннего певца, которому вынь да положь сольный концерт посреди ночи.

Романс нашелся. Лабрюйер прочитал ноты, подивился сложности финала и, преисполнившись неожиданной радости запел — не во всю мощь глотки, а так, как поют в небольшом помещении, под дешевую гитару, для маленькой компании:

За окном была осень, промозглая балтийская осень, которая может затянуться и до середины января.

радостно пел голос, а Лабрюйер не понимал: что еще за пошлые цепи?

Вот прилив был — его высокая волна подхватила душу и вскинула ввысь — для последнего куплета.

Пауза. Лабрюйер вспомнил эти струны — он их видел однажды, но не услышал их музыки, зато увидел архитектуру: небо опиралось на светлые тонкие столбы.

Получилось! Он ни в одной ноте даже на восьмушку тона не сфальшивил, он знал это, он рассмеялся он восторга. Потом опомнился.

Когда сорокалетний мужчина в три часа осенней ночи принимается петь незнакомые весенние романсы, похоже, пора записываться к доктору Каценеленбогену, который, говорят, учился к самого знаменитого Шарко и знает толк в безумствах.

Вдруг пришло спокойствие — которое приходит обычно к человеку, сделавшему то, что он обязан был сделать.

Лабрюйер задул свечу, лег и сразу же заснул.

Утром Лабрюйер сам себя спросил: что это было такое? Но выслушать ответ не пожелал.

Придя в свое фотографическое заведение, Лабрюйер сказал Каролине:

— Я чувствую себя последним болваном.

Это относилось ко всему сразу — и к ночному концерту, и к странному положению сотрудника контрразведки, который не получает никаких приказаний. То-то, поди, смеется недруг Енисеев, проклятый Аякс Саламинский, когда ему рассказывают о нелепой службе Лабрюйера!

Каролина, складывавшая карточки стопками, подняла голову, взгляды встретились.

— Я тоже, — сказала она. — То есть не болваном — болванкой, болваншей… болванихой…

— Мы чего-то ждем?

— Нет. Уже дождались. Люди, с которыми придется иметь дело, уже в Риге. Но они осторожничают, прицепиться не к чему… Они еще только начали плести сеть…

— Понятно.

Взгляд у фотографессы был серьезный, даже печальный. Лабрюйер впервые обратил внимание на ее глаза — при светлых волосах она имела темно-карие глаза в густых ресницах.

— Я устал бездельничать.

— Ничего, скоро начнется.

Лабрюйеру стало не по себе — страшненькая фрейлен Каролина была, может, бойцом еще похлеще Енисеева, и близился день, когда ей придется рисковать жизнью… ох, бедное страшилище, и помрет ведь когда-нибудь, так и не узнав душевного тепла… как, впрочем, и сам Лабрюйер…

— Кто там записан в вашем гроссбухе? — спросил он.

— На утро — никого нет, разве что случайные люди забредут.

В лабораторию вошел Ян.

— Доброе утро, господин Гроссмайстер, доброе утро, фрейлен Каролина, — сказал он по-немецки. — Что мне делать?

И тут же Каролина придумала для него полсотни неотложных дел. Одно из них было — приготовиться к завтрашней вылазке.

Рига, желая быть подлинно европейским городом, обзавелась зоопарком. Место для него городские власти выделили прекрасное — на самой окраине, в Кайзервальде, на берегу озера Штинтзее. Это было великое событие, в день открытия, назначенного на 14 октября, ожидалось множество народа, и Каролина предположила, что будет хороший спрос на зоологические фотокарточки. Вся живность уже сидела в клетках, так что можно было, уговорившись с дирекцией, заранее сделать разнообразные кадры.

— Я пройду прогуляюсь, — сообщил подчиненным Лабрюйер. — Заодно занесу карточки Линдеру.

Но это не было прогулкой — он собрался в цирк расследовать дело о собачьей смерти. От цирка — пять минут до Полицейского управления.

Каролина дала ему портреты госпожи Красницкой, очень хорошо сделанные и вписанные в овальные медальоны. Было их четыре. Себе она оставила два — чтобы переслать их в Санкт-Петербург. И попросила также Лабрюйера, раз уж он хорошо знаком с буфетчиком во «Франкфурте-на-Майне», побольше узнать о чете Красницких. Глядишь, что-то и пригодится.

Телефонировав Линдеру, Лабрюйер предупредил о своем приходе и осведомился — нет ли результатов исследования собачьего трупа.

— Обычный крысиный яд, — сказал Линдер. — Он в каждом доме, наверно, имеется. Нет чтоб экзотика, рыбина японская, которая вроде русской рулетки — то ли отравишься, то ли нет.

— Какая рыбина?

— Я в газете читал, названия не помню, а только от нее задыхаются, как от синильной кислоты.

В цирке Лабрюйер отыскал конюха Орлова и предложил посидеть вместе в ближайшем пивном погребке. Очень хотелось еще раз проговорить все подробности дела и потолковать о кандидатах в убийцы.

— Отчего бы нет? — почти сразу согласился конюх. — Есть погребок на Парковой улице, куда наши ворота выходят. Вот приберусь, вывезу навоз, умоюсь — и тут же прибегу.

— Тут же? — усомнился Лабрюйер.

— Ну да, через двор пройду. Попрошу — мне ворота приоткроют, чтобы не вокруг квартала галопом скакать.

— Так пойдем сразу вместе.

— И то дело. Вы меня в шорной обождите.

Но Лабрюйер не стал торчать в шорной. Ему было любопытно исследовать все подступы к конюшне и ныне пустой собачьей загородке. На манеже репетировали, в форганге тоже, туда он соваться не стал.

Он заглянул во все доступные закоулки, исследовал выходы из закулисья в фойе и не сумел справиться с соблазном — пошел к помещению, где упражнялись борцы и атлеты. Там было тихо — значит, пока что пусто. Лабрюйер, как всякий здоровый мужчина, хотел попробовал потягать железо — хотя бы гирю-пудовку, убедиться, что он еще ого-го. Он даже расстегнул пальто, собираясь скинуть его.

Но в помещении были двое мужчин. Один резко повернулся к Лабрюйеру, другой — так же резко отвернулся.

— Это вы, господин Лабрюйер? — спросил атлет Штейнбах. — Добрый день. Все еще ищете собачьего убийцу? Бросьте. Как я понимаю, это еще можно было сделать по горячим следам. А сейчас — бесполезно.

— Боюсь, что вы правы, господин Штейнбах. Но я люблю решать сложные задачки, — ответил Лабрюйер из чистого упрямства. — Извините, что побеспокоил.

И он вышел.

Некоторое время спустя конюх Орлов освободился, и вскоре Лабрюйер с конюхом уже спускались в пивной погребок. Время было еще не пивное, заведение только что открылось, парень за стойкой явно скучал.

— Две кружки бауского пива, светлого, — приказал Лабрюйер и тогда только обратил внимание на мужчину у стойки, толковавшего с хозяином и вдруг замолчавшего.

— Добрый день, господин Барсков, — сказал он. — Какими судьбами?

— Добрый день, господин Гроссмайстер, — ответил владелец пивоварни. — Новый сорт пива собираюсь предложить, привез бочонок на пробу. Хотите? Угощаю. Две кружки из нового бочонка!

Парень за стойкой напенил в большие стеклянные кружки пахучего пива, Лабрюйер сдул пену и пригубил.

— Любопытно… — произнес он.

— Моим мастерам удалось составить такую смесь из дорогих сортов хмеля, что сами удивились. Я задумал плотное пиво, крепостью чуть выше, чем обычное светлое, — сказал господин Барсков. — Вот думаю — как назвать? «Пиво мастеров» — что скажете? Хорошее название?

— Да, название соответствует вкусу.

Лабрюйер был рад этой встрече. Дело, связанное с Бауском и фальшивыми орманами, стало одним из самых удачных. Засада как раз была устроена возле пивоварни, и господин Барсков всячески содействовал полиции.

Хозяин погребка меж тем велел парню налить кружку и для себя. Пенная шапка поднялась над краем чуть ли не на вершок. Тогда хозяин достал из особого отделения в кошельке «чешуйку» — старинную серебряную монетку, тонкую и легкую. Эти кривенькие копейки имели хождение, наверно, два века назад. Пивоварам же они требовались для опыта. Хозяин погребка положил «чешуйку» на пену и задумчиво следил, как она медленно погружается, продавливая шапку.

Господин Барсков же с улыбкой наблюдал за опытом.

— Можно попробовать другой способ, — предложил он. — Но тут для него может места не хватить.

Про другой способ Лабрюйер знал — он действительно требовал кроме хорошо захмелевших участников плоскости сажени в три длиной. Чтобы ее получить, сдвигали столы и щедро поливали их пивом. Потом выбирали самого толстого из участников опыта, сажали на крайний стол, раскручивали и с силой толкали вперед. Если пиво было густое и правильно сваренное, тогда толстяк проезжал на заднице по всем столам и соскакивал на пол. А если пиво было плохое — то, соответственно, не скользил и оставался лишь при намоченных штанах.

Скорость, с которой «чешуйка» погружалась в кружку, хозяина погребка вполне устроила. Потом Барсков повез в другой дружественный погребок второй бочонок, а Лабрюйер с Орловым уселись в углу — наслаждаться пивом.

— Нет, никто ничего умного не придумал, — рассказывал конюх. — А всякую дурь городят.

— Насколько я понимаю, в цирке обязательно должен быть крысиный яд.

— Что, им собачек потравили?

— Им самым.

— Ну, тогда все на нас, конюхов, показывает — у нас в шорной этого яда большая банка, знаете, из-под табака? Иначе крысы не то что по ногам — по головам ходить будут.

Про банку с ядом Лабрюйер знал — но ждал результатов вскрытия собаки. И хотел, чтобы Орлов сам заговорил об этом.

— А что, конюхам собачки мешали?

— Ну что такое собака на конюшне? С одной стороны, положим, чужой ночью так просто не войдет — лай подымут, дежурного конюха переполошат. С другой — лошади из-за них, бывает, беспокоятся. На ипподроме, скажем, собаки все время живут, лошади к ним успевают привыкнуть. А в цирке — не так…

— Знала ли про эту банку с отравой та выпивоха, которая раньше за собаками смотрела?

— Аннушка? А ведь могла знать. У нее с Мартином, здешним дворником, было это самое… в шорной их как-то на горячем прихватили…

— Вроде складывается… — проворчал Лабрюйер. — Мадмуазель Мари больше в цирке не появлялась?

— Появлялась! Ей один господин, узнав про беду, обещал других собачек подарить. Ну, коли подарит да коли она их школить начнет — тут уж мы все начеку будем!

— Кто еще? Из конюхов то есть?.. У вас, я заметил, служит молодой парень. Может, ему мадмуазель понравилась, да оказалась горда, и решил отомстить?

— Так ведь в шорную и наездники заходят, и даже дамы. Вон Шварцвальдиха, у нее две лошади, она со мной уговорилась, своего конюха у нее нет, не нанимать же ради двух лошадей. Она ко мне сюда приходит, потому — со сбруей вечная морока, там же всякой дряни понашито! Эта дрянь обрывается, теряется, а мне — чини! И голуби, пташки чертовы, гадят!

Орлов объяснил: Шварцвальдиха имеет несложный, но красивый номер, выезжает на колеснице, окруженная белыми голубями, колесница увита искусственными цветами, лошадь тоже вся в розовых бутонах и гирляндах. Публике нравится, а конюху — горе.

— Фрау Шварцвальд… или она, как многие артистки, предпочитает считаться незамужней девицей?

Орлов рассмеялся.

— Кому другому пусть дурит голову! Замужняя! Да только притворяется — чтобы поклонников завлекать.

Расставшись с Орловым, Лабрюйер пошел в Полицейское управление и отдал фотографические карточки. Потом неторопливо вернулся в «Рижскую фотографию господина Лабрюйера».

Там Каролина и Ян обслуживали очередную мамашу с капризным чадом. Чтобы не слышать воплей раскормленного ребенка, Лабрюйер пошел на поиски отставного городового Андрея.

В дворике Андрея он обнаружил сбежавшего с уроков Пичу, но не стал ему читать нотаций, а скинул пальто и попросил у Андрея еще одну палку для метлы. Пича, понятное дело, был в восторге, а Лабрюйер, вооружившись палкой, мысленно обратился к своему питерскому начальству:

— Вот вы мне настоящего дела не доверяете, приставили к дурацкой фотографии, заставили бездарно проедать казенные деньги, так я вам назло сейчас валяю дурака!

— Ну-ну… — ответил незримый Аякс Саламинский.

Он-то наверняка был сейчас занят настоящим делом.

— Я с умными людьми говорил, — сказал Андрей. — Они на японской войне побывали, так там штык все дело решал. Не артиллерия, не многозарядные ружья, а штык. Так что учись, Петька, офицером станешь!

Пича на Петьку откликался. Это объяснялось просто — его отдали в русскую школу. Умная госпожа Круминь решила: пусть старший сын у нее будет немцем, а младший — русским. Офицерская карьера казалась Пиче несбыточно прекрасной. Потому мальчишка совсем загонял Лабрюйера — тот взмок, отбиваясь от его наскоков. Пришлось сбегать домой, сменить сорочку.

После обеда (во «Франкфурт-на-Майне» Лабрюйер не пошел, а пошел в ресторан Отто Шварца — исключительно ради моциона и приятного вида из окошек на Бастионную горку). До вечера особых событий не случилось, а вот вечером явился неожиданный клиент.

В фотографическое ателье вошел невысокий изящный господин в цилиндре, модном черном пальто и белоснежном кашне, элегантный, как картинка из парижского журнала. Вот ему не приходилось думать, как он выглядит со стороны, он знал про себя, что умеет двигаться с легкостью сильфа. Такие господа водятся только в самом высшем свете, подумал Лабрюйер, и если элегантному клиенту угодить, он приведет в «Рижскую фотографию» своих высокопоставленных знакомцев… надо устремиться к нему с почтительным видом…

— Добрый день, Гроссмайстер, — по-немецки сказал клиент. — Ты не узнал меня?!

— Янтовский? — глазам своим не веря, спросил Лабрюйер.

— Янтовский, падам до ног! — весело ответил по-польски бывший сослуживец и опять перешел на немецкий. — Ты прекрасное место выбрал — помнишь господина Рокетти де ла Рокка?

— Как выгляну в окно — так и вспоминаю. А ты?.. Нашел себе богатую вдовушку?

— Все это добро взято под расписку для служебной деятельности и должно быть возвращено в целости и сохранности. Но я подумал — раз уж по долгу службы сделался франтом, почему бы не оставить фотографическое воспоминание?

— Фрейлен Каролина! — крикнул Лабрюйер. — Сейчас тебе сделают такой фотографический портрет, что не стыдно будет внукам показать. А для чего ты так вырядился?

— Это у меня вроде повышения в чине. Поставили дежурить в Немецком театре. Туда повадился какой-то очень уж хитрый жулик. Ты знаешь, там при входе и выходе толчея, так он втирается в толпу и таскает бумажники. Может и с дамы брошку снять. Мне так и сказали: это тебе, пане Янтовский, в награждение, приятно проведешь вечер в храме искусства, будь он неладен, и пьесу модную увидишь. Вот и наслаждаюсь — уж четвертый раз… Искусство, чтоб ему…

Агент Сыскной полиции скорчил прежалостную рожу.

Вышла Каролина.

— Сделайте этому господину портреты — стоя, сидя, на морском фоне, на фоне парка, — велел Лабрюйер. — Числом — сколько прикажет. И Боже вас упаси взять с него хоть копейку. Все — за счет заведения.

— Говорят, ты получил хорошее наследство? — спросил Янтовский. — Отчего у меня нет в провинции богатой и скупой тетки, которая грызет сухие корочки и копит денежки?

— Я понятия не имел, что у меня вообще есть тетка, — честно признался Лабрюйер. — Пришлось съездить в Саратов, оформить бумаги.

— А говорили, что ты бросил пить и возвращаешься к нам, на бульвар.

Он имел в виду Театральный бульвар, где на пересечении с Карловской как раз и стояло трехэтажное здание Полицейского управления.

— Пить-то я бросил… — Лабрюйер вздохнул. — Да сколько же можно бегать, подошвы протирать? Помнишь — иной раз по три ночи не спишь, чтобы изловить парнишку…

— Это ты аптечное дело вспомнил?

Янтовский рассмеялся, усмехнулся и Лабрюйер.

— По сей день все эти страшные слова помню, — признался он. — «Дионин», «Кодеин», «Веронал»…

Дело о фальшивых патентованных лекарствах, которые изготовлялись на окраине Митавы, привозились в Ригу и распространялись по аптекам, было не слишком шумным — чтобы не нанести ущерба репутации почтенных фармацевтических фирм «Мерк» и «Кноль». Но побегать пришлось порядком.

— Ну, в твои годы уже хочется тишины и покоя, — уверенно заявил сорокалетнему Лабрюйеру тридцатилетний Янтовский. — Может, и женишься удачно. А что? Я для тебя могу невесту присмотреть! Богатые барышни ходят по театрам, а я там кручусь, могу капельдинеров о чем угодно расспрашивать… Тебе какую? Совсем молоденькую, пожалуй, брать не стоит. А вот если вдовушка, богатая, бездетная…

— Так она и чего получше найдет. Сам видишь, я не этот, как бишь его… Антиной? — не слишком уверенно сказал Лабрюйер.

Янтовский наверняка впервые услышал имя древнегреческого красавца, но виду не подал.

— Отчего не Антиной? Весьма и весьма Антиной. Ты мужчина упитанный, не то что я, дамам нравятся плотные мужчины.

— Дамам нравятся атлеты.

— Извольте садиться, — сердито сказала Каролина, указывая на кресло, которое изваял, надо думать, тот самый чудак, что осчастливил Ригу Коммерческим училищем: более вычурной краснокирпичной готики ни в одном немецком городишке, пожалуй, было бы не найти. Кресло Лабрюйер приобрел сдуру, а потом обнаружил, что сидеть в нем нужно умеючи: откинешься на спинку, украшенную тяжелыми деревянными шпилями с башенками, и вместе со всем сооружением грохнешься на пол. Призванный на помощь мебельщик только руками развел и посоветовал приставлять кресло к стенке.

Янтовский посмотрел на Каролину с любопытством, потом перевел взгляд на Лабрюйера. Агенты Сыскной полиции умели передавать глазами достаточно сложные фразы, вот и Янтовский вместил в короткий взгляд целое послание: Матка Боска, да где ж ты, товарищ, откопал такое поразительное воронье пугало?! Лабрюйер вздохнул, во вздохе было ответное послание: да если бы я мог выбирать…

Каролина стала налаживать освещение, чтобы бледное тонкое лицо поляка, удивительно аристократичное для его ремесла, преподнести наилучшим образом.

— Сюда глядите, нет, сюда, — командовала она. Янтовский, подкрутив светлые усики, старательно задирал подбородок; не каждый день позируешь фотографу в графском виде…

Лабрюйер смотрел на него с легкой завистью — умеет же чертов пан принимать великосветские позы, умеет же носить дорогую одежду, где только научился? Не то что некоторые, за примером — ходить недалеко: вон он, некоторый, отражается в большом зеркале, и зеркало какое-то хитрое, вытягивает и делает стройнее, а на самом деле рост невелик, брюшко заметно, и голова — такая голова, что не сразу шляпу подберешь, раза в полтора больше обыкновенной, ну не в полтора, но все же…

— А что я в театре видел! — вдруг вспомнил Янтовский. — Даму с розовыми зубами!

— Это как?

— Новая мода пошла, прямо из Парижа, и зубодеры за покраску зубов немалые деньги берут. Я про это только слышал, а вот и увидел. Жуть! Словно крови напилась, а рот утереть забыла.

— Жуть, — согласился Лабрюйер, которого от возникшей в голове картинки прямо передернуло.

— Не шевелитесь! И рот закройте! — прикрикнула Каролина. Янтовский, который не боялся в Старой Риге скакать через улицы с крыши на крышу, даже голову в плечи втянул, но быстро выпрямился и принял вид независимого породистого шляхтича, любимца прекрасных паненок.

Уговорившись с Лабрюйером о следующей встрече, желательно там, где можно за рюмкой хорошего вина вспомнить бурную молодость, Янтовский отправился в немецкий театр — ловить своего жулика. А Лабрюйер затосковал — он бы охотнее всего пошел с Янтовским. Как будто мало ему было суеты вокруг покойных собачек…

На следующий день он сидел в лаборатории, под руководством Каролины и в свете красного фонаря учился делать художественные снимки, для чего махал руками над фотографической бумагой, высветляя таким образом на ней нужные места. Ян, дежуривший в салоне, прислал Пичу — господина Гроссмайстера требовали к телефонному аппарату, причем из полиции.

— Твою красавицу никто не опознал, — сказал ему Линдер. — Видимо, гастролеры прибыли издалека. Ты говорил, что они вовлекли в свои затеи какого-то офицера. Ты с ним знаком?

— Знаком. Это капитан Адамсон.

— Можешь с ним встретиться по-приятельски? Вдруг что-то нужное брякнет?

— Ты взялся за это дело?

— Потому и телефонирую. Из Варшавы предупредили — нужно ждать гостей. Так, может, это они и есть. Адамсон знает, что ты ушел из полиции?

— Когда мы познакомились, я уже не был в полиции.

— Это хорошо! Если Красницкий завел игру во «Франкфурте-на-Майне», то Адамсон непременно должен там бывать. Так ты заглядывай, ужинай там, что ли…

— Это тебе дорого обойдется, Линдер.

— Готов служить, Гроссмайстер!

Лабрюйер вернулся в лабораторию и обрадовал Каролину — ей опять предстоит ужин в ресторане.

— Но что же я надену? — спросила Каролина. Лабрюйер ушам своим не поверил — эмансипэ превращалось в женщину!

Пичу послали за матерью. Госпожа Круминь прибежала на зов и обещала отвести Каролину в лавку, где продаются недорогие и отменно сшитые блузки, очень приличные, без бантов величиной с лошадиный хомут.

Отправив фотографессу в лавку, Лабрюйер посидел немного в салоне, выдавая заказы. Потом он сходил домой — переодеться к ужину. В подъезде ему попалась фрау Вальдорф, груженная большой корзиной. Лабрюйер внес корзину на второй этаж.

— Чашечку кофе? — предложила фрау.

— Благодарю, но спешу. Пришел домой только переодеться к ужину.

— Герр Гроссмайстер ужинает в приличном заведении?

— Да, в ресторане «Франкфурт-на-Майне».

— Я ни разу там не была… — запечалилась фрау. — Мой супруг не понимает светского тона…

— Если фрау позволит, я охотно приглашу ее поужинать. И фрейлен Ирму также.

Эта мысль Лабрюйеру понравилась — мужчина, который приводит с собой в ресторан двух благопристойных рижских дам, одетых соответственно, и одну не слишком благопристойную, менее всего похож на полицейского, ведущего следствие о мошенниках.

Ему повезло — в ресторане он обнаружил капитана Адамсона и постарался попасться ему на глаза. Адамсон страшно удивился, увидев пьянчужку из церковного хора в прекрасно пошитом костюме, с сытой, даже чересчур сытой физиономией.

— А я вас тут уже видел пару дней назад, — сказал Лабрюйер. — Любопытно получается — когда мы в последний раз виделись, ни вы, ни я не могли мечтать о постоянных ужинах во «Франкфурте-на-Майне». А вот как вышло — вы уже капитан, я — владелец солидного заведения. Заходите ко мне, я велю сделать ваши карточки. У меня не фотограф, а, можете представить, фотографесса. Удивительно ловкая и опытная особа. Давайте-ка я вас ей представлю.

Пока Красницкие еще не пришли, можно было запустить в Адамсона когти поглубже, и тут Лабрюйер возлагал большие надежды не на Каролину, а на фрау Вальдорф. Ей непременно должен был понравиться офицер в мундире. Фрау действительно очень обрадовалась и принялась щебетать, что у нее получалось даже трогательно. Фрейлен Ирма хмуро смотрела на скатерть. Лабрюйер подумал, что брачные затеи родственницы ей, наверно, порядком надоели.

Попросив позволения у дам, Лабрюйер и Адамсон вышли минут на десять в курительную комнату.

Лабрюйер спросил о Красницком — якобы он где-то видел этого господина, и не хозяин ли он лесопилки? Естественно, оказалось, что лесопилки у мошенника нет, зато есть очаровательная супруга, и она-то, кажется, лишила бедного Адамсона рассудка.

— Знаете, господин Гроссмайстер, это очень милая пара, — сказал Адамсон. — Дама… ну, вы ее видели и понимаете, дама — ах!

Он прикоснулся воздушным поцелуем к кончикам пальцев и причмокнул, что в переводе на обычный язык означало «Конфетка, так бы и съел!»

— Да, прелестная дамочка, — согласился Лабрюйер. — Но наверняка нос задирает.

— Задирает… — Адамсон вздохнул. — Но у нее с супругом нелады. Вроде при чужих не сорятся, а видно — любовь давно кончилась. А я — я, можно сказать, старый чудак… Увидел — и ни о чем другом думать не могу. Вот я и думаю — если к ней, к этой Наташеньке, с лаской, с пониманием, так не выйдет ли чего хорошего?

— Вряд ли выйдет! — внезапно рассердившись, возразил Лабрюйер. — Муженек не допустит. Он не дурак.

— Не дурак. Но он бешеный картежник.

Лабрюйер насторожился.

— И что, играет по большой?

— Когда как. Но если он за столом с картами, жена может хоть тут же, в гостиной, на кушетке… не заметит! Прямо разум теряет, когда играет. Потому постоянно в проигрыше. Вот взять хотя бы меня — я сам у него выиграл пятьдесят пять рублей, потом еще сорок.

— Ага… — прошептал Лабрюйер. Красницкий и точно был мошенником — заманивал простаков, сперва поддаваясь им и проигрывая сравнительно небольшие суммы. Но на кой черт ему было заманивать Адамсона?

Ответ мог быть только один.

— Так вы вдвоем, что ли, играли? — спросил Лабрюйер.

— Упаси Боже! Я пригласил Шварца, помните поручика Шварца? Еще приходил один господин, кажется, родственник Наташеньки. И еще были господа…

— И он всем проигрывал?

— Нет, пару раз выиграл… да вы что, Гроссмайстер! Он честно играет. Он не шулер, просто натура такая — не может без игры.

Вот и прояснилось дело, подумал Лабрюйер, Адамсон для Красницкого — ширма, все видят, что он проигрывает деньги капитану Адамсону, и проникаются доверием к чудаку. Любопытно, кто приходит во «Франкфурт-на-Майне» ради игры, а кто садится за карточный стол, чтобы подобраться поближе к прекрасной госпоже Красницкой? Иоанна д’Арк, как же! Обычная приманка, ходячая ловушка для простаков!

— Знаете, господин Адамсон, я бы на вашем месте был осмотрительнее. У меня знакомцы в полиции, так предупреждали — «Франкфурт-на-Майне» облюбовали шулера высшей марки, так чтоб ни с кем тут даже в подкидного играть не садился.

Адамсон насупился.

— А коли у меня другого пути к Наташеньке нет? — тихо спросил он.

Лабрюйер вздохнул.

— Пойдем в зал, — сказал он. — Может статься, Красницкие уже пришли.

Но появился один господин Красницкий. Его супруга осталась в гостиничном номере, и он заказал для нее ужин, показав не просто знание ее вкусов, а истинное внимание к жене. Адамсон же заметно огорчился. Но пришли два господина, незнакомые Лабрюйеру, сели за столик к Красницкому, и оставалось только исподтишка разглядеть их, чтобы приготовить словесные портреты для Линдера.

Потом Лабрюйер проводил дам и пошел к себе в квартиру.

Он собирался утром заняться цирковыми делами — отыскать наконец изгнанную за пьянство Аннушку и строго ее допросить.

Немного у горожанина, живущего в центре Риги и спешащего по делам, удовольствий, которые могут сопроводить его торопливую побежку. Одно из них — Верманский парк. Он так устроен, что его можно пересечь по диагонали, спрямляя себе путь, и очень это удачно получалось, если идти по Дерптской и на перекрестке с Елизаветинской, пройдя мимо газетного киоска, оказаться сперва в аллее, потом на дорожке, ведущей мимо открытой эстрады чуть ли не прямиком к цирку.

Он остановился на углу, чтобы пропустить две пролетки орманов и открытый экипаж, в котором сидела красивая и богато одетая дама. С ней была девочка лет шести, прехорошенькая, с кудрявой челкой и распущенными русыми волосами. Даму Лабрюйер узнал — это была та русская красавица, обратившая на себя общее внимание во «Франкфурте-на Майне». А вот дама его, естественно, не узнала, и не потому, что он столь уж незначительная особа, — она следила взглядом за кем-то в парке. И вдруг начался пантомимический этюд.

Дама поднесла руку в жемчужно-серой перчатке к лицу и принялась выделывать пальцами быстрые выкрутасы. Все бы ничего — имеет же красавица право поправить волосы и красиво изогнутую бровь. Но быстро провести пальцем под носом, как сопливый уличный мальчишка, она как раз права не имеет. И хуже того — это самый странный жест проделала госпожа Красницкая, подавая тайный знак любовнику… или все-таки не любовнику?..

Вдруг поняв, что Иоанна д’Арк где-то в Верманском парке, Лабрюйер завертелся (покойная бабка сказала бы — как сорока на колу). Он пробежал по аллее, параллельной Суворовской улице, вернулся — и нос к носу столкнулся с Янтовским. Оба невольно рассмеялись. Наскоро пообещав друг другу встречу, они разошлись. Пока Лабрюйер ловил ветра в поле, экипаж с русской красавицей исчез. Оставалось только вздохнуть, успокоиться и идти в цирк.

Мадмуазель Мари, она же — Марья Скворцова, была там — улаживала какие-то дела в дирекции.

— Адрес Анны Карловны я могу дать, только поди знай — живет она там или съехала, — сказала девушка. — Ее же никто брать не хотел, чем бы она за жилье платила?

Но Лабрюйер, во-первых, записал адрес, а во-вторых, объяснил девушке, что конюхи прекрасно договариваются с дворником, когда им нужно приоткрыть ворота, чтобы выскочить в пивной погребок, а дворник был любовником Аннушки. Мадмуазель Мари онемела и покраснела — видимо, такие подробности Аннушка умела от хозяйки скрывать.

Дело о собачьей погибели уже не казалось таким увлекательным — найти пьянчужку теперь несложно, даже если она съехала — соседки подскажут, где искать. И справедливое возмездие пьянчужке казалось бесполезным — ну что с нее, дуры, возьмешь? Однако Лабрюйер из упрямства пошел по адресу (в Московский форштат, где же еще могло жить такое сокровище?)

Анны Карловны дома не случилось — уже третий день пропадала непонятно где. Что для пьющей бабы вполне естественно. Решив навестить отравительницу денька через два, когда она приползет, Лабрюйер, проехав часть пути на трамвае, вернулся в свое фотографическое заведение. Там Каролина сообщила, что телефонировал Янтовский.

— Что-то просил передать?

— Нет, сказал, что сам вас найдет, душка.

Лабрюйер надеялся, что вместе с ужасной блузкой, украшенной гигантским бантом, эмансипэ откажется от этого мерзкого словечка «душка», но прогадал — блузку-то она купила почти приличную, в скромную бело-голубую полоску, и стала в ней похожа на некрасивую, но по-своему привлекательную девицу, а от словечка избавляться не пожелала.

И Янтовский действительно ближе к вечеру его нашел. Лабрюйер как раз беседовал в салоне с дамой, которая хотела сделать карточки своих детишек не на фоне нарисованной природы, а в Верманском парке.

— Вас просит к аппарату господин Янтовский, — сказала Каролина.

Лабрюйер прошел в служебное помещение и взял трубку.

— Это ты, Гроссмайстер? — спросил поляк. — Слушай, у меня странная новость. За тобой следят.

Конечно же в Лабрюйеровой жизни такое случалось — в бытность сперва полицейским агентом, потом инспектором Сыскной полиции. Когда охотишься за воровской шайкой или фальшивомонетчиками, вполне можешь оказаться не охотником, а добычей, чаще всего — ненадолго, но кое-кому из товарищей-агентов сильно не повезло…

Такое предупреждение в то время прозвучало бы с укором: что ж ты, растяпа, не заметил слежки?

Но «то время» сменилось «этим временем» — тогда Лабрюйер не нанимался служить в контрразведке.

Он чуть было не выпалил: кто следит?!

Но Каролина за ним наблюдала — и лучше было ее такой новостью пока не смущать. Это мог оказаться всего лишь кто-то из «крестников» — мошенников, с легкой руки Лабрюйера много лет назад оказавшихся за решеткой и теперь процветающих на воле.

— Как бы нам встретиться? — этот ответ Янтовскому прозвучал, кажется, спокойно и даже безразлично.

— Я пришлю тебе билеты в кинематограф. Дело, кажется, серьезное — к тебе двух топтунов приставили. Настоящих. Куда доставить билеты?

Лабрюйер задумался. Два топтуна — это еще не значит, что их только двое… И топтун — это мастер своего дела, который трудится не из любви к искусству, а за деньги для нанимателя.

— Может, мне в управление прийти?

— Я одного из них узнал — он на нас пару лет назад работал. Так что во избежание…

— Понятно. Может, наши что-то проверяют?

— Может, и так. Ну так куда слать билеты?

— Да прямо ко мне. Есть у тебя дама сердца? Ну так пусть принесет, а я ей бесплатно сделаю фотографические карточки.

Янтовский рассмеялся.

— Я сестру пришлю. Ей ни в одном ателье не могут угодить. Ты постарайся. Ну, падам до ног!

Лабрюйер повесил трубку и крепко задумался.

Кому и на кой черт он понадобился?

Вряд ли кто заинтересовался господином Гроссмайстером и даже господином Лабрюйером.

Но вдруг — Леопардом?

Тогда все-таки придется обрадовать Каролину…

Билеты в «Гранд-кино», что на Романовской, принесла прехорошенькая молодая дама — фотографировать такую одно удовольствие. Каролина взялась за дело с большим воодушевлением, а потом уговорилась с сестрицей Янтовского о совместном походе в знаменитую кондитерскую при ресторане Отто Шварца — поесть маленьких и безумно вкусных штопкюхенов со взбитыми сливками.

Фильм явно выбирала дама — это была «Бездна» с Астой Нильсен, душераздирающая драма, в финале которой героиня насаживала на кинжал неверного любовника. Лабрюйер слыхал, что рыдающих зрительниц под руки выводили из зала.

Он шел на Романовскую через Александро-Невский храм — пусть топтуны поломают головы! В храме он потолковал с женщиной, состоящей при свечном ящике, с молодым батюшкой, недавним выпускником семинарии, спросил почтенного ветерана про образ Николая-угодника, оставил на подоконнике завалявшуюся в кармане бумажку — это была записка от фрау Вальдорф о необходимости утеплить к зиме окна. Выйдя из храма, он остановил ормана и укатил к кинематографу, оставив топтунов разбираться с бумажкой.

Янтовский ждал в фойе, сильно смахивая на петуха в курятнике: посмотреть кровавую драму пришли главным образом женщины. В зале, под аккорды тапера, почти не глядя на экран, они и побеседовали.

— Ну, слушай, — шептал Янтовский. — Я в тот день прогулялся до Александровской. Линдер просил заглянуть во «Франкфурт-на-Майне», полюбопытствовать насчет номеров, где играют по большой. И я потом видел, как ты неведомо откуда возвращаешься по Романовской. Я встал на углу, возле нищих, понаблюдал. Они очень толково вели тебя вдвоем. А судя по тому, как возле перекрестка отстали — уже знают, где ты живешь. То есть не первый день за тобой таскаются. Если бы у меня был маленький ручной фотоаппарат, знаешь, я видел такой, называется «Атом», я бы их для тебя заснял.

— Вряд ли. При съемке важна выдержка, это я тебе потом объясню…

— Ну, ладно. Один — ты его, может, даже помнишь. По бумагам проходил как «Пуйка», он у Линдера был информатором и не только. Еще при господине Кошко его использовали. Щупленький, как парнишка, а лет за тридцать, лицо маленькое, мордочка остренькая, похож на щипача, прижмется к тебе в толпе — и уходит с твоим бумажником.

— А второй?

— Второй покрупнее, одет как рабочий — хорошие сапоги, тужурка, кепка. Тужурка вроде бы черная или темно-синяя. Волосы, сколько можно разобрать, очень коротко стрижены. А Пуйка — в пальтишке, явно с чужого плеча, в котелке, с тросточкой.

— Понятно. Значит, следят за ателье…

— Да, за ателье и за тобой.

— Может, все-таки мазурики? — в голосе у Лабрюйера прозвучала неожиданная для Янтовского надежда.

— Может, и они, только на кой ляд им твои фальшивые пальмы и чучела? Ты ведь не такие деньги зарабатываешь, чтобы ради них ателье грабить. Хотя для Пуйки и это — сокровища Голконды, но тот, кто их нанял, явно располагает средствами… Ну, я предупредил, а ты — как знаешь.

— Дженкуе бардзо, пан Янтовски…

Они некоторое время молча смотрели на экран, где металась в безмолвном отчаянии Аста Нильсен. Потом Янтовский, решив, что любовная драма — напрасная трата времени, встал и вышел, не дожидаясь душераздирающей сцены убийства. Пять минут спустя вышел и Лабрюйер.

Он шел в фотографическое заведение очень задумчивый. Похоже, начинались события, о которых его предупреждали, когда он из упрямства и желания перещеголять Аякса Саламинского поехал наниматься агентом в контрразведку.

— Чего-то такого следовало ожидать, — сказала Каролина, узнав про топтунов. — Пойду покурю, подумаю, что тут можно сделать… и какая от них, мерзавцев, возможна польза… Говорите, одного вы можете знать в лицо?

— Да, я даже припоминаю его образину. У полицейских инспекторов и агентов часто бывают осведомители, которых они держат в секрете даже от сослуживцев. Как говорится, что знают трое — знает и свинья.

— Не знала такой поговорки… душка…

— Нужно связаться с начальством.

— Это — само собой. А камера «Атом» у меня в багаже имеется. Где Петька?

— На что он вам?

— Буду учить работать с «Атомом». Парнишка он неглупый, быстро все поймет. Если топтуны следят за нашим заведением хотя бы три дня, то они и меня заметили. А Петька приходит и уходит через черный ход. И кто подумает, что у мальчишки может быть спрятана на груди фотокамера?

— Сейчас за ним схожу.

Пича, узнав, что будет выслеживать воров, которые покушаются на «Рижскую фотографию господина Лабрюйера», пришел в восторг и даже был готов изничтожить их приемами штыкового боя.

На следующий день Лабрюйер пешком, чтобы топтуны хорошенько прогулялись, отправился в Московской форштадт — на авось, не слишком надеясь застать дома выпивоху Аннушку. Каролина с Пичей вышли заранее, поехали трамваем и подкараулили Лабрюйера в назначенном месте — у виадука на Мельничной улице.

Лабрюйер не знал, где они спрятались, да и не желал знать. Пройдя под виадуком и оказавшись в форштадте, он убедился, что выпивохи дома все еще нет, и пошел в сторону вокзала. Оттуда он взял ормана и поспешил в фотографическое заведение — там оставался один Ян, и, хотя Каролина кое-чему его уже научила, сам бы он со съемкой группы или ребенка не справился.

В заведении ждала дама. Она сидела в кресле и листала альбом с лучшими работами Каролины. Увидев входящего Лабрюйера, она встала и сделала шаг навстречу, протягивая руку для поцелуя.

— Фрау Шварцвальд? — Лабрюйер не на шутку удивился. — Что же вы не предупредили? Я бы ждал вас. Добрый день!

— Добрый день, — ответила артистка, явно очень взволнованная. — Я хотела сперва телефонировать из дирекции, но там столько народа… Я спросила Иоганна, он дал адрес… Иоганна Краузе, господин Лабрюйер, он от вашего ателье в восторге!

Лабрюйер вспомнил молодого атлета и усмехнулся, потому что память тут же подсунула брюзгливую физиономию эмансипэ, вынужденной фотографировать полуголых мужчин.

— Я тронут. Чем могу быть вам полезен, фрау Шварцвальд?

— Господин Лабрюйер, фамилия «Шварцвальд» досталась мне в наследство от покойного мужа, отказаться я от нее не могу — меня все импрессарио знают под этой фамилией, публика тоже… Но я ее ненавижу! — воскликнула артистка. — Прошу вас, называйте меня просто Бертой. Меня так все в цирке зовут. Мне это будет приятно…

— Хорошо, фрау Берта.

— Пожалуйста, помогите мне снять шляпу. Я надевала ее в спешке, булавка попала за ухо, это так неудобно…

Давно, очень давно Лабрюйер имел дело с дамскими шляпами. Он так и не понял, в чем заключалась его помощь; вроде всего лишь придержал поля… Это было довольно сложное сооружение, широкие поля из черного фетра, поверх них — целая гармошка из заутюженного лилового атласа, если растянуть ее — аршина четыре, не меньше, и складки этой гармошки были прихвачены розой, искусно сплетенной из черной соломки.

Потом фрау Берта расстегнула лиловое бархатное пальто, нарочито широкое и бесформенное — последняя парижская мода, однако! — с огромными пуговицами и явила взорам тонкий стан, прелесть которого подчеркивало облегающее черное платье с чуть завышенной талией.

Сейчас, накрашенная очень умеренно и одетая, как положено приличной даме, она понравилась Лабрюйеру куда больше, чем в своем ярком цирковом наряде. К тому же тогда, в цирке, от нее не то что пахло, а разило гримом. Сейчас Лабрюйер ощутил тонкий аромат — кажется, персидской сирени…

— Я, кажется, совсем растрепана, — сказала фрау Берта, трогая пышные тускло-рыжие волосы, уложенные в бандо. — Я так торопилась… Прическа еле держится…

Отдав пальто Лабрюйеру, она опять села за круглый столик. Но сейчас тяжелое пальто не мешало ей, и она закинула ногу на ногу. Поза была привычная, довольно острое колено натянуто черную ткань, и в позе была та самая гармония, что у всадницы, сидящей в дамском седле. Лабрюйер, заинтригованный таким началом, сел напротив.

— Видите ли, господин Лабрюйер, у меня к вам просьба. Я хочу сделать доброе дело, — сказала Берта. — Сейчас в Риге только и разговоров, что про зоологический сад. Все жертвуют на него, кто сколько может, есть богатые люди, которые собираются за свой счет купить животных. А кое-кто даже помещения для них строит. Я узнавала — еще в августе открыли павильон для хищных птиц, на него деньги пожертвовал советник коммерции господин Гусев. А павильон для обезьян оплатил советник коммерции господин Фогельзанг!

— Но это же довольно большие деньги. И вы вряд ли представляете себе, что такое строительство, — поняв, что дело пахнет артистическими безумствами, заметил Лабрюйер.

— Нет, представляю. Но я тоже хочу помочь! У меня, видите ли, полсотни голубей. Я их приобретаю, приобретаю, остановиться не могу. А не все годятся для обучения. У меня есть птицы породистые, дорогие, очень красивые, но совершенно бестолковые! И я решила подарить их зоологическому саду вместе с их домиком, к которому они привыкли. Более того — я туда отправлю на несколько дней свою Эмму, чтобы она поучила служителей, как обращаться с породистыми птицами.

— Это похвально, а чем я могу помочь?

— Я артистка, господин Лабрюйер, и всегда нуждаюсь в рекламе. Если бы вы сделали хорошие фотокарточки — как я передаю голубей дирекции зоологического сада, как учу обращению с ними… Понимаете, эти репортеры!.. Они всегда поймают тебя в ту минуту, когда ты зеваешь или морщишься! А ваша фотографесса — мне ее все очень хватили! Она сделала такие карточки наших борцов, что публика визжит от восторга! Я бы надела парижское платье, я бы позировала, как полагается… вы ведь поняли меня?..

— Естественно, сочту за честь помочь, — усмехнулся Лабрюйер.

Но Берта, которой полагалось бы сейчас поблагодарить и уйти, явно собиралась еще о чем-то попросить.

— Господин Лабрюйер… вы ведь служили в рижской полиции?.. — неуверенно спросила она.

— Да, но очень давно.

— Вы взялись найти отравителя собачек… это потому, что вам понравилась мадмуазель Мари?..

— Нет, просто собачек жалко.

— Я знаю, вы были на конюшне, говорили с конюхами… я боюсь, господин Лабрюйер! Я боюсь, что буду главной подозреваемой!

— Но почему?

— Потому что… все дело в поклоннике! Мари считает будто она отбила у меня поклонника! Того самого, который обещал подарить ей других собачек! Да, я была с ним два раза у Отто Шварца, и что же? Он всего лишь угостил меня пирожными с кофе. Обычная вежливость, господин Лабрюйер, клянусь, между нами ничего не было! А она уверена, что я попытаюсь его вернуть! И что я собираюсь ей мстить! Это же просто смешно! Кто я — и кто она? Господин Лабрюйер, знаете, что я вам скажу? Она сама отравила своих собак!

— Как это — сама?!

Это была уж вовсе неожиданная новость.

— Очень просто! Мы, цирковые, ведь видим, кто сам дрессирует своих животных, а кто покупает уже выдрессированных. Собаки не слушались ее на манеже, понимаете? Она с ними не работала! Ей не было жаль их отравить — она их не знала и не любила! Она сделает все, чтобы следы привели ко мне! Вы ведь уже знаете, что в шорной стояла банка с крысиным ядом? А я постоянно заглядывала в шорную к Орлову. Я приносила туда цветы и украшения для сбруи, когда его не было, просто оставляла на полке. И меня там многие видели. Теперь понимаете? Она — бедная, несчастная, ее лишили собачек, этот толстый дурак обещал подарить ей королевских пуделей! А я — злая, жестокая, мерзкая тварь!

Фрау Берта вскочила, встал и Лабрюйер.

— Нельзя же так волноваться! — воскликнул он.

— Она хитрая! Вы не знаете этих скромниц, этих сереньких мышек! Ей не цирк нужен — ей нужен богатый мужчина! Они — хитрые, они такие хитрые, что всех перехитрят! Почему ее взяли в программу — с плохо вышколенными собаками? Как вы думаете? А? А вы подумайте, господин Лабрюйер! Я никогда себе такого не позволяла. Я не ангел, но если я кого полюблю — то с тем мужчиной и буду, а за деньги, за покровительство — нет, нет, это гадко! Боже мой, боже мой…

Фрау Берту явственно качнуло, Лабрюйер подхватил ее под локоть.

— Простите, — прошептала она. — Я такая нервная… Дайте, я сяду… Вы ищете эту пьянчужку Анну — а она уже нашла! И придумала вранье! Анна докажет, что она в тот вечер была где-нибудь в Митаве!

— Но если собак отравила фрейлен Скворцова, при чем тут Анна? — удивился Лабрюйер.

— Чтобы все сошлось на мне, как вы не понимаете? Боже мой, боже мой… Чтобы я оказалась единственной, кому это выгодно! Послушайте, я клянусь — я не травила этих проклятых собак! Чем угодно клянусь! У меня если голубь заболеет — мы с Эммой его выхаживаем, мои лошади самые чистые, я на корме не экономлю, а Мари велела варить собакам кашу с тухлым мясом! Сказала — если поварить подольше, будет хорошо, вы понимаете? Мы, цирковые, все это видим!

— Вы разволновались. Может, стакан воды? Или чего покрепче? — предложил Лабрюйер.

— У вас найдется коньяк?

— Я пошлю мальчика в лавку. Пича! Ян! Кто-нибудь! Лавка у нас за углом, а крепких напитков я не держу. Я, видите ли, в свое время пил не то чтобы беспробудно, а основательно, — объяснил Лабрюйер. — С меня хватит. Не хочу, чтобы под рукой всегда был этот соблазн.

— Вы правы. У меня тоже было такое, — призналась фрау Берта. — Однажды я поняла, что мне каждый день необходимо полстакана киршвассера, это для дамы очень много… он довольно крепкий и сладкий, пьешь и получаешь удовольствие… А не выпьешь — не заснешь. Теперь я пью только ликеры в кондитерских и изредка — шампанское. Все почему-то считают, что артисток нужно поить шампанским. Глупо, правда?

Фрау Берта улыбнулась.

Улыбка у нее была хорошая, круглое личико вмиг делалось совсем детским.

Вышел Ян, выслушал поручение, получил деньги и ушел.

— Помогите мне, — уже почти успокоившись, сказала фрау Берта. — Наши подозревают меня, я должна оправдаться. Вам они ни слова не скажут! А между собой говорят, что это я отравила собак их ненаглядной птички… У мадмуазель Мари какая-то птичья русская фамилия. Я русского языка не знаю…

— Скворцова, — вспомнил Лабрюйер и перевел фамилию на немецкий язык.

— Она не похожа на скворца, — возразила фрау Берта. — Совсем не похожа. Во-первых, волосы. Где вы видели скворца такой масти? И у нее лицо — вы присмотритесь, у нее пустое лицо! Если его не намажешь и не нарумянишь — его нет! На улице ее можно принять за поденщицу или за прачку. Правда, если ей удачно накрасить глаза и правильно подрумянить, она может быть похожа на женщину из хорошего общества. Я буду к ней справедлива — она умеет себя вести! Даже странно, что девушка из мещанской семьи так воспитана.

— Да, — согласился Лабрюйер. — Может быть, ее семья была зажиточной, и ей наняли гувернантку?

— А потом семья разорилась, родители умерли, и мадмуазель Мари пришлось самой зарабатывать на жизнь? А знаете, это очень похоже на правду. Тогда понятно, почему она такая злая… Да, да, она хочет вернуть то, что утратила! И вернет любой ценой! Вы ведь встречали таких людей? Обязательно встречали!

— Да, — ответил Лабрюйер, — разумеется. Очень много мошенников и дам полусвета — как раз из разорившихся богатых семей…

— Главное условие — уехать туда, где тебя не знают, чтобы начать новую жизнь.

— И это верно…

Лабрюйер чувствовал себя неловко. Он немного устал от страстных речей разговорчивой артистки. И при этом радовался, что вот сидит с удивительно красивой женщиной, что эта женщина охотно с ним беседует, открыто говорит о таких вещах, которые добропорядочная рижская фрау изображает всякими экивоками.

Однако Мария Скворцова не производила впечатления женщины, которая злобно добивается реванша…

Впрочем, она не была рижанкой. Лабрюйер вдруг понял это. Она точно откуда-то приехала. Ему показалось, будто девица здешняя, но почему показалось? Он стал вспоминать. Мадмуазель Мари рассказала о себе, что попала в цирк по знакомству благодаря двоюродной сестре, бывшей замужем за дирижером циркового оркестра. Но где сказано, что цирковой дирижер сидит сиднем на одном месте? Сегодня он машет своей палочкой в Риге, а завтра — в Мадриде. И жениться на этой двоюродной сестре он мог хоть в Керчи, хоть в Вологде (некстати вспомнилось непонятное присловье старого актера Самсона Струйского). Марья Скворцова могла приехать к двоюродной сестре, опять же хоть из Керчи, хоть из Вологды, и не мешало бы один раз отыскать эти загадочные города на карте Российской империи.

— И держать язык за зубами, — добавила фрау Берта. — Моя Эмма видела ее с мужчиной. Эмма — образцовая служительница, уверяю вас. Она помогает мне дрессировать голубей. Это она придумала трюк со шляпой. Вы не видели мое выступление? В самом финале я надеваю на голову особую шляпу из лозы, на нее слетаются голуби. Представляете — я стою в живой шляпе! Она задержалась в цирке, потому что чистила клетки, и слышала, как Мари договаривается с мужчиной о свидании. А Эмма как раз рижанка, и она понимает по-русски. Тот мужчина называл Мари птичкой, это было в цирковом дворе, в закоулке, и Эмма его не разглядела. Она отбила у меня поклонника, очень солидного человека, а сама потихоньку бегает на свидания!

Внезапно артистка расхохоталась.

— Так вы сумеете вывести эту особу на чистую воду? — спросила она. — Вы мне поможете? Конечно же поможете! Я по глазам вижу. У вас честные глаза и взгляд прямой. Не стыдитесь! Я за свою жизнь столько комплиментов выслушала, что имею право и сама сказать мужчине комплимент! Это даже будет справедливо! Разве вам никогда не говорили, какие у вас глаза?

Тут-то Лабрюйер и растерялся.

И впрямь — не говорили!

Никто и никогда.

Были, конечно, ласковые слова в известные моменты мужской жизни. Голубчиком называли, светиком, сердечком, мишкой косолапым — как у многих коренастых мужчин, у него была довольно мохнатая грудь, и эта золотистая шерстка его подругам страх как нравилась.

— Так, значит, мы обо всем договорились? — вдруг спросила фрау Берта.

Это означало завершение беседы. Внезапное, на взлете вдруг возникшего доверия, завершение.

— Договорились, фрау Берта. Когда вы собираетесь в зоологический сад?

— Я еще не знаю. Дня через два, может, через три. Еще нужно уговориться с газетчиками. У меня есть проспект вашего ателье, я взяла у Краузе, я вам заранее телефонирую. Помогите, пожалуйста, справиться со шляпой. И пошлите кого-нибудь за орманом.

— Но я хотел угостить вас коньяком.

Лабрюйер удивился — до чего же жалобно прозвучал его голос. Он вовсе не желал вкладывать в простые слова такой трагический смысл.

— А что мешает вам угостить меня коньяком в другой раз? Я не собираюсь уезжать — пусть лучше уезжает эта злобная птичка! Мы еще поедем вместе в зверинец… и я закажу вам карточки… Придержите поля!..

Фрау Берта повернулась к Лабрюйеру спиной, он увидел белую шейку под высоко подобранными волосами. Снова уловил аромат персидской сирени…

И ведь никаких иллюзий он не питал! Артисточка — вроде Валентины Селецкой, но не такая трепетная, не такая хрупкая. Тоже ищет мужчину, однако Селецкая была нежна и пассивна, нужный мужчина пришел — она ему отдалась, когда он оказался свободен — даже не попыталась за него бороться. Эта же готовилась к решительным сражениям. Эта, кажется, была бесстрашна…

Она ушла… нет, исчезла, оставив аромат, оставив повисшие в воздухе несказанные слова. Лабрюйер опустился на стул. Надо же, подумал он, совсем неожиданный сюрприз, подарок судьбы! Ввязался в дело о дохлой собаке — а оно вот как обернулось. Возможно, фрау Берта и права…

Некоторое время спустя явились Каролина и Пича. Каролина сразу взяла «Атом» и пошла проявлять пленку, а Пича радостно рассказал во всех подробностях, как шел за двумя топтунами и как исхитрился сделать кадры. Парня нужно было наградить.

— Мы скоро поедем в зоологический сад, — сказал Лабрюйер. — По такому случаю в школу не пойдешь, будешь помогать мне и фрау Каролине. А здесь останется Ян.

Радость была неимоверная.

Лабрюйер невольно вспомнил себя в Пичином возрасте. Рижане тогда и не помышляли о зоологическом саде. Выпросить у родителей пару копеек, чтобы побывать в передвижном зверинце, посмотреть на престарелого льва, слепого медведя, мартышек и козла с неимоверно закрученными рогами, уже было праздником.

Потом Каролина вынесла три карточки.

— Вот они, ваши топтуны. Петька у нас молодец. Узнаете?

— Да, этот — Пуйка. А насчет второго я спрошу у своих.

— Хорошо бы изловить Пуйку и допросить с пристрастием.

— Давайте карточки. Я их найду.

— Забирайте. И помогите мне — я выполнила заказ, нужно разложить товар по конвертам и надписать их.

Они взялись за работу, сверяясь с конторской книгой. Ян остался в салоне, Пичу отправили учить уроки.

— Птичка скачет весело по тропинке бедствий, не предвидя от сего никаких последствий… — напевал Лабрюйер, раскладывая карточки по стопкам.

— Что это вы, душка? — удивилась Каролина.

— Да вот думаю об одной птичке.

— О птичках, — поправила Каролина. — Раз уж мы нанялись фотографировать голубей в зверинце.

— Те — пернатые… А вот есть одна птичка без перьев… Вот она-то мне и не дает покоя, — признался Лабрюйер.

— Не та ли рыжая дама, которая просидела с вами чуть ли не два часа?

В голосе Каролины было какое-то ядовитое любопытство.

— Нет, не она. Это… впрочем, неважно.

Ему не хотелось рассказывать Каролине о следствии по случаю собачьей смерти. Не для того его поставили хозяином фотографического заведения, имеющего загадочные цели, не для того содержат, как богатого рижского бюргера, чтобы он отвлекался на сыскную деятельность.

— Это чье-то прозвище? — спросила Каролина.

— Откуда вы знаете?

— Ремесло у меня такое — знать…

Лабрюйер постоянно забывал, что комическая эмансипэ, читающая тайком Бальмонта, — сотрудница весьма серьезной службы. Вот и сейчас — вспомнил и удивился.

— Да, прозвище, — подтвердил он.

— Где вы его слышали? И почему вы его услышали?

Лабрюйер и о другом забывал: что он — ходячая декорация, манекен респектабельного вида, а настоящая хозяйка заведения — как раз Каролина. И она имеет право задавать вопросы.

— Птичкой называют одну цирковую артистку. Кто называет — не знаю. Мой информатор того человека не разглядел.

— У вас в цирке информатор? Как это понимать?

— Я же туда относил контрольки, встретил знакомых, потом опять туда по старой памяти забрел, разговорился со служителями… — и тут на Лабрюйера накатило. — А что мне еще прикажете делать?! Я тут сижу без всяких поручений, трачу казенные деньги, говорю комплименты старым дурам и делаю пальцами козу рыдающим младенцам! По-моему, я имею полное право ходить хоть в цирк, хоть в варьете! И даже скорее в цирк — я тут глупею на глазах, и это для меня теперь — самое подходящее развлечение!

— Птичка, говорите?

— Да, птичка, курица, индюшка! Кстати, об индюшках — я же еще не обедал! Мои обеды в дорогих ресторанах входят в круг моих служебных обязанностей!

— Александр Иванович, перестаньте… — Каролина поморщилась. — Цирк — это мысль… Когда вы снова туда собираетесь?

— Сегодня вечером! — выпалил Лабрюйер. Ему действительно захотелось увидеть фрау Берту в шляпе из живых, хлопающих крыльями голубей.

— Узнайте, кого там называют птичкой. И, главное, кто и на каком языке ее так называет.

Судя по тону, вопрос был не пустяковый.

— Ее зовут Марья Скворцова, отсюда и прозвище. Называли по-русски… — Лабрюйер задумался, вспоминая. — Но, кажется, ее и по-немецки так зовут… кажется… Фогельхен…

— Откуда эта Марья Скворцова взялась?

— Откуда берутся цирковые артисты? Приехала! И снимает квартиру на Ключевой улице.

— Так, хорошо. Вам она зачем понадобилась? Если вы адрес узнавали?

— Да просто хорошенькая девица. Что я — обречен всю жизнь теперь созерцать лишь ваш дивный профиль? — возмутился Лабрюйер.

Каролина рассмеялась.

— Вы там других прозвищ не слыхали? — спросила она. — Не называли ли кого Щеголем? Или Атлетом? Или Бычком?

Тут-то Лабрюйер и задумался.

— Называть там кого-то особо Атлетом нелепо — они все атлеты. Про Щеголя — не знаю, не слыхал. Бычок — тоже отменное имя для борца, который впридачу жонглирует двухпудовыми гирями. У них шеи — как…

Он хотел сказать «как моя ляжка», но постеснялся — все-таки говорил с девицей, хотя и мечтавшей о страстях в духе поэта Бальмонта. Так у Бальмонта, поди, всякие уста, перси и пальчики, а не ляжки…

— Цирк… — пробормотала Каролина. — Самое простое приходит в голову последним… Надо же — цирк! Послушайте, мне нужен билет на представление. Два билета. Я пойду с Яном.

— Это несложно.

Лабрюйер хотел спросить, что Каролина надеется увидеть на манеже, но воздержался.

Если в Риге завели фотографическое ателье, вложив в него немалые деньги, то не для того же, чтобы зарабатывать деньги на картинках. Был какой-то неведомый Лабрюйеру смысл в том, что на Александровской улице торчало в «Рижской фотографии господина Лабрюйера» страшилище в вороном парике. И вот сейчас этот смысл стал проявляться — словно первые тени будущего портрета на фотографической бумаге.

«Птичка», «Атлет», «Щеголь», «Бычок»…

Похоже, начинается что-то любопытное.

Как отыскать Пуйку — научил Линдер. Второго мужчину, одетого рабочим, он не опознал.

Человек, который выполняет задания Сыскной полиции, особо это не афиширует, и можно прожить с ним на одной лестничной площадке сорок лет, не догадываясь о его приработке. Линдер, когда ему требовался Пуйка, оставлял записку у матушки топтуна, которая служила горничной в «Северной гостинице», прямо напротив Полицейского управления. Нравы в Риге по части гостиниц были строгие — молоденьких убирать номера не посылали во избежание разврата. Пуйка, получив записку, телефонировал Линдеру. Встречу назначали на Первом Рижском вокзале, чаще всего — на перроне в час прихода поезда. Там в суете можно было провести короткие переговоры.

— Для полицейского инспектора это удобно, а для нас с вами — неудобно, — сказала Каролина, и Лабрюйер согласился. При попытке устроить допрос Пуйка бы поднял шум на весь вокзал, а Линдер лишился ценного помощника.

Решили приставить к топтуну топтуна.

— Хотелось бы мне понять, за вами только эта парочка следила, или две пары сменяли друг дружку. И что они могли узнать, выслеживая вас… — Каролина задумалась. — Где вы бывали в последние дни, Александр Иванович?

— В полиции. В цирке. Возможно, они провожали меня на Ключевую, где живет Скворцова…

— А, может, именно там вы подцепили и потащили за собой этот хвост.

— Допускаю… Во «Франкфурте-на Майне» бывал, в кинематограф ходил… По Александровской прогуливался… Скучно я жил, фрейлен Каролина! И вспомнить-то нечего!

— Это просто счастье, что вы жили скучно. Что было бы, если бы вы выполняли задание, а за вами тащились два неизвестно чьих топтуна?

— Да уж…

— Я сейчас отправлю Пичу с поручением, а вы ступайте прогуляться, поводите за собой этих приятелей. Ступайте, ступайте!

И Лабрюйер вышел на прогулку.

Он пошел к Эспланаде — уж если слоняться, то хоть по аллеям, любуясь увядающими клумбами. Затем отправился к Бастионной горке. Это был правильный моцион — подняться наверх, спуститься, опять же, воздух над городским каналом свеж. Этак рассуждая, почувствуешь себя старцем, который двадцатый год как ушел в отставку и совершает полезные для здоровья променады, очень этим гордясь — больше-то не осталось чем гордиться.

На Бастионной горке его ждал сюрприз — он встретил там капитана Адамсона и госпожу Красницкую. Это было печальное зрелище — Адамсон суетился, чуть ли не прыгая вокруг своей дамы, она же молчала и шла, опустив голову.

До чего же смешон влюбленный чудак, подумал Лабрюйер, до чего же он нелеп, а ведь ему кажется, что такая прыготня — вернейшее средство покорить женщину. И следующая мысль была — нужно жениться, как женятся все приличные люди, без плясок на Бастионной горке. Нужно заниматься своим делом, а каждый вечер ужинать в обществе супруги и ложиться вместе с ней в постель. Выполнив супружеский долг — спокойно засыпать, а не вскидываться в три часа утра с Римским-Корсаковым в голове!

Мошенница действовала как раз так, чтобы распалить поклонника, — напускала на себя меланхолию и трогательно склоняла лебединую шейку. Адамсон, похоже, совсем одурел от того, что рядом идет такая красавица.

А красавица добивается, чтобы военный инженер Адамсон познакомил ее с другими офицерами рижского гарнизона, да и не только рижского — в строительном комитете, который занимается восстановлением и усовершенствованием укреплений на обоих берегах Двины, состоят господа весьма значительные, хотя и пожилые. Иван Андреевич Миончинский, комендант Дюнамюнде, вообще живая легенда — был на турецкой войне, командовал крепостной артиллерией в Севастополе, потом в Варшаве. Полковник Гончаренко, Георгий Иванович, не только начальник штаба крепости — еще и полковник Генштаба, еще и сочинитель, поэт! Погода еще позволяет совершить увеселительную прогулку на катере в Дюнамюнде, ныне — Усть-Двинск. Там-то Иоанна д’Арк и познакомится с офицерами, которым жалованье позволяет вести большую игру. Отчего бы нет? Наступает осень, строительные работы прекращаются до весны, особенно в лесах Магнусхольма, с Дюнамюнде-то можно возиться, пока не навалит сугробов по пояс.

Может быть, дама просто решила, что Лабрюйер неслыханно богат? И заманивает его понемногу, очень осторожно, очень аккуратно? Почему бы нет? В Питере его одели столичным франтом, приказали регулярно ходить в парикмахерскую — стричься на модный лад и подравнивать усы. Фотографическое заведение процветает! Может, дама решила, что хозяин заведения не арендует первый этаж, а купил весь дом и сдает квартиры за бешеные деньги?

Лабрюйер пошел с Бастионной горки прочь. Уж если заводить роман с интересной дамой, так лучше с фрау Бертой, которая говорит о себе прямо и откровенно! К тому же артистка не станет наживать себе неприятностей с полицией, настолько у нее ума хватит. А к чете Красницких Линдер, поди, уже приставил наблюдателей, того же Янтовского может заслать во «Франкфурт-на Майне» — пусть изобразит богатого бездельника, у него это неплохо получается! Близок, близок день, когда парочку доставят в Сыскную полицию — если она раньше, почуяв неладное, не сбежит, как сбежал, говорят, из Риги Рихард Вагнер с супругой, спасаясь от кредиторов, — в корабельном трюме.

«Да, занятный узелок завязался, — думал дальше Лабрюйер. — Если мадмуазель Мари представляет интерес для контрразведки, то ею скоро займутся, и она, возможно, исчезнет из цирка. Никто не поймет причины, и фрау Берта сможет прямо обвинить отсутствующую девицу в отравлении собак. Складно выходит, складно!»

Хорошо бы выбраться с фрау Бертой в Кайзервальд. Зоологический сад — это само собой, но потом — погулять по берегу Штинтзее. В газетах писали, что в зоологическом саду будет «горное кафе» — гор там конечно же нет, а холм на берегу имеется, его и использовали. Можно пригласить артистку на чашечку кофе… и ведь она обещала прийти в фотографическое ателье, чтобы угоститься коньяком!..

Начался дождь, а зонта Лабрюйер не захватил. Оставалось только помахать рукой орману, сесть в пролетку с поднятым верхом и вернуться на Александровскую.

Там ждал сюрприз — в лаборатории у Каролины сидел человек, назвавшийся Барсуком.

Этого человека Лабрюйер знал! Но знал лишь по отчеству — «Акимыч». Так называл Аякс Саламинский своего помощника, исполнявшего роль почтальона.

Помощник был уже в годах, но крепок и бодр.

— Итак, диспозиция, — сказала Каролина. — Задача такая — выследить, изловить и взять в плен Пуйку. Но так, чтобы об этом никто не догадался. Допросить… Если повезет — перекупить его. Когда обещал встречу господин Линдер?

— Если сегодня не телефонировал, то, возможно, завтра.

— Кого пошлем на встречу? Вас, Леопард, нельзя. Тебя, Барсук, тоже нельзя — ты потом за ним пойдешь. И меня нельзя — он меня видел в самой фотографии или возле нее. Что будем делать?

— Нужна баба, — попросту ответил Барсук. — Баба, которая хочет выследить неверного супруга. Таких дур больше, чем вы думаете.

— И где мы ее возьмем?!

Вопрос был по существу. Требовалась женщина, имеющая платежеспособный вид, средних лет, неглупая, способная провести разговор по плану: сперва наобещать мех и торбу, потом начать бешено торговаться, чтобы Пуйка плюнул и сбежал. Супруга дворника, госпожа Круминь, не годилась — слишком многое пришлось бы ей объяснять. А Лабрюйер не желал, чтобы эта женщина получила лишние для нее сведения. Она ведь могла ими как-то воспользоваться.

Лабрюйер знал, какого она роду-племени. Госпожа Круминь с гордостью называла себя «суйтской женщиной». Кто такие суйты — она не очень представляла, считала их особым племенем, вроде как примыкавшим к латышскому народу, но не совсем латышским. Возможно, немногочисленные суйты были потомками «свиты», тех поляков, что служили еще при дворе курляндского герцога Якоба в середине семнадцатого века. Суйтские женщины славились прямым характером, острым язычком и стойкостью в испытаниях.

Как госпожа Круминь попала в Ригу, Лабрюйер знал от швеек-сестричек Марты и Анны с четвертого этажа. Они только тем и развлекались, что собирали сплетни обо всем квартале. Дарта Круминь в шестнадцать лет поверила обещаниям хозяйского сынка и совершила роковую для девицы ошибку. Хозяин богатого хутора дал сынку пару оплеух и заявил, что он в такой невестке не нуждается. Опозоренная девица сбежала в Ригу и тут родила дочку. Она трудилась в поте лица, чтобы содержать себя и ребенка, пока не приглянулась отставному солдату Круминю. Он как раз присматривал себе место дворника, а дворнику надо быть женатым. Отставному солдату было тридцать четыре года, мужчина в самом соку, и они быстро сговорились. Дарта стала хозяйкой в дворницкой служебной квартире и очень скоро захватила власть в семействе.

Каролина, Барсук и Лабрюйер потратили два часа на поиски гипотетической женщины, пока сообразили: к Пуйке ведь может прийти и обманутый муж, желающий выследить неверную супругу.

— Так это же может быть Прохоров! — воскликнул Барсук.

Когда Лабрюйер увидел Прохорова, то сразу понял: именно этот человек и нужен. Толстенький, подвижный, хорошо одетый, а на физиономии написано: за что, за что вы все меня не любите?!

— Наш человек, — сказал про него Барсук. — Выполняет несложные поручения, и на него можно положиться. А теперь — диспозиция.

Лабрюйер должен был придумать, кому где стоять на Первом Рижском вокзале во время прибытия московского поезда. Он не раз бывал на перроне, знал многие закоулки, ему и карты в руки. Уж что-что, а распределять силы во время облавы он умел.

Взяв перронный билет за десять копеек, Лабрюйер замешался в толпу встречающих. Линдер велел Пуйке ждать у второго вагона с газетой «Рижская мысль» в левой руке.

Платформ, к которым приходили поезда, было две, и Лабрюйер встал на той, где недавно выстроили багажное помещение, там он мог видеть из-за угла маневры Барсука.

Поезд пришел; Барсук то пропадал за фигурами пассажиров и встречающих, то снова появлялся; наконец исчез окончательно. Это означало, что Прохоров исполнил свою роль, поссорился с Пуйкой, и теперь топтун отправился по своим загадочным топтунским делам, а Барсук — следом.

Встреча с Каролиной была назначена в фотографическом заведении, куда каждый добирался своим ходом.

— Теперь остается только ждать, — сказал ей Лабрюйер. — Пуйка промышляет всякими мелкими комиссиями и может водить за собой Акимыча по всей Риге. А местожительство он имеет такое, что там ему сидеть неохота. Наверно, только ночует в какой-нибудь хибаре.

Лабрюйер ошибся — Пуйка жил на Романовской, можно сказать, в трех шагах от Александровской, по предположениям Барсука, — в комнатушке под самой крышей.

— Заглянем-ка мы к нему пораньше с утра, — решил Барсук. — Мы вдвоем, господин Лабрюйер, с ним живо управимся. Он увидит вас и все поймет.

— Я знаю, чем его припугнуть. Если Линдер не станет его нанимать — то образуется прореха в кошельке, — ответил Лабрюйер. — Так что, в пять утра идем в гости?

— Можно и в половине шестого.

Лабрюйер, с одной стороны, не любил вставать в такую рань, а с другой — прогуляться по пустым улицам было даже приятно. Барсука оставили ночевать в ателье, на вычурной кушетке, купленной для завлекательных картинок — многие дамы любили позировать полулежа.

Дома Лабрюйер произвел раскопки в комоде и нашел предмет, оставшийся с полицейских времен, — набор отмычек. Отмычки были военной добычей и впоследствии два раза пригодились. А если в половине шестого утра, холодного осеннего утра, когда еще ни одного дворника на улицах нет, идешь в гости к человеку, отнюдь не ждущему гостей, такой сувенир очень даже пригодится.

Барсук ждал его во дворе, куда выходил черный ход «Рижской фотографии господина Лабрюйера». Там же стояла и Каролина, кутаясь в черную накидку «дипломат», расшитую черной же тесьмой.

— Идем скорее, — сказала она. — Что-то я зябну…

Барсук привел к нужному дому на Романовской. Как и предполагал Лабрюйер, двери парадного были заперты. Отмычка с ними справилась, Лабрюйер первым вошел в парадное, осветил лестницу электрическим фонариком и подивился пестроте кафельных плиток, которыми были выложены стены. Это был странный дом — вроде для богатых, с высокими потолками, со скамеечками на межэтажных площадках, но без лифта. Так что на шестой этаж добирались пешком и от быстрой ходьбы взмокли.

Там были четыре двери — две приличные, а две кое-какие, пробитые в стене, когда хозяин решил поделить помещения под крышей на маленькие квартиры.

— Крайняя справа, Александр Иванович. Там коридор и две комнаты. Одна, как мне сказали, сейчас пустует, в другой — наш Пуйка, — объяснил Барсук.

Но применять отмычки не пришлось — дверь оказалась не закрыта.

— Мне это не нравится, — сказал Лабрюйер. — Ну-ка, отойдите… Не хватало еще, чтобы вы оставили там следы…

Нельзя сказать, что он, как пес, чуял смерть сквозь стены. Но к внезапной тревоге он обычно прислушивался, зная — в большинстве случаев эта тревога не просто так просыпается.

Лабрюйер вошел в коридор, посветил фонариком, сквозь перчатку нажал ручку первой двери, понял — заперто. Вторая дверь отворилась сразу.

В круге света он увидел женское лицо. Женщина в одной ночной сорочке лежала на полу. Дважды на нее смотреть было незачем.

— Та-ак… — прошептал Лабрюйер. — А где же он?

Еще оставалась надежда, что Пуйка, по неизвестной причине задушив сожительницу, сбежал. Но фонарик обнаружил его у стены. Видимо, Пуйка пытался сбежать от тех, кто ночью его навестил, и упал возле самой двери.

Лабрюйер молча вышел.

— Пошли отсюда, — сказал он Каролине и Барсуку. — Обоих удавили.

— Обоих? — удивился Барсук. — Мне про второго ничего не сказали…

— Это женщина.

— Не было у него женщины, один жил.

— Видимо, подобрал на Мариинской, они там бродят. Это как раз подходящая для него особа.

— Мне нужно посмотреть, — вдруг заявила Каролина.

— Зрелище не для дам, — удержал ее Лабрюйер.

— Какая я вам дама!

Оказалось, что под «дипломатом» у нее на шее висит футляр с «Атомом». Пришлось посветить, пока она делала четыре снимка.

— Нам объявили войну? — спросил Барсук.

— Да, — ответила Каролина. — Этот Пуйка мог указать нам заказчика. Вот от него и избавились. Заказчик, выходит, не мазурик, которому хочется обчистить фотографию.

— Да уж, — согласился Барсук. — Но как они вышли на Лабрюйера?

— Кто — они? — спросил Лабрюйер. — И давайте-ка поскорее!

— Нехорошие люди, душка, — мерзким бабьим голоском ответила Каролина. — Что, Акимыч? Пишем донесение начальству и меняем дислокацию?

— Пишем, — согласился Барсук. — А насчет дислокации — я бы подумал. Ведь они не знают, что мы тут побывали…

— Догадаются!

Лабрюйер пошел вниз, подсвечивая ступени фонариком.

— Вот что странно, — сказал он. — Дверь парадного-то была закрыта. Значит, у этих подлецов был от нее ключ?

— Ключ они могли взять у Пуйки. Он в любое время мог уйти и прийти… Погляжу-ка я в комнате, может, чего любопытного увижу, — с тем Барсук вошел в комнату. Оказалось, и у него имеется фонарик.

— «Птичка», — сказала вдруг Каролина. — «Птичка» прицепила к вам хвост, душка. Но почему? Александр Иванович, может, расскажете, что все это значит?

Лабрюйер остановился и повернулся к Каролине.

— Тогда уж, будьте любезны, и вы мне растолкуйте, зачем «Птичке» убивать людей. Чего она боится?

— Того, что вы узнаете ее настоящее имя и ремесло.

Лабрюйер вспомнил — говорили же ему, что мадмуазель Мари не сама дрессировала своих собачек, что она не любит животных…

— Помнится, вы четверых называли. «Птичка», «Атлет», «Щеголь», «Бычок», — напомнил он.

— Там еще и пятая персона имеется. Вроде бы «Клара»… — хмуро сказала Каролина. — И шестая — «Дюнуа». Две женщины, четыре кавалера. Хороший десант.

— Что же это за войско такое?

— Войско… Ну, раз уж они начали убивать, лучше я вам скажу, Александр Иванович. Такое слово, «Эвиденцбюро», слыхали?

— Еще бы.

Лабрюйер страх как не любил вспоминать Егора Ковальчука, он же — Георгий Енисеев, он же — Аякс Саламинский. По его милости пришлось ввязаться в охоту на тайных агентов Австро-Венгрии, затеявших возню вокруг авиатриссы Лидии Зверевой. Много чего не мог простить Лабрюйер этому человеку…

И не желал вспоминать, как они неслись вдвоем по ночной Риге на угнанном у господ из «Эвиденцбюро» фургоне. Как верхом гнались за самолетом, тоже не желал вспоминать. Енисеев вел себя с Лабрюйером, как взрослый с ребенком, как-то особенно ехидно тыкал Лабрюйера носом в промахи, устраивал целые водевили, сделал его посмешищем всего штранда… Ну, не прощают таких вещей, не прощают!..

— Ну вот — ему теперь планы новых укреплений Магнусхольма подавай.

Лабрюйер мало интересовался фортификацией. Но о строительстве батарей вся Рига знала. Это естественно — портовый город, один из форпостов империи, время от времени должен ставить новые оборонительные сооружения, поскольку даже эти каменные громады со стенами в три сажени толщиной устаревают. Видимо, лазутчики, тайно снимающие планы укреплений, были всегда, вот ведь и в Библии есть история блудницы Раав, приютившей в Иерихоне разведчиков Иисуса Навина…

Но появление лазутчиков — плохой знак, вот и Библия это подтверждает, худо пришлось Иерихону…

— Так… Значит, война?

— Куда от нее денешься… Как вы думаете, Александр Иванович, для чего теперь в Усть-Двинске такое поспешное строительство?

— Ничего я не думаю, — буркнул Лабрюйер. — А что касается барышни Скворцовой, которую называют «Птичкой», то тут я знаю, как разобраться. Сведения о ней я добуду.

— Хорошо. Но будьте очень осторожны.

На это Лабрюйер ничего не ответил. Да и что может сказать на такие слова мужчина женщине, пусть даже эта женщина — сущее страшилище?

— Нам стали известны только прозвища агентов, — добавила Каролина. — Фотокарточек не имеем, словесных портретов тоже. Вот и пляши от такой печки!

— Спляшем. Где там Акимыч застрял?

Акимыч вышел из комнаты с добычей.

— Уж не знаю, пригодится, нет ли. Нашел в кармане пальто. Это записная книжка Пуйки. Может, чего из нее и вытащим.

— Пошли скорее, — велела Каролина. — Господа, без оружия не ходить, если куда соберетесь — предупреждайте друг друга и меня, когда вернетесь… ну и прочие подробности, чтобы, если что…

— Может, попросить подмоги? — предложил Лабрюйер.

— Я отправлю донесение. Думаю, о подмоге там сами догадаются.

Каролина, Барсук и Лабрюйер вышли на Романовскую. Лабрюйер хотел было запереть дверь парадного.

— Не надо, — остановила его Каролина. — Не будем усложнять жизнь вашему другу Линдеру. Они думают, что полиция будет искать убийц в доме и всех там перетряхнет, потеряв кучу дорогого времени. А мы подскажем, что убийцы — не соседи.

Потом, когда вернулись в фотографическое заведение, Каролина как ни в чем не бывало стала хозяйничать в лаборатории.

— Вот спиртовка, сварите нам кофе, душка, — попросила она Лабрюйера. — У меня тут есть лебкюхены. Не мужской завтрак, ну да хоть что-то. Страх как не люблю стряпать. И ненавижу это распределение обязанностей — почему женщину непременно определяют на кухню?! Кстати, я читала, лучшие в мире повара — мужчины. Почему их лишают этого удовольствия, а нас силком гонят на кухню?! Нет, если у женщины ребенок, лучше, чтобы она сама ему варила кашки. Или чтобы это делала опытная кухарка. Но готовить мужу обед из трех блюд каждый день?! Увольте!

— Чем вы питаетесь у себя дома?

— У меня есть хлеб, есть хорошее сливочное масло. Колбасу покупаю. Этого хватает.

— Послушайте, Каролина, а вот если бы вы полюбили мужчину — смогли бы для него хотя бы суп варить? Щи там, бульон с фрикадельками?

— Щи???

В голосе было столько возмущения, что Лабрюйер выскочил из лаборатории.

Оказалось, что в ящичке, где Каролина хранила припасы, завалялся и порядочный кусок жирного «масленого штоллена», в котором орехов и цукатов было больше, чем теста.

Завтрак получился унылый. Барсук изучал записную книжку покойного Пуйки, в которой сведения располагались по принципу «сам черт ногу сломит». Каролина грызла печенье, мысленно составляя донесение в Санкт-Петербург. Лабрюйер же хмыкал и даже улыбался — у него в голове складывалась интрига.

Лицом, заинтересованным в разоблачении «Птички», была фрау Берта. Если ее попросить — она все узнает о сопернице. Но для надежности нужно расспросить конюха Орлова — он, кажется, здешний, он многое может знать. А фрау Берту надо бы предупредить — чтобы до поездки в зоологический сад она побольше выяснила…

Потом Лабрюйер телефонировал Линдеру на домашний номер. Инспектор уже проснулся и говорил шепотом, чтобы не будить свою юную беременную супругу. Узнав про смерть Пуйки, он тихо выругался.

— Нужно показать всем агентам фотокарточку второго топтуна, — сказал Лабрюйер. — Может, сообразят, кто это, так чтобы хоть его успеть спасти.

— Сделай хотя бы с полдюжины карточек, — попросил Линдер.

— Сейчас. И сам их занесу…

— Нет, — перебила слушавшая этот разговор Каролина. — Вам нельзя теперь появляться в полиции.

— Да если за мной ходили, то уже знают, что я там бываю.

— Мало ли зачем вы раньше туда приходили.

Лабрюйер вовремя вспомнил, что не рассказал Каролине о дохлых собаках. Наверно, следовало…

Но упрямство велело промолчать. Он не хотел выглядеть в глазах чудаковатой эмансипэ дураком, от скуки взявшимся расследовать цирковое отравление.

— Их было двое, — вдруг произнес Барсук.

— Да, — согласилась Каролина. — Иначе бы жертвы успели поднять шум.

— Двое крепких мужчин.

— Точно.

Лабрюйер мысленно поблагодарил Барсука за то, что отвлек Каролину.

— Александр Иванович, нужны подробности, — обратился Барсук к Лабрюйеру. — Ваши друзья в полиции могут поделиться? Когда, как убили Пуйку? Руками удавили или набросили на шею веревку? Кто его любовница? Нам все может пригодиться.

— Если утром полиция обнаружит трупы, то после обеда я уже смогу задавать вопросы.

И опять все замолчали.

— Акимыч, пора, — сказала Каролина. — Пока еще доберешься…

— Я договорился с Ванагом. Он ночью привез меня на «Парате», с утра встретит питерский поезд, заберет посылки, потом подхватит меня — и на лесопилку.

— Неприятностей не будет?

— Не будет. Я отпросился к доктору. Два дня назад мне доска на ногу упала. Ничего страшного, как повод — годится.

Название «Парат» Лабрюйеру было знакомо. Так назывался винтовой железный буксир, довольно крупный, принадлежавший лесопромышленнику Домбровскому. С Домбровским Лабрюйер был знаком — но не по служебной надобности, как обычно, а по музыкальной. Этот успешный предприниматель, хозяин лесопилки, где работало более трех сотен человек, увлекался изготовлением скрипок, альтов, виолончелей и контрабасов, отличавшихся хорошим звуком. Лабрюйер раза два или три бывал у него в усадьбе — сопровождал приятеля-скрипача, выбиравшего себе инструмент.

А усадьба находилась совсем близко от Магнусхольма.

И тут в душе Лабрюйер случился маленький переворот.

Он всегда, в сущности, был одиночкой. Сослуживцы были в какой-то мере своими — но в какой-то мере, не более. В то время, когда ему вдруг стало везти и он, чего греха таить, задрал нос, они даже немножко от него отдалились. Потом были неприятности, гордость не позволила унижаться, он покинул Полицейское управление, стал пить, да еще как. Называть своими собутыльников он не стал бы даже после двухнедельного запоя, однажды и такой имел место. Журналисты, служившие в «Драконе», своими не стали, да и не могли — чересчур выкаблучивались. Статисты в Немецком театре — разномастная публика, безденежные студенты, молодые чиновники в самом низшем ранге, пьющий народец, как им быть своими? Церковный хор поразил Лабрюйера интригами, каких он и в театре не видывал.

Вся эта странная жизнь воспринималась им как заслуженное наказание. В этом он никому бы не признался. И отчаянный рывок вверх, порожденный уязвленным самолюбием, его самого сильно озадачивал. Выходит, смирение не состоялось, упрямый норов берет свое, и надо ж было треклятому Енисееву разбудить этот норов!

И вот сейчас, поняв, о какой лесопилке говорит Барсук, Лабрюйер ощутил внезапную острую радость.

Эта радость выразилась в одном-единственном слове.

Да, «Эвиденцбюро» шлет своих агентов разведать, что делается на Магнусхольме. Но наши — уже там. Наши. Не какие-нибудь — наши…

Путешествие в зоологический сад состоялось не в день открытия, а чуть позднее.

Открытие совпало с праздником Покрова Богородицы. Лабрюйер не был фанатиком и мог месяцами не заглядывать в храм Божий. Но он выбрал такое место для фотографического заведения, что до Александро-Невской церкви — два шага. Идешь мимо — и ноги сами ступают на ступеньку перед входом, рука сама вздымается для крестного знамения. Вроде и не собирался туда — а заглянешь.

Ну, раз уж Покров — то следует поставить свечку Богородице. Потому что в ее святом покрове очень сейчас нуждаются люди, противостоящие незримому врагу. Глядишь, именно этот огонек и спасет в трудную минуту.

Так что зашел Лабрюйер в храм — и едва оттуда не выскочил.

Он увидел госпожу Красницкую на коленях перед образом Богородицы. Он узнал этот наклон головы, этот профиль, узнал, еще не увидев толком, заметив в мгновенно возникшую и пропавшую щель между сгорбленными маленькими фигурками старых богомолок.

О чем бы могла просить Богородицу подруга карточного шулера? Об удачных рижских гастролях? Чтобы к Рождеству убраться отсюда с хорошей поживой? Бр-р-р…

Надо же, кто ему показался Иоанной д’Арк!

Свечку-то он поставил, а вот молитвы не получилось. И весь остаток дня Лабрюйер проходил смурной — надо же, даже «Богородице Дево, радуйся» не смог из себя выдавить; то есть смотрел на образ и молчал…

А потом началась суета, связанная с выездом в зоологический сад.

Фрау Берта просила Лабрюйера нанять надежного возчика с телегой, чтобы перевезти клетку, которую она называла «голубиным домиком». Клетка была огромная и роскошная, состояла из двух частей — вольера с перекладинками и трехэтажного примыкающего к ней деревянного здания, куда вело девять круглых окошечек. Получалось, что каждый голубок имел свое личное жилище. Этот дворец был украшен резьбой и казался чуть ли не сказочным замком.

Лабрюйер полагал, придя в цирк пораньше, поговорить с конюхом Орловым о мадмуазель Мари. Не вышло — конюх куда-то сгинул. Зато повезло встретить возле цирка давнего неприятеля — инспектора Горнфельда. Было не до старых счетов — Лабрюйер отдал ему три фотокарточки с довольно невнятным портретом топтуна, просил передать Линдеру. Остальные три приберег — черт ли его, Горнфельда, разберет, не потерял бы карточки из вредности.

В зоологический сад поехали неторопливым караваном — впереди в пролетке Лабрюйер и фрау Берта, за ними, в другой пролетке, Каролина с фотографическими аппаратами и Пича, затем шла третья пролетка — туда посадили Эмму Бауэр с затянутыми марлей корзинками, а в корзинках сидели голуби; в арьергарде тащилась телега с «голубиным домиком».

Из Парковой улицы, где у ворот циркового двора составили караван, выехали на Суворовскую, потом свернули на Матвеевскую и взяли курс на Кайзервальд.

Кайзервальд получил свое красивое название совсем недавно. Когда городские власти задумали устроить на северо-восточной окраине Риги город-сад, кто-то умный то ли вспомнил, то ли изобрел легенду о том, что когда Ригу в 1621 году штурмовала шведская армия, неподалеку от Штинтзее разбил лагерь король Густав-Адольф. В честь него и появился на карте Кайзервальд — «королевский лес».

Эта местность еще лет двадцать назад была совершенно сельской. Выбор городских властей имел смысл: великолепный лес есть, озеро, где развлекаться рыболовством и кататься на лодках, есть, свежего воздуха — в избытке. Тем более, что идея города-сада была вполне европейской, современной и прогрессивной. Первые, еще пунктирные, улицы появились на городском плане еще тринадцать лет назад. Знаменитый мастер ландшафтов, директор садов и парков Риги Георг Фридрих Куфальдт, который не просто кресло в кабинете занимал, а ко всем рижским паркам руку приложил, разработал проект колонии дорогих вилл.

Замысел был хороший — ухоженный парк с особняками, с дорожками для велосипедной и верховой езды, с теннисными кортами, с яхтклубом и всем тем, что должно радовать души богатых рижских бюргеров, желательно — из хороших немецких фамилий. Для строительства приглашали лучших архитекторов, и особнячки были один другого краше. За образец были взяты швейцарские шале, город поставил условие — не выше двух этажей, но позволялись башенки и очень одобрялись резные деревянные украшения. Вот только возводили их без особого азарта — и потому они стояли на новорожденных улицах довольно редко — за семь лет с утверждения плана, двигаясь с юга на север, поставили всего восемнадцать особняков. Но Рижская дума твердо решила обживать Кайзервальд. Девять лет назад к нему провели линию конки от станции «Военный госпиталь» Мюльграбенской железной дороги, прошло семь лет — вместо конки стал бегать трамвай. Он вез к южной оконечности Штинтзее, к яхт-клубу. А теперь вот пришлось прокладывать новые рельсы — не пешком же добираться родителям с малыми детьми до крытых красной черепицей ворот зоологического сада.

От цирка до Штинтзее было чуть ли не восемь верст, караван тащился медленно; выехали в девять утра, а на место прибыли чуть ли не к обеду. Было время поговорить с фрау Бертой о Марии Скворцовой.

— Вам она нравится? — спросила фрау Берта. — Нет, вы скажите мне прямо — нравится? Господин Лабрюйер, она моложе меня, но я выгляжу лучше! Мне двадцать девять лет, господин Лабрюйер…

Лабрюйер немедленно вспомнил актрису Терскую, которая уже лет десять никак не могла дожить до тридцати. Это был прямо какой-то роковой возраст для актерок, как объяснил ему Самсон Стрельский, сразу за цифрой «29» следовала, очевидно, могильная плита.

— … ей, как она говорит, двадцать два, но она в двадцать два выглядит на тридцать!

«Тридцать», как утверждал Стрельский, было чем-то средним между могильной плитой и белым флагом, который выбрасывают в знак поражения. Женщина, признавшись, что ей уже тридцать, тем самым говорит: люди добрые, моя жизнь завершилась, я схожу со сцены, мне осталось только нянчить внуков.

Так что, благодаря старому актеру-актерычу Стрельскому Лабрюйер уже приблизительно понимал, что хочет довести до его сведения артистка.

— И она на все готова, лишь бы заполучить богатого мужчину. Господин Лабрюйер, я далеко не ангел, да, но я замужняя женщина, и это для меня свято. Я могу шутить с мужчинами, могу кокетничать, могу принимать подарки, но я же артистка, все артистки принимают подарки, и это их ни к чему не обязывает. А наша мадмуазель Мари расплачивается за них — вы понимаете, чем расплачивается? Поэтому мой поклонник переметнулся к ней. И после этого они ведут себя очень тихо, где-то тайно встречаются, но не в той конуре на Ключевой улице. Она хитрая! Она и с другим мужчиной встречается.

— А кто этот загадочный поклонник?

— Я не могу назвать его имя, — вдруг обретя серьезность, сказала фрау Берта. — Видите ли, эти приключения с артистками могут сильно скомпрометировать приличного человека, а он все-таки служит в армии. Я лучше к нему отношусь, чем он считает… И я надеюсь, что он разберется, кто из нас чего стоит…

— Кто-то из офицеров рижского гарнизона?

— Да, господин Лабрюйер. Больше ни слова не скажу. У нас, настоящих артисток, тоже есть понятие о чести и порядочности. Смешно, да? Но это так. Мадмуазель Мари — не артистка, нет, она в цирке случайная персона. Ей нужен способ поймать дурака и выйти за него замуж. Поэтому она выходит на манеж в коротенькой юбочке. Если бы она в такой юбке вышла на улицу, ее бы отвезли на Александровские высоты. Да, да, я уже знаю, где в Риге больница для умалишенных. Разве что на Мариинскую улицу… Да, я и это знаю — где у вас бродят по вечерам женщины дурного поведения!

Лабрюйер имел опыт по части допросов мелких жуликов, которые сперва объявляют о своей непричастности ко всему на свете, а потом понемногу начинают каяться в мелких грехах. Он произвел отступление, заговорив о магазинах на Мариинской, опять вернулся к мадмуазель Мари, опять отступил. Все, чего он добился, — фрау Берта проговорилась о странном интересе молодой дрессировщицы к гарнизонным офицерам, о ее поездке в Усть-Двинск (крепость была названа по-старому — Дюнамюнде) и о катаниях на яхте где-то в устье Двины. А тут уж по обе стороны дороги внезапно вырос лес — значит, до зоологического сада оставалось совсем немного.

Лабрюйер заранее телефонировал в дирекцию, и голубей уже ждали у служебного входа.

По просьбе фрау Берты (шустрая артистка догадалась познакомиться с членами общества «Рижский зоологический сад», которое, собственно, и занималось открытием этого заведения, и даже с директором самого заведения, бароном фон Эльсеном) место для «голубиного домика» отвели поближе к озеру, недалеко от «горного кафе». Телега въехала в ворота, за ней следом — пролетка, в которой сидела Эмма Бауэр с корзинками. А Лабрюйер с фрау Бертой и Каролина с Пичей и техникой вошли через главные ворота.

Отродясь Лабрюйер не видел, чтобы на небольшом пространстве собралось столько женщин с детьми. Довести Пичу до места съемки оказалось нелегкой задачей — он кидался ко всем клеткам и вольерам, совсем обезумев от восторга. Наконец Каролина дала ему крепкий подзатыльник.

Им пришлось пройти чуть ли не весь зоологический сад насквозь. Фрау Берта не подозревала, что это добрых полверсты, она раньше бывала только в небольших зверинцах. Наконец добрались — и она устремилась обольщать журналистов и представителей дирекции.

Каролина всех загоняла — ей нужны были правильный свет, правильная композиция и еще куча всего, чтобы снимки вышли удачными. Лабрюйер, видя, что дамам сейчас не до него, попросту сбежал.

Он не стал слишком удаляться от места, где установили «голубиный домик», и от «горного кафе» — в конце концов он собирался пригласить туда фрау Берту, а заодно, как неизбежное зло, и Каролину. Белый домик на холме казался кружевным, и Лабрюйер направился туда — узнать, можно ли заказать столик, хотя и сомневался, что найдется хоть один пустой уголок.

Он бы вошел в белый домик с башенкой, увенчанной медным куполом, с только что выкрашенными белоснежными оконными переплетами, он бы вступил в переговоры с метрдотелем, но вдруг остановился, увидев двух дам, младшая держала за руки девочку лет шести и мальчика лет четырех, а старшая была та самая русская красавица, что озадачила его тайными знаками.

Судя по одежде и обхождению с детьми, младшая была гувернанткой. Старшая же — супругой богатого господина, не жалевшего денег на ее туалеты.

Оставив детей с гувернанткой, русская красавица забралась по лесенке выше и достала из сумочки театральный бинокль. Подкрутив колесико, она разглядывала публику на дорожках — Лабрюйер сильно сомневался, что животных в клетках.

Он не сразу заметил, что поблизости околачивается скромно одетый господин в касторовой шляпе с большими полями. Этот господин возник рядом с русской красавицей внезапно, она дала ему бинокль, тихо объяснила, куда глядеть, он поглядел, вернул бинокль и исчез — можно сказать, его озерным ветром унесло. Лабрюйер успел увидеть профиль, весьма носатый профиль, и память тут же вытащила из закромов имя: Фогель, бывший агент Сыскной полиции, уволенный не более не менее, как за кражи.

Фамилия соответствовала человеку — Фогель сильно смахивал на ворона.

— Чертова птица, — пробормотал Лабрюйер. — Птица?..

И он кинулся в погоню за бывшим агентом.

Зоологический сад в Риге был обширен и богат живностью — когда члены Городской думы накануне осматривали его, то в акте записали: «Имеется в саду более родов и экземпляров животных, чем требуется для признания сада окончательно открытым». И в самом деле — их насчитывалось две с половиной сотни восьмидесяти восьми видов, причем нарочно подбирали зверей и птиц из местностей с умеренным климатом, соответствующим прибалтийскому, а диковинных четвероногих и пернатых приобрели в малом количестве. Был в этом особый смысл: дирекция зоологического сада намекала богатым горожанам, что будет рада экзотическим подаркам.

Клетки с вольерами были расставлены просторно, в тени высоких сосен, и можно было догадываться, как хорошо тут будет следующей весной, когда зазеленеют и пойдут в рост недавно высаженные кусты. Лабрюйер, примерно представляя себе, куда направился Фогель, несся по аллеям, ловко огибая неторопливых посетителей и даже не подходя к клеткам. Зоологический сал был огромен, бегать Лабрюйеру давно уже не доводилось, и он вскоре перешел на шаг.

В общем гуле он услышал детский плач. Толпа возле клетки заколыхалась, люди освобождали проход для маменьки с ревущей дочкой на руках. Какая-то зверюга напугала ребенка. Лабрюйер сам не понял, как остановился рядом с толпой и как она втянула его, буквально подтащив к прутьям клетки.

Оттуда на него глядел высокомерный и явно недовольный шумом леопард. Он лежал на толстой ветке, нарочно приспособленной повыше, свесив крепкую пятнистую лапу.

Возможно, это был намек судьбы, вот только разгадывать его Лабрюйер не имел ни времени, ни желания. Он хотел изловить Фогеля и спросить: ты к кому, сукин сын, нанялся?

Русская красавица, делающая тайные знаки, могла оказаться вовсе не мошенницей… В том случае, если Фогель и есть «Птичка», разумеется!

Но Фогель, очевидно, расправил крылья и улетел.

Очень недовольный Лабрюйер побрел обратно. Русскую красавицу с детишками он возле «горного кафе», разумеется, не обнаружил. Репортеры разбежались, представители дирекции скрылись, остались только фрау Берта, Каролина с Пичей и Эмма Бауэр, вместе со служителями благоустраивающая «голубиный домик».

— Я уговорилась, моей Эмме позволят ночевать в дирекции, — сказала фрау Берта. — Это — настоящее немецкое благонравие и порядочность! Она не успокоится, пока не убедится, что с птицами все в порядке.

— Позвольте предложить вам чашечку кофе, — ответил на это Лабрюйер.

— Охотно. Фрейлен Каролина!

Каролина, разумеется, не отказалась. Пиче выдали пятачок — пусть поищет разносчика с лотком, возьмет себе хоть «берлинер», вроде бы такой разносчик бродил поблизости. Лабрюйер взвалил на себя фотографический аппарат, взял штатив и потащил это добро по белой лестнице. Каролина и фрау Берта пошли следом, чирикая, к его большому удивлению, о шляпках.

В такой разговор Лабрюйер вмешиваться не стал, а уставился в окошко, глядевшее на Штинтзее. Он редко бывал в этих краях и смутно представлял, какая жизнь на берегах озера. А ведь они были усеяны рыбацкими поселками. Латыши называли Штинтзее «Кишэзерс», что означало — Ершиное озеро. Может, там и впрямь водилось множество ершей? Простиралось оно до самого Мильгравена. Значит, могло бы снабдить ершами всю Лифляндскую губернию?

— Господин Лабрюйер! — окликнула его фрау Берта и вся к нему подалась тем прелестным женским движением, которое порой прекрасно заменяет банальные слова «я твоя».

Аромат персидской сирени — в октябре, на берегу красивого озера, в один из последних солнечных дней… Может ли от него закружиться голова? Лабрюйер чуть отодвинулся — в женщине, одетой в закрытое платье, довольно строго причесанной, было куда больше соблазна, чем в ней же — блистающей открытыми плечами на цирковой колеснице, окруженной трепещущими голубиным крыльями.

Фрау Берта, казалось, вовсе не заметила маневра Лабрюйера. Она смеялась, жаловалась на репортеров с их дурацкими вопросами, потом вдруг забеспокоилась — взяла ли Эмма с собой теплое одеяло. И он вдруг понял: в его жизни еще не было радостных женщин. Были те, кого легко насмешить. Была строгая Юлиана, единственный путь в ее постель вел через церковный брак. И Валентина была — хотя так и не стала его женщиной. А чтобы такая безмятежная радость, которая проявляется во всем, в каждом взгляде, в каждом слове, — такого, пожалуй, не было. И боязно думать, что источник радости — он сам, просто боязно, потому что быть такого не может…

Они расстались у дверей «Северной гостиницы», оттуда Лабрюйер отправился пешком на Александровскую. Каролина и Пича уже приехали, Ян докладывал Каролине, как прошло полдня. Лабрюйер проверил конторскую книгу, ящик с готовыми заказами, потом разбирался с плотником, которого вызвал, чтобы усовершенствовать помост.

— Пойдем в лабораторию, — сказала Каролина.

Он понял — и там вкратце доложил ей, что удалось узнать про «птичку» Мари.

— С одним любовником она встречается тайно в каком-то убежище, — сказал Лабрюйер. — Вряд ли, что в гостинице. Тут с этим строго. Могу спорить — он снял квартиру в Московском форштадте. Другой любовник, что зовет ее «птичкой», как-то проникает в цирк. Вряд ли, что проскакивает в ворота, для этого пришлось бы долго караулить на Парковой. И вряд ли покупает билеты на представления. Я думаю, что где-то есть тайный ход, просто должен быть.

— Для чего бы любовнику тайно проникать в цирк, если он может преспокойно встречаться со своей красавицей за пределами цирка?

— Вот этого я не знаю.

— Запишите все, что мне сейчас рассказали. Я отправлю ваше донесение начальству.

— Это уже донесение?

— Если речь о гарнизонных офицерах — да.

Пришлось садиться за тяжкий труд. Говорить-то по-русски Лабрюйер отлично говорил, русский и немецкий знал одинаково хорошо, а вот писать так ловко не получалось, сомневался в каждом слове.

Потом телефонировал Линдер.

Сыщикам удалось опознать любовницу Пуйки, Марту, они отыскали ее подругу, подруга сразу же рассказала — она вчера вечером вместе с Мартой пришла к Пуйке, потом, довольно поздно, уже малость под хмельком, отправилась ловить клиента на Мариинскую, место сбора всех дешевых гетер. Так вот, она уже вышла из дома, уже прошла шагов с десяток, когда увидела двух статных кавалеров с богатыми усами. Она попыталась с ними заговорить, но была послана в известном направлении. Эти два кавалера вошли в парадное Пуйкиного жилища.

— Завтра мои агенты будут опрашивать всех соседей, — сказал Линдер. — если никто этих кавалеров не признает за своих, значит — убийцы.

— Когда дворник запер парадное? — сразу спросил Лабрюйер.

— А вот этого мы пока не знаем. Он не имеет привычки смотреть на часы. Решил, что время позднее, и запер. Приметы подозреваемых сомнительные — бедная дурочка только усы и запомнила.

— Надо еще раз допросить.

— Придется.

— Послушай, ты ничего не знаешь о Фогеле?

Линдер не сразу вспомнил, о ком речь. А Лабрюйер не сразу сообразил — когда Фогеля погнали поганой метлой из полиции, Линдер еще только-только туда поступил.

— Спроси у агентов — может, кто знает, как эту птицу искать.

— Хорошо, спрошу.

День получился суетливый, и, поговорив с Линдером, Лабрюйер понял страшную вещь — да ведь он же не обедал! Рига, город немецкий, жила по правилу «Порядок должен быть». То есть — летом, на штранде, допустимы смешные и милые беспорядки, но настает осень, родители привозят детей обратно в город, открываются учебные заведения, и всякие шалости, вроде обеда на пляже, состоящего из бутербродов и ситро, отменяются. Изволь вовремя садиться за стол и есть суп.

Передав Каролине вкратце разговор с Линдером, Лабрюйер сказал:

— Обедать поздно, ужинать рано, а есть хочется. Схожу напротив, перекушу.

— Сходите, душка. Я поем дома… Кстати — хотелось бы съехать со своей квартиры. Две дуры уже чуть ли не в замочную скважину за мной подсматривают. Ждут, пока я кавалера приведу и развратом с ним займусь! А это при нашем ремесле, дорогой Леопард…

— Я уже почти договорился. Будем жить в одном доме.

— Хорошо ли это?

— А черт его знает. Я в вашем ведомстве раньше не служил и тонкостей службы не понимаю, — буркнул Лабрюйер.

Он вышел на улицу. Солнце, побаловавшее в зоологическом саду теплом, уже спряталось, небо намекало — скоро понадобится зонт. Прохожие спешили по тротуарам — мужчины шли домой со службы, дамы шли домой, чтобы оказаться там раньше мужей и не услышать глупого вопроса: ты где же, дорогая моя, весь день шаталась?

И только один человек бродил у входа во «Франкфурт-на-Майне» взад-вперед, будто нанялся караулить двери. Подойдя поближе, Лабрюйер узнал капитана Адамсона.

— Добрый вечер, — сказал Лабрюйер. — Тоже не можете решиться — то ли поздний обед съесть, то ли ранний ужин?

— Ужин? — переспросил Адамсон. — Да нет, ну его… Нет, я тут погуляю…

Вид у капитана был жалобный. Взгляд — измученный. Лабрюйер, как большинство мужчин, не отличался сообразительностью по амурной части, но тут до него дошло — Адамсон ждет госпожу Красницкую.

Жизнь в немецком городе плюс почти половина немецкой крови (Лабрюйер как-то принялся считать, прибавил к четверти, унаследованной от бабки по отцовской линии, осьмушку, точно замешавшуюся по материнской линии и довольно сомнительную крошечную долю, опять же по материнской линии, которая вполне могла оказаться латышской) привели к тому, что Лабрюйер имел простое понятие о любви. Влюбляются гимназисты и студенты, молодые офицеры, барышни на выданье, это может привести к браку. Влюбляются дамы до тридцати и мужчины примерно до сорока, это чревато супружеской изменой. Влюбленная женщина, которой больше сорока, смешна до такой степени, что хоть в балагане показывай — между верзилой ростом в полторы сажени и террариумом, в котором дремлет крокодил. А мужчина, которому за пятьдесят, как Адамсону, имеет, конечно, право на старческие увлечения, но и они уже неприличны и смешны…

— Послушайте, господин Адамсон, сейчас дождь начнется. Идем в ресторан. Давайте я угощу вас хотя бы хорошим пивом. Не уверен, что тут найдется бауское, но хоть пильзенское или «Вальдшлесхен».

Это предложение означало: перестаньте позориться, вы же офицер.

— Нет, благодарю… Понимаете… — Адамсон замялся. — Я должен ее видеть. Она прячется от меня, она не хочет меня принимать, я не знаю, что с этим делать. А раньше принимала!

— Да ничего не делать. Вернее — спасибо ей сказать. Глядишь, она вас так от карточной игры отвадит.

— Да плевать на игру! — воскликнул Адамсон. — Я хочу, я должен ее видеть! Не понимаете? Должен ее видеть…

— Если дама вас избегает — какой смысл за ней гоняться? — благоразумно спросил Лабрюйер. — Трата времени и здоровья.

На мгновение он вспомнил, как, и трех месяцев не прошло, издали следил взглядом за Валентиной. Но ведь не бегал за ней, как мальчишка! И то — Валентина, артистка, а не мошенница.

— Я не гоняюсь… — неуверенно ответил Адамсон. — Я просто хочу ее видеть. А она, когда я прихожу к Красницкому, куда-то исчезает. Но так было не всегда — раньше она была со мной другая!

— Ну так я знаю, куда она исчезает. У нее есть любовник, — безжалостно сообщил Лабрюйер. — Я видел, как она ему тайные знаки подавала. И она к нему в потемках бегает. Он живет где-то вон там, недалеко от Матвеевского рынка, так что она именно бегает, а не берет ормана.

— Вы откуда знаете?

— Своими глазами видел. И знаки, и как она ночью по лужам неслась.

— Неправда. Нет у нее любовника…

Лабрюйер только головой покачал.

— А если даже есть? — вдруг воскликнул Адамсон. — Она женщина молодая, красавица, отчего ж не быть? Муж намного старше, она тоскует, томится… да, да, это так, она ему не рада!.. Ступайте, господин Гроссмайстер, а я ее дождусь… Я должен ее видеть, хотя бы видеть. Не понимаете?

— Не понимаю.

— Это — как рыцарь Тогенбург в балладе…

— Такое чувство — настоящая Божья кара, — сердито сказал Лабрюйер.

— Это мое последнее счастье, — ответил Адамсон. — Мы с женой друг от друга отдалились, но развода она мне не даст. Я ни на что не претендую… да и стар я для нее, просто старый урод… а она ведь и руку поцеловать не дала!.. А раньше давала! Если она счастлива с другим — могу ли мешать? Да не могу!

Лабрюйер подумал, что надо бы как-то намекнуть начальству Адамсона — услали бы его в командировку на полгода, что ли? Как это сделать — он пока не знал, но начал перебирать в уме знакомцев из рижского гарнизона. С начальником штаба Усть-Двинской крепости, полковником Гончаренко, Лабрюйер не то чтобы был знаком — а встречался мимолетно, когда пробовал писать истории для журнала «Дракон». Полковник был в изящной словесности куда более одарен и удачлив.

Отчаявшись заманить ошалевшего от любви капитана в ресторан, Лабрюйер пошел туда сам. Просидел час — сперва поел, потом спросил себе газеты, русские и немецкие. Понемногу ресторанный зал заполнялся. Красницких не было. Может, они сразу поднялись к себе в номер. А, может, проводили вечер в гостях — у того же семейства Морус, к примеру.

Выйдя на улицу, Лабрюйер огляделся по сторонам. Адамсона поблизости не было. Видимо, дождался ормана, что привез Красницких, и был вознагражден зрелищем ножки в высоком шнурованном ботинке, ступающей с подножки пролетки на мокрый тротуар.

В «Рижской фотографии господина Лабрюйера» царило затишье — да и кто на ночь глядя придет сниматься на парадный портрет? Каролина уже отпустила Яна и собиралась уходить.

— Каролина, вот вы читаете стихи, я знаю. Кто такой рыцарь Тогенбург? — спросил Лабрюйер.

— Это, кажется, из Шиллера. Из какой-то баллады. Я обработала сегодняшний урожай, душка. Получилось неплохо, ваша дама останется довольна. Я сделала контрольки и пару снимков покрупнее.

Лабрюйер зашел в лабораторию, посмотрел контрольки и, ощущая себя шкодливым гимназистом, стянул снимок, на котором радостно улыбалась фрау Берта, а на заднем плане стояла с корзинкой Эмма Бауэр.

Поскольку нужно было подготовить переезд Каролины, Лабрюйер заглянул к фрау Вальдорф и рассказал о посещении зоологического сада.

Это была очень даже достойная тема для беседы в приличной гостиной, и Лабрюйер честно доложил обо всех подробностях, включая «горное кафе».

— Так его еще в мае открыли, — сообщила фрау. — Нас с мужем туда хозяин, господин Тимм пригласил. И тогда же можно было посмотреть на зверей. Но нам не повезло — еще в апреле публику пускали бесплатно, а в мае билет уже стоил пятнадцать копеек. Немало, правда? Тогда еще и половины зверей не привезли.

— Кафе господина Тимма — очень приличное заведение.

— Да, и прекрасный вид на озеро. Мы с мужем хотим на старости лет перебраться в Кайзервальд, жить на берегу озера. Можно выстроить купальню, купить лодку или даже катер. Через протоку Мюльгравен можно выйти в Двину, а потом даже в залив, это не очень далеко.

— Да, фрау, — согласился Лабрюйер, вызывая в памяти карту тех мест. Если через выкопанный монахами бог весть когда канал Мюльгравен выйти в Двину и пройти вдоль Магнусхольма, можно действительно оказаться в заливе. Но это дальше, чем кажется фрау Вальдорф. Возможно, она считает по прямой, но фрау — не пташка Божья, чтобы по прямой летать.

Спорить с квартирной хозяйкой Лабрюйер не стал.

Утро следующего дня началось с визита в фотографическое заведение госпожи Красницкой.

Это случилось, едва Ян отворил двери. Лабрюйер читал конторскую книгу, Каролина принимала по телефону заказ, Пичи еще не было — сидел в школе на уроках, только и мечтая поскорее сбежать к доброму дяденьке Андрею, помахать палкой от метлы.

Госпожа Красницкая влетела в салон. Видно было, что она перебежала улицу, мало заботясь о своем виде, как поднялась с постели — так и бросилась бежать, возможно, накинув пальто прямо поверх ночной сорочки. Она сделала два шага, остановилась, опустила взгляд и молчала по меньшей мере минуту, а Лабрюйер смотрел на нее, приоткрыв рот.

— Простите, — сказала она. — Мне нужно оставить тут письмо, вот… за ним придут…

Она подошла к круглому столику и положила на альбом маленький конверт. Потом стала медленно отступать, пятясь. Уже почти в дверях она подняла голову. Взгляды встретились — но на долю мгновения. Госпожа Красницкая выскочила на улицу так, словно ее кипятком ошпарили.

— Это что за безумие? — спросила Каролина.

Лабрюйер взял конверт и прочитал: «Господину Адамсону».

— Кавалеру пишет, — буркнул он. — Этого еще не хватало. Теперь у нас, значит, почтовое отделение. Закажу новую вывеску — два почтовых рожка и пучок стрел.

— Нет — жестяного купидона с рожком и сумкой через плечо. Я такого видела на почтовой карточке. Феноменальная пошлость. Но девицам нравится — тем девицам, которые уже лет двадцать как мечтают о замужестве.

— Храни нас от них Господь! — сразу вспомнив фрейлен Ирму, ответил Лабрюйер.

— Аминь!

Кавалер явился не вовремя — прибежал, запыхавшись, когда Каролина усаживала в кресло седого господина и ставила рядом с ним пожилую даму. Эта пара желала получить карточки в старом добром стиле — жена придерживает за плечо сидящего супруга. Как однажды выразилась госпожа Круминь, «чтобы не сбежал».

— Послушайте, господин Адамсон, я все понимаю, но не стоит делать из моей фотографии почтовое отделение… — начал было Лабрюйер, но Адамсон, кажется, вовсе не услышал этих слов. Он смотрел на конверт, приоткрыв рот. В этом конверте для него, кажется, заключалась вся вселенная.

— Пойдем отсюда, — шепнул Лабрюйер, взял безумца за локоть и препроводил в служебные помещения — чтобы не пугал богатых клиентов.

Там Адамсона и прорвало. Он должен был кому-то рассказать подробности — если не Лабрюйеру, так хоть фонарному столбу.

— Мы остались наедине. Понимаете? Муж ушел, мы были одни, она сказала: я хочу написать вам письмо, где его оставить? Нужно надежное место. Я сразу сказал ей про вас — что вы умный, добрый, верный товарищ, — торопливо говорил Адамсон. — Что на вас можно положиться! И ей это удобно — всего лишь улицу перейти!

Лабрюйер и не подозревал, что капитан Адамсон такого о нем высокого мнения.

— Ну так вскрывайте и читайте поскорее, — сказал он.

Адамсон еще с полминуты глядел на конвертик, словно не желая портить первое, что получил от любимой женщины. Наконец Лабрюйер, сжалившись, подвел его к машинке для обрезания фотокарточек — чтобы лезвие прошло по самому сгибу и не причинило большого ущерба.

Чтобы прочитать письмо, Адамсон зачем-то отошел подальше от Лабрюйера. А потом устремился к нему в полном отчаянии.

— Что это? Что она имела в виду?..

Лабрюйер взял у него послание и прочитал:

— «Милостивый государь Иван Иванович! Я прошу вас более не оказывать мне внимания и прекратить ваши визиты. Вы человек умный, вы не заставите меня писать об этом дважды. Желаю вам счастья, которого вы заслуживаете».

Подписи не было.

— Но она же говорила со мной! Она слушала, когда я про вас рассказывал! Что это?

— Именно то, что должна писать женщина человеку, который ее преследует своей любовью! — сердито ответил Лабрюйер. — Видно, я в ней ошибался — она порядочнее, чем я думал. А может, муж ей продиктовал это письмо. Вы свою роль сыграли, с богатыми сослуживцами его познакомили, теперь можно и без вас обойтись.

— Нет! Она же говорила со мной, руку поцеловать дала! Нет, тут какая-то ошибка, не могла она этого написать…

На Адамсона жалко было смотреть.

— Послушайте, господин Адамсон, я могу утешить вас только стопкой коньяка. Может быть, вы ее еще поблагодарите за это письмо. Красницкими уже заинтересовалась полиция. Вообразите, что будет, когда их арестуют и следствие покажет, что вы постоянно у них бывали? Что будет, с вашей карьерой?

— Что я сделал не так?!

Лабрюйер понял, что доводы рассудка сквозь отчаяние Адамсона пробиться не могут.

Как странно, думал он, глядя на капитана, вот ведь обычный человек, обычный офицер, и подчиненными командовать умеет, иначе не взобрался бы по служебной лестнице до такого чина, и математические способности имеет — иначе пошел бы не в военные инженеры, а, скажем, в пономари. И вдруг такое безумие…

Он вспомнил, как сам увлекся было Иоанной д’Арк. Да, красавица, да, купидонова стрелка вонзилась в сердце. Но не до такой же степени. Вырвать эту стрелку было очень даже просто! Нет ее больше!

С немалым трудом он выпроводил Адамсона, вышел вместе с ним на Александровскую, довел даже до угла Елизаветинской и минуты три глядел ему вслед — ожидая, что старый чудак потащится обратно, к «Франкфурту-на-Майне», так, чтобы его разворотить обратно, носом — в сторону Цитадели.

Потом он, разумеется, вернулся в фотографическое заведение и был встречен вопросом Каролины:

— Александр Иванович, что это за человек был?

— Несчастный человек, влюбился в супругу шулера. Того гляди, в петлю из-за нее полезет.

— И кем страдалец служит?

— Он военный инженер в капитанском чине. Иван Иванович Адамсон.

— И влюбился в супругу шулера?

— Да, Красницкого. Помните, я просил вас сделать ее карточки в медальоне и на всякий случай отправить в Питер? Вы говорили — эта пара может пригодиться.

— Помню… — Каролина задумалась. — И давно у него это помешательство?

— Я же не знаю, когда Красницкие приехали в Ригу и как он с ними познакомился.

Каролина быстро пошла в лабораторию.

Там в дальнем углу она устроила хранилище для пленок, они свисали с веревок, натянутых вдоль стены, с прикрепленными внизу бумажками, так что можно было по дате съемки найти нужные кадры.

Кадров, на которых веселые дамы позируют в «живых картинах», было довольно много. Каролина отобрала несколько лучших.

— На что вам это? — спросил Лабрюйер.

— Хочу узнать, с кем из рижских дам подружилась госпожа Красницкая кроме госпожи Морус.

— Думаете, это — по нашему ведомству?

— Похоже на то, душка. Фотокарточку-то я отослала, а ответа еще не получила. И, кажется, я уже догадываюсь, какой будет ответ.

— «Клара» или «Птичка»?

— Да, Александр Иванович, «Клара» или «Птичка». Скорее «Клара», если роль «Птички» вы так уверенно отдали Скворцовой.

— У меня еще один кандидат на должность «Птички» имеется. Мужчина. И довольно гадкий тип.

— Откуда взялся?

— Я с самого начала расскажу.

И Лабрюйер, решившись наконец, рассказал о тайных знаках: о тех, которые делала сперва Красницкая, потом русская красавица, о встрече с русской красавицей в зоологическом саду и о Фогеле.

— Что же вы раньше молчали?! — возмутилась Каролина.

— Я думал, эта дама простая мошенница, а знаки делала любовнику. Но если есть подозрение…

— И еще какое подозрение! Но будет смешно, если «Птичкой» окажется мужчина по фамилии Фогель… Нет, вряд ли, — рассуждала Каролина. — Это было бы слишком просто… Тут надо подумать… Или же дождаться подмоги…

— К нам кто-то едет? — обрадовался Лабрюйер.

Он не очень-то верил, что женщина способна заниматься таким серьезным делом, как обезвреживание вражеских лазутчиков.

— Едут, душка, — поправила Каролина. — И мы до приезда наших товарищей должны немало сделать. Во-первых, я просила взять билеты в цирк. Во-вторых, уговоритесь с кем-то из полицейских агентов. Если за вами и за нашим богоугодным заведением еще следят, нужно узнать, кто этим занимается вместо Пуйки. Петька у нас славный парень, но ремесла топтуна не знает. И лучше бы его поберечь…

— Это я сделаю.

— Затем — Адамсон. Постарайтесь с ним увидеться и узнать о госпоже Красницкой побольше. Обиженные поклонники страх как любят поговорить о своем предмете…

— Постараюсь.

Лабрюйер даже обрадовался — начиналась настоящая работа.

Взяв ормана, он поехал в цирк. Там купил билеты на представление, в котором второе отделение занимал чемпионат по борьбе. Расплачиваясь, посмеивался: если Каролина с таким презрением смотрела на двух полуголых атлетов, Штейнбаха и Краузе, то каково ей будет таращиться на целую ораву? Потом он вспомнил, что афиша обещает и двух дам-борчих. Эти наверняка должны понравиться упорной в своей придури эмансипэ…

Представление намечалось на следующий вечер. Лабрюйер подумал — и отправился в гости. Он знал одно почтенное семейство, где бывал иногда по вечерам начальник инженеров крепости Усть-Двинск инженер-полковник Бернард. Естественно, хозяйка дома, где имелись две дочки на выданье, знала все об усть-двинских молодых офицерах. Конечно, Адамсон немолод, да и женат, но дама могла знать о нем такое, что его начальству и не снилось. Лабрюйер хотел как следует подготовиться к беседе с плешивым Ромео.

Гостевания не получилось — к хозяевам приехала родня из Митавы. И Лабрюйер пошел домой. По дороге он заглянут в свое фотографическое заведение и телефонировал Линдеру. Инспектора дома не было, а супруга пообещала передать: пусть пришлет Янтовского, есть разговор.

Лабрюйер надеялся договориться с Янтовским, который мог бы опознать того из топтунов, что остался в живых, о помощи.

Но утро спутало все планы.

Когда Лабрюйер явился утром в свое фотографическое заведение, то для начала перепугался — из лаборатории валил дым. Оказалось, Каролина, придя пораньше, выкурила столько папирос — окурки заняли всю пепельницу.

— Ну, нельзя же так… — проворчал Лабрюйер. — Вы всю публику распугаете. И голос будет, как у старого боцмана.

— Вы еще скажите, что порядочные женщины не курят! — огрызнулась Каролина. — Мужчинам можно, а нам, видите ли, нельзя! Мы, видите ли, существа низшего порядка! Мы имеем право только пищать!

Тут задребезжал телефонный аппарат.

— Ты, Гроссмайстер? — спросил Линдер. — Знаешь, я тебя уже боюсь.

— А что такое?

— Сейчас на Гертрудинскую придет очередная колымага Вилли Мюллера. Ему дали для обкатки новую, велели не щадить. А он и рад стараться. Выходи, садись туда. Темно-синий «Руссо-Балт», эс двадцать четыре, если тебе это что-то говорит.

— Колымага Мюллера?

— Я не хотел брать наши автомобили — встреча должна быть секретная. А если за тобой следят — то, может, и наш транспорт уже запомнили, ты ведь к нам на бульвар заглядываешь.

— Хорошо, выхожу.

— Что-то случилось? — спросила Каролина.

— Похоже, да. Меня вызывает Линдер. Кстати — билеты в цирк я взял. Четыре штуки. Возьмем с собой Яна и Пичу. Скажите госпоже Круминь — пусть приоденет парнишек.

Роскошный шестиместный «Руссо-Балт» действительно уже ждал на Гертрудинской. Окна заднего сиденья были задернуты кожаными занавесками. Лабрюйер забрался туда и увидел Линдера. Молодой инспектор был одет, как будто собрался на охоту — кепи, тужурка, брюки заправлены в сапоги.

— Ты куда меня везешь? — спросил удивленный Лабрюйер.

— Туда, где придется бродить по лесу. По дороге захватим Фирста. Самойлов с Джимом уже там — он-то и опознал Фогеля.

— Что?!

— Самойлова пустили в одном особняке к телефонному аппарату. Долго он говорить не мог, сказал — это точно Фогель. Теперь понимаешь, зачем я тебя туда тащу?

Лабрюйер выглянул в окно. «Руссо-Балт» вывернул с Гертрудинской на Александровскую, и Вилли гнал его, очень ловко влетая в просветы между пролетками, телегами и не такими быстрыми автомобилями. Он чувствовал объем «Руссо-Балта» примерно так же, как пределы своего собственного тела, и наслаждался крошечными победами над временем и пространством. Не успел Лабрюйер рот разинуть, чтобы спросить о маршруте, как Вилли свернул влево, на Карлининскую. Тут уж все стало ясно.

— Кайзервальд? — спросил Лабрюйер.

— Кайзервальд.

— Нож?

— Да. В спину.

— Черт возьми…

— Я тоже так подумал.

Октябрь — не лучшее время, чтобы сидеть на даче, и большинство домовладельцев Кайзервальда перебралось в Ригу. Пожилая дама с улицы Глюка (названа в честь пастора, воспитавшего первую российскую императрицу) по какой-то причуде не уехала вместе со всем семейством, а решила пожить еще хоть месяц в тишине. Ложилась она рано, вставала также рано и вместе с горничной шла выгуливать двух породистых шпицев. Эти две женщины и обнаружили тело.

Покойник лежал вниз лицом и, по соображениям опытного агента Самойлова, был мертв со вчерашнего вечера. У Джима, доберман-пинчера, которого Самойлов приобрел несколько лет назад и школил по всем правилам науки, соображений не было, и он старательно обнюхивал ствол сосны у дорожки — видимо, место, где оставляли сообщения соседям все окрестные собаки.

— Стоит тебе к кому-то проявить интерес, как бедняга и переселяется на тот свет, — сказал Линдер. — Ну что ты тут можешь объяснить?

— Что касается Пуйки, то тут дело политическое. Не спрашивай о подробностях, это все, что могу сказать. А что касается Фогеля… — Лабрюйер задумался. — Скорее всего, эти два дела никак не связаны…

— Почему ты так считаешь? — нетерпеливо спросил Линдер.

Лабрюйер вздохнул и рассказал про русскую красавицу.

— То есть его могли убить, когда он выполнял поручение? Это — след! И где прикажешь искать даму?

— Давай сперва поймем, откуда взялось тело.

Фирст, агент молодой, но имеющий хорошую хватку, тем временем неторопливо обходил участок.

— Вот это место мне не нравится, — он показал на жасминовый куст со сломанными веточками. — Видите, листья еще не завяли, только чуть подвяли. Кто-то тут ночью лазил.

— А что за кустом? — осведомился Лабрюйер.

— Сейчас спросим Джима.

Но Джим, получив команду, всего лишь заглянул за куст и повел совсем в другую сторону.

— Велосипедная дорожка, — сказал Самойлов. — Может быть, тело привезли на велосипеде?

— Фирст, прогуляйтесь, посмотрите, откуда ведет дорожка, — велел Линдер. — А ты, Гроссмайстер, посмотри на Фогеля внимательно. Ты не дама, чтобы запоминать, кто во что был одет, но постарайся вспомнить — он был в этом же пальто?

— Что я точно помню, так это его шляпу. На нем была мягкая черная касторовая шляпа. Очень удобно для наблюдения — нагнул вниз поля, и уже никто не может проследить твой взгляд, — ответил Лабрюйер.

— Уже кое-что. Шляпу, значит, потеряли, пока тащили сюда тело.

— А почему бы не предположить, что тут его где-то поблизости и убили?

— Тогда уж предположи заодно, что он мог тут делать. Смотри сам — место довольно пустынное. Вроде бы даже ложбинка. Если он отсюда вел наблюдение — то за кем и за чем? Кто тут мог слоняться вечером или ночью? К тому же Самойлов с Джимом тут прошлись — лужу крови не нашли. Лужа осталась там, где из раны вытащили нож.

Лабрюйер улыбнулся. Линдер, которого он помнил юношей, мечтавшим о славе Аркадия Францевича Кошко, за то время, что Лабрюйер пьянствовал, сперва стал хорошим агентом, а потом — и толковым инспектором.

Вопросов было множество. Наконец, оставив Самойлова с Фирстом изучать местность и искать следы, Лабрюйер с Линдером вышли к зоологическому саду.

— Дурацкая местность, и расспросить некого, — жаловался Линдер. — Суди сам, в Кайзервальде запрещено открывать мастерские, винные магазины, бордели, хотя, казалось бы, есть смысл выселить их из города, с глаз долой. Получается, что осенью и зимой тут вообще не остается населения. И как прикажешь искать убийцу Фогеля?

— Ниточка тут одна — та дама, что давала ему поручение. Будем молить Бога, чтобы в «горном кафе» ее запомнили. Хотя, кто ее разберет, может, она с детишками в само кафе и не заходила.

Пройдя весь зоологический сад насквозь, Лабрюйер и Линдер поднялись по нарядной лестнице. Посетителей еще не было, пожилая женщина мыла пол. Как найти хозяина, господина Тимма, она не знала. Тогда Лабрюйер вспомнил, что с Тиммом знакома фрау Вальдорф. В квартире у фрау был телефонный аппарат, и Лабрюйер, по счастью, вспомнил номер. Через десять минут герр Тимм телефонировал в свое кафе.

— Официанты придут попозже, — сказал он, — но они не выходят из кафе и не могут видеть, кто там прогуливается на холме. Когда такое количество публики, им не до того. Но я посылал человека с лотком, продавать «берлинеры» с малиновым вареньем. Он ходил поблизости от кафе. Его зовут Эрнест, Эрнест… как же его фамилия? Он мог видеть вашу даму с детишками.

С некоторым трудом, привлекши к делу судомойку, выяснили фамилию Эрнеста — Парадниек. Она даже знала, где его искать, — он жил на Плетенбергской улице, против Марковского кладбища, там, где сходятся острым углом Плетенбергская и Мейнгардская. Линдер вспомнил это место — туда можно было запросто доехать на трамвае, а судомойка еще дала верную примету — сапожную мастерскую.

— На что только не приходится тратить время, — сказал Лабрюйер. — Скорей всего, этот лоточник спит после ночной попойки или мается похмельем. С такой фамилией у него деньги в кармане вряд ли задерживаются.

— Это значит «Должник»?

— Вот именно. Редкая фамилия, наверно, раньше люди меньше в долги влезали.

Он ошибся. Парадниек, который честно копался на огороде, готовя его к зиме, вспомнил даму, ее детишек и их гувернантку, а также Фогеля.

— Они по-русски говорили. Госпожа два раза покупала деткам «берлинеры», чтобы ели и не мешали ей смотреть в… в двойные стекла?.. Господин в шляпе с полями прохаживался поблизости. Гувернантку она называла, как по-русски, имя и отцовское имя, — переводя в голове латышские фразы на немецкий язык, говорил Парадниек. — Имя — Анна. Госпожа — у этой русская фамилия, госпожа… как у моего соседа фамилия, такая…

Сосед у Парадниека был Иванов.

— Думаешь, нам повезло? — спросил Лабрюйер Линдера.

— Это мы узнаем, побывав в адресном столе. Боюсь, что Ивановых в Риге — до черта и более. А сейчас попробуем найти Самойлова и Фирста.

Агенты обшарили все окрестности, стучались во все запертые дачи, шляпу не нашли, зато Джим нашел нож. Из чего можно было приблизительно вычислить место, где убили Фогеля. Но только приблизительно — лужа крови отсутствовала.

— Самый край Кайзервальда, что ли? — удивился Лабрюйер, разглядывая широкий и довольно длинный нож. Всякое оружие повидал он за время службы в полиции, но чтобы для убийства употребили штык-нож — видел впервые.

— Там все дома заперты. В одном живет сторож. Ничего не видел, ничего не слышал, — доложил Фирст.

— Зачем же Фогель туда забрел? Может, заманили? — предположил Линдер.

— Темное дело, — подытожил Самойлов. И тут же получил задание — ехать в адресный стол и выписать всех молодых дам с фамилией «Иванова».

— Больше ты ничего не знаешь про дело, которым занимался Фогель? — спросил Линдер Лабрюйера.

— Я все рассказал.

— И никакой связи между Пуйкой и Фогелем ты пока не видишь?

— Вижу. Каждое утро в зеркале, когда бреюсь и закручиваю усы. Я сам — единственная связь. Послушай, Линдер, я сам был бы рад, если бы настоящая связь обнаружилась. Ведь Пуйку наверняка удавили из-за того, что он за мной ходил и мог мне назвать заказчика. Но ее нет. Какое-то дурацкое совпадение, понимаешь? Совпадение! — взорвался Лабрюйер.

— Да понимаю я, понимаю! Ты можешь объяснить, зачем тебе понадобился Фогель?

— Не могу. Это что-то такое эфемерное, неясное в голове… Ну, не могу. Скорее всего, это связано с шайкой карточных шулеров.

— Той, на которую нацелили Янтовского?

— Его все-таки послали во «Франкфурт-на-Майне»?

— Ну да! У нас говорили — это по твоей подсказке. Возвращался бы ты на бульвар, ей-богу!

— Нет. Может быть, когда-нибудь. Сейчас — нет, — твердо ответил Лабрюйер. На самом деле ему уже хотелось вернуться. Но упрямство не дозволяло. Лабрюйер поставил цель — доказать Енисееву, что он, пьянчужка, которого Господь по загадочной милости наградил звучным баритоном и почти идеальным слухом, может обойти долговязого и ехидного жандарма по служебной лестнице, проявив себя в деле не хуже, а еще и лучше, чем этот чертов жандарм.

Потом поговорили о фотокарточках, которые Горнфельд, при всех своих пороках не унижавшийся до совсем мелких пакостей, передал Линдеру. Пока никто второго топтуна не опознал.

Вернувшись в фотографическое заведение, Лабрюйер первым делом пошел к Каролине.

— Одной пташкой меньше стало, — сообщил он и рассказал про смерть Фогеля.

— Значит, это была не наша пташка.

— Черт ее разберет.

— Наша бы не позволила заколоть себя ножом в спину. А что за нож? Вы его видели?

— Видел. Штык-нож, если вам это что-то говорит. И не российского образца.

— Говорит. Странно, что убийца расстался с таким ножом.

— Я думаю, потерял и не стал искать в потемках.

— Значит, торопился?

— Может, и торопился… — Лабрюйер задумался. — А в самом деле, какая армия вооружена этими ножами?

— Возьмите «Атом», договоритесь с Линдером, чтобы вынес вам на пару минут этот нож, и сделайте снимок. Мне тоже любопытно поглядеть.

— А вы собирайтесь в цирк. Опаздывать — нехорошо.

В цирк пошли пешком — благо вечер был сухой и сравнительно теплый. Впереди — Лабрюйер с Каролиной, молясь Богу, чтобы никто из знакомых не встретил его со страшилищем, сзади — очень довольные Ян и Пича. Лабрюйер мог чувствовать себя добропорядочным рижским предпринимателем, после трудового дня решившим приобщиться к культуре и вознаграждающим своих честных и трудолюбивых служащих. Одно лишь мешало — револьвер в ременной петле под мышкой. Петлю подарила Каролина, сказав, что в Питере такие уже чуть ли не в лавках можно купить. Револьвер был его собственный.

По дороге зашли в цветочную лавку, взяли корзину белых роз для фрау Берты.

Представление было, с точки зрения Пичи с Яном, просто восхитительное. Еще бы! Жонглер, который кидает семь красных шаров, потом восемь белых колец, потом еще какую-то блестящую дребедень! Фокусник с неизменным кроликом из цилиндра! Фрау Берта, выезжающая на колеснице, увитой гирляндами, с двумя десятками белых голубей на железных этажерках!

Узнав фрау Берту, Пича зааплодировал так, что зрители стали на него оборачиваться.

Артистка показала несложный, но очень красивый номер. Голуби ходили по тросточке, поднимались по лесенке, качались на ажурных качельках, она жонглировала тремя птицами, и все это было так очаровательно, что публика от умиления чуть не плакала. Наконец униформист в синем с золотом мундирчике вынес шляпу из ивовых прутьев. В поперечнике она была чуть ли не в полтора аршина и надевалась не просто так — а имела две опоры, которые ставились на плечи артистки. По сигналу свистульки Эмма Бауэр стала выпускать из форганга голубей, одного за другим, они кружили над фрау Бертой, опускались на шляпу, и каждый занимал свое место.

— Двенадцать фунтов, — сказала довольно громко, чтобы перекрыть аплодисменты, Каролина.

— Что — двенадцать фунтов?

— Голуби весят. Их дюжина, каждый не меньше фунта.

Потом были вынесены корзины с цветами, из зала прилетело несколько букетиков, фрау Берта отдала шляпу и цветы униформистам, укатила на колеснице, зато выехали велосипедисты Бастиан, трое мужчин и дама. Лабрюйер узнал красавицу Дору. Дама просто украшала собой их выступление, катаясь немногим лучше дачницы на рижском штранде, зато мужчины творили чудеса и в конце концов принялись на ходу разбирать свои велосипеды — откручивали рули, отбрасывали седла, от одного осталось только заднее колесо, от другого — переднее, и артисты, сцепившись руками и ногами, явили публике совершенно невероятный велосипед и в этом виде укатили с манежа.

Лабрюйер посмотрел на Пичу. Парнишка не аплодировал. Его сосредоточенная физиономия внушала опасения — ну как попытается, одолжив у кого-нибудь велосипед, проделать во дворе те же трюки?

Потом шпрехшталмейстер, пузатый мужчина во фраке, зычным голосом объявил выступление Иоганна Краузе — ученика прославленного Мифорта Реймса.

Для молодого атлета натянули проволоку на высоте в сажень. Он вышел, улыбаясь, показал работу с двухпудовыми гирями, потом жонглировал большими шарами — возможно, железными, потом один раз прошел по проволоке, неся на голове гирю. Особенно всем понравился «живой турник» — Краузе на прямых руках держал перед собой на уровне груди штангу с шарами, весившую не меньше трех пудов, а на штанге проделывал гимнастические упражнения мальчик-акробат, то повисая на подколенках, то принимая всякие сложные позы, и Краузе даже не шелохнулся. Вроде он и сделал немного, но был так красив, что дамы в первых рядах, пришедшие ради чемпионата по борьбе, сразу показали свое восхищение.

Завершалось первое отделение конным номером, для которого униформисты убрали ковер. Тут дамам не повезло — опилки из-под копыт так на них и летели.

В антракте Лабрюйер повел Яна и Пичу на конюшню — кормить лошадей. Нарочно для развлечения публики там стоял служитель с подносом, на котором лежала нарезанная кусочками морковь. На сей раз служителем был конюх Орлов.

— Нет ли новостей? — спросил его потихоньку Лабрюйер.

— Как будто нет.

— А мадмуазель Мари?

— Мадмуазель больше не появлялась. Толковали, будто ей содержатель других собак подарил, да только никто этих собак не видел. Может, дома, на заднем дворе, их школит? Чтобы и этих не потравили?

— Это было бы разумно. А что говорят про отравителя?

— А вы разве ее не поймали?

— Нет, еще не поймал.

— Так Аннушка же! Все к ней ведет, к дуре пьяной.

— В том-то и дело, что пьяная дура тут, кажется, не виновата. Есть другая особа. Если смогу доказать — приду и все расскажу.

— Да кто же?

— Пока сказать не могу.

— Найдите Аннушку да приприте ее к стенке! Ей Скворцова сперва очень даже доверяла. А потом — шум, крик, Аннушку — за ворота, а эту старую кобылу Марту Гессе — на ее место. Дура она, конечно, Аннушка, такого хорошего места лишилась, кто ее теперь возьмет?

Электрический звонок известил, что пора возвращаться в зал.

Второе отделение было целиком отдано бойцам. Началось с торжественного выхода — шпрехшталмейстер прославлял французскую борьбу и выкрикивал имена, при каждом — титулы и звания, оркестр играл невероятно помпезный марш, а восемь мужчин и две дамы сделали два почетных круга по манежу, причем каждый приветствовал публику на свой лад, один поднимал только правую руку, другой — обе сразу, дамы изображали руками что-то лебединое. Мужчины были в борцовских трико, прикрывавших только бедра, не принимать же всерьез узкую полоску на груди и лямочки; дамы — в белых блузках с короткими рукавами и смешных круглых штанишках, какие носят в исторических фильмах и пьесах юные пажи: мужчины были сытые, гладкие, дамы — полненькие. И у всех — ленты через плечо, утыканные звездами и медалями.

В первой схватке сцепились Штейнбах и борец в красном трико и красной полумаске. Лабрюйер в борьбе не особо разбирался, в цирке уже сто лет не был, но понимал — это еще не главная пара чемпионата. За его спиной сидели два знатока и комментировали удачно проведенные захваты, причем по-русски.

— У маски есть темное мышечное чувство, — вдруг сказал один.

— Выдумки, никакого такого чувства нет, а есть опыт, — возразил другой.

— Нет, ученые недавно открыли — оно есть. Это когда угадывают замыслы противника по малейшим движениям, даже по глазам. Видите, видите, как маска уходит от захвата? Это — оно!

Штейнбаху не повезло — более гибкий и верткий борец в маске одолел его.

Потом вышли дамы. Мужская часть публики оживилась.

— Тьфу! — довольно громко сказала Каролина. — Они пришли сюда ножки показать. Это не борьба. Женщины могут бороться не хуже мужчин, если захотят.

— Главным образом за воображаемые права, — ответил сзади один из знатоков.

И Лабрюйеру пришлось, забыв про схватку, успокаивать спорщиков. В результате он так и не понял, кто победил.

Потом схватились бороться «золотая маска» и некий Хиггинс, чуть ли не чемпион обеих Америк. Когда он отдал ленту с медалями на сохранение шпрехшталмейстеру, тот едва ее не выронил и всем видом показал: весит полтора пуда! «Золотая маска» вышел без ленты, но был моложе, стройнее и соблазнительнее. Дамы разгорячились и, когда чемпиона с некоторым трудом вроде бы уложили на лопатки, но он еще ерзал и брыкался, принялись вопить:

— Туше! Туше!

Оказалось, что наблюдать за публикой Лабрюйеру любопытнее, чем смотреть на потных полуголых мужчин. Его заинтересовал только прием «суплекс» — казалось, этот трюк противоречит всем законам физики.

Это чудо показал Иоганн Краузе. Он в схватке позволил противнику, «красной маске», навалиться на свою грудь, изогнулся, встал на «борцовский мост» — и вдруг, вытолкнув противника вверх, так что тот замолотил в воздухе ногами, кинул его через себя назад. При этом Краузе исхитрился на него же и упасть, прижав его к ковру лопатками, как — Лабрюйер не понял. Он только сообразил, что прием требует большой гибкости и очень сильной шеи.

Но тем для него чемпионат и кончился. Потому что Каролина потянулась к нему и прошептала прямо в ухо:

— Двое из этих шести — убийцы.

— Вы с ума сошли?

— Убийцы. Они удавили Пуйку и Марту. Они умеют. Они привыкли так делать…

И Лабрюйеру стало уже не до чемпионата.

Настало озарение — он словно попал вовнутрь Каролининой головы и видел все ее мысли разом. Но при этом еще управлялся со своими собственными мыслями, и все вместе они складывались в стройную и лишенную прорех конструкцию.

В версии Каролины была логика — хотя дамы не обязаны мыслить логично, но эмансипэ себя дамой не считала, и это как-то сказалось на умственных способностях. Но Каролина все еще не знала о следствии по делу об отравленных собаках и, значит, дивным образом включилась женская интуиция.

Итак — в цирк приехала мадмуазель Мари, она же «Птичка». Очень хорошая мысль — завербовать русскую девицу, она словно бы вне подозрений. Вместе с ней приехал некто, бывший ее любовником или просто соратником. Можно держать пари, что он — атлет, борец и выступает в чемпионате. Он тоже может быть русским — или малороссом, этих завербовать нетрудно. Фрау Берта подсмотрела кусочек свидания, но не узнала кавалера и решила, что он пробрался в цирк снаружи. А ему и пробираться было незачем — он совершенно спокойно входил и выходил через служебный вход, если же там ждали восторженные дамы, то его выпускали через ворота.

Эта парочка заводит знакомства, что нетрудно: атлет нравится дамам, мадмуазель Мари, что бы там ни говорила фрау Берта, — мужчинам. Особое внимание — гарнизонным офицерам и военным инженерам. Парочка делом занята, и тут вдруг в цирке появляется чудак, ни с того ни с сего затеявший отыскать собачьего отравителя. Он бродит за кулисами, пристает с вопросами. Естественно, парочка, встревожившись, решает выяснить, что это за урод такой всюду сует нос. И урод кажется подозрительным. Чтобы разобраться, за ним пускают топтунов — узнать, где бывает, от кого, возможно, получает задания. Потом, когда становится ясно, что одного из топтунов раскусили, беднягу убирают.

Логично, черт побери, логично!

И двойное убийство — лучшее доказательство того, что в цирке засели не простые жулики…

Но возникает вопрос — почему мадмуазель Мари исчезла из цирка? А из него вытекает другой вопрос: чем она теперь занимается? Она не красотка, как фрау Берта. И отнюдь не красавица, как…

Вспоминать Иоанну д’Арк Лабрюйер решительно не желал.

Размышления свелись к тому, что мадмуазель Мари вполне способна нравиться мужчинам. У нее стройная фигурка, тонкая талия, личико без изьянов. Возможно, они умеет так себя вести, чтобы мужчины увлекались, тем более, что «Птичка» будет охотиться за людьми в годах, в чинах…

Если она несколько дней не появлялась на ключевой улице — квартирная хозяйка вряд ли знает, куда она подевалась. Если торжественно съехала — то новый адрес оставлять не обязана.

А что там конюх Орлов говорил про Аннушку? Что сперва мадмуазель Мари очень ей доверяла?

Так, может, найти наконец пьянчужку?

Шпрехшталмейстер вывел победителя — «золотую маску», на манеж полетели букеты, кто-то кинул в порыве шляпку. Но Лабрюйеру уже было не до чемпионата — он выстраивал в голове свой завтрашний день.

Утром Лабрюйер телефонировал Линдеру, чтобы узнать — нет ли новостей об убийце Фогеля. Каролина стояла рядом и кашляла — выйдя из душного цирка на улицу Паулуччи и не сразу запахнув пальто, она простудилась.

— Ищем твою русскую красавицу, — ответил Линдер. — А знаешь, что это был за нож? Его опознали по определителю. Это австрийский штык-нож для винтовки Манлихера. В Риге такое не часто увидишь.

— Австрийский штык-нож для винтовки Манлихера, — повторил Лабрюйер, чтобы Каролина оценила важность этих сведений. — Это точно?

— Да. И не простой, а унтер-офицерский, с загнутым «усиком» и скобкой для темляка. Старое надежное орудие. Будь я австрийским офицером в отставке, ни за что бы с таким не расстался. Как говорится, на все случаи жизни.

— Понятно. Не пришлешь ли кого — посмотреть, может, ко мне опять топтуна прицепили?

— И присылать не надо — наш человек во «Франкфурте-на-Майне» уже засел. Может, и за твоим богоугодным заведением присмотреть из ресторанного окна.

— Там Янтовский?

— Янтовский в казенном цилиндре польского магната изображает. Мы взяли с поличным одного ювелира — ты помнишь, с Малерштрассе, с ним вечно какие-то истории случались. Ну, как и думали, покупал краденое, так мы до выяснения обстоятельств всем этим добром Янтовского снабдили. Украсили, как рождественскую елку, — весь в перстнях, золотые часы, цепочка в полфунта. Думаю, Красницкий сразу клюнет и свою дамочку к нему приставит.

— Благодарю, — сказал Лабрюйер.

— Госпожу Иванову еще не нашли. Ты действительно не помнишь, во что она была одета?

— Я же тебе говорил — что-то такое широкое, бархатное, цвет даже словами не выразить. Но она дама богатая, по всему видать, и у нее таких хламид, может, штук пять. Но если я ее увижу — узнаю непременно. Там такое лицо, брат Линдер… роскошное лицо!

Тем разговор и завершился.

— Как это противно — женщина для вас не равноправное существо, а эстетический объект, — упрекнула Каролина.

— Лучше, чтобы она была амурным объектом? — огрызнулся Лабрюйер.

— Лучше, чтобы она вообще не была объектом! Женщина — субьект! Так что у нас получается? Австрийский штык-нож?

— Это может быть совпадение. Это, скорее всего, просто совпадение.

— Было бы совпадением, когда бы в Риге не околачивались агенты «Эвиденцбюро».

— На кой им сдался Фогель? Он выполнял поручение дамы. Может, за любовником следил. Может, за любовницей мужа.

— А еще — может, с ним за старые грехи рассчитались. Откуда мы знаем, чем он занимался, пока не нанялся к этой загадочной даме?

— Нет. Это означает, что за самим Фогелем следили. Тот, кто следил, не мог предположить, что Фогель из зверинца потащится в безлюдную местность. Этот человек, скорее всего, не стал тратить время на зверинец — убедился, что Фогель там засел надолго, и решил подождать более удобного случая.

— Н-ну… вам, конечно, виднее… Но лучше бы узнать, чем этот Фогель промышлял.

— Это я вам сразу скажу — как раз нанимался выслеживать неверных жен и мужей. Дело не слишком хлопотное, а спрос есть. Зная Фогеля, всякий скажет — это для него самое подходящее занятие.

— Значит, супруг, которого он прихватил на горячем, выследил его и сунул меж лопаток штык-нож, а потом возил тело по Кайзервальду на велосипеде и ухитрился этот нож потерять?

— Да, больно мудрено, — согласился Лабрюйер. — Но правды про этот нож мы не узнаем, пока Линдер не изловит русскую красавицу… Ч-ч-черт, еще одна ниточка есть, но такая тонкая, что тоньше некуда.

— Какая?

— Я ведь эту даму впервые увидел бог весть когда во «Франкфурте-на-Майне». Она там то ли обедала, то ли ужинала с мужем. Ее могли запомнить официанты, но что им сказать? У меня ведь одна примета — красивое лицо, просто удивительно красивое.

— Что если она там с мужем часто бывает?

— Предлагаете каждый день являться в ресторан, как на службу? Никаких же денег не хватит!

— Хватит.

Лабрюйер вспомнил, куда он нанялся…

— Сейчас схожу, переоденусь, и пойду туда обедать. Глядишь, с Янтовским встречусь. Подсоблю ему…

— Отлично. А он поделится сведениями. Красницкие нам явно нужны. Скажите Круминям — пусть, когда Петька придет из школы, пришлют его ко мне. Для него дело есть. Надо же докопаться, куда исчезла мадмуазель Мари.

— Как же Пича докопается?

— Докопается Барсук. А Петька принесет на Ключевую корзинку цветов с конвертом, в конверт сунем ассигнацию. И посмотрим, что из этого получится. Он у нас бойкий, я его научу…

Лабрюйер пошел к дворнику узнавать про Пичу, заодно и попросить вымыть витрины в салоне. Госпожа Круминь была сильно расстроена — младшенького выгнали из школы, он хотел было это скрыть, но школьный сторож принес записку от учителя. Пича на перемене устроил в рекреационном коридоре драку.

— Мальчики должны иногда драться, — попытался утешить Лабрюйер.

— Да пусть воюет во дворе, кто ему мешает? Нарочно на лето сшили ему штаны из «чертовой кожи», их ни одним гвоздем не пропороть. Надевай эти штаны, лазь по заборам, гоняй собак, дерись с кем хочешь… В школе-то для чего?

— Никто не пострадал? — вспомнив, что Пича осваивает приемы штыкового боя, с тревогой спросил Лабрюйер.

— Всем досталось…

— Где он сейчас?

— Домой не пошел, у бабки прячется. Как будто я не знаю, куда он всегда убегает, если порку заслужил!

Бабка жила на Дерптской, и Лабрюйер вызвался по дороге домой зайти туда, поговорить с Пичей.

Оказалось, это была не драка. Пича, насмотревшись борцовских приемов и наслушавшись умных речей публики, решил поделиться знаниями с однокашниками. Ему очень понравился «суплекс», он в коридоре сам довольно ловко встал на борцовский мостик, потом попробовал провести прием с приятелем, не вышло, оба покатились по полу, приятель треснулся головой, заорал и полез на Пичу с кулаками. Другой приятель за Пичу вступился — пока не набьешь шишек, не освоишь приема. Через две минуты воевало уже полкласса.

Это подтвердил одноклассник Пичи, Кристап, вместе с ним пережидавший у Пичиной бабки родительский гнев.

— Иди к фрейлен Каролине, ты ей нужен, — сказал Лабрюйер. — С матерью я сам поговорю.

Дома, переодеваясь, Лабрюйер думал, как обставить свои визиты во «Франкфурт-на-Майне». Если он просто повадится туда обедать и ужинать — Красницкие обратят на него внимание и заподозрят неладное. Нужно прикрытие…

Прикрытие караулило на лестнице. Увидев в окошко подходящего к дому Лабрюйера, фрау Вальдорф выслала на охоту фрейлен Ирму. Видимо, ей удалось внушить свояченнице необходимость выйти замуж за владельца фотографии. Унылая Ирма стояла у двери квартиры, как будто только что пришла с прогулки.

— Добрый день, фрейлен! — приветствовал ее, спускаясь по лестнице, Лабрюйер. — Какая на дворе погода?

— Дождя нет, герр Гроссмайстер.

— Это прекрасно. Фрейлен Ирма, что бы вы сказали про обед во «Франкфурте-на-Майне»?

Таким манером Лабрюйер убивал двух, а, возможно, и трех зайцев. Он не сидел в углу ресторанного зала один, таращась оттуда на публику, как сова из дупла, а угощал и забавлял даму. Он делал нечто приятное фрау Вальдорф, и это способствовало скорейшему переезду Каролины. Наконец, фрейлен Ирма, бывая в местах, где водятся богатые кавалеры, могла привлечь внимание какого-нибудь пожилого вдовца, временно обреченного обедать в одиночестве.

Как оказалось, фрау Вальдорф стояла за дверью и подслушивала. Она тут же высунулась, велела фрейлен Ирме немедленно надеть новое платье, занимала Лабрюйера беседой, пока свояченица не вышла.

Затем Лабрюйер торжественно повел девицу обедать.

В зале он обнаружил Адамсона. Тот сидел в уголке, пил пиво и имел жалкий вид. У ножки стула стоял потертый портфель.

— Пригласим его к нам? — спросил свою даму Лабрюйер, и фрейлен Ирма позволила.

— Я с утра ее тут жду, — признался Адамсон.

Лабрюйер чуть было не назвал его вслух дураком.

— Послушайте, господин Адамсон, а на службу вы вообще-то ходите? — вместо того спросил он.

— На службу? Я вчера там был. Я не могу, у меня все из рук валится, я в чертеже напутал с масштабом… А она с мужем поссорилась!

Радость в глазах собеседника очень Лабрюйеру не понравилась.

— Поссорились и помирятся, — буркнул он. — Дело житейское.

— Нет, она не на шутку поссорилась. Я был в коридоре, возле их номера, я слышал… Что вы так смотрите? Подслушивал…

— И не стыдно в этом признаваться?

— Уже не стыдно, — печально ответил он. — Мне уже ничего не стыдно… Он ее обманывает, она так и сказала. Она не хочет с ним больше жить.

— Ну, это уж вы придумываете.

— Нет…

— Она сама его обманывает.

— Неправда. Она несчастна, я вижу.

Фрейлен Ирма по-русски понимала плохо, но видела, что Адамсон очень огорчен. К огромному удивлению Лабрюйера, она заговорила с ним по-немецки, зная, что он этим языком владеет, и сказала неожиданные слова:

— Герр Адамсон, эта женщина вашего ногтя не стоит, поверьте мне, я женщин знаю, вы умный, вы добрый, она не может этого оценить!

Лицо фрейлен Ирмы ожило, тоскливый вид исчез, оказалось — сочувствие преображает даже закаменевшую в презрении к роду человеческому старую деву. Как она сообразила, что дело в женщине, Лабрюйер сперва не догадался, потом вспомнил: немочки сентиментальны, по их мнению сидеть с таким похоронным видом, как Адамсон, можно только от несчастной любви.

Адамсон принялся спорить, доказывая, что его красавица стоит всех сокровищ Российской империи, фрейлен Ирма возражала, а тем временем в зал быстро вошла госпожа Красницкая.

Лабрюйер сам не понял, как и почему вскочил со стула.

Госпожа Красницкая увидела его, резко остановилась, а он пошел к ней, словно услышав: подойди!

Когда между ними оставалось три шага, два вдруг сделала она; один, маленький, сделал он; еще вершок — и они бы угодили друг другу в объятия.

— Христа ради, сделайте что-нибудь, — прошептала Иоанна д’Арк. — Чтобы он перестал меня преследовать. Это плохо кончится. Он не понимает…

— Да, — ответил Лабрюйер.

И она крепко сжала его руку.

Сколько длилось Лабрюйер рукопожатие — он не знал.

Госпожа Красницкая отступила, легко оттолкнула его, но руки никак не разъединялись. Вдруг ее рука исчезла, и сама она исчезла, и Лабрюйера отодвинул локтем официант, тащивший поднос. Тогда только он понял, что на мгновение закрыл глаза. Почему — неведомо.

Он завертел головой, отыскивая госпожу Красницкую, и увидел, что она входит в зал вместе с супругом. Причем идет строгая, сосредоточенная, опустив взгляд, а он — бодр, весел и уже распахивает объятия навстречу Адамсону.

— Что же вы пропадаете? Вон Натали сколько раз меня спрашивала — где же наш господин Адамсон? Мы хотели, пока хорошая погода, покататься на катере, доплыть до Усть-Двинска, там пообедать… А вы?..

— Я с радостью, с огромной радостью… — Адамсон испуганно взглянул на госпожу Красницкую. — Но если меня не хотят видеть…

— Натали, — тихо сказал господин Красницкий. — Сердечко мое, ты же сама говорила, что соскучилась по историям господина Адамсона. Послушайте, Адамсон, мы ждем в гости замечательного человека. Польский богач, аристократ, умница, обещал научить нас играть в кункен. Мы дожили — раньше игры привозили из Европы в Америку, теперь — наоборот. Натали, что же ты?

— Приходите, господин Адамсон, — сказала госпожа Красницкая. — Буду рада вас видеть.

Второе чудо за последние четверть часа увидел Лабрюйер: сперва преобразилось лицо фрейлен Ирмы, потом — Адамсона. Так, наверно, выглядел бы грешник, перед которым отверзлись врата ада со всеми страшными карами, и вдруг ангельский глас пропел: ошибка вышла, этого — в рай!

— Но сперва вместе пообедаем, — решил господин Красницкий. — Я велел оставить нам столик у окна. Это же просто кинематограф — ешь и любуешься прохожими. Я столько смешных сценок наблюдал!

Адамсон заметался. Ему было неловко бросать фрейлен Ирму посреди разговора и не хотелось оставаться с ней, когда была возможность сесть за один стол с госпожой Красницкой. Он подхватил портфель, стал неловко кланяться, бестолково извиняться, но на губах была улыбка торжества — сбылось то, о чем он уже не мечтал.

Лабрюйер наблюдал за этим спектаклем, отступив к стене. Как вышло, что отступил, он не понимал, ноги сами совершили нужные движения. Красницкие и Адамсон прошли к столику у окна, сели, тогда только Лабрюйер вернулся к фрейлен Ирме.

— Красивая женщина, — сказала фрейлен Ирма. — Только злая. Она так на своего мужа посмотрела, что мне стало страшно. Она готова его убить.

Лабрюйер ничего такого не заметил.

— Вы уже сделали свой выбор, фрейлен? — спросил он спутницу. И тут свершилось третье преображение — из полной сочувствия собеседницы она превратилась в мегеру.

— Тут все слишком жирное или слишком острое, господин Гроссмайстер! Я не могу это есть! Пойдет в другое место!

Он не знал, что старая дева умеет так уверенно командовать.

— Можно спросить официанта, он посоветует не слишком жирное и не слишком острое… О!

Это «О!» относилось к Янтовскому.

Тадеуш Янтовский был бы ловок, строен и хорош собой, даже надев старый дровяной мешок с прорезью для головы. А в прекрасно пошитом костюме, в элегантнейшем жилете, только что из парикмахерской, благоухающий одеколоном, блистающий белозубой улыбкой и великолепно подкрученными усами, он был — как картинка из модного журнала.

— Падам до ног! — сказал, подходя и кланяясь, главный красавчик Сыскной полиции. — Позволите?

И с нужной степенью наглости взял ручку фрейлен Ирмы, едва коснулся губами, но задержал в своих ладонях чуть дольше положенного.

Лабрюйер увидел четвертое преображение — в лице у старой девы появилось нечто ангельское.

— Простите, я обещал отобедать с господином Красницким и его супругой. Но после десерта я вернусь к вам, — сказал поляк, искусно сыграв глазами: вроде бы обращался к Лабрюйеру, но на последнем слове стрельнув взором в его спутницу.

Вот ведь ловкач, подумал Лабрюйер, это он уже играет роль безалаберного польского пана, приехавшего в Ригу развлечься, и как же у него отменно получается. Даже легкая зависть подала голосок: Янтовский в тридцать три года гляделся мальчиком, что часто бывает у блондинов, не ходил, а порхал. Он не нажил тридцати фунтов лишнего веса, которые, конечно, прибавляют фигуре солидности и респектабельности, но уже начинают мешать. Однако светлые усы не так хороши, как темные, пусть даже с рыжинкой, решил Лабрюйер, считавший форму и густоту своих усов вполне удовлетворительными. Рыжеватые коротко стриженные волосы он бы охотно поменял на более темные. Хотя бы как у Красницкого — с эффектной проседью.

Фрейлен Ирма сразу успокоилась, не капризничала при выборе блюд и даже сказала что-то хорошее о тарелках. Она явно ждала красавчика — и дождалась, он проводил Красницких с Адамсоном до выхода из зала и вернулся.

— Ну что? — спросил Лабрюйер.

— Пока большой игры нет. Так, баловство. Но эта парочка кого-то заманивает. Я видел у них в номере полковника Гончаренко.

— Ого!

— Но он не играл, он только заглянул в гости с адьютантом. Речь шла о прогулке на катерах, — тут Янтовский вдруг перешел на немецкий язык. — Думаю, его не карты привлекают, а прекрасные глаза этой брюнетки. Ваши, фрейлен, куда привлекательнее — в них больше души.

Ничто не могло польстить фрейлен Ирме более, чем комплимент глазам. А уж по части целования ручек Янтовский был мастером высокого класса.

— Посиди с нами, — попросил Лабрюйер. — Я тут надеюсь дождаться одну особу.

Спросили по чашке кофе с молоком, по кусочку штруделя, посидели полчаса, и фрейлен Ирма опомнилась — у нее же множество дел по хозяйству.

Лабрюйер отвел ее домой и поспешил в фотографическое заведение.

Там в закутке возле лаборатории сидел Барсук.

— Петька отнес корзину розочек, сказал — незнакомый дядька подъехал в автомобиле, дал пятак, велел исполнить поручение. Все, как научили. А красавица, оказалось, съехала. И вещи забрала. Причем квартирная хозяйка потом мне сказала — ее забирал господин лет пятидесяти, и она очень радовалась, уезжая.

— Странно…

— Странно, — согласилась Каролина. — Видимо, тот поклонник, которого она отбила у фрау Шварцвальд. И он уговорил мадмуазель Мари пойти к нему на содержание — с полным, так сказать, пансионом. Но почему она согласилась?

— Комната на Ключевой перестала быть надежным жилищем, — предположил Барсук. — Может, мадмуазель забеспокоилась из-за Леопарда. А может, ей приказали съехать — и одному Богу ведомо, с какой целью.

Барсук и Каролина беседовали, Лабрюйер молчал. Наконец-то он мог помолчать.

Рукопожатие смутило душу. Подруга мошенника вела какую-то странную игру, а он, Лабрюйер, ей понадобился как пешка в этой игре. Может статься, Красницкие знали об Адамсоне что-то такое, чего Лабрюйер и не подозревал, потому и втягивали его в свои проказы. Тут возникал простор для воображения — вплоть до наследства, которое Адамсон должен буквально на днях получить от бабушки-миллионерши.

Надо ухаживать за фрау Бертой, говорил себе Лабрюйер, фрау Берта прехорошенькая, сама прямо-таки летит навстречу, будет несколько радостных встреч, чем плохо? А если даже не будет — беда невелика, останутся приятные воспоминания о милом флирте с циркачкой. Фрау Берта — обычная женщина, странных вещей не говорит, за руки не хватает, смятения в душу не вселяет. Нужно навестить ее, сказать комплименты, пригласить в ресторан — вот, кстати, прекрасная идея: ухаживая за циркачкой, наблюдать, не придет ли ужинать русская красавица.

Он телефонировал Линдеру — и Линдер со смехом спросил, догадывается ли друг Гроссмайстер, сколько в Риге Ивановых?

— Вот что, Леопард. Раз вам так нравится ходить в цирк, попробуйте заглянуть в дирекцию и раздобыть там фотокарточку мадмуазель Мари, — сказал Барсук.

— Разумно, Акимыч, — согласилась Каролина. — Мы бы ее тут размножили…

— Мы — не полиция. Штата агентов и осведомителей не имеем. А если вы, фрейлен, хотите лично обходить все рижские кварталы, показывая дворникам фотокарточку, то когда будете работать? — осведомился Лабрюйер.

— Если понадобится — вызовем людей из Питера, — осадил его Барсук.

— Вы ведь уже вызвали подмогу?

— Да. Думаю, скоро тут соберется весь наблюдательный отряд и придется оборудовать жилье в фотографии, — усмехнулся Барсук.

— Да не пугай ты его! Леопард обещал мне комнату в доме, где сам живет. Значит, моя — освободится, — одернула Барсука Каролина. — А Росомаху ты заберешь к себе.

Вдруг Лабрюйер осознал неприятную вещь. Он ввязался в опасную игру — но он не стал для этих людей своим. Они его приняли в компанию, потому что так придумало начальство. А свои — эти инспекторы Линдер и агенты Янтовский, Фирст, Самойлов… Для них его слово что-то значит! А для Каролины и Барсука — ровным счетом ничего.

И тут уж ничего не поделаешь. Сам, дурак, поехал в Питер — и все сделал в полном соответствии с поговоркой «назло мужу сяду в лужу».

— Пойду ужинать напротив, — хмуро сказал Лабрюйер. — Если что — ищите меня там.

— Вы ведь только что обедали, душка!

— Проголодался.

Барсук хмыкнул. Но спорить с Лабрюйером никто не стал.

Он оделся и вышел на прогулку. Если аппетита нет — аппетит следует нагулять. И в самом деле можно дойти до цирка. Фотокарточка мадмуазель Мари, неизвестно для чего нужная, и фрау Берта… Найти фрау Берту, отвезти ее во «Франкфурт-на-Майне», приятно провести вечер… Вот любопытно — когда совращаешь артисточку с пути истинного, ведешь ее к себе домой или напрашиваешься к ней в гости? Что на сей предмет говорит цирковой этикет?

Иногда Лабрюйер ловил себя на забавном умственном раздвоении — две мысли одновременно думались, ни в чем не пересекаясь. Одна — о фрау Берте, другая — найти наконец пьянчужку Аннушку! Она может немало рассказать о мадмуазель Мари. Может, даже намекнет, где искать эту хитрую птичку. Это умнее, чем бегать по городу с фотокарточками.

Остановив ормана, Лабрюйер поехал в Московский форштадт.

То еще было местечко… Все рижское ворье и жулье там при нужде укрывалось. По составу населения это был сущий Вавилон: немцы в меньшинстве, зато — русские, православные и старообрядцы, белорусы, литовцы, евреи, цыгане и спившиеся моряки из самых неожиданных стран, отставшие от своих суден и нашедшие смысл жизни в форштадских трактирах и кабаках. Что касается проституток — то хоть по ним этнографический атлас составляй, они были всех цветов кожи.

В начале Садовниковской улицы был квартал деревянных домишек — видимо, тех самых, что построили после великого пожара 1812 года и с тех пор не чинили. Лабрюйер нашел нужную калитку и нужную дверь. К некоторому его удивлению, Аннушка оказалась дома. Она была трезва, хозяйничала — варила щи из кислой капусты и возилась с грудными близнецами.

— Ваши, Анна Карловна? — удивился Лабрюйер. Он знал, что пьющие бабы стареют рано, и с поправкой на это определил возраст Аннушки примерно лет в сорок.

— Дочкины. А ты кто такой будешь?

— Меня из цирка к вам послали. Сказали, умеете хорошо за собачками ходить.

— Умею! Так всем ведь не угодишь! Я и сварить, и покормить, и погулять, и вычесать! А они! Эх, да что там! Они у нас такие! А я за ними, как за родными детками! А они! Нос задрамши!

Лабрюйер понял — от обиды Аннушка норовит сказать все сразу, «они» у нее — то собаки, то мадмуазель Мари.

Он положил на кухонный стол рубль.

— Еще столько же будет, когда расскажете, что там у вас вышло, Анна Карловна. Учтите, про дворника Мартына я знаю.

— Мартышка — он Мартышка и есть, все разболтал!

— Анна Карловна, я к вам свататься не собираюсь, и сколько у вас кавалеров — не моя печаль. Вы лучше скажите, как вышло, что барышня Скворцова решила с вами расстаться. Я вам помогу. Может, вы про нее что-то такое узнали, что она испугалась — как бы не раззвонили?

— Да кабы я что знала, давно бы раззвонила. Так бы ей, дурочке, и надо было… Дурочка ведь. В людях не разбирается. Я за нее всегда была горой! Я бы ее никому не выдала! — похвасталась Аннушка. — Не угодила!

— Я знаю. Все в цирке на вашей стороне. Так ведь она молодая, жизни не знает. Им, молодым, кажется, будто они самые умные, ведь так? У вас, Анна Карловна, дочка молодая — тоже ведь умничает?

— И как еще умничает! Машка упрямая, и сглупит — так не признается. Я ей говорила — вот господин Менцендорф уже третий букет посылает, пойди ты с ним поужинай в ресторацию! А она мне — нет и нет, я себя, говорит, для жениха берегу и с другими по ресторациям ходить не буду. А Менцендорф ей браслетку прислал! Так вернула же браслетку!

— Думаете, она свое счастье упустила?

— Счастье не счастье… Поди разбери…

— Жених-то у нее был?

— Был кто-то, письма писал из Митавы. Может, и приезжал. Письмо-то я у нее дома на комоде видела. Она застыдилась, спрятала.

— А сама-то она откуда родом? Может, тоже из Митавы?

Аннушка задумалась.

— Она много чего говорила — какие книжки читала, в какой кинематограф ходила. А вот откуда, кто родня — ни словечка. В Митаву один раз ездила! Вернулась — и прямо в цирк, поезд, видите ли, опоздал. Подол в грязи, чулочки грязные. Я говорю — как же это, в Риге дождя вроде не было. А она мне — а там был, могло быть хуже, мне до вокзала недалеко бежать было. А чулочки? А в лужу провалилась, там перед вокзалом, говорит, лужа — помнит царя Гороха.

Аннушка засмеялась.

— Птичка-то птичка, а как же через лужу не перелетела? — спросил Лабрюйер. — На крылышках?

— Какая птичка?

— Разве ее птичкой не прозвали?

— Да бог с вами. Я ее барышней звала… в цирке — мамзель да мамзель… кому ее звать птичкой?..

— Говорили, любовник так звал.

— А кто слышал? Со свечой, что ли, кто стоял?

— Там, в цирке, сейчас такие кавалеры на чемпионат приехали! Неужто ни с кем ничего? А? Ведь орлы! Гвардейцы! — Лабрюйер старался подладиться под простую речь Аннушки.

— Ох, орлы… Вот ты говоришь — неужто ни с кем? А я припомнила! Она как-то с самым молодым лясы точила, красавчик такой, прямо тебе душа-голубчик, и оба зубы скалили. Вот с ним разве что… так, может, и меня потому прогнала, чтобы я не мешала?

Самым молодым, по соображению Лабрюйера, был Иоганн Краузе, и впрямь — улыбчивый красавчик.

Поняв, что Аннушка больше ничего не знает, Лабрюйер дал ей еще рубль — деньги немалые, но поди знай — может, пьянчужка еще пригодится. И поехал прочь в великой задумчивости. Он пытался вспомнить, с кем из митавской полиции можно иметь дело. И одновременно, видя, что концы с концами не сходятся, искал противоречия между тем, что наговорила фрау Берта, и тем, что сказала выпивоха Аннушка. Тут было то, что в полиции называли психологией: у Аннушки была всем известная причина плохо думать о мадмуазель Мари, однако она старалась не клеветать; у фрау Берты была причина, о которой, возможно, в цирке знали, но постороннему не говорили, и она обвиняла мадмуазель Мари во всяких пакостях. Выходило, что выпивоха Аннушка-то порядочнее красавицы в шляпе из живых голубей…

Как бы то ни было, следовало рассказать Каролине про Митаву и про Краузе.

Каролина была в фотографии одна, сидела в салоне и ждала посетителей. При виде Лабрюйера спрятала за альбомы книжечку — может, стихи Бальмонта, может, Блока.

— Вам доводилось видеть убийц с ангельской внешностью? — спросила она, услышав доклад. — Боюсь, что да.

— Доводилось, а как же…

— Значит, кандидат на роль первого душителя у нас как будто есть. Второй — тоже ведь, наверно, из той же компании?

— Проститутка с Мариинской запомнила только усы. А борцы все усаты, как на рекламе фиксатуара. Я все думаю — бедные женщины, как же они целуются с мужчинами, у которых усы смазаны какой-то дрянью? Вот вам еще одна примета неравноправия — женщинам приходится терпеть все эти жуткие средства, от которых волоски усов склеиваются, а сами усы делаются как деревянные.

— Я боялся, вы скажете — женщины не имеют права носить усы… Но если мы правы, то нужно обеспечить присмотр за борцами, так? И хотя бы узнать, кто эти «красная маска» и «золотая маска». Это я беру на себя — цирковая дирекция подает сведения об артистах в полицию.

— Очень хорошо.

— Я узнаю, где они живут. Кто-то мог снять квартиру возле цирка. Там есть женщины, которые промышляют тем, что сдают жилье студентам политехнического института. А кто-то мог поселиться в «Северной гостинице».

— Напротив полицейского управления?

— Почему бы нет? Но как устроить присмотр — я не знаю. Я и так уже обременил господина Линдера своими просьбами.

— Об этом подумаю я. И еще кое-кто. А вас я попрошу, Александр Иванович, раздобыть план цирка со всеми служебными помещениями. Он может храниться в строительной управе думы…

Лабрюйер рассмеялся.

— Я могу спорить на бочку лучшего бауского пива, что дирекция там много чего переделала, никому не докладывая. Фрейлен Каролина, что вы так смотрите? Это мой город, и цирк, если угодно, тоже мой. Я там был, разбирался в одном деле. Много лет назад потравили животных толченым стеклом, — Лабрюйер вовремя вспомнил свое вранье. — Там во дворе понастроили конурок, одну из лестниц совершенно загромоздили всяким хламом, зато пристроили другую. В общем… в общем…

Он внезапно сообразил, где бы мог быть еще один выход из цирка. Это следовало проверить. Но когда — он не знал. Он собирался пригласить фрау Берту на ужин, чтобы высмотреть — не появится ли русская красавица Иванова. Поужинать можно было после представления. Но прийти в цирк заранее, чтобы бродить за кулисами во время представления, он не мог.

— Вы что-то печальны. Пригласить вас ужинать? — спросил Лабрюйер.

— Благодарю. Не надо. Револьвер возьмите.

— На кой черт?

— Возьмите револьвер, Леопард.

Не докапываясь до причин отказа и вообще не желая спорить, Лабрюйер приладил ременную петлю, пристроил револьвер и отправился во «Франкфурт-на-Майне» один.

Янтовский был у себя в номере, переодевался к ужину и очень обрадовался, увидев Лабрюйера.

— Мне, конечно, такой образ жизни по душе, сразу себя чувствуешь ясновельможным паном! — весело сказал он. — Так ведь панство мое окончится, пожалуй, через неделю, и опять надевай старое пальто и носись по городу, как бешеный пес. Знаешь, Гроссмайстер, ты ошибся. Там нет настоящей игры. Я ставил на кон вот этот перстень, если бы проиграл — с меня бы на бульваре шкурку спустили. Так сперва он ушел, потом ко мне вернулся, опять ушел, опять вернулся… Не нужен этому Красницкому перстень, за который можно купить дачу с садом в десять десятин. А он в таких штучках разбирается. Понимаешь?

— Отчего же прибыл в Либаву под одним именем, а тут объявился под другим?

— А черт его душу ведает. Может, барыньку свою от мужа увез и они прячутся. Кстати, что это за бедняжка была с тобой? — спросил Янтовский.

— Родственница моей квартирной хозяйки. Боюсь, что она имеет на меня виды, — усмехнулся Лабрюйер. Он был не прочь пошутить на пикантно-комическую тему.

— Вижу, что ты живым не дашься. Этой девице, чтобы выйти замуж, требуется немалое приданое.

— А знаешь, ведь оно у нее имеется, это приданое! — Лабрюйер вдруг осознал: да ведь если Ирма — сестра ее мужа, то и у нее наверняка есть недвижимость! А живет она в семье брата потому, что так приличнее, нехорошо девице из почтенной фамилии жить одной.

— И хорошее?

— Для Риги, думаю, порядочное. У ее брата три доходных дома. Возможно, один на самом деле принадлежит ей, а брат только управляет. Ты хочешь это узнать?

— Такие невесты, Гроссмайстер, на дороге не валяются. Узнай, сделай милость. Она ведь не страшна, как смертный грех. Если ее обтесать… да, с девицами случаются дивные превращения, нужно только знать, как их обтесать!

— Слушай, я ведь к тебе по делу. Нужно узнать про двух красавчиков, которые почтили наше захолустье своим присутствием…

Объяснив Янтовскому, что речь идет о цирковых борцах, Лабрюйер заглянул к буфетчику Вольфу, уговорился насчет столика и поехал в цирк, чтобы забрать фрау Берту в ресторан сразу после ее выступления.

Фрау Берта обрадовалась чрезвычайно.

— Меня Менцендорф звал, я отказала. А вам — как откажешь?

Лабрюйер понял, что господин Менцендорф сделал из цирка свои охотничьи угодья и ухаживает за всеми артистками поочередно.

Пришлось ждать в фойе, пока артистка после выступления приведет себя в порядок. Оказалось, ей для этого нужен чуть ли не час. К ресторану ехали путем, который орман назвал кратчайшим, — по улице Паулуччи, потом свернули на Александровскую. Лабрюйер рассердился — формально путь был кратчайшим, но пролетка шла бы вдоль четной стороны Александровской, а нужна нечетная, возле «Франкфурта-на-Майне» пришлось бы разворачиваться, а это опасно, когда к ресторану подлетают автомобили с бешеными шоферами. Надо было сворачивать на Дерптскую, объяснял он, потом свернуть налево, по Гертрудинской — до перекрестка с Александровской, а там уже не полный разворот, а всего лишь поворот.

Орман поклялся, что седоки даже не заметят разворота — столь стремительно и с полной безопасностью он выполнит этот маневр.

Лабрюйер, как полагается, сидел справа от дамы — чтобы первым выйти из пролетки и протянуть ей руку. Как он и предполагал, по Александровской носились автомобили, тащились трамваи, а прохожих на тротуарах не было — те рижане, что вечером совершали променад, желая нагулять хороший сон, уже разошлись по домам. И только одна дама стояла поблизости от «Рижской типографии господина Лабрюйера». Не шла куда-то, а именно стояла. И не пережидала, пока улица освободится, — перекресток, где следовало переходить на другую сторону, был по крайней мере в полусотне шагов.

Если женщина в такое время стоит на улице, да еще под фонарем, то о ее репутации можно не спрашивать. Лабрюйеру это не понравилось, он не желал, чтобы такие дамы околачивались возле его заведения, нужно было хотя бы кулак мерзавке показать. Он, проезжая, повернулся, и тут совпало: он увидел лицо дамы, а орман чуть придержал лошадь.

Это была русская красавица. Глядя на окна гостиницы, она сигналила — быстро водила рукой перед лицом, строила из пальцев фигуры.

Решение Лабрюйер принял быстро — соскочить и задержать!

Но еще быстрее принял решение орман. Он своим особым орманским чутьем понял, когда нужно хлестнуть лошадь, выехать на перекресток и развернуться, чтобы попасть в прореху между несущимися автомобилями, под самым носом у трамвая. Лабрюйер, едва приподняв зад, шлепнулся обратно на сиденье.

Но на него напал азарт — как в молодые годы, когда агент Гроссмайстер, весивший тогда на тридцать фунтов меньше, отважно скакал за злоумышленниками по крышам сараев. Лабрюйер соскочил наземь прямо посреди перекрестка, чуть не угодил под автомобиль, перебежал на нечетную сторону улицы — это оказалось безопаснее, потом сломя голову кинулся на четную, да еще наискосок, чтобы выбежать к своему фотографическому заведению. Оказавшись посреди улицы, он был вынужден пропустить две пролетки, а когда подбежал к своей витрине, то никакой русской красавицы там уже не было.

Он завертелся, пытаясь сообразить, пошла она в сторону Александро-Невской церкви или в сторону Матвеевского рынка. Опять перебежал к «Франкфурту-на-Майне», чтобы с нечетной стороны улицы посмотреть, кто и куда идет по четной. Возле церкви были два женских силуэта — но вроде бы не те. Лабрюйер добежал до угла Александровской и Романовской, убедился — точно не те. Значит, русская красавица пошла к Матвеевскому рынку — если пошла, если ее не ждал за углом, на Гертрудинской, экипаж или даже автомобиль.

Лабрюйер быстрым шагом двинулся в сторону рынка.

На углу Гертрудинской и Александровской, стоя возле знаменитого «идеального дома» — Бюгнерхофа, где имелись все мыслимые и немыслимые удобства, включая лифт и телефоны в каждой квартире, Лабрюйер окинул взглядом сперва Гертрудинскую, вплоть до церкви (она была безупречно пуста), потом ту же Гертрудинскую, уходящую в сторону Дерптской (там вроде никаких дам не наблюдалось). Тогда он опять перебежал на четную сторону — чтобы, на случай, если русская красавица идет по нечетной, увидеть ее издали. Так оно и было. Лабрюйер пошел следом.

Давно уже он ни за кем не гонялся.

Хорошенькая воровка Лореляй называла его полицейским псом и ищейкой. Он не возражал — как иначе взять того, кто взял след и несется, почти не размышляя? С Лореляй было полное взаимопонимание: он — охотник, она — добыча, и оба соблюдали особые правила игры: если бы Лабрюйер прихватил Лореляй на горячем, сидеть бы ей за решеткой, но когда «горячим» вроде не пахло, он ее отпускал — до следующей погони. Лореляй могла изругать его последними словами — и при этом он ей был симпатичен, чего она даже не скрывала. Их последняя встреча возле «Франкфурта-на-Майне» была живым тому доказательством.

Русская красавица шла не слишком быстро — дамы и не должны бегать, как играющие в салочки гимназистки. Лабрюйер все более приближался к ней. На углу Александровской и Рыцарской она свернула налево и пошла в сторону больницы. Лабрюйер, уже соблюдая осторожность, — за ней.

Дойдя до угла Рыцарской и Церковной, русская красавица опять свернула налево и, пройдя десятка два шагов, остановилась у парадного, но входить не стала, а покрутила ручку дверного звонка. Лабрюйер понял — ей нужна калитка, устроенная в подъезде. Сам подъезд на ночь закрывался воротами, а в воротах была эта самая калитка, и русская красавица, надо полагать, жила во дворе — или же по непонятной причине хотела попасть в свою квартиру через черный ход, ведущий со двора.

Калитка отворилась, русская красавица шагнула во двор.

Лабрюйер понимал: если подойти к женщине, она поднимет крик, дворник, отворивший калитку, тоже заорет, и ничего хорошего из этого не получится. Значит, нужно запомнить дом, а наутро…

Что будет наутро — он придумать не успел.

На плечах у него повис тяжелый человек, норовящий пережать горло.

Лабрюйер уже бывал в таком скверном положении и знал, как себя вести. Он успел схватить нападавшего за два пальца правой руки и с силой рвануть. Раздался неприятный треск, вопль боли, и Лабрюйер вывернулся.

Русская красавица завизжала.

Оказалось, Лабрюйер обезвредил всего одного противника.

К нему приближались еще двое. Один метнулся в сторону — его целью явно была калитка. Другой выхватил из-за пазухи оружие, какое — Лабрюйер не разглядел.

Ременная петля была очень удобна — если человек шел на поиски приключений в расстегнутом пиджаке или кителе. Лабрюйер не догадался расстегнуть пальто — и теперь пятился, пытаясь поймать нужный момент, чтобы кинуться наземь и перекатом уйти с линии огня.

В это время тот, кому Лабрюйер повредил руку, замолчал, а третий — проскочил-таки в калитку.

И тут все изменилось.

Человек, державший Лабрюйера на мушке, сделал то самое едва уловимое движение, за которым должен был последовать выстрел. Вдруг его голова дернулась, выстрел был — но пуля прошла в сажени от Лабрюйера.

Двух мгновений Лабрюйеру хватило, чтобы рвануться вперед и поймать вражью руку с револьвером. И сразу мимо него пробежал человек в длинном пальто, за ним другой, оба бросились в калитку.

Противник Лабрюйеру попался сильный — отвыкнув от настоящих схваток и отяжелев, Лабрюйер попался на прием, надо полагать, из японской борьбы и полетел наземь, тут же его придавило тяжелое тело. И нога в ботинке треснула по голове. Это вмешался тот, с поврежденной рукой.

С головы слетел его парадный котелок.

В подворотне творились странные дела — там вскрикивали, чем-то гремели.

Выстрел на улице в респектабельной части города — явление необычное, потому следовало ожидать, что местные жители примутся телефонировать в полицию.

В голове у Лабрюйера от удара несколько помутилось, и он не сразу понял, что тяжесть с него скатилась. Рядом шло целое сражение — кто-то скакал, пыхтел и хакал, нанося удары. За Лабрюйеровой головой неизвестный благодетель опустился на корточки, подхватил его под мышки и посадил.

Вдруг все кончилось, участники боя разбежались.

Лабрюйер остался в одиночестве, посидел по меньшей мере пять минут и с трудом поднялся.

Полиции ждать не следовало.

Он подобрал котелок, сделал два шага и ухватился за ручку калитки. Калитка была заперта. Тогда он, как мог скоро, пошел к Старой Гертрудинской церкви. Очень хотелось сесть, прислонившись спиной к стенке. Упрямство не позволило. Понять, что все это значило, он пока не мог. Зайдя за угол, остановился, выглянул из-за деревянного домишки. На Церковной было пусто.

Он подумал о фрау Берте. Вряд ли, что сидит в пролетке и терпеливо ждет. Скорее уж артистка обиделась и приказала везти себя в «Северную гостиницу». Как тут не обидеться… Ужин обещал, а сам сбежал…

Разумеется, пролетки возле «Франкфурта-на-Майне» не было.

Лабрюйер побрел к фотографическому заведению. Он вошел туда с черного хода и увидел, что в коридоре горит свет. Очевидно, Каролина сидела в лаборатории и возилась с заказом. Он постучал в дверь.

— Идите домой, душка, я сама справлюсь, — был ответ.

— Фрейлен, выйдите хоть на минутку. У меня, кажется, голова сильно разбита.

— Сейчас, душка.

Она вышла, весьма недовольная, усадила Лабрюйера на стул и исследовала его голову.

— Как это вы треснулись? И в чем вы перемазались?

— Обычная грязь, фрейлен. Поскользнулся, упал навзничь, к чему-то приложился головой.

Рассказывать об охоте на русскую красавицу он не хотел. Русская красавица — это по ведомству полиции, это его попытка помочь Линдеру, который столько раз помогал. Каролина тут ни при чем.

Каролина так посмотрела на Лабрюйера, что он даже смутился. Во время полицейской службы ему не раз доводилось врать и тем, за кем охотился, и начальству. Потому первая мысль, пришедшая в пострадавшую голову, была: разучился?!

Он немного помолчал, потом спросил:

— Коньяка у вас не найдется?

У Каролины была небольшая фляжечка, из которой она добавляла коньяк в кофе, а то и прикладывалась со словами:

— Отчего я не могу позволить себе то же, что и мужчины? Я что — домашняя клуша, безмозглая курица? Я абсолютно свободная передовая женщина.

Без единого слова Каролина вынесла ему фляжку, налила в колпачок примерно половину унции, больше не поместилось, потом повторила.

— Ступайте домой, Александр Иванович, — сказала она почти ласково. — Ступайте потихоньку. Вам будет полезно пройтись по свежему воздуху. Я бы тоже прошлась. Все эти картинки уже в глазах мелькают.

— Может, хватит с вас на сегодня?

— Там немного осталось.

Коньяк произвел на Лабрюйера странное действие — немедленно захотелось выкинуть из желудка все, что скопилось за неделю. Зажав рот рукой, он поспешил к клозету и пробыл там минут пять. Когда вышел, вытирая выступившие слезы, Каролина уже стояла у дверей одетая, в нелепой маленькой шляпке без всяких украшений. Шляпка была ее знаком протеста против больших и роскошных шляп, которыми дамы, считающие себя самками, привлекают внимание самцов.

Каролина довела Лабрюйера до угла Дерптской и Гертрудинской. Убедившись, что ему полегчало, она пошла назад, а он — домой. На лестнице у него закружилась голова, но он не сверзился, вцепился в перила, очень медленно добрался до своего жилища и прямо в пальто повалился на кровать.

Как ни странно, удалось заснуть. Среди ночи он проснулся и разделся, покидав все на пол.

Утром Лабрюйер собрался в полицию. Пальто было грязным, старое пальто он оставил в фотографическом заведении — оно, с полуоторванным рукавом, висело за дверью в лаборатории, рукав же оторвался, когда Лабрюйер с Яном таскали мебель и доски для помоста. Но он нашел в шкафу свою старую и довольно теплую тужурку. Котелок к тужурке не напялишь, пришлось откопать и фуражку. Не та экипировка, в которой бежать к фрау Берте просить прощения… Ну, значит, не раньше, чем госпожа Берзинь отчистит пальто. Имея троих сыновей, она по этой части нажила хороший опыт.

Он должен был рассказать о ночных похождениях Линдеру и, возможно, Янтовскому. Вспомнив про Тадеуша, Лабрюйер зашел к фрау Вальдорф.

Еще было не время вносить плату, но он соврал фрау: возможно, в то самое время уедет на несколько дней, так что лучше заранее.

— Господин Гроссмайстер, а не хотите ли сменить квартиру? У нас во втором этаже освобождается очень хорошая. Вы теперь стали таким достойным господином, а живете чуть ли не под крышей.

— Я сам уже об этом думал, — опять соврал Лабрюйер. — И один мой знакомый ищет порядочное жилье. Я слыхал, у вашего супруга не только этот дом, есть и другие?

Дальше пошла дамская игра — фрау сама искала возможность рассказать о приданом фрейлен Ирмы. Лабрюйер только помогал вопросами.

Оказалось — фрейлен действительно богатая невеста, но стала богатой только два месяца назад. Раньше она имела недвижимость — половину дома на Мариинской, дачу на Красной Двине, на той окраине Кайзервальда, застраивать которую городские власти еще не собирались. Но герр Вальдорф, обеспокоенный тем, что тридцатипятилетняя Ирма — все еще фрейлен, оформил дарственную на вторую половину дома, увеличив таким образом ее приданое, и положил на ее счет в банке немалые деньги, так что образовалась рента; впрочем, рента пожизненная, но ведь и это — замечательно!

— Мы с мужем должны думать о будущем сына, но об Ирме тоже позаботимся. Если она выйдет замуж за хорошего человека, мы подумаем, что еще можем сделать, — сказала фрау Вальдорф.

С точки зрения Лабрюйера, Янтовский был очень даже хорошим человеком. Но фрау явно имела в виду немца, а не поляка, и такого немца, что имеет собственное имущество, а не сидит на казенном жалованьи. Лабрюйер был хоть и не чистокровным, но почти немцем, одна фамилия чего стоила.

В Полицейском управлении он отыскал Линдера.

— Кто занимается стрельбой на Церковной улице? — с ходу спросил Лабрюйер.

— Горнфельд, а на что тебе?

— Это в меня стреляли.

И Лабрюйер рассказал о своей погоне.

— Так, значит, госпожа Иванова там живет?! — обрадовался Линдер.

— Может, живет, может, гостит. Но дворник ее знает.

— Идем к Горнфельду. Он там теперь с раннего утра хозяйничает, сам понимаешь — лезть в дом без его ведома неприлично. Думаю, на трамвае мы за четверть часа доедем.

— Чем он так долго занимается? — удивился Лабрюйер.

— Во дворе тело подняли. Похоже, один из тех, что на тебя напал. Или один из твоих непрошеных защитников. Сам понимаешь, приходится там торчать, пока не станет ясно, что никому ничего не ясно…

Тело как обнаружили во дворе, так там и оставили, поочередно приводя к нему жильцов, чтобы услышать одно: впервые вижу. Рядом с телом стоял растерянный дворник — он не понимал, как вышло, что прямо в его присутствии человеку свернули шею.

Линдер отыскал в одной из квартир инспектора Горнфельда и объяснил, что эта ночная стрельба, возможно, имеет отношение к делу об убийстве в Кайзервальде. Лабрюйер меж тем быстрым шагом направился в фотографическое заведение.

— Фрейлен Каролина! Фрейлен Каролина! — звал он, входя. — Мне срочно нужна карточка — из тех, что сделал «Атомом» Пича!

Карточки лежали в лаборатории, Лабрюйер взял одну и поспешил во двор, где в полном недоумении ждал его Линдер. Дворник сказал молодому инспектору, что господин в тужурке обещал быть через пять минут, но прошло уже куда больше пяти.

— Вот! — воскликнул запыхавшийся Лабрюйер. — Смотри, Линдер. Портрет покойника, о качестве умолчим! Но это точно он!

— Второй топтун? — сразу догадался Линдер. — Странная история. Какого черта караулить тебя ночью возле фотографии? И какого черта нападать на тебя посреди улицы?

— Этого я не знаю. Единственная версия — кто-то не хотел, чтобы я встретился с госпожой Ивановой. Хотел бы я понять, как связаны убийство Пуйки, убийство Фогеля и убийство этого господина…

— Господин? Он одет как мастеровой или как слесарь с «Мотора» или с «Феникса». Тужурка, кепи…

— Ну так и я в тужурке, потому что пальто придется долго чистить — я вывалялся, как свинья. Ну-ка, посмотрим, какие у нашего слесаря ручки…

Руки были чистые, без мозолей, без въевшейся грязи под ногтями.

— Так-то, молодой человек, — поучительно сказал Лабрюйер. — Тужурку напялить несложно. А шею ему свернули мастерски… Да, главное-то я и не сказал. Я ведь одного из них пометил.

— Как?

— У человека вот тут очень слабые связочки. Когда он пытался меня придушить, я разорвал ему кисть.

— Так! Врачи! — сразу сообразил Линдер. — Он сам такую рану лечить не станет. У нас появился один паренек. Проходил свидетелем по делу о краже в ломбарде — знаешь, том, что на Кузнечной? И так ему понравились наши приключения, что запросился в полицию хоть кем. Лет ему двадцать, я сам в двадцать начинал. Мечтает стать агентом. Для наружного наблюдения пока не годится — на ходу машет руками, как ветряная мельница, и вид приметный. А обойти по списку докторов — это он может. Я ему легенду придумаю, заставлю вызубрить.

— Похождений Пинкертона начитался, — буркнул Лабрюйер.

— Ну и что? Я сам их начитался. А теперь, — Линдер повернулся к дворнику, — в какой квартире проживает госпожа Иванова?

— Нет у нас никаких Ивановых.

— А кого же ты вчера впускал?

— Так то — Ливанова. Фрау Ливанова.

— Черт бы побрал этого Парадниека! — возмутился Линдер. — Из-за него Самойлов в адресном столе днюет и ночует. Мы бы эту Иванову до второго пришествия искали. Ну так в какой она квартире?

Квартира оказалась богатая, Линдера и Лабрюйера впустила молодая и очень вежливая горничная, провела в гостиную. Ее хозяйка вышла через десять минут в домашнем платье и безупречно причесанная. Лабрюйер уже знал, что увидит красивую женщину, а вот Линдер был ошарашен. Он представился, представил и Лабрюйера, назвав своим помощником.

Начали с простых вопросов: в котором часу дама возвращалась, знает ли тех, кто на нее напал.

— Меня об этом уже спрашивали, — сказала госпожа Ливанова.

— Вас спрашивали в связи с убитым мужчиной, Ольга Александровна, — ответил Линдер. Он отлично говорил по-русски, но в разговорах с людьми высокопоставленными и образованными малость терялся и делал между словами неожиданные паузы.

— Я понятия не имею, кто этот человек, господин инспектор. Он напал на меня в подворотне, я кричала, кто-то прибежал на крик, я вырвалась и побежала к лестнице. Вот все, что я знаю.

— Это правда, — согласился Линдер. — Но было еще одно убийство, несколько дней назад, в Кайзервальде. Это случилось в тот день, когда вы с детками поехали в зоологический сад.

— Я вас не понимаю.

— Речь о человеке, который вам, очевидно, представился частным детективом Фогелем, — вмешался Лабрюйер.

— Фогель? Его убили?!

— Его убили, — хором подтвердили Линдер и Лабрюйер, разом взглянув друг на друга с неодобрением: изображать театральный хор они вовсе не собирались.

— Какой ужас! Но… но при чем тут я?..

— Вы дали ему задание, сударыня. И он, возможно, погиб, выполняя ваше задание, — объяснил Лабрюйер.

— Ну… допустим, я просила его… допустим! Но, — тут она огляделась. — Но он не мог погибнуть из-за моего задания. Тут недоразумение. Я, видите ли…

— Может быть, вам удобнее приехать к нам в управление? — шепотом спросил Лабрюйер.

— Да, вы правы… — прошептала она.

— Сегодня?

— Да, после обеда…

— Тогда нам остается только откланяться, — громко сказал Линдер. — Простите великодушно за беспокойство.

На лестнице Линдер и Лабрюйер переглянулись.

— Врет, — сказал Лабрюйер. — Вызывай хотя бы Фирста. Попробуем узнать, куда она сейчас побежит.

— Может телефонировать, кого-то предупредить…

— Удерет. Она совершенно не хочет рассказывать, для чего наняла покойного Фогеля. Спрячется так, что не найдем.

— Но она же замужняя, у нее дети, муж…

— Видимо, дело для нее довольно серьезное — она очень испугалась. Давай-ка найдем Горнфельда. Он уже знает, в каких квартирах установлены телефонные аппараты. Вызовем Фирста…

— А пока приедет — займем наблюдательный пункт в больнице. Там из окна приемного покоя как раз виден перекресток. При нужде и бежать недалеко.

— Нужно поставить у входа в больницу ормана.

— Точно!

Госпожа Ливанова сбежала довольно быстро.

Лабрюйер и Линдер видели в окно, как дворник побежал на Александровскую ловить ормана. Пролетка встала на Церковной напротив дома, где жила госпожа Ливанова. Лабрюйер первым сорвался с места, быстро засеменил по ступенькам, за ним поскакал по лестнице Линдер.

Дама быстро вышла, дворник вынес саквояж. И пролетка покатила в сторону Гертрудинской церкви. Лабрюйер велел орману ехать следом, выдерживая расстояние в полсотни сажен.

— Эх, жалко, Фирст зря прокатится… — вздохнул Линдер.

— А ведь она к вокзалу едет! — сообразил Лабрюйер.

— Это было бы просто замечательно!

Вскоре стало ясно, что госпожа Ливанова собралась на Туккумский вокзал.

— Неужели на штранд поедет? — удивился Линдер. Погода не располагала к прогулкам по взморью. Но на дачах штранда, протянувшегося вдоль берега залива чуть ли не на пятнадцать верст, можно спрятаться и отсидеться. Сейчас они пустуют, и хозяева охотно сдадут комнату за разумные деньги. Можно также снять жилье у местных рыбаков…

— Может сбежать в Кеммерн, в Туккум, в Виндаву, в Митаву, в Либаву… — Либава Лабрюйеру совсем не понравилась, потому что там — порт и сто возможностей убраться из Лифляндской губернии хоть в Африку.

— А еще с Туккумского вокзала ходят поезда в Минск и в Берлин, — напомнил Линдер.

— Чтобы в Берлин — паспорт нужен.

— Похоже, у нее в саквояже дюжина паспортов на все случаи жизни…

— Вряд ли. Тогда она меньше бы нас испугалась.

— И, кажется, с Туккумского вокзала можно уехать в Усть-Двинск…

Эта возможность Лабрюйеру тоже не понравилась. Усть-Двинск — это прежде всего крепость, которой очень интересуется «Эвиденцбюро». Молодая красивая женщина могла завести себе поклонников среди офицеров. Что там наговорила фрау Берта об интересе мадмуазель Мари к гарнизонным офицерам, о ее поездках в Усть-Двинск?

Нужно было задержать госпожу Ливанову, пока она не взяла перронный билет и не проскочила на перрон. Там, в толчее, сделать это будет труднее.

Лабрюйер догнал ее, забежал вперед и заступил ей путь.

— Сударыня, — сказал он.

Госпожа Ливанова метнулась в сторону и налетела на Линдера.

— Ольга Александровна, вы куда-то собрались? — спросил Линдер.

— Да. Мне телефонировали. Моя тетушка заболела!

Даже младенец понял бы, что это вранье.

— И где же проживает ваша тетушка?

— В Митаве. Вот, у меня и билет до Митавы.

— Лучше бы вам отложить поездку и рассказать нам, что вы знаете про убийство Фогеля, — сказал Лабрюйер. — В Полицейском управлении вы будете чувствовать себя неловко, но мы можем устроиться в другом месте, хотя бы на лавочке над каналом.

— Я ничего не могу вам рассказать, я ничего не знаю, — тут госпожа Ливанова перешла на шепот. — Это семейное дело. Я хотела знать, где бывает мой муж, только это, ничего больше… Я не могла сказать это дома, моя горничная — на его стороне, она подслушивала.

— Это понятно. Покажите мне горничную, которая не подслушивает, — согласился Лабрюйер.

— Проще поймать белого ворона, — подтвердил Линдер.

— Белую ворону, — машинально поправила госпожа Ливанова.

— Пойдем, сударыня. Думаю, беседа будет короткой.

Над каналом по ту сторону Карловской улицы были лавочки, предназначенные для любителей природы: летом можно было поглазеть на лебедей. Госпожу Ливанову привели, усадили и выслушали горестную историю про мужа-изменщика.

— Значит, вы взяли с собой в зоологический сад покойного Фогеля, зная, что там будет ваш супруг?

— Я так считала.

— И вы прихватили с собой бинокль, чтобы издали узнать супруга?

Госпожа Ливанова от неожиданности съежилась.

— Ольга Александровна, вас видели в зоологическом саду, — печально сообщил Лабрюйер. — Вы стояли на ступеньках белой лестницы, ведущей к «горному кафе», и смотрели в бинокль. А поблизости гувернантка держала за руки ваших деток. Потом к вам подошел Фогель, вы что-то ему объяснили, и он исчез.

— Ольга Александровна, нам будет очень легко установить, где в это время находился ваш уважаемый супруг, — добавил Линдер. — А если у него есть пассия… Вам ведь известно слово «алиби»?

— Известно…

— Так куда и зачем вы послали Фогеля?

Госпожа Ливанова молчала довольно долго. Линдер и Лабрюйер терпеливо ждали. Маленький парк над каналом был безлюден, никто бы не обратил внимания на странную молчаливую компанию, сидевшую на лавочке.

Лабрюйер, зная, что попытка бегства будет безуспешной, молодой и ловкий Линдер догонит даму, обремененную каблуками, смотрел на противоположный берег, на зеленый склон, усыпанный желтыми сердечками и пестрыми, желто-рыже-зелеными звездами. Клены и липы понемногу облетали, близилась самая гнусная осенняя пора — черная. Черные деревья, черные тротуары, ранние сумерки, перетекающие в беспросветную ночь…

И опять навалится ежегодная хандра, исцелить от которой может только первый стойкий снег, и то — относительно. Станет светлее — но возникнет ощущение неотвратимости, с которой приближается Новый год, очередной печальный праздник. Конечно, сперва — Рождество, в Риге умеют справлять Рождество, но потом он явится, для кого-то — в виде ангелочка или кудрявого младенца в короткой рубашонке, которых так любят мазилы, клепающие новогодние почтовые карточки, а для кого-то — в виде циферблата, и стрелка на этом циферблате, миновав середину жизни, неторопливо движется к финалу. Сорок один, сорок два, сорок три, сорок четыре, сорок пять. Ровесники определяют старших сыновей в институты или на службу, выдают замуж старших дочерей. Сорок шесть, сорок семь, сорок восемь. Их жены — уже почтенные бабушки, а сами они ловят крохи молодости невесть в чьих постелях. Сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два. Старший внук, найдя в альбоме фотографическую карточку деда в юности, очень удивлен: он считает, что дед появился на свет с лысиной и седыми усами. И стрелка ускоряет бег, отщелкивая годы, и слушаешь ее треск уже с равнодушием: все, что мог, совершил, пора и на покой.

Лабрюйер предвидел эти размышления, они были неизбежны, и вовсе не хотелось вспоминать, что январь — февраль — март всегда сливаются в белое пятно, зато потом вдруг валится тебе на голову поток солнечного света, и лицом ловишь теплые лучи…

Вдруг на ум пришел Енисеев, треклятый Аякс Саламинский. Он-то не маялся хандрой, он разве что слово это знал. Енисеев жил непозволительно легко, и все, что он делал, — делал играючи, весело, устраивая из своих дел какой-то бодренький водевиль. У Лабрюйера так не получалось. Он жил увесисто, тяжеловесно, как ему казалось — всерьез. Даже когда пытался писать смешные истории для «Дракона»…

Заранее переживая самые поганые месяцы хандры, Лабрюйер смотрел на неподвижную черную воду. Естественно, вспоминались трупы, в разные годы выловленные из городского канала. И пьянчужки, которые, затевая драки на берегах, валились туда с поразительной регулярностью.

— Ольга Александровна, мы ждем, — напомнил Линдер.

— Я ничего не могу вам сказать. Кроме того, что сказала. Я считала, что мой муж повез свою знакомую в зоологический сад — развлечься. Я так считала! И я тоже поехала туда! С детьми!

— Очевидно, вы собирались туда с утра? — спросил Лабрюйер.

— Да, я еще вечером обещала детям.

— А горничная — на стороне мужа? И она не предупредила его, что вы собрались его выслеживать? Вы ведь, если вы действительно ведете тайное наблюдение за супругом, должны были предусмотреть, что предупредит, и он повезет свою Дульцинею куда-нибудь в другое место, — сказал Лабрюйер. — Ольга Александровна, Фогель вам потребовался для другого. Он выполнял ваше поручение и погиб. Вы разве не хотите, чтобы мы нашли убийцу?

Госпожа Ливанова вздохнула.

— Не хотите? — повторил вопрос Линдер. — Это странно.

— Тогда остается предположить, что у вас были какие-то свои счеты с Фогелем и вы умышленно послали его туда, где он получит удар ножом в спину. Вы понимаете, что значит такое обвинение, госпожа Ливанова? Или вам растолковать? — строго спросил Лабрюйер. — Наши агенты будут изучать вашу жизнь, жизнь всего вашего семейства…

— Боже мой… — прошептала она. — Боже мой…

— Мы пока что ведем приватную беседу. Мы пока просто предупреждаем вас, что будет, если вы не ответите на вопросы, — продолжал Лабрюйер.

— Послушайте, господа, — неожиданно твердо сказала госпожа Ливанова. — Вы можете грозить мне чем угодно. Я больше ни слова не скажу. Вернее, скажу… Я не делаю ничего такого, что бы пошло во вред Российской империи! Я делаю… делаю то, что велят мне Бог и совесть! Вот и все. Ведите меня, куда хотите, сажайте в тюрьму, отправляйте хоть на каторгу! Все необходимое, чтобы жить в тюрьме, у меня, к счастью, с собой.

Она показала на саквояж.

— Вы собирались поселиться в митавской гостинице? — спросил Лабрюйер. — И не говорите больше про больную тетушку, не позорьтесь. Вас настолько испугало наше расследование, что вы готовы бежать хоть на Северный полюс. Я такие случаи знаю — человек попадает в дурную компанию, выполняет просьбы людей, которых считает друзьями, потом вдруг осознает меру своей неосторожности и бежит без оглядки. Этот человек боится кары — но лучше для него было бы прийти в полицию и все сказать честно. В большинстве случаев такой человек отделался бы строгим словесным внушением, зато помог изловить злоумышленников. Так, Линдер?

— Совершенно верно, — подтвердил полицейский инспектор.

— Не мучайте меня, — попросила госпожа Ливанова. — Я бы очень хотела вам все объяснить, но не могу, я действительно не могу, вот как Бог свят!

Она перекрестилась.

— Вы боитесь ссоры с мужем и с родными? Мы придумаем, как вам помочь, — пообещал Лабрюйер.

— Нет, муж тут вовсе ни при чем, он ничего не знает, не трогайте его. Речь о жизни и смерти. Я не фантазирую, я не экзальтированная дурочка вроде тех, что пишут письма знаменитым поэтам и угрожают застрелиться у них на пороге. Речь о жизни и смерти двух человек, которые мне дороги, понимаете? Если я все вам разболтаю, а они после этого погибнут, я буду виновата! Мне стыдно будет моим детям в глаза смотреть… Я никому сейчас не могу доверять…

— Начали, так продолжайте, — посоветовал Лабрюйер.

— Нет, я все сказала. Ведите меня хоть в тюрьму, если вам угодно.

— Вы сами отлично понимаете, что ни в какую тюрьму вас никто не поведет. Но вся ваша жизнь будет изучаться, как ученые изучают жизнь какой-нибудь козявки, — под лупой, — предупредил Лабрюйер. — Мое мнение таково — вы связались с мошенниками. Возможно, с воровской шайкой. Есть у них такая должность — наводчица. Знаете, что это?

— Нет.

— У меня есть одна приятельница, воровка с удивительными способностями, прозвище — Лореляй. Я ее несколько раз брал чуть ли не с поличным. Но она хитра, как библейский змей. Так вот, Лореляй может наняться горничной в богатое семейство, разведать, где лежат деньги и драгоценности, то есть навести на этот дом своих дружков, опытных воров. Если дело только в деньгах и побрякушках — сама их заберет и уйдет через форточку, хоть с пятого этажа. Хозяева хвать, а дверь изнутри заперта на цепочку и имущество — тю-тю. Но бывает, что идет охота за картинами старых мастеров, это она сама не вытащит, там старинные рамы тяжелее, чем Лореляй. Так вот, госпожа Ливанова, — кому-то удалось сделать из вас наводчицу? Вы ведь бываете в богатых домах, много можете высмотреть…

— Вы с ума сошли!

— А что означают тогда тайные знаки, которые вы подаете? Примерно такие? — Лабрюйер поводил пальцами по лицу, потрогал ухо и нос.

Госпожа Ливанова внезапно расхохоталась.

Видимо, Лабрюйер, с серьезной физиономией передразнивавший даму, был на редкость забавен, потому что Линдер невольно фыркнул.

— Господин инспектор, это же очень просто! Это все гимназистки знают! — воскликнула госпожа Ливанова. — Да обратитесь вы хоть в частную женскую гимназию господина Ястержембского. Я там недавно была, я уже ищу гимназию для своей Ариадны. Так там классные дамы — москвички, окончили или Екатерининский, или Александровский институт, они эту азбуку знают и охотно вам покажут. Я сама заканчивала гимназию Брюхоненко, что в Большом Кисловском, у нас немая азбука была в большом употреблении, мы наловчились очень быстро длинные фразы передавать. Мы с подругами и теперь этим пользуемся. Скажем, я еду в экипаже, по улице идет подруга, с которой вместе учились. Не стану же я кричать на всю улицу: эй, Тата, я жду тебя сегодня на ужин! Я передаю ей это немой азбукой, и она так же быстро отвечает: не могу, приду завтра.

Свою реплику и ответ воображаемой Таты госпожа Ливанова повторила руками примерно с той же скоростью, что говорила.

— Как вы это делаете? — заинтересовался Линдер.

— Очень просто. «А» — просто большой палец показать, «Б» — указательным пальцем провести по брови, «В» — по волосам, «Г» — кончик пальца к правому уголку рта, видите — получилась буква. «Д» — под носом… — госпожа Ливанова, показывая, нарочно задержала палец под носом, чтобы вышло похоже на букву «Д». — Могу весь алфавит показать, если угодно.

— Очень полезная вещь!

Повернувшись к Линдеру, госпожа Ливанова показывала знаки, а Лабрюйер сидел и хмурился. То, что тайна знаков раскрылась, вроде и неплохо, но он бы предпочел, чтобы немая азбука не носила такого невинного характера. Оставалось только спросить госпожу Ливанову, с кем из подруг она так переговаривалась, чтобы убедиться — тут все чисто.

Линдер увлекся, сам стал показывать слова. Дело сперва не ладилось — все-таки он был немцем, по-немецки говорил и писал отлично, по-русски — говорил очень хорошо, но писал с ошибками. Поэтому, показывая слово, он делал паузы — сначала подбирал правильную букву, потом вспоминал знак.

— А еще можно показать только одну букву, и все станет понятно, — сказала госпожа Ливанова. — Вы ведь знаете, что в русской азбуке буквы имеют названия? «А» — «аз», это значит «я». «Б» — «буки», это значит «буквы». Если я показываю «Д», «добро», — значит, одобряю, значит, все хорошо и правильно. Если «М», «мыслете», значит — нужно помыслить, подумать.

И тут Лабрюйер вспомнил серебряную брошечку-подковку, которую нашел в кошельке госпожи Красницкой.

В отличие от Линдера он знал русскую азбуку.

— Значит, буквы «РСТ» могут означать всего лишь «Рцы слово твердо»?

— Да, они именно это означают. Если их передать человеку — человек понимает, что он все говорит правильно и должен стоять на своем. Очень полезно было, если в гимназии учитель физики пытался сбить с толку. Он-то хотел проверить, понимаем ли мы предмет или просто зазубрили по книжке. Стоишь перед классом, а он тебе заковыристые вопросы делает, так что страшно становится — вдруг ты что-то не то ляпнула? И тебе сигналят — «РСТ». Значит — стой на своем, не поддавайся!

— Ясно, — пробормотал Лабрюйер.

Кто-то загадочный велел госпоже Красницкой не поддаваться…

— Еще это значит — «отвечай за свои слова». То есть не давши слова, крепись, а давши — держись. Или даже «я отвечаю за свои слова», — добавила госпожа Ливанова.

— Значит, если я кому-то дарю предмет, на котором с изнанки награвировано это самое «РСТ», то советую…

По округлившимся глазам госпожи Ливановой Лабрюйер понял — она видела по меньшей мере один такой предмет.

Так, значит, прошлым вечером она что-то пыталась сообщить госпоже Красницкой?

Эту мысль следовало проверить. Но уж больно много выходило совпадений — Красницкая делала знаки в ресторане, когда там находилась госпожи Ливанова, потом Красницкая поздно вечером бежала в сторону Матвеевского рынка — но не на рынок же ее нелегкая понесла. Если бы она собралась далеко — остановила бы ормана. А от «Франкфурта-на-Майне» до дома на Церковной — и полуверсты не будет, гораздо меньше…

Лабрюйер понял — он набрел на какую-то важную связь.

Теперь главное было — не подать вида.

— У нас были буквы, которые имели и другое значение, не азбучное, — быстро заговорила госпожа Ливанова. — Скажем, сигналишь «А»..

Она показала большой палец.

— И это?..

— «Аларм» — тревога.

— Если «В» — значит, вперед? — спросил Линдер.

— Может, в какой-то другой гимназии. У нас не было нужды в таком слове.

— Знаешь что, Линдер? Я думаю, госпожа Ливанова никуда не денется, и мы при нужде всегда ее отыщем, — сказал Лабрюйер. — Мы знаем, где Ольга Александровна живет, узнать, где и кем служит ее супруг, несложно. А вы, Ольга Александровна, подумайте хорошенько. Может быть, вы сумеете объяснить, что за маневры совершали в зоологическом саду, не поминая всуе вопросы жизни и смерти. Сейчас мы остановим на Театральном бульваре ормана, и вы отправитесь домой.

— Вы действительно отпускаете меня? — удивилась женщина.

— Чтобы посадить вас в тюрьму, как вы мечтаете, нужно оформить и подписать кучу всяких бумаг. Простите, недосуг, — отрубил Лабрюйер. — Более того, я сам с вами поеду. Когда женщина одна катается в экипаже — это портит ее репутацию.

И он сделал Линдеру едва заметный знак, прищурил левый глаз. Линдер понял — к даме нужно пристегнуть незаметный хвостик. Пока Лабрюйер катается с русской красавицей — пробежать триста сажен до Полицейского управления и раздобыть агента, который ничем важным не занят.

Они ехали молча — Лабрюйер решил, что дама должна видеть, насколько он ею недоволен. Доехав до Церковной, Лабрюйер помог ей выйти из пролетки, вынес саквояж и передал дворнику.

— Где мертвое тело? — спросил он.

— Увезли.

— Так никто его и не признал?

— Господа говорят — впервые видят. А если кто из прислуги признал — так страшно сказать, в полицию затаскают.

Это Лабрюйер прекрасно понимал.

— А ты сам потихоньку поспрашивай. Вот полтина в задаток. Дня через два приду.

Госпожа Ливанова слышала этот разговор.

— Не знаю, поможет ли вам… Но, когда он меня схватил в подворотне, когда я вырывалась и кричала, он по-немецки велел мне молчать, потом выругался. Так вот — это не тот немецкий язык, на котором говорят в Риге. Так говорят в Вене. Я была там с мужем, я знаю.

— В Вене… — повторил ошарашенный Лабрюйер.

Потом дворник унес саквояж, а госпожа Ливанова ушла не сразу.

— Еще что-то хотите сказать? — спросил Лабрюйер. — Я сам — бывший полицейский, помогаю своему другу господину Линдеру по разным причинам… Если захотите меня видеть — мое фотографическое заведение на Александровской, напротив «Франкфурта-на-Майне», называется «Рижская фотография господина Лабрюйера». Будьте очень осторожны, одна из дому не выходите, улицу переходите, тщательно оглядевшись — автомобиль, который мчится, делая семьдесят верст в час, может появиться внезапно… Честь имею.

Он коротко поклонился и пошел прочь.

По его соображениям, госпожа Ливанова должна была первым делом связаться с госпожой Красницкой, чтобы рассказать о визите полицейского инспектора. Возможно, у Красницкой хватит ума объяснить ей, что к ней пристегнут хвост, потому что полицейские инспекторы должны раскрыть убийство Фогеля — и они его раскроют.

У госпожи Ливановой будет время, чтобы придумать логичное вранье. И госпожа Красницкая ей несомненно в этом поможет.

Что же означает погоня человека, который говорит по-немецки на австрийский лад, за Лабрюйером? И на кой черт ему преследовать госпожу Ливанову?

Смерть грозила им обоим — возможно, еще и дворнику.

Если этот человек — из «Эвиденцбюро», то на кой ему две смерти, которые полиция будет расследовать очень тщательно? Госпожа Ливанова наверняка имеет влиятельную родню, ее супруг — сослуживцев и начальство. А Полицейское управление не оставит смерть своего бывшего инспектора безнаказанной, изловить убийцу — дело чести. Даже не слишком умный, завистливый и способный на мелкие пакости Горнфельд сделает все, что в его силах.

Что такого важного могла сказать Лабрюйеру госпожа Ливанова, что такого важного мог сказать он ей, если ради этого их следовало убить, пока не договорились?

Размышляя, Лабрюйер дошел до цирка, заглянул в дирекцию, потолковал с девицей, ждущей, пока господин директор освободится. Девица научила его, где взять старые афиши — те, на которых еще была мадмуазель Мари с собачками. Рулоны афиш стояли в помещении кассы, и Лабрюйер за десять копеек приобрел то, что ему требовалось. Оставалось только аккуратно вырезать портреты.

Придя в «Рижскую фотографию господина Лабрюйера», он кивнул сидевшему в салоне Яну и направился в лабораторию.

— Господин Гроссмайстер, — обратился к нему Ян. — Вы Пичу никуда с утра не посылали?

— Нет, зачем? С утра он должен быть в школе. Мы ведь так условились — с утра он учится, потом поступает в мое распоряжение, вечером готовит домашние задания.

— Он ушел из дома очень рано, никто даже не слышал. Мать думает — это вы его куда-то послали. Я с ней спорить не стал, — Ян улыбнулся.

— Он взял с собой все свои школьные тетрадки, пенал, книжки?

Это добро дети носили в ремешках — два ремешка с пряжками, соединенные ручкой, были очень удобны для любого количества книг.

— Нет, все осталось на полочке. Он, наверно, собирался вернуться.

— Он обычный мальчишка. Значит, всюду сует нос и придумывает себе всякие приключения, — сказал Лабрюйер. — Может быть, он у деда Андрея? Они подружились.

— У бывшего городового?

— Да. Где фрейлен Каролина?

— В лаборатории. Запретила мешать.

— Ну, раз запретила, ты сиди тут, жди клиентов, а я дойду до Андрея.

Бывший городовой и еще несколько местных жителей стояли у сарая. Это был хороший сарай, сколоченный из крепких досок, с надежной дверью.

— Что тут у вас случилось, Андрей Иванович? — спросил Лабрюйер.

— Воровство случилось. Вон Авотинь запер свои велосипеды на зиму. Он зимой ездить не любит. Так-то они с братом на рыбалку ездят. Пришел братец, говорит — дай на два дня велосипеды, нам нужно в Торенсберг и в Солитюд съездить. Авотинь открывает сарай — велосипедов нет. И так ловко увели! Замок не тронули, а петли вытащили. Вот, глядите, даже не слишком дверь расковыряли.

— Я из фотографии позвоню в полицию, — пообещал Лабрюйер. — Пришлют агента. А пока помогите им закрыть сарай понадежнее. Пича не появлялся?

— Нет, не появлялся. Так ему же сейчас положено в школе штаны просиживать.

— Ну, значит, потом придет.

Лабрюйер вернулся в фотографическое заведение. Оттуда он телефонировал Линдеру.

— За госпожой Ливановой будет присмотрено, — сказал тот. — Я тут сижу, жду своего Пинкертона, вот-вот должен подойти, список врачей для него готовлю. И, представляешь, пишу — а сам то и дело немую азбуку вспоминаю. Полезная ведь штука!

— Поступай в женскую гимназию, — посоветовал Лабрюйер. — Еще и не тому научат…

Он вышел в салон — и буквально в ту же минуту вошла фрау Берта.

— Я места себе не находила от беспокойства! — не здороваясь, сказала она. — Я думала, вы утром приедете ко мне в гостиницу, или придете в цирк, или иначе дадите о себе знать! А вы?.. Нельзя же так, нельзя, слышите — нельзя! Вы должны были хотя бы записочку мне оставить: все в порядке, я жив и здоров… Вы даже этого не сделали! Мой Бог, как же я вас ненавижу!

С таким странным признанием артистка бросилась Лабрюйеру на грудь, прижалась и обхватила его тонкими сильными руками. Хватка у нее была — впору иному борцу, острые пальцы впились в мужскую спину; казалось, они продырявили плотную тужурку.

Лабрюйер знал о мужской анатомии все то, что знает обычный мужчина, и думал, что больше знать должен только врач, который лечит геморрой или известные хвори, которые можно подцепить от павших созданий. В самом деле, ничего сложного, все на виду. Но фрау Берта, очевидно, смыслила в этом деле поболее бывшего инспектора Сыскной полиции.

Аромат ее духов, в котором под запахом персидской сирени крылись еще какие-то, необъяснимые, дурманящие, и пальцы на спине, знающие некие тайные точки, и прерывистое дыхание, и волнение затянутой в корсет груди, то приникающей к мужскому телу, то словно опадающей… и запрокинутая голова… и полуоткрытые губы… и все это — посреди салона, у всех на виду!..

Ян, в свои восемнадцать имеющий только отвагу взяться за девичью ручку, а такие сценки видевший разве что в кинематографе, смотрел на Лабрюйера и фрау Берту с огромным удивлением. Смотрел как зачарованный.

А Каролина, выглянувшая из лаборатории, решительно пошла к парочке, но на полпути остановилась, поднесла руку ко лбу, покачнулась, ухватилась на спинку стула и медленно опустилась на пол.

— Фрейлен Каролина! — закричал Ян, бросаясь к ней. — Фрейлен Каролина, что с вами?

Морок, навалившийся на Лабрюйера, отхлынул. Фрау Берта шарахнулась, только что не отскочила.

— Господин Гроссмайстер! — звал перепуганный Ян. — Ей плохо!

Лабрюйер опустился на корточки как раз в тот миг, когда Каролина открыла глаза.

— Что с вами? — спросил он. — Дайте я вас подниму…

— Уберите руки… — слабым голоском приказала Каролина. — Не смейте меня трогать… Я, кажется, беременна…

Если бы с потолка салона посыпались живые лягушки, а чучело рогатой козы, возле которого вчера фотографировали детишек, громко замемекало и полезло бодаться, Лабрюйер меньше бы удивился.

Но нужно было действовать. Нужно было усаживать Каролину в кресло, бежать за водой, отворять двери, чтобы впустить холодный воздух, потом бежать в лабораторию — там у Каролины была сумочка, а в сумочке — какие-то чудодейственные капли. При этом Каролина громко возмущалась тем, что с ней обходятся, как с кисейной барышней, проповедовала равноправие, но встать на ноги не могла — у нее кружилась голова.

Фрау Берта минуты три любовалась на этот бедлам, потом исчезла.

Ян привел матушку, она прогнала сына и Лабрюйера, взяла власть в свои руки. Ехидства и норова супруге дворника было не занимать, так что спорить с ней не стали.

Лабрюйер, хотя и ругался с Каролиной, в глубине души принял ее со всеми ее нелепостями и затеями. Сейчас он сильно забеспокоился — Каролина все еще жила на четвертом этаже, поднималась туда по довольно крутой лестнице, а когда обнаружится ее беременность во всей красе — соседки перестанут с ней здороваться, и помощи от них не жди. Нужно было срочно переселять фотографессу в дом фрау Вальдорф. Там Лабрюйер каждое утро и каждый вечер заглядывал бы к ней; еще он мог уговориться с горничной фрау Вальдорф и с ее кухаркой, платить им, чтобы присматривали за Каролиной. Конечно, этаж, где освобождалась квартирка, — пятый, но лестница не такая крутая, на каждой площадке — сиденье в углу, чтобы перевести дух, и еще одна замечательная особенность: клозет прямо в квартире, а не один на всех между этажами.

Лабрюйер никогда не был беременным, беременной супруги тоже не имел, но откуда-то знал, что женщины в таком состоянии часто бегают по малой нужде.

Так что следовало вечером зайти к квартирной хозяйке, а еще лучше — пригласить ее и фрейлен Ирму во «Франкфурт-на-Майне». Теперь уже незачем было выслеживать русскую красавицу, но отчего бы не поужинать просто так, беззаботно? Черт его знает, как все повернется, может, уже завтра начнутся суета и беготня. Если не сегодня.

Госпожа Круминь отвела Каролину к себе, положила на кровать, выпоила ей стакан горячего чая с лимоном. Каролине стало полегче, и упрямая фотографесса через полчаса притащилась в лабораторию.

Лабрюйер смотрел на нее и думал: у кого хватило отваги на такой подвиг? Сам он знал только одного мужчину, который встречался с Каролиной по делу, это был Акимыч, он же — Барсук. Служебные обязанности, о которых Каролина Лабрюйеру пока не докладывала, гоняли ее по ночам леший знает где, и там она, видно, встречалась и с другими мужчинами.

— Может, вам чего-нибудь принести? — спросил Лабрюйер. — Я бы сходил на Матвеевский рынок…

— Да… — томно ответила Каролина. — Страх как хочется деревенского творога.

— Сию минуту!

На рынок Лабрюйер пошел кружным путем — через свое жилище. Он заглянул к фрау Вальдорф, попросил у оказавшегося дома герра Вальдорфа позволения пригласить его супругу и сестру в ресторан, позволение получил, потом попросил старую наволочку — чтобы сунуть туда перепачканное пальто и отнести к госпоже Круминь. С этой наволочкой он дошел до рынка, взял там и пласт деревенского творога, и сыра, и сливок, все это сложил в наволочку и быстрым шагом доставил в фотографическое заведение.

Суета как-то разом прекратилась — он мог наконец сесть и вспомнить все события этого дня.

Вспомнить фрау Берту…

То, что с Лабрюйером случилось и длилось около минуту, было сущим наважедением. Но морок спал. Как будто он был простыней на монументе, которую сдергивают в день торжественного открытия, под звуки духового оркестра. Когда Ян закричал — он сдернул эту простыню с Лабрюйеровой дурной головы.

Он знал, что такие женщины, как фрау Берта, в него не влюбляются — то есть не должны влюбляться. Ну что он такое? Мужчина средних лет, средней внешности и средних способностей. Привлечь внимание дамы может только героическим поступком, но вот поступок совершен — дальше что? Валентиночка Селецкая изъявила словесную благодарность за то, что кинулся ей на выручку, — но даже в ехидных репликах Енисеева после ночной погони за аэропланом благодарности было больше.

Очевидно, фрау Берта была из тех женщин, которые позволяют себе ни к чему не обязывающие капризы. Или же, или же…

Странно петляет человеческая мысль. Лабрюйер, отыскивая аргументы в пользу своей мужской непривлекательности для дам, объясняя самому себе, что циркачка органически не могла им увлечься, вспомнил наконец, что фрау Берта и выпивоха Аннушка говорили о мадмуазель Мари разные вещи.

А ведь он еще не послал никого в Митаву, да и собачье дело совсем забросил. Что-то всплыло в памяти, на какие-то умные выводы натолкнуло его блуждание по цирковым задворкам… Всплыло — и опять провалилось в тот мрак, в тот черный омут, который имеется в голове у каждого человека.

Решив завтра спозаранку лично съездить в Митаву, Лабрюйер для начала пошел в парикмахерскую — убрать со щек рыжеватую щетинку. Он был одет не на ресторанный лад, но это еще полбеды. Идти небритым во «Франкфурт-на-Майне» он никак не мог!

Потом он ждал у входа фрау Вальдорф и фрейлен Ирму.

Фрейлен Ирма была принаряжена более кокетливо, чем обычно. Более того — Лабрюйер глазам не поверил! — она была нарумянена! То есть нарумянена так, как это делают совсем неопытные девицы, — так, что даже мужчина это понимает.

Пока Лабрюйер галантно помогал фрау Вальдорф снять пальто, Ирма исчезла. Вернулась она минут через пять. Вид у нее был растерянный. Потом, в зале, она вертелась на стуле, сбила локтем на пол салфетницу, то утыкалась носом в тарелку, то вдруг начинала со смехом рассказывать какую-то путаную историю, в которой никто ничего не понимал. Лабрюйер уже забеспокоился — не хлебнула ли фрейлен перед выходом из дому чего-то этакого. Немецкие дамы могли побаловаться нежным тминным ликером «Алаш», но тут уже было похоже на бронебойный ямайский ром…

Когда ужин уже завершался, в зале появился Тадеуш Янтовский. Он прямиком направился к столику, где сидел Лабрюйер со своими дамами, сказал комплименты, поцеловал ручки, но беседовал главным образом с фрау Вальдорф. Весь блеск польского обаяния и очарования достался ей — и она явно чувствовала себя молоденькой гимназисткой, семнадцатилетней красавицей с длинными косами, которая только пробует молодые коготки на беззащитных мужских сердцах.

Потом Лабрюйер и Янтовский проводили дам.

Янтовский вернулся во «Франкфурт-на-Майне», хотя уже видел, что только зря тратит казенные деньги. А Лабрюйер пошел домой и поставил будильник на шесть часов утра.

Обычно он готовил себе самый простой завтрак — хлеб с маслом, варил на спиртовке кофе. Но, не зная, когда доберется до хотя бы дешевого трактира, на сей раз добавил колбасу и сыр. Оделся он попроще — все в ту же тужурку, брюки без заглаженной стрелки заправил в сапоги, как это было принято у рабочего люда.

В семь Лабрюйер выехал в Митаву.

Дорога занимала больше часа. Он о многом успевал подумать.

В Митаве, оценив по достоинству привокзальную лужу, Лабрюйер первым делом пошел в полицию, отыскал старых знакомых, объяснил, что ему требуется, показал вырезанные из афиш портреты. Ему дали в помощь парнишку, служившего курьером, которого понемногу приучали к должности агента. Не так уж много домов и дворников было поблизости от вокзала. К десяти часам утра мадмуазель Мари была найдена.

Лабрюйер явился совершенно не вовремя. Девушка стояла посреди комнаты в белом платье, в веночке из фальшивого флердоранжа, вокруг суетились подружки.

— У меня через два часа венчание, — сказала мадмуазель Мари. — Хватит с меня цирка! Я поняла важную вещь — быть хорошей женой и матерью намного почетнее.

— Кто же счастливец? — спросил Лабрюйер.

— Здешний житель. Помощник начальника вокзала. Замечательный человек! Просто замечательный! Он давно уже просил меня стать его женой — помнишь, Надя?

Взволнованная Надя отчаянно закивала.

— Могу вас только поздравить, мадмуазель. В самом деле, в цирке вам не место, — согласился озадаченный Лабрюйер. — Но, с другой стороны, в Риге жить интереснее, там знакомства, прогулки на катерах по Двине…

— Я ни разу не каталась на катере по Двине. И почти ни с кем не знакомилась. Я же только начинала свою цирковую карьеру! Я должна была много работать, да у меня и туалетов не было, чтобы блистать на прогулках, я себе цирковые костюмы сшила. Даже не знаю, что с ними теперь делать…

— Бедная птичка, — сказал Лабрюйер, ожидая, что на «птичку» получит хоть какой-то ответ. Но мадмуазель Мари, кажется, не заметила странного обращения.

— Теперь вас будет звать «птичкой» ваш супруг, — продолжал Лабрюйер.

— Это почему же?

— Разве у вас не было такого прозвища?

Тут все подружки разом рассмеялись.

— У Маши было другое прозвище! Мы ее Белкой звали!

— Белкой? Почему?!

— Она орехи любит!

— И Алеша ее Белкой зовет!

Лабрюйер понял: Алеша — жених.

— Я рад за вас, — пробормотал он. — Теперь вся эта история прекратилась сама собой. В цирке о вас скоро забудут.

— А что обо мне говорят в цирке? — вдруг заинтересовалась мадмуазель Мари.

— Вы правильно сделали, что ушли оттуда. Некоторые считают, будто вы сами отравили собачек, чтобы обвинить в этом фрау Берту Шварцвальд, которая… как бы выразиться деликатнее…

— Боже мой, значит, это правда? Я и верила, и не верила… Но что ни делается, все к лучшему, — твердо сказала мадмуазель Мари.

— Кому вы не верили?

— Послушайте, это — как в фильме! Ко мне пришел господин, очень любезный, говорил со мной по-русски. Он мне сказал — у меня есть враги, они распускают обо мне слухи, будто бы я завела богатых любовников, будто бы сама отравила собак. И он сказал, что хочет сделать доброе дело — помочь мне уехать из Риги. Чтобы служить в цирке — так он сказал, — нужны железные нервы и характер, как у гремучей змеи, а я другая. Он дал мне конверт с деньгами — сто рублей, представляете? Я всю ночь думала и решилась. Утром он пришел и отвез меня в Митаву на автомобиле.

— Ты не так рассказываешь! Расскажи, как на самом деле было! — потребовали подружки.

— Я смотрела на этот конверт, смотрела и вдруг поняла — это же деньги на мою свадьбу! И на платье хватит, и в церкви оплатить, и угощение устроить! Я еще взяла карандаш, посчитала — все сошлось! И я решилась!

Но решимость на лице девушки Лабрюйеру не очень-то понравилось. Похоже, мадмуазель Мари силком загоняла себя в узилище семейной жизни. И в самом деле, ее мечты о славе потерпели сокрушительный крах.

— Что же это был за господин? Он представился хоть? — спросил Лабрюйер.

— Просил звать его господином Монте-Кристо.

Подружки рассмеялись — роман Дюма все еще был в большой моде.

— Но как он хоть выглядит?

— Ему за сорок, высокий, красивый, волосы с проседью, плечи широкие, сложение — как у наших борцов, — стала перечислять мадмуазель Мари. — Очень любезный!

— Вы его раньше видели?

— Нет, никогда не видела. Он говорит, что бывал в цирке, приходил ради борцов, но смотрел и первое отделение, запомнил меня.

— Откуда знает про цирковые сплетни — не сказал?

— Не сказал…

— А вы спросить не догадались?

— Он так уверенно говорил…

— Во что был одет?

— Очень прилично был одет! Пальто длинное, ткань серо-черная, в елочку… двубортное!.. Шляпа касторовая, серая, но поля не очень широкие.

— Ростом намного выше меня?

Лабрюйер не был великаном, смолоду сильно из-за этого расстраивался, пока ему не объяснили: из великана получается хорошая мишень.

— Вершка на три, — подумав, сказала мадмуазель Мари. — Если найдете — скажите ему, что я ему очень, очень благодарна! Так бы я не решилась уехать, все бы на что-то надеялась… А он дал эти сто рублей — и все стало ясно! И хватит с меня цирка!

Мадмуазель Мари внезапно разрыдалась. Лабрюйер выскочил из комнаты, сбежал по кривым ступенькам, оказался во дворе, поскользнулся на влажных листьях, чуть не растянулся. На вокзал он шел быстро, не зная расписания поездов и боясь, что увидит лишь последний вагон уходящего. Оказалось — у него еще полчаса. Он сел на лавку под навесом и повторил про себя приметы «Монте-Кристо: высокий, с проседью, любезный, атлетического сложения…

«Атлет»?..

Теперь нужно было решиться наконец и рассказать Каролине всю эту собачью историю. Потому что попытка выдать мадмуазель Мари за «Птичку» и приписать ей прогулки с гарнизонными офицерами очень дурно пахла…

Изобретатели этой интриги не догадались, что бывший инспектор Сыскной полиции найдет Марию Скворцову не то что в Митаве, а хоть в Патагонии! Или же… или же хотели отвлечь его поисками с тем расчетом, что, когда он все же поговорит с девушкой, все их дела в Риге будут сделаны и погоня окажется бесполезной.

Это было бы хуже всего, — подумал Лабрюйер и вдруг понял, что самое худшее — его раскусили. Ситуация была трагикомическая — он мало что знал о планах питерского начальства, он всего лишь служил вывеской, разве что не жестяной, а его сочли настоящим контрразведчиком и вздумали водить за нос.

Но нет худа без добра — он теперь может морочить голову этой своре, отвлекая внимание от тех, кто занят настоящим делом. Значит, игры с фрау Бертой должны быть продолжены. Главное — не проболтаться ей о поездке в Митаву.

Вернувшись в Ригу, Лабрюйер взялся за переезд Каролины. Оказалось, она, приехав всего лишь с большим саквояжем, обросла имуществом. Пришлось уговориться с дворником Круминьшем — у него была тачка.

— Нашелся наш Пича? — спросил Лабрюйер.

— Нашелся. Они с соседским Кристапом куда-то спозаранку бегали. Что с них возьмешь — мальчишки.

Сопровождая дворника с тачкой и все время напоминая ему, чтобы не слишком спешил, а то фрейлен Менгель не может так быстро идти, Лабрюйер совершенно случайно встретил на Дерптской агента Фишмана.

Они поздоровались, и Лабрюйер остановился поговорить — с Фишманом у них было немало общих воспоминаний.

— Хотел бы я знать, что это за приключения с велосипедами, — сказал Фишман. — Тут по соседству два велосипеда из сарая утащили. Меня послали разбираться. Не успел взяться за дело — их вернули. Этой ночью поставили на место, и опять — не трогая замка, вытащили петлю.

— Кто-то брал покататься, — усмехнулся Лабрюйер. — Кажется, я даже знаю, чьи это проказы.

Пичу воспитывали не слишком сурово, но брать чужое запрещали — за воровство отец мог крепко выпороть. Однако велосипед — такой соблазн! Видимо, приятели, Пича с Кристапом, хотели рано утром покататься по городу, но потеряли счет времени. И то — часов у них нет, часы появятся тогда, когда парнишки сами на это сокровище заработают. Где они прятали велосипеды днем — Лабрюйер и предположить не мог. Но не удивился бы, узнав, что Пича додумался поставить их в том закоулке фотографического заведения, где хранился реквизит.

Потом Лабрюйер с Круминем втащили вещи на пятый этаж. Там прислуга фрау Вальдорф навела идеальный немецкий порядок. Фрау Вальдорф от себя прислала вазу и букет цветов — белых мелких «мартыновых розочек», а также корзинку с припасами на первый день — ароматный кисло-сладкий хлеб, какой пекут только в Риге, брусок свежайшего масла в пергаментной бумаге, полдюжины сосисок-«франкфуртеров», мисочку с картофельными блинчиками, которые оставалось только разогреть, баночку сметаны.

Дворник ушел, Лабрюйер и Каролина остались одни.

— Ну вот, — сказал Лабрюйер. — Тут вам будет очень хорошо. Мы еще натянем проволоку между вашим и моим окном, прицепим колокольчик. Вы в любое время сможете позвать меня.

— Не беспокойтесь, я справлюсь без вашей помощи, — отрубила Каролина.

Лабрюйер посмотрел на нее, прищурясь, и вдруг понял, что не скажет ей ни-че-го. По крайней мере сегодня.

Он представил себе встречу Каролины и Енисеева. Каролина скажет: этот чудак от безделья полез в цирк искать собачьего отравителя, случайно набрел на гостей из «Эвиденцбюро», привлек к себе их внимание, растерялся, перепугался, прибежал звать на помощь. А уж что ответит на это ехидный Аякс Саламинский — лучше было и не воображать.

Пока сделано немало, обнаружены странные, но имеющие смысл связи, — так сказал себе Лабрюйер. Но прямых доказательств, что фрау Берта — или «Клара», или, что скорее, «Птичка», нет. Равным образом мужчина, который убрал из Риги мадмуазель Мари, чтобы пустить Лабрюйера по ложному следу, вполне может оказаться «Щеголем» или «Атлетом»… а может и не оказаться…

И еще — история с Ольгой Ливановой…

Поневоле ощутишь себя тем самым господином из поговорки, что пытается сидеть на двух стульях!

Размышляя, Лабрюйер уставился на носки своих сапог. А когда поднял взгляд — обнаружил, что Каролина смотрит на него не просто внимательно и строго, а словно бы с вопросом: ну, когда же ты заговоришь?

А никогда, мысленно ответил Лабрюйер, причем с немалой злостью. В нем опять взыграло мрачное упрямство.

Конечно, он понимал — рано или поздно заговорить придется. Но не сейчас, когда у него — одни догадки. Конечно, эти догадки могут быть очень полезны Каролине, Барсуку и тем, кто приехал на подмогу из Питера. Но Лабрюйер хотел предъявить что-то более серьезное.

Он видел, что его не хотят брать в компанию. Умолять, чтобы взяли, — не желал. Пусть сами попросят, а то и побегают за человеком, который, кажется, разоблачил фрау Берту и взял след «Атлета»!

— Пойдем, Леопард, — сказала Каролина. — Куча дел. Нужно нашу конторскую книгу проверить, свести приход с расходом. Нужно посмотреть, какие карточки еще не забрали. Я заказала все, что нужно для составления реактивов, пусть Ян съездит, получит… Пойдем, время не терпит.

— У вас утомленный вид, лучше бы вам полежать, вздремнуть.

— Ничего, пораньше приду и лягу.

Они вернулись в «Рижскую фотографию господина Лабрюйера» и не мудрствуя лукаво занялись делами. Потом Лабрюйер забрал у госпожи Круминь вычищенное пальто и пошел домой — переодеться.

Пальто он нес в наволочке, и надо ж было случиться, что на углу Гертрудинской и Александровской он столкнулся со стайкой дам. Это были госпожа Морус с подругами и госпожа Красницкая.

Дамы не заметили его, так были заняты своим чириканьем, — все кроме одной.

Госпожа Красницкая посмотрела на него с тревогой. Он вдруг сообразил — ей передалось то чувство неловкости, которое им овладело: в самом деле, почтенный господин слоняется по городу с наволочкой! Он резко отвернулся.

Дома он оделся понаряднее, взял ормана, по дороге в цирк купил цветы — корзину белых лилий, дополненных какими-то мелкими цветочками и благоухающих на всю улицу. Ручка корзины была украшена двумя большими полосатыми бантами, бело-голубыми. Продавщица, когда он выбрал это великолепие, сказала, что такую корзину имеет смысл дарить на свадьбу. Но ничего дороже в лавке не нашлось, а Лабрюйеру, чтобы выпросить прощение, требовался очень дорогой букет.

Начиналась игра.

Не имея актерских способностей, он все же умел исполнять несложные роли. В оперетте «Прекрасная Елена» и лицедействовать не пришлось, только петь, — за двоих лицедействовал Енисеев, а Лабрюйер вызывал хохот в зале насупленной физиономией. Но, еще при Аркадии Францевиче, когда ловили убийцу гимназиста, несколько агентов, переодевшись скупщиками шерсти, ходили по хуторам, просились на ночлег. И никто не заподозрил в Лабрюйере полицейского.

Если фрау Берта — агентесса (или агентша?), то переиграть ее будет мудрено. К счастью, она считает Лабрюйера дураком. Счастье, конечно, сомнительное. Но австрийская немочка явно не знает русской пословицы «Цыплят по осени считают».

Когда Лабрюйер прибыл в цирк, представление уже началось. Это его вполне устраивало — сунув дежурному у служебного входа гривенник, он со своей корзиной направился за кулисы. Там он первым делом сдал корзину униформистам.

Колесницу с насестами для голубей еще не выкатили, зато стояла у форганга другая колесница, не только увитая гирляндами, но и обвешанная электрическими лампочками. В колеснице сидела дама, сверкающая бриллиантами. Белая лошадь пританцовывала — сама, по собственной воле, проделывала пиаффе, довольно трудную фигуру выездки, рысцу на месте. Рядом служитель держал на поводке двух больших догов.

Лабрюйер помнил этот номер — лошадь, запряженная особым способом, показывала всевозможные трюки, доги бежали рядом и крутились в пируэтах, лампочки сияли, публика аплодировала. Он отошел в сторону, ближе к конюшне, чтобы никому не мешать и дождаться фрау Берты.

Музыка на манеже стихла, занавес раздернулся, униформисты потащили в форганг тринки — высокие постаменты из металлических трубок, на которых артисты, исполнители номера «Икарийские игры», устраивались вверх ногами и жонглировали бочками, колесами, целыми бревнами, а также маленькими мальчиками, подбрасывая их так, что ребятишки делали сальто. Четыре тринки они поставили справа от форганга и снова выбежали на манеж, выстроились почетным караулом — чтобы дама на колеснице выехала по-королевски.

Потом были еще два номера и, наконец, появились фрау Берта и маленькая фрау Эмма. С ними была совсем юная, лет шестнадцати, девушка.

Лабрюйер остро позавидовал Янтовскому — тот умел обращаться с дамами. Тот бы устремился к фрау Берте с ослепительной улыбкой и со своим неизменными «Падам до ног!» — и прощение было бы получено.

А что мог Лабрюйер? Устраивать амурную сцену у всех на виду он уж точно не мог. Ослепительной улыбки не имел. Только — таращиться на даму, всем видом показывая: сжалься над дураком!

Фрау Берта быстро подошла к нему.

— Ты потом все объяснишь, — прошептала она. — Потом, не здесь, после представления…

Запах ее диковинных духов перебивал неистребимые звериные ароматы закулисья, которые, к неудовольствию публики, просачивались и в фойе.

— Объясню, конечно, — ответил он.

Легенду Лабрюйер сочинил отличную — увидел человека, которому давно собирался дать порядочную оплеуху, не удержался, понесся в погоню и, естественно, его упустил.

Фрау Берта на тысячную долю мгновения прижалась к нему, отступила назад — и тут доносившийся с манежа бравурный марш был перекрыт женским криком.

Лабрюйер быстро повернулся на звук.

Одна из тринок была приставлена к стене как-то неудачно, рухнула и пришлась по ноге фрау Эммы. Маленькая фрау сидела на полу, ощупывая ногу, и в глазах у нее были слезы.

Фрау Берта кинулась к ней, опустилась на колени, мало беспокоясь о своем нарядном, расшитом блестками, платье, запричитала, стала требовать врача. С другой стороны обнимала фрау Эмму перепуганная девушка. Подошел мужчина крепкого сложения, ростом даже чуть пониже Лабрюйера, в длинном бархатном халате, сказал, что сейчас отнесет фрау Эмму в гримуборную, дальше будет видно. И действительно — он очень легко поднял пожилую даму, а по лестнице с этим грузом просто взбежал.

— Погодите, Генрих, погодите, я открою вам дверь! — закричала фрау Берта. — Лотта, беги во двор, сажай голубей в корзинки!

— Да, фрау! — ответила девушка и побежала к воротам, ведущим в цирковой двор.

Вслед за фрау Бертой наверх потянулись свободные после своих выступлений артисты — икарийцы, девушки-гимнастки, фокусник в парчовом фраке. Лабрюйер остался внизу — ждать. Фрау Берта спустилась через пять минут.

— Кажется, обошлось, — сказала она, — но моей бедной Эмме придется несколько дней провести в постели. Как хорошо, что мы вызвали сюда Лотту! Лотта — ее племянница, красавица, правда? Мы посоветовались и решили, что она сперва будет помогать фрау Эмме, а потом я дам ей денег на цирковой костюм и передам свой номер. А сама буду готовить другой — не такой простенький, с большими птицами… Ты сейчас ступай, ступай… подожди меня, я в середине второго отделения спущусь…

Фрау Берта пошла на конюшню за своей колесницей, Лабрюйер остался возле двери, ведущей к лестнице, по которой поднимались наверх, к гримуборным. Мимо него прошел мужчина в бархатном халате. В руке у мужчины была красная маска. Лабрюйер понял — это борец. Потом сверху спустились приятели, Штейнбах и Краузе, весело поздоровались, перемолвились словечком: бедная фрау Эмма, хорошо, что не перелом…

Все шестеро борцов и две борчихи собрались в маленьком гимнастическом зале. Широкая дверь была открыта, Лабрюйер видел, как «красная маска» массирует сидящему Штейнбаху загривок.

Один из них убийца, говорил себе Лабрюйер, один из шести убийца… Хотя ведь и женщина может провести удушающий захват! Обе борчихи — крепенькие, подвижные. Так что же, один из восьми — убийца? А кто-то в Питере просиживает зря штаны, ища следов этих господ в немецких и австрийских газетах!..

С конюшни вышел служитель, он вел на поводке двух догов. Это была обычная вечерняя собачья прогулка во дворе. Лабрюйер подумал — и пошел следом.

Псы, спущенные с поводка, носились и лаяли. Лабрюйер невольно улыбнулся — много ли им нужно для счастья? Уже довольно холодная осенняя ночь и пятачок утоптанной земли…

Он оглядел двор, поднял взгляд вверх, на ряд освещенных окон второго этажа — там были гримуборные. Потом посмотрел на брандмауэр соседнего дома, в котором жильцы проковыряли несколько окошек. Подумал, что хорошо бы донести про такое безобразие в строительную управу. И лишь потому, что таращился на окошки, увидел: одно приоткрывается, и оттуда что-то вылетает россыпью, падает во двор.

Служитель, не глядя на собачьи радости, по-латышски беседовал с другим, который орудовал вилами под навесом, изготавливая удобную для переноски охапку сена.

Лабрюйер нагнулся, поднял подарочек сверху. Это был сбитый в шарик кусочек сладкой булки.

Когда Лабрюйер расследовал дело о мерзавцах, потчевавших лошадей толченым стеклом, в конце концов выяснилось, что стекло им давали в примерно таких же шариках, только покрупнее, из черного хлеба, да еще присыпанных солью — лошадки любят соленое.

Лабрюйер понюхал шарик и сунул в карман. При возможности он хотел сдать эту находку в лабораторию, хотя и так все было ясно.

Есть люди, которые ненавидят животных просто так, без особого повода. Он видел таких людей трижды, и два раза это были одинокие старухи, уже готовые окончательно свихнуться.

Лабрюйер крикнул служителю, чтобы тот поскорее взял псов на поводок, и сам собрал остальные опасные шарики. Потом поспешил с ними к форгангу, где стояли артисты.

— Похоже, я нашел собачьего отравителя, — сказал он. — Какая-то скотина бросила это во двор из окна. Завтра же пойду и узнаю, кто там живет.

— И неудивительно, — заметил жонглер Борро. — Кому бы понравилось каждый вечер слушать собачий лай?

По крайней мере одну загадку удалось разгадать. И это был веский аргумент против фрау Берты — мадмуазель Мари не травила своих собачек, а Берта, опытная цирковая артистка, должна была бы это понимать, а не приплетать к делу мифических поклонников.

Всей оравой артисты, которые уже исполнили свои номера, поспешили во двор — смотреть на окно. Лабрюйер пошел следом и услышал прорву предложений, как поквитаться с отравителем. Кое-кто даже додумался, что можно забраться на крышу, построить пирамиду, верхнему — дотянуться до окна, и все это немедленно, сию минуту.

— Это очень просто, выход на крышу пристройки есть, он с запасной лестницы!

— Так ее же завалили реквизитом!

— Там кофры Игнатьевых и Фрескетти, там большие тумбы, которые оставил Ломбардье!

— Фрескетти забрал свои кофры!

Лабрюйеру, во-первых, стало любопытно, а во-вторых, все равно до середины второго отделения делать было нечего. Он пошел смотреть, что делается на лестнице. Там действительно сам черт свернул бы шею, но проход к окну, бывшему на уровне крыши пристройки, имелся. С крыши можно было перебраться на другую крышу, а оттуда — на каменную стену, огораживающую двор. Человек, имеющий крепкие мышцы и не боящийся высоты, легко выберется из цирка, а забраться обратно ему кто-нибудь поможет.

Потом, оставив артистов пылать жаждой мести, Лабрюйер пошел к служебному входу — ждать фрау Берту.

Она появилась с корзиной белых лилий.

— У меня вся гримуборная в цветах, но эти — не хочу оставлять, — сказала она. — Идем скорее. Бедная Эмма! Она лежит сейчас на своем топчанчике, с ней Лотта, потом придет фрау Бенелли… Я умоляла ее: Эмма, я возьму тебя в гостиницу, там хорошо, тепло, из окна не дует, горничные утром принесут тебе кофе! Но она же упряма, как ослица! Она никуда не хочет, она хочет ночевать в цирке. Она так привыкла! А вы не знали, что многие артисты живут в гримуборных? Это похвальная экономия, но не всегда же нужно экономить!..

Лабрюйер забрал у женщины корзину и вышел на улицу. Воздух был сырой, но даже не накрапывало — то ли дождь уже прошел, то ли собирался. Конец октября — мокрое время, без зонтика из дому лучше не выходить, но зонтик он забыл. По улице Паулуччи медленно проезжали орманы — останавливай да садись под расправленный верх пролетки. Но не смешно ли — ехать в «Северную гостиницу», до которой пять минут пешком, для дамы — семь?

Решение приняла фрау Берта — просто пошла в сторону Мариинской, не оборачиваясь, потому что кавалер с корзиной уже никуда не денется. За ней тянулась струя аромата, который ни с чем не спутаешь. Лабрюйер догнал фрау Берту, пошел рядом.

— Оглянись, не идет ли кто за нами, — попросила фрау Берта. — Я их знаю, они глупы и завистливы. Эти сестрички Бенелли — на них же вблизи посмотреть страшно, у них шеи и ляжки — как у Штейнбаха, у них тупые рожи, как у швейцарских крестьянок. Ни у одной нет талии! Я не ангел, я тоже люблю поболтать в дамском обществе, но эти — эти просто невозможные сплетницы!

Если бы какая-то другая дама произнесла этот взволнованный монолог, Лабрюйер счел бы ее дурой. Проведя несколько месяцев в обществе артисток, он понял, каким изящным может и должно быть злословие. Но если фрау Берта, изображающая даму более высокого полета, чем ее цирковые товарки, такое городит — значит, в ее поведении есть какой-то тайный смысл, и главное — не возражать.

— Они считают, будто это я велела отравить собак! В их дурные головы просто не может пробиться ни одна умная мысль! Если они увидят, что мы уходим вместе, или им об этом донесут… Боже мой, какой шум они поднимут! У них извращенный ум — они считают, будто некрасивая женщина обязательно должна быть ангелом, а если женщина красива — то она ведьма. Поэтому они всегда были на стороне мадмуазель Мари. Если бы они своими глазами видели, как она подсыпает собакам отраву — то закрыли бы глаза, лишь бы не знать правды!

Любопытно, подумал Лабрюйер, очень любопытно. Она или еще не знает, что отравитель нашелся, или уверена, что поклонник ждал у служебного входа, а не слонялся за кулисами и, тем более, не выходил в цирковой двор.

Главное — молчать, главное — молчать…

Походка у артистки была легкая, стремительная, Лабрюйер с корзиной еле за ней поспевал.

— Я проголодалась! — вдруг сказала фрау Берта. — Внизу, под гостиницей, неплохой ресторан. Поужинаем вместе?

Ее голос дивным образом изменился — от ядовито-пронзительного на словах «лишь бы не знать правды», до трепетно-бархатного на словах «поужинаем вместе». Она, не сказав ничего лишнего, пригласила не только поужинать…

Фрау Берта любила поесть. Она объяснила свой выбор просто — перед представлением только пьет кофе, чтобы ни в желудке, ни в голове не было тяжести, зато потом ужинает в полное свое удовольствие. Она заказала отбивной шницель с жареной картошкой, кусок эльзасского пирога, блюда очень сытного, к чаю — ореховое печенье. Подумала — и попросила еще небольшой штоллен с изюмом, сказав Лабрюйеру:

— Это на двоих.

Он ограничился только шницелем.

За столом фрау Берта говорила о еде. Рассказала, как бабушка учила ее готовить к Рождеству цимштерн — марципановое печенье с корицей.

— Она заставляла меня взбивать белки, мы брали много белков — от двадцати яиц, одного молотого миндаля на замес шло пять фунтов. Я сидела на кухне в углу с большой кастрюлей, взбивала эти белки веничком и чуть не плакала — они все не желали подниматься. Зато потом у нас была целая гора этого печенья! Мы его выпекали в виде звездочек с белой серединкой. В этом году я найду возможность испечь цимштерн хоть из пяти белков и угощу тебя — это настоящее рождественское лакомство…

Лабрюйер согласился — да, марципановое печенье к празднику очень подходит.

Он чувствовал себя очень неловко. Фрау Берта ему нравилась — тут какую угодно правду о ней держи в голове, но когда привлекательная женщина пускает в ход все свои уловки, трудно сохранить ледяное спокойствие. Здравый смысл подсказывал: эта великолепная женщина не может полюбить тебя, увальня, нет в тебе ничего такого, за что подобные женщины любят мужчин, и ты ей нужен только в одном качестве — как источник сведений. Мужское естество здравому смыслу возражало: ну и пусть, можно же себе раз в жизни позволить великолепное приключение? И ведь еще неизвестно, кто кого в итоге обманет. Фрау Берта может знать о тайной службе Лабрюйера, хотя и не в подробностях. Но она не понимает, что бывший сыщик (впрочем, кажется, сыщики бывшими не бывают) разгадал ее игру.

Когда ужин был завершен, Лабрюйер расплатился, оставил щедрые чаевые и подхватил с пола цветочную корзину.

— Я живу на третьем этаже, — сказала фрау Берта и повела его к лестнице.

Лабрюйер недоумевал: хозяева гостиниц очень строго следили за нравственностью, но сейчас ни одна горничная на глаза не попалась, некому было донести начальству, что женщина пригласила к себе в номер мужчину. Однако после первого лестничного пролета фрау Берта забрала у Лабрюйера корзину, велела ему отстать и выждать несколько минут в конурке на втором этаже, где горничные хранили свои швабры, ведра и тряпки. Он послушался.

Стоя в темной конурке, он еще размышлял: сбежать или продолжить игру? Сбежать — так фрау Берта поймет, что ее раскусили. А, насколько Лабрюйер мог судить, Каролина, Барсук и те, кто приехал им на подмогу и где-то прячется, еще не предприняли никаких решительных действий против агентов «Эвиденцбюро». Значит, в чем-то еще не уверены. Во многом не уверены! Нельзя удирать — этим можно спугнуть врага…

И пусть треклятый Аякс Саламинский сгорит со стыда: опытные агенты не справились, а новичок, которого почти ни в какие секреты не посвящали, справился!

Фрау Берта занимала небольшой, недорогой, но красиво убранный номер, где было все, чему надлежит составлять гостиничный комфорт: хорошая кровать с матрасом; стол с двумя стульями, на столе — прейскурант, чтобы заказывать завтраки, ужины и услуги; раковина для умывания и висящее на деревянной подставке для гигиенических средств белоснежное льняное полотенце; на тумбочке — графин с кипяченой водой и стакан; возле кровати — электрический звонок для вызова прислуги; на стенке у окна, выходившего на Карловскую улицу, — термометр.

К этим минимальным удобствам фрау Берта добавила цветы в вазах, свои собственные подушки-думочки и большое, связанное крючком, белое покрывало на постели, вышитую скатерть, настольную лампу с огромным шелковым абажуром, фотокарточки в бронзовых рамках на тумбочке. Лабрюйер оказался в походном гнездышке, настоящем гнездышке артистки.

— Садись, — сказала она и сама села напротив. Их разделял стол. Фрау Берта, облокотившись и красиво изогнув стан, положила остренький подбородок на переплетенные пальцы.

— Расскажи мне о себе, — помолчав, попросила она. — Я так мало тебя знаю… а между тем кажется, будто знаю целую вечность…

— Я простой человек, без всяких талантов, — тут Лабрюйер вдруг вспомнил Лореляй. — Полицейская ищейка…

— Но ты ведь уже давно не служишь в полиции. Ты совершенно благопристойный рижский бюргер! Нет, нет, не так… Ты по виду — благопристойный, но в душе ты иной. У тебя горячая кровь…

Какой мужчина стал бы возражать?

— Да, да, не спорь! Ты только притворяешься простым человеком без талантов! Я сама жила в городке, где неприлично было выделяться, я это понимаю. Скажи правду — ты меня боишься?

— Почему я должен тебя бояться? — возмутился Лабрюйер.

— Потому что я внесу в твою жизнь безумие. Ты так хотел жить обычной жизнью, и вдруг — циркачка! Мой милый, ты не создан для обычной жизни…

Вот уж действительно, подумал Лабрюйер, прямое попадание!

Фрау Берта встала, накинула на плечи шаль с длинной бахромой, и эта черная шаль придала ее бледному лицу и блекло-рыжим пушистым волосам какой-то особый трагический смысл.

— Ты не представляешь, как мне тут одиноко, — вдруг пожаловалась женщина. Голос, сдержанно-страстный, стал жалобно-детским, Лабрюйер невольно вспомнил Валентину, которая точно таким же голоском пропела на штранде: «Жизнь ужасно коротка…»

Все-таки между ними было много общего, между фрау Бертой и Валентиночкой Селецкой: обе, кем бы они ни были и за что бы ни получали жалованье, устали от своего одиночества и нуждались в сильных мужских объятиях, дающих хотя бы иллюзию безопасности…

Стоило Лабрюйеру об этом подумать, как в дверном замке заскрежетал ключ.

Он еще даже не успел толком удивиться, когда это фрау Берта успела запереть дверь, как эта самая дверь распахнулась. На пороге стоял человек в расстегнутом пальто, в съехавшем набекрень котелке, с бешеным румянцем на щеках. В одной руке он держал ключ, в другой — бутылку.

— Ну вот я и дома! — по-русски провозгласил человек и заголосил: — Мы победи-и-ли, и враг бежит-бежит-бежит!..

Вот петь ему явно не стоило. От такого вокала у людей со слухом волосы дыбом встают и челюсти сводит, а слух у Лабрюйера был почти абсолютный.

— Мой Бог, это что такое?! — воскликнула фрау Берта.

Незваный гость с восторгом на нее уставился.

— Пара голубеньких глаз, ей-богу! — обрадовался он и вновь взялся петь, да еще как залихватски:

— Вы как сюда попали? Убирайтесь! — приказал Лабрюйер.

— А зачем мне убираться, если это мой номер? — в доказательство пьяный певец показал ключ.

— Это мой номер! — возмутилась фрау Берта.

— Ах вы, пара голубеньких глаз! Номер — мой! — визитер перешел на немецкий. — Я здесь живу!

— Да вы посмотрите — тут все вещи мои!

— Мои вещи. И лампа тоже моя!

— Подождите, фрау Берта, сейчас я это чучело выставлю, — Лабрюйер встал, ловким приемом заломил пьянице руку и почти без сопротивления вывел его в коридор. При этом заблудший гость умудрился захлопнуть ногой дверь.

— Вам Барсук кланялся, — внезапно протрезвев, сообщил он. — А теперь ведите меня в полицию, благо она напротив.

Дверь отворилась, на пороге стояла фрау Берта с маленьким револьвером.

— Погодите, милая фрау, все не так страшно, — сказал Лабрюйер. — Вернитесь к себе, быстро! Это мужские дела…

— Я понимаю!

Дверь захлопнулась.

— Это мой номер! — вдруг заорал пьяница. — Не для того я из Двинска приехал! Я этот номер заказал по телефону! Слышите?! По телефону!

Следующим его поступком был удар ногой по двери.

Видимо, этот человек имел по дверной части большой опыт и умел драться ногами. Он так ловко брыкнулся, что попал в замок. Двери в гостинице были отнюдь не дубовые, крашеная фанера вокруг замка треснула, и выбить его вторым ударом было бы совсем несложно.

— Волоките меня в полицию, черт бы вас побрал… — прошипел посланец Барсука.

— Фрау Берта, выбросьте мне пальто и шляпу! — потребовал Лабрюйер. — Я сейчас доставлю пьяного болвана в полицию! Пока он еще чего-нибудь не натворил!

По коридору уже бежала перепуганная пожилая горничная.

Пока Лабрюйер вдевал руки в рукава, посланец Барсука, поминая всуе голубенькие глазки, предложил горничной руку и сердце. Потом он цеплялся за лестничные балясины и обещал жаловаться российскому морскому министру Григоровичу. Этот балаган продолжался, пока Лабрюйер не вывел буяна из гостиничного вестибюля на Театральный бульвар.

— Слава те Господи, — сказал тогда буян. — Разрешите представиться — Росомаха.

— Что это значит? Следили за мной, что ли? — возмутился Лабрюйер.

— Следили, да не за вами, Леопард. Просто счастье, что вас возле цирка заметили. Я связался с… хм… с фрейлен Каролиной, и она приказала спасать вас всеми средствами. Вы просто не представляете, с кем связались.

— Представляю. Или «Клара», или «Птичка».

— Ведите меня к полиции. Она, возможно, будет смотреть в окно.

— У нее окно на Карловскую выходит.

— Все равно, мало ли что.

Лабрюйер перетащил Росомаху на другую сторону Театрального бульвара, прямо к дверям Полицейского управления, словно бы силком.

— Лучше было бы зайти туда, — предложил Росомаха.

— Можно и зайти. Дежурные меня знают.

В Полицейском управлении они пробыли минут двадцать, стоя у самых входных дверей, потом Лабрюйер высунулся.

На бульваре было пусто.

— Нужно будет рано утром найти хозяина гостиницы и заплатить за дверь, — сказал Лабрюйер. — И как-то договориться насчет вас, господин Росомаха. Если фрау Берта поднимет шум, утром начнут разбираться, что за постоялец перепутал двери. Придется звать на помощь кого-то из инспекторов — пусть объяснит, что это полиция проводила облаву.

— Вы правы, Леопард, я сгоряча об этом не подумал, — признался Росомаха. — Главное было — вытащить вас оттуда.

— У фрейлен Каролины странное понятие о мужчинах. Она полагает, что нам достаточно переспать с дамой, чтобы тут же устроить ей полноценную исповедь…

— Фрау Шварцвальд — слишком хороший исповедник. Она опаснее, чем вы думаете, Леопард…

— Да и я ведь не грудной младенец.

— Вы многого еще не знаете.

— Так расскажите! — не выдержал Лабрюйер. — Почему мне ничего не говорят? Почему я обо всем узнаю случайно? Или сам провожу свое следствие и понимаю, где собака зарыта?!

— У вас пока еще мало опыта.

— Когда нужно было гонять шпионов на Солитюдском ипподроме, мне опыта хватило!

— Там речь шла всего лишь об опытной модели аэроплана-разведчика и о чертежах моторов. А тут — сами знаете о чем. Не обижайтесь, Леопард, — попросил Росомаха. — Мы все о вас очень хорошего мнения — и Каролина, и Барсук. Весь наблюдательный отряд! Вы приносите больше пользы, чем вам кажется, клянусь чем угодно! Сможете завтра уладить вопрос с хозяином гостиницы? Пусть он объяснит фрау Шварцвальд, что я взял номер в другом крыле, но перепутал этажи и коридоры. Пусть принесет извинения, как это обычно делается. А мы компенсируем ему весь ущерб, для таких случаев у нас есть особые фонды.

— Ладно… А теперь — бегом за мной.

Они заскочили за угол здания Полицейского управления, в такое место, что не просматривалось из гостиничных окон. Пройдя немного дальше по Карловской, они остановили ормана.

— Куда вас везти? — спросил Лабрюйер. — Где вы живете?

— Да в «Рижской фотографии господина Лабрюйера» и живу, — честно признался Росомаха. — Я к вам недавно перебрался.

— Но где?!

— На складе вашей театральной рухляди. Там мне выгородили уголок. Да вы не волнуйтесь, Леопард, мне там хорошо и удобно! Как вы думаете, зачем вообще этот фотографический притон понадобился?

— Понятно… Осталось придумать, что я скажу фрау Берте…

— Она в вас когти запустила и так просто их не вытащит. Знаете что? Предложите ей руку и сердце!

— Что?!

— Я не шучу. От такого предложения она шарахнется, как черт от ладана. Больно ей нужно выходить за вас замуж! А вы видите в ней будущую супругу и не смеете на нее посягать до венца!

Лабрюйер расхохотался.

Росомаха ему нравился, причем нравился все больше. Веселая круглая физиономия Росомахи была, возможно, пресловутым зеркалом души — души, не склонной к страданиями, готовой к внезапным действиям и способной на преданность — друзьям, делу, Отечеству.

— Там, в фотографическом притоне, вам и умыться толком нельзя. Едем ко мне. У меня комната пустует. Велено было расширить квартиру, а до сих пор непонятно — зачем.

— Нельзя. Может, там уже кто-то бродит, вас караулит.

— Ну, нельзя так нельзя.

— Но я вас провожу — мало ли что

Выйдя из пролетки, Лабрюйер шел по лестнице очень осторожно, то и дело озираясь, даже расстегнулся, чтобы при нужде быстро достать револьвер. Но никаких опасностей он не обнаружил.

Дома он достал припрятанную бутылку коньяка.

В запойные годы Лабрюйер не брезговал никаким напитком — ударяло бы в голову и приводило в бесшабашное настроение. После пьяных приключений на штранде он решил употреблять только дорогие напитки: и для здоровья полезнее, и много не выпьешь, потому что много — не по карману. Сейчас перед ним стоял старый добрый «Ожье».

Лабрюйер налил стопочку, приготовил стакан кипяченой воды. Выпил коньяк, запил водой. Беспокойство, владевшее им после приключения в «Северной гостинице», отступило. Он посидел еще немного, потом спрятал коньяк и сам себя похвалил за малую дозу. Теперь можно было и спать ложиться.

Он расстелил постель, разделся, лег, вытянулся под хрустящим от избыточного крахмала пододеяльником, желая поймать острое удовольствие первых мгновений полной расслабленности тела. И вдруг рассмеялся, вспомнив старания фрау Берты. Было смешно и немного обидно — до чего же не вовремя вломился Росомаха…

Приснилась, разумеется, фрау Берта. Приснились жаркие объятия прямо на колеснице, под хлопанье голубиных крыльев, и вдруг оказалось, что колесница стоит посреди манежа. В первом ряду сидел Енисеев и бешено аплодировал.

Вот только его в такую страшную минуту и недоставало!

Будильник прозвенел в семь утра. Это было время, когда цирковые артистки еще спят без задних ног, зато гостиничная прислуга давно на ногах, и, возможно, хозяин этого заведения уже занимается делами. В половине восьмого Лабрюйер уже входил в вестибюль, на ходу доставая бумажник.

Хозяина пришлось подождать, разговор был короткий. Лабрюйер напомнил, как именно он восемь лет назад помогал ловить гостиничного вора, был узнан, вручил двадцать рублей на починку двери и в уплату за содействие. Он объяснил, что шла охота на преступника, который, украв значительную сумму, на радостях малость тронулся умишком и ушел в загул. Подробностей он не сообщил — да они и не были нужны.

Поверит фрау Берта в эту историю или не поверит — он не знал, но другого ничего придумать не мог.

Спеша в свое заведение, Лабрюйер встретил на Дерптской бывшего городового Андрея. Ветеран тащил откуда-то доски.

— Опять велосипеды увели, — сказал Андрей. — Я нанялся дверь починить, да так, чтобы ее из пушки не прошибить.

— Это мальчишки, — усмехнулся Лабрюйер.

— Мальчишки не мальчишки, а пора навести порядок. Ежели у тебя есть свой велосипед, так и катайся, а ежели своего нет — так и сиди, смотри, как другие ездят! — изрекши эту вечную истину, Андрей пошел чинить дверь сарая, а Лабрюйер направился в фотографическое заведение, размышляя: мог ли быть к этому делу причастен Пича.

Первым делом Лабрюйер заглянул в закуток, где стоял реквизит. Там действительно было устроено ложе. А вот велосипедов не было. Видимо, это все же был не Пича — или прятал их в более подходящем месте.

— Господин Гроссмайстер! Господин Гроссмайстер! — услышал он женский голос и вышел в коридор, откуда его настойчиво звали. В коридоре стояли две женщины — госпожа Круминь и какая-то незнакомая, по виду — из того же слоя общества. Женщины из этого слоя носят платочки и выходят на улицу, не снимая фартуков, в которых стоят у плиты. Это они — жительницы деревянных домишек в глубине каждого квартала, это они покупают дешевую кровяную колбасу, но мечтают дать сыновьям образование.

— Господин Гроссмайстер, вы Пичу никуда не посылали? — спросила Дарта Круминь.

— Нет, а что случилось?

— Чертово отродье дома не ночевало!

— И мой Кристап не ночевал, — добавила незнакомка. — Где их только носит? Ведь могут попасть в беду!

— Если мальчишки где-то ночью бегают, то обычно стараются утром уже лежать в кроватке, чтобы мамочка пришла и разбудила, — вспомнив детство, сказал Лабрюйер. — Не могли они сразу после своих приключений побежать в школу?

— Мы были в школе, там их нет.

Женщины были сильно напуганы. Лабрюйер их понимал — Кристап и Пича в том возрасте, когда сильно тянет на подвиги. Нужно было успокаивать…

— Я сейчас телефонирую в полицию, — сказал Лабрюйер. — Может, их уже поймали. Тогда вам придется идти на Театральный бульвар или куда скажут. Значит, Петер Круминь и Кристап?..

— Парадниек, — сообщила мама Кристапа.

— Редкая фамилия… — Лабрюйер уже шел к телефонному аппарату, женщины — следом. — Я всю жизнь в Риге живу, знаю только одного Парадниека, живет напротив Марковского кладбища.

— Так это родственник мужа, младший брат его отца!

— И вы у него бываете? Он к вам сюда приезжает?

— У него огород, мы летом ездили картошку окучивать, потом два мешка картошки он нам на зиму дал, яблоки привозил, сливы…

— Так…

В голове у Лабрюйера стала складываться картина. Пока еще не слишком достоверная, но имеющая право на существование.

Эрнест Парадниек кроме огорода трудится еще и в зоологическом саду, торгует с лотка. Ему это удобно — и жалованье идет, и на кухне «горного кафе» тайком от хозяина покормят. Лабрюйер сталкивался с такими прижимистыми латышами, которые умеют экономить на самых неожиданных вещах. Стало быть, трудится он там, возможно, с весны — нужно узнать у господина Тимма, когда открылось «горное кафе». Стало быть, он изучил все дорожки между клетками и вольерами. Стало быть, знает, как проникнуть в зоологический сад, минуя и главные, и служебные ворота…

Он вполне мог рассказать юному родственнику про какую-нибудь дырку в заборе. Причем с мудрейшей целью — чтобы родственник не платил целых пятнадцать копеек за входной билет. Пятнадцать копеек — это же день жизни, причем не самой голодной жизни. Бутылка молока — восемь копеек, пара яиц на яичницу — допустим, четыре копейки, за две копейки можно взять целый фунт белого хлеба, а черного — чуть ли не полтора фунта. И целая копейка еще остается — на роскошь и деликатесы!

Пича в зоологическом саду уже однажды побывал — за счет Лабрюйера. Возможно, там побывал и Кристап. А может, и нет — кто ему деньги на трамвайный билет даст? Своих велосипедов у парнишек нет. Но все велосипеды в окрестностях им знакомы. И они знают, на каких хозяева ездят до первого снега, а то и по снегу, а какие запирают в сараях и кладовках до будущей весны.

Допустим, Пича с Кристапом давно уже присмотрели те два велосипеда, что исчезают и появляются снова. От сарая, где их хранят, до зоологического сада — пожалуй, верст семь. Что это для молодых ног?!

Электрический фонарик у дворника Круминя есть — сам Лабрюйер ему как-то подарил. Стащить и вернуть на место — несложно. А зоологический сад ночью — это же джунгли, пампасы! Это же такое приключение!

Остается вопрос — почему два охламона решили повторить это приключение. Ведь в первый раз они чуть не влипли в неприятности — когда хозяин велосипедов обнаружил пропажу. Казалось бы, хватит с вас, ребятки, подвигов, удалось вернуть велосипеды — и слава богу! Но нет, Пичу с Кристапом опять потянуло ночью на подвиги. Не всех зверей разглядели?

— Я сейчас телефонировать в полицию не буду, — сказал Лабрюйер. — Подождем еще часа два. Сходите еще раз в школу, может быть, мальчики там появились. Если нет — тогда будем их искать всерьез.

Выпроводив взволнованных матушек, Лабрюйер пошел в лабораторию — убедиться, что Каролина там. И если отсутствует — связаться с фрау Вальдорф, чтобы послала хоть кухарку взглянуть, не стало ли фотографессе плохо.

Каролина заперлась в лаборатории и ответила сварливым голосом, что занята — делает карточки с рижскими видами на продажу. Кроме того, она потребовала, чтобы Лабрюйер поискал художника — того самого, что малевал задники с морским пейзажем, старинным замком и прочими затеями, необходимыми для фона.

— На что вам? — спросил Лабрюйер.

— Рождество на носу.

— Это как — на носу? — Лабрюйер даже растерялся, до Рождества оставалось порядочно времени.

— Нужен рождественский фон — елки там, сани с подарками, ангелочки в небе. И новогодний фон нужен, я придумала — автомобиль с дырками, на котором большими цифрами — «1913», а в небе — аэропланы и еще какая-нибудь дребедень. Поздравительные карточки хорошо берут. Пока он намалюет — как раз и будет Рождество.

Лабрюйер не сразу понял, что за дырки. Каролина имела в виду отверстия, в которые клиенты, зайдя за живописный задник, просовывали головы, и на карточке толстый господин оказывался стройным авиатором, парящим в облаках, или шофером за рулем, или хоть моряком на яхте. Это баловство действительно пользовалось спросом.

— Хорошо, сейчас пошлю к нему… — тут он вспомнил, что Пича пропал. — Не сейчас. После обеда пошлю Пичу.

И Лабрюйер ушел в салон, совершенно не желая беседовать с Каролиной. Это странное создание приказало Росомахе следить за ним — пусть даже по долгу службы приказало, но все же! Вот с Росомахой он бы охотно потолковал. Мысленно изругав того безумца, который вербует в контрразведку эмансипэ, Лабрюйер занялся делом — встретил новых клиентов, помог Яну произвести съемку, потом выдавал готовые фотокарточки, потом решал с дворником важный вопрос покупки дров на зиму. Каролина была права: Рождество на носу. А после Рождества день начинает расти, ночь — сокращаться, и когда знаешь это — на душе становится чуточку светлее. Опять же, снег. Он тоже света прибавляет. Круминь имеет особые санки, чтобы убранный на улице снег свозить во двор, и там за зиму должна вырасти, на радость ребятишкам, огромная куча, в которой можно рыть норы, а по бокам устраивать скользкие спуски и кататься на собственной заднице, пока мать за ухо не отведет домой…

Эти маленькие зимние радости он помнил. Зимой вообще случалось кое-что приятное — скажем, малиновое варенье, которого осенью еще не давали, матушка выставляла на стол. Почему-то в воспоминаниях зимним блюдом были куриные и гусиные шкварки. Как давно никто не выставлял на стол плошку с ароматными горячими шкварками и не бранился, что половину шкварок сынок потихоньку утащил, а вот жареный лук не тронул…

Но до наступления зимы нужно все-таки придумать, как быть с фрау Бертой.

Она не должна догадаться, что Лабрюйер кое-что о ней знает. Более того — она всегда должна быть в поле зрения. То есть ни чересчур к ней приближаться, ни чересчур от нее удаляться нельзя. Хитрая задачка.

Был только один способ решить ее, этот способ подсказал Росомаха.

Лабрюйер дважды в жизни предлагал руку и сердце. Первый раз случился, когда ему было девятнадцать, и у девицы хватило ума отказать. Второй — когда он не видел иного пути заполучить в постель Юлиану. Она, аккуратная и строгая, должна была стать хорошей женой и матерью. Ну, не стала… Обидно, однако пережить эту потерю удалось без попыток застрелиться. А что после ее формального отказа начались пьяные похождения, так всякий полицейский сыщик знает аксиому: «после того» не означает «вследствие того».

Ну что же, подумал Лабрюйер, игра продолжается, и это те самые шахматы, о которых он как-то в детстве размечтался. Будучи неплохим игроком, он однажды ощутил себя чересчур скованным обязательными фигурами и их ходами. А вот изобрести бы шахматы, в которых кроме короля, ферзя, коня, ладьи, туры и пешки при особых обстоятельствах возникало что-то неожиданное: скажем, фигура «кенгуру», которая перескакивает через вражью фигуру, или еще какой-нибудь «носорог»…

Вот и подсунем прекрасной даме «носорога», рассуждал он, вот пусть и ломает голову, как быть с таким сюрпризом! Отказать — так обиженный жених скроется с глаз долой, а ведь он нужен, от него еще сведения не получены, гоняйся потом за ним. Согласиться — так радостный жених начнет совать нос во все дела невесты, имея на то полное право, не любовник, поди!

Совершенно ощутив себя женихом, Лабрюйер вышел во двор — спросить Круминя, не появлялся ли Пича.

Нет, Пича не появлялся. И хмурый дворник пообещал, что спустит сынку шкуру с задницы. Лабрюйер попросил подождать с этим — мальчишки могли попасть в беду. Он телефонировал в Полицейское управление, там ничего о Петере Крумине и Кристапе Парадниеке не знали. Лабрюйер попросил соединить его с Линдером.

Он объяснил молодому инспектору ситуацию: два тринадцатилетних бездельника, скорее всего, укатили на взятых без спроса велосипедах в зоологический сад, а ехать им предстояло ночью через Кайзервальд. В Кайзервальде же имеется нечто такое, к чему проявлял интерес бедный Фогель, за что и был заколот австрийским штык-ножом, так что на душе неспокойно…

— В деле Фогеля сплошной мрак, — сказал Линдер. — Может, ты вспомнишь каких-либо его приятелей? Он жил один, соседи только разводят руками. А госпожа Ливанова сидит дома безвыходно… Только не говори, что нужно дать задание телефонным барышням! Она, видимо, догадывается, что телефонные звонки будут нам любопытны, и связывалась только с госпожой Морус, с профессорской женой…

— Ну так это и был тот звонок, что нам нужен! Жаль, что не догадались прослушать…

— Почему, Гроссмайстер?

— Потому что вокруг госпожи Морус собралась дамская компания примерно одного возраста и образования, и там может быть в ходу «немая азбука», — не желая говорить вслух о госпоже Красницкой, ответил Лабрюйер. — Я попробую вспомнить, кого бы Фогель мог использовать, выполняя поручение Ливановой. А ты присмотрись к этим дамам…

Завершив этот разговор, Лабрюйер несколько минут сидел в задумчивости — у Фогеля был напарник, с которым они очень успешно трудились топтунами, но кто? Это были события таких давно минувших дней, что откапывать в памяти подробности казалось делом безнадежным. Но выплыла фамилия «Паулс».

Это был старик, которого пару раз сыщики поймали на небольшом мошенничестве, после чего сделали осведомителем. Он жил поблизости от цирка, в доходном доме на углу улицы Паулуччи и Мариинской. Вроде бы он должен помнить то поколение агентов и осведомителей, к которому принадлежал покойный Фогель.

Лицо старика встало перед глазами — длинное, морщинистое, с вислым носом. Лабрюйер обрадовался — по дороге в цирк можно будет заглянуть к Паулсу. С Линдером он, может, и не захочет говорить — Паулс давно отошел от полицейских дел, и черта с два его заставишь. А Лабрюйеру по старой памяти может кое-что подсказать.

Одна хорошая мысль потянула за собой другую. Лабрюйер додумался пройти через соседний квартал наискосок — там он мог встретить мальчишек, с которыми враждовал Пича. Они могли сообщить что-то полезное.

Так оно и оказалось.

Трое пареньков, сидя на корточках, играли «в ножички». Лабрюйер помнил эту игру с детства — лет, наверно, с четырех, когда старшие парнишки не брали его в компанию, и он стоял за их спинами, наблюдая, как острие карманного ножа втыкается в землю и как автор точного броска отрезает себе порядочный шмат «королевства» — круга чуть больше аршина в поперечнике. Потом ему подарили его первый ножик, и он в одиночестве сам себя учил этому короткому и сильному броску, забравшись на кусты в глубине двора. И следующее воспоминание — ему одиннадцать, и он вчистую обыграл соседского Фрица, не дав ему провести ни одной черты в «королевстве».

— Возьмете в игру? — спросил он парнишек.

Они глазам не поверили — пожилой господин в дорогой одежде собрался играть «в ножички»!

— Мы на деньги играем, — ответил тот, что постарше, на вид — Пичин ровесник.

— По копейке скидываетесь? Ну, я тогда десять копеек добавляю. Могу двадцать.

Лабрюйер бросил в «королевство» два гривенника. Мальчишки уставились на него с радостью, но и с недоверием: вдруг шутит и потом деньги отнимет.

— Я, парни, Пичу ищу. Он у меня работает, и вот пропал. Никто его не видел? У бабушки он не появлялся.

— Не-ет… — вразнобой ответили мальчишки.

— Если узнаете, где он, бегите в фотографию на Александровской, напротив ресторана, спросите хозяина. Могу деньгами заплатить, могу сделать ваши карточки.

С тем Лабрюйер и ушел, очень жалея, что надел пальто, а не тужурку. В пальто ведь не опустишься на корточки — длинные полы упадут наземь, извозишься в грязи. Последние в этой осени «ножички», похолодает — и уже не поиграешь…

Художник, умеющий малевать холсты площадью в две квадратные сажени, был, как водится, старым пьяницей, жил на чердаке, где имел мастерскую, а телефонного аппарата у него там, естественно, не было. Лабрюйер забрался к нему, объяснил задание, назначил срок, дал два рубля на покупку самой дешевой холстины.

Когда он вернулся в фотографическое заведение, его ждали у двери трое парнишек.

— Мы его нашли, — сказал старший. — Он сидит у Мартына Лидаки, боится домой идти.

— Лидака — это кто?

— Они в одном классе учатся.

— Понятно. Заходите!

Лабрюйер велел Яну сделать групповой снимок своих помощников — чтобы на старости лет они друг дружку не забыли. Парнишки, впервые попав в фотографию, растерялись — не скоро еще настанет день, когда их, достигших восемнадцати лет, оденут в новые костюмы, дадут в руки молитвенники, поведут в лютеранскую церковь, скорее всего — в ближайшую, Святой Гертруды, на конфирмацию, а оттуда — делать первый в жизни парадный фотопортрет. До того времени родителям и в голову не придет увековечить их рожицы — на кой?

Процедура показалась парнишкам страшной — стой неподвижно, гляди в объектив, не дыши и не моргай! Но потом они освоились, повеселели, стали задавать Яну, которого знали с младенчества, вопросы, и Лабрюйер насилу увел их из своего заведения.

Мартын Лидака жил с семьей на Рыцарской улице, во дворе. Мальчишки, знавшие все закоулки, провели Лабрюйера такими задворками, что он ужаснулся — сущая Швейцария, перепад высоты между двумя дворами, разделенными забором, больше аршина, вот и скачи, как горная коза. Семейство Лидака жило в полуподвале. Окна выходили в ниши, углубленные в утоптанную землю на пол-аршина. В одной из ниш имелась палка — стучать в окно.

Выманить Пичу удалось не сразу. Он представлял, что его ждет за кражу велосипеда. Наконец он согласился выйти в крошечный дворик.

— Во-первых, я тебя ругать не собираюсь, — сразу сказал Лабрюйер. — Во-вторых, если ты так уж боишься идти домой, можешь переночевать у меня. Мать будет знать, где ты, и не станет волноваться. Ты ведь не собираешься жить у Мартына? Семья небогатая, такой квартирант для них, сам понимаешь, обуза.

Пича молчал и дулся.

— Скажи лучше, зачем вы во второй раз ночью отправились в зоологический сад.

Парнишка посмотрел на Лабрюйера с ужасом — не понимал, как хозяин фотографии мог догадаться.

— В первый раз вы туда покатили из любопытства. Зверинец ночью, да еще на велосипедах туда и обратно. Это я понимаю. Во второй-то раз — зачем? Не всех зверей видели? Ну так если какой-то зверь привык ночевать в своем домике, то ночью к нему ездить бесполезно.

Ответа не было.

— В первый раз вы сильно испугались, когда не рассчитали время и вернулись слишком поздно. Было уже светло, по двору ходили люди, и вы не смогли поставить велосипеды обратно в сарай. Я даже не спрашиваю, куда вы их спрятали до ночи. О том, что по дворам ходил полицейский агент, вам, конечно, рассказали. Всякий разумный человек решил бы — слава богу, обошлось, больше я таких глупостей делать не буду. Но вы с Кристапом опять поехали в зоологический сад, зная, что если вас поймают с этими велосипедами, то обвинят в воровстве. Что там такое, в этом зверинце?

Пича громко вздохнул.

— Ты же умный парень, должен понимать… Как я могу помочь тебе, если не буду знать правду?

Пича смотрел на свои башмаки. Говорить правду он решительно не желал.

— Давай хоть велосипеды вернем. Куда вы их поставили? Мы с Яном сходим, возьмем их и прикатим к сараю. А то опять вызовут полицейского агента. И теперь уже все поймут, что это твоя работа — твоя и Кристапа.

— Они на Колодезной, во дворе…

— Очень хорошо. В каком именно дворе?

— Если вы их приведете, все поймут, что я их взял! — сообразил Пича.

— Верно. Я подумаю, как их вернуть? Так что за двор?

Пича объяснил.

Тайник, куда удалось поставить оба велосипеда, был за поленницей. Ребятишки устроили его, чтобы играть в войну. Велосипеды удалось туда затолкать, но попытка извлечь могла бы обрушить поленницу, и Пича об этом честно предупредил.

— С этим я разберусь. А теперь скажи, пожалуйста, зачем понадобилось ездить в зоологический сад во второй раз.

Если бы Пича признался, что не успели посмотреть на медведей, или на буйволов, или на орлана-белохвоста, или на страуса, которого видели только на картинках, Лабрюйер, пожалуй, оставил бы его в покое. Но Пича молчал — значит, в зоологическом саду было что-то более любопытное, чем спящий медведь.

И были все основания предполагать, что при первой возможности мальчишки вновь туда отправятся…

— Хочешь молчать — молчи, — позволил Лабрюйер. — А надумаешь говорить — приходи вечером ко мне.

Адрес Пича знал, поэтому молча кивнул.

Вернувшись в фотографию, Лабрюйер телефонировал в полицейское управление и просил передать агенту Фишману, где спрятаны украденные велосипеды. Фишман их найдет и прикатит; ему — доброе слово от начальства и пара часов свободного времени, якобы потраченного на поиски, а Пиче — соблюдение тайны.

Убедившись, что в фотографическом заведении жизнь кипит и два клиента ждут в очереди, Лабрюйер пошел в гости к Паулсу. С Каролиной он даже взглядами встречаться не желал. Он понимал — эмансипэ опытная разведчица и на хорошем счету у начальства, если ей поручили командовать агентами-мужчинами. Умом он это понимал, но был сильно недоволен.

Выйдя на Александровскую, Лабрюйер задумался — не перекусить ли? Он смотрел на ресторанные двери и прислушивался к себе, когда услышал приветствие.

Оказалось — подошла фрейлен Ирма.

Стоять с дамой на тротуаре — верх неприличия, разве что дама — проститутка, с которой уславливаются о цене. Лабрюйер мог быть какого угодно мнения о внешности и манерах Ирмы, но ее нравственность была вне сомнений.

— Фрейлен вышла на прогулку? — спросил он, идя рядом с девицей.

— Да, герр Гроссмайстер. Пока нет дождя, я хотела погулять и съесть пирожное в кондитерской.

— Позволите вас пригласить? — Лабрюйер указал на ресторанные двери.

— Мне, честное слово, неловко, вы уже столько раз нас с Хильдегард угощали…

Лабрюйер не сразу сообразил, что воинственное имя «Хильдегард», которое было бы впору валькирии, носит пышнотелая и миролюбивая, хотя умеющая настоять на своем, фрау Вальдорф.

Неловкость, впрочем, была мнимая — фрейлен Ирма обрадовалась приглашению.

Но сам Лабрюйер об этом приглашении вскоре пожалел. Его дама трещала без умолку и довольно громко. Это было тем более неприятно, что в ресторанном зале, где оказалось довольно мало публики, сидели супруги Красницкие и видели, какую странную особу привел с собой Лабрюйер. Они уже доедали десерт.

Но фрейлен Ирма вскоре изменила манеру поведения: речь стала тише, но движения — причудливее. Она вытягивала шейку, ерзала на стуле и даже отползла чуть в сторону вместе со стулом. Вдруг она встала и, ни о чем Лабрюйера не предупредив, устремилась к выходу.

Даме необязательно докладывать о цели своего визита в дамскую комнату. Но простая вежливость требует сказать: «Извините, я на минутку — попудрить носик». Лабрюйер, чувствуя некоторую ответственность за фрейлен Ирму, тоже вытянул шею — посмотреть, благополучно ли она покинула зал или впопыхах споткнулась о порог.

Тут-то он все и понял.

Дверь зала то открывалась, то закрывалась, и фрейлен Ирма увидела в вестибюле Тадеуша Янтовского, который с кем-то разговаривал. Похоже, девица явилась сюда только для того, чтобы увидеть красавчика поляка.

Она вышла в вестибюль. Секунду спустя туда же направились Красницкие.

Лабрюйер не собирался заглядывать в глаза госпоже Красницкой и не понял, как вышло, что взгляды встретились.

В ее взгляде была тревога.

Двери распахнулись довольно широко, Красницкий задержался, пропуская вперед супругу, а Лабрюйеру удалось увидеть целую сценку: фрейлен Ирма, проходя мимо стоявшего к ней боком Янтовского, уронила сумочку, да так неловко, что попала Тадеушу по ноге. Он резко повернулся, поднял сумочку — и тут дверь закрылась. Но всего лишь на пару секунд. Фрейлен Ирма быстрым шагом вернулась в зал, села за столик и расплакалась.

Лабрюйер поневоле пожалел ее. Богатая наследница не имела решительно никакого опыта по части привлечения мужского внимания, а трюку с сумочкой ее научил кто-то из подружек.

Подошел официант, принял скромный заказ (пришли за пирожным, фрейлен, так и получайте свой крюмелькюхен!), Ирма промокнула глаза платочком, платочек не убрала, так и держала у лица, и вид у нее был самый похоронный.

Тут в зал вошел Янтовский — и Лабрюйер понял, что он в этом ресторане уже лишний. Фрейлен Ирма сразу ожила и уже не обращала на своего кавалера ни малейшего внимания.

Попросив Янтовского проводить Ирму домой, Лабрюйер пошел к Паулсу.

Старик сидел дома, чистил картошку. Гостю обрадовался — как многие старики, осенью и замой он старался поменьше выходить из дому, а новостей-то хочется.

— Так, значит, нет больше Фогеля… — Паулс вздохнул. — Может, это и неплохо — нож в спину? Ничего не успеешь понять — а ты уже на том свете?

— Куда уж лучше, — буркнул Лабрюйер. — Уходят те, кто еще с господином Кошко работал, уходят. Вы не помните, с кем в паре Фогель вел наружное наблюдение? Он ведь с топтуна карьеру начинал, так?

— Кажется, это был Вайс. Роберт Вайс. Он потом вместе с Фогелем в дело о кражах как-то замешался, его сразу из полиции не прогнали, доказательств не было, потом как-то выжили. И он сам говорил — на службу больше ни ногой. Я его иногда встречаю на Двинском рынке. Он, если стоять лицом к понтонному мосту, как раз справа от моста, там всякой зеленью торгует. Скупает у огородников и целый день там сидит, на реку смотрит.

— Сейчас-то — какая зелень?

— Еще есть. Вайса там должны знать, скажут, где его искать.

— Надо же — торгует зеленью…

— А по-моему, это хорошо. Весь день на людях, все к тебе подходят. С одним поговоришь, с другим, свои постоянные покупатели есть. В его годы — чем плохо?

Время было не торговое — небо хмурилось, с моря задувал ветер, Двинский рынок давно опустел. Но и не цирковое — до представления оставалось добрых два часа. Поэтому Лабрюйер решил поискать Линдера.

Ему повезло — он встретил инспектора, идущего в обществе Фирста к Полицейскому управлению.

— Опять безымянный покойник, — сказал Линдер. — Опять начальство будет требовать, чтобы к завтрашнему утру у меня были имя, фамилия, адрес и словесный портрет убийцы. А покойник, судя по всему, жил один. Хорошо, если есть дети — тогда будут искать, что-то прояснится. А если детки привыкли навещать папочку раз в месяц?

— Старичок?

— Старичок. Подняли на Конюшенной. Его задушили и спихнули в подвальное окно.

— Опять задушили…

— Подняли утром, а накануне вечером там поблизости жильцы нашли корзину с зеленым луком, петрушкой, еще какими-то травками…

— Это Вайс, — сказал Лабрюйер. — Линдер, это Роберт Вайс! Он когда-то работал в паре с Фогелем. Наверно, до сих пор ему помогал. Черт возьми, что же такое они увидели в Кайзервальде?..

— Вайс, — повторил Линдер. — Может, ты сейчас скажешь точный адрес?

— Двинский рынок, справа от понтонного моста. Там его знают. Вайса, значит, нет… А как поживает мой крестник?

Лабрюйер имел в виду человека, которому почти оторвал два пальца.

— Ты представляешь, сколько в Риге докторов? И не все практикуют открыто.

— Представляю… Там нужна хирургическая операция — все совместить и так сшить, чтобы мышцы и связки срослись. С этим первый попавшийся коновал не справится.

Они посовещались, вспоминая давние случаи, когда преступника находили при помощи врача, зашивавшего ему рану.

— Что госпожа Ливанова?

— Дома сидит. Но дамский кружок госпожи Морус мы изучили. Они прямо помешались на «живых картинах». Их последняя затея — сделать фотоальбом про Жанну д’Арк. Так что жди гостей! Они хотят начать с явления Жанне ангела под дубом и завершить костром. Как бы не заставили тебя поджечь фотографию!

— Не могла ли эта Ливанова с кем-то объясниться знаками через окошко? Скажем, есть время, в которое к нужному окошку приходит нужный человек?

— Могла, — подумав, сказал Линдер. — Но пока ничего такого не замечено.

На том и разошлись.

Лабрюйер решительно не знал, куда деваться до начала представления. Он стоял у входа в Полицейское управление, смотрел на вывески двух расположенных рядом гостиниц — «Северной» и «Отель де коммерц». Вдруг на улицу вышла фрау Берта — ее нетрудно было узнать по причудливой шляпе, одной на всю Ригу.

Лабрюйер искренне обрадовался — не придется бродить, с тревогой поглядывая на небо. Он подошел к артистке.

— Я ждал вас, фрау Берта, — сказал он, и это было почти правдой. — Я хотел вам объяснить, что произошло тогда вечером.

— И я вас ждала, — ответила она. — Я страшно за вас волновалась!

— Что там волноваться… Я сопроводил этого голубчика прямиком в полицию и хотел вернуться. Но ко мне прицепились бывшие сослуживцы — их интересовало время с точностью до минуты. Я писал показания, потом уговорил их не обращаться к вам — достаточно того, что я видел его безобразия. Потом вообще началось сущее безумие — этого человека, оказывается, уже давно искали. Возвращаться к вам в половине третьего ночи я никак не мог, простите…

— Пойдем, — сказала фрау Берта. — Пойдем ко мне в гримуборную. Эммы там нет, ее забрала к себе фрау Бенелли, она умеет лечить поврежденные ноги.

Настойчивость женщины льстила бы Лабрюйеру чрезвычайно, кабы он не знал, что имеет дело то ли с «Птичкой», то ли с «Кларой». Да и могла ли такая яркая и необычная женщина, артистка, увлечься простым смертным…

— Фрау Берта, — сказал Лабрюйер очень серьезно. — Я прошу вас стать моей женой.

— Мой Бог, вы с ума сошли… — ответила фрау Берта. — Так прямо, посреди улицы?

— Я небогат, все мои средства вложены в фотографию, и она приносит некоторый доход. Есть еще деньги на банковском счету. Но я готов работать день и ночь… Когда мы поженимся, вы оставите цирк. У нас будут дети, вы станете хорошей матерью…

— Я не могу оставить цирк! — воскликнула фрау Берта.

— Но если мы любим друг друга и хотим быть вместе — вы это сделаете. Тем более — вы хотите передать свой номер и птиц Лотте. Рига — не Берлин и не Париж, но тут тоже есть свое хорошее общество, свои приличные дома, где мы можем бывать.

— Пойдем, это надо обсудить, мы должны поговорить серьезно…

— Я готов к серьезному разговору.

— Но я еще не готова.

Некоторое время они шли молча. Лабрюйер представлял, что творится в голове у фрау Берты. И даже тихо веселился. Это в Российской империи, думал он, где женская эмансипация сильно отстает от Европы, женщину могут поставить во главе наблюдательного отряла контрразведки. А в Австро-Венгерской империи, вполне европейском государстве, женщина в важном деле подчиняется мужчине. И фрау Берта ломает голову, как бы поскорее сообщить о предложении своему руководителю, чтобы получить инструкции.

Вот сейчас правда и выяснится, думал дальше Лабрюйер. Если руководитель — один из цирковых борцов, то ответ на предложение будет получен после представления. Если же фрау потребует еще время на размышления, значит, этот господин — за пределами цирка.

— Давайте встретимся после моего выступления, — сказала фрау Берта. — Нет, не ходите за кулисы, возьмите билет в партер. Я сегодня буду выступать для вас.

— Как прикажете.

Похоже, он был прав, и оставалось только понять, который из шести. Иоганн Краузе слишком молод, впридачу он, кажется, латыш. Но агентов-мужчин, как сказала Каролина, четверо: «Атлет», «Щеголь», «Дюнуа», «Бычок». Допустим, он — всего лишь «Бычок», ему это имя подходит. Значит — один из шести. Штейнбах? «Красная маска»? «Серебряная маска»? Как зовут остальных двух? Придется взять программку…

В антракте Лабрюйер пошел за кулисы и отыскал фрау Берту в гримуборной. Она там была с Лоттой, девушка разбирала подаренные артистке цветы.

Фрау Берта была грустна, посмотрела на Лабрюйера исподлобья.

— Я не знаю, что вам ответить, — жалобно сказала она. — Я хочу быть вашей женой, но я понимаю, что запах тушеной капусты убьет мою любовь… Я боюсь этого…

Лабрюйер несколько раз кивнул. Тушеная капуста в айнтопфе или на тарелке с горячими жирными сосисками, конечно, хороша, но когда этот аромат ежедневно царствует в твоем жилище — сбежишь, пожалуй, на край света. Рига, город по сути своей немецкий, уважала тушеную капусту не менее, чем Берлин, Гамбург или Бремен.

Впрочем, он бы не мог вообразить фрау Берту с убранными под платочек, как положено стоящей у плиты женщине, волосами, в фартуке и домашнем платье. Конечно, тушить капусту может и кухарка, но хозяйка обязана знать, что творится на кухне.

Тут некстати вспомнилась история о воре, который завел любовницу-прислугу и хранил награбленное у нее в «мейдхенциммер» — «девичьей комнатке» площадью примерно в четыре квадратных аршина, куда вела узенькая дверь из кухни. Казалось бы, что там поместится, кроме кровати и настенных полок? А во время обыска столько выволокли, включая огромную енотовую шубу!.. Будь хозяйка повнимательнее — не принимала бы девица такого опасного гостя.

— Я прошу вас еще подумать, — сказал Лабрюйер. — Мое слово твердо…

И вдруг он вспомнил серебряную подковку с буквами «РСТ».

Ему стало немного стыдно.

Рцы слово твердо, сказал он себе, прописная истина, в сущности — приказ. Тот, кто придумал русскую азбуку, не знал, что на свете есть разведка и контрразведка. Они были всегда, вот ведь и в Библии есть лазутчики, пришедшие в Иерихон. И врать разведчикам с контрразведчиками приходится на каждом шагу. «Слово твердо» от них могут услышать только свои — да и то не все. Вот Каролина, будь она неладна, много ли таких слов сказала своим прокуренным голосом? Несомненно, Барсуку она их говорит, и Росомахе говорит. А Леопарда, видно, бережет от потрясений!

— Я знаю, — ответила фрау Берта. — Это я знаю… Но мне так трудно решиться… Я должна еще подумать…

Ни да ни нет, и поди теперь разберись — встретилась ли она со своим руководителем; если бы четкое «да» или «четкое «нет», то все ясно — встретилась; но ей могли приказать дать неопределенный ответ, чтобы поводить на леске попавшую на крючок рыбку. Значит, догадка верна, и это — кто-то из борцов. Так рассуждал Лабрюйер. Однако одну пользу от своего предложения он уже обнаружил — фрау Берта не пыталась больше его соблазнить.

— Я не стану вам мешать. Это действительно нужно хорошо обдумать. Я подожду вашего ответа, — с тем Лабрюйер и откланялся.

Домой он шел пешком. Вспоминая свое сватовство, посмеивался. Когда нужно сказать эти слова всерьез — они в глотке застревают, а когда при исполнении служебных обязанностей — так птичками вылетают, вроде тех куплетов из «Прекрасной Елены»: «мы шествуем величаво, ем величаво, ем величаво…»

Впервые за долгое время он подумал об Аяксе Саламинском без особого недовольства. Енисеев бы очень удивился тому, как Лабрюйер, не имея актерских способностей, исполнил сценку со сватовством. Говорил серьезно, смотрел вроде бы проникновенно…

И Лабрюйер стал на ходу беззвучно напевать:

Однажды Енисеев, который любил и умел артистически валять дурака, пропел эти слова всерьез. И Лабрюйер прервал беззвучную песню — бой-то не кончен, бой продолжается, люди гибнут, и поди знай — не идет ли за тобой следом, мягко ступая по лужам, неизвестный борец, готовый удавить тебя при первой возможности?

Он обернулся. Неизвестный борец, видимо, носил шапку-невидимку.

Кто из шести?

Милый, жизнерадостный, совсем еще молоденький Иоганн Краузе тоже мог оказаться душителем — приятное лицо в качестве алиби не рассматривается. И вальяжный Штейнбах, и «красная маска», и Джордж Хиггинс, и Эммерих Фитингоф, и «серебряная маска» (этот, говорили, был русский из Питера, но завербовать можно хоть папуаса).

Утром, стало быть, нужно набраться мужества и поехать в Агенсберг. Там что-то должны знать о борцах…

Лабрюйер шел по Дерптской. Еще квартал — и он бы оказался возле своего жилища. Но он вспомнил про Пичу.

Свернув налево, он дошел до того двора, через который можно было пройти к черному ходу фотографического заведения. В окошках дворника Круминя горел свет. Добраться до них было несложно, заглянуть сложнее — как многие жильцы первого этажа, Круминь на ночь закрывал окна ставнями. Но под одним была скамеечка, на которой в свободную минуту сидела летом с вязанием госпожа Круминь, принимая визиты соседок и собирая все дворовые новости. Лабрюйер осторожно встал на скамейку, изогнулся и заглянул в щель между ставнями.

Дворник с супругой сидели за столом, ели поздний ужин. Разглядеть их сыновей Лабрюйеру не удалось, но если бы Пича где-то пропадал — родители не сидели бы так спокойно.

Потом Лабрюйер заглянул в свое заведение. Там было темно и пусто.

И он пошел домой — чтобы посидеть за холостяцким ужином и пораньше лечь спать. Ужины у него теперь стали роскошнее — похолодало, и можно было держать в мешочке за окном копченое мясо и колбасу, соленую рыбку и сливочное масло. Многие хозяева приспосабливали к подоконникам целые ящики, но Лабрюйер дома стряпней не занимался.

Он был обычным старым холостяком. Ну, почти старым. Ни одна женщина не вела его несложное хозяйство и не ругалась, когда он опаздывал к обеду. Но иногда сильно хотелось, чтобы женщина встречала на пороге после непростого дня. При этом ей полагалось не задавать лишних вопросов, а молча подавать тарелку с горячим ужином. Мечтая о Валентине Селецкой, он, как неопытная девица, доходил в воображении до любовных ласк и даже до венчания. О том, что будет после венчания, он не задумывался. А раньше, мечтая о Юлиане, все-таки представлял себе и совместные ужины, сытные, как полагается в порядочном немецком семействе, и неспешные прогулки перед сном.

Поужинав бутербродами с лососиной и чаем, он лег спать.

Проснулся Лабрюйер от дребезжанья в голове. Он не сразу понял, что это не в голове, а снаружи, и даже не в комнате, а в прихожей — кто-то по ту сторону двери яростно крутит ручку звонка. Фрау Вальдорф, ублажая будущего родственника, обещала поставить новый, модный, электрический, устройство которого помещалось в деревянном полированном ящичке, а под ящичком крепилась стальная никелированная чашка, сверкающая, как должно сверкать все металлическое в приличном немецком доме. Но до сих пор как-то не собралась.

Будильник показывал половину третьего ночи.

Это мог быть кто угодно. Лабрюйер вооружился, подошел к двери и окликнул ночного гостя.

— Это я, — ответили ему.

— Какой еще «я»? — спросонья плохо соображая, спросил Лабрюйер.

— Холера ясна!

— Янтовский?

Тадеуш, войдя, хлопнул Лабрюйера по плечу.

— Слушай, Гроссмайстер, я мог бы подождать до утра, но что-то мне эта история не нравится. Боюсь — не станут ли за мной следить. Я не шучу, выслушай… ты уже проснулся?

— Почти.

— Сесть не предложишь?

Жилище Лабрюйера состояло из двух комнат, одну из них он занимал уже, наверно, лет десять, другую присоединил недавно. Вести гостя туда, где расстелена постель, он не хотел и отворил дверь второй комнаты. Там он бывал очень редко, поскольку незачем, и даже не сразу вспомнил, где стоит лампа.

— Так вот, — сказал Янтовский, сев. — Я доложил начальству, что Красницкий большой игры у себя не держит, только шуму много поднимает. И мне велено завтра днем покинуть этот ответственный пост и торжественно выехать из гостиницы с большими пустыми чемоданами. Ну и сдать все, что брал под расписку. Ладно, думаю, попановал — и хватит, сколько ж можно? Казенные деньги потратил, деликатесов накушался… Значит, примерно в час ночи я покинул ресторан. Красницких там не было, я ждал их — не дождался. Вхожу в свой номер — и вдруг меня осеняет гениальная мысль. Что, думаю, если у них игра в два этапа? Сперва — вроде как разогреваются, играют по маленькой, честно играют? А потом тех, с кем играли честно, почти всех выпроваживают, как меня дважды выпроводили, и примерно час спустя начинается настоящая игра? Отчего-то картежники очень любят ночь — не знаешь, почему?

— Раньше играли при свечах, легче было мухлевать и передергивать. Да и вся обстановка такая, мистическая…

— Вот я и не стал ложиться. Книжку почитал, чтобы не заснуть. А в два сполоснул рот коньяком — коньяки там в ресторане знатные! — и пошел в гости. Еще бутылку с собой прихватил. Думаю, постою под дверью, послушаю. Если играют — вломлюсь, что с пьяного дурака взять? Пока меня будут выводить — пойму, что там творится. Подошел, постоял — тихо. Ну, значит, ошибся, как это по-русски?.. Возвел поклеп! Пошел прочь, а там коридор, если помнишь, делает поворот. Я зашел за угол, слышу — дверь какого-то номера отворилась. Мне любопытно, я высунулся. Вижу — выходит Красницкий и, оставив дверь полуоткрытой, быстро так уходит по коридору в другую сторону. Ого, думаю, что-то там у них стряслось. Я на носочках, как балеринка, — туда. Заглядываю — пусто… Пусто, да не совсем. В кресле спит человек в мундире. Ты знаешь это зеленое мундирное сукно, его ни с чем не спутаешь. А кресло — близко к двери. Я — туда… Лампа у них электрическая, света достаточно. В погонах я разбираюсь. Военный инженер в звании капитана.

— Адамсон?!

— Может быть, и Адамсон, я у них этого офицера видел. Немолодой, плешивый, за хозяйкой увивался. Вот чудак… Больше — никого, карт на столе нет. Ну, я выскочил оттуда. Иду к себе и понимаю — знаешь, все больше понимаю! — что там что-то было не так.

— Со мной тоже такое бывает.

— Возвращаться я сразу не стал. Думаю — что же не так, что же не так? Потом вспомнил.

— И что?

— Помнишь, я к тебе приходил парадные портреты делать? И твой парень, Ян, держал что-то вроде факела.

— Это магниевый порошек, смешанный с селитрой, поджигается.

— Вот этой дрянью и пахло.

— Я болван! — воскликнул Лабрюйер. — Скажи, ты там не видел старого портфеля? Может, на стуле, на полу?

— Не заметил… А что, это так важно? Так вот, я остановился и думаю — уж не голеньких ли дамочек там ночью в разных позах фотографировали? Тоже, в общем-то, добыча — хоть что-то начальству предъявить! А потом думаю — нет, не дамочек, там что-то другое затевалось, а что — черт его, Красницкого, разберет. Но вряд ли что доброе. Потом вспомнил — ты же неспроста просил за этим Красницким и его мадамкой присматривать, ты что-то кроме карт о них знаешь.

— Старый болван… — тихо сказал Лабрюйер.

Он вспомнил, как описывала мадмуазель Мари благородного «Монте-Кристо», который дал ей сто рублей и перевез ее с вещами в Митаву. Описание соответствовало облику Красницкого — и дураком нужно было быть, чтобы сразу не догадаться…

— Я — обратно, шатаюсь, бутылкой размахиваю, дорогой коньяк на ковровую дорожку льется. И мне навстречу — Красницкий, а с ним, Гроссмайстер, человек — как два меня, и усы — как у старого польского пана на картинках к романам Сенкевича. Только там они вислые, а тут — не совсем. Такие если бы нафиксатуарить — на два вершка бы каждый в стороны торчал. Красницкий — ко мне, и разворачивает меня к тому человеку задом, и бормочет, что я уже достаточно надрался, пьян в зюзю, что он меня сейчас уложит в кроватку. И уложил ведь, пся крев! Он со мной долго возился и все повторял: два часа ночи, половина третьего ночи! А я ему — х-х-хочу нап-п-поить п-п-п-пана до п-п-полусмерти! Как только он ушел, я минут пять выждал — и к тебе. Он ведь мне не поверил. Он меня там держал слишком уж крепко, так на меня навалился, чтобы я с кровати не слез, как слон на свою слониху наваливается. А весу в нем — пудов десять! Ну, не десять, поменьше…

Лабрюйер слушал это странное донесение и пытался сообразить — как же теперь быть? Деятельность четы Красницких уже не карточным жульничеством попахивала. А как раз тем, ради чего в Ригу прибыли контрразведчики. Нужно было спешить к Каролине — тем более, что спешить недалеко.

— Жди меня тут, — сказал Лабрюйер и, сунув босые ноги в ботинки, напялил пальто и застегнул на все пуговицы — если Каролина увидит его в неглиже, долго потом будет проповедовать о самцах и самках…

Он думал, что придется будить фотографессу, но, к большому своему удивлению и даже к радости, увидел, что дверь ее квартирки отворяется и оттуда выходит Барсук.

Мысль о том, что эти двое могли вступить в плотский союз, даже в голову Лабрюйеру не пришла. Он устремился к еще не затворившейся двери.

— Стойте, Леопард! Нельзя туда! — Барсук ухватил его за руку, но Лабрюйер умел освобождаться от захватов. Он ворвался в прихожую, оттуда — в комнату.

— Акимыч, что стряслось? — недовольным голосом спросила Каролина.

Лабрюйер остолбенел.

Перед ним стояла фигура… нет, не женская фигура!..

Фигура в узком мужском исподнем, в расстегнутой на груди фуфайке, под которой не было ни малейших признаков бюста…

Эта фигура шарахнулась от него, как черт от ладана.

— Ка-ро-ли-на?.. — еле выговорил Лабрюйер.

— Ну, что вы так уставились? Мужчину в кальсонах не видели? — сердито спросила Каролина.

— Что за дурацкий маскарад?!

— Обыкновенный маскарад, служба у нас такая.

— Но почему?..

— Начальство велело, ему виднее.

Парню, так блистательно исполнившему роль фотографессы-эмансипэ, было не более двадцати пяти лет. Дамой он был страхолюдной, но для мужчины этот тяжелый, словно вырубленный топором подбородок, оказался в самый раз.

Вошел Барсук, понял, что тайна раскрыта, и невольно рассмеялся.

— Нельзя было сразу сказать? — возмущался Лабрюйер. — Нельзя было?!

— Нельзя.

— Черт бы вас побрал!

Лабрюйер разозлился — надо же, мальчишка обвел его, бывшего агента и инспектора Сыскной полиции, вокруг пальца. И ведь не день, не два — сколько же длилось это надувательство? Как только парень выдержал весь этот маскарад?

— Никому ни слова, Леопард, — предупредил «Каролина».

— А вы — кто?

— Я… ну, допустим, я — Хорь.

— Экий зверинец…

— Другого выхода не было, — сказал Хорь. — Я из конспирации ехал из Питера через Двинск, чтобы сесть в московский поезд, и там мне за хвост что-то уцепилось, не пойми что. Я сумел замести след, раздобыть это бабье имущество и телефонировать начальству. Там одобрили и велели быть бабой. Прислали с курьером бабьи документы — и…

Он просвистел армейский сигнал «к атаке».

— Могли бы и предупредить…

— Вы бы вели себя со мной как с мужчиной. Разве нет? Знаю, знаю, как вы стали Лабрюйером. Но меня предупредили, что актерских способностей почитай что не имеете. Художественный образ сотворить не в состоянии.

Нетрудно было догадаться, от кого исходят такие сведения.

— А я могу. Этот образ я вылепил сам с натуры — у меня сестрица совсем умом тронулась, пошла в типографские наборщики, ну, я насмотрелся на ее дурь. Матушка чуть в обморок не шлепнулась, когда наша дура косу остригла и мужские башмаки обула. Потому-то я решил изобразить эмансипэ — во-первых, знал, что это за зверь, а во— вторых, если бы я попытался сыграть обычную даму, меня бы сразу раскусили. Хотя я неплохой актер, а не справился бы.

— Домашним театром баловались?

— Как же без этого! Я однажды даже безумную Офелию в капустнике играл! — похвастался Хорь.

— В чем?

Сидя в Риге, Лабрюйер не знал о забавной затее столичных актеров. А они во время церковных постов, когда спектакли давали главным образом немецкие труппы, развлекались потихоньку тем, что собирались за самым что ни на есть праведным столом с постными капустными пирогами и играли сценки, позволяя себе то, что на сцену выносить явно не стоило. Зрителями сперва были мужья с женами и братцы с сестрицами, но потом стали устраивать капустники и для избранной публики. Артисты валяли дурака — огромный трагик с двухведерным пузом изображал Джульетту и пищал трогательным голоском, «благородный отец», седовласый и иссушенный временем, изображал Ромео, в сцены их классических пьес вставлялись реплики на политические темы, переделывались водевильные куплеты, а костюмы мастерились на скорую руку чуть ли не из оконных занавесок.

— Потом объясню. Так для чего же вы ворвались? — спросил Хорь.

— Черт бы вас побрал! — начал Лабрюйер. — У меня там внизу сидит агент Янтовский, из полиции. Кажется, мы с ним одного из австрийцев раскрыли, но «Атлета», «Щеголя» или «Дюнуа» — не знаю. И этим австрийцем придется заняться немедленно.

Он коротко пересказал, как Янтовский обнаружил в номере Красницкого капитана Адамсона.

— Погодите, я штаны надену, — сказал Хорь. — Это действительно опасно… Его могли чем-то опоить, чтобы взять из портфеля чертежи и переснять на маленькую камеру.

— Да и я надену наконец штаны. Да и фонарик возьму. Буду ждать вас на лестнице, — с тем Лабрюйер и выскочил из квартирки.

Все, все получило вдруг объяснение! И прокуренный голос эмансипэ, и огненные взгляды, которые она порой бросала на дам, и ее странное желание быть в обществе красивых женщин…

Лабрюйер, злой, как целая преисподняя чертей, сбежал по лестнице и ворвался в свое жилище.

— Пан Янтовский, как нам незаметно проникнуть в тот коридор? — прямо спросил он. — Через ресторан — только в самом крайнем случае. Если нам там заметят — пиши пропало.

— Ты что, забыл? Там есть лестница в углу, по которой ходят горничные…

— Точно!

На ней и засели тогда, много лет назад, когда изобличали графа Рокетти де ла Рокка — вот тот как раз был настоящим шулером, картежным академиком. Сам господин Кошко жался к стенке на этой узкой лестнице — ему непременно нужно было лично изловить мнимого графа.

«Франкфурт-на-Майне», как всякое приличное заведение, имел черный ход со двора, который вел на кухню и в кладовые, если пройти подальше — на лестницу для прислуги. Беда была в том, что въезжать и входить во двор следовало со стороны Гертрудинской, а там ворота на ночь уж точно запирались. Янтовский знал, как проникнуть во двор со стороны Церковной улицы, но сомневался, что нужные для этого двери будут открыты. Лабрюйер сообразил, что наверняка можно пробраться к черному ходу со стороны Романовской. Вчетвером побежали к Романовской, причем первыми неслись Янтовский и Хорь, оба тонкие и легконогие. Лабрюйер пыхтел замыкающим — бег не входил в список его любимых занятий.

Пришлось лезть через забор. Забор оказался хилый, когда на него взобрался Барсук — он опасно покосился и медленно стал клониться к земле.

Во дворе гостиницы обнаружили, что ворота были приоткрыты…

— Это странно, — сказал Лабрюйер. — Кому и зачем это понадобилось?

— Кто-то что-то вытаскивал на Гертрудинскую, потому и вынул засов. А вставить его снаружи невозможно, — сообразил Барсук.

— Это был один человек. Или два. Того, кто бы задвинул засов, с ними не было, — продолжил мысль Хорь.

— Он или они… в общем, кто-то собирался вернуться и задвинуть засов! — догадался Лабрюйер.

— Пошли. Мы время зря тратим, панове, — напомнил Янтовский.

Они пробрались в коридор на цыпочках, чтобы не разбудить дежурную горничную.

— Вон там — номер семейства Красницких, — показал Янтовский.

— Пустите-ка… — Хорь бесшумно подошел к двери, прислушался, нажал на ручку и хмыкнул.

— Давай-ка ты, Барсук, — попросил он.

Оказалось, что огромные ручищи Барсука очень ловко управляются с отмычками.

Хорь вошел в номер, сделав всем знак: молчать!

Вернулся он сразу.

— Ни хозяев, ни Адамсона там нет. Леопард, вы ведь таскаете с собой фонарик?

— Держите, Хорь.

— Благодарю…

Когда первую комнату номера осветили, то обнаружили за креслом вещь, которой там быть никак не полагалось.

— Плохо дело, — сказал Янтовский. — Что бы мне туда раньше заглянуть?

— Я болван, я должен был раньше догадаться… — бормотал Лабрюйер.

— Так вот кого вытащили через ворота… — прошептал Хорь. — Ну что, в погоню?

— Времени прошло немного, мы можем их догнать, — согласился Барсук.

Вещь эта была — офицерская фуражка Адамсона. Трудно с чем-то спутать эмблему инженерных войск — перекрещенные серебряные кирку и лопату.

Ночные рижские улицы обычно тихи и пустынны. Не каждый день случается стрельба и выглядывают в окна перепуганные горожане. После десяти вечера можно прошагать полверсты по той же Церковной или Школьной — и ни живой души не встретишь.

Непонятно было — в какую сторону бежать. Поэтому пошли быстрым шагом вокруг Гертрудинской церкви, вглядываясь в отходящие от небольшой площади улицы.

— Зачем им понадобилось его убивать? — спросил Барсук. — Это же глупость.

— Глупость, Акимыч, — согласился Хорь. — Причины две. Он мог обо всем догадаться — это раз. Наш противник сделал в Риге и окрестностях то, за чем был послан, и заметает следы.

— Значит, мы не справились с заданием?

— Перестань. Они еще в Риге.

— Все шестеро?

— По крайней мере двое.

Янтовский был догадлив — сообразил, какая интрига закрутилась во «Франкфурте-на-Майне»; сообразил также, что Хорю с Барсуком мешать сейчас не надо. Тадеуш нашел себе правильное занятие — он заглядывал во все подворотни в поисках ночных сторожей. А вот Лабрюйер слушал и составлял диспозицию.

— Тело могли закинуть в такое место, где его не сразу найдут. Далеко тащить бы не стали, — сказал он. — Через Александровскую переносить тоже бы не стали. А вот донести до канала и сбросить в воду — могут.

— До канала — чуть ли не верста, — возразил Янтовский.

— Красницкий крепок и, кажется, силен, как буйвол. А тот, второй, я думаю, цирковой борец. Тоже не хилое создание.

— Уж точно, что не хилое, — согласился Янтовский и метнулся в следующую подворотню. Оттуда он извлек заспанного сторожа. Тот уже вовсю приготовился к зиме — был в длинном тулупе с высоким воротником.

Разумеется, он никого не видел, но вроде бы уловил сквозь сон голоса и шаги.

— Где-то там, — он показал рукой в сторону Эспланады.

— Значит, понесли к каналу, — сделал вывод Хорь. — Господин Янтовский, как насчет гимнастического упражнения, именуемого «бег»?

— Не смею возразить ясновельможному пану… или все-таки пани?.. — спросил Янтовский. Он видел «Каролину» в фотографическом заведении, и превращение эмансипэ в мужчину казалось ему очень сомнительным.

— Они намного нас опередили, но мы еще можем успеть. Револьвер! — этот приказ относился к Лабрюйеру.

— Держите, — он протянул оружие рукоятью вперед, Хорь взял револьвер и отдал Янтовскому.

— Ну, Господи благослови, — сказал он и побежал, Янтовский — следом.

Барсук повернулся к Лабрюйеру.

— Вам ничего на ум не бредет? — спросил он. — Это ваш город, вы тут все знаете.

— Канал — это одна возможность, и самая сомнительная, — немного подумав, ответил Лабрюйер. — То есть если туда бросить тело с грузом, оно какое-то время пробудет на дне, его течение понемногу потащит к реке. Но спокойно дотащить тело до канала можно в другое время, ближе к рассвету. Сейчас по улицам еще ходят, а возле канала можно напороться на влюбленную парочку. Хотя кусты и деревья облетают, но не всем охота валяться под кустом, иные пока еще просто прогуливаются, взявшись за ручки.

— В такую погоду?

— Для них нет погоды… — Лабрюйер вздохнул. — Отчего Хорь порет горячку и всех на это подбивает? Бежать, лететь, стрелять, револьвер ему подавай!

— Вы еще не знаете всех пакостей нашего ремесла, Леопард, — сказал Барсук. — Когда изо дня в день сидишь в засаде, ловишь какие-то мелочи, занимаешься сущей игрой в бирюльки, и вдруг происходит нечто, требующее действия… Мы должны действовать быстро, но при этом у меня, например, случается легкое помутнение рассудка: наконец-то можно и бежать, и стрелять! Что-то этакое случилось с Хорем. А вы походите столько времени в юбке, поиграйте дурацкую роль! Еще и не то сотворите, когда от юбки избавитесь…

— Ему опять придется влезать в юбку, Акимыч. Так… Дайте подумать…

Лабрюйер представил себе карту Риги.

Красницкий и его помощник поволокли тело по Церковной. Допустим, благополучно перебежали через Романовскую, но потом им придется пересекать Мельничную. А на Мельничной несколько борделей, там допоздна и орманы катаются, и пешие сластолюбцы шастают.

Долго стоять в тени какой-нибудь подворотни с телом, мертвым или же полумертвым, — обременительно. У них крепнет желание избавиться от Адамсона. Скорее всего, он мертв — или же должен погибнуть в ближайшие минуты…

Могли ли они, не доходя Мельничной, свернуть на Романовскую? Могли, пожалуй… И куда бы они доставили несчастное тело? Просто подбросили в любой двор? Вряд ли — тело нужно спрятать. Хотя бы на пару дней. Хотя бы до следующей ночи — чтобы приехать за ним… Да! Они не собирались убивать Адамсона, иначе приготовили бы транспорт — телегу или даже автомобиль!

Где можно быстро спрятать тело — так, чтобы его не нашли случайно жильцы и дворники?

Лабрюйер стал припоминать все события полицейской жизни, связанные с этой частью города — с условным квадратом, образованным Гертрудинской, Мельничной, Александровской и Николаевской. Ну, пусть это будет не квадрат, а прямоугольник — растянем его до Елизаветинской…

Событий было много — в первую очередь память вывалила, как кучу бумаг на стол, мошенничество с гербовыми бумагами, кражу мокрого белья с чердака, обезглавленный труп в гостинице и два весьма сомнительных изнасилования. Все это был сейчас совершенно лишним…

— Ну хорошо, — согласилась память, — а вот тебе, хозяин, чуть ли не первое дело, в котором ты принял участие, дело о бриллианте Богородицы… помнишь, господин Кошко посылал тебя к ювелиру на Малярной улице, который знал этот бриллиант и его точный вес в каратах?.. Помнишь?.. Помнишь, где спрятали сокровище?..

— Акимыч, — сказал Лабрюйер. — Есть одно место! Если Красницкий прогуливался со своей мадамкой по Эспланаде, то мог заметить! Там и до весны не найдут!

Эспланада была парком для избранных — поблизости, на Елизаветинской, стояли богатые дома. В хорошую погоду там блистали туалетами богатые дамы, хвастаясь и парижскими шляпами, и нарядными детишками. Со стороны Александровской часть парка занимал Христорождественский собор с примыкающим к нему участком. Со стороны Николаевской были построены Рижское биржевое училище, весьма причудливое здание в стиле краснокирпичной готики, и Художественный музей — по мнению образованных рижан, самая неуклюжая эклектика, какую только можно вообразить, с широченной лестницей, высоченными колоннами и огромным скульптурным фронтоном.

Бриллиант украшал оклад образа Богоматери. Когда он исчез, подозрение пало на церковного сторожа, который жил с супругой в подвале собора. Аркадий Францевич Кошко, бывший тогда молодым и решительным начальником Рижского сыскного отделения, выяснил, что сторожа уже однажды судили за кражу, и решил его арестовать. Естественно, подозреваемый не желал признаваться, обыск ничего не дал, и Кошко добыл правду необычным способом — перед тем, как выпустить сторожа, отправил в подвал собора агента Панкратьева, велев ему залезть под супружеское ложе и внимательно слушать. Так и выяснили, что бриллиант спрятан в полене, а полено — в поленнице, а огромная поленница — у задней стены собора. Там высились целые штабеля дров, агенты взялись за топоры и, расколов полторы сотни поленьев, нашли сокровище.

— Его могли положить за поленницу, — сказал Лабрюйер. — Ее днем видно за версту. Ночью вокруг собора никто не околачивается — разве что в пасхальную ночь там крестный ход шествует. Ограда невысока, одно звание, что ограда. А дрова наши батюшки запасают сразу на всю зиму.

— И что, разве не воруют? — удивился Барсук.

— Воруют, не без этого. Но храм Божий все-таки, меру знают… Опять же, церковный сторож за что-то жалованье получает.

— Сторож?

— Да. Но он обойдет разок вокруг храма — и на часок в подвал, греться.

— Тогда — идем, проверим.

Они пошли, и Лабрюйер отметил, что Барсук не боится быстрой ходьбы. Сам он ходил скоро, вот только бегать не любил.

— У вас есть уговор с Хорем, как быть, чтобы не разминуться? — спросил он.

— Простой уговор — местом встречи служит ваша фотография. У меня и ключ от черного хода есть.

— У тех, что приехали из Питера на подмогу, тоже, полагаю, есть ключи?

— А как же! Чтобы ночью прийти или на рассвете оттуда уйти. Хорошее место ваша фотография, Леопард! И Горностай там уже отсиживался, и Росомаха. А что? Отовсюду до нее близко…

— Значит, там вы и встречаетесь…

— Да, порой даже в салоне сидим, в потемках, с улицы-то нас не видно. А там удобные кресла.

Вдруг Лабрюйер понял, что произошло той ночью, когда на него напали.

— Это вы меня отбили тогда, на Церковной? — спросил он. — Ведь вы!

— Кто ж еще? Мы сидели в салоне — Хорь, Горностай и я. Свет, конечно, был погашен, мы видели, что делается на улице, — сказал Барсук. — Мы видели, как вы мечетесь, и выскочили — мы, грешным делом, подумали, что вы взбесились. Потом, когда вы уже шли следом за дамой, мы поняли, что вы все-таки в своем уме.

— Благодарю покорно, — буркнул Лабрюйер.

Теперь ему стало ясно — когда он вернулся после побоища, в лаборатории «Каролины» прятались те, кто его спас, — Барсук и Горностай.

— И лучше бы вы тогда сказали правду. Нам ведь тоже было интересно, кто убил Фогеля. И молитесь Богу за Горностая — он вашему злодею кошельком в голову запустил. Промахнулся бы — пуля бы ваша была…

— Помолюсь.

— Первыми побежали мы — Горностай, за ним я. Хорь замешкался — он же в юбках был. Ему нужно было подоткнуть проклятые юбки и надеть ваше старое пальто. Он же думал — придется драться, а в дурацком дамском жакете, сами понимаете…

— С чего он взял?

— Дослушайте — тогда поймете. За вами ведь шла фрау Шварцвальд. Она не стала вас провожать до той подворотни, где на вас с госпожой Ливановой напали, а осталась на перекрестке, только перешла на другую сторону Церковной и встала на самом краю тротуара, да еще руками махала. Не узнать ее было мудрено — на нее свет из окна падал. Причем помочь вам она даже не пыталась. Тогда мы поняли все либретто этого балета. Когда вы оставили Шварцвальдиху в пролетке, она побежала в ресторан и, видимо, сразу нашла там человека, которому доложила, что госпожа Ливанова сигналила кому-то, сидевшему у окна в номере на втором этаже, и что вы погнались за госпожой Ливановой. У окна была госпожа Красницкая, тут и к гадалке не ходи. Если бы вы с Ливановой встретились и она вам рассказала, чем занимается по просьбе Красницкой, от вас можно было бы ждать больших неприятностей. Ведь эта шайка уже догадалась, что вы не просто вдруг разбогатевший чудак, вздумавший открыть фотографию.

— Боже мой, кому я предложил руку и сердце! — уже готовый рассмеяться от несусветности своего сватовства, воскликнул Лабрюйер.

— Значит, предложили? Не забудьте в шаферы позвать! Ну так вот — доложив, что вы кинулись преследовать Ливанову, фрау Берта побежала за вами, держась на почтенном расстоянии, а те люди быстро оделись и бежали уже за фрау Бертой. Она, встав на перекрестке, показала им, куда вы направились. Такая у вас, сударь, невеста… Вы тогда уже знали, что вам может рассказать Ливанова?

— Нет, я и теперь не знаю, что за тайну она так свирепо скрывает.

— Свирепо?

Лабрюйер вспомнил, что Хорь, Барсук, Росомаха и Горностай ничего пока не знают о расследовании убийства Фогеля, которое ведет инспектор Линдер.

— Стойте! — воскликнул он, и воскликнул вовремя — из-за угла вывернул орман. Не иначе, вез клиента в ближайший бордель…

Барсук, увлекшись разговором, чуть не выскочил прямо под копыта.

До Эспланады оставался всего один квартал. Лабрюйер ускорил шаг — ему совершенно не хотелось говорить сейчас про свои полицейские подвиги.

Эспланада была пуста.

И кому охота слоняться по парку сырой осенней ночью? Разве что той самой влюбленной парочке, которой уж вовсе некуда податься? Ночная прогулка над каналом все же романтичнее, только не надо лазить на Бастионную горку — дорожки от дождя раскисли, шлепнешься, заскользишь вниз и измажешься в грязи самым непотребным образом. Лабрюйер подумал, что летнее кафе на Бастионной горке сейчас, пока не выпал снег, лучшее место, чтобы на несколько недель спрятать труп…

Впрочем, Лабрюйер знал одно местечко, куда может проникнуть влюбленный студент с легкомысленной подругой. Это был карцер Политехнического института. Если в нем нет нашкодившего квартиранта и постель пуста, можно по-хорошему и за разумную плату договориться со сторожем. Гостиниц-то, куда пускают блудников и блудниц, в Риге пока что нет — обязательно хозяева убедятся, что пара состоит в законном браке.

Эти несвоевременные мысли, цепляясь одна за другую, пронеслись в уме, пока Лабрюйер, перейдя Елизаветинскую, делал первые шаги по аллее парка. Перед ним в полутора сотнях шагов высилась громада — небольшой по российским и европейским меркам, но великолепный византийский собор.

Парк был еще молод, деревья — тонки и худосочны, при необходимости за ствол не спрячешься.

— Если убийцы Адамсона возле собора — лучше с ними не сталкиваться, — прошептал Лабрюйер.

— Пристрелить-то несложно, — ответил Барсук. — А что мы получим, окромя двух покойников? Адамсон — не единственный, за кем они охотились. Помрут — и свои секреты с собой в ад утащат.

— Или они получат еще двух покойников, — сказал на это Лабрюйер. — Значит, нужно оставить им дорогу для отступления?

— Да, нужно отдать им Церковную улицу, а самим зайти как-то сбоку.

— Угу… Пошли… Обойдем собор по Александровской, а с той стороны — скамейки и фонтаны, будем перебегать на карачках…

— Гусиным шагом…

— Точно…

Так и сделали.

Первое, что обнаружили, крадясь вдоль ограды, — тело сторожа.

— Эфиром попотчевали, — по запаху определил Лабрюйер. — Ничего, проспится.

— Ты, похоже, был прав. Значит, сюда они и собирались, если взяли с собой эфир.

— Но их тут уже нет. Держи фонарик…

Луч прогулялся по прутьям, стали видны открытые воротца.

— У сторожа, что ли, ключ стянули?

— Гляди, дрова раскиданы…

Они сами не заметили, как перешли на «ты».

— Картина тяжкого преступления, — сказал Лабрюйер. — Злоумышленник похитил сажень церковных дров. Сторож ничего не видел, ничего не знает. Полная иллюзия, что по аллее подогнали тачку…

— Ну так где же может оказаться тело?

— Поленницу складывают впритык к стене собора, но она не сплошная, оставлены ниши — там же есть заднее крыльцо, есть вход в подвал, подвальные окна. Пошли, поглядим.

И точно — нашлась щель между дровами и стеной, у верха поленницы, наскоро задвинутая поленьями. Тело засунули туда головой вперед.

— Пока истопники доберутся до этого ряда поленьев — пожалуй, Крещенье настанет, — заметил Лабрюйер. — С каждым днем все холоднее, температура — как в морге, вонять не будет…

— У вас тут тоже на Крещенье морозы?

— Как когда. Значит, ничего трогать не станем, я завтра телефонирую в Полицейское управление…

— Нет, станем. Ты же сам говорил — он таскал с собой портфель с чертежами. В гостинице портфеля нет. А, сам знаешь, все дело в чертежах.

— На кой они Красницкому, если удалось переснять их на фотокамеру?

— А если не удалось?

Лабрюйер и Барсук немного поспорили о логике австро-венгерских шпионов, к единому мнению не пришли. Ясно было одно — планы отдельных частей усть-двинских укреплений у них имеются. Выяснить, что именно таскал в портфеле Адамсон, не удастся — комендант Усть-Двинска, генерал-лейтенант Миончинский, узнав про странную смерть Адамсона, введет в крепости режим наивысшей секретности.

— Но они же понимали, к чему приведет смерть военного инженера! — воскликнул Лабрюйер. — Зачем понадобилось его убивать? Он же мог до второго пришествия снабжать их чертежами! Эта тварь очень ловко его держала на коротком поводке — то оттолкнет, то подманит!..

— Красницкая?

— Кто же еще? Я все ее маневры видел!

— Если бы она его совратила и сделала осведомителем, то его не стали бы убивать. Там произошло что-то, чего мы пока не понимаем. И не поймем, пока не увидим труп и портфель, — сказал Барсук. — Так что давай разбирать поленницу…

— Завтра полиция этим займется.

— Завтра Миончинский этим займется! Сведения нужны сейчас.

Лабрюйер был зол неимоверно. У него на глазах разворачивалась трагикомедия соблазнения. Сперва она была для него комедией — старый дурак, верный супруг увядшей жены, влюбился в чернокудрую сирену. Потом он с тревогой наблюдал, как Адамсон теряет силу, мужество, чувство собственного достоинства. И вот — трагедия…

— Тварь… — пробормотал Лабрюйер. — Ты прав. Нельзя ему тут быть…

Он ничего больше не мог сделать для Адамсона. Предупреждал же! Пытался же вправить мозги! Натыкался на печальное сопротивление обреченного человека… Ну, хоть не позволить телу валяться и стыть у соборной стены, за поленницей, хоть это!..

— Тварь, мерзкая тварь… — повторял он, передавая поленья Барсуку и высвобождая тело. Стыдно было — до жути. Ведь и он чуть не лишился рассудка, глядя на точеное лицо, на склоненную шею Иоанны д’Арк. Неприятель знал, кого привезти в Ригу! Черноволосая и рыжая…

— Им незачем было его убивать. Сейчас в Усть-Двинске начнутся всякие строгости, — сказал Барсук. — Что такого смертельного он мог подсмотреть или услышать?

— Он забросил службу и все время старался проводить с этой тварью. Что угодно мог услышать!

— Портфеля нет?

— Еще нет…

Адамсон лежал вниз лицом. Теперь уже можно было вытащить его за ноги. Можно… но нельзя!..

— Ты решил разобрать всю поленницу? — спросил Барсук. — Угомонись.

Лабрюйер не ответил.

Вскоре ему удалось повернуть тело набок и самому протиснуться в щель.

— Акимыч, я подниму за плечи, ты подхватывай под колени, — сказал Лабрюйер.

Барсук был крупный сильный мужчина. Лабрюйер — ростом пониже, но тоже не слаб. Они вынули тело из полуразваленной сверху поленницы и уложили на жухлую траву.

— Царствие небесное… — прошептал Барсук. — Теперь ищем портфель.

— Сволочи, — ответил Лабрюйер.

Красницкий с помощником избавили Адамсона от верхней одежды и от кителя. Никаких документов, позволяющих его опознать, не оставили. Они, естественно, понимали, что опознание — дело двух-трех дней. Но оттягивали тот момент, когда на них ополчится рижская полиция.

— Китель в гостинице, — поняв Лабрюйера по единому слову, сказал Барсук. — Но найти его там полиция уже не успеет…

И тут Лабрюйер услышал свист.

Ночью много кто может свистеть — кавалер, выманивая барышню на свидание; вот, подающий знак товарищам; полицейский агент, выслеживающий вора…

Но мелодия была такая, что Лабрюйер ахнул

— Мы шествуем величаво, ем величаво, ем величаво, два Аякса два, да два Аякса два… — вот каким словам соответствовала эта чересчур хорошо знакомая мелодия.

— Енисеев… — без голоса произнес Лабрюйер.

Так вот кто прибыл из Питера и тайно навещал фотографическое заведение!

Лабрюйер понял, что сейчас сам совершит убийство — и не хуже агентов «Эвиденцбюро».

Свист доносился со стороны Александровской. До Александровской — два шага. Он сорвался и побежал.

Он хотел высказать Аяксу Саламинскому все, что думает о людях, способных сделать из сослуживца циркового клоуна, втравить его в дурацкие истории, от души веселиться, глядя на его ошибки.

Но Енисеева на Александровской не было. Шагал, насвистывая, какой-то другой человек, ростом — пониже, в плечах — поуже. Совсем другой силуэт, совсем другая походка…

Лабрюйера было уже не остановить. Все беспокойство этой ночи, скопившись, требовало телесного выплеска, возни с поленницей, оказалось, было мало.

Он пробежал еще несколько шагов и узнал Хоря.

Тот шагал широко, размашисто, как-то совсем радостно шагал — мог себе позволить правильную мужскую походку после страданий в осточертевшей юбке.

Лабрюйер зажмурился, помотал головой, открыл глаза — прямо на него действительно шел не Аякс Саламинский, не этот треклятый жандарм, а совсем другой человек — которого, кстати, тоже порой хотелось удавить.

— Что вы такое свистели? — напустился на Хоря Лабрюйер. — Где вы это взяли?!

— Из «Прекрасной Елены». Люблю Оффенбаха, — ответил удивленный Хорь. — Мы в капустнике изображали «Процессию царей Эллады», смеху было! Я был царь Ахилл — «Я царь Ахилл, бесподобен, хил, бесподобен!..» Мне нарочно пузо из двух подушек подвязали. А мелодия прицепилась — спасу нет. Под нее ходить хорошо, как-то ходьбе соответствует…

До Лабрюйера не сразу дошло, что «Прекрасная Елена» — не собственность господина антрепренера Кокшарова, и поставить куски оперетты может каждый, кому не лень.

— Вы зря бегали, — сказал он. — Мы с Барсуком нашли Адамсона, царствие ему небесное.

— Черт возьми…

— Где Янтовский?

— Он обратно побежал — к воротам. Хочет посмотреть, кто придет в гостиницу. Ведь непонятно, куда делась Красницкая. Может, она вместе с мужчинами пошла выносить тело.

— И с превеликой радостью! — вдруг выкрикнул Лабрюйер.

— Где тело?

— Лежало у собора, за поленницей. Я с этой поленницей как-то уже имел дело… Идем. Там Барсук ждет. Ох, и сторож… про него-то мы сгоряча и забыли…где тут ближайший полицейский пост?..

Видимо, сторож, при всей своей массивности, имел слабое сердце. Пробудить его от эфирного опьянения не удалось, как ни бились.

— Два тела, — сказал, поднимаясь с колен, Барсук. — Расхлебывать эту кашу придется тебе, Леопард. Нам с Хорем мельтешить и попадаться в полицейские отчеты незачем.

— Надо придумать версию — как тело попало к собору и откуда у собора взялся Леопард, — добавил Хорь.

— Ничего не надо. Нас никто не видел. Просто пойдем отсюда прочь, — решил Лабрюйер. — Утром найдут трупы… а там будет видно…

Он посмотрел вниз. У его ног лежал Адамсон. Лицо было совсем жалкое, ободранное о дрова. Его нельзя было оставлять — но единственным способом поквитаться за него было правильное отступление. Ни к чему, чтобы вечерние газеты вышли с новостью: тело военного инженера откопал бывший полицейский!

— Нужно будет телефонировать вашему Линдеру, — напомнил Хорь.

— Сам знаю.

Они на всякий случай сделали крюк и шли поодиночке. Вроде никто за ними не увязался.

Янтовского они обнаружили у ворот гостиницы. Он уже начал беспокоиться.

— Ну что?!

— Два тела. Адамсон и церковный сторож. Возвращайся скорее в гостиницу, — сказал Лабрюйер. — Как бы Красницкий с приятелем, избавившись от тела, о тебе не вспомнили. А ты должен лежать в своем номере, пьяный в зюзю.

— Красницкий вернулся один и сам задвинул засов. Куда же девался второй злодей? И куда девалась дама? Есть домыслы? — спросил Янтовский.

— Возможно, в цирк. Артисты часто там ночуют, — ответил ему Лабрюйер. — Может, он и китель с портфелем туда унес.

— Мы узнавали — цирковые ворота ночью на запоре, забор высоченный, выход для публики заперт, служебный — тоже, третьего хода не обнаружили, — возразил Хорь.

— Он есть, — с особым ехидством сказал Лабрюйер. — Там имеется лестница, которую, наверно, замышляли как пожарную. Она завалена всяким хламом, но по ней можно добраться до окошка, через окошко вылезть на крышу пристройки, оттуда — на другую крышу, что примыкает уже к забору. Если к брандмауэру в том месте, где он соприкасается с крышей, привязать прочную веревку, то и вылезть, и влезть обратно для циркового артиста — несложная задачка.

— Так это что же? — спросил Хорь. — Следовало по ночам караулить ворота? Леопард!

— Я сам это узнал совсем недавно, — буркнул Лабрюйер.

— Вы, похоже, еще много чего узнали!

— Ремесло у меня такое.

— Господин Гроссмайстер, я могу быть свободен? — прервал зародившийся спор Янтовский.

— В самом деле, ступай. Тебе придется вернуться через ресторан, но там уже заступил на пост ночной портье. Он не знает, когда и как ты уходил. И по возможности узнай, где госпожа Красницкая, — попросил Лабрюйер.

— Я завтра выезжаю из гостиницы.

— Так можешь на прощание задать прислуге кучу вопросов. Если Красницкой о них и узнает — все равно до тебя уже не доберется. С Линдером я сам поговорю.

Лабрюйер хотел показать Хорю, что Янтовский — его человек, что другие не могут им распоряжаться. И Янтовский понял, что это необходимо старому товарищу.

— Будет сделано, Гроссмайстер. Спокойной ночи, господа.

Они остались втроем — проводили взглядами Тадеуша, который шел к перекрестку походкой щеголя и танцора, потом кто-то должен был нарушить молчание — но такого смельчака не нашлось.

Барсук посмотрел на Хоря, посмотрел на Лабрюйера — оба явно дулись друг на дружку. И он обоих понимал!

Достав из кармана часы, он подошел к фонарю — разглядеть, что там на циферблате. И присвистнул.

Это сошло за начало разговора.

— В самом деле, утро на носу, — сказал Хорь. — Идем, Акимыч, тебе уже деваться некуда — переночуешь у меня в квартире.

— Ты, главное, представь меня квартирной хозяйке как жениха, — посоветовал Барсук.

— Как мне осточертел этот маскарад…

— У тебя ловко получается.

— Сам знаю. «Вы такая эстетная, вы такая изящная в шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом!»

Они пошли вперед: Хорь — как бы не обращая внимания на Лабрюйера, Барсук — обернувшись и слегка улыбнувшись. Это, возможно, означало «следуй за нами».

Лабрюйер, увидев, что они собираются дойти до жилища по Гертрудинской и Дерптской, пошел, напротив, по Александровской и Столбовой. На душе было совсем погано. Он отчетливо видел, что совершил ошибку, не послушав мудрого Аркадия Францевича. Говорил же ему бывший начальник: возвращайся в сыскную полицию, все будет устроено наилучшим образом. Кошко знал, где для воспитанника лучшее место. Так нет же — дикий выверт логики, в котором было пополам уязвленного самолюбия и чистого безумия, привел Лабрюйера на его нынешнюю службу. И что же теперь будет?

Он шел неторопливо, спешить было некуда. Пытался вспомнить все хорошее, что было связано с Адамсоном. И Петропавловскую церковь в Цитадели, и даже то, как вместе накануне Пасхи принесли туда святить крашеные яички и куличи, стояли рядом у длинного стола с припасами богомольцев. Лабрюйер беззвучно молил Бога вывести его из пьянства, как дитя за ручку — из зарослей малины на краю огорода. О чем просил Адамсон, стоя рядом со своей женой — немолодой, тусклой, хмурой? Плохо ли ему жилось дома? Откуда вдруг несуразная погоня за любовью?

И точно, что несуразная — была ли у него хоть тысячная доля шанса?

Вдруг Лабрюйер понял: Адамсон не хотел от госпожи Красницкой того, чего обычно мужчины добиваются от таких красивых женщин; того, что скромно именуют «добиваться ее любви»… Он настолько утратил рассудок, что желал любить сам и быть рядом… Не дурак же он был — понимал, что не снизойдет, не осчастливит!

Получилась довольно странная панихида по немолодому человеку, спасти которого было невозможно.

— Тварь… — пробормотал Лабрюйер.

Эта женщина умела приковать к себе взоры и завладеть вниманием, пожалуй, еще лучше, чем фрау Берта. В ней не было дешевого очарования артистки, она не имела нужды в дорогих духах, в ней было другое, она умела изобразить присутствие в теле и во взгляде души! И потому Лабрюйер повторил еще раз:

— Тварь…

Хорь и Барсук стояли на улице у подъезда, курили. Трудно было понять — то ли ждали Лабрюйера, то ли папиросами вводили себя в мирное и сонное состояние.

Лабрюйер подумал — и подошел к ним.

— Жаль, что мы не догадались провести в номере Красницкого обыск и найти фотокамеру, — сказал Барсук. — А теперь, боюсь, за ним не угонишься. И есть у меня одно подозрение — он, как только рассветет, побежит к фрау Шварцвальд.

— Или телефонирует ей, — возразил Хорь.

— В «Северной гостинице» еще нет телефонных аппаратов в номерах. Внизу, у портье, и в дирекции точно есть, но не станет же он в такое время…

— Не станет, — согласился Хорь. — Но очень может быть, что он уже послал к фрау Шварцвальд своего громилу.

— Он и сам порядочный громила, — заметил Барсук. — Я бы, подремав часа два, попробовал дождаться его возле гостиницы. Утра теперь мрачные, народу на улицах мало. Мы бы сошли за грабителей. Снимем с него пальто, отберем часы. Если фотокамера у него — она нам достанется…

— Нет, мы никого хватать и раздевать сейчас не будем, — сказал Хорь. — Красницкий не только то, что таскал в портфеле Адамсон, снял на пленку. Может, он что-то уже переправил своим хозяевам. А может, где-то в гостинице у него тайник — и необязательно в номере.

— И необязательно в гостинице, — заметил Барсук. — В цирке можно спрятать железнодорожный вагон — и никто его не заметит. Так, Леопард?

Он хотел втянуть Лабрюйера в общий деловой разговор.

— Первое, что нужно обыскать, — номер Берты Шварцвальд, — согласился Лабрюйер. — Я не знаю, как принято у вас, господа, а мы, скромные полицейские ищейки, именно так бы поступили. И гримуборные борцов, а также зал, где они тренируются. Там тоже можно многое спрятать — в том же «покойнике» хотя бы.

Лабрюйер имел в виду тяжелое тряпичное чучело, с которым отрабатывали борцовские ухватки.

— Росомаху посылать туда нельзя, — сразу сказал Хорь. — Его там запомнили. Придется идти мне, грешному. Как осточертел этот водевиль…

Он загасил окурок, бросил на тротуар и вошел в подъезд.

— Не сердись на Хоря, — попросил Барсук. — Молодой, впервые поставили наблюдательным отрядом руководить. Ты первый, с кем он не поладил.

— Могли бы и кого поумнее прислать, — прямо сказал Лабрюйер.

— Нужен был именно этот. Ясно же, что наш будущий враг пустит в ход все последние технические достижения.

Лабрюйер понял — Барсук намекал на войну, которой не миновать.

— А Хорь в этом отлично разбирается, знает чуть ли не все виды фотокамер. А Росомаха в автомобилях разбирается. Время такое — нужно понимать в технике. Прогресс… Идем, что тут торчать в самом деле.

Телефонировав с утра Линдеру по поводу двух ночных покойников (подробностей беседы Хорю не докладывал), Лабрюйер получил от инспектора любопытные сведения. Он избавил Линдера от суеты с опознанием тела Адамсона, а Линдер подсказал ему, где искать человека с полуоторванными пальцами.

Теперь Линдеру оставалось придумать, какая нелегкая затащила военного инженера ночью к Христорождественскому собору, а Лабрюйеру — как устроить засаду возле жилища доктора Блюма, куда его жертва ходила делать перевязки.

— Он назвался Арнольдом Швабе, но имя явно фальшивое, — сказал Линдер. — Пока я этого Блюма еще не прижал как следует.

— Блюм!

— Блюм. Опять за старое взялся. А даже если прижать — что он скажет? Он ничего о пациенте не знает, впервые его видит! Ничего — кроме того, что пациент хорошо платит.

— Но он может по речи определить, кто этот человек? Немец, латыш, еврей?

— По речи — немец. А направил этого Швабе к Блюму некто Киссель. В Риге бывает иногда барон фон Киссель, но сейчас, как на грех, в отъезде. Хотя Блюм и соврать может. Скользкий, как угорь.

— Ни в чем барон не замечен?

— Замечен. Его подозревают в скупке краденых картин и переправке их в самые неожиданные места. Доказательств нет, одни подозрения.

— Картин, говоришь? Помнится, в историю с картинами была замешана наша красавица Лореляй…

— Ты знаешь, где ее искать?

— Попытаюсь. А ты отыщи Янтовского. Он тебе много чего расскажет. Скажи — я просил.

Воровка, как ей и полагалось по должности, промышляла там, где водились растяпы с тугими кошельками и бриллиантовыми сережками. Одно из таких мест было — Гостиный двор. Лабрюйер в свое время ловил ее там, но доказать вину не смог — просто не понял, куда она умудрилась сбросить краденое. А сама она, понятное дело, всячески отпиралась.

Лабрюйер постучал в дверь лаборатории.

— Я занята, душка, — забыв, что тайна раскрыта, откликнулся Хорь.

— Тамбовский волк вам душка, Хорь, — ответил Лабрюйер. — Я сейчас отъеду на час-полтора. Кажется, есть ниточка…

— И куда тянется?

— К тому мерзавцу, которому я руку порвал.

— Бог в помощь, душка! — весело ответил Хорь. И Лабрюйер расслышал чье-то сдавленное хрюканье. Хорь был в лаборатории не один.

Эти тайны Лабрюйеру осточертели.

Да и Хорь, опять влезший в юбки и парик Каролины, нравился все меньше. Лабрюйер представил, как эти питерские агенты потешаются над рижским простаком, не сумевшим отличить мальчика от девочки. Хорь — тот ржет во всю глотку. Барсук — вроде и старается всех примирить, но комизм ситуации видит без лорнета. Росомаха — тоже не лишен пресловутого чувства юмора. А для Горностая он, Лабрюйер, вообще комический незнакомец, чего ж не посмеяться?

Они сидят в темной лаборатории и при свете красного фонаря смеются — как будто ночью Барсук не помогал откапывать из поленницы тело Адамсона, как будто Хорь не гонялся за убийцами. И можно спорить хоть на тысячу рублей — никто спозаранку не побывал во «Франкфурте-на-Майне», никто не занялся всерьез Красницким и его ловкой подругой. Если у Красницкого есть хоть столько ума, сколько полагается курице, — он должен съехать и поселиться в ином месте. Хотя черт их разберет, этих господ из «Эвиденцбюро», чему их там, в Вене, учат.

Лабрюйер зашел в гостиницу и узнал у буфетчика Юргена Вольфа, что господа Красницкие не съезжали, а заказали завтрак в свой номер.

Приличные люди меньше часа не завтракают, так что у Лабрюйера было немного времени.

Гостиный двор был раза в три поменьше знаменитого санкт-петербужского, да и стоял на отшибе, в Московском форштадте. Но и он выглядел очень внушительно, и он имел два этажа, и в нем имелись крытые галереи — правда, с деревянными колоннами. Посреди него высились девять амбаров. Гостиный двор, как всегда, кишмя кишел публикой — одни собирались сделать покупки, другие просто слонялись, прицениваясь и развлекаясь.

Лабрюйер пошел к лавкам с дамским товаром — там было больше всего шансов встретить Лореляй. Ему повезло — он столкнулся с пожилой воровкой Трудхен. Она летом работала в паре с Лореляй, переодетой трогательным мальчиком в матросском костюмчике.

— Я не за тобой, — сказал ей Лабрюйер. — Мне бы Лореляй повидать.

— Нет ее тут, уехала, — сразу ответила Трудхен.

— Жаль…

Они оказались возле бакалейной лавки. Товар там был в основном российский — в том числе и московской Константиновской фабрики. Предлагались также бонбоньерки — картонные и фарфоровые. Лабрюйер выбрал большую картонную с картинкой — букетом в стиле позапрошлого века, велел уложить туда дорогих конфет — «Паризьен», «Крем де-Мараскино», «Флер-д’оранж». Бонбоньерку перевязали шелковой лентой и вручили с поклоном. Лабрюйер же отдал конфеты Трудхен.

— Вернется Лореляй — отдашь ей.

— А на словах что передать?

— Передай — вот отрастит опять свои локоны, тогда посватаюсь.

Трудхен засмеялась, но как-то неуверенно.

Лабрюйер пошел прочь. Через ворота (в виде триумфальной арки с медальонами, иначе после войны 1812 года возрождать сгоревший Гостиный двор было бы даже как-то неприлично) он вышел на Гоголевскую. Шел он неторопливо, давая Лореляй возможность себя догнать — если, конечно, Трудхен не соврала и белокурая воровка действительно уехала по своим загадочным делам.

Лореляй поздоровалась на свой лад — бесшумно оказавшись рядом, запустила руку в карман пальто и мгновенно вытянула носовой платок Лабрюйера. Он ощутил не само прикосновение, а нечто вроде движения воздуха, резко повернулся — и платок замельтешил прямо перед его носом.

Лореляй рассмеялась.

— Обдурила я тебя, старый пес, — сказала она.

— Да, старею, — согласился Лабрюйер.

— На что я тебе?

— Поблагодарить хотел. По твоему указанию на след целой шайки вышли. Помнишь, тогда, во «Франкфурте-на-Майне»?

— Помню. А что за шайка? Залетные?

— Вроде того. Так что полиции впору тебе наградные выписывать. Это серьезнее, чем ты думаешь, детка, и не спрашивай больше.

— Если не наши — то черт с ними, — решила Лореляй.

— Совсем не наши… Ты поосторожнее. Я агента Фирста в Гостином дворе видел.

— Ты о чем, ищейка? — с видом безупречной райской невинности осведомилась Лореляй.

А ведь ей уже за тридцать, подумал Лабрюйер, она умеет изобразить безмятежную юность, а взгляд — совсем не девичий.

— Ты давно барона фон Кисселя видела? — вдруг спросил он.

— Не знаю такого барона.

— Ну, ладно. Ешь конфеты на здоровье. До свидания, детка.

— Ничего больше не скажешь? — удивилась Лореляй.

— Так если ты с бароном не знакома — о чем говорить? Хотя… доктора Блюма тоже не знаешь?..

— Про этого слыхала.

— Еще бы ты про него не слыхала…

Это был прямой намек — Блюм время от времени оказывал ворью тайные медицинские услуги, и Лореляй, свалившись однажды с балкона, скорее всего, именно у него лечила ногу.

— Киссель и Блюм… — задумчиво произнесла Лореляй. — Кажется, я знаю, кто тебе нужен, старый пес. Он не из наших, его кто-то с собой привез. Я краем уха где-то что-то слыхала, понял? Ничего не знаю, а слыхала.

— Разорванная рука.

— Я тоже эту ухватку знаю. Ты вот что, ищейка… ты возле цирка походи, посмотри, может, набредешь на старуху Шмидт. Она там где-то живет и чулан шлюхам сдает — на час, на два. Тоже ведь доход, в ее-то годы. Так она вчера Длинной Эльзе отказала, а та была с хорошим клиентом, с датским морячком, и Аннемарии отказала. Кого-то там у нее поселили. Девки его видели. Говорят — молодой еще, рука на перевязи, знаешь, вокруг шеи? Может, твой.

— Спасибо тебе великое.

— Не для тебя стараюсь — девок жалко! Им чуланчик нужен. Холодно теперь на Бастионной горке под кустом!

— Заплатить тебе? — спросил Лабрюйер.

— Мы с тобой, старый пес, уже почти как родственники, какие деньги? Мы ведь чуть ли не двадцать лет знакомы — столько ты за мной гоняешься. Наши уже смеются — вам, говорят, под венец пора.

— А из тебя бы хорошая жена получилась.

— Поздно, милая моя ищейка. Вся я переломанная… прощай!..

Он удержал Лореляй за руку.

Стоять с дамой на перекрестке — верх неприличия, даже с такой, как Лореляй. Но вот пробежала искра, остановилось время, и это соприкосновение пальцев вдруг стало для обоих очень важным.

— На том свете разве что… — тихо сказала Лореляй. — Ты славная ищейка, старый пес…старый полицейский пес… Не приходи больше.

Она повернулась и пошла прочь — маленькая, тоненькая, легкая, и светлые пряди выбились из-под черной шляпки.

И он пошел прочь.

На душе у него было пасмурно.

Лабрюйер не очень-то понимал женскую логику, тем более — логику воровки, с детских лет освоившей это ремесло; он знал, что у Лореляй есть какие-то свои правила поведения, что купить ее за деньги невозможно, что свои воровские доходы она частично отсылает родителям и сестре, нарожавшей кучу детишек. Ему казалось, что их отношения — забавны, полезны, обоих ни к чему не обязывают. И вдруг он понял — этих временных пятиминутных перемирий, когда они могли друг на дружку наорать, но потом обменивались ценными сведениями, накопилось уже довольно много…

Ему было жаль эту женщину, он недоумевал — отчего она больше не хочет встреч. Возможно, он что-то не то сказал? Или она неправильно поняла, ведь того, как понимают мир женщины, обычному мужчине никак не уразуметь. И в таком недоумении он дошел до Театрального бульвара.

Линдер выслушал его внимательно.

— Ты ее побереги, — в завершение разговора сказал Лабрюйер.

— Да, она еще пригодится, — деловито ответил Линдер. — Телефонируй мне вечером домой, я уже что-то буду знать.

— Портфель Адамсона не нашелся?

— И китель не нашелся.

Лабрюйер задумался — наводить ли инспектора Линдера на цирковых борцов и на Красницкого. Навести нетрудно — только не будет ли от этого больше вреда, чем пользы?

— Ты что-то хотел сказать, Гроссмайстер? — спросил Линдер.

А во взгляде было: ты, старый приятель, знаешь про это двойное убийство больше, чем говоришь.

— Я спросить хотел — чем убили Адамсона. Поверхностный осмотр ничего не дал.

— Сделали вскрытие. Патологоанатомы с этим уже имели дело — доза снотворного средства, от которой сердце не выдержало.

— Опоили…

— Не сам же он, приняв эту дозу, пошел помирать к собору, предварительно раздевшись. Причем там еще такая тонкость — если бы он выпил этой дряни немного больше, то желудок ответил бы рвотой, и Адамсон уцелел. А так — или кто-то хорошо разбирался в фармакологии и знал, что у Адамсона слабое сердце, так что сумел подобрать нужную дозу, или — роковая случайность.

Лабрюйер покивал. Это действительно была роковая случайность. Смерть Адамсона была Красницкому и его компании совершенно некстати. Если бы он увидел или услышал что-то подозрительное — его бы уничтожили не снотворным, а более надежным средством. Скорее всего, военного инженера усыпили, чтобы сделать копии с чертежей в его портфеле. И, поскольку ныне век прогресса, использовали фотокамеру…

Линдер ждал, пока Лабрюйер заговорит.

— Знаешь, Линдер, я скажу тебе кое-что или вечером, или завтра.

— Хорошо, Гроссмайстер.

Больше вопросов Линдер не задавал.

Совсем недавно он принял участие в розыске по делу об убийстве, в котором пытались обвинить Валентину Селецкую, а в итоге понял, что бывший полицейский инспектор Гроссмайстер связался с какими-то тайными и секретными ведомствами в российской столице. Поэтому он не приставал с расспросами — только смотрел выразительно, а Лабрюйер отводил взгляд. Но ему это уже надоело.

Нужно было наконец прямо поговорить с бывшей Каролиной, а ныне — Хорем. Нужно было объяснить этому юному и наглому созданию, что здесь, в Риге, он, Хорь, — чужой, а Лабрюйер — свой, что лучше не самому шастать по ночам, а договориться с Сыскной полицией, поделиться с ней сведениями — и она в ответ чем-нибудь поделится, хотя бы агентами.

Но «нужно» и «будет сделано» — слова, вылепленные из разного теста.

Лабрюйер вернулся в фотографическое заведение. Там шла работа — Хорь в полном боевом облачении Каролины делал портрет двух сестричек-близняшек, хорошеньких, как ангелочки.

Когда девушки ушли, Хорь проводил их тоскливым взглядом. Лабрюйер злорадно подумал: тебе бы, поганцу, сейчас за ангелочками ухлестывать, стишки господина Бальмонта им читать, выдавая за свои, за ручки держать и поцелуев домогаться, а ты изволь шуршать юбками, беспокоясь, как бы не слетел парик.

Вспомнился томик Бальмонта с закладкой и вспомнились стихи:

Она отдалась без упрека,

Она целовала без слов…

Лабрюйер не был догадлив, когда дело касалось женщин, но злорадство вдруг обострило его сообразительность. Ну да, о ком же еще мечтать Хорю? Только о женщине, за которой не придется ухаживать и вычислять подоплеку ее капризов! О такой, которая ничего не попросит и под венец за ухо не поведет! А просто ляжет в твою постель без рассуждений. Но при этом она еще должна быть красивой. И молчаливой.

Невольно вспомнилась Лореляй…

Казалось бы, целую вечность знакомы, он — охотничий пес, она — верткий заяц. А поди ее разбери. Там, где полагал найти простоту, поскольку воровке умственных выкрутас сочинителя Достоевского не полагается, обнаружил что-то непонятное.

— Вы говорили о третьем выходе из цирка, — уныло напомнил Хорь.

— Я не удивлюсь, если там есть и четвертый. Под цирком ведь подвалы. Черт их знает, как подвалы в этом квартале меж собой соединяются.

— Никак они не соединяются. Мы это уже проверяли. Если бы соседние дворники про такое знали — то за небольшие деньги все бы показали. А они не знают…

Лабрюйер надулся — ему следовало давным-давно знать про подвалы. А как-то так получилось, что не знал.

— Дайте карандаш и бумагу, — потребовал он. — И еще — я понимаю, что в присутствии столь важной персоны не смею рта разинуть, но недурно бы наладить присмотр за Красницкими.

— Налажен. Не беспокойтесь, Леопард, рисуйте лучше план циркового двора.

Это было сказано несколько свысока.

Лабрюйер запомнил интонацию.

Запечатлеть в зрительной памяти, чего и где нагромоздили во дворе дирекция и артисты, смог бы, пожалуй, только большой знаток и любитель фортификации. Как шла по зданию цирка заброшенная лестница, Лабрюйер тоже не очень четко понимал. Но в общих чертах набросал план верно.

— И вот тут можно подобраться к забору, — объяснил он. — Штурмовать забор со двора, с земли, довольно сложно, нужна лестница. Оставлять у забора во дворе лестницу, чтобы вернуться обратно, рискованно. Там рано утром выгуливают собак и лошадей, привозят фураж, увозят навоз. А у человека есть такое свойство — он все больше под ноги смотрит. Если с улицы бесшумно перебраться на крышу, которая примыкает к забору, то люди во дворе могут этого вовсе не заметить.

— Знаю я это свойство… Здесь у нас Парковая улица… Так…

Лабрюйер мысленно посмеивался — не знающий улицы Хорь пытался, глядя на план, понять, где ставить засаду. Дав ему помучиться, Лабрюйер сказал:

— Вот тут пивной погребок. Туда ведут ступеньки — то ли три, то ли четыре. Если на них сесть, то можно, повернувшись боком, с удобствами наблюдать за воротами.

— Благодарю… Будьте любезны, Леопард, прогуляйтесь там. Вы знаете латышский — так спросите дворников, не оставляют ли на Парковой ночевать автомобили. Вам охотнее ответят. Если оставляют — то где.

— Разумно… — пробормотал Лабрюйер. Разумно было еще другое — Хорь давал ему возможность болтаться по городу, не деля одно пространство со своей спесивой персоной.

Выйдя из фотографического заведения, Лабрюйер зашел во «Франкфурт-на-Майне» — поесть. Заодно спросил буфетчика о Красницких. Они все еще сидели в своем номере.

Пообедав и выпив кофе, Лабрюйер спросил свежие газеты.

Китайские войска зверствовали в Монголии; ходят слухи, что экспедиция лейтенанта Седова на «Св. Фоке» провалилась — судно затерто льдами; в Париже изловили фальшивомонетчиков, которых назвали «русскими», хотя как раз национальность внушала сомнения; для копирования кредитных билетов они непонятным Лабрюйеру образом использовали электричество. В Риге всех озадачила очередная студенческая проделка — в витрине магазина Мушата непонятным образом появилась фигура, выглядывающая из складок тканей и кажущая зевакам двумя руками длинный нос. Голова фигуры была искусно изготовлена из папье-маше и сильно смахивала на профессора Вальдена…

На Парковой улице у дворников было мало работы — орманы и телеги возчиков там появлялись не слишком часто, не было нужды бегать с большим совком и метлой за каждой кучей конского навоза. Цирковые ворота были на нечетной стороне. Лабрюйер прошел по четной, внимательно разглядывая ворота и забор. Место, где, по его мнению, вылезали со двора, было самым обыкновенным — выбоин в стенке не наблюдалось. Оставалось предположить, что борцы, выбираясь ночью из цирка, спускают спрятанную на крыше лестницу или узловатую веревку, потом втягивают обратно.

Улица была очень тихая. Шумными были идущие от бывшей крепости параллельно друг дружке длинные Мариинская, Суворовская, Дерптская, Александровская. А Парковая была поперечная и совсем короткая. Очень даже подходящая улица для пивного погребка — чтобы мужчины, малость перебравшие, не вываливались оттуда прямо под конские копыта или автомобильные шины.

Лабрюйер зашел в погребок, взял маленькую кружку бауского и, попивая славное пиво, осведомился — много ли автомобилей ночует на улице. Конечно, этой адской машине место в гараже, но не во всяком городском квартале найдется пространство для гаража.

— У нас тут дворы маленькие, — согласился парень за стойкой. Лабрюйер знал — его звали Фриц, на латышский лад — Прицис, и жил он в этом же квартале, во дворе. — Только цирковой, говорят, огромный.

Он в марках автомобилей не разбирался, но приметил два — большой красный и зеленый. Эти довольно часто ночевали на Парковой.

— И не боятся же хозяева, что их угонят, — удивился Лабрюйер.

— Они что-то такое делают, вроде как лошадей стреноживают. Что-то к колесам прицепляют и вовнутрь засовывают.

— Значит, всего два?

Фриц задумался.

— Два — это постоянно. Это автомобили господина Гринмана, он адвокат, и господина Келлера, он кем-то в ратуше служит. Но недавно еще чей-то появился.

В погребок ввалилась компания студентов, и Лабрюйер отошел со своей кружкой в угол.

Студенты обсуждали тот фурор, который произвела в Риге голова с руками, оказавшаяся в витрине магазина Мушата. По тому, как они хлопали по плечам и поздравляли двух молодых людей, Лабрюйер понял — эти-то и есть главные затейники. Пока допил пиво — узнал кое-что еще…

Студенческая компания была занята собой, и Лабрюйер подошел к стойке.

— Так чей же автомобиль прибавился?

— Кто его разберет, на нем не написано. Его не каждый вечер ставят.

Оказалось — иногда он появляется с наступлением темноты; уследить, кто его пригоняет, Фриц не сумел, да и не любопытствовал; утром он, хотя и приходил рано, никогда этого черного автомобиля не видел; минувшим вечером он также отсутствовал.

Разобравшись, где стояли все три автомобиля, Лабрюйер еще прошелся по Парковой. Он хотел понять, можно ли устроить за капотом засаду. И с большим удовлетворением отметил — на ведущих к погребку ступеньках сидеть и караулить куда как удобнее.

Теперь можно было возвращаться в фотографию.

Немного сомневаясь в том присмотре, который Хорь устроил за Красницкими, Лабрюйер зашел во «Франкфурт-на-Майне» и спросил Вольфа, не появлялась ли эта пара.

— Как же не появлялась! Вышли оба такие веселые, то он захохочет, то она. Я даже выглянул — что там у нас такое? А это они! Идет, друг к дружке жмутся, даже завидно стало, — усмехнулся буфетчик. — Куда-то в гости собрались.

Лабрюйер беззвучно, даже без движения губ, прошептал:

— Тварь…

Потом он дал буфетчику полтину. Тот получал обычно более крупные чаевые, но и полтине был рад, полтина — это двухфунтовый судак к воскресному столу.

В прескверном расположении духа Лабрюйер пришел в свое заведение. Ян сидел на видном месте в ожидании припозднившихся клиентов и читал книжку. Лабрюйер знал — парень мечтает стать инженером, и книжка, скорее всего, какой-нибудь мудреный учебник физики.

В лабораторию Лабрюйер был впущен без затруднений. Одиночество Хоря скрашивал Росомаха. Увидев Лабрюйера, он заулыбался.

— Хорь сказал, ты должен нужные сведения принести.

— Принес, — и Лабрюйер передал все, что рассказал ему Фриц.

— Значит, все правильно — именно этой ночью у нас есть шанс. Я, честно сказать, сомневался, но у Хоря же нюх… Ну, потрудимся сегодня, благословясь! — весело сказал Росомаха. — Ты меня еще в деле не видел. Как раз увидишь.

— Надеюсь, — буркнул Лабрюйер. — Если я никому не нужен, то отойду ненадолго.

— Можете даже вздремнуть, — позволил Хорь. — Поставьте только будильник на одиннадцать. Встречаемся на углу Парковой и Суворовской.

Перед бурной ночью следовало плотно поесть. Не так, чтобы в сон потянуло, а в меру — для бодрости духа. Лабрюйер по привычке, а менять свои привычки он не любил, отправился во «Франкфурт-на-Майне».

У входа он столкнулся с Красницким.

Тот возвращался в гостиницу один — и явно был чем-то озабочен. А время — такое, что даме в одиночку не следует по улицам бродить. И где он оставил супругу — оставалось только гадать. Если собирались в гости — то, может, там, в гостях, она и сидит теперь? Поссорились, наверно. Или же…

Лабрюйер не думал, что исчезновение госпожи Красницкой вызовет в душе хоть тень тревоги. Она — соучастница преступления, и если агенты «Эвиденцбюро» собрались покидать Ригу — может статься, они не захотят тащить с собой русскую женщину. Даже сообщницу… Даже такую, что наутро после убийства ни в чем не повинного человека весело хохочет…

Вдруг Лабрюйеру впервые в жизни захотелось дать пощечину женщине.

Он никогда бы не ударил по лицу Лореляй или Трудхен — разве что сжал предплечье до синяков. Воровки — они и есть воровки, ангелов из себя не строят. А эта… Иоанна д’Арк, чтоб ей!.. Безупречное благородство профиля и кудрей!.. Сам ведь чуть не попался. Фрау Берта — та хоть честно говорит: да, я блудливая кошка, ничего во мне возвышенного.

Он сам не понимал, чего именно не может простить Красницкой. Убийство Адамсона было не главным ее грехом, увы, не главным.

Минуту спустя он опомнился. Не пощечина, нет — а просто молча посмотреть ей в глаза. Она не устыдится, какой уж там стыд. Она, скорее всего, испугается. Вот и прекрасно.

С перепугу она попытается сбежать. Но ведь после смерти Адамсона вся эта шайка уже, можно сказать, сидит на чемоданах. Получится неплохая провокация…

А что скажет Хорь?

Поскольку Хорь сам разводит таинственность и ничего не рассказывает, то и ему рассказывать про один-единственный взгляд совершенно незачем.

Лабрюйер подозревал, где Красницкий мог оставить супругу: неподалеку, в доме профессора Моруса. Там, где веселый дамский кружок репетировал «живые картины».

Там, где бывали молодые гарнизонные офицеры и военные инженеры… Те, что укрепляли Усть-Двинск и возводили новые батареи на Магнусхольме.

Предлог, чтобы явиться в дом к Морусу в такое время, у него был. Студенты! Витрина в магазине Мушата! И не ловля безобразников, а благородная попытка предупредить их…

Никакой дамский кружок у Морусов в этот вечер не собирался, Красницкой там не было. Госпожа Морус еще раз поблагодарила за отличные фотокарточки. Сейчас она была хозяйкой дома и матерью семейства — следила за тем, как дети делают домашнее задание.

Господин Морус принял Лабрюйера в кабинете.

— Простите, что так поздно, — сказал Лабрюйер, — но шалопаев нужно выручать. Сам когда-то такой был, да и вы тоже…

Профессор усмехнулся.

Никому не удалось доказать, что именно он тридцать лет назад тайно принес в аудиторию черного кота, предварительно обрызгав пол и кафедру валерьяновыми каплями.

— Надо бы съездить к господину Мушату, по-хорошему с ним договориться, пока в полиции делу не дан ход, — продолжал Лабрюйер. — Я Мушата знаю, он сперва будет норов показывать, потом быстро угомонится. Да ведь и убытку ему не было, только публика перед витриной толклась…

— Если шалопаи залезли в витрину, ничего не попортив, то он скоро успокоится. Но как-то же они там укрепили эту голову с руками. Не дай бог, что-то повредили.

Рассказав о беседе в погребке и потолковав о студенческих проделках былых времен, Лабрюйер стал прощаться, но госпожа Морус предложила ему чашку чая с домашними пирожками. Она позвала к чаю своего старшего, Митю, он сразу не отозвался, и Лабрюйер заглянул в комнатку, где жили оба юных Моруса, Митя и Алеша. Младшенький был в гостях у соседа-однокашника, Старший заканчивал чертеж и не хотел от него отрываться.

Лабрюйер подошел к большой, во всю стену, карте Российской империи.

— Где бы тут могла быть Вологда? — спросил он.

— Вот тут, — показал гимназист.

— А Керчь?

— Здесь.

— Ого… Сколько ж между ними?

— Если по прямой — тысячи полторы верст, — подумав, сказал Митя.

Стало быть, где-то на этом пространстве обретается ныне старый мудрый причудник Самсон Стрельский… И антрепренер Кокшаров со своей подругой Терской, и вся компания артистов, с которыми Лабрюйер играл этим летом в ехидной оперетке «Прекрасная Елена»… и Валентиночка Селецкая — вместе со всеми…

Как то сложилась ее судьба? Может, встретила богатого поклонника? Может, даже позвал под венец?

Глядя на карту, Лабрюйер все яснее понимал, что никакой Валентиночки в его жизни не было. А что же было? А одиночество…

Он вернулся в гостиную, где на краю большого стола горничная приготовила чай на четыре персоны.

Гимназистка Сашенька сидела за тем же столом, но с другого конца, срисовывая картинку из книги. Лабрюйер посмотрел из любопытства — это был тяжеленный том Шиллера издательства Брокгауза и Ефрона, а на картинке — Орлеанская дева в доспехах.

Сходства с госпожой Красницкой, впрочем, не было — и на том спасибо.

— Скажите, барышня, в котором томе баллады Шиллера? — спросил Лабрюйер.

Сашенька встала и взяла из книжного шкафа нужный том. Затем помогла найти балладу о рыцаре Тогенбурге.

— Я тоже ее люблю, — призналась девушка и продекламировала вполголоса:

— Дайте… — внезапно охрипнув, попросил Лабрюйер и закашлялся. — Дайте, пожалуйста, книгу…

Он принял в обе руки тяжелый том и, отойдя в сторонку, молча прочитал балладу.

Получилось вроде еще одной панихиды. Лицо Адамсона повисло перед глазами, голос его перекрывал стихотворные строчки:

— Я просто хочу ее видеть… я должен ее видеть… хочу ее видеть…

— Тварь, — ответил мертвому Адамсону Лабрюйер. — На каторгу…

Идти на свидание с Хорем и Росомахой было рано. Лабрюйер подумал — и, распрощавшись с Морусами, медленно пошел в фотографическое заведение.

Там он обнаружил Барсука.

— Садись, вместе подумаем, — предложил Барсук. — Вот давай рассуждать. По сведениям нашего агента, в Ригу приехали за планами будущих укреплений Магнусхольма шесть человек. «Щеголь» и «Атлет» — скорее всего, Красницкий и один из борцов. «Бычок»… Эта кличка говорит, что человек умом не блещет, зато силен, как бык. «Клара» и «Птичка» — Это Красницкая и Шварцвальд. Остается «Дюнуа». И то, что у нас даже предположений никаких нет, — дурной знак. Значит, мусью Дюнуа очень хорошо от нас прячется. Вывод?

— Значит, он в этой компании главный?

— Боюсь, что да. Мы можем хоть сегодня ночью взять Красницких, Шварцвальд и борцов. Невелика наука!.. А главного-то упустим…

— А время поджимает.

— Да, брат Леопард, время поджимает.

— Я телефонирую Линдеру. Может, уже удалось изловить того мерзавца, которому я руку порвал.

— Уж не в Кайзервальде ли он окопался?

Барсук пытался умозрительно вычислить, кто этот самый Дюнуа и где прячется.

— Вот будет штука, если я ему ручку повредил, — заметил Лабрюйер.

— Я очень удивлюсь, если это так. Хорь тоже об этом много думает — да разве от него правды добьешься? Пока все в голове не сложит одно к одному — молчит. А мне ведь обсудить охота…

Лабрюйер покачал головой.

Потом он надел старое пальто, оставил Барсука в фотографии и пошел к углу Парковой и Суворовской.

Суворовская получила свое гордое название отнюдь не в честь полководца. А в честь его внука, Александра Аркадьевича, бывшего в середине минувшего века рижским генерал-губернатором. Проходя мимо Верманского парка. Лабрюйер вспомнил — когда-то ведь там на открытой эстраде играл по вечерам оркестр, нанятый Суворовым за свои деньги, — чтобы поладить с рижанами. Какая-то музыкальная фраза образовалась в голове, пронеслась пестрой птахой — и истаяла, погасла. И он подумал, что уже очень давно не пел…

В юности пела душа. Потом, наверно, пело страстное желание, не получавшее иного выхода. Потом — за деньги… А теперь-то отчего пришло на ум запеть? Вот просто так, шагая по темной улице под облетающими липами, уже принадлежащими парку? Без повода — потому что радостных поводов в последние дни не было вовсе?..

Этого он не знал.

Лабрюйер иногда бывал некстати пунктуален.

Сам он объяснял это долей немецкой крови. Ею же — свою неожиданную мрачность, случавшуюся тоже некстати, и необщительность. Вернее, та общительность, которую взращивали и возделывали в добропорядочных немецких семействах, была ему чужда, и он иногда успешно скрывал это, притворяясь своим в застолье, а иногда скрывать не желал.

Алкоголь позволял быть обычным веселым человеком. Удивительно еще, что сей соблазн удалось одолеть сравнительно легко.

Придя на нужный перекресток ровно в указанное время, Лабрюйер там никого не обнаружил и хмуро сказал сам себе: непорядок, да и можно ли ждать порядка от человека таких кровей? Не то чтобы Лабрюйер не любил чистокровных русских, — он отлично ладил со всеми, кто вел себя с ним по-человечески, да хоть с китайцами, но Хорь задирал нос, и тут уж всякое лыко шло в строку. Хорь был самой заурядной русской внешности, более того — какой-то деревенской внешности, и Лабрюйер, отдав должное его актерскому мастерству, все же был сильно недоволен тем, что не разгадал маскарада.

Прогуливаться по Парковой он не стал — мало ли кто там теперь бродит, мельтешить незачем. Торчать на углу тоже было незачем. Лабрюйер, не останавливаясь, миновал перекресток, прошел до улицы Паулуччи, перешел на другую сторону и вздохнул: парк на ночь запирался, а хорошо было бы посидеть на чугунной скамейке…

Хорь опоздал на пять минут, но извиняться не стал.

— Идите первый к той лестнице, я за вами, — приказал он.

Лабрюйер и пошел — вплотную к стене, быстрой легкой поступью, почти пробежкой. В пространство, образованное ступеньками и дверью, он не сошел и не соскочил, а как бы стек и сразу уселся поудобнее. У Хоря это так ловко не получилось, и Лабрюйер быстро подхватил его, чтобы начальство не вмазалось лбом в дверь.

— Погребок еще открыт, там студенты бузят, — сказал Лабрюйер. — Слышите? И его не закроют, пока эта бесноватая публика не уберется. Выпивают-то они немало.

— Дверь вовнутрь открывается?

— Да, и вы ее чуть лбом не отворили.

— Тогда — ничего.

Хорь, видать, тоже был упрям.

Теперь, находясь примерно посреди квартала, Лабрюйер мог окинуть его взглядом. На Парковой стояли четыре автомобиля, из них два — заведомо черных.

— Вы ничего не хотите рассказать? — вдруг спросил Хорь.

— О чем?

— О своих визитах в цирк. Тогда, когда вы туда повадились, мы еще не поняли, что такое фрау Вальдорф и борцы. А вы туда ходили, как на службу.

— Значит, за мной следили и знали, что я пошел в цирк? — сердито спросил Лабрюйер.

— Пришлось. Мы не знали, можем ли на вас положиться, Леопард, — сказал Хорь. — Вас нам… Ну да ладно. Вы ведь могли поверить фрау Шварцвальд и сказать ей лишнее. Один раз удалось отогнать от вас эту даму моей беременностью, но в другой раз было бы сложнее — пожалуй, пришлось изобразить бы преждевременные роды. Так что извините — когда имеешь дело с хитрой тварью, лучше перестраховаться.

— Меня вам навязали. Требовался рижанин, который хорошо знает город и горожан. Время, наверно, поджимало — ничего получше не нашлось, — язвительно ответил Лабрюйер. — Ну так это вы уж извините!

— Обменялись любезностями, — заметил Хорь. После чего они оба молча таращились на цирковые ворота.

— Это не имело отношения к вашим делам, — наконец сказал Лабрюйер. — Просто я помог найти отравителя цирковых собачек. Вот и все. Соскучился по своему проклятому ремеслу, понимаете?

— Понимаю. А фрау Шварцвальд оказалась очень понятливой особой.

— Она что-то от меня узнала? Я разболтал государственные тайны?

— Хотел бы я сам знать, что эта публика от вас узнала. Уж если за вами следили — то могли до чего-то докопаться.

— Не могли. Поскольку я был для вас живой вывеской, только что не из жести склепанной, и сам ничего не знал, то они могли ходить за мной хоть до второго пришествия.

— Это вы сейчас так говорите.

— Вы запутались и пытаетесь понять, что делали не так, господин Хорь. И, конечно, ищете виновных, — жестко сказал Лабрюйер. — В ваши годы такое случается.

Хорь не стал возражать — похоже, очень удивился суровому отпору.

И опять они молча смотрели на ворота, а время меж тем шло и шло, а студенты за дверью пели совсем уж дурными голосами знаменитый и пресловутый «Gaudeamus igitur».

Вдруг Хорь стал тихонько подпевать:

— Странный какой-то перевод, — удивился Лабрюйер. — По-латыни так уж точно не пели.

— Я его в песеннике для кадет и юнкеров отыскал. Нельзя было пройти мимо такого курьеза, — ответил Хорь. — Однако… Однако и такое необходимо. Не всем же изъясняться по-латыни.

Он так это произнес, как будто Лабрюйер говорил исключительно на этом древнем наречии, за что заслуживал по меньшей мере десяти лет Нерчинской каторги.

Спорить с Хорем было бы смешно.

Наконец дверь заскрипела. Хорь и Лабрюйер чуть ли не прыжком вылетели из своего укрытия. Студенты, всему миру показывая свое братство, в обнимку протискивались из кабачка на улицу, долго выстраивались и колонну и, поддерживая друг дружку, удалились в сторону Мариинской улицы. Шуму они подняли — как целый полк янычар турецкого султана.

Дверь затворилась.

— Сейчас Фриц и Грета наведут там порядок и тоже уйдут, — сказал Лабрюйер.

— Вы выбрали самое лучшее место для засады.

— Другие — хуже. А страховать от пьяных студентов даже страховое общество «Россия» не возьмется.

Ясно было, что лучше с Хорем вообще не разговаривать — обязательно получится совершенно сейчас не нужная стычка.

Они стояли вплотную к стене, по обе стороны лестницы — ни дать ни взять, два атланта, подпирающие карниз над дверью в модном нынче архитектурном стиле. Только атлантов скромные рижские ваятели старались изобразить голыми по пояс, не более, а эта два были: один в пальто, другой в тужурке.

Вдруг Хорь съежился и беззвучно юркнул на ступеньки. Лабрюйер посмотрел на ворота и все понял.

По крыше кто-то пробирался, и не один — вроде бы двое.

Прятаться было поздно, Лабрюйер только закрыл лицо рукавом, моля Бога, чтобы его темное пальто полностью слилось со стеной.

Тех, на крыше, действительно было двое: один крупный, другой помельче. Крупный сбросил вниз толстую веревку (тут Лабрюйер оказался прав), ловко спустился, потом чуть ли не в объятия принял второго. Тогда только Лабрюйер понял, что второй — женщина.

Но разглядеть эту женщину он не смог — крупный мужчина, обнимая ее за плечи, бегом увлек ее к одному из двух черных автомобилей. Они уселись на заднее сиденье, мотор кашлянул пару раз, и автомобиль покатил к Суворовской.

— Черт, упустили, — сказал Лабрюйер. И с опозданием сообразил, что следовало вызвать Вилли Мюллера — тот с радостью бы ввязался в ночную погоню.

— Черта с два, — ответил Хорь. И замахал правой рукой.

На этот знак отозвался шофер второго черного автомобиля и подкатил к дверям погребка.

Это был Росомаха.

— Садитесь же! — велел Лабрюйеру Хорь. — Если бы вы раньше рассказали про свои цирковые похождения — больше толку было бы.

— Если бы вы больше мне доверяли, я бы знал, насколько важны эти похождения.

— Да будет вам, — сказал, не оборачиваясь, Росомаха. — Ну, вот сейчас и проверим, на что годится мотор в двадцать четыре лошадиные силы…

На нем был шоферский шлем со сдвинутыми на лоб очками.

— Разве такие уже есть? — спросил Лабрюйер.

— Мы купили прямо на заводе, я сам поменял. Скоро «Руссо-Балт» их начнет печь, как кухарка — блины. Есть уже и в тридцать пять лошадиных сил, и даже больше. Но с этой таратайкой мы малость поколдовали. Сейчас посмотрим, что такое наш «Руссо-Балт» против их «мерседеса»… Держитесь, господа!

«Мерседес», подобравший беглецов из цирка, шел по пустой улице, не слишком балуясь со скоростью. «Руссо-Балт» держался сперва в доброй четверти версты от него. Потом «мерседес» свернул налево, на Матвеевскую.

— Черт возьми, что им опять нужно в Кайзервальде? — спросил Хорь. Это был вопрос риторический — Лабрюйер не знал, что тут можно сказать, а Росомахе было не до риторики.

— Мы сейчас поедем прямо, свернем на Ревельской и выедем на Карлининскую, пропустив их вперед… И там уже придется рисковать… — сказал Росомаха. Если в центре города — и то один автомобиль, идущий в кильватере у другого, выглядит подозрительно, то там — сами понимаете… Местность такая, что в ней автомобили видят очень редко, к тому же — ночь, к тому же — дорога идет мимо кладбища. Странно выглядят господа, которые ночью решили посетить кладбище…

— Упустим, Росомаха… — чуть ли не простонал Хорь.

— Попробуем не упустить. Правда, они, если захотят, пойдут со скоростью чуть ли не восемьдесят верст, но там такая дорога — лучше не рисковать.

— Упустим!

— Не говори под руку, Хорь.

Лабрюйер молчал и думал: у Хоря непременно должен быть дурной глаз. И оказался прав — Хорь сглазил погоню, посреди Кайзервальда «мерседес» потерялся в узких, проложенных в лесу, улочках.

— Ну, Хорь, извини, — виновато сказал Росомаха. — По-моему, они так вильнули, нас на хвосте заметив.

— Заметив, не заметив… Где их теперь искать? — свирепо спросил Хорь.

— Кайзервальд не очень-то велик, — вмешался Лабрюйер. — Отсюда до зоологического сада не более, чем полверсты. Кусты еще не все облетели, можно прочесать местность. Автомобиль — не иголка в стоге сена, гаражей тут еще не завели.

Хорь подумал несколько секунд и выскочил из «Руссо-Балта».

— Росомаха, отгони колымагу назад. Потуши фары, достань револьвер, сиди и жди.

Росомаха вылез, открыл стекло правой фары и погасил огонек в керамической горелке. То же он проделал и с левой фарой.

— Смотри ты, и стекло совсем не закоптилось, — удивился он. — Так я встану вон там, за тем поворотам. Что бы им тут проложить улицы пряменько, продольные и поперечные? А накрутили, напутали! Зачем, спрашивается, такой лабиринт?

— Для живописности, — ответил Хорь. — Леопард, мы пойдем параллельно…

— Тут нет параллельных улиц, — возразил Лабрюйер. — Они по-всякому загибаются. Там, где отходят от главной, от Кетлерской, сперва только выглядят параллельно. Мы просто потеряем друг друга.

И тут Хорь уставился на Росомаху чуть ли не с ненавистью.

— Шестьдесят пять рублей, шестьдесят пять рублей! Игрушка для наследника-цесаревича! — передразнил он, именно передразнил — своим голосом вменяемые люди так не говорят. — Сэкономили! Завтра же шлем в Питер запрос — и пусть высылают первым поездом!

— Ты смутно представляешь себе устройство этой штуки, — преспокойно ответил Росомаха. — Ты в фотографии дока — вот ею и занимайся. А этот детский беспроволочный телеграф с собой по лесам не потащишь. Его устанавливают в определенном месте. Англичане — молодцы, но до переносного пока не додумались. Опять же — азбука Морзе. Передавать и принимать за один день не научишься.

— Если бы не ваша чертова экономия! Мы бы еще в Питере эту игрушку опробовали. Нашли бы способ укреплять антенны там, где они нам нужны. И сейчас бы ты от слов «азбука Морзе» не впадал в панику!

— Кончай буянить, Хорь.

— Век прогресса! А мы — как при царе Горохе…

Лабрюйер ничего в этом споре не понял, только рассеянно слушал, и лишь немного удивился, узнав, что где-то на острове Руно в Рижском заливе построены непонятные искровые радиостанции.

— Время тратим, — вдруг сам себя оборвал Хорь. — Леопард, идите вон той улицей и держите курс примерно на восток…

— Сделаем проще — я обойду квартал, если это можно назвать кварталом, и вернусь к Росомахе, потом обойду другой квартал, и вы также, господин Хорь, — сказал Лабрюйер и, не дожидаясь ответа, вошел в темную улочку.

Кайзервальд был пуст, окна не светились, горело всего несколько фонарей, ни малейшего намека на «мерседес» Лабрюйер не обнаружил. Он вернулся к «Руссо-Балту», узнал от Росомахи, что Хорь носится по закоулкам, как бешеный, и совершенно безрезультатно, затем указал, куда направляется дальше.

Обходя кварталы, Лабрюйер оказывался все ближе и ближе к зоологическому саду. Наконец он уже должен был выйти из переулка чуть ли не к самым воротам — и увидел свет фар. Он успел встать за сосну и замер. По Царскому проспекту, со стороны озера, вдоль ограды зоологического сада двигался автомобиль. Шел он медленно, однако набирал скорость и, поравнявшись с Лабрюйером, проскочил мимо довольно шустро.

Зоологический сад, если бы посмотреть с аэроплана, смахивал на кривой треугольник. Острым углом он смотрел в сторону Риги. Парадный вход в зоологический сад был как раз на этом углу.

Вместо того чтобы катить по Царскому проспекту дальше, к городу, «мерседес» сделал резкой поворот, обогнул вход и направился куда-то к северу по узкой дороге, по одну сторону которой была ограда зверинца, по другую — лес.

Лабрюйер пробежал сотни две шагов, чтобы убедиться: нет, не ошибся, вражеский автомобиль понесла нелегкая лесом, а куда — черт его знает! Вроде бы на этом берегу Штинтзее не то что порядочного дома, а и приличного рыбацкого хутора не было. Не на ночную же рыбалку собрался неприятель…

Теперь следовало как можно скорее дойти до Росомахи. Может, еще был шанс устроить безумную автомобильную погоню по ночному лесу, где сосны и елки натыканы через каждый аршин.

Росомаха, узнав о такой возможности, рассмеялся.

— Наше счастье, что Хорь где-то еще бегает. С него станется и по лесу, по буеракам и буреломам…

— Нет тут буераков. Местность ровная и плоская, как тарелка, — возразил Лабрюйер. — Разве что небольшие холмики. И буреломы расчищают довольно быстро. Хотя — уж и не помню, когда в последний раз настоящая буря была.

— А осенние шторма? — напомнил Росомаха.

— Так шторма — на побережье. Хотя и озеро может взбаламутиться.

Они мирно сравнивали рижскую погоду с питерской, когда прибежал запыхавшийся Хорь.

— Зря прокатились, — сказал он. — Росомаха, давай зажигай фары. Возвращаемся.

— Не зря, — ответил Лабрюйер. — Я нашел автомобиль.

— Так что же вы молчите?

— Простите — не привык перекрикивать и перебивать.

— Где он?

Лабрюйер рассказал обо всем, что видел.

— Значит, эта колымага останавливалась где-то у озера? Или вывернула из улицы, что упирается в Царский проспект? — спросил озадаченный Хорь.

— Скорее — стояла на проспекте…

Лабрюйер попытался вспомнить свое ощущение, когда на него двигались две яркие фары.

— Что они забыли на проспекте?

— Вопрос не по адресу.

Лабрюйер расстегнул пальто и достал часы. Росомаха тем временем зажег одну фару, и можно было разглядеть циферблат.

Как всякий полицейский агент, чуть ли не полжизни отдавший службе, Лабрюйер понимал значение точного хронометража.

— Росомаха, во сколько мы отъехали от цирка? — спросил он.

— Заполночь. В половине первого, поди.

— А сколько мы сюда добирались?

— Полчаса или около того.

— И они — столько же. Сейчас час тридцать. Они уже минут десять как укатили. Значит, с часа ночи до примерно четверти второго их автомобиль где-то стоял… и чего-то ждал?.. — сам себя спросил Лабрюйер. — Кого-то они должны были увезти?

— Медведя из зверинца, — подсказал Росомаха.

И тут в голове у Лабрюйера образовалась взаимосвязь, которой пока еще недоставало логики. Но она была — и ее нужно было вытащить на свет Божий.

В ограде зоологического сада была дырка, о которой знали Пича и Кристап. Что-то с этой дыркой было связано очень загадочное и притягательное — если они рискнули на второе ночное путешествие в зверинец. И явно собирались удрать туда в третий раз.

Не пряталась ли разгадка смерти Фогеля и Вайса в зверинце?

Говорить об этом Хорю и Росомахе Лабрюйер не стал, а сказал совсем другое:

— Если оттуда кого-то увезли, то, может быть, и обратно привезут?

— Медведя? — оживился Росомаха. — А что? Цирковой народ к медведям привычен.

— Предлагаете ждать? — спросил Хорь.

— Отчего бы не обождать?

— Или оттуда кого-то увезли, или туда кого-то привезли, — разумно заметил Росомаха. — Кого можно увозить ночью из зверинца?

— А кого можно привозить ночью в зверинец? — спросил Хорь. — Нет, не в зоологическом саду дело. Была назначена встреча… а с кем?..

— Для некоторых встреч требуется место уединенное, но не до такой же степени, — сказал Росомаха. — Как будто поближе тихого уголка не нашлось. Вот взять хотя бы кладбища — мы мимо них проезжали. Чего же любезнее — посидеть ночью на лавочке у могилки?

— Если была назначена встреча, то как прибыл тот, с кем эти господа уговорились? — спросил Хорь. — Другого автомобиля мы не заметили, хотя пробежались по всему Кайзервальду — так, Леопард?

— Мы пробежались по Кайзервальду, но там, подальше, есть две усадьбы, Мейерхоф и Анненхоф, — ответил Лабрюйер. — И еще дальше — императорский рижский яхтклуб. От него до зверинца не более версты.

— Яхты! — воскликнул Хорь.

— И не надейся, — осадил его Росомаха. — Я под парусом хаживал. Сезон давно закрыт, яхты зимуют на берегу.

— Но там есть помещения, в которых, я уверен, спокойно можно жить — ведь никто сейчас туда носу не сунет.

— Отчего же не там назначена встреча?

— А была ли встреча возле зверинца? Может, «мерседес» остановился по какой-то технической причине — мотор заглох, или что там с автомобилями случается?

Росомаха и Хорь принялись выстраивать версии, уже не обращая внимания на Лабрюйера. А он думал о своем.

Нужно при первой возможности устроить Пиче строжайший допрос, нужно узнать, какие сюрпризы прячутся в зоологическом саду. У мальчишек нюх на все необычное — грех этим нюхом не воспользоваться…

Хорь решил, что охранять всю ночь зверинец бесполезно, и «Руссо-Балт» покатил обратно к Риге. Всю дорогу Хорь молчал — он понимал, что вылазка оказалась неудачной. Что выяснилось? То, о чем он и сам знал, — что кто-то из борцов тайно покидает цирк и возвращается туда незамеченным. И еще то, что фрау Шварцвальд иногда ночует в своей гримуборной — именно тогда, когда предстоят ночные похождения. Это разумно — там она одевается в короткий жакет и удобные шаровары, заматывает свою шевелюру черным шарфом, обувает ботинки наподобие мужских — на каблуках можно красиво ходить, а лазить и бегать затруднительно.

Лабрюйер тоже молчал. С Росомахой он бы еще поделился своими соображениями, с Барсуком — тоже, но Хорь в последнее время его безумно раздражал. Похоже, это было взаимно.

Росомаха довез Лабрюйера с Хорем до их жилища. Поднимаясь по лестнице, они не сказали друг другу ни слова. Должно быть, по милости Лабрюйера — он нарочно отстал.

Утром Лабрюйер хотел встать ни свет ни заря. Он хотел подкараулить Пичу перед школьными занятиями. А потом собирался телефонировать Линдеру — узнать, удалось ли изловить человека с разорванной рукой. То есть следовало немедленно лечь спать, даже не побаловав себя горячим чаем.

Так он и сделал. Разделся, лег в постель, побарахтался, принимая любимую позу для засыпания. И тут задребезжал дверной звонок.

Часы показывали четверть третьего ночи.

Лабрюйер, пуганая ворона, схватил пистолет и пошел отворять дверь, но не просто отворять — а, рванув ее на себя, за ней же и спрятаться.

Но это были не убийцы, не злодеи, не агенты «Эвиденцбюро». На пороге стояли герр и фрау Вальдорф. Оба — одетые, он — в стеганой теплой домашней куртке, она — в закрытом домашнем платье. Надо полагать, еще не ложились.

— Простите, герр Гроссмайстер, — сказал хозяин дома. — Моя сестра не у вас?

— Если у вас — вы только скажите! Вы ведь потом, как порядочный человек?.. — завершать мысль фрау не стала.

— Нет, ее у меня нет, можете сами убедиться, — ответил сильно озадаченный Лабрюйер.

— Но где же она тогда?

Лабрюйер поплотнее запахнул халат.

— Заходите, пожалуйста, — пригласил он. — У меня беспорядок, но…

— Я завтра пришлю свою Эльзу, она все вымоет и вычистит! — пообещала фрау Вальдорф. — Только помогите найти Ирму! Нам телефонировать в полицию?

— Бывало ли, что она приходила домой в такое время? — начал Лабрюйер правильный допрос.

— Мой Бог! Никогда!

— Ходила ли она по вечерам в гости к подругам?

— Ходила, — признала фрау Вальдорф. — К фрейлен Тимм, это очень порядочное семейство, к фрейлен Лемберг. Но возвращалась до девяти часов вечера. У нас не принято, чтобы молодая девушка сидела в гостях допоздна.

Насчет молодой девушки Лабрюйер имел свое мнение.

— Когда она ушла из дома?

— Когда? Она ушла после обеда, — неуверенно сказала фрау Вальдорф. — Я тогда ходила в третью квартиру напомнить, что пора заплатить за ноябрь. Я пришла — а в прихожей нет на вешалке ее синего бархатного пальто и шляпки, нет также маленькой круглой французской сумочки с цепочкой и бахромой.

— И больше она не появлялась?

— Она еще вечером говорила, что собирается навестить свою крестную, фрау Шварцбанд… У фрау Шварцбанд именины, ее нужно было навестить! Ирма сказала, что купит ей подарок — красивую настольную лампу, отделанную матовой бронзой, с колпаком из молочного стекла, за семнадцать рублей. Фрау Шварцбанд любит читать по вечерам в спальне… это хороший дорогой подарок для пожилой дамы!..

— Очень хороший, фрау Вальдорф, — согласился Лабрюйер. — Идите к себе и посмотрите, может, фрейлен Ирма еще что-нибудь взяла.

— Как вы думаете, нам нужно сейчас ехать к фрау Шварцбанд? — спросил глава семейства.

— Пауль, посмотри на часы! Это же неприлично! — возмутилась супруга. — Но что-то же надо делать!

— Сперва посмотрите, что она взяла с собой, какое платье на ней было, какие туфли, — терпеливо повторял Лабрюйер. — Если фрейлен не появится до утра и если окажется, что она была у крестной, но ушла оттуда до девяти вечера, все это понадобится, когда мы вместе поедем в Полицейское управление.

— О мой Бог, мой Бог… — фрау Вальдорф расплакалась.

Муж увел ее, а Лабрюйер скинул халат и лег в постель.

Сперва, спросонья, он не принял всерьез то, что говорили Вальдорфы. Но вдруг его осенило — ведь фрейлен Ирма не раз появлялась с ним во «Франкфурте-на-Майне»! Что, если она привлекла внимание агентов «Эвиденцбюро»? Это было бы совсем некстати…

Пожалуй, следовало одеваться и подниматься к Хорю. Да, вылезать из-под одеяла, накидывать пальто, выходить на лестницу…

Лабрюйер выпростал ноги из-под одеяла, встал, вышел в крошечную прихожую, надел ременную петлю на плечо, сунул в нее револьвер, очень удивившись, что оружие лежало на самом виду, но Вальдорфы его не заметили. Накинув пальто, он открыл дверь и босиком пошел наверх.

Дверь в квартирку Хоря была приоткрыта. Лабрюйер вошел, прислушался и понял, что Хорь не один. За приоткрытой дверью шла та самая возня, в смысле которой нельзя было усомниться. Тем более, что на обоях, которыми фрау Вальдорф велела оклеить прихожую, были большие срамные картинки. Лабрюйер очень рассердился, толкнул дверь и попал в фотолабораторию. Горел красный фонарь, а Хорь, который опять стал Каролиной, стоя спиной к Лабрюйеру, в ночной сорочке делала огромные, чуть ли не аршинные, карточки, и карточки тоже были весьма фривольные. А тот, с кем она так шумно возилась, куда-то вдруг пропал.

Задребезжал дверной звонок, «Каролина» резко повернулась и оказалась фрау Бертой. Но фрау Бертой, постаревшей лет этак на полсотни. Это была натуральная старая ведьма. Звонок меж тем не унимался, фрау Берта пропала, а Лабрюйер оказался в собственной постели. Будильник показывал три часа ночи.

— Тьфу, — сказал Лабрюйер и, опять накинув халат, поспешил в прихожую. На всякий случай глянул на полочку под зеркалом — револьвера там не было.

— Простите нас, это опять мы, — сказал господин Вальдорф. — Ее все еще нет. Теперь и я уверен, что она попала в беду… Вы всех в полиции знаете, помогите, ради Бога!

— Но у фрейлен же нет врагов, она не носит бриллиантов и даже денег больше двух рублей, я думаю, с собой не берет, — неуверенно ответил Лабрюйер. — Что у нее могло быть в сумочке?..

И тут случилось озарение.

Лабрюйер увидел округлый сероватый предмет, без подробностей, потому что для него все дамские сумки, что с цепочками, что без цепочек, что с бахромой, что без бахромы, были одинаковы. Этот предмет упал на сверкающий ботинок Янтовского. Янтовский поднял… А в это время на него смотрел Красницкий!

Что мог подумать Красницкий?

Если Янтовский, пытаясь накрыть его за карточным столом с большими ставками, переусердствовал, то в голове у Красницкого могла сложиться такая комбинация: Янтовский работает на российскую контрразведку, и она же завербовала в свои ряды бывшего полицейского инспектора Гроссмайстера и старую деву Ирму Вальдорф. Если Красницкий не заметил, что Ирма передала Янтовскому или же Янтовский передал Ирме во время трюка с сумочкой, значит, оба — мастера своего дела.

Янтовский — мужчина, его голыми руками не возьмешь, и Лабрюйер — мужчина, может противнику руку разорвать, да и кулаки у него крепкие. А Ирма в этой компании — уязвимое звено, ее припугнуть — многое расскажет! И если она примется рыдать, утверждая, что не знает решительно ничего, — тем больше оснований для серьезного допроса.

— Черт возьми… — прошептал Лабрюйер. Пришедшая во сне мысль была, увы, очень разумной.

— Так что же делать? — спросил господин Вальдорф.

— Я сам сейчас поеду в полицию и подниму всех на ноги! Найдите мне ормана, я быстро оденусь…

— О, вы ангел, вы ангел! — воскликнула фрау Вальдорф.

Три часа ночи — самое подходящее время, чтобы ломиться в полицейское управление, тормошить дежурного, требовать сводку происшествий за день. Дежурный клялся и божился, что трупа тридцатилетней девицы не найдено.

При мысли, что Ирму могли похитить, спрятать где-то в Кайзервальде, и ночная поездка «мерседеса» как-то с этим связана, Лабрюйеру чуть дурно не сделалось.

Телефонировали дежурному Санкт-Петербуржской полицейской части, к которой относился дом на углу Дерптской и Столбовой.

— Как выглядит ваша пропажа? — спросил тот.

Лабрюйер задумался; в самом деле, как описать худощавую и сутулую тридцатилетнюю деву? Кто к ее физиономии-то приглядывался?! И в голову пришла мысль: вот если он сам сгинет безвестно и добрые Вальдорфы заявят в полицию, как они его опишут, вспомнят ли хоть цвет глаз? Как бы описал Хорь, он догадывался. Словесный портрет работы Хоря можно будет публиковать в журнале «Всемирный юмор» или «Веселый балагур» для увеличения тиража…

— Ростом она двух аршин и, пожалуй, четырех вершков… — Лабрюйер исходил из того, что сам он — двух аршин и пяти вершков, Ирма с ним, кажется, вровень, но она носит каблуки. — Лицо продолговатое. Нос… Черт!.. Какой же у нее нос?!

Не картинка явилась перед глазами, а голос прозвучал в ушах: кто-то из соседей назвал бедную Ирму длинноносой.

Кое-как удалось собрать описание, включая синее бархатное пальто, которое Лабрюйер вспомнил в последний миг.

Сейчас он понял наконец, каково быть свидетелем.

— Уж не вашу ли привезли? — спросил дежурный. — Приезжайте, взгляните.

Только выскочив на улицу, Лабрюйер понял, что вести следствие куда легче, чем быть лицом пострадавшим. Он, дотошный во время допросов, забыл полюбопытствовать, в каком состоянии «находка».

Это оказалась тридцатилетняя на вид особа в той степени опьянения, когда на вопрос ормана «Куда фрау везти?» дама отвечает «Не твое дело, скотина». И, невзирая на бархатное пальто, особа принадлежала к тому классу общества, где можно было преспокойно назвать незнакомого человека и скотиной, и даже покруче.

Потом он поспешил домой — в надежде на хорошие новости.

Новость была — но такая, что сильно его озадачила.

Возле дома стоял экипаж — не пролетка ормана, а вполне почтенный экипаж, и к нему, выйдя из парадного, уже почти подошел Тадеуш Янтовский. Боевой товарищ был в расстегнутом пальто и, к удивлению Лабрюйера, в цилиндре набекрень.

— Ты откуда взялся, пан Янтовский? — спросил Лабрюйер. — Да откуда бы не взялся — ты мне нужен! У нас беда — пропала фрейлен Вальдорф. Ушла из дома и не вернулась. Я уже побывал в Санкт-Петербуржской части, по дороге чуть не поседел — думал, увижу ее труп… Ты что хохочешь?..

— Ну, Гроссмайстер, если захочешь уйти в монастырь — познакомлю с умными ксендзами, и быстро это устроим! Ты думаешь, если девица не пришла домой ночевать, то найти ее можно только в морге?

— Янтовский, ты забыл про Адамсона?

— Пся крев…

— Теперь понимаешь? Ее не раз видели со мной, а я у них на мушке…

— Она жива и здорова, — быстро сказал Янтовский. — Я ее оставил у дверей ее квартиры.

— Где ты ее нашел?

— Гроссмайстер, ты все еще ничего не понял? Ты со своими злодеями, убийцами и покойниками совсем умом тронулся! По-твоему, весь мир состоит из преступлений? Что ты так на меня смотришь? В мире еще много прекрасного! Если женщина забывает обо всем на свете и приходит в себя только в четвертом часу ночи — значит, она счастлива, старый ты чудак!

— Нет, она не могла… — пробормотал ошарашенный Лабрюйер.

— И как еще могла! Все честно, все праведно — она была в постели со своим законным мужем.

— Кто этот муж?!

— Матка Боска Ченстоховска! Смотри внимательно, он перед тобой! Гроссмайстер, мы с Ирмой сегодня обвенчались!

Новость не укладывалась в голове, требовалась помощь свыше. Лабрюйер перекрестился.

— Как это вы так быстро сговорились? — спросил он.

— С Божьей помощью! Помнишь ужин во «Франкфурте-на-Майне»? — спросил Тадеуш. — Когда я вовсю ухаживал за фрау Вальдорф? Так я прямо у тебя на глазах сунул Ирме записочку. Я вызвал ее на тайное свидание — ночью, во дворе. Фрейлен примчалась раньше меня! А остальное, как ты понимаешь, было уже совсем просто. Я то наступал, то отступал, то преследовал, то заставлял ее преследовать меня, вел правильную осаду — и вот крепость сдалась на милость победителя!

— Вальдорф тебя убьет… — пробормотал Лабрюйер. — Он-то положил глаз на мой роскошный гардероб, изготовленный в Питере, и на мое фотографическое заведение…

— А получил нищего родственника, полицейского, да еще и поляка вдобавок! Ох, ты же главного не знаешь! Ирма ради венчания перешла в католичество. Она теперь Ирена. Не Ирмгард и не Ирмгильда, хотя у нас формально такие святые есть. А пани Ирена — как моя матушка!

— Вальдорф убьет тебя и рехнется.

— Думаешь, его заберут в тихий приют на Александровских высотах? — с надеждой спросил Тадеуш. — Да нет, не рехнется. Он нам еще немало крови попортит… Ну что ты на меня так уставился? Матка Боска Ченстоховска! Я свою пани не так люблю, чтобы от любви поглупеть! Она славная, понимаешь? Я думал, хуже будет. Она — добрая, ласковая… Ну, не красавица, так что же? Думаешь, я от нее буду делать скок вбок? Ну… ну, может, когда-нибудь и буду…

Времени на сон оставалось совсем немного. Казалось бы, тяпни стопочку коньяка и заваливайся в кровать.

И стопочка была тяпнута — за здравие супругов Янтовских, и в постели удалось очень уютно угнездиться, а сон не шел. Поразительное нахальство Тадеуша не давало успокоиться.

Вот человек, которому сам Бог помогает, — так думал Лабрюйер, — поскольку сперва Янтовский уродился красавчиком — чистое свежее лицо, широкий лоб, прямой короткий нос, изящный маленький подбородок, ясные голубые глаза, аккуратные завлекательные усики… нет, он без усов родился… Затем — захотел стать полицейским агентом, и стал; по службе особого продвижения вверх не было, да и выговоров не получал; надоело служить — нашел богатую невесту и влюбил ее в себя… Теперь еще что-нибудь затеет — и осуществит с легкостью!..

И будет счастлив, черт бы его побрал…

Отчего одни живут легко, воздушно, а другие — точно несмазанные ворота, всякое движение — с усилием и гнусным скрипом?

Отчего даже любовь к пению пропала?

В конце концов Лабрюйер заснул. И даже, услышав будильник, не испытал желания запустить будильником в окошко.

Теперь нужно было изловить Пичу с Кристапом и устроить им допрос.

На это дело Лабрюйер выделил целый рубль. А рубль для мальчишек — это больше, чем сто рублей для самого Лабрюйера. Если дворник Круминь получает жалованье — двадцать рублей в месяц плюс казенная квартира и дрова? А Пичино жалованье, пять рублей, отдают госпоже Круминь, и сам он получает хорошо если гривенник…

Пича был пойман во дворе, когда прыгал через лужи, размахивая книгами, тетрадками и пеналом «в ремешках».

— Стой, паренек, — велел ему Лабрюйер. — В школу успеешь. Идем, перехватим Кристапа.

— Мне от учителя попадет! — возмутился Пича.

— Вот это видишь?

Рубль был, можно сказать, свеженький, не стертый, одиннадцатого года, с очень четким портретом государя.

— Вижу…

— А хочешь? Тогда — пошли за Кристапом.

Кристапа поймали уже неподалеку от школы.

— Уроки вам сегодня придется прогулять, — сказал Лабрюйер. — Но я могу сделать так, что в школу придет курьер из Полицейского управления и принесет учителю записку. Знаете, как вам все будут завидовать?

Пича и Кристап переглянулись. В конце концов это были тринадцатилетние мальчишки, чьи родители не достигли особых высот, у одного отец дворник, у другого грузчик. А чем-то же похвастаться надо…

— Рубль на двоих. Получите, когда ответите на вопросы.

Они разом кивнули.

Помня, что Пича не желал рассказывать о ночных вылазках в зоологический сад, Лабрюйер решил взять быка за рога. Он окликнул мимоезжего ормана и усадил парнишек в пролетку. Такое удовольствие в их жизни случалось очень редко — Пича второй раз в жизни катался, когда Лабрюйер взял его с собой на вокзал встречать «Каролину», а Кристапа везли к доктору, когда он сильно порезал руку.

Они не сразу поняли, что едут к зоологическому саду.

Лабрюйер велел орману остановиться там, где, как ему казалось, стоял ночью «мерседес».

— Ну, гвардейцы, докладывайте — где тут дырка в заборе!

Пича и Кристап переглянулись и разом вздохнули.

— Вон там, подальше, за кустами, — сказал Кристап.

Оказалось, что красивая ограда тянется от парадного входа зверинца до служебного входа, а дальше — обычный забор, в котором чьи-то умелые руки проделали очень удобную дыру — две доски отодвигались вправо и влево, так что пролезть мог не только мальчишка, но и взрослый мужчина с комплекцией Лабрюйера.

— Твой дядя Эрнест показал? — спросил Кристапа Лабрюйер.

— Да, господин Гроссмайстер.

— А ему эта дырка зачем?

Парнишка засмущался.

— Да говори прямо, я в полицию не побегу. Что он оттуда выносил? Ведь не корм для медведя.

— Мясо другие выносили… Зверям ведь хорошее мясо покупают… — тихо сказал Кристап. — А дядя кустики вынес, там сажали красивые кусты, он хотел у себя на огороде посадить… выкопал и вынес…

— Ну, вынес и вынес, я к нему на огород за этими кустами не побегу. Пусть растут на здоровье. Что, лезем? — спросил Лабрюйер.

— А зачем? — удивился Пича.

— Зверей смотреть.

Велев орману ждать, Лабрюйер пробрался сквозь дырку первым, мальчики — следом.

— Теперь ведите, — велел он.

— Куда вести?

— Туда, где вы увидели ночью что-то очень интересное. Зверей кормят, насколько я знаю, утром, и тогда же убирают клетки. Значит, вы видели не кормежку. Гулять этих четвероногих ночью не выпускают. Значит, льва, который ходит по дорожкам, вы тоже не видели. Но что-то было такое, что вас сюда понесло во второй раз.

— Там два каких-то человека голубей гоняли, — наконец сообщил Пича. — Только их обычно ведь днем гоняют, правда? А не ночью?

Лабрюйер понял, о чем речь: на рижских окраинах встречались иногда страстные голубятники, которые разводили на чердаках целые фермы породистых дорогих птиц.

— Ну да, они ночью спят, — согласился Лабрюйер.

— Мы прошли по всему зоологическому саду, на всех посмотрели, кого можно увидеть. Там совы и филины в больших клетках сидят, они кричали «у-ху, у-ху», — Кристап очень похоже передразнил птиц. Мы оленей видели, диких козочек, барана с во-от такими рогами, он в своем дворике стоял, не спал. Потом… дядя сказал, откуда можно посмотреть на клетки сверху, мы пошли… Думали — вдруг мы что-то пропустили! А там эти — один как вы, господин Гроссмайстер, только выше и толще, другой вроде Яна.

— Он ростом — как наш Ян, — добавил Пича. — Но Ян толще.

И тут мальчишки заговорили наперебой.

— Тот, большой, с шестом! На шесте — большой платок! Он шестом машет, не дает голубям садиться! Они летают, хотят сесть на свой домик, он не пускает! Они — туда, — он их — платком!

— Так это те голуби, которых фрау Шварцвальд подарила зверинцу? — наконец сообразил Лабрюйер. — Пича, этот тот самый голубиный домик?

— Да, господин Гроссмайстер!

— Идем туда.

Но дошли не сразу — несколько раз пришлось прятаться от служителей, которые деловито ходили с тачками, граблями и вилами. Начинался их трудовой день. К тому часу, когда парадный вход открывался для посетителей, служителям полагалось закончить все дела и спрятаться.

Наконец Лабрюйер и мальчишки взобрались на холм и спрятались за угол «горного кафе».

— Вон, вон, — показал Кристап. — Посмотрите — они на этот круг садились!

Крыша «голубиного домика» была не простая — ее затянули белым полотнищем, посреди которого был красный круг, в поперечнике не меньше аршина, обведенный жирной черной линией.

Лабрюйер продолжал задавать вопросы и узнал — в первый раз птиц гоняли ночью, а когда уже немного посветлело — несколько голубей посадили в корзинки и унесли. Парнишки забеспокоились — не воровство ли это. Но оставаться до того часа, когда совсем рассветет, они боялись.

Естественно, они прикатили слишком поздно, чтобы успеть поставить велосипеды в сарай. Выкрутиться удалось, но им хотелось знать, что означает эта суета с птицами. Они поехали во второй раз — ближе к утру. При них голубей сажали в корзинки. Толстый мужчина взял две корзинки и понес к дыре в заборе. Мальчишки, хоть и трусили, но друг перед другом показывали неистребимое мужество. Поэтому они пошли следом и увидели, что мужчина увозит обе корзинки на автомобиле.

Тут они сообразили — птиц учат прилетать издалека в родной домик. Им стало любопытно — когда голуби вернутся, и они пошли обратно. Голуби вернулись поочередно, в течение получаса, когда было почти светло, и тот из мужчин, кто оставался при домике, стал брать их в руки и сажать в гнезда. Но на каждой из четырех птиц было что-то странное.

— Как маленький черный ранец, только спереди, — объяснили мальчишки.

— Хорошо, что вы все это мне рассказали и показали, — сказал Лабрюйер. — А теперь едем в кондитерскую!

Он знал недорогую поблизости от Матвеевского рынка, усадил там парнишек, купил им кофе с неимоверным количеством сливок, две тарелки с пирожными, а сам пошел в фотографическое заведение.

Нужно было рассказать о своем зоологическом вояже Хорю. При всей нелюбви к этому странному человеку.

Птицы, которые обучены прилетать в свой домик издалека, опознавая его сверху по красному кругу, неспроста были подарены фрау Бертой зоологическому саду. Чтобы убедиться в этом, Лабрюйер хотел увидеть план Риги и окрестностей.

Такой план имелся у Хоря — висел в лаборатории на стене.

Лабрюйер постучал в дверь.

Хорь сразу же вышел к нему — но с такой физиономией, как будто его поведут на эшафот.

— Добрый день, фрейлен Каролина, — зная, что где-то поблизости Ян, поздоровался Лабрюйер.

— Господин Гроссмайстер, я должен просить у вас прощения, — хмуро сказал Хорь. — Я был невежлив и вообще показал себя с отвратительной стороны.

— И в этом раскаиваетесь? — спросил сильно удивленный Лабрюйер.

— Я был неправ.

Лабрюйер видел — раскаянием тут и не пахло.

— Ладно, все это мелочи, — сказал он. — Я сейчас съездил в зоологический сад. Я не знал, что там обнаружу — а обнаружил что-то нехорошее. Мне нужен план Риги с окрестностями.

— Прошу вас, — с ледяной любезностью Хорь пропустил Лабрюйера в лабораторию.

Лабрюйер с четверть минуты смотрел на план.

— Не больше десяти верст, если по прямой. Есть в нашем ведомстве люди, которые занимаются голубиной почтой?

— Есть, господин Гроссмайстер.

— Нужна помощь такого знатока.

И он рассказал о своей вылазке в зверинец. Хорь слушал и кивал.

— Все совпадает и соответствует, — завершил Лабрюйер. — Голуби вместе с домиком доставлены в нужное место совершенно открыто, чуть ли не под духовой оркестр. Фрау Шварцвальд и кто-то из борцов тайно приезжают ночью в зверинец — мы это своими глазами видели. Они забирают голубей и везут их в северном направлении. Мне кажется, они постепенно увеличивают расстояние между «голубиным домиком» и той точкой, где выпускают птиц. Птицы изучают дорогу — насколько они вообще способны что-то изучать. В конце концов голуби доставляются на морской берег Магнусхольма, от которого до зоологического сада верст десять. При этом они пролетают над батареями, которые там возводятся. Но это имеет смысл, только если уже придумана фотокамера, которую можно прицепить к голубю. Я не знаю, что такое прицепляли к голубям, я это сам не видел, могу только предполагать.

— Такая камера придумана. Ее изготовил немецкий аптекарь Юлиус Нойброннер. И он же проводил опыты с почтовыми голубями. Я читал об этом… — Хорь задумался. — Горностай, как всегда, был прав — сюда следовало посылать именно меня. Я знаю, где взять сведения о почтовых голубях, и сегодня же этим займусь. Но ведь как все складывается к выгоде и пользе «Эвиденцбюро»! Леса почти облетели, и все строительство — как на ладони. А когда выпадет снег — так вообще будет замечательно!

— Будем ждать, пока выпадет снег? — спросил Лабрюйер. — Имейте в виду, им тут задерживаться не стоит — после смерти Адамсона…

Хорь так посмотрел на Лабрюйера, что тот понял: торжественные извинения можно считать недействительными. Но у Лабрюйера был еще один козырь в рукаве.

— Если вы справляетесь в фотографии без меня, то я, пожалуй, съезжу на Театральный бульвар. Я подсказал Линдеру, где следует искать моего крестника — того, с порванной рукой. Очень может быть, что он там, на бульваре, уже сидит и дает показания.

Не дав Хорю произнести хоть слово, Лабрюйер быстро вышел из лаборатории.

Ему осточертело это странное существо в «хромой» юбке, полосатой блузке и вороном парике. Он слишком долго считал Хоря чудаковатой эмансипэ, хотя и знал, что бог весть кому серьезное задание бы не поручили. Но, как всякий мужчина, он смотрел на «фрейлен Каролину» несколько свысока и прощал ей чудачества так, как сильный человек прощает слабого. Норовистый характер он тоже прощал — а вот когда все то же самое взялся проделывать Хорь, Лабрюйер был порядком раздражен.

Из салона Лабрюйер телефонировал Линдеру.

— Ты очень кстати! — сказал инспектор. — Можешь приехать сию минуту?

— Могу. Вы его взяли?

— Точно. Жду!

В комнате, где инспекторы Сыскной полиции проводили допросы, действительно сидел крупный парень с забинтованной рукой. За спиной у него стоял надзиратель.

— Входи, садись, — по-русски обратился Линдер к Лабрюйеру. — Полюбуйся на крестника.

— Он по-русски не знает?

— Ни в зуб ногой, — подумав, вспомнил смешную поговорку Линдер. — По-немецки понимает. Но молчит.

— Может, немой?

— Вряд ли.

— Ну, попытаюсь… — И Лабрюйер, перейдя на немецкий, встал перед молчуном и сказал одно-единственное слово:

— Дурак!

Выждав немного, он продолжал:

— Они уедут, а ты тут останешься. И тебе придется отвечать за все. Думаешь, Сыскная полиция забудет, что ты напал ночью на полицейского? Ты окажешься в тюрьме. Там не будет опытного врача, чтобы лечить твою руку. Ткани и мышцы срастутся неправильно. Ты будешь тут — с больной рукой, не сможешь заработать себе на жизнь, а они будут там — в Вене. И забудут о тебе, как только отъедут от Риги на пару миль. Посмотри на меня, дурак! Это я тебе руку порвал. Узнал теперь? И я не успокоюсь, пока ты не сгниешь на каторге!

Парень молчал, но по лицу было видно — все понял.

— Ты позавидуешь своему дружку — которому в подворотне свернули шею. Ты думал — рижская полиция по ночам спит? Нет — она за такими дураками, как ты, охотится. Ты нездешний, поэтому молчишь. Если заговоришь — я пойму, откуда ты родом. Твой покойный дружок — австриец, его по речи опознали. И ты, видать, тоже.

Парень опустил голову. Лабрюйеру даже стало жаль его — такие крупные, мордастые, туповатые верзилы часто становятся игрушками в чужих руках.

— И в тюрьме ты будешь жить на казенном пайке. А ты прожорлив, это сразу видно! Больше не будет колбасок, жаренных на сале, и копченого сала не будет, и ветчины, которую для бутерброда режут пластами в дюйм толщиной! А дадут тебе кашу на воде и кусок черного хлеба к чаю. Но ты и это не сможешь съесть — ты еще не научился держать ложку в левой руке. Так что молчи, сделай одолжение. А я позабочусь, чтобы в тюрьме тебе дали самых мерзких соседей по камере! Благодарю, господин Линдер. Я все этому дураку сказал, что хотел. Прощайте.

Лабрюйер гордо вышел из комнаты и усмехнулся. Сейчас умница Линдер объяснит верзиле, что зря тот разозлил сердитого высокопоставленного господина, нужно как-то исправлять положение. Линдер с виду — мягкосердечный красавчик и отлично этим пользуется…

У дверей Полицейского управления Лабрюйера ждал Росомаха.

— Я знал, что ты сюда побежал. Хорь там злится — ты его, видать, обставил?

— Черт его разберет. Пойдем куда-нибудь. Посидим и выпьем хотя бы водки.

— Это ты здорово придумал. Потому как на трезвую голову до сих пор не поняли, кто из борцов — наш. Сам же говорил — время поджимает.

— Поищем питейное заведение на Мариинской.

Заведение-то они нашли, но разговора не получилось — навстречу шел молодой атлет Иоганн Краузе. Он, судя по лицу и голосу, был рад встрече с Лабрюйером, так что за стол они уселись втроем. Росомаха был представлен заезжим из Москвы по делу промышленником.

— А где же ваш друг Штейнбах? — спросил Лабрюйер. — Вы ведь с ним неразлучны, как два голубка из не помню чьей басни.

Краузе вздохнул.

— Штейнбах на меня разозлился. И я даже не понимаю, в чем дело. Если она ему самому понравилась, отчего он за ней не ухаживает?

— За кем, господин Краузе?

— За дамой.

— Так, может, начнем с тоста за здоровье вашей дамы? — сразу предложил Росомаха, и Лабрюйер поразился, как быстро он входит в роль бесшабашного гуляки. Даже пьяный румянец, кажется, на щеках появился.

Краузе выпил стопочку шнапса, закусил подкопченной колбаской, на которую намазал порядочно горчицы.

— Называйте меня Ян, я ведь латыш, — жалобно сказал он. — Надоело корчить из себя немца…

— Ну так что позволил себе наш друг Штейнбах? — спросил Лабрюйер.

— Я решил поухаживать за фрау Шварцвальд, — признался Краузе. — Она хоть и говорит всем, будто замужем, а никто этого мужа не видел. И она на меня поглядывает!

— А что, ты парень красивый, что ж ей не поглядывать? — Росомаха засмеялся.

— Да, мне девушки это говорили… А она, фрау Шварцвальд, такая, такая…

Лабрюйер кивнул — возможно, фрау Берта, сама того не замечая, пустила в ход все свои уловки обольстительницы. Не могла иначе, когда рядом такой красавчик…

— А он меня чуть ли метлой отогнал! Взял на конюшне метлу… ну что это такое?.. Сказал — эта женщина не для таких, как я. Просто запретил! А кто он такой? Он у нас в чемпионате или предпоследний, или последний!

— Выпейте еще шнапсу, друг мой Ян, — сказал Росомаха. — Она женщина красивая, но для вас стара. Она старуха. Она только Штейнбаху в самый раз, потому что он тоже старик.

— Да, да! — воскликнул Краузе. И потом Лабрюйер с Росомахой насилу от него отделались.

— Вот как это прикажете понимать? — спросил Лабрюйер. — Он единственный из всех борцов заслуживает прозвища «Бычок». Значит, его ко мне подослали? Но что хотели этим сообщить?

— Он не похож на душителя, — заметил Росомаха.

— Не похож. Но если он — «Бычок», то всего можно ожидать. Я, кажется, напрасно выпил вторую стопку шнапса…

— Может, тебе прилечь? — спросил Росомаха. — У тебя вид — как будто ты три дня не спал. Там, помнишь, Барсук себе ложе оборудовал. Он сейчас на лесопилке, возит доски в лес — для строительства. Так что приляжешь в углу, а если что случится — я тебя подниму.

— Это мудрое решение.

Вернувшись в фотографическое заведение, Лабрюйер пробрался в угол за рулонами с задниками, разулся — и улетел…

Длился этот полет часа два, Лабрюйер проснулся сам, ощущая легкость и бодрость во всех членах. Он бы даже назвал это состояние молодостью. Но вот брюки помялись неимоверно.

Лабрюйер выглянул в салон. Там было пусто. Ян читал книжку. И в самом деле — кто в такую промозглую погоду вздумает запечатлеть свою физиономию?

Просмотрев конторскую книгу, Лабрюйер вздумал прогуляться. Вряд ли кто из приличных знакомых шастает сейчас по улицам и увидит его мятые штаны. Где-то в углу стоял нарочно для таких случаев приобретенный зонтик.

Он дошел до Александро-Невской церкви, вздумал было зайти, уже зонт сложил, уже перекрестился на наддверный образ, но посреди Александровской отчаянно затрезвонил трамвай, прогоняя с рельсов какого-то растяпу, и Лабрюйер невольно повернулся — взглянуть, что там такое. Трамвай прошел, а на противоположной стороне улицы он увидел супругов Красницких. Они откуда-то возвращались в гостиницу, вдвоем под одним зонтом, прижимаясь друг к другу, как юные любовники, и черные локоны задорно торчали из-под модной дамской шляпки-«корзинки», прикрывавшей пол-лица. Лабрюйеру даже показалось, что он слышит беззаботный смех счастливой женщины.

Он повернулся и пошел обратно — не пошел даже, потащился, глядя издали на эту пару. Так и вернулся в фотографическое заведение.

Хорь в образе «фрейлен Каролины» и Росомаха устраивали на помосте очередной пейзаж с рыцарским замком на заднике и готическим креслом посередке. К креслу они хотели приспособить драпировку.

— Это будет в старинном вкусе, душка, — говорил Хорь Росомахе. — Еще нужна маленькая скамеечка…

Тут дверь фотографии распахнулась и ворвалась госпожа Красницкая — без пальто, непричесанная, с безумными глазами. Она явно перебежала улицу перед конской мордой и летящим со скоростью сорок верст в час автомобилем.

А за ней вбежал господин Красницкий.

Прошло не более полутора секунд, прежде чем он схватил ее за плечо. Но она успела просигналить, глядя в глаза Лабрюйеру: сперва большой палец вверх, потом растопыренные пальцы обеих рук, опять большой палец, указательный — к уголку рта, два указательных — к ноздрям, опять один — к уху…

Красницкий не видел этих тайных знаков, а Лабрюйер видел — и вытаращил глаза.

— Извините, господа! — крикнул Красницкий. — Моя супруга больна, нервное расстройство! Я сейчас уведу ее.

Он буквально выволок супругу из фотографии. А Лабрюйер так и остался стоять, окаменев в дурацкой позе, почему-то с растопыренными руками.

— Что это было, Леопард? — тихо спросил Росомаха. — Кто из нас всех взбесился?

— Я не знаю.

— Она вам какие-то знаки подавала! — воскликнул Хорь. — Как это прикажете понимать?

Лабрюйер задумался, припоминая.

— Это же «немая азбука»! — вдруг догадался Росомаха. — У меня сестрица с подружками этак в окошко переговаривалась, когда мать гулять не пускала.

— Да, «немая азбука», — согласился еще не пришедший в себя Лабрюйер. — У гимназисток была в ходу…

— Вы, кажется, не гимназистка, — заметил Хорь. — С чего эта дама посылает вам тайные сообщения?

— Я не знаю.

— Да что это с вами? Ничего не знаете!..

— Хорь! — предостерегающе окликнул Росомаха. — Что Горностай говорил?

— Горностай этих сигналов не видел, а то бы много чего сказал…

Задребезжал телефонный аппарат.

— Господин Гроссмайстер, вас просят, — сказал Ян.

Лабрюйер подошел к аппарату.

— Ну, как? — спросил он.

— Заговорил! — весело ответил Линдер. — Утверждает, что чист, как дитя в материнской утробе, а во всю эту историю его втянул товарищ. Тот, которому шею свернули. Товарища он дважды, не подумав, назвал «Бычком», ну а я поправлять не стал.

— «Бычок»! — воскликнул Лабрюйер. — Ну, значит, одним подлецом меньше.

Подошел Хорь.

— Леопард, мне срочно нужен аппарат, — сказал он строго.

— Да погодите вы… Что он еще сказал?

— Он сказал, что старика убил «Бычок», а он тут ни при чем, его и близко не было. Что у «Бычка» был отличный нож… штык-нож, так он сказал…

— Погоди, Линдер, вот тут уже начинается вранье. Проверить-то мы не можем!

— Он еще говорит, что все дело в каком-то ребенке. Он хочет рассказать о ребенке. Ты понимаешь, о чем речь?

— Нет. Но ты попробуй узнать.

— Я еще с ним поговорю. И дам тебе знать.

— Хорошо.

Пустив Хоря к аппарату, Лабрюйер поманил Росомаху.

— Ты понимаешь? Если Краузе — не «Бычок», то, то…

— Погоди ты с умопостроениями. Объясни сперва, что означала эта тарабарщина.

Росомаха изобразил пальцами выкрутасы.

— Сейчас… — Лабрюйер принялся вспоминать «немую азбуку», которую показывала госпожа Ливанова. В этой азбуке была своя логика, только одна буква, кажется, оказалась вне логики, и это он сразу отметил — там, на лавочке, над каналом…

Буква «А»! Поднятый вверх большой палец при сжатом кулаке!

Именно это дважды показала Красницкая — но очень уж быстро. Но были еще растопыренные пальцы. Лабрюйер повторит то, что видел, и его большие пальцы составили вместе с указательными букву «М».

— «АМА»… — произнес он.

— Ну, «АМА», а дальше что? Вроде так было? — Росомаха коснулся указательным уголка своего рта.

— Это «Г».

— «АМАГ». Тарабарщина… А с чего она вообще взяла, будто ты знаешь эту «немую азбуку»?

— «АМАГ», — повторил Лабрюйер. — Потом она подняла левую руку, кончиками пальцев — к ноздрям.

— Так? — Росомаха воспроизвел жест.

— Это же «Н»! — воскликнул Лабрюйер и ткнул себя пальцем в ухо. — Потом — «У»!

— «АМАГНУ»?

— Получается, что так. И потом… кажется… она убрала палец от уха и сделала так?

— Так, — Росомаха обнял большим и указательным воображаемый стакан. — «АМАГНУС»? Магнусхольм, что ли? А почему «А» вначале? Это ведь не могла быть ошибка.

— Чем вы занимаетесь, господа? — спросил завершивший телефонные переговоры Хорь.

— Расшифровываем сигнал, — сказал Росомаха. — Получилось «АМАГНУС». Есть такое слово в природе?

— Это нужно в латинском учебнике смотреть, — ответил Хорь. — Леопард, вы напали на верный след. В Австро-Венгрии есть военно-голубиная почта, а кавалерийские части имеют передвижные голубятни. Но там это целые дома на колесах. У нас такое тоже завели, но чертовы австрияки, похоже, нас обогнали.

— Чертов прогресс! — воскликнул Росомаха. — Ведь у нас все было не хуже! И журнал даже имелся — «Вестник голубиного спорта». А как понадеялись на все эти провода и азбуку Морзе!.. Рано голубя в отставку отправили! И мы с Барсуком хороши, старые дураки. Как только стало ясно, что враг окопался в цирке, нужно было в первую очередь о голубях подумать…

— «А» — значит «аларм»! — воскликнул Лабрюйер.

— Вы о чем? — не сразу сообразил Хорь.

— «Аларм — Магнусхольм», вот что означал сигнал.

— Ну и что?

— Не знаю. Она хотела что-то сказать про Магнусхольм.

— И что бы это могло быть?

— Понятия не имею! — Лабрюйер вдруг разозлился.

— «Тревога на Магнусхольме», — расшифровал Росомаха. — Она хотела сообщить тебе, Леопард, именно тебе, что там какая-то тревога?

— Мы уже висим у них на плечах, и она хочет купить себе жизнь и свободу! Обычная хитрость, понимаешь? Обычная хитрость! Она делает намек — а потом просит за него платы! Ты что, с осведомителями дела никогда не имел? Когда мелкое ворье прижмут, оно начитает торговаться и выдавать крупные фигуры! — Лабрюйер вдруг ощутил, что его бьет дрожь. — Так и тут аккурат то же самое!

— Но отчего таким дурацким способом?

— Господа, ступайте со своими разговорами в какой-нибудь чулан! — приказал Хорь.

— Она могла приготовить и бросить записку, прислать рассыльного с запиской! — не унимался Росомаха. — Тут что-то не то!

— Тут театральное представление! Или цирковое представление! Десяти минут не прошло, как она шла по улице с мужем чуть ли не в обнимку! Голубки чертовы! — Лабрюйер понимал, что нужно прекратить этот разговор, но уже не мог — злоба им владела, оседлала его, и эта злоба отпустила поводья…

— Она сняла пальто и шляпу, отдала мужу и вбежала сюда? — Росомаха, оказывается, был въедлив, как концентрированная кислота. — А он здесь появился уже с пустыми руками?

Лабрюйер ничего не хотел знать и понимать.

Ему было стыдно — за того себя, которого словно на ниточке потащили за придуманной и фальшивой Иоанной д’Арк.

Он посмотрел налево, направо, ничего спасительного для себя не обнаружил и выскочил на улицу, хлопнув дверью.

— Умишком тронулся! — сердито сказал Хорь и ушел в лабораторию.

— Не цепляйся к нему. С ним неладно, — ответил Росомаха. — Если Горностай уже здесь, надо с ним потолковать…

И он поспешил следом за Хорем.

Лабрюйер не знал, что ровно через две минуты после его побега в фотографическое заведение ворвалась Ольга Ливанова в криво застегнутом пальто и съехавшей набок шляпке.

— Мне нужен хозяин фотографии, — по-русски заявила она.

— Он вышел ненадолго, — дипломатично ответил Ян. — Садитесь, обождите, пожалуйста.

— Он нужен мне срочно!

— Сейчас я позову фрейлен Менгель, она вполне может его заменить…

— Нет, мне нужен именно он!

Ян все же заглянул в лабораторию.

Хорь вышел в салон и узнал Ольгу.

— Ольга Александровна, что случилось?

— Вы меня знаете?

— Как не знать. Садитесь… Вы бежали? Ян, налей воды…

— Мне нужен сам господин Лабрюйер.

Хорь внимательно посмотрел на Ливанову.

— Вы попали в беду? Вас опять преследуют?

— Нет, не я! Я ей говорила, что это добром не кончится…

— Кому?

— Наташе… Наталье Красницкой, если угодно!

Хорь уставился на Ливанову круглыми глазами.

— Вон оно что! Ольга Александровна, пойдем, тут вас могут увидеть с улицы. И говорите со мной так, как хотели говорить с господином Лабрюйером. Я не знаю, когда он вернется, а сейчас, похоже, каждая минута дорога.

— Да! Но я вас не знаю.

— Пройдите сюда, — Хорь пропустил ее в узкую дверь, что вела во внутренние помещения фотографии, и сразу же, как эта дверь затворилась, стащил с головы вороной парик.

— Может быть, вы узнаете меня, — сказал он. — Помните ту ночь, когда на вас напали? Помните, как вас вырвали из рук убийцы в подворотне? Посмотрите на меня внимательно… Помните, я вас отпихнул и по-русски приказал: бегите? Ну? Вспомнили?..

Холод замечательно прочищает мозги и мобилизует умственные способности.

Лабрюйер выскочил из фотографического заведения в одном пиджаке. Его понесло в сторону Матвеевского рынка — и занесло бы чуть ли не до новой Гертрудинской церкви, кабы не дождь. Он заскочил в кондитерскую за рынком, взял чашку кофе со сливками и кусок яблочного штруделя. Если по уму — нужно было потребовать коньяка. Но в кондитерских такого крепкого напитка не водилось, а тминный «Алаш» — дамский ликер, если выпить полноценную мужскую дозу — все потроха слипнутся.

Пока Лабрюйер грелся горячим напитком и заедал вспышку ярости штруделем, в голове сложилось верное решение. Нужно довести до конца всю эту историю с фрау Бертой, Красницкими и прочими врагами Отечества, а потом честно признаться — взялся не за свое дело. Может, стал с возрастом неуживчив. Может, слишком много зла накопил по милости Хоря, и все попытки Барсука с Росомахой наладить хорошие отношения были тщетны. В общем, следует наконец вернуться в полицию — и пропади она пропадом, эта фотография. Ходишь по собственному заведению и боишься дверь в чулан отворить — вдруг там сидит какой-нибудь питерский гость и приклеивает бороду или прилаживает фальшивый бюст?

И еще эта «немая азбука» — что за наваждение?..

За прилавком кондитерской стояла сдобная и улыбчивая фрау — лучшая реклама товара. Лабрюйер спросил, нельзя ли поблизости приобрести зонтик — обычный мужской зонтик. Оказалось, что фрау его знает, бывала в «Рижской фотографии господина Лабрюйера». В кондитерской служил мальчишка-рассыльный, его послали за зонтиком. И вскоре Лабрюйер входил в свое окаянное заведение, полностью готовый к серьезному разговору с Хорем.

— Господин Гроссмайстер, все уехали, — обрадовал Ян.

— Кто — все?

— Фрейлен Каролина, ее жених, еще один господин, который сидел в лаборатории…

— Та-ак…

Женихом, очевидно, был Росомаха. А что за господин скрывался в темной лаборатории? И сколько дней он там скрывался? Барсук, говорили, был в Мюльгравене…

— Вам оставили записку.

— Давай сюда.

Записка была на русском, писал Хорь:

«Немедленно отправляйтесь на Магнусхольм. От рыбацкого поселка на берегу Двины идите к Царским камням. Там действуйте по обстоятельствам. Возьмите оружие и все патроны, сколько их у вас имеется. А также спички и смоченную в спирте тряпку».

Под этим распоряжением была приписка другим почерком:

«Будь очень осторожен».

— Черт знает что… — пробормотал Лабрюйер. — Ян, пока я оденусь, выгляни, останови ормана. Только с хорошей лошадью.

Ему очень не хотелось портить свое красивое модное пальто — хватило купания в луже той ночью, когда он гонялся за госпожой Ливановой, уже и тогда госпожа Круминь с трудом отчистила пятна. Нужно было съездить домой, надеть тужурку и картуз, другие брюки — те, что попроще, без заутюженной стрелки и заправляются в сапоги. Опять же и патроны хранились дома.

Тужурка поверх пиджака налезла плохо. Тогда он вспомнил о вязаной фуфайке, которую сам называл рыбацкой — рыбаки действительно часто поддевали под свои брезентовые доспехи такие фуфайки с высоким, сложенным вдвое, горлышком, связанные из самой простой и дешевой толстой шерсти.

Быстро переодеваясь, Лабрюйер вспомнил еще одно «оружие». У него была тяжелая крепкая трость — как и револьвер, трофейная. Недолго думая, он и трость прихватил.

Ехать на Магнусхольм ему совершенно не хотелось. Полуостров, бывший когда-то островом, был ему неприятен — да и многим рижанам тоже. Мало кто забыл страшные события 1905 года. Весной 1906 года на Магнусхольме по ночам в дюнах расстреливали бунтовщиков, которых привозили из рижской центральной тюрьмы. Их сразу же хоронили, причем сравнивали могилы с землей. Образовалось раскиданное по прибрежному лесу кладбище. И человек, идущий по тропам Магнусхольма от Царских камней на северо-восток, не мог быть уверен, что не ступает по могилам.

Однако приказ есть приказ. Оставалось только рассчитать маршрут.

На двинском берегу от понтонного моста до Богаделенского въезда располагались пристани. Там можно было сесть на пароход до Мюльграбена, Вецакена, Усть-Двинска, штранда, Ильгециема, Зунде, Агенсберга. В Мюльграбене возле верфи Шизе нанять лодочника. Путешествие получалось долгое — ну да выбирать не приходилось.

Как и следовало ожидать, пока Лабрюйер ждал на пристани последнего по расписанию пароходика, стемнело. Потом, наняв лодку, он добрался до рыбацкого поселка и, спросив лодочника о дороге к Царским камням, то и дело подсвечивал фонариком тропу. Поселок был убогий — земля Магнусхольма мало годилась для огородов, а не то что полей. Или пески, ближе к реке, или низкие заболоченные ложбинки. А лес — одно звание, что лес: низкорослые сосенки, березки, ивы, в низинах — черная ольха, а на топях, как водится, тростник. Красивые высокие сосны с янтарными стволами можно было увидеть только на морском побережье.

Если бы лес был хорош — Лабрюйер бы даже пожалел, что его так разрыли и перекопали. Где-то справа возводили батарею, которой надлежало охранять самое устье Двины. Царскими камнями называли два больших валуна неподалеку от мыса и пирса, разделявших реку и Рижский залив. Отчего-то они полюбились русским царям — их изволили осмотреть и Александр Второй, и Александр Третий с наследником, цесаревичем Николаем. Чтобы выполнить приказ Хоря, нужно было как-то пройти сквозь стройку — или обогнуть ее по преогромной дуге. Лабрюйер подумал — и мысленно рассчитал дугу. Если по прямой от поселка до Царских камней — около двух верст, то дуга разве что полверсты прибавит.

Он углубился в лес. Глаза понемногу привыкли к темноте, главное было — не оступиться. Где-то тут, как слышал Лабрюйер, даже тянули ветку железной дороги и наверняка накопали канав и насыпей. Он порадовался, что взял с собой крепкую палку.

И вдруг он остановился.

Первая мысль была: голова не выдержала испытаний, начинается безумие. За ней возникла другая: это, пожалуй, хорошее безумие, если в голове звучит молитва; на таком основании спятивший агент Гроссмайстер может даже в монастырь попроситься на жительство. Третья мысль была: нет, голос звучит, пожалуй, не в голове…

Лес уже был полон строений, временных и постоянных. Лабрюйер обвел лучом фонарика круг и буквально в дюжине шагов увидел стену какого-то кирпичного склепа. Он подошел поближе. Голос, читавший на церковнославянском акафист Кресту, стал более внятным. Тогда Лабрюйер обошел склеп и увидел дверь, а рядом — окошко, забранное толстыми железными прутьями. Акафист доносился изнутри.

Погасив на всякий случай фонарик, Лабрюйер подкрался к окну. Женский голос, русская молитва… да что ж это такое?..

Не ловушка, нет: кто бы мог предвидеть, что агент Леопард потащится лесом, где даже порядочной тропы нет, и выбредет к этому склепу? На всякий случай он встал за дерево и вытащил из ременной петли револьвер.

— Кто там? — спросил по-русски Лабрюйер.

— Это ты, — услышал он из глубины склепа. — Как хорошо…

— Хорошо?.. — спросил Лабрюйер.

— Да. Я знала, что ты придешь. Я так хотела тебя видеть…

— Вы…

— Ты. Я так давно хотела сказать тебе «ты»… Сейчас, кажется, можно…

Так, подумал Лабрюйер, если это Красницкая — значит, ловушка. Но даже для агентов «Эвиденцбюро» — чересчур заковыристо; разве что они связались с нечистой силой…

Лабрюйер стал искать дверную ручку. Ее не было.

— Выходите оттуда как-нибудь, — сказал он.

— Я не могу. Они заперли обе двери. Где ты?

Лабрюйер направил луч фонарика в окно. Оказалось, что в склепе на расстоянии примерно в полтора аршина от наружной стены есть еще и внутренняя, и в ней тоже окно, а уж там — женское лицо.

— Госпожа Красницкая, как вы туда попали? Что это за здание?

— Это пороховой склад, кажется. Коридор и окна — для вентиляции. Пороху нельзя быть сырым. Слушай, я все тебе расскажу! Я не знаю, когда они придут за мной, я должна успеть! Слушай — это «Эвиденцбюро»!

— Я знаю.

— У них — прозвища. Красницкий — «Атлет», фрау Вальдорф — «Клара»…

— Кто же тогда «Птичка»?

— Эмма Бауэр. «Щеголь» — цирковой борец, Господи, как же его там называют? Штейнбах!

— А главный? «Дюнуа»?

— «Дюнуа» — это я. Да, да, это из-за того маскарада, когда мне заказали доспехи, и я была Орлеанским Бастардом, Жаном Дюнуа… да ты же видел эти доспехи — помнишь, тогда? Когда мы ставили «живые картины»? Ты помнишь, да? Ты помнишь?..

— Помню…

— И я — я все помню. Каждое твое слово. Я ведь люблю тебя. Я, наверно, с первой встречи тебя люблю — когда увидела, как ты на меня смотришь. А помнишь, когда ты мне нож протянул? Это правда, клянусь тебе!

— Но… но, госпожа Красницкая…

— Перестань. Это фальшивое имя. А сейчас не должно быть ничего фальшивого. Я просто не имею права сейчас врать… Я — Наташа. Так меня и зови, хотя бы сейчас…

— Наташа… — произнес Лабрюйер. И все в голове у него смешалось. Он хотел спросить: да как же можно, меня — с первой встречи? Он хотел сказать, что и с ним приключилось такое же безумие. Но слова не шли на язык — хоть тресни!

— Мне было очень плохо. Они мне угрожали, каждый день, каждый час. Я так хотела тебя обнять, прижаться к твоей груди… И я представляла, как ты обнимаешь меня, и мне становилось легче, я делалась чуточку сильнее. А они при мне говорили о тебе! Я знала, что ты идешь по их следу! Я знала — еще немного, и ты докопаешься до правды! За мной следили, меня в последние дни почти не оставляли одну… я пыталась спасти Адамсона… Боже мой, как это было ужасно, он ничего не понимал, он просто сошел с ума… Они говорили: только дурак поверит, будто ты взялся искать собачьего отравителя! Они понимали — ты в цирке хочешь собрать сведения об Эмме, и Берте, и Штейнбахе! Они спорили о тебе, как тебя пустить по ложному следу, они придумали, что нужно подсунуть тебе мадмуазель Мари, а я радовалась — ты рядом, ты во всем разберешься!

Эта речь была бессвязна — женщина хотела рассказать все сразу.

— И Ольга мне рассказывала о тебе — как ты ее отпустил! Она была от тебя в восторге! Я слушала ее и понимала — эта любовь мне награда за все, за все!

Лабрюйеру стало безумно стыдно. Отпустил! Приставил к ней топтуна — ничего себе награда…

— И как ты спросил про эти буквы — «РСТ»!.. Ты ведь понял, что они для меня значат. Если «Рцы слово твердо» — значит, навсегда…

— Навсегда, — повторил Лабрюйер. — Но для чего тебя тут заперли?

— Они хотят меня убить… Молчи, молчи… иначе не получается… Из-за меня погиб бедный Адамсон. Все справедливо…

— Нет!

— Я знала, как его убили — ему дали снотворное, чтобы скопировать чертежи, а он не выдержал. А они мне уже не доверяли. И я слишком много знала. Меня тоже заставили пить эту гадость. Они знали, что ты следишь за ними, — меня изображала Берта в моем пальто и шляпе, а парик она купила еще в Варшаве… Они хотят вывести меня на пирс и убить.

— Но ты же могла тогда, в фотографии, закричать, мы бы не отдали тебя ему!

— Не могла, милый. Я у них — на короткой веревочке. Просто не могла… Не могла! Но я знала — ты поймешь, ведь Ольга тебя научила. У меня был один шанс — если бы наши сразу что-то предприняли, перехватили авто, в котором меня везли… Но поздно, поздно… Ты один, их четверо. Эмма только с виду — такой старый ребенок… Она отлично стреляет. Она хитрая — сделал вид, будто ей что-то тяжелое упало на ногу, чтобы остаться ночевать в цирке! А на самом деле она оттуда ездила в зверинец…

— Я не один! Мы все здесь! — воскликнул Лабрюйер.

— Но наши, наверно, на берегу, выслеживают Штейнбаха и Эмму с голубями… А тут — лес!

Она сказала «наши», сказала так естественно, словно уже давно называла этим словом и Хоря, и Барсука, и Росомаху, и Горностая. И его — Леопарда…

Только сейчас Лабрюйер поверил ей окончательно.

— А теперь уходи, уходи скорее! — приказала Наташа. — Ты меня не спасешь, а сам… Они же в любую минуту могут прийти за мной. Они бродят по лесу, смотрят, как стоят батареи, чтобы решить, откуда выпускать голубей. Они прикрепляют к голубям фотокамеры, знаешь? Да, еще очень важно — девочка, Лотта, у них связная, на нее же никто не подумает!.. Она приехала через Шавли… Да, еще — важное! Красницкий ночью уплывает, за ним сюда придет катер, он возьмет с собой пленки и чертежи… Они приведут меня на пирс, он сядет на катер… Да уходи же ты! Я хоть буду знать, что ты в безопасности… Да иди же, черт бы тебя побрал! Иди!

— Я отобью тебя у них.

— Их четверо, да еще те, что на катере, — тоже их люди. А катер может прийти очень скоро. Ты — живи, ты отомсти за меня… ты ведь сделаешь это! Ты самый сильный, самый смелый, самый лучший! Постой, я не то говорю… Я не за это люблю тебя…

Опять это «люблю» было — как болезненный удар под дых.

— Ты — ты? Ты?.. — больше он не мог выговорить ни слова.

— Ну да, да…

— Меня?

В это «меня» Лабрюйер вместил всю свою внешность и все свои способности: меня, неприметного, с этими дурацкими рыжими усиками, с этим брюшком, еще не пивным, но уже ощутимым, с ростом — вовсе не богатырским, с катастрофическим неумением нравиться женщинам? Ты, Иоанна д’Арк, — меня?..

— Ну да, да… знаешь, почему?

— Нет.

— Потому что ты — мужчина. Ты — настоящий! Ты — мужчина, а остальное не имеет значения. Ты охраняешь, ты на страже стоишь… Я смотрела на тебя в окно и знала — у них ничего не получится, потому что ты на страже! А теперь уходи!

Но он стоял, пытаясь осознать невероятное — эта женщина видела его таким, каким он себя даже в юности, в мечтах, не представлял. Тот, о ком говорила Наташа, был Лабрюйеру незнаком — совершенно другой человек! Он ни разу не смотрел в глаза Лабрюйеру из зеркала. Но теперь Лабрюйер был обязан стать этим человеком.

Он взял револьвер за ствол.

— Ты можешь вытянуть руку так, чтобы взять это? — спросил Лабрюйер.

— Сейчас…

Лабрюйер сквозь прутья решетки протянул Наташе револьвер. Прутья стояли слишком тесно, рука пролезла только до локтя.

— Держишь? — спросил он.

— Держу.

— Ты сможешь выстрелить в человека?

— Смогу.

— Когда они поймут, что у тебя есть оружие, они тебя не тронут. А я тем временем приведу наших Мы их должны взять живыми…

— Да.

— Крепко держишь?

— Да… ах!..

Наташа не знала веса револьвера, когда пальцы Лабрюйера отпустили ствол — ее пальцы не удержали рукоять. Оружие упало в коридор между наружной и внутренней стеной.

— Ч-черт… — прошипел Лабрюйер.

— Прости… Видишь — не судьба. На все воля Божья. Я слишком нагрешила…

— Ничего. До берега меньше версты. Я добегу. У меня есть спички, есть нож, сделаю факел — мы так и условились, что у меня будет факел. Жди меня. Я добегу…

— Я люблю тебя. Рцы слово твердо!

Она добавила эти слова, как будто печать положила, приплавила объяснение горячим металлом к живому телу.

— И я, — ответил Лабрюйер и побежал.

Что такое верста? Днем — раз плюнуть. Расстояние от «Рижской фотографии господина Лабрюйера» до цирка. И сам не заметишь, как пройдешь. Но была ночь, был лес с тропами, которые петляли, словно их проложила большая и нетрезвая змея, и совершенно не было времени. В любую минуту за Наташей могли прийти.

Он начал бег медленно, потом понял, что лучше сперва выложиться и одолеть как можно больше расстояния с максимальной скоростью, а дальше — как получится. Но у него было короткое дыхание, он сам это знал. Даже к доктору ходил, и тот объяснил, что это как-то связано с неправильной работой сердца. Лабрюйер и в молодости старался поменьше бегать, хотя приходилось…

Не одолев и полуверсты, он выдохся, сделал еще с полсотни шагов на чистом упрямстве, споткнулся, упал и скатился в канаву, которую вовремя не высветил луч фонарика.

В канаве было хорошо — лежи и дыши, лежи и дыши…

Нет, сказал себе Лабрюйер, — нет…

Он поднялся, опираясь на палку, выбрался из канавы, пошел дальше, тяжело дыша, что-то подвернулось под ноги, он упал на колени да так и застыл, одервенев.

Нет, сказал он себе, нет, нет…

Дыхание было — как у загнанной лошади.

— Звонче, жаворонка пенье… — на вдохе и выдохе прошептал Лабрюйер. И, опять на коротком вдохе и коротком выдохе: — Ярче, вешние цветы…

Опершись на палку, он встал и пошел — к северу, к берегу, к своим.

Он пел без голоса — слова звучали где-то внутри, их поддерживал аккордами несуществующий оркестр, наружу вырывалось дыхание. И эта музыка непостижимым образом укротила сердце, смирила его неровный галоп, вернула ритм.

Можно было ускорить шаг, можно было опять перейти на бег!

И тут Лабрюйер услышал женский голос. Это даже скорее был детский голос, а пел он старую немецкую песню о голубке.

— Проснись, голубка, и выйди ко мне! — отчетливо вывел этот трогательный голосок, и тут раздался мужской смех.

— Проснись, голубка, и выйди ко мне! — передразнил мужчина.

Эти двое шли к пустому пороховому складу, понял Лабрюйер, и шли они за узницей. Кто — скорее всего, Штейнбах и Эмма…

Нападать на борца Лабрюйер побоялся — это означало подставить спину под удар Эммы, которая в такую вылазку уж точно взяла с собой оружие. А его револьвер валяется бесполезный между двумя кирпичными стенками…

И полон карман бесполезных патронов.

Бесполезных?..

Лабрюйер затаился, пропустил эту парочку мимо себя и убедился, что парочка прошла не меньше сотни шагов. Тогда он опустился на корточки и зашарил по жухлой траве. Ему нужно было набрать сухих веточек для костра.

Он не сразу догадался подняться на пригорок, где было посуше. Наконец сгреб все, что годилось для костерка, сунул в середину тряпицу, смоченную спиртом из спиртовки, и поджег. Костерок загорелся, и Лабрюйер, укрывшись за другим пригорком, стал кидать в него патроны.

Он не хотел канонады. Ему требовалось несколько выстрелов — как будто в лесу началась перестрелка. Тогда Штейнбах и Эмма поймут, что с Красницким и фрау Бертой что-то стряслось, а свои сообразят, что Леопард ведет неравный бой.

После четырех выстрелов Лабрюйер прислушался. Да, точно — кто-то ломился сквозь кусты. Кто-то стремительный и ловкий, дай, Господи, чтобы — свой! Но если этот человек так быстро примчался — похоже, Лабрюйер подошел к берегу ближе, чем думал, и уже совсем рядом были дюны.

Человек остановился, тишина длилась не менее двух минут. И раздался свист.

Это был художественный свист — незримый исполнитель воспроизвел мелодию «Процессии царей Эллады».

Такое мог сделать только Хорь.

Мелодия прервалась, Лабрюйер высвистел продолжение. И на несколько секунд включил фонарик.

— Где она? — спросил, подбежав, Хорь.

— Ее заперли в кирпичном складе, — не удивившись вопросу, сказал Лабрюйер. — Вон там.

— У кого ключ?

— У Эммы Бауэр или у… Я не понял, кто с ней, Красницкий или Штейнбах, — признался Лабрюйер. — Они пошли за ней, они хотят ее убить, а тело бросить в залив!

— Это я уже знаю!

И Хорь, сунув пальцы в рот, опять засвистел, да как! Соловей-Разбойник помер бы от зависти.

— Я спугнул их. Они могут спрятаться возле склада, и, пока разберутся…

— Вот и прекрасно. Я иду туда. Но… но где ваше оружие, Леопард?

— Нет у меня оружия, только палка.

— Ладно, с этим мы потом разберемся!

Хорь имел право и обязанность разбираться, он в наблюдательном отряде был главный.

— Я с вами, — сказал Лабрюйер. — До склада чуть больше, чем полверсты, я знаю, где он, а вы можете проскочить мимо или оказаться на мушке.

— Тихо… Сюда бегут… Это не наши…

— Ложись, — приказал Лабрюйер.

— Костер…

— Сейчас…

Лабрюйер сгреб, сколько мог захватить руками, сырой листвы — целый пласт, набросил на свой костерок и притопнул сверху. Затем он рухнул за куст рядом с Хорем.

Быстрым шагом прошли мимо два человека.

— Так, все четверо, — прошептал Лабрюйер. — Сейчас они заберут ее…

— Пусть попробуют. Идем.

— А наши?

— Наши — здесь.

Хорь высвистел начало «Процессии царей Эллады», ему отозвались, продолжая мелодию, справа и слева.

— Но почему — это? — удивился Лабрюйер.

— Потому что «Готовы на бой кровавый за свои права»!

Лабрюйер вспомнил, однажды эти строчки пропел Енисеев, треклятый Аякс Саламинский. Но сейчас было не до той

вражды.

— Нельзя позволить им вывести ее, — сказал Лабрюйер. — Тогда она — заложница.

— Верно. Скорее!

И тут снова раздался свист. Незримый свистун очень громко и отчетливо огласил магнусхольмский лес военным сигналом «К атаке!»

— Включайте фонарь — и бежим! — приказал Хорь.

Конечно же он унесся вперед.

Где-то там, поблизости от склада, раздались два выстрела. Потом еще два и три, слившиеся почти в один. Лабрюйер спешил изо всех сил. Вдруг он услышал топот. Навстречу ему несся очень крупный человек. Это мог быть или Штейнбах, или Красницкий. Ни того ни другого нельзя было упускать.

Лабрюйер, вооруженный лишь палкой, отступил за дерево, а когда темная фигура была уже в двух шагах — заступил дорогу.

Руки сами ухватили палку, как учил старый Андрей, сами сделали стремительный выпад, сами перехватили палку иначе и нанесли еще один удар. Лабрюйер и не подозревал, что так хорошо усвоил уроки штыкового боя.

Темная фигура рухнула.

— Леопард, держи его! — раздался голос Барсука.

— Уложил! — крикнул Лабрюйер.

— Другого!

И точно — мимо, на расстоянии шагов в двадцать пробежал человек, тоже крупный, тоже — неопознаваемая фигура.

Треснув свою жертву рукояткой палки по голове, чтобы успокоить надолго, Лабрюйер крикнул:

— Хорь, Барсук, подберите на тропе сукина сына!

И кинулся в погоню.

Но в погоне участвовал еще и третий человек — тонкий и легконогий. Он бежал следом за крупным; обогнав Лабрюйера, спешившего по тропе, которую условно можно было считать параллельной, он схватил крупного за руку и потащил за собой, придавая ему скорости.

— Леопард, дорогу! — крикнул сзади Росомаха. Лабрюйер посторонился, пропуская его, и перешел на шаг — больше бежать не мог. Но Росомаха на бегу звал его — и пришлось, кое-как пробавляясь короткими и почти бесполезными вдохами, продолжать свой неловкий бег.

Дальше было хуже — началась дюна, и ноги вязли в ней, сами ехали назад, расползались, Лабрюйер чуть не шлепнулся на живот, но, ухватившись за куст, потеряв при этом палку, вскарабкался на дюну.

На берегу никого не было. Лишь у начала пирса несколько больших черных лодок вверх дном, возле самой воды.

— Леопард! — отчаянно завопил Росомаха. — Черти б тебя драли!

Чуть ли не за спиной у Лабрюйера заревел мотор, он невольно шарахнулся, и потому пуля, летевшая из черного «мерседеса», его не настигла.

Автомобиль полз по песку, выбираясь на плотную почву.

— Леопард, сюда! — кричал Росомаха. — Уходят же!

Лабрюйер временно перестал понимать, что тут вообще происходит. И откуда орет Росомаха — тоже было непонятно. Несколько секунд спустя он увидел Росомаху, во весь мах бегущего к лодкам. Оказалось, за ними спрятан «Руссо-Балт».

— Сюда! — кричал Росомаха, заводя автомобиль.

— Сюда! — кричал он, выехав на удобное для скорой езды пространство.

Лабрюйер, сбежав с дюны и увязая в сухом песке, подбежал к медленно идущему «Руссо-Балту», на ходу вскочил на подножку и шлепнулся на сиденье — так резко автомобиль рванул вперед.

«Мерседес», увозивший агентов «Эвиденцбюро», покатил по влажному песку, выбирая самый правильный путь — примерно в четырех аршинах от кромки воды.

— Умные! — крикнул Росомаха. — Ох, только бы бензина хватило!

— Ты можешь их обогнать? — спросил Лабрюйер.

— Могу-то могу — по обычной дороге. А тут — чуть левее, чуть ближе к воде, и ты в мокром песке увязнешь по ступицу, придется лошадьми вытаскивать, а чуть правее — так уже сухой песок, уже скорость теряешь, а то и дюна на тебя поползет… Я эту географию знаю, я тут с Барсуком ездил… Почему, думаешь, строительные материалы сушей доставляют, а не морем? Вот то-то! Эту полосу пляжа черта с два одолеешь!

Пляж был похож на тот, что Лабрюйер видел на штранде, такой же ширины, и вода перед ним — то же бесконечное мелководье.

— Что тут можно сделать? — спросил он.

— Возьми мой револьвер, целься по колесам.

Лабрюйер попытался прицелиться, но тут «мерседес» резко принял вправо.

— Что это он?

— Причал объезжает. Или лодку. Мы ведь сейчас выедем на перешеек, потом — опять на пляж. Тут сейчас будет много лодок на берегу. Хорошо бы он в одну врезался…

Но за рулем «мерседеса» был опытный шофер. Он ловко объезжал препятствия, почти не сбавляя скорости, и точно также огибал их Росомаха.

— Теперь не мы гоняемся, как лошадки на ипподроме, и не моторы гоняются… — сказал Росомаха.

— А что?

— А бензиновые баки. Остановишься, чтобы долить из канистры, — а он, сукин сын, и оторвется. А он останавливаться тоже не может. И сколько там у него бензина — я не знаю.

— А у тебя?

— На десять верст еще хватит. Слушай, Леопард, ты же здешний. Куда он собирается попасть? Или так и будет чесать берегом до самого Пернова?

— До Пернова по меньшей мере полтораста верст, — ответил Лабрюйер. — По-моему, он едет, куда глаза глядят. Да тут иначе и нельзя. Есть дорога, которая ведет на север вдоль побережья, хорошая дорога, но нужно же знать, как на нее выехать, чтобы не увязнуть в дюнах или не застрять в соснах.

— Значит, надеется, что у нас бензин кончится раньше… А тогда они бросят машину и пешком переберутся через дюны… Плохо, брат Леопард…

— Так мне стрелять?

— Погоди стрелять. Может, у него бензина все же меньше, чем у нас. Вот если увидим, что наш кончается — тогда… А пока — побережем патроны.

Лабрюйер вздохнул — он понимал, что самым дурацким образом остался и без оружия, и без лишних патронов.

Погоня продолжалась — под тихий рев ночного моря. Волны немалой высоты накатывали на мелководье и гасли. Днем было бы приятно полюбоваться на эту картину, на белопенные гребни, но сейчас смысл имело только одно зрелище — черный силуэт «мерседеса».

И вдруг оно кончилось.

«Мерседес» исчез.

— Тормози! — заорал Лабрюйер. — Росомаха, тормози!

— Что это было? — изумился Росомаха.

— Да тормози же! Как ты это делаешь?!

— Вот так…

Раздался визг, Лабрюйер невольно обернулся.

— Да это колодки к колесам прижались, — объяснил Росомаха. — Они так визжат — с непривычки заикаться станешь… Леопард, это что?!

Он показал на черную полосу поперек пляжа.

— Река это, — сказал Леопард. — Отъезжай назад хоть на сажень, а то берег под нами просядет, он же песчаный… Всего-навсего река, Лифляндская Аа, латыши ее называют Гауя… Она тут в залив впадает…

«Руссо-Балт» медленно отъехал на две сажени.

— Впритык затормозили, — заметил Росомаха, выскочив из автомобиля. — Еще пол-аршина, и мы бы следом чебурахнулись… Какая там может быть глубина в устье? Авто не видно, одни пузыри.

— Сажени две? — сам себя спросил Лабрюйер. — Примерно столько.

— Ну, это еще не страшно. Что же они не выплывают?

— Не знаю, Росомаха…

— Черт бы их побрал, придется спасать!

Росомаха стал быстро раздеваться.

Лабрюйер осторожно подошел к краю, но не к тому месту, откуда сверзился «мерседес». В глубине тускло светилась фара автомобиля.

— Леопард, под задними сиденьями ящик, вытащи, возьми там веревку, — попросил Росомаха. Сам он, сидя на подножке, стягивал штаны.

Лабрюйер с трудом вытянул ящик, полный всяких загадочных автомобильных вещей. Там нашлась веревка — не слишком толстая, сажен пять.

— Привяжи к передку. Авось выдержит…

Глядя на голого Росомаху, Лабрюйер сообразил, что сейчас может потребоваться. Он скинул тужурку, закрепил, как умел, веревку и стал снимать фуфайку.

— Да-а, не май месяц, — пробормотал Росомаха. — Ты чего, Леопард?

— Ты мокрый вылезешь, хоть вытрешься.

Сразу снимать рубаху Лабрюйер не стал.

Держась за веревку, Росомаха сполз вниз и с громким «Господи благослови!» ушел под воду.

При мысли, каково товарищу в ледяной воде, Лабрюйера передернуло. Каждая секунда ожидания была невыносимо долгой. Наконец над водой показалась мокрая голова, разинутый рот хватанул воздуху, сколько смог, голова опять скрылась, зато на мгновение показались голые пятки.

Наконец Росомаха вынырнул окончательно.

— Одного я нашел сразу, — сказал Росомаха. — В дверце застрял. Когда авто грохнулось, дверцу, видать, перекосило и заклинило. Я под мышками обвязал, тяни, только осторожно, сам сюда не слети…

— А второй?

— Второго так просто не достать — весь автомобиль выволакивать придется. Я его подергал, подергал — бесполезно. Он здоровенный. Похоже, что Штейнбах. Так что царствие ему небесное. А этого, может, и спасем.

Веревка, натянувшись, врезалась в песчаный край, Лабрюйер отступил на пару шагов и стал ее выбирать. Тяжесть он ощутил не сразу. Пришлось повозиться, прежде чем безвольное тело выехало на берег.

Развязать мокрый узел Лабрюйер никак не мог и ругался последними словами.

— Нож в ящике возьми, дурак! — крикнул снизу Росомаха. — И петлю сделай, я ее на себя надену!

Когда Лабрюйеру удалось вытащить товарища, тот тоже ругался — хоть святых вон выноси. Сорвав с себя сорочку, Лабрюйер накинул ее на Росомаху.

— Растирайся, живо! А я погляжу, что мы выловили.

— Я сейчас обратно в воду полезу, — пообещал Росомаха. — Там теплее!

— Лезь в автомобиль, заворачивайся в тужурку! Да фары зажги! А я с утопленником разберусь… Откачивать надо!

Способы спасения утопших Лабрюйер, как всякий полицейский, знал. Нужно выгнать воду из легких, нужно уложить тело себе на колено, брюхом вниз, чтобы оно перегнулось… нужно выжать из брюха и из легких всю воду…

Он оттащил тело еще на сажень, приподнял за обе руки, усадил, теперь следовало извернуться и, стоя на одном колене, приспособить в нужную позу.

Вдруг он понял — тело слишком тонкое и легкое.

Нужно было посмотреть в лицо, но он не мог — жал обеими ладонями на спину, и вода действительно текла изо рта, и была надежда: сейчас, сейчас добыча начнет кашлять! А тогда уже можно будет встряхнуть, связать руки, довести до рыбацкого поселка — где-то он должен быть в версте от устья. А если Росомаха скажет, что бензина хватит на обратный путь до Магнусхольма — то отвезти туда, к перешейку, там поблизости железнодорожная станция Вецакен, а где станция — там телефонный аппарат!

Росомаха, в тужурке поверх сорочки, уже в штанах и сапогах, принес Лабрюйеру его тужурку.

— Замерзнешь, простудишься, — сказал он. — А хорошая штука портянки. Носки бы я до утра натягивал — и замерз бы в них. А тут — теплая мягонькая байка. Ну что, оживает?

— Должен ожить.

— Ох, Леопард, кажись — не должен, а должна. По-моему, это баба.

— Берта?

— Если бы мне кто сказал, что баба так водит авто, я бы не поверил. Но похоже, что фрау Шварцвальд.

Опустившись на корточки, Росомаха стал ощупывать голову утопленника — или утопленницы? — пытаясь сообразить, как закреплен на ней мокрый шарф. Лабрюйер даже не задумался, что там такое на голове, у него была задача поважнее.

Шарф был намотан так, как надевают белые платки крестьянские бабы в сенокос — внахмурочку, так что лоб закрыт, щеки закрыты, на виду один нос, и тот кое-как бережет от солнца козырек из вытянутой вперед ткани. Но шарф был черный — для ночной незримости. Когда Росомаха снял его, на песок упали длинные мокрые волосы.

— Да, она, — согласился Лабрюйер.

Росомаха зажал волосы в кулак, приподнял голову и сунул палец фрау Берте в рот.

— Говорят, если нажать на корень языка, помогает. Сам не пробовал, а вдруг…

Не помогло. Тело оставалось безжизненным.

— На штранде, я видел, иногда вдувают воздух в рот, некоторые оживают. Попробую, — решил Лабрюйер.

Но и эта попытка оказалась тщетной. Фрау Берта Шварцвальд, а как на самом деле — одному «Эвиденцбюро» ведомо, была непоправимо мертва.

— Ты не горюй. Боюсь, у нас было мало шансов взять ее живой, — сказал Росомаха.

— Я не горюю.

И в самом деле — Лабрюйер смотрел на мертвую женщину почти спокойно.

Не приведи господь — он гнался бы за Лореляй, и воровка нечаянно погибла. Тогда бы… тогда бы он звал ее, тормошил, грел в ладонях ее маленькие ручки…

А эта, лежавшая па песке в черном жакете и черных шароварах, хоть и прижималась когда-то к нему всем телом, хоть и обещала восторги страсти, была не женщиной, нет! Она была орудием в чьих-то руках, и ремесло вытравило ее женскую суть, оставив только внешние приметы.

— Надо ее обыскать, — сказал Росомаха.

И они вдвоем обыскали фрау Шварцвальд, путаясь в мокрой одежде.

— Наверно, фотокамеры и пленки в автомобиле. Но я больше туда не полезу, — Росомаха нехорошо посмотрел в сторону реки.

— Скоро утро, — ответил Лабрюйер. — Станет светлее, и мы сообразим, как отсюда выбираться.

— С чего ты взял. Темно еще.

— А тут не бывает рассветов. Тут только закаты бывают. Солнце встает за лесом, а лес тут высокий и густой.

— Понятно.

— Сколько еще бензина осталось?

— Много. Теперь мы можем достать канистру.

Уложив тело фрау Шварцвальд на заднее сиденье, они залили в бак чуть ли не все, что было в канистре и, как оказалось, напрасно.

Росомаха совершенно забыл, что Лабрюйер говорил ему про здешние дюны. Сделав разворот, он не сразу выехал на твердый влажный песок. Край дюны тронулся, опасно зашуршал, зашипел, и песчаный язык, вытянувшись, наполз на «Руссо-Балт». Весь автомобиль он не накрыл, но колеса увязли куда выше ступицы.

— Вылезаем скорее! — приказал Лабрюйер. — Как бы еще не поползло.

— Нет худа без добра. Теперь автомобиль уже никуда не денется, — ответил Росомаха. — Ну, давай командуй дальше!

Они прошли немного в сторону Вецакена. Действительно, посветлело. Лабрюйер высматривал причалы и лодки на берегу — это был верный знак, что от них ведет надежная тропинка через дюны и лес.

— Может быть, кто-то из рыбачек собирается на рынок, — сказал он. — Мне кажется, они как-то договариваются между собой, чтобы ехать в одной телеге.

— Да, — согласился Росомаха.

— Можно было бы заплатить…

— Да.

Им особо говорить было не о чем. Ночь завершилась, погоня завершилась, теперь обоим очень хотелось помолчать.

И тропинка нашлась, и вышли к хутору, и уговорились с хозяином, и даже заплатили за скромный завтрак, к которому попросили чего-нибудь крепкого. Им налили какой-то невообразимой сивухи, и Лабрюйер, избалованный дорогими коньяками, которыми славился «Франкфурт-на-Майне», уступил свою порцию Росомахе — ему после купания нужнее.

Рыбачка, которая тем временем укладывала в корзины копченую рыбу, собиралась не в Ригу, а в поселок, окружающий большую лесопилку в Мюльгравене. Это было царство Августа Домбровского, своего рода филиал рая на земле, но рая, где приходилось трудиться. Рабочий получал участок, где строил дом для себя и своего семейства, получал все необходимое для строительства, его дети ходили в бесплатную школу, досуг он мог проводить в большом и нарядном здании Общества трезвости, но Боже упаси напиться! Пьющих с позором изгоняли из поселка, дом отдавали новичку — желающих работать на Домбровского было в избытке. Кроме хороших условий, парни там могли получить ремесло — их обучали работе на лесопильных рамах, фрезерных станках, прочей технике, необходимой для обработки древесины.

Там, в поселке, можно было найти людей, у которых жил Барсук, и они бы помогли добраться до Риги.

Лабрюйер и Росомаха уселись на телегу, и Росомаха даже выпросил у рыбачки вожжи. По лесной дороге телега двигалась неторопливо, на большаке лошадь прибавила ходу. Но рыбачка не предупредила, что будет останавливаться чуть ли не у каждого придорожного дома. Она оказалась деловой женщиной — ее уже ждали, выносили ей домашний сыр, пласты соленого и копченого сала в холстинках, корзинки с яйцами. Видимо, она собиралась устроить в поселке рыночный день, а потом, возвращаясь домой, развезти деньги соседям.

В Мюльгравене Лабрюйер и Росомаха оказались часам к одиннадцати утра. Хозяйки в длинных фартуках, накинув на плечи клетчатые платки, вышли к телеге, а Лабрюйер пустился в переговоры со стариком, который пришел купить сала и пережидал суету, попыхивая трубочкой. По виду это был старый морской волк — одна седая шкиперская бородка чего стоила. Этот старик и растолковал, когда прибывает пароходик, который довезет до причала возле Двинского рынка, от которого два шага до Домского собора. До его отхода оставалось совсем немного, и Лабрюйер опрометчиво решил не заходить в усадьбу Домбровского и не домогаться телефонного аппарата.

Оказалось, пароходик, подобрав пассажиров, тащится через Двину к Усть-Двинску, а оттуда, причалив по дороге в Ильгециеме, — опять пересекает Двину и прибывает в Ригу. Это было неприятным сюрпризом. Но Лабрюйер уже не имел сил сердиться.

У Двинского рынка они с Росомахой взяли ормана и покатили на Александровскую, в свое фотографическое заведение.

Усталость была такова, что Лабрюйер задремал. Росомаха пожалел его и разбудил, когда приехали.

— Пойдем писать отчет, — сказал он. — Хорь, наверно, уже заждался наших бумажек.

— Сперва нужно ему все рассказать — и где автомобиль оставили, и что в нем лежит.

— Расскажем, куда мы денемся. А он — про свою добычу. Всех ли сцапал… Ему тоже забот хватило — доставить эту шайку в Центральную тюрьму. А потом устроить их доставку в Питер. Но тут уж Горностай займется, он по этой части опытный. Так что соберись с духом, Леопард, сейчас будет много писанины. Там все наши уже сидят по углам и портят бумагу…

Когда Росомаха сказал «наши», до Лабрюйера вдруг дошло — если все приехали сюда с Магнусхольма, то ведь и Наталью Красницкую привезли! Не в тюрьму же они ее сдали! Или все же — в тюрьму?

Не могло того быть, чтобы она ночью, в лесу, сказала правду. Не могло. Ночь завершилась, хмель рассеялся, морок пропал… И чего не соврешь, чтобы помогли выпутаться из передряги?..

Даже неловко вспомнить, как душа отозвалась на «люблю»…

Росомаха вошел в «Рижскую фотографию господина Лабрюйера» первым. Лабрюйер замешкался у порога — поймал себя на беспричинном страхе. Да, он боялся увидеть эту женщину… и боялся ее не увидеть…

Он заглянул в свое заведение через витрину. В салоне этой женщины не было. Тогда он вошел, поздоровался с Яном, направился было к узкой двери, ведущей в служебные помещения — и замер перед ней.

Дверь отворилась.

На пороге стоял Аякс Саламинский — он же Егор Ковальчук, он же Георгий Енисеев… и он же, кажется. Горностай!..

— Добрый день, брат Аякс, — сказал этот зловредный человек. — Ну, поздравляю. Ей-богу, от всей души поздравляю!

Лабрюйер молчал. Он пытался вспомнить — когда Хорь впервые упомянул при нем агента Горностая. Или не Хорь? Барсук?

Это он сказал, что Горностай спас Леопарда от смерти, запустив кошельком в голову его будущему убийце…

Вот чего еще только недоставало — быть в неоплатном долгу перед Енисеевым.

— Добрый день, — ответил Лабрюйер. — Извините, мне не до светских бесед, я должен писать отчет.

— Отчет подождет.

— Нет. Господин Хорь потребует его немедленно.

— Ничего у вас Хорь не потребует. И больше цепляться к вам не будет. Так что мы можем наконец сесть и побеседовать по-человечески…

— Значит, это вы велели Хорю извиняться? — яростно спросил Лабрюйер.

— Не то чтобы велел… Намекнул! Всего лишь намекнул! — воскликнул Енисеев.

— Я был бы вам признателен, если бы впредь обошлись без таких намеков! По-вашему, я не в состоянии управиться с мальчишкой?

— Это необычный мальчишка, брат Аякс. Он сумел сделать фотоснимки тех, с кем сотрудничали агенты «Эвиденцбюро». Это было не так-то просто. И он, как всякий талантливый мальчишка, задирает нос. Благодаря ему наши люди смогли разобраться, откуда взялась госпожа Красницкая. Но правду о ней мы узнали только вчера. К тому же он впервые командует наблюдательным отрядом. Я сам — у него в распоряжении… Клянусь вам!..

Но особого доверия эта клятва у Лабрюйера не вызвала.

Он пытался понять, где госпожа Красницкая; называть ее Наташей он мог только в магнусхольмском лесу; а сейчас лучше фальшивая фамилия, чем имя…

— Опять я вам не угодил. А ведь я с добрыми вестями… — сказал Енисеев. — Росомаха в трех словах рассказал о вашей погоне. Хорь только что телефонировал господину Якубову, доложил, что задание выполнено, главарь группы «Атлет» и «Птичка» схвачены, «Щеголь» и «Клара» погибли…

— Не выполнено. На свободе девица-связная, ее зовут Лотта. У нее могут быть пленки. Если их не найдут в утопшем автомобиле, если их не нашли у Красницкого — значит, у нее.

— Да присядем же наконец.

Пришлось сесть на один из двух стульев, предназначенных для клиентов, а Енисеев сел напротив.

— Про Лотту уже сказала госпожа Иртенская. Вы ее знали как Красницкую. Но «Атлет» ей не муж. Это вообще личность примечательная, — сказал Енисеев. — Я хочу, чтобы вы наконец узнали правду о ней. Доподлинная Иоанна д’Арк по складу натуры. Это свойство обнаружилось, когда ей было девятнадцать лет. Зовут ее Наталья Иртенская. Это девичья фамилия. Так и условимся ее называть.

Лабрюйер понял — с супружеством у дамы не заладилось. Но промолчал. Только подумал — если Енисеев заговорил об этой женщине, значит, ее, скорее всего, в фотографическом заведении сейчас нет.

Он говорит о ней благодушно — значит, она не так уж замарана в шпионской истории. Но ее нет — значит, решила, что ей тут быть незачем.

Енисеев посмотрел на него с любопытством. А Лабрюйер всем видом постарался показать, что не больно-то госпожой Иртенской интересуется.

Но, видно, его молчание больше сказало Енисееву, чем сказали бы слова.

— Госпожу Иртенскую рано выдали замуж — то есть замуж она шла по большой любви, с которой ничего не возможно было поделать. А избранник, как оно часто случается, гроша ломаного не стоил. И вот рожает она долгожданного сыночка, нянчит его самозабвенно, а муженек тем временем заводит себе пассию. И чуть ли не открыто эту особу содержит.

— Случается, — буркнул Лабрюйер. Ему было неприятно слушать такие вещи о Наташе.

— Госпожа Иртенская, узнав, устраивает мужу скандал. Тоже дело житейское. Муж обещает исправиться, ну да когда оно бывало, чтобы муж исправился? В общем, где-то наша красавица раздобыла револьвер и отправилась в гости к разлучнице. Что бы там вышло, если бы разлучница сидела дома одна, я не знаю. Но, как на грех, госпожа Иртенская застала там супруга и принялась стрелять. Он в панике выскочил в окошко. Упал так неудачно, что отшиб все внутренности, открылось кровотечение, скончался… И адвокат на суде, разумеется, отстоял даму — пули покойника даже не оцарапали, стрелять она вообще не умела, погиб он из-за собственной неловкости — всего-то из окна бельэтажа сверзился. У дверей суда госпожу Иртенскую ждала толпа экзальтированных дам, ее закидали розами и ландышами. Но родня мужа исхитрилась забрать у нее сына. Какое-то время молодая вдова жила смирно и богомольно, потом решила помириться с мужниной родней и вернуть ребенка — не тут-то было. Мальчика от нее спрятали, и хорошо спрятали.

— Давно ли это случилось? — Лабрюйер не собирался любопытствовать, слова выскочили сами.

— Восемь лет назад.

— И чем же она все эти восемь лет занималась?

Лабрюйер не ожидал, что спросит об этом так сердито.

— Ох, и не спрашивайте… Я ж говорю — Иоанна д’Арк! По какому-то внезапному капризу сошлась с курским помещиком, большим любителем лошадей, жила месяцами у него в имении. Сама стала страстной лошадницей. Любви там, пожалуй, что и не было, а просто союз двух чудаков, помещику-то уже было за пятьдесят. Они выкрали ребенка, он несколько месяцев прожил с ними где-то в провинции. Потом мужнина родня докопалась, ребенка отобрали — якобы особа, живущая в незаконном сожительстве, матерью быть не может. Сомневаюсь я что-то в этом сожительстве. Наши люди встречались с этим господином. Кое-что он, понятное дело, скрывал — думаю, имена тех господ, к которым отправил в Варшаву госпожу Иртенскую. Но когда о ней говорил… ну, право, не знаю, как объяснить… Не верю, что они учинили блуд, ей-богу, не верю! Ну, из Варшавы госпожа Иртенская поехала дальше, за границу, с документами ей друзья ее приятеля помогли. А вернулась, как ты уже знаешь, через Либаву в Ригу, якобы замужней дамой, госпожой Красницкой. И принялась помогать Красницкому в его темных делишках…

— Она пыталась спасти Адамсона, — тихо ответил Лабрюйер. — Я могу это доказать…

— Не надо ничего доказывать. Мы, получив фотокарточки с ее персоной в доспехах, стали разбираться. Опять же — знали, что она въехала в Либаву под чужой фамилией — Айзенштадт. И все были убеждены, что Красницкий просто-напросто ее завербовал. Он мужчина видный, такие дамам нравятся. Сперва понял, с кем имеет дело, потом получил от начальства указания, привязал к себе, добился повиновения… Так вот, когда у госпожи Иртенской во второй раз забрали сына, то спрятали его в Риге. Поэтому она согласилась сотрудничать с «Эвиденцбюро» — ей пообещали помочь вернуть сына. В уплату за услуги, так сказать. Думаю, что ей даже показали мальчика — издали. Допустим, ее посадили в автомобиль и привезли, допустим, к Верманскому парку — полюбоваться, а когда она попыталась выскочить — сразу увезли. Представляешь такую картинку?

Лабрюйер кивнул.

— Но всякая палка — о двух концах, и когда она поняла, во что ввязалась, уйти от Красницкого уже не могла — ей угрожали убийством ребенка.

— Ч-черт…

— Этого мы не знали. И только тогда, когда Ольга Ливанова ворвалась в твое фотографическое заведение, стала ясна правда. Я ведь там как раз сидел, когда она прибежала. Она сперва желала говорить только с тобой, потом мы ее успокоили и поклялись, что ты — самый смелый, самый умный и самый надежный среди нас.

Енисеев просто не умел обходиться без иронии. Лабрюйер услышал в его словах: «самый несуразный, самый бестолковый, самый бесполезный»…

— Это еще зачем?!

— Затем, что она это хотела услышать! — Енисеев усмехнулся. — Подружки видели в тебе истинного рыцаря, прямо какого-то Пьера Баярда дю Террайля… не слыхал? У него было прозвище «рыцарь без страха и упрека». Да впридачу ты еще и патриот, защитник Отечества — кто тут устоит? Брат Аякс, но это же правда! Вся наша компания — защитники Отечества, как бы это ни звучало… Так вот, госпожа Ливанова. Они действительно учились вместе и были подружками. Иртенскую в Риге использовали, потому что тут живут ее дальние родственники, и она могла без затруднений войти в рижский высший свет… ну, не совсем высший, но знакомиться с офицерами, даже высокопоставленными, могла без затруднений. И вот она встретилась с Ливановой. Ливанова — женщина смелая и стойкая, к тому же — подруга, к тому же — отлично владеет «немой азбукой», и с ней при необходимости можно вести на этом наречии долгие беседы. Но, я думаю, главное они оговорили по-человечески, обычным языком, нашли такую возможность. Ливанова по просьбе Иртенской стала искать ее сына. Она, в сущности, случайно напала на след. Мальчика отдали в приличное немецкое семейство, построившее себе особнячок в Кайзервальде. И вот подруги решили — ребенка нужно похитить, а потом Иртенской вместе с ним бежать из Риги. Именно тогда Ливанова наняла бывшего агента Фогеля, а он привлек к этому делу своего давнего напарника. В зоологическом саду Ливанова выслеживала ребенка с его опекунами. Она узнала мальчика и послала за ним Фогеля, а Вайс, очевидно, крутился где-то поблизости. На что напоролись Фогель и Вайс — трудно сказать; может, и ничего этакого не увидели и не узнали, но вспугнули компанию Красницкого. Красницкий и Шварцвальд поняли — если Иртенская убежит, забрав ребенка, то молчать не станет.

— Если бы Ливанова все мне рассказала, когда мы с Линдером ее допрашивали…

— Она боялась за подругу и за ребенка. Ей казалось, что они с Иртенской сами как-то справятся, а вот если в дело вмешается рижская полиция — тогда уж точно случится беда. Но, когда Ливанова поняла, что подруга в опасности и что опасность — хуже некуда, она прибежала к тебе, Леопард. Понимаешь?

Лабрюйер опять промолчал. Он страх как не любил иронических намеков.

— Ливанова рассказала вот что, — продолжал Енисеев. — Ее горничная Глаша, девица очень сообразительная, стала после того, как вы с Линдером устроили Ливановой допрос, посредницей между ней и Иртенской. Ливанова еще раньше обучила ее «немой азбуке», и Глаша пользовалась всяком случаем, чтобы хоть обменяться парой слов с Иртенской. Она целыми днями околачивалась возле «Франкфурта-на-Майне». И она видела, как Иртенская выбежала из гостиницы и как Красницкий тащил ее обратно. Ливановой и Глаше еще раньше показалось странным поведение переодетой фрау Шварцвальд… А тут такая картина — вот только что барыня вошла в гостиницу, как положено, в пальто и шляпе, и вдруг выскакивает раздетая! Глаша, умница, стала носиться между парадным входои гостиницы и черным, который со двора. Поэтому она видела, как Иртенскую вывели с черного входа и увезли в автомобиле. Она побежала к хозяйке, все рассказала. А Ливанова почуяла, что дело плохо, и помчалась искать тебя. Вот как без тебя раскручивались события.

Только сейчас Лабрюйер понял, что Енисеев говорит ему «ты», и удивился — отчего же это не вызывает раздражения. Видно, оттого, что смертельно устал… устал и голоден…

В салон вышли Хорь и Росомаха.

— Горностай, мы — обедать, — сказал Хорь. — Сколько тут торчу, а этот ресторан лишь издали видел. Пора бы хоть напоследок туда закатиться. Заодно узнаем, что раскопал Барсук в номере Красницких. Этот черт, собравшись уезжать впопыхах, много любопытного мог забыть.

— Пойдем, брат Аякс, я угощаю! — пообещал Енисеев.

Пока на кухне готовили жаркое, наблюдательный отряд взял для оживления аппетита франкфуртский «ручной сыр», который подавали «с музыкой» — луком, уксусом, маслом и яблочным вином.

Енисеев и Хорь затеяли малопонятный спор о фортификации, Лабрюйер молча грыз сыр.

— План расположения наших складов, пороховых и прочих, нужен не для стрельбы с моря, — говорил Енисеев. — Это — вчерашний день войны. Господа, наступает век авиации — тому свидетельством мои собственные солитюдские похождения. Есть самолеты-разведчики — те, которые проектирует госпожа Зверева. А есть самолеты, с которых бомбы кидают. Вы действительно не знали?

— Впервые слышу, — признался Барсук.

— Меня приставили к фотографии, мне было не до аэропланов, — ответил Хорь.

— Ну так я вас обрадую — первые авиационные бомбы уже прошли испытания. У них и общепризнанный папенька есть — итальянец Ципелли. Он пытался изготовить взрыватель, который бы срабатывал в нужную минуту, делал опыты с гранатами, в конце концов взорвался сам. Но итальянцы — неуемный народ. Примерно год назад, когда только началась Ливийская война — слава те Господи, закончилась, всего на год итальяшек с турками хватило! — первые бомбы получили на свои тюрбаны турки в Триполи. Летчик, синьор Гавотти, сбросил четыре бомбы, каждая по четыре с половиной фунта. Потом додумались до десятифунтовых бомб с картечной начинкой. Вам это не любопытно?

— Любопытно! — воскликнул Росомаха. — Ты же знаешь, Горностай. Я новинки люблю.

Лабрюйер промолчал.

— Уже год назад у итальянцев была авиационная флотилия. Три аэроплана, ведущие разведку и сбрасывающие эти десятифунтовые бомбы даже не поодиночке, а прямо ящиками. У нас тоже уже есть авиационный отряд. С октября воюет на Балканах, защищает болгарских братушек и тоже сбрасывает бомбы — на турок, которые осаждают Адрианополь. Но прогресс, чтоб он сдох! Еще год — и додумаются сбрасывать сверху артиллерийские снаряды. Еще два — придумают, что затолкать в железный корпус, динамит какой-нибудь хитрый, чтобы он разносил каменные стены к чертовой бабушке. А мы, компания чудаков, которым место при дворе Екатерины Великой, если не Елизаветы Петровны, будем этих злодеев гонять, как баба гоняет соседских кур на своем огороде. Да ведь не только при бомбометании нужны планы магнусхольмских батарей. Представьте, что аэропланы прикрывают десант с моря. Десанту нужно знать, где здания, где пороховые склады, где железнодорожная ветка. Которая связывает все восемь батарей, где огневые точки… Так что, господа, в первом акте этого водевиля мы противника одолели. Но в Риге будут еще приключения. А, брат Аякс?

— Как будто этих мало… — буркнул Лабрюйер.

–

Знаете, братцы, допрашивал я как-то одного чудака, — сказал Енисеев. — Чудак этот к делу совсем нелепо пристегнулся, ну да ты знаешь — в сомнительных случаях лучше всех проверить, кто не то чтобы мимо проходил, а собирался пройти. Ну, понял, что чудак мой тут — ни ухом ни рылом. А мы с ним уже до того договорились, что цитаты из Священного Писания друг дружке приводить стали. Ну вот такой допрос получился — с тобой, брат Аякс, что ли, не бывало?

— Бывало, — согласился Лабрюйер. За ним числилось забавное дознание — разбираясь в деле о фальшивых орманах, завозивших пьяных седоков в лес и обчищавших им карманы, он битый час толковал с настоящим орманом о лошадиных привычках и хворобах, пытаясь определить, не водит ли его старик за нос.

— И оказалось, что чудак — какой-то самостийный богослов, сам на свой лад Писание толкует. Вот он меня возьми да и спроси: а вам, господин начальник, не кажется ли подозрительным, что Господь за малую провинность Адама с Евой из рая выгнал? Ну, подумаешь, яблочко съели без спросу, так сразу и выгонять? Как-то это, говорит, не по-отцовски. Я отвечаю, как на уроке Закона Божия учили: непослушание — страшный грех. А он мне — да нет же такого греха, чтобы превозмог милосердие Божье, тут — иное, тут — иное! Я, говорит, этот орешек разгрыз, я, вдруг орет, это дело раскусил! И глазищи таращит — он маленький такой, черненький, и эти глазищи бешеные… Веришь ли — я струхнул. Вот прямо передо мной человек вдруг разума лишился, представляешь? А с сумасшедшими главное — что? Не противоречить. Ну, думаю, успокою его как-нибудь, выставлю на улицу — и катись колбаской по Малой Спасской. Так вот, он мне такое сказал, что я еще долго вспоминал. Помните, что там, в раю, кроме ананасов, росло?

— Древо познания Добра и Зла. И древо Жизни, — подумав, сказал Барсук.

— Правильно. А почему Адаму с Евой нельзя было есть эти самые яблоки? Только чтобы послушание показать? Нет — и тут мой безумец сказал про замысел Божий. Вот этот замысел у меня в голове и застрял. Ведь, рассуди сам, Господь не собирался всю вечность держать Адама с Евой в райском саду, как канареек в клетке. Для чего-то он их готовил. А для чего можно готовить мужчину с женщиной? Вот мой самозванный богослов и догадался — для любви. Между ними должна была произрасти такая любовь, чтобы могла лечь в основу всего сущего. И тогда они были бы готовы к встрече с Добром и Злом, не раньше! И тогда они бы отведали плода с древа Жизни, чтобы их любовь, став бессмертной и бесконечной, заполнила собой весь мир. Тогда только, и только тогда, Господь благословил бы им соединиться и произвести потомство. А они? Улавливаешь логику?

— У всякого безумия есть логика, — согласился Хорь.

— Да, это еще Шекспир подметил.

Шекспира Лабрюйер, естественно, не читал.

— А нечистой силе любви не нужно, ей довольно блуда, — продолжал Енисеев. — Где любовь — там ей места нет, понимаешь? Вот она и вылезла со своими затеями насчет яблочка. Божий замысел оказался разрушен, брат Аякс, и заместо любви наши голубочки получили обычнейшее плотское соитие — из таких, после которых думаешь: и на черта мне это было нужно?! Вот истинная причина изгнания из рая — так мне мой чудак толковал. А если бы они не поддались, возрастили в себе любовь, она бы созрела и стала столь всеобъемлющей, что никаким соитием ее уже нельзя было бы испортить. Такой вот мне богослов попался, и я, выставив его наконец из кабинета, аж перекрестился с облегчением: слава те, Господи, избавился! Ведь сколько времени у меня этот чудак отнял… А потом, потом… Лет пять я о нем разве что в компании вспоминал, рассказывал, как курьез нашей службы. Но, знаете ли, братцы, вот мне уж скоро полвека стукнет, еще немного — плешь будет во всю дурную башку…

Енисеев взъерошил уже редковатые тусклые волосы какого-то скучного бурого цвета.

Лабрюйер вздохнул — он себя стариком не ощущал, но сорок лет — отнюдь не молодость, хорошенькие гимназистки уж не для него, а для него — основательные дамы с бюстами в стиле «штыки вперед!», похожие на фрау Вальдорф ровесницы… а ровесница-то, поди, уже до первых внуков дожилась!..

— Все это ерунда, — сказал он Енисееву и уныло добавил: — Ерундейшая ерунда…

— Ты про старость или про чудака? Так вот, не поверишь, все чаще он мне на ум приходит. Ведь сколько вертлявого пола я перепробовал — ух… дивизию, поди… А теперь гляжу, как молоденькая дамочка по улице спешит, ножки легонькие, личико чистенькое, и думаю — даже в такую красотку не влюблюсь, нечем, уснула душа… А ей, душе, такую бы любовь, чтобы пожатие руки — как гром, и молния, и помутнение рассудка! Чтобы взгляд голову кружил, чтобы сердце от него вмиг заколотилось! Долгую безмолвную любовь, которая сама себе — награда и праздник. А уж не будет, понимаете, не созреет она во мне… и все лучше я того чудака понимаю… Богослов, мать бы его… А что, если это — правда?

— Плохо, если это правда, — очень серьезно произнес Росомаха. — Я бы не желал…

— Да уж, плохо… Как это я в суете сам себя проворонил? Один азарт в жизни и был…

Лабрюйер молча покивал. Он хотел было сказать, что самое время им всем мечтать о громе, молнии и помутнении рассудка. Хватит, намечтался! И что же? Бурная осень дала ожидаемый итог: ноль.

Надо было сказать… Но он промолчал.

Поединок между ним и Енисеевым все-таки продолжался.

— Ты все-таки не хочешь спросить о госпоже Иртенской? — поинтересовался Енисеев.

Он был чересчур догадлив!

Лабрюйер опять напрягся. Обсуждать это с Енисеевым он вовсе не желал.

— Думаю, вы о ней позаботились.

— Конечно, позаботились. Решение пришлось принимать моментально. Была возможность отправить ее в Москву служебным поездом, если не тратить время зря. Мы их отправили — ее и мальчика. Если бы вы приехали пораньше — успели бы проводить. С ними поехала Ольга Ливанова. Она, пока мы неслись на Магнусхольм, вместе с инспектором Линдером поехала в Кайзервальд и забрала мальчика. Это ваш крестник с порванной лапкой наконец заговорил. Линдер с ним справился. Отличный инспектор этот Линдер! Ваш ученик?

Лабрюйер промолчал. Действительно, кое-чему он молодого инспектора учил. Но треклятый Аякс Саламинский не мог обойтись без иронии.

— Извини, Леопард — Линдер твой друг, но договариваться с ним пришлось мне, поминая всуе все мои титулы. Так что не беспокойся за Иртенскую…

— С чего вы взяли, будто я беспокоюсь?

— В Ригу она уже не вернется. Она слишком много знает — а «Эвиденцбюро» Ригу в покое не оставит. И мы тогда не знали, где Берта Шварцвальд и Отто Штейнбах. Они ведь и удрать могли. Так что Иртенскую просто необходимо было увезти и спрятать.

— Это я понимаю.

Нельзя мечтать о счастье, сказал себе Лабрюйер, нельзя верить романсам и перепуганным женщинам. Мало ли чего она наговорила, ожидая смерти? Мало ли чего он ответил… а он вообще хоть что-то ответил?..

Так что следует вычеркнуть эту ночь из жизни напрочь. Не всю! Погоня была отличная!

Не могут такие женщины, как Наташа Иртенская, любить таких мужчин, как господин Гроссмайстер. Это противно всем законам Природы, физики, химии и бытия!

Лабрюйер насупился. Он хотел всем своим видом показать, что не желает продолжения такого разговора.

— Россия велика… и тебя никто к Риге веревкой не привязал, — продолжал давний недруг-соратник.

Такие намеки нужно было отметать сразу — чтобы не вошли в душу, как заноза, и не стали там нарывать.

— Да уж, не привязал… Сам сдуру привязался! А фотографическое заведение? Меня тут все знают, я всех знаю, тут место моей службы. Я ведь сам, добровольно, на эту службу пошел. И время такое, вы разве не знаете?

Лабрюйеру было проще сказать, что он после всех приключений остается на службе в контрразведке, чем принять намек на будущую встречу с Иртенской.

— Время препоганое, — согласился Енисеев. — Но ведь ты на меня дуешься, и непонятно, на какой козе к тебе подъехать. Ну, прости старого дурака, коли что не так! А у меня ведь для тебя записочка.

— От нее?!

Нельзя было так кричать! Нельзя было показывать, будто записочка имеет хоть какое-то значение! И в самом деле — что там может быть? Пара благодарственных фраз, какие может составить воспитанная светская женщина.

— Да. Она писала впопыхах, мы ведь в последнюю секунду ее в поезд посадили. Записка не запечатана и даже не подписана. Но она сказала — ты все поймешь.

Что, что он должен был понять?!

Безумие завладело душой — как в лесу, когда бежал и пел.

— Записку дай! — рявкнул Лабрюйер.

— Да вот же она!

Лабрюйер развернул листок. С одной стороны на нем был силуэт линкора на волнах, выполненный ребячьей рукой. На другой — четкие печатные буквы: «РСТ»