В 18-й том собрания сочинений обозревателя «Комсомольской правды» Василия Михайловича Пескова вошли заметки из его постоянной рубрики «Окно в природу», которую он вел много десятилетий в газете. И рассказы о поездках к Агафье Лыковой в «Таежный тупик».
1.0 — создание fb2 из djvu
Когда вышли первые десять томов собрания сочинений Василия Михайловича Пескова, в редакцию начали звонить читатели. Кто-то вспоминал о своих встречах с Василием Михайловичем, кто-то присылал фото. Но один звонок был с претензией:
«Я читаю Пескова, а вы в предисловии к первому тому писали, что он не имел высшего образования, — несколько возмущенно отчитывал Николай Петрович из подмосковного Дмитрова. — Во-первых, человек без образования не может так великолепно писать. А во-вторых, кто бы его взял в вашу «Комсомольскую правду» без диплома-то!»
Ну, как-то я попытался объяснить Николаю Петровичу, что ошибки нет. Но все-таки, когда мы попрощались, я понял, что все, что говорил, это всего лишь мое слово против его слова.
А тут, перечитывая записки Василия Михайловича, вдруг нашел, собственно, рассказ самого мастера о том, как он стал журналистом «Комсомолки», где проработал всю жизнь.
Думаю, узнать все от самого Пескова интересно будет не только Николаю Петровичу из Дмитрова.
Вот что записал Василий Михайлович:
«…Я увлекся фотографией так, что готов был и ночевать в маленькой комнатке с увеличителем и пузырьками проявителей-закрепителей. Куда пойти учиться, догоняя товарищей, я не знал. Учитывать надо было положенье в семье. Жили бедно, и надо было облегчать заботы отца. Короче, в институт дорога была закрыта. Да почему-то и не тянуло меня в институт. Я уже понимал, как важно в жизни кормиться любимым делом. Любимое дело само шло в руки, но можно ли им кормиться?
Мучительно размышляя обо всем, что может меня ожидать, я все же решил, что буду фотографом. В школе мой выбор не одобряли: «Фотографов сейчас: палку брось — попадешь». Чутким сердцем поняла меня только мама — уговорила отца (счастливый день!) купить фотокамеру. И он купил.
…В Воронеже, проходя по главной улице, в то лето увидел я нарядную вывеску «Художественная фотография» и просто остолбенел — это же для меня! Уговорил заведующего, как оказалось, артели взять меня учеником фотографа.
…На мое счастье, вскорости учредили в артели должность разъездного фотографа и решили: молодой и легкий на подъем ученик для этого как раз и годится…
И наступила сразу иная жизнь. Я сделался вольной птицей — снимал свадьбы, похороны, малышей, начинавших ходить, тещ, приехавших в гости, вселенья в квартиры, проводы в армию… Все делал я с радостью. И все получалось — в контору стали звонить с благодарностью. И я почувствовал, что, кажется, не ошибся, ощупью выбирая стезю.
Но жизнь уготовила более ценный подарок Бродячий фотограф кое-что делал, не только выполняя заказ, но и для своего удовольствия. Однажды мои «творенья» увидел кто-то из молодежной газеты: «Да ты же неплохо снимаешь! Зашел бы к нам…»
С волнением переступил я порог молодежной газеты, с волнением потому, что думал: журналисты — это люди, у которых под пиджаками белые крылья. А люди оказались обыкновенными, доброжелательными, любителями шуток и анекдотов. Несколько снимков моих напечатали. И скоро я стал в газете своим человеком. Тут все необычное и интересное поощрялось. Однажды позвал меня в свой кабинет редактор Борис Иванович Стукалин: «У тебя неплохо получаются и подписи к снимкам. Попробуй что-нибудь написать…» Что я знал в то время? Решил написать о природе, любил которую с раннего детства. Заметка моя («Апрель в лесу») получилась немаленькой — почти на газетную полосу. Но ее напечатали. И в тот же день редактор сказал: «Бросай свою «художественную артель», переходи к нам в редакцию».
В «Молодом коммунаре» я работал три года. Вспоминаю их с благодарностью. Все было мне в радость: газетная суматоха, деловое товарищество, доброжелательность, причастность к серьезному делу, и, главное, я почувствовал: дело это по мне и я должен им дорожить.
В 1956 году с благословения главного редактора послал я заметку в «Комсомольскую правду» (любопытно, что это тоже была «лесная история»). И неожиданно получил телеграмму: «Ваш очерк будет опубликован…» — и называлось число. Жил я за городом, и на вокзале в Воронеже, развернув в урочный день «Комсомолку», увидел свое творенье — очерк и снимок под заголовком «Когда бушевали метели». В «Коммунаре» меня, понятное дело, встретили именинником. А из Москвы позвонили и попросили написать что-либо еще. Я написал. И в редакцию заглянул побеседовать со мной собкор «Комсомолки» в Воронеже Петро Бондаренко.
Дошлый журналист подробно обо всем меня расспросил и сказал напоследок, что речь идет о приглашении на работу в Москву. Я отмахнулся: «Петро, у меня же десятилетка…» Петро прищурил свой единственный глаз и сказал: «А у меня только четыре класса, у Бунина — гимназия, у Горького — начальная школа. Компания, как видишь, не так уж плоха».
И вот уже без малого пятьдесят лет я работаю в «Комсомолке». Я обязан этим множеству добрых людей и самой газете, с которой у меня сложился, как я говорю, «счастливый брак по любви». Работая в «Комсомолке», я многому научился, много повидал в своей стране и побывал во многих уголках мира Оглядываясь назад, могу сказать: это были счастливые для меня годы. Счастливые еще потому, что, следуя правилу обращения к лучшему в человеке, я обрел чутких читателей и всегда ощущал, что законно ем хлеб за общим нашим столом»…
В разное время его называли по-разному: «Город любви», «Париж севера», «Сердце Клондайка». Город, «населенный комарами, собаками и золотоискателями», — добавил Джек Лондон. Сегодня же можно сказать: «населенный туристами». Джек Лондон способствовал этому, десятки раз упомянув Доусон в своих обошедших весь мир рассказах. И сегодня во всех туристских проспектах городок называют «Золотой Доусон».
Рожденный золотой лихорадкой, остро переболевший ею, Доусон должен был умереть, превратиться в город-призрак, каких немало в Америке. Однако дышавший на ладан северный городок с 60-х годов стал возрождаться и превратился в город-музей. Таких городков по свету немало. И если одни из них, например Суздаль, — величественная опера о прошедшем, то Доусон — оперетка: «каков амбар, такова и тень от амбара».
С самолета нынешний Доусон выглядит россыпью невысоких строений в том месте, где речка Клондайк вливается в Юкон. Видно сверху черточки улиц, прогулочный пароходик с черной трубой, комариные толпы туристов у пристани, паром через Юкон…
Мэр города, встречавший нас на летном поле возле Клондайка, дает визитную карточку. На ней — рисунок лопаты и кирки. Мэр копает тут золото в прямом и образном смысле — владеет прииском и отелем, название которому, разумеется, «Эльдорадо». В городе сейчас 1800 жителей. Почти все заняты обслуживанием туристов. Одному из них мэр поручает нас с Сашей Далицким — моим другом и переводчиком, и мы оказываемся пассажирами длинного многоместного экипажа, запряженного парой белых породистых лошадей.
Управляет повозкой сухощавый человек в «шестиголонной» шляпе, ковбойских сапожках, кожаных желтых перчатках и, разумеется, с кольтом. Ковбоев в этих местах не было, но это не важно — в оперетке все допускается, было бы колоритно.
На зависть многочисленным пешеходам экипаж наш едет по «Всемирной столице золота» — было и такое название городка.
17 августа 1897 года (история помнит великие даты!) некто Джордж Кормак, ловивший с двумя индейцами рыбу на речке Клондайк, в ручье Бонанза обнаружил золотой самородок. Через несколько дней сотни людей захотели такой же удачи. А когда первые две тонны золотого песка были привезены в Сан-Франциско и телеграф разнес по миру известие о находке золота на Аляске, сто тысяч людей лихорадочным потоком, преодолевая неимоверные препятствия, погибая в нехоженых ранее дебрях, устремились на север. Конторщики, плотники, учителя, адвокаты, торговцы, миссионеры, портные, игроки, полицейские — все, кого вынуждала судьба (в Соединенных Штатах это было время депрессии, безработицы) или кто хотел стать богатым немедленно, шли бок о бок по горным увалам, по ледяным тропам, плыли по озерам и по речным каньонам на лодках, а когда воды сковало морозом, тащились вперед на собаках. Конечным пунктом 700-километрового пути был Доусон, до этого никому не ведомое селеньице на Юконе, летом изводимое тучами комаров, а зимой морозами в пятьдесят градусов.
За несколько суток селеньице, состоявшее из рубленых хижин, превратилось в громадный палаточный лагерь, в котором как грибы росли салуны, игорные дома, наскоро срубленные ночлежки, лавки. Расчет за все велся самой надежной в мире валютой — золотым песком в полотняных, похожих на колбаски мешочках.
Обратимся к свидетельству тех, кто изучал специально то бурное время Аляски. «Доусон оказался развеселым палаточным городком с пятитысячным населением и непролазной грязью на главной улице, по обеим сторонам которой выстроились салуны. В них не только пили. В них спали, покупали продукты, совершали сделки, плясали с танцовщицами… и проигрывали золотой песок… Продовольствия не хватало, порция яичницы с ветчиной стоила три с половиной доллара. Со всех концов света в город съехались крупные авантюристы. Великое множество проституток под присмотром конной полиции было переправлено за реку в так называемый Лузтаун».
Постепенно в «Париж севера» пришли электричество, телеграф, банки, появился хороший театр, привлекательные дома. Число жителей выросло до двадцати пяти тысяч. По масштабам севера это был уже большой город — Золотая столица, а «провинцией были ручьи, на которых кипела работа».
Добыча золота на Клондайке — это не одиночные одна-две избушки с дымками из труб.
Долины золотоносных ручьев на сохранившихся снимках похожи на муравейники: сотни людей, палатки, хижины, горы промытых песков, деревянные желоба, настилы из досок для тачек, пыхтящий локомобиль, вагонетки на рельсах… Счастливцы намывали золотого песка на две тысячи долларов в день. Но счастливцев было немного. Тут кто-то разбогател, кто-то погиб, кто-то вернулся домой беднее, чем был. Всего на Клондайке было добыто более 300 тонн золота. Когда ручьи истощились и приливная волна добытчиков схлынула, оставляя возле речек лопаты, кирки, колесную технику, паровые котлы, горы песка и гальки, Доусон опустел. На древе жизни быть бы ему опавшим листом, но нынешние возможности людей ездить, плавать, летать и жажда все видеть возбудили интерес к страстям, кипевшим тут без малого сто лет назад.
И вот уже «Золотой Доусон» означен во всех туристских проспектах. Три летних месяца река любопытных (шестьдесят тысяч, главным образом европейцы) протекает через эту далекую точку севера. И Доусон вымывает золото из карманов сюда приезжающих.
Каким образом? Ну, во-первых, вот — казино.
Тут, как и прежде, возле рулетки можно оставить немалую сумму. Вот гостиница. Для владельца она в самом деле как ручей Эльдорадо — сто двадцать долларов в сутки. Вот музей, где можно увидеть скопище поржавевшего, «дышащего историей» железа — старые паровозы, локомобили, кирки, ножи, лопаты, котлы, фонари, весы, на которых отмеряли золотой песок, подсвечники из салунов, утюги, зеркала из публичных домов. Это все и само по себе интересно как бытовое ретро, но тут за каждой железкой стоит знаменитая лихорадка.
Вот вблизи современной гостиницы покосившийся рубленый дом «тех времен». Его охраняет закон как ценность истории. Таких объектов в Доусоне тридцать пять — домишки, хижины, лавки, амбары, здание почты.
Мэр, подсевший к нам в экипаж, сказал «ковбою»: — К театру…
Театр только что отреставрирован. Два яруса и партер сверкают полировкой красного дерева.
Высокое помещение залито потоками непривычного желтоватого света. Мэр, довольный, что мы заметили это, показывает нам лампочки: «Времена Эдисона. Специально заказывали такие при реставрации». В театре есть труппа актеров. Шекспира, разумеется, тут не ставят.
Как и «в те времена» — водевили, комедии, канкан танцовщиц.
Колорит «города золотой лихорадки» изобретательно поддерживается. Служащие отелей, магазинов, почты, музеев одеты, как одевались сто лет назад, — шляпки, передники, длинные пышные юбки. «Смотрите, под верхней — еще нижняя, белая», — показала свои наряды стайке туристов веселая провожатая. На сезон — подработать — в Доусон приезжают студенты. Для них, как в театре, существует специальный гардероб — примеряй, что подходит для твоей роли. Их инструктируют: «Во всем должна быть легкость, даже некое легкомыслие. В такой атмосфере люди охотнее расстаются с деньгами и уезжают довольными, что тут побывали».
— Рекомендую, познакомьтесь с этим джентльменом, — сказал нам мэр, попросивший «ковбоя» остановиться у живописной конторы-хижины, где продавались билеты на пароходную прогулку по Юкону.
Подмигнув, мэр поспешил по каким-то своим делам, а мы на час оказались в обществе капитана Дика Стивенсона. Капитан задумчиво сидел на ступеньках конторы, из окошка которой выглядывала его жена — продавщица билетов. Капитан, как и старенький его пароходик времен Марка Твена, был колоритен — нос красный, небрит, слегка выпивший (а может, так полагалось себя подавать), он немедленно пригласил нас стать членами клуба «Соленый палец». Мы, конечно, пожелали узнать, что за клуб. Оказалось, во времена золотой лихорадки собиралась тут компания выпивох. Принимали в нее лишь тех, кто мог опрокинуть стакан настойки… на отмороженном пальце. Такого рода исторический факт в Доусоне мог иметь место. Неопределенного возраста Дик Стивенсон решил традицию возродить.
В клуб принимаются все посетители Доусона. Дик принес книгу записей клуба:
— Вот, смотрите — голландцы, немцы,
французы, испанцы, норвежцы, янки… русских пока что нет. Будете первым. Взнос — бутылка виски или, если хотите, водки. Посидим, поговорим. Хотите, выпьем. И вы — члены клуба «Соленый палец».
Чтобы рассеять наши сомнения в серьезности дела, Дик полез в карман капитанской куртки и достал стеклянную баночку с солью, в которой, глазам не поверили, лежал… посиневший, с большим ногтем палец мужской ноги.
— Один знакомый хирург, член клуба, прислал мне в подарок. Говорит, ампутировал у обморозившегося охотника.
Пока мы мирно беседовали с капитаном, вокруг собралась толпа любопытных туристов.
Накрахмаленные старушки-американки ахали, молодежь хохотала. Невозмутимым оставался лишь капитан, выдававший за умеренный взнос свидетельство о вступлении в клуб… То ли кто-то придумал сюжетик и нашел на колоритную роль подходящего человека, а может, Дик Стивенсон, выросший тут, на Юконе, несет в своих генах дух «того времени» и пришелся ко двору в опереточном городке. Останавливает внимание, запоминается, что еще нужно?
Самое ходовое слово в «Золотом Доусоне» — «золото». Все тут золотом дышит, все вокруг золота вертится, на всем лежит его романтический отблеск. Постройки, музейные экспонаты, названия ресторанов, улиц, гостиниц, сувенирных лавок и окрестных местечек, куда зазывают туристов, — все так или иначе связано с золотом. На выходе из городка, просунув голову в дырку разрисованного полотна, вы можете сняться в образе бородатого золотоискателя. На память Доусон предлагает купить бесчисленное количество изделий — кольца, броши, часы, браслеты. А можно купить золотой самородок или щепотку золотого песка.
Мэр города во время праздничных и деловых церемоний надевает на шею золотую медаль, алая лента которой украшена шестнадцатью самородками — по числу золотоносных ручьев Клондайка. Я попросил мэра: нельзя ли взглянуть на медаль?
— Почему же нельзя, пожалуйста. — Мэр открыл сейф. — Красивая штука. Надевая ее на шею, я становлюсь дороже сразу на двадцать три тысячи долларов.
Золото, золото… Золотой в этом городе кажется даже пыль, поднятая ногами туристов.
В завершение впечатлений тут можно и самому попытаться намыть пылинки металла. Платишь доллар — тебе дают похожий на банную шайку железный лоток. Загребаешь им из ручья порцию гальки с песком и начинаешь, меняя почаще воду, вертеть лоток. Уходит муть — выбираешь руками гальку. Золото, даже малая его крупинка, ляжет на дно, а все остальное надо терпеливо смыть. В этом вся технология добычи золота, известная человечеству уже шесть тысяч лет. Она одинакова, вертишь ли этот лоток или работает громадная, как пароход, драга… Я отчаялся разглядеть в тонком слое песка желанную золотую пылинку. Но мне сказали: не надо сдаваться. И наконец вот они, блеснули две золотые пылинки! Их тут же упаковали в стеклянную, заполненную водой капсулу и вручили ее вместе с похожим на бумажные деньги свидетельством о том, что такой-то был на Клондайке, мыл золото и кое-чего добился. Таков финал оперетты с названием «Золотой Доусон».
Джон Бинклей, зная, как мне хотелось «намочить нос» в Клондайке, показал тропку, по которой от аэродрома можно сбежать к реке…
И вот он, Клондайк, тысячи лет перетиравший кварц, в котором спрятаны жилки металла, рождающего человеческие страсти. Обыкновенная речка, бегущая по камням. Не очень глубокая, говорливая. По берегам — заросли трав, ивняка, осин и ольшаника. Пяти минут мне хватило разуться, забрести в воду и смыть с лица пыль. Клондайк — речка, каких тут тысячи. Но тридцать лет после покупки Аляски Соединенными Штатами она пребывала в безвестности. Клондайк заставил о ней говорить.
Бросив на прощание пару камешков в воду, я побежал к самолету. А минут через десять мы опять увидели Доусон сверху, сделали над ним круг, уже узнавая, что и где в городе расположено.
Хорошо поработав в короткое лето, зимой, подобно местным медведям, городок засыпает.
Тысяча восемьсот его жителей отдыхают от наплыва туристов — охотятся, пилят лес, запасаются сувенирами из меха, дерева и, конечно, из золота, которое тут помаленьку все еще добывают.
Фото автора.
Приезжающий на Аляску непременно сунет нос в туристский проспект. И там среди ярких картинок он непременно увидит пароход, вызывающий в памяти Марка Твена, — высокая труба с черным ажурным кокошником, сзади — гребное красное колесо, нарядные палубы… И если пути приведут человека в Фэрбанкс, тут пароход он увидит едва ли не на каждом рекламном листе.
И, конечно, у него появится желание прокатиться на этой посудине, напоминающей постройки знаменитого Диснейленда, потому что дым из трубы не идет, гребное колесо на корме крутит не паровая машина, а дизель.
Аляскинец Джон Бинклей, когда мы с ним познакомились, рассказал историю судна и пригласил в Фэрбанкс.
— Я штурман. Если появишься в навигацию, считай себя почетным пассажиром. Доверю даже штурвальное колесо…
Некоторые мечты и планы сбываются. Июнь. Жара под тридцать. В числе тысячи пассажиров поднимаюсь на борт «Дискавери». Публика со всей Америки путешествует по Аляске, и вот он перед ней — знакомый по картинкам «колесник». На главной палубе с микрофоном, в фуражке с «крабом» — загорелый, обаятельный капитан, сошедший, кажется, с голливудских экранов.
Рядом — жена капитана. Ее роль: всех устроить, удобно расположить, всем улыбнуться и, если капитан уйдет в рубку, взять микрофон и продолжить рассказ обо всем, что видят с борта туристы.
В рубке двое сыновей капитана Бинклей — Скип и Джон, оба дипломированные штурманы.
Река Чена подходит больше для лодок. «Дискавери» на ней тесно. Но штурманы дело знают — отчаливаем, разворачиваемся и плывем.
И сразу начинаются чудеса путешествия. По левому борту с небольшого поселкового аэродрома почти рядом с судном круто вверх взмывает маленький самолет. «Сорвиголова», настоящий аляскинский буш-пилот!» — говорит в микрофон капитан. И все, кто стоял по левому борту, ахнули, восхищенные — надо же, как повезло увидеть такое. «А в этом домике ночевал приезжавший на Аляску президент Рейган…»
«Дискавери» наклоняется теперь на правый борт. Но если места у борта недостает, можно наблюдать за берегом прямо в салоне на телеэкранах.
Речка Чена течет в глинистых, опушенных ивняком и ольшаником берегах. В светлом мелком осиннике островами темнеют высокие ели. Синеют вдалеке горы. Капитан объясняет: когда-то индейцы плавали тут на легких, из бересты лодках, ловили бобров, а в горных долинах подстерегали оленей…
Между тем первая остановка. И сразу из-за леса к берегу, подымая нартами пыль, мчится собачья упряжка. Сюрприз: управляет собаками знаменитая Мэри Шилз, первая женщина, участвовавшая в тысячекилометровых аляскинских гонках. Мэри показывает, как запрягают собак, демонстрирует нарты, поклажу, под визг ребятишек и взрослых на палубе делает круг по поляне. И мы отплываем. Еще одна остановка — индейская деревушка. Стоят приземистые бревенчатые хибарки. Горит костер, вялится на вешалах рыба, на стене хижины растянута шкура медведя, висят охотничьи ловушки, гарпуны, старушка аборигенка при появлении туристов берется за вышивку бисером, старик-индеец, спасаясь от комаров у костра, плетет корзину…
Многовато сюрпризов за короткое время. Но мы имеем дело с нынешним феноменом туризма. Когда-то «Дискавери» ходил на Юкон. Но желающих путешествовать стало много. Высаживать сотни туристов и наводнять ими индейские деревушки? Этот путь ничего хорошего не сулил. Да и не все хотели долго и утомительно плавать. Выход был найден. Придумали водный маршрут с элементами музея и знаменитого Диснейленда. В нужных местах на реке построили индейскую деревушку («лучше, чем настоящая»), построили домик в лесу и поселили в нем знаменитую Мэри Шилз. За каждый выход к пароходу ей платят семьдесят пять долларов. Платят живущим в поселке индейцам. Буш-пилот, лихо взлетающий при отходе «Дискавери», — местный водопроводчик, имеющий свой самолет. За каждый взлет ему платят тридцать пять долларов. И когда в воде возле судна вдруг видишь вольно гуляющего бобра, то первая мысль: зверь тоже работает по контракту. Для участников путешествия кухня подготовки сюрпризов, конечно, остается «за кадром». Они о ней только догадываются и вовсе не осуждают. Напротив, счастливы. Не надо кормить комаров и мять ботинками грязь в какой-нибудь хижине. Все видно с палубы. Все доступно и малышу, сидящему на плечах у отца, и накрахмаленной, не утерявшей интереса к жизни старушке, прилетевшей на Аляску из Оклахомы. Восемнадцать километров — четыре часа — тридцать пять долларов с человека. Такова арифметика путешествия на «Дискавери». Это, конечно, ветка на древе нынешней массовой культуры. Но вольному воля. Хочешь настоящее путешествие — снаряжай лодку, бери на плечи рюкзак, будь готов к единоборству с аляскинскими комарами, к встрече с медведями. Таких туристов немало. Но большинство предпочитают тур на «Дискавери» — доступная информация об Аляске, хорошие впечатления, снимки на память и почти домашний комфорт…
«Дискавери» между тем из реки Чены входит в Танану, левый приток великого Юкона. Сразу видно — иная вода. В чистой и светлой Чене отражается голубизна неба, Танана — мутная, серая.
Течение быстрое, единого русла нет — много притоков и островов. Стоящий у руля Джон смотрит в оба. Ход «Дискавери» убавляет возле рыбной ловушки, известной только тут, на Аляске.
На оси, укрепленной в стоящей на якоре раме из бревен, вертятся два сетчатых черпака. Течение крутит вертикально стоящее колесо. Время от времени черпаки захватывают в воде идущую на нерест рыбу. В верхней точке подъема с пологого дна черпака рыба скатывается в боковой ящик — накопитель. Надежно и просто днем и ночью работает этот изобретенный невесть когда индейцами автомат. Приезжай только выгрести рыбу. Это последняя изюминка путешествия. «Дискавери» ищет место пошире для разворота. И вот опять мы в объятиях берегов голубой Чены. Плывем уже без остановок. Тысяча пассажиров шумно переживает увиденное, заедает впечатление бутербродами и мороженым, то и дело «стреляет» шампанское. Покупаются сувениры — банки консервов, майки, открытки с портретами капитана. И все хотят получить автограф у обаятельного человека на купленной тут же красочной книге, в которой рассказано о четырех поколениях семьи Бинклей — речников на Аляске.
Причаливаем. Путешествие «Былая Аляска» окончено. Неподдельно счастливые пассажиры высыпают на берег. И уже подъезжают автобусы с экскурсантами нового рейса.
Пока Мэри Бинклей одаривает улыбкой вновь прибывших, я в рубке беседую с капитаном Джимом Бинклей и его сыновьями Джоном и Скипом.
Семья Бинклей — старейшая на Аляске. Родоначальник речного бизнеса Чарльз Бинклей пришел сюда в годы аляскинской золотой лихорадки. Шел по знаменитой снежной тропе, одолел Чилкутский перевал, мог там встретиться с Джеком Лондоном. Но, так же как Лондон, семнадцатилетний Чарльз не поддался горячке поисков золота. Его интересовало путешествие в эти края, и был он страстным любителем водных путей.
«Второе поколение» рода Бинклей, нынешний респектабельный капитан Джим Бинклей родился в тот год, когда судоходство на Юконе умерло. Убили его авиация и железная дорога, связавшая южное побережье с центром Аляски. Речные корабли остались ржаветь у берегов. Чарльз Бинклей перебрался в те годы в «нижние» штаты, плавал по Миссисипи и Великим озерам. Сынишка Джим, не покидавший рулевую будку отца, был «пропитан» рассказами об Аляске и уехал на север сразу, как возмужал.
Плавал Джим Бинклей на маленьких суденышках рулевым. Во время войны возил на Юкон в Галину бензин для самолетов, перегоняемых через Аляску в Сибирь. Помнит встречи с советскими летчиками. «Это было время «дикой Аляски». Случалось, по десять — пятнадцать часов стояли и ждали, когда через Юкон переправятся табуны карибу».
Семейным делом Бинклей обзавелись, когда после войны Мэри и Джим, одолжив четыре тысячи долларов, купили пятнадцатиместный прогулочный катерок и стали возить любопытных на Юкон. И были счастливы, что кормились любимым делом — «с реки». И тут оказалось, что ветер дует с большим напором в паруса начатого ими дела. Одной из важных ценностей жизни быстро становился туризм, туризм массовый. И Аляска — «последнее пограничье» в освоении континента — сделалась привлекательным местом для путешествий.
Катерок чета Бинклей сменила на судно, бравшее на борт пятьдесят пассажиров. Через четыре года уже сто пятьдесят человек отправлялись с капитаном Бинклей на Юкон. Потом появился «колесник» на триста пятьдесят пассажиров. И вот недавно в Сиэтле построен «Дискавери-3» — тысяча пассажиров!
Семейная фирма Бинклей — невеликое предприятие на Аляске, но добротное и заметное.
В предпринимательстве, как и в добыче золота, важно напасть на жилу. Потомки Чарльза Бинклей, чей пожелтевший портрет висит в доме на самом почетном месте, не упустили своего шанса. А семейная слаженность, трудолюбие и энергия не только хорошо кормят, но служат в Фэрбанксе примером житейской опрятности, честности и всех других добродетелей старой доброй Америки, привившихся тут, на Аляске.
Сыновья-штурманы в этой семье — взрослые, зрелые люди. У каждого свой дом, выводок ребятишек. Но все сплочены не только родством, но и делом, в котором у каждого свое место и от которого каждому своя доля. А дом отца — место семейных встреч, надежная житейская пристань. Все в этом доме добротно, но без излишеств и в обстановке, и в образе жизни: спать расходятся рано, и подъем для всех ранний.
Капитану семьдесят. Но он в очень хорошей форме и мог бы, кажется, совершить за штурвалом кругосветное путешествие — подтянут, бодр, излучает жизнерадостное спокойствие.
Это особое его качество приметило местное телевидение. Капитана приглашают в рекламные передачи, и лицо его знают по всей Аляске…
Я беседовал с капитаном на судне, в рубке. Три сына в форменных штурманских безрукавках сидели тут же, а внуки гроздьями висли на рулевом колесе.
— Четвертое поколение… — сказал капитан, наблюдая за ребятишками. — Помню себя с такого же возраста. Все пытался добраться до верхней ручки.
Размышляя о прожитом, старший Бинклей говорит, что главная гордость его — не имущество, не образцово поставленный бизнес. Главное, что детей удалось вырастить людьми добрыми и что в них продолжает жить пионерский дух дела Чарли.
— Скип, Джим, Джон, правильно я говорю? — весело обернулся капитан к сыновьям.
— Ну даешь, отец, не разговор, а реклама по телевидению, — отшутился за всех старший, Скип.
Близко из сыновей Бинклей я познакомился с младшим, Джоном. В первый приезд на Аляску нас пригласили на «дружеский вечер к сенатору».
Я прибыл, когда пива, которое тут заедают «аляскинскими конфетами» — кусочками копченой рыбы, было выпито уже много. Все галдели, кто-то пробовал уже петь. Я спросил: а где сенатор? Мне показали на юношу, почти мальчишку.
— Джон Бинклей, сенатор, — представился молодой человек при знакомстве. — А это моя жена. Пойдемте, мы покажем своих наследников.
Наследников в детских комнатах было четверо. Трое спали, а старший сидел у компьютера.
— Сколько ж их будет, когда вы станете президентом?..
С этого вечера мы с сенатором подружились.
Из разговора я узнал о деде Чарли, о том, как нынешний «колесник» трое братьев вели по Юкону в Фэрбанкс. Узнав, что пассажирское плавание — обычное дело на наших реках, Джон заставил меня на бумаге изобразить, как выглядят пассажирские пароходы, — «вот бы проплыть!»
Узнал я: в двадцать два года Джон Бинклей проехал на мотоцикле от самой северной точки Аляски до оконечности Южной Америки. Сто сорок два дня в пути! Ехал при пятидесяти градусах мороза, потом в тропическую жару.
Свою кандидатуру в сенаторы штата Аляски Джон выставил в округе на реках Юконе и Кускокуима, где фамилию Бинклей хорошо знают.
Чтобы приблизиться к нуждам своих избирателей, Джон купил себе дом в маленьком, богом забытом комарином тундровом Бетеле. По рекам и на маленьком самолете побывал во всех эскимосских и индейских поселках. Там поверили простому открытому человеку. И не ошиблись.
Джон хорошо защищает интересы индейцев и эскимосов в столице штата.
Узнав, что я намерен писать об Аляске, Джон сказал:
— Я твой помощник.
— А «Дискавери» и заседания в сенате?..
— Найдется время…
И нашел. На самолете Джона мы слетали в Канаду на знаменитый Клондайк. Потом полетели в Бетел, а оттуда — по деревенькам на Юконе с ночлегами, с разговорами о местном житье-бытье, с дружескими свиданиями и посвящением в текущие нужды.
С помощью Джона я на лодке проплыл более ста километров по Юкону. И вот уж правда, гора с горой не сходится, а люди могут сойтись неожиданно. В Москве на Масловке утром раздался телефонный звонок.
— Ответьте Аляске… — И очень знакомый голос: — Василий, через неделю я прилечу в Ленинград по рыбным делам — наказ моих избирателей. Жена разрешила мне на пять деньков задержаться. Прилечу с сыном. Не могли бы мы прокатиться на речном теплоходе?
Навигация уже кончилась. Но ходил еще теплоход из Ленинграда на Валаам. И нас на нем приютили. Это было большое хорошее судно с каютами, с современной навигационной техникой. Увидели мы большую ладожскую воду, расцвеченный осенью Валаам, былое величие монастырских построек. Увидели разворошенный, возбужденный человеческий муравейник Ленинграда.
Провожал я Джона с сыном в Москве. Побывали всюду, где можно побывать за день.
На Ленинских горах, вблизи университета, Джон с сыном повалились в опавшие листья и стали барахтаться, как котята.
— Ваши знакомые? — остановился почтенного вида прохожий с палочкой.
Я улыбнулся:
— Американский сенатор с сыном…
Старик посмотрел недоверчиво и раза два с осуждением оглянулся, полагая, что я не очень вежливо с ним пошутил.
На шереметьевском аэродроме, когда прощались, Джон сказал:
— Прилетай еще на Аляску…
Я ответил, что надо бы «прожевать» уже собранное…
— Но ты говорил, что на снимках нет снега. Прилетай, Аляска снег гарантирует!
И вот на столе у меня официальное, со всеми титулами Джона Бинклей приглашение. А на отдельном листе приписка: «Снегу кругом навалом, морозы — что надо. В марте будет много и солнца. Увидим гонки собачьих упряжек, побываем у индейцев-охотников…»
Таков Джон Бинклей — деловой, открытый, доброжелательный. Мать, отец, братья, сестры, конечно, гордятся Джоном-сенатором. Но и добрая слава трудолюбивой дружной семьи — большой капитал для человека в мире политики. Не удивлюсь, если услышу, что Джона выбрали губернатором штата или что Аляска доверила Джону представлять ее интересы в самой столице Америки. Большому кораблю — большое плавание.
Фото автора.
30 августа мы проснулись в палатке, когда серая сойка, хватавшая вечером еду у нас из-под рук, уже сидела на елке: пора, мол, завтракать.
Надо было вылезать из спальника, а не очень хотелось. Жухлые травы возле палатки за ночь как будто посыпали солью. По Фаренгейту было плюс двадцать один, что в переводе на шкалу Цельсия означало шестиградусный тихий морозец.
В низины этот верный сигнал наступающей осени придет позже, а тут, на горном плато, осень успела прижиться, ночные морозы преображали зеленый мир тундры в разливы желтых и красных цветов. Сойка, сидя на елке рядом с палаткой, нетерпеливо крутила головой. Она уже знала: из палатки непременно кто-нибудь вылезет, будет греметь на тяжелом столе посудой. За отвагу и поразительное нахальство эту птицу на Аляске зовут «пикниковый воришка». Тут же в национальном парке, в местах, где ставят палатки и готовят на костре пищу, сойки похожи на деловитых сборщиков дани. И, конечно, попрошаек тут балуют, хотя все инструкции запрещают животных кормить. Позавтракав в обществе птицы, попрыгав для согрева тела, мы стали ждать назначенной встречи.
Накануне в управлении национального парка нам сказали: «Въезд только в автобусах. Оставьте на стоянке машину и ждите очереди».
Пришлось нам с Андреем просить исключения — далеко ехали, и важно не только видеть, но и снимать. Нам сейчас же пошли навстречу: «Хорошо, поезжайте. Вот в этом месте поставьте палатку. Утром подъедет рейнджер. Он будет вам проводником».
И вот рейнджер (охранник парка) — симпатичная фея с длинными светлыми волосами Синди Полак. После знакомства — инструкция: «Из машины выходить можно. Можно даже залезать на машину, но с дороги — ни шагу, такой порядок».
Дорога — одна-единственная — пересекает весь парк-заповедник. Сто пятьдесят километров, с остановками ехать — как раз к вечеру одолеем. Фея ставит в укромное место свою машину, садится в нашу, и вот он, первый подарок дороги. Из кустов не спеша выбегает нарядная стайка тундровых куропаток. Сначала птицы бегут перед самой машиной, потом начинают что-то клевать на обочине. Я успеваю извести целую пленку, прежде чем птицы взлетают. Но испугались они не машины. Тень ястреба мелькнула над верхушками елок…
Национальные парки — изобретение американское. Первым был Йеллоустонский парк, учрежденный в 1872 году. Сейчас эта форма охраны природы принята во всем мире. В Соединенных Штатах национальных парков в настоящее время более тридцати. Во всех случаях это большие пространства живописных ландшафтов, богатых животным миром. В национальных парках разрешается бывать людям.
Они и созданы для того, чтобы можно было увидеть чудеса и красоты природы. В системе американских ценностей национальные парки занимают самое первое место — «им нет цены».
Аляску, если исходить из критериев учреждения этих «музеев под небом», всю целиком можно назвать национальным парком, так мало природа затронута человеком, так много тут удивительно живописных мест. И все же во всем хорошем можно отыскать утолки лучшего.
В начале века на Аляске было учреждено несколько парков, получивших национальную славу. В 1980 году, когда определялась перспектива развития этого края, существовавшие парки были расширены, создано было еще несколько федеральных и около сотни парков со статусом «штатных». Не все они пока из-за малой доступности посещаются. Но это неприкосновенный запас дикой природы, которого не должна коснуться хозяйственная деятельность. Если глянуть на карту Аляски, национальные парки зелеными пятнами по ней рассыпаны, как веснушки, — тринадцать процентов всей территории. Парк Денали находится в самой середине. Его называют жемчужиной Аляски, и он имеет такую же славу в Соединенных Штатах, как Гранд-Каньон, Йосемитский, Йеллоустонский парки. Изначально парк назывался Мак-Кинли, так же как и гора в его середине, — в честь двадцать пятого американского президента. Но тут тоже исправляют ошибки поспешных названий. Мысу Канаверал во Флориде, например, названному мысом Кеннеди, вернули название прежнее.
И здешнюю великую гору называют теперь поиндейски Денали — Высокая. Выше Денали нет горы на северном континенте Америки. И хотя она уступает памирским и гималайским собратьям, близость к арктической зоне придает ей значительность — восходители тянутся к ней постоянно. Одну группу мы встретили на дороге — обветренные, загорелые, великолепно снаряженные восходители готовы были штурмовать сверкающую белизной гору.
Синди Полак, уже привыкшая к этим группам, заметила: «Первыми восходителями на Денали были четверо золотоискателей. В 1910 году они поспорили в салуне, что влезут на гору. И влезли. В обыкновенных ботинках. Легенда говорит, что на спор несли они даже еловую чурку. Снизу наблюдали в бинокли: если бросят — пари проиграно».
Когда летишь на аляскинском самолете, гору видно почти постоянно. Она то ослепительно белая, то озаренная красным светом заката.
Парк расположен вокруг горы. Но вечный снег лежит не только на главной вершине. Череда белых зубцов подчеркивает синеву неба. Ниже темные голые скалы, полого спускаясь, достигают полосы тундры, ниже по склонам холмов темнеют пятна еловых лесов. В долинах они смыкаются, образуя уже тайгу.
Таков мир Денали, мир, совершенно не тронутый человеком. Тысячи лет территорию эту с разнообразным миром животных делили бродячие охотники индейских племен. Вооруженные копьями с костяными наконечниками и каменными топорами индейцы не могли нанести ущерба природе. Они сами были одной из ниток в сложном узоре жизни. Белые люди, впервые сюда попавшие, были очарованы красотой и богатством этого центра Аляски.
Национальный парк образован был в 1917 году. Позже к прежней, сравнительно небольшой территории были прибавлены обширные пространства, ставшие периферией, буферной частью парка. На самом краю этой зоны разрешена контролируемая спортивная охота, чуть глубже могут охотиться аборигены-индейцы, а центр заповедника посещают, подчиняясь установленному порядку, лишь экскурсанты.
«Увозите с собой только впечатления и фотографии» — гласит наставление для туристов.
Обширная территория парка — более двухсот километров между самыми удаленными точками — не очень доступна для посетителей, и в этом гарантия ее сохранности и покоя. Можно, правда, получить разрешение на пешее путешествие. Но на карте вам обозначат квадраты, куда нельзя заходить, чтобы не беспокоить волков и снежных баранов, не тревожить лосей и оленей в местах отела, или где вы очень рискуете встретиться нос к носу с медведем. Желающие остаться с природой наедине находятся.
Но их немного. Основная масса посетителей парка привязана к проложенной через него дороге. Но надо сказать, именно эта дорога дает наибольшие шансы увидеть животных среди разнообразных ландшафтов. Ни в каком другом месте земли, исключая, быть может, Восточную Африку, такой возможности нет. Дорога петляет по горной тундре, открытой на многие километры. И все, что тут происходит, доступно глазу.
Бинокль поможет увидеть подробности жизни птиц и зверей. Но часто бинокль и не нужен. Спектакль непуганой жизни разыгрывается рядом с дорогой, остановись и смотри.
Чтобы эту идиллию не нарушить, существуют строгие правила посещения парка.
Главное из них — запрет въезда в автомобиле. Все садятся в автобусы. Их около сорока. С интервалом в десять — пятнадцать минут отъезжающие пересекают границу парка. Гравийная дорога, петляющая по холмам, и на ней желтого цвета букашки-автобусы — выразительный образ парка Денали. Очень часто автобусы на дороге сбиваются в кучу, это значит — рядом пасется медведь, ходят лоси или олени, а может быть, даже охотятся волки, мышкует лиса.
Влияние дороги на животный мир парка тщательно изучают. И уже установлено: пятьсот — семьсот тысяч посетителей в год — предел.
В другие национальные парки США пускают в автомобилях, и численность визитеров в Йеллоустон, например, достигает трех миллионов в год. Такого громадного пресса природа не в состоянии выдержать. Животные либо покидают пределы парка, либо их принуждают покинуть.
Близость массы людей меняет их поведение и образ жизни. Медведи в Йеллоустоне выходят к дороге и попрошайничают либо становятся завсегдатаями свалок. Такие звери не могут нагулять жира для зимней спячки и, требуя пищи, становятся опасными для людей. Их удаляют из парка на вертолетах. Но они снова и снова сюда возвращаются.
Аляскинский Денали — единственный национальный парк США, где дикая жизнь человеком не деформирована. И вместе с тем она доступна для наблюдения. В притоке людей сюда заинтересованы владельцы гостиниц, ресторанов, магазинов и лавок, расположенных вблизи парка. Но высшие интересы заставляют держаться принятых правил. И Денали, в отличие от многих других «музеев под небом», не стал жертвой своей популярности.
Службу в парке несут сто пятьдесят рейнджеров, администраторов, биологов, информаторов. Посещение парка стоит три доллара. Эту плату можно считать почти символической, если принять во внимание дороговизну пути на Аляску и стоимость здешней жизни — за вход в небольшой городской зоопарк надо выложить десять долларов.
Привилегия ехать по парку в автомобиле, конечно, вызывает зависть сидящих в автобусе. Автомобиль можно в любом месте остановить. И можно стоять сколько хочешь. Мы не спешим.
Тундра, обычно унылая, однообразная равнина, в горном Денали — праздник разнообразия. Пересекаем бурную речку. Съезжаем в долину, по которой летом сбегали воды тающих ледников. Осторожно двигаемся краем пропасти и ныряем в теснину между горами. Лес нависает над дорогой, а чуть поднимаешься выше — открываются дали с кулисами синих гор и царственной белой шапкой главной вершины.
Краски осени везде хороши, но тут природа разложила на виду у дороги ковры всех оттенков — от темно-зеленых и густо-бордовых до огненно-красных и золотистых. По буроватым разливам карликовых березок темнеет еловое чернолесье, с холмов, повторяя изгибы невидимых ручейков, стекает желтоватая тальниковая опушь, стайки пронизанных светом осинок, кажется, сами излучают солнечное тепло.
Надо бы ехать. Но мы стоим. И как в храме, хочется снять шапку… Вспомнился Бунин, умевший передать словом единение души человека с природой. Лев Толстой о подобных минутах записал в дневнике: «Вышел на Заказ вечером и заплакал от любви благодарной за жизнь». Француз де Голль, вспоминают, в такие минуты подымал кверху руки и говорил одно только слово: «О Господи!..»
Видеть животных — всегда радость. В подмосковном лесу за день прогулки увидишь зайца — уже событие, которым окрашен весь день. Тут же почти постоянно кого-нибудь видишь. То лось продирается в тальниках, то стадо оленей трусит по мякоти тундры, евражка столбиком застыл у дороги.
Мечта всех — увидеть медведя. В парке обитают две сотни бурых и столько же черных медведей. Немножко везения, и зверя с дороги увидишь. Вот и нам посчастливилось. Синди прикладывает палец к губам — «нельзя выходить из машины» — и показывает глазами за гривку кустов. Остановившись, видим медведицу с тремя медвежатами. Пасутся, совершенно не обращая на нас внимания. Интересуют зверей какие-то корешки. Малыши ссорятся, толкают друг друга. Мамаша на это не реагирует, спокойно, чуть косолапя, ковыряет когтями землю.
Но вот один медвежонок нарушил какое-то правило поведения и получает от матери такую затрещину, что кубарем катится по откосу к дороге. Сидим в машине, не шевелясь. Медвежонок с полминуты разглядывает нас в упор. Повернувшись, он затрусил к матери, но по дороге увидел что-то живое в траве, хлопает лапой, урчит. К нему устремляется брат. Опять свалка.
Минут двадцать наблюдаем эту занятную сцену. Она обычна. Каждый проезжающий по дороге в течение дня видит что-то подобное. А людям везучим приходилось тут видеть и драматические спектакли.
Зоолог парка Джон Ванхорн рассказал нам такую историю. Рядом с дорогой на глазах у людей разыгрался поединок оленя с волком. Обычно волки охотятся стаей. Чем было вызвано нападение одиночки, не вполне ясно. Действовал волк без горячности, наскакивал и отступал, не давая оленю двинуться с места. Единоборство продолжалось более суток. Экскурсанты, израсходовав пленку, готовы были дождаться конца поединка. Но ночью оставаться в парке не разрешается.
А Джон поставил палатку и увидел, чем кончилась схватка. Утомленный олень подрагивал. Его движения стали неловкими. И волк, выждав момент, вцепился оленю не в горло — самое уязвимое место, а в заднюю ногу и стал медленно пятиться к небольшому обрыву. Олень опрокинулся, и волк мгновенно его прикончил.
В природе подобные происшествия каждодневны. Но человек их не видит, разве что по следам восстановит картину происходившего.
Тут, в Денали — ни в коем случае не вмешиваясь! — можно стать свидетелем частых закономерных и очень редких событий в жизни животных. В парке издается газета, где, кроме разных советов и популярных статей, ведется хроника наблюдений с дороги. Зафиксирован, например, случай нападения волков на медведицу с медвежатами. Из трех малышей волки отбили двух, и мать, обычно бескомпромиссную в защите потомства, принудили к бегству.
Кто знает повадки волков, вполне оценит пережитые нами десять — пятнадцать минут.
Там, где волки гонимы, на глаза человеку они умеют не попадаться, а при нечаянной встрече волка увидишь только мелькнувшим. И потому снимки этих зверей в природе большая редкость.
Тут, в Денали, имея терпенье и время, волков можно встретить и снять, не нарушая их поведения. Происходит это потому, что на волков тут охотились очень давно, и способом, дававшим зверю большие шансы остаться живым. С открытием парка охота запрещена. Выросли поколения волков, для которых встреча с людьми ничем не грозит. И если в иных местах человек для волка — воплощение опасности, то тут, как видим, — ни малейшего страха.
В конце 30-х годов пришла хорошая мысль проследить за жизнью волков в этом парке, определить, велик ли ущерб от них оленям, лосям и всем, кто встречается им на пути. Пригласили молодого биолога Адольфа Мюри. Он сразу же понял, какие возможности перед ним открываются. Поселившись в хижине в центре парка, вооруженный биноклем, терпением и записной книжкой, ученый все свое время проводил на вершинах холмов. Волки жили выше границы леса. И от внимания ученого не ускользнуло ничто, к чему были они причастны. Многих волков зоолог стал узнавать «в лицо», пометил их именами, следил за охотой, передвижением, за воспитанием ими волчат, взаимоотношениями в группах. Установлено было: у каждой стаи есть своя охотничья территория, волки хорошие семьянины, главный воспитатель потомства-мать, свою роль выполняет также отец, но природа заботится и о страховке молодняка — наготове «дядюшка» или «тетушка», вполне понимающие свою задачу.
Главный же вывод Адольфа Мюри был такой: волки не только не наносят ущерба природе парка, они тут совершенно необходимы, поскольку сдерживают излишнюю численность животных и ведут естественную селекцию, в первую очередь выбирая больных и ослабших. Когда сегодня спорят о роли волка как санитара, почти всегда имеют в виду территорию, где хищник конкурирует с человеком или прямо покушается на его достояние — домашних животных. В таких местах волки неизбежно попадают в положение гонимых. Но там, где природа избежала вмешательства человека, хищник имеет свое законное место.
Таких территорий на земле становится, правда, все меньше и меньше. И потому естественная лаборатория парка Денали становится особенно ценной.
Закон о роли хищника в природе был сформулирован биологом Мюри здесь. Книга его «Волки горы Мак-Кинли» стала классикой в зоологии. Я надеялся еще встретить ученого в парке.
Разыскали мы хижину, где он жил, наблюдая волков. Увы, в ней теперь обитают молодые зоологи. Патриарх, державший «под колпаком» жизнь волчьих стай, умер в 1970 году. Но дело Мюри, как я понял, умело здесь продолжают. Зоологи по-прежнему терпеливо сидят с биноклями на холмах. Но есть и новейшие средства слежения за волками — вертолет, радиопередатчики на ошейниках.
Для ученых волк — главный герой этих мест. На учете семнадцать стай, чуть больше двух сотен волков. Наблюдают зоологи также лосей, оленей, снежных баранов. Тут счет на тысячи. И несчетно тех, кто в глаза особенно не бросается, но кто получает убежище в Денали: лисы, бобры, росомахи, куницы, зайцы, ондатры, выдры, множество птиц.
Вечером, когда мы готовы были уже проститься с дорогой, из кустов на серое полотно гравия выкатилось нечто совсем незнакомое. Дикобраз! На азиатского дикобраза походил он лишь отдаленно — меньше размером, тело покрыто мехом, однако были на нем и иголки. Мы дали оторопевшему зверю юркнуть под елки и вылезли из машины проститься с Денали. Предгорья были уже окутаны густеющей синевой, а вершина еще купалась в лучах уходившего на покой солнца…
Таким был день 30 августа. Листая по дороге в Анкоридж книгу, приобретенную в парке, я долго разглядывал помещенный в ней средневековый рисунок. Неведомый художник изобразил на нем рай. Что же было в раю? Речка, деревья, цветы и множество разных животных: олени, лисы, медведи, жираф, носорог, гуси, голуби, цапля, верблюд, белки, совы, бобры, бабочки и стрекозы… Рай! Есть ли он где-нибудь?
На земле же человек его видел. Но сегодня от этого рая остались лишь малые островки.
Фото автора.
Много раз вспоминал я милый мотив, рожденный в Сибири: «Только самолетом можно долететь…» Очень подходит он для Аляски. Так же просторно, так же безлюдно, так же «поет под крылом» зеленое море леса. И видишь внизу еще речку, красную от идущей на нерест рыбы, видишь пасущихся карибу, медведя возле ручья, индейскую деревушку, домик добытчика золота. Когда на Аляске рекламируют желанную для городского жителя глухомань, на карте непременно присутствует самолет. «Мы — самый летающий штат». Главный город Аляски Анкоридж — мировой перекресток авиалиний — имеет самый современный аэропорт. Это перекресток и при местных аляскинских перелетах.
За семь недель я так часто улетал и возвращался в Анкоридж, что веселый малый-носильщик стал узнавать мою кепку и дружелюбно подмигивал: «Хэллоу, Сибир!»
На Аляске 400 (четыреста!) авиационных компаний. Я специально подчеркнул их число, чтобы привыкшие к единоличию Аэрофлота не подумали, что ошибка — 400? Зачем такая прорва компаний и как они уживаются? Это требует пояснения. И лучше всего прибегнуть к образу кровеносной системы. Есть большие сосуды — артерии, есть сосуды помельче и есть капилляры, несущие кровь к каждой клеточке организма. Крупных компаний две: «Аляска эйрлайнз» и «Маркэйр». Самолеты первой компании с характерной эмблемой — голова человека в северном меховом одеянии — можно увидеть во многих городах США, начиная с Сиэтла и кончая Далласом. «Маркэйр» — поскромнее, за пределы Аляски ее самолеты не улетают, но тут она почти равный конкурент лидера. Всюду, где есть большой поток пассажиров, летают самолеты обеих компаний. Нетрудно понять, как выгодна эта система для пассажиров. Ни одна из компаний не позволяет себе зарываться: повысить цены билетов, нарушить расписание, небрежно обслуживать. На все ухудшения для себя пассажир среагирует просто — предпочтет другую компанию. Но всюду, где нет конкуренции, соблазны взять подороже и работать с меньшими хлопотами немедля себя проявляют. В поселке Барроу мы увидели демонстрацию местных жителей, предъявлявших счет «Маркэйру»: «Грабеж! Цена билета туристу — 399 долларов, а для нас, местных жителей, — 694. Это потому, что нет конкуренции, потому что монополисты».
А вот как оправдывалась в газете компания «Маркэйр»: «Туристам мы сделали скидку и в интересах Барроу. Туристы приносят поселку миллион долларов в год. Кроме того, с детей поселка берем половину стоимости билета, студентам билет бесплатный, людям старше шестидесяти пяти — тоже бесплатный…» Барровчане, однако, не успокоились: «Требуем конкурента!» Они уверены: это лучший сцособ защитить свои интересы. Как тут было не вспомнить о нашем Аэрофлоте, об одной партии, об одном юмористическом журнале, об одной столовой на какой-нибудь Боровск или Касимов. Эскимосы в Барроу поняли роль конкуренции. Мы это тоже должны понять. Без конкуренции все становится самоуверенным и наглым, все вырождается, увядает.
Так я думал, наблюдая эскимосов в Барроу. И простят мне читатели отвлечение от темы — вдали от дома неизбежно примеряешь свое и чужое, ставишь плюсы и минусы. Не все тут, как принято сейчас думать, сплошные плюсы.
Однако многое стоит внимания. Сочувствуя барровчанам, я все же должен сказать: компания «Маркэйр» — не волк с клыками. Мне, иностранцу — «Добро пожаловать на Аляску!» — была сделана на билеты очень большая скидка.
За 500 долларов друзья, растолковав компании, что к чему, купили мне что-то вроде «сезонки» — единый билет на все направления с ярлыками: Фэрбанкс, Барроу, Джуно, Ситка, Кадьяк… — всего полтора десятка названий. В аэропорту у меня отклеивали один ярлычок и тут же давали посадочный лист с указанием места.
Все ярлычки с билета я «не слизал». За семь недель путешествия это нельзя было сделать. Таким образом, союз с «оптовым покупателем» для компании не накладен. Мне же покупка отдельных билетов обошлась бы примерно вдвое дороже.
Еще о билетах. Оформляя «сезонку» в офисе «Маркэйр», я узнал: стоимость билета зависит от времени его покупки. За месяц до вылета это может составлять половину цены, которую ты уплатишь, если будешь молить о билете перед самым отлетом. Для экстренных случаев билеты берегут до последнего часа. Но за эту «броню» приходится переплачивать.
Обслуживание… Тут всегда чувствуешь, что тебе рады. При оформлении багажа никакой толчеи. Все чинно стоят у загородки-шнурочка и к стойке подходят по одному. Оформление идет дотошно, неторопливо, с помещением данных о персоне твоей в компьютер. Багаж взвешивается, но только чтобы знать весовую загрузку аэроплана. Мой экспедиционный груз почти всегда был велик, однако ни разу меня не послали доплачивать «за перевес».
Дотошно и неформально демонстрируется ручная кладь. Фотосумку, боясь за пленку, я просил не просвечивать. Досматривали «вручную». Спокойно, вежливо вертели в руках каждую вещь — отвинчивали объективы у фотокамер, разворачивали — «а что это у вас?» — бумажки с катушками пленки…
Полет в любую крайнюю точку Аляски не превышает полутора-двух часов. Вполне довольно было бы прохладительного питья. Нет, кроме напитков — с десяток разных на выбор, от молока до томатного сока, — и компактный обед. Если была промежуточная посадка — опять угощение: питье, орешки, мороженое… И что еще любопытно, командир самолета время от времени подает голос: «Сидящим по правому борту: сейчас будут глетчеры, мы специально чуть подвернем, полюбуйтесь…» А на севере, помню, садились в тумане. С первого раза не вышло. Мысленно мы уже приготовились к возвращению. Но голос, уверенный и спокойный, сказал: «Не огорчайтесь, не вышло с запада, попробуем с востока…» Сели. И так захотелось увидеть лицо пилота!..
Обо всем, что связано с заботой о пассажирах, рассказать невозможно. Но вот особо выразительный случай. Спешим на такси к самолету, летящему на Кадьяк. И вдруг шофер тормозит.
— По телефону сказали: вам надо вернуться.
— ?
— Вылет из-за погоды будет задержан на три часа…
Мой спутник-американец не удивился. Я же с минуту сидел в столбняке, «переваривая» это маленькое открытие. А было все до изящества просто. Наши адреса с телефоном положены были в компьютер при покупке билета. Рейс задержался. Об этом по телефону из «Маркэйра» оповестили всех, кто собрался лететь. Но мы уже мчались в аэропорт. Какая проблема?! Хозяин дома позвонил в таксомоторный парк, а оттуда по радиотелефону все сообщили в машину…
Теперь посмотрим, что представляют собой «воздушные капилляры» Аляски. Они начинают ветвиться от городков, куда попадаешь большим самолетом, и кончаются в деревеньках или где-нибудь в дебрях, куда ранее добирались лишь на собаках. В каждой зоне — своя компания. Остров Кадьяк, Фэрбанкс (центральная часть Аляски), Алеутские острова, эскимосское побережье, район Юкона и так далее — всего пятнадцать разных компаний. «Деревенская авиация» — это маленькие самолеты и свойские парни-пилоты, одетые кто как горазд, преданно любящие авиацию и Аляску и живущие жизнью провинциальной глубинки.
Их пассажиры — жители деревенек, груз — пища, домашняя утварь, строительные материалы, почта, мебель, моторные снегоходы. У самолетов четкое расписание, из которого выбить может лишь непогода.
Пилот обычно свой человек в деревеньке, встречают его гурьбой как родного. Все это, впрочем, знакомо по нашему северу, где люди с пеленок знают летательный аппарат. У нас это чаще всего вертолет. А на небедной Аляске вертолет считается удовольствием дорогим. Рациональнее построить возле деревни взлетную полосу и летать на маленьких самолетах. Пилоты «маленькой авиации» осваивали Аляску. Сменив собачьих погонщиков, они создали капилляры поддержания жизни на всей территории штата. Летают в трудных условиях.
И репутация у пилотов «маленькой авиации» на Аляске очень высокая. «Лучшие летчики
США», — сказал мне редактор газеты в Анкоридже. И когда я спросил, о чем в первую очередь надо с Аляски мне написать, собеседник думал меньше секунды: «Авиация!»
Я летал с молодыми пилотами в деревеньки на Юконе, на остров Святого Лаврентия, расположенный возле Чукотки, видел, как летчики, соблюдая инструкцию безопасности, все же были как-то смелее, раскованнее наших пилотов, точнее сказать, они были самостоятельней в решениях, которые север заставляет тут принимать.
Теперь о самых легендарных пилотах, о тех, кто умеет сесть и взлететь там, где нет полос для посадки и взлета, кто садится на гребне горы, на леднике, на болоте, на поляне в лесу, на озере, на береговой гальке, на льдине, на полосе отлива. Речь идет о «буш-пилотах», или, сказать по-русски, «кустарниковых летчиках». Их на Аляске много. И работы им всем достает. Они составляют подавляющее большинство из названных выше четырех сотен авиакомпаний. Иногда в компании — два-три самолета.
И столько же летчиков вместе с хозяином предприятия. Но много и совершенных малюток: «одна компания — один летчик — один самолет».
Задача этих пилотов — доставить тебя куда ты захочешь: на рыбалку, в геологический лагерь, в домик на озере, к альпинистам на киносъемку, к месту охоты, на золотой прииск, на остров в море, на речку, где ты решил построить избушку, и хоть на рога к черту. Плати — и доставят.
Самолеты к этому приспособлены и имеют названия в духе Аляски: «Бобр», «Калан», «Утка», «Гусь», «Бизон», «Карибу». Название определяется назначением — садится на воду или на сушу, возит людей или только лишь груз («Бизон»). Есть самолеты, одновременно оборудованные поплавками, лыжами и колесами.
Поначалу с пилотами этих машин дело иметь страшновато — замызганные, как и видавшие виды их самолеты. Но по мере того как пилот укладывает твои рюкзаки, коробки, ящики, ружья, штативы, по мере того как ты замечаешь его загрубевшие ногти с машинным маслом под ними, по мере того как он говорит: «Кресло выбросим к черту, а эту штуковину оберните-ка поролоном, иначе не довезем», — твое доверие к летчику возрастает. А уже в самолете он дает тебе пару мягких желтых затычек — «Сунь в уши, а то оглохнешь», — ты уже чувствуешь рядом надежного человека, который делит с тобой опасность.
Почти всегда есть случай показать тебе что-нибудь интересное: медведя в тундре, оленей, овцебыков. Ты благодарно летчику улыбаешься.
Но когда идет разворот на посадку, тебе улыбаться уже трудновато: где же он сядет?
Внизу блестит речка с каменистыми берегами. Садимся. Самолет, прыгая по камням, готов развалиться, но почему-то не развалился. Приехали! Торопливо вынимаем поклажу. И вот мотор уже дорогого тебе самолета комариком замирает в пасмурном небе. Тихо. Ты остался с Аляской один на один — работай, охоться, любуйся. И жди — в назначенный день за тобой прилетят. Так работают на Аляске больше трехсот авиационных компаний. С владельцем одной из них Марти Макдональдом мы познакомились вблизи Ледовитого океана. В вагончике, похожем на те, где бытуют строители, сидел, положив ноги на стол, веселый человек.
— Аж из самой Москвы… Чудеса! Садитесь. Угощайтесь — вот яблоки и конфеты, в холодильнике — пиво.
Разговорившись, мы угостили друг друга еще и хорошими анекдотами, в том числе и про летчиков. Узнал я также: Марти владеет тремя самолетами — возит в тундру нефтяников, возит зоологов и фотографов в заповедник, возит охотников в горы. Расчет за полеты простой: час работы мотора — 300 долларов. Недешево, но не настолько и дорого, чтобы спугнуть клиентов.
Работает Марти с двумя пилотами только летом. «Зимой — Флорида! Море, пальмы и женщины».
— На жизнь хватает?
— Концы с концами свожу, иначе зачем бы я тут маячил. Летаем уже восемь лет.
Наш маршрут был измерен на карте ниткой с привязанной на конце гайкой. Марти связался с летевшим на базу пилотом.
— Стив, еще два рейса до заповедника…
— Шеф, но я на пределе, уже пять рейсов…
— Стив, поднатужься. И будь внимателен при посадке — повезешь киношников из Бостона и московского журналиста. Я не желаю, чтобы наша с тобой компания осложнила международную обстановку…
На севере любят и умеют шутить. В шутку я спросил Марти, не знает ли он что-нибудь о нашумевшей истории, когда авиаторы забыли в канадских лесах человека.
— Как не знаю! В подробностях знаю тот случай… Но вы не беспокойтесь, — сказал Марти уже серьезно. — То, в какой день, кого и где нам надо забрать, заносим вот в эту книгу. Такую же запись делает летчик в своем бортжурнале, и всю информацию у компании вроде моей берет на учет компьютер в городе Фэрбанксе.
Тройной контроль. Летите, мы вас не забудем.
Еще с одним «буш-пилотом» я познакомился в Анкоридже. Он лежал на спине под стареньким, красным, как рак, самолетом и что-то чинил. Двухмоторный «Гусь» выпуска 43-го года имел персональное имя «Орен Годсон».
— В честь чего же назвали? — спросил я пилота, паклей вытиравшего для приветствия руки.
— Мое имя, моя фамилия. Моя рабочая марка. Орен Годсон появился на Аляске случайно — сорок лет назад перегонял кому-то из «нижних» штатов купленный самолет.
— И вот застрял на севере — стал «буш-пилотом». Кого и куда я только не отвозил! Тридцать семь тысяч часов налета.
Мы прикинули с Ореном на бумажке: много ли это — тридцать семь тысяч часов? Получилось: в рискованных странствиях по Аляске легендарный, заслуженный «буш-пилот» провел в воздухе больше четырех лет. Орен не помнит, сколько было всего посадок и взлетов. Помнит одну вынужденную, в горах. Пассажиры не пострадали, самолет же пришлось чинить.
Разговор с ветераном аляскинской авиации состоялся накоротке. Орен Годсон в тот день готовился в пятый полет. Сколько вы думаете ему лет?.. Семьдесят!
«Буш-пилоты» — герои Аляски. В местном авиационном музее — галерея портретов, люди разного возраста. Кто-то состарился и скончался в постели. Но большинство умерли, как в бою, осваивая Аляску. Самый знаменитый из них Карл Айлсон погиб где-то у побережья Чукотки в 1929 году. «Его нашли и схоронили на родине. А самолет где-то в ваших краях. Мечта: его разыскать», — сказал директор музея Тэд Спенсер.
Среди героев, которых поглотил север, портрет Леваневского, фотографии летчиков, перегонявших истребители во время войны с Аляски в Сибирь. А в местном журнале я видел два символических снимка. На одном дюжины две собак помогают тянуть самолет на рулежную полосу (год 1931-й). На второй фотографии маленький самолет заполнен собаками. Их везут на спортивные состязания. Самолет и моторные сани пришли на смену собачьей упряжке.
И в заключение о двух страстях на Аляске. Одна из них — гонки собачьих упряжек, вторая — увлечение самолетами. Разговор о собаках особый. А что касается личных аэропланов, то их на Аляске намного больше, чем в любом другом штате Америки, — около десяти тысяч.
Каждый из пятидесяти жителей этого края, включая стариков и детей, может сесть за штурвал. Самый «самолетный» город на всей планете — Анкоридж: 2400 летательных аппаратов. В городе более двадцати сухопутных и водных аэродромов. Самолеты видишь везде: на озере, где рыбачат, удачного домика на реке, у въезда в национальный парк, у дорожного ресторана. Учитель деревушки Русская Миссия на Юконе имеет свой самолет… Самолет — удовольствие дорогое, имеют его из-за страсти к полетам, из-за престижа, но, главное, потому, что на Аляске много манящих и малодоступных мест — только самолетом можно долететь…
Фото автора.
Иногда готовился план путешествия по Аляске, этот пункт был особо помечен и назван изюминкой. Есть на Аляске речка Макнейл, а на речке место, куда летом, когда валом идет на нерест лосось, приходят рыбачить медведи. Не один, не два-несколько десятков!
По фильмам я знал подробности всего, что тут происходит. Но хотелось увидеть и самому, Оказалось, сделать это непросто. Речка Макнейл для всех, кто снимает природу, стала фотографической Меккой. Тысячи желающих! Но, чтобы не распугать медведей и не подвергать опасности визитеров, к месту великой рыбалки одновременно пускают лишь десять человек.
Забрасывают на четыре дня самолетом эту десятку, потом — новая группа. Как удовлетворить без обиды желающих тут побывать? Собирают заявки. И устраивают лотерею. Кому выпало счастье, тот прилетает. В лотерее я не участвовал, и шансов «пожевать аляскинскую изюминку» было у меня немного. Все же друзья через губернатора штата «в порядке исключения» добыли для меня разрешение.
И вот с переводчиком Андреем Клименко, арендовав автомобиль, мчимся по Кенайскому полуострову. Синие горы, темные ели по сторонам, красные огоньки на шоссе, а в небе — до блеска начищенная луна. Дорога — то в гору, то под гору. Булькает радио, лоси два раза в опасной близости перебегают шоссе. Во втором часу ночи прибываем в маленький на носу полуострова городок Хомер. Отсюда на речку к медведям летают специальные самолеты. Притуляемся рядом с дорогой возле каких-то кустов. Раскладываем в машине спальные мешки. И с грезами о медведях, которые, как говорят, ловят рыбу и ночью, если светит луна, засыпаем.
Утро росное, солнечное. Возле машины видим гигантских размеров ели и тополя, кусты бузины, трава — в человеческий рост. Видно озеро. И на нем на поплавках — красные, как вареные раки, легкомоторные самолеты. Под ними плавают дикие утки. Сорока аппетитно завтракает на крыле. Мы с Андреем, втягивая носом аромат свежих булок, находим кафе-пекарню, потом в магазинчике рядом берем напрокат удочки, высокие сапоги, куртки. Мы готовы лететь.
К медведям готовы полететь трое — мы с Андреем и молодой плотник с Великих озер Джон Нили. Он увлеченный фотограф. Визит из Чикаго к медведям обойдется ему в три тысячи долларов. Но у него нет выигрыша в лотерее, надеется проскочить фуксом…
Все готово к полету. 23-летний Хосе Дикрефтуже в кабине. Самолет занимает позицию в дальнем углу озера и начинает разбег. Взлетать с воды тяжелее, чем с грунта. Самолет напрягает все силы, гуденье мотора переходит в натужный звон. И озеро нас отпускает. Проплыл внизу приморский Хомер с катерами и самолетами на воде. Прямо по курсу у нас вулкан Святой Августин. Часть полета над морем, и мы приземлимся в заливе, куда притекает речка Макнейл…
Но что-то озабочено лицо у Хосе, что-то нерадостное для нас сообщают пилоту по радио.
— Ребята, мы возвращаемся. В заливе волна…
Ох как невесело возвращаться, когда были почти что у цели. Но время отлива, на речку садиться нельзя, а в бухте ветрено — очень большие волны.
— Такое место… — утешает Хосе. — Ничего, завтра утихнет, и полетите.
Дождались завтра. Утихло. Но лег на горы туман. Ждем час, другой, третий. На стенах конторки, где оформляют билеты, — дразнящие снимки: медведи ловят рыбу, дерутся из-за нее. И все это в двух шагах от стоящих кучкой фотографов.
— Все это снимала внучка, — говорит пилот Бил Дикрефт. — Рассказывает, могла дотянуться до медведя рукой…
Проклятый туман! Бил, глядя на наши страдания, говорит:
— Давайте попробуем. Может, отыщем в тумане окошко…
И вот опять долго-долго бежит по озеру самолет…
Видно над туманом голову Августина, и ничего больше. Полетав минут двадцать над молоком, прикрывающим горы, Бил виновато разводит руками.
Мы вернулись на озеро, и я был готов уронить в его воды слезу невезенья. Ждать погоды мы уже не могли — жесткое расписание путешествия, договоренность с людьми заставляют проститься с мечтой увидеть медвежий пир на реке. С трудом добытое разрешение и пару катушек пленки отдал я плотнику из Чикаго.
— Может быть, снимешь и для меня. И жду рассказа в письме…
Чикагский плотник оказался обязательным человеком — обещанное прислал. Кроме того, о медведях я расспросил наблюдавших за ними зоологов, просмотрел несколько фильмов… Вот что бывает в июле — августе на аляскинской речке Макнейл…
Тут идеальное место для ловли рыбы — река широко разливается по порогам, образует мели и острова. Лососи, главным образом горбуша и нерка, идут плотными косяками. Только уж очень большой растяпа-медведь не может поймать тут рыбы. Но и ему что-нибудь достается с большого стола таежного ресторана. На рыбалку медведи идут с территории радиусом в сто с лишним миль. Обилие пищи гасит конфликты зверей, ведущих в природе уединенную жизнь, ревниво стерегущих границы своих территорий.
Пик численности рыболовов приходится на последнюю неделю июля и на первую августа.
Сорок медведей в поле зрения наблюдающих — обычное дело, пятьдесят — считается много, восемьдесят — рекорд. Восемьдесят зверей! Нигде, ни в каком другом месте большой земли такую картину увидеть нельзя. Река Макнейл объявлена заповедником. Медведей тут наблюдают, снимают и изучают.
Каково отношение небезопасных зверей к присутствию в их охотничьем мире людей?
Фотографов медведи как бы не замечают, могут лечь отдохнуть в метре от площадки, где люди стоят. Никакой агрессивности. Некоторая опасность исходит от зверей молодых, не имеющих опыта. Как реагировать на их поведение, знает гид, без которого на площадке люди не появляются. И вообще существуют строгие правила поведения тут человека.
Самолет садится в двух километрах от места рыбалки. Там можно поставить палатку.
Но не разрешается оставлять в ней продукты. Пищу готовят в специальной избушке — запах не должен зверей привлекать. По тем же причинам весь мусор сжигают. Если какой-нибудь любопытный медведь (очень редко!) к лагерю приближается, его прогоняют зарядом дроби.
Из лагеря на площадку уходят утром, возвращаются вечером. С площадки — никто ни шагу.
На Аляске при столкновении с медведями бывают две-три человеческие жертвы в год. Тут, на реке, ничего подобного не случилось ни разу, хотя летящих сюда предупреждают: «Риск существует».
Поведение медведей… В первую очередь все бывавшие тут отмечают: что ни медведь — то характер. Есть боязливые, есть равнодушно спокойные, есть задиралы. Рыболовы все — прирожденные, однако инстинкты дополняются опытом. Без учебы ничего не получится. Малыши-медвежата внимательно наблюдают за взрослыми и пробуют сами, но в первый год им мало что удается, получают то, что добывает мамаша.
Драки малышей из-за рыбы — обычное дело. Взрослые ссорятся из-за места. Уловистый островок всегда достанется сильному. И поскольку тут все друг друга хорошо знают, богу тут достается богово, а кесарю — кесарево. Трепка задается неумехе или ленивцу, норовящему поживиться чужой добычей.
Стиль ловли у каждого зверя свой. Одни караулят лососей там, где они выпрыгивают из потока, и хватают их пастью, другие на мелководье бьют лапой, третьи бросаются в воду и выныривают с рыбой в зубах. Отмечен один новатор — приспособился плавать, подобно аквалангисту, погрузив голову в воду.
Голодный, выхватив рыбу, съест всю. Сытый ест только голову и икру. Пресыщенный занимается спортом: поймает и бросит. Подарки «спортсменов» достаются тут чайкам, лисам, белоголовым орланам. Чайки, впрочем, не дожидаются щедрости, а норовят трапезничать вместе с добытчиком. Медведи отмахиваются от них, как от мух. Основные звуки рыбалки — шум воды на порогах и крик чаек.
Сцена, на которой разыгрывается этот спектакль, обширная. Но все действующие лица — на глазах наблюдателя. К фотографу в кадр попадает до двадцати зверей. Но это в лучшие сроки. Наш друг из Чикаго, прождав после нас подходящей погоды еще три дня, попал к финалу медвежьего пира — рыба шла уже слабо, и стали поспевать в лесах ягоды. Джон пишет, что застал он семнадцать медведей, а в кадр попадало максимум пять.
Зоологи, наблюдающие медведей каждое лето, многих знают «в лицо», знают характер каждого, знают, кто из каких мест пришел на рыбалку. Есть знаменитости с кличками: Белая Лапа, Заплатка, Стерлинг…
Медведи тоже, как видно, запоминают людей. И это ослабляет их бдительность. Территорию, по которой они разбредаются после рыбалки, посещают охотники. И если какой-то заметный медведь не явился на пир к реке, то очень возможно, что шкура его украшает жилище охотника в Нью-Йорке, Франкфурте или в Париже.
На Аляске обитает примерно (трудно их сосчитать!) сорок тысяч черных и бурых медведей. Самые крупные живут на острове Кадьяк, а наибольшая плотность медведей — в районе города Ситка: один медведь на квадратную милю. Но нигде эти звери не собираются так кучно, как во время летнего пира на речке Макнейл.
Фото из архива
Был солнечный день в августе. Мы ехали по дороге национального парка Денали.
Слово «парк» тут надо понимать не в привычном для нас значении. На обширной территории, украшенной высочайшей горной вершиной Денали, — ничего окультуренного.
Парк (заповедник) учрежден в самом центре Аляски для охраны дикой, не тронутой человеком природы. Было тепло и тихо. Мы не спешили. А повод остановиться находился все время — на открытом пространстве можно было увидеть медведя, лося, оленей. В одном месте четыре рослых самца карибу паслись почти рядом с дорогой. Я влез на бампер автомобиля — снять живописные темные силуэты на желто-малиновом одеянии тундры.
Рядом притормозила еще машина. Двое американцев, скорее всего путешествующие молодожены, скинув обувку, вскочили на крышу своего вездехода и тоже принялись щелкать…
Уловив незнакомую речь, американцы спросили:
— Вы откуда?
Я сказал. И тут началось нечто невообразимое. Молодожены спрыгнули на дорогу и стали трясти нам руки.
— Большое, большое спасибо, что продали нам Аляску!!! Сенк ю вери мач!
Благодарность была искренней. И такой бурной, как будто купля-продажа совершилась позавчера и я, прилетевший сюда из Москвы, был к этому как-то причастен.
Олени потихоньку ушли за гору. Американцы уехали. А мы еще постояли, любуясь сверкавшей вершиной Денали и теплыми красками осени… Да, когда-то, не так уж давно, это все называлось Русской Америкой.
Об Аляске с года ее продажи в России старались не вспоминать. И до сих пор многим не ясно: продали — как, почему? Глупость, недальновидность, чьи-то темные происки?
Многие даже не знают время продажи. Раз пять я слышал такие слова:
— Ну что за дура была эта баба, Екатерина II!
Почему-то Екатерине приписывают продажу Аляски. Между тем все совершалось не так уж давно — при царе Александре II, когда было уже отменено крепостное право, когда Львом Толстым были уже написаны «Севастопольские рассказы», когда парусные суда стремительно вытеснялись «железными кораблями» с паровыми машинами, когда из Петербурга в Вашингтон уже можно было послать телеграмму.
В переговорах о продаже Аляски телеграф был задействован. Правда, штука эта была еще дорога. За одну только депешу о подробностях сделки русский посланник Эдуард Стекль заплатил десять тысяч долларов золотом.
Из-за того, что царей у нас принято было только ругать, представлять недалекими и безграмотными, в публикациях, приуроченных к столетию сделки (Аляска продана в 1867 году), уступка Америке представлена как совершенное втайне головотяпство с намеком на закулисные силы — «не обошлось и без взяток». И это вполне убеждало: э, вон какой кусок упустили, с какими богатствами!
Мне интересно все же было узнать: а что по тому же поводу написано в «стране-покупателе»?
С переводчиком мы перелопатили много статей и несколько книг. Было ясно: царь Александр и несколько важных персон, втайне готовивших сделку, круглыми дураками не выглядят.
Я уже вывел на чистом листе заголовок этого очерка, когда узнал: только что вышла книга Николая Николаевича Болховитинова о русско-американских отношениях в прошлом веке и о продаже Аляски. Не без труда я книгу добыл.
С огромным интересом ее прочел. Предвижу высокую оценку обстоятельного труда историками. Я же, рядовой читатель, закрываю книгу с благодарностью автору за непредвзятый взгляд на прошедшее и маленькой радостью — результаты скромных моих «изысканий» не разошлись с серьезным научным исследованием.
Итак, почему же продали? Прочтем сначала фрагмент письма, в котором содержится главная суть причины: «…Мне пришла мысль, что нам следовало бы воспользоваться избытком в настоящее время денег в казне Соединенных Северо-Американских Штатов и продать им наши Северо-Американские колонии. Продажа эта была бы весьма своевременна, ибо не следует себя обманывать и надобно предвидеть, что Соединенные Штаты, стремясь постоянно к округлению своих владений и желая господствовать нераздельно в Северной Америке, возьмут у нас помянутые колонии, и мы не будем в состоянии воротить их. Между тем эти колонии приносят нам весьма мало пользы и потеря их не была бы слишком чувствительна…»
Письмо, адресованное министру иностранных дел России А. Горчакову и подписанное «Константин», датировано мартом — апрелем 1857 года, то есть речь о продаже Аляски идет за десять лет до случившегося и говорит о том, что дело решалось не скоропалительно.
Кто такой «Константин»? Это младший брат царя Александра II Константин Николаевич Романов, глава морского штаба России. «Генерал-адмирал-либерал». Так с прибавкой к двум первым официальным словам еще одного можно его называть, имея в виду положение и образ мыслей Великого князя.
Впервые ли Константином высказана мысль о продаже Аляски? Первый раз Аляску американцам попытались продавать фиктивно, задним числом, из-за боязни, что в начавшейся Крымской войне англичане, обладавшие мощным флотом, отторгнут далекую, незащищенную колонию. Фиктивная продажа не состоялась. Очевидна была ее юридическая уязвимость. Изменились и обстоятельства в поведении Англии. Но идеей продажи Аляски, уже не фиктивной, а настоящей, в Вашингтоне заинтересовались. «Не готова ли Россия продать свои американские территории? Страна ведь нуждается в средствах» — примерно так спросили петербургского посланника в Вашингтоне.
Тот ответил, что это невозможно, но разговор не забыл и, конечно, рассказал о нем на Неве, изложив и свою точку зрения на проблему.
В Петербурге информацию приняли к размышлению, и при сем, естественно, обнаружилось: сосед у Русской Америки очень опасный.
Соединенные Штаты энергично, как выразился Великий князь, «округляли» свою территорию. Наполеону, когда он увяз в европейских военных делах, предложили продать Луизиану. «Маленький генерал» вполне понял смысл предложения — «не продашь — возьмут даром» — и согласился, получив за огромную территорию (двенадцать нынешних центральных штатов) пятнадцать миллионов долларов. Таким же образом Мексика была вынуждена уступить сильному и настойчивому покупателю за пятнадцать миллионов долларов Калифорнию.
Купля состоялась после того, как у Мексики силой был отнят Техас.
Слово «округление» — мягкое. Эквивалент ему — слово «экспансия». Интересно, что слово это в середине прошлого века было в большом ходу у государственных деятелей США. В стране царило опьянение непрерывным успешным расширением территории. «Америка — для американцев!» — таков был смысл провозглашенной доктрины Монро. В публикациях и речах содержались мысли о «предопределении судьбы» владеть всем континентом в северной части Америки. Вот образец таких выступлений.
«Стоя здесь (в Миннесоте) и обращая взор к северо-западу, я вижу русского, который озабочен строительством гаваней, поселений и укреплений на оконечности этого континента как аванпостов С.-Петербурга, и я могу сказать: «Продолжай и строй свои аванпосты вдоль всего побережья, вплоть даже до Ледовитого океана — они тем не менее станут аванпостами моей собственной страны — монументами цивилизации Соединенных Штатов на северо-западе».
Сказал это Уильям Сьюард. Запомним имя. Человек этот станет главным действующим лицом в купле-продаже Аляски.
Стратегически мысливший Великий князь Константин хорошо понимал, что дальнейшее «округление» неизбежно коснется русской колонии, и настаивал: надо продать, иначе отнимут. Его консервативный брат царь Александр тоже все понимал, но колебался — расставаться с территорией, открытой русскими и почитавшейся «царевой гордостью», было непросто.
Отношения России и Штатов в это время были враждебны? Ни в коем случае! Подчеркнуто дружескими, временами даже сердечными. Во время Крымской войны Соединенные Штаты открыто заявили о своих дружеских отношениях с Россией. Они активизировали торговлю, поставляя оружие и снаряжение воюющей армии.
Готовы были послать добровольцев и сообщали о продвижении кораблей неприятелей. Россия эту поддержку не позабыла. Во время войны Севера с Югом, когда решалась судьба неделимости Штатов, Россия была единственной крупной державой, заинтересованной в целостности страны. Борьба с рабством в Америке и крепостничеством в России сблизила общественность двух держав. Визиты русских кораблей в США и американских в С.-Петербург сопровождались ликованьем людей.
Наивысший подъем дружеских отношений приходится на 1866 год, когда американским морякам были оказаны высшие почести на Неве и когда они посетили затем Москву, Нижний Новгород, Кострому, Тверь. Общественные деятели всех слоев общества «от Каткова до Герцена» приветствовали дружеское единение России и Соединенных Штатов. Газеты были полны прочувствованных статей о естественности «далекой близости». «Из всех стран на земле наиболее популярными в России остаются Соединенные Штаты. Между русскими и американцами никогда не было ни антипатии, ни серьезного столкновения интересов, и только от России США неизменно слышали слова симпатии и дружбы». Это краткое изложение одной из статей в московских газетах хорошо характеризует атмосферу отношений в то время двух великих держав.
Никакой видимой угрозы Аляске не было. Но оставалась угроза потенциальная. И все, кто это хорошо понимал, приходят наконец к согласию: «надо продать». Побеждает точка зрения Константина: продать «заблаговременно и дружелюбно», иначе вопрос разрешится завоеванием.
Посвященные в эту проблему тщательно взвешивали все факторы, толкавшие к нелегкому решению.
Что же учитывалось? Первое — состояние колонии. За 125 лет с года открытия Америки с запада огромная территория была практически не освоена. Очень редкие населенные пункты, фактории и зверобойные базы располагались только по побережью и в нескольких точках по течению Юкона. Проникновение внутрь континента, во избежание стычек с индейцами, колонистам было запрещено. Общая численность русского населения здесь колебалась от шестисот до восьмисот человек. Экономическое положение территории было непрочным и ухудшалось. Сливки доступных в то время богатств были тут уже сняты. Пушной промысел продолжал оставаться экономической базой колонии, но каланы с их драгоценным мехом были почти полностью перебиты. Число котиков, правда, исчислялось еще миллионами, но их шкуры в то время высоко не ценились, а норок, лис и бобров надо было скупать у индейцев, промышлявших на суше. Чтобы как-то устоять на ногах, акционерная компания, монопольно выполнявшая роль «эконома», администратора и стража Русской Америки, была вынуждена продавать уголь, рыбу и аляскинский лед (покупателем был Сан-Франциско, холодильников тогда еще не было). Концы с концами у компании перестали сходиться. На содержание территории нужны были государственные дотации.
Последствия Крымской войны, истощившей Россию морально и материально, заставили царя и его дипломатов изменить курс внешней политики. Решено было «сосредоточиться» и отказаться от «округлений» (Россия практиковала их с неменьшей энергией, чем США).
Больше того, обстоятельства заставляли сделать «округление» со знаком минус — пожертвовать на Тихом океане Аляской и сосредоточить усилия на освоении Приамурья. Для этой предпочтительной «континентальной цели» нужны были средства. И продажа Аляски обещала как-то пополнить казну.
Но главной причиной продажи была уязвимость колонии. Покоренные алеуты сотрудничали с русскими поселенцами, перенимая их образ жизни. Племена же индейцев покоренными не были. Они «потеснились» на своих землях, но не признали чужого господства и жили с русскими в состоянии холодной войны.
Английские и американские торговцы, проникая сюда, снабжали индейцев оружием и подстрекали к мятежным действиям. Сама столица Аляски Новоархангельск могла стать «жертвой ножа и пожара». В удаленной от побережья части Аляски, на Верхнем Юконе, проникнув со стороны Канады, англичане в 1847 году учредили факторию. И русские с этим вторжением были вынуждены мириться. Прибрежные воды Аляски кишели китобойными кораблями разных держав. И с ними колония тоже не могла справиться. Международное право признало ее собственностью лишь полоску воды «на расстоянии пушечного выстрела от берега».
И китобои вели себя, как бандиты, лишая аляскинских эскимосов главного средства к существованию. Жалобы в дружественный Вашингтон — «уймите своих флибустьеров!» — цели не достигали. Переписка двигалась долго, и ответы не обнадеживали: «Мы не можем ничего с ними сделать. Ищите средства их отогнать». О золоте, открытом к этому времени на Аляске, памятуя о «калифорнийской горячке», русские благоразумно помалкивали, знали: никакая сила не способна сдержать лихорадку золотоискательства.
И, наконец, перед всеми, кто «присмотрелся» к проблеме, поставлен был главный вопрос: способна Россия в случае войны защитить Аляску?
На это сторонники и противники попятного «округления» единодушно ответили нет. И тогда царь будто бы сказал: «Ну и окончен спор. Продаем. Торговаться Россия не будет, пусть сами назначат хорошую цену».
Вопрос был решенным. В присутствии пяти человек «особого заседания» 28 декабря 1866 года царь подписал документ о продаже Аляски. Все делалось втайне по причинам вполне понятным. Сама уступка Аляски была для России делом отнюдь не почетным. И был еще деликатный момент: Соединенные Штаты, еще не пришедшие в себя от Гражданской войны, в данный момент о подобной покупке не помышляли. Посланник Эдуард Стекль, прибывший в Вашингтон, должен был, предложив сделку, повернуть дело так, чтобы инициатива покупки исходила от Соединенных Штатов.
Задача посланника упрощалась тем, что государственным секретарем в это время был Уильям Сьюард, философия которого о «предопределении судьбы» изменений не претерпела. Сообщение Стекля о предложении Петербурга было для него великой радостью. Работа немедленно закипела. Было испрошено мнение президента и всех, кто мог быть к делу причастен. Утрясли цену. И Стекль послал в Петербург ту самую, стоившую десять тысяч долларов, телеграмму.
Смысл ее состоял в том, что США предлагают России продать Аляску на таких-то условиях. Ответ Петербурга был лаконичным: согласны.
Стекль рассказывает, что с телеграммой в кармане он пришел к государственному секретарю домой. Доложив новость, посланник сказал, что завтра можно будет подписать договор. «Зачем ждать до завтра, мистер Стекль?
Давайте заключим договор сегодня вечером», — вскочил горевший нетерпением Сьюард. Было уже поздно, но по городу Сьюард послал курьеров — собрать работников госдепартамента.
Работали ночью. К 4 часам утра 30 марта 1867 года договор был переписан красивым почерком, подписан, скреплен печатями. По американским законам его теперь должны были утвердить сенат и конгресс. Объявили за покупку и плату — 7 миллионов 200 тысяч долларов. Это было больше, чем ожидал Петербург, снабдивший Стекля инструкцией: «5 миллионов, не меньше». Но, конечно, это была ничтожная плата за громадное приобретение. И пусть доллары того времени были в несколько раз тяжелее нынешних денег, все равно мы можем сказать: Аляска продана за бесценок.
Только одного золота в ней добыто уже на сумму в две с половиной тысячи раз большую той, что была уплачена при покупке. В аляскинских газетах я прочел сообщение: за один только час в 1988 году у берегов полуострова было поймано рыбы на сумму, превышающую плату при покупке Аляски. Конечно, продажа с позиций нынешних выглядит неким абсурдом. Но все происходившее в прошлом мы обязаны рассматривать в контексте существовавших ценностей и обстоятельств. И приговор: головотяпство, совершенно вопреки здравому смыслу, нельзя считать справедливым.
Между прочим, у Стекля и Сьюарда были трудности с оформлением покупки. Брюзжали в сенате: «платим деньги за ящик со льдом», «глупость Сьюарда», а в конгрессе и вовсе дело застопорилось. Пришлось давать взятки. Но не Сьюард давал, а Стекль, опасавшийся срыва сделки. Давал редакторам за поддержку в газетах, политиканам за речи в конгрессе. Больше ста тысяч долларов было списано Петербургом по тайной статье расходов «на дела, известные императору». Двадцать пять тысяч было пожаловано посланнику за труды. Царя Стекль поблагодарил, друзьям жаловался: мало. А что касается «подарка» истории, то дела обстоят так.
Именем Сьюарда на Аляске названы полуостров и город. След же Стекля после службы царю затерялся… Так уж сложилось, Аляска не могла быть не продана. Но в продаже доблести не было. Героем был покупатель.
Как реагировал мир? Штаты были довольны, но оценить по достоинству громадный «довесок» к своей территории еще не могли, потенциальное богатство края заслонял образ «ящика со льдом». Недруги России злорадствовали — продажа Аляски была признанием слабости. У англичан к этому чувству прибавлялась озабоченность с огорчением — ее владения в Америке попадали в тиски между новой северной территорией и «нижними» штатами США. В русских столицах общественность глухо роптала — «не амбар продан!» Но широкой огласки «непочетное дело» не получило. И, наверное, тогда же появилась легенда: Аляска продана, но не навечно, а только на 99 лет. Правительство эту легенду, выгодную для успокоения умов, не отвергало, и дожила эта вера до наших дней.
На Аляску весть о продаже ее дошла лишь в мае 1867 года. Для обитателей Русской Америки новость была и горькой, и неожиданной. Губернатор колонии Дмитрий Петрович Максутов «пришел в бешенство». Как личное горе приняли эту весть все, чья жизнь была связана с освоением территории. Сто двадцать шесть лет прошло с года открытия этой части Америки. Карта громадного края пестрела именами русских землепроходцев, моряков и правителей. И теперь вдруг все становилось чужим.
Легко представить, каким тут было «эвакуационное лето». Спешно и за бесценок губернатор продал новым владельцам Аляски несколько небольших кораблей, лодки, недвижимость, меха, табак, продовольствие. Официальная передача колонии в новые руки состоялась 18 октября 1867 года. Площадь под «замком» губернатора в Новоархангельске была заполнена прибывшими с разных мест колонистами, русскими и американскими солдатами. Были тут речи, стрельба из пушек, с высокой мачты спустили российский и подняли американский флаг. «Перегоревший» к этому времени губернатор Максутов «наблюдал церемонию с отстраненным спокойствием, его молодая жена княгиня Мария Максутова смахивала платком слезы».
Людям предложено было: кто хочет остаться тут — оставайтесь, кто не хочет остаться — готовьтесь к отплытию. Всего в колонии русских в этот момент было 823 человека. 90 из них пожелали остаться. Но когда состоявший из разного сброда гарнизон американских солдат начал бесчинствовать, некоторые из желавших поначалу остаться поспешили на последний корабль.
В «нижних» штатах об Аляске скоро забыли. И тридцать лет ее как будто и не было. Заговорили, и громко, на всех языках, об Аляске, когда началась золотая лихорадка. С тех пор у этого края прочная репутация очень богатой и живописной земли. 18 октября ежегодно тут отмечается День Аляски. В Ситке праздник проходит особо торжественно. На костюмированном представлении присутствует «русский губернатор с княгиней», палят пушки, спускается русский и поднимается американский флаг.
Мой приятель, бывший однажды на празднике в Ситке, рассказал, что и ему пришлось принимать благодарности: «Сенк ю вери мач за Аляску!»
— Ну а ты? Нашелся, что отвечать?
— Нашелся, конечно. «Очень рад, — говорю, — что в хорошие руки попала Аляска».
Фото из архива
С далекой Аляски в Москву, В. М. Пескову.
Уважаемый Василий Михайлович, с добрыми пожеланиями к Вам отец Кондратий, матушка Ирина Карповна и все наше общество в Николаевске. Жаль, что, будучи в марте в наших холодных краях, не смогли нас посетить. Ну что ж, не сумели теперь, может, заглянете в другой раз. Бывайте в любое время. Очень желаем Вас видеть!
Получили посылку Вашу — книжечку «Таежный тупик» и газету с рассказом о житье-бытье нашем. Спасибо за верное слово. Газета, как мы понимаем, многих людей возбудила. Мы тут тоже читали ее в очередь. А теперь получаем письма с родины. Интересные письма. Много людей хотело бы приехать к нам на жительство.
Я хорошо понимаю: не от хорошего люди мечутся растерянные из угла в угол. Каждому хочется жить получше. Однако многого люди не понимают. Думают, что дальше от дома — мед. И не ведают, сколько горечи могут испить. Мы помочь им не в состоянии. Много препятствий с документами, с разрешениями, с работой, с жилищем. Да и община-то наша имеет своеобразие, не всякому в ней место. Говорил с нашими.
Ответ отрицательный: «Людей не знаем, от натужной работы, поди, отвыкли. Сядут на шею — не стряхнешь. И будут одни только обиды и недоразумения». Порешили мы не отвечать на письма. А Вы, Василий Михайлович, коли сможете, скажите об этом в газете. И пусть не обидными будут наши суждения. Читая письма, я вижу: малоопытные в жизни люди. Жалко их. А письма все идут. Почти без адреса. Удивляюсь, как достигают нашей деревни.
А у нас с Ириной Карповной вызрела мысль. Нашего последнего сына Иосифа (в этом году восьмой класс кончает) послать на ученье на Родину. Лучше всего в Хабаровский край, в общину староверческую — беспоповную. Пусть поучится хотя бы годик по-русски. А мы бы приняли такого же возраста мальчика. Пожил бы у нас, позанимался в американской школе.
Но надо, чтобы по-английски парень маленько смыслил — учителя-то в школе, знаете сами, американцы. А у нашего Иосифа с русской речью затруднений не будет. Посодействуйте в этом, Василий Михайлович. Прочтя писание Ваше в газете, мы Вам полностью доверяем в таком необычном деле.
Меня за нескладность письма извините. Я ведь неуч. Школы не знал. У одного старичка, бывшего генерала, Леонида Петровича Минова три дня всего занимался арифметикой. А уж каракули для письма постигал кое-как сам.
Книжечку Вашу прочли с волнением. Будет случай, передайте поклон наш страдалице Агафье Карповне Лыковой. Тяжелая доля ей выпала. Люди ей помогают. Молим, чтобы и Господь ее не оставил.
Сердечно Вас уважающие отец Кондратий и Ирина Карповна Фефеловы.
* * *
К этому письму, полученному на днях, мне надо добавить лишь то, что после публикации очерка «Русаки на Аляске» я получил много писем с просьбой об адресе на Аляске и с прямыми вопросами: как поехать туда на жительство? Ответ Кондратия Сазонтьевича Фефелова, честный и откровенный, достаточно ясен: возможности пригласить кого-либо на жительство у общины нет. Я бы еще добавил: не следует быть наивными, думать, что где-то нас ждут с распростертыми объятиями. Обустраиваться надо дома. Жизненный опыт русской общины, о которой мы рассказали, хорошо подтверждает: все трудности одолимы.
А что касается предложения Ирины Карповны и Кондратия Сазонтьевича, готовых послать сына для учебы на Родину и в ответ принять в доме у себя нашего школяра, то идея хорошая и, полагаю, вполне осуществимая. Условия в письме с Аляски обозначены ясно. И если будут на них предложения, следует написать в «Комсомолку» на мое имя. Консультируясь с аляскинцами, мы сделаем выбор, кому поехать.
Публикуемый снимок сделан на Аляске летом 1989 года. Ирина Карповна и Кондратий Сазонтьевич Фефеловы показывали мне окрестности Николаевска.
Фото автора.
В первых числах апреля позвонил мне утром приятель: «Агафья-то — суперзвезда! Газеты сообщили о ней на уровне мировых новостей — полетела праздновать Пасху к родне».
В газетах и правда было напечатано умилительное, в стиле нынешней моды на религию, сообщение. Однако интересно и то, что в полыханье нынешних наших житейских страстей не исчезает из виду огонек свечки — судьба (правда, из ряда вон выходящая) одного человека. То, о чем рассказано было без малого десять лет назад, продолжает людей волновать. Все время приходят письма: а как там Агафья? С весны минувшего года, крайне занятый, я не имел возможности у нее побывать. По письмам Агафьи и вестям от друзей я все же знал о житье-бытье в Тупике. Агафья сообщала, как всегда, об осенних делах в огороде, о том, что уговорила Ерофея летом свозить ее полечиться на горячие ключи. С дотошностью добросовестного корреспондента, как договаривались, сообщала Агафья обо всем, что выплескивала дикая жизнь тайги к затерянному в ней жилью человека.
«Собаку укусила змея. Лечила припаркой трав… Медведь опять подходил к речке… Козу застрелила на мясо — боялась, не выживет гостья, привезенная Черепановым…»
Николай Николаевич Савушкин, отвозивший попутным рейсом сено для коз, а для Агафьи одеяло и кое-какие вещицы, купленные на деньги, присланные в газету «в помощь страдалице», написал, что неожиданно застал Агафью в пристройке к курятнику. Пристройка едва вмещала железную печку и топчан для спанья. Хижина, построенная лесными пожарными осенью 1987 года, несколько лет служила исправно. А в этом году Агафья нашла ее непригодной — «не держит тепло». Избушку лесные пожарные вынужденно строили наспех из леса, который не было времени просушить. Карп Осипович, как прораб, наблюдавший за стройкой, решительно запретил бензопилу — «грешно!».
По той же причине отверг паклю — «только мох!». А мху, сколько надо, собрано не было. За четыре года избушка, просохнув, «дала течь».
Оглядев вместе с Агафьей избу, отданную под общежитие расплодившимся кошкам, Николай Николаевич улетел, пообещав поправить дело с помощью войлока и доски-вагонки. А потом пошли тревожные вести о болезнях таежницы. В январе сработал радиобуй, установленный в хижине. Сигнал, замеченный спутником, был вовремя принят. И в тот же день вечером у реки Еринат приземлился вертолет с двумя врачами и милиционером…
А в конце марта пришло известие от родственников Лыковых из деревеньки Килинск. Родне Агафья отправила с прилетавшими письмо, в котором были встревожившие всех строчки: «Сильно хвораю… Боюсь, до Пасхи недотяну».
Получив письмо, муж двоюродной сестры Агафьи Анисим Никонович Тропин с Николаем Николаевичем Савушкиным снарядились в Тупик.
— Агафью, — позвонил мне Николай Николаевич из Абакана, — нашли мы ослабшей и чем больной непонятно. Как всегда, мы стали ее уговаривать перебраться к родне. Ответ обычный: «Неможно…» Ну хоть погостить на Пасху, — сказал Анисим. Неожиданно согласилась. Мы сразу забегали — куда деть скотину? Решили: полетит вместе с хозяйкой. И вот привязали в вертолете собаку, козу и козла, ставим ящик с курами, ловим одну из кошек. Садится возле окошка сама таежница. Летим над горами Шории в направлении Таштагола. А через час садимся на краю таежной староверческой деревеньки.
Получив такое известие, я решил навестить Агафью в Килинске, благо летающего транспорта для этого не нужно — до Таштагола можно доехать поездом. Позвонив в Бийск, я пригласил в поездку алтайского краеведа Тигрия Георгиевича Дулькейта. Он вырастал в заповеднике на берегу Телецкого озера, не понаслышке знает о судьбе староверов, слышал от стариков рассказы о Лыковых. В Килинске можно было, беседуя с Агафьей и старожилами этих мест, сопоставить всю информацию о времени, предшествовавшем таежной робинзонаде.
Солнечный день Красной горки — первого воскресенья после Пасхи. Еще не тронутый таяньем снег режет глаза. Орут в Килинске петухи, мычат коровы, поднимается пар над дорогой. Все встреченные мужики — степенные, бородатые. «Изба Тропиных?.. В этот вот переулок…»
Знакомые лица хозяев дома — Анисьи и Анисима Тропиных. Выводок внуков. А вот и наша таежница. Счастливо-растерянное лицо. Как всегда, два платка. Резиновые сапоги. Один зашит по трещине ниткой…
Начальный разговор — о весне, которая в этом году задержалась. И о скотине здешней и привезенной. Стриженые коза и козел с философским спокойствием наблюдают за людьми и просторным двором. Коза после воздушного путешествия тут во дворе разрешилась козленком, но, видно, от возбужденья затоптала его. Кошка с охотничьим интересом наблюдает за воробьями, сидящими на соломе. Собака, озадаченная новизною всего, забилась с двумя щенками под стог, не кажет носа, не подает голос даже на призывы Агафьи. И только курам все нипочем — флиртуют с местным, сверкающим всеми красками петькой, на новом месте успели уже решето яиц нанести.
В доме на столе — блюдо яиц, крашенных луковой шелухой. Это остатки ритуальных праздничных яств. Поговорив обо всем, что было в деревне на Пасху, вернулись к житью в Тупике.
Два события года минувшего до сих пор волнуют Агафью: подселенье на жительство некой Галины из Подмосковья и болезнь, принудившая подать сигнал через спутник.
Появление Галины связано с продолжением экспериментов, «изучающих Агафью», врача Назарова и писателя Черепанова. Они считают: следует поощрять и чуть ли не на «конкурсной основе» поддерживать подселенье к Агафье желающих с ней разделить таежное одиночество.
Все (!) попытки кончились либо комично, либо печально. Мы об этом подробно писали — объяснили закономерность и неизбежность таких финалов. Но, как говорится, хоть кол на голове теши — в прошлом году «эксперименты» опять начались. «Сейчас мы работаем над вариантом подселения к одинокой Агафье женщины, готовой жить с ней в тайге», — прочел я в газете…
Об итогах новой затеи я узнал из письма Галины Д., живущей в Пушкине под Москвой.
«Убиваюсь, что не прислушалась к вашим предупреждениям. Ведь читала! Ничего хорошего не получилось, да и не могло получиться. Три месяца прошли как в аду. Остались от меня кожа и кости». На чем свет стоит ругала Агафью. А теперь в разговоре Агафья не может остановиться:
— Спать ложилась совсем раздетая… Разумных речей не слушала… По средам молоко пила… В мою посуду ложкой лазила…
Ко всему вдобавок «экспериментаторы», подселяя к Агафье женщину, закрыли глаза на то, что та недавно перенесла операцию. Там, в тайге, швы у нее начали расходиться. Больная, естественно, запаниковала. А куда деться? Преодолевая вражду, Агафья ухаживала как могла за жертвой экспериментаторства, «ради скоромной» еды для нее застрелила козу…
Случайно залетевший сюда вертолет, возможно, предотвратил трагическую развязку. Галина улетела в свое Подмосковье. Агафья же — «руки тряслись» — осталась приходить в себя, но почувствовала резкое ухудшение здоровья.
«В уме не утвержденные», — вспоминает Агафья сожителей. Но сочный Агафьин афоризм едва ль не касается и людей просвещенных — врача и писателя. В суете, именуемой ими наукой, нет ни здравого смысла, ни даже простой осмотрительности.
Нездоровье Агафьи росло. И к январю она почувствовала себя крайне плохо — «Не шла еда, стало побаливать сердце, из-за болей в спине не могла принести дров, перестала ходить за водою на речку-топила снег. Силы было так мало, что не могла осилить курицу. Поймала, связала ей крылья и только тогда смогла заколоть». Пришлось подавать сигнал SOS. Хвала спутниковой системе — работает она надежно. К вечеру у избушки сел вертолет. С больной минут двадцать поговорили. И дали пригоршню разных таблеток.
Ни одну из них Агафья, конечно, не проглотила. И даже с улыбкой победительницы рассказывает сейчас об этом. Вызов вертолета из Абакана между тем обошелся в несколько тысяч рублей. Кто заплатит? Минздрав? Трудно его к этому побудить при нынешней бедности медицины и тысячах страждущих в той же Хакасии. «Фонд помощи Агафье»? Он действует помаленьку. Но кто в него жертвует? Отнюдь не богатые люди. Старушки отрывают пятерки и десятки от своих жалких пенсий. Сколько надо этих пятерок-десяток, чтобы гонять вертолеты, один час работы которых обходится почти в тысячу. Нравственны ли после этого призывы: «Шлите Агафье помощь!»?
Родственники Агафьи ситуацию эту хорошо понимают. Агафья — не очень, поскольку не знает реалий нынешнего «мира».
Среди гостинцев, привезенных в этот раз из Москвы, был у нас один, припасенный на самый последок.
— Узнаешь? — показал я обложку книжки «Таежный тупик».
— Это я. Сижу пишу…
Я помню, как отнеслись Карп Осипович с дочерью к привезенным им фотографиям — утром я нашел их скатанными в трубочку в поленнице дров. И по сей день фотография относится к числу запретного: «Неможно!» А книжку не отодвинула. Взяла осторожно в руки, стала читать.
— Это я… Тятя… Ерофей с броднями — я шила… Козу доим…
После беседы мы с Агафьей прогулялись по Килинску. Деревня эта старообрядческая, глухая. Колхоза тут не было и нет. Все живут тайгой, огородом, скотиной. «Шестьдесят дворов — шестьдесят коров. А еще лошади, овцы, куры, гуси, индюшки. В тайге бьем оленей, лосей, не пугаемся и медведей», — сказал пришедший навестить Агафью бородатый племянник. Несколько деревенских бородачей работают на золотом прииске в двадцати километрах от Килинска. Церкви нет — молельные дома.
Деревенька пахнет дровами, смолою срубленных елей. Но гостья закрывает ноздри платком: «Утром прошла машина — бензиновый дух…»
Все ей кажется в Килинске преувеличенно опасным. В первую ночь не спала. Спросили: почему? «А где-то трактор стучал». Оказалось, настороженным слухом за трактор Агафья приняла шуршанье электросчетчика. Пролетавший на большой высоте еле видимый самолет тоже, по мнению Агафьи, помеха житью в деревне.
«Мне на горячих ключах старушка рассказывала: пролетел самолет — огурцы на грядках посохли».
А вечером, когда в доме Тропиных собрались старики Килинска, мы попытались взглядом с трех точек восстановить то, что предшествовало робинзонаде Лыковых в абаканской тайге.
В 1982 году, когда мы впервые о семье рассказали, сделать это было практически невозможно. О том, что касалось жизни Лыковых до их тайного поселения на горе, я имел смутное представление по той причине, что все знал только со слов Карпа Осиповича. А он был уже стар, и годы отшельничества сделали свое дело — был осторожен, о многом предпочитал не говорить. Поэтому внимание в публикации сосредоточено было на том, что увидел я там, где Лыковы жили втайне тридцать пять лет. И важно было о лыковской драме рассказать так, чтобы вызвать к людям сочувствие и сострадание. Выполнить эту задачу в 1982 году было непросто. С публикацией надо было пролезать через игольное ушко. Естественно, в ней могли быть неточности и неясности даже для меня самого.
Знакомство с Тигрием Георгиевичем Дулькейтом многое прояснило, помогло проверить и уточнить то, что стало известным. Но важно было все сопоставить с тем, что знали Агафья и старики — родня Лыковых.
И вот что я записал во время вечернего разговора.
Алтай, Шория и Саяны приютили к концу прошлого века немало «истинных христиан» — староверов, облюбовавших потайные, малодоступные уголки по горным ручьям и речкам. Это были потомки раскольников, чувствительных к малейшему беспокойству со стороны «мира». Чуть что — немедленно уходили «еще дальше».
Одним из таких последних убежищ стал поселок Тиши на Абакане в том месте, где река укрощает свой горный бег и течет зеркальной водой.
Когда поселок Тиши образован, мои собеседники точно не знали. К годам революции он уже был — дворов двенадцать — пятнадцать. Среди них стоял дом Осипа и Раисы Лыковых (деда и бабки Агафьи). Жил поселок хлебопашеством, огородами, скотоводством, охотой и рыбной ловлей, промыслом золотишка. Жизнь староверов в Тишах не была бедной. Семья Лыковых рядом с поселком имела заимку. Однако спокойное место на тихом участке реки имело и недостатки — луга заливались, рожь вымокала, не все как следует вызревало на огородах из-за частых туманов. Осип Лыков, уже присмотревший местечко выше по Абакану, в 1928 (29?) году решил уйти из Тишей.
Уход, возможно, ускорили слухи: «наших переписывают». Слово «переписывают» для староверов во все времена было сигналом «уходить дальше».
Поселились Лыковы и еще четыре семьи выше по Абакану в устье речки Каир. Место это было удобным для жизни не только в силу природных условий, но и потому, что вполне отвечало понятию «пустынь», то есть было местом, надежно удаленным от «мира».
Сыновья Осипа Лыкова Карп и Евдоким тут женились. Карп привел в избушку к себе Акулину Дайбову, одну из семи сестер, живших в деревне Дайбово на реке Бия. (Две сестры — Лукерья и Марья, тетки Агафьи, до сих пор живы.)
Житье горстки «пустынников» на Каире спокойным было недолго. В 1931 году основан был Алтайский заповедник с конторой у Телецкого озера, и верховья реки Абакан вошли в его территорию. Охота и хозяйственная деятельность стали запретными. Всем обретавшимся тут староверам было предложено либо перейти на службу в заповедник (некоторые согласились), либо заповедник покинуть.
Укромное место возле Каира несколько лет старались не замечать. Но в 1934 году патрульный наряд во главе с единоверцем и давним знакомым Лыковых Данилом Молоковым сюда наведался. «Пустынникам» по-хорошему было предложено переселиться в другое место. Все согласились, сказав, что вернутся назад в Тиши. Но, как можно предположить, разведка, посланная в поселок, вернулась с вестями, исключавшими в нем житье. В Тишах создана была артель — «орешили, бондарили, водили енотов».
Новые условия жизни в поселке исключали пребывание там «пустынников», не признававших ни бумаг, ни денег, ни подчинений кому бы то ни было. С двумя детьми (Савином и Натальей) Акулина и Карп Лыковы подались с территории заповедника на реку Лебедь, не порывая, однако, с местечком возле Каира. К этому побуждали житейские трудности и твердое убеждение: от «мира» надлежит прятаться. Агафья: «Бабка Раиса все время пеняла тяте: надо жить в пустыне. В этом спасенье».
В 1935 году из заповедника на Каир были посланы двое вооруженных людей проверить: удалились ли староверы. Добравшись к глухому местечку под вечер, патрульные Николай Русаков и Дмитрий Хлобыстов увидели братьев Лыковых, Карпа и Евдокима, копавших картошку.
Драму, разыгравшуюся в полминуты, Тигрий Георгиевич Дулькейт описывает по рассказу самих патрульных. «Евдоким, увидев идущих людей в форменной одежде и с оружием, кинулся к куче ботвы, на которой лежала винтовка. Вскинувшего трехлинейку Евдокима опередил выстрел патрульного Русакова».
Так не стало одного из братьев Лыковых.
В заповеднике рассказ патрульных с добавлением характеристики Евдокима — «лихой был парень, много раз ходил за добычей в Туву» — не побудил расследовать происшествие. Беззаконье тех лет даже в людных местах оправдало бы поведение патруля. А тут тайга с непослушными, строптивыми староверами…
Интересно сейчас было выслушать и другую сторону. Агафья, ссылаясь на то, что слышала от отца, рассказала: «Рыли картошку. Когда увидели стражу, Евдоким метнулся к избе. На бегу Русаков и стрельнул». Тигрий Георгиевич, знавший Николая Русакова, считает: «Скорее всего так и было. Русаков на всех людей глядел подозрительно, сощурив глаз».
После гибели брата, казалось бы, Карпу надо держаться подальше от заповедника. Нет, сказал будто бы так: «Мы по-хорошему, было, решили уйти. Но раз они принуждают, я совсем не уйду!»
Место возле Каира было покинуто. Но кто куда делся, было неведомо.
Уже в 1940 году Данил Молоков с наблюдателями заповедника в глухом месте на Абакане встретил признаки жилья. Лыковы! Карпу еще раз предложили либо уйти, либо поступить наблюдателем в заповедную службу. Карп согласился служить, но, оказалось, только для виду.
В военное лето исполнить указ по пресечению дезертирства в тайгу был послан вооруженный отряд уже не заповедной охраны, а пограничников. Проводником взяли опять же Данила Молокова. Зная, что может Лыковым угрожать по законам военного времени, Данил сделал все возможное, чтобы не навести отряд на «пустынников», сам же тайно Лыкова встретил и строго предупредил: приютит дезертиров — верная смерть…
Поселок Тиши во время войны в подозрении укрывательства дезертиров и будто бы по причине исчезновенья в тайге двух сборщиков налогов силою ликвидировали — «Уходя, православные сами сжигали свои избушки либо, разобрав их, сплавляли рекою».
О Лыковых до конца войны позабыли. А осенью 1945 года в малодоступное место к избушке на реке Еринат вышел отряд военных топографов. Тигрий Георгиевич помнит его начальника — «лейтенант Бережной». Обо всем, происшедшем на Еринате, лейтенант рассказал, вернувшись в управление заповедника.
«В семье дети. Двое уже взрослые. Глава же семьи, увидев погоны, решил, что вернулась царская власть, начал молиться и пытался целовать мои сапоги». Людям, пришедшим с фронта, все это не понравилось — «мы там кровь проливали, а вы тут прятались». Однако, поостыв, сели за стол. И четыре дня провели в избе Лыковых в обстановке вполне спокойной. Прощаясь, оставили «пустынникам» соль и патроны.
Карп Осипович со старшим Савином проводили отряд, указав ему тропы к Телецкому озеру.
В заповеднике внимательно слушали рассказ лейтенанта. И, зная характер Лыкова, решили: уйдет…
На следующий год, в феврале, заповедник снарядил на Еринат специальный отряд, поручив возглавить его все тому же Данилу Молокову, благополучно вернувшемуся с войны. Восемнадцатилетний Тигрий Дулькейт был в этом отряде.
«Шли мы с мыслью уговорить Лыковых выйти из «пустыни», не погубить детей». В метельное время в труднодоступных горных местах отряд дважды был на краю гибели, но все же благополучно вышел к избушке. Она была пуста. По обстановке было видно: ушли Лыковы сразу как проводили отряд. Весь скарб унесли. Но в яме осталась часть картошки и репы. «Мы уверены были: за картошкой придут. На большом листе бумаги печатными буквами я написал, кто тут был, упомянув Молокова. Написали о цели прихода отряда. Призвали родителей пожалеть детей — выйти. Сказали, что зла не будет. Мы понимали: далеко уйти не могли. Но искать пожелавших схорониться в здешней тайге — дело трудное, небезопасное. Махнули рукой: пусть живут как хотят».
Дальнейшее читателям нашим известно.
Лыковы, встревоженные появлением людей, ушли сразу как выкопали картошку. Спустились ниже по Абакану, но не стали селиться возле реки, а поднялись в горы, выбрав местечко возле ручья. Там началось тридцатипятилетнее тайное единоборство с природой за выживание. Агафья все эти годы называет голодными — огород на «северах» (на холодном склоне горы) кормил плохо.
«Ели рябиновый лист, коренья, траву, грибы, картофельную ботву, древесную кору. Голодали все время. Каждый год держали совет: или съесть, или оставить на семена».
В 1958 году группа туристов, спускавшихся по Абакану, увидела неожиданно бородатого человека, стоящего с удочкой. «Он был крепок как груздь. А рядом на куче пихтовых веток сидела старушка, худая, согбенная — живые мощи». От инструктора по туризму (им был Тигрий Георгиевич) проплывавшие слышали: где-то в этих местах должен быть скит Лыковых, и догадались, что перед ними «пустынники» Акулина и Карп.
На вопросы о детях они ответили: «Которые с нами, а которые отошли». Большого разговора не получилось. Таежники явно были обеспокоены, что «засветились».
Ко времени встречи с геологами семья уже так измучена была борьбой за существование, что хорониться от людей не захотела, покорно приняв предначертанье судьбы.
Вслед за отцом, давшим ей строгий наказ, Агафья продолжает считать: «Спасенье для истинных христиан — жить в пустыне». В этом главная из причин ее нежелания перебраться к родным. Прибавим к этому еще и закон: все живое является продуктом среды, где родилось, сформировалось. Таежная глушь и безлюдье для Агафьи — «родной дом», угодная богу «пустынь».
Предположение родственников, что теперь-то, после всей маеты в одиночестве Тупика, Агафья наконец согласится остаться с единоверцами, не оправдалось. Даже и умереть в «пустыни» для нее все же лучше, чем жить рядом с «миром».
Долгим был вечерний разговор в Килинске. Один из бородачей, сидевших полукругом возле Агафьи и терпеливо объяснявших ей накладность вертолетных сообщений с «пустынью», сделал, казалось бы, правильный ход:
— Ну что же, пустынь так пустынь. Наши места, ты теперь видела, нелюдные. Если не хочешь возле нас обретаться, пожалуйста — в любом таежном распадке, хочешь в двух верстах от деревни, хочешь в пяти, поставим тебе избушку, распашем землю. Живи пустынницей. А что случится — мы рядом, вертолета не надо.
Все притихли. Что возразит?
— Да нет уж. У вас тут картошка не такая…
— Ну привези свои семена…
— Нет-нет, доктор Игорь Павлович сказал: я тут у вас всеми болезнями, кроме клеща, заболею…
Загорелые крепкие старики, переглянувшись, вздохнули. А Агафья, прислоняя руки к груди — «сердце», просит:
— Ты, Василий Михайлович, скажи там насчет вертолета. Обнадежили отвезти, так пусть отвезут. Картошку-то надо готовить к посадке…
Фото автора.
Деревенскому человеку пиявка известна с детства, побродишь в теплом пруду, глядишь — вот она на ноге, распухла от крови, не почувствовал, как присосалась. Смахиваешь упругий темный комок. Бр-р-р… Что может быть противней и неприятней! Купаешь лошадь — и к ней присосалась.
Забросил в стоячую воду удочку, смотришь, обволокла червяка на крючке своим телом. Городские люди видели раньше пиявок в аптеках. На видном месте («в красном углу аптеки», — писал один медик) стояли большие банки, в них сновали темные гибкие существа.
В последние десятилетия из медицины пиявки почти исчезли. Но вот заметка в парижском журнале «Пуэн»: «Пиявка возвращается в фармацевтический арсенал. Специалисты вдруг осознали: ничего лучшего не придумано. Британская фирма «Биофарм» первая в мире начала искусственно разводить медицинских пиявок и выпускать препараты, находящие широкое применение в медицине».
Как первые?! Тридцать пять лет назад, придя на работу в «Комсомольскую правду», в соседнем с редакцией доме я увидел множество банок и вывеску «Медпиявка». Позавчера спустился проверить… все на прежнем месте. В банках резвилась «живая продукция», и лишь вывеска изменилась — «Медпиявка» теперь называется биофабрикой…
Три женщины выращивают пиявок. И повезло — в этот день навестил биофабрику специалист-пиявочник (гирудолог) Геннадий Иванович Никонов. «Нас двое «больших специалистов», — улыбнулся ученый. — Баскова Изольда Порфирьевна и я — ее ученик». Геннадий Иванович готовится защищать докторскую диссертацию. И, оказалось, объект его изучения — интереснейшее существо.
Пиявка — близкий родственник дождевого червя. На земле обитает более шестисот видов пиявок — маленькие, сосущие кровь у улиток, и большие, до пятнадцати сантиметров. Живут в воде, но также среди растений в тропических мокрых лесах. Исключительно кровью питаются лишь десять видов пиявок, остальные потребляют животный белок, соки растений и, подобно дождевым червям, органические остатки.
Мы с вами знаем главным образом два вида пиявок — конскую и медицинскую. Они похожи (конская покрупнее), но присосаться к нашему телу может лишь медицинская.
Обе пиявки обитают (обитали!) в южных районах Евразии почти повсеместно. В прогретых прудах и болотах их всегда было много.
Сегодня все изменилось. Яды и удобрения, попадая в воду с полей, многое в ней убивают, в том числе и пиявок. Сохранились они лишь очагами. И пять лет назад медицинская пиявка занесена в Красную книгу как исчезающее животное.
Образ жизни пиявок… Зимой они спят на дне водоема, но в конце мая, как только вода прогрелась, голодные кровососы со всех сторон устремляются на любой всплеск. «На обед» им может попасть рыболов с бредешком, пришедшая к водопою корова, задремавшая рыба или лягушка. Теплая кровь предпочтительней для пиявки. В систему близкого обнаружения включаются анализаторы запаха и тепла, шесть примитивных глаз отвечают «да» или «нет» — есть добыча или это кинули в воду камень, упал с дерева сук.
Найдя добычу, пиявка в нее впивается. Затейливый ротик специалиста по крови вооружен тремя пилками, на каждой — десятки хитиновых зубчиков. В мгновение ока кожа пропилена, ощущенье — как будто комар укусил. Но в колготе рыбной ловли можно и не почувствовать. Сразу же в ранку пиявка впрыснет обезболивающую слюну и будет пить кровь, не причиняя жертве ни малейшего беспокойства. Операцию облегчает инъекция вещества, не дающего крови свернуться. Кончая трапезу, ранку пиявка «обработает» антисептиком.
Чтобы не подрывать пищевой базы, пиявки «заботятся» о хорошем здоровье жертв — в кровь попадают вещества, стимулирующие защитные силы организма. Потеря малой толики крови корове, забредшей в воду, никакого вреда не приносит, напротив, стадо от водопоев в пруду благодаря пиявкам бывает всегда здоровым.
В полной мере это относится и к человеку. «Мы очень редко болеем», — сказали работницы биофабрики.
Живут пиявки примерно лет шесть. Существа эти обоеполые. Во время брачных контактов, смотря по тому, какими местами пиявки соприкасаются, каждая из них может быть либо самкой, либо самцом. Рожает пиявка на суше, в земляных щелях — в нескольких местах оставляет пять-шесть размером с фасолину коконов. Из каждого со временем вылупляется двадцать крошечных пиявчат. По дороге, проложенной матерью, они сразу же устремляются в воду. Через год каждый малыш станет взрослой пиявкой.
Человек пиявкой уже давно интересуется в медицинских целях. Больным пиявок ставили еще до начала нынешнего летосчисления, то есть две тысячи лет назад. В Средневековье при повальном увлечении «открыванием крови» было замечено: «пускание крови» ланцетом и отсасывание пиявкой дает различный эффект. Почему пиявки оздоровляют, объяснить тогда не могли, считали: «Пьют дурную кровь». И поскольку лечение пиявками было всегда эффективно, требовались они миллионами. Их ставили врачи и банщики, во многих европейских домах были садки с пиявками. Исчезновение болот заставило европейские страны импортировать пиявок из России. Для нашей страны это была статья дохода, «почти равная доходам от продажи пшеницы».
В бочках, обмазанных глиной, миллионы пиявок отвозились в Италию, Францию, Бельгию…
Химизация фармацевтики пиявочный бум прекратила — средневековое средство стало казаться варварским. Но вот обнаружилось: колдовство химиков не может сравниться с тем, чего достигла природа, приспосабливая «к работе с кровью» пиявку. Тщательное изучение показало: не «плохую» кровь потребляет пиявка.
Дело в другом. Пиявка вырабатывает несколько химически сложных веществ, влияющих на кровеносную систему и в целом на весь организм, по которому кровь циркулирует. В их число входят коагулянты, не дающие крови свертываться, рассасывающие в сосудах тромбы, а также антисептики, вещества, расширяющие сосуды и стимулирующие иммунную систему. Они дают лечебный эффект при многих болезнях.
Хирурги, приживляя отсеченные органы или лоскуты кожи после ожогов, всегда сталкиваются с проблемами кровотока на месте шва — кровь в мелких сосудах сворачивается. Пара пиявок, поставленных в нужное место, немедленно все разрешает. Ценные препараты приготавливают из экстракта пиявок. «Средневековое средство», хорошо сегодня изученное, вновь возвращается в медицинскую практику.
Но англичане не первыми стали разводить пиявок в среде искусственной. На московских биофабриках пиявок разводят с 30-х годов. Разведение, правда, требует маточного поголовья, добываемого в природе. Каждый год от агентов-заготовителей на биофабрику приходят по почте посылки. В глине и торфе не скорый ныне почтовый путь вполне здоровыми одолевают тысячи пиявок. От них получают потомство. И затем в больших банках пиявок растят. Кормят их кровью, привозимой со скотобоен, — не теплой и жидкой кровью, а холодными ее сгустками. Все же и этот корм пиявки способны усваивать. Год нужен, чтобы пиявка достигла «рабочей формы». И тогда в мешочках с торфом живое лекарство развозят и рассылают по клиникам, госпиталям, санаториям. Хлопотное, но зато во много раз более эффективное средство, чем, скажем, таблетки. Это проверено. Но возвращение в медицину пиявку может окончательно погубить — в природе этих животных осталось немного. Выход один: замкнутый цикл разведения без изъятия из природы.
Это вполне возможно. Новая технология, разработанная гирудологами, позволяет наладить конвейер «живого лекарства» и материала для получения целого ряда ценных экстрактов…
С древности люди нередко использовали «живые лекарства». Эскимосы давали собакам вылизывать раны, и они заживали. В Африке при ранениях вместо скобок ставили больших муравьев. Известно лечение пчелами. Теперь многое позабыто и вспоминается как курьез. Но возвращение в медицину пиявок показывает: кое в чем мудрость природы человек превзойти пока что не может.
Фото автора.
С другом плыли мы по камчатской реке. Тихий сентябрь опрокинул в воду синеву неба, налил красным соком рябину, все успокоил, утихомирил. От воды уже веяло холодком, а берег был теплым, приветливым и безлюдным — только медвежьи тропы по зарослям. По реке шла еще рыба, и все охотники до нее держались возле воды. Патриархи-орланы сидели на засохших деревьях. Молодые орлы-беркуты не взлетали, с любопытством разглядывая сверху проплывавших людей. В одном месте на плесе стали выныривать вблизи лодки какие-то звери. Мы решили, что это семейство выдр. Позже узнали: то были нерпы, заходящие в реку вслед за рыбой из океана.
Больше всего нас занимали медведи. Была пора, когда рыбный стол у зверей начинает сменяться ягодным. Медведи рыбачат, а выйдя на берег, пасутся в рябинниках. Рябина камчатская необычайно вкусна, в ней нет горечи, только приятная кислота. Медведи пожирают ее в неимоверных количествах, оставляя возле воды красные кучи «варенья». По отметкам когтей на сырой глине видишь: тут зверь бултыхнулся в воду за рыбой и ловко вылез на самом обрыве. Но чаще всего медведи рыбачат на неглубоких протоках — стоят и ждут, когда косяк кижучей засверкает на мелководье.
Нашу безмоторную лодку тихо несло теченьем. И на протоках мы были настороже — хотелось медведя увидеть, но так, чтоб с испугу он бы не кинулся к лодке. И нам удавалось наблюдать зверей на реке. В одном месте михайло беспечно брел возле самой воды — как видно, наелся и шел отдыхать. В другом месте медведь в панике кинулся в желтые ивняки. Но они не могли схоронить громадного зверя, и он метнулся к лесу по мелкой воде — с полминуты сверкали брызги. А два медвежонка, еще неопытные в рыболовстве, шумно плескались и позволили нам истратить по нескольку фотопленок…
А в низовье реки встретили рыбаков с сетью. «Мы тут каждый день угощаем рыбою лис. Хотите поглядеть, как примчатся на шум мотора?» — сказал бригадир.
Действительно, подплываем к песчаной отмели… и вот они, выкатились из зарослей, сели рядком — четыре молодых, привыкших к людям лисы. Кинули рыбу, и они, ссорясь, стали ее делить, не обращая внимания на стоящих почти что рядом людей… Спектакль окончился, когда рыбу одна из лис уволокла в чащу.
На другой день мы попросили рыбаков снова высадить нас на косе. В этот раз рыбу выбрали покрупнее — ее не просто было уволочь в лес — и мы часа три снимали возню лисиц, сами в ней принимали участие — отнимали рыбу и оставляли ее в нужном для съемки месте…
Возвращаясь с уловом, рыбаки наблюдали занятную сцену: человек держит рыбу за голову, лисица — тянет за хвост…
Три дня плыли мы по реке. И на всю жизнь осталось воспоминание: желто-красные берега, синее небо в воде, плеск рыбы, шорохи ивняков и следы зверей на песке.
Фото автора.
Недавно мне рассказали: в Березинском заповеднике, в питомнике серую куропатку разлучили с петушком, к которому она была очень привязана. И разыгралась маленькая трагедия: наблюдая возлюбленного в обществе соперницы, куропатка погибла от ревнивого возбуждения.
Это один из многих примеров, подтверждающих теперь уже очевидную истину: животные вовсе не автоматы, поведение которых регулируется только рефлексами. Законно употреблять слово любовь. У животных она тоже сопровождается гаммой сильнейших чувств и характерным для каждого вида поведением. Как у людей, тут есть знакомства, ухаживания, возникают «треугольники», в которых третьим, как правило, бывает самец и дело решается поединком, турниром, носящим ритуальные формы (бывают и смерти). Как только самка определила свой выбор, «третий лишний» немедленно удаляется.
У пингвинов любовный выбор делает самец, наблюдая поведение двух соперниц.
Образование любовной пары — важнейший двигатель эволюции, род продолжают физически полноценные, сильные, приспособленные к жизни в данных условиях особи. В турнирах и играх особо выявляются важнейшие для жизни качества: волки на виду у самки носятся по кругу, демонстрируя крепость ног и выносливость. (В ход могут пойти и зубы. Любопытно, что самка иногда помогает возлюбленному прикончить соперника.) У страусов брачные игры — стремительный бег по равнине. Предпочтение самка отдаст претенденту выносливому, в ярком наряде из белых перьев. Брачные игры у воронов — это полет, радостное кувыркание, пикирование. Жизненную силу оленя демонстрируют рога, вырастающие каждый год заново. «Любопытный паспорт» павлина — яркий, причудливый хвост. Журавли жизненную силу и ловкость демонстрируют в танцах. А как заявляет о себе какая-нибудь пернатая крошка, которую трудно увидеть в ветках? Пением! Голос соловья, синицы, скворца содержит в себе, как сказал бы ученый, важную закодированную информацию: «Я здоров, я готов для семейной жизни, мой голос охраняет избранную территорию, я бросаю вызов сопернику, я полон радости и любви, я зову тебя…» Серая неприметная самочка, слушая соревновательные трели, сделает безошибочный выбор.
Невозможно перечислить все приемы любовных сигнализаций. Некоторым животным полную информацию о партнере дают его запахи, другим — окраска. Яркие наряды самцов у птиц (тетерев, домашний петух, райские птицы, фрегаты, фазаны) — это «светофоры», открывающие ворота любви.
Процесс любовных ухаживаний у некоторых животных — сложная череда взаимных знаков внимания. Поднесенную в клюве гусеницу или веточку самка должна принять, прежде чем ухажер сделает новый шаг. Поведенческая цепочка сигнал — ответ не позволяет спариваться близкородственным видам животных, «выбраковывает» возможные изъяны в физиологии и поведении. Курица, положившая в гнездо яйцо, заявляет об этом кудахтаньем. Это сигнал: готова к новому спариванию. Но от петуха она побежит с замеченной человеком расчетливостью — «не слишком ли быстро бегу?» Этот поведенческий ритуал является проверкой «серьезности намерений петуха». Бег курицы, в свою очередь, стимулирует любвеобильного дворового донжуана.
Это пример предельно простого механизма любовных коллизий. А есть животные, у которых самка готова спариваться лишь раз в году, причем в строго ограниченное время (один день или даже несколько часов). Терпеливость ухажеров в этом случае — решающее условие продолжения рода. Рекордсменом любовных долготерпений являются живущие в Америке древесные дикобразы. А нетерпением природой наделены горностаи. Они спариваются не только с половозрелой самкой, но и с только что рожденными малышами, обнаруживая их по запаху. Этот курьез природы стал известен недавно. И, как видно, имеет для горностаев целесообразность — развитие плода происходит лишь после того, как самочка станет взрослой.
Нет никакого сомненья, что томленье любви и радость близости существ разных полов испытывают все животные. Без этой награды природы жизнь бы остановилась. В духовном мире людей чувство любви — величайшая доминанта. Но то же самое сказали бы и животные, если б могли анализировать свои чувства, поступки. Любовь сметает преграды, помогает одолевать расстояния. Самец маленькой ночной бабочки находит самку, пролетая (проверено опытами) более десяти километров. Каким образом находит — пока неизвестно. Я знаю случай: опытная волчица, рискуя жизнью, возвращалась на облаве в круг из флажков — показать примером партнеру: «Прыгай, не бойся, флажки не опасны».
И ласки… Поцелуй — не привилегия человека. Многие из животных, выражая друг другу симпатию, сближают носы и клювы. Все наблюдали это у голубей. То же самое делают попугаи, цапли, древесные дикобразы, змеи, верблюды, ламы, жирафы. В Африке мы наблюдали влюбленную пару слонов — три часа стояли они неподвижно с переплетенными хоботами, как будто где-то звучала для них мелодия Моцарта…
Однако не все в природе измеряется человеческими мерками. Есть животные, симпатичные нам привязанностью. К ним относятся волки, известна верность у лебедей, у каролинских уток.
В Окском заповеднике проверяли семейную привязанность золотистых щурок — окольцевали перед отлетом семь с половиной тысяч пар птиц. Двадцать пар вернулись к прежнему гнездовью. И все сохранили семейные узы.
Но очень многие из животных ищут партнера лишь на время любви. Неразборчивы в чувствах собаки (а ведь родня волкам!). Слоны покидают друг друга после того, как самка почувствовала беременность. В одиночку воспитывают малышей медведицы, тетерки, глухарки…
Четко различаются животные полигамные и моногамные. У полигамных — антилопы, олени, морские котики — самец заводит гарем и очень ревниво следит за своей «собственностью». Моногамные — это пары влюбленных.
В многоликой природе таких большинство. Но есть и любопытные промежуточные явления. Бирюзовый рыболов зимородок помогает самке кормить детишек, но в это же время заводит интрижку с соседкой. И ей тоже помогает выращивать малышей.
У животных не может быть «брака по расчету» — только любовь, помогающая совершенствованию! «Расчет» в заведенный природой порядок может привнести человек. Селекция, выведение животных с нужными качествами, дает поразительные результаты.
Пример: многообразие форм голубей и собак. Но, бывает, природа противится. При разведении, например, журавлей и хищных птиц искусственно созданные пары не проявляют никакого желания к размножению. Если же дать птицам самим выбрать себе партнера — дело идет на лад.
В последние годы этологи обнаружили тонкие механизмы, регулирующие поведение животных, в том числе брачное. Один из них — импринтинг (запечатление). В первые же дни и часы жизни малыш признает за своих тех, кого видит. В природе чаще всего это бывает мать. Ее облик формирует у животного представление о том, в чьем обществе ему следует быть, формирует представление и о будущем половом партнере. Если же по каким-то причинам запечатляется некто, в том числе человек, «родня» не будет волновать животное, оно будет искать общества объекта, запечатленного в раннем детстве. Этот закон не позволил осуществить интересный замысел. Яйца редких журавлей — стерхов клали в гнезда канадских журавлей с надеждой: в природе возникнет новая популяция редких птиц. Не вышло! Журавли благополучно вырастали, но были равнодушны друг к другу.
Объектом любви эти белые птицы избирали серого журавля, не встречая, естественно, никакого встречного чувства. В журавлиных питомниках, где запечатляется человек, на него и распространяет взрослая птица половой интерес. Стоящий рядом журавль не волнует ее совершенно…
Вот такие тонкости у любви, могучей силы в совершенствовании жизни.
Фото из архива
В московском Тимирязевском парке под вечер я был остановлен странным и непривычным шорохом. Широким фронтом в дубняке ворошил кто-то опавшие листья. Батюшки, утки! Десятка четыре птиц, растянувшись цепочкой, вытянув головы, проворно обшаривали листву-сплошная шевелящаяся масса. Утки искали желуди. Я догадался об этом сразу, потому что и ранее в воронежских дубняках спугивал птиц, прилетавших с болота промышлять лакомую еду.
Утки не единственные, кто прилетает кормиться в дубравы. Любят желуди кабаны и находят их даже в снегу по запаху. Родня кабанов — домашние свиньи предпочтут желуди любому самому вкусному корму. Едят желуди олени, медведи, лисы. Настоящими специалистами по желудям являются сойки. Они глотают их, пока не наполнится зоб, и потом, прихватив желудь еще и в клюв, нарядная птица ищет укромное место, чтобы расклевать плод. Желудь, гладкий и обтекаемый, частенько выскальзывает, падает вниз. Птица не огорчается, берется за новый.
Так опорожняется зоб. Подобно тому как кедровка распространяет семена кедров, сойка является сеятелем желудей.
На «дубовой каше» проводят зиму и едоки мелкие, но сильные численностью. Семейная парочка грызунов за две недели способна перетаскать в укромное место до двух килограммов отборного корма. Мыши умеют находить желуди на плантациях и часто сводят на нет все усилия лесников.
Но в долгу не остаются и лесоводы. Опытным глазом в дубравах находят они мышиные кладовые и без труда за осень запасают до трех центнеров отборного посадочного материала. За счет мышей кормят еще и домашних свиней.
Каждый человек наверняка хоть раз держал в руках желудь, любовался этим похожим на тяжелую гладкую пулю плодом в резной «тюбетейке». Под кожистой оболочкой желудь прячет плотное беловатое тело. Разгрызешь — чувствуешь вяжущий вкус: желудь содержит пятьдесят процентов крахмала, танины и еще что-то важное для ростка дуба в первый год жизни.
Жители лесостепи всегда смотрели на дубравы как на второе поле, особенно в годы неурожайные. Я тоже помню хлеб военной поры с примесью желудевой муки. А недавно прочел: «Есть основания предполагать: не злаки — рожь и пшеница — были первым хлебом людей, а желуди». В древности средний пояс европейских равнин покрывали дубравы. Сбор желудей знаком был людям с первобытных времен.
На раскопках селений трипольской культуры (нынешняя Кировоградская область Украины) были обнаружены растертые в муку желуди. Этот «помол» произведен был пять тысяч лет назад.
А теперь посмотрите на нижний снимок.
На нем — специалист по желудям из мира существ, не очень приметных. Зовут его слоником, долгоносиком. Жучок на редкость фотогеничен: мохнатое тельце, выразительные глаза, а главное — впечатляющий инструмент для сверления желудей. Размеры жучка ничтожные — уместится на ногте большого пальца. При опасности он притворяется мертвым. И со времен динозавров приспособлен к потрошению желудей. Впрочем, сказано слишком сильно. Хоботком слоник делает лишь отверстие в желуде, чтобы положить в него яичко. Через одну-две недели из яичка вылупится личинка и начнет поедать созревающую сердцевину. Для нее желудь — и стол, и дом.
Тронутый долгоносиком плод упадет с дуба еще до полного созревания. Личинка, свалившись с неба на землю, свое убежище покидает. И тут начинаются неведомые для нас страсти. На земле любителей желудевой еды считай — не сочтешь. Здоровый желудь из-за крепкой его скорлупы мало кому по зубам. Но в дверцу, проделанную долгоносиком, как в ночлежку, устремляется всякая живность. На остатках еды и помете личинки вырастают грибы, и желудевый домик превращается в столовую для тахинной и грибной мух, для маленьких слизняков, муравьев. И постепенно от желудя остается одна «обертка» с окошком.
Много разных существ кормит великан-дуб, стоящий где-нибудь на опушке. Остается ли что-нибудь для продолжения его рода? Конечно! Конечно, не все пожирается — дятел на лету уронил желудь, сойка выпустила из лап, мыши с ношей к гнезду чего-нибудь испугались… Вот и есть у желудя шанс прорасти. Прорасти, правда, еще не вырасти. Лишь малая часть дубочков станет большими деревьями. Зато и живут потом долго.
Отдельным долгожителям тысяча или даже две тысячи лет.
Фото из архива
«Жили у бабуси два веселых гуся…»
Веселых?
Кто видел гусей такими? Точно об их характере сказано в старой книжке по домоводству: «Гусь — птица серьезная, не суетливая, исполненная достоинства, готовая постоять за себя». В самом деле, посмотрите, как чинно, неторопливо шествуют гуси с луга домой. Надо перейти дорогу, по которой мчатся автомобили, — гуси сделают это спокойно, без паники, свойственной в этом случае, например, курам. И попробуйте подразнить гуся — окажетесь в положении незадачливого Евсея. На птичьем дворе среди кур, уток, индюшек, цесарок гусь не только не даст в обиду себя, но и силой гусиного авторитета потушит ссору, приструнит забияку.
«Гуси, гуси!» — «Га-га-га!» — «Есть хотите?» — «Да-да-да!» Это игры деревенского нашего детства — игры, рожденные самой жизнью.
Каждый помнит луг возле речки и на нем белые пятна гусиных стай, белые перья, плывущие по воде. Первый посильный труд у мальчишки в деревне связан с гусями — их надо пасти. Ничего нет легче этой работы — купайся, доставай из-под берега раков, валяйся на горячем песке, разглядывай мурашей в травах и немножко присматривай за гусями…
Птицу эту человек приручил пять тысяч лет назад. Было это, наверное, делом нетрудным.
И сегодня дикий гусенок, принесенный на птичий двор, станет домашним. В венгерской озерной степи Хартобадь я видел: как и в давние времена, из гнезд диких гусей берут яйца и кладут под послушных гусынь.
А одомашнили гусей в разных точках земли — в Малой Азии, Индии, Китае, в Европе, на обширной территории нашей страны — всюду, где пролегали пути гусей, летящих весной на север, а осенью — к месту зимовок. За тысячи лет кропотливым отбором выведено около тридцати разных пород гусей — рейнские, тулузские, уральские, арзамасские, тульские, холмогорские. Разница — в величине, окраске и некоторых повадках.
Обычные серые туей ближе всего стоят к диким предкам. Они отяжелели, почти разучились летать, но при крайней опасности могут стать на крыло. С вертолета я видел однажды: стая гусей взлетела, опустилась на пруд и нырнула — настолько страшной показалась гусям ревущая, низко летящая птица. А в Башкирии рассказали: дикие гуси частенько смешиваются с домашними, пасутся вместе, вполне понимают общую звуковую сигнализацию. Но дикари улетают, а домашние, провожая их гоготаньем, остаются нагуливать жир для хозяев.
Кормятся гуси летом преимущественно травой, съедая за день ее около двух килограммов. Мясная приправа — лягушонок, кузнечик, слизняк — тоже не пропускается. И к осени, к морозной поре гусь нагуливает до пяти — восьми килограммов гусятины. Кроме того, высоко ценится гусиный пух. Именно он обеспечивает птице непромокаемость — «как с гуся вода». Недешевые нынче легкие пуховые куртки «подбиты» гусиным пухом. Его на рынок сейчас поставляют, главным образом, Венгрия и Китай.
Было время, ценились и жесткие перья гусей — ими писали. Рукописи Пушкина с занятными рисунками на полях — жаркие чувства и мысли, записанные гусиным пером. Весь пишущий мир пользовался в те годы такими перьями. В Европу их поставляла Россия — двадцать — тридцать миллионов штук в год. Некоторые англичане с их особенным уважением традиций не расставались с гусиными перьями и после появления более практичных стальных.
Наш современник — журналист и дипломат В. М. Бережков — вспоминает: «Британский посол Арчибальд Кларк Керр писал на голубой бумаге с водяными знаками гусиным пером, и Павлову (сотруднику МИДа СССР) стоило немалого труда расшифровывать подобные рукописи».
Гусей на продажу из деревень на городские ярмарки возили в корзинах. Но иногда гнали их хворостиной своим ходом. Директор дома-музея в Михайловском Семен Степанович Гейченко, хорошо знающий прошлую жизнь деревень Псковщины, рассказывает: «При прогонах гусей на ярмарки в Петербург на лапы клеили им смолу, чтобы не обезножели по дороге».
Разведение гусей было важной частью деревенской жизни в России. Сегодня главные «гусятники» в Европе — венгры. Во многих деревенских домах там держат до сотни птиц, а в кооперативах — тысячи. Некоторые хозяева принудительным кормлением гуся до громадных размеров увеличивают у него печень. Этот деликатес на рынке по цене почти не уступает лососевой икре и полностью окупает содержание птицы — мясо и пух достаются хозяину даром.
Гусь не боится холода — мороз в 30 градусов ему нипочем, был бы корм. И очень чуткая эта птица. Легенда о спасении гусями Рима известна всем. Дикие гуси на кормежках и при ночлеге имеют бдительных сторожей. Слух и зрение помогают им загодя распознать опасность и «прогоготать» тревогу. Эту бдительность сохранили и домашние гуси. Удивительный факт: американцы на ракетных базах, расположенных в Европе, не доверяя полностью электронной сигнализации, держали гусей. Кто бы ни появлялся, гуси поднимали тревогу.
Гусь и гусыня образуют семью. Но расположение самки гусак завоевывает в жестоких драках с соперниками. Это свойство давно замечено. В Нижнем Новгороде издревле забавлялись зрелищами гусиных боев. Присутствие возлюбленной делает гуся отчаянно смелым и стойким. А когда подружка устраивается на гнезде, гусак в ожидании потомства все время находится вблизи от нее. Известен случай, когда, защищая избранницу, разбушевавшийся гусь забил двух ягнят и столкнул в воду овцу…
Срок жизни гусей на птичьем дворе невелик — с весны до морозов. Племенных птиц держат семь-восемь лет. Но бывают привязанности, помогающие узнать сроки жизни этой птицы.
Наталья Задерей из Днепропетровска рассказывает: «Гусыня стала опекать брата, когда он только-только учился ходить. И он тоже к ней привязался. Брату двадцать четыре года. И старушка гусыня жива — провожает его на работу и ковыляет навстречу, когда возвращается».
А у британской бабушки миссис Флоренс Халл гусак по кличке Джордж жил сорок девять лет.
«О, это был настоящий джентльмен!» — рассказывает бабушка Флоренс.
Каков гусь! — говорят об ином человеке. Но бывает и в гусе вдруг видишь что-нибудь человеческое.
Фото автора.
Занятно видеть гепардов на снежной поляне. Добро бы рыси, для них снега — родная стихия, а это же африканцы, арена их жизни — прокаленная солнцем саванна. Но, как видите, ничего, снег нисколько их не пугает, с удовольствием в нем валяются, и даже двадцатиградусные морозы им нипочем. Правда, компания эта с детства закалена. Родились гепарды в Москве — холод знаком «с пеленок».
А по соседству ходит африканская леди — зебра. Ее «пижама» — наряд не зимний. Зебра вольна выбирать: теплый загон или прогулки по снегу. Выбирает прогулки. Не боится снега жираф, живущий в Пражском зоопарке. Завзятым, закаленным сибиряком стал лев, выросший в зоопарке Новосибирска. Африканские антилопы вполне притерпелись к московской зиме, рядом с ними по снегу прыгают кенгуру.
А что касается птиц, то быстрое сгорание пищи в их организме и одежда из перьев делают их особенно зимостойкими. Где водоемы не замерзают, утки остаются на них зимовать. Пруд Московского зоопарка — одно из таких мест. К постоянным обитателям водоема на зиму из Подмосковья прибивается с тысячу уток разных пород, предпочитающих зиму дальним полетам на юг.
Утки — установлено экспериментами — одни из самых морозотерпимых птиц. И лебеди, застигнутые зимним штормом в пути, не погибнут, пересидят, полузасыпанные снегом, отряхнутся и полетят дальше. А бывает, что и раздумают улетать, если встретят открытую воду, достаток пищи и покровительство человека. Такая популяция птиц образовалась в Литве на одной из незамерзающих речек. «Сиротские» мягкие зимы последних лет и обилие пищи на свалках вблизи городов соблазняют оставаться с нами на зиму грачей и скворцов… Легко заметить: все, о ком сказано, — иждивенцы людей. Холод животные терпят, было бы чем кормиться.
Ну а те, кто искони делит с нами невзгоды зимы, приспособились к ним. Одни меняют летнюю шубу на зимнюю, другие — медведи, сурки, еноты, ежи, барсуки — ложатся на зиму спать. (Аляскинская земляная белка спит девять месяцев в году!) А многим зима нипочем. Лисы, волки, зайцы, лоси, рыси, ласки, куницы, тетерева, глухари, вороны, сороки, совы, множество мелких птиц зимой активны ничуть не меньше, чем в теплое время. Проблема главная — добывание пищи. Ее обычно хватает. Но бедствует в средних широтах кабан. Он у нас — вольный или невольный пришелец. До войны северные границы его обитания проходили на Кубани.
Теплые зимы последних десятилетий продвинули зверя на север. Очаги расселения были созданы и охотниками. В результате кабанов можно встретить сегодня даже в Архангельской области.
Зверь приспособился к холодам. Но все же в суровые снежные зимы, если кабанов не подкармливать, они гибнут. Для всех остальных снег — теплое одеяло, спасающее от морозов. В снег ныряют с деревьев на ночлег тетерева, снегом укрыта берлога медведя, заяц спит, зарывшись в снегу. Кипит под снегом мышиная жизнь — по дорогам-тоннелям мыши ходят друг к другу в гости, под снегом справляют свадьбы, дерутся, привлекая писком чутких лисиц.
А куда девается всякая мелкота, казалось бы, больше всех уязвимая холодами, — козявки, жуки, комарики, божьи коровки, пчелы, шмели? Оказывается, эта тысячеликая братия — самая зимостойкая, каждая крошка на свой лад готовится к холодам. Пчелы запасаются медом и сбиваются в плотный ком, это помогает сохранять им тепло. Теплее, естественно, тем, кто в середине. Чтобы одни не мерзли, а другие не перегрелись, пчелы все время перемещаются.
Пасечник обычно ставит ульи в омшаник. Но кое-где, покрытые снегом, они остаются там, где стояли и летом. А есть ведь и дикие пчелы. При хорошем запасе меда они выживают в дуплах.
Кому приходилось наблюдать поздней осенью муравейники, знают: они похожи на замки, ворота и двери в которых заперты, законопачены. Прикроет муравейник снежком — и все, никакая стужа в рыхлый, упругий дом не проникнет. Есть, правда, помехи: волки и кабаны любят зимой поваляться на муравейнике, а зеленые дятлы в муравейниках роют пещеры. В разрытом, остуженном доме зимовать, конечно, не мед.
Бродяжка-шмель (самка шмеля, самцы окоченели осенью на цветах) зимует где бог пошлет-в мышиной норе, в стогу сена. Пушистая шубка и замирание жизни до крайних пределов помогают шмелихе пережить зиму. Божьи коровки заползают под палые листья. То же самое делают комары и до апреля оцепенело спят. Кое-какая мелкота зимует просто в складках коры деревьев. Бр-р-р! Мороз превращает козявок в ледяшки. Но одни к зиме почти обезводили организм, другие воду заменили на глицерин. Если не склевали поползни или синицы, с весенним солнцем происходит воскресение из мертвых.
Рекордсменом морозостойкости показала себя личинка одной из мух. При опытах она оживала после мороза в 270 градусов.
Таким образом, гепарды, гуляющие по снегу (снимок сделан в прошлом году), — довольно заурядный случай акклиматизации. Кстати сказать, эти пятнистые бегуны жили когда-то в степях, лежащих к северу от Черного моря.
В этом году зима задержалась. И больше всего не рады этому зайцы. В минувшее воскресенье мы с внуком одного видели. В соответствии с календарными сроками природа одела зверька в маскировочный белый халат. А снега нет. Заяц прижался к березовой колоде. Но спугнутый, скачущий в черном лесу, виден был всему свету. Для гепардов-невольников снег — экзотика, а вольному зайцу без снега нельзя — пропадет.
Фото автора.
В мире животных у нас есть симпатии и антипатии. Все любят ежей, не все — ужей. Слон симпатичен, гиена — нет. Кто любит крысу? На полюсах симпатии и неприязни, возможно, находятся божья коровка и крокодил.
Крокодилов не любит никто. Этот огромный обитающий в воде ящер имеет маленький мозг, но мощные челюсти и мускулистый хвост, ударом которого может переломить ноги взрослой антилопе.
Крокодил — искусный охотник. Часами он может лежать в воде неподвижно, высунув на поверхность лишь ноздри и выпуклые глаза-«перископы».
Стоит кому-то прийти к водопою и от жажды потерять бдительность, крокодил не упустит мгновенья. Бросок — и мощные челюсти капканом замкнутся на теле жертвы. В Африке ею чаще всего бывают антилопы. Но есть у меня снимок: сравнительно небольшой крокодил вцепился в морду жирафа и оказался висящим в воздухе. Размеры жертвы крокодила мало смущают. На суше он ее не приканчивает, а тащит в воду и топит. Две минуты — и дело сделано. Рвать жертву охотник сразу не станет, поместит за корягу или в пещеру, вырытую для этого в берегу под водой, и подождет, пока добыча «отмякнет». Желудок крокодила — адский химический комбинат, переваривает все — шерсть, копыта, рога, даже железные крючья постепенно разъедаются желудочным соком и хлористоводородной кислотой.
В кладовых крокодила могут оказаться зебры, гиены, домашний скот, слоненок и очень любимые ими малыши-бегемотики. По этим причинам ненависть к водяному разбойнику у слонов и бегемотов не знает границ. Слоны, застав крокодила на суше, затаптывают его до «мокрого места», а зубастая пасть бегемота заставляет крокодилов держаться подальше от мест, облюбованных гиппопотамами. Это хорошо знают те, кто приходит на водопой.
Крокодил — одно из немногих животных, которые терпеливо и обдуманно охотятся на людей. Прием все тот же — схватить, затащить в воду и утопить. В Африке жертвами крокодилов чаще всего бывают дети во время купаний и женщины, пришедшие полоскать белье. Примерно тысяча человек в год — такую жертву платит Африка крокодилам.
Суши крокодилы не избегают. Напротив, излюбленное их занятие — греться на теплом песке.
Я наблюдал крокодиловые пляжи в Танзании. Кажется, громадные мертвые ящерицы лежат на берегу — никакого движения. Но чуть приблизишься, крокодил медленно, как бы нехотя уползает в воду. При явной опасности он мчится в воду галопом, изгибая тело, выбрасывая далеко вперед задние ноги. Скорее, скорее — в воде спасение! Дышащий легкими, ящер может находиться под водою около часа и очень приспособлен к движению в ней. Мощное весло-хвост и лапы делают его великолепным пловцом-подводником. В желудке крокодила часто находят камни. Думали, как у птиц, это нужно для перемалывания пищи. Теперь считают: это балласт, облегчающий скорое погружение в воду и дающий устойчивость под водой.
Вопрос жизненного пространства для крокодилов — наиважнейший. Где много пищи, крокодилу довольно ста метров береговой линии и прилегающей к ней акватории. Если охотничьи угодья небогаты, территория расширяется до километра. Из-за нее идут драки. На нее ревом приглашаются самки. Те, кто слаб или молод, довольствуются коллективным проживанием на пятачках суши и «общежитием» под водой — лежат в пещерах буквально друг на друге. О продолжении рода этим париям нечего думать. Они могут лишь наблюдать за драками и любовными играми «сильных мира сего».
Самки крокодилов до крайности привередливы. Выбор партнера и его территории часто затягивается, и яйца оказываются неоплодотворенными. Но отложив несколько десятков яиц в яму, где с землей перемешаны гниющие остатки растений, крокодилица бдительно и долго — до четырех месяцев — стережет инкубатор. Охотников до яиц много — мангусты, гиены, некоторые обезьяны, аисты марабу. Крокодилица постоянно должна быть на страже. Из сотни малышей до зрелого возраста доживают лишь четыре-пять крокодилов. Растут крокодилы всю жизнь. Сначала быстро — двадцать пять сантиметров в год, потом медленно. В прошлом веке встречались экземпляры, достигавшие восьми-девяти метров длины. (Смерьте вашу комнату взглядом, и вы представите, что за чудовища это были.) Нынешнее преследование крокодилов редко дает им вырасти свыше пяти метров. Но и такой «папаша» весит целую тонну.
Некогда воды южных широт были полны крокодилами. Африканцы, подметив особенность зверя убегать в воду точно по своему следу, применяли оригинальный способ охоты. Живой привадой они выманивали крокодила подальше на сушу и быстро закапывали в песок бревно с торчащим отточенным лезвием. Убегающий в панике зверь распарывал мягкое брюхо.
С появлением винтовки почти безнаказанная вольница водяных охотников кончилась. Бить крокодилов стали не из-за мстительной неприязни, а из-за прочной дорогой кожи. И число крокодилов быстро и повсеместно уменьшилось.
Сейчас стоит вопрос об их защите и сохранении. В Африке, Азии, Южной Америке, в Австралии и южной части Соединенных Штатов обитает более двадцати видов крокодилов (различаются размерами и строением челюстей). Чаще всего говорят о нильских крокодилах и миссисипских аллигаторах, обитающих на болотистых, травянистых равнинах Флориды. Тут крокодилов в последние годы разводят на фермах — овчинка выделки стоит!
В детской сказке Чуковского солнце проглотило чудовище — крокодил. Никто крокодилов не любит. Да и не ищут любви эти древнейшие обитатели нашей планеты. Тем удивительней читать и слышать: в Африке знают случай, когда крокодилы приплывали на крик человека и брали из рук гостинец — курицу или что-то еще. Больше того, на глазах затаивших дыханье туристов крокодил позволял себя оседлать и катал покровителя по воде. Вот вести из этого ряда недавние.
Житель африканского городка Квамут Поль Ниронго вывел крокодильчика в инкубаторе и воспитал. Привязанность теперь уже четырехлетнего крокодила к своему воспитателю так велика, что он позволяет ему садиться на спину и таким образом переплывать местную речку Ква. И пришла Полю в голову мысль свозить любимца на реку Конго к диким сородичам. Эксперимент окончился быстро. Через пятнадцать минут «домашний» крокодил стремительно приплыл по реке, спасаясь от «дикарей». Друг Поля явно не знал правил поведения, принятых в обществе крокодилов.
А этот снимок мне подарили в Америке в 1975 году. На нем исследователь крокодилов флоридец Росс Аллен демонстрирует приемы, как одолеть крокодила в воде. Занятие рискованное. Сам Росс не пророчил себе долголетия. А крокодилы, если не попадают на мушку охотника, живут свыше ста лет.
Фото из архива
В разворошенном муравейнике наших забот, тревог и несчастий, в стрельбе и тихом, невидимом угасании жизней может ли долго оставаться в памяти чья-то судьба, чтобы спрашивали: а что сегодня с тем человеком? Есть такая судьба. Спрашивают. Правда, иначе, чем спрашивали три-четыре года назад. Раньше мы получали письма: «Ну как же может одна в тайге без людей?». Сегодня к вопросу этому прибавляется вздох: «Живем так, что впору позавидовать даже Агафье».
Речь идет об Агафье Лыковой. Судьба ее продолжает людей волновать, остается заметной эта свечка на пожаре нашей нынешней жизни.
В больших городах сегодня разворачиваются драмы, затмевающие лыковскую. Но их много, они похожи, стали обыденными. А та, поразившая всех нас девять лет назад, продолжает теплиться в памяти. И не удивляешься вопросам в письмах: «А как там Агафья?»
Весной минувшего года я подробно рассказывал, как гостила Агафья у родни в Горной Шории, как все уговаривали ее остаться в деревне. Не согласилась. Зимует одна в таежной избушке, как раз в том месте, где родилась.
Несколько дней назад в Москву по делам прилетал генеральный директор лесохозяйственного объединения Хакасии Николай Николаевич Савушкин. Об участии в судьбе Лыковых этого доброго, умного человека наши читатели хорошо знают. В этот раз 2 декабря, облетая на вертолете со специалистами участки горной тайги, Николай Николаевич на полчаса задержался у избушки на реке Еринат. Вот запись короткого его рассказа.
«Живет одна. Но одиночеством вовсе не удручена, показалась мне даже повеселевшей, хотя и жаловалась на боль в руке. На зиму припасла 250 ведер картошки, мешок лука, мешок гороха, репу, морковь, из таежного урожая — грибы и орехи. Похвалилась: «Иного поймала рыбы». Помогал Агафье осенью Ерофей Сазонтьевич Седов — копал картошку, оборудовал на реке «запор», и в поставленные Агафьей ловушки-«морды» попало несколько десятков хариусов. Агафья их посолила. И теперь к картошке будет у нее всегда тут желанное блюдо.
Есть яйца — пять кур с петухом вполне освоились с жизнью в тайге. К весне Агафья ждет приплода от коз. Обеспечена хлебом и кашей — в срубе на двух столбах хранится запас муки и крупы».
В коротком письмеце, переданном с Николаем Николаевичем, как всегда, приглашает Агафья в гости. Просьбы ее тоже, как всегда, скромные: привезти, если можно, веревку для коз, свечи, батарейки для фонаря, резиновые сапоги.
Вот такие вести из Тупика. Конечно, жизнь одиночки в тайге сопряжена с большим риском. Но риск этот не связан сегодня с проблемой пищи. Продовольственное обеспечение «единоличницы» для нынешних горожан просто завидное. И ситуация эта с особой отчетливостью заставляет увидеть, как уязвимы муравейники больших городов, где все, от соли и хлеба до спичек — из магазина. Девять миллионов ртов в огромной Москве… Даже в благополучное время всех накормить-обогреть — немаленькая проблема. А в годы бедствий большое скопление людей рождает взрывоопасную массу «биологического Чернобыля». И я вполне понимаю человека, сказавшего на днях: «Все. Я решение принял. К весне перебираюсь в деревню. От земли еще не отвык. И детей приучить к ней сумею. Большой город — это не жизнь…».
Крайняя удаленность от людского мира Агафьи — рискованная борьба за существование, но и скопление людей, как видим теперь, очень опасно. И можно быть уверенным: не прогадают те, кто решил вернуться в свои родные Осиновки, Березовки, Нечаевки, Забугорья — на обезлюдевшие земли большой и просторной России. Если они будут нуждаться в помощи и поддержке — надо тех людей поддерживать.
Фото автора.
Чего только не бывает в жизни!.. Самолет ДС-8 японских авиалиний оторвался от бетонной дорожки, и вдруг на глазах у провожающих из самолета выпал человек. Это был Кейт Сэнсффорд, решивший зайцем прокатиться в Токио из Сиднея. Он благополучно миновал пропускной пункт и спрятался в люке шасси. После взлета створки люка открылись, чтобы принять колеса… Фотограф-любитель, снимавший взлет самолета, невольно запечатлел драматический миг. Путешествие Кейта Сэнсффорда длилось двенадцать секунд.
Был и случай со счастливым концом. В аэропорту Сент-Огастина (Флорида) одномоторному самолету грозила авария. Заходя на посадку, пилот обнаружил: заклинило правое колесо. Находчивый автомеханик Джо Липпо предложил пилоту по радио выход из положения. И почти цирковой номер блестяще удался. Самолет погасил скорость со ста сорока километров, автомобиль же до этой скорости разогнался по полосе, и мы видим: механик, сдвинув крышу автомобиля, освобождает злосчастное колесо.
Шасси — довольно капризная штука. Был случай при взлете в Хабаровске: лопнула шина на колесе громадного Ту-114. Это было замечено. И летчик семь часов «пилил» до Москвы, размышляя, как же ему посадить летающий тяжеловес с пассажирами. Посадил!
Ни у кого царапины не было. Стратегию посадки разрабатывали для него поднятые на ноги конструкторы и опытные пилоты. И был случай, из-за отказа шасси большие тяжелые самолеты посажены были на невскую воду, на овсяное поле под Тулой.
Ворошу в своей картотеке собрание случаев и курьезов, связанных с авиацией. Представляете ситуацию: заглядывают вертолетчики из кабины в салон и не находят там единственного пассажира, а дверь вертолета открыта. Что испытали пилоты в эту минуту, вряд ли надо описывать. Они развернулись и обратным курсом полетели над снежной тайгой — найти останки непонятно как потерянного человека. Каково же было их изумление, когда увидели: навстречу по лесу идет человек. Сели. Взяли человека на борт. Испуган, но невредим совершенно.
Спас бедолагу овчинный полушубок. Расстегнутый, он надулся и сработал, как складки кожи у белки летяги. Получилось не падение, а в некотором роде планирование. Высота была небольшая, снег удачно глубоким, словом, человек вторично родился. Не помню, почему понадобилось ему открывать дверь в вертолете — то ли окурок захотел выбросить, то ли решил облегчиться. История эта, помню, рассказана была в «Известиях». Там же лет тридцать назад прочел я заметку о том, что сбить самолет вполне возможно бутылкой. И такой случай был. Летчик на двукрылом «Антоне» распылял с небольшой высоты удобрения. А в лесной полосе сидела компания у костерка, на котором закипала уха. То ли ветер не вовремя потянул, то ли летчик созорничал, но уха, как видно, была подпорчена. И когда «Антон» сделал новый заход над пашней, навстречу ему полетела бутылка. И угодила в крыло. Летчик вынужден был приземлиться…
Заглянем в другой конверт моей картотеки.
Лев Толстой на охоте оказался под разъяренным медведем… Подводная лодка попала в рыбацкий трал и была вынуждена всплыть. Газета «Сельская жизнь» в 60-х годах рассказала, как на лесном северном перегоне в паровозную будку забрался медведь. Машинист с кочегаром выпрыгнули. А Михайло «вел» поезд, пока хватило пара в котле… В степном селе к доктору обратилась взволнованная молодуха: «Проглотила вилку…» Доктор не мог поверить. Но когда в районной больнице включили рентген, увидели: вилка была в желудке. Как это могло случиться? «Пришла с сенокоса голодная и куда-то спешила — решила протолкнуть мясо…»
Жизнь полна удивительных случаев — смешных, трагических, нелепых, роковых, счастливых, занятных и поучительных. Случай на войне, на охоте, на рыбалке, на дороге, в поле, в школе, во дворе, в космосе, на отдыхе, в путешествии, в доме, в бане и в океане. Всюду с нами что-то случается. И каждый может рассказать что-то не рядовое, запавшее в память.
А еще лучше что-то совсем недавнее. Для этих коротких рассказов — «Был случай…» — по субботам мы будем отводить в газете специальное место. Пишите! Пишите не длинно. Любой случай вполне уместится на двух страницах. А если история окажется интересной — попросим деталей. И помните: жизнь изобретательней любых фантазий, делитесь лишь тем, что действительно было и что кажется вам интересным.
Фотографии, подтверждающие рассказ, увеличат шансы на публикацию. Надпись на конверте «Был случай…» откроет письму дорогу в нужные руки. Поскольку уверены, «случаев» будет немало, из редакции писем не ждите. Что интересно — напечатаем, что нет — извините.
Фото из архива
Есть миры, невооруженным глазом не видимые. «Любознательный человек хоть раз в жизни должен посмотреть в телескоп и микроскоп», — советуют мудрецы. Бинокль и обычная лупа тоже дают кое-что, а вот лупа бинокулярная с увеличением в десятки раз заставила меня замереть от восторга и мечтать заиметь этот нехитрый в общем-то инструмент.
Лет семь назад новосибирский художник и энтомолог Виктор Степанович Гребенников преподнес мне сюрприз. Загадочно помахав над цветущим лугом сачком, он обработал добычу эфиром и отделил ее от семян и соринок. «Теперь смотрите…» — сказал он, зная заранее, что заглянувший в стеклышко оптического прибора будет увиденным поражен.
Так и было. Я увидел то, что от нашего глаза скрыто в травяных джунглях: полупрозрачная, налитая соком, — «бочонок с ножками» — тля, жучок, как рыцарь, закован был в латы, какие-то ангельской красоты существа с крыльями сверкали золотыми глазами, строевой выправки муравьишко блестел хитиновым лаком, муха в этом изысканном обществе выглядела мохнатым чудовищем — все тело в крючках, волосах и щетинках.
Более крупное увеличение позволяло в деталях рассмотреть каждое существо. Поражало многообразие инструментов, приспособленных добывать и поглощать пищу. Чего только не было: скрученные в спиральку полые хоботки, мощные челюсти, пилки, шприцы, щипчики, ножички, щетки, буравчики, шильца, сверла, зажимы, крючья — все предназначено было для ощупывания, кусанья, сосанья, слизыванья, измельчения. Поддержания пищи. Да что вам рассказывать. Вот перед вами на снимке одно из этих чудес. Многие, наверное, уже догадались, это увеличенная в 160 раз голова обычного комара. Ну разве можно оторвать глаза от стеклышка, разглядывая это чудо!
Кто изобрел микроскоп, в точности неизвестно. Говорят, уже Галилей смотрел не только на звезды, но и на мелких спутников нашей жизни. (Насекомые, кстати, — древнейшие обитатели на земле. Бальзамированные в кусках янтаря, они, жившие десятки миллионов лет назад, предстают перед нами в облике, очень похожем на нынешнюю мелкоту. По числу видов насекомые — самый многочисленный из отрядов в животном мире. Например, птиц на земле 8600 видов, а насекомых — более двух миллионов. И многие еще не открыты, не изучены человеком.)
Прославил микроскоп голландец Антони ван Левенгук, живший во времена Петра I. И очень возможно, что любознательный царь, бывая в Голландии, заглядывал в стеклышки инструментов, которые делал здешний умелец — слава Левенгука была в те годы огромна.
Любопытно знать: средства на жизнь Левенгук добывал торговлей сукном и разной галантереей. А страстным увлечением его было конструировать микроскопы и рассматривать все, что глазу невооруженному было недоступно. Лезвие бритвы, например, под «стеклом Левенгука» выглядело совсем не острым, а зазубренным, как пила, конец иголки походил на тупой гвоздь, зернышко мака казалось булыжником. Но главное — насекомые! Открылось зрелище, доселе неведомое человеку: удивительные глаза, ротовой механизм, жилки «слюдяных» крыльев, сочленения ножек, кровеносная система… Обнаружены были яички, которые насекомые «подобно курам кладут в заранее выбранные места». Это было весьма любопытно, поскольку со времен Аристотеля считалось, что насекомые «сами собой образуются из отбросов и нечистот».
Левенгук был страстным натуралистом. Все увиденное описывал и посылал в английскую академию наук. Так галантерейщик и мастер — золотые руки вошел в историю. С легкой его руки пошло увлечение микроскопами. Занятие это доставляло удовольствие каждому любознательному человеку. И, конечно, новый прибор поступил на вооружение науки. Он совершенствовался. Уже не козявку или там ножку козявки можно было увидеть, обнаружены были мельчайшие живые существа — бактерии, и, таким образом, была разгадана тайна страшных болезней: сыпного тифа, чумы. До этого считалось, что причиной этих «божьих напастей» (от них людей на земле до конца XIX века погибло больше, чем от всех войн вместе взятых) было «заражение воздуха» идущими из земли «миазмами» при определенном сочетании планет. Потом на астрологов махнули рукой, в заражении чумой подозревать стали собак, свиней, голубей, крыс. Черная крыса, как оказалось, имеет прямое отношение к распространению чумы. Но как объяснить, что заболели люди, с крысами не соприкасавшиеся? Заподозрили блох, кусающих и крыс, и людей. Догадку в истину обратил микроскоп, в который разглядели и блох. И кровь с «червячками» — возбудителями чумы, которыми насекомые заражали здоровых людей.
О блохе, о ее удивительном строении, позволяющем совершать фантастические прыжки, о моде на собирание блох в великосветском обществе XVIII века, о блошиных цирках, доживших до середины века текущего, о коллекционировании блох «микроскопистом», финансовым магнатом Ротшильдом побеседуем мы особо. Теперь же скажем: микроскоп помог открыть механизм распространения и «военной болезни» — сыпного тифа, «транспортировщиком» его оказалась вошь. С помощью микроскопа были открыты возбудители и переносчики малярии, бешенства, клещевого энцефалита.
Сегодня ни одна лаборатория немыслима без мощных увеличительных приборов. Увидеть в них можно не только мельчайшие из организмов, можно увидеть клетки живой материи, проследить их деление. В микроскоп увидели и сфотографировали носитель наследственности — ген.
А вот пример того, как микроскоп помогает познать тончайшие процессы в организме животных и человека. Никогда не догадаетесь, что за камни изображены на втором нашем снимке. Они очень похожи на бетонные глыбы, какими укрепляют берег от размыванья или перекрывают теченье реки. Это и в самом деле камни — кальциевые кристаллы, расположенные у нас в ухе (в среднем ухе). Их назначение — следить за равновесием человека. В желеподобной массе камни плавают над лесом чувствительных волосков, нервными линиями, соединенными с особым отделом мозга. Вы поскользнулись — камни сместились и надавили на волоски, от которых пошел сигнал о нарушенном равновесии. Мозговой «компьютер» мгновенно сделал анализ и послал команду нужным мышцам — вы избежали падения.
Строчки об этом процессе читаются секунд десять — пятнадцать. Сам же процесс длится доли секунды — так тонко и четко работает биологическая система. Велики ли камни, следящие за равновесием нашего тела? Ничтожно малы — вы видите их увеличенными в пять тысяч раз!
Остается добавить: увиденное под микроскопом научились фотографировать. Особо интересны снимки, сделанные с помощью сверхмощных электронных микроскопов. Для того, чтобы электроны лучше отражались от рассматриваемых объектов, на объекты в вакууме напыляют частицы золота. Но вот этого комара американский энтомолог Дэвид Счарф снял живым. Как? Особый рассказ. Пока же запомним слова мудреца: любознательный человек хотя бы раз в жизни должен заглянуть в микроскоп.
Фото из архива
Лет восемь назад весной на Оке мне пришлось участвовать в спасательной операции. Ночью из заповедника косули перешли реку и, покормившись в прибрежных зарослях, утром пошли «домой». А подмытый теченьем апрельский лед не выдержал — пять животных оказались в воде. С немалым риском, толкая перед собой доску с резиновой лодкой на привязи, смелый парень — лесник дополз к полынье. Не всех попавших в беду удалось вызволить. Двух обессилевших затянуло под лед. Косуль на берегу отогревали мы полушубками. И до сих пор помню радость минуты, когда бедолаги, согреваясь уже быстрым бегом, скрылись в лесу.
Стихийные беды нередко настигают животных. Мазай, спасающий зайцев, знаком нам с детства. И хотя мне ни разу не приходилось наблюдать, чтобы зайцы сами прыгали в лодку, вызволять из беды их приходится, хватая в воде за шиворот — иначе, переохладившись, погибнут.
Мещерское половодье — одно из самых впечатляющих на наших российских равнинах — на триста километров от Коломны до Мурома прибрежные леса по скворечники стоят в воде.
Не только зайцы, но и лоси, барсуки, кабаны, лисы ищут спасенья от воды. Она выжимает животных на «горы» — так в Мещере называют плоские островки размером с четвертушку футбольного поля. Но, бывает, и «горы» водой затопляются. И тогда спасенье — деревья. Лисы тут научились ловко на них взбираться. Зайцы ищут пенек, валежину. Но часто гибнут. Стойкие к холоду лоси и кабаны тоже, случается, погибают. В особо бедственном положении оказываются свиньи с выводком поросят. Проплывая на лодке, вдруг видишь пирующих на воде воронов и ворон. Это значит: кто-то не пережил половодье.
На севере страшное бедствие для животных — зимняя оттепель. Оттаявший снег неизбежно будет схвачен крепким морозом. Ледяная корка гибельна для оленей — режет ноги, не могут добраться до корма. В более южных районах ледяной панцирь, вызванный резкой переменой погоды, может накрыть ночующих в снегу тетеревов. И хотя такое случается редко — перемену погоды животные чувствуют, — все же находили под настом погибших птиц.
Несколько лет назад жертвой июньского снегопада стали гуси на острове Врангеля. Слой снега был таким мощным, что у гусынь, преданно не покидавших кладки яиц, из снега торчали лишь головы. Великий пир был в те дни у песцов.
Гибли гусыни, остывали на гнездах яйца. Разом всей островной популяции птиц нанесен был очень большой урон. Снежные гуси не впервые, конечно, попадают в такую беду, в благоприятные годы численность их восстанавливается.
Но раньше животные острова не страдали от присутствия человека, и природа успешно сводила «дебет» с «кредитом». Теперь же ослабленную популяцию снежных гусей очередное природное бедствие может просто добить.
Как ведут себя животные разных видов, ставшие жертвой общей беды? «Беда сближает и примиряет» — таковы наблюдения зоологов.
Андрей Григорьевич Банников наблюдал песчаную бурю зимой в Монголии. В убежище на маленькой площади оказалось несколько людей, овцы и пять волков. Полный мир! «На льдине во время весеннего половодья я видел сидящих рядом трех зайцев, хорька и лисицу», — рассказывает кировчанин Сергей Александрович Корытин.
Большие стихийные силы вызывают гибель массы животных. Но бывают и просто несчастные случаи по неосторожности, беспечности, неопытности, по стечению обстоятельств. Профессор Гржимек сфотографировал в Африке погибшего жирафа — животное потянулось за листьями и заклинило голову между веток. Нечто подобное часто случается с бурундуками. Максим Дмитриевич Зверев рассказал мне о двух несчастных случаях в горах. Вниз головой на ветке висел фазан — приморозил намокший хвост. В другой раз натуралист встретил уже превратившегося в мумию горного козла — этот зацепился рогами за ветку и, потеряв опору, повис. Олени в осенних драках, бывает, сцепляются рогами и гибнут.
Мамонт несколько тысяч лет назад оступился на ледяном обрыве и был засыпан, погребен в мерзлоте. Рядовое несчастье в жизни гигантов обернулось для нас важной вестью из далеких времен. Мы хорошо теперь знаем, как выглядели эти северные слоны, чем питались, понимаем: все живое хорошо приспособлено к жизни, но может попасть в беду.
…Этот мышонок на снимке пережидает большую воду весеннего половодья. И, скорее всего, переждет. Мелкоты всякой много гибнет во время разливов, но многие и спасаются: вот так на ветке, в плывущем птичьем гнезде, на какой-нибудь щепке. Главное — не терять присутствия духа.
Фото автора.
История со львами Берберовых отрезвила в свое время многих — спешно избавились от медвежат, волков и львят, заведенных в квартирах.
Но время идет, и все возвращается на круги своя, снова мода заводить возле себя что-нибудь экзотическое. Бедняки, правда, не знают, что делать даже с собаками — их ведь надо кормить. Зато ездящий в «Мерседесе» хочет и дома иметь что-нибудь впечатляющее. Тбилисец Гамсахурдиа, став президентом, приказал во двор к себе перевести часть зоопарка — медведя, павлинов, львов. Более скромный заведет медвежонка или крокодильчика в ванне — приятно гостей удивить, услышать охи и ахи.
В очередной раз должны объяснить: баловство с животными — не безобидно, а часто и очень опасно. Вот, например, полюбуйтесь: Валерий Никитин демонстрирует дружелюбие змей. В руках и на плечах у него две кобры и три гюрзы — змеи, укус которых смертелен. Пишут: «Валерий с девяти лет общается со змеями, знает все их повадки». Это, наверное, так и есть — на этом снимке мы видим у Валерия уже усы, надеемся, молодой человек жив-здоров и теперь (снимок сделан несколько лет назад). Но опыт жизни предупреждает: полной гарантии безопасности в таких случаях быть не может. Драма со львами у многих на памяти.
Похожий случай, уже с медведем, мне рассказал Георгий Георгиевич Шубин, зоолог и дрессировщик. У него на глазах медведь по непонятным причинам разорвал женщину, которая его воспитала с «пеленок» и всегда запросто заходила к зверю в загон. Самого Шубина его любимец волк по кличке Лобан так отделал, что, навестив друга в больнице, я увидел нечто похожее на шелковичный кокон — весь в белом.
Лобан был звездою кинематографа — снимался во многих фильмах. (В «Войне и мире» вы видели во весь экран горящие его глаза.) Во время съемок Георгий Георгиевич мог подойти и перед камерой отнять у волка «добычу» — никакой агрессии, полное послушание, подчинение человеческой воле. И вдруг…
Георгий Георгиевич, опытный зоолог, не мог объяснить, какой из волчьих законов он по неведению преступил.
Похожую историю мне рассказал почтальон. Десять лет носила женщина почту в квартиру, где держали овчарку. Десять лет собака знала ежедневно приходившего человека и вдруг сбила с ног и так покусала, что генеральская семья предложила почтальону на лечение крупную сумму — «лишь бы не поднимала шума».
Всякое панибратство и шутовство с животными почти всегда оборачиваются казусом или бедой. Вот на днях было сообщение в нашей газете: крокодил цапнул за руку директора камчатского зоопарка. При каких обстоятельствах? Директор (хорошо его знаю) — великий энтузиаст и детище свое — зоопарк рекламирует как только может. И, дай ему бог, зоопарки в этом нуждаются. Но тут директор для рекламы привлечь соблазнился самого бога в лице необремененного мудростью отца Аркадия. На окропление зоопарка святой водицей, разумеется, пригласили и телевидение. На этом шоу, где крокодилу отвели главную роль, африканское пресмыкающееся тяпнуло энтузиаста-директора за руку, поставив священника в весьма неловкое положение. Однако не стушевался отец Аркадий, «подарил зоопарку икону Сергия Радонежского». Директор, рану которого пришлось зашивать, успеха в рекламе достиг. Что касается служителей господа бога, то цели вряд ли они достигают, окропляя водой то и се, даже кафе и служебные кабинеты «прогрессивных чиновников». Это вызывает улыбки, а крокодил, как видим, может даже обедню испортить.
Любить животных надо. Они этого стоят. Без них, как говорят ученые люди, «происходит дегуманизация человека». Грубо говоря, не общаясь с природой, люди звереют. Но во всем надо знать границу, дальше которой ступать не следует. Держать некоторых животных пленниками квартир — негуманно, небезопасно.
Собака, кошка, попугай, хомячок, чижик в городском быту — надежные и необременительные друзья. А за экзотикой не гонитесь. «Экзотика», ощутив в зубах палец, может тяпнуть и за руку.
Фото автора.
У моих друзей девчурка прежде, чем лечь спать, целует маму и папу, потом подходит к полке, на которой стоит лопоухий тряпичный слон. Девочка трогает его хобот: «Спокойной ночи, дедушка слон…»
А мне в детстве отец, рассказывая о слонах, сказал, что спят они стоя, а если лягут, то могут не встать. И я, помню, очень тревожился: а вдруг какой-нибудь слон приляжет. Все это весело было вспоминать в Африке. Прямо возле дороги в национальном парке Маньяра паслись слоны. А один из них сладко спал. И не стоя, а на боку, откинув в сторону ноги. Вся группа, увидев близко машину, поспешила в кустарник. Остался возле дороги лишь спящий. Два старых слона бегом вернулись его разбудить. Они довольно невежливо растолкали собрата, и он, сразу поняв оплошность, трусцой побежал в заросли.
Слоны, однако, могут спать стоя и чаще именно так и спят. Интересней другое, один старый кавалерист мне рассказывал: во время долгих походов он приспособился спать в седле. Те, кто прошел войну, расскажут: изнуренные долгой бессонницей, спали в походном строю. Конечно, сон на ходу не полный и не глубокий. Человек лишь кемарит, спасаясь от чрезмерной усталости.
Спят все — слоны и мухи, сурки и галки, змеи и тараканы, обезьяны и рыбы. Называют лишь одно исключение — акулу. Она должна двигаться непрерывно. Несовершенные ее жабры требуют для дыхания тока воды. Но утверждение, что акулы не спят, скорее всего неверное. Возможно, они спят «на ходу», поочередно включая — выключая отдельные части мозга. Считают, что именно так работает мозг у кита, которому надо часто всплывать, чтобы запастись воздухом.
В дикой природе сон у животных зависит от образа жизни и обстановки. Землеройка и крот спать долго не могут, потому что очень часто должны кормиться. Поскольку почти для всех существует какая-нибудь опасность, сон у животных чуткий и дробный — вполглаза. В любое мгновение надо быть готовым к обороне или же к бегству. По этой причине все копытные — антилопы, олени, жирафы, ламы — спят, подобрав под себя ноги. При этой позе мгновенно можно вскочить. А вот льву бояться нечего. И я не видел более беззаботной позы во сне, чем у львов.
В Танзании, в кратере Нгоро-Нгоро, соблюдая предосторожности, мы подъехали к спавшим львам и остановились от них метрах в пяти. Спят! Лежат на спине, раскинув в стороны ноги, — ну прямо шкуры, выложенные для просушки. Мы чуть-чуть посигналили — спят! Шофер постучал по машине железкой — спят. И только когда я кинул на голый живот явному главарю группы гаечку, он проснулся. Приподнял гривастую голову и, с недоумением на нас посмотрев, снова заснул.
Львы — известные лежебоки, могут спать по пятнадцать — семнадцать часов в сутки. Такие же сони живут и в наших широтах. Небольшие глазастые зверьки-грызуны — их так и зовут сони — беспробудно спят зиму, а летом днем спят и лишь несколько часов ночью разминаются и кормятся.
Позы у спящих животных обычно бывают «уютными», такими, чтобы лучше сберечь тепло. Многие спят, как вот этот бурундук, калачиком. Гуси, лебеди, утки прячут под крыло голову. Им это сделать удобно. Но если не под крыло, то хотя бы у плеча в перья прячут головы и те, у кого шея короткая. В такой позе спящими заставал я дроздов. Куры делают то же самое. Хотя могут спать, и просто «вобрав голову в плечи». (У лесника в Курской области куры любили ночевать не в сарае, а взлетев на деревья около дома.)
Как не падают птицы во сне с веток и жердочек? Птицы коротконогие припадают к насесту телом, лапы им лишь помогают сохранять положение. Но спят на ветках и голенастые птицы — цапли, колпицы. Оказывается, во сне при расслаблении мышц тела напряженней, надежней работают «замки» лап. В том, что птицы, сидя на ветках, спят, я убедился однажды в Кишиневе. Приятель ночью подвел меня к дереву, облепленному воробьями, и резко его тряхнул. Часть воробьев взлетела, другие, как груши, упали на землю.
Место для сна животные тщательно выбирают. В расчет принимается безопасность, уютность, надежность от непогоды. Тетерева, например, зарываются спать в снег. Кое-кто спит в норах. Ошибка думать, что птицы летают спать в свои гнезда. Нет, гнезда после того, как из него вылетели птенцы, для птицы не существует. По моим наблюдениям, синицы, дрозды и сороки собираются на ночь в плотные, непродуваемые ельники. Таких «ночлежек» было на примете у меня несколько, — стукнув палкой о дерево, можно было вызвать ночью страшный переполох.
И интересно было наблюдать издали, как сороки (из деревень зимой они летят ночевать в лес) совершают ритуал бдительности перед сном. Рассевшись на ветках, они издают друг для друга тихие, успокаивающие звуки — «все в порядке, можно тушить свет!» — и одна за другой ныряют с высоты в ельник. В гнезде же сороки зимой неожиданно можно встретить сову — то ли отсыпается после ночи, то ли просто схоронилась от ветра.
На ночь в дупла при сильных морозах набивается разноперая мелочь — чижи, синицы, живым комом легче сберечь тепло. Так же как люди, животные могут во сне храпеть, могут зевать, одолеваемые дремотой.
Видят ли они сны? Увы, об этом никто из них не расскажет. Но по косвенным признакам можно судить: видят! Я наблюдал однажды после охоты гончую собаку. Во сне она подергивала лапами и повизгивала, точно так же, как на охоте. В ее мозгу «прокручивалось» только что пережитое.
Секреты сна далеко еще не разгаданы. Но совершенно ясно: это целительное состояние необходимо многим, если не всем живым организмам.
Фото из архива
Большая охота… Четыре сноумашины, вынырнув из деревни, несутся по острову. Впереди всех с биноклем — плотный круглолицый егерь (распорядитель охоты), «регистрированный гид». В своем непродуваемом комбинезоне и громадных защитных очках Ларсен Кин колоритен. Явись он на плоском своем снегоходе где-нибудь около Брянска или Можайска, его приняли бы за неземного пришельца. Но когда, сняв очки, Ларсен подносит к глазам бинокль, он превращается в обыкновенного веселого эскимоса. Его помощник — моторный молодой малый — на прицепе своего снегохода тянет громадные нарты, в которых сидят две персоны. Меховые одежды, зеленые маски на лицах и специальное покрывало не дадут нунивакскому ветру ни малейшего шанса охладить охотничий пыл этой занятной пары. Они прилетели на остров убить маскака. Так зовут на Аляске мускусного быка (овцебык — по-нашему, умингмак — «бородач» — по-эскимосски).
Охота стоит немалых денег, и те, кто их заплатил, держат себя так, чтобы все понимали, кто тут заказывал музыку.
Не будем называть фамилий этих людей. Имена: Люси и Ренди. Мы с Джоном Бинклей тут — сбоку припека. Распорядитель охоты — старый друг Джона. Он шепнул: «На всех всего хватит — стрелять и снимать. Вот сноумашина. Садитесь!».
Езда по острову, лишь кое-как прикрытому снегом, — удовольствие небольшое. Постепенно она превращается в пытку. Снегоходы с грузовыми нартами на прицепе при быстрой езде имеют склонность на всех неровностях расставаться с землей и шлепаться на нее. Назвать это тряской нельзя. Это сплошные прыжки.
На глазах у меня от добротной японской сумки начинают лететь заклепки. А в ней — фотокамера. Хватаю сумку в объятия и, лишившись возможности опираться на руки, превращаюсь в подобие камешка в погремушке. Внутри у меня что-то екает, и я начинаю думать: а надежно ли все там подвешено?
Джон мое положение понимает. Но отставать нам нельзя. Он то и дело, привстав за рулем, оборачивается: «Как дела?» Я подымаю вверх руку: «Все в норме!».
Между прочим, пора бы быкам уже показаться. Остров немаленький — сто десять километров на восемьдесят, — но овцебыков тут порядочно — полтысячи, за два часа пора бы увидеть хоть одного…
После очередной порции тряски останавливаемся перевести дух и проглотить кофе. Люси и Ренди расчехляются. И не напрасно. Мимо в просвете солнца бежит лиса. Пах! Пах! Пах!.. — шесть пуль из скорострельного дорогого ружья посылает явно неумелый охотник. Одна пуля лису задевает, и рыжий кудлатый зверь начинает вертеться волчком. Ренди идет к лисе, наступает ботинком на кончик хвоста и, сделав еще один выстрел, небрежно кидает добычу в нарты.
И опять трясемся в тумане. Ларсен делает петли, полагая, что овцебыки схоронились в речных низинах. И наконец-то подает знак. Глушим моторы и осторожно подходим к чему-то, в тумане похожему на стожок сена.
Маскаки! Три! Мирные, кроткие, с апостольски длинными бородами. Стоят мордами друг к другу, думают свою северную невеселую думу. Одному из них сейчас предстоит умереть.
Какому? Пишут: охотники в древности убивали этих животных копьями, подойдя на десять шагов. Сейчас нас отделяет от быков метров сто пятьдесят. Ближе подходить — «неспортивно», да и оптический прицел уже ни к чему. А так все чин чином.
Стрелять будет Люси. Она снимает свою зеленую маску, примеривается к ружью. В деревне вечером Люси по рисункам в проспекте училась отличать быка от коровы. Но сейчас без помощи Ларсена она не может определить, в какого из трех ей надо прицелиться.
Овцебык — существо интересное. Полагают, живет на земле уже миллион лет. Приспособлен для обитания на Крайнем Севере. По перешейку в Беринговом море перебрался на Аляску. В эпоху обледенения земли продвинулся к югу и был обычен в Европе, а в Новом Свете дошел до жаркого теперь штата Кентукки. Ушел на север с отступлением ледника и занял тут, как говорят теперь ученые, «экологическую нишу», приспособился существовать в условиях, где не могут жить даже очень неприхотливые северные олени. Густой нежный пух и длинный, до шестидесяти сантиметров волос сделали его «непробиваемым» для ветров и морозов. От волков, разделяющих с песцами и овцебыками полярное общество, бородачи оборонялись просто: становились в круг, выставляя вперед рога. Таким образом удавалось сберегать малышей. Но этот способ никак не годился для защиты от человека. Двуногий охотник безбоязненно подходил к «крепости» — стрелы и копья было довольно, чтобы повалить зверя, мясо которого и сегодня ценится как очень вкусное.
Овцебыки повсюду были истреблены. У нас на Севере, полагают, последних убили лет двести назад. На Аляске это случилось позднее — во времена Джека Лондона доконали из ружей последних.
К счастью, овцебыки сохранились в Гренландии. И в 30-х годах американцам пришла хорошая мысль попытаться вернуть овцебыков на Аляску. Несколько десятков животных долгим кружным путем по суху и по морю, через Норвегию, Нью-Йорк и Сиэтл доставили на Аляску.
Выдержали бородачи небывало длинное путешествие. А Аляска была им домом родным. Особенно хорошо они себя чувствовали там, где было холодно и где на скудную пищу не претендовал никто, кроме них.
Остров Нунивак — «осколок» Аляски. На карте к западу от нее вы увидите вытянутый белый блин. Таков Нунивак и в натуре — монотонный закоулок земли с одной деревушкой и десятком охотничьих хижин по берегам. Небольшие речки, озера и ни единого деревца — тундра с низкорослыми ивняками и жесткими травами летом, ледяная пустыня — зимой. «Замороженная Сахара» — кто-то остроумно назвал Нунивак.
А для овцебыков это место оказалось раем небесным. Бородачи, сюда привезенные (тридцать одна голова), стала плодиться. Их численность перевалила семь сотен. Большее число Нунивак прокормить не может. Овцебыков стали переселять с острова в другие места Аляски. Я их видел, пролетая над дельтой Юкона и Кускокуима, на Крайнем Севере вблизи нефтяных разработок, а также на ферме близ Фэрбанкса.
Минут пять вы читали это описание овцебыков. Примерно столько же времени Люси и Ларсен изучали стоявших, не шелохнувшись, бородачей, определяли: кого уложить. Наконец Люси подняла винтовку, поглядела внимательно в оптическую систему… Когда грянул выстрел, один из кротких апостолов повалился. Два собрата с недоумением глядели на него, не убегая.
Вероятно, в их головах зажглась какая-то лампочка: «Что с тобой? Поднимайся!» Но у собрата дергались ноги. И это друзей его испугало. Крутнувшись на месте, они побежали и в ту же минуту исчезли в тумане.
Мы подошли к тому, что только что было существом живым, красивым и сильным. Лохматый, бурый, побеленный по спине зверь с большими, загнутыми книзу рогами… Люси ритуально поздравили. Дородная дама на радостях даже оседлала маскака. Дурашливость маскировала отсутствие доблести в этой охоте.
А когда окончилась суета и на сцене появился ассистент Ларсена, чтобы снять шкуру, стоившую маскаку жизни, Джон увидел лису. Она прибежала на выстрел, хорошо понимая: будет чем поживиться, когда мы уедем. Я пискнул мышью. И рыжая дура на этот звук устремилась, как помешанная. Ренди побежал к саням за винтовкой. Я на лису зашикал — беги! Но она стояла, как зачарованная, в десяти метрах.
— Ренди, — попросил я, — сделайте мне подарок, пожалуйста, не стреляйте…
Я запустил в лисицу футляром от объектива. И она наконец поняла, что следует делать…
Фото автора.
Это был настоящий спектакль. Рыбак, сидевший на ящике, вскрикнул и отпрянул от лунки: «Зверь! Какой-то зверь…». Не успел он как следует объяснить свой испуг, как еще один из подледников закричал: «Бобр!». И вот уже вся честная компания, бросив удочки, обсуждает невидаль: «Какой-тот небоязливый зверь…».
Между тем виновник переполоха появился вдруг из большой лунки с лещом в зубах. Оставив рыбу на льду, зверь занырнул и почти сразу явился вновь с окуньком. «Да это же выдра!» — предположил кто-то. И угадал. Это была она — редкий по нынешним временам зверь, прирожденный рыбак, живущий, подобно бобру, на суше, но исключительно приспособленный для охоты в воде.
Выдра была ручной. Мы с другом принесли ее в ящике и украдкой пустили в прорубь. Зверь насладился игрою в воде, рыбаки редким зрелищем, а мы с приятелем лишний раз убедились в игривом, покладистом характере выдры, собачьей привязанности к воспитавшему ее человеку. С небольшого озерка, где остались на льду удильщики, мы вышли на берег уже вскрывшейся речки и снова открыли ящик.
С полкилометра шли, а выдра плыла и ныряла в весеннем потоке. Мы припустились бежать, и зверь, понимая игру, тоже прибавлял скорость. А когда мы вдруг повернули от речки, выдра выбралась из воды и с готовностью юркнула в ящик.
Выдра входит в семью зверей, называемых куньими. Соболь, куница, горностай, колонок — ее родня. Крайние в этом семействе — большой и сильный зверь росомаха, а также самый маленький на земле хищник, гроза мышей — ласка.
Всех кормит суша, а выдру речную (и морскую — калана) кормит вода. Речная выдра, впрочем, охотится и на суше. Зайчонок, крыса, кладка утиных яиц и сама утка могут стать добычей неуклюжего с виду зверя. Но стихия выдры — вода, рыболовство. Исключительно быстрый пловец (обтекаемое уплощенное тело, подвижный хвост, перепонки на лапах), она способна угнаться за любой рыбой. («Щука в шубе», — сказал мне о выдре новгородский охотник Ефим Берстенев.) Охотник выдра — азартный, ловит больше, чем может съесть. Ловит крупную рыбу, но и мелкой не брезгует. Мелочь поедает в воде, с крупной выходит на берег, в укромное место. При обилии пищи «откусит раз-другой от спинки и снова в воду, снова гоняться за рыбой». Случалось, едва надкушенных рыб жители приречных лесных деревенек собирали утром на берегу. А зимой выдра могла вдруг высунуться, как на этих вот снимках, из проруби и напугать бабу, пришедшую за водой. В России выдру кое-где называли порешня (поречня), то есть живущая по рекам.
Водились ранее выдры всюду, где в водах водилась рыба, по всей земле (исключая Австралию, Антарктиду и некоторые острова) от крайнего севера до крайнего юга. В Европе и Азии это был обычный зверь.
Выдры живут оседло, но очень подвижны в пределах своей охотничьей территории. На равнинах, где реки сильно петляют, выдра спрямляет путь, передвигаясь по суше. На берегу она не так подвижна, не так уверена, как в воде. Однако она способна решиться и на большой переход, если надо поменять водоем. Известны случаи: выдры пересекали даже горный хребет.
Своеобразно движение зверя по рыхлому снегу. Изгибаясь, выдра как бы плывет, двигая тело толчками. С горки она сползает на животе, подобно пингвинам, толкаясь лапами. Катание выдрам так нравится, что даже при «деловых» переходах зверь не поленится снова забраться на горку — испытать удовольствие на животе скользнуть вниз. Удовольствие это выдры устраивают для себя и летом. Проплывая на Аляске по Юкону, мы обратили внимание в одном месте на гладкие желоба в глинистом склоне. «Выдры катались», — сказал нам парень, правивший лодкой.
Живут выдры в береговых норах с выходом в воду. Партнера для брака ищут, издавая сильный свистящий звук и оставляя по берегу дуги следов. Беременность самки, как теперь установлено, может быть разной. «Оплодотворенное яйцо, — пишут английские зоологи, — как бы «спит». Внешние обстоятельства дают толчок к развитию плода. И он растет уже быстро: восемь — шестнадцать недель». Выдрята (от двух до пяти) рождаются в логове слепыми, беспомощными. Мать их долго воспитывает — учит плавать, охотиться, искать спасенье в воде при опасности. Первую зиму без материнского опыта отыскивать пищу и лазы под лед молодежь не смогла бы. Но даже и с матерью зимой приходится, кроме рыбы, есть и лягушек, водяных крыс, жуков. Лакомство — раки! Но если пищи избыток, можно и порезвиться, поиграть с пойманной рыбкою в кошки-мышки — выпустить и поймать.
Мать учит выводок также коллективной охоте (одни рыбу гонят, другие — в засаде), учит ударом хвоста выгонять рыбу из убежища под берегом, учит бдительно высовывать из воды только нос — глотнуть воздуха. Став взрослыми, выдры ищут себе участок охоты и ревниво его охраняют, метят границы пометом.
Обучались «ловчему делу» прирученные выдры так же, как обучаются ловчие птицы — соколы и орлы. Молодого зверька приучают кормиться хлебом и молоком, а инстинкт охотника пробуждают в нем сначала рыбкой, сшитой из кожи, потом живой в кадке. И вот уже выдра ловит рыбу в реке и носит ее хозяину, не требуя вознаграждения. Ей просто нравится это занятие.
Брем называл выдру одним из самых интересных животных Европы. Увы, сегодня встреча с этим животным — редкая и большая удача.
Фото автора.
На Аляске, в деревне Русская Миссия, мне захотелось половить рыбу в Юконе, и я искал компаньона. Оказалось: ловля удочкой из ледяной лунки — дело тут не мужское. Занимаются этим исключительно женщины. Выяснив, кто в деревне считается завзятым подледником, я оказался в доме бабушки Эбби Степановой. Бабушка Эбби поежилась: «Ломота с ночи — погода будет меняться. И у рыбы тоже кости болят — ловиться не будет». Все же уговорил я бабушку съездить на Юкон. Ловили часа полтора. Я ничего не поймал.
Бабушка Эбби поймала трех щук. «Мало, — сказала она, — обычно десятка полтора-два. Я ж говорила? Будет метель». И, правда, к вечеру запуржило, мы поспешили с отлетом из деревеньки.
В самолете, вспоминая бабушку-эскимоску, я вспомнил и деда Матвея на Битюге. «С утра зевота, — говорил дед, почесывая живот под рубахой, — значит, погода сломается. А на сломе у рыбы хворь — клева не будет». Предсказания деда всегда сбывались.
Приметы, как видим, универсальные. Их знают удильщики всего света. Что же, в самом деле у рыбы «кости болят», и, подобно деду Матвею, она «зевает» в предчувствии непогоды?
Почти что так. Организм рыб, как и многих водных животных, во много раз чувствительней человеческого к изменению атмосферы. Перепад давления перед дождем заставляет рыбу залечь на дно. Если же атмосфера обещает не дождь, а бурю, рыба начинает метаться и опять «ляжет», а некоторые из рыб даже зарываются в ил. Объяснение этому сложное. Замешаны тут атмосферное электричество и магнитные силы, но главная из причин рыбьей «зевоты-дремоты» — кислородное голодание.
С понижением давления мелкие пузырьки растворенного газа покидают толщу воды. Не смертельно. Но «зевота» и «кости болят» — не до клева.
Чувствительность рыб к переменам погоды замечена человеком давно. Задолго до изобретения барометра в банках держали вьюнов, особо чувствительных к колебаниям атмосферы.
Погода устойчива — вьюн спокойно лежит на дне банки. Но вот он начинает метаться, мутит воду и, наконец, зарывается в ил и песок. И хотя по-прежнему светит солнце, хозяин «прибора» знал: следует ждать дождя, и, глядишь, к вечеру он пожаловал.
Древесная лягушка квакша тоже славится способностью чувствовать приближение непогоды. И тоже держалась в банках. В зависимости от того, какую ступеньку маленькой лестницы она занимала, судили о том, чего следует ждать от небес.
Нынешние экспериментаторы, вооруженные тонкой измерительной техникой, скептически относятся к былому увлечению европейцев «живыми приборами». Однако мы хорошо знаем: наблюдательный пастух иногда точнее предскажет погоду, чем синоптики, оснащенные спутниками, самописцами и вычислительными машинами. Всю Америку несколько лет назад насмешило любопытное состязание. Техасский фермер Джон Макадаме бросил вызов национальной метеослужбе, сказав, что его корова-трехлетка по кличке Бремер лучше предсказывает погоду, чем все хитроумные устройства службы. Макадаме заметил: с приближением ненастья корова ночует в стойле на соломенной подстилке, а в предчувствии вёдра всю ночь пасется снаружи. Фермер предложил службе погоды соревноваться с коровой. Местная газета взялась быть арбитром. За правильное предсказание каждая сторона получала очко, за ошибку очко вычиталось. Итог -19:8 в пользу коровы!
Животные, существование которых зависит от состояния природы, за долгую эволюцию научились загодя чувствовать перемены в погоде. Их организм представляет собою барометр куда как более тонкий, чем прибор, висящий у нас на стене. Его стрелка еще неподвижна, а зяблик уже «рюмит», корова идет в сарай на подстилку, рыба перестает клевать, курица купается в пыли, петух запел, не дождавшись захода солнца, земляные черви выползают из нор, куница свернулась и дремлет в дупле, вьюны мутят воду, над самой землею проносятся ласточки, собака начинает специфически пахнуть, овцы сбиваются в кучу, человека одолевает зевота и ломота в костях…
Механизмы влиянья среды на живой организм сложны. Все сущее на земле находится в океане бурлящего или спокойного воздуха, в магнитном поле планеты, Земли то и дело достигают потоки частиц, извергаемых Солнцем. В такие дни не только глохнет радиосвязь, но все живое от амебы и до слона так или иначе чувствует эхо солнечных бурь. И все это сказывается на поведении животных. Многое в поведении этом может заметить лишь опытный глаз, а кое-что замечается всеми. Известно: животные предсказывают землетрясения — змеи покидают убежища, тревожно лают собаки, беспокоятся птицы, в смятении кошки.
Или вот любопытный случай, связанный с предчувствием резкого изменения атмосферы.
12 ноября 1972 года жители Южной Саксонии были поражены необычным поведением косуль, оленей и кабанов. Животные покидали леса и группами, не опасаясь людей, собрались на полях. О необычном явлении написали газеты, говорили по радио. И только на следующий день, 13 ноября, стало ясным необычное поведение дичи. Над лесами пронесся невиданный ураган. Пятьдесят миллионов деревьев на большой территории было повалено. Под ними погибли около сорока крупных животных. Но спаслись те, кто выбежал в поле, — «внутренний барометр» за шестнадцать часов предупредил животных о надвигающемся бедствии.
Механизмы «предчувствия» изменений погоды чрезвычайно тонки. И то, что мы видим, часто является лишь индикатором недоступного нашему взгляду. Собаки и птицы купаются в пыли перед дождем потому, что их донимают паразиты — клещи и блохи, спешащие «пообедать» в предчувствии непогоды. Ласточки пред ненастьем летают над самой землей оттого, что воздух, насыщенный влагой, придавил к земле мошкару.
Все, что сказано, касается краткосрочных прогнозов. Ученые склонны считать: долгосрочные предсказания животными невозможны. Но накоплены факты, заставляющие воздержаться от категоричности. Фламинго, например, высоту своих грязевых гнезд-башен соизмеряют с грядущим паводком. Количество сена, заготовляемого сеноставками, и запасы у белок согласуются с длительностью и суровостью зим. Камышовки вьют гнезда, каким-то образом определяя уровень затопленья водой камышей…
И в заключение беседы о «ломоте в костях» надо сказать: человек — тоже живой барометр. Предчувствуя непогоду, мы зеваем, как дед Матвей, перед ненастьем с муками покидаем утром постель, дремлем в метро. Магнитные бури и атмосферное электричество дарят нам дни возбуждения или «затменья ума». Такие дни уже вычисляются биофизиками, их календарь сейчас публикуют газеты, с ними считаются медики, воздерживаясь от операций, в некоторых странах на линию в эти дни не выпускают особенно чувствительных водителей автобусов и такси.
Мы склонны думать, что виной этому наш сумасшедший век с его ускоренным темпом жизни, загрязнением воздуха и воды, электрическими и магнитными полями. Все это, конечно, следует принимать во внимание. Но вот что говорили о самочувствии и погоде наши предшественники на земле. Дидро жаловался: при сильном ветре разум его словно бы затуманивается. Итальянский драматург Витторио Альфьери писал: «Я — как барометр. Мои духовные силы растут и падают вместе с атмосферным давлением». Гейне в дождливую или снежную погоду работать не мог — «рука в это время к перу не тянется». В этом же признавались Шиллер и Байрон… Все из одного теста сделаны — Наполеон, Шекспир, Пушкин («Весной я болен…»), бабушка Эбби и дед Матвей, а также все остальное, что дышит, бегает, плавает и летает под солнцем. Всех нас качает на волнах земных и небесных волнений и перепадов.
Фото из архива
Редкая фотография. Лосиха с двумя лосятами, сзади — медведь, пятым оказался фотограф…
В природе редко кто умирает от старости. Слабого настигают зубы и когти. Обычно невидимые нашему глазу драмы случаются ежедневно и ежечасно. В борьбе за право жить погибают в первую очередь слабые — молодняк и те, кто теряет силы по возрасту, увечью или болезням, хищник хорошо чувствует слабого. Он иногда лишь демонстрирует нападение, выявляя тех, кого может осилить без особого риска.
На кромке замерзшего Каспия у Красноводска я наблюдал однажды полет орлана. Он «пробно» пикировал на стайки сидевших на льду лебедей, пока не выявил жертву, которую взял без усилия и риска.
А риск существует. И без нужды нападающий на него не идет. Есть у меня фотография, запечатлевшая «осаду» одинокого лося волками. Их около двадцати. И, казалось бы, лось обречен. Но наблюдавшие длительный поединок пишут: лось вышел из него невредимым. Чувствуя силу здорового зверя, волки нападать не решились. Чем они рисковали? В Африке в кратере Нгоронгоро (Танзания) я видел львицу с разбитой челюстью — в охоте на зебру получила страшный удар. Львица была обречена — не могла ни есть, ни охотиться. Рана уже гноилась. И никто ничем львице не мог помочь. И она помощи не ждала — отрешенно глядела вдаль, даже поворотом головы не среагировала на приближение автомобиля. В кружившихся близко шакалах она, наверное, видела свою смерть.
У некоторых животных наблюдаются случаи альтруизма (бескорыстная помощь ближнему, слабому). Известны наблюдения: раненого слона собратья поддерживали с боков, уводя от опасности. Помогают ближнему обезьяны.
Чаще же «неудачник плачет». Лосем раненного волка разорвет своя же стая. За медведями тоже значится грех каннибализма — пожирает поверженного противника, а весною папаши нападают на маленьких медвежат. Защищают их мать и инстинкт, заставляющий в мгновение ока взлетать на тонкие деревца, куда папаша-бандит забраться не может.
Воспитание молодняка в природе всегда спартанское. Вся тяготы жизни на малышей обрушиваются с появлением их на свет.
Бывает, аисты выкидывают птенца из гнезда. Попытки вернуть упавшее чадо родителям ни к чему не приводят. Почему? Поведение малыша свидетельствует о плохом здоровье, либо мало в окрестностях пищи, и аистам «выгодней» вырастить двух полноценных детей, чем четырех слабых. У природы нет сантиментов. Хромую уточку на птичьем дворе все щиплют, это реакция на уродство — забота о жизнеспособности вида, зависящего от полноценности особей.
Человек — часть природы. Многое роднит человека с животными. И это ничуть не должно оскорблять наши чувства, потому что есть и различия. Принципиальные. Одно из них — моральные законы: совесть, долг, сострадание.
Мать человеческая в отличие от матери-птицы как раз на слабом своем дитяти сосредоточит внимание и заботу. Я много лет вижу, как старушка из соседнего дома сопровождает со стульчиком сына своего, от рождения — инвалида. Это крест ее жизни, и она безропотно его несет.
Таков закон нравственности. Сострадание к слабому — яркая человеческая черта. Болезнь совести свойственна только людям. Животные ее не ведают.
В годы социальных неурядиц, «психического замутнения» общества кое-что свойственное человеку деформируется, подвергается испытаниям. Изощренностью ума своего человек способен опуститься и ниже зверя. Но это все лишь отклонения от нормы, временные болезни. Основа же, сердцевина человеческой сути обязательно сохраняется, обязательно возрождается. Иначе род человеческий давно бы исчез — «замутнений» и деформаций в его истории было несчетно много.
…А чем окончилась встреча с медведем лосихи-матери? Представьте, сумела лосиха малышей защитить! На других снимках, сделанных в драматическую минуту, видно, как медведь трусливо бежит по воде от разъяренной лосихи.
Фото из архива
Начало апреля — завтра, а мы улыбнемся уже сегодня.
Что будет, если скрестить ежа и ужа? Шутка старая. Все знают: метр колючей проволоки. В человеческом обиходе баек и анекдотов животные значились со времен пещерных, с тех пор, когда сумрачный лик наших предков стал озаряться улыбкой. Постоянно взаимодействуя с животными, человек подмечал смешные стороны в их поведении, видел, как ловко в природе умный проводил сильного. Иногда и сам первобытный охотник попадал в нелепое, глупое положение. Огорчаться? Оказалось, лучше чертыхнуться и улыбнуться, весело рассказать о случившемся у костра. Поныне в ходу веселые байки охотников и не только охотников.
Животные стали постоянными персонажами анекдотов, карикатур, фотографий, рисованных фильмов.
В «животном» юморе проглядывают повадки зверей. Но чаще это кривое зеркало, в котором мы видим слабости человека и смеемся над ними. Симпатии наши всегда на стороне слабого, защищенного только смекалкой. Причем образ зверя не обязательно совпадает с его жизненным прототипом. В природе волк не глупее, конечно, зайца. Но было бы нам весело, если бы волк в рисованных фильмах одолевал зайца? По тем же законам стал популярен мышонок Микки, побеждающий всех и вся.
А есть ли чувство юмора у животных? Ответить на это непросто. Юмор — особое свойство ума. И вряд ли животные способны друг друга смешить. Их веселье — проявление радости жизни. Но, с точки зрения человека, в поведении наших спутников жизни много смешного. Понаблюдайте, как ловит котенок свой собственный хвост или как его мама скребет когтями дощатый пол, «закапывая» помет. Вряд ли думал кого-то смешить и этот вот поросенок, вытесняя одного за другим сотрапезников. Очень возможно, правда, что шутку эту подстроил фотограф.
Фото из архива
Об этом красавце (смотрите снимок) расскажем в конце беседы. А сейчас вспомним Гоголя. Гоголь — это птица, утка с характерным клювом. Возможно, что форма носа в роду писателя-классика определила фамилию.
Можно предположить, Гоголь так и сяк рассматривал себя в зеркале, и — неисповедимы истоки творчества! — лицезрение носа будило его фантазию, излилась которая в повести «Нос».
Что же такое наш нос? Лишь в последнюю очередь это постамент для очков. В первую — один из пяти органов наших чувств. Обоняние не играет сегодня в жизни людей решающей роли — восемьдесят процентов информации из окружающего мира дает нам зрение. И все же нос не только декоративная деталь нашей физиономии. Мы тревожимся: «Дымом пахнет. Не пожар ли?» В мясной лавке (если, конечно, в ней что-нибудь есть) уже с порога мы чувствуем: свежий продукт или нет. Нас волнуют сейчас запахи прелых листьев в лесу, а скоро их перебьет аромат клейких молодых почек, запах черемухи, ландышей.
Запахи могут приносить наслаждение и нестерпимое отвращение — вспомните запах тухлых яиц. А специалисту запахи многое могут сказать.
Земский врач в прошлом, лишенный диагностических приборов, вполне доверял своему носу. Войдя в больничную палату, он уверенно говорил: «Брюшной тиф!». Тиф, как ни странно, имеет запах свежевыпеченного хлеба, у золотухи — запах несвежего пива, желтая лихорадка пахнет мясным прилавком. При многих других болезнях индикатором недуга может являться запах.
Высший пилотаж в анализе запахов, в их композиции, в знании реакции на них человека демонстрируют составители духов. Они знают, какие запахи могут всколыхнуть чувства, какие блокировать. «Запахи скорее, нежели звуки или образы, заставляют звучать страну сердца», — записал Киплинг. За долгую историю парфюмерии, восходящую к египетским благовоньям, придумано множество стимуляторов страсти.
Но вот признание мастера по духам: «Запах здорового чистого тела — самый привлекательный запах для полового партнера».
Физиологи давно заметили связь обоняния с уровнем сексуальности. По последним исследованиям, у четверти людей, потерявших обоняние, снижается интерес к противоположному полу. У животных этот эффект проявляется особенно явственно.
У животных открытых пространств, у антилоп, например, в органах чувств доминирует зрение. В лесу же зрение ненадежно. Слух, а главное запах сигнализируют об опасности, помогают выслеживать жертву. Лось, медведь и кабан неподвижного человека могут и не заметить. Но стоит ветру донести до них запах, и вы услышите топот. На Аляске мы наблюдали новорожденного олененка, потерявшего мать. Зрение его подвело — фигуру фотографа он принял за материнскую и замер, как вкопанный, подбежав ко мне шагов на пять. Незнакомый запах его всполошил. Убежать! Но куда? Где мать? Олененок побежал не туда, где была олениха, но, поймав запах ее следов, резко повернул в нужную сторону.
Обоняние у животных поражает воображение. Лососи, помня запах «родной воды», из океана приходят в малютку-речку или какой-нибудь каменистый ручей, где появились они из икринок. Акулы чувствуют кровь при ничтожном ее присутствии в океане (частица крови на сто миллионов частиц воды). Угри в чистой воде объемом с Онежское озеро почувствуют присутствие спирта, если капнуть его из аптечной пипетки.
Рекордсменом по обонянию признан императорский мотылек. В эксперименте, проведенном немецкими энтомологами в 1961 году, помеченный ухажер целенаправленно двигался к самке и обнаружил ее по запаху в одиннадцати (!) километрах от старта.
Долгое время считалось: не воспринимают запахи птицы. Теперь установлено: имеют нос и они. Скворцы, например, по запаху определяют и носят в гнездо растения, убивающие клещей и бактерии. Грифы по запаху находят падаль. Я об этом подумал лет тридцать назад.
В Кавказских горах мы закопали брошенного браконьерами оленя. Возвращались через неделю назад, увидели над прикопкой парящих грифов. А недавно я прочитал: грифы так остро воспринимают запах падали, что запах этот пускают в газопроводы и по тому, где кружатся грифы, находят утечки газа. Великолепным обонянием обладают морские птицы — глупыши, буревестники и альбатросы. Над клювом расположенный трубчатый нос позволяет буревестникам чувствовать запах пищи за три километра, а альбатросы летали на запах приманки с расстояния тридцати километров.
Носы у животных разнообразны. Как правило, они выдвинуты вперед — «держать нос по ветру» и «всюду его совать». Но бывают приемники запахов на боку, на разветвленных усиках. У осьминогов «носы» расположены на конце щупалец, у морских звезд на окончаниях лучей. Что касается «классических» носов, то назначение их — не только улавливать запахи. Очень часто нос является кондиционером и очистителем воздуха.
Когда нос закладывает и мы начинаем дышать ртом, то понимаем: нос увлажняет воздух. Зимой нос почти мгновенно повышает температуру вдыхаемого воздуха. И намного. Будь иначе, легкие нам опалял бы мороз. А в жарких пустынях нос у животных играет роль охладителя.
Кровь, проходя по влажному пористому носу африканского белого орикса, охлаждается на несколько градусов и поступает к мозгу с нужной температурой. У сайгаков, бегущих обычно в облаках пыли, нос является очистителем воздуха. И, помимо всего, нос часто служит и механическим инструментом. Посмотрите, как роет землю свинья. (Дикий кабан делает это еще успешней. А африканский бородавочник имеет рыло, напоминающее ковш экскаватора.) И уж совсем чудо-нос у слона. В него превратилась верхняя вытянутая губа-хобот. Слоновий хобот — это лом, рука, шланг, инструмент для издания трубных звуков, дыхательная труба при погружении в воду и, наконец, обонятельный орган.
И обратимся теперь к красавцу на снимке.
В мире тропических обезьян носач все равно что Сирано де Бержерак в человеческом мире. У гориллы нос сплюснут, как будто она выступала в тяжелом боксерском весе. У носача же, как видим, он похож на банан. Нос служит усилителем звуков у самцов, охраняющих территорию. Чем больше нос, тем крик мощнее и, стало быть, больше внимания на самок. Идет селекция на большие носы. Как далеко она может зайти, неизвестно. Пока же можно сказать: с большим носом не пропадешь.
Фото из архива
Дрозды глупы — истошными криками выдают свои гнезда. По степени их беспокойства легко судить: приближаешься к гнезду или удаляешься от него. Неделю назад, ориентируясь таким образом, за минуту на сломе старой осины я обнаружил гнездо-черепушку. В нем лежало одно голубовато-оливковое яичко, красивое, как обточенный драгоценный уральский камушек. Но что камень в сравнении с этим чудом природы, с этой маленькой колыбелью, в которой дремала жизнь! Довольно тепла птичьего тела или тепла инкубатора, и механизм жизни будет запущен, неудержимо двинется в рост.
У куриного эмбриона уже на третий (!) день насиживания начинает биться сердце. А через три недели выросший обитатель маленькой колыбельки проклюнет скорлупку и, как богатырь, «выбьет дно и выйдет вон». Обсохнув, живое, похожее на цветок одуванчика, существо уже бежит на голос матери и тычет носиком в землю — чего бы клюнуть? Всего три недели при довольно простых условиях нужно для того, чтобы из белой слизи с желтком посередине, которую ежедневно мы видим на сковородке, появилось чудо, со временем способное нести яйца или кукарекать на всю деревню.
Яйцо — автономная живая система. В отдельном от тела матери замкнутом пространстве протекают сложные жизненные процессы с поглощением запасов питания, с выделением продукта жизнедеятельности, который остается в яйце и не мешает птенцу развиваться. Есть в яйце камера с воздухом. Перегородку к ней птенец разрушает и, впервые наполнив легкие, уже рвется из колыбели наружу.
Яйца бывают сине-зелеными, голубыми, серыми, грязно-желтыми, коричневыми, почти черными. Бывает окраска ровная и спокойная. Но чаще яйца «расписаны» разного цвета пятнышками. Две краски в ходу у птиц — красно-бурая и сине-зеленая, а комбинации из них дают всю палитру приглушенных неброских цветов. По окраске и форме яиц опытный орнитолог скажет, какой птице они принадлежали.
Размеры яиц обычно пропорциональны размерам птиц. У меня хранится африканский трофей — яйцо страуса и яичко птицы крапивника. Контраст в размерах такой же, как если бы рядом со страусом поместить нашего малыша, похожего на грецкий орех с хвостиком.
На полюсах величин находятся яйца колибри (почти горошина весом менее чем полграмма) и яйцо обитавшей на Мадагаскаре слоновой птицы (смотрите снимок). Яйцо вымершего две тысячи лет назад не летавшего великана, как считают, весило свыше двенадцати килограммов, то есть было более чем в тридцать тысяч раз тяжелее яйца колибри.
Бывают, однако, заметные исключения из правила «большая птица — большое яйцо». Пеликан, например. В два раза крупнее новозеландской бескрылой киви. Но яйца киви несут в четыре раза более крупные, чем пеликаны. Яйцо составляет четверть веса матери-птицы. Оно сильно вытянуто. Иначе киви не могла бы его снести.
Число яиц в кладках у птиц различно. Утки, куропатки, фазаны наполняют гнезда яйцами так, что едва-едва прикрывают их своим телом. А императорские пингвины носят на лапах, прикрыв животом, одно-единственное яйцо. Нередко одно яйцо находят в гнезде у орлов. А африканские страусы делают иногда одну большую коллективную кладку. Насиживает и стережет ее сильная и опытная пара птиц.
Отбирая яйца из кладки, можно заставить птиц ее пополнять. В экспериментах с дятлами удалось получить девяносто яиц. Но рекордсменами яйценоскости, конечно, являются куры. Человек превратил эту птицу в автомат, производящий яйца почти круглый год.
Полноценность яиц зависит от качества пищи. В ней непременно должен быть животный белок. Дворовая курица сама находит его — где клюнула червяка, где козявку, а сидящая в клетке ест лишь то, что дадут. Потому-то деревенские яйца вкусней и полезней произведенных на птицефабрике. Особенно страдают куры от недостатка в пище кальция. Дело доходит иногда до того, что несушка на скорлупу яиц расходует кальций, содержащийся в ее костях.
Перемещают ли птицы свои сокровища-яйца при каких-нибудь особенных обстоятельствах?
Большинство птиц этой способности лишены. И они всеми силами стараются оставить гнездо незамеченным или же недоступным — взлетают с гнезда без шума и возвращаются незаметно. Виртуозом такой маскировки может считаться сорока. Глухарка сидит на гнезде до предела опасности, а взлетев, кладку уже бросает. И все же известны случаи, когда птицы переносят яйца с места на место. Первый пример — пингвины. В клюве в чужие гнезда приносят яйца кукушки. И удалось подкараулить, заснять на пленку момент, когда дятел из дупла в сломанном бурей дереве переносил яйца в запасное дупло.
Простота запуска механизма жизни в яйце людьми замечена очень давно. В Древнем Египте уже существовали инкубаторы, в которых выводили десятки тысяч цыплят. А современный птичий роддом с электронной программой справляется с делом не хуже любой наседки, заменяя сразу тысячи квочек. Успешно инкубируют яйца и диких птиц, перенося их в нужное место.
В каждом яйце спрятана тайна жизни. Заводя инкубаторы, подкладывая утиные яйца под кур и лебединые в гнезда уток, находя в лесу кукушат, во много раз превосходящих размером приемных родителей, человек давно уже прикоснулся к краешку тайны, заключенной в известковую капсулу.
Сегодня же многое в этой промежуточной форме жизни стало известным. Существует наука о птичьих яйцах с занятным названием оология, собраны поражающие воображение коллекции яиц — 800 000 экземпляров имеет музей в Лос-Анджелесе, много прояснили генетики, орнитологи. И все-таки для простого смертного яйцо — это тайна. С волнением я держал на ладони голубоватое чудо беспокойных дроздов. Уроню — растечется по глине невзрачным пятнышком. Верну в гнездо — материнское тепло птицы пустит в ход таинственный механизм жизни, и через две недели всего мутноватая слизь с крупинкой желтка превратится в горластого, просящего мух и козявок птенца. Разве это не чудо!
Фото автора.
Май. Открыта форточка. И вот он — гость. Он извещает о себе звоном крыльев и садится мне на руку.
«Зверь» невелик, однако в сказках и прибаутках занимает почти равное место с волками, медведями, лисами, зайцами. «Сказка про Комара Комаровича — длинный нос и про мохнатого Мишу — короткий хвост». «Вот откуда-то летит маленький комарик и в руках его горит маленький фонарик». «Распроклятая ты мошка! Мы тебя!..» А он в окошко, да спокойно в свой удел через море полетел». Этот герой известен каждому. Мое самое раннее воспоминание связано с комарами. Вечер. Мать с отцом таскают снопы, а я сижу на меже и реву от укусов.
Начиная с мая, комары отравляют жизнь лесникам, огородникам, туристам, дачникам — всем, кто окажется в «мокрых местах». Досаждают комары не только людям, не меньше от них страдают животные. В селах Дунайской поймы крестьяне вечером окуривают сараи дымом, просыпаются ночью — повторить операцию, чтобы скот не страдал. Иначе обезумевшие коровы рвут привязи, разносят ограды, спасаясь от полчищей кровососов. У нас в Новгородской и Псковской областях я видел у домов костерки-дымокуры. Возле них искали спасенья коровы и лошади.
Считается, на земле комаров более двадцати тысяч видов. И почти все приспособлены к питанию кровью. Правда, самцы комаров довольствуются нектаром и соком растений. Но кладущим яйца самочкам белковая пища необходима. Натанцевавшись на комариных гулянках, в полетах спарившись с ухажерами, все они жаждут крови. Животные мелкие и крупные — от мышей и птенчиков птиц, до лосей и медведей — атакуются ими. Скорость преследования жертвы — четыре — семь километров в час. Но убежать от кровососов нельзя, в душный безветренный день они висят тучами всюду. Каждому крови надо немного — два милликубика. Но все по «чуть-чуть», и раздетого человека полчище комаров может полностью обескровить за три-четыре часа. Летят комары на тепло, излучаемое живым телом, на выдыхаемый воздух (углекислота), и запах пота их привлекает. Разгоряченный, уставший ходок — идеальная цель для атаки.
Как следует закусив, комариные мамы в укромном месте ждут созреванья яичек. Они положат их в воду. И дело сделано. С наступлением холодов комариной жизни приходит конец (правда, есть исключения, о которых мы скажем), но яички перезимуют. Высохло место, не затопили его вешние воды — беды нет, яички могут «терпеть» до семи лет и дождутся благоприятного часа.
А нельзя ли к ногтю весь этот род, если уж так он всем досаждает? Природа это сделать не может, человек же, вооруженный сегодня не только костерком-дымокуром, но и химическим дождиком, доведенный кое-где комарами до исступления, соблазнялся их победить. Но сразу об этом жалел. Комары пропадали, но вслед за ними не стало и рыбы, и птицы куда-то исчезли. Оказывается, комариная биомасса в сложно организованном мире природы является очень важным звеном пищевой цепи. На дне водоемов рыбы кормятся личинками комаров, хватают с водной поверхности и самих летунов. Для многих птиц, особенно на Севере, где комариные личинки и комары являются основным, а нередко и единственным кормом, исчезновение их означало бы катастрофу.
Комар является символом невеликости. Но комаров много. На Аляске биологи каким-то образом подсчитали: биомасса всех комаров превышает биомассу обитающих тут карибу. Если на одну чашу весов поставить четыреста тысяч оленей, а на другую высыпать всех комаров — комары перетянут. Такая вот арифметика у природы. Всякому в ней свое место.
Но человеку оказаться в эпицентре комариного царства — великое, иногда непосильное испытание. Я вкушал эту «радость» на болотах Мещеры, в низовьях Оби, в долине реки Камчатки и в Аляскинской дельте — озерном междуречье Юкона и Кускокуима. Истинный ад!
Появилась у пискунов разновидность — «комар назойливый», которого для танцев и, значит, для размноженья вполне устраивает теплый сырой подвал. Оплодотворенные на этих гульбищах самки немедленно ищут крови и приносят нам некоторое беспокойство даже зимой.
Для многих все комары — на одно лицо. Но есть среди них крошки и есть великаны (в тропиках обитают комары величиною более двух сантиметров), и есть комар с названием малярийный, которого сразу отличишь по посадке — задирает кверху брюшко. Это существо в странах теплого климата с древности приносило людям много страданий, смертей, опустошало города и селенья. Происходило это вблизи болот и запущенных водоемов, кишевших комарами. Но никто не знал, что именно комары разносят болезнь, полагали, что она от «миазмов» — плохого болотного воздуха (малярия — «плохой воздух» по-итальянски).
Сколько людей умерло от малярии — никому не известно. Остались в истории жертвы. С громкими именами — Александр Македонский, римские императоры Траян и Марк Аврелий, средневековые короли, художник Дюрер. Лихорадка была хронической болезнью всех путешественников в тропиках и субтропиках. Она скосила двадцатитысячную армию Наполеона, посланную на Гаити. Незадача с сооружением Панамского канала была вызвана не только хищением средств, но главным образом гибелью на строительстве от лихорадки двадцати тысяч рабочих. И никто не подозревал, что болезнь разносили обитавшие тут комары.
Панама, однако, заставила пристально приглядеться к эпидемиям у болот. Комары попали под подозренье. Но только микроскоп и тончайшие операции под увеличением — вскрытие желудков, кишечников и слюнных желез комаров, а также анализ крови больных под сильным увеличением позволили обнаружить одноклеточное существо плазмодию, которое комары разносили, кусая больных и здоровых людей.
Лекарство от лихорадки нашли — хинин. Хинную воду — тоник заставляли в порядке профилактики пить солдат английского экспедиционного корпуса в Индии. Но кому приятны лекарства?! Пилюлю позолотили порцией джина к горькой воде. С тех пор пить джин с тоником (хинной водой) стало традицией.
Лихорадкой болели и в средних широтах. Я сам во время войны ее перенес. И хорошо знаю, что чувствует человек, когда плазмодия, «выкушав» кровяной шарик, переселяется в новый. То жар, то холод — это и есть лихорадка.
ДДТ, когда он был синтезирован и показал себя истребителем насекомых, до небес превозносили как спасителя человечества от лихорадки и вшей. Заслуги у него действительно были. Но вовсе лихорадку одолеть не сумели. И по сегодня на земле ею болеют более миллиарда людей. Посредник между здоровыми и больными — все тот же малярийный комарик. Крошка. Дунул — и нету его. Однако по-прежнему правит бал.
У самого комара врагов — туча. Едят его крошечные клещи. Личинок и летунов истребляет сорок сороков разных животных. Среди самых искусных охотников на «проклятую мошку» я бы назвал трясогузку и стрекозу. Понаблюдайте летом, как на лету, врываясь из темноты к фонарю, охотится стрекоза. А птичка, танцуя и потряхивая гузкой, расправляется с комарами, как деревенские жители с семечками.
На Мещере весной у речки я атакован был комариной тучей, но замер, не шевелясь, — трясогузка, зависая в воздухе, как колибри, кромсала комариную тучу прямо у моего носа — щекою я чувствовал касание ее крыльев.
Поставим точку. Кровопийца комар — такое же любимое дитя природы, как и все сущее. Свое место под солнцем «зловредная мошка» отвоевывает числом. Великое множество комаров на земле. И особенно много их, как ни странно, на Севере, а не на Юге. Эскимосы и чукчи хорошо это знают. Пастуха чукчу, вернувшегося из поездки в Москву, спросили: ну что там видел? «О! — сказал чукча, — большое стойбище этот город, людей — как комаров в тундре!»
Фото из архива
Майский лес. В прозрачной молодой зелени поют зяблики, «дерябают», верещат и свищут дрозды, с легким шорохом в цветущий ивняк опускается майский жук. Слух ищет еще один звук. И вот он. Ку-ку!.. Ку-ку!.. Радостно замирает сердце: прилетела — часы природы продолжают тикать независимо и вопреки страстям человеческим.
Желанье голосистую птицу увидеть знакомо всем. Однако не все ее видели. Кукушка осторожна, «не любит глаза», умеет затаиваться или взлетает загодя, обнаружив мимолетное сходство с маленьким ястребом. Сходство есть. Все знают поговорку: поменял кукушку на ястреба. А древние греки и римляне считали: кукушки не улетают, а превращаются к зиме в ястребов. Милое и не такое уж давнее заблуждение, вполне понятное, если и сегодня даже для специалистов-орнитологов кукушка остается таинственным, не вполне изученным, стоящим особняком во всем птичьем мире объектом.
Причина этого — образ жизни кукушки. Она не имеет гнезда, не растит детей, она не привязана к месту и ее нелегко наблюдать. Лесной романтический «бомж» подвижен, скрытен, и только голос его выдает.
Все же о кукушке сегодня мы знаем немало. Это одна из самых распространенных птиц в Евразии — не обитает только на Крайнем Севере, а зимует на дальнем юге. Проведите черту посредине Африканского континента. Все, что будет ниже этой черты, — места зимовок кукушки. (В Азии — это Индия, острова Индонезии.) Летят кукушки в свое «зимнее далеко» в одиночку. Самые большие препятствия для европейских кукушек — Средиземное море и пустыня Сахара. Одолевают! Считают: кукушки одним рывком, «без дозаправки», могут преодолеть три с лишним тысячи километров.
Приземляются они обессиленными, но поправляются быстро, чему способствует небрезгливое отношение к волосатым гусеницам, которых многие птицы обходят.
Самое интересное в жизни кукушки — «интимная жизнь». Любвеобильная птица (голосистые игрища у кукушек длятся дольше, чем у других птиц) не знает семьи, не ведает радости материнства. Ее забота — найти жениха и пристроить яичко в чужое гнездо. С точки зрения человека — сплошная безнравственность.
«Кукушка» — говорят о матери, пренебрегшей воспитанием ребенка ради новых романов.
У природы, однако, свои законы. Пингвинов они заставляют охотиться за чужими яйцами — тоже отклонение от нормы, но целесообразное, яйцо замерзнет, если его немедленно «не усыновить».
У кукушек же на каком-то витке эволюции возник и закрепился гнездовый паразитизм. Не следует думать, что произошло это «для облегчения жизни». Еще неизвестно, что труднее — построить гнездо и выкармливать птенчиков или (все-таки проявляя заботу о потомстве!) прилежно искать чужое гнездо, украдкой, выбирая момент, за несколько секунд положить в него яйцо и, по возможности незаметно, не пугая приемных родителей, скрыться. Хлопот немало в таком образе жизни, природой вполне узаконенном.
Более ста пятидесяти видов маленьких птиц Евразии «осчастливливают» кукушки своими подарками. Повинность эту птичье царство несет уже очень давно без какого-либо ущерба для всех.
Что сейчас происходит в надевшем свежую зелень лесу? Кукушке надо пристроить свое яичко. Но не во всякое гнездо она положит его.
Есть в этом странном процессе специализация. Одна кукушка ищет гнездо дрозда, другие — сорокопута или зарянки, лесного конька, трясогузки. Соответственно разной окраски-расцветки и яйца кукушек.
Ищет гнезда кукушка настойчиво и внимательно. Иногда она может часами сидеть неподвижно, приглядываясь к порханию, например, трясогузок, и, как опытный сыщик, находит гнездо. Птицы кукушек не любят, яростно атакуют — кричат, клюют, садятся на спину.
Иногда всем миром паразит изгоняется — за летящей кукушкой тянется шлейф возбужденной разноперой воинственной мелкоты. Но чаще кукушка проявляет выдержку, терпеливо сносит наскоки и громкие поношения, только клюв устрашающе раскрывает и стряхивает с себя налетчиков. Когда ее, наконец, оставят в покое, гнездо она высмотрит и в нужный момент воровски к нему подберется.
Первое дело — съесть чужое яичко. Можно бы выбросить, но зачем добру пропадать. Иногда съедаются два-три яйца. И тут же оставляет кукушка в гнезде «подарок». Орнитологи спорят: в клюве приносит кукушка яйцо или садится в гнездо? Похоже, в разных условиях поступает она по-разному.
Около двадцати кладок делает кукушка в сезон. Не все бывают удачными. Иногда, приспеет время, яйцо оставляется где попало — в «мертвом» гнезде, на пеньке, на земле. Потому-то и надо кукушке снести около двух десятков яиц.
Замечают ли птицы подмену? Иногда замечают — расклевывают чужое яйцо, бросают гнездо или хоронят старую кладку яиц под новым настилом. Но чаще «диверсия» удается. И тогда в гнезде разыгрывается настоящая драма.
Для развития кукушонка в яйце довольно одиннадцати дней. На свет появляется голый, слепой, беспомощный, но агрессивный субъект. Он сразу принимается за титаническую работу. Его не устраивает никакое соседство в гнезде. Чувствительными сосочками на теле он ощущает рядом яйцо или, тоже еще слепого, сводного брата и с громадной энергией начинает от них избавляться. Подползая под жертву, он старается уложить ее в углубление на спине и, поддерживая зачатками крыльев, принимается выталкивать за край гнезда. Работа не из легких, особенно если дело имеешь с яйцом, оно скатывается со спины, надо снова и снова его поднимать, подталкивать вверх — сизифов труд!
Временами кукушонок роняет голову вконец обессиленный, но, отдохнув, принимается за свое. И четко закодированная природой программа поведения этого пока еще несмышленыша оказывается выполненной — птенцы или яйца из гнезда удаляются. Драма протекает на глазах двух взрослых маленьких птичек. Но их поведенческая программа не позволяет вмешаться. Бывают, правда, и исключения — бросают гнездо. Случаются и иные варианты драмы, при которых кукушонок не выживает. Но в основном миллионами лет отработанный механизм дает нужный эффект — приемные родители начинают кормить странного своего сына.
Несколько лет назад в Приокско-Террасном заповеднике я наблюдал из скрадка с расстояния в один метр, как парочка мухоловок-пеструшек, явно страшась чудовища, выросшего в гнезде, тем не менее прилежно, выбиваясь из сил, его кормила и, что называется, вывела в люди. Наступил момент, когда кукушонок покинул растрепанное, растоптанное им маленькое гнездо, один день принимал еду на суку и, наконец, не переставая канючить, стал перепархивать с ветки на ветку — началась самостоятельная жизнь птицы кукушки.
Кукушки — не единственные гнездовые паразиты. Странный этот прием в продолжении рода есть у некоторых других птиц, но у кукушек он выражен особенно ярко и поражает воображение человека.
О кукушках много написано. Есть даже книги, посвященные только кукушке, так она интересна. Большинству же из нас тайная ее жизнь известна по рассказам специалистов. Но всем доступен простой, чарующий голос царицы леса: «Ку-ку… Ку-ку!..»
Один человек меня уверял: эти звуки врачуют усталую душу. Вполне может быть. И это можно проверить.
Фото автора.
В воскресных лесных прогулках на пути у меня иногда оказывается маленький деревенский пруд. Деревня давно исчезла, напоминают о ней только четыре высокие липы, старая груша, кусты сирени, пахучие джунгли крапивы и этот пруд.
В жаркие дни я несколько раз видел тут крупных животных — в бинокль наблюдал за лисицей, лакавшей воду, видел убегающих кабанов, а однажды был перепуган шумным рывком огромного лося, стоявшего в подтопленном ивняке. Но это все редкие визитеры к воде. В пруду есть своя не слишком заметная, но густо замешанная и интересная жизнь.
В мае тебя встречают лягушиные страсти — за версту слышно азартную перебранку. «Уррод!.. Уррод!..» «Сама какова! Сама какова!» — так перевел мне однажды знакомый лесник этот обмен любезностями. Возможно, от натуги — перекричать соперницу у зеленых лягушек развилась способность надувать по бокам головы воздушные пузыри — усилители звука. Их может увидеть каждый, привлеченный к пруду азартною перебранкой.
А вот еще одно знакомое существо. Сидит на воде и не тонет. Точнее сказать, не сидит, а беспрестанно, толчками скользит — меряет воду, и всем известно под названием водомерка. Долгоногое существо, похожее на конькобежца, как будто специально созданное быть наглядным пособием — демонстрировать наличие у воды пленки поверхностного натяжения. Мохнатые кончики ног водомерки лишь чуть проминают пленку.
Что она действительно существует, подтверждают и какие-то маленькие жучки, они по ней бегают с нижней стороны, находясь в воде, подобно тому, как муха ходит по потолку.
А теперь приляжем у пруда, приблизим глаза к воде, приглядимся к толще ее и к тому, что происходит на дне. Вот тихо движутся какие-то палочки. Что это значит — загадка лишь для немногих. Кто в детстве удил рыбешку, хорошо знает: палочка — это сборный домик (паутинная трубка и прилипшие к ней травинки, камешки, палочки), принадлежит ручейнику. Если потянуть его за головку, из трубочки-домика появится нежный, белотелый, с цепкими ножками червячок — хорошая наживка для рыбы. Ручейника знают не одни рыболовы. На «моем» пруду на мелководье поохотиться прилетают дрозды. С помощью лапок и клюва они ловко «расчехляют» лакомых червячков, оставляя на отмели растрепанные домишки.
Что там еще на дне мельтешит? На светлом песочке хорошо заметны «горошины с хвостиком». Зеленые лягушки пока что тешутся свадьбами, а их предшественники, лягушки коричневые и жабы, еще в апреле наполнили пруд студенистой икрой. Каждый прозрачный шарик фокусировал свет в маленькой черной точке.
В холодной воде, но под живительным сгустком лучей точка росла и стала теперь головастиком. Это будущая лягушка. Сколько этих «головок с веслом» в пруду склюют и сжуют, пока произойдет таинственное превращение.
Вот один головастик как раз попал какому-то чудищу на обед. Чудище тоже многим знакомо, хотя мало кто знает, как живет серовато-зеленая (из-за зеленого цвета крови) — личинка красавицы-стрекозы. Живет в воде это странное прожорливое существо два — четыре года. И однажды в начале лета наступает момент, когда личинка, как в сказке о царевне-лягушке, превращается в виртуозного, четырехкрылого, очень красивого летуна.
При желании сказочный этот процесс можно подкараулить. Поднявшись над водою на травяной стебель, личинка обсыхает, панцирная ее спина лопается, и из «футляра» появляется совершенно новое существо, мягкотелое, беспомощное. Оно в полтора раза больше «футляра», и можно только дивиться: как оно в нем помещалось? Между тем мягкие крылья «новорожденной» на воздухе отвердевают, в них проступает арматура тоненьких жилок, а перепонки между ними становятся из молочных прозрачными и блестят, как слюда. Перед нами всем знакомая стрекоза. Она принадлежит теперь воздуху, хотя и держится у воды. Стрекоз мы часто видим сидящими на растениях, на удочных поплавках, но больше любуемся ими в полете. Они охотятся и обедают на лету, с полетом связаны их любовные игры. Все видели, как парочка летунов, «причалив» друг к другу, в унисон работая крыльями, совершает высший пилотаж в воздухе.
Яички в воду стрекозы (у нас их несколько видов) кладут по-разному. Некоторые, низко над прудом пролетая, чертят на воде борозду — «сеют потомство». Живут стрекозы до холодов.
Однажды около пруда на железной трубе, брошенной трактористами, я увидел не менее сотни стрекоз и не сразу понял, в чем дело, а потом догадался: жаждут тепла, греются, как старики возле печки.
Еще одно приметное существо в водяной толще — паук-серебрянка. Пауков на земле великое множество. Этот небольшой приспособился жить в воде, хотя для дыхания ему нужен воздух, и он его запасает, таская понемногу в щетинках на теле, к сплетенной из паутины «авоське». В воздушных пузырях, именуемых колоколом, паук отдыхает, обедает, справляет свадьбы, растит детей. Для каждого из этих жизненных процессов — свой колокол. В воде заметить его нетрудно — воздушный склад сверкает капелькой ртути.
Живут в «моем» пруду также пиявки, улитки, лет десять назад появились рыбки-ротаны, но главным героем маленького, богатого жизнью мирка, несомненно, является жук-плавунец.
В детстве, когда мы ловили рыбу «топтухой», я много раз держал на ладони этого большого лоснящегося жука, не подозревая о его интереснейшей жизни. Сейчас в пруду я лишь мечтаю его увидеть, но кое-что знаю о нем.
Плавунца уподобляют киту — млекопитающему, живущему среди рыб. Жить бы пауку на суше, летать бы, а он приютился в воде и тут благоденствует. По кровожадности хищника можно сравнить с акулой. Задние его ножки превратились в мощные, снабженные бахромой весла. Интенсивно работая ими, гладкий обтекаемый плавунец способен обогнать даже рыбу и безнаказанно нападает на все, что попадается на пути.
Дышат плавунцы воздухом, набирая его с поверхности пруда под крылья. «Заправку» делать надо довольно часто, и, чтобы спускаться на дно, плавунец, подобно подводным лодкам и водолазам, пользуется балластом — наполняет водой специальные емкости.
Прослежена и любовь необычных жуков. Она так интересна, что написана даже целая книга-исследование «Половая жизнь плавунцов». Вот интересное наблюдение, сделанное, разумеется, не в пруду, а в аквариуме. «Спаривание у них не приурочено к какому-либо периоду и происходит во все времена года. Самец долго преследует самку, хватает и крепко держит. Он судорожно раскачивает ее из стороны в сторону целыми днями, и оба при этом издают щелкающие звуки». Когда страсти утихнут, самец запечатывает «жену» — замазывает ее половое отверстие прочной белой мастикой. Делается это не из ревнивого чувства, а потому что яички самки к этому времени могли еще не созреть, и семя жука до часа фактического оплодотворения сохраняется в запечатанной емкости.
Рождаются жуки на суше, появляясь из куколки, в которую, в свою очередь, превращаются личинки, выползающие из воды. Но, родившись, жуки немедленно устремляются в воду. Крылья свои по прямому назначению они используют только изредка, когда надо поменять водоем.
Таковы самые крупные обитатели заурядного прудика, у которого так приятно полежать, окуная нос в воду, часок-другой во время летней прогулки. Если глаза вооружить лупой, то даже в ложке прудовой воды обнаружится масса невидимых нам существ. Однажды в термосе из-под чая я принес немного воды из пруда и, вылив ее в стакан, рассмотрел через стеклышко перед лампой. Фантастический мир! Красные, синие, зеленые, бесцветные и сверкающие металлом живые крошки роились в воде. У каждой был какой-то свой двигатель, самые мелкие шевелили ресничками, а несколько крошек вертелись, как балерины, на месте. Коловратки?
Заглянув в книги, я вот что прочел: «Коловратка имеет нервную систему, органы чувств, мускулатуру, железки, желудок, кишечник, челюсти, пищевод, почки, яичник…» Все это работает согласованно и надежно в организме размером в четверть самой маленькой буквы газеты… Нет большего чуда, чем чудо жизни!
Фото автора.
Несколько лет назад я гостил у латвийских орнитологов на озере Энгурес. Как-то, возвращаясь на базу, мы обнаружили, что потеряли где-то черпак для отлива воды из лодки. Течения на озере не было, день безветренный, а черпак деревянный, и мы решили, что найдем его непременно, если проплывем прежним курсом.
И мы нашли черпачок. Однако не сразу его забрали — полюбовались неожиданной сценкой на водной глади. Маленькую деревянную посуду успели обжить утята. Устав плавать, они уютно устроились в черпаке, как в ковчеге, и сладко дремали, пригретые солнцем. Голос матери-утки их разбудил, и они пулями бросились в камыши.
Утята, гусята, птенцы лебедей, едва обсохнув в гнезде, уже способны его покинуть и резво плывут за матерью. Однако силенок еще маловато, надо обогреться и отдохнуть. И если не попадается кочка, коряга или что-нибудь вроде нашего черпачка, местом отдыха для уставшего малыша становится спина матери. Особенно часто таким «паромом» пользуются птенцы чомги, птицы, исключительно привязанной к воде (даже гнездо у чомги плавучее). Нередко отдыхают на материнской спине птенцы лебедей. Родители спокойно плавают или кормятся, а выводок отдыхает, расположившись меж сложенных крыльев.
Перемещенье птенцов на спине-«палубе» — характерная и доступная для наблюдения черта жизни водоплавающих птиц. Но может ли крупная птица относиться терпимо к севшей на спину «чужой» маленькой птице, смертельно уставшей при перелете, например, над большим пространством воды?
В 1944 году американский биолог У. Л. Макэти в одной из работ привел за писанный им рассказ капитана, наблюдавшего близ Гибралтара стаю гусей, отдыхающую на воде по пути в Европу из Африки. «В бинокль я хорошо видел мелких, размером с жаворонка, птиц, взлетавших со спин гусей и садившихся обратно». Капитан нашей подводной лодки времен войны рассказывал нечто подобное: «Мы всплыли и увидели рядом сидевшую стаю гусей. На спинах у некоторых отдыхали перепелки».
Фотосъемка развеяла бы все сомнения на этот счет. Но снимков этих замечательных сценок нет. Есть, правда, косвенное свидетельство: такое вполне может быть. На Каспии я наблюдал, как после шторма на палубу катера опускались, покрывая ее почти сплошным ковром, смертельно усталые птицы — дрозды, скворцы, соловьи. Людей они не страшились, их можно было бы брать в руки. Но потерпит ли гусь, если на спину ему опустится перепелка? (Этим птицам особенно трудно одолевать море).
У меня есть снимок, сделанный в африканской саванне. По степи шествует дрофа, а на спине у нее восседает щурка, ожидая, когда взлетят насекомые, вспугнутые дрофой, — большая сильная птица терпит корыстного седока. Вполне допустимо, что могут и гуси относиться терпимо к маленьким птицам, жаждущим отдыха. За тысячи лет перелетов такое приспособление к выживанию могло утвердиться.
Того больше. В американских и канадских газетах время от времени появляются сообщения о путешествии в качестве пассажиров на юг Аляски крошечных птиц колибри. «Подвозят» их будто бы гуси казарки. Колибри на Аляске, несмотря на большой к этому интерес, увидеть мне не пришлось. А что касается казарок, то эти спокойные, сильные птицы необычайно доверчивы. На пролетах они садятся на городские лужайки, я снимал их на маленьком аэродроме в черте Анкориджа среди самолетов. В самом деле колибри используют казарок в качестве транспорта? Орнитологи это не опровергают, но и не могут признавать — нужно убедительное документальное свидетельство.
У нас в Сибири можно услышать, что птенцов своих в случае опасности на новое место переносят козодои — самец и самка. Оттого-де и яиц у них в кладке всегда только два. Как переносят, «очевидцы» толком не объясняют.
Более достоверным считается перенесение птенцов лесными куликами вальдшнепами. Об этом пишут многие натуралисты, наблюдали транспортировку (иногда в лапках, иногда в клюве) охотники. И все же рассказы эти мы принимаем на веру с долей сомнения — мало ли что расскажет охотник! Фотоснимок поставил бы точку в сомнениях. Но как снять вальдшнепа, если он, почти не различимый на лесной подстилке, взлетает внезапно и удаляется стремительными зигзагами? Да и переноска птенцов — дело случая. Задача нелегкая, и все же кому-то когда-нибудь повезет. И это будет событие и в фотографии, и в науке.
В живой природе тайн и загадок неисчислимо. Их хватает на все поколения любознательных человеков. Если, конечно, человеки не затопчут природу вместе с тайнами ее и загадками.
Фото
Среди рыб есть герои. В сибирских реках это таймень. А там, где воды теплее, больше всего былей и небылиц рождает рыба под названием сом. У разных народов. Впрочем, название рыбы неодинаково. Характерно персидское: шайтан (дьявол).
Главный знаток рыб России Леонид Павлович Сабанеев начинает повествование о соме словами: «Наружность сома крайне оригинальна и безобразна». Да, сом на многих рыб действительно не похож, исключая налима.
Поймав на удочку в юности небольшого сомика, я подумал, что пойман большой налим. Но сходство у них чисто внешнее. Налим — родня хладолюбивой трески, сом же — южанин. Его родственники обитают в тропиках или около них. У нас он благоденствует главным образом в водах, текущих в Черное, Каспийское и Аральское моря. И чуть потянуло осенними холодами — все, конец знатному аппетиту, ищет сом яму поглубже и спит до теплой воды.
Крепко спит, часто в компании себе подобных, лежащих, как бревна, рыбин. Один из главных разбойников пресных вод в это время совершенно безобиден. Сазаны, которых он летом прищучивал, спят в зимовальных ямах ярусами, располагаясь выше сомов.
Знаменита эта бесчешуйная, покрытая слизью, «состоящая только из головы и хвоста» рыба не столько обликом и поведением, а главным образом большими размерами. Во времена Сабанеева (прошлый век) пятипудовый сом (восемьдесят килограммов) сильно большим не считался. Попадались экземпляры по десять — пятнадцать пудов. Рекордным признан сом, пойманный в 1830 году в Одере, — 400 килограммов, настоящий «водяной», как называли в России этих любителей жить в омутах под корягами и у плотин мельниц.
Чудеса, творимые «водяными», расходились, как круги по воде: извел выводок уток, утопил плывшую собаку, теленка, утянул под воду за ногу сидевшего на плоту мальчугана… Совет Сабанеева: никогда не следует забывать, что двух-трехпудовый сом может стащить рыбака с лодки, актуален поныне. Из Средней Азии пишут: почуяв, что сом необычно велик, некий Скляренко, привязав бечеву к мотоциклу, побежал к трактористу просить «Беларусью» вытащить рыбу. Вернулся — мотоцикла нет, сом его утопил.
В другом письме сообщение: «На Воронеже полоскала баба белье. Так сом вырвал из рук ее наволочку». Всего, что пишут и рассказывают, не перечесть. Самый любопытный рассказ прибережем напоследок беседы, а сейчас поговорим о повадках водяного «шайтана».
Домовит. Облюбовав яму, сом живет в ней многие годы. С вечерней зарей он отправляется вверх по теченью на охоту, но к утру — непременно домой! Причем есть в воде у него хорошо освоенная дорога, и он ее соблюдает, давая способ опытному рыбаку себя подстеречь. В жаркие тихие дни сом всплывает иногда брюхом кверху и так лежит. «Парит тешу» — говорили рыбаки раньше, «загорает» — говорят нынче.
Сом прожорлив, ест в воде все — живое и мертвое. Сазан в несколько килограммов или утка для сома — рядовая закуска. Ест раков, обожает лягушек. Зубы сома некрупные, но упаси бог чьей-либо руке или ноге оказаться в сомовьей пасти — щетка игольчатых этих зубов лишит кожи, а крупная рыба, если ей удается вырваться, уплывает облезлая, без чешуи.
Крупные сомы становятся неуклюжими и охотятся из засады — спрячутся за корягу и ждут, когда что-нибудь проплывет мимо. В мгновение ока пасть-ридикюль захватит ондатру, широкого, как лопата, леща, толстого сазана. Но, бывает, сом пробавляется мелкой рыбешкой.
Спрячется, плоско ляжет на дно и пошевеливает усами. (Их у него шесть — два длинных сверху и четыре коротких у нижней губы.) Рыбешки принимают усы за живых червяков. И, когда окажутся близко, сом резко вбирает в пасть воду и вместе с нею добычу.
Покидают насиженные места (чтобы позже снова вернуться) сомы весною, во время разлива.
Весенние странствия сомов заканчиваются свадьбами, и они у них необычные. Подобно тетеревам, имеющим токовище, сомы сплываются на ристалища («тырла»), и тут идет состязание в силе и ловкости. Сомы гоняются друг за другом, свиваются подобно змеям — плеск, оглушительные удары хвостом. Сабанеев сравнивает эту свадебную возню с шумом, производимым загнанным в воду табуном лошадей.
Назначение игрищ — выявить жизнеспособных и образовать пары. «Влюбленные» удаляются с «тырла» на «мазло» — в укромное место, где начинают недолгую семейную жизнь. Они роют яму глубиною до метра, и в нее ссыпаются десятки тысяч икринок размером со спичечную головку. В воде есть много охотников до этих «банок с икрой». И некоторое время сомы-родители держатся возле ямы, мощным хвостом оглушая и отгоняя охотников поживиться.
Через семь — десять дней из икринок появляются сомятки. Видя крошку-личинку, трудно представить, что из нее разовьется гигантская рыба. Сомы растут очень быстро — за год удваивают свой вес. И если учесть, что почти полгода они не кормятся, легко представить, как жадны они до еды во время, когда не спят.
Ловля сомов — дело почтенное и почетное. На каждой реке есть специалисты-сомятники, которые знают, когда, как и чем можно привлечь сома на крючок. Успех сопутствует тем, кто знает повадки рыбы, места обитания и пути на кормежку. Перечислить все хитроумные способы ловли «речной акулы» немыслимо.
Среди снастей фигурируют поплавки-жерлицы, для которых употребляют ведерных размеров бочонки, и воротки в лодках — с их помощью рыбу, то отпуская, то подтягивая, «выматывают».
Поэтична ловля сомов на «квок». Ударом о воду палочкой с выемкой воспроизводится звук, который сомов привлекает. (Со времен Сабанеева спорят: это звук рыбы-самки или это лягушка.) Подплывшего великана соблазняют где жареным воробьем или горлицей, раковой шейкой, ракушкой или рыбой-живцом.
Сабанеев пишет о хитроумном способе, которым рыбак, живший у слияния с Окою Москвы-реки, добыл десятки крупных сомов.
Присмотрев место (яму), где держится «водяной», рыбак прикармливал великана, опуская в воду на тонкой бечевке комья круто сваренной гречневой каши. Когда сом к угощению привыкал, рыбак варил кашу в нескольких глиняных горшочках, добиваясь образования поджаристой корки, не пропускавшей воду и хранившей в каше жар печи. Горшки разбивались, и с несколькими «снарядами», завернутыми в тряпки, рыбак поспешал в лодке. Сом, проглотивший привычное лакомство, через две-три минуты начинал метаться от нестерпимого жжения в желудке и всплывал на поверхность, а тут его поджидал с дубинкой и хорошим крюком рыболов.
И «на закуску» случай, который мне рассказал приятель из Каменска на Донце Петр Иванович Коренев. В 42-м году Каменск был занят немцами. Из всех объектов пуще всего берегли они мост через реку — в блиндажах с пулеметами наготове постоянно сидела охрана. А ниже по теченью реки промышлял сомов старичок. Однажды, привязав снасть к цепи («загремит — я сразу пойму, что взял»), старик возился с другими снастями. Но цепь не загремела, а тихо скользнула в воду.
Старик встрепенулся, когда лодку стремительно потянуло по теченью вверх. Что делать? Перерезать бы снасть, да не тут-то было — железная цепь! А лодку с хорошей скоростью сом тянул и тянул прямо под мост. Немцы, полагая, что лодка может быть со взрывчаткой, открыли стрельбу и продырявили в лодке борт. Старик, понявший опасность своего положения, делал знаки — мол, рыба, рыба! Немцы сообразили, в чем дело, и подгребли на своей лодке. Силами оккупантов и старика огромный обитатель Донца был выведен на мелкое место, и тут его, боясь упустить, застрелили.
Забыв об охране моста, немцы устроили возле добычи восторженный танец охотников — кричали, свистели. Фотографировались. Лучший кусок — голову с частью туши — охранники отрубили и великодушно отдали попавшему в переплет старику. Заткнув в своей лодочке дыры, поплыл он вниз по теченью к своей старухе.
Вот что бывает там, где водится чудо-юдо рыба сом.
Фото из архива
Байка о петухе, поклевавшем ягод винной настойки и будто бы ощипанном хозяйкой, посчитавшей, что Петро околел, по крайней мере наполовину соответствует истине. Отчасти из любопытства, отчасти из озорства мы с приятелем лет двадцать назад, обретаясь на хуторе Верхнего Дона, провели эксперимент: заманили петуха в загородку и дали ему наклеваться пшеницы, размоченной в самогонке.
Петух на глазах у нас захмелел. Выйдя к курам, остановился он в странном раздумье, наклонял голову то вправо, то влево, как бы соображая, что ему полагается делать, и к изумлению всех повалился посреди двора набок. Испытывая некоторую вину перед птицей, мы отнесли петуха в холодок, и он долго отлеживался, прежде чем выйти к курам и приступить к исполнению своих обязанностей.
Нечто подобное этому эксперименту несколько лет назад наблюдал я в Москве. До реконструкции стадиона «Динамо» на нем был заросший бурьянами пустырь, где ютились любители выпивки «на троих». Я видел их ежедневно, проходя на работу. А однажды был остановлен непривычными голосами: «Дай им, дай. Пусть охмуреют!» Заглянув за ограду, я увидел зрелище трагикомическое — пьяные люди и пьяные воробьи. «Луноходы», как мысленно называл я ползавших в бурьянах выпивох, «милосердно» делились выпивкой с воробьями, давая им хлеб, пропитанный бормотухой.
Давно замечено: алкоголь действует на животных так же, как на людей. В Венгрии, на Балатоне, мне показали курицу и ходивших за нею утяток-пуховичков. Утята бежали к воде, а курица заполошно по-матерински квохтала — обычное дело в ситуации, когда в гнездо курицы подложили утиные яйца. Но уже выведенных утят, если мать у них погибла или были они инкубаторские, курица признавать за своих не желает.
И на Балатоне уже много веков известен прием, заставляющий курицу признавать пасынков, — в клюв ей вливают два-три наперстка паленки (водки). С похмелья наседка уподобляется человеку, говорящему после выпивки «убейте — не помню!», и признает утят за своих.
Рассказанные эпизоды — «пьянка» по соблазнению-принуждению. А добровольно? И добровольно в природе многие из животных тянутся к алкоголю и так же, как люди, могут к нему привыкнуть. Правда, условий в природе к этому мало. Но там, где животные соприкасаются с человеком, они становятся рабами самого распространенного из наркотиков и так же, как человек, деградируют от него. Известны лошади-пьяницы, которых держали на винокуренных и пивоваренных заводах. Алкоголиками становились коровы, которым скармливали отходы, содержащие алкоголь. Для крыс и мышей пивоварня — рай с питьем и закуской. Сегодня варка пива исключает доступ к продуктам крыс. Но раньше в открытый чан с суслом крысы опускали хвосты и с жадностью их облизывали.
Мыши, привыкшие к алкоголю, «вытягиваясь в ниточку», проникают в лежащую бутылку с остатком вина или пива и, налакавшись, в бутылке и засыпают.
Кировский ученый-зоопсихолог Сергей Александрович Корытин, написавший превосходную книжку «Тигр под наркозом (животное — наркотики — человек)», приводит множество любопытнейших фактов небезразличия к алкоголю самых разных животных. Не прочь выпить лошади и коровы, ежи, кролики, медведи, крысы, обезьяны, летучие собаки, бурундуки, соболи.
Описан скворец, с вожделением ждавший момента, когда ему поднесут в пластмассовой пробке порцию выпивки. Пьянеют рыбы, если в воду попадают отходы винокуренья или продукция самогонщиков. Пьяные рыбы утрачивают координацию движений, им не страшной становится щука, некоторые плавают кверху брюхом. Но алкоголь для них все же химикат не смертельный — протрезвев, пескарь становится обычным добропорядочным пескарем.
Самую отвратительную картину являет собой свинья, жадно поглощающая отрыжку лежащего на земле пьяницы. В упоении она может отхватить у лежащего нос или уши, такие случаи были.
В тропиках знамениты сахаристые величиной с дыню плоды мерулы. Когда они созревают (точнее, перезревают) и в них наступает броженье, джунгли охватывает вакханалия. За плодами охотятся слоны, обезьяны, разные птицы, муравьи и жуки. «В 1964 году, — пишет Корытин, — в национальном парке Крюгера (Африка) отмечен небывалый урожай мерулы. И около двух тысяч слонов в течение нескольких недель с трубными звуками и воспаленными глазами бродили по просторам саванны в поисках зарослей этих деревьев, находили, валили и поглощали плоды. Захмелев, животные двигались мелкими шажками, мерно размахивая хоботами. Когда созревает мерула, все животные забывают об охоте и об опасности. Мир джунглей предается безумию».
Из «наших» животных особо пристрастны ко всему, что пахнет спиртным, медведи. Возможно, это наследственная привычка любителей меда, который при некоторых условиях превращается в медовуху. Зная эту слабость медведей, на Руси в старину их ловили живьем, оставляя в нужных местах колоды, полные медовухи. Напившись, медведь обычно поблизости засыпал, становясь нетрудной добычей ловцов.
Следствия опьянений у животных такие же, как у людей, — нарушается четкость движений, становится невозможной верная оценка обстановки — хищник теряет ловкость, жертва бывает беспечно небоязлива. У пристрастившихся к алкоголю животных (вольно или невольно виновник этому человек) развиваются те же болезни, что и у людей-пьяниц.
Лабораторными экспериментами установлено: так же, как у людей, есть у животных особи, генетически предрасположенные к алкоголизму, других же алкоголь отвращает.
Опытами над крысами и мышами установлено также: к алкоголю устремляются скорее гонимые и угнетенные в группе, чем доминанты, — «потребность замочить горе». Что касается выживания в ситуациях экстремальных, то вот один из множества экспериментов. Крыс бросали в бассейн попарно: «сильнопьющего» и «мало пьющего». В воде на маленьком сухом островке мог уместиться только один из брошенных в воду. В семнадцати парах, подвергнутых эксперименту, шестнадцать раз островком завладевал «малопьющий».
Алкоголизм в мире животных проблемою быть не может. Возможности приобрести пагубную привычку в природе очень невелики. Только рядом с людьми она возникает и может стать роковой. Посмотрите на снимки. Даже среди животных пьяница нехорош, неприятен или вовсе трудно переносим.
Фото из архива
День был погожий. Бабье лето подрумянило лесные опушки, подсинило прозрачные дали, устлало тропинки опавшим листом. Еще не наступил час, когда можно было бы вспомнить Бунина — «Лес, точно терем расписной…», но уже много по зелени было желтых, красных, малиновых пятен. Осины, клены, рябины уже горели осенним огнем и, кажется, добавляли лесу тепла.
Я кинул рюкзак на опушке под ореховый куст и сел, зажмурившись, слушал, как в безветрии тихо дрожали листы на осине. В такие минуты особенно чувствуешь жизнь, чувствуешь неумолимое вращенье колеса времени: «Вот и еще одна осень…» Стрекотала в лесу сорока. Два ворона с веселым криком играли над лесом. Вдруг на колени мне сверху упал орех, тяжелый, как будто точеный из плотного дерева. Подняв глаза кверху, я увидел резвого поползня. Не обращая внимания на сидевшего под кустом человека, он делал заготовки на зиму.
Еще один орех, как видно, едва державшийся, упал на землю, а с другим птица нырнула в чащу.
Орехи так поздно?
Я тряхнул куст, и вместе с листом на землю грянул ореховый ливень. Ничего подобного никогда я не слышал — орехи стучали по веткам и гулко ударялись о землю. Как видно, куст обошли, не заметили люди, и мы с поползнем в последние дни сентября убирали нетронутый урожай. Я потряс орешник как следует и, шевеля палочкой опавшие лопухи листьев, собрал полкепки орехов… Еще один куст. С виду ничего на нем уже не было. Но тряхнул — и опять пулевые удары о землю.
Орешник выраставшие около леса люди знают с раннего детства. Из него, очистив кору и как следует просушив, делают удилища. Наш сосед, сельский бондарь, помню, делал из орешника обручи. Орешник заменял дранку, когда надо было обмазать глиной постройку. Но главное, конечно, орехи! Их как гостинец взрослые приносили из леса вместе с грибами. И наступал день, мальчишка сам, схватившись за упругое, покрытое листьями «удилище», искал глазами и ощупью шершавые комки радости. В карманы, за пазуху, в припасенную сумку суешь добычу.
Кажется, нет уже ни одного на кусте. «Найду еще десять!» Ищешь пристально и находишь. «Еще десять!» Опять находишь…
В старину неписаный деревенский закон запрещал ходить по орехи раньше Успения (середина августа) — давали орехам созреть. Нравственный этот закон позабыли. Теперь срывают орехи, когда в них мякоть еще молочная, рвут, не жалея кустов, и уже в начале августа орешник повсюду поломан, как будто топтали его слоны.
Минувшее жаркое лето оказалось на редкость благоприятным для урожая желудей и орехов. Желуди под дубами лежат, похожие на большого калибра пули. Минуту стоишь под деревом и обязательно слышишь, как падает, пробивая листву, отлитый природой для будущей жизни снаряд. И на землю орехи падают вместе с желудями. «Пропасть орехов в этом году!
Не помню такого громадного урожая. Бабка в Москву на базар целый мешок увезла», — сказал мне в Зименках знакомый старик. Палочкой на песке нарисовал он путь до овражка, за которым орешник растет сплошняком.
Я оказался там не единственным. Под пологом дубняка кипели тихие страсти — шла охота за тем, что осталось, уцелело от августа. Нагибать орешник было не надо. Отец трясет, а мать с мальчонкой ползают под кустом — не очень простое дело заметить орешек в опадающих листьях. «Ну похвалитесь!» У одних пластиковый мешочек вот-вот лопнет от тяжести, другие приподняли громыхнувший орехами рюкзачок. Какой-то парень сделал мешок из рубашки.
Первый раз в жизни я видел сбор орехов подобным образом. Азартно наполнив бывалую свою кепку, я решил куда-нибудь удалиться, понаблюдать за теми, кто тут в лесу имеет «ореховый стол» и кто расселяет орешник, растаскивая его плоды.
В укромном местечке я затаился, полагая, что из норок, нарытых под кустами орешника, кто-нибудь явится пообедать… Минут тридцать пришлось сидеть неподвижно. Но терпение вознаградилось. Появилась под орешником мышь. Побегала, пошуршала листом и, усевшись спиной ко мне, стала что-то зубами точить.
Увидеть подробности этой работы не удалось. Желая занять позицию поудобней, я точильщицу испугал — юркнула в нору, оставив на память орешек с дыркой, как будто зуб, сверленный дантистом.
Оглядевшись как следует, обнаружил следы кабанов. Но их скорее всего занимают тут желуди. Орехи достаются мышам, поползням, дятлам, белкам, и интересно было узнать, что иногда кроты разнообразят мясную диету орехами.
Ореховый год… Крушили орешники летом нетерпеливые люди, запасались лакомым кормом птицы и грызуны. И вот можно еще, тряхнув ореховый куст, собрать под ним созревшие бурые плодики. Даже не от трясенья, от ветра падает вниз уставший висеть урожай. Еще с неделю, пока земля не покрылась ковром из листьев, ореховый куст порадует вас гостинцем.
Фото автора.
Послезавтра, 12 октября, мир отметит очень круглую дату — 500 лет назад в этот день Колумб Америку. Событие будет отмечено всяко. Можно отметить его и маленьким пиром в духе нынешней жизни: сварив картошку, полить ее подсолнечным маслом и подать на стол с помидорами. После еды курящие могут угостить себя сигаретой. Скромный этот обед имеет символический смысл: помидоры, картошка, подсолнух, табак стали известными миру после открытия Нового Света.
В точности неизвестно, какие диковины привез на своих каравеллах в Европу настойчивый генуэзец, убежденный до конца дней, что открытая им земля — «есть Индия». От него людей, на ней обитавших, до сих пор называют индейцами.
В первом своем путешествии мореход лишь «прикоснулся» к открытым землям — увидел прибрежную кромку островов Гаити и Кубы. Среди диковинок сразу было замечено курение табака.
«Они (индейцы) растирают это растение в порошок и закладывают его в одно из отверстий полого рожка. Сверху кладут горящий уголек, а с другого конца всасывают в себя дым до тех пор, пока он не заполнит все внутренности и не начнет выходить изо рта и ноздрей, словно из каминной трубы». Запись сделана позже. Но, можно думать, матросы Колумба не преминули отведать «индейского дыма» — пьющие европейцы вернулись домой еще и курящими. Таким образом, индейская трубочка является прародительницей папирос, сигарет, трубок, кальянов, заполонивших мир.
Кукуруза, картошка и помидоры — «переселенцы» в Европу более поздние, чем табак. Мама, помню, рассказывала: в ее детстве (начало века) помидоры под Воронежем были еще диковиной, и не все решались их есть. Картофель (близкий родственник помидоров), завезенный в Европу в шестнадцатом веке, встречен был с любопытством и настороженностью. Королевские указы с предписанием — «разводить» — цели не везде достигали. Эффективнее оказались приемы с учетом человеческой психологии — на картофельных огородах ставили стражу, но к ночи ее снимали. Любопытство и воровское обладание диковиной быстро проложили путь заморскому овощу на европейские огороды.
В Россию картофель привез из Голландии Петр I — «мешок картошки в подарок графу Шереметову». Но царское указание «курить табак и разводить картохель» натолкнулось на активный протест. Было время Раскола. Староверы, считавшие царя антихристом, противились «бесовским новинам» — картофель проклинался в молитвах и наречен был «многоплодным, блудным растением». Однако достоинства новой еды опрокинули предрассудки. (По иронии судьбы у нынешних истовых староверов Лыковых картофель в тайге стал главным продуктом питания.)
Нам интересно, конечно, знать: а как выглядел русский сад-огород без картофеля и помидоров, что шло на стол? Оказывается, главное место занимала на огороде репа, сегодня мало кому знакомая — картофель ее вытеснил. (В русских сказках репа — герой, но фольклором не обойдены картофель и помидоры — всем известна притча о «корешках и вершках».) На допетровских огородах растили еще капусту («Эх, капустка, славная закуска, подать не стыдно, съедят — не жалко!»), росли огурцы, лук, чеснок, укроп. Но главою всему в хозяйствах был хлеб — три четверти пищи. Сеяли злаки — рожь, ячмень, овес и, конечно, очень всюду распространенные горох и просо. В садах росли яблоки, груши, вишня, смородина. Много всего давали леса — грибы, ягоды, мед и орехи.
А что же в это время было в Америке? Что находили европейские переселенцы на новых землях? Многое было им тут знакомо. Прямо от океана поднимались заросли сосен, дубов, бука, каштана, ясеня, клена, ивы, орешника, пихты, березы, осины. Обилие винограда давало повод называть открытые земли: Винная земля, Винное русло, Винные берега. «Земляника тут растет в количествах невообразимых. В июне земля становится сплошным красным ковром». Росли тут также дикие сливы, малина, хурма, черника, смородина, клюква, крыжовник, тутовая ягода, терновник, боярышник. «Рожь тут никто не сеет, но она такая же, как в Европе». Многое было знакомым, хотя и с оттенком некоторой самобытности. И это показывает: океан для расселения растений большим препятствием не был.
И все же в зеленом мире Нового Света нашлись для Европы подарки. Вместе с табаком, картошкой и помидорами привезли из Америки кукурузу, а несколько позже диковинный цветок, походивший на Солнце. Его повсюду и называли «солнечный цветок», по-русски — подсолнух. Дитя жаркой части Нового Света стало в Европе украшеньем цветочных клумб, садов, палисадников. И всем ли известно: степная Россия является местом, где подсолнечник превратился в масличную культуру.
Редкий случай в истории — известен и человек, разглядевший в экзотическом поселенце нечто большее, чем его красота. Этим человеком является мой земляк, воронежский крестьянин из села Алексеевка Д. Бокарев. Разглядывая цветок, пробуя на зуб мясистые его лепестки, листья и стебель с почти невесомой белой начинкой, пытливый мужик дошел до семечек и остановил внимание на их маслянистости.
В 1829 году экспериментатор впервые получил продукт, получивший название «подсолнечное масло», а через четыре года в Алексеевке уже работал первый в мире маслобойный завод, сырье для которого давал хорошо вызревавший в этих местах подсолнечник.
Новая масличная культура была признана сразу, стала быстро распространяться. Растение, покинувшее Америку экзотическим цветком, вернулось в нее ценнейшей земледельческой культурой. Проезжая по распаханным прериям, я видел в Америке поля подсолнечника, такие же, как у нас под Воронежем…
Минувшее лето было благополучным для всех активных потребителей солнца — помидоров, орешника, яблонь. И хорошо уродился подсолнечник. Проезжая в августе по местам, где жил первый «воронежский маслобойщик», мы видели поля подсолнухов с тяжелыми, к земле наклоненными головами, на которых пировали воробьи и грачи. Рядом комбайн убирал кукурузу, у дороги старухи сидели возле корзин с помидорами и картошкой, в их компании был и курильщик, смоливший газетную самокрутку с «индейским зельем» — дым из ноздрей валил, как из каминной трубы! Ну чем не повод вспомнить Колумба! Сам мореход, возможно, этих земных плодов и не видел. Но как велики последствия его великого плавания!
Фото автора.
Полюбуйтесь, молодцу две недели от роду, но характер как на ладони. Стоит гусенок на земле твердо, вполне уверен в себе и, кажется, вот-вот что-нибудь скажет. Так и будет расти с высоко поднятой головой — обидчика ущипнет или, изображая змею, вытянет шею и зашипит: на дороге, по которой мчатся автомобили, в панику не ударится, спокойно прошествует, заставит шоферов притормозить. Характер. Каков гусь! — говорят об ином человеке.
Ух, лиса-а! — скажут о ком-нибудь, отмеченном хитростью. Но так ли уж хитер этот зверь, по сказке выманивший у вороны сыр и обманувший мужика на дороге, прикинувшись мертвым? Наблюдая лисицу в природе, часто видишь, как попадает она впросак. И в делах с сыром вопреки басне скорее ворона способна перехитрить лисицу. Многократно отмечено: наблюдая мышкующих лис, вороны похищают припасенную ими добычу. И по притворству есть звери куда способней лисицы. Дело, правда, не в хитрости, а в образе жизни и поведении.
Примитивный и очень древний опоссум (обитает в Америке), застигнутый в курятнике, притворяется мертвым. Разъяренный фермер, увидев, как много куриной крови пустил разбойник, бьет его смертным боем и, выкинув из сарая за хвост, идет за лопатой — закопать бездыханного. И что же? «Приконченный» опоссум вдруг оживает, находит силы — немедленно улизнуть. Похоже ведет себя знакомая нам енотовидная собака.
В Воронежском заповеднике на бахче, помню, сторож подкараулил воришку, выгрызавшего по ночам арбузную мякоть. Им оказался енот. (Так привыкли называть зверя, переселенного из Приамурья.) Колотил енота нещадно и кинул в телегу — «может, шкура на что годится». Но по дороге с бахчи в усадьбу зверь убежал — прыгнул с телеги и был таков. За лисицами эти подвиги значатся только в сказках.
У всех животных, сообразно повадкам и образу жизни, есть свой характер, определяемый человеком по своим человеческим меркам. Волк постоянно голоден — рыщет, ищет добычу. Наблюдение верное, именно частое голодание заставляет волков ошалело убивать больше, чем могут они сожрать в один раз.
Интересны наблюдения характера воробьев. Живет этот «мальчишка в сером армячишке» испокон веков с нами рядом и сносно кормится. Но осторожен. Потому осторожен, что давно присмотрелся к нашим повадкам, знает, что не всегда прощают ему воровства. Повесьте кормушку возле окна. Кто первым на нее сядет?
Ни в коем случае не воробей — синица, прилетевшая с холодами из леса, а потом уже, убедившись в безопасности, по-хозяйски будут держать себя воробьи. В морозный день синица способна брать зерна прямо с руки. Воробей это сделает очень редко. Старого воробья на мякине не проведешь, — говорят об осторожном осмотрительном человеке.
А вороватость, смекалка, ум несомненный значатся за живущими рядом с нами сороками, воронами и воронами. («Следует знать, — любил говорить, беседуя с детворой, Сергей Образцов, — ворон — это не муж вороны, а большая и не серая, а черная с синевой птица».) В названии врановых подмечен вороватый характер-ворон, ворона.
Всем известно, что заяц труслив. Да, он действительно ищет спасенья, полагаясь на ноги, и ноги лучше всего его выручают. Но люди знающие вам скажут: заяц отнюдь не сдается, если его прищучили из засады или догнали, сильные заячьи ноги — неплохое оружие. Упав навзничь, заяц может отбросить ястреба и нанести раны охотнику-человеку.
Еще характеры… Бобр домовит, сурок — соня, хорек злобен, муравей трудолюбив, муха назойлива, индюк важен. Это все не надо и объяснять. Коза — дереза и задира. Кур и овец люди, не вполне справедливо, считают олицетворением глупости. Собака — слуга хозяину, кошка — дому. Петух по нынешним представлениям — сексуальный маньяк, к тому же самоуверенный — «полагает (по сказке), что Солнце восходит от того, что он кукарекает». Петух, разумеется, «не полагает», это все наши поиски образов в мире животных для колоритного означения характеров человека.
Кое-кому характеристика выдается за внешность. Щегол (щеголь) в самом деле на редкость ярко наряжен. У сороки-белобоки так ярки перья, что белую рубашку зовут сорочкой. «Свиристелкой» раньше в деревнях называли красивую, но холодно-бездушную девку. Меланхолично красивые свиристели дают к тому повод…
У каждого вида животных есть какие-нибудь заметные особенности в характере. Но и внутри вида-в компании воробьев, овец, волков, бобров, лисиц, опоссумов, глухарей, белок, слонов, индюков так же, как у людей, есть и характеры индивидуальные. Среди животных есть повышенно любознательные и крайне осторожные. Есть спокойные и есть агрессивные. Есть трудяги и есть лентяи. Есть лопоухие простаки и встречаются гении. У разных животных это проявляется по-разному. Муравьи с жесткой наследственной программой в поведении вряд ли сильно друг от друга характером отличаются, а тем, кто проходит притирку к среде обитания, к соседству, например, с человеком, в характерах необходимо разнообразие. В этом залог выживания вида.
Фото автора.
Минувшим летом на дороге возле Хопра наша машина сбила лису. Молодой, неопытный зверь, оказавшись в полосе света, посчитал спасительной темноту ниже фар… Утром мы уже вырыли яму — закопать убиенную, но любознательные ребятишки, дети местного лесника, предложили оставить лису около наблюдательной вышки и проследить, что с ней будет, — «в природе погибших ведь не закапывают».
В пойме Хопра живут кабаны, волки, орланы, сороки, вороны. Мы посчитали: кто-то заметит падаль, и можно будет понаблюдать лесной пир.
Четыре дня мы навещали по утрам вышку. Лиса лежала нетронутой, только золотистые мухи чешуйчато поблескивали на рыжем меху. А приходим еще через день — лежит на земле плоский, как тень, силуэт зверя из шерсти. Тронули палкой — под шерстью десятка два черных жуков-трупоедов и месиво белых червей — мушиных личинок. Съели все, кроме костей и шерсти. И уже сами стали объектом охоты маленьких птиц.
Зимой картина была бы иной. Лису заметил бы ворон или сорока — на снегу сверху все хорошо видно, да и голод заставляет быть зорким.
Зимой ворон следит внимательно за волками. На их пиру обязательно что-то останется птице. Иногда голод заставляет хватать кусок из-под самого носа зверей. За такое нахальство можно и поплатиться, но голод не тетка, заставляет рискнуть.
Иногда от нахлебников лишь отмахиваются. На Аляске можно наблюдать пир рыболовов-медведей. Чайки вьются над местом рыбалки нахальной стаей. Только медведь устроился пообедать — рвут свою долю прямо из лап. В Арктике, где с пищей зимой особенно туго, есть чайки, живущие почти исключительно тем, что остается от белых медведей. Со зверем по льдам (иногда до самого полюса!) путешествуют пять-шесть не улетающих на зиму птиц. Лишних сами они прогоняют, ибо только малым числом можно продержаться на остатках медвежьей трапезы и на помете хозяина. Большой сильный зверь не только терпит возле себя нахлебников, но, возможно, и нуждается в них. Чайки сверху замечают добычу и, можно предположить, наводят охотника на нее. Птицы предупредят сонного или увлеченного трапезой зверя и об опасности — более крупный медведь может напасть на слабого, в голодное время каннибализм у животных — обычное дело.
Быстро зимой распространяются вести о том, что «стол уже где-то накрыт». Первым сигналом может быть выстрел охотника.
Вороны и сороки хорошо понимают, что значит в лесу этот звук. Помню охоту на волков в Челябинской области. Подходим на лыжах к убитому зверю, а возле него, хватая капельки крови, уже суетится сорока. Вороны и сороки оповещают о том, что где-то разделан охотником лось. Сюда немедленно соберется голодная пернатая братия, заглянет лиса, прибегут кабаны, приплетется не уснувший енот. Сообразно нахальству и силе распределятся места за этим столом: кому-то первый кусок, кому-то объедки. От павшего, как от лисы летом, остаются лишь кости да шерсть.
Особая служба оповещения о еде налажена в африканской саванне. Вспоминаю: сопровождавший экспедицию нашу охотник решил пополнить запасы еды и, застрелив антилопу, заметил время — «через три-четыре минуты будет на что посмотреть». И в самом деле, у нас на глазах с разных сторон стали слетаться и рассаживаться вокруг стервятники, прибежали два красивых шакала и стали торопливо ждать, пока Джульяно разделает тушу. А когда мы собрались уехать, у остатков нашей добычи началась настоящая свалка. Громадные, неопрятные, с голыми шеями птицы совали головы между ребер убитого зверя, ссорились, дрались. Почтительно ждали своей минуты шакалы. А громадные аисты марабу были последними на пиру. Им достались лишь кости. И они, к удивлению нашему, не раздумывая, их глотали.
Птицы-стервятники в Африке постоянно несут дежурство высоко в небе на расстоянии видимости друг друга. И, если какая-нибудь заметила где поживу и стала снижаться, к этому месту устремляется вся патрульная служба, а это сигнал и для шакалов с гиенами.
Уберечь остатки еды владельцу добычи практически невозможно. Удается это сделать лишь леопарду. Настигнув добычу и утолив голод, пятнистая кошка затаскивает остатки еды на дерево. Сделать это не просто. Ношу свою леопард держит в зубах и по стволу дерева верхолазом добирается до ветвей. Устроив добычу на сучья, он тут же и засыпает. Только так можно сохранить свое кровное.
В саванне мы встретили леопарда с добычей на дереве. Он долго нас изучал взглядом, а не увидев опасности, пришел к выводу, что мы хотим завладеть остатком его добычи, и стал ее стаскивать ниже на сучья. Вместе с ношей он прыгнул в сухую траву. И над этим местом уже парили стервятники, наблюдая: не будет ли чем поживиться? У леопарда отнять добычу никто не рискнет. Но если он чуть отвлечется — добычу быстро растащат. Но и сам леопард смертен. Его кончина тоже будет замечена сразу шакалами, птицами, жуками-могильщиками. И все пойдет в дело — мясо, шкура, мелкие кости. И лишь белеющий в травах череп укажет завтра: тут окончилась чья-то жизнь.
«Все — из земли. И все в землю опять уходит», — любил философствовать мой отец, приобщая сына к пониманию жизни.
Фото из архива
Одна голова хорошо, а две лучше». В случаях, о которых мы сегодня поговорим, эта пословица выглядит иронично-кощунственной. Ну в самом деле, каково жить теленку с двумя головами. Столь уродливое отклонение от нормы в природе случается редко, но все же случается.
Надежность воспроизводства потомства в природе отлажена и поражает воображение. Непрерывно природа «штампует» какого-нибудь комарика иди щегла, и он все такой же (или почти такой же), как и тысячи лет назад. (Находки в кусках янтаря об этом свидетельствуют.) Наследственная программа, по которой строится живой организм, четко определяет не только форму, окраску, внутреннее строение, но и некоторые черты поведения в их будущей жизни. (Цыпленок, едва вылупившись из яйца, по силуэту пролетающей птицы определяет, опасна она или нет.)
При всей надежности и строгости этой программы в ней все же могут быть серьезные сбои, и тогда на свет появляются монстры — двухголовый теленок, козленок с восемью ногами, одноглазые кошки или даже вовсе безглазые караси. Эти из ряда выходящие случаи всегда привлекали внимание человека, заставляли размышлять, от чего может такое происходить. Уродов возили по людным местам и показывали за деньги.
В дикой природе уроды быстро отсеиваются, часто даже мать отказывается их признавать и воспитывать, а сородичи будут преследовать, пример — хромая утка, которую норовит ущипнуть каждый. Даже не слишком серьезное отклонение от нормы, такое, как альбинизм, делает воробья, мышь или тетерева более уязвимым — очень заметен. А каково жить змеям с двумя головами? Немудрено, что этих «драконов» мы видим лишь в зоопарках.
Просматривая свидетельства об уродствах, собранных в папку за двадцать лет, замечаю некоторую закономерность. Козленок с восемью ногами (четыре внизу, четыре сверху) — следствие очень грубого нарушения чем-то генетической программы зародыша. Но очень много фактов одного ряда: четыре или шесть рогов у баранов и две головы у черепах, змей, ящериц.
В чем дело тут? Можно подумать о неком «узком месте» в генетическом коде рептилий, где сбои бывают особенно часты.
А что касается лишних рогов, возможно, повинен в их появлении некий «дремлющий ген», отзвук чего-то былого, «полустертая линия старого чертежа» — у жирафа, например, несколько недоразвитых рогов. И применительно не к козлам и баранам, а к быкам эта мысль представляется здравой.
Вот передо мной снимок быка, присланный С. Федоровским (Свердловская область). Три рога! Один — посредине, прямо на лбу. И выглядит он каким-то естественным, нужным, несомненно, более эффективным, по назначению, чем два боковых. Отчего не подумать, что когда-то был у быков средний рог — весьма действенное оружие, но в силу как раз излишней эффективности упраздненное. Упраздненное, но оставившее в генетическом чертеже еле заметную линию, и природа-конструктор при каких-то условиях ее прочитывает.
Снимок барана, публикуемый здесь, прислан В. Кузнецовым тоже из Свердловской области. Случайна ли география? Не создает ли уральская промышленная зона эти самые «особые условия» для прочтения генетических чертежей или даже их искажает?
То, что среда провоцирует отклонения от заданной программы в воспроизводстве потомства животных (и человека тоже!), замечено давно и сегодня понимается как закон совершенствования жизни. Природа всегда делала «пробы» (отклонения от «чертежей») — уродство может оказаться полезным в меняющейся среде обитания и дать преимущества нестандартному существу. Без этого эволюция жизни протекала бы медленней.
Естественным было предположить, что резко меняющаяся среда обитания провоцирует природу увеличить число таких «проб». И действительно в среде, загрязненной химикатами, радиацией, число уродств возрастает. Иногда это дает повод к озабоченности даже неспециалисту. Недавно на одной из ферм близ Салерно (Италия, остров Сицилия) курица снесла яйцо гигантских размеров, там же родились кролик — с тремя ушами и цыпленок с четырьмя ногами — повод достаточный озаботиться экологической обстановкой в этом районе.
В подобном положении сегодня, впрочем, находятся многие места на Земле. Ихтиологи заметили, например, изменения плотвы в Москве-реке столь большие, «что впору обнародовать появление нового подвида рыбы». Это следствие загрязнения вод. И разве только Москва-река сегодня загрязнена?
Некоторые организмы особо предрасположены к уродствам, уже давно замеченным человеком. Я как-то рассказывал о слепых карасях, живущих в одном из прудов Калужской области. Разыскав этот пруд, я ловил на удочку карасей (полное отсутствие глаз — только жаберные крышки на голове!). Подозревая виновником этого явления расположенную недалеко атомную электростанцию, я поспешил к ученым. И ошибся в предположении. Явление это, оказалось, существовало всегда. Как только белые караси оказываются в стесненных жизненных условиях, их генетический механизм дает сбой — на свет появляются безглазые или с измененными глазами и уродливыми плавниками рыбы. Именно белый карась является родоначальником красивых уродцев, выведенных человеком, — золотых рыбок с выпученными глазами и фантастическими плавниками (вуалехвосты).
Белый карась — случай особый. Но и все живое, генетически более стойкое, испытывая влияние среды обитания, посылает в нее «разведчиков» с большими или малыми отклонениями от нормы. Не дал потомства, погиб — ну и что же, без риска и жертв разведка немыслима. Зато в случае удачной «пробы» все окупается.
Мудро консервативная природа старательно бережет то, что проверено и опробовано. Но вместе с тем, совершенствуя формы жизни, она оставляет место для поиска. В этом двуединстве — залог выживания. Быстрее приспосабливаются к резко меняющимся условиям те, у кого поколения сменяются очень быстро. Не случайно для своих опытов генетики избирают мышей и насекомых, среди которых особенно ими любима плодовая мушка дрозофила.
Не случайно на смертельном для насекомых порошке ДДТ можно сейчас увидеть невредимую муху — в каком-то колене мушиного рода появилась «разведчица», которой ДДТ нипочем. И потомство ее порошка бояться уже не будет.
Так жизнь приспособлена притираться к среде обитания. Человек — часть живого мира, но в приспособленности на генетическом уровне к среде обитания за мухой ему не угнаться. Потому и надо беречь здоровье этой среды.
Фото из архива
Лесник с Белгородчины Виктор Николаевич Старокожев уже несколько лет соблазняет приехать и сходить вместе с ним «по мышам». Так он называет разорение заготовок лесных желтогорлых мышей. «Василь Михалыч, вернемся с мешком орехов. Ручаюсь. И всего наглядитесь». Звал и в этом году. Но я поехать не смог и попросил его написать об охоте. И он написал. «Ходили с женой. Она пристрастилась — копает землю лучше меня… А кладовые мышей глубокие — легче до руды доберешься, чем до орехов. Точь-в-точь по пословице действуют мыши: подальше положишь, поближе возьмешь.
Но главное — не откопать, главное — заприметить мышиный амбар. Но я по этому делу мастер непревзойденный — вся жизнь в лесу. В этот раз мы со Степановной экспроприировали немного — около ведра орехов. Мышей никто не жалеет. Если их жалеть — все заполонят. А все же для сердца чувствительно. Забираешь орехи, а они тут же рядом на ветках. И, смотришь, слезка из глаза упала — терять свое-то всем жалко».
Не знаю, насколько точен Виктор Николаевич насчет слез, это могло ему показаться, но ситуация для мышей накануне зимы в самом деле плачевная. И они не единственные, кто в природе подвергается грабежу. Симпатичный полосатый зверек бурундук частенько теряет свои кладовые. Огребают запасы отборных кедровых орехов люди, а медведь, раскопав кладовую, за закуску может прихватить и хозяина.
В Сибири иногда находят бурундуков, висящими в развилке веток. И существует поверье: с горя повесился. На самом-то деле юркие любознательные древолазы случайно защепляются между веток. А что касается грабежа, то и сами они не прочь поживиться всюду где можно.
Наши с вами знакомые староверы Лыковы многие годы страдали от набегов бурундуков. «Треть урожая теряем», — жаловался Карп Осипович.
Не имей беспощадной и бдительной стражи, вчистую своих запасов на зиму лишались бы пчелы, поживиться медом желающих — тьма. Специальная стража охраняет вход в улей. Атакуя врага, пчела умирает, но запах яда от жала мобилизует ополченье улья, и горе тому, кто безрассудно суется в пчелиный дом. Мышку, проникшую в улей, пчелы убьют, а труп замуруют в клейкий прополис. Одна лишь бабочка ночной бражник проникает в улей по «специальному пропуску». Подражая звукам пчелиной матки, мимо стражи, «взявшей под козырек», бражники смело заходят в медовый амбар.
Человек и любитель меда медведь каждый на свой лад грабит пчел. Покрытый мехом михайло не очень страшится пчелиного яда, а люди давно заметили: пчелы боятся лесных пожаров, и тысячи лет обирают насекомых под дымовою завесой. Но жизненный опыт подсказал человеку: неразумно брать из борти мед подчистую, выгодней часть его оставлять, чтобы пчелы благополучно перезимовали, а летом снова к дуплу наведаться. Так родилось пчеловодство. Сегодня человек не только забирает лишь часть пчелиной добычи, но и приходит пчелам на помощь, если запасов меда на зиму не хватит.
«Закон джунглей» в природе частенько заставляет слабого уступить свое кровное более сильному и нахальному или же целой шайке грабителей. Даже льва заставляет оставить добычу стая гиен. А в национальном парке Денали (Аляска) мне рассказали недавний случай. Больше десятка волков на глазах у туристов решили отнять у медведя убитого лося.
Медведь — зверь сильный, но выдержать долго осаду не смог. Зоологи пишут: «Даже четыре волка, объединившись, не оставляют шансов медведю отстоять свой обед».
Разбой в природе — дело распространенное. В горах копытные звери съедают копенки сена, в больших трудах припасенные на зиму пищухами-сеноставками. В пустыне жук скарабей, увидев другого жука, катящего шар из навоза, прикинув силы, соблазняется завладеть драгоценностью. Вороны не церемонятся с более слабыми в стае — отдай и все!
Иногда смышленые эти птицы объединяются в грабеже. Приметив грызущего косточку пса, одна его дернет за хвост, а другая подхватит кость, когда пес обернется к обидчице. Потом вороны будут делать разборку, выясняя право на добычу.
Два существа на этом свете особо страдают от бандитизма. На Енисее я наблюдал однажды за охотой скопы. Парившая над водой птица раза четыре с громадной скоростью падала в воду и всякий раз понапрасну. Наконец, вздымая брызги, поднялась она с рыбой в когтях и полетела к гнезду. И вот он — пират на дороге — коршун, наблюдавший, как видно, за охотой умелого рыболова. Он стал на птицу пикировать и делал это до тех пор, пока скопа не бросила рыбу. Добыча у скопы свежая, часто еще живая, и те, кто способен подобрать только снулую рыбу, но познавшие вкус свежей, подстерегают скопу на пути к дому. Орлан отберет силой, вороны, вороны, коршуны — надоедливостью. Иногда они поджидают момент, когда самец скопы передает рыбу самке, и тут нападают.
Рыболовам трудно обороняться, и очень часто добычу они роняют. И тут уж что с воза упало, то пропало — скопа никогда не поднимет, что уронила, все достается грабителю.
В птичьем мире силачи-орланы отнимают добычу у птиц послабее. Но орлан-белохвост и сам вынужден уступать более сильному орлану белоплечему. Но самыми большими вымогателями и разбойниками являются чайки. Они отнимают еду друг у друга, у сильного (кормятся возле медведей) и слабого, беззащитного. Объектом их нападения часто становится птица тупик. Этот нарядный «северный попугай» делает гнезда в норах и кормит выводок мелкой рыбешкой. Вот он на снимке — забот полон рот — летун неважный и постоять за себя неспособный. Чайки караулят тупика возле норы и лишают улова. Некоторых птиц они заставляют даже отрыгивать съеденное.
Клептопаразитизм — так называют зоологи житье в природе за счет воровства и ограбления слабых и беззащитных. По этим «законам джунглей» начинают жить также и люди, когда писаные и нравственные законы попираются или бездействуют.
Фото из архива
«Кто не любит арбузов… Кабаны за арбуз отдадут душу», — говорил дядя Гриша и показывал шкуру зверя, убитого на бахче. Эту остро пахнущую острастку арбузный сторож поднял на шестах у бахчи. Но кабанов она не пугала.
Тогда дядя Гриша сделал чучело своей персоны — на крест из палок надел дырявый пиджак и старый казачий картуз, а из соломы соорудил подобие человеческого лица. И, памятуя, что кабаны полагаются больше на обоняние, чем на зрение, в консервной банке сжигал махорку и окуривал на ночь чучело дымом. Это принесло результат — кабаны перестали интересоваться арбузами.
Обнаружив эту запись в старом «кубанском блокноте», я просмотрел также снимки всяческих пугал. Американцы птиц стращают чучелом филина. Аккуратно раскрашенную пластмассовую или деревянную большую сову можно купить в магазине. Это хороший сторож ягод в саду. А в одном месте, под Вашингтоном, я видел: филина укрепили против стеклянной галереи, о которую на лету бились птицы.
На Аляске владельцы маленьких самолетов ставят над ними филинов, оберегая аэропланы от белых «визитных карточек» чаек.
Но чаще всего пугалом повсеместно служит привычное чучело. Облик человека, специфический его запах — сигнал опасности для животных.
Сообразительные животные нередко чучело игнорируют, а смельчаки и герои (они у животных тоже, конечно, есть) норовят помочиться у чучела или сесть на него. Грача-героя я снял лет двадцать назад в огороде у лесника, куда птицы летали клевать клубнику.
Но это все чучела. С живым человеком такая дерзость не допускается — велик риск, как говорит дядя Гриша, душу отдать. Степень страха, однако, у разных животных и в разных обстоятельствах неодинакова. Глухари, например, плохо переносят близость людей и отселяются или исчезают там, где часто их беспокоят. А кабаны и лисицы, сохраняя дистанцию, ухитряются жить у нас под боком. Лисьи норы часто бывают у черты городов.
Кабанов я много раз видел, наблюдая слева шпиль Московского университета, а справа, возле опушки, — неторопливую их пробежку. На Куршской косе в Прибалтике, ободренные частыми безопасными встречами с людьми, кабаны выбегают из леса к остановкам автобуса и берут еду из рук у людей. Медведи человека очень боятся. Страхи быть застигнутыми в берлоге заставляют зверей вот сейчас, в пору ноябрьских снегопадов, прежде чем на зиму лечь, долго петлять, пятиться задом к месту зимовки. Освобождение кишечника, известное под названием «медвежьей болезни», вызывается страхом. Но черные американские медведи барибалы в Йеллоустонском национальном парке этот страх одолели: выходят к дороге или даже бегают между автомобилями — выпрашивают подачки.
Это отклонение от нормы. Но есть животные, чья жизнь протекает у нас на глазах. Человека они не только не боятся, но чувствуют его покровительство. Вспомним скворцов, вспомним ласточек, строящих гнезда под крышей сараев.
И наиболее яркий пример — белый аист. Его родственник, черный аист — редкая осторожная птица, — людей сторонится, побеспокоенный человеком, он может бросить гнездо. А белый аист селится не в лесной глухомани, а прямо на крыше сельского дома, на старой колокольне, водонапорной башне, было бы рядом болото с лягушками.
А есть животные, не боящиеся человека по другой причине. За всю историю своего существования они просто не знали его, и в их «кибернетику» страх к нему не заложен. Во время пребывания в Антарктиде я много часов провел в обществе пингвинов. Километра четыре от материкового льда — и вот они, существа как будто с другой планеты. Самки некрупных пингвинов адели сидели на гнездах, а «петушки», расхаживая по колонии, воровали для подруг камешки. Схватят в клюв строительный материал для гнезда и мчатся домой, не подозревая, что то же самое только что сделал его сосед. Побаиваются пингвины только хищных поморников, чуть появилась тень хищной птицы — пингвин встрепенется: «Я живой, не ослаб, пролетай!» И поморник улетает искать ослабших. Человека суетливая братия не боится нисколько. Я садился у гнезда с фотокамерой, и мамаша, согревая два драгоценных яичка, лишь позевывала, глядя на странного визитера.
Так же небоязливы похожие на располневших официантов большие императорские пингвины. Я протискивался в самую гущу стаи — и ничего, никакого вниманья. И лишь когда пробовал гладить «официанта» по лакированной спинке, он оборачивался — «фамильярность у нас не принята!».
Фото автора.
В Московском зоопарке недавно случилось несчастье. Погиб человек. Виновники гибели — слоны (или один из них), к которым служитель зоопарка зашел, чтобы их покормить. Другой человек, отлучившийся на время за кормом, нашел двадцатишестилетнего сослуживца лежащим раздавленным на полу. Слоны при этом выглядели спокойными и принялись за еду. Что произошло в слонятнике за десять минут, неясно.
Часто ли такое случается в зоопарках? Нечасто. Но все же случается. В Риге за полминуты тигр лишил руки легкомысленного смельчака, решившего через прутья ограды покормить зверя. А в Харьковском зоопарке любимец публики медведь Якагир убил недавно мальчишку, на потеху публике дразнившего зверя. Длинная жердь и позиция наверху металлического барьера позволяла вроде бы безнаказанно забавляться. Но медведь, изловчившись, ударил лапой по жерди так, что смахнул мальчишку в загон. И все, что было потом, жалея нервы читателей, нельзя описывать.
Это случаи, когда по легкомыслию или неразумности человек сам на беду напросился. Но бывают оплошности: не закрыли по рассеянности клетку, пренебрегли правилами содержания животных, не учли особенности их повадок.
Из хищников самым коварным является добродушный с виду медведь. Другой зверь готовность напасть чем-нибудь обнаружит — мимика, вставшая на дыбы шерсть, дрожащий кончик хвоста, прижатые уши. У медведя этого не увидишь — дружелюбие на агрессию может сменить мгновенно. Мой давний друг дрессировщик Георгий Георгиевич Шубин рассказывал, как медведь на виду у людей разорвал женщину, воспитавшую его и восемь лет безбоязненно заходившую с едой в клетку. Неясной осталась причина неожиданной ярости.
Сам Шубин подвергся нападению волка, признававшего до этого верховенство над собой человека. Причиной была ошибка опытного дрессировщика. Приводя в порядок шерсть готовой ощениться волчицы, Георгий Георгиевич не удалил из загона ее супруга-волка. Голос недовольной чем-то волчицы спустил механизм агрессии.
Но это все хищники. А слон? Воплощением добродушия кажется эта живая гора. В Дели на людной улице я видел слона с погонщиком на спине. В африканских заповедниках тихо пасущиеся слоны — сплошная идиллия. Спокойное достоинство чувствуется в повадках этих животных. Все уступят дорогу слону. «Царь зверей» — лев вовсе не претендует на царство, встретившись со слоном, потому что хорошо знает: в случае столкновения слон превратит его в мокрое место.
Слону опасен лишь человек. Африканцы в доружейное время убивали слонов, подбираясь к ним сзади и подрезая сухожилия на ногах. Смертельный риск, но при удаче — гора мяса. Воплощением ужаса стал для слонов человек с ружьем.
Много животных легло под пулями белых охотников. Спасались лишь самые осторожные, чуткие. Но и стрелки платили, случалось, высокую цену на охотах, воспетых Хемингуэем.
«Раненый слон затаивается и ждет в кустарниках идущего по следам. Схватив рукой-хоботом, он с силой ударит тебя о землю. И, чем громче ты закричишь, тем сильнее ударит он еще раз, а потом ногами тебя разотрет», — пишет белый охотник.
В африканском парке Маньяра, где слоны находятся под охраной и перестали человека бояться, мы с другом ночью попали на дороге в ловушку, и небо нам от соседства слонов показалось с овчинку Мы проскользнули мимо стада кормившихся великанов, но тут же встретили еще одно стадо, стоящее на дороге.
Слоны впереди, слоны — сзади. Возбужденные. Трубят. Мы сидели как мыши, надеясь: слоны успокоятся. Нашу машину они могли бы расплющить, как банку с кильками.
А слон, идущий по людной улице Дели? Приручен! Сложная дрессировка делает слона послушным, покорным рабом человека-погонщика — таскает бревна, волочит тяжести. Внимательность, ласка и острая пика послушание гарантируют.
В цирках умные великаны обычно смиренны — униженно исполняют, например, очень эффектный номер: на одной ноге держат громадное тело. Зрителям неизвестно, какими средствами добыта эта покорность.
В зоопарках слоны тоже производят впечатление животных, вполне покорных судьбе.
Но случаются и бунты. После драмы в зоопарке Москвы я поинтересовался: а часто ль бывают убийства в слоновниках? Оказывается, нередко. В Соединенных Штатах в последние годы жертвами слонов стали пятнадцать служителей зоопарков. В чем дело? Причины называются разные. Наиболее вероятные две: реакция на нового человека, чем-то в поступках не схожего с прежним служителем- дрессировщиком, и половое возбуждение.
В период гона все животные особо тяготятся неволей. Ветеринары установили: в этот период количество гормонов тестостерона в крови у слонов возрастает в пятьдесят раз. Попасть под «горячую руку» буйного жениха опасно. По этой причине в немецких зоопарках не держат слонов-самцов. А в Америке отказались от контактов с животными в их загонах. Общаются с ними лишь через щели и дверцы в ограде.
Иногда опасно раздражительным делает слона недуг. В Алма-Ате я сам чуть не стал жертвою великана по имени Джони. В зоопарке снимался сюжет телевизионной программы. Кормлю перед камерой Джони арбузами. Слон забирает с руки их хоботом и, как яблоки, кидает в рот. Кончились. Прошу служительницу принести еще парочку. И вдруг что-то серое метнулось к моей голове. Я резко присел и вижу: бывалая моя кепка отправлена в рот, и слон с аппетитом ее жует. «Соленого захотелось!» — попробовал я шутить. Но директор зоопарка был бледным: «Василий Михайлович, кепка — что! Шею мог обхватить, и был бы тогда некролог в газете — у слона болен зуб, и он очень злобен».
Вот такие истории. Любовь к животным должна обязательно сочетаться и с осторожностью, особенно когда это касается диких животных. Об этом нелишне сегодня напомнить.
В одночасье разбогатевшие люди на ярмарке человеческого тщеславия стараются окружающих чем-нибудь поразить — на улице «Мерседесом», а в доме — живой экзотикой. За собаку редкой породы платят полмиллиона рублей, но хочется не только у гостей разбудить зависть, приятно им нервы пощекотать. Снова входит мода на львят, волков, рысей, гепардов, благо можно живой товар купить в зарубежье. Опасное увлечение! Урок Берберовых надо помнить: львенка можно обучить садиться на унитаз, но зверь останется зверем — однажды он непременно покажет клыки и когти.
Фото из архива
Есть у нас зверь, которого кратко называют енотом. Родина зверя — Дальний Восток. В европейскую часть страны завезен он в тридцатых годах «для обогащения фауны». Новосел повсюду прижился и дошел уже в Западную Европу, не вызывая нигде восторга, — истребляет множество разной дичи. Название енот прижилось в просторечии, и в популярных писаниях зоологи его не приемлют. Название точное зверя — енотовидная собака, то есть собака, похожая на енота.
Настоящий енот, он же ракун (или даже кун из-за привычки американцев слова сокращать — Горби свежий тому пример) — житель Нового Света, северной его части.
Встречается от Флориды и до Аляски, предпочитая, однако, места потеплее. В послеколумбовское время был этот зверь вездесущим, но слава енотовых шуб «пошерстила» енотов.
Однако не истребила. Сегодня этот занятный зверь встречается повсеместно и вольготней всего чувствует себя в черте городов, где его не стреляют. В Вашингтоне один зоолог «угощал нас енотом» — вывел с фонарем в сад, и мы наблюдали, как зверь пировал у корыта с водой, полоская припасенные для него угощения.
А на Аляске в Анкоридже есть ресторан, куда еноты приходят клянчить еду, и это служит ресторану хорошей рекламой.
Не надо описывать, как выглядит этот зверь, — перед вами на снимке два молодых енота, бесстрашно позирующих фотографу, но надо сказать о хвосте этих лазальщиков по деревьям — он полосатый, как тельняшка матроса, и бросается в глаза сразу. Для самих енотов это нечто вроде семафора — с его помощью собратьям сообщается разная информация.
Повадки зверя восхищают всех, кто его наблюдал. «Игрив, жизнерадостен, а любознательность его не знает границ — он все понюхает и потрогает, поцарапает, попробует зубом. Хитер, как лиса, и живуч, как опоссум». «В неволе готов играть со всяким зверем, который на это согласен», — пишет Врем. Когда играть не с кем, енот играет с собственным хвостом, обматывает свой нос травинками, с любопытством разглядывает свои царапины на песке и делает новые. Неволю он переносит легко, быстро становится ручным, хотя собачьей привязанности к человеку у него нет. В зоопарке содержать енотов легко. Но американская его шуба жидковата при наших морозах. Зимой еноту нужно теплое помещение. По этой причине, например, в Московском зоопарке зверей этих нет.
Таков настоящий енот.
Фото из архива
Итак, наш общий портрет вороны. Спасибо за письмо. Первое впечатление от них — ворона вездесущая птица. Орнитологи говорят о «демографическом взрыве» ворон. В европейской части России, по их мнению, сейчас обитает более двадцати миллионов птиц. Это в семь-восемь раз превышает их оптимальную численность. Причина обилия ворон в поразительной их приспособляемости к самым различным условиям существования, всеядность, способность учиться, перенимая опыт у старших и преуспевших.
Пищевое разнообразие у ворон поразительно. В городе они всегда найдут себе что-нибудь в мусорном ящике, утянут, проявляя бездну изобретательности, еду с балкона.
В природе они едят лягушачью икру и самих лягушек, ловят мышей и кузнечиков, клюют снулую рыбу и ловят живую, на юге таскают с деревьев орехи, из садов — клубнику и виноград, на морских побережьях собирают моллюсков.
Много ворон кормятся у дорог — сидят на деревьях и ждут происшествий. Раздавит машина мышь или крысу — вороне обед.
Есть вороны — специалисты по туристским столикам и местам пикников. Семен Степанович Гейченко, директор Дома-музея в Михайловском, рассказывал мне о вороне, которая насобачилась открывать сумки с застежками «молния».
Такие проделки ворон забавны. Однако на промысел их надо глядеть серьезно, когда дело касается разорения гнезд. Птенцы и яйца больших и маленьких птиц — объекты постоянного интереса ворон. В дельте Волги, где птицы великое множество, царит над всеми ворона. Появление человека на лодке для серых разбойников-вожделенный момент. Испуганно с гнезд слетают бакланы и цапли. Воронам это и надо — в мгновение ока множество гнезд разграбляется.
Там, где много ворон, остальной птичий мир подавляется, повсюду слышно лишь карканье.
Незаурядный ум врановых (ворон, ворона, сорока, галка, кедровка) у ворон особо заметен, поскольку птица постоянно у нас на виду и потому, что близость к людям веками оттачивала блестящие природные способности этой птицы. Получая многое по наследству, ворона и учится, обретает жизненный опыт. Птенцов вороны продолжают кормить и воспитывать после того, как те покинут гнездо.
А вот штрихи к портрету нашей избранницы.
«Умна!» В десятках писем рассказано о том, как вороны бросают на камни сверху орехи. Этот способ их расколоть, надо думать, известен птицам давно и закрепился в их генетической памяти. Но вот наблюдения Марии Михайловны Логиновой (Челябинск): «Большая часть жизни прошла у меня на Кавказе… Иду однажды по улице нашего городка, смотрю, ворона меня провожает — то на забор сядет, то впереди на дорогу. В клюве орех. Гляжу, бросила орех мне под ноги. Я прошла мимо, не понимая, в чем дело. А ворона схватила орех и, обогнав меня, снова бросила. Тут уж я сообразила, что надо делать, — каблуком на орех наступила. Это и нужно было вороне. Ну кто скажет, что нет у этой птицы извилин в мозгу!»
«Вороны не только умны, но и поразительно наблюдательны, — пишет семья москвичей Соловьевых. — Два мартовских кота сидели на крыше, истошно вопя и не спуская друг с друга глаз. И надо же, именно в этот момент две вороны подскочили к котам и стали бесстрашно выдергивать шерсть из хвостов (шло строительство гнезд). Коты никак не реагировали — нельзя было в такой момент повернуть голову, это означало бы капитуляцию. Обретаясь постоянно с котами на крышах, вороны, как видно, давно присмотрелись к повадкам соперников и действовали очень смело».
«Мало сказать «вор» про ворону, надо добавить еще: очень изобретательный вор», — пишет Н. Архипова из Москвы и рассказывает о характерных для ворон посещениях городского балкона — перетаскали однажды два десятка яиц, а потом вынули из кастрюли с лапшой курятину.
К человеку ворона всегда относится с подозрением. Она тонко чувствует меру опасности, избегает подвохов и доверится скорее женщине, чем мужчине, потому что от ребятишек и от мужчин чаще всего ощущает угрозу.
«Шла я в морозный ветреный день из сельского магазина. В корзине — хлеб. Вдруг с изгороди в двух метрах от меня взлетела ворона и стала делать круги, чуть не касаясь моей головы. Я отщипнула уголок от буханки, ворона взяла его почти из руки» (А. Чабас, Амурская область).
Итак, ворона умна, воровата, бесстрашна, но осторожна, способна везде прокормиться, ко всему приспособиться, она игрива и любознательна, вызывает восхищение своей находчивостью и повадками. «Но чрезмерная численность этой птицы — угроза всему пернатому миру. На ворону нужна узда», — пишут люди, хорошо знающие нынешнюю обстановку в природе.
На этом и поставим точку в коллективном нашем портрете вороны. И обратимся к еще одному представителю врановых — ворону.
Будем помнить: ворон — «не муж вороны», это «одетая в черное» более крупная и столь же умная, как и ворона, птица. Но встречается реже, и в городе ворона не увидишь… Поэтому наблюдений ждем от охотников, натуралистов и от всех, кто часто бывает в природе. Девиз наш прежний: «Пишем, что наблюдаем, а чего не наблюдаем, того не пишем».
Фото из архива
Кукаре-ку-у!.. Еще темно, но ясно: день уже на подходе, петух прокричал. С другого конца деревни вторит ему еще один голос, еще… После этого «живые часы» могут еще подремать на насесте, но, как заведенный будильник, через некоторое время Петро опять кукарекнет, и опять ему отзовутся — первый признак, что какая-нибудь снегами заметенная деревенька еще жива. Жизнерадостная, любвеобильная птица — петух. В унынье впадает исключительно редко, державная поступь, золотой гребешок, маслена головка, шелкова бородка, яркий мундир и шпоры делают петуха похожим на гвардейского генерала. Ученые, знающие тайные силы гормонов и психики, говорят, что простое присутствие петуха во дворе заставляет кур нести яйца. Но забота Петра состоит в том, чтобы каждое яичко во вверенном ему гареме было оплодотворенным, чтобы из него появился цыпленок. И Петя старается.
Таков его жизненный статус. Если предназначеньем этим он начинает пренебрегать, дела его плохи, они непременно ведут к лапше с курятиной — петух, не интересующийся любовью, в хозяйстве не нужен. И природа позаботилась, чтобы в масштабах двора все бы при петухе было. Бодрость ему обеспечивает высокое кровяное давление, сравнимое только с кровяным давлением и жирафа, и человека, а привлекательность и осанку — необычайно яркий наряд.
Понаблюдайте за молодцом — кто может посоперничать с ним? Только тот, кто сильнее, вправе верховодить над курами. Выяснением этого петухи заняты непрерывно. И дело не кончается демонстрацией налитого кровью гребня и «звоном шпор», почти всегда — драка, не ритуальная, а самая настоящая, с кровью, с пусканием по двору перьев. Присутствие другого петуха на дворе невыносимо для повелителя кур.
В детстве, помню, соседский петух побивал нашего, и куры предательски покидали родимый двор ради общества победителя. И это побежденному стоило жизни — отец отправил его на плаху, а новый петух, принесенный в корзине от бабушки, в одночасье восстановил паритет с драчливым соседом.
У друга, жившего в донской станице, двор был похож на ковчег — столько всего там было! Были и петухи — огромный, по имени Фаворит, и два маленьких аккуратных петушка бентамской породы. Между собой петушки странным образом ладили, дрались они с Фаворитом. По отдельности каждый одолеть громилу не мог.
И петушки объединялись. Занятная это была картина — два почти игрушечных драчуна, отважно распустив перья на шее, подступались к гвардейцу двора. Великой драка не получалась, не было повода для большого соперничества — петушки не пытались соблазнять обычных дворовых несушек, а маленькие бентамки оставляли холодным сердце грузного Фаворита.
Было бы странно, если бы любознательность человеческая не попыталась вывести породу особо драчливых птиц. И она хорошо испытанными приемами искусственного отбора давно уже выведена. Называется эта порода бойцовые куры. Я видел их в Средней Азии у любителя-птицевода — поджарые, мускулистые, агрессивные. По драчливости бойцовые петухи превосходят перепелов и, возможно, являются эталонами боевитости во всем живом мире. У людей исстари существует страстишка наблюдать, как дерутся гуси, перепела и петухи. А на острове Бали в Индонезии это уже не страстишка — большая страсть! Петушиные ристалища собирают множество зрителей, на участников поединка делают ставки, и очень немалые. Схватка продолжается до тех пор, пока один петух не погибнет. Способствует этому вооружение — на ногу бойцовой птице привязывают стальную отточенную и острую, как игла, шпору.
Сила удара вооруженной ноги такова, что насквозь пробивает человеческую ладонь. Под рев толпы пернатые гладиаторы атакуют друг друга, и один из них окровавленным падает. Тут же выпускают другую пару. «Из восьмидесяти птиц, допущенных к поединку, только сорок унесли в корзинах живыми, — пишет один очевидец. — Потеху эту пытаются запрещать, но не потому, что много на поединках куриной крови и необузданной страсти, а потому, что иной бедняк в азарте проигрывает все, что имеет, оставляя детей без горсти риса».
Бойцовых петухов мой знакомый в Алма-Ате в порядке опыта использовал для добычи фазанов. Боец догонял франтоватого дикаря и, принимая его за соперника, забивал. В некоторых южных странах отважных бойцов используют для охраны жилища от крыс и змей.
Даже обычный дворовый петух бывает с особым норовом драчуна. Наша соседка в селе Орлово до войны умерла от того, что ударил шпорой в ногу любимый ее петух. Не велика была рана, но, видно, попала в нее инфекция (петухи постоянно ковыряют навоз) — и случилось заражение крови.
Такой характер у птицы. Но петуха во дворе мы наблюдаем и за мирным занятием. Посмотрите, как усердно разгребает Петруша мусор, как ласково кличет-«Ко! Ко-ко-ко!..» — зазывает кур, и они прибегают. Обычный случай, когда петух бросается на кота, кравшегося к цыплятам или утятам. Я знал Петра, который садился обогревать цыплят, брошенных нерадивой наседкой.
Иногда петухи попадают в забавные положения. Наклевавшись ягод от винной настойки, петух пьянеет. И зрелище это на птичьем дворе столь же сенсационное, как и пьяный генерал в форме на людной городской улице. А однажды я увидел зрелище совсем необычное.
Приехав к своим друзьям в деревню Данки под Серпуховом, я увидел знакомого немолодого уже петуха… в жилетке. Драчуна потрепали собаки. Но, видно, Петро легко им не дался. Он был общипан почти донага и покусан. Но ожил. И, шатаясь, приплелся из леса во двор. Хозяйка, увидев посиневшего, почти голого предводителя кур, обмерла. Она наскоро сшила ему жилетку на вате. И Петро, стыдясь кур и забыв о любовных страстях, носил ее, пока не отрастил новые перья.
Ну что же еще нам вспомнить о герое грядущего года… Петух — всеми любимая птица. И поскольку куры распространены по всему свету, то много людей о скором наступлении утра узнают по знакомому «Кукаре-ку-у!». Повсюду петухи — жители сельские, деревенские.
Долгое время ходила легенда, что в Москве живет только один петух — у Олега Попова. Есть ли петух у знатного клоуна в наши дни — неизвестно. Но «Кукаре-ку!» раздается в городах сейчас уже часто. Яйца почем? Вот и заводят кур на балконах. А где куры, там и петух.
Уместно сказать еще: у всех народов петух — важный персонаж сказок. На рисунках его изображают воинственным — с косой или саблей. Ну а в году грядущем петух повсюду будет украшать календарь. События нашей жизни с этим символом можно связывать только в шутку. И эта заметка на пороге года, который предписано «курировать» петуху, — всего лишь повод написать о занятной и всеми любимой птице.
Своим друзьям новогоднюю карточку с петухом я снабдил пожеланием: «было бы что поклевать», а другу, отдающему много времени политике, посоветовал не уподобляться некоему петуху, который думает: «Утро начинается потому, что я кукарекнул».
С Новым годом, друзья!
Фото из архива
Об аляскинской бабушке Эбби мимоходом я как-то уже говорил. Но стоит о бабушке-рыболове сказать и подробней. Ее зять, потомок русского «хосака» (казака) Ифрем Кожевникоф (Ефрем Кожевников) в деревне Русская Миссия на Юконе служит истопником и сторожем в школе. После знакомства и легкого ужина Ифрем предложил нам с приятелем посетить баню. Мы посетили. А когда, пробежав по аляскинскому ночному морозу на ночлег в школу, сели за чай, я спросил:
— Ифрем, а рыбу зимой ловите на Юконе?
Ифрем кивнул.
— Нельзя ли завтра пойти поудить?
Ифрем замялся:
— Не мужское дело — ловить рыбу удочкой подо льдом…
Оказалось, рыбу удочкой ловят исключительно женщины.
— Наверное, есть мастерицы этого дела?
— Есть, — сказал Ифрем, — моя теща. Больше ее никто не поймает.
У тещи нашего друга тоже была частица казачьей крови. Звали бабушку Эбби Степаноф (Эбби Степанова). И утром Ифрем привел меня к теще — объяснить, что к чему.
Бабушка Эбби пожаловалась на боли в костях, объяснив, что и у рыбы тоже в такую погоду кости болят — ловиться не будет. Но мы вечером должны были из Русской Миссии улететь, и я попросил: давайте попробуем.
— Ну ладно, — сказала бабушка Эбби, — попробуем.
Сборы были недолгими. Две удочки с блеснами, тряпицу с кусочками лосиного мяса и две картонки из ящика из-под пива, для подстилки на льду, бабушка Эбби покидала в корзину из ивы, дала корзину мне в руки и, усевшись за руль вездехода, пригласила сесть сзади и держаться за ее шубу.
Через пять минут мы были в нужном месте
Юкона. Кто видел наши большие сибирские реки зимой, легко представит себе белый широкий холст, опушенный сизым ольшаником, ржавыми ивняками и черными елями. Толщина льда была более метра. Но долго работать пешней не пришлось. Расположившись на льду, мы с бабушкой Эбби черпаками почистили старые лунки и, постелив картонки, уселись, как сидят на коврах жители теплой Азии.
Несколько слов о снасти. Еловая палка величиной с поварешку, к ней привязана леска — витой зеленого цвета шелковый шнур толщиною в полтора миллиметра. И блесна. У меня сизая, размером с чайную ложку, у бабушки Эбби — ярко-желтая, с темными поперечными полосами. Мне было показано, как надо сажать на крючок лосиное мясо. И, господи благослови, охота на юконских щук началась…
Кости у рыбы в этот серенький день перемены погоды, как видно, в самом деле болели. Глядя, как бабушка Эбби дергает свою леску, я старательно делал то же самое. Но нет, не обращали щуки внимания на игру блесен где-то на глубине шести метров. Бабушка Эбби сменила побледневший, размокший кусочек мяса. И я сменил. Оба мы очень старались, обоим хотелось улова, пусть символического. И когда надежды у меня оставалось уже на донышке, бабушка Эбби вдруг крякнула: «Эк!»-и я увидел, как возле нее, покрываясь пудрою снега, забилась средних размеров рыжеватая щука. Бабушка подмигнула, посоветовала еще раз сменить наживку, и я, украдкой подглядывая, как работает своей палкой бабушка, был полон решимости вынуть из Юкона свою долю. Увы!
А бабушка Эбби снова крякнула, и я увидел на льду уже рыжего великана килограммов на пять. «Ту зеро!» («два ноль!») — подмигнула старушка и великодушно предложила поменяться лунками. Я униженно согласился. «Эк!., три ноль!» — сказала бабушка, извлекая из моей лунки некрупную щучку и предложила теперь поменяться удочками. К месту ловли между тем подъехали два снегохода. Мужчины оставили на Юконе жен-рыболовок, а сами отправились в лес за дровами…
Все на Юконе вертится вокруг рыбы. Рыба — основа жизни. Ловля идет круглый год, но страдная пора — летом. О ней на Аляске говорят так же, как в краях хлебопашцев, — «день год кормит».
Аляска не знала хлеба. Рыба была ее хлебом. Если сушеную лососину макать в тюлений жир, получается «хлеб с маслом». Бывала на столе лосятина, оленина, бобровое мясо, но главной заботой всегда было — запасти рыбу. «Когда по Юкону идет чавыча, — пишет путешественник прошлого века, — жители деревень остерегаются всякого шума, все работы проводят в лесу». Вряд ли это надо считать суеверием или причудой, если припомнить: и на Дону, когда нереститься шли осетры, запрещались звоны церковных колоколов.
Сегодня у жителя аляскинских деревенек на столе хлеб, кофе, сладости, фрукты, как и прежде, лосятина, но главное блюдо — все-таки рыба. Зимою ловцы переключаются на подледный сетевой лов нельмы, сигов, налимов, плетенными из хвороста «мордами» ловят любимых всюду миног. Ловлей щук на блесну мужчины пренебрегают — «женское дело». И в самом деле вроде не трудно — прорубил лунку и сиди терпеливо, подергивай леску.
— Рыба, кажется, тоже понимает, что это женское дело, — улыбаюсь я моим компаньонкам. Они хохочут. У каждой две-три пойманные щуки. У меня — ни одной. Общее мнение: день для ловли неподходящий — погода не та. И я принимаюсь за съемку. Бабушка Эбби позирует с удовольствием, вертит щуку и так, и сяк.
Обычный улов этой бабушки-рекордсменки — пятнадцать — семнадцать рыбин.
— Бывают крупные?
Бабушка разводит в сторону руки. И это не обычная для удильщика похвальба. В аляскинских водах водятся сущие крокодилы — щуки весом до пятнадцати килограммов. Великанша, попавшая в книгу рыболовных рекордов, весила 21 килограмм 720 граммов.
Фото автора.
Поговорим сегодня о животном под названием блоха. Не очень приятное существо? Да, стоит в одном ряду с клопами, клещами и вшами. Но, во-первых, у Природы нет пасынков, все у нее любимые чада — и человек, и какая-нибудь козявка, всем дано место под Солнцем. Во-вторых, блоха всегда вызывала странное любопытство людей. И третье, при некоторых обстоятельствах блохам свойственно увеличивать свою численность, что чревато не только беспокоящими укусами, но и кое-чем посерьезней.
Словом, объект, достойный внимания.
Биолог, разглядывая насекомое в микроскоп, восхитится уникальным строением блохи, приспособлениями не только пить кровь, но при большом числе шипов, крючков, волосков, гребешков сноровисто продвигаться по дебрям волосяного покрова животных, в перьях птиц, в кружевах белья и в складках грубой одежды.
Особый интерес человека всегда вызывала способность блох к невероятным прыжкам. Человек, имей он такие же данные при своих размерах, должен был бы прыгать выше шпиля Московского университета.
Блоха — существо древнее. Живет на земле уже пятьдесят миллионов лет. Человек по сравнению с ней в истории эволюции жизни — дитя.
Любопытно, что за столь протяженное время облик блохи почти не претерпел изменений — в кусках янтаря она выглядит так же, как наша современница.
Блохи распространены по всему свету. Их 1830 видов. Но для непосвященных все они «на одно лицо». И только узкие специалисты по какому-нибудь волоску могут отличить один вид от другого. Представляете трудности этой работы! И все-таки все виды блох учтены, на каждую заведено «дело». И существует уникальная коллекция блох. Собрали ее не специалисты, а обыкновенный любитель энтомологии Н. Ротшильд. Вы подумали: однофамилец знаменитого финансового магната. Нет, сам магнат Ротшильд. Из мира денежных махинаций человек в частной жизни уходил в мир бабочек и жуков и прославился собиранием блох. Коллекцию свою Ротшильд передал лондонскому музею, выделив крупную сумму на ее обслуживание и на дальнейшую «ловлю блох». Коллекция имеет исключительную научную ценность. Она является сравнительным эталоном в исследованиях животного мира. Только описание коллекции составляет десять отдельных томов.
И если с виду курьезные страсти Ротшильдов фактически — дело серьезное, то более ранние увлечения блохами воспринимаются ныне как смешные причуды. Ну а что вы скажете о галантных французах, носивших на шее цепочки с золотыми шкатулками-клетками, в которых обретались блохи, пойманные на теле возлюбленных, и о возлюбленных, оберегавших блох, чтобы было за чем охотиться. И увлечение это не такое уж давнее — XVII век.
Позднее в моду вошли блошиные цирки. Блох, одетых в жилетки, штанишки и панталоны, запрягали в золотые коляски, заставляли ходить по канату, совершать головокружительные прыжки. Забавляясь с этими оригинальными насекомыми, люди не ведали, что играют с огнем.
Тут самое время вспомнить о болезни, многие сотни лет бывшей бичом человечества.
Чума. Более страшного слова люди не знают.
Первое упоминание о «черной смерти» находим в Библии, а позже многочисленные хроники и воспоминания оставили страшные свидетельства о болезни, буквально косившей народы. «Ассирийский царь Синанкериб в несколько дней потерял 180 000 воинов». «В Константинополе в 544 г. от чумы каждый день умирало до пяти тысяч человек, а в отдельные дни до десяти тысяч». «От чумы не было человеку спасения, где бы ни жил — ни на острове, ни в пещере, ни на вершине горы. Многие лежали по нескольку дней не сожженными», — пишет хроникер Византии.
Из южных районов чума проникла в страны Европы. В средние века от нее погибло около 25 миллионов людей — четверть тогдашнего населения.
Люди не знали причины болезни. Подозревались: «отравленный воздух», «миазмы, исходящие из земли». От внимания людей, однако, не ускользнуло, что болезнь приносится войском, караваном купцов, кораблем, бросившим якорь в порту. («Эпидемию 720–721 годов во французском Марселе связали с приходом из Сирии торгового судна. Из 90 тысяч жителей города 40 тысяч погибли.) Это была плата за беспечность, ибо уже в XII веке в Венеции были приняты жесткие меры: корабль, пришедший в порт, сорок дней оставался на рейде — следили, не вспыхнет ли среди команды чума. Слово «карантин» — производное от итальянских слов «сорок дней» — пришло к нам от давних попыток бороться с «моровыми болезнями».
Люди давно догадывались: болезнь передается как-то от человека человеку. Уже в средние века во время чумы предписывалось не собираться кучно на площадях, в церквах и тавернах. Замечено было и еще кое-что.
В Индии люди покидали поселки, как только обнаруживали в них мертвых крыс, вслед за смертью которых начинался мор у людей. С неожиданной гибелью черных крыс связывали появление чумы и в Европе. Но как объяснить эту связь? Ответа не было до той поры, пока люди не узнали о существовании невидимых глазу животных, способных болезнетворной массой своей сеять смерть. Микроскоп помог разглядеть эти формы жизни. Появились названия: микробы, бациллы, вирусы. Подбираясь к разгадке чумы, исследовали кровь погибших крыс и погибших людей. Нашли в ней одну и ту же бациллу! Но есть, наверное, и посредник, передающий болезнь? Под подозрение попала блоха.
И вот картина под микроскопом: организм ее был буквально напичкан уже знакомыми бациллами. Так, в 1898 году было установлено: переносчик чумы — блоха. (Знать бы это кавалерам XVII века, ловившим блох в постелях возлюбленных!)
Разумеется, не каждая блоха обязательно носила в себе болезнь. Транспортировщиками чумы в человеческом мире блохи становились, когда разгорался пожар эпидемии. Но откуда все начиналось? Энергичными исследованиями было установлено: чума — болезнь на земле древнейшая. Регулярно косила она грызунов — песчанок, сурков, черных крыс. Плодовитость этих сынов Природы очень большая и узда на полчища их должна была отыскаться. Как только численность норных зверьков вырастала и они входили в большее, чем обычно, соприкосновение, чума с помощью блох выкашивала чрезмерность. Так было всегда.
Человека чума особенно не касалась, пока людей было немного и пока они не особенно двигались по Земле. Какой-нибудь охотник, промышлявший сурков, оказавшись в зоне болезни, погибал. Этим чаще всего и кончалось. (Монголы с давних времен, заметив в степи место массовой гибели грызунов, место это помечали камнями. И никто тут не смел появляться.)
Большие пожары чумы в Европе потухли уже в XVIII веке, хотя отдельные вспышки возможны и в наши дни. С распознаньем природы болезни появились активные формы борьбы с чумой — карантин, вакцинация, лекарства. Но и до этого автоматически обуздали чуму в Европе две важные экологические причины. Распаханы были целинные степи с вековыми колониями грызунов, и, стало быть, ликвидированы природные очаги болезни. Вторая причина связана с вытеснением черных крыс натиском пришедших с востока крыс серых (пасюков). Крыса серая к чуме менее восприимчива. И, хотя она тоже может быть источником чумы и других эпидемий (очень тревожен рост численности крыс в нынешней замусоренной Москве!), все же черная крыса опасней.
Природные очаги чумы сохраняются в азиатских, африканских и американских полупустынях, а также в горах. Но существует противочумная служба (в бывшем Советском Союзе она была образцовой), и большие вспышки чумы уже маловероятны. А если болезни нет, блохам нечего и распространять. Да и повывелись блохи. И если санитария у нас совсем уж не пошатнется, шансов даже просто увидеть блоху немного, разве что в птичьем гнезде или же на собаке. Но насекомое это распространяется быстро и было не так уж давно в жилищах обычным. Оно оставило нам поговорки: «Какая блоха тебя укусила?», «Никакая блоха не плоха…», «Поспешность нужна при ловле…».
И вспомним шаляпинский бас о блохе… Интересное насекомое!
Фото из архива
Занятно?.. И это не цирк. Коза развлекается. Причем жертва гимнастических упражнений, как видно, уже привыкла к таким прыжкам — не реагирует, спокойно щиплет траву…
Козы знакомы с детства. Я их пас или, на вечер глядя, ходил встречать: пастух, прогоняя коз улицей, не мог за всеми бестиями углядеть, обязательно разбегались по огородам, всюду предпочитая капусту.
Перед войной козы были в селе диковиной. Насмехаясь, называли их «сталинскими коровами». Однако в военные годы козы спасли многим детям если не жизнь, то здоровье. Когда в феврале у наших Катьки и Майки появлялись козлята, их приносили в избу и помещали в просторный ящик. Попахивало. Но неудобство это сторицею окупалось. Козы давали пять литров превосходного молока в день — хватало козлятам и ребятам.
Недели через две малышам в ящике становилось тесно. Их выпускали. И тогда начинался в избе кавардак. Ходьба по полу козлят не устраивала. Им надо было куда-нибудь прыгнуть — на лавку, на кровать, на сундук.
Однажды один акробат ухитрился четырьмя копытцами утвердиться на головке прикрытой шалью швейной машины — бесплатный цирк на дому!
Взрослые прыгуны свои способности развивали. Соседский козел, помню, стоило только пригнуться, норовил без разбегу прыгнуть на спину. И это ему доставляло явное удовольствие. А однажды он собрал толпу любопытных, объявившись на соломенной крыше возле самой трубы. Гадали: как мог забраться? Оказалось, с кучи навоза козел залез на забор и по торцам не очень толстых досок прошел до ветлы, а с нее уже прыгнул на крышу. Обратный путь оказался для козла затруднительным, пришлось его вызволять. И что же, на другой день обладатель апостольской бороды повторил номер — опять его увидели у трубы.
Прародина коз — горы. Жить они приспособлены у самой кромки снегов, где у Природы на учете каждая сухая былинка. Но козам этого корма довольно. По краям пропасти, по скальным уступам, по тонким каменным гребням ходят они в поисках скудной пищи — чуткие, осторожные, бесстрашные в легких прыжках. На третий день от рождения козленок идет за матерью по всем опасным путям.
Дикие козы есть в горах Европы, Азии, Африки, видел я их на Аляске. Считают, родословная домашних коз восходит к азиатскому винторогому козлу. Но вполне возможно, что родня у коз есть в разных местах земли.
Лучше всего домашние козы чувствуют себя там, где есть горы. И не случайно большим числом коз славятся Турция, Греция и Швейцария. Они тут пасутся часто почти безнадзорно.
Были времена, они роднились с горными дикарями, принося крепкое, способное к размножению потомство. Многие козы дичали. Людям это стоило дорого. Козы в буквальном смысле съели леса во многих южных местах Европы, в Малой Азии и Северной Африке, они способствовали опустыниванию земель.
Скотоводство продвинуло коз на равнины. Они тут чувствуют себя вполне хорошо. И все-таки гор козе всегда не хватает. Она ищет любую возможность куда-нибудь влезть: на сарай, на стог соломы, на трактор, на… дерево — у Дона я видел вербу, облепленную козами, как обезьянами…
В библейской древности коз заводили, главным образом, ради пуха, мяса и кож. Знаменитые кашмирские шали и мохеровые шарфы — козий пух. Но издавна славится и козье целебное молоко, особо — парное. В прошлом веке в Европе у двери молочных лавок держали на привязи коз. «Вам сколько?» — спрашивал продавец и надаивал на глазах покупателя сколько надо. А в египетских городах, пишут, еще недавно можно было увидеть женщину, гнавшую улицей три-четыре козы: «Сладкое молоко! Сладкое молоко!» Кому надо было козьего молока, открывали калитки и подавали посуду…
Как далеко ушел человек от этого примитивного доения прямо на улице! И что остается в бумажных пакетах от прежней ценности молока?!
И в заключение несколько слов о козьем характере. Умна, подвижна, капризна, задириста и всегда сама по себе. Привязчива к человеку, но может неожиданно дать рогами под зад. Одним словом, коза-дереза.
Фото из архива
В конце лета я получил от Агафьи письмо на восьми листах — всякие пожелания, новости, жалобы на болезни и на то, что «никто не летит», изба недостроена, печь надо класть, Лето в горной Хакасии стояло дождливым, летных дней почти не было. Но и зимой вертолеты увидел я дремавшими на приколе.
Как вареные раки, брошенные на холод, заиндевело горбились они на стоянке. Летать некому. Цена — пятьдесят две тысячи за час — неподъемна. Летают только по крайней необходимости. Одна из них — вывозить охотников из тайги.
К этой оказии я и пристроился со своим рюкзаком.
Летим. День из тех, о которых Пришвин сказал: весна света. Тайга нежится на ослепительном солнце под подушками снега. Его так много, что стадо маралов, спугнутых на кормежке шумом мотора, увязает в снегу и останавливается.
Река Абакан на быстринах не замерзает даже в очень большие морозы. И во многих местах по белому полю тянется черная лента воды. Она ведет нас все выше и выше в горы.
Один из охотников ждет прилета на дальней точке за рекой Еринат. И вот уже видим: суетится кто-то у темной груды поклажи. Представляю, каким сладким кажется человеку сейчас шум мотора. Четыре месяца без людей.
Вертолет не садится, лишь зависает, накрывая страдальца свистящей пургой. Летят в открытую дверь подбитые мехом широкие лыжи, ружье, собака, ящики и мешки и, наконец, кошкой влезает в машину леший, заросший рыжей щетиной, в сосульках, пропитанный снежной пылью. «Братцы, чего-нибудь закурить!» Как на войне, предпочел сигарете махорку. Глядит на всех жадно, как будто вернулся из космоса… Ноябрь был мокрым, промысел вовремя не пошел, пришлось сидеть в тайге по февраль. «Ребята, еще табачку…»
Агафья, услышав шум вертолета, вынырнула из-под елок, едва мы коснулись колесами снега. Винт еще крутится, а она безбоязненно семенит к вертолету, благодарно машет варежкой летчикам.
Стихает мотор. И в белой молитвенной тишине слышен отчаянный лай Дружка. Ему, выросшему возле людей, здешнее одиночество на привязи, надо полагать, кажется каторгой. Взвивается на задних лапах от счастья, что видит людей.
Местечко между тем выглядит тут обжитым. Постройки — курятник, избушки, загон для коз, кладки дров — похожи на маленький странный Шанхай. На всем пласты снега толщиною едва ли не в метр. Над избушкой столбиком тянется к небу тощий дымок. Пар идет из ноздрей у застывших от любопытства коз. Изрыгает из пасти пар, готовый всех облизать и облапать Дружок.
Хозяйка приглашает нас в горницу.
В прежней старой избе мы бы не поместились, теперь дело другое — просторно, светло, стены обиты дощечкой. Конечно, все разбросано как попало. Но такое приходилось наблюдать и на дальних лесных кордонах — если люди появляются редко, хозяйка с беспорядком свыкается и уже не стыдится его. Для Агафьи же это все привычно с рождения.
— Вот печь… — застенчиво обращает хозяйка наше внимание на произведение из двух полубочек, глины и кирпича.
От Ерофея я уже слышал всю эпопею сооружения новой печи. Трудились над нею всю осень. Глиняный корабль с трубой занимает порядочно места. У теплого бока печи лежанка — спать, в просторном чреве весело потрескивают сухие полешки кедра.
— Довольна избой?
— Да, неплохо, спаси Христос, вышло…
О подробностях жизни минувшего года говорить некогда. Предвидя это, ночью перед полетом обо всем я расспрашивал Ерофея. Он, помогая Агафье, а позже охотясь, прожил в краях этих с августа по декабрь. В августе достраивал с лесными пожарниками избу, потом, проводив строителей, сооружал печь, помогал рыть картошку, заготовил на зиму дров. Для охоты поселился Ерофей в пятнадцати километрах от «поместья» Агафьи, в брошенной лыковской избе.
Каждые десять дней спускался на лыжах к избушке Агафьи («По глубокому снегу около четырех часов ходу».) Тут дожидалась его работа, с которой Агафья не могла справиться в одиночку.
Приносил с собой Ерофей хрипевший на севших батарейках приемник. Краем уха, хоть и «греховное дело», Агафья «мирские» голоса слушала. И вполне понимала, что к чему в удаленной от нее жизни. «Это це же стреляют, креста на них нет…» Или обмолвится: «Да-а, и в Писании сказано: будут глады, моры и гонения по местам».
Ерофей, охотничая, претерпел в этом сезоне немало лишений. Находясь с августа у Агафьи, попросил во время заброски в тайгу охотников переправить ему продовольствие на зиму. Но в суматохе мешок забыли. И поправить оплошность было нельзя — прилетов не было. «Мясо промыслить не удалось. И без чая и сахара жил. Пробавлялся картошкой, лепешками и лапшой. Жидковато, конечно, при хождении по тайге, зато фигура теперь, как у лося. И борода вон какая!»
И с ружьишком у Ерофея невеселое приключение вышло. Ружье он спрятал в тайге в старой кедрине. И надо же, именно это место в прошлом году накрыло лесным пожаром.
С тревогой и любопытством добрался охотник к своему тайнику. «Сгорела кедра. От ружьишка осталось только железо. Ложу новую сделал. Из стволов в годности только один. С этим снарядом и добыл любительским промыслом пять положенных соболей. Размышляю вот, во что выручку обратить. Либо чай, сахар, либо — ружье, в тайге нельзя без ружья».
Вспоминая этот ночной разговор с Ерофеем, я подумал: надо бы нам помочь этому бесхитростному человеку. И помочь можно просто. Возможно, у кого-то без надобности хранится в доме старенькая двухстволка. Подарив ее Ерофею, вдруг оказавшемуся в обстоятельствах очень стесненных, мы тем самым протянем руку Агафье, помощь которой стала для Ерофея частью судьбы. Если слово это будет услышано, напишите мне в «Комсомолку».
…Зимний полет в верховья Абакана Ерофей, конечно, не мог пропустить. Пока мы тихо беседуем, пока Агафья раздает автографы кому на клочке бересты, кому на сотенной бумажке, Ерофей по-хозяйски оглядывает печь, прикидывает, сколько надо бы в нее кирпича доложить, справляется о козах, кормит с руки приунывшего петуха. Заходит он в избу вспотевшим, через распахнутый ворот рубашки виден шнурок креста. Я еще во время вечернего разговора шнурок заметил. «Влиянье Агафьи?» — «Да, получается так…»
Больной о болезнях будет в первую очередь говорить. Агафья — не исключение. И надо, как врачу, терпеливо выслушать ее жалобы. «Ломит спина… рука болит… ноги что-то плохо слушаться стали». Все леченье теперь Агафья связывает с горячими ключами. Они ниже по Абакану. Осенью Агафья упросила летчиков туда ее завезти. Оставив хозяйство на Ерофея, «восемь дней купалась в горячей воде с пользой великой» — зажила на руке рана, и оказались ненужными мази, которые вез я ей из Москвы. А вот спина, руки, ноги — болят. И разговор кругами опять приходит к горячим ключам. Я говорю: надо ждать лета, почаще будут летать вертолеты…
Что полеты немыслимо дорогие сейчас, понимает Агафья только отчасти. Энтузиасты, поставившие тут радиобуй с сигналом SOS, породили в наивной таежной душе иллюзию легкой доступности вертолета: дернул за веревочку и он прилетит. Увы, не прилетит. Больше ста тысяч туда и обратно. Кто эти деньги заплатит?
Я не решился сказать об этом. Предупредил только: без самой крайней нужды ни в коем разе за веревочку дергать нельзя. Единственный ли это случай сегодня, когда космическая техника не стыкуется с реальностями жизни! Агафья это понять не может. Но те, кто ставил буй, должны понимать. И либо надо добиться (как?), чтобы по сигналу вертолет прилетел, либо сказать откровенно Агафье: в затее с веревочкой и вертолетом надежности нет.
Даже посильную и реальную помощь оказать Агафье сегодня непросто. Нашим читателям я хочу доложить: отчисления от разосланной подписной книжки «Таежный тупик» мы перевели в Абакан и попросили распоряжаться деньгами исполняющего обязанности министра лесного хозяйства Хакасии Николая Николаевича Савушкина. Этого человека я знаю уже больше десяти лет: умный, добрый, отзывчивый, хорошо знает не только лесные дела, но и мир человеческих отношений. Говорю это для того, чтобы вы знали: собранное нами по крохам — в надежных руках. На «Агафьины деньги» Николай Николаевич уже переправил сюда три мешка муки и крупы, тридцать килограммов мороженой рыбы, сено для коз.
Агафье книжку я подарил с подобающей надписью. С любопытством разглядела обложку. Догадалась и мне сделать надпись на память.
Поговорили еще о козах. Одну (плохо доится) надо бы заменить. И попросила о курах — «три рябеньких…». Оказалось, привезенные сюда белые куры неплохо несутся, но не гнездятся, а Агафье хочется видеть цыплят.
Разложен по полкам ставший уже обычным набор московских гостинцев — батарейки, свечи, лимоны. Гляжу в блокнот на пометки-вопросы. Их много. Но разговор прерывается шумом мотора — отведенное графиком время окончилось.
Почуяв расставанье, отчаянно лает Дружок. Уже привыкшая к неожиданным появленьям гостей и к спешному их отбытию, на этот раз Агафья на горке не остается, а семенит к вертолету. И не в сторонке, пригибаясь от ветра, машет рукой, а подбегает к кабине проститься с летчиками — понимает: от летчиков много зависит ее таежное бытие. У вертолета она кажется маленьким ребенком возле громадной игрушки.
Улетаем из распадка между горами. На карте охотоведа — «не забыть бы кого» — помечены точки в тайге, где ждут нас охотники.
Вот один из них. Из-за боязни, что винтовым ветром унесет поклажу, он ложится на кучу мешков и свертков, обхватив все руками. Опять собака, лыжи, ящики и мешки летят в открытые двери. Сам охотник в шинельного сукна куртке одичавшими глазами оглядывает всех, словно не верит, что снова среди людей. «Ребята, дайте я вас всех обниму!» Хлопанье по спине, соленые шутки, угощение табаком. Четыре месяца — довольно для человека, чтобы остро затосковать по дому, по человеческому голосу…
Еще один в серой суконной куртке. Великан. Сплоховал с укладкой вещей. Легкий мешок, возможно, как раз с соболиными шкурками, стремительная поземка понесла, понесла… Остановился мешок у кромки кустов. Больно видеть: охотник не идет, а плывет, утопая по самые плечи в снегу, к унесенной поклаже. Мы ничем не можем ему помочь, не можем уменьшить ветер — вертолет висит над снежной подушкой.
«Бывает. Не в первый раз», — успокаивает всех охотовед. И правда, все образовалось. Великан швыряет в машину злополучный мешок, подсаживает собак и следом за ними ставит сколоченный из тонких кедровых плах ящик. «Угадайте — что?» Открывает крышку. В ящике семь черно-белых толстых щенят. «Вика и Карабас нагуляли!»
Без приключений, точно по графику опустились в тринадцати таежных точках. Вертолет забит грузом от пола до потолка. Тесно так, что последние двадцать минут полета я стою на одной ноге.
— Вот и опустела тайга, — говорит задумчиво Ерофей, глядя на плывущие вдоль Абакана заснеженные ельники. Но спохватывается. — Как же опустела, не опустела… Не договаривает, знает: я вполне понимаю, что он хочет сказать.
* * *
Р. S. Этот «отчет» был уже подготовлен к печати, когда пришло опубликованное газетами сообщение. «Агафья Лыкова подала сигнал SOS…» Далее говорилось о ее болезнях и о том, что вертолет из-за дороговизны лететь не может. Я подумал: случилось то, что должно было случиться. Но по какой причине Агафья «дернула за веревочку»? Что-то серьезное или дитя тайги, не ведая о наших житейских трудностях, без крайней нужды потянулось к сигналу. Обеспокоенный, я позвонил в Абакан Николаю Николаевичу Савушкину. Он ответил через два часа: «В абаканском порту сказали: «Никакого сигнала бедствия по спутниковой связи не проходило». Остается только гадать, где зародилась тревожная весть и имеет ли к ней отношение Агафья.
Фото автора.
Приметой морозного тихого дня много лет служит для меня ворона. На нашем дворе есть у птицы любимое место для созерцанья окрестностей. И если ворона сидит пухлым шаром, значит, неветрено и морозно. Так же, присмотритесь, защищают себя от мороза и воробьи, сороки, синицы, снегири, совы. Воздух — лучший после вакуума теплоизолятор, и природа это учла, — звериный мех и птичьи перья, если их распушить, образуют «футляр» из воздуха. Таким же способом когда-то согревался и человек-«гусиная кожа» и вставание дыбом на ней волосков на это указывает.
В разных местах Земли разность тепла и холода очень большая. В Антарктиде морозы за 70 — обычное дело. Рекорд африканской жары — 58 градусов в тени. При таких температурах лишь человек, создавая вокруг себя искусственную среду, способен выжить. В последние годы, правда, выяснилось: в абсолютно безжизненных на первый взгляд антарктических снегах обитает более сорока мелких животных, главным образом насекомые.
Как-то мы рассуждали о том, как животные, приспосабливаясь к экстремальным для них условиям, прячутся от жары и от холода в норы, в снег, забираются (в пустынях) охладиться на ветки растений, при морозе сбиваются в плотные группы в дуплах. Сегодня расскажем о физиологических приспособлениях переносить крайние температуры. Одна из них: «отключиться» от жизни — впасть в спячку, когда все процессы в организме до крайности замедляются, почти замирают (ежик, сурок, змеи, черепахи, некоторые рыбы, многие насекомые).
Но можно с морозом и побороться. (Спасаться от холода легче, чем от жары.) Один способ — укутаться жиром (киты, тюлени), другой — иметь хорошую шубу (волк, лиса, росомаха, заяц, песец, соболь, северные олени, выдра, бобры, каланы). Но если условия изменяются, что делать с жировым «одеялом» киту, что делать песцу, отрастившему мех вблизи Оймякона, где зимой 70 холода, а летом 30 жары? Природа находит выход. Животные к лету линяют — сбрасывают зимнюю шубу, а к холодам она вновь отрастает, да еще и становится нужного цвета (зайцы, песцы, горностаи). А киты, вырабатывая много тепла при движении, от перегрева не погибают — начинает работать целый каскад приспособлений, отводящих тепло.
Много приспособлений и для сбереженья тепла: лапы у тундряной куропатки и полярной совы покрыты перьями; у белых медведей мех растет даже на тыльной стороне лап; гусеница, которую иногда видишь на мартовском снежном поле, — черная (легче согреться на солнце); лягушачья икра представляет собою прозрачный шарик, фокусирующий солнечные лучи на зародыше; бабочка тонко регулирует поступление к тельцу тепла, раскрывая или соединяя крылья на солнце. Того, что мы достигаем надеваньем перчаток или снятием с головы шапки, животные добиваются веками отлаженными приспособлениями своего организма.
Или возьмите пчел. Жизнь насекомых зимой замирает — одни погибли (например, все шмели, кроме матки), другие оцепенели до весеннего солнца. И только пчелы остаются живыми, сохраняют тепло и даже иногда подают голос. Отдельно каждая пчела обогреться, остаться живой не может. Но все вместе, образовав плотный клубок, пчелы уподобляются некому сверхорганизму, противостоящему холоду. Мороз в лесу под 40, а в дупле башкирской пчелы бурзянки, в середине клубка температура плюс 35 градусов. Поддерживается она поглощением запасов меда с выделением тепла.
И еще. Мерзнешь — двигайся! Посмотрите на сторожа, он в тулупе и в валенках, но ему холодно. А вот по парку трусцою бегут легко одетые люди — и от них пар. Мышцы во время работы выделяют много тепла. Если мы почему-либо не можем эту «печку» включить, она включается и сама — начинаем дрожать. Дрожь — явление не бесполезное. Это способ организма хоть немного согреться.
Приспособлений не только выживать, но и выводить потомство в экстремальных условиях много. Самку клеста можно увидеть сидящей на яйцах в гнезде, присыпанном снегом. Клесты кормят птенцов сосновой или еловой «кашей», в шишки поспевают только к зиме, вот и приходится в такое время обзаводиться семьей.
Пингвины высиживают (точнее, выстаивают) единственное яйцо при зимних морозах, положив его на лапы и прикрыв животом. Обилие кровеносных сосудов в «наседном» месте обеспечивает инкубацию, а вырастает птенец уже летом, хотя в Антарктиде оно тоже морозное и метельное.
Верблюд, приспособленный жить при резко континентальном климате — жара летом, морозы зимой, — безболезненно меняет температуру тела. Днем она может у него достигать 40,5 градуса, опускаясь ночью до 35. (У некоторых видов колибри температура ночью понижается почти вдвое.)
Наконец, сам человек тоже имеет много приспособлений переносить сильный холод. Главное из них — согревать поступающий в легкие воздух.
Представляете, что бы стало с нежной тканью дыхательного аппарата, ворвись в него поток леденящего (40 градусов!) газа. Но катастрофы не происходит. Уникальный кондиционер под названием нос берет на себя главный удар мороза, а дальше: трахеи, бронхи — в легкие воздух приходит уже утепленным. И в какое короткое время — время одного вдоха!
Волосы на нашей голове — хорошая защита от солнца и от мороза. (Хождение без шапки зимой, однако, может привести к менингиту!) Борода и усы природой мужчине оставлены не для красы — для утепления. Бороду, правда, вполне заменяет хороший шарф, а вся одежда, регулируемая по сезонам и зонам, позволяет людям жить и работать в любом самом суровом месте планеты.
Животные столь больших возможностей не имеют.
Пингвинам, привезенным в зоопарк, надо заводить холодильник, а питону и обезьянке создавать тропики.
Бабка моя шутила: «Больше всех мороз страшит тараканов».
Это правда. Жители юга на север продвинулись, приспособившись к обитанью в жилье человека (и стол, и дом!). Бороться с ними, все знают, изнурительно трудно. Но есть надежное средство — мороз. В деревнях раньше так и боролись с докучливыми «квартиросъемщиками»: избу зимой оставляли на день открытой — мор поголовный!
…Самый сильный мороз на планете — минус 89,2 градуса — отмечен 21 июля 1983 года на станции Восток в Антарктиде.
Фото автора.
Это похоже на чудо. Садик почти в центре Москвы, а в нем по февральскому снегу кругами возле куста смородины ходит, токует глухарь.
Вроде бы рано еще токовать, да и не очень подходящая обстановка — лает собака, слышно урчанье автомобилей, человек с фотокамерой почти рядом, но глухарь веером распустил хвост и пока что без звуков совершает свой танец-пробежку.
Еще семнадцать птиц — угольно-черные, краснобровые глухари и рыженькие глухарки, — вытянув шеи, из вольеры наблюдают за чем-то в небе.
— Ворону заметили, — говорит хозяин этого необычного птичника. Он открывает вольеру и, подставив плечо ближайшему глухарю, выходит наружу. Чего бы птице не полететь, крылья у нее не подрезаны… Нет, спокойно сидит на плече, хватает с ладони хозяина крошки хлеба.
Этого чудотворца в берете, в запотевших очках, счастливого от того, что гость хорошо понимает необычность всего, что видит, я знаю давно. Мы встречались, когда в волосах у обоих еще не было седины. И тогда так же вот любовались большими лесными птицами.
— Сколько воды утекло, сколько перемен разных! А ты все тот же.
— Да вот получается — однолюб. Дон Кихот-глухарятник. Теперь заодно со мной еще сын. Кончает охотоведческий факультет — практика, кроме таежной, еще и тут, на дому… Глухарь — птица древняя в наших лесах.
Птица крупная, интересная, для охотника праздник — повстречаться с красавцем. К сожалению, глухарь очень чуток к малейшему беспокойству. Там, где часто появляются люди, глухари исчезают. Глухари токовали когда-то в лесах Европы, обычными были они в Подмосковье. Времена эти в прошлом. Большие древние птицы по-прежнему благоденствуют, но лишь там, где их не тревожат.
«Научиться разводить глухарей в неволе. По возможности изменить поведение птиц. И выпускать там, где глухари когда-то водились». Такую задачу поставил перед собой в 50-х годах молодой орнитолог Сергей Кирпичев. Задача была новой и дерзкой — глухарей, олицетворяющих собою дикость природы, никто в неволе не выводил. Подступаясь к этой работе, надо было хорошо изучить птиц в природе: где держится, чем кормится, как воспитывают потомство, защищаются от врагов и болезней? «В Сибири возле Байкала я видел громадные глухариные стаи. Представьте три-четыре сотни больших вольных птиц! Такие стаи в Сибири есть и поныне… Кое-кто думает: еда глухарей — лишь ягоды и хвоя. Нет, любят они и мясо, особенно в молодом возрасте. Насекомые, ящерицы, мыши, лягушки — постоянно в поле зрения птиц.
Тут вот на «ферме» мы обязаны помнить об этом — «склюют» случайно залетевшего воробья, ведро лягушек съедают, по часам замечали, за десять минут. Но и сам молодой глухаренок в природе — добыча желанная для лесных хищников. Лиса, куница, ястребы, совы, даже змеи подстерегают пуховичков. Из десяти глухарей взрослыми становятся только два-три».
Не очень сложное дело — найти в лесу глухариную кладку и поместить ее в инкубатор. Но появятся ли из яиц жизнеспособные, уже на десятый день жизни готовые стать на крыло птицы? Не всегда. Несколько лет велись эксперименты — приборами был исследован режим нагревания яиц в гнезде у глухарки. С учетом этого был сконструирован инкубатор. Теперь все в порядке — птенцы из яиц появляются дружно, почти без отхода.
Теперь задача: воспитывать глухарей так, чтобы они способны были самостоятельно жить в природе, не испытывая, однако, слишком большого страха от близости человека. Это даст возможность поселять птиц в местах, где они жили когда-то, но куда сама природа вернуть их не может.
Большая, длиною в целую человеческую жизнь работа находится сейчас на этой последней стадии. Глухарей, выращенных в Москве, Сергей Павлович с приходом лета увозит в верховья Волги и там на лесной полянке «обучает» их жить в дикой природе, попросту говоря, дает им свободу кормиться, прятаться от врагов и только к вечеру собирает их на «контрольную территорию». Семнадцать глухарей, живущих сейчас в вольерах, уже прошли эту школу. Ученый надеется на выбранном месте сформировать из них ток и, если получится, — выпустить птиц на свободу. И будет готовить к тому же новое поколение с поправкой пока что возможных ошибок.
После съемки сидим за чаем. Отец с сыном обсуждают починку инкубатора и завтрашнюю поездку к электролинии, которую чистят от зарослей сосняков, — можно вдоволь разжиться сосновой хвоей. «Счастье: зимой глухари могут питаться доступным бесплатным кормом!»
Но корм-то нужен не одним глухарям. И старший из Кирпичевых, девяностолетний Павел Яковлевич, слушая разговор сына и внука, наклонившись, деликатно спрашивает гостя: а верно ль сложилась у сына жизнь и надо ли внуку двигаться следом?
Я говорю подобающие слова. И старик радостно соглашается:
— Да, да, я тоже так думаю. Жизнь поблекнет, если все, решительно все будут молиться на денежную бумажку. Должны быть люди с любимым делом.
Чувствуется, тема эта в доме уже обсуждалась, и я лишь посвящаюсь в то, что принято единодушно тремя поколениями мужчин и двумя женщинами, связавшими судьбу свою с одержимыми Кирпичевыми — свекровью-певицей и невесткою-архитектором. «Глухариное дело» — наша общая радость!» — сказано было за семейным столом. Радостно было это услышать. Радостно было участвовать в разговоре о том, как будут токовать птицы, как сядут глухарки на яйца, как повезут глухарят летом в лесное место над Волгой…
Фото автора.
Есть птицы неприхотливые, например, кулики — кладут яйца прямо на землю. Пингвинам для гнезд нужны камешки, уткам — обилие пуха. А некоторые из пернатых не могут растить птенцов без крыши над головой — селятся в дуплах. В старом лесу коммунальных проблем почти не бывает — вековые деревья имеют в стволах пустоты. Но если дупла не найдется, квартирный вопрос становится острым, птицы-дуплогнездники в таком лесу не задержатся. Вот почему очень важно вешать в лесу дуплянки или домики из досок.
Было время, каждый лесник вешал к весне десяток-другой дуплянок. Было время, школьники, отмечая День птиц, развешивали множество птичьих домиков. Куда девался замечательный этот обряд встречи весны? Почему бы с пользой для птиц и с не меньшей пользой для самих мастеров не возродить это жизнеутверждающее деяние!
Я первый скворечник сработал под руководством отца. Дело оказалось вполне посильным десятилетнему пацану. И сколько радости-гордости испытал я, услышав однажды утром «скворченье» прибывшей с юга птицы. Пела она, захлебываясь от радости, приспустив крылья, и я вполне законно расценил эту песню как благодарность за домик, поднятый над двором.
Потом я видел, как скворцы садились на спину коровы и дергали для гнезда шерстку. Помню и первые робкие всхлипы скворчат в новостройке. Я прикладывал к жерди ухо, и слышимость была громче… Много лет прошло, но помнятся все подробности этой маленькой, очень важной житейской победы — «моя скворечня!».
В точности неизвестно, с каких пор люди стали обеспечивать птиц домами. В историческом музее и в московском музее Коломенское я видел скворечники очень старые — на две, на три, на четыре «квартиры». Такие, по моим наблюдениям, и сейчас строят в Новгородской и Тверской областях, располагая жилища бок о бок либо в два этажа.
Повсюду есть энтузиасты, строящие птицам жилье. В Англии прославился железнодорожный рабочий Фред Хант. Все свободное время отдает он строительству — «пятьдесят домиков разной формы для разных птиц за неделю». Домики Хант рассылает всем, кто их пожелает повесить для привлечения птиц, и даже посылает по почте — «это мой вклад в сохранение дикой природы».
В Америке птичий домик можно купить в магазине. Но, конечно, куда приятнее сделать его самому, на свой лад и вкус. В российских деревнях я сделал немало снимков разнообразных скворечников. И есть у меня занятное развлечение — во время пеших прогулок давать скворечникам имена. Присмотритесь — и вы обнаружите: скворечники удивительно напоминают людей с различным обликом и характерами.
Вот «Толстяк», «Ротозей», «Молодой офицер», вот «Бабушка без зубов», «Подвыпивший», «Три близнеца» и так далее в меру фантазии, она развивается, если идешь вдвоем-втроем. Попробуйте. Уверен: дорожная эта забава привьется.
Но хорошо бы в числе воздушных этих построек иметь где-то и свой скворечник. Неизъяснимая радость выйти и слушать, как прилетевший с юга скворушка-Егорушка «скворчит» — повествует о дальней дороге к дому, о том, что на крыльях принес он весну.
Фото автора.
Очень может быть, что маковые зернышки эту синицу интересуют просто как вкусная и питательная еда. Именно так воспринимаем мы булочки и пироги с маком (куда они делись?!). Но может быть, эта синица пристрастилась к наркотику — некоторые сорта мака в большом количестве содержат опий (морфии, героин, кодеин — его производные).
Наркотики животных интересуют так же, как человека.
Два года назад на Камчатке мы сидели возле огня с пастухом. Старик чинил обувь и время от времени переставлял в тень палатки ольховую ветку с нанизанными на нее грибами. То была не еда. Настойку из грибов-мухоморов северные народы издревле потребляют как наркотическое средство. «А чувствуют ли веселье олени, поедая грибы?» Старик ответил определенно: чувствуют. Грибы поедаются всеми. Но лишь у отдельных оленей развивается к ним пристрастие.
Таких зовут «грибниками». Олень-наркоман уже не может пастись спокойно, он взбудоражен, все время бежит, ищет желанный гриб.
Кроткая птица голубь, но тоже может пристраститься к веселящему средству. Несколько лет назад в Нью-Йорке обратил внимание на странные кувырки в воздухе голубей. Проследили, где кормятся, и обнаружили на пустырях среди бурьянов знаменитую «травку» под названием марихуана (дикая конопля). Наркотик. В Нью-Йорке «травку» кое-где украдкой растят на балконах. Но обнаруженную на пустырях голубями никто специально не сеял.
И все-таки ниточка тянется к «допингу». «Для повышения вокальных способностей» канареек пошла мода давать им семена конопли. При чистке клеток они попадали в мусор, а с мусором на пустырь.
Наркотические допинги (английское слово «допинг» означает «давать наркотик») давно открыто или втихую даются животным — подстегнуть организм. Корнями имбиря, смешанными с крапивой, кормят собак туземцы Новой Гвинеи перед охотой на казуаров и диких свиней — «собаки от этого так свирепеют, что иногда набрасываются на хозяина». В странах Азии, готовя птиц к зрелищным петушиным боям, им в пищу подмешивают яд кобры. Недобросовестные жокеи перед забегами потчуют лошадей химикатами (раньше давали шампанское). Наркотики «для злости» негласно добавляют в пойло быкам перед корридой. Боевых слонов в Индии перед сражением поили вином.
Рюмку водки опрокидывает в горло собаке тщеславный любитель почетных дипломов перед притравкой лаек по живому медведю. Даже спортивных голубей, летящих на скорость, ухитряются стимулировать наркотиками.
В лабораториях физиологи убедились: у животных, как и у людей, наступает стойкое привыкание к наркотикам. Они жаждут их получить.
«Крысы, которым давали на выбор еду и наркотики, выбирали наркотики, обрекая себя на голодную смерть». При этом они становились неряшливыми, агрессивными или подавленными.
Любое животное — паук, слон или ворон, — получая наркотик, меняет свое поведение.
Сеть паука уже не имеет строго запрограммированного рисунка — «ткет что попало»; слон становится невнимательным, неосторожным, иногда буйным; птица в нарушение поведенческого закона — «ворон ворону глаз не выклюет» — выклевывает глаза собратьям. Муравьи «становятся бестолковыми». Начинают сновать без всякой видимой цели. (Однажды по такому их поведению обнаружили под муравейником тайник с героином.)
К счастью, животные наркоманами становятся лишь по умыслу человека либо по стечению обстоятельств. Регулярного потребления наркотиков в дикой природе животные чаще всего лишены — выпал снег, и олень уже не отыщет грибы-мухоморы, — но расположенность к ним, кажется, есть у всех. «Вкус» к наркотикам, однако, неодинаков. Слон «балдеет» от эссенции мяты, крысы, искусно избегая всяких приманок в ловушке, не могут устоять перед морским луком. Он для них гибельный, и все-таки они жадно его поедают. Оленей возбуждает левзея («маралий корень»). Они настойчиво ищут растение и едят корневище. Некоторые рыбы, отведав разлитой нефти, не бегут от опасного места, напротив, к нему собираются. Такую же страсть имеют медведи к бензину. Было немало случаев у геологов и охотников: медведи утаскивали канистры, возбужденно катали пустые бочки, с наслаждением валялись в местах, где разлита солярка. И всем известна страсть кошек к валерьянке, не только домашних, но также и рысей, львов, тигров.
Есть много веществ, поглотив которые даже в очень малых количествах живое существо возбуждается или обретает спокойствие, утоляет боль или испытывает эйфорию. Человеку известны мак, конопля, кола, эфедра, некоторые грибы — лишь малая часть громадного арсенала природных химических соединений, способных сильно влиять на живой организм. Животные за долгую эволюцию приспособились инстинктивно находить и дозировать вещества, помогающие многим функциям организма. Человек то же самое делает, руководствуясь знаниями и строгим контролем: «Не навредить!» Наркотиками пользуются при операциях, ими снимают нестерпимые боли от ран. При этом человек погружается иногда в блаженное состояние. Испытавшие это хотят повторения «рая» снова и снова. Часто пристрастие вызывает желание освободиться от стресса, забыться в горе или даже легкомысленное любопытство.
Такова ловушка наркотиков. Физиологи, исследуя «биохимическую фабрику» организма, приходят к выводу: природой в нем вырабатываются специфические вещества — «собственные наркотики». Действуя строго дозированно, они очень тонко регулируют состояние организма — помогают преодолеть стресс, снимают боль, страх, возбуждают, успокаивают, дают ощущение радости при успехе, при половой близости, при многих других проявлениях жизни: «заработал — получи». Поломка или разлад системы, недостаточность ее стимулов заставляют прибегать к посторонним химическим средствам. Некоторые из них задевают «центр радости» (есть такой пятачок в топографии мозга). Вторжение их подобно громадной сумме «незаработанных денег».
Гульба на них сладостна. Ее хочется повторять, повторять. Эйфория (безбрежная радость, приподнятость чувств, беспечность, не соответствующая объективным условиям) достигается грубым прямолинейным вторжением в тонкую сферу эмоций и стимулов. «Мелочь» из «кошелька» тонких биохимических процессов при этом перестает действовать, «шестеренка» эйфории вертится в отрыве от сложного механизма управления жизнедеятельностью.
Организм необратимо расстраивается, теряет связь с внешней средой. И остановка «шестеренки» мучительна. Возникает непреодолимая потребность получить новый заряд «вращения».
Такова (схематично) природа макового, конопляного, грибного, алкогольного рая.
Физиологический механизм его у животных и человека одинаков. Но животные лишены возможности получать наркотики регулярно, и привыкание к ним наблюдается редко. Человек же изощряется получать их множеством разных путей и почти неизбежно обрекает себя на гибель, приносит страдания близким, становится социально опасным.
Размышления эти — результат собственных наблюдений и прочтенья с карандашом интереснейшей книги «Тигр под наркозом: животные — наркотики — человек» Сергея Александровича Корытина, много лет плодотворно изучающего поведение животных.
Фото из архива
Позапрошлым летом в поселке у речки Рузы сидел я над грудой бумаг дальнего путешествия. Надо было осилить большую работу. Но в мае она не клеилась оттого, что почти не спал по ночам. Виновником этого был соловей. Как только недлинная майская ночь опускалась в ельники возле дома, певец водворялся в полюбившийся ему куст сирени у самой форточки и до утренней зари наяривал так, что подрагивала оконная занавеска.
А я испытывал смешанное чувство восторга от этих концертов и досады — приходилось в ущерб работе досыпать днем.
Однажды мне захотелось увидеть певца. Где-то после полуночи, придержав двери, чтобы не скрипнули, необутым, на цыпочках подошел я к кусту и замер. Песня минуты на три прервалась, а потом вдруг грянула со всеми коленцами, переливами, разбойничьим свистом и щелканьем в метре от моего уха.
Включив внезапно фонарик, я увидел певца. От сильного света птица оцепенела, и я мог ее как следует разглядеть. Малютка! Просто не верилось, что этот громогласный солист майской ночи не более воробья. Такой же серый, правда, не в армячишке, а в изящно скроенном сюртучке. Остренький клюв. Глаза, большие, черные, в лучах фонарика сверкали, как драгоценные камешки. С минуту сидел соловей неподвижно. Я его видел. Он меня — нет. Потом — фр-р-р… И исчез в темноте. Но ненадолго. Полагая, что с испугу певец замолчит, я взбил подушку: «Теперь посплю…» Не тут-то было! Минут через десять у форточки раздалось щелканье, оглушительный свист, дробная россыпь волшебных звуков. И я опять до рассвета приготовился быть в плену у певца.
Давайте вместе его рассмотрим. На этом снимке, присланном Михаилом Яцуком из Киева, солист запечатлен не во время концерта, а за работой. Четыре птенца требуют пищи. Певец, добывший жирного овода, соображает, в чей желтый рот его положить. В такие дни (середина июня) уже не до песен. Соловьи, не смолкавшие пять недель, теперь как бы исчезли. И только знающий человек в старательных серых птичках угадает первостатейных солистов.
Прилетают соловьи из теплых краев в пору, когда зеленый дым мелких, с ноготок, листьев заполняет леса. В такое время, проходя мимо зарослей возле речки, оврага или пруда, вдруг слышишь чеканную сильную трель. И замираешь — соловей!
Первыми на родине появляются самцы и, облюбовав местечко, призывают к себе подругу. Самки прилетают дней через пять. Летят они ночью и по песне, по ее громкости и по ладу выбирают своего суженого. В песне закодировано все: здоровье солиста, сила его любви, умение выбрать и защитить от соперников маленькое жизненное пространство. Так что песня адресована не нам с вами, мы просто свидетели таинства птичьей любви.
Поселяется парочка соловьев в зарослях, предпочитая близость воды. Гнездо вьется под полом у кустов, чуть приподнятым от земли на растительной ветоши. Это сберегает его от сырости. Пять-шесть темных зеленовато-серых яичек-обычная для соловьев кладка. Свадебной песней сопровождается сооружение гнезда и появление в нем яиц. Теперь, когда сердце подруги покорено, песней соловей встречает утреннюю и провожает вечернюю зарю. А иногда в сумерках зарослей подает голос даже и днем — это знаки соперникам: место занято и сердце тоже.
Цветет черемуха, входят в русло ручьи и речки, порхают по первым цветам бабочки, жужжат пчелы, шмели. А все, кто может, поют.
А главная песня весны — соловьиная — все эти радости жизни соединяет.
Соловьев несколько видов. Наш соловей обыкновенный живет в Европе к востоку от Дании и в Азии до теченья Оби. Слово «обыкновенный» не должно вводить в заблуждение. Именно этот вид соловьев славится пением. Считается даже: в птичьем мире нет певцов искуснее соловья обыкновенного. Сложная его песня состоит из множества сильных, разнообразных, гармонично льющихся звуков. Песня так хороша, так выразительна, что, услышав ее, уже не забудешь, ни с чем не спутаешь.
Песня, однако, не у всех соловьев одинакова. Молодые певцы лишь пробуют голоса. Им предстоит еще, прислушиваясь к какому-нибудь маэстро приречных зарослей, овладеть мастерством.
Соловьиная песня, кажется, вбирает в себя все лучшие звуки природы. В ней можно услышать и клыканье дятла желны, и коленце из песни дрозда, и молодецкий посвист. И нечто не объяснимое с названием «лешева дудка». И все в гармонии, в строгом чередовании. У больших мастеров — до двенадцати разных колен, звучащих с поразительной для маленького певца силой, чеканностью, чистотой.
Пение некоторых птиц можно условно выразить словом. «Чьи вы?» — стонет чибис. «Чечевицу видел?» — поет чечевица. «Крэкс-крэкс!» — скрипит коростель. Соловьиную песню таким образом передать сложно. Но подражание все-таки кое-кому удается. На Хопре в сельце Варварино знал я немолодого уже лесника Василия Александровича Анохина. Он подражал соловьям так мастерски, что некоторые певцы принимали его за соперника и, возбуждаясь, не слетали с куста, подпускали почти вплотную. А однажды после состязания с соловьем лесник озорно оглянулся — не слышит ли кто? — и на особый лад страстной скороговоркой изобразил соловьиное пение: «Тимох! Тимох! Тимох!.. Положил Дарью на мох! Дарья: ох-ох-ох! И Тимох: тю-тю-тю!..»
В народном творчестве — прибаутках, пословицах, поговорках, в стихах, во множестве песен упоминается, славится соловей. «Любимец майской ночи очаровывает своим бесподобным пением даже самые жесткие сердца и зачерствевшие души», — писал знаменитый натуралист, знаток певчих птиц Кайгородов.
Соловьи, слава богу, не перевелись. И сейчас самое время их ночных песен.
Фото из архива
«На солнце можно положиться. Оно взойдет обязательно». Хорошая шутка! В самом деле, что бы ни случилось на нашей грешной земле, солнце, подмигнув на горизонте нам вечером, утром непременно снова появится поглядеть: «Ну как вы тут без меня, живы-здоровы?»
Солнце — главный объект поклоненья у всех народов. С самого своего детства человечество чувствовало зависимость всего живого от солнца. А сегодня мы все хорошо понимаем: зернышко хлорофилла, рожденное в растениях солнцем, являет собою начало всех цепей жизни. Без зеленого мира не было бы на земле ни животных, ни человека. Все живое и вся жизнь в фантастическом ее разнообразии обязаны Солнцу. Миллионы лет без выходных, без отпусков и рождественских праздников посылает светило энергию во все стороны космоса, и часть ее попадает на шарик с названьем Земля.
Все, что есть у нас на столе, в конечном счете — консервированная энергия солнца, горение в печке полена — то же самое. Лампочка над столом у меня горит потому, что бешено вертится турбина. А вертит ее тепло, запасенное в кладовых солнца — в угле, в нефти, в газе. Если вертит турбину водный поток, то и тут работает солнце. Движение вод на земле, испарение океана, транспортировка влаги над землей облаками, весенние половодья, грозы, молнии, ветры, радуга красок, загар на плече — все это солнце…
И немного об особенных радостях в человеческой жизни: о встречах и прощаниях с солнцем. Те, кто могут рано вставать («жаворонки»), говорят, что не знают лучшего часа, чем видеть, как начинает светиться восток и как все оживает с появлением солнца. С завистью слушаю эти рассказы, потому что принадлежу к «совам», до рассвета подняться — мученье. И лучшее время для меня — закат солнца, час вечерней зари. Думаю, нас таких много. Свидетельство этому — песни, стихи, поговорки о вечерней заре, о красном солнышке, о тихой радости этого часа.
В самом деле, кто на закате не останавливался полюбоваться богатством красок, облаками, причудливо подсвеченными, позолоченными, «оплавленными» по краям солнцем. Иногда закатные краски суровы, тревожны. Одному в них видится изменение погоды, другому — знаменье судьбы. На холстах у позднего Рериха игра вечернего света на облаках и на горных вершинах обретает образность, мистическую значительность. Но это лишь крайнее выражение человеческих чувств. Обычно заря вечерняя пробуждает тихую радость, ощущенье неумолимо текущего времени, мысли о неизбежном. «Заря моя вечерняя, любовь неугасимая…» — поется в песне. «Вышел за Заказ вечером и заплакал от любви благодарной за жизнь», — записал в дневнике Лев Толстой.
Солнце на закате выглядит иначе, чем днем. На него можно глядеть. Оно похоже на малиновый остывающий диск и по мере приближения к горизонту становится больше и больше. «Оптический эффект земной атмосферы», — говорят сегодня нам физики.
Но поэтическое чувство души этот трезвый закон разрушить не может, солнце вечером как будто приближается к человеку, не слепит и, кажется, хочет сказать на прощание что-нибудь очень хорошее. «Красно солнышко!» — говорим мы о человеке, которого любим и ценим.
И теперь подошли мы к вопросу: а животные? Что-нибудь значат для них закат и восход? Речь не идет о дне и ночи — тут все ясно. Есть животные, для которых темень, так же как для людей, — время сна, для других же с заходом солнца только и начинается жизнь, например, выходит из норы на кормежку барсук, летят охотиться совы. Речь о другом. Восход солнца и момент, когда оно готовится скрыться за горизонтом, останавливают ли внимание животных? Я не думал об этом до одного любопытного случая.
Было это в июне, солнце садилось по летнему графику поздно. Я провожал его, забравшись на холм. В бинокль было видно огромную, слегка сплющенную и размытую по краям толщей воздуха ягодку клюквы. Обещавшая ветер заря была подобна пожару. «Кто еще вместе со мной наблюдает закат?» В лощине я разглядел старика в линялой синей рубахе. Прервав работу, он провожал солнце — красная полоса света горела на остро отбитой косе. Повернувшись с биноклем, я увидел опушку леса, мимо которой под сенью деревьев не раз вот так же вечером проходил. Теперь опушку я видел чуть сверху со стороны. И вот что подали к глазам моим стекла бинокля. На крайних деревьях опушки по вершинам сидели птицы — сороки, вороны, дрозды и какая-то разноперая мелкота. Ни песен, ни какого-нибудь шевеленья. Все сидели спокойно, головами в сторону заходящего солнца.
Было что-то молитвенное в этом вечернем сборе.
Минут двадцать простоял я с биноклем. Птицы сидели, как изваяния. Солнце между тем скрылось, и заря понемногу стала бледнеть. Надо было успеть к автобусу, и я с сожаленьем расстался с опушкой, не зная, чем завершилась «закатная птичья молитва». Я был убежден: заходящее солнце привлекло птиц на край леса. И сидели они, очарованные происходившим у горизонта.
В ближайшее воскресенье к урочному часу я поспешил к знакомой опушке и с волнением увидел картину уже знакомую. Простым глазом с холма птицы не различались. Но бинокль позволил разглядеть всех «прилетевших проститься с солнцем». Именно такими словами пометил я в блокноте наспех сделанную зарисовку.
Было это несколько лет назад. С тех пор на закате солнца не упускаю случая понаблюдать за животными. Эффектного, уже знакомого зрелища видеть не приходилось. Но заметил: лес на вечерней заре притихает, птиц видишь преимущественно на вершинах деревьев, обращенными глазами к закату.
Размышляя об этом, вспомнил я Африку. Там однажды около часа наблюдали мы неподвижную группу жирафов. Закатное солнце застало их на открытом пространстве. (А может, они специально на него вышли?) Жирафы стояли в оцепенении, наблюдая, как огненный шар сближается с горизонтом, солнце скрылось. И жирафы тихо, торжественно двинулись к жиденькой роще быстро темневших деревьев.
Читая записки натуралистов, я искал подтвержденья «вечерней молитвы» у птиц и зверей. И кое-что важное обнаружилось. Вот, например, выписка из журнала «Юный натуралист». В. Новиков: «Мой деревенский домишко — тот же скрадок. Что бы ни делал, а из окна нет-нет да и увидишь — то синичку, то снегиря, то свиристелей. Однажды — дело было вечером, зимой — заметил на подсолнечных будылках пару сорок. Головы у них были вытянуты, хвосты опущены…
Когда я снова поглядел в окно, сорок оказалось уже не две, а четыре. Через некоторое время пятая подлетела, шестая, седьмая. Все сидели на будылках рядком, клювами к солнцу. Чинно сидели — без стрекота, без обычного верченья хвостами… Сорочьи посиделки длились более часа, до темноты. А я так и не разгадал, для чего же вдруг собрались и тихонько позаседали крикливые непоседы».
С уверенностью можно сказать: ритмы смены дней и ночей касаются всех живущих под солнцем. Границы смены света и тьмы не могут не останавливать внимания животных и хоть как-то влиять на их поведение. У некоторых из них явно есть ритуал, подобный человеческому «присесть перед дорогой». Но, возможно, краски и игра закатного света как предвестники ночи, как-то волнуют животных. Возможно, дневное светило в момент ухода за горизонт для сороки не просто солнце, а красно солнышко. Воруют же сороки всякие блестящие и цветные вещицы, а птица шалашник место любовной встречи украшает лепестками цветов и всем, что может привлечь взыскательный взгляд подруги. А чудо-хвост у павлина! А фантастической красоты перья у райских птиц и фазанов!
Природой все это создано для кого-то, кто может заметить и оценить. Человек? Да. Но вовсе не для людей рядятся павлины в павлиньи перья и носят «сорочку» сороки. Американская исследовательница животного мира Салли Керригер определенно пишет о наличии у некоторых животных «предэстетического чувства». И если ошибки в том нет, то почему не подумать: заходящее солнце волнует не только людей.
Фото автора.
Проплывали Босфор. В туманно-золотой дымке проступал силуэт знаменитого города.
— Стамбул — Византия — Константинополь — Царьград. Все это один и тот же город, — просвещал на палубе бывалый матрос не слишком сведущего молодого туриста в кожаной куртке.
— Василь Михалыч, — повернулся матрос ко мне, — вот тут уж точно для вас ничего нету. Вместо деревьев одни минареты…
В шутку с матросом мы заключили пари: если я не найду в Стамбуле хоть что-нибудь для нашей субботней беседы, матрос (читатель и почитатель «Окна) отстоит внеурочную вахту.
Я тоже взял на себя посильное обязательство. И вот мы в объятьях Стамбула. Стоянка до обидного коротка — всего пять часов. Собор Софии, Голубая мечеть и базар. Вот и все, что успели увидеть. Но я уже на базаре почувствовал: спор с матросом вполне могу выиграть. В фантастической толкотне-тесноте необъятного, самого крупного в мире торжища («город в городе», «продавцов больше, чем покупателей») я увидел медведя. Живого, настоящего. И не в клетке, а на узкой улочке между лавок в потоке людей. Зверь, как собака на поводке, валко шел за хозяином. И никто вниманья не обращал. Для базара ручной медведь, способный показать, «как ребята воруют горох», «как ходит пьяный» или что-нибудь иное на турецкий манер, был, как видно, привычным.
А я на ходу достал из сумки фотокамеру (спрятал потому, что устал от вопросов: «продается?») и с фотокамерой бросился догонять живую реликвию — медведи когда-то были непременной принадлежностью и российских базаров-ярмарок.
Но выиграть спор с матросом в этот раз я не мог. Остановила мысль: за «специальную съемку» владелец медведя меня разорит. Жалкий капитал, предназначенный для покупки штанов, будет истрачен полностью, да могу еще стать посмешищем для базара. «Не очень и хотелось», — сказал я себе, наблюдая, как выгоревшая, почти рыжая шкура медведя мелькает на горбатой базарной улочке в людском потоке.
«Природу» в Стамбуле я обнаружил возле самого теплохода.
— Михалыч, рули сюда! — помахал мне знакомый матрос. — Признаюсь: спор проиграл. Погляди на эту картину. Я просто забыл, что есть в Стамбуле этот базар.
Это был рыбный базар. Не такой громадный, как тот на бугре за мостом, но не менее колоритный. Все, что удалось поймать за ночь прямо тут, в Босфорском проливе или подалее в море, серебрилось в шаландах, ящиках, противнях, в громадной круглой посуде. Тунца величиною с дельфина усатый турок рубил на ломти, ни разу не промахнувшись, невероятно большой секирой. Как большие блины, лежала рыжая камбала. Какие-то головастые небольшие рыбешки плескались в плоской посуде. Веселый молодой продавец из шланга освежал воду, и рыбы весело в ней танцевали, обдавая покупателей брызгами. Все тут было, как на старых картинах фламандцев, только ярче и интересней. Мелкую рыбу ловили прямо тут же обыкновенной удочкой, одни — для себя, другие — на продажу. Рыбу можно было сейчас же зажарить или купить уже готовое рыбное блюдо. Если нет снасти, а половить хочется, к твоим услугам в ларьках все, что изобретено человечеством для рыбалки: крючки, поплавки, лески, грузила, удилища, наживка. Пахнет на этом базаре морем, свежей рыбой, дымком из жаровен. Оглашен базар говором, веселыми зазываньями продавцов, плеском воды, грудными гудками больших и маленьких теплоходов, снующих в славном стамбульском заливе с названьем Золотой Рог.
Покупают рыбу больше турчанки в черном, с округлыми стеснительно-робкими лицами.
Продавец берет рыбу, на которую ему указали, и: раз-два-три — ни одного лишнего движения — отсекает голову, хвост, вынимает нутро. Раз-два-три — рыба порублена на кусочки и брошена в черный пластик: «Пожалуйста…»
Мы с матросом наблюдали эту картину до последней минуты посадки на теплоход.
— Спроси веселого парня: какая рыба на этом базаре самая вкусная? — попросил я приятеля.
Продавцу-турку вопрос понравился. Он поманил пальцем матроса нагнуться и на ухо выдал какую-то тайну базара.
— Что он сказал?
Сказал: «Самая вкусная рыба та, которую недавно поймали. Высший знак качества — если рыба живая».
Глядя на рыбью пляску, вспомнили мы с моряком тихую воду речек, уху, запекание рыбы в глине. Вспомнили всякие способы сохранения рыбы свежей. Во Вьетнаме для этого возле домов делают прудики. Такие же прудики были когда-то в каждом доме городка Плёса на Волге.
Пришел гость — вот она, свежая рыбка. В магазинах когда-то продавали живую рыбу. В ресторанах держали бассейны — любитель рыбного блюда ловил карпа сачком и отдавал повару.
На хивинском базаре мы, помню, лакомились свежей рыбой из мутной Амударьи. Живое серебро кидали в большой котел кипящего масла. Объедение-блюдо! На севере свежесть рыбы сохраняет мороз. И лучшее блюдо тут — строганина. Острым ножом делают стружку из замороженной около проруби нельмы или из чира. Макаешь в томатный соус… Нету слов…
Сладость воспоминаний! Горожане нынче знают разве что хека и, конечно, мороженого.
Отчего так невкусен? Специалист, не поставивший эту рыбу в самый последний ряд, сказал мне: есть способ даже самую лучшую рыбу сделать невкусной, для этого надо ее разморозить, а затем опять заморозить, что и происходит довольно часто при нынешней транспортировке.
Способов продлить рыбе свежесть немало.
Вон турок добавляет и добавляет в посудину воду. И рыба пляшет, хотя поймана еще ночью. Рыболовы на наших речках знают кукан. Но лучше, конечно, садок, в коем рыба гуляет неповрежденной. «А снулую рыбу на Сейме у нас потрошат, удаляют жабры и набивают крапивой», — сказал моряк.
Вспоминая рыбалки на тихих равнинных речках, прикинули мы, какие рыбы живучи, какие квёлы. Самый квёлый, пожалуй, судак — в садке он раньше других засыпает. Но родня ему окунь, не очень живучий летом, зимой иногда оживает, будучи замороженным. Кто ловил окуней подо льдом, хорошо это знает. В рекордсмены по живучести мы с моряком записали угря — в Куршском заливе, помню, угорь терпел теплую воду ведерка почти целый день, а положили на землю — пополз, и не куда попало — к воде. Но с угрем по живучести потягаться может ротан — рыбешка в средней России ранее неизвестная. Ради шалости завезенная студентами в Подмосковье с Амура, за два десятка лет распространилась так, что нет сейчас пруда, бочага или даже канавы с водой, где бы она не царствовала. «Нарубил в феврале на речке для погреба льду. В августе (прошло полгода!), перед засыпкой картошки, полез выгрести из погреба остатки льда и вычерпать воду. И что же — в воде плавают живые ротаны!» — рассказал мне знакомый в подмосковной деревне Зименки.
Но рекорд живучести держит одна из рыб Африки. Она приспособилась переносить высыхание водоемов — образует грязевой кокон и спит под землей, дожидаясь сезона дождей. Откопанную рыбу вместе с комом земли пересылали по почте в ящике. У адресата в ванне она оживала…
…До последней минуты не хотелось расстаться с рыбным базаром в Стамбуле. Уже с борта медленно отходящего теплохода посмотрел я в бинокль. Знакомый турок, балагуря с двумя турчанками, не забывал и о рыбах. И рыбы его серебристо плясали, демонстрируя покупателям стопроцентную свежесть.
Фото автора.
Огромное число живых существ на земле (их более миллиона) учеными обнаружено и описано, то есть обмерено, взвешено, рассказано об их строении и образе жизни. Диапазон — от кита до козявки, видимой лишь через стеклышко.
По мере открытия материков и островов описательная зоология, символом которой стал рассеянный Жак Паганель («Муха цеце в Южной Америке?!»), пережила время великих открытий в животном мире. На кораблях вместе с моряками обязательно плыли зоологи.
На судах Беринга, открывшего Аляску, присутствовал натуралист Георг Стеллер, сокрушавшийся: «Десять лет экспедиции, и только десять часов на осмотр того, что открыто!» Можно посочувствовать Стеллеру, но Беринга тоже надо понять — экспедиции грозила гибель.
В великих трудах добывались сведения о многообразии, многоцветий земной жизни.
В опасных морских плаваниях, в экспедициях по пустыням и гибельным тропическим джунглям, на ледяном Севере собирались сведения обо всем, что взрастила земля за миллионы лет существования жизни на ней.
В годы Брема уже казалось: открыто все, что можно открыть. «Надежда обнаружить новые виды больших четвероногих-очень ничтожна», — писал живший ранее Брема француз Кювье.
Однако… Вот последняя новость. Очень авторитетный в биологии журнал «Нэйчур» (Англия) и вслед за ним «Нью-Йорк тайме» опубликовали сообщение: «В буйных первобытных лесах Вьетнама ученые обнаружили совершенно новый вид млекопитающего: существо, похожее на корову, но с лоснящейся шерстью лошади, ловкостью козы и длинными рогами антилопы».
Читая заметку, я отыскал на карте местечко, где обитает невидаль, и обнаружил: в 1959 году я был вблизи этих мест. Помню наш разговор с вьетнамцем-охотником в хижине на высоких столбах. Мы сидели у костерка, тлевшего на глиняном возвышении. Старик хвалился: «Это ружье я купил, когда убил тигра, а это — когда поймал удава». Отвечая на расспросы, какие звери водятся в здешних лесах, старик для верности пытался изобразить их облик в моем блокноте. Очень возможно, что диковина, «похожая на корову», знатоку джунглей была известна. Но животное для науки остается несуществующим, пока его не увидят и не опишут специалисты. И вот увидели.
Со времен Кювье, опровергая его суждение — «уже все открыто», — таких сенсаций было около полусотни. Упомянем лишь главные из находок. В 1906 году обнаружено, что в Африке не примечен был слон. Карликовый. Значительно меньший, чем всем известный гигант.
А шестью годами раньше была описана еще одна разновидность этого животного — африканский лесной, или круглоухий, слон. В те же годы в труднодоступных болотах Судана обнаружили белого носорога — самое крупное после слона животное суши. В 1903 году в лесной Африке была обнаружена самая крупная из обезьян — горная горилла. А десятью годами позже в дебрях Нижнего Конго туземцы помогли американскому зоологу Эллиоту изловить карликовую гориллу.
Много зоологических и газетных страстей кипело вокруг животного, названного окапи.
Впервые о некоем «лесном осле» упомянул американский журналист Г. Стэнли. Уместно сказать, что в Африку Стэнли послала газета «Нью-Йорк геральд» на поиски исчезнувшей экспедиции Давида Ливингстона. Он обнаружил пропавших. Но и сам прославился как исследователь Африки, путешествуя по ее дебрям более десяти лет. Стэнли первым услышал от лесных жителей о неизвестном животном. Все в тех же конголезских лесах за ним долго охотились, не очень хорошо представляя, кого пытались поймать: осел, антилопа, зебра? Наконец в 1900 году загадку удалось разрешить.
Животное оказалось близким родственником обитающих в африканской саванне животных — «ноги и часть туловища полосатые, длинные уши, длинная шея, длинный язык для срывания листьев». Сейчас таинственную окапи можно увидеть во многих зоопарках мира.
Еще одного великана мы с другом Михаилом Домогацких увидели в Кении ночью у солонца. В здешних лесах для зоологов и туристов есть желанная точка для наблюдений — домик на дереве. Место под ним ночью освещается прожекторами, но жаждущих соли травоядных животных это ничуть не пугает. Они выходят из темноты в котлован, не вырытый экскаватором, а выеденный и вылизанный языком. Затаив дыхание, мы наблюдали, как солонцуются зебры, буйволы и слоны. И вдруг сопровождавший группу вооруженный гид показал в дальний угол фантастической лесной сцены. Там лизал землю огромный черный кабан. В бинокль можно было разглядеть в нем черты европейской дикой свиньи и африканского бородавочника.
Зоологи объяснили: мы видим самую крупную на земле свинью, достигающую в длину более двух с половиной метров. Эта лесная громадина до 1904 года известна была только по рассказам, не вызывавшим большого доверия.
И совсем уж недавно, в 1957 году, в Тихом океане был обнаружен неизвестный ранее ремнезубый кит. А несколько лет назад в Мексике подтвердилось существование онза — зверя с чертами гепарда и пумы. Перечислить можно и с десяток открытых в последние десятилетия птиц. А что касается мелкоты — насекомых и грызунов, то их каждый год открывают и описывают тысячами. Лет семь назад экспедиция, высаженная на верхушки деревьев в амазонскую сельву, обнаружила целый мир животных, обитающих «между небом и землей». Несколько десятков живых существ в последние годы найдено даже в континентальной части ледяной Антарктиды, где, казалось, никакая жизнь невозможна.
Что касается «вьетнамской коровы», то это первое крупное млекопитающее, открытое за последние пятьдесят лет (в 1937 году в тех же районах Азии был обнаружен известный зоологам дикий бык). Вокруг «вьетнамской коровы» сейчас совершается пляска радости». «Это захватывающе! Речь идет о животном, никогда ранее не виданном, не описанном и не предсказанном наукой», — пишет один из зоологов.
К сожалению, подобные радости будут посещать нас все реже и реже. Шансы открыть крупное животное невелики. Во сто крат больше вероятность «закрытия», исчезновения хорошо известных, описанных, изученных животных.
Память о них может остаться лишь на картинках.
Фото из архива
Давняя байка. Гостя из Африки повели в парк. Конечно, внимание его остановили березы.
«Нравятся?» — «Очень. Белые! Но ведь это, наверное, дорого стоило, их покрасить?» То, к чему привыкаем мы с детства и считаем обыденным, для жителей южных мест — большая экзотика. Береза — единственное дерево на земле, имеющее белый ствол. Но есть березы с коричневатой, как бы загоревшей на солнце корой и бурые, почти что черные. Берез на земле более ста видов. Сорок из них растут в нашей стране.
Кто бывал на Камчатке, знает каменные березы, образующие заросли, похожие на яблоневые сады. На Дальнем Востоке есть береза железная с древесиной, тонущей в воде и не уступающей в прочности самым твердым тропическим деревьям. Есть еще береза карликовая, живущая в тундре. Ее «леса», противостоящие ветрам и морозам, можно и не заметить. Тонкие, с карандаш, деревца несведущий человек может принять за траву. Грибы, растущие в этих березняках, далеко видно, а лес прижимается к земле. Два-три листика в год прибавляется здесь на крошечном дереве.
В хозяйстве людей каждому дереву — свое назначение. У нынешних лесоводов цена березы невелика — «сорняк, дрова». Лесными жителями береза, однако, всегда ценилась. «Березняки даже в пасмурный день, мнится, излучают свет. А когда на полянах молодежь собирается хороводить, березы, мнится, пляшут вместе с людьми», — записал я со слов старика на Мезени. Красота дерева почитается всюду.
А хозяйственная польза березы — дрова, веники для бани, древесина для мебели (карельская береза) и для фанеры, в прошлом — лучина для света, деготь для лечения и смазки колес. А березовый сок (до 20 % сахара!) — первый лесной гостинец после зимы человеку, птицам, жукам и бабочкам.
Самая удивительная часть березы — кора, береста. «Дай коры мне, о береза!» — пел индейский вождь Гайавата, готовясь построить легкую лодку. А сколько разной посуды помельче делали всюду, где произрастают березы!
Скрепили лыком согнутый лист бересты — готов короб для картошки и для зерна. А если как следует поработать ножичком, получится берестяная банка туес, в которой храни что угодно: грибы, ягоды, крупу, творог, молоко, воду — все остается свежим, прохладным и чистым в этой посуде. Из бересты делались также изящные коробочки, а из полосок коры плели футляры для ножей, для точильных брусков в сенокос и знаменитые на Севере заплечные мешки пестери, незаменимые при сборе грибов и ягод. Обилие берестяной посуды можно увидеть в любом музее северных мест. Сохранилась она кое-где и в домашних хозяйствах. А в быту староверов Лыковых другой посуды и быть не могло. Все — от коробов для картошки до коробочек для иголок и червяков на рыбалке было сделано из бересты.
Добавим еще: береза на Руси была предшественником бумаги. Берестяные грамоты и бытовые записки, пролежавшие в земле сотни лет, не сгнили и сохранили для нас свидетельство жизни, например, древних новгородцев. Лоскутом бересты мы разжигали в лесу костер.
Бересту клали под нижний венец деревянных строений, чтобы не гнили…
А теперь посмотрите на снимок. Я сделал его в деревенском музее недалеко от Уфы. Это изделие уже не берестяное, а сработанное из липовой коры — лыка. Сапоги эти сделаны, конечно, не для ношенья. Просто мастер-лапотник демонстрировал: могу и такое!
Лапти… Сегодня это принадлежность музеев и сувенирных лавок. А ведь когда-то лапти были главной обувкой в деревенской России. Даже у нас, в воронежском подстепье, материал для лаптей находился. Мама, помню, сказала: «Отец свататься явился в лаптях…» Во время войны к лаптям местами вернулись. И хотя главной обувкой были в те годы стеганые бурки с клееными из автомобильных камер бахилами, лапти тоже были в ходу. Я хорошо помню последнего нашего сельского мастера-лапотника, деда Лактюху (Галактиона) Хорпякова. Он брал с собой нас, ребятишек, в лес драть лыко. В сенях у него висели скрученные в бублики заготовки этой коры. Дед размачивал лыко, резал на полосы и, орудуя кочедыком (кто знает нынче этот распространенный некогда на Руси инструмент?), изготовлял за день пару лаптей, зарабатывая ведро картошки или краюшку хлеба.
Но есть у лыка достоинства: доступность, дешевизна. И лыко стало причиной истребления в России липовых лесов. Лесоводы считают: когда-то в средних широтах они занимали места нынешних дубрав. Но для пары лаптей надо ободрать две-три молодые липки.
А в год крестьянская семья изнашивала до сорока пар удобной, легкой, но крайне недолговечной обувки. Точна ли статистика, но вот что прочел я в старом журнале: «В 1889 году в России было изготовлено примерно 500 миллионов пар лаптей». И, значит, погублено за год полтора миллиарда деревьев. Это не могло не сказаться на судьбе липовых лесов. Леса березовые, напротив, распространились. Причина тому — сплошные вырубки дорогих древостоев и пожарища, где береза немедленно поселялась. Да и кора березы все же не стала для дерева бедствием. Кстати, исключительный в древесном мире белый цвет бересты объясняется присутствием в ней клеток особого вещества бетулина (латинское название березы — бетула).
Березовый лес от белизны светел и радостен. Липняки в лесу мрачноваты. Но на воле и береза и липа — украшенье пейзажа. Липы к тому же бывают великанами-долгожителями. Молодые липки сажали, когда устраивались дворянские усадьбы. Строения усадеб житейские бури во многих местах смели, а вековые липы стоят, источая в июле медовый запах и привлекая в жару плотной прохладной тенью.
Фото автора.
Сынок немаленький. Он шастает по кустам, щиплет траву, интересуется всеми проявлениями жизни, но вот опасность — и малыш мчится к матери, юркает в сумку на животе. Отсюда можно уже внимательно разглядеть, что к чему.
На этом семейном снимке — всем известный зверь кенгуру. Но, возможно, не всем известно, что почти двести семьдесят видов других животных похожим образом выхаживают (вынашивают!) свое потомство. В Америке я наблюдал семейку опоссумов. Детвора у мамаши была уже большой и в сумку не помещалась. Но, будучи малышами, все восемь в ней находились — кормились молоком в безопасности и тепле.
У природы есть несколько способов вырастить и поставить на ноги потомство. Одни животные бросили яйца — и забыли о них (большинство рыб). Другие яйца высиживают или по крайней мере стерегут их. Из яиц вылупляются существа, неодинаково приспособленные к жизни. Загляните в начале лета в птичье гнездо — голые беспомощные слепые птенцы ишь разевают желтые рты — дай, дай!
Совсем иное дело у кур, уток, тетеревов. Там птенец- пуховик чуть обсох — уже готов за матерью следовать — утята, как на прицепе, плывут за уткой, тетеревята бегут, прислушиваясь к голосу матери. Малыши морской черепахи матери и вовсе не знают. Вылупившись из яиц, они стремглав бегут к спасительной воде — на суше, чуть зазевался, тебя склюют птицы. Новорожденные детеныши змей тоже сразу готовы к самостоятельной жизни.
Есть у природы еще один способ, еще одно «изобретение» для выращивания потомства — выводковая сумка на животе матери. Стратегия в этом случае такова: ранние очень легкие роды и донашивание плода (одновременное приобщение его к жизни) в другой утробе — в сумке. При этом беременность очень короткая — от восьми до сорока двух дней. Для сравнения, беременность у слонов — двадцать три месяца. Но если у слонихи на свет появляется уже «готовый» слоненок, то сумчатые рождают всего лишь крошечный эмбрион, переправляя его «в другое помещение» для дозревания.
Сумчатые животные есть в Южной Америке, опоссум, распространившийся и по Центральной Америке — главный их представитель. Но подлинным «заповедником» сумчатых является Австралия и прилежащие к ней острова, где жизнь складывалась обособленно от других континентов. Тут обретается всякая всячина — сумчатый волк, сумчатая куница, белки-летяги, нечто похожее на медвежонка (коала), сумчатый крот, опоссумы (их называют тут поссумы).
Классический представитель здешних сумчатых — кенгуру. Их тридцать видов. Маленькие, чуть больше крысы, и большие, на которых охотятся из-за мяса. И оно, могу свидетельствовать, очень вкусное.
Вот он, кенгуру, перед вами на снимке. Задние ноги, как у кузнечика, приспособлены для прыжков. Передними это драчливое существо может залепить оплеуху, что замечено циркачами — кенгуру на арену выводят в роли боксеров. В природе животное предпочитает при опасности упрыгать и делает это со скоростью 50 километров в час. «Севшим на хвост» преследователям кенгуру может приготовить ловушку — забегает в воду, а когда увлеченная гоном собака за ним последует, «макнет» ее раз, еще раз, пока не утопит.
Вернемся, однако, к сумке. Именно это «снаряжение» больше всего поразило белых людей, попавших в Австралию. Во «вторую утробу» впервые кенгуренок (точнее, эмбрион его — три грамма вес!) перебирается, совершая в своей жизни самое главное путешествие. По шерсти матери надо, не сбившись с пути, добраться ко входу в сумку. Мать ему в этом помогает только отчасти — вылизывает по шерсти путь-дорожку.
Мучительно долго ползет эмбрион, а мать равнодушно наблюдает за этими муками. Возможно, вмешательство ее грозит опасностью повреждения нежного тельца, а возможно, тут надо видеть руку естественного отбора: не способному бороться за жизнь нет места в жизни.
Все-таки большинство крошечных эмбрионов благополучно сумку находят. А в ней сразу же надо искать молочный сосок. Более часа ползает «живая фасолина» и находит то, что надо найти непременно. И с этой минуты к соску кенгуренок почти прирастает. Некоторые из первых поселенцев Австралии, обнаруживая в сумке странное существо, были убеждены, что кенгуру размножаются, как растения, почкованием.
Материнская сумка — место надежное. И приходит время, кенгуренок высовывает из нее нос, чтобы взглянуть на мир. Потом начинает он делать из сумки вылазки, прыгая около матери. Потом может убежать далеко, пропадать целый месяц и все-таки, встретив мать, забирается в сумку. Семь месяцев сумка обеспечивает кенгуренку и стол, и дом, и крепость-защиту.
Спасение кенгуренка — в проворстве матери унести от врагов ноги. Но если ноша в сумке уже тяжела, при крайней опасности, спасая собственную жизнь, мать выбрасывает кенгуренка из сумки, подобно тому как ящерица «отдает хвост». Эта с человеческой точки зрения жестокость для выживания вида кенгуру целесообразна. Дело в том, что конвейер воспроизводства у кенгуру почти непрерывен. Очень часто одновременно в теле своем кенгуру несет тройню — зародыш во чреве, новорожденный у соска и уже почти взрослый пятикилограммовый пассажир в сумке. Одним в крайнем случае можно пожертвовать. Пишут, правда, что детеныша кенгуру старается выбросить в таком месте, чтобы он быстро нашел убежище — дупло или заросли. Но возможно, что это «смягчающее обстоятельство» придумали люди. Человеческой морали трудно примириться с некоторыми жестокими законами природы, хотя сами люди вершат иногда такое, что звери, имей они сознание, содрогнулись бы.
Сумчатые животные — существа древние. И, как видим, вторая утроба для выращивания потомства оказалась «изобретением» вполне удачным, коль скоро сумчатые сохранились и чувствуют себя в нынешнем мире вполне надежно.
Фото из архива
Червяк-малышка спрашивает утром: «Мам, а где же папа?» «Папу двое ребят взяли с собой на рыбалку». И вот он, дождевой червяк, на рыбалке. Живое существо — чувствует боль, когда в тело прячут жало крючка, извивается, ищет в воздухе точку опоры. Это рыбака радует — живую приманку заметит и сразу оценит рыба…
Таков дождевой червяк на рыбалке. А у себя дома, в земле? Дом — он и есть дом, в нем всякий чувствует себя в безопасности. Конечно, если копнуть лопатой или проехаться плугом, червяк сразу у всех на виду. Рука рыболова хватает и прячет в банку, курица жадно проглотит, грачи ходят следом за пахарем, получая обед исключительной калорийности. Вблизи моря чайки тоже понимают всю выгоду держаться не над водой, а над пашней у тракторов — временами все поле бывает белым от птиц.
Но бывает, дождевые черви и добровольно покидают свои убежища. Случается это в дождь.
Однако не следует думать, что они его любят. Нет, дождь, заполняя подземные штольни червей, как видно, лишает их возможности нормально дышать, и они устремляются на поверхность, гибнут при этом массами — птица склюет, чей-то каблук раздавит, колесом переедут или смоет потоком в речку рыбам на корм.
Кто червяка пожалеет? Презренное существо. Политики, когда ссорятся, называют друг друга червями.
Однако не так он прост, этот житель плодородного слоя почвы. На поверхность выползает он ночью. Глаз у червяка нет. Но есть на теле особые чувствительные к свету клетки. Во всяком случае, темень от сияния дня червяки хорошо отличают.
Червяк осторожен. Даже ночью (жабы не дремлют!) он высунет из норки только часть тела и при малейшей опасности скроется. Если же кто-нибудь его схватит, он так упрется телом в стенки убежища, что предпочтет быть разорванным пополам, чем сдаться.
Матерые крупные червяки то ли в сознании своей силы, то ли набравшись опыта (живет дождевой червь пять-шесть лет), выползают по ночам из нор на прогулки. Рыбаки и называют их выползками, охотясь ночью на них с фонарем.
А что сами червяки ищут, выползая из земли по ночам? Возможно, нужен им моцион — поразмяться и надышаться. Но главное — пища. Вы замечали, наверное, на тропах в лесу и парках пучки как бы растущих из земли старых пожухлых листьев. Потянув такой «пучок», вы обнаружите под ним норку. Это дождевые черви тянули под землю себе еду и запечатали ею вход в свое царство.
Зубов у червя нет, лапок тоже. Мускулистое окончание головы позволяет червю, как щипцами, делать захват. Голова же, сокращением мышц доведенная до остроты шильца, позволяет этому землекопу внедряться в почву и раздвигать ее в стороны. Если почва малоподатлива, ударами горловых мускулов червяк превращает заостренную голову в отбойный молоток. Так строятся подземные галереи и штольни. Глубина их обычно невелика — в пределах почвенного слоя. Но некоторые из червей погружаются иногда в землю до семи-восьми метров.
Пища червей — все, что гниет, разлагается. Для многих это — «фу, гадость!», а для червей — амброзия. Перегоняют через свой желудок они также и просто плодородную землю — гумус, состоящую из перегнивших растений и кишащую невидимой нашему глазу живой мелкотой. Для перетиранья в желудке грубого корма черви, подобно птицам. Заглатывают «жернова» — маленькие песчинки.
Непосвященному червяк на грядке покажется существом нежелательным, вредным.
Нет большего заблуждения! Земляные черви — благодетели человека. Их по праву можно назвать «строителями» плодородия почвы. Тысячелетиями они переваривают все отмершее, оставляя в земле свои испражнения, с которыми не может сравниться ни одно из существующих удобрений. К тому же черви рыхлят, вентилируют почву, по их ходам легче ветвиться корневой системе растений. И сейчас уже кое-где не довольствуются обычным присутствием дождевых червей в почве. Червяков специально поселяют там, где хотят получить от земли наивысшее плодородие. Есть уже фермы по выращиванию червей. «За фунт три доллара с четвертью», — сказал в Калифорнии мне старичок, показывая приготовленный к отправке ящик с «земляными работниками».
Для того чтобы работа червей была эффективной, в земле должно быть их много. Так оно и есть. Там, где землю постоянно и глубоко пашут, черви убывают. Отчасти поэтому пахотные земли без отдыха деградируют. А на хороших, в меру увлажненных пастбищах земля кишит ее благодетелями. На гектаре может быть десять, двадцать, а то и сто миллионов червей.
В последние годы дождевой червь стал объектом человеческого интереса и по другой причине. Мускулистое тело его содержит шестьдесят — семьдесят процентов белка — больше, чем любая из рыб или даже говядина. В дикой природе открытие это сделано давно — только ленивые не охотятся на червей. И даже сформировались животные, приспособленные ловить червяков не на поверхности земли, а жить там, где прячется эта добыча. Нам с вами лучше всего известны землеройка и крот. В меню крота черви — главное блюдо. Земляные работы требуют много энергии, и крот поглощает червей в огромном количестве летом, а на зиму заполняет ими свои кладовые (находили по тысяче с лишним штук). Чтобы не расползались, но оставались живыми, крот надкусывает червякам головы.
Ну а интерес человека? Что же, жарить червей? А почему бы и нет! — всерьез говорят ученые люди. С протеином-то на земле все хуже и хуже. После всяческих пробных переработок от идеи есть червяков вроде бы отказались, но в качестве промежуточного звена при получении белковой пищи «у дождевых червей огромное будущее». Например, можно их скармливать курам, рыболовы хорошо знают, как любит курочка червяка, оставил баночку без присмотра — в мгновенье опустошат.
Таков он, беспомощный, презираемый всеми червяк.
Фото автора.
Что она может… О повадках, характере, о приключениях кошек написано много. И каждый может добавить что-нибудь из своих наблюдений. Кошка постоянно живет рядом с нами, «притерлась» к нашему быту, служит нам мышеловом, а в городской жизни собака и кошка хотя бы отчасти возмещают людям потерю деревенского бытия, где животные, самые разные, являются частью радости жизни.
Кошка как мышелов… Она исключительно к этому промыслу приспособлена. «Выдвижные» когти у кошки спрятаны в «рукавички», ступает легко, неслышно, но в нужный момент — цап-царап! — вырваться невозможно. Глаза хорошо видят днем, но в то же время это и «приборы ночного видения». Поток света регулируется зрачком — днем щелка, в темноте же сильно расширен. Кроме того, как у многих ночных животных, в глазу у кошки есть нечто вроде зеркальца, помогающего концентрировать скупые «крупинки» света. Эти зеркальца в потоке лучей от фары делают глаза животных светящимися.
У одних свет рубиновый, у кошки — зеленоватый.
Слух… Весь облик кошки — предельная степень внимания. Чем его удалось пробудить?
Писком мыши. Я частенько дразню так кошек. Лежит иная во дворе, спит. Шарканье ног, автомобильный рев, голоса — этого кошка не слышит. Но стоит мне пискнуть мышью, мгновенно проснулась — уши топориком, на морде вопрос: где? Мышиный писк для всех мышеедов (кошка, совы, ласка, лиса) — главный врожденный звуковой раздражитель. Некоторые избалованные городские мурки этот инстинкт теряют, пищишь, а они явно не понимают, что это значит. Зато кошку-охотника этим звуком можно свести с ума, особенно если пошуршать еще сухим листиком.
Усы (вибриссы) у кошки — не украшенье, а органы осязанья — в темноте, в тесноте они помогают ей уверенно продвигаться, избегая препятствий. Если сказать еще о терпении — у кошек оно просто адское, часами могут у норки караулить мышонка или пытаться подстеречь воробья — штриховой портрет мышелова готов.
Часто ли мышек ловит? Пишут: при обилии грызунов за сутки — более двадцати. Для пропитания этого много, и потому добычей кошка распоряжается иногда очень своеобразно. Может, например, принести мышку в подарок чем-то полюбившемуся человеку. Мой друг художник Борис Жутовский рассказывал о регулярных подношениях такого рода. Что это — широта души или кошачье тщеславие — смотри, какой я охотник!
Многое можно рассказать о материнских чувствах кошки. Лет тридцать назад меня поразил снимок в английском журнале: кошка прыгает из окна горящего дома, а в лапах зажат котенок.
О том, что кошки охотно выкармливают чужих котят, а также щенят, бельчат, крольчат, даже крысят и цыплят, написано очень много.
Взаимоотношения взрослой кошки с обитателями деревенского двора могут быть самыми неожиданными. Но во всех случаях кошка не поступится независимостью. Я знал кота, водившего дружбу с селезнем. Есть у меня снимки трогательного единения кошки и поросенка.
Писатель Николай Семенович Тихонов рассказывал о необыкновенной дружбе, возникшей на его переделкинской даче между котом и вороной. «Время от времени я видел их рядом. Идут по дорожке спокойно, как будто о чем-то беседуют». Вражда с собакой, вошедшая в поговорку, имеет впечатляющие исключения: дружба — водой не разлить. При этой дружбе кошка дремлет иногда на спине какого-нибудь Тобика. Превратить же себя в матрасик кошки позволяют нечасто.
Особое чувство — родство. На зоологической базе в Петушках я сделал интересные снимки.
В вольер к рыси собирались на посиделки окрестные кошки. Это было занятное зрелище. Большой лесной зверь лежит в клетке, а на спине у него, как на мягком диване, рядком — очень похожие на рысь, но небольшие домашние мышееды.
Особое слово о кошачьей живучести. Она тоже вошла в поговорку. Известен случай, когда кошка, оказавшись в контейнере, сорок восемь дней путешествовала из Европы в Австралию на пароходе. Семь недель без пищи и без воды!
Очень наглядна и впечатляюща способность кошек приземляться благополучно с большой высоты. Азарт охоты за воробьями довольно часто кончается падением городских кошек с балкона. Хорошо, если это третий-четвертый этаж. А если тридцатый? Вот что пишет об этом серьезный английский журнал. Ветеринары обследовали 132 упавшие с балконов кошки (предельная высота — тридцать два этажа). И что же? Только 11 кошек погибли, а 104 «перенесли падение без существенной потери здоровья». Вестибулярный аппарат кошки устроен так, что при падении она принимает положение «ногами вниз».
Характер кошек исследован досконально. Особенно подчеркивается независимость кошки — «она всегда сама по себе». У Брэма можно прочесть о кошках много интересных страниц.
Главный вывод: «Характер большинства кошек представляет сочетание спокойной обдуманности, постоянного лукавства, кровожадности и безумной отваги».
А вот штрихи к портрету. Вячеслав Михайлович Тищенко с Белгородщины пишет: «Жаркий день на вокзале в Валуйках. Люди утоляют жажду из фонтанчика на перроне. Смотрю, к фонтанчику приближается кошка. Как она ухитрится поймать струю на порядочной высоте? И тут стоявшие на перроне стали свидетелями поразительной сообразительности кошки. Задними ногами она уперлась в кирпичную кладку фонтанчика, а левой передней лапкой зажала сверху струю таким образом, что она стала бить в сторону, и кошка, изогнувшись, как акробат, напилась. Мы готовы были ей аплодировать».
И еще один случай. Узнав, что очередное наше «Окно» будет посвящено кошкам, ответственный секретарь Владимир Мамонтов рассказал: «У привезенной на дачу из города нашей Чешары, конечно, немедленно появился шлейф ухажеров. Мы их шугали из-за крайне неблагозвучных концертов. Но дело кончилось тем, что вместе с котами исчезла Чешара. День, другой… Посчитали: погибла или «сбежала с гусаром». И вдруг возле дома объявился один из знакомых котов, ведет себя странно, как будто зовет за собой. Пошли. Кот привел к высокой сосне, на которой сидела наша любимица и печально мяукала.
Картину всего происшедшего нетрудно было восстановить. На дерево кошку загнала, скорее всего, собака. Вгорячах наверх она вскочила, а как спуститься — не знает. С помощью лестницы и большого шеста пленницу с высоты спустил я на грешную землю. Восхищает кот! Сообразил, что надо бежать за помощью к людям».
Ну и в заключение кратко о способности кошек находить дорогу домой. И не с деревенской околицы или из городского квартала — с расстояния в десятки и даже сотни километров! Фактов таких накоплено много. Об одном случае мы подробно в «Окне» рассказывали. В московское Ясенево, в семью Донцовых вернулась кошка, увезенная в Россошь Воронежской области (более 600 километров!).
Известен еще более впечатляющий случай.
В 1976 году кот по имени Чапа, оставленный в Вольске на Волге, вернулся домой на Урал в Междуреченск — 1500 километров! Какой компас вел кошку к дому на таком немыслимом расстоянии? Ответа пока что нет. Все более говорят, правда, о магнитном поле Земли, которое помогает ориентироваться птицам. Возможно, и черепахи, находящие в океане крошечный островок, где можно отложить яйца, а также и кошки ориентируются подобным же образом. Но это предстоит еще доказать.
«Невелик зверь кошка, а заметен и симпатичен» — прочел я в старинной книжке. Еще одну книжку прислал мне недавно в подарок бывший геолог, а ныне московский завмаг Юрий Алексеевич Алехин. Книжка («такие обыкновенные кошки») — собственное его произведение, написанное интересно и остроумно. Из нее для этих заметок я выудил несколько важных фактов.
Фото из архива
Каждое лето чем-нибудь знаменито. Даже время голодных бедствий имеет и плюсовой знак. Так, годы жестоких засух, оставлявших людей без хлеба, у виноделов значатся как лучшие годы виноградного сбора и качества вин. Бывают годы хлебные, яблочные, рябиновые, грибные. Лето прошлого года было ореховым, а нынешнее, помеченное годом активного солнца (активность светила повторяется с периодом в одиннадцать-двенадцать лет), помимо ливневых наводнений, хорошего урожая хлебов, бурного размножения саранчи, клещей и оживших холерных микробов, одарит нас, кажется, и грибами. Уже аукается в лесах.
В электричках о грибах говорят больше, чем о политике. Уже много «лесного мяса» на рынках. И немало, увы, отравлений.
Мир грибов необъятен. В коротких заметках мы можем лишь прикоснуться к нему, лишь указать на самое интересное.
Возможно, не всем известно, что гриб — это плод спрятанной под землю грибницы (микоризы). Грибница живет сотни лет, плоды же — боровик, подосиновик, груздь, мухомор и так далее — живут не дольше десяти — двенадцати дней. Гриб созревший, готовый развеять пылинки-споры, в корзину не просится.
Спор у гриба миллионы. Ветра несут их даже до снежных горных вершин, даже до Антарктиды. И потому грибы вездесущи.
Растут грибы не только в лесу. Есть грибы луговые, степные, шампиньоны великолепно произрастают в подземных штольнях. Русское название гриба «печерица», скорее всего произносилось когда-то «пещерица», то есть способная жить в пещере. Грибы любят тепло, но солнечные лучи для них не обязательны. В отличие от зеленых растений, преобразующих энергию света в энергию химических соединений, грибы энергию заимствуют у зеленых растений, в первую очередь у деревьев. Часто паразитируют. Ослабевшее дерево, например, атакуют похожие на копыта трутовики. Но многие из грибов живут с деревьями во взаимовыгодном союзе, и наше представление о грибах обычно связано с лесом. Корни деревьев дают грибам необходимые углеводы, грибница же дарит корням деревьев много разных извлекаемых из земли элементов. Союз, к благополучию грибов и деревьев, существует миллионы лет, но люди догадались об этом недавно — в конце прошлого века. А еще раньше ученые ломали головы: растения это или похожие на губку животные?
Съедобных грибов на земле микологи (ученые-грибоведы) насчитывают полторы тысячи. В наших лесах растет их примерно две сотни. Однако в корзину даже опытный, искушенный грибник кладет пятнадцать — двадцать грибов из этих двух сотен, а робкие грибники и того меньше, по пальцам можно считать: боровик, подберезовик, подосиновик, груздь, рыжик, волнушки, лисички, маслята, опята…
Кое-где от грибного обилия раньше брали лишь рыжики. Нынче брали бы все подряд, но боязно — у съедобных грибов есть опасные двойники, не заметил отличия — отравился.
Для человека, понимающего толк в грибах, на первом месте три главных: боровик, груздь, рыжик (у французов — трюфель). Груздь только солят, боровик (белый гриб) сушат, жарят и варят, а рыжик хорош и в солке, и на сковороде, и в супе. За этой «лесной элитой» идет народец попроще, но тоже грибы съедобные.
Среди них почти никто не берет растущие на деревьях трутовики. Молодые, незатвердевшие, они хороши в супе. Достоинство особое: среди них нет ни единого ядовитого. Для человека, оказавшегося в лесу без пищи, такие грибы — спасение.
Или вот посмотрите на снимок — гриб дождевик. Кто не пинал ногой этот «белый арбуз»! Между тем гриб съедобен и очень вкусен. Белую мякоть жарят ломтями или варят из нее суп — питательность выше боровика! Но созревший дождевик превращается в мешок со спорами, тронешь — исходит зелено-коричневым дымом.
«А отчего за границей из заготовленных нами грибов покупают только лисички?
Гриб-то третьеразрядный, у нас деревенские его не берут», — пишет Василий Трофимович Караваев из Брянской области. Ответ на этот вопрос простой. Лисички не бывают червивыми (как и опята), как опята, они и не мнутся («резинистые»), и похожие на лисичек другие грибы, будучи несъедобными, все же не ядовиты. Риск травиться лисичками равен нулю, поэтому и открыты для них ворота.
А кто же представляет опасность в «грибном народце»? Условно ядовитыми можно назвать немало грибов. Можно, например, отравиться опятами, если мариновать их несваренными, ядовиты прекрасные весенние сморчки и строчки, если их хотя бы недолго не подержать в кипятке. Но есть грибы, которые надо обойти стороной. В их числе громко заявляет о себе мухомор: «Полюбуйся и проходи мимо. Я ядовит!»
Не топчите украшение леса. Разумнее быть внимательным. Рядом с мухоморами часто прячется боровик.
Как смерти, надо бояться бледной поганки. Этот неяркий гриб издревле был причиной случайной или подстроенной гибели многих людей.
Среди них знаменитые: Эврипид, друг Сократа, Карл VI — французский король, Климент VII — Римский Папа… Последние два года о бледной поганке говорят особенно часто. Кое-кто считает: вины ее в отравлениях нет, отравления стали частыми из-за «химии». В размышлениях этих есть резон — грибы, как никакие другие растения, концентрируют в себе все, что находится в воздухе и попадает в почву. Однако не следует забывать: в ветхозаветные, «нехимические» времена во Франции от бледной поганки умирали ежегодно более ста человек. В XII веке в Париже был издан даже королевский указ, запрещавший всякие сборы грибов. Сегодня таких запретов не существует, но есть в грибном деле традиции и культура. В Лейпциге я познакомился с человеком, на дверях квартиры которого висела табличка: «Специалист по грибам». За малую плату человек в три минуты осмотрит содержимое вашей корзины и выбросит все опасное. В Норвегии на лесной опушке я видел стол с призывным ярким флагом. К старушке, грибному специалисту, спешили с корзинами все грибники. Одному похожая на печеричку бабушка улыбается: «Все в порядке!», другому, оглядев собранное богатство, говорила: «Три этих возьмите, остальное — вот сюда, в яму».
Для людей, чья жизнь с детства связана с лесом, особых проблем не возникает, все самое важное о грибах они знают. Другое дело грибник-горожанин. Он либо робок до боязливости, либо бесшабашно беспечен. Для избежания ошибок, могущих быть роковыми, грибное царство надо хотя бы элементарно знать. Лучшая школа для этого — практика, хождение в лес с опытным человеком. «Справочное бюро» какой-нибудь бабушки работает лучше всяких плакатов и описаний. Но много познаний дают и хорошие книги. Что же касается азбуки, то вот что надо запомнить грибникам начинающим. Не вырывайте грибы из земли — срезайте.
Так, собирая плоды, вы сохраните невидимое глазу «древо» грибницы — через день-другой, через год или пять она наградит вас новой грибной семейкой.
Не кладите в корзину грибы незнакомые. Не берите грибы червивые и переспелые — даже благородный гриб к старости (а старость его — десять — двенадцать дней жизни) может быть ядовитым.
Не обманитесь: название «сыроежка» вовсе не значит, что эти грибы (сыроежек шестьдесят видов!) едят сырыми.
Червивый гриб для нас — гриб пропащий. Но для птиц — тетеревов, рябчиков, глухарей, сорок, соек, дроздов — интерес представляет именно этот гриб, «фаршированный мясом».
Откуда, кстати, берутся ненавистные грибнику червячки? Кое-кто думает, что они забираются в гриб из земли. Нет. Существуют грибные мухи. В мякоть гриба эти мухи кладут яички. Личинки, появляясь из них, на хорошей еде растут очень быстро. Потому-то грибник спешит к заветному месту — застать грибки молодыми.
А скоро ли гриб растет? Глазами заметить рост невозможно, но если поставить рядом с молодым боровиком линейку, то обнаружишь: за сутки «подтянулся» на четыре сантиметра. Быстрее всех из съедобных грибов растет подберезовик — пять-шесть сантиметров в сутки.
Грибы заготавливают. Я помню, из нашего села в лес ездили на подводах. В Рязанской области несколько лет назад я побывал на лесных грибоварнях — утром и вечером к ним из леса собирались десятки сборщиков. Но для многих хождение за грибами — поэзия, страсть сродни ужению рыбы или охоте с ружьем. Кое-кому и лес-то интересен лишь во время, когда он «пахнет грибами».
Грибные запахи очень волнуют. У каждого гриба есть свой аромат. Масленок пахнет яблоками, бледная поганка — мукой, говорушки — анисом, есть грибы, пахнущие чесноком, гвоздикой, а если почувствуете трупный запах, знайте: «благоухает» веселка — манит к себе мух, разносящих по лесу грибные споры.
Но главный, все покрывающий запах в предосеннем лесу — это нечто особенное, словами не объяснимое. Мы тянем ноздрями воздух и взволнованно говорим: «Грибами пахнет…» Чудесно пахнет загорелый благородный боровичок. Но остро почувствуешь аромат, лишь приближая гриб этот к носу.
А грузди и рыжики пахнут на расстоянии.
Грузди часто не видишь, но запах заставляет шевелить палкой лесную ветошь. И вот оно, прохладное, благоухающее создание — даже срезать жалко…
Ау-у, грибники! Читать и слушать рассказы о «третьей охоте» полезно и интересно. Но куда интересней ходить по лесу с корзинкой. И ведь самое время — леса этим летом пахнут грибами.
Фото автора.
Три дня назад заглянул к нам в «Окно» зоолог из Штатов — любознательный человек по имени Алан Бланк. Зашел он посоветоваться, куда направить свои стопы, чтобы увидеть природу России. Алан — вольная птица. С Голливудом, где участвовал в съемке фильмов о дикой природе, он распрощался и, выйдя на пенсию, странствует. Считает: природа — лучшее, что может радовать человека.
Мы обсудили с Аланом несколько мест, где ему хотелось бы побывать, и я спросил: он один или есть спутники?
— Мы вдвоем, — сказал путешественник, улыбнувшись, и полез в потрепанный рюкзачок.
На свет божий появилась жестяная банка из-под кофе с дырочками в крышке. Алан запустил в банку руку и вынул на стол существо, способное напугать даже бывалого человека.
— Паук-птицеед?
— Он! — сказал Алан. — Только, пожалуйста, не пугайтесь. Для человека вполне безобиден.
Покрытого бурой шерстью «зверя» величиной с воробья сбежались посмотреть все, кто был поблизости. Посмотрите и вы на снимок нежданного гостя. Обратите внимание: банка, которую держит профессор в руках, не маленькая — паучок, если раздвинет четыре пары мохнатых членистых ножек, почти упрется в стенки своей походной квартиры.
Этот самый крупный паук на земле обитает в жаркой части Америки. (Профессор Бланк поймал красавца в мексиканской пустыне под камушком.) Ловчую сеть мохнатый разбойник не ткет. Просто терпеливо сидит и ждет, на кого бы кинуться из-за угла. У Брэма в книге во всю страницу- цветной рисунок: паук сграбастал некрупную птичку. Правда, Брэм, ссылаясь на знакомых ему свидетелей, сомневается в «птицеедстве» — «среда обитания паука дает немного возможностей встретиться с птицами». И все же страшноватое название «птицеед» за пауками осталось.
Заглянем в нынешнюю энциклопедию.
«Длина (паука) до десяти сантиметров. Тело покрыто многочисленными волосками. Две пары легких. Пауков около 600 видов. Способны к планирующим прыжкам. Питаются крупными насекомыми и мелкими позвоночными, включая птенцов (отсюда название)». А в английской, недавно вышедшей книге я обнаружил рисунок: птицеед расправляется с колибри. Выходит, дыма без огня не бывает…
Профессор Бланк грехов птицеедства за своим подопечным не знает. «Его добыча — крупные насекомые, мелкие змейки и ящерицы.
Ядовит, но не очень. Однажды меня укусил. Эффект примерно такой же, как от пчелы, — место укуса даже и не опухло, лишь покраснело».
У самого птицееда врагов немало. От лис, койотов, скунсов, опоссумов и енотов защищает паука шуба. Каждый зверь, прежде чем тронуть что-либо зубом, понюхает. Противного запаха у паука нет, но в нос попадают тонкие раздражающие стекловидные волоски, и звери теряют охоту к такой добыче. Зато птицы для птицееда очень опасны. Они добычу не нюхают. Раз — и нет мохнатого паука! Атакуют паука также крупные осы. Они птицееда поражают ядом и откладывают в его мускулистое тело яички — еды для осиных личинок тут вдоволь. Вот так в природе все перепутано, перекрещено — ты охотишься, и на тебя есть охотники…
У профессора Бланка паучок живет уже тринадцатый год. «И Фрида (такое у этой красотки имя) далеко не старушка. В зоопарке города Сан-Диего живет ее родственница. Ей тридцать семь». Есть у профессора планы на обратном пути в Мексику, где сейчас он живет, заехать в Германию. Имеется адресок, по которому проживает у кого-то такое же вот чудовище противоположного пола. Трудно сказать, что будет, но очень возможно, что Фрида обзаведется потомством.
Дома Фриду профессор держит в аквариуме, а путешествует она в банке. С пропитанием проблем никаких — в неделю одного таракана Фриде вполне достаточно. Свой наряд «лохматой собаки» Фрида обновляет четыре раза в году — линяет. «Иногда заглянешь в банку и видишь двух одинаковых пауков. Один — обновленная Фрида, другой — целехонькая старая ее одежка».
Не бывает ли с Фридой проблем на таможнях? Профессор говорит, что случаются иногда, но пока бог миловал, никто их не разлучил — побывали в девяти странах.
Профессор закрыл банку и спрятал Фриду в рюкзак. Путешествие продолжается.
Фото автора.
Лещ — это вещь», — любит сказать мой приятель, выставляя бутылки с пивом и помещая рядом дивно пахнущую плоскую копченую рыбу.
Однажды он взялся пофилософствовать: «А ведь был этот лещик живым. Представляешь, ночью по запаху нашел он на дне червяка и так же, как мы вот, пустил слюну. Встал лещик кверху хвостом, втянул своим хоботом червяка в рот, не чувствуя в нем крючка…»
Рыба под названием «лещ» известна всем, но видят чаще всего ее вяленой или копченой.
А как поживает эта обычная, но почтенная рыба в воде? Червяк, и тот имеет характер, повадки, а лещ — существо посложнее, почувствует крючок — червяка вон изо рта, поймет, что смыкается невод, — ищет выход. Прыгнуть над верхней бечевой наверх лещ не умеет — сплющенность тела мешает, ныряет на самое дно, ищет яму или ложится на бок, чтобы нижняя бечева невода прошла сверху. Конечно, эти хитрости всех не спасают, иначе не знать бы нам запаха копченых лещей.
Где живет? Всюду, где воды рек и проточных озер не слишком холодны. Но и большого тепла не любит. Короче, нет этой рыбы на Крайнем Севере, как нет и, скажем, в Италии и Испании.
Благоденствует в реках «среднеполосной» Европы. Дон, Днепр, Волга, Ока имеют славу «лещовых рек». К зиме лещи уходят туда, где теплее, но остаются они зимовать и там, где обретались все лето. Они не спят «вповалку», подобно теплолюбивым сомам и сазанам, не зарываются в тину и в ил, как линь и карась, но собираются в ямы и, полусонные, ходят туда-сюда.
«Лещ очень крепок на рану». Никем доныне не превзойденный знаток рыб России Леонид Павлович Сабанеев пишет, что поймал однажды леща аршинной величины, пострадавшего, как видно, от щуки — на одном боку мясо сдернуто было до кости. И ничего, все раны зажили, хотя весил лещ в два раза меньше, чем полагалось при этом рекордном размере.
Добавим: терпимы лещи и к качеству вод.
Лет тридцать назад в столовой поселка Шилово на Оке заказали мы с другом жареного леща.
«Не знаю, станете ль есть?» — пожал плечами официант. «Почему?» — «Да вот, принесу, узнаете…» Есть лещей было действительно невозможно — источали запах одеколона, керосина и еще чего-то, спущенного под шумок половодья Воскресенским химическим комбинатом. Но пропахшие до самых костей заводской «парфюмерией» лещи не плавали кверху брюхом, ловить их надо было по законам, уважающим рыбьи повадки. В Воронежском «море» местная «парфюмерия» несколько лет назад рыбу так отравила, что в половодье она лежала белыми ворохами на берегах. Я тогда, помню, интересовался: какая рыба более уязвима? Оказалось: судак. Ведь выжил.
В здоровой среде леща, любителя тихих течений, одолевают природные паразиты. Заводится у него солитер, в жабры впиваются кровососы. Но отменная жизнестойкость и плодовитость (самка мечет до 140 тысяч икринок) помогают лещам пока что одолевать все превратности среды обитания. Правда, рыба мельчает. Сабанеев пишет о великанах, достигавших иногда десяти — двенадцати килограммов: «чешуя с двугривенный». Сегодня рекорды где-то возле пяти килограммов. Лещик в три килограмма (смотрите снимок) — предмет большой гордости рыбака. А те, что мы видим копчеными, — это чаще всего подлещики, менее килограмма.
Вырастая, лещи претерпевают измененья в окраске. Подлещик — иссиня-белый, «серебряный». Взрослый лещ заметнее темнеет — «платиновый». Матерых зовут «золотыми», чешуя их становится желтоватой.
В маленькой речке леща крупного не поймаешь. Рыбаки это знают. Места лещовые на берегах обычно «обсижены» и даже обжиты.
На Хопре, ниже Борисоглебска, я знаю знаменитую Гришкину Яму. Говорят, что место считалось лещовым еще при Петре Первом. Сегодня в дубняках возле Ямы обнаружишь рыболовный «Шанхай» — дощатые домики и палатки вплотную друг к другу. Через реку тут протянуто несколько прочных шнуров — к ним прикрепляются лодки. И вот уже много лет я наблюдаю поединок неглупой рыбы с изощренно хитрыми рыболовами. На приваду лещам идут жмых, каша, горох и пшеница. Даровой корм, да еще и «доставленный на дом», на дно любимейшей ямы, лещей, конечно, очень устраивает. Но за все в этой жизни надо платить. И лещи платят дань.
Причалив у Гришкиной Ямы, я обычно вполголоса окликаю кого-нибудь в лодке: «Ну как?»
«Да вот, взял малость…» — И покажет рыбак пару-тройку (а иногда и десяток!) таких вот красавцев. Но часто бывает садок и пустым — то ветер не тот, то предчувствие непогоды, то еще что-нибудь лишает леща аппетита. И тогда на берегу у палаток, гоняя чаи, отводят душу разговорами о лещах.
Глубоко держится эта рыба — глазом не видно, однако многое в ее жизни известно дошлому рыбаку. «Лещ — рыба угрюмая, ленивая и пугливая». «Умная, коллективная», — скажет другой. «Нюх у леща лучше собачьего. Ловить его надо не там, где гуляет, а там, где живет».
Таковы характеристики леща, какие можно услышать на Гришкиной Яме. Они полностью совпадают с теми, что описаны Сабанеевым.
О «нюхе». Нюх у всех рыб отменный. Ученые утверждают, что капли спирта, уроненной в Онежское озеро, довольно, чтобы запах спиртного почувствовали лещи. (Можно представить их обонятельные мученья в воде, насыщенной нынешними ароматами.) Лососи по пути на нерест на тысячекилометровых путях по запаху находят ручей или речку, где родились.
О лещах Сабанеев сообщает любопытные факты. На Оке громадные стаи лещей сопровождали барки, груженные хлебом или подсолнечным маслом (запах!), — «мне известно: вблизи Каширы бывали случаи, что за остановку такой барки в удобном для ловли неводом месте платили судовщикам несколько десятков рублей».
Выходит, лещи покидают все же насиженные места? «Да, лещ гуляет, возвращаясь, однако, к дому. А раз в месяц бывает у этой рыбы большой загул, ходит резвым руном. Но вовсе не как попало, а движется друг за дружкой, выбирая на дне промоины, углубления. И есть у стаи вожак». Сабанеев тоже о вожаке пишет, называя его «князьком». Утверждает: рыбаки вожака среди многих сотен лещей отличали и отпускали в реке в «уверенности, что он соберет новую стаю».
«Угрюмость» леща ищет, скорее всего, от его робости-боязливости, от стремления держаться, где потемнее, поглубже. Те, кому приходилось украдкою наблюдать за лещами в неглубокой прозрачной воде, говорят, что рыбы эти умеют и поиграть — «гоняются друг за другом, толкают носом в бока».
А что касается «коллективности», то она у лещей на виду: «поймал одного — жди поклевки другого». В юности на Воронеже я наблюдал: в невод попало сразу несколько сотен неотличимых одна от другой рыбин. Лещи собираются по возрастным группам: подлещик — к подлещику, взрослый — к взрослым. У матерых — своя компания.
…Спустишься ночью к реке — темень, совы кричат, кабаны шуршат в камышах. И только на яме Евсеича тишина. Иногда идет дождь. Bp-р… Как же он терпит? Терпит! И с нетерпением ждешь его утром: «Ну как?»
Улыбается: «Да вот подцепил четырех…» Мои окуньки и плотвицы идут коту. На сковороду — лещ. Одного хватает на завтрак и на обед.
Остальных подсолить и на веревочку — вялить… Хорошая рыба — лещ! (Лящ, сказал бы поляк.) Интересная и очень вкусная, «любимая народом», написал Сабанеев. Писал он еще, что стоил лещ в его времена «недешево» — 40 копеек за фунт.
Прицениться бы Сабанееву к лещу сегодня…
Фото автора.
Еду на велосипеде по лесу вечером. И вдруг прямо под колесо из папоротников вынырнул зверь. Испуг обоюдный. Но у зверя побольше — подбрасывая зад, кинулся убегать. Ну а я, конечно, преследовать — любопытно, куда денется убегающий жирный барсук?
Гонка была недолгой. У меня на глазах барсук шмыгнул в нору. Осталось лишь оглядеть его крепость — пологое возвышение, поросшее мелким осинником, волчьим лыком и травами. Кроме главного хода, отыскал я в зарослях еще два. Прислушался, нет ли звуков из-под земли, и, боясь в сумерках потерять направленье к дороге, оставил барсука ждать ночь в своем лесном замке.
«У зверя есть нора…» Этой строкой Иван Бунин начинает стон-жалобу на бесприютность чужбины, где не было у него ничего — даже зверю с его норой позавидовал.
Нора для многих сущих на земле — и дом, и убежище. Проплывая по речке, все видели глинистые обрывы в частых глубоких норках. Это колония ласточек-береговушек. Клювом и слабыми лапками вырывают они эти норы — выводить птенцов. Хлопотно, зато безопасно. (Правда, приходилось наблюдать, как уж, свесившись с берега плетью, заползал в норку.)
В береговых норах живут еще два нарядных южанина — зимородки и щурки. Щурки земляную камеру для птенцов выстилают мягкой постелью из трав, волокон и перьев. Зимородок этих нежностей не признает — птенцы лежат в норке на чешуе и рыбных костях.
Из тех, кто хорошо нам известен, норы для выводка малышей делают (или ищут) лисы и волки. У лисы нора глубокая. Явившись с добычей, наружу детей лиса вызывает особым звуком. Мой друг в Воронежском заповеднике научился лисе подражать, и лисята выкатываются из нормы, как только услышат «материнский» призыв. Я же — сделать вот этот снимок — просидел на суку дуба возле норы четыре часа.
Возмужавших лисят мамаша из подземелья уводит. Сама она предпочитает отдыхать на свободе, свернувшись калачиком, но помнит: убежище у нее есть. И если надежда на ноги вдруг иссякает, лиса возьмет курс к подземелью и юркнет в него. «Понорилась», — говорят охотники.
Лисица нору может вырыть сама. Но если есть возможность отнять жилище у барсука, она это делает. Утверждают, что лиса отселяет зверя из части отнорков, демонстративно нагадив. Такой ход мыслей вызван, возможно, исключительной чистоплотностью барсуков и небрежностью лис — возле их нор всегда находишь помет, остатки пищи, кости и перья.
В брошенной лисой норе, в свою очередь, может поселиться еще один квартирант — небоязливая рыжая утка огарь. В Ростовской области я снимал этих уток, выводящих птенцов под землей. Местный пастух уверял, что видел огарей, деливших жилище с лисами, — «возле дома зверь не охотится».
Еще одна утка — пеганка (пегая) — тоже селится в норах. На заповедном острове в Черном море для этих уток специально выпустили кроликов — наделать нор. И опыт вполне удался, утки и плодовитая родня зайцев благополучно сосуществуют. В норах песчанок (зверьки, похожие на крыс) в Средней Азии вьют гнезда занятные птицы каменки-плясуньи. У песчанок они перенимают даже манеру свистеть.
А что касается диких кроликов, то эти распространенные в западной части Европы зверьки быстро бегать не могут и спасаются в норах.
Узнав об этом, двое моих знакомых, живущих уединенно в лесах под Серпуховом, обычным домашним кроликам «дали вольную» — выпустили из клеток. И кролики поселились вокруг усадьбы, наделав множество нор, — «когда надо, выходим и прямо с крыльца стреляем».
Земляное убежище волка норой можно назвать лишь условно. Это всегда неглубокое логово — волчат достаешь, протянув руку. А вот у песчанок под землею целые города со множеством улиц и сотнями выходов на поверхность.
При опасности песчанка мгновенно находит норку в свой лабиринт. Подземные коммуникации этих зверьков — истинный дар для обитателей пустыни. От врагов, а главным образом от жары в норах песчанок спасаются ежи, хорьки, ящерицы, черепахи, вараны, змеи, жуки — всего до трехсот разных животных.
Теплолюбивые змеи большую жару не выносят, ищут спасения под землей. Однажды во время съемок для передачи «В мире животных» разгоряченная кобра лихорадочно стала искать убежище и приняла за спасительную нору объектив кинокамеры лежавшего на земле оператора.
Еще более курьезный случай был в Африке с неким Роберто Консаваро из гвинейского городка Лабе. Сморенный полуденным зноем Роберто прилег подремать в холодке на плантации винограда. Приснилось Роберто, что пьет он необычно холодную воду. Проснувшись, парень «почувствовал тяжесть в желудке и какое-то шевеленье…» Врачам удалось извлечь из желудка Роберта небольшую змею. Ей, как видно, тоже сделалось жарко, а Роберто похрапывал с открытым ртом, который змейка приняла за прохладную норку.
Норы роют не только животные суши, но также и водные. Из речных нор в детстве мы доставали налимов и раков. Не ясно, правда, роют ли они землю или затаиваются в естественных, береговых промоинах. Но то, что под водою можно быть землекопом, убеждает рыба хохлач.
Эта немаленькая обитательница прибрежных вод восточной части американских штатов (вес — до тридцати килограммов, длина — до метра) роет на дне «колодцы» глубиною в два метра, спасаясь в них от акул. Рыба хохлач — многочисленная, промысловая — очень ценится в ресторанах. Ее убежищ на дне ихтиологи-аквалангисты обнаружили так много, что пишут: «Есть основания говорить о формировании хохлачами рельефа морского дна…»
Среди норных животных назовем еще сусликов, сурков, кротов и бобров (делают норы для выхода из-под воды на берег). Но лучшими земляными архитекторами из всех являются барсуки. Их сооружения отличаются «продуманностью» — спальни, кладовые, отхожие места. И долговечны. Поразительно долговечны! Недавно ученые, исследуя углеродным методом возраст барсучьего поселения, назвали ошеломляющую цифру — семь тысяч лет. Сколько страстей прошумело за это время на грешней земле! Какой город, какой дом, какой храм держался так долго? А барсуки поколение за поколением жили в одном удачно выбранном, надежно обустроенном месте. Вот старожилы так старожилы!
Фото автора.
В минувшее воскресенье на тихом лесном пруду я вдруг увидел знакомый силуэт тощей, как манекенщица, птицы. Цапля! Она стояла в обычной для нее ожидательной позе в осочке у мелководья. Чуть ссутулясь, птица глядела на кромку воды, ожидая, что кто-нибудь проплывет, пробежит мимо, и тогда она, резко распрямив пружинисто-согнутую шею, со снайперской точностью ударит острогой-клювом.
Она часами может стоять неподвижно или, сделав несколько шагов, снова замрет. Но кого цапле ждать в сентябре? Ей полагалось бы быть в дороге на юг или уже на самом юге — в болотистых местах Турции или Ирана.
Больная? Но, заметив меня, цапля показала жизнеспособность. Без суеты с места, не разбегаясь, она взлетела и неторопливо понесла свое легкое тело к вечерней заре. Очень характерен полет этой птицы — ноги вытянуты назад, шея, в отличие от аистов, журавлей и гусей, сложена буквой S так, что затылком цапля касается спины. Но главное — крылья широкие и большие, походят они не на весла, а на две широкие лопаты. Гребец их двигает плавно, неторопливо. Полет небыстрый, но надежный, уверенный.
Крупных птиц сегодня редко увидишь. Разве что коршун или канюк проплывут по синеве неба. А цаплю, хотя тоже нечасто, все же видишь летом возле воды. Этот терпеливый охотник часами может ждать, когда проплывет мимо рыбка, пробежит мышь, беспечно прыгнет лягушка.
Нещепетильность в еде делает цаплю повсюду распространенной птицей. Охотники ее не стреляют. Но к беспокойству она чувствительна. И на реках, где одна за другой мчатся моторные лодки, цапле невозможно сосредоточиться и что-либо подкараулить. Это заставляет цапель реку покинуть или переходить на кормежку ночами.
А есть на земле места, где от людей цапле спрятаться некуда. Воды, еды много, но и люди тоже на каждом шагу. Что делать? Приспособиться! В архиве у меня есть снимок: цапли на улице Амстердама, рядом с автомобилями.
И это не сенсация — обыденность. Но для гнездовий цапли выбирают укромные уголки, хотя несколько их поселений приходилось видеть вблизи человеческого жилья.
Птицы эти не стайные. Охотится каждая в одиночку. Но гнезда одиночные редки. Чаще видишь общежитие птиц, похожее на грачиное. Предпочитают цапли деревья высокие. Селятся они и там, где деревьев нет совершенно. Гнезда на низких кустах, на тростниковых заломах видел я в поселениях цапель на Черном море. Живут тесно, гнездо к гнезду. И в каждом — смешные с хохолками на голой еще голове «цаплята». Протянешь руку — уже пускают в ход острогу.
Типичную и большую колонию цапель много лет наблюдаю в Хоперской пойме, в местечке с названием Бережина. Ольхи тут, может быть, чуть тоньше колонн Исаакиевского собора. Под ними топь. Весною стоит вода, а летом непролазная грязь. Ольховый лес везде мрачен, тут же чувствуешь себя, как в амазонских дебрях, а цаплям, видно, это как раз по нутру. Все вершины деревьев увешаны шапками гнезд.
К концу лета поселенье пустеет. Следами бурно кипевшей жизни остается помет на грязи, скорлупки яиц, перья, кости упавших сверху птенцов, следы лисиц и енотов.
Если цапель не беспокоить, они десятками, даже сотнями лет сохраняют привязанность к полюбившемуся месту. В Михайловском на Псковщине директор Пушкинского заповедника Семен Степанович Гейченко, прежде чем повести меня в приозерные сосняки «к цаплям», рассказал: «До 1922 года колония цапель обреталась в усадьбе Елизаровского монастыря. Общество монахов цапель вполне устраивало. Но когда в монастырских стенах обосновалось техническое училище, а студенты с голодухи стали лазить в гнезда за яйцами, насиженное место цапли однажды разом покинули и обосновались вот тут, в Михайловском».
Десять часов, с полудня до летних северных сумерек, провел я в колонии, наблюдая шумную жизнь на соснах. Обитает тут около полусотни птиц. Появляются рано, когда на Сороти еще лед и только-только означатся водяные закраины. И вскорости начинаются свадьбы с драками за лучшее место в колонии. А в мае над головой уже стон стоял от голосов просивших еды птенцов. Под деревьями, так же, как у Хопра, все было побелено, и лишь бузина выдерживала низвергавшиеся сверху пахучие удобрения. Тут тоже валялись скорлупки яиц, кости и перья, но можно было найти и живого птенца. Качнуло ветром гнездо или малыш проявил излишнее любопытство — и вот он теперь на земле. Птенец подает голос — никакой реакции у взрослых, никто не опустится вниз, не сделает попытки поднять пострадавшего. Таков суровый закон — что с возу упало, то пропало.
Интересно было наблюдать поведение вернувшихся с охоты цапель. Вот птица сделала полукруг над гнездом. Снизу видно: крылья большие, широкие. Как нырнуть на них в «колодец» между ветвей? Ныряет! И очень приспособлена к этим ныркам. Вот посмотрите на снимки, сделанные с интервалом в три- четыре секунды. Цапля вдруг складывает крылья (чем не самолет с изменяющейся геометрией крыла!) и, как гарпун, пущенный вниз чьей-то верной рукой, опускается прямо на нижний сук у гнезда.
У серых цапель немало родственников по белому свету — шестьдесят шесть видов! Рыжая цапля, белые (большая и маленькая). Все сообразительные. Наша серая цапля, по наблюдениям натуралистов, на гнезде, расположенном у земли, иногда вешает для острастки незваных пришельцев змею. В Африке я наблюдал охоту одной из цапель. Кружась в мелкой воде, она отставляла одно крыло, создавая тень, в которой прятались рыбки, и цапля их цапала.
А во Флориде цапли, подбирая кусочки еды, оброненные туристами, бросают их в воду, привлекая рыбешек. «Котелок», как видим, варит у всех, у цапель тоже.
Фото автора.
Слово
В живом мире все кого-нибудь ловят. Но самым ловким из всего сущего на земле благодаря уму стал человек — загонял мамонтов в ловчие ямы и, зная повадки зверей, рыб и птиц, изобрел тысячи ловчих приемов. Деревенские люди сегодня многие из них знают с детства.
Я, помню, ловил снегирей решетом. Обставишь его репейником, насыплешь под решето подсолнечных зерен и подопрешь его палочкой, а от палочки — нитка в сенцы. Сидишь и ждешь.
Руками в речке ловили мы раков, а самые ловкие ухитрялись руками хватать и рыбу. Ну и, конечно, любому знакома удочка. Однако у одного почему-то не ловится, а другой то и дело сажает на кукан окуней — ловкий!
Охота серьезная знает множество способов — примитивных и остроумных — перехитрить рыбу, птицу и зверя. Отшельники Лыковы в таежном своем бытии рыли ловчие ямы, делали изгороди, чтобы направить оленя в нужное место. Адский труд! Но именно так действовали и первобытные люди.
Ловчая сеть — тоже древнейшее изобретение человека. Этот снаряд прошел через все времена, лишь совершенствуясь. Сетями ловят рыбу и птиц, сетями до недавнего времени ловили и крупных животных. (Теперь обездвиживают.)
В огромные сети-ловушки на путях перелетов втягиваются и собираются в узком их конусе птицы, которых ловят для кольцевания. Плетенной из хвороста «мордой» повсюду на земле ловят рыбу. Сам наблюдал: у аляскинских атапасков нехитрая эта снасть такая же, как и у нас на Усманке под Воронежем.
Ловушка, капкан, петля, западня стары как мир. Звери завлекаются в них чаще всего пищевою приманкой. (Глухарей соблазняют камешками, необходимыми им для перетирания пищи в желудке.) А можно приблизить животных звуком. Мне самому удавалось на двадцать шагов подзывать ослепленного жаждой схватки с соперником лося. (При этом пришлось спасаться от драчуна на березе.) Специальным рожком или даже стеклом от керосиновой лампы подзывают на выстрел оленей. Писком мыши довольно просто привлечь лисицу или сову. На «квок» — характерный звук в водной среде — приплывают к рыболову сомы. Свистом можно подозвать рябчика, специальным манком — и селезня, на подвывку («вабу») приходят волки.
Чтобы заставить пролетающих птиц опуститься в нужное место, создают для них обманчивую обстановку безопасности. Для этого на березах вешают чучела тетеревов, на отмели ставят чучела гусей. Птицы, видя сородичей, доверчиво опускаются.
Иногда охотник использует любопытство, свойственное всем животным, но у некоторых особенно обостренное. Так, под прикрытием щита, увешанного разноцветными лоскутами, охотники Средней Азии подбирались к кекликам. (Способ этот настолько добычлив, что сейчас запрещен.)
А вот какая хитрость давно в ходу у охотников Севера. О ней писал Джек Лондон, но на полвека раньше о том же рассказал путешествовавший по Аляске русский морской лейтенант Лаврентий Загоскин. Вот что он пишет в своей замечательной книге «Пешеходная опись»:
«Туземец, высоко уважая волчий мех, берет несколько тонких, плоских китового уса прутиков, около 2 футов длиною, заостряет их концы, свивает оборота в три и, обмотав жиром, бросает в разных местах близ своего жилища. Волк падок на жир, с голоду глотает два-три комка целиком. Жир варится скоро, ус, выпрямляясь, колет его желудок и приводит к верной смерти. Наутро охотник по следам находит пропавшего зверя».
Остроумна охота на волка и в наших широтах. Замеченных в лесу зверей оцепляют (обкладывают) тонкой бечевкой с флажками.
Кабан, олень, лось равнодушно переступят магический этот забор. Волки же нет! Волк становится жертвой своей искушенности. От человека он постоянно ожидает подвоха, и флажки для него — неодолимая пугающая преграда. В поисках выхода из «оклада» звери неизбежно натыкаются на охотников.
В Индокитае остроумным способом ловят обезьян. В пустой, привязанный к веревке кокосовый орех охотник насыпает любимых обезьянами семечек. Запустив руку в отверстие скорлупы, обезьяна хватает горсть семечек и, хотя видит идущего к ней ловца, не в состоянии разжать кулачок и выдернуть руку. Жадность ее и губит.
А медведей для вождения по ярмаркам на Руси ловили, используя пристрастие зверя к меду. Только не мед оставляли в нужном месте медведю, а медовуху. Налакавшись хмельного питья, зверь мертвецки поблизости засыпал. Ловцам надо было лишь проявить смелость и связать косолапого.
В некоторых случаях для охоты человек изощренно использует других животных. Так, ручных бакланов китайцы издавна приспосабливают ловить рыбу. Чтобы улов доставался хозяину, а не ловцу, баклану на шею надевают кольцо. А прирученная выдра ловит для хозяина рыбу играючи. Есть и рыба (прилипала), которую используют вместо крючка. «Взнузданные» и опущенные в воду рыбы так крепко прилипают к нужной охотнику живности, что их поднимают в лодку вместе с добычей.
Бывает, что животного-ловца для охоты надо «перевоспитывать».
Неразрешимая, казалось бы, задача — поймать слона. Ловят! Ловят с помощью ручных слонов. Они так понятливы и так человеку послушны, что становятся его союзниками против своих собратьев. Ловят живьем и тигров. Тут охотник должен быть не только ловким, но и отважным. Ловят, правда, тигрят, всеми способами стараясь «отколоть» их от матери…
Не у всех ловцов диких животных все хорошо ладится. О неудачливых сложена байка: «Поймал медведя!!!» — «Так веди его сюда!» — «А он не пускает!» А об удачливых говорят: на ловца и зверь бежит.
Фото автора.
«Ступай скорее вниз, в долину, в хижины людей и достань у них Красный Цветок. У тебя будет союзник сильнее меня и Балу, и тех волков Стаи, которые любят тебя. Достань Красный Цветок!»
Многие помнят строчки прекрасной сказки Киплинга о мальчике-волке. Пантера Багира посылала Маугли добыть огонь, который повергнет в ужас его врагов.
Знаменитую книжку вспомнил я в Африке, наблюдая огонь саванны. Красный Цветок пожирал сухие степные травы. И что же? Животные, которых тут больше, чем где-нибудь еще на земле, в панике разбежались? Ничуть не бывало. Недалеко от фронта огня, обрывая с деревьев листья, паслись жирафы. Спокойно наблюдали за огнем зебры. Но больше всего меня поразили аисты, дрофы и ласточки. Ласточки носились в дыму над огнем, а голенастые птицы держались около самой кромки пожара. Все объяснялось просто. Пожар распугивал мошкару, ящериц и маленьких грызунов, и птицы на них охотились. Огонь не был для животных в новинку. Многие тысячи лет видели птицы обновляющие саванну пожары, принимают огонь как должное и приспособились даже кормиться возле него.
Ну а в других местах? Вспоминаю извержение на Камчатке вулкана Толбачик. Зрелище величественное и страшноватое. Высоко вверх вздымался из кратера огонь, летела красная лава. И прямо над этим местом кружились в теплом потоке воздуха десятка два воронов. Они слетелись сюда из разных мест. Изверженье огня явно их не пугало, а в теплых потоках воздуха они с наслажденьем купались.
Изверженье вулканов на Камчатке происходит не ежегодно. Все же с некоторой натяжкой можно сказать: в генетической памяти здешних животных тысячелетние эти явления свой след оставили.
А лес, лесные пожары? С точки зрения выгоды человека, это громадные бедствия — гибнет драгоценная древесина. Деревья росли сто лет и погибают в какой-нибудь час. Однако для дикой природы на больших отрезках времени («стратегически») лесные пожары не только не являются катастрофой, но и благотворно вписываются в сложный процесс обновления жизни леса. Некоторые породы деревьев к пожарам приспособлены. В американском заповеднике тысячелетних секвой я видел великанов с чуть обугленною корой. Мне объяснили: это следы пожара, перенесенного около тысячи лет назад. Кора секвойи, как асбест, предохраняет ствол от огня, и пожар, уничтожая конкурентов «вечных деревьев», дает секвойям дополнительные условия для выживания. Есть и другие деревья, настолько приспособленные к лесным пожарам, что без них исчезли бы с лица земли. Шишки одной из сосен (джек-сосна) раскрываются лишь при температуре 60 градусов Цельсия. Причем из обугленных шишек семена прорастают гораздо быстрее, чем из шишек, избежавших жесткой «термической обработки».
Несколько лет назад американские ученые предложили не тушить пожар знаменитого Йеллоустонского заповедного парка. Разгорелись горячие споры — многим точка зрения ученых казалась глупостью.
И в самом деле год-другой накрытый огнем заповедник выглядел жалко. А сегодня признано: огонь обновил, омолодил жизнь большого участка дикой природы.
А что животные при пожаре в лесу?
Конечно, огонь для них — бедствие. Но покидают зону пожара они далеко не всегда в панике, а спокойно, загодя (запахи дыма) покидают опасное место. Иногда же и вовсе не спешат покидать. Знаменитый шведский натуралист — кинооператор Ян Линдблад пишет: «У себя на родине я был свидетелем сильного лесного пожара. Снимая с возвышенных мест участки горящего леса между озерками, я видел, как ведут себя животные. В частности, один лось довольно флегматично объедал кусты поблизости от охваченных пламенем пней и деревьев».
Еще одно наблюдение Линдблад сделал в тропических джунглях. «Я снимал львицу с двумя львятами. Однажды вечером, когда сопровождавшие меня сторожа парка развели костер, чтобы погреться, из темноты явилась знакомая троица и легла на землю в трех-четырех метрах от потрескивающего пламени!» И еще. «Я проводил опыты с тиграми, которых сам вырастил в Швеции. Они спокойно подходили к огню и принюхивались к нему. Я даже боялся, как бы звери не опалили усы».
Но есть среди лесных обитателей единственное существо, которое загорание дома пытается потушить. Как выдумаете, кто? Муравьи!
Лет десять назад я прочел у французского натуралиста: «Муравьи гасят поставленную в муравейник свечу». Недавно я проверил это любопытное утверждение.
Свеча была тонкая, восковая. Я поставил огарок ее на верхушку муравьиного дома и приготовил фотокамеру к съемке. То, что немедленно началось на верхушке холма из палочек и хвоинок, было поразительно. Куда быстрее, чем на пожар собираются люди, из всех щелей муравейника к горящей свечке бросились его обитатели. Сплошная чернота, давка, борьба за первенство вбежать на восковой столбик и, подогнув брюшко, брызнуть на пламя кислотой. Те, кто к огню приблизился слишком близко, падали замертво — хитиновые доспехи потрескивали на огне.
Но тушили свечу и снизу. Сотни невидимых кислотных брандспойтов направлены были на пламя. Снимая, я приближал лицо к муравейнику. И через минуту был вынужден съемку прервать — над муравейником стояло сплошное облако не невидимых брызг. Глаза слезились, нос и губы щипало от кислоты.
Свеча между тем медленно догорала. Все новые и новые «камикадзе», взбегая на восковой столбик, атаковали язычок пламени.
У самого основания свечи он погас, не дав загореться ни единой хвоинке. Я усложнил опыт.
Смяв в плотный комок половину газеты, положил ее на верхушку муравейника и поджег. Что началось! Наверное, ни единого муравья не осталось в убежище, все были тут, на пожаре. Несколько тысяч! И все тушили огонь. Самые к нему крайние, обжигаясь, падали замертво.
Это вынуждало всю плотную массу пожарных держаться от огня сантиметров на восемь. Я глядел сверху. В середине горит бумага, вокруг светлым пятном — поверхность муравейника, а потом плотный крут темной шевелящейся массы — возбужденные муравьи. По мере сгоранья газеты кольцо муравьев сужалось, сужалось и вот они уже празднуют победу — носятся там, где только что по человеческим масштабам был столб огня с многоэтажный дом.
Любопытно, что муравейник, собранный из хвоинок и выглядевший очень огнеопасно, от бумаги вовсе не загорелся, хотя и был довольно сухим. Строительный материал муравьями так уплотнен, что уподоблялся бумаге, скатанной в рулон и потому не очень горючей. А возникшие поверхностные очажки загоранья муравьями были потушены.
Поразительное явление! Но при размышлении видишь уникальную его естественность. За долгую эволюцию муравьи пережили миллионы лесных пожаров. И в жизненную их программу, именуемую инстинктом, заложено четкое правило: надо тушить. Тушить, несмотря ни на какие жертвы! И муравьи тушат, иного выхода у них нет. Конечно, отчаянно ответственная эта работа далеко не всегда бывает успешна. Вал большого огня сметет любой муравейник. Но случайное, маленькое загорание потушить муравьи могут.
Таков комментарий к тому, что написано было Киплингом в сказке-повести о лесной жизни.
Фото автора.
Продолжим пословицу: щука в реке — на то, чтобы карась не дремал…
Недавно мы рассказывали о разных ловчих приемах, «измысленных», как сказал бы покойный Карп Осипович Лыков, людьми.
Не счесть всевозможных приемов охотничьей ловли и у животных в дикой природе. Сети? Пожалуйста. Пауки плетут их уже миллионы лет.
Процветание пауков обеспечивает это великолепное орудие лова. Капканы? Они тоже есть.
Некоторые двустворчатые моллюски захлопывают свои раковины, как только между ними сунет нос подходящая живность. По принципу капкана работает ловчий механизм у некоторых растений, потребляющих животный белок.
Села муха — и створки мгновенно соединились. Одной из морских черепах капканом служит постоянно открытая пасть. Есть в этом капкане приманка — розовый, похожий на червячка, отросток. Соблазнившаяся «червяком» рыба попадает в безотказно действующую ловушку.
Гарпун? Подобие его мы видим у хамелеона. Заметив добычу, он тщательно прицеливается и мечет свое оружие — длинный липкий язык.
Клюв-острога — совершенное оружие цапель. А родственница бакланов, ныряющая в толщу воды змеешейка, пронизывает рыбу тонким, как дротик, клювом, а потом, подкинув, хватает ее так, чтобы шипы плавников не мешали добычу глотать.
Яд, поныне применяемый кое-где охотниками с луком, животные используют очень давно. Одним он служит защитой, другим помогает легко убить жертву (змеи, тарантулы, пауки, скорпионы, некоторые рыбы. Всего на земле обитает около пяти тысяч ядовитых животных).
Но самые распространенные орудия лова — когти, клыки и клювы. Причем пользуются ими разные животные по-разному. Когти скопы и строение ее лапы приспособлены исключительно для ловли рыбы, она не должна выскользнуть при ударе охотника. И не выскальзывает. Иногда, не рассчитав размеров добычи, скопа становится ее пленницей. Случалось, ловили рыбу, носившую на спине мертвую птицу.
Прекрасные летуны, вооруженные острыми когтями соколы бьют добычу свою исключительно в воздухе. Села утка или цапля на воду и уже спасена — сокол ее не тронет. В воздухе на лету охотятся и другие мастера высшего пилотажа — стрекозы, ласточки и стрижи. Дерзкий охотник и хороший летун — ястреб — хватает добычу на земле. Это хорошо знают владельцы кур, живущие где-нибудь на краю леса. Бывает, что ястреб зимой выслеживает добычу по следу и настигает таким образом, например, зайца.
У сов подспорьем к цепким ухватистым лапам являются прекрасный слух и бинокулярное зрение, позволяющее точно определить расстоянье до жертвы.
Приемов ловли добычи у хищников великое множество. Одни действуют из засады, пример наглядный — всем знакомая щука. Даже есть выраженье: «бросился щукой». Или понаблюдайте за кошкой. Долго и терпеливо может она сидеть, притаившись, возле мышиной норки или спрячется на балконе в ожидании — не сядут ли потерявшие бдительность воробьи.
И в дикой природе большинство кошек — леопарды, пантеры, ягуары, рыси, сервалы, коты манулы — подкарауливают добычу и бросаются на нее, когда есть шансы мгновенно поймать.
Лев к добыче подкрадывается и гонится за ней недолго, если видит, что шансы упущены. За жертвою мчится, имея преимущество в скорости бега, гепард. Но долго бежать этот рекордсмен-спринтер не может. Не догнал антилопу на первых трехстах метрах — преследование прекращает. Интересен прием охоты гепарда. Он делает лапой подсечку, и жертва, при большой скорости, падает, кувыркаясь.
Вараны и крокодилы то же самое делают с помощью мощных хвостов. Им надо выиграть момент, чтобы вцепиться в жертву зубами. У крокодила дальше прием простой — немедленно вместе с добычей в воду, скорее ее утопить.
Весело, почти играясь, охотятся лисы и выдры. Выдра изумительно приспособлена для жизни в воде, и ей ничего не стоит догнать любую речную рыбу. И наслаждение — наблюдать, как мышкует в поле где-нибудь близ опушки лиса.
Слух позволяет ей метров за двадцать обнаружить под снегом возню мышей. Грациозный бег к этой точке, подскок кверху, чтобы ловчей и быстрее погрузиться мордою в снег. Бывают осечки, но все же зимою кормятся лисы почти исключительно мышами. Иногда добычу лиса бросает тут же у «шахты» — не голодна, просто охота доставляла ей удовольствие.
Неутомимый охотник и самый кровожадный из всех хищников — маленький мышелов ласка, бурая летом и белая по зиме. Этот ловец, неутомимый в преследовании мышей, змейкой ныряет в норы, мчится по проложенным под снегом и в зарослях трав ходам. До появления в домах кошек ласки были самыми надежными союзниками деревенских людей в борьбе с мышами.
Несколько слов надо сказать о коллективной и стайной охоте. Если ласточки и стрижи сообща ловят в воздухе мошкару, то это не то же самое, что охота волков, когда строго распределены роли: одни загоняют, другие затаиваются в засаде и потом скопом наваливаются на жертву. В такой охоте явно участвует интеллект.
В дикой природе мне известны еще только три приема такой охоты. Стаей по особой стратегии в Африке преследуют жертву дикие собаки. И так же как волки, в воде охотятся киты-косатки. У берегов Аляски мы наблюдали, как нам казалось, игру этих резвых и смелых хищников. Но потом обнаруживалось: косатки отсекли от группы и растерзали кита. Вполне осмысленно охотятся пеликаны. Построившись цепью, они загоняют рыбу на мелководье и тут очень ловко используют свои подклювные мешки-«авоськи».
Есть в природе и экзотические способы ловли-охоты. Электрические угри поражают добычу сильным разрядом тока. Рыбка-брызгун сбивает сидящих на растениях насекомых тонкой и сильной струйкой воды. Невзрачное насекомое — муравьиный лев делает ловчие ямы-воронки в песке и на дне их затаивается, ожидая, когда к нему свалится жертва. Сом усы свои, затаившись, использует для приманки доверчивых рыбок, а рыбы-пираньи в считанные секунды обгладывают даже крупных животных, неосторожно зашедших в воду.
Как видим, не только щука стережет карася. В сложном механизме природы не счесть охотников, но они не всесильны, у «карасей» есть способы защититься, укрыться, избежать встречи с хищником, иначе давно бы уже не было ни тех, кто охотится, ни тех, кого охотник преследует.
Фото из архива
Я узнал его по корзинке. В небольших, круглых, плетенных из бамбука футлярах заклинатели держат змей. Приметив нужного человека, открывают корзину. Под звуки дудочки, раздув капюшон, из нее поднимается кобра. Как бы зачарованная звуками, змея покачивается. Дудочка приближается к самой ее голове, и, кажется, вот-вот кобра сделает выпад. За это зрелище, да если ты еще с фотокамерой, заклинателю следует заплатить…
— В корзине змея? — спросил я молодого красивого парня, меланхолично жевавшего травинку на обочине делийского тротуара.
— Змея. Но я, проснувшись, подумал: сегодня судьба вряд ли мне улыбнется, и решил просто так побродить.
— Отчего же не улыбнется. Десять рупий прямо вот тут заработаешь.
— А я даже дудку не взял…
— Мы найдем хороший ей заменитель…
С куста акации я отломил сучок и протянул заклинателю. Он, немного поколебавшись, палочку взял. И «заклинание» вполне удалось.
Змея пружиной поднялась из корзины и выползла из нее, но, остановленная движением руки, уставилась на палочку-«дудочку» и, покачиваясь, стала следить за движениями «музыканта».
Сделав снимки и расплатившись за сеанс «заклинанья», я попросил парня присесть. Догадываясь, что странный клиент кое-что о ремесле его знает, парень, не запираясь, рассказал то, о чем обычно заклинатель не скажет даже и за хорошие деньги.
— Да, ядовитых зубов у кобры нет. Мы их обязательно вырываем. Это просто. Даешь разозленной змее вцепиться в кусок ткани, дернул, и все — змея без зубов. Иначе и нельзя.
Нас, заклинателей, в Дели более сотни. Появляться с ядовитыми змеями в людном месте опасно. Да и мы сами недолго бы жили — яд у кобры очень силен. Музыка… Музыкой зрителей привлекаем. А змее она безразлична. Это только кажется, что она зачарована звуками. На самом деле змея следит за движением дудки в моих руках. Видели сами, и за палочкой также следила…
Парня звали Дхарамвиром.
— А фамилии нет. Напишите: Заклинатель. В нашей деревне всех можно с такой фамилией записать и — все заклинатели.
Живет парень в ста километрах от Дели. Деревня его Тешиль Матх — земледельческая. Сорок восемь дворов, сеют пшеницу, горох, горчицу.
Заклинание змей — промысел, на который все мужчины уходят, как только урожай убран. В Дели, разбиваясь на несколько групп, они ставят где-нибудь временный кров из обломков фанеры, картонных ящиков, битого кирпича.
— Полиция иногда разгоняет, рушит хилые наши жилища. Но мы за день строим где-нибудь новые. Собираемся на ночлег вечером. Сидим около костерка, кормим змей и, конечно, болтаем о том о сем.
— Посмеиваетесь, наверное, над легковерными туристами?
— Откровенно сказать, посмеиваемся. И делимся опытом. Змея-то дело простое, а к человеку надо найти подход.
— Велики заработки?
— Иногда бывает сто с лишним. Но чаще рупий пятьдесят-шестьдесят. На двадцать рупий — еда себе и змее, остальное — сюда (парень показал нам мешочек у пояса). На эти деньги везем в деревню обувку, посуду, гостинцы. Жаловаться грех — дорожные рабочие получают за день в два раза меньше.
Деревня Тешиль Матх всегда промышляла заклинанием змей. Заклинателями были отец Дхарамвира и дед, и прадед. Искусство обращения с кобрами каждый мужчина знает в деревне с детства.
— Бывают моменты опасные?
— Бывают. Когда ловишь в лесу змею. Тут надо быть и умелым, и осторожным. Брат мой Рамеш недавно погиб. Нашли его мертвым с укусом кобры. Как все случилось — неясно. Обычно мы берем с собой пузырек с противоядием. В нем — растворенная в масле кора одной из лиан. И если зубы здоровы, яд из ранки быстро отсасываем. При этом приходится место укуса надрезать — вот посмотрите рубцы на ногах и руке.
Змей ловим по разным штатам, но чаще ездим в Ассам. Там еще сохранились даже пятиметровые кобры. Однако для нашего дела большая змея не нужна. Два с половиной метра — предел.
— Кроме вырыванья зубов, подвергаете змей еще какой-нибудь обработке?
— Вешаем за хвост и привязываем к голове небольшой камень. Вытягивается позвоночник, и движения у змеи становятся нерезкими. Ее как будто ветер слегка колышет, когда я двигаю дудочкой.
— Змея устает от работы?
— Да. И об этом надо обязательно помнить. Еще важно знать: змеи не любят ни холода, ни большой жары. Зимой — в декабре — январе они цепенеют. А летом, если не уследить, могут погибнуть от перегрева. Вот смотрите, наша с вами знакомая проявляет нервозность — явный признак перегревания. Надо идти в холодок.
— Как долго змеи живут?
— Честно сказать, не знаю. У нас есть обычай: через шесть лет работы змею отпускать.
— Но как выживает она без зубов?
— Зубы быстро растут. В природе змеи ведь тоже часто зубы теряют. Линяет кобра в два месяца раз, а зубы растут быстрее.
— Вот эта змея вас знает?
— Да. Змея привязывается к хозяину, как собака. А путь к этой дружбе лежит через пищу. Дневная норма вот этой змеи — два яйца и стакан молока.
— Бывает, что змея умирает?
— Да, конечно. В таких случаях мы собираемся у костра и сжигаем погибшую с почестями, как человека.
— Есть у вас в запасе еще работницы?
— Обязательно. Десять кобр живут в доме.
— Держите их в таких вот корзинах?
— Нет, ползают все свободно. Дети с ними играют и приучаются их кормить. Старшему сыну шесть лет. Он уже знает все правила обращения со змеями. Скоро буду брать его в Дели на заработки.
— Работаете только с кобрами?
— Для нашего дела это самая подходящая из всех змей. Посмотрите, как заметен ее капюшон, как высоко, как бы танцуя, поднимает она голову. Ее движения в сторону дудочки — врожденное благородство. Без крайней необходимости кобра зубы не обнажает. Движением головы она предупреждает: могу напасть, убирайся. Это создает видимость заворожения дудочкой.
— Интерес к вашим спектаклям не убывает?
— К сожалению, убывает. Многие видят все это по телевидению и равнодушно проходят мимо моей корзины…
Говорили мы с заклинателем минут сорок. Я предложил ему гонорар за беседу. Редкий случай для делийской улицы — отказался: «Мне тоже интересно было с вами поговорить».
Фото автора.
Собака приручена человеком, считают, в каменном веке — двенадцать — пятнадцать тысяч лет назад. Прародитель собаки — волк. И хотя внешне многие из собак на волка никак не похожи, генетики подтверждают: волк. Отношения волков и собак сегодня. Не овца, а собака чаще всего бывает первой добычей волков. Но, когда численность зверя снижается до минимума, зов продолжения рода заставляет волков ухаживать за какой-нибудь близко живущей от леса сучкой.
Ухаживания принимаются, и потомство рождается полноценным. (Вот оно, генетическое родство!)
Пластичность собаки как биологического вида огромна. И ни в коем ином случае селекционная фантазия людей не достигла таких результатов, как в выведении разных пород собак.
Их сейчас более четырехсот. Глядя на огромного немецкого дога, сенбернара или русскую сторожевую и, например, на болонку, пуделя или крошку чихуахуа (умещается в большом бокале!), трудно поверить, что перед нами один и тот же биологический вид.
Осмысленный, целенаправленный отбор и скрещивание собак человеком во всех концах света ведется тысячи лет. Но новую породу можно получить и за очень короткий срок. Некоторые породы выведены одним-двумя поколениями экспериментаторов.
Цели при этом бывали разными. Для охоты, например, выведено сто пятьдесят различных пород: мощные волкодавы, великолепные бегуны, лазальщики по норам за лисицами и барсуками, чуткие следопыты, собаки-ныряльщики, собаки, способные остановить убегающего медведя. А что касается иных всяких служб собак человеку, то их великое множество. Собака-сторож, собака-пастух, собака-пожарный. Собаки находят по следу воров, разоблачают перевозчиков наркотиков, находят утечки газа, вывозят раненых с поля боя, мчатся с пакетом взрывчатки под танк, охраняют границы, водят слепых, возят грузы, спасают людей в горах, по запаху находят залежи металлов и минералов, ищут грибы…
Для разных служб выводились специальные породы собак. При этом в расчет принимались непревзойденное чутье собак (способность, например, за полсотни шагов почувствовать сидящего в траве перепела), способность собаки к быстрому бегу, сила, отвага и, конечно, преданность человеку-хозяину. При этом человек может быть и плохим, и хорошим. (Адольф Гитлер души не чаял в своей овчарке, и она тоже, надо думать, преданно его любила.)
За верную службу, за дружбу и жертвенность собакам поставлены памятники. Есть несколько выдающихся произведений литературы, героями которых стали собаки. Вспомним «Каштанку» и «Белого Бима Черное ухо». Отыщите еще в библиотеке и прочтите великолепную повесть Юрия Казакова «Арктур — гончий пес».
А что касается исследований о собаках, их сотни. Лучшее из них — «Человек находит друга» Конрада Лоренца. (Книга у нас издавалась.)
Сбиваясь в города, теряя связи с деревней, где человека окружало множество разных животных, люди стараются чем-нибудь компенсировать эти потери и в городских жилищах заводят заводят живность, чаще всего собак или кошек. И тут на первый план очень часто выступает уже не ловкость, чутье или сила собаки, а форма, величина, окраска. Одним нравятся собаки-крошки, другим — великаны. Есть любители изысканной красоты немецких догов, афганских борзых, лаек, а кое-кому по душе «узаконенные» селекционерами уродства мопсов, бульдогов, бесшерстных собак. Увлечения той или иной породой подвержены моде. Вспоминаю, как после серии передач о приключениях овчарки породы колли, показанных в «Мире животных», все хотели заиметь щенка именно этой породы.
Сегодня мода на собак дорогих. Они вроде престижного «Мерседеса» на поводке. Но истинный ценитель собачьей преданности и дружбы часто находит радость в общении с подобранной на улице беспородной дворнягой.
Некоторые выбирают собак по характеру. Тут селекция тоже вовсю поработала. Есть собаки невозмутимо спокойные, есть игривые, с чувством юмора, есть нервные, возбудимые. Но есть еще и черты характера индивидуальные, как у людей. Причем формируется этот характер несознательно самим хозяином.
Собака в некотором смысле является тенью характера человека.
«Она соображает…» — уверенно говорят владельцы собак о своих любимцах. Тут часто много преувеличений. Но, конечно, собака-существо умное, возможно, самое умное после самого человека. И впечатление это усиливается тем, что собака живет рядом с нами, наблюдает за нашими повадками, «изучает» нас, улавливает интонации голоса, последовательность часто повторяемых слов и движений. Отсюда поражающее нас поведение. «Сидим за столом с мороженым. Носим в ложках по очереди и кладем угощенье в миску собаки. И вдруг она берет миску в зубы и идет к столу-дескать, что за глупость носить далеко, гораздо удобнее миску подвинуть ближе. Собака умнее нас!» — пишет мне владелец этой овчарки. Конечно, это милое заблуждение. Скорее всего, наступила пауза в подношениях и собака, предъявив миску, попросила угощенье продолжить. И это, конечно, тоже говорит о ее сообразительности.
Мне приходилось наблюдать за собаками в разных странах. Видел холеных псов в Нью-Йорке (у одного были покрашены когти и сверкали часы на передней ноге), видел кротких, пугливых, бездомных собак в городах Индии, знаю повадки деревенских собак в России. Наибольшее впечатление произвел культ собак на Аляске. Когда-то собачьи упряжки были тут единственным транспортным средством. С появлением вездеходов, снегоходов и самолетов держать собак для упряжек стало невыгодно. «Но собака — это часть нашей истории.
Давайте их сохраним!» — обратились энтузиасты к жителям штата. И ездовых собак сохранили. Я почти не видел на Аляске собак в доме у человека, зато рядом «на свежем воздухе» у конурок видишь сразу десять-пятнадцать. Ежегодно на Аляске устраиваются большие и малые гонки собачьих упряжек. Многие в них участвуют, но многим и просто приятна возня с жаждущей бега компанией. А для ездовых собак гонка по снегу впереди санок, на которых стоит человек, — высшая радость.
Так уж устроен наш тысячелетний друг, — служение человеку и дружба с ним являются смыслом существования собаки.
Фото автора.
Об этом орехе я много слышал. Увидел же первый раз его в доме немецкого профессора Гржимека. Показывая фантастически большое «семечко», профессор улыбнулся: «Со средних веков орех называют «срамным». И, как видите, не случайно»… А на прошлой неделе, желая потешить гостей за именинным столом, мой друг Михаил Домогацких вынес на обозрение это чудо природы.
И лишь один человек сказал, что орех похож на боксерские перчатки. Остальные весело поддержали средневековых монахов: «Срамной, срамной!»
Прежде чем рассказать, как и где этот орех вырастает, вернемся к Средневековью. Об этой диковине, приносимой волнами к берегам Индийского океана, ходили легенды. Находки были нечастыми. Подданному, утаившему ценность, король Мальдивский, например, приказывал отрубить руку.
Диковине, приносимой невесть откуда волнами, приписывали волшебные свойства. Считалось, что вода, хранимая в экзотической скорлупе, спасает от яда, лечит желудок, эпилепсию, сообщает силу и страсть мужчинам.
В Европу орех впервые в 1553 году привезли португальские моряки. И тут диковине приписали много разных чудодейственных свойств. А поскольку никто из моряков никогда не видел дерева, на котором произрастали такие орехи, родилась мысль, что они подводного происхожденья. Редкость вызывала всеобщее любопытство и, как все редкое, была в цене. Пишут, немецкий кайзер Рудольф II Габсбург (1576–1612) предлагал 4000 гульденов (122 кг золота!) за сосуд, искусно сделанный из «морского ореха». Но хозяин якобы сосуд не продал.
Редкий орех долго оставался загадкой для европейцев, ибо принадлежит к числу эндемиков (то, что растет или обитает на маленькой территории в какой-либо точке земли). Для ореха такой точкой были два из затерянных в океане Сейшельских островов. И только во второй половине XVIII века завоевавшие Сейшелы французы увидели пальмы, на которых висели диковинные «плоды». И уже не «дар моря» — скорлупку, а горы полновесных орехов доставлены были на кораблях с затерянных островов. Легенда о морском происхождении была развеяна, но цены на них упали не сразу — долго держалась вера в чудодейственную силу орехов, которая была, конечно, воображаемой.
Размеры, необычная форма и редкость сейшельских «плодов» поныне занимают не только ботаников. Профессор Гржимек, путешествуя в юго-западной части Индийского океана, тоже, главным образом из-за орехов, соблазнился заглянуть на Сейшелы. И, конечно, все как следует о диковине разузнал. По его рассказу, здешние пальмы сразу же обращают на себя внимание диковинным урожаем — некоторые из орехов весят до восемнадцати килограммов, «находиться под деревом в сильный ветер небезопасно». Плодоносят только «женские деревья».
Но завязь не образуется, если нет поблизости «мужской пальмы». Опыление цветков происходит ветрами и насекомыми.
Естественным образом орех прорастает после полугодовой «спячки» на земле. Из места сочленения двух долей появляется росток-«бурильщик» с твердым и прочным кончиком. Плотный грунт ему не помеха, а камень он обойдет, уклонившись в сторону. Через девять месяцев у пальмы появляется первый лист, через такой же срок — второй, еще один срок — третий.
В мире известно множество пальм. Одна из самых распространенных — кокосовая. Растет она и на Сейшельских островах. Расселяют эту пальму океанские волны. Выбросило орех на берег, и он прорастает. Сейшельская уникальная пальма так расселяться не может. Тяжелые орехи ее тонут. И лишь после того как сердцевина сгниет, твердая оболочка ореха всплывает.
Можно ли сейшельскую пальму переселить и в другие благоприятные для нее места?
Можно. Я видел эти пальмы в знаменитом ботаническом парке Джакарты. (Чтобы добиться плодоношения, переселяют мужские и женские экземпляры деревьев.) Даже и тут, в тропиках, сейшельская пальма — экзотика. А большие урожаи орехов по-прежнему снимают лишь на двух маленьких островах.
Здешний орех — самое крупное из всех семян на земле. Сравните маковое зерно (не самое, кстати, мелкое из семян) — гора и мышка! Но маковых зерен много, а семян, например, на березе и вовсе не счесть (какое-нибудь прорастет!). А пальма на орехи скупа. Зато каждое семя снабжено огромным запасом питания. Три года молодая пальмочка живет исключительно за счет материнских запасов, заключенных в такую вот необычную упаковку.
Фото автора.
Ослика-малыша мы встретили в гималайском городе Манали. Горы нависали над этим прохладным для Индии местом. Дороги сходились тут, наполняя городок горцами и туристами.
Торговля, оживленная в Индии всюду, тут выходила из берегов. Весь город, кажется, состоял только из покупателей и продавцов, причем последних было заметно больше. Вечером они осветили лавки огнями, зажгли карбидные фонари и плошки с маслом на улицах.
Когда в полуночи торговая река обмелела, откуда-то появились ослы. Улица была для них ночным пастбищем. Ослы хватали банановую кожуру, жевали бумажные пакеты, обрывки газет. Собирали окурки и утоляли жажду из зловонного, текшего по обочине мостовой ручейка. Некоторые дремали, влюблено стоя голова к голове. Одинокие ишаки похожи были на философов, размышлявших в отходящем ко сну городе о бренности бытия. Кому-то принадлежала эта вольно бродящая компания или ишаки жили тут, предоставленные сами себе?
Мы с другом присели на камень понаблюдать за этими странными горожанами. И тут я заметил мамашу с отпрыском. Ее сынишка был очень красивым — как игрушка из войлока. Ослику было месяца три от роду, но он уже привык к вечерней городской толчее, уже знал вкус окурков и не дрогнул, когда я погладил его и взял на руки. Возражение против такой фамильярности имела мама. Она не подбежала, а как-то решительно подошла и стала в позу недоумения — «что это тут происходит?». Я отпустил ослика с рук, он ритуально ткнул мордой мамаше в вымя. Но посуда была пуста, и ослик, как все, принялся убирать улицу.
В Гималаях, где дороги не везде пустят машину, ослики — надежный и такой же древний, как вся местная жизнь, транспорт. Как и везде, в Индии на него не стесняются нагружать так много, что диву даешься — как держат груз эти тонкие ножки? Держат! Иногда поклажа бывает нетяжкой, но очень громоздкой, и тогда видишь гору мешков или корзин, под которой цокают копытца, а чуть выше торчит голова с большими ушами — просто цирковой номер, приготовленный для дороги!
Осел одомашнен людьми раньше лошади. И, несмотря на засилье моторного транспорта, сохранился во всех странах Азии, в Африке, в Южной Европе, прижился в Америке. И везде к ослу потребительски-небрежное отношение.
Кажется, нет существа несчастнее этого — нагружают до крайних пределов, а груза нет — хозяин усядется сам и едет, волоча по земле ноги. Очень редко кто-нибудь осла приласкает. Даже не везде и покормят. Сняли груз — иди добывай сам что можешь. И ослик частенько сам добывает, не жалуясь на судьбу, и воду, и корм. Единственный способ протестовать — упрямство, не захочет идти — даже палка не помогает. Но ослик вовсе не глуп. И хорошее обхождение ценит. Он, правда, не будет тереться в знак благодарности о колено хозяина, послушание — это плата за более или менее сносное обхожденье. Восторг от чего-то, муки любви, а может, жалобу на несносную жизнь ишак выражает голосом, который музыкальным не назовешь. В Узбекистане, в Ургенче, я помню, не спал всю ночь оттого, что ишак непрерывно выражал свои чувства.
Ослы, как можно заметить, бывают разных пород. В Южной Европе и в Африке я видел крупных. На таких же по пекинским улицам, помню, везли громадные ящики. А в Средней Азии и в Индии ишаки мелкие, заморенные. Привыкшие к самообслуживанию, они не журятся, если почему-то люди их оставляют.
В Каракалпакии в 60-е годы из-за неразумного налога на ишаков хозяева выпустили их в степь. И они вольготно зажили. «Край отвязанных ишаков», — говорил об этих местах мой приятель, журналист из Ташкента. Во время золотой лихорадки в Калифорнию было привезено немало осликов. Когда россыпи дорогого металла иссякли, люди разъехались, а ишаков бросили. Но они не пропали. Превратившись в одичавших ослов, они живут в жаркой полупустыне, подобно мустангам, поныне. Калифорнийцы их ловят для ежегодных «скачек». Но вкусивший волю ишак никак не хочет подчиняться погонщику и ложится. Кто первым осилит восьмидесятикилометровую дистанцию — победитель.
А каково живется переселенцам на севере?
Уже несколько лет в подмосковной деревне Зименки я наблюдаю жизнь ослика, привезенного мелиораторами из Туркмении. Старик, которому сделан был этот подарок, видя, как ишак мерзнет, сшил ему полушубок. Ослик безропотно давал себя одевать и благодарно служил старику, возившему на нем дрова и сено. Когда старик умер, «азиат» перешел по наследству к другому, тоже немолодому хозяину. Минувшим летом умер и этот. А ослик живет, и полушубок ему уже не требуется — выросла длинная, невиданная у ослов шерсть.
Есть у этих малорослых работников несомненное родство с лошадями. Если свести осла с кобылицей, плодом любви будет мул — рослый гибрид, похожий на лошадь, но с большими ушами, спокойный, сильный, выносливый, незаменимый на горных тропах. Другой вариант гибридизации (ослица и жеребец) дает лошака.
У этого силы поменьше, уши папашины — небольшие, а характер в мамашу — упрямый. Но есть и в лошаке какие-то достоинства, особо ценимые китайцами и испанцами. Потомства, как все межвидовые гибриды, мулы и лошаки не дают…
Все это вспомнил я, засыпая в гималайском Манали. Поставленный на пять утра будильник меня поднял. Я побежал на улицу повидать вчерашнего малыша-ослика. И успел как раз вовремя. Вся компания ишаков уже не слонялась беспризорно в поисках какой-нибудь жвачки, а стояла кучно под вьюками. По бокам у носильщиков висели мешки с цементом, рисом и солью. С краю готовой двинуться в путь процессии увидел я и мамашу с сынишкой. На ней были две тяжелые связки красного кирпича, но ослица не забывала о материнских обязанностях. Когда я попытался малыша чуть от процессии оттеснить, она оскалила зубы.
Среди восемнадцати взрослых сородичей ослик, как и вчера, выглядел мягкой живой игрушкой. Ему пока что было легко, он забегал то вперед каравана, то жался к матери.
Подъем в горы с грузом — дело нелегкое. Но мне показалось, носильщики даже охотно, без понукания трусили туда, где пахло хвоей, где шумели в ручьях и речках чистые гималайские воды, где на отдыхе можно щипнуть зеленой душистой травки и поваляться на чистой поляне…
А потом с попутным грузом — вниз, в город.
Такова у ишаков жизнь, и маленький ослик получал первые ее уроки.
Фото автора.
* * *
Редактор
Редактор-составитель
Дизайн-макет
Корректор
Верстка
Подписано в печать 15.01.2015.
Формат издания 60x84/8. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 10. Заказ № 107723.
Издательский дом «Комсомольская правда».
127287, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23.
Адрес для писем: kollekt@kp.ru
Отпечатано в типографии «PNB Print», Латвия