Город Мудрецов, миссис и мистер Величайший Умник.

Стоя перед дверьми третьего класса, Карлин слышала неприязненный шепот и знала, что он относится к ней и Бену Дамироффу. Как обычно, они с Беном были в числе трех финалистов еженедельного школьного конкурса на знание орфографии, а остальные ребята ненавидели их и считали выскочками. Но ее это мало трогало, одноклассники дразнили их с первого класса, когда и она, и Бен начали с жадностью поглощать книги, пока остальные еще корпели над азбукой.

— Иностранец. И-н-о-с-т-р-а-н-е-ц.

Произнося слово по буквам, Карлин смотрела прямо перед собой, не собираясь доставлять классу удовольствие увидеть свой провал. Способная девочка, она уделяла школе мало внимания, никогда не готовясь к урокам и уж тем более не разучивая вслух свои задания, как настоятельно советовала всем миссис Гордон. Это настораживало учителей. У нее большие способности, говорили они на каждом родительском собрании, ей бы только найти себя. Бен был совсем другим — аккуратист во всем, он чуть ли не заучивал наизусть разные словари и энциклопедии.

Вот и сейчас (Карлин украдкой взглянула на него) он произносил по буквам слово «математика», смотря прямо на миссис Гордон и, казалось, не замечая присутствия остальных.

Бен Дамирофф был не только одноклассником Карлин, но и братом ее лучшей подруги. Наташа Дамирофф, всего на год младше Бена и Карлин, ее постоянная подруга с тех пор, …ну, в общем, всегда.

Дамироффы и Сквайры жили на разных этажах одного и того же дома в новом районе Ривервью, и Карлин проводила у Наташи почти столько же времени, сколько и у себя дома. Но если Наташу она любила как сестру, то Бен буквально бесил ее. Нельзя сказать, что он плохо относился к ней, скорее, он никак к ней не относился, редко обращая на нее внимание. Только когда другие ребята цеплялись к ним, Карлин и Бену приходилось вместе занимать круговую оборону. Но даже тогда он доводил Карлин до исступления. Ей хотелось кинуться на обидчиков, даже получить от них, Бен же лишь еще больше увеличивал дистанцию и задирал нос, делая вид, что выходки ребят его совершенно не задевают. Учителя любили его, Наташа обожала, мать жила только ради него. Господи, Карлин так хотелось хоть немного расшевелить его, вызвать на спор, разозлить, и, если ей представлялся такой случай, она им пользовалась.

Конечно, в каком-то смысле хорошо, что Бен Дамирофф учился в ее классе, иначе она была бы единственным объектом издевательств одноклассников, но все их насмешки на самом деле были несправедливы. Уж зубрилой-то ее никак не назовешь. Карлин сдавала экзамены исключительно благодаря врожденным способностям и знала это, у Бена же хорошо устроенные мозги удачно сочетались с дисциплиной, поэтому, когда дело касалось только их двоих, между ними не было конкуренции — Бен всегда побеждал, и Карлин на это не обижалась. Если бы Бен не шел на шаг впереди нее, слегка приглушая блеск ее достоинств, вероятно, никто в их классе вообще не разговаривал бы с ней.

— Слово «подделка», — обратилась миссис Гордон к Стивену Марксу, еще одному мальчику, оставшемуся среди участников орфографического конкурса.

Карлин насмешливо хмыкнула, когда он споткнулся на слове. Стивен хвастался во время ленча, что на этой неделе будет победителем, потому что делал миссис Гордон небольшие подарки. Вот дурачок, вообразил, что она выберет ему слова попроще, если будет носить в волосах его дурацкую десятицентовую заколку! Поделом ему, подумала Карлин, пока Стивен тихонько пробирался на свое место.

Бен легко справился со словом «подделка», и Карлин скорчила ему гримасу, уверенная, что он это отметил, хотя единственной его реакцией была чуть приподнятая бровь.

— Бен, Карлин, теперь, пожалуй, займемся вами, — произнесла миссис Гордон бодрым тоном, не обращая внимания на ехидное «как обычно», донесшееся с задней парты, где сидел Фреди Маурер. — Слово «голубь», — предложила учительница Карлин.

Карлин колебалась, она была уверена, что помнит — в конце слова буква «п», но она, как всегда, не готовила домашнее задание и не могла в этом поклясться.

— Г-о-л-у-п-ь, — в конце концов громко произнесла Карлин.

— Сожалею, дорогая. — Миссис Гордон выжидательно повернулась к Бену.

— Г-о-л-у-б-ь, — безошибочно ответил он, не опускаясь до того, чтобы со злорадством проверить реакцию Карлин, когда миссис Гордон поздравила его, пожимая руку.

— Итак, вы оба молодцы, — похвалила учительница Бена и Карлин, когда они вернулись на свои места.

— Можно подумать, они самые умные во всем мире, а не только во всей школе, — громко съязвил мальчик в третьем ряду.

— А вы, ребята, — весело продолжила миссис Гордон, — должны гордиться успехами Карлин и Бена, ведь они учатся в вашем классе.

При этих словах Бен и Карлин обменялись взглядами, и на этот раз их досада была обоюдной.

Лилиан Сквайр зашнуровала красные с черным спортивные ботинки и откинулась на спинку жесткой пластиковой скамейки. Из дальнею угла шумной, тускло освещенной комнаты, где ее муж и Кит Дамирофф вдвоем выбирали шары для боулинга, до нее донесся их смех. Лилиан увидела, как Джей. Т. неожиданно обнял Кит за талию и они оба закружились в танце, смеясь собственной шалости. Леонард Дамирофф, муж Кит, переобувался рядом с Лилиан.

— Им следовало бы жениться друг на друге, а не выбирать в супруги нас, — заметил он, глядя, как его жена танцует среди игроков в боулинг.

Как и обычно, в этот вечер Джей. Т. и Кит были источником веселья и душой общества. Так бывало всегда, с тех пор как после переезда Леонарда и Кит в Вестерфилд Дамироффы и Сквайры стали проводить вместе вечера.

Обе пары жили в одном доме, и между женами быстро установились дружеские отношения, вскоре они решили иногда проводить вместе, семьями, субботние вечера, договорившись об этом заранее.

После рождения Бена и Карлин обе пары стали еще больше дорожить редкими вечерними встречами, во время которых Лилиан и Леонард часто углублялись в серьезные разговоры об искусстве или о политике, а Кит и Джей. Т. все время перебрасывались веселыми остротами.

Лилиан и Леонард были солидными, надежными людьми, именно они готовили все заранее, и можно было не сомневаться, что предварительный заказ на столик в ресторане сделан и счет оплачен. Джей. Т. и Кит «создавали атмосферу», придумывая увеселительные поездки в другие города и даже ежемесячные состязания в боулинг превращая в небольшие вечеринки с юмором и смехом. Все понимали, что флирт между Кит и Джей. Т. не больше, чем безобидная шутка, но временами Лилиан чувствовала себя серой мышкой рядом с блистательной Кит.

— Лил, ты готова сбить с них спесь? — Джей. Т. Сквайр в два прыжка оказался возле рядов, где Лилиан готовила таблицу для записи очков, и широко улыбнулся жене. — Мне не терпится, крошка, не дадим им нас обставить.

Сегодня вечером Джей. Т. особенно красив, отметила Лилиан, улыбнувшись ему в ответ. Тщательно отутюженная бирюзовая спортивная рубашка красиво оттеняла его блестящие черные волосы. Лилиан всегда старательно гладила эту рубашку, чтобы на ней не было ни единой морщинки, она знала, как важно для Джей. Т. хорошо выглядеть во время боулинга. Казалось, он был искренне уверен, что игра пострадает, если на рукаве будет хоть малейшая складочка. Он и в самом деле верил, что все в его жизни зависит от того, как он выглядит, и Лилиан усердно стирала и утюжила его вещи, постоянно говоря себе, что это достойная плата за то, чтобы иметь такого привлекательного мужа.

Кит Дамирофф подошла и стала рядом с мужем, двумя руками раскачивая шар.

— Ну же, Леонард, не допустим этого, — добродушно запротестовала она, — покажем им, как надо играть.

Кит заняла исходную позицию, согнулась и, готовясь пустить шар, нахмурила брови и прицелилась в кегли на дальнем конце дорожки. Обтягивающие розовые брюки и модная блуза с ярким растительным рисунком, завязанная узлом на талии, подчеркивали ее стройную фигуру, огненно-рыжие волосы были собраны на затылке в «конский хвост», а сосредоточенно сжатые губы накрашены яркой помадой. Лилиан Сквайр взглянула на свою серую юбку-брюки и аккуратно заправленную в них белую хлопчатобумажную блузку, потом оглянулась и заметила, что Леонард Дамирофф тоже смотрит на Кит и в глазах его светится любовь к жене.

Кит быстро сделала три шага вперед и пустила шар. С напряженным вниманием, стиснув руки, она следила, как он несется по дорожке, пока не раздался знакомый громкий стук упавших кеглей. Когда последние две фигурки, неуверенно покачавшись, опрокинулись, Кит торжествующе вскинула руки и запрыгала, Леонард зааплодировал, а Джей. Т., который вел счет, недовольно хлопнул по столу.

— Вот это бросок! — улыбнулась Кит мужу. — Хорошее начало игры, правда, милый?

— Браво! Так держать! — улыбнулся он в ответ.

Кит разбила еще одну фигуру и вернулась к компании. Она обняла Леонарда, растрепала ему волосы и одарила сияющей улыбкой.

— Не плохо для такой неуклюжей недотепы, не так ли?

Леонард посмотрел на нее и тоже улыбнулся.

— Не нужно скромничать, Кит, твоя игра становится все лучше и лучше.

Кит села, довольная, что ей удалось хоть немного расшевелить мужа. Вообще эти вечера игры в боулинг со Сквайрами доставляли ему удовольствие, его настроение становилось не таким мрачным, как обычно.

Джей. Т. сбил всего пять кеглей, у Леонарда дела были не многим лучше.

— Теперь твой черед, Лил, — обратился Джей. Т. к жене, — не урони чести Сквайров.

Лилиан была хорошим игроком, но, когда она встала, в ней чувствовалась нервозность.

— Я очень постараюсь, Джей. Т.

Все молча наблюдали, как Лилиан сбила семь кеглей.

— Стой свободно, и остальные будут твоими, — крикнул жене Джей. Т.

Нахмурившись, Лилиан ожидала, пока вернут шары.

— Мальчики, принести вам пива? — обратилась Кит к мужчинам.

— Ах, — глубокомысленно произнес Джей. Т., — у меня уже есть жена, почти чемпион по боулингу, а здесь другая женщина предлагает мне пиво. Если бы только можно было иметь двух жен, а, Леонард? Это именно то, что нужно мужчине.

Кит быстро перевела взгляд на мужа, увидела, как он на мгновение застыл, и сразу же произнесла шутливо:

— Тебе не хватило бы и тысячи жен, Джей. Т. Так как насчет пива? Я не стану долго упрашивать.

— Хорошо, Кит, спасибо. — Джей. Т. вытащил бумажник и протянул ей десять долларов. — И принеси чего-нибудь поесть, раз уж ты идешь, каких-нибудь крендельков с солью.

— Сейчас вернусь. — Кит подмигнула Леонарду. — Не позволяй им жульничать, пока меня не будет, дорогой. — И с печальной улыбкой на лице направилась к стойке буфета. Джей. Т. даже не представлял, сколь неудачно он пошутил. Ведь о семье Леонарда Дамироффы не рассказывали никому в Вестерфилде.

Нет, никто в городе не знал правды об Эде Дамироффе, отце Леонарда. Для всех он был процветающий бизнесмен, владелец сотен гастрономических магазинов в этом и других двенадцати штатах, добропорядочный семьянин и только. В двадцатые годы Янкель Дамирофф эмигрировал из России в Америку, изменил свое имя на Эд и открыл маленький гастроном в Олбани. Меньше чем за десять лет он накопил достаточно средств, чтобы перенести свое дело в один из престижнейших пригородов. Этот гастроном прославился ассортиментом необычных продуктов, разнообразием экзотических и изысканных деликатесов. Покупатели не ленились заезжать туда, чтобы купить полфунта копченой лососины или маринованной сельди, а там, глядишь, добавить баночку того или коробочку другого. Вскоре Эд обнаружил, что гастрономическая секция его магазина становится все прибыльнее.

Решив открыть второй магазин, он отказался от большинства основных местных продуктов и обратился к дорогостоящим баночкам черной икры, импортным печеньям и джемам, особым горчицам, а также к знаменитой копченой белорыбице и миногам. В следующее десятилетие он продолжал расширяться, его магазины оставались сравнительно маленькими, но их становилось все больше и больше. В каждом из них была заложена одна и та же идея — гастрономия на изысканный вкус, но в каждом была и своя «изюминка», в этом сказывалось индивидуальное пристрастие управляющего магазином. Когда в 1955 году Кит впервые встретилась с Леонардом, у Эда на Северо-Востоке было более пятнадцати магазинов, сейчас, по ее предположениям, их должно быть вдвое больше.

Не то чтобы Кит больше не посвящали в работу империи Эда, нет, его имя даже не упоминали у них в доме. Какая разительная перемена по сравнению с тем временем, когда Леонард работал на отца.

Кит помнила, как Леонард боготворил Эда, крупного приятного мужчину с громким голосом и напористым характером. Леонард изо всех сил стремился угодить ему, все больше сил вкладывая в семейный бизнес. Он бросил колледж, считая, что практический опыт лучше диплома любого колледжа и усердно трудился — с утра до ночи, — чтобы найти способ сделать магазины удобней, чище и привлекательнее.

Первая встреча Кит с Леонардом произошла в Рочестере, где должен был открыться еще один магазин Эда Дамироффа. Леонард стал регулярно наведываться туда, помогая управляющему. После окончания рабочего дня он обычно останавливался в мотеле «Пайлейк», где Кит работала горничной.

Она не сразу обратила внимание на Леонарда, слишком была озабочена собственными проблемами — мало ли постояльцев в мотеле. Ее родители умерли один за другим в течение полугода, когда ей едва исполнилось семнадцать, а так как старшая сестра умерла еще раньше, она осталась совершенно одна и с тех пор заботилась о себе сама. В последнее время с работой становилось все хуже, а она отчаянно нуждалась в ней — хозяйка грозилась выселить из меблированной комнаты за неуплату, а ее босс, мистер Харди, то говорил ей, что она неумелая дурочка, недостойная работать на него, то нежно гладил ее, когда они оказывались в полутемном коридоре. Она не могла забыть его противную усмешку и шепот: «Мы еще продолжим». Как бы старательно Кит ни убирала комнату, он находил поводы для замечаний, и в конце концов ей самой стало казаться, что она полная бестолочь. Стараясь улестить его, она всегда была вежлива и обходительна, но боялась, что этим как-то потворствует его приставаниям. Сходя с ума от страха потерять работу, она беспокойно металась ночами и терзалась днем. От природы не унывающая, Кит постепенно впадала в отчаяние.

Именно в этот момент на горизонте появился Леонард Дамирофф. В первый раз они заговорили, когда она случайно столкнулась с ним в его номере, ошибочно решив, что комната свободна. Она извинилась, он кивнул и сказал, что ничего страшного. После этого они обменивались улыбками, встречая друг друга, потом здоровались, и наконец Леонард спросил, не выпьет ли она с ним чашечку кофе. С самого начала она поняла, что он джентльмен, и стала ждать его посещений — а он приезжал обычно раз в две недели, — тихих разговоров и доброго участия. У нее появился друг, которому она могла рассказать о своей жизни, об одиночестве, которое гложет ее, и о своих страхах перед будущим. Понемногу отношения стали более близкими — они держались за руки и целовались, говоря «спокойной ночи». Кит понимала, что Леонард стал ухаживать за ней, и ощущала, будто черпает из него силы. Рядом с Леонардом или просто думая о нем, она чувствовала себя в безопасности и обнаружила, что грубые слова и выходки мистера Харди утратили свою силу; поразительно, но ее безразличие, казалось, отбило весь его интерес к ней; встречаясь с ней, он просто кивал, но ничего не говорил. Как-то раз Кит сделала открытие, что весело напевает, моя полы или вытирая пыль.

Они с Леонардом были знакомы уже почти год, когда он сделал ей предложение, сидя напротив нее в ресторане, за десертом и кофе.

— Кит, ты сокровище, — тихо сказал он, — и сама об этом не знаешь. Тебе не место здесь, я хочу отвезти тебя домой, дать тебе другую жизнь, ту, которую ты заслуживаешь.

Ее глаза наполнились слезами благодарности. Он такой надежный, он будет для нее якорем, это тот человек, который всегда будет заботиться о ней, который будет хорошим мужем и отцом.

— Ты мой принц-избавитель, — шепнула она и улыбнулась. — Это сентиментально, но правда.

Леонард тоже улыбнулся и взял ее руку.

— Я ничуть не возражаю против сентиментальности. Я сделаю все возможное, чтобы быть достойным тебя.

После того как они поженились и поселились в Олбани, Кит как-то спросила Леонарда, нельзя ли ей работать у Эда, но он стал поначалу сопротивляться.

— Дорогой, — возражала она, — я приучена работать и хочу участвовать в семейном деле, во всяком случае, до тех пор, пока у нас нет ребенка. Пожалуйста, позволь.

— Не понимаю, — хмурился Леонард, — почему моя жена должна работать, нам хватает моего жалованья.

Однако в конце концов он сдался, и счастливая Кит присоединилась в магазине к мужу и свекру. Сам Эд немного пугал ее своим раскатистым голосом и острым языком, но по какой-то причине — и, видимо, не без оснований — отец Леонарда был ею доволен, в некотором смысле даже выделял ее среди других служащих. А ей нравилось находиться рядом с ним, слушать и учиться, испытывая благоговейное почтение перед его деловыми качествами и решительностью, с которой он брался за любую проблему. Постепенно Кит стала разделять преклонение Леонарда перед ним. Общее дело собирало их по вечерам вместе, и они допоздна живо обсуждали торговую или ценовую политику, пока Леонард не отправлял ее спать.

— Ты обращаешься со мной, как с хрустальной вазой, которая в любой момент может разбиться, — журила она его.

Он обнимал ее и привлекал к себе.

— Ты редкий цветок, и я должен оберегать тебя.

— Ты упрямый, — смеялась Кит, втайне польщенная, — но я все равно люблю тебя.

— Надеюсь, что это на самом деле так, — отвечал он торжественно, — потому что ты свет моей жизни.

Кит чувствовала, как ее сердце переполняется любовью и сознанием, что она до самой своей смерти будет предана этому удивительному человеку.

Боже, как давно все это было, миллион лет назад. Да и было ли? Довольно скоро после того, как Кит разрешили работать в магазине, все изменилось. Она никогда не забудет тот день, когда раздался телефонный звонок. Кит стояла за хлебным прилавком, окутанная запахом теплого хлеба, и разговаривала с местным журналистом, который хотел сделать репортаж об Эде Дамироффе.

— Да, в следующем году Эд откроет еще три, — говорила она в тот момент, когда позади нее на стене зазвонил телефон. — Простите.

Кит побледнела, услышав известие, бросила трубку и кинулась разыскивать Леонарда. Она нашла его в дальнем кабинете магазина, и ее лицо было мокрым от слез.

— В чем дело? — Он тут же подскочил к ней.

— О, Леонард, отец… — выдавила она, — твой отец, сердечный приступ…

Горе Леонарда разбило сердце Кит; она никогда не забудет его глубокую печаль в те первые несколько дней после смерти Эда. Но все переменилось, как только вскрыли завещание. Леонард, естественно, полагал, что отец оставит дело ему, и отец действительно оставил дело сыну — но не Леонарду, а сыну, о существовании которого Леонард не имел понятия.

Открылось, что все то время, пока Эд Дамирофф был женат на Розе, матери Леонарда, у него была вторая жена и семья в Поукипси. Ни одна семья не знала о существовании другой. Да, Эд много разъезжал — по делам, всегда говорил он, — но Леонард и его мать не могли найти объяснения, как Эду удавался такой обман на протяжении стольких лет, и были не в силах постичь эту величайшую ложь. У Эда Дамироффа и другой его жены был сын, студент последнего курса Принстона, и он, а не Леонард, получил в наследство все магазины, остальное имущество Эда переходило к Бетти. Розе полагались только десять тысяч долларов, оставшихся на общем счете, и их дом, который всегда был записан на ее имя и полностью оплачен.

Леонард и Роза остались с пустыми руками и в состоянии, близком к помешательству. Оказалось, что они совсем ничего не знали о человеке, с которым жили, — любое воспоминание о прошлом теперь воспринималось в свете знания отвратительного настоящего. Мало сказать, что они не знали его как следует, но он был для них совершенно чужим. Почему, почему он выбрал именно их, чтобы предать самым бессердечным образом? Кит было больно за мужа, когда она видела, как он старался утешить мать.

Другой сын Эда Дамироффа не хотел иметь никакого дела ни с Леонардом, ни с его матерью. В одном-единственном телефонном разговоре он недвусмысленно дал понять, что рассчитывать им не на что.

В одночасье жизнь Кит и Леонарда изменилась. Еще совсем недавно Леонард хорошо зарабатывал, они только что купили дом в Коулвилле, развалившийся особняк в колониальном стиле на двух акрах земли, и, получив от мужа свободу действий, Кит руководила его реставрацией. Сразу же после смерти Эда и отстранения Леонарда от дел деньги стали для них серьезной проблемой, ведь других источников дохода они не имели, в довершение всего над ними нависли пугающие выплаты за дом. Кит могла только беспомощно смотреть, как Леонард все глубже погружался в депрессию.

Он попытался начать все заново. Продав дом, они переехали в более скромный, а прибыль от продажи и свои сбережения использовали на приобретение кондитерского магазина в Вестерфилде. Леонард заполнил магазин широким ассортиментом конфет и отборного шоколада, а также газетами, журналами, канцелярскими принадлежностями и разнообразными трубками и сигарами. В первые месяцы владения магазином он был полон решимости. Он сделает это сам и сделает даже лучше. Кит была счастлива видеть, что муж снова возвращался к жизни.

Но почему-то ничего не получилось, магазин просто проглатывал все деньги, которые Леонард вкладывал в него. Радужная надежда, которая была у Леонарда в первые месяцы после открытия магазина, вспыхнула и погасла — финансовые трудности казались непреодолимыми. Если когда-то у них было столько денег, что они не знали, куда их девать, то теперь их карманы были пусты, а с ненадежным делом, видимо, нужно было расстаться. Леонарду пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы сказать Кит, что они не могут позволить себе оставаться в престижном Коулвилле, что им придется переехать в одну из новостроек Ривервью в Вестерфилде.

— Любимый, ты же знаешь, меня не волнуют такие вещи, — заверила его Кит. — Как ты думаешь, у нас хватит денег на еду?

— Господи, Кит, конечно, — в ужасе ответил Леонард, — все не так плохо.

— Тогда в чем проблема? — спросила она весело.

Но по его глазам было видно, что он продолжает переживать свой провал. Кит решила, что по крайней мере дома он должен чувствовать себя счастливым. Она делала все, что могла, чтобы их маленькая квартирка была уютной, и, когда он приходил вечером домой, жена неизменно встречала его сияющей улыбкой. Потом родился их сын Бен, и она почувствовала, что у них есть все, о чем только можно мечтать.

Рождение сына немного ободрило Леонарда, вернув ему долю былого блеска, затем через три месяца после рождения Бена Кит снова забеременела, но на седьмом месяце пошла работать и родила второго сына мертвым.

Кит чуть не помешалась от горя, но ее боль со временем прошла, потому что она практически немедленно снова забеременела. Для Леонарда смерть их второго ребенка оказалась последним ударом. Он снова тихо спрятался в свою раковину, горюя о своих утратах, о крахе их жизни, о крушении своей мечты. Даже рождение Наташи не подействовало на него, по-видимому, было уже слишком поздно. Долгие годы он жил под тяжким бременем своей обиды, напряженно работал и больше молчал. По вечерам, приходя домой из магазина, он почти не разговаривал с Кит, садился к телевизору, уставившись в экран, где крутили очередной вестерн, или просто застывал в кресле, глядя в пространство. Кит из кожи вон лезла, чтобы как-то разрядить обстановку, но за многие годы она устала от его постоянно мрачного настроения, ведь в ней все еще жила готовность любить, смеяться, наслаждаться природой. Если бы только ей удалось добиться, чтобы ее муж разделял это с ней.

«Спасибо Господу за моего первенца Бена, — думала она сейчас, идя по проходу игрового зала к буфету. — И, конечно, за Наташу», — поспешно добавила она.

За прилавком стоял дородный молодой человек, и Кит механически улыбнулась ему.

— Будьте добры четыре пива, — попросила она приветливо, — а что бы вы посоветовали на закуску?

«Здесь все для нас…» — эта душещипательная мелодия наполняла Карлин, пока она спускалась по тропинке от средней школы Вестерфилда. Однажды в конце октября, вечером, когда уже начинало темнеть, слова этой песни приобрели для нее новый смысл, а месяцем раньше они с Наташей стояли в глубине школьного зала, с волнением ожидая услышать, получат ли они роли в «Вестсайдской истории». Когда мистер Дуглас объявил, что Карлин будет играть Марию, Наташа возбужденно запрыгала, радуясь за подругу, а Карлин от изумления открыла рот: главная роль — ей?

— Из всех школьных шуток эта, наверное, самая смешная, — произнесла она, больше удивленная своей удачей, чем озабоченная тем, что ей предстояло сыграть. Но недели репетиций сбили с нее спесь. Трагический роман двух молодых людей, замечательная музыка — она как бы очутилась в волшебной стране, где все величественнее и глубже, чем в реальной жизни.

Неожиданно легкий ветерок пронесся через огромные дубы, выстроившиеся вдоль широкой дорожки, ведущей на школьную спортплощадку, их ярко-красные и желтые листья резко контрастировали с рисунками «граффити» на стенах и ржавыми цепными ограждениями. Не слишком-то отличается от мира Марии и Тони, подумала Карлин, желая, чтобы нашелся музыкальный гений и прославил Вестерфилд, тогда город не был бы таким убогим и скучным.

По словам ее матери, было время, и не так уж давно, когда Вестерфилд славился как чудесное местечко, пусть не такое изысканное, как Коулвилл, где все ребята одевались по последней моде, ходили в школу танцев и брали уроки музыки, но, во всяком случае, гораздо менее унылое, чем теперь. Однако текстильные и обувные фабрики, составлявшие основу экономики города, одна за другой закрывались, и все больше людей оставалось без работы. Маленькие опрятные домики, которые когда-то походили на те, что нарисованы на рекламных проспектах торговли недвижимостью, теперь были покрыты глубоко въевшейся грязью, а на большинстве пешеходных дорожек валялись кучи старых газет и мусора. Единственными новыми зданиями были многоквартирные дома, субсидируемые муниципалитетом и заселенные теми, кто потерял последнюю надежду. Новостройка Ривервью первоначально рекламировалась как «шестиэтажка с видом на Хадсон-Вэлли и просторной игровой площадкой для детей», но теперь могла похвастаться лифтом, ломавшимся по меньшей мере дважды в месяц, и спортивным оборудованием, состоявшим из двух металлических стоек с привязанными к ним концами волейбольной сетки, давным-давно превратившейся в провисшие веревки.

Карлин остановилась у школьной баскетбольной площадки, чтобы через сетчатое ограждение посмотреть игру, и, естественно, увидела Бена, он обычно играл там во второй половине дня. Игра была в самом разгаре, по напряженно-сосредоточенным лицам мальчиков стекали струйки пота, мокрые рубашки прилипли к спинам. Еще несколько человек остановились понаблюдать игру, но на площадке и за ее пределами было необычайно тихо, слышались только удары по мячу.

Наклонив голову, Карлин смотрела, как Бен получил мяч, стремительно повел его, обводя противников, и словно в одно мгновение пересек площадку и сделал бросок с суровой озабоченностью на лице. Мяч попал в корзину, но Бен не остановился и даже не улыбнулся. Повернув голову, он на ходу что-то крикнул одному из игроков и побежал на подмогу новичку. Мяч снова был в игре, Бен перехватил его, когда другая команда пыталась отыграться, сделал пасс, а затем каким-то образом оказался в нужном месте, когда его партнер снова отдал ему мяч; он прищурился, быстро оценил свои возможности, подпрыгнул и сделал дальний бросок, на мгновение зависнув в воздухе, пока мяч летел в корзину. Карлин прочла восхищение в глазах его товарищей по команде и досаду на лицах противников.

Потрясающе, подумала она, в нем действительно что-то есть. Это признание, хотя и сделанное самой себе, вызвало краску смущения у нее на щеках. «Что это со мной?» — удивилась она, заставив себя отвести взгляд от баскетбольной площадки, Бен Дамирофф начинал смущать ее. Она привыкла все время воевать, часто получая больше удовольствия от перепалки с ним, чем от болтовни с Таш. Но в последнее время она стала замечать, что ей хотелось, чтобы он при ней вошел к сестре в комнату, она наблюдала за ним, когда он бегал по спортплощадке, легко похлопывая по мячу раскрытой ладонью, потом подпрыгивал и в очередной раз отправлял его в корзину.

За последний год Бен возмужал, раздался в плечах, непокорные черные волосы до плеч и выношенные голубые джинсы, обтягивающие бедра, делали его взрослым и, пожалуй, даже красивым. Иногда, оставаясь обедать у Дамироффов, Карлин ловила себя на том, что, когда Бен тянулся за чем-нибудь на середину стола, она не отрывала взгляда от темных волос, покрывавших его руки. Карлин даже заметила, что на уроках вглядывалась в его затылок и быстро отворачивалась, если ему случалось оглянуться.

Еще совсем недавно все было ясно. Она или избегала Бена, или весело поддразнивала, если ей удавалось выманить его из дома. Сейчас она не понимала, что ей от него нужно.

Карлин вновь обернулась к площадке, но игроки уже начали расходиться. Бен болтал с другими мальчиками, стаскивая с себя влажную футболку и надевая фланелевую рубашку, которую она видела на нем раньше в школе. Карлин быстро повернулась и пошла своей дорогой.

Проходя по мрачным улицам, она представила себе, как было бы приятно возвращаться из школы домой в Коулвилл по ту сторону реки по заросшим зеленью кварталам с большими старинными домами и ухоженными газонами. «Я становлюсь похожей на Наташу», — усмехнулась она, и ей на память пришли тысячи разговоров, которые они вели на протяжении многих лет и в которых Наташа расписывала свою будущую жизнь богато одетой девушки и владелицы роскошной квартиры.

«Я не должна смеяться над ней даже тайно», — оборвала себя Карлин. Как бы то ни было, у Наташи есть цель, а Карлин не представляла себе, ради чего она могла бы так усердно работать. Она так и не знала, чему посвятить себя. Честно говоря, с ролью Марии ей повезло благодаря ее длинным темным волосам и приятному сопрано. А что касается школы… Нельзя сказать, что Карлин плохо училась — она числилась в числе первых в классе, — но это было скорее результатом отсутствия талантов вокруг.

— О чем мечтаешь? — Карлин вздрогнула при звуке его голоса, когда Бен зашагал с ней в ногу, раскачивая в правой руке баскетбольный мяч.

— Не твое дело.

Ответ Карлин был резким и сердитым, как, по существу, и все ее разговоры с Беном, сколько она себя помнила. Но сегодня она чувствовала себя униженной оттого, что ее чуть не застали у площадки, наблюдающей за его игрой, и от этого огрызнулась грубее обычного.

Бен вскинул руку, словно защищаясь от удара, и, усмехнувшись про себя, обогнал ее.

Карлин тут же пожалела о своих словах, ей хотелось бы долгую дорогу до Ривервью провести в его компании. Вряд ли у них получилась бы приятная беседа, призналась она себе, представляя, как быстро они доберутся друг до друга и окажутся в нокдауне, но дорога была такой длинной.

— Эй, — громко окликнула она, — подожди.

Бен довольно долго ждал, пока она перевела дыхание.

— Я не хотела грубить, это получилось случайно, просто ты напугал меня.

— Как идут репетиции? — Бен переложил книги в правую руку и левой рукой повел мяч.

Карлин с подозрением взглянула на него, но, как ни странно, его, кажется, это действительно интересовало.

— Замечательно. То есть пьеса замечательная. Но Кенни Чайлдз и я — это не то, что Ларри Керт и Кэрол Лоуренс.

— Ну-ну, не принижай себя, — улыбнулся ей Бен, — у тебя хороший голос.

Карлин почувствовала, как загорелись у нее щеки, на этот раз он не поддразнивал ее, а был, ну, просто любезным.

— Ты должен играть за школу, — в ответ сказала она. — Войти в баскетбольную команду, играть в бейсбол или еще во что-либо. Таш говорила, что в прошлом году тренер хотел, чтобы ты выступал за школьную команду юниоров.

— На это нужно много времени, а я и так достаточно часто играю. — Говоря это, Бен хлопал по мячу. — Ты же знаешь, каждый Божий день где-нибудь устраивают любительскую игру.

— Ну да, а тебе ведь нужно еще получить пятерки по всем предметам, где уж тут найти время для развлечений. — Карлин услышала, что говорит с издевкой.

«Ну, зачем я так?» Привычка воевать с ним на сей раз принесла ей скорее разочарование, чем удовлетворение. Но, как обычно, посмеяться над ним гораздо безопаснее, чем признаться себе в новом чувстве, которое приводило ее в необъяснимое замешательство. «Да ладно, — решила она, — назвался груздем — полезай в кузов».

— Например, сегодняшние занятия по социологии. Боже, могу поспорить, твоя работа описывает эпоху Возрождения не по дням, а по часам.

Как всегда, на ее контрольной работе стояло «5-», а его была отмечена большой красной «5+». Бен услышал вызов в ее тоне, но решил не попадаться на удочку. Иногда ему хотелось просто спокойно поговорить с Карлин, а не подкалывать друг друга; когда это изредка удавалось, оказывалось, что она единственная девочка в школе, которая могла понять его. Она лентяйка, конечно, но сообразительна, как дьявол. Кроме того, чертовски хорошенькая, с огромными зелеными глазами и длинными темно-каштановыми волосами. Временами, когда Бену не хотелось убить ее, он даже ловил себя на том, что его тянет дотронуться до нее, откинуть волосы с лица или коснуться плеча, если они шли рядом. Кроме того, он просто нуждался в собеседнике. Отец, возможно, понял бы его, но он работал по многу часов в день, и Бен не хотел мешать его воскресному отдыху. Да и вряд ли у них получился бы разговор — Леонард Дамирофф давно жил в своем замкнутом мире и не допускал туда никого — даже собственного сына.

Поравнявшись с магазином Дэлримпла, Бен нахмурился. Витрины выглядели пыльными и неряшливыми, даже объявление о скидке было серым по краям, как будто одни и те же вещи оставались в продаже десятилетиями, а не в течение недели. Магазин был таким же безотрадным, как и все остальное в Вестерфилде, а ведь когда-то, в детстве, он так притягивал его.

«Я не собираюсь прожить жизнь, которая сведется к нулю, — молча клялся Бен, падая без сил каждый вечер и не помня ничего, что происходило в течение дня. — Отец может отказаться даже желать чего-либо, не говоря уже о том, чтобы что-то предпринять, но я не такой».

Бен вспомнил фотографию, сделанную сразу после свадьбы родителей, которая стояла на книжной полке в гостиной. Там на матери было элегантное вечернее платье с золотой отделкой на поясе, туфли с золотом, в руках она держала маленькую золотую сумочку, а отец, великолепный в черном смокинге, счастливо улыбался во весь рот. Бен никогда не видел на его лице такой улыбки, но знал, что она спрятана где-то в глубине. Много-много раз Бен думал, что, если бы из него что-нибудь вышло, если бы он добился успеха, отец снова смог бы поднять голову.

— Я хочу стать врачом, — тихо признался он Карлин, замедлив шаги при этих словах.

Карлин очень удивилась. Не потому, что она не верила в Бена — он был достаточно способным, чтобы добиться какой-то цели, но едва ли кто-нибудь из Вестерфилда мог надеяться осилить колледж, медицинский факультет и все остальное, что требуется, чтобы стать врачом. Она связывала воедино то, что Таш по секрету сообщала ей на протяжении многих лет: напрасные старания Кит Дамирофф свести концы с концами и маленький кондитерский магазин Леонарда Дамироффа, в котором не было ни единого покупателя в большинстве случаев, когда она заходила туда.

Надежда в голосе Бена встревожила ее, и она ответила небрежно, словно посмеявшись сейчас над его мечтами, тем самым пытаясь скрасить его разочарование в будущем:

— Да… а я собираюсь стать космонавтом.

— Знаешь, я думаю, у тебя бы получилось, если бы туда брали девушек, — мягко ответил Бек.

Карлин не могла решить, что больше взволновало ее — его мягкость или правда, скрытая в его словах. Девушкам действительно многого не дозволено, и Бен не просто заговорил об этом, он еще был и единственным мужчиной, кто это признал.

— А где же вы собираетесь достать деньги на колледж, доктор Дамирофф?

Бен удержался от ответа, смущенно поймав себя на том, что выбирает между стремлением нанести ответный удар и непреодолимым желанием исследовать эту таинственную впадинку там, где голова Карлин переходила в тонкую шею.

— Ну, быть может, если мне повезет, я получу «Резерфорда», — произнес он без всякого выражения.

— Как же, будем строить из себя скромника, — перебила Карлин, выведенная из себя.

Все в школе знали, что Бен Дамирофф станет обладателем пяти тысяч долларов, которые «Корпорация Резерфорда» давала самым способным ученикам по окончании школы.

— Конечно, ты получишь «Резерфорда», но этого вряд ли хватит на колледж.

Бен остановился и стал объяснять Карлин тщательно продуманные финансовые планы своего отца.

— Ты знаешь Маргарет Ваал, профессора математики из «Общественного колледжа» в Коулвилле?

Карлин отрицательно качнула головой.

— Вот она и есть это финансовое чудо. Она давным-давно ходит в папин магазин за сигаретами и несколько лет назад согласилась внести деньги на счет колледжа для меня и Таш. Мы не первые, которым она помогает. — Медленно двинувшись дальше, Бен попытался объяснить более подробно. — Это не такие большие деньги каждый месяц, но благодаря ее ловкости они сложатся в сумму, достаточную для нас двоих.

Бен вовсе не был уверен, что все так и есть, и последние несколько месяцев это не давало ему покоя, он не мог понять, как те малые суммы, которые его отцу удавалось выделять каждый месяц, могли обеспечить хотя бы пару лет учебы для него, тем более еще и для Таш. А больше всего Бен Мечтал поступить в Гарвард, один знакомый парень поступил туда два года назад, и от его описаний учебных классов и территории университета у Бена просто текли слюнки.

Но Карлин не признавала неопределенности.

— Если Маргарет Ваал такая умница, почему она преподает в такой вшивой школе?

«Как тебе не стыдно», — молча упрекнула она себя, считая, что выигранный ею удар нанесен ниже пояса. На самом деле Карлин восхитило, что отец Бена заботился о будущем детей, и она непроизвольно подумала о собственном отце. Джей. Т. Сквайр никогда не додумался бы до такого, не говоря уже о том, чтобы ради этого отказаться от нового костюма или от вечеринки.

— Кроме того, как ты справишься с видом крови пациента, когда боишься своей тени? — Чувство собственной неправоты толкнуло ее еще на одну подлость.

В конце концов Бен позволил себе рассердиться.

— Я ничего не боюсь.

— Да, как же, — Карлин нанесла еще один удар, — ты ведь делаешь все, что тебе велят папочка с мамочкой.

Это было так нелепо, что Бен не потрудился бы ответить, если бы ему в голову не пришла одна идея. То, что он собирался предложить Карлин, будет для нее совершенно неосуществимо, Бен это знал. Он понизил голос и почти прошептал ей на ухо:

— Мои мама и папа не узнают о том, что сегодня ночью я тайком отправлюсь на киношоу «Скалы ужасов». Если ты такая смелая, почему бы тебе тоже не пойти?

По ее глазам Бен увидел, что он попал в самую точку. Отлично, подумал он, к этому моменту совершенно разозлившись, пусть немножко помучается. Наблюдая, как она лихорадочно пыталась найти выход из положения, он старался насладиться своей кратковременной победой, но его разум отказывал ему в этом удовольствии. Бен не мог удержаться, чтобы не взглянуть на Карлин, на ее стройную фигурку и длинные ноги. Карлин Сквайр превратилась в красавицу, несмотря на то что большую часть времени была отвратительнейшей врединой. Бен должен был признаться, что ему было бы очень приятно войти с ней бок о бок в местный кинотеатр. Смущенный этой новой мыслью, он заговорил особенно твердым тоном.

— Покажи мне, какая ты храбрая на самом деле, — сказал он, абсолютно точно зная, какова будет ее реакция. — Я вызываю тебя.

Карлин глубоко задумалась, стараясь не обращать внимания на приятное возбуждение, примешивавшееся к ее ярости. Невозможно, чтобы она капитулировала перед Беном Дамироффом. Всю неделю комендантский час наступал для нее в одиннадцать часов вечера, но мать обычно засыпала около десяти, а отец, как правило, уходил после обеда и не возвращался раньше одиннадцати. Даже если он появлялся дома после полуночи, он никогда не заглядывал в ее комнату, во всяком случае, делал это крайне редко. Это рискованно, но попробовать стоит, решила она. И еще, многолетняя привычка заставила ее потребовать взамен чего-нибудь такого же трудного для Бена.

— Знаешь что, — в конце концов ответила Карлин, — если я пойду сегодня вечером с тобой, ты должен будешь в субботу пойти со мной на танцы в Коулвилл.

Когда слова слетели с ее губ, она наконец осознала истину — ее манила возможность провести субботний вечер наедине с Беном.

Бен отвернулся, чтобы она не увидела улыбку.

— Откровенно говоря, меньше всего мне бы хотелось идти на танцы в этот противный загородный клуб, наполненный избалованными отпрысками Коулвилла.

— Ты просто боишься, что у тебя не хватит смелости, — вернула она его же слова.

— Просто у меня нет ни малейшего желания идти. — Он надеялся, что она не поймает его на слове, а будет стоять на своем.

— Я вызываю тебя.

Аккуратно, чтобы не смазать только что накрашенные ногти, Наташа пристроила две подушки у стены за спиной и поудобнее уселась на кровати, потом осторожно взяла новый номер «Глэмора» с ночного столика и прислонила его к согнутым коленям. Обдувая свои десять бледно-розовых ноготков, она замерла в предвкушении удовольствия. «Глэмор» был ее библией, каждый месяц она изучала его от корки до корки — каждое слово, каждую картинку. Сегодня пришел ноябрьский номер, и она едва дождалась окончания обеда, чтобы приняться за журнал.

Удобно устроившись, Наташа рассматривала девушку на обложке, ее волосы и макияж, внимательно изучала легкую улыбку, наклон головы, блеск глаз — все подробно. Эта девушка-модель была в точности такой, какой мечтала быть Наташа: беззаботной, счастливой и, несомненно, пользующейся успехом.

Экспериментируя, Наташа наклонила голову, как у модели, широко раскрыла глаза и сложила губы в сияющую улыбку, стараясь как можно точнее передать выражение лица девушки, но у нее не очень-то получалось. Потренировавшись несколько минут, она наконец почувствовала, что ей удалось добиться сходства, и, вполне удовлетворенная, стала перелистывать журнал дальше, пока не дошла до страницы с фасонами одежды. Здесь она сосредоточенно впилась в картинки: если она хочет в точности воспроизвести эти элегантные вещи, ей нужно скрупулезно, до самой последней мелочи, скопировать выкройки, только тогда она будет чувствовать себя достаточно уверенно, появляясь в чем-нибудь, лишь слегка отличающемся от оригинала. Конечно, ее одежда и аксессуары будут не такими дорогими, как те, что изображены в журнале. Свитера и шарфы с распродажи — вот что она может себе позволить, но если после школы порыскать по магазинам Вестерфилда в поисках того, что ей нужно, можно подобрать вполне приличную имитацию.

То же самое и с едой. Наташа решила овладеть и этим искусством. Но здесь следовало точно соблюдать рецепт, эксперимент не годился, ошибка могла испортить все блюдо. Днем по вторникам, оставаясь одна в небольшой кухне, она надевала чистенький фартучек, клала на узкий покрытый пластиком стол открытое «Кулинарное искусство» и готовила что-нибудь новое. На прошлой неделе это было тушеное мясо, на этой намечался бефстроганов. Она заранее предупреждала мать, что собиралась приготовить, так что блюдо вечером входило в их обед. Кит всегда говорила, что дочка великолепная кулинарка, но Наташа была не так глупа и понимала, что мать просто рада, когда кто-нибудь помогает ей. Вспомнив о матери, Наташа слегка помрачнела. Кит никогда не следовала рецептам, она клала щепотку того, горсточку этого — все на глазок. Наташа прямо с ума сходила, когда несколько раз пыталась поучиться у матери, стоя рядом с ней и расспрашивая, откуда она знает, сколько чего класть. Кит рада была объяснить, но ее ответы вроде «Ты должна чувствовать» или «Ты должна знать, сколько» не приносили никакой пользы. Однако все, что готовила мать, было восхитительно. У Кит был тот же врожденный талант одеваться, она почти ничего не тратила на наряды, но могла великолепно подобрать одежду для любого случая, порывшись по чуланам и комодам и составив немыслимое сочетание старых юбок, украшений и ремней, которое всегда выглядело сногсшибательно. Как ей удавалось добиваться такого совершенства, Наташе не дано постичь, наверное, здесь не обходилось без колдовства. Даже отсутствие денег Кит всегда могла каким-то образом компенсировать своей изобретательностью и в конечном итоге была великолепно одета для выхода. Вот какая у нее мать.

«А я что? — хмуро подумала Наташа. — Ничто. Никто». И то, что у нее не было ни грамма вкуса или изобретательности — даже не самое главное. Главное, что ей даже не предназначалось жить на белом свете. Она, конечно, никогда никому не рассказывала, как давным-давно подслушала разговор Кит с матерью Карлин о том втором ребенке, который умер. Наташе было всего пять, она одна играла со своей «Волшебной страной», когда до нее донесся голос матери, беседовавшей за кофе с Лилиан Сквайр. Наташа, не шевелясь и затаив дыхание, слушала историю — как ребенок, мальчик, родился уже мертвым. Кит рассказывала еще много, чего Наташа не понимала, но и из того, что она поняла, было совершенно ясно — именно этот мальчик должен был быть здесь, а не она.

Даже сегодня нельзя было усомниться, что Кит все еще хотела бы иметь вместо нее того другого ребенка. Кит редко обращала внимание на Наташу, по правде говоря, она едва ли вообще замечала, когда дочь входила в комнату, а если Наташа подходила обнять мать, то почти явно чувствовала, как та непроизвольно отстраняется. Единственной заботой Кит был Бен, Бен и еще раз Бен. Понятное дело, Бен — само совершенство.

Но даже при этом… Наташа вспомнила, как на прошлой неделе, придя домой, она застала обычно жизнерадостную Кит мрачно сидящей за кухонным столом.

— Увы, — ответила она на Наташин вопрос, все ли в порядке, — это из-за того, что поведение твоего отца даже меня выбивает из колеи. Знать бы, чем ему помочь.

Удивленная и обрадованная, что Кит поделилась именно с ней, Наташа села рядом и накрыла рукой руку матери.

— Я знаю, ты делаешь все, что можешь.

— Этого недостаточно, — покачала головой Кит.

— Но папочка такой уже давно, — единственное, что нашла сказать Наташа. — Быть может, это просто… его образ жизни.

— Но я-то помню его другим, — вздохнула Кит, — у него всегда было — не знаю — чувство собственного достоинства, что ли, он умел смеяться и веселиться, все было совсем не так, как сейчас. — Ее глаза наполнились слезами. — Если бы только я могла найти верный… — Она печально замолчала, не окончив фразы.

— Не грусти, мамочка, — сказала Наташа заботливо, — ты внимательна к нему, и я уверена, он очень любит тебя.

В этот момент вошел Бен, и Наташа с изумлением увидела, как просто от взгляда на сына к матери, казалось, снова вернулась жизнь.

— Привет, дорогой. Как прошел день? — спросила она весело, сразу же подойдя и откидывая ему со лба волосы.

Улыбнувшись, он уклонился от материнской ласки.

— Неплохо. Меня избрали президентом Соединенных Штатов, большинством голосов я был назван в числе бейсбольных знаменитостей и еще я нашел средство против обычного насморка. А у вас?

Кит рассмеялась, по-видимому, позабыв свои печали.

— Сегодня я выбрала для тебя новый свитер, пойдем, посмотришь.

Когда они вместе выходили из кухни, Наташа растерянно смотрела им вслед. Она, как ни старалась, не могла ободрить Кит, но вот появился Бен, пара глупых шуток — и мать преобразилась.

Наташа горько вздохнула. Что ж, с какой стати Кит будет беспокоиться о Наташе, когда она поглощена Беном и своей мученической любовью к мертвому второму сыну, о котором она вспоминала при каждом взгляде на свою нежеланную дочь. Кроме того, за все эти годы Кит, без сомнения, поняла, что в дочери нет ничего, достойного любви. Это была еще одна ужасная Наташина тайна. Иногда ей казалось, что Господь забыл дать ей то, что делает человека человеком. Ей приходилось притворяться, чтобы быть личностью, притворяться, чтобы быть веселой или возбужденной, бороться, чтобы быть интересной и чтобы другие ребята любили ее. Может быть, тот мертвый мальчик забрал у нее душу — это было единственное слово, которое она могла подобрать, — и внутри ее оказалась пустота. Каждый день она — никчемная и бесполезная — должна была придумывать себя, и это отнимало у нее все силы, но если маска соскользнет и кто-нибудь увидит, что она в действительности из себя представляет, — нет нельзя допустить, чтобы это случилось.

Трудность в том, что чем старше она становилась, тем труднее становилось прятать страшную правду о себе. Ведь нужно еще и много чего другого предусмотреть: хорошо одеваться, получать приглашения на популярные вечеринки, вступать в престижные школьные клубы — список бесконечен. В то же время она должна думать о будущем, ей понадобятся деньги, и много денег, чтобы добиться своего. Пусть ее братец Бен толкует о восстановлении славы семьи, беспокоится о чести их отца и прочей чепухе, Наташа собиралась убраться ко всем чертям из Вестерфилда и стать богатой. Быть может, когда-нибудь у нее будет достаточно денег и она действительно сможет стать человеком.

Почитав еще с полчаса, она заставила себя отложить журнал. Пора выбрать одежду для школы и проверить, не нужно ли ее отутюжить. Завтра у нее будет возможность увидеть Тони Келлнера, и в ее интересах выглядеть как можно лучше. Сосредоточенно прикусив губу, Наташа достала два разных наряда и разложила их на кровати. Она была почти уверена, что Тони понравится замшевый жилет с бахромой, но жилет не будет смотреться с очень короткой черной юбкой, которая, конечно, ему тоже понравилась бы.

Пора отбросить все сомнения и остановиться на короткой юбке, чтобы продемонстрировать свои ноги, когда она ненароком пройдет по школьному двору, где Тони наверняка будет играть в теннис после занятий. Можно сказать, она почти заполучила его, еще несколько дней, и Тони Келлнер непременно пригласит ее на прогулку, она просто уверена. Улыбаясь себе, Наташа повесила юбку на ручку двери дожидаться утра.

Невероятно, но казначей выпускного класса, капитан теннисной команды и такой крутой Тони Келлнер был в пределах ее досягаемости. Ей потребовались месяцы тщательной подготовки, но это того стоило. Все началось с маленького везения, когда он, опоздав на школьное собрание, юркнул на свободное место рядом с ней: они заговорили, и ей удалось сказать ему свое имя, после этого она подстроила несколько стратегически спланированных «случайных» встреч у школы. Дальше все развивалось очень быстро. Многие девочки хотели встречаться с Тони, но именно с Наташей он чаще всего завтракал в кафетерии, именно Наташе он небрежно предлагал по крайней мере трижды за последние две недели вместе идти домой из школы, а она была на класс младше его. Однажды она проходила по улице, когда окончились занятия и из главных дверей школы вывалила толпа старшеклассников и ее сверстников, ей хотелось запрыгать от радости при виде того, как все головы повернулись в их сторону, когда Тони пошел вместе с ней. Остальные девочки, наверное, поумирали от зависти. Наташа улыбнулась, вспоминая об этом.

Что еще поражало ее в Тони, так это то, что он мог быть беззаботным и спокойным, а потом внезапно таким… напористым. Она видела, как он гонял в футбол, весело шутил и смеялся с ребятами, но она также видела его на теннисном матче, собранным и жестким у сетки; его голос звенел от негодования, когда он проигрывал очки; а при звуке его мягкой медленной речи Наташа просто таяла. Семья Тони приехала из Южной Калифорнии, когда ему было всего пять, но у него до сих пор сохранился совершенно восхитительный акцент.

Порывшись в своем шкафу, Наташа вытащила черные лодочки на каблуках, решив, что они как раз подойдут к черной юбке. Привлекательная, но не слишком сексуальная — такой она должна быть завтра, ей не хотелось выглядеть так, чтобы было заметно, что она тщательно готовилась к встрече. Придирчиво осмотрев туфли, она что-то буркнула и направилась в ванную за черным кремом.

Воздух в автомобиле был таким наэлектризованным, что, казалось, потрескивал. Карлин прижималась к правой передней дверце, старательно отводя глаза от сидевшего за рулем Бена.

— Мы подъезжаем? — спросила Наташа с заднего сиденья.

С тех пор, как они немногим более часа назад выехали из Вестерфилда, она уже в четвертый раз подправляла свой макияж, и по ее глазам было видно, что она страшно волнуется.

— Таш, — мягко усмехнулась Карлин, — до Саратоги еще шестьдесят миль, а демонстрация моделей начнется не раньше, чем через час после нашего приезда.

Бен взглянул на сестру в зеркало заднего обзора и невольно нахмурился, поймав ее взгляд. Таш выглядела превосходно, но навязчивая идея совершенства изменила ее до неузнаваемости.

— Знаешь, сестренка, если ты будешь продолжать мазать на себя всю эту помаду и прочую дрянь, к тому времени, как мы попадем к Шрейеру, твоя голова может сломаться под тяжестью всей этой штукатурки.

Он пожалел о своих словах, увидев оскорбленное выражение на лице сестры, она была безумно чувствительна и ранима, даже в день ее победы все переживала, что недостаточно хороша.

— Послушай, Таш, — добавил он мягче, — ты будешь самой прекрасной моделью из всех, какие только были когда-нибудь на этом дурацком представлении.

Наташа улыбнулась брату, но глаза выдавали ее волнение.

— Ты выглядишь чуде-е-сно, — высказался Тони Келлнер, делая рукой в воздухе волнообразное движение, подвинулся поближе к ней на сиденье и привлек к себе.

От его произношения Карлин бросало в дрожь. Сидеть рядом с Беном Дамироффом все два часа поездки в Саратогу — уже испытание, но слушать протяжный южный выговор парня, который живет на севере штата Нью-Йорк с пятилетнего возраста, — сверх ее сил. «Господи, и что Наташа в нем нашла! Это Наташин день», — одернула себя Карлин, проглотив ядовитое замечание, которое готова была отпустить в адрес Тони. Шоу Шрейера называли «Северным Блумингдейлом», и то, что Наташу выбрали моделью для рождественского представления, было настоящей удачей. Карлин повернула голову к паре на заднем сиденье, старательно избегая встречаться взглядом с Беном.

— Наташа, ты выглядишь превосходно. — Карлин отчаянно искала тему для разговора, чтобы неловкое молчание между ней и Беном было не так заметно. — Сколько еще девочек отобрали для шоу?

— По-моему, шесть, они все из выпускного класса.

— Ты будешь лучшая, — убежденно сказала Карлин, больше всего ей хотелось, чтобы подруга сама была довольна собой. Многие годы Наташа твердила, что мечтает стать моделью и встречаться с Тони Келлнером, и теперь, когда одно осуществилось, а другое могло стать реальностью, она стала еще менее уверенной в себе, чем обычно. — Знаешь, — Карлин продолжала болтать, стремясь избавиться от неловкости, — леди из департамента общественных связей Шрейера, мисс Треджер, сказала, что вечером могут приехать представители из Нью-Йорка. Кто знает, может быть, прибудет сама Айлин Форд.

Она заметила, что на лице Бена забрезжила улыбка, видимо, ему нравились ее попытки ободрить Наташу, но тут же его лицо приняло обычное выражение, как всегда, когда она была рядом.

— А что, Айлин Форд в субботу вечером больше нечего делать? — чуть повернувшись к Карлин, произнес он так тихо, что только она и могла услышать.

Она поняла, что это было сказано специально для нее, сестре он никогда бы не сказал такую гадость.

Карлин украдкой взглянула на Бена, а он пристально всматривался в дорогу впереди и не собирался отступать ни на дюйм. «Ладно, пусть, — решила она, — я тоже не сдамся».

Они с Беном не обменялись и парой слов за несколько месяцев со времени их последней стычки по дороге домой с танцев в загородном клубе Коулвилла. Карлин никогда бы по собственной воле не сидела рядом с ним так долго, если бы не Наташа, которая так просила поддержать ее. Шрейер уже пять лет посылал своих агентов в сотню крупнейших средних школ штата, и несколько девочек из отобранных для рождественских представлений после окончания школы стали профессиональными моделями. Ладно, может, Айлин Форд и не приедет, но другие эксперты наверняка будут. Даже если отбросить Наташины фантазии, это способ показать себя и добиться чего-то большего, возможно, попасть в Нью-Йорк после окончания школы.

Оба, и Карлин, и Бен, волновались за Наташу, каждый старался поддержать ее, но они ничего не могли сделать, если не считать того, что в этот день переживали вместе с ней. Карлин все еще злилась, вспоминая тот вечер в Коулвилле, — Бен заманил ее, охмурил, сделал из нее добычу; в пылу гнева она не вспоминала о том, что произошло до того — о жгучем желании, которое он зажег в ней, о страсти, которую она не могла сдержать. «Ладно, с этим покончено. Никакой страсти, никакого разочарования», — поклялась она себе и с удовлетворением почувствовала, что ее снова обуяла ярость. Только на мгновение она подумала о том, как должна быть благодарна Бену. Он спровоцировал ее подать заявление в Гарвард, и она действительно послала туда документы. Бесконечные часы она провела, заполняя бланки, составляя дурацкие эссе, зарабатывая деньги на чек, который нужно было отправить вместе с документами. Поначалу Карлин делала это, главным образом, чтобы досадить Бену. Но, отправив все по почте несколько недель назад, она стала по-настоящему волноваться, хотя вовсе не думала, что у нее есть шанс. Во всяком случае, это было что-то, о чем можно помечтать. «Моя мечта», — подумала она сердито и, взглянув на Бена, еще плотнее прижалась к дверце автомобиля. Ее движение не ускользнуло от него.

— Прости, но, если ты выпадешь из машины, у нас не будет времени возвращаться и подбирать тебя.

Она не доставит ему удовольствия и не станет отвечать. Карлин решила продолжить беседу с Наташей, но, оглянувшись назад, увидела, как Тони Келлнер нежно ласкает ее подругу. Казалось, будто все и вся действовали ей на нервы. «Не стоит заводить разговор», — решила Карлин, закрывая глаза и делая вид, что спит, пока они ехали к Саратоге.

Ярмарка, на территории которой располагался зал Шрейера, сияла рождественскими огнями.

— Похоже, весь штат Нью-Йорк отправился сегодня за покупками, — изумилась Карлин, пока Бен озабоченно искал место для стоянки на парковочной площадке.

Когда ему удалось наконец найти место примерно в миле от входа в павильон, все четверо пассажиров замерли на секунду, пораженные царившей вокруг суматохой. В конце концов Бен нажал на ручку двери и нарушил всеобщее оцепенение.

— Пойдем, сестренка, у тебя сегодня великий день.

Часом позже Наташа, одетая в прозрачное длинное белое платье, с волосами, собранными в свободный, низко расположенный пучок, стояла в окружении ярких огней и громкой музыки, ее появление было встречено волной аплодисментов. Когда она грациозно пошла по дорожке, поворачиваясь каждые несколько секунд, чтобы можно было оценить одежду со всех сторон, Карлин уловила приглушенный гул голосов в конце зала. Та пугливая, робкая Наташа, которая жалась на заднем сиденье автомобиля, исчезла, сейчас она была сама невозмутимость. Гармония ее движений, посадка головы наводили на мысль, что всю свою жизнь она занималась демонстрацией мод. Площадка прессы неистовствовала. «Как ее имя?», «Сколько ей лет?» — слышала Карлин шепот людей с блокнотами на коленях. Камера оператора местной телекомпании следовала за Наташей, поднимаясь и опускаясь, когда она демонстрировала изящные линии своего платья, звукооператор забыл о своей аппаратуре и с откровенным восхищением смотрел на Наташу. Тони Келлнер неистово хлопал Наташе, когда она уходила со сцены сменить наряд. Карлин и Бен оба встали, когда модели вышли поклониться в последний раз перед окончанием шоу.

— Она великолепна, — обратился Бен к Карлин, не в силах сдержать волнение, когда все собравшиеся зааплодировали Наташе громче, чем другим моделям-школьницам. — Просто великолепна.

Карлин улыбнулась в знак согласия, ее радость за Наташу была так велика, что она не отдавала себе отчет, с кем соглашалась.

Через двадцать минут Наташа появилась уже в собственной одежде, но не одна, а в сопровождении двух мужчин и трех элегантных женщин, очевидно, они представляли организаторов конкурса.

— Послушайте, Бен, Карлин, — Наташа от возбуждения с трудом подбирала слова, — мы пойдем праздновать, скажите маме, что я скоро буду дома. Нет, то есть как только смогу. Я хочу сказать, мистер Картрет обещал отвезти меня и Тони в Вестерфилд. — Она кивком указала на мужчину в синем костюме в тонкую полоску, стоявшего слева от нее, и шепнула: — Он знает агентов в Нью-Йорке.

— Не волнуйся, мы прекрасно сами найдем дорогу домой. — Бен шутливо взъерошил ей волосы.

Наташа успокоилась, аккуратно поправила прическу и, крепко держа Тони за руку, направилась к выходу вслед за остальными.

Возвращаясь к автомобилю под уже начинающим темнеть зимним небом, Карлин и Бен не в силах были хранить гробовое молчание после блистательного Наташиного успеха.

— Господи, она была так прекрасна, — ликовала Карлин, мысленно возвращаясь к первому Наташиному выходу в длинном белом платье.

— Знаешь, — выехав на хорошо освещенную дорогу, ведущую к шоссе, Бен быстро глянул на девушку на переднем сиденье, — я не ожидал, что она сможет так держаться, не растеряется перед всеми этими людьми. Она была просто сногсшибательна.

Карлин кивнула и даже слегка улыбнулась ему.

— Но этот новоявленный Ретт Батлер, честно говоря, действует мне на нервы, — добавил Бен.

Карлин рассмеялась.

— Помню Тони, когда ему было шесть, и могу поклясться, что тогда у него не было и половины этого акцента. Как он умудряется год от года становиться все более южанином, живя в двухстах милях от канадской границы?

— Я-я-я не знаю, мисс Ка-а-арлин.

Карлин не могла не расхохотаться, плотину прорвало, и всю дорогу до границы штата они восстанавливали в памяти выступление Таш и болтали, словно никогда не ссорились.

Примерно через час Бен посмотрел на часы на приборной панели — половина восьмого.

— Ты, наверное, проголодалась, — обратился он к Карлин, почувствовав, как голоден сам, — никто из них с утра ничего не ел.

— Пожалуй, да, — ответила Карлин, а про себя честно призналась: «Нет».

В суматохе дня у нее как-то совершенно пропал аппетит. Ей было хорошо от согревающего соседства Бена и от того, что он вел себя, как прежде. Неожиданно осознав это, Карлин смутилась и смогла только кивнуть, когда Бен предложил заехать в ближайшее кафе на шоссе.

Едва они открыли дверцы автомобиля, их окатили пронзительные звуки музыки, а войдя через главный вход, они оказались в большом полутемном зале с тремя длинными рядами деревянных столиков, занятых молодыми мужчинами и женщинами, и с автоматическим проигрывателем, оравшим рок-н-ролл. Они уселись, и Карлин вдруг притихла. Бен, заметив изменившееся настроение девушки, хотел узнать, что случилось, но решил не идти на риск — не приведи Господь начинать все по новой. Не спрашивая ее, он сам заказал для обоих гамбургеры и кока-колу, и Карлин одобрительно кивнула. Бен чувствовал себя неловко, глядя, как она наблюдает за парами на площадке для танцев. Он сходил с ума по ней с тех пор, как у них началась эта последняя война. Карлин, когда хотела, могла быть такой неприступной и холодной, но сейчас в тусклом свете придорожного кафе ее лицо светилось мягкой красотой. И эти несколько часов в автомобиле она была, гм, была самой собой.

Бен уже почти не помнил, из-за чего началась их ссора, сейчас он с трудом сдерживался, чтобы не провести руками по ее длинным каштановым волосам, на которых мерцали искорки от вращавшегося в центре комнаты светильника. Пожалуй, в этом незнакомом шумном месте они могли начать все вновь. Проигрыватель играл «Рожденный бегать», и все в баре хлопали в такт парам, отплясывавшим на площадке. От плотной пелены дыма и острого запаха пива Бен чувствовал себя пьяным.

— Пойдем! — Он отодвинул стул и встал. — Давай потанцуем, пока подадут еду. — И протянул ей руку.

В глазах Карлин он прочел нерешительность. Казалось, она прикидывала, насколько далеко друг от друга они смогут находиться, танцуя под «тяжелую» музыку, но наконец приняла его руку.

Когда они добрались до танцплощадки, запись кончилась, но тут же Барбра Стрейзанд запела «Какими мы были», и Бен без колебаний обнял Карлин за талию и закружил в медленном танце. Несколько секунд она упорно держалась как можно дальше от него, насколько это было возможно, но по мере того, как площадку вокруг них заполняли другие пары, они все больше сближались, и Бен, пользуясь преимуществом сузившегося пространства, вдыхал аромат ее шампуня и касался рукой прохладной кожи у затылка, теплота ее тела вызывала у него необыкновенное чувство.

Неожиданно свет в баре погас, и Бен почувствовал, как Карлин расслабилась. Сперва нерешительно, он стал гладить ее спину сквозь ткань блузки, и ее ответный трепет наполнил его неповторимой смесью слабости и возбуждения. К концу песни они были со всех сторон плотно окружены другими парами и едва двигались, заключив друг друга в объятия. Было так, словно между ними никогда не было ссоры, словно они заново открыли друг друга. Музыка снова прервалась, и большинство пар покинули танцплощадку, но Бен задержал Карлин там, где они оказались в этот момент, чуть приподнял ей голову и наградил легким поцелуем.

Карлин почувствовала, как у нее екнуло сердце, и, вспыхнув, отстранилась. Они вернулись к своему столику и, быстро расправившись с едой, пошли к автомобилю. Оказавшись в холодной темноте, она поняла, что находится вся во власти мучительного желания — касаться его, положив голову ему на плечо. Когда он вставлял ключ зажигания, Карлин придвинулась, прижалась всем телом и, затаив дыхание, приблизила к нему лицо.

— О Боже, — выдохнул Бен, когда Карлин, просунув свои тонкие руки ему под куртку, погладила его грудь, нащупывая застежку рубашки. Зажатый рулевым колесом, окруженный морозным декабрьским воздухом, он чувствовал немыслимое возбуждение.

На этот раз их губы пылали, языки искали друг друга, и поцелуй был бесконечным. Карлин откинула широкое переднее сиденье и увлекла Бена на себя. Ее словно обожгло, когда она почувствовала на себе его тело. Бен, нетерпеливо распахнув ее пуховую куртку, поднял свитер и блузку и пальцами ощутил нежность ее груди. Теряя голову от возбуждения, она на секунду наклонилась вперед, сбросила куртку, стянула через голову свитер и подставила его губам сокровенное место, которого касались его руки.

— Карлин… — внезапно обретя контроль над собой, Бен заставил себя вернуться на свое место, — мы не должны этого делать.

«Он не может воспользоваться моментом, это не честно, сейчас просто сказывалось возбуждение дня и радость от того, что они снова вместе».

Но Карлин знала лучше.

— Бен, пожалуйста, — почти беззвучно прошептала она и снова притянула его к себе. Они должны делать то, что ей хочется.

Помедлив, Бен сдался. Сняв свою куртку и рубашку, он опустился, прижался к бугоркам ее груди и вздохнул от наслаждения. Он пьянел от ее тела, от мягкости ее кожи, от набухшей груди, пробуждавшейся к жизни в его руках. Бен и Карлин неуклюже растянулись на переднем сиденье «шеви» десятилетней давности и чуть не ударялись головами о дверную ручку при поцелуях, но это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме блаженства быть так близко. Бен судорожно глотнул воздух, когда ее руки несмело двинулись к молнии его джинсов; потянувшись, чтобы расстегнуть молнию, он на мгновение замер, боясь ее обидеть.

— Ты уверена? — спросил он срывающимся голосом.

— О Господи, да, — успокоила она, продвигая ладонь к нему в трусы. В ответ его руки без всяких колебаний отправились ей под юбку в колготки, его пальцы скользнули в трусики и ниже, коснулись влажной плоти и, почувствовав разрешение, двинулись глубже. В восторге отвечая на его ласки, она торопила его руку, волны блаженства накатывались на нее, когда его пальцы погружались все глубже и глубже.

— Бен, пожалуйста…

Он понял, чего ей хотелось, и снял с нее трусики. Стараясь быть нежным, он вошел в нее, черпая уверенность в ее стоне наслаждения, когда она приняла его. Бен медленно подался вперед и, когда почувствовал, что миновал преграду, сжал ее голову руками, душа и ее, и себя поцелуем. Но Карлин не ощущала никакой боли, она была на вершине блаженства, двигаясь вместе с ним увеличивающимися кругами. Она унеслась в неведомую страну, которой никогда себе не представляла. В течение нескольких секунд ее счастье сопровождалось громким выражением его восторга.

Потом они лежали в объятиях друг друга, пока Бен не почувствовал прохладу окружающего воздуха. «Ей, наверное, холодно», — виновато подумал он на мгновение, но был еще не в силах оторваться от нее. Наконец, протянув руку, чтобы поднять с пола автомобиля свою куртку, он громко рассмеялся, увидев, что окна совершенно запотели от тепла их тел. На короткий миг у него в мозгу пронеслись воспоминания о месяцах их партизанской войны, но это, казалось, происходило годы, десятилетия назад.

— Пожалуйста, давай больше никогда этого не делать, хорошо? — нежно попросил Бен, укрывая их обоих курткой.

— Никогда не заниматься любовью? — Карлин, дразня, поцеловала его.

Усмехнувшись, он на секунду отодвинулся.

— Не совсем так. А что ты скажешь о том, чтобы провести в автомобиле всю оставшуюся жизнь?

Он улыбнулся ей и снова приник к ее губам, на этот раз еще ненасытнее, словно навсегда скрепляя печатью их счастье.

— Нет, Тони, честное слово. Карлин должна меня подстричь, это правда. — Прижав телефонную трубку плечом к уху, Наташа сидела «по-турецки» на полу спальни и, разговаривая, подпиливала ногти.

Телефонный провод только-только дотягивался от розетки в прихожей до спальни, поэтому ей приходилось садиться прямо за дверью, если она хотела поговорить по телефону из своей комнаты, чтобы ее никто не слышал.

— Сколько времени это займет? — требовательно спросил Тони на другом конце.

— Не знаю.

Наташа говорила приветливо, а ее раздражение было заметно лишь по тому, как она быстро и ожесточенно водила по ногтям пилкой.

— Не можешь обойтись без Карлин? — с досадой спросил Тони. — Ты действительно хочешь сказать, что сегодня предпочитаешь встретиться с ней, а не со мной?

Наташа все больше выходила из себя, но это никак не отражалось на ее тоне.

— Мы и вправду проводим день сегодня вместе; сожалею, но с тобой мы не увидимся до вечера.

— Но я скучаю по тебе, крошка, — капризным тоном маленького мальчика заявил Тони.

Наташа с облегчением услышала, как открылась входная дверь.

— Тони, она пришла, я позвоню тебе позже, о’кей?

— Но, крошка…

— Пока, Тони. Ты самый лучший. — И не дав ему ничего сказать, Наташа положила трубку и, нахмурившись, поднялась с пола.

Эти постоянные вопросы о том, где она была и почему не может проводить все время с ним, стали по-настоящему действовать ей на нервы.

— Таш, пришла Карлин, — окликнула ее Кит из гостиной, — а я ухожу, увидимся все за обедом.

— Карлин, я здесь, — позвала Наташа.

Торопливо расстелив на полу несколько газетных листов, Наташа в тот момент, как Карлин появилась на пороге ее спальни, уселась на стул с прямой спинкой.

Мельком взглянув на подругу, она вскользь улыбнулась ей и взяла с комода ножницы.

— Все готово, — она протянула ножницы Карлин, — но будь добра, состриги только полдюйма, прошлый раз ты была немного не в себе, и это больше походило на два дюйма.

Ничего не говоря, Карлин кивнула. Наташа, приглядевшись к ней повнимательнее, заметила, что подруга чем-то сильно взволнована.

— С тобой все в порядке? — забеспокоилась Наташа. — Послушай, не нужно меня стричь, это можно сделать и в другой раз, или я могу попросить кого-нибудь еще.

Мысли Карлин явно витали где-то далеко, и она рассеянно ответила:

— Нет, нет, Таш, я всегда рада подстричь тебя.

— Что случилось? — допытывалась Наташа.

Карлин вытащила из-за спины руку, в которой держала уже распечатанный пухлый белый конверт.

— Гарвард. Это из Гарварда, — произнесла Карлин едва слышным шепотом.

Наташа сделала большие глаза.

— Таш. — Карлин замолчала и в недоумении смотрела на подругу. — Меня приняли.

Наташа перевела дух.

— Ты шутишь. Тебя приняли? Тебя приняли! — Она испустила вопль и бросилась обнимать подругу. — Это невероятно, это потрясающе!

Карлин слегка попятилась.

— Но я никогда… это было только дурацкое пари. Бен…

— Конечно! — Наташа замерла от неожиданно пришедшей в голову мысли. — Сегодня все получают уведомления о приеме.

Она опрометью кинулась к столику у входной двери, на который мать всегда складывала почту. И точно, там лежала целая пачка писем. Наташа схватила их и стала перебирать, а Карлин, стоя рядом с ней, тревожно заглядывала через ее плечо. Оно было там, с темно-красной гербовой печатью на конверте, адресованном мистеру Бенджамину Дамироффу.

— О Боже, ужаснулась Карлин, — оно тонкое, внутри всего один листок.

Наташа с надеждой обернулась к ней.

— Но разве это обязательно означает отказ? Разве не может быть чего-нибудь другого?

— Может быть, — Карлин старалась сохранить оптимизм, — я не знаю.

Наташа пристально смотрела на письмо. Если Бену суждено получить отказ, ей нужно найти способ узнать это раньше него. Увидеть его поражение… Нет, нет, невозможно. Не принять его в Гарвард — это все равно что убить. С письмом в руке она побежала на кухню, налила в чайник воду и поставила его на плиту.

— Ты ведь не станешь этого делать, нет? — Карлин вошла вслед за ней и увидела, как Наташа зажигает под чайником горелку. — Ты хочешь распечатать его паром?..

— Посмотрим. — Наташа нетерпеливо хмурилась, ожидая, пока закипит вода, а Карлин опустилась на один из кухонных стульев.

У нее никогда и в мыслях не было поступать в Гарвард. По правде говоря, это было мечтой Бена, а не ее. Он часто строил планы, как они будут вместе заниматься в Бостоне, какие лекции будут вместе посещать, а она всегда только смеялась над ним. Для нее Гарвард был скорее из области фантазии. Даже когда на факультативах она получала такие же высокие оценки, как Бен, она отказывалась принимать это всерьез. Бен был единственным, кто стремился в Гарвард, это знали все.

Глаза Карлин наполнились слезами, она так сильно любила его, последние месяцы, которые они провели вместе, были самыми счастливыми во всей ее жизни. Она не могла дождаться, когда проснется утром, зная, что увидит его; она грезила о нем во время уроков, просто дожидаясь, когда сможет снова встретиться с ним в коридоре и побыть несколько минут до следующего урока. Она ревновала его к игре в мяч после школы и к занятиям, но не подавала виду, ведь после всего этого он целиком принадлежал ей — она могла смотреть на него, касаться его, целовать его, наслаждаться, занимаясь с ним любовью, как только оказывалась свободной одна из их квартир, обнимать, гладить его кожу, чувствовать всем своим телом и испытывать неописуемое блаженство, когда он погружался в нее все глубже и глубже, пока они оба не достигали вершины и Бен, сжимая ее в объятиях, выкрикивал ее имя. Ей хотелось, чтобы эти мгновения не кончались, чтобы они длились вечно. Но что будет теперь со всем этим?

Резкий свист чайника вернул Карлин к действительности. Наташа водила конверт взад-вперед над паром, ожидая, пока размягчится клей. Прошла целая вечность, пока ей удалось вскрыть конверт и достать оттуда письмо.

— Список кандидатов. Они включили его в список кандидатов. — Наташа села, качая головой.

Карлин почувствовала тоску, это все ее вина. Ей, по правде, наплевать на Гарвард, но она украла у Бена его место, если б не она, его, несомненно, приняли бы, он так долго мечтал об этом, а она разрушила его мечту. Неужели нельзя принять его сейчас, а не выбирать потом из списка кандидатов, исправляя свою ошибку.

Положив руки на кухонный стол, Карлин уткнулась в них лицом, а Наташа села рядом, удрученно глядя на письмо в руке.

— Что мне теперь делать? — жалобно спросила Карлин.

— С чем?

Услышав голос Бена, обе девушки вздрогнули, они не слыхали, как он вошел, а он стоял с книгами под мышкой, прислонившись к косяку кухонной двери, его волосы были взъерошены, а щеки еще горели от азартной игры в баскетбол. Как всегда, при виде его Карлин почувствовала легкую дрожь «под ложечкой» и странный резкий приступ боли под коленками, как будто ноги отказывались держать ее. Сейчас он был таким веселым и беззаботным. Но через минуту…

Бен пристально посмотрел на каждую из них и нахмурился.

— Что происходит? У вас такой вид, словно кто-то умер.

— Пожалуйста, не злись, что я вскрыла. — Наташа поднялась и протянула брату письмо. — Я не могла удержаться.

— Что это? — Бен шагнул вперед и взял у сестры листок.

Он быстро прочел его, потом без всякого выражения положил на стол книги и прочитал снова, на этот раз более медленно. Смяв письмо в комок, он отвернулся от Наташи и Карлин, и в комнате воцарилась тишина. На долю секунды Бен в отчаянии сгорбился, но почти сразу же снова выпрямился, быстро сделав глубокий вдох, и, когда снова повернулся к ним, его лицо было совершенно спокойно.

— Что ж, я думаю, еще есть шанс, хоть и очень маленький.

Обе девушки кивнули.

— Ты тоже получила от них письмо? — обратился он прямо к Карлин, неожиданно что-то сообразив.

Она опять кивнула.

— И что? — настойчиво спросил Бен.

Карлин не находила в себе сил ответить.

— Что, Карлин?

— Я… — Она с болью взглянула на него.

— Тебя приняли, — сказал он спокойно.

— Да. — Ее шепот был еле слышен, она не могла вынести его страдания.

Бен кивнул, как бы подтверждая и свои, и ее слова.

— Этого не должно было быть, Бен, — тихо произнесла Карлин, — я не заслужила.

— Нет, заслужила, — медленно ответил он. — У тебя хорошие оценки, великолепные факультативные работы.

Он смог даже улыбнуться, хотя это потребовало от него неимоверных усилий. Карлин хотелось плакать.

— И не только это, — продолжил Бен, — ты каждый год пела в хоре, организовывала школьные карнавалы. Все это сделало тебя более гармоничной, так они это называют, а я всегда только учился, был зубрилой.

— Неправда, — прервала его Наташа, — ты занимался спортом.

Но Бен не ответил. Его спортивные занятия всегда ограничивались просто любительскими играми, и редко когда на спортплощадках; ему не хотелось тратить время на игру в настоящей команде, а ведь это могло хорошо выглядеть в его заявлении о приеме. Карлин подумала, что ее наградили, по сути дела, за безразличие, а его целеустремленность не оценили по заслугам.

— Кроме того, — добавил Бен, — Гарвард может принять только одного из такого маленького городка, как Вестерфилд, потому что они хотят набрать студентов отовсюду. И они выбрали тебя, ты заработала это.

Карлин могла только предполагать, чего стоила ему эта речь. Она никогда еще не любила его сильнее, чем сейчас.

— Бен. — Она встала, подошла к нему и медленно обвила руками его шею, а он в ответ обнял ее за талию.

— Теперь послушай, — сказал он шутливо, — если бы я не вызвал тебя, ты сама никогда не решилась бы, и в том, что все так вышло, есть и моя заслуга.

— Я люблю тебя, — прошептала Карлин, прижавшись головой к его груди.

Наташа вскочила со стула и бодрым голосом воскликнула:

— О, Бен, это же не окончательный отказ. В следующем месяце они тебя тоже примут. В конце концов в июле!

Бен нежно поцеловал Карлин в макушку и с улыбкой глянул на сестру.

— Такой шанс все-таки есть, верно?

«Двигайся же, черт побери!» — Джей. Т. Сквайр нетерпеливо нажал на сигнал. Если существовало что-то, что могло свести его с ума, то это какой-нибудь идиот впереди, останавливавшийся у светофора при желтом свете. Мужчина в «Форде-Мустанге» чуть обернулся и сделал жест, означавший: «Ну что я могу поделать, дружище!» Джей. Т. почувствовал, что мир в очередной раз объединился, чтобы сделать его жизнь невыносимой.

От одной только мысли отправиться домой и смотреть, как Лилиан вяжет, готовит и кудахчет, будто их вонючая квартира была центром Вселенной, его тошнило. И Карлин с ее поступлением в этот большой модный университет. Конечно, у девчонки мозги, как и у ее отца, ей просто представился счастливый случай, который ускользал от него всю жизнь.

Его-то родители были полными ничтожествами, и ни один университет не присылал ему никаких приглашений, когда он был подростком, но он всегда трудился, а не просиживал свой зад. Правда, признался он себе, найти работу в последнее время становилось довольно трудно, но он делал все, что мог.

Когда светофор переключился, «Мустанг» впереди него двинулся, но его мотор чихнул, и автомобиль замер. «Так ему и надо, — злорадно подумал Джей. Т., прежде чем сообразил, что он тоже не сможет тронуться с места, пока «Мустангу» не удастся снова завестись. — Моя звезда удачи опять закатывается».

Поняв, что на узком однорядном участке ему остается только попытаться дать задний ход, он обернулся назад проверить, есть ли позади него автомобили. Увидев, что никого нет, он быстро подал машину назад и въехал на стоянку перед маленьким кондитерским магазинчиком Леонарда Дамироффа.

«Уж этот мне Леонард, с его высокообразованной семейкой и неугомонной женой, — подумал Джей. Т., в дурном настроении глядя на пыльное стекло витрины, на котором большими буквами было написано «ДАМИРОФФ». — Удача сама ползет к нему в руки, а он не понимает. Если бы меня в постели ждала такая женщина, как Кит Дамирофф, я, клянусь, из дома бы не выходил».

Джей. Т. осторожно дал задний ход и немного притормозил, чтобы заглянуть в боковое окно кондитерского магазина. Черт возьми, да там Кит. Что она делает в лавке в пятницу в половине десятого вечера?

Он заехал на парковочную площадку прямо под окном; судя по всем приметам, Леонарда не было. Странно. Джей. Т. тысячу раз проезжал мимо этого невзрачного маленького магазинчика, и Леонард всегда, как часы, торчал на своем месте: либо сидел один, уставившись в пространство, либо наводил порядок на полках. Скучный, одинокий, несчастный — вот в чем его проблемы. Джей. Т. по-настоящему раздражало, что по прошествии двадцати лет, когда любой справился бы с невзгодами, Леонард выглядел так, словно все еще не мог прийти в себя. Джей. Т. смотрел, как Кит вышла из-за прилавка, подошла к вертящейся полке с романами в мягких обложках и без всякого интереса перелистала одну из книг. Кит отличалась от мужа тем, что никогда, казалось, не сидела спокойно, а сейчас выглядела необычайно вяло для женщины, которая всегда крутится как юла. Джей. Т. не мог отвести глаз от ее пышных форм. Вот бы она сняла платье, подумал он, должно быть, в миллионный раз. Когда бы они ни выезжали вчетвером, он и Кит всегда дурачились, но у Джей. Т. никогда не было возможности так долго рассматривать ее. Пусть у Леонарда Дамироффа будет настоящий повод впасть в депрессию, решил он, выключил мотор, вышел из автомобиля и запер за собой дверцу.

Через десять минут колокольчик на входной двери магазина зазвенел, и Кит Дамирофф, подняв голову, увидела, как большими шагами входит Джей. Т. Сквайр, неся коробку юбилейных свечей с пластиковыми держателями, упаковку глазированных кексов, бутылку красного вина, штопор и два стакана.

— Господи, как ты здесь оказался? — засмеялась Кит, когда он поставил вино и стаканы.

— Судя по твоему виду, ты нуждаешься в празднике, вот мы его и устроим. — Джей. Т. подмигнул и начал втыкать свечи в кексы, а потом, образовав буквы К-И-Т, зажег их карманной зажигалкой.

— Ты самый глупый человек во Вселенной, — не могла не захихикать Кит, когда он развернул бутылку и вытащил пробку. Проказы Джей. Т. уже развлекали ее. — Леонард умер бы, если бы кто-нибудь из покупателей сейчас зашел сюда.

— Кстати, а где Леонард?

— В постели с гриппом, ему очень плохо. Знаешь, за все годы он впервые не пришел на работу.

— Почему Бен его не заменил? — Джей. Т. не мог скрыть неприязнь к парню; ну и зануда этот Бен Дамирофф, вероятно, каждый день спит с его дочерью и даже не потрудится выглядеть счастливым.

— У него сегодня ночное дежурство. — Голос Кит был необычно грустным. — Понимаешь, после всего, что случилось, он старается накопить как можно больше, чтобы в следующем году поехать в колледж.

— Да, это место не для тебя. Могу сказать больше. — Джей. Т. наполнил стакан вином и протянул его Кит, восхищенно глядя на нее. — Тебе место в Виндзорском дворце. Нет, во дворце султана или шейха, где тебя осыпят бриллиантами и ты будешь щелкать пальцами слугам.

Кит рассмеялась. Хотя он нес жуткий вздор, ей было приятно и лестно.

— Мое место там, где я есть, — ответила она и по-новому взглянула на полку с запылившимися детскими играми, оставшимися с Рождества двухлетней давности, задумавшись на секунду, правду ли она сказала.

Откровенно говоря, сейчас дела шли не особенно блестяще: Леонард, еще более несчастный и отсутствующий, чем обычно, день и ночь обвиняющий себя за катастрофу с Маргарет Ваал, и Бен, который, наверное, никогда не оправится от удара, и еще Наташа. Ее дочь бегала по всевозможным демонстрациям мод, но на самом деле ее снедала неуверенность в себе, и она ни от чего не получала настоящего удовольствия. Кит понимала, что она, возможно, несправедлива к Наташе, но ей хотелось, чтобы девочка просто радовалась жизни. Возможно, если хотя бы один в семье смог быть веселым, их квартира не казалась бы такой безысходно мрачной.

— Тост за самую прекрасную женщину в мире, — Джей. Т. поднял стакан с вином и сделал большой глоток.

Кит вздрогнула, она совершенно забыла о его присутствии. «Господи, о чем это он!»

— Ой, Джей. Т., оставь это. — Она постаралась изобразить досаду, но, если честно, ей было приятно.

Уже многие годы ей не хватало в ее браке внимания, комплиментов, атмосферы чувственности. Джей. Т. с его дурашливостью, во всяком случае, видел в ней женщину, с которой можно невинно пофлиртовать. Кит виновато подумала о Леонарде, похоже, он заболел всерьез, а от врача отказался и от нее отвернулся, когда она попыталась приободрить его перед уходом в магазин. Джей. Т. выглядел нелепо со своим маникюром и стрелками на брюках, в Леонарде Кит ценила серьезность и преданность ей и детям, но сейчас при виде красивого, энергичного и оживленного лица Джей. Т., его глаз, полных озорства… В общем, ей совсем не хотелось прогонять его. В конце концов она присоединилась к нему, подняв перед собой стакан и сделав большой глоток вина, а потом еще один.

«Чего он добивается?» Кит почувствовала несуразность всей сцены — среди ночи в пустом кондитерском магазине они вдвоем празднуют Бог знает что, — и, на мгновение смутившись, снова подняла стакан и осушила его.

Не задавая вопросов, она в задумчивости ощущала, как приятная теплота вина проникала в ее желудок. Джей. Т. был очень привлекательным мужчиной. Она любила пококетничать с ним, когда они вчетвером отправлялись куда-нибудь, но он был таким… безответственным, что ли. Кит никогда не принимала их флирт серьезно, за все годы замужества Леонард был ее единственным мужчиной. Такой надежный, абсолютный антипод ее легкомысленной натуре. Почему, спросила она себя, когда Джей. Т. снова наполнил ее стакан, серьезность Леонарда внезапно предстала перед ней в смешном виде?

Глупый и поверхностный, Джей. Т. по непонятной причине сегодня вечером казался ей почти удальцом. Интересно, между прочим подумала Кит, что свело их с женой в самом начале. Лилиан совсем не подходила Джей. Т. Она была гораздо более сложной натурой, чем ее муженек. Не похоже, чтобы между ними была искренняя привязанность. Чаще всего Лилиан тихо сидела, полностью погруженная в обдумывание какого-то своего замысла. Что же касается Джей. Т., то он, казалось, совершенно не замечал свою жену. Смущенная промелькнувшей у нее в голове мыслью, Кит подумала, занимаются ли еще Сквайры любовью. Она не могла себе этого представить. Нахмурившись, Кит вспомнила свою супружескую жизнь. Кто она такая, чтобы судить других? Только что поженившись, они с Леонардом не могли насытиться друг другом, но когда начались их неудачи, они стали отдаляться. Если бы только Леонард смог покончить со своей меланхолией, если бы он смог снова стать тем человеком, которым был, когда они поженились. Он любил ее так же сильно, она знала это, но из-за его депрессии радость ушла из их жизни. Кит не могла припомнить, когда они в последний раз занимались любовью. «И если Джей. Т. позволяет себе так смотреть на меня, — сказала она себе, — это только его, Леонарда Дамироффа, вина».

Глубоко задумавшись, Кит внезапно обнаружила, что Джей. Т. оказался рядом с ней — по одну сторону прилавка. Ей стало не по себе от его близости, а он пристально смотрел на нее, как бы читая мысли. Кит почувствовала, что краснеет.

Не спеша Джей. Т. приблизил свои губы к ее, помедлил долгое мучительное мгновение и прижался к ним. Кит не сопротивлялась, она стояла, закрыв глаза, отдаваясь волнующему чувству, что она желанна, что мужчина хочет ее. Вдыхать запах его одеколона, ощущать, как он поглаживает ее руки, — это все было так странно, даже, пожалуй, неприятно, но она не остановила его.

«Какого черта я здесь делаю?» — тревожно подумала Кит, а ее руки обвили шею Джей. Т., и она стала исступленно отвечать на его поцелуи.

Наташа была просто уверена, что все пассажиры автобуса смотрят на нее. «Почему она не в школе?» — представляла она себе их шепот, уткнувшись в учебник по истории. Какое-то время она делала вид, что целиком занята вступлением Америки во вторую мировую войну, затем быстро, украдкой огляделась вокруг и с облегчением отметила, что по крайней мере в эту минуту никто не обращал на нее внимания.

Все утро Наташа сидела в классе, ничего не слушая, потому что сегодня днем собиралась пропустить занятия и была уверена, что родители, брат, директор школы будут поминутно следить за ней. Она хотела было попросить Тони отвезти ее, но быстро отказалась от этого намерения. Уик-энды, ленчи в кафетерии плюс два или три школьных вечера — и так вполне достаточно. Ей с трудом верилось, что за последние несколько месяцев их отношения резко изменились. Вначале он был главным, а она делала все, что он хотел, чтобы заполучить его себе в постоянные дружки. Теперь ситуация другая, он только и говорил о том, как она красива, как он любит ее и как хочет быть с ней, а она чувствовала себя пойманной в ловушку.

Лучше она сама съездит к Клибану, даже если ей придется добираться туда в битком набитом автобусе во время занятий в школе. Бен убил бы ее, если бы знал, что она задумала, он был очень серьезен, сопровождая ее на местные демонстрации моделей, когда она участвовала в шоу, но с трудом понимал, насколько важна подготовка. Завтра вечером всего в получасе езды от Вестерфилда начнется демонстрация новых «шевроле», и Наташа будет одной из трех моделей, отобранных для этого шоу, поэтому ей нужно иметь соответствующий гардероб. Это крупное профессиональное шоу, за три вечера она получит несколько сотен долларов.

Очень жаль, что они не платят вперед, подумала Наташа, поеживаясь в своей куртке. Единственный способ подобрать подходящую одежду для шоу — отправиться к Клибану, в большой магазин, торгующий одеждой со скидкой, в двадцати минутах от дома. Родители никогда бы не одобрили ее намерения потратить все, что она собиралась заработать, на одежду, которую, вероятно, никогда больше не наденет. Но Наташа знала, эта трата окупится — она сделает карьеру, и тогда несколько сотен долларов для нее не будут иметь значения. Но мечты не осуществятся, если она не будет безупречно следовать правилам. Все, до последней мелочи, должно быть на высоте.

«И ничего этого не произойдет, если я сдамся», — подумала Наташа, выглядывая в окно автобуса, все еще в полной уверенности, что ее вот-вот поймают. Ей стало немного жутко, когда она увидела вокруг себя пустые автостоянки и ряды однообразных домов. Это был унылый район, здесь почти никто не жил, и даже в одиноком «Севен-Илевен»[1], судя по пустой парковочной площадке, не было покупателей. Проехав еще немного, автобус остановился на красный свет у огороженной забором фабрики, закрытой много лет назад и окруженной заброшенными и заросшими сорняками автостоянками. В нескольких кварталах отсюда, прямо рядом с магазином, была пара неприглядных мотелей, но Наташа не могла представить, чтобы кто-нибудь находился там в пятницу в середине дня.

«Теперь мне, пожалуй, понятно, почему у Клибана такие низкие цены, — между прочим отметила она про себя, — им не нужно платить большую аренду». Наташа представила себе нескончаемые ряды прилавков с юбками и блузками, которые ожидали ее в магазине. Если ей повезет, Она сразу купит строгую черную юбку и расшитую бисером или блестками блузку и тогда может успеть на последний урок, подумала Наташа. Потом, как обычно, она вернется домой из школы, и никто ничего не узнает. Никогда.

Неожиданно автобус остановился, шофер, взяв свою куртку и пачку листочков, спустился по ступенькам и на остановке завел какой-то серьезный разговор с другим мужчиной в форме.

В течение нескольких секунд Наташа была в панике, но вскоре поняла, что вряд ли эти двое говорили о ней. «Успокойся, — приказала она себе, — в этом месте, вероятно, происходит смена водителей». Она снова с любопытством выглянула в окно.

— Только не это, — чуть не вскрикнула Наташа. Прямо перед ней было обшарпанное здание мотеля «Старлайт» и рядом посреди парковочной площадки стоял автомобиль ее матери.

Наташа моментально вжалась в свое кресло, надеясь остаться незамеченной, но почти уверенная, что ее уже поймали. Однако мужчины продолжали болтать, стоя у автобуса, и ничего не происходило. Наташа снова подняла взгляд к окну, но не заметила никаких признаков присутствия ее матери или кого-либо другого. Однако, вне всякого сомнения, машина принадлежала Кит. ВХР707. Конечно, это ее номерной знак. Господи, что здесь делает Кит Дамирофф?

Но у Наташи не было возможности это выяснить, потому что водитель поднялся в кабину, отпустил тормоз и автобус двинулся вперед. Наконец автобус остановился у магазина Клибана, и Наташа, выйдя на тротуар, с опаской осмотрелась. На улице никого. Облегченно вздохнув, она вошла в магазин и сразу же заметила в глубине вешалку с черными вязаными юбками. «Слава Богу, — сказала она себе, разыскав юбку пятого размера и приложив ее к себе. — Может быть, я смогу вернуться в школу на седьмой урок». Но выбрать блузку оказалось гораздо труднее. Ей пришлось обойти весь магазин, прежде чем она остановила свой выбор на золотистом свитере с богатой вышивкой, которую, если не присматриваться слишком внимательно, вполне можно было принять за бисер.

Проведя целый час в магазине Клибана, Наташа наконец вышла оттуда, держа в руках пакеты с покупками. На автобусной остановке было пусто. Беспокойно взглянув на часы, она прошлась по улице в поисках расписания движения автобуса, но ничего такого не обнаружила. Приготовившись к длительному ожиданию, Наташа поставила пакеты на тротуар и прислонилась к столбу с указателем улиц. Мысль о матери не шла у нее из головы. Что Кит могла здесь делать? Какой поблизости магазин? Осветительной арматуры? Красок или обоев? Должно быть, что-то вроде этого, пришла она к выводу. Но в ожидании автобуса ее стало мучить сомнение. На много кварталов вокруг нет магазинов, кроме Клибана. Наташа с нетерпением высматривала впереди появление автобуса. Ничего.

В конце концов она не удержалась. Мотель был всего в четырех-пяти кварталах отсюда. Не отдавая себе отчета, Наташа взяла свои пакеты и пошла. Только завернув за угол на улицу, ведущую к мотелю «Старлайт», она ужаснулась своему поступку. Но любопытство было сильнее, и она подошла к зданию. Да, все верно, это старенький «шеви» ее матери.

«Если придет автобус, я просто сяду в него, — решила Наташа. — Глупо стоять вот так и прятаться неизвестно от чего и от кого». Но когда минут через пять из мотеля появилась Кит Дамирофф под руку с Джей. Т. Сквайром, Наташа почувствовала, будто ее ударили в живот.

Джей. Т. Сквайр, залпом выпив воду, поставил пустой стакан на узкий край раковины и подался вперед, рассматривая свое отражение в зеркале аптечки. Кое-где есть морщины, но в общем и целом не так уж плохо для сорока трех лет. Он повернулся к большому зеркалу на внутренней стороне двери ванной и посмотрел на себя в полный рост. Прикрытый только повязанным вокруг пояса узким белым полотенцем мотеля, он выглядел стройным, мускулистым и почти без животика. Джей. Т. удовлетворенно улыбнулся.

Конечно, почему бы такой женщине, как Кит, не найти его привлекательным? А он, дурак, столько лет дожидался своего часа. Но, если честно признаться, он не ожидал, что все окажется так просто; скорее можно было предположить следующую картину: она откажет ему, потом постепенно поддастся на его увещевания, потом начнет сходить с ума от того, что его жена — ее хорошая подруга.

Самодовольно улыбаясь своему отражению, Джей. Т. руками зачесал назад волосы. Выходит, она, как и большинство женщин, все знала заранее и давно хотела его. Да разве она не подтвердила это не более пяти минут назад! Он почувствовал, что начинает возбуждаться от одной только мысли о том, какой она была в постели.

Неожиданно в его памяти промелькнуло мимолетное видение, воспоминание о том далеком времени, когда они с Лилиан только поженились. Тогда, жаркими августовскими ночами, они часами занимались любовью, утопая в собственном поту; когда все свершалось, он оставался лежать на ней, мыча от изнеможения, но жаждал продолжения и слышал ее крики, ее гортанный, мало похожий на человеческий стон, который издавала женщина, полностью растворившаяся в сексе, — и это давало ему ощущение силы. Но это было давным-давно, задолго до того, как Лилиан родила Карлин и приобрела лишних сорок фунтов, задолго до того, как превратилась в маленькую толстую хлопотливую курицу, вечно кудахтавшую о доме и волновавшуюся по поводу всякой ерунды, задолго до того, как он потерял к ней интерес.

Он понял, почему это смутное воспоминание сейчас вернулось к нему, в постели Кит давала ему то же ощущение силы, здесь он главенствовал, а она нуждалась в нем. «Кстати, что там с ее мужем? Очевидно, Леонард больше не удовлетворял Кит, а может быть, и никогда не удовлетворял. Или, возможно, — подумал он самодовольно, — ей просто никогда не было так хорошо, как со мной». Он сделал наклон к пальцам ног и почувствовал в теле приятную упругость. Всегда оставлять дам, пока они улыбаются, — таков был его девиз.

По другую сторону двери на двуспальной кровати лежала Кит, вцепившись в тонкую сероватую простыню и уставившись в потолок. Скверная ситуация, очень скверная. И какой смысл снова напоминать себе, что не нужно было этого начинать.

Она чувствовала, что попалась в любовную ловушку и — что еще хуже — сломлена бременем собственной вины. Наташа все видела. Ребенок не должен знать такого о своей матери и к тому же держать это в себе.

Она прикрыла глаза, вспомнив, с каким гневом и болью Наташа смотрела ей в лицо. «Не много ли я требую от ребенка, заставляя ее разделить со мной этот грязный секретишко? — подумала Кит, неловко приподнимаясь. — Если бы я могла быть ей лучшей матерью… Но это совсем другая проблема. Вопрос в том, что произойдет сейчас. Раскрыть все Леонарду — значит погубить его, это невозможно, — безнадежно решила она, нахмурившись, — значит я должна умолять ее хранить молчание, мне нужно постараться самой выпутаться из этой истории».

— Привет, крошка, — улыбнулся Джей. Т., выходя из ванной.

— Джей. Т., — несмело начала она, — нам нужно поговорить.

Не слушая ее, он присел на край кровати и погладил ее грудь. Натянув простыню до самого подбородка, Кит села у стены подальше от него.

— Джей. Т., пожалуйста, послушай.

— Дорогая, позволь мне прикоснуться к этому восхитительному телу. — Он наклонился к ней все еще с улыбкой на лице.

— Мы должны прекратить это, — сказала она более твердо, — мы слишком многим причиняем боль.

Осознав наконец ее слова, Джей. Т. выпрямился с раздраженным видом.

— Никто не собирается никого обижать, ты сошла с ума. Мы отлично проводим время, приезжая сюда, и все.

— Нет, Джей. Т., — медленно произнесла она, — мы делаем большую ошибку, приезжая сюда.

Он порывисто поднялся и с мрачным видом стал перед ней.

— Единственной ошибкой будет, если ты прекратишь встречи, — резко сказал он. — Ты думаешь, если бросишь меня, я просто отойду в сторону, как послушный маленький мальчик, буду появляться на наших встречах семейных пар, делая вид, что ничего не произошло. Э, нет, моя маленькая Кит, в этом случае Леонард должен будет узнать о нас.

Мгновение Кит ошеломленно смотрела на него.

— Но ты же не расскажешь Леонарду, нет? Ведь ты понимаешь, чем может все закончиться после этого?

— Ты действительно хочешь устроить такое испытание? — Он подошел к комоду и стал надевать часы.

Кит хотела было возразить, но слова застряли у нее в горле, когда на ночном столике внезапно зазвонил телефон, и она в ужасе уставилась на него. Им никто не мог звонить, но телефон снова взорвался пронзительной настойчивой трелью. Кит замерла с бешено стучащим сердцем. Это Леонард? О, Боже, что теперь будет?

— Кто бы это мог быть? — спросила Кит в панике, видя, что Джей. Т. ничего не предпринимает.

— Господи, — пробормотал он, — понятия не имею.

Звонки продолжались. Быть может, просто кто-то ошибся номером. Кит больше не могла этого выдержать.

— Алло, — ответила Кит, схватив трубку.

— Миссис Дамирофф? Миссис Кит Дамирофф? — произнес мужской голос, резкий и властный.

— А… да, — тихо ответила Кит, чувствуя «под ложечкой» страх разоблачения. — Кто это?

— Старшина О’Брайен из полиции Скенектади. К сожалению, должен сообщить вам, что ваш сын попал в серьезную автомобильную аварию с другими ребятами, сейчас мы направляемся в больницу.

— Что? — Кит обернулась к Джей. Т. — О Боже, Боже, — почти в истерике воскликнула она, — Бен попал в автокатастрофу, Бен и другие ребята, в Скенектади.

— Кто еще? — выхватив у нее телефонную трубку, закричал Джей. Т.

Кит вскочила с кровати и стала лихорадочно натягивать на себя юбку и блузку, путаясь в крючках и пуговицах. Засовывая ноги в туфли, она увидела, как побледнел Джей. Т.

— Неужели и Карлин?

— Среди наиболее сильно пострадавших, — повторил он услышанное. — Мы выезжаем, — сказал он в трубку, — какая больница?

Бросив телефонную трубку, Джей. Т. натянул брюки и схватил с комода бумажник и ключи, но даже несмотря на шок, его поразила одна странность. Как, черт возьми, полиция Скенектади догадалась разыскивать их в мотеле «Старлайт»? Господи, возможно, кто-то знал об их связи и посоветовал полицейским позвонить сюда. Возможно, все знали об их связи. Проклятие. Как они с Кит объяснят, что были сегодня здесь вместе?

— Бен, о Бен, мой мальчик, — причитала Кит, заправляя блузку в юбку.

Схватив пальто и сумку, она открыла дверь и, рыдая, бросилась на автостоянку. Джей. Т. бежал следом за ней, нащупывая ключи от своего «вальянти».

— Быстрее, пожалуйста, быстрее, — всхлипывала она, повернув к нему заплаканное лицо, пока он заводил машину.

Джей. Т. развернул автомобиль и, взвизгнув шинами, понесся к выезду со стоянки; ни он, ни Кит не заметили шестиосный грузовик, мчавшийся на них по улице. Последнее, что они услышали, ужасный скрежет металла по металлу, когда грузовик врезался в автомобиль Джей. Т. со стороны сиденья пассажира.

От головной боли Бену казалось, что с него снимают скальп; чтобы облегчить боль, он поднял руку и помассировал виски; сейчас он все отдал бы за аспирин. В зале было полно народу, жарко и душно; если бы только он мог лечь и заснуть; пойти бы сейчас в темную комнату и спать, спать, спать.

Бен взглянул на сестру; Наташа, оцепенев, сидела рядом с ним, бледная, с осунувшимся лицом и комкала в руках белый кружевной носовой платочек, а ее дружок Тони смотрел на нее с выражением глубокого сочувствия. Когда Тони взял ее за руку, Бену показалось, что Наташа совершенно этого не заметила и позволила ему гладить себя по руке, никак не реагируя на ласку.

Раньше Бен знал Тони только по школе и всегда считал его вполне скромным парнем, но, когда тот начал встречаться с Наташей, Бен изменил свое мнение. Самовлюбленный болтун, рассказывающий бесконечные истории о своих победах, вот кто такой Тони. А главное, он не вызывал доверия, даже сейчас его печаль казалась Бену наигранной. «Почему Наташа влюбилась в такого парня, как Келлнер? — неожиданно разозлился на нее Бен. — И зачем, черт возьми, она сегодня надела эту большую шляпу? Она выглядит в ней нелепо, словно героиня из «мыльной оперы». Он мог позволить себе только мысленно возмущаться, а хотелось просто отшлепать у всех на виду.

Это чувство прошло так же быстро, как и возникло. «Я схожу с ума, мне нужно просто выбраться отсюда», — испуганно подумал Бен, но не двинулся с места, а взглянул на отца, сидевшего по другую сторону от него, с опущенной головой и с мокрыми от слез щеками. Всякий раз, когда Бен смотрел на него, ему в голову приходило только одно: «Все кончено». Жизнь Леонарда, похоже, действительно была кончена, он может продолжать свое существование, но никогда не воскреснет.

Снова до Бена донесся голос, от которого он успешно отгораживался последние несколько минут.

— …ее нежная привязанность к детям и мужу, — произносил нараспев раввин, — ее счастье принадлежать к активной части общины…

Бен снова посмотрел в переднюю часть зала, где стоял деревянный темно-коричневый гроб со Звездой Давида на крышке. Только вчера Бен сам выбрал его, понимая, что Леонард слишком потрясен, чтобы заниматься этим, и желая избавить его от лишних мучений. По просьбе Бена поперек гроба лежала одинокая роза.

Было невыносимо сидеть здесь и слушать, как какой-то раввин, который никогда не был знаком с Кит, говорит о том, какой замечательной она была. Что знал он о ее смехе, о том, как она сияла, когда бывала счастлива, о радости, которую получала от такой простой вещи, как трубочка мороженого, съеденная пополам с сыном? Что они знают обо всем этом? Интересно, понимал ли когда-нибудь отец, каким по-настоящему ослепительным сокровищем была Кит, понимал ли ее так, как понимал Бен. От этой вероломной мысли Бена пронзила острая боль, ему — сыну — не подобает так думать.

«Но какое значение имеет все это теперь? — спросил он себя. — Она ушла навсегда, заперта в этом мрачном гробу, ее скоро похоронят в вечном черном холоде могилы, где она будет гнить, медленно, страшно». Он стиснул руки, с мучением представляя ее могилу, могилу, в которую ее скоро опустят, могилу на Вестерфилдском кладбище вдали от них.

Пульсирующая боль в левом виске становилась невыносимой; услышав подавленные всхлипывания отца, Бен закрыл глаза. Против его воли у него в голове снова возник тот момент, когда раздался звонок из полиции Вестерфилда, потрясенное лицо отца, когда Бен подошел поближе к нему, чтобы узнать, что случилось, и его несвязное объяснение; он снова видел, как они оба стояли молча, осознавая, где произошла авария и кто был в автомобиле с Кит.

В то утро ничто не предвещало несчастья. Ни малейшего намека, что к вечеру она уйдет навсегда. Бен не мог постичь этого. Он снова и снова повторял себе, что она мертва, но не понимал этих слов; он не мог плакать и даже ничего не чувствовал. «Я никогда больше не увижу ее, — повторил он себе еще раз, неотрывно глядя на гроб и стараясь представить это. — Никогда, пока я жив». Это не укладывалось в сознании.

Что укладывалось в сознании, так это то, что Джей. Т. до сих пор жив, убив Кит, этот сукин сын сам был до сих пор жив. Бен всегда считал Джей. Т. подонком, половину времени болтавшимся без работы. Фраер, всегда одетый с иголочки и ведущий такую жизнь, словно он мог сорить деньгами направо и налево. К тому же Джей. Т. обожал смотреться в зеркало, когда думал, что его никто не видит. Отвратительно. Правда, Бен никому не рассказывал, какого он мнения о Джей. Т., потому что не хотел обижать Карлин; кроме того, он всегда считал, во всяком случае до сегодняшнего дня, что у него не было права судить друга своих родителей. Но Бен не мог припомнить ни единого раза, когда бы Джей. Т. пришел вместе с Лилиан на какое-нибудь школьное мероприятие, будь то открытый урок в первом классе или спектакль, в котором Карлин играла главную роль; на дни рождения и праздники Джей. Т. только забегал на минутку. К тому же, несомненно, Джей. Т. всегда волочился за женщинами, увивался за любой юбкой. Бен неловко повернулся на сиденье. И вышло так, что его мать оказалась одной из тех женщин, которые отвечали на идиотские заигрывания Джей. Т. Проклятие. Почему Джей. Т. не мог разыграть свою грязную игру где-нибудь в другом месте?

— …с Богом.

Леонард с дочерью уже вставали, и Тони поддерживал Наташу под руку, словно больную, Бен торопливо вскочил, и они вчетвером вышли из зала. Бен слышал вздохи и рыдания присутствовавших на похоронах, но ни на кого не смотрел, там было много людей, которых он даже не знал. Господи, откуда они все? Он даже не представлял себе, что у его матери столько знакомых, но в то же время это его не удивляло, Кит пользовалась всеобщей симпатией.

Не было только Карлин, она все еще дежурила у отца в больнице, за два дня ему сделали две операции на ногах. Бен не видел девушку с момента несчастного случая и говорил с ней всего минуту, им трудно было разговаривать. Ему страстно хотелось быть с ней, уткнуться в ее теплую, нежную шею, почувствовать ее объятия, словно этим можно было отогнать все плохое.

Бен сопровождал Леонарда из похоронного зала до черного лимузина, который отвезет их на кладбище, и вздохнул с облегчением, увидев, что Наташа присоединилась к ним, а Тони поехал на другом автомобиле. В машине отец сгорбился на сиденье, закрыв лицо руками, а Наташа смотрела через окно на вереницу людей, расходящихся со службы; многие останавливались на несколько минут поговорить друг с другом, прежде чем пойти по своим делам или поехать на кладбище. Бен увидел обогнавший их длинный черный катафалк, сквозь маленькое заднее окошко которого виднелся гроб.

Там, в этом катафалке, Кит была совершенно одна, и это не укладывалось в голове. Она должна быть живой и ехать с ними — только она связывала их вместе в семью, втроем они никогда никуда не ходили, только вчетвером, с Кит, всегда сияющей и весело болтающей о том о сем. О Боже, как ему нужно увидеть мать, ну, пожалуйста, всего на минутку, только сказать «прощай» и еще раз обнять, вдохнуть знакомый запах духов, сказать, что он любил ее.

Но в автомобиле стояла гнетущая тишина, а снаружи кипел водоворот жизни. Бен почувствовал, как заработал двигатель лимузина и шофер плавно отъехал от обочины вслед за катафалком, включив фары, колонна автомобилей двинулась в путь. Казалось, путешествию не будет конца.

Бен снова представил себе Карлин, отчаянно стараясь удержать ее образ, но в то же время был не в состоянии прогнать мысль, к которой старался не возвращаться с момента аварии: Карлин — дочь человека, который убил его мать. Ссутулившись под тяжестью этой правды, он молча умолял: уходи, пожалуйста, уходи.

— Ты нарочно мучаешь меня, или ты просто недотепа? — набросился Джей. Т. на сиделку, когда та попыталась подоткнуть ему простыни.

Молодая женщина беспомощно взглянула на сидевших у кровати Карлин и Лилиан.

— Черт возьми, девчонка, — продолжал он, — это я здесь пациент, это я страдаю, а не моя жена и не моя дочь. Может, если бы ты смотрела на меня, а не на них, тебе удалось бы причинить мне поменьше боли.

Грубость отца вызывала отвращение, но слезы в его глазах удержали Карлин от замечаний. Как бы скверно он ни вел себя, его боль была настоящей. Три операции за шесть дней! И самое плохое, что врачам не удавалось восстановить чувствительность в его ногах. В конечном итоге боль от всех его травм пройдет, но шансы, что он будет передвигаться без посторонней помощи, близки к нулю. Карлин постаралась успокоить его, пока сиделка расправляла верхнюю простыню.

— Папочка, она через минуту закончит. Может быть, ты хочешь сока или яблоко?

— Да, стакан апельсинового сока — это как раз то, что поможет этой дряни не впиваться в мое тело. — Губы Джей. Т. искривились в подобии улыбки, и он поднял левую руку, к которой была присоединена тонкая трубка для внутривенных вливаний, идущая к баллону с жидкостью, подвешенному на стойке. Там, где игла входила под кожу, образовалось темное припухшее пятнышко, показывающее, насколько болезненно даже простейшее лечение. — А сломанные ребра, — добавил он, морщась от боли при попытке пошевелить верхней частью туловища, — и то, что они называют множественными ссадинами и ушибами? Да, апельсиновый сок сразу все вылечит. — Джей. Т. на мгновение переключил свое внимание с дочери на сиделку. — Значит, ты уже научилась лгать, что от кусочка фрукта человек снова начнет двигаться? — Теперь он задыхался от крика. — Тебя научили этому, девчонка?

Карлин заметила, что молодая женщина поморщилась и отвела от него взгляд, стараясь побыстрее поправить простыню. Как бы плохо ни чувствовал себя отец, он не имел право отыгрываться на посторонних.

Словно увидев осуждение в глазах дочери, Джей. Т. снова занялся ею.

— Если бы не ты, ничего не случилось бы.

— О чем ты? — не поняла Карлин.

— Если бы вы с Беном не отправились в Скенектади и не угодили в полицию, мне не пришлось бы мчаться туда сломя голову.

Карлин в недоумении взглянула на мать, ожидая, что Лилиан поможет разобраться в этой путанице. Но мать была в таком же замешательстве.

— Папочка, я никогда в жизни не была в Скенектади. — Она готова была закричать на него, нагрубить, но только сдержанно повторила: — О чем ты говоришь?

— Нам позвонили из полиции. Не знаю, что за чертова неразбериха была у них там, но они сказали, что произошла авария и вы с Беном пострадали, — объяснил Джей. Т., отведя взгляд.

«Во всяком случае, он, кажется, понял, что вряд ли было уместно произносить «нам», гордиться тут нечем», — подумала Карлин, на мгновение возненавидев отца. Но, поразмыслив над его словами, она вдруг поняла, что кто-то и в самом деле позвонил в «Старлайт» и попросил номер Джей. Т. И этот «кто-то» сообщил им, что она и Бен попали в автокатастрофу. Господи, ради чего? Кто мог пойти на такое? Он должен был знать, что это напугает ее отца и мать Бена. Карлин побледнела. Кто-то сделал это намеренно. Кому-то было известно, что они там. Должно быть, они ездили туда регулярно, и все, наверное, знали о них. Боже милостивый, неужели только она во всем городе была такой идиоткой и не догадывалась, что происходит? Она почувствовала укор совести, словно все случилось из-за ее недогадливости.

Пусть ей будет еще хуже, но она должна узнать побольше — давно ли они встречались? Любили ли друг друга?

— Папочка, ты…

— Проклятие! — вскрикнул от боли Джей. Т., когда сиделка, поправляя подушки, нечаянно задела его руку.

— Не могли бы вы сделать это позднее? — Лилиан вежливо выпроводила девушку из палаты и повернулась к Карлин. — Дорогая, не пойти ли тебе домой? — Ее голос был, как всегда, мягок, но в глазах горела необычная решительность.

— Мама, я не могу бросить тебя здесь, позволь мне остаться. — Она понимала, что мать старалась предупредить дальнейшие расспросы, и в некотором смысле была этому рада; вероятно, никто из них на самом деле не хотел знать правды.

Лилиан с благодарностью сжала руку дочери, но осталась непреклонной.

— Мы и так проводим здесь круглые сутки, кто-то должен наведаться в квартиру, полить цветы, достать почту. Будет лучше, если ты пойдешь домой. — Она подняла Карлин на ноги. — Одна из нас должна немного отдохнуть. На самом деле я поступаю эгоистично, надеюсь, что завтра ты меня сменишь.

Карлин неохотно согласилась.

— Папочка, я навещу тебя сегодня попозже днем.

— Ты навестишь его завтра, дорогая, — твердо сказала Лилиан.

Джей. Т. только слегка пожал плечами, как бы давая понять, что ему все равно — останется она или уйдет.

Словно в кошмарном сне, Карлин с трудом преодолела десять кварталов от больницы до дома. Волнения последней недели напоминали ей «американские горки», только не высокие, а бесконечно спускающиеся по спирали; у нее постоянно менялось настроение — она то возмущалась связью Джей. Т. с матерью Бена, то огорчалась, глядя, как отец день за днем страдает в этой ужасной больнице; но эти чувства она уже начала преодолевать, хуже было со злостью, она злилась на все и всех — на отца, за то, что он был такой дрянью, на мать, что та старалась угодить ему, несмотря на нанесенное ей оскорбление.

Но больше всего она ненавидела Кит Дамирофф. Конечно, ее отец виноват, что и говорить, но стоило ей представить беззаботную красавицу Кит, как она болталась рядом, приветствуя всех, будто заговорщик, и Карлин готова была закричать. Но Кит мертва, тут же напоминала себе Карлин, она уже ни для кого не представляла опасности.

Карлин терзалась, что не присутствовала на похоронах — не из-за Кит, из-за Бена, — но все, наверное, к лучшему, она не смогла бы в течение получаса выслушивать, какой замечательной была Кит Дамирофф.

Карлин не знала, как дальше разговаривать с Беном, она несколько раз звонила ему из больницы, но их слова звучали натянуто, словно они стали чужими. «Я ненавижу твою мать, я рада, что она умерла», — все время вертелось у нее в голове, когда она говорила банальные утешения Бену, который, казалось, был за тысячу миль. И каждый раз вслед за этим ее охватывала искренняя печаль. Она вовсе не ненавидела мать Бена, она любила ее, ее все любили. Как все запутано, удрученно подумала Карлин, входя в дом, тысяча различных чувств и каждое ужасно. Дома Карлин немного успокоилась. Сперва она полила цветы, земля в горшках совершенно высохла, и растения жадно впитывали струи холодной воды из лейки, затем занялась разборкой почты, образовав на кухонном столе небольшую горку: счета сюда, личные письма туда, рекламу — в мусор.

Покончив с делами, Карлин села на кушетку, ее глаза щипало от усталости, и она решила вздремнуть пару часиков, но рука сама собой потянулась к телефону. Ей хотелось быть рядом с Беном, хотелось, чтобы он обнял ее.

— Бен? Я дома.

— Иду.

Через мгновение он был здесь и обнимал ее, но когда они разняли объятия, никто не мог найти, что сказать. С изумлением они обнаружили, что сидят в креслах напротив друг друга, а не как обычно — рядом на кушетке.

— Извини, что я пропустила службу, — виновато сказала Карлин.

— Все нормально, я понимаю. — Бен знал, что должен спросить ее об отце, но понял, что не может произнести даже самых банальных фраз.

Девушка немного помолчала, надеясь, что юноша поддержит разговор, но после затянувшейся паузы стала рассказывать ему о том, что сама только что узнала.

— Папа рассказал, что кто-то, представившийся полицейским из Скенектади, позвонил в мотель и сообщил, что мы попали в аварию.

— Что?

Карлин кивнула.

— Ты хочешь сказать, что кто-то сделал это специально? — По мере того как до Бена доходил смысл ее слов, в нем вскипал гнев, он не мог сидеть спокойно и принялся ходить по гостиной. — Какой мерзкий ублюдок мог такое сделать? — спросил он, как будто она могла дать ответ.

— Не знаю.

— Клянусь, — он смотрел на нее так, словно она была как-то причастна к этому, — если я когда-нибудь узнаю, кто звонил, я убью его.

Карлин почти завидовала его искреннему негодованию и не могла избавиться от мысли, которая преследовала ее сегодня весь день: будь она посообразительней, она заметила бы, что происходит, и ничего бы не случилось.

— Ты знал о них? — Она понимала, что вопрос причинит ему боль, но должна была задать его.

— Ты с ума сошла? Конечно, нет. — Он, нахмурившись, остановился перед фотографией Джей. Т. в серебряной рамке, стоявшей на кофейном столике. — Как ни странно, нет.

Карлин, заметив, как он скривился, глядя на фотографию ее отца, безошибочно догадалась, о чем он думал, и это привело ее в ярость.

— И что значит твоя гримаса? — В ее голосе прозвучали зловещие нотки.

— Ничего не значит. — Он проглотил слова, которые так и просились наружу. — Будем считать, что твой отец — большой любитель нарываться на неприятности.

— Ты что, совсем рехнулся? — От этой ругани ей стало легче, а Бен покраснел.

Карлин чувствовала, что они переходят границу, но уже не могла остановиться.

— Кто ты такой, чтобы рассуждать о моем отце? То, что твой отец вечно в отключке, еще не дает тебе права судить моего. Возможно, если бы твоя мать не флиртовала со всем, что движется, ничего не случилось бы.

Бен поднял руку, словно собираясь ее ударить, но сдержался и посмотрел на. Карлин, как будто увидел ее впервые; он никогда не представлял, что может кого-нибудь ненавидеть так, как ненавидел ее в эту минуту.

— Я не хочу больше тебя видеть. Никогда, — произнес он ледяным тоном и вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Карлин в бешенстве смотрела на дверь, она знала, что они дошли до точки, и подсознательно понимала, как мучительно все это может сказаться в будущем, но сейчас это ее не заботило. Она ненавидела Кит Дамирофф, но сильнее всего она ненавидела Бена.

Бен стоял за дверью, держась за ручку, не в состоянии добраться до собственной квартиры. Как он мог подумать, что любит Карлин? Это была ошибка, которую он никогда больше не допустит. Он будет сам по себе, без всяких привязанностей, тогда его никто не предаст. На секунду он почувствовал себя сильным, но тут же окунулся в реальность этих слов: «Сам по себе». Не будет ни Кит, ни Карлин; боль, как огнем, обожгла его, но он отогнал ее, давая простор своей ярости. На мгновение у него в мозгу всплыло лицо Карлин, но он не почувствовал сожаления, осталась только злость. «Прекрасно, — объявил он себе, отпуская наконец ручку двери и отправляясь к себе домой, — я так решил, теперь все зависит только от меня».

— Еще один бурбон, пожалуйста. — Бен подтолкнул по стойке бара пустую рюмку, чувствуя, как от выпитого по телу распространяется приятная теплота.

— Вы уверены? — Бармен с сомнением посмотрел на него. — Это будет уже третий.

— Вполне уверен. — Бен смутно осознавал, что в его голосе совсем не прозвучало желаемого возмущения. «Отлично, по-видимому, я пьянею», — подумал он.

Пожав плечами, бармен повернулся и взял бутылку; ну что ж, если этот парень хочет напиться до потери сознания, это его личное дело. Похоже, правда, что он еще не достиг того возраста, когда разрешено пить, но это не имело большого значения. Если бы парень накачивался дешевым пивом, другое дело, но возможность оплатить дорогой бурбон гарантировала ему обслуживание здесь в любое время.

Моя в раковине грязные рюмки, бармен в зеркале на стене наблюдал, как его клиент одним махом осушил рюмку и, передернувшись, резко поставил ее на стойку.

— Еще один, если не возражаете, — уже невнятно пробормотал Бен.

Получив свою выпивку, Бен поставил ее перед собой и заглянул в рюмку, решив потянуть ее подольше, очертания предметов уже стали расплываться; да, дружище, напиться весьма приятно. Теперь понятно, почему о выпивке говорили как о способе забыть все горести. Может быть, если бы он просиживал вечер за вечером, ему удалось бы не думать об одной и той же ерунде, которая поминутно преследовала его. Тогда он, может быть, не лежал бы в постели без сна до двух-трех часов ночи, размышляя, где, черт возьми, достать сумму в тысячу сто долларов, необходимую на первый семестр учебы в Государственном университете штата Нью-Йорк.

Нахмурившись, он отхлебнул из рюмки. «Если я пьян, то почему все еще продолжаю думать об этом и чувствую себя нисколько не лучше, чем когда только вошел сюда?»

Два вентилятора, лениво вращавшихся под потолком, не приносили прохлады, в помещении было так же душно, как и снаружи. Какой жаркий вечер! Бен стер со лба пот и скользнул взглядом по сидевшим рядом с ним за стойкой четырем или пяти мужчинам, склонившимся над своей выпивкой и поглощенным собственными заботами. Из ближайших кабинетов до Бена доносились разговоры, время от времени прерывавшиеся взрывами смеха или возмущенными возгласами. Дверь в соседнюю комнату была открыта, и там в ярком свете были видны большой биллиардный стол и окружавшая его группа мужчин, тишину в комнате нарушали только звуки ударов кия по шарам.

Как-то раз или два Бен проходил мимо этого бара и был рад, что сегодня вечером вспомнил о нем. Ему необходимо было отвлечься — от обстановки дома, от нудной летней работы в супермаркете, от непроходящей печали отца, от болезненного ощущения пустоты без присутствия матери; Наташа удирала из дома при первой же возможности.

Бредя без всякой цели, Бен уже ушел за четыре квартала от дома, когда вспомнил про этот бар — темный, грязный, такой, где никто не обратит на тебя внимания, он как нельзя лучше соответствовал его настроению, здесь можно не думать ни о плате за учебу, ни о Карлин.

«Черт с ней, — резко одернул себя Бен. — Черт с ней». Слава Богу, она на лето уехала работать официанткой на один из больших горных курортов, по крайней мере он избавлен от того, чтобы постоянно натыкаться на нее. Но, где бы он ни был и что бы ни делал, казалось, она была рядом. Он слышал ее смех, доставлявший ему мучение, ощущал ее бархатную кожу, ее обнаженное тело, страстно прижимавшееся к нему, когда они обнимались, занимаясь любовью. В его снах, когда он наконец засыпал на несколько часов, она шла рядом с ним, улыбалась и без конца целовала, целовала его. В другие ночи она злобно набрасывалась на него с искаженным от ярости лицом, а однажды даже пыталась задавить его отцовским автомобилем. А неделей раньше ему приснилось, что он целился в нее из пистолета, а она, глядя ему прямо в глаза, прошептала: «Я вызываю тебя», — и он проснулся в холодном поту. А в прошлую ночь они лежали обнаженные на пустынном пляже, и луна светила ярко, как солнце.

Бен ненавидел эту девушку всю целиком и готов был умереть за еще одну ночь с ней. Только одну ночь. Он сжал в руке рюмку, ему хотелось изо всей силы запустить ею об стену.

— Эй, ты в порядке?

Вздрогнув от неожиданности, Бен взглянул вправо на темноволосого долговязого мужчину в грязной футболке и джинсах, который незаметно занял место на табурете рядом с ним.

— Ты в порядке, дружище? — повторил мужчина. — Ты так сжимаешь челюсти, что можешь сломать себе зубы, ну, если не зубы, то уж рюмку, точно раздавишь.

Бен глянул на свои руки и увидел, что сжимает рюмку так, что у него побелели костяшки пальцев.

— Спасибо, все в порядке, — кивнул Бен, разжав руку.

— Ладно, о’кей. — Мужчина подозвал бармена. — Чистый виски, Карл.

— Как поживаешь, Уэйн? — спросил бармен, подавая ему выпивку.

— Твоими молитвами, — пожал плечами мужчина, принимая рюмку. — Послушай, сегодня что-то намечается?

Бармен кивнул.

— Они там уже почти два часа.

— Спасибо.

Бен молча следил за разговором. Мужчине рядом с ним было лет двадцать пять, и он, видимо, чувствовал себя в баре, как дома. «Наверное, работает на фабрике и всю жизнь живет здесь, — подумал Бен и снова уставился в свою рюмку, — через несколько лет я буду таким же, я никогда не поступлю в колледж и не уеду из этого городишки».

Бармен отошел к дальнему концу стойки, и они опять остались вдвоем.

— Я Уэйн Паккард, — мужчина протянул Бену руку, — рад познакомиться.

— Бен Дамирофф.

— Значит, Бен. — Уэйн сделал большой глоток. — Здесь у каждого своя история, но в большинстве своем они сводятся к двум проблемам. — Он улыбнулся. — Женщины и деньги. Так которая из них твоя?

Обескураженный прямотой вопроса, Бен не знал, что ответить, он не собирался обсуждать Карлин с каким-то незнакомцем, это уж точно. Он выпил и почувствовал, как тепло снова согрело желудок.

— Деньги.

— Многие годы это было и моей проблемой, — кивнул его сосед. — С женщинами мне больше везло.

Бен промолчал.

— Итак, — бесцеремонно продолжал Уэйн, — ты только что потерял много денег, или тебе прямо сейчас нужно много денег?

— И то, и другое, — горестно улыбнулся Бен.

— Скажи. — Уэйн повернулся и в упор оценивающим взглядом посмотрел на юношу. — У тебя при себе есть что-нибудь?

— В каком смысле? — Бен был осторожен.

— Эй, не волнуйся, — заверил его Уэйн, — я не собираюсь тебя грабить, я хочу оказать тебе любезность. Может быть. — Он прикончил остатки виски. — Я собираюсь поиграть в покер в задней комнате, об этом и говорил Карл. Если у тебя при себе достаточно, чтобы начать игру, я возьму тебя с собой.

Игра в покер. Бен в раздумье выпрямился. Когда ему было двенадцать, мать научила его играть в покер; ни отец, ни Таш не проявляли интереса к игре, поэтому дома нельзя было играть по всем правилам. Но время от времени они с Кит играли с маленькими ставками, не обращая внимания на то, что вдвоем это не настоящая игра. Во всяком случае, они всегда приятно проводили время, так нагло жульничая, что это становилось своего рода состязанием. Последний раз они играли года два назад. Воспоминание о тех играх вызвало у Бена острую боль.

— Предупреждаю, это не мелкая игра, — продолжал Уэйн, — частенько я остаюсь без штанов, но иногда мне везет, и тогда, ха, речь идет о действительно хороших деньгах.

Бен взял с блюда на стойке соленый кренделек. Потянет ли он настоящую игру? Стоит ли рисковать, ведь он может потерять то малое, что у него есть? Всю неделю он до изнеможения работал сверхурочно, а сейчас одним махом мог выбросить на ветер весь свой заработок.

«Господи, как я себе противен, — подумал он, — почему во мне сидит этот чертов бойскаут? Этот парень предлагает мне немного рискнуть. Может, мне удастся обратить несколько баксов, которые я получил, во что-то большее, а если я потеряю их, — какая, черт возьми, разница? Как сейчас у меня ничего нет, так ничего и не будет». Бен вытащил из заднего кармана бумажник и заглянул в него — три двадцатки и десятка.

— Семидесяти хватит? Просто я вчера обменял чек на наличные.

— С этим можно начать, — пожал плечами Уэйн.

«Пора ловить удачу», — сказал себе Бен и решительно встал, неожиданно почувствовав себя совершенно трезвым.

— Пошли.

Уэйн направился в биллиардную, никто из игравших даже не взглянул на них, когда они шли к двери в глубине комнаты. Вслед за Уэйном Бен вошел в полутемное помещение, в котором было еще более душно и накурено, чем в баре. За круглым столом сидели четверо мужчин, увлеченно игравших в карты, а еще двое наблюдали за игрой, стоя поодаль. На столе, заваленном картами и деньгами, сгрудилось несколько бутылок «Турки», открытые банки «Будвайзера» и полные сигаретных окурков пепельницы.

Бен присмотрелся к игрокам, компанию нельзя было назвать особенно привлекательной. На вид им всем можно было дать от тридцати до пятидесяти лет. Двое показались Бену почти на одно лицо, и он решил, что они братья, — у каждого длинный сальный «лошадиный хвост», толстый живот, мешавший придвинуть кресло ближе к столу, и не менее трехсот фунтов веса. Третий игрок, со сплошной татуировкой на обеих руках, спутанной седой бородой и пожелтевшими зубами, наоборот, был болезненно тощ. И еще лысеющий шатен с бледным круглым лицом, непрестанно жующий зубочистку, он единственный из всех обратил внимание на открывшуюся дверь.

— Эй, Уэйн, — произнес он равнодушно вместо приветствия, — ты сыграешь?

— Собирался, — ответил Уэйн, доставая из кармана футболки пачку «Кэмела» и прикуривая.

Мужчина с татуировкой в раздражении бросил карты и встал.

— Я, во всяком случае, ухожу, с меня достаточно. Пошли отсюда, — обратился он к двум мужчинам, подпиравшим стену.

Уэйн, направляясь на свое место, жестом указал на Бена и ухмыльнулся.

— Не возражаете, если мой приятель тоже сыграет? Я знаю, он получит удовольствие.

За столом засмеялись, а Бен застыл. Он вовсе не считал Уэйна своим новым лучшим другом, но до него вдруг дошло, что тот пригласил его играть, преследуя какие-то свои цели. «Он точно определил, кто я такой, — сообразил Бен, — глупый, наивный мальчик, и отобрать мои семьдесят баксов так же просто, как обчистить мой бумажник. На самом деле еще легче».

Бен обвел взглядом стол — все четверо наблюдали за ним. «Черт, мне нужно убираться отсюда, и немедленно», — неприязненно подумал он.

— Ну, что, парень? — нетерпеливо спросил один из братьев, делая глоток из открытой банки пива. — Мы не собираемся сидеть здесь всю ночь.

— Мужики! — Лысый, тот, что заговорил первым, когда они вошли в комнату, начал тасовать карты. — По-моему, мы напугали нашего юного гостя. У меня нет ощущения, что он рвется играть. Отлично, дружок, — добавил он снисходительно, — беги-ка ты домой.

Странное чувство начало овладевать Беном. Смесь ярости и бессилия, которая всегда наполняла его с тех пор, как умерла мать, с тех пор, как он понял, что не в состояний собрать деньги на учебу, с тех пор, как Карлин… накапливалась у него внутри и теперь готова была взорваться. «Милый маленький Бен, никогда не падай духом», — со злостью подумал он и, прищурившись, перевел взгляд на того, кто только что говорил: «Если ты, мать твою, собираешься прикарманить мои деньги, то я не уйду отсюда, поджав хвост». И, схватив пустое кресло, Бен с шумом подвинул его к столу.

— Сдавайте.

— Ну, вот, ребята, — слащаво улыбнулся один из братьев, — мы приобрели нового приятеля.

Мужчина сразу же перестал тасовать карты и начал искусно раздавать их игрокам.

— Готово, джентльмены. Раздаем по пять карт. Повышаем ставки или открываем. — Следующие слова, обращенные к Бену, он произнес с насмешкой. — Как у вас?

Бен постарался сохранить на лице бесстрастное выражение и ответил спокойным, ровным тоном:

— Все отлично.

Карлин казалось, что она парила над Чарлз-ривер, а не просто ехала вдоль реки, крутя педали велосипеда. Ее подруга Нэнси Эриксон увернулась от летающей тарелочки, которой перебрасывались двое бежавших трусцой по краям дорожки и, повернув голову, улыбнулась Карлин. Они были неразлучны с тех пор, как год назад стали первокурсницами, а сейчас праздновали окончание экзаменов.

— Нет больше Веблена! — прокричала Нэнси.

— Нет больше Энгельса! — поравнялась с ней Карлин.

Нэнси взглянула на подругу и улыбнулась.

— И нет больше Макса Вебера. — Потом добавила в рифму, нажимая на педаль. — Эбера.

Карлин тяжело вздохнула и неожиданно для себя рассмеялась.

— Видишь, — сказала Нэнси самодовольно, — даже моя самая неудачная шутка хороша.

— Хм, — Карлин на мгновение задумалась, — я бы сказала не так.

— А как? — Нэнси приподняла бровь, стараясь казаться серьезной.

— Я бы сказала, что твоя лучшая и худшая шутки не слишком сильно отличаются одна от другой. — Хихикнув, Карлин приналегла на педали и вырвалась вперед. Две девушки катили вдоль узкой речушки, и напряжение последних учебных недель постепенно таяло в теплом майском воздухе.

— Как насчет отдыха? — крикнула Нэнси через пару миль упорной гонки и свернула к обочине.

Присоединившись к ней, Карлин извлекла из корзины на багажнике две пластиковые бутылки с водой.

— Боже, — сказала Нэнси, положив велосипед и сделав большой глоток воды, — ты, наверное, никогда не устаешь, да?

— Сегодня, во всяком случае, нет. — Карлин слезла с велосипеда и бережно положила его на землю. — Мне хотелось бы, чтобы эта поездка продолжалась вечно.

— Не слишком много ожидаешь от завтрашнего дня, да?

— Ну, я бы с удовольствием поехала в Манхэттен. — Карлин села и подняла руки над головой. — Видишь ли, завтра вечером ты, вероятно, будешь сидеть в Ле Киркью, а еще через день будешь расследовать дело какого-нибудь главаря мафии. Потом зайдешь в «Сакс» на пару часов и, возможно, встретишься с мэром за коктейлем.

Нэнси была дочерью Генерального прокурора Соединенных Штатов, и ее жизнь настолько отличалась от мира Карлин, что о зависти даже не могло быть и речи. Дочь Тэтчера Эриксона выросла в Манхэттене, училась в закрытой школе в Массачусетсе и последние несколько лет проводила Рождество на официальных приемах в Вашингтоне. Но ближайшую подругу нашла себе только в Гарварде. У Карлин, выросшей в провинциальном Вестерфилде, и Нэнси было тем не менее много общего. Они обе посещали Эк10, вводный экономический курс, где на лекциях в большом зале собиралось не менее восьмисот студентов, и, если бы Нэнси не занималась каждую неделю в небольшой группе, руководимой ассистентом, они, вероятно, никогда бы не заметили друг друга в Мэттью-холл, общежитии первокурсников, и не завели разговора. Во втором семестре они обе заинтересовались конституционным правом и часто по вечерам занимались вместе.

Было даже забавно, что они последовательно ходили в любимицах четырех или пяти профессоров, чьи лекции посещали вместе. Карлин восхищалась разносторонними познаниями Нэнси, почерпнутыми как из богатого наследия семьи, так и из собственных занятий, а Нэнси считала Карлин самым способным человеком из всех, кого она когда-либо встречала. Когда Карлин преподносила себя как ленивую тупицу из средней школы; Нэнси не верила ей.

Карлин было приятно думать о том, как сильно она изменилась. Так или иначе, поступление на такой сложный факультет и отъезд из Вестерфилда позволили ей раскрыться. Она, словно бабочка, вышла из кокона, и про нее уже не говорили как о девушке с большими возможностями, и только.

«Нет, — призналась она себе, — дело не только в отъезде из Вестерфилда». Ее неожиданная серьезность во многом обязана духу соревнования, которого она никогда в себе не замечала. Первые пару недель после приезда в Гарвард от соседей по общежитию она только и слышала истории об Эндовере, Чоуте, Экситере и Бостоне Лэтине, но примерно после месяца полной неуверенности в себе решила, что просто должна энергично взяться за дело. Плыть по воле волн могли позволить себе юноши и девушки из богатых семей с «университетскими традициями», она же должна доказать всем, что ее присутствие в Гарварде не случайность. В темных тайниках воспоминаний ей даже слышалось, как Бен говорит ей, что она должна учиться за них обоих. Конечно, это было в тот день, когда она получила уведомление о приеме, до того, как… Поэтому она часами просиживала за учебниками и неожиданно после окончания первого семестра получила три «А» и одно «В», таких оценок не получил никто на ее курсе. Сперва она изумилась, однако, когда взглянула на окружающих ее великолепно подготовленных ребят, хваставшихся годами учебы в закрытых школах, почувствовала себя победительницей.

Но главное было не в соревновании. В тихой прелести заросшего зеленью Гарварда она почувствовала, что искренне и всерьез увлечена учебой, бостонскими политиками, архитектурными красотами старинных узких домов на Бикон-стрит и деревянных домов эпохи королевы Виктории на Брюстер-стрит, долгами оживленными беседами в темных укромных уголках Вурстхауса.

Казалось, все в ее жизни складывалось удачно. Если бы ее спросили, чего ей больше всего сейчас не хватает, она сказала бы — друга. При этой мысли в ее подсознании снова всплыл образ Бена Дамироффа. Она настойчиво отогнала его, но на его месте быстро появился Вестерфилд. Карлин нахмурилась, вспомнив, что как раз завтра возвращается на лето домой.

— В чем дело? — Нэнси уловила изменение в настроении подруги.

— А, ничего.

Карлин ненавидела жаловаться, да и как объяснишь все прелести еще одного лета дома даже такой хорошей подруге, как Нэнси? Это могла по-настоящему понять только Таш. Лето после первого курса было кошмарным. Отец, жалкий в своем инвалидном кресле, который смотрел в окно гостиной и постоянно капризничал: «Не щетку, Лилиан. Я просил гребень! Неужели ты никогда не можешь сперва выслушать!» Мать с ее кроткими ответами. Бесконечное, с девяти до пяти, стояние за прилавком у Дэлримпла, а по вечерам летние занятия с отстающими из вестерфилдской средней школы.

Карлин не возражала против двух работ, ей, несомненно, нужны были деньги. Ее четырехгодичной стипендии и «Премии Резерфорда», конечно, хватало на оплату обучения и питание, но было еще много расходов, которые трудно выдержать. Кроме того, работа давала возможность поменьше видеть родителей и удерживала ее подальше от дома. Подальше от — давай-посмотрим-как-много-способов-можно-найти, — чтобы-сегодня-избежать-встречи-с-Беном-Дамироффом, — призналась Карлин про себя. Ее охватывала паника при одной только мысли, что она может столкнуться с ним, входя в дом или отправляясь вечером погулять с Наташей. Даже отец Бена и Наташи приводил ее в замешательство, ей было жаль Леонарда Дамироффа, но что она могла сказать ему при встрече? «Извините, что мой отец спал с вашей женой», — готов был выпалить маленький злой карлик, сидевший внутри нее, если бы Леонард однажды зашел к Дэлримплу за таблетками от кашля.

Она не замечала, что разговаривала вслух, пока не услышала рядом усмешку подруги.

— Ну, во всяком случае, ничего плохого не случилось, — сдержанно сказала Нэнси.

— Дом — это место, где тебя должны встречать, — грустно улыбнулась Карлин, — но это не означает, что тебе обязательно хочется вернуться.

Нэнси, возможно, не понимала всего, но Карлин знала, что подруга ей посочувствует. На прошлый День Благодарения они вместе ездили в Вестерфилд. Поздним воскресным вечером, когда девушкам уже пора было уезжать, Карлин пришлось чуть не затыкать рот Нэнси, чтобы она не наговорила Лилиан ничего лишнего. «Почему твоя мать мирится с этим?» — допытывалась Нэнси всю обратную дорогу в Кембридж. «Для меня это тоже загадка, — хотела бы признаться Карлин, но сказать это Нэнси означало предать мать. — Хватит жаловаться», — оборвала себя Карлин.

— Итак, когда ты начинаешь работу в офисе окружного прокурора? — Она намеренно сменила тему.

— М-м, — странно застеснялась Нэнси.

— Что? — Карлин подозрительно взглянула на подругу.

Отец давным-давно подготовил для Нэнси летнюю интернатуру в офисе окружного прокурора в Манхэттене в Нью-Йорке. Это была отменная работа, за которую Карлин отдала бы все на свете. После первого года учебы она взяла себе за правило узнавать обо всех курсах конституционного права и конституционной истории, которые Гарвард предлагал своим студентам последнего курса, потому что ей хотелось поступить на юридический факультет после окончания колледжа. Сама мысль приобрести практический опыт расследования преступлений… Впервые услышав об интернатуре, которую учредил Тэтчер Эриксон, Карлин почувствовала единственный раз настоящую зависть и теперь не представляла себе, как подруга может колебаться.

Нэнси растянулась на животе, подложив руку под подбородок.

— А если я признаюсь тебе, что подумываю в это лето не работать в офисе окружного прокурора? Что скажешь на это?

— Скажу, что ты сошла с ума, — не задумываясь, ответила Карлин.

— И, наверное, тем более сочтешь меня сумасшедшей, если я признаюсь, что намереваюсь летом путешествовать по Азии в сопровождении Филиппа Манхоффа?

— Все лето? — Карлин оценивающе присвистнула. — Все дни и ночи?

— Верно, профессор Сквайр, Все дни и все романтические восточные ночи.

Карлин уставилась на Нэнси, словно говоря: «А ты не выдумываешь?» Филипп Манхофф был объектом желаний Нэнси еще с тех пор, как обе девушки стали посещать его лекции по китайской истории. Блистательный и обаятельный доктор Манхофф имел репутацию полунахала, полувундеркинда, и это сочетание Нэнси находила неотразимым. Но, похоже, он ее неотразимой не считал, во всяком случае, дальше оживленных дискуссий на лекциях их отношения не продвигались. Во всяком случае, так казалось Карлин.

— Так вот почему весь день сегодня у тебя такое хорошее настроение, — догадалась Карлин.

— Все верно, мэм. — Нэнси помолчала и торжественно продолжила: — Вчера вечером в восемь двенадцать — если ты прикинешь, то это ровно через четыре часа после окончания последнего экзамена по китайской истории, — мне позвонил вышеупомянутый доктор Манхофф и поинтересовался, не угодно ли Нэнси Эриксон сопровождать его в двухмесячном путешествии на Восток.

— Это был дружеский или деловой звонок?

— Боже, ну что за неромантичная девушка! — отшутилась Нэнси.

Но Карлин так просто не отстала. Не похоже, чтобы эта двухмесячная прогулка объяснялась сердечным влечением со стороны Манхоффа.

— Что именно он сказал?

— Ну, хорошо, — сдалась Нэнси, — он просил меня поехать с ним заниматься исследовательской работой, но если мы не разделим с ним ложе к шестому июня, я дам тебе сотню баксов.

Зная напористость Нэнси, Карлин нисколько не удивилась, если бы все пошло точно по намеченному плану, однако доктор Манхофф вовсе не был наивным школьником, которого могли ввести в заблуждение ухищрения второкурсницы, даже такой привлекательной, как Нэнси Эриксон. Карлин покачала головой, удивляясь уверенности своей подруги, а та просто снисходительно улыбнулась ей. Внезапно Карлин рассмеялась; конечно, Нэнси права, он мог пригласить с собой любого, но скорее всего он весь семестр присматривался к ней и ждал момента положить конец их официальным отношениям.

— Поздравляю! Только постарайся не выйти замуж до начала третьего курса, о’кей?

— Выйти замуж! Я не собираюсь выходить замуж раньше пятидесяти, — ужаснулась Нэнси. Но Карлин очень усомнилась в этом. — Я намерена насладиться каждой минутой, прежде чем уступить.

— За твои приятные минуты. — Карлин подняла бутылку с водой и сделала большой глоток.

— Взаимно, дорогая. За твои приятные минуты. — Глаза Нэнси озорно сверкнули.

— Я буду думать о тебе, когда термометр подскочит до ста[2], примерно в первую неделю августа.

— Хорошо, ты будешь думать обо мне, но не в этом занудном Вестерфилде, ты будешь париться в лабиринтах Манхэттена.

— О чем ты говоришь? — Карлин недоуменно посмотрела на подругу.

— О твоей интернатуре у окружного прокурора Манхэттена, — торжествующе ответила Нэнси.

Карлин вдруг осознала, что предлагала ей Нэнси, и была готова расплакаться от благодарности и от невозможности принять ее предложение. Снимать жилье в Нью-Йорке! Ей этого не осилить; из своей зарплаты интерна она едва-едва сможет накопить сумму, необходимую для оплаты третьего года учебы в Гарварде.

Глаза Нэнси сияли, похоже, она знала, о чем думает Карлин. Все предусмотрев, она ринулась в атаку.

— Ухаживая за тремя немецкими овчарками моей тети Мод и работая в офисе окружного прокурора, ты сможешь заработать больше пяти тысяч долларов.

— Что?! — Карлин не верила своим ушам.

— Моя тетя, бедняжка, вынуждена в это лето поехать в Женеву благодаря дяде Глендону и ЮНИП. — Второй муж тети Нэнси занимал различные должности в Организации Объединенных Наций практически со дня ее основания. — Проще заплатить, чтобы кто-нибудь жил у них в доме и заботился о Патти, Ла Верне и Максине, чем оформлять документы на всех собак. Кроме того, пустые дома на Саттон-стрит притягивают грабителей.

Карлин видела, что Нэнси говорит серьезно, но где-то должна быть ловушка, слишком уж все прекрасно.

— Разве в офисе окружного прокурора не ждут дочку Тэтчера Эриксона?

— Окружной прокуратуре Манхэттена безразлично, кто из колледжа будет на нее батрачить, лишь бы он работал до потери сознания.

Лето в Нью-Йорке с квартирой и увлекательной работой без родительских споров, без встреч с Беном Дамироффом, без магазина Дэлримпла, без ребят из средней школы — Карлин не могла поверить в свою удачу.

— У меня будет самое лучшее лето, лучше, чем у всех остальных. — Она горячо обняла Нэнси.

— Нет, дорогая, это я получу в награду лето-лучшее-чем-у-всех-остальных, — улыбнулась в ответ Нэнси, многозначительно взбивая волосы и, по-видимому, намекая на Филиппа Манхоффа.

— Платит победитель, Гарри. Давай раскошеливайся.

Шестеро полицейских офицеров расположились в небольшом кабинете с мягкими креслами в кафетерии на углу, и Карлин, сидя за соседним столиком, не могла удержаться, чтобы не посмотреть на них. С первого взгляда было ясно, что все они подыгрывали рыжему мужчине, сидевшему во главе стола и как бы замыкавшему в круг латинское «U». Хотя его форма была такой же, как у остальных, он казался среди них главным, чувствовалось, что вся группа восхищается тем, как он руководит столом, посмеиваясь налево и что-то шепча направо.

— Знаешь, Гарри, — услыхала она слова лысеющего молодого полицейского, — я заказал особое жаркое единственно ради того, чтобы тебе было не слишком тяжело нести домой бумажник.

Рыжий встал с кресла и, глядя на Карлин, обратился ко всей компании.

— Вот что я скажу вам, ребята. Если прекрасная дама захочет, чтобы я заплатил, я заплачу.

— Простите? — Карлин вспыхнула, поняв, что полицейский заметил, как она глазела на них, и почувствовала себя глупо — все слова куда-то улетучились, хотя два года в Гарварде плюс месяц в офисе окружного прокурора должны были бы подготовить ее к более остроумному ответу.

Рыжий полицейский сделал несколько шагов в ее сторону.

— Мы с друзьями только что закончили ежегодное стрелковое учение здесь неподалеку. И теперь вопрос в том, должен ли я, признанный мастер этого дела…

При этом его друзья-офицеры неодобрительно загудели.

— Повторяю, потворствовать ли массам, ожидающим добычи, или вместо этого пригласить вас танцевать, одновременно сохранив деньги для полутемного клуба, где вы не будете сидеть в одиночестве за покрытым пластиком столом?

Карлин перевела взгляд от обручального кольца, красовавшегося на левой руке полицейского, к блестящему именному серебристому значку.

— Мистер Флойд, раз вы назначаете мне свидание, вы не можете быть женаты, значит, золотое кольцо — это некое свидетельство дружеских связей между вами и вашими товарищами — офицерами. — Она слегка кивнула в направлении других полицейских. — Надеюсь, вы отправитесь в клуб и потрясающе проведете время, танцуя друг с другом.

Карлин грациозно поднялась из-за стола и прошла к кассе под аплодисменты и одобрительные восклицания полицейских, не снисходя до того, чтобы оглянуться.

«Ладно, это глупо, — подумала она, возвращаясь к высокому старому зданию, где ей выделили крошечный закуток в офисе. — Глупо, но забавно», — призналась она, вызывая лифт, и взглянула на часы. С некоторых пор Карлин стала засекать, через какое время приходит лифт. Иногда на ожидание уходило целых десять минут, иногда восемь…

Кто бы мог подумать, что внутри этих внушительных небоскребов такое допотопное оборудование! А ее собственное рабочее место представляло собой нишу с крошечным столиком, где она ютилась десять-одиннадцать часов в день, печатая и подшивая документы, с небольшим перерывом на кофе. Когда Нэнси предложила ей работу, Карлин сочла очень заманчивой практику в офисе окружного прокурора, но все оказалось гораздо менее романтичным, чем ей представлялось.

Карлин понимала, что не имеет права ныть. Поступок Нэнси Эриксон превратил мечту в реальность. У Нэнсиной тети был внушительный дом, возвышавшийся над Саттон-Плейс, с видом на Ист-ривер, и собаки вели себя безупречно — лучше многих горожан, часто говорила себе Карлин, когда рука сбившегося с праведного пути шарила по ней в метро на Лексингтон-авеню в утренние часы «пик».

Карлин села за рабочий стол, где, как всегда, лежала кипа документов, которые ей полагалось разослать в различные городские агентства. Неожиданно среди них оказалась блестящая цветная открытка, на которой голубая вода накатывалась на бескрайний белый пляж с едва видимым крошечным домиком на заднем плане. Карлин быстро перевернула открытку и посмотрела на почтовый штемпель — Бали. И тут же в глаза бросился четкий почерк Нэнси. Улыбнувшись, Карлин прочла послание своей подруги.

«К., как звучит миссис Филипп Манхофф? До постели дошло на третий день. Посмотрим, что принесут следующие недели. Крепко обнимаю и целую. Н.».

Карлин совсем не удивилась, что Нэнси и Филипп Манхофф так быстро вступили в связь, но замужество?.. Карлин часто подшучивала над Нэнси, но мысль, что подруга действительно могла это сделать, у нее не укладывалась. Для Нэнси с ее умом и дерзкой независимой натурой выйти замуж в двадцать лет — то же, что для любого другого распроститься со своей мечтой.

«А может быть, я завидую Нэнси», На мгновение Карлин почувствовала себя виноватой, но снова занялась работой.

Она пробежала глазами несколько первых листов из кипы на своем столе: убийство второй степени; добровольное признание в непредумышленном убийстве; грандиозная автомобильная кража, сведенная к мелкому преступлению. Она никак не могла поверить тому, с чем сталкивалась каждый день, — в этом городе, казалось, никого не наказывали. Энергичный начинающий помощник окружного прокурора, у которого она стажировалась, однажды за выпивкой объяснил ей это. Списки дел, находящихся в производстве, бесконечны, поэтому большинство преступников отбывали наказание за более мелкие преступления, чем они совершили на самом деле. Быстрая договоренность о добровольном признании вины между вечно спешащим защитником и постоянно занятым помощником окружного прокурора приводила к свершению правосудия скорее, чем долгие суды присяжных, на которые уходили месяцы подготовки.

— Убийцы не останутся на свободе, — ручался Стив Калифф, видя сомнения Карлин. — Честно, если бы не добровольное признание вины, система потонула бы под собственным весом.

Карлин качала головой. Такая система, на ее взгляд, далека от совершенства. Но кто она такая, чтобы обсуждать это? Она всего лишь интерн, и работает здесь только месяц. Ей повезло: проходить практику в таком месте не шуточки: учись, вбирай в себя опыт. С критическими замечаниями можно подождать.

— Эй, Карлин, — крикнул Стив Калифф еще из коридора, а потом появился в дверях, — поживей, это твой красный день календаря — ты идешь в суд.

В сильном волнении Карлин поднялась со стула. Стив уже много недель обещал ей день в настоящем суде. Она знала, что он выступал обвинителем по делу о взломе и ограблении трех магазинов электроники за одну ночь. В последние две недели, когда Карлин приходила на работу рано утром, Стив был уже там и, как ей говорили, оставался каждый вечер допоздна. Даже она внесла свой вклад в это дело, выясняя серийные номера компьютеров. На практике работа помощников окружного прокурора оказывалась куда менее интересной, чем в теории, но они работали очень усердно. Стив располагал уликой, найденной в подвале подсудимого, плюс наличие нескольких свидетелей — и все равно процедура доказательства вины оказалась долгим утомительным делом.

— Судья — тупица, — тихо сообщил Стив Карлин по дороге в зал суда, где накануне начался процесс, — но даже посмотреть на тупого судью и нового помощника окружного прокурора для тебя будет гораздо интереснее, чем с утра до вечера разбирать бумаги.

Карлин радостно кивнула.

— Стив, удели мне минутку, о’кей? — остановил их у двери другой помощник окружного прокурора.

— Я буду у фонтанчика. — Карлин быстро отошла от них; зная, что большинство помощников окружного прокурора отличались разговорчивостью, она ожидала, что простоит там в одиночестве по меньшей мере несколько минут.

— Вы меня преследуете?

Удивленная раздавшимся сзади голосом, Карлин обернулась — перед ней стоял полицейский, с которым она препиралась в кафетерии. Он был на фут выше нее, а его рыжие волосы, казалось, освещали длинный коридор.

— Серьезно, красавица, что это ты болтаешься на моей территории?

— Я и не подозревала, что один человек скупил здание уголовного суда. Или, быть может, вы имели в виду всю Уолл-стрит? — ехидно ответила Карлин, желая выглядеть по-настоящему рассерженной. Почему-то этот самонадеянный, явно пренебрежительно относящийся к женщинам полицейский обладал способностью снискать расположение к себе, даже когда дурачился.

— Давай приведем все в порядок, о’кей? — Полицейский взял ее правую руку, крепко пожал и отступил. — Я офицер полиции Гарри Флойд. Пройдет лет пять, и я стану сержантом Гарри Флойдом, а еще через несколько лет лейтенантом Гарри Флойдом. И да, я женат, — он уныло посмотрел на свое обручальное кольцо, — и я не, повторяю, не пытаюсь подцепить тебя, но ты очутилась в моем районе, и я, как хороший коп, который стремится стать великолепным копом, хочу знать, что такая классная девушка, как ты, делает в этой мерзостной темнице.

Карлин поначалу хотела ответить надменным молчанием, но, судя по всему, от него просто так не отделаешься. Напористый тип.

— Хорошо, полицейский Флойд, я Карлин Сквайр, студентка дневного отделения колледжа, а сейчас прохожу практику в офисе окружного прокурора. Насколько мне известно, я еще не нарушила никаких законов в вашем районе.

— Значит, ты работаешь на этих деятелей в трехгрошовых костюмах, — скривился полицейский. — Печально слышать.

— По-моему, вы могли бы сказать, что я работаю с людьми, доказывающими вину парней, на арест которых вы затрачиваете столько сил, — защищалась Карлин.

Не успела она закончить свою фразу, как к ним подошел Стив Калифф.

— Мы возвращаемся в офис, — произнес он без всякого выражения и, посмотрев на Флойда, добавил:

— Если, конечно, ты готова уйти.

— В чем дело? — Карлин заметила, как раздосадован Стив.

— Мистер Вооруженный грабитель и его дорогостоящий адвокат согласились признать вину в обмен на два года, конечно, условно, потому что это его первое правонарушение.

— Ты шутишь! — воскликнула Карлин. — А другие грабители с окраины? Что теперь?

На лице Стива явственно читалось разочарование.

— Как сказал мой приятель: «Вы хотели виновного, вы получили виновного, и довольно». — Он обернулся к полицейскому, стоявшему рядом с Карлин, и, прочтя имя на его значке, щелкнул пальцами. — Вы один из копов, которые должны были сегодня днем давать свидетельские показания, верно? Итак, сегодня у вас выходной.

Карлин упала духом, она видела, что Стив по многу часов каждый день готовил это дело, оставаясь в офисе допоздна, — темные круги под глазами говорили сами за себя.

— Знаешь, — Стив не стал дожидаться, пока она что-нибудь скажет, — встретимся в офисе, ты дорогу знаешь. — И он быстро направился к лифту в конце коридора.

— Господи, до чего бесхарактерные эти ребята. — Вспышка Гарри Флойда явилась для Карлин неожиданностью. — Мы отправляем ублюдков за решетку, а эти идиоты с учеными степенями сразу же выпускают их обратно на улицу. — Не давая Карлин возможности ответить, Гарри взял ее под руку и повел к лифту. — Дорогая воспитанница колледжа, позволь показать тебе, что значит по-настоящему бороться с преступностью?

— Что вы имеете в виду?

— Понимаешь, всю следующую неделю у меня ночная смена. Проведи одну ночь со мной и моим напарником, и ты узнаешь об уголовном правосудии больше, чем за десять лет в офисе окружного прокурора. Ну как?

Маленькое тельце лежало на боку, и сперва нельзя было точно сказать — мальчик это или девочка. Гладкая, молочно-белая кожа ребенка от тоненькой шейки до мягких округлостей внизу подрагивала в свете студийных ламп. Колен не было видно, пока фигурка медленно и заученно не стала поворачиваться к камере, сперва развернулась нижняя часть тела, открывая пенис маленького мальчика, затем в поле зрения попали грудь и плечи и, наконец, показалось лицо с большими карими глазами и курносым носиком.

Ему не больше пяти-шести лет, с ужасом подумала Карлин, пока пленка продолжала крутиться в видеомагнитофоне. Она даже подумать не могла о том, чем оператор камеры мог соблазнить маленького ребенка разыгрывать по-взрослому сексуальную сцену, и не представляла, какое будущее могло ждать этого ребенка. Очевидно, он был хорошо натренирован для такого представления. В порыве отвращения Карлин выключила магнитофон. Одно она знала совершенно точно — этому оператору нельзя позволить продолжать свои «художества», она должна что-то предпринять. Карлин подняла телефонную трубку.

— Гарри Флойда, пожалуйста, — попросила Карлин, когда в полицейском участке Мидтаун-Норт ответили на первый же звонок.

— Сержант Флойд, — отчеканил он.

— Это Карлин. Знаешь что? Мы заполучили Квонтрелла.

— Что ты имеешь в виду? — В его голосе слышалось сдерживаемое возбуждение.

В течение многих месяцев управляющий здания на Западной 53-й улице подозревался в развращении детей, но никто не мог ничего доказать. К ходившим по сей день слухам и сплетням добавилось исчезновение семилетнего мальчика с 9-й авеню, но ни один ребенок не хотел свидетельствовать против мужчины, и никто из взрослых не обращался с заявлением, что к их сыну или дочери подходил или приставал пятидесятилетний Квонтрелл. Казалось, в том районе всем было известно достаточно, чтобы держать своих малолетних детей подальше от богатого желтого особняка с зелеными ставнями, но ни у кого не было точных фактов, чтобы выдвинуть обвинение в преступлении.

Не было до сих пор, удовлетворенно хмыкнула Карлин. Возможно, она додумалась до тайника Квонтрелла потому, что не она вела дело. Иногда издали виднее, как сложить вместе отдельные кусочки. Карлин чувствовала гордость, глядя на кассету в руке. «Интересно, что бы вы теперь подумали о моем выборе?» — мысленно обратилась она к Харви Армистиду, своему основному консультанту в Гарварде.

— Если бы я верил, что вы задержитесь там больше, чем на месяц, я отговорил бы вас от этого, мисс Сквайр, — сказал он презрительно, когда она сообщила ему о своем решении поступить на работу в полицию. — Насколько я знаю своих девочек, через год вы выйдете замуж, а через пять будете матерью двоих детей.

Карлин захотелось придушить его. Ее родители такого же мнения.

— Четыре года псу под хвост, — злорадно прокомментировал отец, а мать высказалась менее определенно:

— Если это то, чего тебе хочется, дорогая… — скупо произнесла Лилиан Сквайр.

Только Нэнси Эриксон пришла в истинный восторг и, после того как Карлин рассказала ей о своих планах, созвала экспромтом в студенческом общежитии вечеринку, на которую все гости пришли с водяными пистолетами. Основательно промокшие и совершенно без сил, они вдвоем сидели до четырех утра, фантазируя о том, какая волнующая жизнь ожидает их обеих.

Истекло уже три года с тех пор, как Карлин окончила Гарвард и прошла шестимесячный курс подготовки в Полицейской академии, и два с половиной с того момента, как она начала работать в полицейском участке в Бруклине. Академия не подготовила ее к уличному патрулированию в дебрях Бедфорд-Стьювесента, где евреи воевали с неграми за территорию и преступность набирала силу. Всего за три недели работы Карлин увидела там все самое худшее, что мог предложить Нью-Йорк.

Специальная группа по борьбе с наркотиками брала торговца героином на Питкин-авеню, и Карлин была во вспомогательной команде полицейских, окруживших небольшой аристократический особняк, пока детективы в форме стучали во входную дверь. Но торговец не собирался сдаваться, он быстро выбежал через дверь, без разбора стреляя перед собой, убил двоих и смертельно ранил третьего, когда тот пытался догнать его на лестнице. Все члены вспомогательной группы, включая Карлин, открыли стрельбу, и, когда преступник упал лицом вниз на ступеньках, нельзя было сказать с уверенностью, кто выпустил пулю, которая сразила его. После составления рапорта Карлин отправили домой и посоветовали обратиться за поддержкой в отделение, занимавшееся психологической помощью сотрудникам полиции. Через несколько дней Карлин чувствовала себя отлично, хотя к виду застреленного человека привыкнуть невозможно. Но больше всего ее изматывал постоянный поток наркотиков, потребители и продавцы, передающие их друг другу. В действительности это было простое дело — уличная преступность росла, и молодые мужчины и женщины, приняв слишком большую дозу низкосортного наркотика, ходили в поисках продавца, вычислить их было не трудно, но заниматься этим приходилось постоянно.

Тем временем Гарри Флойд, как и собирался, продолжал учиться на детектива и сдал экзамен на сержанта. В виде особого поощрения его перевели в Мидтаун-Норт, один из наиболее значительных полицейских участков Манхэттена. Карлин и Гарри оставались друзьями, и каждые несколько недель встречались пообедать или выпить. С октября, когда исчез маленький мальчик, Гарри мучился с делом Квонтрелла, он рассказывал и строил догадки, а Карлин слушала.

В доме Квонтрелла не было обнаружено никаких доказательств даже после того, как они в январе получили ордер на обыск.

— Мы все перевернули вверх дном, — так Гарри охарактеризовал шестичасовой обыск в однокомнатной квартире Квонтрелла. — У парня пять стоек с посудой, пятнадцать пар сшитых на заказ голубых джинсов и, конечно же, фотоаппаратура, видеокамера, «Полароид», два «Никона» и даже скаутская камера начала пятидесятых годов. — Гарри раздраженно качнул головой. — Но единственные отснятые пленки, которые мы там обнаружили, — это полная подборка голливудских мюзиклов, а на одной, не отснятой до конца, запечатлен семейный отдых в Йосемите, штат Калифорния, где Квонтрелл вырос.

Карлин разделяла досаду Гарри, он обладал великолепным инстинктом, и если думал, что за Квонтреллом что-то есть, так оно скорее всего и было. Внезапно ее осенило.

— Гарри, — спросила она после минутного раздумья, — что если я возьму на время несколько этих фильмов? Только на уик-энд, — просительно добавила она, видя, что он собрался сказать «нет».

Сейчас она накручивала на палец телефонный провод, готовясь поделиться с Гарри своим открытием, интуиция не подвела ее.

— Помнишь те кассеты с мюзиклами, которые ты мне дал, с надписями на коробках «Южный Тихий океан» и «Оклахома»? — спросила Карлин звенящим от удовольствия голосом.

— Конечно.

Что-то в его интонации звучало странно — нотка дурного предчувствия? Но Карлин была слишком возбуждена, чтобы обратить на это внимание.

— Так вот, где-то между «Бали Хаи» и «Все впереди» картина резко меняется.

— То есть?

— Я хочу сказать, что на каждой пленке спустя примерно полтора часа от начала какого-нибудь несчастного ребенка раздевают догола. На каждой шестичасовой видеопленке средние часа три — это грязная порнуха с участием детей.

— Господи. — Гарри молчал почти целую минуту. — Послушай, это сенсация, — наконец произнес он довольно холодно.

— И еще одно, — добавила Карлин, от волнения не замечая его тона. — Есть способ найти, где эта мерзость снята. На одной из пленок виден верхний этаж соседнего здания, и там на стене большая фреска. Что-то сюрреалистическое, почти карикатура, яркие краски, огромные фигуры, очень характерное произведение. Кто-нибудь может узнать ее и установить местоположение студии.

— Ужас, просто ужас, — пробормотал Гарри. — Что ты скажешь, если я сегодня вечером отблагодарю тебя обедом и ты вернешь мне пленки?

— Только не сегодня. Моя подруга Наташа устраивает мне знакомство с одним типом из аристократов. Но я могу завезти тебе кассеты. Мы встречаемся у Фьорелло в половине восьмого, а после я заскочу в отделение, о’кей?

— Отлично. — Гарри понизил голос. — Послушай, я не хочу оставаться у тебя в долгу. Но, понимаешь, это не вполне законно, чтобы бруклинский офицер проходил свидетелем по делу в Манхэттене.

Но Карлин это нимало не заботило, на несколько недель она получала двойное удовольствие — работу с Гарри и пресечение деятельности извращенца.

— Однако у меня есть для тебя хорошие новости, — продолжил Гарри, — вернее, хорошие новости для нас обоих.

— Что за новости?

— А что за новости, я скажу тебе, когда ты будешь здесь. Таким образом, я дал тебе стимул отказаться от десерта и спастись от венерической болезни.

— Боже Всемогущий, — вздохнула Карлин, вешая трубку.

Очень смешно, подумала она, направляясь к небольшому стенному шкафу в спальне, но в отсутствий секса было одно преимущество: нет опасности венерических болезней. Да, но остается другая проблема — что надеть на свидание, подумала Карлин, критически разглядывая свой скромный гражданский гардероб. Интересно, во что будет одет Наташин друг, о котором ей было сказано только, что он выходец из Англии и занимается фотосъемкой моделей. Перед ее взором возник тщедушный мужчина с гнусавым голосом в полосатом костюме от Сейвил Роу. «Возможно, он будет называть меня «бобби»[3], — размышляла она, доставая короткую плиссированную юбку и свободный бирюзовый свитер.

— Стоп, — скомандовала вслух Карлин, чувствуя, что уже начинает ненавидеть этого мужчину, которого никогда не видела.

Она приложила к себе одежду и взглянула в зеркало. «Нужно дать этому типу хотя бы крошечный шанс, а я стараюсь сделать все, чтобы выглядеть как можно менее привлекательной», — призналась она. Дав клятву не сдаваться так просто, она убрала юбку со свитером и достала темно-красное вязаное платье, которое, она знала, подчеркивало ее фигуру и оживляло бледную кожу.

Прибыв в итальянский ресторан, что напротив Линкольн Центра, она с удовольствием отметила, что ошиблась. Мужчина, прислонившийся к стене рядом со столиком метрдотеля, привлекал внимание своим видом, весьма необычным для Верхней Вест-Сайд. Его густые, рано поседевшие волосы топорщились «ежиком», а в левом ухе красовался бриллиант. Одетый в шерстяные брюки из буклированного твида и короткую кожаную куртку, Дерик Кингсли оказался просто симпатягой.

— По-моему, вам следует арестовать его за грубость, — произнес он, сделав жест в сторону метрдотеля и ни на мгновение не усомнившись, что Карлин пришла на встречу с ним.

— А что он натворил?

Не дав ему ответить, метрдотель подошел к ним и стал оправдываться.

— Если бы вы подождали до восьми, когда все уйдут на концерт, мне не пришлось бы заставлять вас стоять здесь. — Он кивнул Карлин, как будто эти слова служили своеобразным приветствием, и обиженно поплелся в глубину ресторана.

— Вот так, — улыбнулся Дерик, и Карлин засмеялась вместе с ним.

Пустых столиков хватало, так как все любители музыки ушли в Линкольн Центр, поэтому метрдотель почти немедленно проводил их в кабинет.

— Вас зовут Дерик, верно? — Карлин улыбнулась и, сняв пальто, положила его на соседнее кресло.

— Так оно и есть. — Дерик улыбнулся в ответ, по-видимому, восхищаясь тем, что увидел. — Наташа великолепно вас описала, она даже не ошиблась, сказав, во что вы, вероятнее всего, будете одеты.

— О Боже, и как, по-вашему, это характеризует мой гардероб? — смутилась Карлин.

— По-моему, это выставляет вас в выгодном свете рядом с вашей подругой. — Благодаря его легкому британскому акценту все сказанное прозвучало одновременно вежливо и насмешливо и походило на величайший комплимент, а в глазах у него светилась мягкая теплота.

— Наверное, Наташе пора заняться и моим гардеробом, а не только устройством личной жизни. Это может решить все проблемы. — Карлин отметила, что в этот вечер была самой собой, — редкий случай для первого свидания. «На самом деле, — подумала она, — такого, пожалуй, не случалось с тех пор…» Но она заставила себя обратиться к Дерику: — Итак, вы фотограф, и что же вы предпочитаете снимать? Наташа очень мало рассказывала, но, кажется, вы работаете в основном с моделями.

— Уверяю вас, это очень скучно. Великолепные женщины носят великолепную одежду, вот и все.

— Большинство мужчин совсем не находят это скучным, — не согласилась Карлин.

— Извините меня за неискренность. На самом деле мне нравится то, чем я занимаюсь. И все же — разве можно сравнить мою профессию с вашей! Как вы решили стать копом?

Когда им подали вино и овощную закуску, Карлин стала рассказывать о трех годах, проведенных ею в полиции, а Дерик задавал вопрос за вопросом. Она развлекала его, описывая месяцы стажировки в Полицейской академии, где изучала под руководством преподавателя социологии малочисленные народы, населяющие город Нью-Йорк, заучивала целые своды правил и процедур, применявшихся даже при незначительном нарушении закона, и проводила бесконечные часы в тренажерном зале, ибо будущий офицер полиции должен быть стопроцентно подготовлен и физически.

— И надевать на людей наручники и тому подобное. Это тоже входило в вашу практику? — недоверчиво спросил Дерик.

— А вы смогли бы без всякой подготовки проделать это с двухсотпятидесятифунтовым торговцем наркотиками?

В ответ Дерик приподнял бровь.

— Для вас, по-видимому, это сущий пустяк. Но уверен, что существуют и запрещенные для женщины области полицейской работы.

Карлин не собиралась делиться своими немногочисленными страхами с почти незнакомым человеком и, сделав вид, что не поняла его, решила увести разговор немного в сторону.

— Ну, я не могу быть владельцем винного магазина и не могу жить в том районе, где работаю. — Она заметила, что Дерик точно понял ее уловку, но не отреагировал.

— А знаете что, давайте после обеда пойдем в центр и отыщем какой-нибудь ночной клуб, который мог бы удивить даже вас. Идет?

— Конечно, но мне нужно на пару минут заскочить на 54-ю улицу, кое-что вернуть приятелю.

— Надеюсь, это полицейское дело? — Дерик наклонился вперед.

Карлин на мгновение задумалась. Дерик Кингсли был фотографом, то есть как раз тем человеком, который мог бы определить, где, в каком месте Квонтрелл делал свои фильмы. И не только это. Он мог бы подсказать список контор, занимающихся дублированием такой гадости. Имеет ли она право рассказать Дерику о деле Квонтрелла? Карлин мысленно перебрала материалы дела и в конце концов решилась. Не называя имен и точных адресов, она рассказала ему о короле детской порнографии на пятидесятых Вест-стрит и очень обрадовалась, когда Дерик назвал имя художника, чья работа соответствовала описанию виденной ею фрески. Правильнее всего было бы поговорить с художником и узнать, где вывешены его работы. И еще Дерик знал место на тридцатых Вест-стрит, где копировали порнографические фильмы.

— Мой друг Макс Зипкин начинал там свою нью-йоркскую карьеру, но, проработав три недели, решил, что с него довольно.

— Почему вы уверены, что это именно то место?

— О, вряд ли это та же самая студия, — покачал головой Дерик, — но это маленький грязный мир, и парни, занимающиеся такого рода работой, в надежде защитить собственную шкуру без особого нажима с вашей стороны укажут правильное направление. Просто чтобы замести собственные следы. Если действующие лица те же, что пару лет назад, вы могли бы заняться ими, не откладывая. Думаю, вам удастся перевернуть все это дело вверх дном. — Дерик улыбнулся и, поздравляя, пожал руку Карлин, задержав ее на несколько мгновений дольше, чем это было необходимо.

Чувствуя одновременно неловкость и удовольствие, Карлин высвободила руку и ответила:

— Откровенно говоря, никто не должен знать, что я этим занимаюсь. Я не отношусь к Мидтаун-Норт и даже не вхожу в округ Манхэттен. У Гарри могут быть неприятности из-за того, что он дал мне эти пленки.

— Я польщен, что вы поделились информацией именно со мной. — Британский акцент Дерика придал фразе интимность и значительность, и Карлин почувствовала себя ужасно беззащитной.

— Ну, что ж, пойдемте, я быстро покончу с делами, и потом весь вечер будет ваш, — быстро ответила Карлин. — Могу я заплатить за свой обед?

— О нет, офицер Сквайр, — улыбнулся Дерик, подзывая официанта, — я рад сообщить вам, что фотографирование красивых женщин дает мне возможность и удовольствие быть щедрым. — Он протянул официанту кредитную карточку, даже не взглянув на счет. — В следующий раз чувствуйте себя со мной свободно. То есть если я не слишком самонадеян, предполагая, что будет следующий раз.

Карлин почувствовала неожиданную симпатию к этому человеку, однако у нее не было намерения раскрывать свои чувства, во всяком случае, не на первом же свидании.

…Дерик был явно заинтригован, когда через десять минут они оказались у дверей полицейского участка Мидтаун-Норт на 54-й Вест-стрит. Карлин исподтишка и не без удовольствия наблюдала, как он осматривал массу полицейских автомобилей, припаркованных на улице и на тротуаре. Ей приятно было находиться рядом с человеком, которому ее мир казался интересным. Да что говорить, этот вечер был для нее одним из самых приятных за многие годы.

— Я всего на минутку. — Карлин коснулась его рукава. — Мне просто нужно вернуть Гарри кассеты.

— Могу я проводить вас?

А что, интересно, как Гарри Флойд и Дерик Кингсли отреагируют друг на друга? Такие разные. Но — спокойно! — привести с собой Дерика в участок — это лишнее.

— Боюсь, вам придется подождать меня здесь.

Дерик, казалось, искренне огорчился.

— Хорошо, пойдемте, но лучше, если вы останетесь в вестибюле.

Дерик пропустил Карлин вперед, вошел следом и принялся разглядывать пустые бежевые стены, простой мощеный пол и большую прямоугольную стойку, разделенную на множество рабочих мест полицейских офицеров, а Карлин отправилась на поиски Гарри Флойда. Когда через несколько минут она и Гарри вышли из лифта, они увидели, что Дерик дружески беседует с дежурным офицером.

— Итак, четверг вас устраивает, — говорил Дерик в тот момент, когда они подошли.

— Есть какие-то предложения? — Голос Гарри звучал приветливо, но его полицейский глаз придирчиво осматривал Дерика Кингсли.

— Гарри Флойд, Дерик Кингсли, — поторопилась представить их Карлин.

— Да, — ответил Дерик, протягивая руку Гарри. — Офицер Грэм любезно позволил мне на следующей неделе сделать здесь несколько снимков. Я работаю на «Вог», и такой фон будет сногсшибательным.

— Детективу Грэму, вероятно, стоило бы посоветоваться со своим сержантом, прежде чем раздавать обещания.

Упрек Гарри достиг цели, дежурный офицер вспыхнул до корней волос и произнес:

— Виноват, сэр.

— Полагаю, идея украсить очаровательными моделями наши зеленые пластиковые стулья не так уж плоха, — добавил Гарри менее строго. — Позвольте мне обсудить ее с шефом, и, возможно, она осуществится.

Детектив Грэм с благодарностью кивнул.

— Но у меня есть новости получше. — Гарри обнял Карлин за плечи и снова обратился к дежурному офицеру: — Детектив третьей степени Берт Грэм, мне приятно познакомить вас с новым коллегой, офицером полиции Карлин Сквайр. С понедельника она приписана к Мидтаун-Норт в качестве моего старшего диспетчера.

Карлин едва сдерживала эмоции, когда мужчины в комнате с любопытством обернулись к ней. Мидтаун-Норт — квинтэссенция Нью-Йорка, здесь сосредоточилось все — от театра на Бродвее до Чертовой Кухни, и получить перевод в этот участок было ее всегдашней мечтой, ставшей явью. Старшим диспетчером у Гарри! Это значит сопровождать его каждый день, быть в центре всех происшествий.

— Что это означает? — поинтересовался Дерик, заметив, как разволновалась Карлин.

Но вместо нее ответил Гарри так, чтобы слышала вся комната.

— Это означает, что команда Бруклинского колледжа и Гарвардского университета готова устроить революцию в расследовании преступлений от 44-й улицы до Южного Сентрал-парка.

Его заявление было встречено градом иронических замечаний.

— Подождите и увидите, мои недоверчивые друзья. Эта маленькая леди и я — почти что Бэтмен и Робин с Западной 54-й улицы.

Его энтузиазм несколько смутил Карлин, но она была слишком взволнована перспективой работы с Гарри, чтобы возражать ему.

— Что касается Бэтмена, — голос принадлежал хорошо сложенному мужчине средних лет, вышедшему из лифта, — то с Квонтреллом сработано великолепно, Гарри, ты прижал этого подонка, и я чертовски горжусь тобой.

Гарри просиял от удовольствия.

— Шеф детективов Хэл Фэррис. Я бы хотел представить вам, сэр, своего давнего друга Карлин Сквайр.

— Вы девушка из Гарварда? Рад познакомиться.

Определение «девушка из Гарварда» не прозвучало сладкой музыкой в ушах Карлин, но препираться с будущим начальником в момент, когда вас представляют ему, было бы глупо, и она ограничилась ответом:

— Мне тоже очень приятно.

— Гарри, спасибо тебе за все, нам с Дериком нужно идти, но я встречусь и поговорю с тобой завтра, о’кей?

— Детка, мы будем говорить с тобой завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. Отныне и навсегда мы — Флойд и Сквайр. — Он поднял воображаемый бокал и сделал широкий жест, как бы обращаясь ко всем присутствующим.

— Не знаю, как благодарить тебя, — сказала Карлин, когда Гарри, обняв ее, повел к выходу.

— Сегодня благодарность за мной, ты сделала огромное дело. — Гарри понизил голос до шепота, и даже Дерику, шедшему на шаг позади, не было слышно, что он сказал.

— Он не очень-то стесняется, ваш друг Гарри, — заметил Дерик, когда они вышли на улицу.

— Да уж, — улыбнулась Карлин, — застенчивым Гарри Флойда не назовешь, но он умнейший коп из всех, кого я когда-либо встречала. Вы не понимаете, как это важно для меня.

— Может быть, — помолчав с минуту, произнес Дерик, — но принять похвалу шефа за вашу работу на свой счет, по-моему, верх наглости, не говоря уже о его пренебрежительном отношении к вашему полу и образованию.

— Дерик, вы действительно не понимаете. Гарри Флойд дает мне замечательную возможность сделать карьеру. Я должна изучить все, то есть познакомиться со всем городом, а Гарри преподносит все это мне на блюдечке.

— Видимо, так оно и есть, — кивнул Дерик в знак согласия, — а теперь давайте праздновать.

И вечер понесся как на крыльях. Сперва Дерик повел Карлин в джаз-клуб на Макдугл-стрит, где квартет под управлением альт-саксофониста исполнял его собственные импровизации на темы Дюка Эллингтона. Когда они вошли в небольшой зал, несколько завсегдатаев помахали Дерику, и даже бас-гитарист — подмигнул им, когда они заняли свои места. После окончания представления они продолжили праздник еще в нескольких полутемных клубах дальше от центра города, и в каждом из них Дерик находил уйму знакомых лиц.

— Есть в Нью-Йорке кто-нибудь, кого вы не знаете? — спросила чуть слышно Карлин, когда они отошли от столика редакторов журналов и стали танцевать под оркестр из Чикаго.

— Я не знаю вас, во всяком случае, так, как мне хотелось бы.

— И сколько женщин слышали это изречение? — выпалила Карлин, пожалуй, излишне поспешно.

Дерик насмешливо-вопросительно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Несколько минут они молча танцевали, и Карлин было приятно чувствовать на талии его уверенную руку. Дерик держался на танцплощадке превосходно и легко двигался в ритме, который задавал оркестр.

«Как хорошо, — подумала Карлин, — когда можно довериться кому-то». Уже многие годы она надеялась только на себя — в Гарварде, в Полицейской академии, даже в участке в Бед-Стью. Все сама, без посторонней помощи. Для нее стало таким привычным быть в одиночестве, что она позабыла, как может быть приятно, когда рядом есть кто-то, кто берет ответственность на себя. Хотя бы в мелочах. Закрыв глаза, Карлин не сопротивлялась, когда Дерик привлек ее к себе и сперва легонько, а потом крепко поцеловал в губы. «Я совсем не знаю этого человека», — мелькнуло у нее на мгновение, но она отдалась блаженному ощущению.

— Карлин, — голос Дерика пробудил ее от грез, — я хочу, чтобы сегодня ночью ты поехала ко мне, я хочу любить тебя.

— Черт возьми, как это по-взрослому! — Его откровенность привела Карлин в замешательство, и ей захотелось спрятаться за шуткой.

Но Дерик был серьезен.

— Я взрослый, как и ты. Я не буду настаивать, если ты откажешься. — Он перестал двигаться под музыку и просто стоял, обняв ее и глядя ей прямо в глаза. — Ты самая необыкновенная женщина из всех, кого я встречал за долгие годы, и я не намерен играть в детские игры.

Раскачиваясь теперь под латиноамериканскую мелодию, Дерик положил руки ей на талию, и они начали медленно подниматься вверх по ее спине, а он наклонился еще раз поцеловать ее. Карлин ответила на его поцелуй, и ее захлестнула горячая волна. Внезапно Дерик отодвинулся.

— Если хочешь пойти, скажи «да», я не собираюсь принуждать тебя.

— О да, хочу. — Слова вырвались сами собой, как будто имели собственную душу, и Карлин показалось, что не она их произнесла. Уступить Дерику, дать себя увести оказалось так просто.

И час спустя, когда они лежали поперек непомерно широкой кровати у него на верхнем этаже на Спрингстрит, все произошло столь же естественно. Карлин забылась в его умелых руках, рядом с его стройным мускулистым телом. Он ласкал ее губами, открывая языком сокровенные места, напоминая ей то, чего она была лишена так долго. Наконец он вошел в нее и показался ей таким знакомым, словно она знала его прежде, любила его прежде. Когда Дерик погрузился в нее, в самую глубину ее, Карлин почувствовала, что ее глаза наполнились слезами.

— Почему ты плачешь? — Дерик приподнялся, заметив влагу у нее на ресницах.

— Как долго… — невнятно пробормотала Карлин. Оказывается, она забыла, как чудесно соединиться с кем-то, позволить себе чувствовать, отдать себя.

Дерик ничего не сказал, просто продолжил движения и крепко сжал ее, заметив, что ее тело замерло от наслаждения. Когда через несколько мгновений к нему тоже пришло блаженство, Карлин, поняв, что он удовлетворен, крепко обняла его.

— Ты восхитительна, — сказал Дерик немного погодя, поглаживая ее грудь и живот.

— Я, вероятно, наименее восхитительна из всех, кого ты повидал за пятнадцать лет, — возразила Карлин, разглядывая журнальные обложки, украшавшие одну из стен спальни.

— Карлин, я не говорю об искусственном совершенстве четырнадцатилетних профессиональных моделей. Ты неповторимая, настоящая женщина, клянусь.

Карлин зарделась от удовольствия.

— Послушай, ты, кажется, говорила, что офицерам полиции не разрешается жить в том районе, где находится их участок? — Дерик приподнялся на одном локте и смотрел на нее сверху вниз, продолжая другой рукой путешествовать по ее телу.

— Да. — Карлин была в полном изнеможении, и даже односложный ответ дался ей с трудом.

— Это означает, что тебе придется оставить свою квартиру. — Он помолчал. — Переезжай ко мне.

Карлин вдруг страшно встревожилась, ей не верилось в то, что она услышала.

— Ты в своем уме? — воскликнула она. — Мы познакомились шесть, пусть семь часов назад.

— Ну и что. Я знаю, что это правильно. Поверь мне. — Дерик медленно целовал ее грудь, с удовольствием сжимая соски.

Карлин очень хотелось снова поддаться ему. Весь этот вечер был волшебным путешествием по сказочной стране. Как просто было бы сказать «да».

— С ума сойти, — пробормотала она, поглаживая его широкие плечи и сужающийся к талии мускулистый торс.

Дерик, усмехнувшись, стал горячо ласкать ее.

— Сойди с ума, Карлин. Я бы сказал, ты должна сойти с ума.

— Ты просто исчадие ада! — Но произнося это, Карлин уже понимала, что согласится.

Карлин опустила стекло автомобиля, который они с Дериком взяли напрокат вечером в пятницу, и прищурилась от яркого солнца, подставляя лицо его теплым лучам.

— Знаешь, тебе не стоит этого делать, иначе в сорок лет ты будешь выглядеть как столетняя старуха, а кроме того, от этого бывает рак кожи. — Поучительный тон Мариссы Форхэм прозвучал как нельзя более неуместно в это тихое утро.

Сидевший за рулем Дерик усмехнулся и избавил Карлин от необходимости отвечать.

— Рак кожи бывает чаще всего, если проводить на солнце два часа из десяти, — ответил он сам, ловя взгляд Мариссы в зеркале заднего обзора.

— Простите, ради Бога, — Марисса была явно недовольна, — я только хотела как лучше. — Она повернулась на сиденье, пытаясь привлечь внимание Спенсера, ее мужа, уставившегося в окно и старательно уклонявшегося от разговора. — Знаешь, даже здесь, на острове, люди совсем не хотят ничему учиться. Помнишь эту даму, что сидела впереди меня в маршрутном такси. Она только и делала, что жевала овсяное печенье. Ну разве я могла не сказать ей, сколько граммов жира содержится в этой дряни. — Мариссе не удалось втянуть в разговор мужа, и она опять наклонилась вперед, адресуя свои замечания Карлин и Дерику. — Вполне достаточно, чтобы угробить себя в расцвете лет.

Дерик заехал на стоянку у кафе-кондитерской и вышел из машины.

— И сколько же преждевременных смертей от овсяного печенья ты наблюдала, Мар? — насмешливо спросил он, глядя на Мариссу.

— Можешь смеяться сколько угодно, — ответила она, тоже выйдя из машины, — но как бы то ни было, у меня нет причин расставаться с жизнью.

Карлин выбралась из автомобиля и пошла в зал мороженого.

— Пожалуйста, пломбир. Двойную порцию ванильного и побольше взбитых сливок и орехов.

Даже не глядя на Мариссу, Карлин чувствовала, что у той от изумления открылся рот. По правде говоря, Карлин не особенно любила мороженое, но удержаться от демонстрации не могла. Только Дерик умел обращаться с надоедливыми людьми, у него был величайший талант — не кривить душой и оставаться абсолютно вежливым. Карлин же так и тянуло воткнуть шпильку, если она находилась среди людей, которые ей не нравились.

«Какая гадость», — подумала она про себя, когда молодой официант подал ей большой бумажный стакан, доверху наполненный чем-то липким и сладким. При первом же глотке у нее полностью пропал аппетит. «Я наказываю себя, а не Мариссу». Внезапно рядом с ней оказался Дерик, он решительно вонзил пластмассовую ложечку в пломбир и поднес ее ко рту.

— Можно тебе помочь? — ласково спросил Дерик, прежде чем отправить мороженое в рот.

— Да, пожалуй, — с благодарностью ответила Карлин. — А ты не хочешь съесть все целиком?

— Нет уж. Давай пополам, — сказал он весело и, увидев, что Марисса и Спенсер заказывают охлажденный йогурт, добавил, понизив голос:

— Хотя, мне помнится, ты не очень любишь ванильное мороженое и, уж точно, не выносишь взбитые сливки.

— Виновна, виновна, виновна, — улыбнулась Карлин, отдавая пломбир Дерику. — Дьявол попутал, честное слово.

— Нет, дорогая, — Дерик нежно поцеловал ее в нос, — дьявол будет сопровождать тебя в ад, когда ты получишь солнечный удар, снова выйдя под открытое небо.

Карлин рассмеялась. Здесь так легко смеяться, забыть о существовании остального мира. Остров Шелтер — изумительное место, затерявшееся между Сап Харбор на юге и Гринпорт на севере, и чтобы попасть туда, приходилось переправляться на пароме. Весь покрытый лесами, обрамлявшими простиравшийся на несколько миль белый пляж, он воспринимался скорее как Кейп-Код, чем как Нью-Йорк. Единственным недостатком было то, что посещение острова Шелтер было неразрывно связано с пребыванием в особняке Мариссы и Спенсера, внушительном белом здании в Деринг Харбор.

С тех пор как Дерик начал делать развороты для «Сладкой жизни», журнала, который Спенсер основал несколько лет назад, он постоянно получал приглашения на уик-энд; когда Карлин вошла в жизнь Дерика, приглашения, естественно, распространялись и на нее. Но Карлин было трудно установить теплые отношения с людьми, которые даже не пытались скрыть свое презрение к ее работе. Им было явно не по себе рядом с офицером полиции. Тратить время на какого-то невежественного копа! Дерику было на это наплевать, Форхэмы — работодатели, и он максимально использовал ситуацию. Карлин понимала, что для Дерика с профессиональной точки зрения было важно сохранить дружеские отношения с этой парочкой, поэтому она изо всех сил старалась поддержать компанию в их совместных поездках и не замечать ни раздражающей самовлюбленности Мариссы, ни ее высокомерного отношения.

— Это всего лишь коттедж на воде, — каждый раз небрежно говорил Спенсер, убеждая их посетить остров. Но его тон не оставлял сомнений, что их ждет нечто грандиозное.

И так оно и было. Величественное здание с широкой каменной террасой, опиравшейся на огромные белые колонны, с шестью спальнями, пятью ванными и застекленной верандой, пригодной для проведения крупных собраний. Прошедшая неделя у Спенсера была нерабочей, но Марисса осталась в городе, чтобы подготовить к печати одну из двух или трех статей, которые она писала каждый год, и присоединилась к мужу только в пятницу под вечер. Дерик предлагал подвезти ее, но она предпочла маршрутное такси «Санрайз».

— Я живу ради этих нескольких часов свободы, — пояснила она Карлин по телефону вечером в четверг.

«Интересно, — раздраженно спросила сама себя Карлин, — сколько же часов Марисса лишена свободы?»

— Между прочим, почему они называют его маршрутным такси? — тихо пробормотала Карлин, чтобы ни хозяйка, ни хозяин ее не слышали. — Это такой же автобус, каким я ездила из Вестерфилда в Коулвилл. Большой, набитый людьми автобус.

— Это автобус для богатых, — так же тихо ответил ей Дерик.

— Знаешь, Карлин, — окликнула ее Марисса с другого конца зала, — ты могла бы немного времени уделить диете, хотя, я полагаю, твоя компания предпочитает жареные пончики.

Карлин равнодушно посмотрела на нее.

— У кого что болит, тот о том и говорит, — буркнула она себе под нос.

Дерик покончил со своим пломбиром и, бросив стакан в большую корзину для мусора, обнял одной рукой Карлин за плечи, подошел к Мариссе и другой рукой обнял ее.

— Не пора ли вернуться к воде, милые дамы?

Усевшись в автомобиль, все четверо несколько минут молчали, но Марисса не выносила тишины.

— Что вы делаете во время патрулирования? — презрительно спросила она, но с таким видом, словно ее это и в самом деле интересовало.

— Я не участвую в патрулировании. С недавних пор я старший диспетчер, это означает, что я работаю с сержантом и всюду его сопровождаю.

— Если говорить откровенно, — с гордостью вставил Дерик, — Карлин сама сдала экзамен на сержанта, и очень успешно.

Дерик въехал в подъездную аллею Форхэмов и припарковался за красным автомобилем, на номерном знаке которого стояли буквы «Д.М.» — доктор медицины. Марисса дождалась, пока он заглушил мотор, и, выходя из машины, с улыбкой заметила:

— Уверена, состязание было очень трудным.

Карлин промолчала и осталась в автомобиле.

— Полагаю, — ответил за нее Дерик, — не таким трудным, как это бывало в Гарварде, — и, прежде чем открыть дверцу, нежно погладил Карлин по затылку.

— Карлин посещала Гарвард? — Марисса с удивлением обернулась, явно надеясь услышать отрицательный ответ.

— Закончила третьей из семи лучших, так, милая? — невинно спросил он Карлин, когда Спенсер присоединился к жене и они направились по аллее к двери, ведущей в кухню.

Карлин выбралась из автомобиля и подошла к Дерику.

— Спасибо, но в этом не было необходимости. Они не обязаны любить меня. Впрочем, — добавила она с улыбкой, — я тоже не обязана любить их.

— Ты обязана любить меня. — Дерик ласково потрепал ее по щеке.

— Бен, это ты! — раздался из дома восторженный возглас Мариссы. — Ты привез с собой ту очаровательную медсестру со «скорой помощи», о которой мы говорили с тобой на прошлой неделе?

Карлин похолодела. Не может быть. Этого просто не может быть. Но буквы «Д.М.» на номерком знаке, упоминание о «скорой помощи». Бен Дамирофф вполне мог знать Форхэмов; Таш несколько раз снималась для обложки журнала Спенсера и могла представить брата.

— Что-то случилось? — Дерик взглянул на Карлин и, как бы приходя ей на защиту, обнял ее за талию.

— Нет, нет, ничего. Должно быть, легкая дурнота после мороженого. Все в порядке. — Она заставила себя успокоиться и с благодарностью погладила его руку.

А внутри нее все, казалось, кричало. Пожалуйста, пусть это будет не Бен Дамирофф, пусть это будет другой доктор из другого отделения скорой помощи.

Идя к дому, она посмотрела на Дерика, выглядевшего очень элегантным в желтовато-коричневых шортах и темно-синей рубашке; он резко отличался от всех, кого она раньше знала, и был чертовски благовоспитанным, да, именно так. Карлин привлекал в нем веселый характер и заботливое отношение к ней. Ее жизнь наконец-то стабилизировалась. Пусть стабильность — это не самозабвенная страсть, но все же гораздо лучше, чем одиночество. Или неприятности, которые были еще раньше. «Пожалуйста, — молча умоляла она, — не появляйся здесь, не нарушай спокойствия, которое я наконец обрела».

— Бен Гинзбург. А это мой самый лучший фотограф Дерик Кингсли и его любимая девушка Карлин.

Карлин даже не обратила внимания, как покровительственно прозвучали слова Спенсера, она всматривалась в седого мужчину лет под пятьдесят, который с улыбкой обернулся к ней. «Спасибо», — молча поблагодарила она, пожимая протянутую руку.

— Мистера Исаакса готовят к замене сердечного клапана на вторник, он будет первым, в семь утра. А биопсия легкого мистера Герберта назначена на час. — Хелен Эфтон одновременно торопливо просматривала бумаги, которыми был завален ее стол.

В те короткие мгновения, пока доктор Дамирофф стоял рядом, ей надо было успеть дать ему полную информацию. Он редко останавливался у ее стола, обычно ей приходилось ловить его на ходу. — К сожалению, между операциями образовалось окно, но ничего не поделаешь, в промежутке будет еще детская операция.

— Все прекрасно, Хелен, спасибо.

— Звонил доктор Лэдд. Вы можете застать его после пяти. Ой, и не забудьте о большом приеме завтра после собрания хирургического отделения.

Бен кивнул.

— Не знаете, какая тема собрания?

Хелен заглянула в свои заметки.

— Доклад доктора Ивертса «Быстрое рассечение аорты».

— Отлично, но… — Бен недоговорил, прислушиваясь к звонку персонального телефона в кабинете. — Простите, я подойду к телефону. — Он повернулся и направился к двери.

Бен не видел, как Хелен смотрела ему вслед и не знал, что, как обычно, она подумала о том, что он самый красивый доктор во всей Больнице Милосердия. То, что ей уже пятьдесят два и она тысячу лет замужем, вовсе не означало, что у нее слегка не подрагивало внутри, когда он останавливал на ней взгляд своих больших карих глаз. Какой обаятельный! Не сравнить с другими медиками. И решительность, и уверенность, необходимые хирургу, — все было при нем, и ни грана высокомерия, как у других. Хотя Хелен и понимала, что все хирурги — немного боги, ведь за долю секунды нужно было решать вопрос жизни или смерти.

Впервые въехав в этот кабинет, Бен обзавелся персональным телефоном, потому что предпочитал делать свои личные звонки сам. Когда же появилась Сара, это оказалось просто необходимым. Однако сейчас он надеялся, что это звонила не Сара; ему нужно было закончить массу бумажной работы, и времени на разговоры действительно не было. При этой мысли ему стало немного стыдно. Закрыв за собой дверь, Бен подошел к телефону и потер глаза, на него навалилась внезапная усталость — ничего удивительного, учитывая, что в полночь он оперировал жертву автомобильной аварии, а затем сразу же приступил к операции на брюшной полости и до четырех утра занимался семидесятилетним мужчиной, которого ранили ножом и умышленно бросили на всю ночь, а в восемь Бен снова вернулся к столу и приступил к предварительно назначенной операции на сердце.

Он имел частную практику в «Милосердии», одновременно работая хирургом-травматологом в отделении скорой помощи. Больница шла ему навстречу, и он был избавлен от необходимости заводить отдельный офис и оплачивать персонал, оборудование и все прочее, что необходимо при частной практике, — все это предоставляла больница, а взамен он и еще один кардиохирург, Мортон Лэдд, поделили обязанности хирургов-травматологов, оперируя доставленных на «скорой помощи» и оттачивая на них свое мастерство. Бен получал оклад от больницы, а «Милосердие» часть оплаты от его частных пациентов. Все это как нельзя лучше устраивало его: он имел возможность обслуживать своих больных и продолжать набираться опыта в напряженной работе на «скорой помощи». Но зачастую, а если быть точным — почти ежедневно, его обязанности по скорой помощи сталкивались с частной практикой, и он буквально разрывался на части.

Вот такие напряженные дни напоминали ему интернатуру, длившуюся примерно год после окончания медицинского факультета. Бен воскресил в памяти безумный распорядок работы тех времен: тридцать шесть часов подряд на выездах, потом одна ночь, чтобы поспать, прежде чем заступить на следующую тридцатишестичасовую смену. Наверное, были и какие-то интервалы в подобном графике, они ему как-то не запомнились. В памяти осталась безумная гонка: как только он и его бригада рассчитывали вздремнуть на узких кушетках в дежурной комнате, у пациента наступала остановка сердца; все сигнализаторы звонили одновременно, бригада мчалась в палату, отбрасывая давящую усталость и черпая неизвестно откуда приток адреналина, чтобы спасать жизни. Это и мучило, и пьянило. Бен не случайно выбрал специальность, где быстрота действий и последующие долгие часы упорной работы были платой за возбуждение и упоение победой жизни над смертью. «Но постой, — криво усмехнулся Бен, — тогда мне было двадцать шесть, а сейчас я тридцатитрехлетний старик». Он слишком хорошо знал, как быстро сгорают врачи, работающие на «скорой помощи».

— Алло, — ответил он в трубку.

— Бен, милый, это я. — Мягкий выговор Сары Фолклин обычно успокаивал Бена, однако в данный момент у него не было особого желания болтать с ней.

— Привет, дорогая. — Он постарался, чтобы ответ прозвучал радостно, Сара заслуживала этого. — Как ты?

— Великолепно. Но мы не разговаривали уже несколько дней, и я надеюсь, тебе удастся удрать сегодня вечером ненадолго.

— Сегодня? — Бен нахмурился, глядя в свой календарь. Он упустил из вида, что сегодняшнее число обведено и рядом стояла пометка «годовщина». Это был год с тех пор, как они начали встречаться, и по некоторым выскользнувшим у Сары замечаниям Бен понял, что она планировала устроить по этому поводу большое торжество. Ко всему прочему он обнаружил еще, что по невнимательности принял приглашение на обед с Наташей и ее другом Итаном. Бен настолько устал, что, несмотря на всю его любовь к сестре, откровенно говоря, не чувствовал большого желания идти на эту встречу. Положение не улучшилось, когда он неожиданно наткнулся на пачку розовых телефонных сообщений, ожидавших ответа.

— Сара, — сказал он нежно, — мне черт знает как не хочется этого говорить, но не могли бы мы отпраздновать в другое время?

— Бен, ты не можешь… — Ее голос слегка задрожал от разочарования.

— Прости, — вздохнул он, — но это так. Я обещаю тебе устроить праздник.

— Но прошло почти три недели. — Теперь ее голос звенел от гнева.

Бену показалось смешным, что именно она давит на него. Ведь из них двоих была семья у нее. И чаще она не располагала временем для встреч.

— Пожалуйста, Бен, — ее голос стал мягче, — я действительно соскучилась по тебе. Кроме того, это особый день, и я хочу отметить его с тобой сегодня, а не в другое время. Пусть я не могу провести с тобой вечер, но я рассчитывала хотя бы на несколько часов.

Бен взглянул на часы, без четверти пять. С его стороны нехорошо было забывать и будет приятно увидеть Сару.

— Тогда, может быть, встретимся у меня в половине седьмого и выпьем шампанского?

— Отлично. До встречи. — Она положила трубку.

Бен сел и взялся за кучу телефонных сообщений, постаравшись в следующие полчаса сделать как можно больше звонков. Если поторопиться, он успеет в ювелирный магазин на Мэдисон-авеню, который Сара очень любила. Бен снял белый халат, сменил его на темно-синее пальто, висевшее на крючке за дверью, попрощался с Хелен, которая тоже собиралась уходить, и выбежал из больницы.

Маловероятно, что ему удастся найти такси в час «пик», поэтому, продолжая оглядываться в поисках машины, он быстро пересек 79-ю улицу и зашагал в сторону Мэдисон-авеню, а затем к центру города. Если он правильно помнил, магазин был в районе 60 — 61-й улицы. Ноябрьский вечерний воздух бодрил, и Бен, меряя шагами улицу, чувствовал, что проветривание просто необходимо его мозгам. Он слишком много времени проводил взаперти в своем кабинете без окон или в лаборатории, не говоря уже об операционной. Но он не променяет их ни на что на свете. Добиться осуществления своей мечты — вот чем он жил после смерти матери, вот что подгоняло его, когда он прокладывал себе дорогу в Государственном университете штата Нью-Йорк в Бингемтоне, вкалывая одновременно на нескольких работах. Бену необходимы были деньги на учебу. Он завоевывал все стипендии, какие только мог получить, но даже этого было недостаточно. Правда в том, что пробиться ему помог покер. После того как он — новичком — принял участие в подпольной игре с высокими ставками, покер покрывал примерно треть его расходов. Бен продолжал играть в покер и во время учебы на медицинском факультете в Колумбии, несмотря на то что выигрыши не спасали от необходимости делать непомерные займы для оплаты долгих лет стажировки. Ставки, ставки… Чем лучше он играл, тем выше поднимал ставки и — тем больше ненавидел игру. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, ничто в мире не могло заставить его сесть за карточный стол.

«Сокровища Эдельмана» были открыты до шести, значит, у него есть еще двадцать минут, чтобы выбрать Саре подарок. Когда Бен вошел в небольшой магазин, крошечные колокольчики на двери слабо звякнули, и ярко накрашенная женщина за прилавком улыбнулась ему.

— Добрый вечер, сэр. Могу я вам помочь? — вежливо спросила она.

— Да, благодарю вас. — Бен сразу же принялся рассматривать сверкающие коробочки в витрине, растерявшись и не представляя, что можно выбрать за эти короткие минуты. — Мне нужен подарок для женщины, что-нибудь типа юбилейного подарка.

— О, понимаю, юбилей свадьбы, — кивнула женщина. — Может быть, что-нибудь связанное с числом лет со дня вашей женитьбы. Но, похоже, вы еще слишком молоды для бриллиантов в одну шестидесятую карата. — Она рассмеялась своей шутке.

Бен пристально посмотрел на женщину, пораженный неожиданной мыслью, что мог быть женат на Саре, но ответил спокойным тоном:

— Нет, на самом деле это не юбилей свадьбы. Просто обычная дата. Пожалуй, подойдет пара сережек.

Он вздохнул. Банальная затея. Кроме того, ему не нужно было говорить себе, что покупкой нелепо дорогого подарка он старался загладить свою вину перед Сарой! Непростительная забывчивость. Внезапно ему пришло в голову, что он выбрасывает деньги на то, о чем и не собирался помнить. Именно поэтому он чувствовал вину.

Нагнувшись, Бен рассматривал набор браслетов и сережек-подвесок с замысловатой чеканкой, не особенно разбираясь в украшениях. Он знал от Сары, что магазин славился этими подвесками, и у нее был купленный здесь браслет, который она обожала. Она несколько раз упоминала, что была бы счастлива иметь пару подходящих к нему сережек. Что было вырезано на подвесках, болтавшихся на ее браслете? Он беспомощно рылся в памяти. Монеты? А может быть, лошади?

Через десять минут Бен шел домой, неся в кармане маленькую бархатную коробочку с парой сережек за пятьсот долларов с купидонами на подвесках. «Пятьсот долларов за сережки, — мрачно подумал он. — Было время… Ну, да ладно, нечего твердить одно и то же, — оборвал себя Бен. — Сара заслуживает чего-то хорошего». Во всяком случав, теперь он готов к встрече с ней.

Последние два квартала до своей квартиры на 69-й улице Бен пробежал бегом и, помахав в знак приветствия швейцару, который впустил его в дом, поднялся к себе на четырнадцатый этаж почти ровно в половине седьмого. Сбросив пальто, он открыл дверцу холодильника, чтобы удостовериться, что у него есть бутылка холодного шампанского, достал два бокала, но к шампанскому не было ничего. «Ну и праздник», — побранил он себя.

Бен ослабил галстук и пошел умываться, когда раздался звонок. С полотенцем в руке он открыл дверь. Сара стояла на пороге с огромным пакетом покупок, ее длинные до плеч белокурые волосы были, как всегда, тщательно причесаны, косметика минимальна, но нанесена умело; на ней была дорогая, со вкусом подобранная одежда. При виде Бена она улыбнулась, и он тоже ответил ей улыбкой. Несомненно, Сара ему очень нравилась.

— Здравствуй, милый. — Она вошла и нежно поцеловала его в губы. — Я так рада, что ты смог сбежать.

— А как у тебя? Без затруднений? — спросил Бен, снимая с нее пальто.

— Он не должен вернуться домой до полуночи. Не знаю — совещание, операция… Честно говоря, я не слежу, все объяснения стоят одно другого.

Бен кивнул. Дин, муж Сары и ортопед из «Милосердия», нечаянно способствовал знакомству Бена и Сары. Это случилось на собрании учредителей фонда больницы, большом официальном торжественном приеме. Дин Фолклин ненароком толкнул Бена, отходя от одной из групп, пролил выпивку ему на пиджак и больно наступил на ногу; даже и не думая извиняться, Дин в раздражении пошел дальше, как будто это его обидели. Бен быстро все позабыл, но позднее, вечером, когда его спутница отошла поправить прическу в дамской комнате, к нему подошла Сара Фолклин, чтобы извиниться за грубость мужа. Она настаивала, чтобы Бен принял приглашение на ленч на следующей неделе. Бен не видел необходимости в таком великодушном поступке, но не хотел расстраивать ее своим отказом.

«Конечно, — призналась потом Сара, — ленч был обольщением, а не извинением». Она знала, что Дин многие годы обманывал ее, но она-то всегда оставалась ему верна. Пока не появился Бен. Много позже Сара созналась, что при первом же взгляде на Бена в тот вечер в «Милосердии» она поняла, что готова бежать за ним куда угодно. Это совершенно не в ее характере, смеялась Сара, но на этот раз она мгновенно приняла решение и не отступила от него. Затем она все взяла в свои руки и сейчас продолжала устраивать их встречи, чтобы все шло как можно более гладко. Она часто говорила Бену, что ее вполне устраивают их отношения, что она ничего не хочет менять в своей жизни. Естественно, их любовная связь держалась в строгой тайне — Сара знала, что Дин придет в бешенство, если заподозрит что-то, хотя сам позволял себе многочисленные интрижки на стороне. Кроме того, она должна была думать о своем десятилетнем сыне.

Сара прошла вместе с Беном в кухню и стала выгружать из пакета покупки: сыр, крекеры, клубнику, бутылку охлажденного «Дом Периньон» и небольшую белую коробку, перевязанную красной лентой, купленную в одной из самых дорогих кондитерских в Верхней Ист-Сайд.

— Это всего лишь маленький шоколадный торт, — пояснила она, осторожно ставя коробку на стол, — ну какая вечеринка без торта, не так ли?

Бен наблюдал, как Сара непринужденно вела себя в знакомой обстановке, легко двигаясь по кухне и раскладывая по тарелкам еду.

— Как ты догадалась, что я совершенно не подготовлен? — изумился он.

— Не вижу в этом ничего страшного, — рассмеялась Сара. — Почему бы нам не устроить особый праздник, даже если это всего пара часов.

— У меня тоже есть шампанское, к твоему сведению, — заметил он шутливо.

— У тебя и так достаточно забот, — ответила она на ходу, унося блюда с закусками в гостиную.

Бен достал из кармана пальто коробочку от ювелира, положил ее на кушетку и украдкой взглянул на часы. Без десяти семь. Он встречается с Наташей и Итаном в ресторане на Западной 12-й улице — в каком-то ужасно новомодном заведении, какие любит Наташа, — значит, ему нужно время, чтобы добраться туда. Господи, ему следует заняться Сарой, а не планировать свой маршрут, он итак как бы обманывает ее немного, отвлекаясь мыслями на что-то еще, когда они вместе… Сара подала ему бокал шампанского, и Бен поцеловал ее. Признаться, у них никогда не было страстных отношений, Бен как-то незаметно для себя принял тот образ жизни, который ему предложили, и совсем недавно сделал для себя открытие, что у него связь с замужней женщиной, женой врача из «Милосердия», по-видимому, весьма несносного типа. К счастью, они редко сталкивались по работе, да и Дину Фолклину, судя по всему, было плевать на семью. Бену и Саре было хорошо друг с другом, с ней он мог расслабиться, а это много значило, ведь он вел очень замкнутый образ жизни. Давным-давно он воздвиг вокруг себя стену, уроки, преподанные Маргарет Ваал и Джей. Т. Сквайром, не прошли даром. Бен усердно работал, старался не вспоминать пережитое в юности, но в душе его царила пустота. И временами он чувствовал ее необычайно остро. Спасала работа, ежедневная круговерть. И еще Сара.

— За нас. — Сара потянулась к Бену и еще раз поцеловала его, поднимая бокал.

Он обнял ее и прижался губами к ее губам. Она была мягкой, теплой и такой уютной. А впереди еще столько длинных дней и одиноких ночей. В его жизни всегда были женщины, он не избегал их, но ни к одной он не относился серьезно, не было ни одной, кого он действительно хотел бы удержать.

Бен погладил Сару по волосам, потом взял у нее бокал с шампанским и поставил его на кофейный столик. Сара обняла его, а он продолжал гладить ее волосы, спину, плечи, притягивая ее все ближе, прижимая к себе все теснее. Сара высвободилась и, встав, протянула ему руку. Взяв ее за руку, Бен тоже поднялся, и они отправились в спальню, сбрасывая на ходу одежду. Они легли на кровать, их поцелуи становились все горячее, Бен ласкал ее грудь и сжимал ягодицы; его рука, скользнув между ее ногами, нежно поглаживала ее, пока она вся не стала влажной. Сара со стоном потянула его к себе, направляя внутрь, он погружался все глубже и глубже, а она поднимала бедра ему навстречу, уткнувшись лицом ему в плечо, и вся задрожала в истоме и наслаждении. Бен позволил себе дать волю чувству долгожданного освобождения от всего напряжения дня. Несколько минут они молча лежали вместе, и впервые за много недель Бен чувствовал себя полностью расслабленным.

Позже они вернулись в гостиную, Бен в белом махровом банном халате, Сара в розовом шелковом пеньюаре, который держала в его квартире. Она подала Бену большой кусок шоколадного торта, а потом отрезала себе крохотный кусочек. Когда она снова села на диван, Бен протянул ей бархатную коробочку с украшениями. Ее глаза вспыхнули от неожиданности и восхищения, когда она открыла ее.

— О, милый, они великолепны. Не могу поверить, что ты запомнил. — Она поцеловала его еще раз. — Ты замечательный, сверхзамечательный.

Сара побежала в кухню и достала еще одну коробку из пакета, который принесла с собой, подарок, завернутый в серебряную бумагу с огромным красным бантом.

— Теперь ты.

Бен снял бант. Они занимались любовью, отмечали событие шампанским и изысканным тортом, а теперь обменивались подарками. Так почему же он вдруг снова ощутил пустоту, старое чувство, которое тащилось за ним всю взрослую жизнь. Ощущение, что что-то упущено. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от него, открыл коробку и вытащил из бумажного пакета черный кашемировый свитер. А может быть, было бы лучше, если бы Сара жила с ним, навсегда оставила мужа и переехала к нему? Нет, если бы даже она решила, что хочет этого, он знал — лучше оставить все как есть. Им хорошо вместе, и они так и будут продолжать. Но разве плохо было бы снова испытать страсть? Мысль, пришедшая неизвестно откуда, испугала его. Он очень хорошо помнил, как это было много лет назад, когда он испытывал настоящую страсть, но он не хотел возвращаться в пучину своих воспоминаний.

— Это твой размер? — забеспокоилась Сара.

— Именно то, что нужно. — Надеясь, что говорит искренно, Бен приложил к груди мягкий свитер, чтобы она убедилась — он ему впору.

В глубине зала заиграла виолончель, и Бен, взяв за руку Лесли Джейкобс, сделал несколько шагов вперед, затем они разошлись и, став по углам коврика, наблюдали за приближением Итана.

Он занял свое место между ними. Похоже, он не очень уютно чувствовал себя в смокинге, и вообще в нем чувствовалась не свойственная ему нервозность.

Затем наступила очередь невесты. Наташа выглядела такой сверхъестественно красивой, что ее появление гости приветствовали громким вздохом. Длинное матовое трикотажное платье цвета слоновой кости, созданное специально для нее Алейном Герардом, одним из ведущих дизайнеров Нью-Йорка, струилось по ее изящной фигуре. Бен не был удивлен, что Наташа отказалась от традиционного свадебного платья и остановилась на таком изящном и утонченном наряде, это полностью соответствовало образу, который она для себя избрала. Никакой величественности. Простой фасон платья выгодно подчеркивал грудь и бедра, а цвет очень эффектно оттенял кремовый тон ее кожи. Заключительным штрихом была волна рыжих волос. За всю Наташину карьеру их стрижка и цвет были отработаны таким количеством специалистов, что ни фасон, ни оттенок уже невозможно было улучшить. В сущности, Наташа почти не пользовалась косметикой, но Бен знал от сестры, что ее «естественный» вид требовал от нее многих часов подготовки. Единственными драгоценностями на ней были сережки с изумрудами, подарок Итана на день рождения. Обеими руками она держала небольшой букет бледных чайных роз, и выражение ее лица было совершенно безмятежным, но Бен заметил, что у нее побелели костяшки пальцев, сжимавших нежные цветы.

Итан протянул руку, и Наташа повернулась к нему с той самой сияющей улыбкой, которая блистала с обложек стольких модных журналов. Когда раввин начал церемонию, Бен еще раз отметил, как хороша эта свадьба. Итан — надежный человек, который будет заботиться о Наташе. Бену вдруг стало стыдно, что он думает о ней как о маленькой девочке, нуждающейся в чьей-то опеке. Но, черт возьми, он ее старший брат, и она всегда будет для него младшей сестренкой.

Бен с удовольствием слушал слова свадебного обряда, потом, немного отвлекшись, стая рассматривать присутствующих. Эта маленькая библиотека в «Трибьюн Клаб» спокойно вмещала тридцать человек, но на прием придет еще человек сто. Бен улыбнулся, вспоминая Наташину истерику по поводу просьбы Итана ограничить количество приглашенных на прием и его последующего настойчивого пожелания, чтобы на самой церемонии присутствовало как можно меньше народу. Она никогда не жаловалась на Итана, но Бену пришлось выдержать с полдюжины телефонных звонков, когда его сестра с отчаянием объясняла, что не может исключить из списка людей, с которыми работала. Бен поначалу разделял Наташины чувства, но потом должен был признать, что Итан был прав. Вообще, узнав его лучше за месяцы помолвки с Наташей, Бен обнаружил, что Итан все больше ему нравится, поэтому и предложение Итана — быть дружком жениха на свадьбе — очень тронуло его. «Приятно, что в подружки невесты Наташа выбрала Лесли, сестру Итана», — подумал он, стоя рядом с женихом.

«Обидно, что здесь нет отца и он не видит свадьбу Таш», — отметил про себя Бен. Но прошедшие годы были нелегкими для Леонарда Дамироффа, он сильно постарел и страдал от множества болезней; сейчас у него было нарушение кровообращения, и он сказал сыну, что такое далекое путешествие ему не по силам. Конечно, Бен отдавал себе отчет, что обычная депрессия Леонарда, сопровождавшая его всю жизнь, не прошла. «Если бы только мне удалось отправить отца лечиться», — подумал Бен. Его одновременно огорчало и возмущало отцовское сопротивление всему, что ему предлагали. Прежде никто не ставил Леонарду клинического диагноза депрессии, и в те годы не существовало лекарств для лечения этой болезни, которые есть теперь, но все дело в том, что Леонард абсолютно не желал ничего пробовать. Он не собирался меняться.

Таш отнеслась к известию о том, что отец на свадьбу не приедет, с полным безразличием. Его огорчило это, но он не стал делать ей замечаний.

Покинув Вестерфилд, Наташа практически порвала отношения с Леонардом. Холодность Таш Бен всегда старался компенсировать частыми звонками отцу, консультациями с врачами, лечившими его многочисленные болезни, но сам тоже редко наведывался в Вестерфилд и в этом смысле был ничем не лучше сестры. Решено: что бы ни было, он непременно возьмет несколько дней отпуска и в понедельник обязательно поедет в Вестерфилд.

Немного приободрившись, Бен повнимательнее оглянулся вокруг, рассматривая хорошо обставленную комнату с темными дубовыми панелями и книжными полками на стенах. «Трибьюн клаб» был таким же роскошным, как все подобные места. «Именно такие во вкусе Таш, — подумал Бен рассеянно, — она не хочет надевать свадебное платье, но для венчания выбирает самое традиционное место в мире».

Внезапно Бен похолодел. Нельзя сказать, что для него было полной неожиданностью увидеть ее, нет, но он просто не подготовился. Сделав глубокий вдох, он внутренне сжался и смотрел, как она наблюдает за невестой и женихом.

Она стала совсем другая, чужая ему, но в то же время все еще такая знакомая. И — гораздо красивее, чем прежде. На ее лице отражалась уверенность в себе, которой он никогда не замечал раньше, когда они были моложе. Она молча сидела рядом с высоким седым мужчиной, державшим ее руку в своих ладонях, и выглядела вполне довольной.

На Бена нахлынула волна воспоминаний, которую он с трудом мог выдержать. Он увидел мать и все события, окружавшие ее трагическую смерть. Господи, как он ненавидел эти воспоминания, невозможно передать, какими болезненными они были даже сейчас. Он научился избегать их, но здесь была Карлин, которая снова все всколыхнула. И в то же мгновение на него посыпались картины из того времени, когда они были подростками. Он вспомнил лихорадочное возбуждение, охватившее их в тот вечер, когда они отправились на какие-то нелепые танцы, они были молоды и наивны, но абсолютно точно знали, чего хотели. Он ощутил запах воздуха на берегу озера в ту ночь, вкус ее розовой помады, нежный аромат ее шеи; он вспомнил ночь, когда они впервые любили друг друга в его тесном автомобиле по пути домой с первого Наташиного шоу. Беспорядочный поток сладостных видений из прошлого стремительно накатывался на него. Он ощущал кожу Карлин, когда они лежали оба обнаженные и он ласкал ее в те волшебные часы, которые им время от времени удавалось выкроить. А вот они идут домой после школы, он обнимает ее, а она засунула руку в задний карман его брюк, и им нет дела ни до кого вокруг. Или звонок в дверь крошечной квартиры ее родителей в субботу вечером, и он не может дождаться ее появления на пороге, потому что они не виделись целый день.

Именно в этот момент Карлин подняла голову и встретилась с ним взглядом. Мгновение они всматривались друг в друга. Что, черт побери, происходило с ним все эти годы, почему он считал Карлин ответственной за то, что случилось с его матерью? После ужасов и страданий, с которыми он сталкивался, будучи врачом, скандальная связь их родителей сейчас казалась совершенно несущественной. Обвинять в ней Карлин было невообразимым сумасшествием и ребячеством. Глядя на нее сейчас, Бен чувствовал только непреодолимое желание подойти к ней, обнять ее, сделать… он сам не знал, что. Но он вдруг понял, что просто не в состоянии находиться так далеко от нее, и… стал медленно улыбаться.

Мужчина, сидевший рядом с Карлин, наклонился и что-то прошептал ей на ухо, рассеяв чары, и Бен в смущении отвел взгляд. Он выставил себя идиотом, черт побери. Что он таращится на нее, как снедаемый любовью баран? Она не обращала на меня внимания, вероятно, много лет. За все это время, несмотря на то что так и оставалась ближайшей Наташиной подругой, Карлин ни разу не появилась у нее, когда он приходил в гости к сестре. Разумеется, он всегда держался в стороне, если знал, что Наташа и Карлин вместе, но дело не в этом. Сейчас он сделал дружескую попытку к примирению, и вот что из этого вышло.

Его всегда выводили из себя постоянные Наташины утверждения, что профессиональные достижения Карлин — это его заслуга. Он знал все и о ее обучении в Гарварде, и о ее успехах в полиции, но готов был поспорить, что Карлин никогда ни малейшего интереса не проявляла к его карьере, ни на секунду не задумывалась, что он остался верен своей мечте стать врачом.

Приглушенный звук разбивающегося стекла заставил Бена снова посмотреть на Итана, который как раз занес ногу над завернутыми в белую салфетку бокалами для вина. Когда Итан и Наташа целовались, Бен порадовался выражению истинного счастья, светившегося на лице сестры. Ах, если бы только эта свадьба принесла настоящее спокойствие в ее душу! Быть может, благодаря Итану она поверит в себя.

Бен и Лесли проводили пару из зала.

— Таш, знаешь, чего я желаю тебе? — Бен обнял и поцеловал сестру.

— Знаю, Бен. — Она улыбнулась и, в свою очередь, обвила его руками.

— Ты заслуживаешь всего счастья в мире. Я люблю тебя. — Еще раз крепко обняв ее, Бен отпустил Наташу к другим гостям, которые тоже хотели поцеловать и поздравить новобрачную.

Бен проскользнул в бар, зная, что там, в толпе прибывающих на прием гостей, он сможет избежать встречи с Карлин, и действительно не видел ее, пока не вошел в обеденный зал, где она и ее спутник отыскивали свои карточки. «Как Таш могла сделать такую глупость?» — раздраженно подумал Бен, когда мужчина подвинул Карлин стул; хотя у Таш хватило благоразумия усадить их за разные столы, они оказались прямо напротив друг друга, всякий раз, отрываясь от еды, он волей-неволей смотрел бы на Карлин через стол. Бен незаметно переложил карточки — так, во всяком случае, немного лучше. Рядом с ним села одна из Наташиных подруг-моделей, и он немедленно пригласил ее танцевать, радуясь возможности совсем покинуть стол.

Оказалось, что довольно многим Наташиным подругам захотелось потанцевать с ним, поэтому Бен оказался занятым на большую часть обеда. Однако когда он в конце концов сел, чтобы проглотить кусок, то не мог удержаться, чтобы не взглянуть на Карлин и ее спутника; они оба смеялись и выглядели идеальной парой. Бену не нужно было говорить себе, что неприязнь, которую он чувствовал к другу Карлин, неразумна. Черт с ним. Конечно, он мог преодолеть себя и быть более дружелюбным, но почему он должен делать первые шаги на пути к примирению? «Если бы она хотела поговорить со мной, — подумал Бен с досадой, — она бы сделала это еще раньше».

— Почему бы тебе не пригласить ее танцевать?

Бен испуганно отвел взгляд, перед ним стояла Наташа, явно уловив, куда он смотрел.

— Давай, Бен, — настаивала сестра, — ради прошлых времен, если больше ничего нет.

— А ты так уверена, что я хочу возродить былые времена? — поддел ее Бен. — И почему я?

Наташа только качнула головой, она была слишком счастлива, чтобы обижаться.

— Господи, неужели вы не достаточно наказали друг друга?

Бен ничего не ответил. Тогда она наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Как бы то ни было, я очень люблю тебя и хочу, чтобы вы оба помирились, потому что я всегда оказываюсь в центре холодной войны. Кроме того, вы должны быть вместе, я никогда не перестану в это верить.

Женщина в черной шляпе с широкими полями помахала Наташе с другого конца комнаты, и та отошла, улыбаясь и на ходу здороваясь с гостями. Глядя ей вслед, Бен пристыдил себя. Конечно, он вел себя как ненормальный. Ради Бога, он взрослый мужчина, и нет причины приходить в замешательство при виде девушки, которая в юности была его подружкой. Он снова обернулся в сторону Карлин. Стул ее друга был пуст, а она пила кофе и разговаривала с мужчиной слева. Бен поднялся, быстро застегнул пиджак и решительным шагом направился к ее столу, улыбнувшись ей, когда понял, что она заметила его приближение, и на этот раз она улыбнулась в ответ.

Он был не готов к тому, что можно испытывать такое счастье, стоя возле нее.

— Здравствуй, Карлин, — тихо сказал он.

— Привет, Бен. — Ему показалось, что ее глаза ярко вспыхнули. — Неужели мы на самом деле будем говорить друг с другом? — произнесла она шутливо, но с осторожностью.

— Может быть, не говорить, — засмеялся он, — но как насчет того, чтобы потанцевать? По-моему, это вполне безобидно.

Она кивнула и, встав, взяла его под руку.

— Я даже позволю тебе вести, — пошутила она.

Они прошли к танцевальной площадке и стали лицом друг к другу. Бен чувствовал себя неуклюжим мальчиком, кладя руку ей на талию, Карлин сделала шаг и придвинулась ближе, и в это мгновение все изменилось. Не чувствуя больше неуверенности, Бен привлек ее к себе и, все крепче обнимая, повел в танце. Он не мог поверить чувствам, охватившим его, снова вместе, другого и быть не может. Единственное место на Земле, где он хотел быть, — это рядом с ней. Он вдыхал восхитительный аромат ее волос, ощущал нежность ее щеки, покоившейся рядом с его щекой.

Стараясь овладеть собой, Бен отстранился. «Господи, возьми себя в руки», — приказал он себе. Она подняла к нему лицо, и он был ошеломлен, прочтя в ее глазах, что она чувствовала то же самое.

— Я помню еще один танец, — шепнула она. — После первого выступления Таш… когда мы вместе ехали домой…

Когда они в первый раз занимались любовью. Значит, она тоже думала об этом.

Но он не успел ответить, рядом с ними появился друг Карлин с выражением неудовольствия на лице.

— Дорогая, можно тебя похитить на секундочку?

Карлин повернулась к нему.

— Дерик Кингсли. Это Бен Дамирофф, брат Таш.

— Ваша сестра изумительная девушка, — скороговоркой произнес Дерик, протягивая руку. — Мы с Карлин обожаем ее.

Мы с Карлин обожаем ее. Отвратительный наглец. У Бена было желание дать по морде этому типу. Но какое он имеет право? Он, Бен Дамирофф, для нее больше никто. А этот Дерик — любовник Карлин. Любовник Карлин. Пересилив себя, Бен пожал протянутую руку.

— Простите мою невежливость, но мы с Карлин должны уехать, — извинился Дерик, делая попытку увести Карлин.

— Дерик, пожалуйста. — Карлин безуспешно старалась, чтобы в ее голосе не слышалось досады. — Что за причина вытаскивать меня с танцплощадки. Мы можем задержаться на несколько минут.

— Сожалею, дорогая, но это в некоторой степени срочно.

— Что случилось? — встревожилась Карлин.

— Все в порядке, но, пожалуйста, пойдем. — Он сделал выразительную паузу. — Это важно.

Карлин снова обернулась к Бену.

— Прости, я не знаю, что случилось, но…

— Я понимаю. — У Бена не было желания оказаться пятым колесом в телеге, к тому же то, что возникло между ними только что, уже рассеялось, как туман. — Приятно снова увидеть тебя.

Карлин кивнула, явно с огорчением на лице, и Дерик, жестом собственника положив руку ей на плечи, повел ее к двери, Бен пошел к бару в противоположном углу зала, заказал «Скотч» и быстро выпил, не желая признаваться себе, насколько расстроен. Держа в руке вторую порцию, он вышел из комнаты в поисках места, любого места, где мог бы несколько минут побыть наедине с самим собой.

Бен вошел в один из крошечных библиотечных залов и устало опустился в кожаное кресло, потягивая выпивку и размышляя над тем, что, черт возьми, на него нашло. Это произошло потому, что он слишком усердно трудился, чтобы быть хозяином своей жизни, потому, что предпочитал получать удовольствие от работы, а не от любви. Но в любом другом случае все было бы гораздо больнее. Вероятно, Карлин на мгновение вернула его чувства, но это всего лишь короткое помрачение, мимолетная ностальгия. У нее постоянный любовник, и она с ним, несомненно, счастлива.

Он встал и подошел к двери. Нехорошо обижать Наташу, но у него появилось желание поскорее смыться. Выйдя, он взглянул налево в длинный коридор. Карлин. Она вышла из дамской комнаты в конце коридора и, наклонившись, что-то искала в сумочке. Подняв голову и увидев Бена, она замерла на месте. Он медленно двинулся в ее сторону, а она стояла совершенно неподвижно, глядя ему прямо в глаза. Он шел все быстрее и быстрее, пока не оказался возле нее, не заключил ее в объятия и не прижался губами к ее губам. Она выпустила из рук сумочку и обняла его за шею. Их поцелуй был ненасытным, отметающим все вокруг. Бен был ошеломлен силой влечения к Карлин, поднимавшегося в нем с такой необузданностью, что он с трудом мог дышать. Он не мог вспомнить, когда в последний раз испытывал прилив такого желания. Его губы двигались по ее лицу, касались глаз, скользили по шее, исследуя каждый дюйм.

— Бен, — услышал он ее шепот, — о, милый Бен.

Он хотел бы сорвать с нее одежду и броситься с ней на пол прямо здесь и прямо сейчас. Дыхание Карлин перешло в хрипы, она высвободилась из его рук и попятилась, чтобы он не мог ее достать.

— Бен, я…

Он так и не услышал, что она собиралась сказать, потому что из вестибюля донесся раздраженный голос Дерика.

— Карлин, ты идешь или нет?

Карлин вздрогнула с выражением вины и страха на лице, и Бен почти услышал ее мысли — интересно, видел ли Дерик, как они целовались. Она нагнулась, торопливо подобрала сумочку и, не оглядываясь, поспешила в вестибюль.

Бен прислонился к стене, в нем боролись стыд и злость. Она хотела, чтобы он целовал ее. Черт, она хотела, чтобы он занялся с ней любовью. В какую игру она играет? Она вызвала в нем всех демонов прошлого, вынудила его следовать желанию, которое пробудила, а потом повела, как собаку на привязи. Он понимал, что несправедлив, но гнев не давал ему возможности мыслить здраво. Господи, он сам упростил ей задачу. Жалкое существо.

Одним махом она уничтожила все преграды, все барьеры, которые он возвел в своей душе за много лет. Пока он контролировал свои эмоции, он верил, что мог управлять всем происходящим. А теперь? Почему она поцеловала его? Поцеловала и преспокойно ушла спать со своим приятелем, посмеиваясь, что ее старая любовь Бен Дамирофф все еще сохнет по ней? Она вернула его к боли прежних лет и, видимо, всегда будет это делать. Когда же он наконец избавится от этого наваждения?

— Кембридж, ты прямо ходячая реклама образованию. — Полицейский комиссар Родригес чуть ли не сиял, наблюдая, как Карлин записывает имя «Эймос Ричардс» в вертикальную колонку на доске убийств Мидтаун-Норт.

— Это уж точно, — присоединился к разговору лейтенант Эрни Фэллон, бригадный командир полицейского участка. — Месяц назад она была первой на экзамене на звание лейтенанта. — Он выразительно прищелкнул языком. — Несколько лет назад — первая на экзамене на сержанта, теперь — на лейтенанта.

— Хватит, ребята. — Карлин не из скромности остановила дальнейшие восхваления. В любую минуту мог войти Гарри.

Эрни видел, как она поглядывала на дверь его кабинета, но, понизив голос, продолжал:

— Бедолага несчастный, — покачал он головой.

Комиссар Родригес не понял.

— Гарри Флойд, — пояснил Фэллон, — наставник и покровитель Карлин. А теперь вообрази: парень одиннадцать лет ждал возможности быть допущенным к экзамену на лейтенанта. Одиннадцать лет. Потом появляется Кембридж и завоевывает первое место, а Флойд остается на втором, можете представить себе? Она отбирает у него очко прямо из-под носа.

Фэллон фыркнул, комиссар тоже рассмеялся, а Карлин было не до смеха. Это должен был быть момент их общего триумфа — и ее, и Гарри. Недавно они наконец поймали преступника, который за предыдущие шесть месяцев ограбил и убил троих ювелиров на 47-й Вест-стрит. Долгие дни и ночи они посвятили расспросам всех владельцев магазинов, покупателей и случайных прохожих, следуя за каждой ниточкой, не упуская ни одной детали. Затем провели компьютерный поиск по всему Северо-Восточному коридору, напали на след, который вел из Ричмонда, штат Вирджиния, в Бостон, и наконец с помощью кучи доказательств вышли на главаря, Эймса Ричардса, который почти наверняка будет признан виновным. По мнению Гарри, это и была работа детектива, но, кроме того, им, казалось, сопутствовала удача. И тут этот экзамен, которого Гарри так ожидал. Наверняка он в отчаянии, ведь победителем оказалась она, Карлин.

Она опять глянула на дверь. Если Гарри войдет и услышит, как Фэллон в который раз соловьем разливается по поводу ее победы… Карлин не переставала удивляться, насколько бесчувственными были большинство ее коллег. Государственные экзамены проводились без всякого расписания, как Бог на душу положит, поэтому Гарри, получивший звание сержанта за много лет до нее, вынужден был ждать десять лет, чтобы пройти тест на лейтенанта. Да, ей повезло, она завоевала первое место, но ни к чему поднимать вокруг этого такой шум. Они с Гарри составили отличную команду с того момента, когда он впервые привел ее в бригаду детективов. Даже став, как и он, сержантом, получив отдельное подразделение, Карлин работала в связке с Гарри и очень дорожила этим, гораздо больше, чем формальной победой на этом дурацком экзамене. Ей нравился Гарри, и она была обязана ему своим значком детектива и успехом во многих крупных делах, но Карлин была не глупа и видела, что Гарри не тот человек, который теперь легко примет помощь, его амбиции служили поводом постоянных шуток в участке. Когда ее производство в чин лейтенанта было оглашено раньше, чем его, как это должно было случиться с учетом их стажа, он не смог даже скрыть разочарования.

— Разве кое-кто не угощает нас сегодня ленчем?

Услышав голос Гарри, Карлин вздрогнула и, увидев перед собой настоящего Гарри Флойда, устыдилась своих мыслей. Это ее друг, а не какой-то честолюбивый тип, который превыше всего готов поставить свою обиду.

— Эй, Мануэль, как ты считаешь, — возбужденно воскликнул Гарри. — Эймос Ричардс заслуживает трех мартини с водкой у «Галахера»? Не так ли, Кембридж? — Обращаясь к комиссару, Гарри дружески обнял Карлин за плечи.

Родригес с радостью согласился.

— А для тебя, Карлин? Мартини с водкой или, может, большую бутылку вина?

— Сказать по правде, я больше думаю о бифштексе.

— Раз за дело взялся комиссар, я не отстану. — Бригадный командир Фэллон схватил со стула свое пальто.

Прошел уже час, от выпитого спиртного у всех на щеках разгорелся румянец, и комиссар предложил тост за Карлин и Гарри.

— За двух лучших детективов города Нью-Йорка.

Карлин с удовольствием подняла свой бокал, но, обернувшись к комиссару, заметила нечто, привлекшее ее внимание. В противоположном конце ресторана она узнала блеск бриллиантовой серьги и седую голову. Дерик. И не один. Она не могла поверить своим глазам — его рука гладит локоток женщины, сидевшей рядом с ним. Карлин узнала и даму — модельер, работает на многие журналы Херста. Значит, Дерик оказался в Вест-Сайде, чтобы поснимать для Херста, решила она. Дерик и эта женщина были друзьями еще до того, как у него появилась Карлин, и Карлин это хорошо знала. «Его хлебом не корми, дай лишь только потрогать», — сказала она себе с легкой досадой. Но вот женщина подняла другую руку и начала медленно водить пальцами по губам Дерика. Да уж, дружеским жестом это не назовешь. Карлин едва удалось сохранить бесстрастное выражение лица, когда она увидела, как те двое слились в долгом поцелуе. Испытывая обиду, она повернулась к ним спиной, молясь, чтобы никто из мужчин за столом не заметил ее переживаний.

— Гарри, мне пора домой, — внезапно сказала Карлин.

— Конечно, крошка, я отвезу тебя куда надо.

Его тон показался Карлин подозрительно доброжелательным, поэтому она не удивилась, когда, усевшись в автомобиль, он вскользь заметил:

— Некоторые парни… они просто не могут удержаться. — Гарри сочувственно похлопал ее по руке, направляясь вниз по Бродвею. — Я хочу сказать, он любит тебя, точно. Это все видят. Но такой парень, как Дерик… для него это как раздача подарков.

— Ты стараешься убедить меня, что он не смог бы не изменять мне, даже если бы очень постарался, — язвительно заметила Карлин.

— Кембридж, если бы я крутился с куколками, которых Дерик видит каждый день, я, вероятно, лет пятнадцать назад бросил бы Мэрилин и ребят в придорожную канаву.

Карлин чувствовала себя оскорбленной, хотя нутром понимала, что Гарри пытался ее развеселить.

Непроизвольно перед ней всплыл образ отца.

— Эй, послушай, — Гарри смутился, поняв, что сморозил что-то не то, — насколько я могу судить, Дерик любит тебя, и этот пустяк для него ничего не значит.

— Но для меня значит, и очень даже много, — ответила она чуть не плача.

Может, для Дерика это действительно пустяк, размышляла она про себя, пока Гарри проезжал мимо 14-й улицы. Она подумала о годах, прожитых вместе с Дериком, о его нежности, заботе, об изумительных уик-эндах, проведенных вместе, о его сильных и ласковых руках, когда он делал ей массаж после тяжелого дня. Несмотря на все его недостатки, его великодушие и привязанность были неподдельными. Остается один-единственный вариант — он не в состоянии любить меня. Однако глубоко внутри она чувствовала, что это не так. Гарри абсолютно прав, Дерик любит ее, все это не может быть фальшью, но, когда дело касается других женщин, он, видимо, не может удержаться, даже рискуя при этом все потерять.

Карлин поблагодарила Гарри, что он подвез ее к дому, помахала на прощание и вошла внутрь. Гарри немного посидел в автомобиле, домой на Стейтен Айленд он не торопился. Выехав, наконец, на шоссе, он мельком взглянул на себя в зеркало. «Ну и чему ты сейчас улыбаешься?» — спросил он себя. Неужели ему доставляет удовольствие видеть, что у Карлин свои взлеты и падения? Нет, конечно, нет, но, черт побери, небольшое удовлетворение от того, что жизнь Карлин Сквайр тоже далека от совершенства, он чувствовал. К тому же к ее карьере это не имело никакого отношения. Он вспомнил свой разговор с женой в тот вечер, когда сообщил ей о результатах экзамена на чин лейтенанта. «Я же говорила, что она сядет тебе на шею», — заныла Мэрилин. Она никогда не доверяла Карлин, считала, что молодая женщина использует его, высосет из него его знания и информацию и, получив все, что ей нужно, без колебаний втопчет в грязь. Слава тебе, Господи, что она давно уже избавилась от этих дурацких подозрений, что они с Карлин спят вместе. Мэрилин ошибалась и в том, и в другом. Гарри знал, что Карлин все сделает для него, она была, по существу, его самым надежным союзником, но это не мешало ему изредка чувствовать, что она наступает ему на пятки. «Я бы не желал Карлин настоящей неприятности, — говорил он себе, направляясь на юг, — но маленькая размолвка с приятелем не убьет ее».

Карлин терпеливо стояла у гардероба на первом этаже «Четырех времен года», ожидая, пока молодая женщина за прилавком разберется с кучей меховых пальто, и вдруг почувствовала пристальный взгляд одного из мужчин в очереди позади себя, а затем ощутила легкое прикосновение к плечу.

— Карлин? Карлин Сквайр?

Она обернулась и встретила его откровенно изучающий взгляд, но у нее в глазах не мелькнуло даже намека на то, что она его узнала.

— Я Тони Келлнер. Помнишь, из Вестерфилда.

Карлин долго всматривалась в него и наконец улыбнулась.

— Тони Келлнер! Неужели это ты? — Она выразила все удивление, на какое была способна. Давнишний Наташин школьный друг выглядел как хорошо откормленная копия его самого в юности; темно-серый костюм от Армани и самоуверенная улыбка безошибочно свидетельствовали о преуспевании. Карлин отметила, что он тоже оценивал ее, но в конце концов его лицо расплылось в широкой улыбке.

— А как твоя подруга Наташа?

Карлин не могла удержаться от смеха.

— Похоже, ты не слишком долго придумывал этот вопрос. У нее все чудесно.

— Я видел ее фотографии. — В его голосе проскользнуло любопытство.

— Она сделала замечательную карьеру, — усмехнулась Карлин, — и да, конечно, она замужем, уже почти три года, за Итаном Джейкобсом. Слышал, наверное?

— Да, — пожал плечами Тони, — слыхал.

Гардеробщик подал Карлин короткую кожаную куртку, она просунула руки в рукава, взяла кошелек и большую кожаную сумку и отошла, чтобы освободить место стоявшим позади. Тони последовал за ней, и они остановились у лестницы, ведущей в гриль-бар.

— А чем ты теперь занимаешься? — спросил он вежливо.

— Фактически я свободный писатель, печатаюсь в независимых изданиях, ну и все такое прочее. На сегодняшний ленч меня пригласил старый друг по колледжу. — Они с Гарри обсуждали, говорить ли правду о ее профессии, и пришли к выводу, что не стоит идти на риск. Карлин глянула на часы и покачала головой.

— Мне пора вернуться в офис, где я работаю на этой неделе. — Она натянула перчатки и нежно посмотрела на Тони. — Жаль, что у нас было мало времени, мне хотелось бы знать, чего ты достиг.

— Почему бы нам не позавтракать как-нибудь вместе? Я уже много лет не говорил ни с кем из Вестерфилда. — В тоне Келлнера звучали явно заискивающие ноты.

— Да, конечно, я не против. — Карлин протянула руку в знак прощания.

— Как насчет следующего четверга? Можно встретиться прямо здесь, если тебя это устроит. — Он взял ее ладонь и выразительно сжал, не выпуская, пока не получил ответа.

— О’кей, — согласилась Карлин после короткого раздумья, — значит, в следующий четверг. В час тебе удобно?

— Вполне. И если Наташа недалеко, почему бы тебе не пригласить ее с собой?

— Постараюсь. — Карлин в последний раз улыбнулась Тони.

«Когда рак на горе», — пробормотала она себе под нос, выйдя на 52-ю улицу и направившись к Парк-авеню.

Окровавленное тело двадцатисемилетней женщины напоминало куклу, брошенную через всю комнату рассерженным ребенком.

— Ужасно. — Карлин взглянула на Гарри Флойда и почувствовала, что дрожит, несмотря на теплое раннее лето.

Останки Терри Мэдисон с двумя пулевыми ранениями в голову были обнаружены сегодня в пять часов вечера одним из дежурных офицеров позади кубинско-китайского ресторана на Западной 47-й улице, а рядом у ее ног был аккуратно положен телефонный справочник Нью-Йорка.

— Имя обведено? — Гарри стоял рядом и с сожалением смотрел на то, что когда-то было стройной красивой молодой женщиной, понимая, что не имеет права трогать телефонный справочник, пока криминалисты не закончат свою работу.

Карлин утвердительно кивнула.

— Та же красная ручка и те же дурацкие звезды вокруг.

— Мы схватим этого типа, не сомневайся, — уверенно произнес Гарри.

— Вы просто обязаны это сделать, — прогремел сзади голос инспектора Рида Мейлона, — если хотите и впредь получать зарплату от города Нью-Йорка.

Карлин обернулась к Мейлону, набросившемуся на них, и увидела прямо за ним мэра и комиссара полиции.

— Ну уж теперь-то преступник, считай, у нас в кармане, — язвительно шепнула она Гарри после того, как они поздоровались с вновь прибывшими.

Ее нисколько не удивило, что уличным происшествием заинтересовались на таком высоком уровне, ведь всего только за одну эту неделю Терри Мэдисон стала третьей жертвой. Как и в первых двух случаях, в телефонном справочнике, оставленном возле тела, ее имя было вызывающе обведено красной ручкой и окружено красными звездочками. Без сомнения, полицейская лаборатория определит, что обе пули, убившие ее, выпущены из того же оружия, что и найденные в телах двух других жертв. Но самое поразительное сходство преступлений не в этом.

— Мы получили подтверждение по поводу адресов, — доложила Карлин мэру и комиссару.

Первыми двумя жертвами были Мэри Эббот, женщина-скульптор, недавно разведенная с мужем-банкиром, и Джон Роблес, владелец небольшого художественного салона в Вест-Виллидж. Мэри Эббот обнаружили в десять вечера на ступеньках небольшого здания на 55-й Вест-стрит, ее тело было скрыто невысоким бетонным забором, за которым жильцы держали мусорные контейнеры. Роблес лежал в переулке у 73-й Вест-стрит. Рядом с обоими телами валялись телефонные справочники, в которых имя жертвы было отмечено красным цветом. Но самое главное — и Мэри Эббот и Джон Роблес жили на 400-й Вест-Энд авеню и, судя по пожелтевшей телефонной книге, лежавшей у ног последней жертвы, квартира Терри Мэдисон находилась там же. Так что это была серьезная работенка для обоих бригадных командиров из двадцатого полицейского участка и из Мидтаун Норта.

— Мы почти не сомневаемся, что найдем убийцу, — твердо заверил Гарри.

— Необходимо прочесать всю Верхнюю Вест-Сайд до последнего фута, — вступил в разговор Мейлон. — Мы не можем гарантировать, что преступник живет именно в этом районе, и все же…

— И все же нужно предусмотреть и этот вариант. — Приятный баритон мэра не обещал ничего хорошего.

Так как тела были найдены на территории как одного, так и другого участков, Карлин и Гарри могли официально вместе вести расследование. Им не нужно объяснять, что их авторитет будет падать с каждым днем, пока телефониста-убийцу, как окрестила его бульварная пресса, не засадят за решетку. Когда через два дня они с Гарри сидели в полутемной задней комнате «Пиццерии Тома», трудно было поверить, что уже наступило лето, всего за сорок восемь часов термометр упал почти до двадцати пяти градусов[4] и конец июня превратился в середину апреля. Карлин наклонила свою пиццу с помидорами и сыром, дожидаясь, пока солидный избыток масла стечет через край на бумажную тарелку.

— Кембридж, это отвратительно, — сделал ей замечание Гарри, отправляя в рот огромный кусок лепешки со стручковым перцем, грибом и тефтелью.

— Не так отвратительно, как тот свиной корм, который ты только что запихнул в себя. — Карлин сосредоточенно жевала небольшой кусочек пиццы. — Что у тебя в мыслях? Дети? Жена? Дело Тони Келлнера? Есть теории по телефонисту-убийце?

— Не пойму, — засмеялся Гарри, — тебя волнует моя никудышная жизнь или то, что происходит с твоим старым приятелем Келлнером, который, как тебе хорошо известно, в настоящий момент для меня огромный жирный нуль.

— Отлично, тогда давай посмотрим, что же сделали твои подчиненные, — весело отозвалась Карлин.

— По-моему, это сделал буфетчик.

— Гарри, не смеши. — Карлин взяла еще кусочек пиццы и вернулась к преступлениям, которые для них обоих были навязчивой идеей.

— Очень вероятно, — отхлебнув колы, начал объяснять Гарри, — что убийца раньше жил там же; за последние два года из этого дома выехали семнадцать человек, некоторые из них скандалили и вопили по поводу увеличения платы, строительных недостатков и тому подобного, видимо, один из этих ребят и сошел с ума.

— Возможно, — не особенно убежденно согласилась Карлин.

— А по-твоему, кто сделал это? — спросил Гарри, не услышав поддержки в ее тоне. — Какой-нибудь обиженный за тридевять земель?

— Не знаю… Все это как-то слишком понятно. — Карлин взяла еще маленький кусочек пиццы и стала задумчиво жевать. — Словно это преступление, ну, хорошо разыграно.

— Разыграно? — с сомнением повторил Гарри.

— Слишком просто связать все вместе — телефонные справочники, один и тот же адрес — и получить ясную картину. — Карлин понимала, что это звучит нелепо, но инстинкт опережал ее мышление, она пыталась объяснить чувство, которое возникло у нее после того, как совершилось второе убийство. — Эббот, Роблес, а теперь Мэдисон — все трое тихие, законопослушные граждане; вовремя платят за квартиру, ходят на работу, живут своей жизнью, никто из них не устраивает шумных вечеринок. По словам управляющего домом, они даже не знали друг друга. Не похоже, что между ними существует связь, как нас пытается уверить в этом преступник.

— Они жили в одном и том же чертовом доме. Ты не считаешь это связью? — не удержался от издевки Гарри.

— Не знаю, — задумчиво ответила Карлин. — И все же здесь что-то не так. Может, я просто чокнутая.

— Вот это дело, — смеясь, согласился с ней Гарри.

Карлин казалось, что она парит в пространстве, и только время от времени она ловила то обрывок разговора, то несколько тактов музыки, то тревожное перешептывание незнакомых голосов. Придя наконец в себя, она сощурилась от яркого солнечного света, падавшего через большое окно, из которого открывался красивый вид, и обнаружила, что лежит одна в большой белой комнате с голыми стенами, пропитанной запахом антисептика, а под накрывавшей ее чистой белой простыней таинственно исчезает множество каких-то трубок.

Сразу же после одной-двух секунд бодрствования Карлин начала чувствовать жгучую боль, пульсирующую на несколько дюймов ниже талии, еще не знакомую, но, казалось, обещающую быть с нею вечно, затем она ощутила, что у нее онемели шея и лопатки, и не было возможности пошевелиться. Она медленно подняла правую руку и с удивлением увидела прикрепленные к локтевому изгибу пластиковые трубки для внутривенного вливания, но даже не попыталась повернуть голову и посмотреть, откуда они шли.

— Не нужно двигаться, милая, — не терпящим возражения тоном приказала молодая медсестра, с решительным видом появляясь на пороге. Она подошла к кровати, опустила металлическое ограждение и, просунув руки под тело Карлин, переместила ее в другое положение, потом подложила руку под голову Карлин и, осторожно приподняв ее, поправила подушки.

— Так лучше, дорогая?

Карлин почувствовала, как успокоились мышцы плеч, но жгучая боль в животе не ослабевала.

— Не можете ли вы что-нибудь сделать и с остальной мной? — спросила она, безуспешно пытаясь улыбнуться.

— Сейчас сделаем. — Медсестра подняла шприц для подкожных инъекций, наполненный беловатой жидкостью, и вколола иголку в бедро Карлин.

Почти немедленно Карлин почувствовала облегчение и уже сквозь сон услышала, как медсестра, мягко ступая, вышла из палаты.

Когда Карлин открыла глаза в следующий раз, то ей показалось, что прошло всего несколько часов, но вошедшая медсестра отодвинула штору, закрывавшую окно, чтобы впустить в комнату солнечный свет, и Карлин поняла, что проспала почти двадцать четыре часа.

— Верно, — подтвердила женщина, подходя к кровати и улыбаясь. — Прошел целый день, но вам нужен отдых. Как вы сегодня?

— Лучше, — улыбнулась в ответ Карлин, мысленно проверяя все части тела, чтобы убедиться, что это на самом деле правда, и обнаружила, что может немного вытянуть ноги, а пульсация в животе успокоилась до притупленной боли.

Внезапно она вспомнила лицо под маской. Воспоминание о том коротком мгновении в операционной наполнило ее странной смесью предчувствия и страха.

— Доктор Дамирофф заходил ко мне? — нерешительно спросила она.

— О, после операции он постоянно заглядывал, но вы все время спали, — радостно сообщила медсестра. — Конечно, теперь, когда вы пошли на поправку, ему не нужно заходить так часто.

Карлин смутилась, почувствовав, что от разочарования ее глаза наполняются слезами.

— Вам стало больно? Помочь? — спросила медсестра, держа наготове шприц.

— Пожалуй, нет.

— Бери, пока дают, — прогремел с порога голос Гарри.

— Это ваше официальное мнение, лейтенант Флойд, или остаток мальчишества конца шестидесятых? — Карлин нежно улыбнулась огромному рыжеволосому мужчине, казалось, заполнившему собой всю комнату.

— Доктору Дамироффу не понравились бы ваши высказывания! — Молодая медсестра со знанием дела погрозила им пальцем и вышла из палаты.

При упоминании имени Бена улыбка пропала с лица Карлин, а глаза подозрительно заблестели от готовых пролиться слез. Гарри подошел к кровати, взял с маленького столика пачку салфеток и протянул ей.

— Все еще так больно, Кембридж? — спросил он участливо.

— Не знаю, что со мной, — покачала головой Карлин и, достав салфетку, крепко сжала ее в руке, стараясь сдержать слезы.

— Знаешь, милочка, в тебя вкачали черт знает сколько анестезии, а говорят, это своего рода наркотик. — Гарри сел в коричневое кожаное кресло возле кровати и схватил ее руку. — По-моему, ты что-то от меня скрываешь…

Карлин почувствовала, что, несмотря на ее неимоверные усилия, слезы все-таки потекли по щекам.

— Знаешь, кто меня оперировал?

Гарри отрицательно покачал головой.

— Бен Дамирофф, брат Наташи Дамирофф, бывшей подружки Тони Келлнера.

— Ага, — произнес Гарри, выпуская ее руку. — Ну и что из этого следует, это он довел тебя до слез?

— На самом деле я не могу его ни в чем винить, — грустно ответила она. — Откровенно говоря, я вообще удивляюсь, что он не зарезал меня, пока я была у него на столе.

— Прости, не понял. — Пока Карлин говорила, Гарри передвинул кресло так, чтобы видеть ее лицо. — Однако это уже намного интереснее, чем обычный визит в больницу к раненому коллеге.

— Хотела бы и я позабавиться вместе с тобой, — мрачно ответила Карлин.

Гарри снова взял ее за руку.

— Так что же все-таки произошло между тобой и этим самым Дамироффом, чтобы ему захотелось убить тебя?

Карлин почувствовала, что ее душа разрывается на части, меньше всего ей хотелось делиться с Гарри трагическими воспоминаниями своего детства, но — была ли тому виной анестезия или нет — что-то толкнуло к откровенности. Видимо, наболело.

— Ты уверен, что готов слушать?

— Выкладывай.

Карлин начала рассказывать о прошлом. Гарри снисходительно улыбался, слушая историю их школьного романа, но, когда она дошла до событий в мотеле «Старлайт», стал более серьезным.

— Да, ничего себе судьба для ребят — носить это в себе всю жизнь, — сказал он, когда она закончила рассказ. — Ты ведь все еще любишь этого парня, верно?

«О Боже, — подумала Карлин, — лучше бы он этого не спрашивал. Неужели после всех этих лет такое возможно?»

От необходимости отвечать ее избавило появление Рида Мейлона.

— О, Флойд, рад видеть тебя здесь. Может, Сквайр, пока ее здесь подлечивают, раскроет для тебя еще пару преступлений в твоем округе.

Гарри покраснел, оттолкнул руку Карлин и встал перед Мейлоном, а тот шагнул вперед и дружески обнял Гарри за плечи, словно они оба разыгрывали веселую шутку. Но под наигранным добродушием Гарри Карлин почувствовала боль, и сейчас же у нее снова заныло в животе.

«Что с ним? — задумалась Карлин. — Почему Гарри, один из лучших полицейских Нью-Йорка, превращается из Джекила в Хайда всякий раз, когда чувствует конкуренцию?» Ответить на этот вопрос она была бессильна, у нее лишь застучало в висках.

— Знаете, ребята, я, кажется, устала, — призналась она слабым голосом и закрыла глаза.

— Прости, труженица, что задержались так надолго, — натянуто произнес Гарри.

— Это была великолепная работа, Сквайр. — Мейлон мягко пожал ей руку.

Когда мужчины вышли, Карлин продолжала лежать с закрытыми глазами. «Не хватало только, — подумала она с отчаянием, — чтобы мой друг Гарри превратился во врага, с меня достаточно и одного недруга, оперировавшего меня…» При мысли о Бене она пошевелилась на кровати. «Интересно, может ли произойти еще что-то плохое?» — подумала она, стараясь найти удобное положение.

— Так, так, так.

Карлин мгновенно открыла глаза. Прямо возле ее кровати стоял Тони Келлнер с пачкой газетных вырезок в руке.

— Подумать только, лейтенант Карлин Сквайр.

Значит, может быть и еще плохое. Она изо всех сил постаралась сохранить бесстрастное выражение. Элегантная одежда Тони — синий блайзер и дорогие желтовато-коричневые слаксы — была не к месту в убогой больничной палате. Зная заведенный порядок, Карлин надеялась, что у ее двери поставят патруль, но, видимо, респектабельный вид Тони послужил ему пропуском.

Тони держал вырезки так, чтобы ей были видны заголовки: «Девушка-полицейский хватает телефониста-убийцу!», «Офицер полиции — женщина раскрывает серию убийств!» Карлин не представляла, что нью-йоркские газеты сделали из нее такого героя.

— Почему же ты не сказала, что служишь лейтенантом полиции? — Тони говорил ровным тоном, но она не могла не заметить вспышку гнева, блеснувшую в его глазах.

Карлин помедлила с ответом, стараясь собраться с мыслями.

— Хотела удивить тебя, — ответила она как можно спокойнее.

— Могла бы сказать, — заметил Тони язвительно.

— Видишь ли, в тот день, когда я столкнулась с тобой в «Четырех временах года», я на самом деле была на задании. — Карлин смотрела подкупающе честным взглядом.

— И что это было за задание? — Вопрос прозвучал вполне вежливо.

— Я не могу раскрывать профессиональную тайну даже другу. — Карлин изобразила самодовольную улыбку, все, хоть отдаленно похожее на оправдание, только вызвало бы у Тони еще большие подозрения. — Могу только сказать, что я выполнила его хорошо.

Тони был застигнут врасплох, он, конечно же, ожидал более хитрого прикрытия, и Карлин забавно было видеть, что ее ответ выбил его из колеи.

— Надо ли понимать так, что если я полицейский, то не могу получать цветы или конфеты? — промурлыкала она.

Тони молча изучал ее, и Карлин почти видела, как крутятся колесики в его голове. Он пришел сюда, твердо уверенный, что она станет оправдываться, а она заставила его посмотреть на все по-другому. Неожиданно Карлин почувствовала, что слишком устала для того, чтобы продолжать эту своеобразную игру.

— Тони, может, ты придешь через несколько дней, когда… — Карлин замолчала на полуслове, потому что в комнату вошел Бен Дамирофф.

— Простите, что прерываю.

В белом халате с болтающимся на шее стетоскопом Бен был невероятно красив. Карлин почувствовала, как у нее сжалось сердце, ее предыдущая нервозность, связанная с появлением Тони Келлнера, не шла ни в какое сравнение со страхом, заставившим ее онеметь.

— Ба, Бен Дамирофф. — Тони. Келлнер протянул ему руку.

— Добрый день. — Бен ответил на рукопожатие, но было очевидно, что он совершенно не представляет, кто такой Тони.

— Вестерфилд, школа, Тони Келлнер. — Он широко улыбнулся. — Наташин мальчик.

— По-моему, мы все уже стали взрослыми.

Хотя замечание прозвучало вполне любезно, не чувствовалось, чтобы Бену доставило особое удовольствие увидеть Тони.

— А вы двое все еще порознь? — Тони перевел взгляд с Бена на Карлин.

— Несколько дней назад я оперировал Карлин, — ответил Бен за них обоих.

— Как повезло.

— Оставьте нас на несколько минут, мне нужно осмотреть больную, — обратился к нему Бен без всякого намека на любезность.

— Конечно. — Тони улыбнулся Карлин несколько излишне заботливо. — Я постараюсь навестить тебя еще, пока ты здесь. — Очевидно, он все никак не мог решить, была ли Карлин откровенна с ним.

— Буду очень рада, — тоже улыбнулась она, стараясь казаться искренней.

Когда Тони вышел из палаты, Бен подошел к кровати.

— Я должен проверить повязки. — Его тон не мог быть более официальным. — Тони Келлнер твой близкий друг? — Он откинул простыню и стал осторожно обследовать забинтованное место.

— Не особенно, — с трудом выдавила она.

— Тебе больно? — Бен быстро убрал руку, ища на ее лице признак боли.

Быть так близко от Бена Дамироффа, чувствовать его холодное прикосновение — этого уже достаточно, чтобы впасть в ступор.

— Все прекрасно. Делай то, что нужно. — Карлин вновь чувствовала себя влюбленным по уши подростком, даже дыхание вновь перехватило, но она заставила себя ответить обычным тоном и посмотреть ему прямо в глаза.

Бен продолжал обследование, его уверенные пальцы время от времени касались кожи вокруг повязки, он вел себя совершенно непринужденно, и Карлин, как зачарованная, наблюдала за его работой, она даже почувствовала, что расслабляется от прикосновений его умелых рук, и следующие его слова застали ее врасплох.

— Значит, выпускница Гарварда решила стать копом.

Карлин не могла поверить своим ушам. Неужели он действительно нанес запрещенный удар? Она неожиданно нашла в себе силы разозлиться. Бен Дамирофф, видимо, долго вынашивал эту фразу. Ее голос снова окреп.

— Так или иначе, демонстрация своего превосходства над беспомощным человеком, мне кажется, не украшает врача.

Бен отозвался так быстро, словно с их последней стычки прошло двадцать минут, а не около двадцати лет.

— Держу пари, тебе нравится командовать департаментом, полным мужчин. — Он смотрел на нее, подбирая следующие слова, как бы прицеливаясь перед выстрелом. — Надеюсь, твое поведение на свадьбе моей сестры помогло тебе отточить свое искусство. — Бен подтянул покрывало до талии Карлин и направился к двери. — Швы выглядят отлично. Доктор Аранов будет наблюдать тебя, пока ты не выпишешься. — Не ожидая ответа, он быстро вышел и закрыл за собой дверь.

Карлин даже не старалась сдерживать слез, а просто лежала в постели и рыдала до тех пор, пока больше не осталось сил. Она мечтала, чтобы Бен, пусть даже и такой злой, вернулся хотя бы на несколько минут, чтобы она успела все объяснить, извиниться, получить его прощение. Она лежала совершенно измученная и несчастная, глядя в окно на сгущавшиеся унылые сумерки. Она понимала, что это было несбыточное желание, и знала, что он никогда не вернется.

У Карлин кружилась голова, и она, сидя на белоснежном диване, безучастно наблюдала за расхаживающими по комнате друзьями Итана Джейкобса. Не больше часа назад Наташа вытащила ее из больничной постели и привезла сюда на коктейль. Таш лихорадочно запихнула в маленькую сумку немногочисленные вещи Карлин и, усаживая ее в ожидавший их автомобиль, объяснила, что приехали давние друзья ее мужа по Каннскому кинофестивалю и Карлин должна заглянуть к ним хоть на минуточку. Карлин не видела в этом особого смысла, ей хотелось поскорее попасть домой, и она пыталась убедить Наташу отвезти ее прямо на квартиру, но Таш настаивала на своем, и Карлин поняла — она что-то затевает. Таш выглядела чересчур веселой, словно неслась в каком-то бешеном фантастическом танце. Карлин поинтересовалась, что стряслось, но подруга только отмахнулась от вопроса. Все это выглядело ужасно подозрительно.

Таш должна бы понимать, что в таком состоянии Карлин не следует отправляться на вечеринку. После двух недель пребывания в больнице боли утихли, но сил пока не прибавилось, и сейчас в Наташиной богатой бархатной гостиной, где многочисленные друзья Итана говорили по меньшей мере на четырех языках, Карлин чувствовала себя неуютно, ее тянуло домой, в постель, но ей не удавалось хоть ненадолго задержать Наташу, чтобы попросить отвезти себя. Наташа без устали сновала взад-вперед, разнося напитки и опорожняя пепельницы, как будто была не хозяйкой, имеющей армию помощников, а расторопной прислугой.

Какой контраст между больничной палатой, в которой она провела последние две недели, и этой экстравагантной вечеринкой! Ее взгляд упал на каминную полку. Фотография Бена! В течение двух недель она молилась, чтобы он заглянул навестить ее. Она отрепетировала покаянную речь в шести различных вариантах, надеясь, что он все-таки вернется, но он, как и пообещал, больше не пришел. «Ну и черт с тобой, Бен», — подумала она и полными слез глазами еще раз взглянула на фотографию.

Выйдя из лифта, Бен помедлил у дверей сестры. «Что я здесь делаю?» — спросил он себя, робея перед необходимостью идти на коктейль. У него не было ничего общего с толпой европейских актеров и режиссеров, и его так же мало интересовали иностранные кинодеятели, как их американский хирург, но Наташа настаивала на его присутствии. Он приводил все возможные доводы, какие мог придумать, но она не позволяла ему увильнуть, и в конце концов он вынужден был согласиться.

«Ну, да будь что будет», — решил он, нажимая кнопку звонка. Последние несколько недель, когда он старательно избегал встреч с Карлин, были сущим адом — куда уж хуже? Прислуга впустила его и проводила в гостиную. Бен остановился в арочном проеме перед шумной толпой, оглядел комнату в надежде найти хоть одно мало-мальски знакомое лицо и неожиданно увидел Карлин. Она сидела на диване в черном брючном костюме, который свободно болтался на ней, бледная и измученная. Наташа, появившись рядом с братом, быстро поцеловала его в щеку и подтолкнула в комнату.

— Что здесь делает Карлин? — недовольно спросил Бен.

«О чем я думала, приглашая Бена?» Наташа почувствовала, что попалась, и второпях подыскивала оправдание.

— Я везла ее домой из больницы, но подумала, что ей будет приятно провести немного времени с людьми после двух недель внутривенных вливаний и перевязок.

Она отдавала себе отчет, что это звучит вызывающе, но не могла придумать, как иначе объяснить пребывание здесь Карлин. Нельзя же позволить брату заподозрить, зачем на самом деле ей нужна Карлин.

Бен повернулся к ней лицом и заметил румянец, который мог означать одно из двух: либо ее что-то тревожило, либо она что-то замышляла, но он был слишком рассержен, чтобы гадать, в чем дело.

— Карлин нечего делать на вечеринке, она только что выписалась из больницы. О чем, черт возьми, ты думала, когда везла ее сюда?

— Я думала, она немного развлечется. К тому же следующие несколько недель она будет дома восстанавливать силы. Что плохого в нескольких минутах общения с людьми? — Бен очень редко сердился на нее, и Наташа чувствовала угрызения совести.

Что бы ни было между ним и Карлин, Бен помнил, что он прежде всего врач и, не став больше препираться с сестрой, направился к дивану, совершенно точно зная, что должен предпринять. Карлин ни в коем случае не следовало отправляться на коктейль в день выписки из больницы. Увидев, какая она бледная и как равнодушно относится к разговору, который шел вокруг, Бен на мгновение задержался. Как эта женщина могла превращать его в такого злого и слабого одновременно? Вид этих людей вокруг нее, поглощающих бутерброды с икрой, остро напомнил ему день Наташиной свадьбы, когда Карлин ушла от него, даже не оглянувшись.

Пока он разглядывал Карлин, какой-то грузный мужчина, держа в руках тарелку с сандвичами и закуской, сел рядом с ней, и Бен увидел, как Карлин побледнела, ее рука потянулась к больному месту, словно толчок растревожил ее рану. Не медля больше ни секунды, он решительно подошел к дивану. Карлин с изумлением посмотрела на него, а он взял ее под локоть и заставил встать.

— Пойдем, я отвезу тебя домой, — твердо сказал Бен.

Карлин, не говоря ни слова, позволила взять себя под руку и повести к двери, заговорив, только когда он усадил ее в свой автомобиль.

— Спасибо, что увел меня оттуда. — Устраиваясь на сиденье, она старалась не смотреть на Бена. — Я и не представляла, насколько обессилела.

— Ты идиотка, у тебя была серьезная полостная операция. Как можно позволить затащить себя на вечеринку? — От беспокойства за нее Бен говорил со злостью.

Карлин чувствовала себя слишком усталой, чтобы дать втянуть себя в войну. Назвав ему свой адрес, она тихо сидела, глядя в окно. Пока он ехал по городу, она старалась припомнить все извинения, которые сочинила, но ни одно из них не приходило в голову, она могла думать только о том, как приятно сидеть с ним рядом. Если бы он не был таким сердитым, если бы она не была такой слабой, могла бы просто потянуться и коснуться его, взять его за руку. Но Карлин не шевелилась, собираясь с силами, пока они не подъехали к дому.

Ничего не говоря, Бен вышел из автомобиля, обошел машину и открыл дверцу. Выйдя на тротуар, Карлин почувствовала головокружение и слегка покачнулась, в то же мгновение Бен подхватил ее на руки и понес в дом.

Он нес ее, и знакомая сила его тела успокаивала ее; обхватив его за шею, она вдыхала его чистый запах, который не изменился с тех пор, как Бен был мальчиком. «На этот раз я не упущу свой шанс», — поклялась она себе.

— Попробуй отпусти меня, — прошептала Карлин, крепко вцепившись в него, — давай, я вызываю тебя.

Бен остановился и с улыбкой посмотрел на нее, эти ее слова, очевидно, затронули что-то у него в душе, и, когда он входил в лифт, ей внезапно показалось, что он помолодел. Бен отнес ее в спальню, уложил в постель, накрыл одеялом, поправил подушку и только после этого ответил:

— Вот я и отпустил тебя. Что теперь?

Карлин приподнялась на локтях. Наступил момент, о котором она мечтала. «Пожалуйста, — молила она себя, — не упусти его снова».

— Бен, в больнице… я была дурочкой. Я понимаю, ты не собирался быть грубым. А та сцена на Наташиной свадьбе… Я вовсе не намеревалась дразнить тебя, клянусь.

К ее удивлению, Бен расхохотался.

— Ну, не чудесная ли парочка мы с тобой? — Он снова уложил ее на подушку, но на этот раз чрезвычайно осторожно привлек к себе и, крепко сжав, нежно поцеловал в губы. — Не лучше ли нам вместо взаимных оскорблений признаться, что мы любим друг друга, что мы принадлежим друг другу на всю оставшуюся жизнь?

Карлин почувствовала, как теплота разливается по всему ее телу. Бен снова поцеловал ее, и на сей раз она ответила на его поцелуй, притянув его поближе. Впервые за многие годы Карлин ощутила полное спокойствие.

— Бен, я люблю тебя, всегда любила, всегда буду любить. Пожалуйста, обещай никогда ни на мгновение не оставлять меня.

Бен не мог сдержать улыбки.

— Что ж… я обещаю не оставлять тебя, пока один из нас не умрет или у нас не начнется следующая крупная ссора. Все зависит от того, что произойдет раньше.

Оба улыбнулись, и он наклонился, чтобы еще раз поцеловать ее. Они жадно узнавали друг друга, их языки возвращались на знакомую территорию, их тела стремились соединиться, как это всегда бывало.

— Не мешает вспомнить, что я твой доктор. — Бен заставил себя отодвинуться и уложил ее поудобнее. — Мы не должны терять голову, — прошептал он, нежно целуя ее в шею, — у нас впереди вся жизнь.

Бен беспокойно ерзал на сиденье самолета, в узком промежутке между рядами кресел ему некуда было пристроить свои длинные ноги. Потом, откинувшись на подголовник, он стал смотреть сквозь маленькое окошко самолета в темноту ночи; медицинский журнал, который он намеревался почитать во время полета, так и лежал нераскрытым у него на коленях.

Пожилая женщина, сидевшая рядом с ним, до сих пор помалкивала, но сейчас подняла взгляд от книги и сочувственно улыбнулась ему.

— По-моему, вам тесно.

— Нет, все нормально. — Повернувшись к ней, Бен с огромным усилием выдавил из себя подобие улыбки.

— Я не ошибусь, если предположу, что вы врач? — продолжала она, жестом указывая на журнал. — Летите по медицинским делам?

Ради Бога, только не сегодня, когда он летел на похороны отца; меньше всего Бену хотелось вступать в беседу, но он не любил грубить.

— Нет, просто семейные дела, — ответил он, надеясь, что на этом разговор закончится.

— О, вы из Олбани? — Женщина повернулась в кресле, чтобы получше его разглядеть. — Моя семья прожила там больше семидесяти лет. Как ваше имя? Могу поспорить, я знаю ваших родителей.

— На самом деле я из Вестерфилда. — Полет казался Бену бесконечным.

— В Вестерфилде живет моя сестра, — оживилась женщина, — у нее собственный дом на Лукаут-Лейн. Вы, наверное, знаете его, они всегда вывешивают над входом американский флаг.

Рассеянно улыбаясь, Бен отключился от ее объяснений, но соседка все продолжала рассказывать. Он вздохнул и погрузился в свои размышления. Леонард умер внезапно от сердечного приступа. Может быть, так оно и лучше для него самого. Но если бы отец долго болел и было бы ясно, что приближается конец, Бен мог бы психологически подготовиться к скорой утрате: У Леонарда, несмотря на всяческие недомогания, никогда не было признаков сердечных заболеваний. Меньше всего Бен мог предполагать, что отца погубит сердечный приступ, но у Леонарда случился обширный инфаркт, когда он возвращался домой из бакалейного магазина, и все было кончено в считанные минуты. «Вот так, — грустно подумал Бен, — я наконец-то совершаю это путешествие домой, чтобы увидеть отца».

А Наташа даже не знала. Она и Итан проводили отпуск, путешествуя по Марокко без определенного маршрута, и связаться с ней было совершенно невозможно. «Зачем делать вид, что она будет убита горем?» — нахмурившись, спросил себя Бен. Конечно, нельзя сказать, что она ненавидела Леонарда, он был ей просто безразличен. Вне всяких сомнений, из них двоих Бен гораздо больше огорчен потерей отца. Но она никогда бы не пропустила похорон, она сидела бы сейчас в самолете рядом с ним, и в эту минуту он заботился бы, чтобы ей было удобно.

Сидевшая рядом женщина наконец заметила, что Бен поглощен своими мыслями, резко прервала свой монолог и с обиженным видом снова занялась своей книгой. «Простите», — подумал Бен, почувствовав внезапную слабость и с трудом собрав силы, чтобы потереть воспаленные глаза.

Похороны были назначены на завтра на десять утра. Бен прикидывал, кто мог прийти, и старые имена и лица чередой проходили перед его мысленным взором, как на параде призраков прошлого. «О отец, несчастный неудачник, — грустно подумал Бен, — ты никогда никому не причинял вреда, но твоя жизнь была полна рухнувших надежд. Сперва дед Дамирофф, этот мерзавец-двоеженец. Боже мой», — покачал головой Бен, после стольких лет он все еще поражался неимоверной жестокости этого предательства. Леонард, оставшись без денег, был вынужден продать большой дом и переехать в их убогую маленькую квартирку в Вестерфилде; потом захудалый магазинчик, где он гнул спину как какой-то никчемный клерк, и потеря всех сбережений, исчезнувших вместе с Маргарет Ваал. Смерть Кит оказалась последним ударом, после нее Леонард, казалось, просто ждал своего конца, он постепенно слабел, боли и недуги приходили друг за другом, и ко всему прочему он остался в полном одиночестве.

«Господи, — подумал Бен, — без Карлин меня, вероятно, ожидала бы та же участь. Годы шли, я делал вид, что все хорошо, потому что у меня есть моя работа, но, по сути, меня постоянно сторожило одиночество». После того вечера на Наташиной свадьбе Бену пришлось взглянуть правде в лицо. Карлин привела его в бешенство, но она также заставила его испытать страсть, на которую, как ему казалось, он уже не способен. Он не мог больше делать вид, что его отношения с Сарой были чем-то большим, чем приятная привычка; это было несправедливо как по отношению к Саре, так и по отношению к нему самому, и он положил конец их связи. Карлин была единственной женщиной, которую он любил, это яснее ясного.

Внезапно Бен почувствовал почти непреодолимую потребность быть с ней. Но, конечно, после операции прошло слишком мало времени, ей еще рано путешествовать.

— Мы начинаем снижаться, — прервал его размышления бодрый голос пилота, — и через несколько минут произведем посадку.

Бен глубоко вздохнул, сейчас время думать об отце, а не о себе.

Наконец самолет подрулил к стоянке, соседка Бена достала свое пальто и сумку, и он улыбнулся ей, но его улыбку встретили холодным взглядом, женщина молча повернулась и ушла. Взяв свою сумку с полки над креслами, Бен спустился из самолета и, выйдя из терминала, пошел на стоянку такси и сел в первую же машину.

— О, будь я проклят, если это не Бен Дамирофф.

Бен испуганно взглянул на водителя такси, который произнес эти слова.

— Не узнаешь меня, нет? — Мужчина повернулся на сиденье и протянул руку. — Джо Ленстоллер, учились в одной школе.

Бен пристальнее посмотрел на брюнета лет тридцати пяти с вытянутым худощавым лицом, стараясь вспомнить мальчика, каким когда-то был этот мужчина. Бен плохо знал Джо по школе, но, приглядевшись как следует, вспомнил.

— Как поживаешь? — Бен пожал протянутую руку.

— Спасибо, нормально, — кивнул Джо. — Вожу такси, зарабатываю на жизнь. Никогда не уезжал из родных мест, не то что ты. — Он рассматривал пиджак Бена. — Слышал, ты стал врачом. Рад за тебя, дружище. Ты всего добился сам.

— Спасибо. — Бен был смущен и не знал, что ответить.

— Я знаю, ты приехал хоронить отца, — лицо Джо стало печальным, — мне очень жаль мистера Дамироффа. — Заметив удивление на лице Бена, он поспешил пояснить: — Наши отцы вместе играли в пинак, вот откуда я знаю о его смерти. Они еще с двумя партнерами играли каждый вечер по четвергам, и эта игра продолжалась по меньшей мере лет десять.

— Правда? — Бен не представлял, что его отец вообще умел играть в пинак, а тем более что он был постоянным игроком. «Рад за тебя, отец», — подумал он.

— Хороший человек твой отец. Знаешь, я собирался завтра привезти на церемонию своего старика. — Джо для приличия помолчал немного, а потом снова обратился к Бену. — Тебя, наверное, подбросить до Вестерфилда? — Он повернулся лицом вперед и задумчиво смотрел на Бена в зеркало, как тому показалось, очень долго. — Бен Дамирофф, — наконец пробормотал он, — о Боже правый.

Бен вопросительно посмотрел на Джо, но тот, ничего больше не добавив, повернул ключ зажигания. После целых десяти минут молчания Джо снова принялся болтать так, будто ничего не произошло, посвящая Бена в жизнь их бывших товарищей по школе.

Когда они подъехали к жилому комплексу, на счетчике было шестнадцать долларов, и Бен полез за бумажником.

— Э, оставь это, — запротестовал Джо.

— Пожалуйста, возьми. — Бен наклонился вперед, пытаясь всучить Джо двадцатидолларовую банкноту.

— Ни за что.

— Спасибо, но я не могу допустить, чтобы ты так поступил… — Бен улыбнулся и бросил деньги на переднее сиденье рядом с водителем. — Завтра утром увидимся?

Джо уехал, а Бен, оставшись стоять на тротуаре, смотрел на жалкое грязное здание. Это был момент, который наводил на него ужас. Наконец он медленно вошел и на лифте поднялся наверх.

Бен предполагал, что увидит подобную картину, но все же был больно поражен тем, какой унылой и запущенной оказалась квартира. За эти годы Леонард ничего не выбросил и не купил ничего нового, мебель стала старой и наполовину развалилась. Бен бесцельно бродил среди этого хаоса, время от времени выбрасывая старые газеты и распечатанные письма, но чаще просто поднимая вещи и снова кладя их на то же место. Вот оно, родительское гнездо, результат жизни его отца и матери. Все, что они оставили после себя на земле — потертые кресла, старая посуда и ничего больше, куча бесполезного хлама, от которого завтра днем предстоит освободиться.

В комнате родителей Бен открыл дверцу шкафа и провел рукой по нескольким пиджакам и рубашкам Леонарда, выношенным до последней степени, и в глубине заметил… Ну, конечно, платья Кит, Леонард хранил их все эти годы. С печальной улыбкой Бен достал их из шкафа. Задвинутые в глубину шкафа на много лет, они бесформенно болтались на вешалках, краски выцвели, от них пахло затхлостью. Бен помнил их все три: светло-голубое она носила очень часто, другое, с красными и желтыми цветами, надевала, когда шла в какое-либо официальное место, а черное с блестками предназначалось для особо торжественных случаев. Бен смотрел на ее платья, ощущал их в руках, и мать на мгновение снова вернулась к нему. Вешая платья на место, он был переполнен жалостью — к себе, к обоим родителям.

Бен провел бессонную ночь в своей старой комнате на неудобной жесткой узкой кровати, которая теперь была ему коротка, с болью глядя на тонкие вытертые простыни и одеяла, выцветшие шторы и обои; при лунном свете он рассматривал школьные флажки на стене, свой старый письменный стол и старые школьные учебники, кое-как втиснутые в стоящий рядом книжный шкаф. Все было поблекшим, словно медленно исчезающим, и, когда наступило утро, он почувствовал облегчение от того, что мог одеться и пойти позавтракать в ближайшее кафе.

Широко улыбаясь, Бен буквально ворвался в квартиру, когда Карлин открыла ему входную дверь.

— Здравствуй, моя дорогая девочка, — поздоровался он, обнимая ее. — Не могу передать, как я рад снова видеть тебя.

Карлин обвила руками его шею.

— Как будто прошли годы, а не дни с тех пор, как ты уехал. Мне очень жаль, что я не смогла быть с тобой на похоронах.

Они обменялись долгим поцелуем, мгновенно растворившись друг в друге.

— Как ты себя чувствуешь? — Бен наконец отстранился от нее и, взяв за плечи, заглянул ей в глаза.

— Чудесно, если быть честной и откровенной до конца, — усмехнулась она, — не смотри на меня так, будто я вот-вот разобьюсь.

— Правда? Не сильно болит?

— Самое неприятное для меня — это так долго сидеть взаперти. Я прямо схожу с ума.

Бен обнял ее за талию.

— Ну, что же, — сказал он серьезно, — если ты чувствуешь себя чудесно, то не могла бы ты пояснить, как именно чудесно? — Он наклонился и долгим поцелуем прильнул к ее губам. — Достаточно чудесно для этого?

— Да, конечно, — Карлин улыбнулась. — Еще, пожалуйста.

Его губы спустились к ее горлу, потом еще ниже, он расстегнул верхнюю пуговицу блузки, и его язык нежно скользнул по выпуклости груди.

— Достаточно чудесно для этого?

— М-м-м, абсолютно, — промурлыкала Карлин.

Не отрываясь от ее губ, он рукой провел по ее груди вниз к талии, затем по талии к спине, к застежке юбки, и оба услышали, как юбка упала на пол.

— А что ты скажешь на это?

Он расстегнул ей блузку и спустил ее с плеч.

— Больше, чем просто чудесно, — прошептала она.

Когда она помогала ему снять куртку и развязать галстук, их губы снова встретились, потом, вытащив его рубашку из брюк, она расстегнула ее и погладила руками его грудь.

— А ты? Как ты относишься к этому?

— Очень хорошо. — Бен поднял ее на руки, как ребенка, и понес к кровати. — Ты думаешь, мы можем…

— Мы должны, — мягко прервала она, — без этого я не выдержу.

Бен заботливо уложил ее на кровать и торопливо сбросил с себя одежду.

— Я мог бы вечно смотреть на тебя, обнимать тебя. — Он лег рядом и помог ей снять трусики и лифчик. — Все это время я только и думал о том, чтобы быть с тобой. Я так люблю тебя.

Карлин гладила грудь и плечи Бена, наслаждаясь его близостью. И как это получается, что каждый раз все так неповторимо, словно происходит впервые? Она нежно целовала его лицо, шею, потом ее губы скользнули вниз и двинулись вдоль его вытянувшегося тела по груди и дальше к упругому плоскому животу. Просовывая руки ему под ягодицы, Карлин грудью коснулась бархатной кожицы его налившегося пениса и услышала, как Бен застонал. Он притянул ее к себе вверх и жадно поцеловал в губы.

Их поцелуи становились все более страстными. Он взял в ладони ее груди, ласково надавливая и поглаживая набухшие соски, затем приблизил к ним свой рот и неторопливо провел языком сперва по одному, потом по другому. Ощущение от прикосновения его теплого языка было невыносимо сладостным.

— Бен… — шепнула Карлин.

— Господи, как я люблю тебя, — ответил он хриплым шепотом, и его руки двинулись вниз по ее животу, чтобы погладить мягкие бедра. Он целовал ее грудь, ее живот, ее бедра, а его пальцы ощупывали желанную влажную плоть, медленно двигаясь туда и обратно и вызывая у нее стоны наслаждения.

У Карлин перехватило дыхание, когда Бен дотронулся языком до ее чувствительного центра и стал медленно и нежно водить по нему. Затем он вдруг сжал ее ягодицы и зарылся в нее лицом, словно ему все еще не хватало ее, его язык двигался все быстрее и быстрее, а она извивалась под ним, вцепившись руками ему в волосы, прижимая его к себе, вдавливая его в себя. Ее дыхание превратилось в отрывистые вздохи, она забросила ноги ему за спину, а он, уже не отрываясь от ее губ, медленно водил внутри нее двумя пальцами. Она почувствовала, как волны страсти накатываются на нее, почувствовала, что приближается кульминационный момент, и у нее вырвался крик. Бен замер, обняв ее за талию и прижимая к себе, пока не затихли ее содрогания. Он подвинулся вверх, к они молча лежали рядом, сплетя руки и ноги. Дыхание Карлин восстановилось до нормального ритма, она испустила глубокий вздох удовлетворения, повернулась к нему и, заглядывая в его глаза, обвела пальцем контур его лица.

— Боже, Бен, это было…

— Только начало, я надеюсь. — Он прижался к ее губам, наслаждаясь их вкусом, потом слегка потерся губами о ее губы. — Мне всегда будет тебя мало.

В ответ Карлин просунула руку ему под голову и снова притянула его к себе, на этот раз целуя еще более страстно, потом перекинула через него одну ногу, нежно прижавшись к нему, перевернулась вместе с ним так, что он оказался на спине, а она на нем, и села, упершись руками ему в грудь. Их взгляды встретились, он положил руки на тонкую талию и стал поднимать их к груди.

— Такие великолепные…

Карлин чуть опустилась и нежно погладила его, чтобы проверить, как сильно он ее хочет, и чувствуя, что в ней снова пробуждается желание. Она требовательно направила его пенис в себя и с томительной медлительностью опустилась на него. Какое-то мгновение она сидела совершенно неподвижно, потом начала двигаться на нем, сперва почти незаметно, затем все быстрее и быстрее, тяжело дыша и упираясь руками ему в плечи, так, что ее тело управляло его телом.

— О Господи! — От этой сладостной пытки у Бена вырвался крик.

Мгновенно обретя контроль над собой, он обхватил ее талию, крепко прижал Карлин к себе, не давая ей возможности двигаться, и погрузился в самую глубину, а она, застонав, вцепилась ногтями в его плечи. Вдруг он снова замер и, все еще оставаясь внутри нее, сел и обнял ее. Ноги ее обвились вокруг его талии, их губы жадно впились друг в друга, все тело Карлин сотрясалось, и они уносились все дальше и дальше.

— Бен…

Он крепко держал ее, прижав к себе, и для них обоих наступил миг блаженства, когда они забыли обо всем на свете, кроме друг друга. Когда все осталось позади, они еще долго не размыкали объятий. Карлин уткнулась лицом в его шею, и ни один из них не хотел, чтобы это когда-нибудь кончилось. Потом, все еще тяжело дыша, они лежали рядом, и Карлин устроилась в изгибе его локтя.

— С тобой все хорошо? — Бен ласково откинул с ее глаз влажные от пота волосы.

Карлин улыбнулась и погладила его руку.

— «Хорошо» — неподходящее слово.

— Хм, — усмехнулся Бен, — вообще-то я имел в виду твой живот. Такая гимнастика не совсем то, что я прописал бы пациенту после операции.

— Ну, — засмеялась она, — если возникнет осложнение, то ведь мой доктор всегда рядом, верно?

— Абсолютно.

Она приподнялась на локте.

— Мне только что пришло в голову, что ты, наверное, голоден. Если твой самолет прилетел в пять и ты приехал прямо сюда, ты ничего ел с самого утра. — Она посмотрела на часы у кровати: — А сейчас уже девятый час.

— Небольшая голодовка — слишком малая плата за то, чтобы видеть тебя. Но вообще-то я бы чего-нибудь перекусил.

— Здесь неподалеку китайский ресторанчик. Обслуживает молниеносно. Как ты относишься к китайской кухне?

— Чудесно, — обрадовался Бен. — Просвети меня насчет меню, и я позвоню, а ты отдыхай. По правде говоря, это слишком сильная нагрузка для женщины в твоем положении, понимаешь.

— В моем положении? — эхом повторила Карлин, смеясь. — В твоих устах это звучит так, словно я беременна.

Короткое мгновение они смотрели друг на друга, осознавая смысл, скрытый в словах Карлин; каждый представил себе ситуацию, в которой мог оказаться, будь эти слова правдой, и оба улыбнулись.

Спустя полчаса они — счастливые, забравшись под одеяло, орудовали палочками для еды, держа на коленях тарелки, до верху наполненные дымящейся пищей, а еще несколько белых переносных судков стояло на подносе рядом с кроватью. Карлин взяла стакан содовой со столика у кровати и посмотрела на Бена.

— Я так счастлива, что ты дома.

— Но не так, как я. — Он поднял один из судков, чтобы положить себе вторую порцию лапши с кунжутом.

— Тебе было очень тяжело в Вестерфилде? — Ее тон стал более грустным. — Мне все-таки хотелось бы, чтобы ты взял меня с собой, я бы справилась с поездкой.

— Спасибо, дорогая, но в этом, право, не было никакой необходимости, — покачал он головой.

Карлин немного помолчала.

— Я очень огорчена смертью твоего отца. Хотя мы давно не виделись, я всегда любила его, ты знаешь. О Боже, Бен, — она вздохнула, — все, связанное с Вестерфилдом, исчезает, словно нашего прошлого никогда не было. Каждый раз, как я говорю с мамой, оказывается, что кто-нибудь из старых соседей разорился, сгорел или просто исчез. После смерти твоего отца…

— Понимаю, — кивнул Бен, — прошлое просто превращается в пыль.

Карлин взяла еще немного еды.

— Может быть, так происходит со всеми, кто уезжает из маленького городка. Может быть, всегда кажется, что мир, в котором ты вырос, прекращает существование, как только ты покидаешь его.

— Знаешь, дорогая, — нерешительно начал Бен после небольшой паузы, — я хочу поговорить с тобой кое о чем из нашего прошлого. Это важно.

— Что-нибудь хорошее или плохое? — беззаботно спросила Карлин.

— Не особенно хорошее, — ответил Бен угрюмо.

Карлин наклонила голову.

— Ты надумал поговорить со мной? Так чего же ты ждешь?

— Это касается Тони Келлнера.

Карлин моментально внутренне собралась, хотя внешне сохранила равнодушное выражение.

— Ну-у, — уклончиво протянула она.

— Ты еще видишься с ним время от времени?

— Время от времени, — повторила она осторожно.

Любую секретную операцию необходимо держать в тайне, но Бен был знаком с Тони Келлнером, и это означало, что она должна быть особенно осмотрительной, чтобы ничего не открылось.

— Кстати, мы с ним договорились встретиться завтра утром за ленчем.

— Карлин. — Бен с болью смотрел на нее. — Звонил Тони Келлнер. Он звонил.

— Звонил? — с недоумением переспросила Карлин.

— В мотель «Старлайт».

Карлин отложила палочки и мгновение неподвижно смотрела в свою тарелку, а потом повторила его слова, словно не в состоянии постичь их смысл.

— Тони Келлнер звонил нашим родителям? — Она покачала головой. — Нет, нет, этого не может быть.

Бен слегка повернулся и наклонился к ней.

— Да, это может быть. И это правда. В Вестерфилде я встретил Джо Ленстоллера. Ты, вероятно, не помнишь его по школе. Мальчишкой он работал в том мотеле и подслушал телефонный разговор. Он узнал голос Тони Келлнера. Он сам сказал мне.

Карлин, не отрываясь, смотрела на Бена.

— Тогда, когда Тони был Наташиным кавалером?

Бен кивнул.

— Но зачем? — Ее голос понизился почти до шепота.

— Не знаю. Ради шутки?

Карлин отвернулась, резко поставила тарелку на ночной столик и выбралась из постели.

— Прости, Бен, но в это трудно поверить, — произнесла она сухо и, достав из шкафа халат, надела его. — Мне нужно на минутку в ванную, я сейчас же вернусь.

Не дожидаясь ответа, Карлин, как могла медленнее, пересекла комнату, с трудом преодолевая настойчивое желание побежать. Она совершенно лишилась самообладания и, едва успев открыть дверь ванной и вскочить внутрь, начала жадно хватать ртом воздух, а ее рана в животе ни с того ни с сего разболелась. Карлин опустилась на край ванны, чувствуя на щеках горячую влагу.

Значит, Тони Келлнер не только глава преступной организации, он еще и тот, кто поломал им юность, разрушил их семьи, а она, как главная фигура секретной операции, должна дружить с ним, быть любезной, завоевывать его расположение и доверие. Одно дело приятельствовать с ним по долгу службы, никак не относясь к нему лично, и совсем другое теперь, когда Бен рассказал ей обо всем.

Она старалась собраться с мыслями и все обдумать, но не могла сосредоточиться. Карлин всем своим существом чувствовала, как близко подошла к тому, чтобы раскрыть дело, и именно сейчас, когда от дружбы с Келлнером зависело так много, приходит это известие. Но он приковал ее отца к инвалидному креслу и убил мать Бена? Если это правда, она не могла представить себе, как будет продолжать расследование. Карлин снова увидела отца и Кит Дамирофф в том номере, когда они отвечают на телефонный звонок и потом в страхе выбегают за дверь, и снова перед ее мысленным взором разыгралась вся сцена, как это бывало тысячу раз с момента происшествия, но сейчас, представляя мать Бена, разговаривающую по телефону, на другом конце телефонной линии, она увидела Тони Келлнера, изображающего из себя полицейского, и услышала, как он, повесив трубку, весело хохочет в то время, как ее отец и Кит мчатся к автомобилю. Она почти явственно услышала скрежет и почувствовала вкус крови, которой, как она узнала позже, было забрызгано все вокруг. «Я могла бы убить Тони собственными руками», — подумала Карлин, чувствуя, как к горлу поднимается желчь.

Она встала, подошла к раковине, чтобы ополоснуть лицо холодной водой, полезла в аптечку за таблеткой аспирина и быстро приняла две.

Конечно, она знала, что будет делать, — она будет продолжать заниматься своим секретным заданием; она полицейский и никогда не выйдет из рамок закона даже ради отмщения, даже если это касается ее собственной семьи. Этого никогда не произойдет, она никогда не допустит, чтобы это произошло, и не бросит дело на полдороге.

Ее мозг лихорадочно работал, оценивая ситуацию. Нет способа доказать, что звонил именно он, невозможно законным путем заставить его заплатить за то, что случилось много лет назад. Но, если она раскроет все его преступные махинации, он заплатит за все сполна. Она станет ему лучшим другом, какого никогда не было у этого подонка, и рано или поздно пригвоздит его.

Прежде чем выйти из ванной, Карлин взглянула на себя в зеркало, чтобы убедиться, что выглядит спокойной. Она не хотела прятаться здесь слишком долго, боясь, что Бен будет волноваться, не случилось ли с ней чего-нибудь. Взявшись за ручку двери, она еще немного помедлила. А что она сейчас скажет Бену? Или, быть может, ей следует посвятить его в расследование. Но едва только эта мысль мелькнула у нее в голове, она тут же отвергла ее, потому что, учитывая, насколько Бен сейчас ненавидел Келлнера, это было слишком рискованно, и, чувствуя себя бесконечно несчастной, она открыла дверь и вышла из ванной.

Бен, отставив в сторону тарелку, просто неподвижно сидел, ожидая ее, и с облегчением вздохнул, когда увидел, что Карлин возвращается назад к кровати. Он полагал, что она будет потрясена новостью, и вначале казалось, так оно и есть, но ее неожиданное спокойствие и то, как она просто встала и ушла, поразили его.

— С тобой все в порядке?

— Конечно, милый. — Карлин слегка улыбнулась, снимая халат и снова забираясь к нему в постель.

— Ну вот, теперь ты знаешь о нем. — Голос Бена стал жестким. — Не могу понять, как у этого типа хватает совести навязывать тебе свою дружбу.

— Да, странно, действительно странно, — ей пришлось собрать всю силу воли, чтобы ее ответ прозвучал обыденно, — и интересно.

— Ты что, сошла с ума? — Бен обернулся к ней, не веря своим ушам. — Интересно?

— Ну да. — Карлин почувствовала, что у нее скрутило живот. — Интересная версия.

Бен сердито откинул одеяло, встал и, не говоря ни слова, натянул брюки. Застегивая ремень, он неприязненно посмотрел на Карлин.

— Ты, вероятно, не поняла, — сказал он резко, — мы говорим о человеке, виновном в смерти моей матери и явившемся причиной того, что твой отец стал несчастным калекой. — Бен заметил, как в глазах Карлин промелькнула боль. — Но приятный молодой парень всего лишь сыграл небольшую шутку, правильно? И у вас двоих нет причин не быть друзьями.

Постель внезапно стала холодной, и Карлин натянула на себя одеяло. Она должна найти в себе силы ответить, взвешивая при этом каждое слово.

— У тебя нет доказательств, что это был он. Слова какого-то парня, якобы подслушавшего телефонный разговор, еще не улика.

Бен от ярости заскрипел зубами.

— Прекрати, Карлин. Прекрати сейчас же. Я не могу слышать спокойно этот бред.

Она отвернулась. Ей, конечно же, следовало придумать что-нибудь получше. Бен — недоверчивый ребенок. Ее мысли отчаянно метались в поисках другого способа объяснить невероятное, но ничего не приходило в голову. Ей нужно время.

— Возможно, ты прав, а я поступаю против здравого смысла, — сказала она мягко. — Знаешь, наверное, я не могу воспринять все это вот так сразу. Или, может быть, просто не могу выразить свои настоящие чувства. — Она надеялась, что он не заметит, насколько мучительной была для нее эта ложь. — Я не знаю… — Она недоговорила фразу.

— Ну, уж я-то тем более не знаю. — Губы Бена сжались в жесткую линию. — Я вовсе не хочу, чтобы ты мучилась и страдала из-за этого, но, Карлин, — он с трудом подыскивал нужные слова, — мы так долго ждали, чтобы узнать, кто виноват, я готов был все отдать, чтобы выяснить это. Теперь мы знаем. Ты можешь говорить, что нет доказательств, но я верю Джо Ленстоллеру. Господи, что я пережил, когда он сказал мне; а ты, похоже, вообще ничего не чувствуешь — ни гнева, ни горя, ни желания отомстить. Что с тобой?

Карлин беспомощно смотрела на него, не позволяя себе произнести ни слова.

Бен снова взглянул на нее, словно увидел впервые в жизни.

— Я полагал, что мы испытываем одинаковые чувства по отношению к этой истории. Но, очевидно, я ошибался. Твои чувства мне неведомы.

— Бен, пожалуйста, давай не будем портить наш вечер. Иди ко мне. — Она жестом указала на еду. — Давай закончим ужин.

Бен еще мгновение пытливо смотрел на нее, затем, приняв решение, кивнул и сел на кровать.

— Отлично.

Он взял тарелку с ночного столика и снова принялся за свой ужин, который теперь был совершенно холодным; и Карлин, хотя у нее совсем пропал аппетит, тем не менее тоже взяла свою тарелку и через силу жевала кусок цыпленка в молочном соусе, стараясь скрыть страдание и думая, как ей вынести остаток вечера. Она ясно представила себе отца, худого и бледного, влачащего жалкое существование в инвалидном кресле, и все из-за той идиотской шутки. Бен решил, что она бесчувственная, если не реагирует на эту ужасную новость, а ей на самом деле хотелось кричать во весь голос, но больше всего она жаждала увидеть, как Тони Келлнер будет гореть в аду. Однако она могла только сидеть и смотреть, как Бен делал вид, что поглощен едой. Он был здесь, совсем рядом с ней, но чувствовалось, что он за миллион миль отсюда.

Бен едва дождался переключения светофора и свернул к Западному Сентрал-парку. Увидев впереди здание, на темно-зеленом навесе которого белыми буквами был написан нужный ему адрес, он быстрым шагом направился к нему, не замечая автомобиля Карлин, припаркованного в десяти ярдах от входа в дом.

В этот момент Карлин жевала пирожок, и кусок чуть не застрял у нее в горле, когда она увидела приближающегося Бена. Она сползла пониже на сиденье, чтобы спрятать лицо, и чуть вскрикнула от резкой боли в животе при неосторожном движении. Она не говорила Бену, что остаток своего отпуска по болезни проводила, ведя наблюдение за квартирой Тони Келлнера.

С непреклонной решимостью на лице Бен рывком распахнул створку тяжелых двустворчатых стеклянных дверей.

«О нет, — молча обратилась к нему Карлин, — что ты делаешь? Пожалуйста, не вмешивайся».

Бен собирался пройти через вестибюль, но перед ним возник швейцар, и ему пришлось остановиться.

— Простите, сэр, — извинился швейцар, всем своим видом показывая, что возмущен тем, как этот мужчина пытается вломиться во вверенное ему здание. — Чем могу помочь?

— Будьте добры, позвоните Энтони Келлнеру и скажите, что его хочет видеть Бенджамин Дамирофф.

Швейцар позвонил по местному телефону и что-то сказал, после чего последовала долгая пауза.

— Да, сэр, очень хорошо, — наконец произнес швейцар, повесил трубку и взглянул на Бена. — Дальний лифт в конце коридора, номер 20Д.

— Благодарю.

Тони Келлнер открыл дверь с широкой улыбкой. Быстрым взглядом Бен отметил сшитую на заказ рубашку, шелковый галстук и антрацитовые брюки со складками, которые были частью явно дорогого костюма.

— Так, так, Бен Дамирофф, — провозгласил Тони, приглашая его войти. — Какой сюрприз. Всегда очень приятно провести время со старыми друзьями. Чем я заслужил такое неожиданное удовольствие?

Бен вошел в квартиру.

Гостиная была обставлена изысканным антиквариатом, а искусно спрятанные лампы освещали великолепные картины, которыми были увешаны обитые бежевой тканью стены. На мгновение Бен был ошарашен. Он ожидал скорее, что этот парень должен быть каким-то образом наказан за свои прошлые деяния, но ему стало ясно, что, как часто бывает в жизни, все произошло наоборот, и Келлнер вместо наказания получил вознаграждение.

— Я здесь не для того, чтобы возобновлять старую дружбу, — повернувшись лицом к Тони, резко ответил Бен. — Хотя ты и был Наташиным другом, для меня никогда ничего не значил.

— Бен, это ведь ты пришел повидаться со мной, — нахмурившись, напомнил Тони с мягким укором в голосе, — и я не понимаю, чем вызвана твоя грубость.

Бену стало тошно от этой напускной вежливости.

— Почему бы нам сразу не перейти к делу? — Он в упор посмотрел на своего собеседника. — Я знаю, что ты сделал.

— Ну и что я сделал, — эхом повторил Тони, не скрывая насмешки. — Видишь ли, старина, я многое чего сделал за свою жизнь.

— Брось темнить, Келлнер, — вышел из себя Бен, — я говорю о звонке в мотель «Старлайт». Я говорю о смерти моей матери и об отце Карлин.

Тони кивнул, словно смутные воспоминания медленно возвращались к нему.

— Да, припоминаю. У твоей матери в этом отеле была неофициальная встреча с ее отцом, небольшая вечеринка на двоих, скажем так.

Глаза Бена вспыхнули.

— Как бы там ни было, именно ты напугал их до безумия и…

— И… они от страха выскочили из штанов, — насмешливо перебил его Тони. — Да нет, к тому времени, когда все это случилось, они уже были без штанов.

Бен, не отрываясь, смотрел на Тони.

— Из-за твоей маленькой шуточки они врезались в грузовик. Но теперь я все знаю. — Его голос упал до холодного шепота.

— О чем ты говоришь, Дамирофф? Какая шутка? — Тони сделал вид, что ничего не понимает.

— Брось, — оборвал его Бен, — какого черта ты вздумал им сказать, что их дети попали в автомобильную аварию? Что же ты за сукин сын?

Тони отступил на шаг назад, словно пораженный обвинением.

— Старик, я узнал об их неприглядных делишках, как и все остальные, уже после всего. Но я никуда не звонил, это правда.

— Ты лживый подонок, — выругался Бен, — у тебя даже нет мужества признаться. Ты всегда был маленьким мерзким слизняком.

Показное дружелюбие Тони исчезло, его тон стал ледяным.

— С какой стати ты решил, что можешь явиться ко мне в дом и оскорблять меня? Или ты полагаешь, мне есть дело до тебя и твоих мелких проблем с этим дерьмовым городишком? Черт побери, кое-кто мог бы даже сказать, что те двое получили по заслугам.

Бен не отводил от Тони глаз. Если прежде у него в мыслях и была крупица сомнения, то теперь она исчезла.

— Я хочу объяснения. Моя сестра и я имеем на это право. И Карлин тоже.

— Ах, теперь ты говоришь и от имени Карлин, — с издевательством заметил Тони.

— Как вообще у тебя хватает наглости надоедать ей? — взорвался Бен. — Ты разрушил нам жизнь. Откуда в тебе такая дьявольская злоба? С этого момента и впредь держись от нее подальше, ты понял меня?

Тони недолго поразмышлял над чем-то, а потом коротко усмехнулся.

— А ты уверен, что она этого хочет? Ты не можешь допустить, что она относится ко мне с симпатией, а?

— Прекрати, — предупредил Бен, чувствуя, что в нем поднимается гнев.

— Нет, теперь ты послушай меня, — перебил Тони, и его взгляд не предвещал ничего хорошего, когда он придвинулся ближе к Бену. — Твоя восхитительная Карлин ничуть не нуждается в твоей защите. Прежде чем говорить мне о том, какой я подонок, тебе не мешало бы повнимательнее посмотреть вокруг себя. Карлин делала кое-что такое, что, возможно, совсем не придется тебе по вкусу.

— Тебе нечего сказать о Карлин! — с возмущением воскликнул Бен.

— Неужели? Тебе неинтересно услышать, сколько я платил ей каждый год, как долго она была у меня на содержании и от скольких еще получала деньги?

Бен почувствовал, как внутри него взрывается ярость.

— Ты грязный сукин сын!

Тони погрозил Бену пальцем, в его глазах засветилась угроза, но голос остался ровным.

— Ты снова оскорбляешь меня. — Он сложил руки на груди. — Видно, не очень-то приятно слышать, что твоя обожаемая Карлин просто подкупленный коп, собирающий деньги на черный день. Если она и дальше будет продвигаться с той же скоростью, она сможет уйти в отставку задолго до шестидесяти пяти.

Не задумываясь, Бен размахнулся изо всей силы. Удар был настолько силен, что сбил Тони с ног. Держась одной рукой за челюсть, другой рукой Тони оперся о диван и встал на колени, из разбитой губы на белую шелковую обивку дивана капнула кровь. Бен отступил на несколько шагов, его гнев не успокоился, но он почувствовал отвращение к себе за то, что так обошелся с Тони.

— Убирайся, — прошипел Тони, повернув голову и взглянув на Бена.

В несколько шагов Бен выскочил из квартиры и захлопнул за собой дверь. У него голова шла кругом. Этот парень убил его мать, и теперь у него хватает совести говорить… Да нет, это безумие. Увидев приближающегося Бена, швейцар быстро распахнул перед ним дверь, и тот, не сказав ни слова, выбежал, не отдавая себе отчета, куда направляется. «Карлин была на содержании. Господи, что за бред. Этот подонок все придумал, чтобы уйти от ответа».

Понурив голову, Бен продолжал брести, пока не оказался в Сентрал-парке, через дорогу от дома Тони. Что-то настойчиво стучало у него в глубине мозга, настоятельно требуя, чтобы его услышали, хотя Бен упорно старался этого не замечать. Если Карлин действительно была на содержании у Тони или что-то подобное, не в этом ли объяснение столь странного ее поведения? Было бы гораздо естественнее, если бы, узнав о том, что Тони сделал в прошлом, она повела себя по-другому. Но Она явно проигнорировала его обвинение. Похоже, ей не хотелось ворошить старое.

Но, конечно, эта мысль невероятна. Однако Карлин была всего лишь детективом, получающим зарплату. Они никогда не обсуждали, сколько именно она получает, но он, как и все, знал, что полицейские не самые высокооплачиваемые люди в мире, а она живет одиноко и должна сама о себе заботиться. А еще она посылала деньги матери и, видимо, оплачивала медицинские счета этого ничтожества, своего отца. Она выросла без особого достатка и, выбрав службу в полиции, получила возможность зарабатывать больше. Быть может, она потом стала сожалеть о своем решении, или, быть может, для нее это был способ делать то, что ей нравилось, и вдобавок получать небольшое финансовое вознаграждение. Со времен их детства прошло очень много времени, вполне возможно, она изменилась сильнее, чем он полагал?

Все это нелепо, но зато многое объясняет. Бен сел в парке на скамейку, наклонился и спрятал лицо в ладони. После того их ужина два дня назад он не звонил Карлин, несмотря на данное себе обещание. Накануне сразу же после Наташиного ухода ему позвонили из больницы, и он вынужден был поехать в приемное отделение скорой помощи. Все сегодняшнее утро он провел в операционной, а как только закончил операцию, отправился прямо домой к Келлнеру. И внезапно Бену пришла мысль, а стоит ли вообще звонить? Может, нужно подождать, разложить все по полочкам у себя в голове. Бен не хотел подозревать Карлин в таких грехах, но как он мог пойти и откровенно спросить?

«Положим, я спрошу ее, — размышлял он. — Если она не берет взяток, она будет отрицать, да еще и оскорбится, а если берет, она точно так же будет отрицать». Он ощутил болезненный укол страха при мысли о том, что не знает абсолютно точно, может ли верить Карлин.

Держа телефонную трубку на небольшом расстоянии от уха, Карлин старалась разобрать сообщение из отдела Управления государственной службы движения и одновременно считала остававшиеся без ответа звонки Бену, сейчас это был уже седьмой или восьмой. С минуты на минуту должен прибыть автобус ее матери, а это означало, что в течение нескольких следующих дней откровенный разговор с Беном будет невозможен. «Черт побери, — выругалась она про себя, зная, что не права, — как он смеет в наше время не иметь автоответчика».

Но по дороге от телефонной будки к платформе, куда должен прибыть автобус из Вестерфилда, она поняла, что на самом деле беспокоило ее не это. Пусть даже у него дома нет автоответчика, но как объяснить, почему он не отозвался после того, как она звонила к нему в офис сегодня с утра и дважды в течение вчерашнего дня. Он не расстается с пейджером ни днем, ни ночью, и его сотрудники наверняка передают ему все сообщения.

Сколько дней уже прошло после их безрадостного ужина? Два, а может быть, три? И от него ни единого слова. Значит, он сердит на нее. Ну, черт побери, ей тоже не очень-то приятно. Какого черта он вчера утром отправился на квартиру к Тони Келлнеру? И какого черта он не звонит ей?

Взглянув на свои часы, Карлин обнаружила, что автобус ее матери вот-вот прибудет. «Пора сделать счастливое лицо», — решила она, хотя чувствовала себя несколько обиженной и на мать тоже. Со времени ранения прошло уже много недель, а Лилиан только сейчас выбралась навестить дочь. Конечно, родители звонили ей каждое воскресенье, но во время пяти- или десятиминутного разговора Карлин неизменно слышала в отдалении голос отца: «Это большое расстояние, Лилиан, а время — деньги». Да, отец, очень жаль, что я не умерла во время перестрелки, ты не сможешь использовать эти деньги, потраченные за телефонные переговоры, на новый галстук или на какую-нибудь еще ерунду. А Лилиан, конечно же, не возражала ему, а просто торопливо продолжала разговор с дочерью, стараясь быть как можно любезнее и не дразнить гусей.

«Господи, как это по-детски, — пристыдила себя Карлин, — мне уже тридцать шесть, я взрослая, а все еще обижаюсь на своих отца и мать». Тряхнув головой, словно этим могла отделаться от докучливых мыслей, она подошла к дверям и вышла на платформу. Красный автобус с севера штата Нью-Йорк, вырулив из-за поворота, подъехал к остановке прямо перед ней. «Будь приветливой, — наставляла себя Карлин, — твоя мать удивительная женщина, и манеры твоего отца, как бы неприятны они ни были, не ее вина».

— О дорогая! — Лилиан первой из пассажиров вышла из автобуса и обняла Карлин. — Я так переживала за тебя. — Она отступила на шаг, чтобы рассмотреть дочь. — Ты действительно поправилась, дорогая?

— Да, мама, я чувствую себя великолепно. — Карлин в ответ обняла мать, не понимая, как могла на нее сердиться. — Знаешь, если в следующие несколько дней не будет слишком жарко, я смогу показать тебе весь Нью-Йорк, походить, побегать, покататься на роликах, представить любое доказательство моего полного выздоровления, какое ты потребуешь.

Неожиданно ей стало ужасно приятно от того, что здесь, рядом с ней, мать; какие бы козни ни строил Джей. Т., Лилиан всегда была на стороне Карлин. Радостно держась за руку матери, Карлин подошла к автобусу и взяла из рук водителя небольшую дорожную сумку с вещами Лилиан.

— Ну, мама, что бы ты хотела увидеть в Большом Яблоке[5]?

Лилиан загадочно улыбнулась.

— Понимаешь, у меня такое ощущение, будто последние пятнадцать лет я прожила в этом городе. Я всегда любила Нью-Йорк, по фильмам и книгам, я хочу сказать. У нас всего сорок восемь часов, но если ты говоришь, что на самом деле вполне хорошо себя чувствуешь, мне хотелось бы увидеть все до последнего дюйма — от Бауэри до Гарлема.

Карлин с удивлением взглянула на нее.

— Откуда ты знаешь обо всех этих местах?

— О, дорогая, я мечтала о поездке в Нью-Йорк еще в те времена, когда была подростком. И потом тоже. Но твой отец ни за что не хотел поехать, даже до аварии. По-моему, он больше любит небольшие местечки.

И всего час спустя, отвезя сумку Лилиан на квартиру Карлин, обе женщины шли по берегу лодочного бассейна в Сентрал-парке, и Карлин было приятно видеть, как ее мать с восхищением наблюдает за моторными лодками, проносящимися по спокойной глади воды. Маленькая девочка споткнулась и упала прямо перед ними, и Карлин с изумлением смотрела, как Лилиан подняла ребенка, успокоила и, передавая в руки отца, немедленно завела оживленный разговор с хорошо одетым мужчиной и его женой с ярким маникюром; в течение нескольких минут они углубились в сравнение взглядов на жизнь обитателей маленького и большого городов.

— А теперь мы с дочерью пойдем к Забару, — объявила Лилиан паре, беря Карлин под руку и направляясь в западную часть парка.

— Ради Бога, откуда ты слышала о Забаре? — спросила Карлин, когда они вышли из парка и оказались через дорогу от Музея естественной истории.

Вместо ответа Лилиан повернулась и указала в направлении центра города.

— Дакота вон там, в нескольких кварталах отсюда, верно?

— Да, мама, — ответила Карлин, улыбаясь неожиданным познаниям матери. — Ты знаешь это из историй убийства Джона Леннона, да?

— Ну да, наверное, и оттуда тоже, но на самом деле несколько лет назад я прочла «То и дело», и там упоминалось, что Дакота — это одно из первых зданий, построенных в этом районе.

Карлин громко рассмеялась, услышав такое объяснение. После того как они обошли Верхнюю Вест-Сайд, пройдя от продуктовых универсальных магазинов Забара и Фэрвей до Риверсайд-парка, где Лилиан захотелось осмотреть плавучий дом на 79-й улице, и пешком дошли до Могилы Гранта, Карлин была почти без сил, в то время как Лилиан все еще бурлила энергией и, когда они вернулись в квартиру Карлин на Вест-Энд авеню, занялась приготовлением чая и крошечных сандвичей с копченой лососиной, купленной у Забара.

Карлин отдыхала на диване, с нежностью глядя на мать, впервые в жизни пробовавшую пирог с кунжутом. Лилиан разрумянилась после долгой прогулки, ее седые волосы, обычно аккуратно приглаженные, слегка растрепались и немного закручивались от летней влаги. В первый раз Карлин смогла оценить, какой привлекательной, вероятно, была Лилиан в молодые годы; в Вестерфилде ничто даже не намекало на это. Неожиданно Карлин вспомнила время, когда ей самой было лет пять или шесть, а Лилиан была на несколько лет моложе, чем сейчас Карлин, но даже тогда мать выглядела намного старше своих лет. На ранних семейных фотографиях внимание привлекал Джей. Т., а Лилиан всегда выглядела блеклой и измотанной. Однако взгляните на нее сейчас! Откуда в ней эта живость, эта энергия?

Размышления Карлин прервал телефонный звонок.

— Я подойду, дорогая. — Лилиан сделала дочери знак оставаться на диване. — Для тебя на сегодня достаточно.

Карлин откинулась на спинку дивана, наслаждаясь материнской заботой.

— Алло, — ответила Лилиан бодрым голосом, однако затем ее тон изменился и превратился в извиняющееся бормотание, так знакомое Карлин.

— Аспирин в ванной, в правом шкафчике, рядом с зубной пастой. Мне очень жаль, что тебе так трудно найти его. — Ее мать опустилась на стул в позе человека, неожиданно почувствовавшего усталость. — Нет, — теперь она говорила так тихо, что Карлин едва слышала ее, — я не собираюсь домой раньше, чем послезавтра… Хорошо, вероятно, я могла бы, но Карлин построила такие планы…

«Невероятно», — подумала Карлин, безошибочно зная, кто был на другом конце телефонной линии и что именно он должен был говорить. Один день отсутствия, нет, всего восемь или десять часов, и ее отец уже просит жену вернуться. Карлин видела, как Лилиан боролась с собой, очевидно, матери не хотелось уезжать, но на ее лице уже появилось обычное выражение смирения.

— Давай поговорим с тобой позже, дорогой… да, я позвоню до половины десятого, обещаю. Я только посмотрю, что могу сделать для Карлин, прежде чем приму окончательное решение. — Совершенно подавленная, Лилиан повесила трубку. — Прости, дорогая, я даже не позвала тебя к телефону поговорить с отцом.

— Не переживай. — Карлин вытянула руку, как бы отводя удар. — Смотреть, как ты споришь с ним — и то тяжело. Я считаю твою оплошность милостью. — Она увидела, как мать неодобрительно нахмурилась. — Прости, мама, я не должна была этого говорить. Мне просто не хватает твоей святости, когда дело касается отца.

— Моей святости? — смутилась Лилиан. — Ради Бога, что ты имеешь в виду?

Карлин сомневалась, стоит ли говорить, потому что меньше всего на свете ей хотелось обидеть мать.

— Ну, пожалуй, я имела в виду твою способность терпеливо сносить отца. Я хочу сказать, его себялюбие никогда по-настоящему не докучало тебе.

Лилиан в изумлении взглянула на дочь.

— Ты на самом деле так думаешь? Бог мой, я так сердита на твоего отца, просто не знаю, с чем сравнить то, что я чувствую. — Она бросила на Карлин долгий испытующий взгляд. — Теперь ты взрослая женщина, и мне незачем прятаться за пошлыми отговорками. Правда в том, что я несколько раз готова была бросить его. По правде сказать, еще до несчастного случая с Кит Дамирофф, я дошла до того, что стала подыскивать меблированную комнату в нескольких милях от города. Я ждала, когда ты закончишь учебу, чтобы можно было уйти и жить независимо.

У Карлин от удивления открылся рот.

— Ты хочешь сказать, что знала о его похождениях?

— Я давным-давно знала о поведении твоего отца, но пока ты была маленькая, я ничего не могла предпринять, а когда ты училась в последнем классе школы и я уже была совсем готова к уходу, твой отец попал в аварию и стал инвалидом. Разве я могла его оставить? Ты никогда бы мне этого не простила.

— Ну да, как же, не простила бы! — Карлин выпрямилась. На мгновение засомневавшись, говорить ли то, что пришло ей в голову, но решила идти до конца. — Ты помнишь Дерика Кингсли?

— Конечно, помню. Знаешь, я всегда удивлялась, что вы расстались, он производил очень хорошее впечатление.

— Мама, именно ты дала мне силы порвать с ним. Дерик в самом деле был приятным человеком. Честно говоря, мы и сейчас остаемся друзьями, но, когда мы жили вместе, у него была манера обманывать меня, я не раз заставала его с другими женщинами. И я почти позволила ему оставаться безнаказанным. — Карлин тщательно подбирала слова, стараясь найти способ выразиться помягче. — Я всегда знала тебя как всепрощающую и всепонимающую, и на короткое время у меня было побуждение выбрать такой же путь, принимать то, что он давал мне, не ожидая от него верности, на которую он, очевидно, просто не способен. Но затем я ясно увидела, как ты вяжешь, стряпаешь или просто сидишь подавленная и грустная, в то время как отец уходит на весь вечер. Я не вынесла бы, если бы моя жизнь пошла таким же путем, и заставила себя положить этому конец, хотя какая-то часть меня хотела остаться в этом коконе навсегда.

Лилиан совсем не расстроилась, а, наоборот, заулыбалась при этом признании.

— Я очень горжусь тобой, Карлин, и, как ни странно, именно твоим умением быстро восстанавливать физические и душевные силы.

Ответ Лилиан успокоил Карлин. К счастью, мать не обиделась, ее скорее подкупила задушевность разговора с взрослой дочерью, и Карлин решила рассказать матери всю историю.

— Хочешь знать, что я думала в тот вечер, когда решила порвать с Дериком? — спросила она с улыбкой.

— И что же?

— Я отправила посылкой все его вещи в американское посольство в Токио.

После такого признания выжидательный взгляд Лилиан сменился взрывом смеха, и она взяла салфетку, чтобы вытереть выступившие слезы.

— Хотела бы я иметь твое мужество. Откровенно признаться, я многое отдала бы, чтобы иметь собственную жизнь.

— Так что же тебе мешает? — пришла в недоумение Карлин.

— О, все в Вестерфилде сочтут меня исчадием ада уже за одни мысли об этом.

— Я первая буду восхищаться тобой. — Карлин наклонилась вперед и взяла руку матери. — И все в Вестерфилде, кто тебя знает, встанут и будут аплодировать.

— А кто будет заботиться о нем, о таком, какой он есть? — неуверенно спросила Лилиан. — Я хочу сказать, эгоист он или нет, но он в самом деле не может позаботиться о себе, сидя в коляске.

Карлин вспомнила двух полицейских, которые были ранены, когда она еще работала в полицейском отделении в Бедфорд-Стьювесенте, — один был вдовцом, без детей, а другой убежденным холостяком, — и многочисленные дискуссии вокруг их судьбы, когда стало ясно, что последствия ранений неизлечимы.

— Мама, — мягко ответила Карлин, — есть «Патронажная медицинская служба», они как раз для этого и существуют.

Она заметила, что мать всерьез задумалась над ее предложением, и, хотя Лилиан не могла сразу решиться, от затеплившейся надежды у нее на щеках засветился румянец. Карлин представила отца, каким он был, когда она в прошлом году последний раз приезжала в Вестерфилд. Даже сидя в своей инвалидной коляске, он требовал, чтобы был модно одет и аккуратно причесан, когда Лилиан вывозила его на ежедневную прогулку. Понимая, что говорит правду, Карлин понизила голос почти до шепота, произнося слова, которые прозвучали жестко и холодно:

— Могу поспорить, прежде чем испарится запах твоих духов, он найдет кого-нибудь другого на роль подай-принеси.

— Не удивляйтесь, услышав вскоре слова: «Капитан Карлин Сквайр», — произнес капитан Фэллон, улыбнувшись Карлин и бросив быстрый взгляд на мэра, сидевшего справа от трибуны.

По случаю поздравления Карлин с получением специальной награды за работу по делу телефониста-убийцы «Грейси Мэншн» был заполнен официальными представителями как городских властей, так и департамента полиции. Карлин, раскрасневшаяся от удовольствия и смущения, стояла рядом с капитаном Фэллоном и пыталась поймать взгляд Гарри Флойда, сидевшего в середине второго ряда, но он как зачарованный хмуро смотрел мимо нее, по-видимому, на газетные листы, которые подчиненные мэра развесили по стенам позади трибуны для выступлений. Ей было невыносимо думать о том, как Гарри, должно быть, расценивал все эти награды, свалившиеся на голову его ближайшей коллеги.

«ЖЕНЩИНА-ОФИЦЕР В ОДИНОЧКУ ПРЕРЫВАЕТ СЕРИЮ УБИЙСТВ», — кричал заголовок в «Ньюсдей»; «ДЕВУШКА-КОП ПОБЕЖДАЕТ ЖЕНЩИНУ», — как бы подхватил «Пост», удостоив сей случай самым крупным шрифтом. Карлин не могла заставить себя взглянуть на эти сообщения. Вспоминая, что на самом деле произошло на Бродвее в тот жуткий вечер, она ясно понимала, что ее интуитивные догадки по делу телефониста-убийцы могли стоить жизни невинным прохожим, и даже сейчас, по прошествии более чем шести недель после случившегося, все еще старалась осмыслить, как ей удалось разыграть все это таким образом, что больше никто не пострадал.

Заслуживала она похвалу или нет, но находиться в центре всеобщего внимания было для нее непривычно. Сегодняшняя церемония в «Грейси Мэншн» стала главной темой не только всех городских газет, но и ряда газет севера штата. Карлин знала, что мать будет поражена, прочтя о своей дочери в «Вестерфилд Гералд», ведь газета постоянно посылала своего репортера в Манхэттен, чтобы освещать последние события. Карлин улыбнулась, когда капитан Фэллон закончил свою речь и в зале засверкали вспышки направленных прямо на нее камер.

«Если бы только вся моя остальная жизнь была полна улыбок и поздравлений, — грустно подумала Карлин, заставляя себя «держать лицо» перед множеством объективов. — Бен так ни разу и не позвонил». Она понимала, что, когда закончится сегодняшнее безумство, к ней опять вернется ощущение всепоглощающей тоски, которое преследовало ее с того ужасного вечера, когда Бен рассказал ей о Тони Келлнере. Если бы только она имела право поведать Бену правду, в тысячный раз сказала себе Карлин. Гарри Флойд, казалось, прочитал ее мысли, потому что по окончании церемонии подошел к ней, обнял и прошептал на ухо:

— Ладно, Кембридж, давай устроим себе кутеж с выпивкой и поверим, что жизнь просто великолепна.

— Значит, твоя улыбка так же искренна, как и моя, да, Гарри? — прошептала в ответ Карлин, беря его под руку и провожая за дверь.

— А теперь пусть у нас будет настоящий праздник, — предложил Гарри двадцатью минутами позже, когда они уселись в полутемном угловом кабинете «У Билла» — в одном из ресторанчиков на Колумбус-авеню, сохранившем свой облик точно таким же, как был задуман сорок или пятьдесят лет назад.

— За тебя, Карлин. Ты была права, а я ошибался в отношении этой крошки Москоу.

— Батюшки, какая любезность, — воскликнула со смехом Карлин. — Но знаешь, если бы ты не учил меня как следует, я была бы не способна разобраться даже в счете от бакалейщика, тем более в убийстве. За тебя.

Гарри долго молчал, прежде чем ответить.

— Вынужден согласиться с этим, — произнес он, наконец сделав первый глоток из стоявшей перед ним рюмки, а затем осушив ее до дна. — За меня, — добавил он угрюмо, подняв пустую рюмку и жестом подзывая официанта, стоявшего у колонны в нескольких шагах от их столика.

— Может, нам заказать какой-нибудь еды, — предложила Карлин, а то наш праздник закончится приступом тошноты.

— Разумеется. — Гарри обратился к официанту, который в этот момент ставил перед ним новую рюмку. — Два чизбургера и попышнее, ведь эта леди, — он поднял рюмку и указал ею на Карлин, — признанная героиня города Нью-Йорка.

— Я уверена, — вмешалась Карлин, забирая из рук Гарри рюмку и отпивая из нее, перед тем как поставить ее рядом с его прибором, — когда коп в одном предложении ставит рядом слова «героиня» и «город Нью-Йорк», он говорит о каком-то монстре, а не о человеческом существе, тем более женщине.

Гарри хмыкнул, найдя шутку удачной, но чувствовалось, что она помогла ослабить напряженность между ними. За обедом они вспомнили все полицейские шутки, каждый — свою, и закончили серией дурацких каламбуров. Часа через два Гарри попросил счет.

— Забудь об этом, Гарри. — Карлин, опередив его, выхватила листок из рук официанта. — Плачу я.

— Брось, Карлин. — Гарри, приподнявшись, потянулся за счетом. — Сегодня твой праздник.

— Забудь, — повторила Карлин. — Я обязана тебе не только этим, но и всем остальным.

Гарри поднял руки, сдаваясь, и снова опустился на стул, а Карлин положила поверх счета свою кредитную карточку «Америкен Экспресс».

— Этот бедняга заслуживает поощрения за то, что сегодня терпел нас обоих, — добавила она, когда официант, положив перед ней бланк для расчета по кредитке и шариковую ручку, отошел обратно к бару.

— А говорят, женщины дают плохие чаевые, — заметил со смехом Гарри.

Карлин взяла бланк и мельком взглянула на него: из-за старинного освещения она не могла толком понять, где писать.

— Ладно, — она протянула бланк Гарри, — бумажную работу сделаешь ты. Заодно и проверим, смогут ли в случае чего отличить поддельную подпись от настоящей.

— Значит, зрение уже подводит выпускницу Гарварда. Возраст в конце концов добрался и до нее, — с удовольствием поддел он Карлин, — что ж, пора.

— О, ничего подобного, — запротестовала она, защищаясь, — у меня великолепное зрение, просто здесь темновато.

Гарри насмешливо посмотрел на нее, хотя Карлин была абсолютно права. Вокруг них был, можно сказать, интимный полумрак, лишь у него над правым плечом горела одна маленькая желтая лампочка. Гарри прочел цифры — с трудом — и положил бланк обратно на стол.

— Так как счет оплачиваешь ты, я оставлю стопроцентные чаевые, о’кей?

— Какие угодно, лейтенант Флойд, если это доставит вам удовольствие, — ответила Карлин с притворной искренностью.

— Нет, пожалуй, я снижу их до двадцати. Ведь теперь, когда ты дожила до преклонных лет, у тебя на счету, я полагаю, каждый цент. И ухо не слышит, и глаз не видит.

Карлин подхватила шутку:

— Уж тебя-то я отлично разгляжу всегда.

— Не зарекайся. — Он с усмешкой взглянул на бланк и написал с росчерком: «Карлин Сквайр».

— Хотите заказать еще чего-нибудь?

Карлин и Гарри оба вздрогнули при этом вопросе и рассмеялись — увлеченные своей перепалкой, ни один из них не заметил, как подошел официант.

Наташа стояла у раковины, ловя ртом воздух. Желудок корчился от спазм, хотя в нем уже ничего не осталось. Она выдавила пасту на зубную щетку, торопливо почистила зубы и пошла в спальню. Выдвинув верхний ящик комода, достала оттуда маленький коричневый флакон «Валиума». Проклятие. Она уже готова была покончить с этим, но именно сейчас не могла отказаться принять немного, ей нужно успокоиться после лекарства, которое она приняла в это утро. Она взяла таблетку, а затем, поколебавшись, быстро проглотила еще одну и смахнула со лба легкую испарину.

Наташа надеялась, что таблетки принесут ей некоторое облегчение, но в последнее время, чем больше таблеток она глотала, тем меньше они на нее действовали.

Откладывать дольше нельзя, пора одеваться и идти. Уже застегивая блузку, Наташа услышала, как внизу хлопнула входная дверь, и застыла, так как не ожидала, что сегодня Итан придет домой на ленч. Проклятие. Она должна выйти из дома через сорок пять минут.

— Таш, — окликнул ее муж снизу, — ты дома, дорогая?

— Я наверху, милый. — Наташа заставила себя ответить погромче, чтобы ее голос прозвучал весело.

— Мою встречу отложили на час, и я решил заскочить домой на минутку.

Наташа пригладила щеткой волосы и торопливо наложила немного грима телесного тона, хотя и подозревала, что это не скроет темные круги под глазами. Стараясь придать лицу спокойное выражение, она медленно спустилась на первый этаж их двухэтажной квартиры, чтобы поздороваться с Итаном, который стоял в прихожей, углубившись в журнальную статью.

— Привет. — Она подошла и поцеловала его в щеку.

— Привет. — Он оторвался от чтения и бросил журнал на стол. — Здесь сказано, что Уолтер Мей превысил бюджет по «Фиаско» на двадцать миллионов, и все этим возмущены. Все бывает, конечно, но я удивлен. Я бы даже так сказал: сделать хороший фильм стоит гораздо больших денег.

— Пусть у тебя об этом не болит голова, — отозвалась с улыбкой Наташа. Итан отказался быть режиссером «Фиаско», потому что наконец дали «зеленую улицу» его последнему фильму, сценарий которого носил название «Водопад» и который он намерен был сделать за пять лет. — Ты сожалеешь, что не взялся за эту работу?

— Конечно же, нет. — Он отрицательно покачал головой.

— И ты, и я, мы оба знаем, что «Водопад» будет твоей самой лучшей картиной.

— Спасибо. — Он с улыбкой наклонился и поцеловал жену.

Но вслед за этим улыбка медленно сбежала с его лица, уступив место выражению озабоченности.

— Таш, — сказал он, — я старался никогда не указывать, что тебе делать, ты знаешь это, но, дорогая, я бы не возражал, если бы ты стала не такой стройной. Чересчур стройной. И ты очень бледна, радость моя. Ты хорошо кушаешь?

Наташа отвернулась и, высвободившись из его рук, отошла на несколько шагов.

— Никогда нельзя быть чересчур богатым или чересчур стройной. — Она постаралась произнести это как можно беззаботнее.

— Перестань, Наташа, — нахмурился Итан, — ты знаешь, как я ненавижу такие выражения. Серьезно, ты сама на себя не похожа, от тебя осталась одна тень. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Не говори глупостей. — Она с досадой повернулась и пошла в кухню. — Я такая же, как всегда. Пойдем со мной, немного перекусим.

С бешено колотящимся сердцем она вышла, надеясь, что он не станет соглашаться, а Итан, не произнося ни слова, смотрел ей вслед, пока она не скрылась в кухне.

Наташа давно гадала, сколько же ему понадобится времени, чтобы заметить, как она изменилась. Какие бы неимоверные усилия она ни прилагала, ужасные ночи накладывали свой отпечаток; по ночам она в страхе металась и ворочалась, с трудом засыпая от силы на два-три часа, и то только с помощью снотворного, после которого требовались другие таблетки, чтобы поутру быть бодрой. И, естественно, еда вызывала у нее отвращение, Наташа представила себе все те годы, когда она боролась с собственным весом. А нужно-то просто всего несколько визитов к Тони Келлнеру, с горькой иронией подумала она. С тех пор как Тони вновь появился в ее жизни, она не только не выносила самого вида пищи, но ее рвало всякий раз, когда она готовилась к посещению его квартиры и потом снова, когда возвращалась к себе домой. Сегодня будет уже пятый раз, когда она собиралась — или, правильнее сказать, была обязана — увидеться с ним.

Безумно нервничая, Наташа положила на большой деревянный обеденный стол в кухне прибор для Итана, достала предварительно нарезанное мясо и его любимые сладкие пикули и, взявшись готовить для него сандвич с ростбифом, взглянула на часы — через полчаса она должна выйти.

— Итан, иди поешь, — позвала она, наполняя для него высокий стакан минеральной водой и выжимая в него лимон.

Итан с удивлением заглянул в кухню.

— Вот это да, ну и скорость! Я не ожидал, что ты будешь готовить мне ленч, Таш, я бы и сам мог.

— Мне это в удовольствие, — Наташа нежно улыбнулась, — я уже ела, но с радостью посижу с тобой.

Она села и жестом поторопила его занять свое место, и он с довольным видом принялся за сандвич.

— М-м-м, ростбиф, я и не рассчитывал на копченое мясо, спасибо от всей души.

«Поешь и уходи. Ну, пожалуйста», — умоляла она его про себя. При других обстоятельствах ей было бы приятно провести несколько лишних минут со своим вечно занятым мужем, а сейчас она смотрела на него и надеялась, что он не станет возвращаться к теме ее здоровья.

— Я как режиссер согласился, что мы можем сэкономить несколько недель, — сказал он, откусывая сандвич.

«Делай как знаешь, сука», — эхом прозвучал у нее в ушах голос Тони, и Наташа сжалась на стуле. О Боже. Ее сердце громко стучало, она терла друг о дружку вспотевшие ладони и, улыбаясь и кивая мужу, молилась, чтобы лицо не выдало ее.

Пока что ей везло и удавалось без особых трудностей ускользать к Тони. Но рано или поздно Итан потребует от нее ответа — ложь, тайна всегда всплывают наружу. Сколько раз она сочиняла небылицы, когда ей необходимо было объяснить свое вынужденное отсутствие по вечерам. Наташа не знала заранее, когда Тони решит, что хочет ее; как-то она должна была явиться два раза подряд среди дня, а потом только через неделю в десять вечера. Напряжение становилось невыносимым.

— К сожалению, все может затянуться до поздней ночи, — продолжал Итан, — но я постараюсь поскорее вернуться домой.

«Нагнись перед папой». Наташа зажмурилась, стараясь выбросить из головы злорадное лицо Тони. «Ты любишь это, крошка, не так ли? Признайся мне, как сильно».

Чуть вскрикнув, она вскочила на ноги и, пытаясь скрыть свое смятение, быстро отошла к раковине.

— Что случилось? — Доедая свой сандвич, Итан взглянул на нее.

— Ничего. — Ей казалось, ее грудная клетка вот-вот разорвется от бешеных ударов сердца. — Просто я вспомнила… У Лейни завтра день рождения, и я должна купить подарок.

— О, это кстати напомнило мне, что жена Фила Уитби устраивает ему вечеринку по случаю дня рождения, знаешь, это писатель из…

Наташа стояла у раковины спиной к мужу и, стараясь сдержать волнение, до крови прикусила губу. Наконец, наконец-то у нее в жизни появилось что-то такое, за что стоило держаться. Она любила Итана сильнее, чем, по ее мнению, вообще могла кого-нибудь любить, и даже начала верить, что он тоже искренне любил ее и что впереди у них долгая счастливая жизнь. Но если Итан узнает, что она из себя представляет на самом деле, что она была причиной смерти собственной матери и держала этот ужас в тайне, можно не сомневаться, он в ужасе оттолкнет ее. Что касается Бена и Карлин — она даже не хотела представлять себе, какова будет их реакция — презрение, одно презрение. И правильно: двуликий лжец, вот кто она такая. Она поломала им жизнь, а потом разыгрывала перед ними любящую сестру и подругу. Они никогда больше не станут с ней разговаривать. О, Боже, она потеряет сразу всех. Домик из песка — вот что такое ее жизнь, и он будет сметен ураганом, и она тоже погибнет под его обломками.

А Тони ждал.

— Кофе, Итан? — нежно предложила Наташа, молясь, чтобы он отказался.

Он взглянул на часы и поднялся.

— Нет, мне пора. Спасибо за ленч. Пока, радость моя. — И быстро поцеловав ее, Итан ушел.

Наташа, положив локти на стол, сложила ладони и с благодарностью прижала их к лицу. Спасибо, Господи. Она с трудом поднялась и медленно поплелась в спальню заканчивать одеваться. От страха ее била дрожь, и она достала из гардероба вязаный жакет. Через десять минут она уже сидела в такси, направляясь в другой конец города.

К тому времени, когда такси подъехало к входу в дом Тони, у нее мучительно свело живот.

— Сдачи не нужно. — Она отрешенно отдала шоферу пятерку и две бумажки по доллару и вышла из машины в Западном Сентрал-парке.

Погода стояла теплая, но она поплотнее закуталась в жакет. Обычно швейцар на входе докладывал о ней, но сейчас его не было поблизости. «Интересно, — подумала Наташа с цинизмом, — что он думает об этих моих коротких визитах, зачем, по его мнению, женщина является сюда среди бела дня. Вероятно, он совершенно точно знает, чем я занимаюсь наверху. Нет, — поправила она себя, — не точно. Он полагает, у меня легкая приятная связь с одним из его жильцов; он наверняка не догадывается о Бобе, приятеле Тони, и таких сопутствующих развлечениях, как надевание наручников и прижигание сигаретой, как это было на прошлой неделе».

У нее снова свело живот при воспоминании о том ужасе, когда Тони приковал ее к кровати во время одного из своих неторопливых сексуальных упражнений. Когда он кончил, она лежала, не имея возможности пошевелиться и рыдала, но это только вызвало у Тони раздражение. В наказание он зажег сигарету и пригрозил обжечь ее. Держа сигарету, как ей показалось, в течение целой вечности совсем близко от ее плеча, так что она чувствовала жар, Тони внимательно наблюдал за ней, и Наташа понимала, что он способен на все; в конце концов она от страха намочила постель, и тогда Тони с отвращением освободил ее.

Входя в лифт, Наташа зажмурилась при этих воспоминаниях, ярость поднялась в ней с такой силой, что она задохнулась. Почему он просто-напросто не убьет меня и не покончит с этим? Но нет, конечно, ему это доставляет удовольствие, он не заинтересован, чтобы милому развлечению пришел конец.

Кто знает, что он приготовил для нее на сегодня? Наташа полезла в сумочку, достала еще таблетку «Валиума» и, пока открывалась дверь лифта, проглотила ее. «Он может делать все, что пожелает. Если я хочу, чтобы он продолжал хранить молчание, я должна терпеть», — с дрожью призналась она себе.

Тони с еще влажными после душа волосами и прикрытый только повязанным вокруг талии полотенцем впустил ее в квартиру.

— Привет, детка, — с воодушевлением воскликнул он, — это великолепно, что ты смогла прийти. Утром у меня была восхитительная игра в теннис, и я чувствую себя совершенно фантастически.

Наташа с изумлением смотрела на него. В каждое из ее посещений у него было совершенно разное настроение. В прошлый раз от него веяло холодом и отчуждением, словно ее присутствие раздражало его. Сейчас он вел себя так, как будто она пришла к нему на любовное свидание. Она непроизвольно сжала руку в кулак и стала массировать живот, пытаясь избавиться от боли.

— Ты выглядишь бесподобно. — Тони подошел к ней и потерся носом об ее шею. — М-м-м.

«Боже, почему ты допускаешь это? — зажмурившись, молча спросила себя Наташа. — Неужели ты собираешься заставить меня расплачиваться вечно?» Может быть, Итан понял бы, может быть, Бек и Карлин тоже смогли бы понять и простить ее. Она едва не рассмеялась вслух от нелепости такого предположения. Итан был бы просто в шоке. Наташа ясно увидела ледяное презрение в глазах брата. Она была во власти Тони. Полностью.

— Я подумал, — Тони сегодня играл голосом, как опытный обольститель, — может, нам пора перейти в спальню. — Он взял ее за локоть и сжал так крепко, что она поморщилась.

— Знаешь, эта игра в теннис совсем измотала меня. По-моему, самое время для тебя, Наташа, исполнить соло. Устрой мне маленькое представление, ты ведь понимаешь, к чему я клоню.

Он подошел к комоду и что-то взял с него. Когда Тони повернулся к ней, она увидела, что у него в руке флакон «Дискавери», духов, которые она представляла по контракту с Форейджером; рекламная компания, в которой она участвовала, превратила эти духи в одни из самых популярных в стране, для всех ее лицо было неразрывно связано с этим флаконом, и Тони сейчас протягивал его ей. Господи, что теперь?

— Сегодня ты будешь сама себя обслуживать, — пояснил он с нескрываемым удовольствием. — Но я не жду, что ты разгорячишься без всякой помощи, хотя я знаю, ты можешь. Мне известно, что этот флакон сделал тебя богатой, и, черт возьми, я знаю, это по-настоящему заведет меня. — Тони провел рукой вверх-вниз по длинному стеклянному цилиндру и похлопал по его закругленному колпачку. — Как ты думаешь, почему его сделали такой формы? Он как будто специально для этого предназначен.

От страха Наташа не могла ни пошевелиться, ни произнести хоть слово, она подумала, что ее опять стошнит прямо здесь.

— Я выбрал для тебя самый большой. Ну, детка, давай, воспользуйся им. Представь себе, что это я внутри тебя и ты просишь меня еще продолжать. А я буду просто сидеть и смотреть спектакль.

— Нет, — сдавленно прохрипела Наташа.

— Нет? — Брови Тони изумленно поползли вверх.

— Нет. Не буду.

Недоверчиво покачав головой, он поставил флакон обратно на комод и потянулся к столику у кровати за нераспечатанной пачкой сигарет.

— Дорогая, ты удивляешь меня.

Она сидела совершенно неподвижно, словно загипнотизированная, следя за его руками, когда он снимал целлофан с пачки и комкал его. Ни за что на свете она не согласится на эту мерзость. Но как ей быть, она не может отказаться. В верхнем, слегка выдвинутом ящике ночного столика Наташа заметила что-то черное и блестящее. Пистолет.

«Я могла бы выхватить его, и мои мозги разлетелись бы по всей спальне, — сказала она себе. — Во всяком случае, со всем было бы покончено».

Тони не спеша открыл пачку, легонько постучал ею по ладони, чтобы немного вытолкнуть оттуда несколько сигарет, и взял одну из них в рот; неожиданно он заговорил серьезным тоном:

— Перед тем как начать, я думаю, тебе следует знать, что твой брат заходил поговорить со мной о том небезызвестном телефонном звоночке.

— Бен был здесь? — Наташа вскинула голову, у нее в глазах появился страх.

— Сукин сын имел наглость обвинять меня, требовал объяснений и лез в бутылку. Ублюдок даже набросился на меня с кулаками, представь себе. — Он улыбнулся. — Но я не выдал твой маленький секрет. Я защитил тебя, крошка. Я ведь всегда так делаю, верно?

Тони сделал паузу, словно ожидая от нее подтверждения своим словам, потом взял лежавший рядом с флаконом духов листок белой бумаги и помахал им перед Наташей.

— Я позволил себе написать небольшое послание, в котором изложил то, что произошло тогда в Вестерфилде, и все подробности наших теперешних отношений. Ну, понимаешь, то, как ты соблазнила меня, как продолжаешь приходить сюда, несмотря на мои протесты. Я дал ясно понять, что моя совесть не позволяет мне молчать. — Он выразительно кивнул и положил письмо. — Я всерьез подумываю отправить это письмо определенным людям и посмотреть, что из этого выйдет. Это наживка. — Мгновение он без всякого выражения смотрел на нее, вертя в руке незажженную сигарету, а затем снова отвернулся к комоду. — Где, черт возьми, моя зажигалка?

Наташа представила себе, как Итан читает это письмо; тошнота поднялась к ее горлу, и она испугалась, что потеряет сознание. Что бы она ни сделала, все равно — где уверенность, что Тони будет хранить молчание. И нет способа избавиться от этого.

А что еще может прийти в голову этому подонку в следующий раз? Ее мозг лихорадочно работал, и Наташа почувствовала капельки пота на верхней губе.

— За эту зажигалку я заплатил шестьсот долларов, — ворчал Тони.

Она в ловушке. Ей остается только беспомощно ждать, что он тем или иным способом погубит ее. Она содрогнулась от отчаяния и ярости. Это не может так продолжаться, не может. Не должно. Она застыла, осознав, на что готова.

Не долго думая, Наташа быстро и бесшумно выдвинула ящик ночного столика настолько, чтобы можно было достать пистолет. Вскочив на ноги, она сжала его обеими руками и направила в широкую спину Тони, держа перед собой и для устойчивости расставив пошире ноги.

— Нет, подонок, — прошептала она с ненавистью, — я тебе не позволю!

Она выстрелила, и руки у нее не дрогнули. Один выстрел, второй, третий.

Выстрелы звучали в комнате как взрывы. Пули пронзили тело Тони, и кровь струями хлестала во все стороны. Он начал поворачиваться, но упал на пол, не успев посмотреть на нее, а кровь уже начала образовывать вокруг него темную лужицу.

После звука выстрелов внезапно наступившая тишина была жуткой. Наташа стояла, как парализованная, с удивлением глядя на совершенно неподвижное тело Тони, уставившиеся в потолок глаза и руку, все еще державшую сигарету. Вот так, проще простого. Все произошло очень быстро.

Наташа прошла мимо Тони к комоду, взяла письмо и замерла. На фирменном бланке, принадлежащем Управлению обслуживания Хирна, было напечатано несколько строк.

«Уважаемый квартиросъемщик, в связи с ремонтными работами на бойлере во вторник с десяти до двенадцати часов дня в доме будет отключена горячая вода. Приносим свои извинения за причиненные вам неудобства».

Наташа, сжав кулаки, уставилась на клочок бумаги. Тони просто играл с ней в одну из своих игр. Прищурившись от ненависти, она оглянулась на тело, с трудом сдержавшись, чтобы не пнуть его ногой.

Она несколько раз глубоко вздохнула, чтобы снова прийти в себя, потом, приподняв перед юбки, протерла пистолет, держа его через ткань, положила обратно в ящик и быстро пошла к двери, задержавшись на пороге, чтобы вытереть юбкой ручки с обеих сторон входной двери. Спустившись вниз на служебном лифте, Наташа незамеченной вышла через черный ход на 64-ю улицу.

Один день отсутствия по случаю торжества в «Грейси Мэншн», и накапливается гора бумажной работы. Карлин с унынием посмотрела на огромную кипу папок, наваленных на ее рабочем столе, потом взглянула на часы. Два восемнадцать. Успеет ли она разделаться с этой грудой бумаг до начала ежемесячного собрания у капитана Фэллона в четыре часа? Почувствовав себя усталой уже только при мысли о такой работе, она потерла глаза; как всегда, ей хотелось, чтобы кто-нибудь отвлек ее чем-нибудь срочным, чем-нибудь интересным.

Лейтенантам полиции не следовало бы поддаваться таким настроениям. Что-либо интересное в их работе означает лишь одно — новое преступление против ничем не повинных граждан. Но спокойная дневная работа за столом не могла отвлечь ее от мыслей о том, почему упорно молчит ее домашний телефон, почему Бен Дамирофф, будучи центром ее жизни, канул в пустоту, которая становилась все глубже и мучительней. И когда внезапно раздался телефонный звонок, Карлин с удивлением оторвалась от работы.

— Сквайр, — ответила она, задержав дыхание и надеясь, что вопреки всему услышит голос Бена.

— По звуку твоего голоса я готов поверить, что тебе до смерти хочется меня услышать, Кембридж, — раздался в трубке баритон Гарри Флойда.

— Мужчина моей мечты, — ответила Карлин, чувствуя горькое разочарование.

— Что ж, — фыркнул Гарри, — я рад, если это так, потому что другой твой друг больше вообще не позвонит.

— Что? — Карлин в ужасе застыла.

О чем это он? Что он узнал про Бена?

— Ты, любопытная, больше не сможешь пообщаться с Энтони Келлнером из Западного Сентрал-парка, — тон Гарри был скорее удовлетворенным, чем огорченным.

Карлин на секунду задержала дыхание: ей понадобилось время, чтобы уяснить себе, что Гарри говорил не о Бене, а о Тони.

— Пожалуйста, выкладывай все. Что случилось с Тони Келлнером?

— Сегодня утром он был обнаружен в своей квартире без всяких признаков жизни. Это произошло, по всей вероятности, вчера.

Карлин молчала. «Боже правый, — подумала она, — Келлнер мертв».

— Есть предположения, кто это сделал? — наконец спросила она.

— Пока нет. Ты ничем не хочешь поделиться со мной? — настойчиво спросил Гарри. — Ты ведь неплохо знакома с этим парнем.

— Не так уж близко. — Карлин постаралась ответить шутливо. Однако я бы заглянула в материалы, которые ты наверняка уже собрал.

— Хорошо, дорогая, — после небольшой заминки согласился Гарри, — я пришлю тебе все, что у нас есть. Медэксперт закончит работу только поздно вечером, а все остальное в твоем распоряжении. Но не забывай, это дело — мое.

— Я не собираюсь впрягаться в работу, Гарри, а просто хочу немного поучаствовать, чтобы удовлетворить свое любопытство.

— Ты все получишь, детка. — Гарри повесил трубку.

Через несколько минут сержант Конклин принес ей папку распечаток с факса. Карлин взяла папку и развернулась вместе со стулом. Впервые ей не хотелось, чтобы ее видели детективы, сидевшие по другую сторону стеклянной стены ее кабинета. Страх пробегал по ней, словно электрический ток. Она старалась сосредоточиться на деталях отчета криминалистов, но могла вникнуть только в то, что Тони Келлнер убит неизвестным или неизвестными. Ей страшно было даже представить себе, что убийцей мог быть хорошо знакомый ей человек.

«Если я когда-нибудь узнаю, кто звонил, я убью его». Эту угрозу Бен Дамирофф произнес почти двадцать лет назад. Мог ли он выполнить свое обещание?

«Нет, это невозможно», — подумала она, заставляя себя глубоко дышать. У нее мелькнула мысль, что Бена, вероятно, ни вчера, ни сегодня не было в городе. Он должен был позавчера вечером уехать на медицинскую конференцию в Чикаго и вернуться не раньше, чем завтра. Она могла поклясться, что помнила, как он говорил ей это еще до того, как полностью перестал общаться с ней. Карлин повернулась обратно к столу, взяла календарь и быстро перелистала страницы. Вот, три числа обведены красной линией — Бен в Чикаго.

От приступа головокружения она едва не уронила голову на стол, но быстрый взгляд через стекло сказал ей, как много было бы свидетелей ее слабости. Этот случай должен расследоваться, как расследуется любое другое убийство. По правде говоря, она считала, хотя это и не делало ей чести, что если кто и заслуживал смерти, так это Тони Келлнер. Она не могла не чувствовать благодарности к неизвестному, взявшему на себя смелость убить Тони.

Во всяком случае, это не Бен. Ко тут в ней зашевелилось непрошеное сомнение. «А что, если он не поехал в Чикаго, как собирался? Нет, он, конечно же, поехал, — решила она. — Это ведь конференция, а не какая-нибудь встреча за обедом или даже операция». Но беспокойство не проходило, и Карлин никак не могла сосредоточиться.

Не выдержав, она потянулась к телефону. «Господи, ну, пожалуйста, пусть я буду не права, молила она», — набирая знакомый номер.

— Хелен, — сказала она, когда секретарь Бена ответила на второй звонок, — здравствуйте, это Карлин Сквайр. Я знаю, Бена нет в городе, но я хочу оставить ему сообщение.

— Здравствуйте, — приветливо ответила женщина. — Конечно. Но не стоит оставлять сообщение, потому что вы можете поговорить с ним, как только он выйдет из операционной, примерно через час.

— Я думала, он уехал в Чикаго. — Карлин не могла скрыть дрожь в голосе.

— Совещание отложили. Передать ему, чтобы он позвонил вам в какое-то определенное время?

— В любое время, — с трудом выговорила Карлин, совершенно уверенная, что он не станет звонить, какое бы время она ни назначила. Особенно если он оставался в Нью-Йорке и совершил убийство.

Ей казалось, что она сходит с ума. «Я не могу вот так просто сидеть здесь», — решила она и взглянула на свое расписание на следующий день — ничего такого, что не могло бы подождать. Решившись, она снова занялась документами по делу Тони Келлнера и стала лихорадочно выписывать имена и цифры в рабочий блокнот. Бен Дамирофф не мог никого убить, она никогда не поверит этому, ни за что на свете. Но какова бы ни была правда, она до нее доберется.

Все, что она могла предпринять сейчас, это отправиться на четырехчасовое собрание у Эрни Фэллона. Пока ее начальник бубнил о перестановке смен и изменениях в привилегии наследников, разысканных благотворительной полицейской ассоциацией, Карлин беспрестанно поглядывала на часы. Обычно она с интересом посещала эти ежемесячные собрания, но сегодня вечером проблемы полицейского участка отошли далеко на задний план. Наконец в половине восьмого собрание закончилось, и Карлин на такси отправилась в Ист-Сайд. Она хотела было воспользоваться одной из дежурных полицейских машин, но решила, что едет по личному делу. По ее просьбе шофер остановился у большого белого здания на Йорк-авеню в районе восьмидесятых стрит. Карлин попросила швейцара, позвонить Мишель Миллер и, когда на звонок ответили, взяла у него трубку.

— Мисс Миллер, это лейтенант Сквайр из Мидтаун-Норт. Можете ли вы уделить мне несколько минут?

В трубке прозвучало «да» и раздались гудки.

— Номер 14 Б. — Швейцар указал на лифт слева.

Мишель Миллер жила в просторной двухкомнатной квартире, из больших окон которой открывался великолепный вид на Ист-ривер.

Высокая стройная женщина лет тридцати пяти провела Карлин в квартиру.

— Все нормально, — глухим голосом, прикрывая рот платком, ответила Мишель Миллер на извинения Карлин за визит без предупреждения.

— Постараюсь быть краткой. Я знаю, что вас вызывали для опознания тела мистера Келлнера. По-видимому, вы были его хорошим другом.

— Тони Келлнер был моим женихом, лейтенант. — Молодая женщина подняла на Карлин покрасневшие глаза. — Сегодня самый плохой день в моей жизни.

— Я не знала, что между вами такие серьезные отношения. Когда вы собирались пожениться? — прозаически спросила Карлин, скрывая удивление, потому что Тони никогда не упоминал о подружке, а тем более о невесте.

— Мы как раз собирались на днях назначить дату.

Карлин украдкой взглянула на левую руку женщины, но на ее безымянном пальце кольца не было.

— У вас прекрасная квартира, — отметила Карлин, подходя к окну. — Это башня в Ла-Гуардиа? — Она показала на Куинс, район, видневшийся по другую сторону водного пространства.

— Да, это она, — подтвердила хозяйка. — Тони всегда говорил, что выбрал квартиру из-за этого захватывающего вида.

— Я думала, Тони жил в Западном Сентрал-парке, — вопрошающе взглянула на нее Карлин.

— Да, да, конечно, — быстро согласилась Миллер.

«Слишком уж быстро», — подумала Карлин.

— На самом деле его квартира была одновременно и офисом, и он намеревался переехать сюда ко мне сразу же после того, как мы поженимся.

— А чем вы занимаетесь? — полюбопытствовала Карлин.

— Ну, вообще-то я модель, а сейчас подумываю о том, чтобы заняться недвижимостью. Все лето днем по средам я ходила на занятия.

Карлин снова взглянула в окно. «Это значит, — заключила она, перефразируя ответ женщины, — что Тони полный и единовластный хозяин этой квартиры, а у тебя нет никаких средств к существованию; кольца нет, и, держу пари, свадьбы никогда не намечалось; возможно, он даже собирался бросить тебя; это может быть мотивом убийства, но ты не хочешь, чтобы я об этом узнала».

— Что он был за человек? — с обезоруживающей откровенностью спросила Карлин, возвращаясь обратно к дивану. — Можно? — попросила она разрешения, прежде чем сесть.

— Конечно. — Миллер уселась напротив в обитое белой парчой кресло. — Тони был, ну… самой творческой личностью из всех, кого я знаю. Взять хоть его службу знакомств. По-моему, не меньше десяти процентов жителей города были его клиентами, клянусь. — От вдохновения Мишель Миллер заморгала. — Он был само совершенство. И доброта. О женщинах, которые к нему обращались, он говорил так, словно они были его детьми.

Время от времени всхлипывая, Миллер продолжала ворковать, пока Карлин не собралась уходить. Поразительно, подумала она по дороге к выходу, человек, о котором говорила Мишель Миллер, имел почти так же много общего с тем Тони Келлнером, которого она знала, как крошка Билли с папой римским.

— Благодарю вас, мисс Миллер. Позвольте оставить вам мою визитную карточку на случай, если вы вспомните еще что-нибудь, что может помочь следствию.

Миллер протянула руку за карточкой, но, прежде чем взять ее, на несколько секунд задержала руку Карлин.

— Есть кое-кто еще, с кем я вам советую поговорить. Роберт Эймс, деловой партнер Тони. Уверена, у него есть что рассказать. — В глазах Миллер промелькнуло что-то, не поддающееся определению.

«Ладно, — отметила Карлин, — схвачено».

— Они были хорошими друзьями?

— Ну, скажем, Тони был хорошим другом Бобби, очень хорошим, — Миллер открыла для Карлин дверь и придерживала ее.

— Вы разжигаете мое любопытство, — сказала Карлин, прислонившись к двери вместо того, чтобы выйти.

— Я не могу сказать больше, лейтенант, но, я думаю, поговорить с ним не помешает. Я бы сказала, что Бобби обязан Тони всем. В последние несколько месяцев Бобби, похоже, приобрел определенное положение, Тони несколько раз упоминал это.

— Хорошо, — Карлин вышла в длинный, застеленный ковром коридор, — если захотите связаться со мной, у вас есть мой номер телефона.

Карлин неторопливо направилась к лифту, но, как только Миллер закрыла дверь, быстро вытащила из сумочки записную книжку. Роберт Эймс, живет на 3-й авеню в районе тридцатых стрит. Отлично, Мишель. Завтра утром мистер Эймс будет моей первой целью.

Джей. Т. Сквайр, пьяно хлопнув по бутылке бурбона, схватил ее за горлышко и налил себе еще порцию. Янтарная жидкость стекла по стенкам стакана на клеенку, он выругался из-за бесполезной потери и, ставя бутылку обратно на стол, заметил, что она почти пуста. Что, черт побери, ему делать, чтобы раздобыть сегодня еще выпивки?

— Чтоб тебе сгнить в преисподней, Лилиан! — завопил он в пустой комнате. — Ты мерзкая, тупая сука. Отправляйся прямо в преисподнюю.

Он двумя руками поднес стакан ко рту, стараясь не пролить ни капли. Собственно, кто она есть? Глупая женщина, просто надоедливая толстая старуха, а он сделал для нее все — дал ей хороший дом ребенка и был мужем, который оставался с ней и в радости, и в горе. Много лет назад ей повезло, когда она подцепила его: ему следовало жениться на более классной малышке и уж, конечно, на красавице. Бог не даст соврать, много раз у него была возможность уйти, но он остался с ней и изо дня в день возвращался в эту конуру, чтобы терпеть ее надоедливую болтовню.

— И вот вам благодарность! — гневно воскликнул он. — Его, калеку, прикованного к проклятой инвалидной коляске, она оставляет, бросает на весь уикэнд — на две ночи, не меньше, чтобы навестить свою легкомысленную подружку, до которой больше трех часов езды. Сразу после поездки в Нью-Йорк к Карлин она отправляется в еще одно маленькое увеселительное путешествие. Что же теперь будет? Господи, кто же позаботится о нем, кто умоет его и приготовит поесть, кто поможет, когда ему понадобится помочиться? Оставив в холодильнике на обед кусок мяса, она совершенно спокойно уплывает за дверь, как будто ей разрешили.

«Не волнуйся, Джей. Т., — сказала она не больше двух часов назад, укладывая дорожную сумку, — я договорилась с патронажной медицинской службой, кто-нибудь останется у тебя на ночь, а кроме того, ты ведь не полностью парализован, только ноги. Многие и с более тяжелыми недугами, чем у тебя, прекрасно справляются сами».

— Она дает мне шанс, — пробормотал он, проглотил последние капли из стакана и снова наполнил его. Не позвонить ли ему в винный магазин, чтобы прислали еще бурбона? Да, но есть ли в доме деньги? Он не представлял себе, как Лилиан справлялась с этими дурацкими проблемами, но мысль, что он мог сидеть здесь и умирать от голода, ее, очевидно, не волновала.

О нем должны позаботиться посторонние. Как вам это нравится! Она вбила себе в голову, что хочет уехать — раз, и уехала. Когда она умотала в Нью-Йорк, было совсем скверно, ему пришлось мириться с тем, что помогали соседи, но она не захотела еще раз обращаться к соседям. Патронажная сестра… То есть она сможет оставлять его, когда захочет. Он покачал головой. Вот так просто она бросает своего мужа.

— В болезни и здравии! — воскликнул Джей. Т. — Ты, сука, дала обет, ты поклялась. Помнишь? — Он стукнул стаканом по столу.

Лилиан как будто подменили после возвращения из Нью-Йорка. Она начала возражать ему, заявлять, что ей, видите ли, не нравится, как он с ней разговаривает. Несколько раз, когда он просил ее о чем-нибудь, она отказывала ему, замечая, что для него же лучше сделать это самому. А вчера она даже заявила, что не видит причин, почему бы ему не помочь ей по дому, например, постелить постель или иногда помыть посуду. При этом он действительно взбесился и запустил пепельницей в стену, тогда она пришла в себя и бросилась извиняться.

А в довершение всего сегодня утром она сообщила ему, что стала членом клуба игроков в бридж для новичков и они собираются по вечерам каждый вторник и четверг. Что, черт побери, творится? И это развлечение на уик-энд! Даже не спросила разрешения, а просто, черт побери, доложила, что уезжает.

Конечно, он знал, кто всему виной — Карлин. Он позволил своей жене прокатиться в Нью-Йорк — и вот результат. Должно быть, Карлин два дня промывала ей мозги, пока та не согласилась. Он так и видел их обеих, как они обнимаются и строят свои козни.

Джей. Т. прищурился. Черт побери, ведь это из-за Карлин он оказался в этой проклятой коляске, из-за нее и Бена Дамироффа. Если бы Карлин и Бен не болтались постоянно вместе — несомненно, потеряв всякое соображение, — они с Кит не поверили бы, что их дети попали в аварию, кто бы им ни позвонил. Если бы сообщение касалось одного Бена или даже Карлин, он повел бы себя более спокойно и не понесся бы как сумасшедший. Но сообщили, что пострадали оба, и Кит ударилась в страшную панику… Все это полностью выбило его из колеи.

И взгляните на него теперь. Джей. Т. с отвращением ударил кулаком по своим бесчувственным ногам, тощим и бесполезным. Кто-то хотел подшутить над его дочерью и Беном, а расплачивается за это он. Никому это даже в голову не приходит! И, Бог свидетель, его дочь даже не извинилась. А Бен Дамирофф — знаменитый доктор. Джей. Т. стало тошно.

От этой семейки одни только неприятности, и так было всегда. Если бы Леонард удовлетворял свою жену, Кит не соблазнила бы Джей. Т. в тот вечер в магазине и не втянула бы в связь. Эта Кит была просто еще одной тупой сукой, занятой только собой и своими желаниями. А девчонка из этой семьи, эта Наташа, уехала и стала богатой моделью. Лилиан все уши прожужжала ему рассказами о ней, услышанными от Карлин. Конечно, и Бен неплохо живет теперь, когда стал врачом, но хуже всего, что Карлин снова вернулась к этому ублюдку. Джей. Т. потер воспаленные глаза. Его тошнит от этих Дамироффов, тошнит от того, что они добиваются всего, чего хотят, включая и его собственную дочь.

В комнате стояла тишина, нарушаемая только шумом случайно проезжающего автомобиля. Измученный своими мыслями, Джей. Т. закрыл глаза, опустил голову и долго сидел так, размышляя, когда же здоровые заплатят за его увечье. Наконец в его мозгу стала складываться идея. Он поднял голову и открыл глаза, мысли снова стали четкими и ясными. Конечно, раньше или позже его ложь откроется, но тем временем он все-таки заставит Бена Дамироффа побегать за свои денежки, и Джей. Т. улыбнулся.

Въехав на своей коляске в спальню, он остановился перед небольшим письменным столом, за которым Лилиан обычно заполняла счета, и стал рывком выдвигать ящики, пока не нашел бумагу и ручку. Еще несколько мгновений он просто прикидывал в уме первую фразу и затем с широкой улыбкой принялся писать.

— Видишь, Карлин, я же говорила, что пробежка взбодрит тебя. — Наташа слегка вырвалась вперед, ускоряя и без того быстрый темп, и прищурилась от солнечного света, отраженного гладкой водной поверхностью бассейна в Сентрал-парке. — Разве это не самый прекрасный день в твоей жизни? — Она улыбнулась Карлин и побежала еще быстрее.

— Эй, Таш, притормози. Вчера я играла в теннис в первый раз за десять лет, и мои ноги могут отказать в любой момент.

— Я думала, — заметила Наташа, немного сбавив скорость, — что женщины-полицейские должны быть образцом физической подготовки.

— Все верно, — рассмеялась Карлин, — я и чувствую себя как образец — образец, который нанесли на предметное стекло и положили под микроскоп. — Она окинула взглядом Наташу, выглядевшую бесподобно в идеально сидящих шортах и футболке, таких белых, что они казались новыми; сегодня подруга была какой-то другой, не такой напряженной, как в последнее время. — А ты прямо сияешь! С чего бы это? — спросила Карлин. — Или тысяча долларов, отданная за экипировку для бега, уже делает твой день веселее?

— Почему бы мне не быть счастливой? — ответила Наташа вопросом на вопрос. — У меня есть муж, брат и лучшая подруга, которых я люблю, карьера, к которой я стремилась всю жизнь… Господи, на что же мне жаловаться!

— Наверное, так оно и есть, — кивнула Карлин, — хотя, должна заметить, все это не новость уже долгие годы. А ты не беременна? — пришла ей в голову мысль.

— О Боже, нет. — Вопрос встревожил Наташу. — А что, ты считаешь, это означало бы конец карьеры?

— Не обязательно. Получить пулю в собственной квартире — вот что такое конец карьеры. Прости, Таш, — одернула себя Карлин. — Я вовсе не собираюсь издеваться над твоей школьной любовью.

— «Тони Келлнер» и «любовь» — эти слова выглядят рядом просто абсурдно. Он был ужасным в школе, а потом стал еще хуже.

— Ты права, — соглашаясь, кивнула Карлин, — и даже больше, чем думаешь. За Тони Келлнером следила полиция перед его смертью. Раньше я не могла рассказать тебе, но сейчас это уже не секрет.

— В Нью-Йорке чуть ли не каждый день слышишь, что какого-нибудь парня убили из-за пары кроссовок, — мрачно улыбнулась Наташа. — Я не удивлюсь, если кто-то пристукнул Тони из-за его костюмов от Армани.

Карлин с удивлением взглянула на Наташу. О причастности к службе знакомств и стоящим за ней уголовным делам газеты писали в день убийства, но никто ничего не говорил о том, как Тони одевался.

— Ну и ну, Таш, откуда ты знаешь об умопомрачительном гардеробе Тони? Естественно, он одевался не так, как в вестерфилдской школе.

— А, — спокойно ответила Наташа, — Тони позвонил мне сразу после того, как ты столкнулась с ним, и пригласил меня выпить у Карлайл. Меня разобрало любопытство, и я пошла. — Она с отвращением покачала головой. — Не успев допить свой стакан белого вина, он пригласил меня на обед на следующий день, представляешь! — Наташа рассмеялась, как будто это была глупейшая в мире идея.

— Ты должна была сказать мне об этом, — нахмурилась Карлин. — Я бы нашла способ вынудить его оставить тебя в покое.

— Выбрось это из головы, видимо, кто-то еще позаботился об этом. Тони Келлнер никогда больше не будет никому надоедать.

Бен вышел из кабинета, держа в руках картонную папку с историей болезни пациента, которого только что закончил осматривать.

— Хелен, — сказал он, задержавшись у стола секретаря и положив папку, — я хочу снова посмотреть мистера Боллантейна через две недели. Он считает, что чувствует себя великолепно, и не видит необходимости возвращаться для заключительного послеоперационного обследования, но мне нужно еще раз осмотреть его рану.

— Сейчас он одевается? — спросила Хелен.

Бен кивнул.

— По-моему, к этому нужно отнестись как к комплименту, — улыбнулась Хелен.

— Вы думаете…

Появление двух мужчин крепкого телосложения в темных брюках и белых рубашках помешало Бену закончить фразу; судя по их угрюмым лицам, они, очевидно, пришли не за медицинской помощью.

— Слушаю вас, — обратилась к ним Хелен.

— Вы доктор Бенджамин Дамирофф? — глядя мимо нее на Бена, резко спросил тот, что был в галстуке.

— Да. Чем могу быть полезен?

— Я детектив Уильям Харли, это детектив Дэн Меннис. — Детектив Харли достал и показал им свой значок. — Мы вынуждены пригласить вас пройти ненадолго с нами.

Бен кивнул.

— А в чем дело?

— Мы бы хотели, чтобы вы пошли с нами в участок и ответили на несколько вопросов, связанных с убийством Энтони Келлнера, — пояснил детектив Меннис.

— Видите ли, прямо сейчас я не могу, — Бен жестом указал на людей в приемной, — у меня пациенты.

— Рады за вас, — равнодушно ответил Меннис, — тем не менее настоятельно просим пойти с нами.

На мгновение установилась тишина. Хелен с беспокойством перевела взгляд с двух мужчин на стоявшего рядом доктора.

— Нельзя ли поступить как-нибудь иначе? — с досадой возразил Бен. — Как по-вашему, что делать моим пациентам? Я готов отвечать на вопросы, но не таким образом.

— Таким, доктор Дамирофф. — Харли явно не собирался вести переговоры.

— Мне что, предлагается все бросить и уйти отсюда вместе с вами?

— Вот именно, — кивнул Меннис.

Бен, сердито сжав губы, посмотрел на Хелен, а потом снова на мужчин.

— Сколько на это уйдет времени? — задавая этот вопрос, он уже сбрасывал свой медицинский халат.

— Не могу сказать, док.

— Хелен, пожалуйста, перепишите всех. — Нахмурившись, Бен прошел в свой кабинет, бросил халат на кресло, снял с вешалки за дверью пиджак и, достав из кармана пиджака пейджер, пристегнул его к поясу. — Ну и дела.

— Не беспокойтесь, — заверила его Хелен, — я позабочусь обо всем.

— Я позвоню, если мне позволят, — пообещал Бен, проходя мимо нее и присоединяясь к мужчинам в коридоре. — Сообщите по пейджеру, если будет что-то срочное. Если не удастся вызвать меня, обращайтесь за помощью к доктору Шапиро.

Один из детективов открыл перед Беном дверь, и они втроем вышли в приемную. Сидевшие там пациенты с удивлением смотрели на доктора, одетого в костюм, а не в белый халат, в котором они привыкли его видеть, и, очевидно, собравшегося уходить.

— Миссис Саймон, мистер Вэн Халл, к сожалению, я не смогу принять вас сегодня, мисс Хелен перепишет вас на завтра, — извинился Бен, а детективы раздраженно направились к двери, показывая, что им нет дела до его проблем. — Кое-что произошло, и я должен срочно уйти.

— С вами все в порядке, доктор Дамирофф? — Миссис Саймон приподнялась и с интересом посмотрела на двух вышедших с ним мужчин.

— В полном порядке, — уверенно ответил Бен. — Просто возникли кое-какие неотложные дела.

Харли взял Бена под локоть, словно направляя к выходу, но Бен оттолкнул его руку и, когда они вышли в сутолоку коридора, повернулся к детективу.

— Разве недостаточно, что вы мешаете мне и пугаете моих пациентов? — сдерживая гнев, сказал он тихо. — Уберите от меня свои руки.

— Привет, Бен, — дружески бросил на ходу знакомый терапевт, выйдя из-за поворота, когда рассерженный Бен большими шагами направлялся к лифту в сопровождении двух мужчин.

— Привет, Марк. — Бен заставил себя изобразить улыбку и продолжал улыбаться и здороваться с проходившими мимо сотрудниками больницы.

Но, когда они наконец остановились в ожидании лифта, улыбка исчезла. «Господи, — подумал он, — кажется, я должен быть благодарен, что на меня не надели наручники. Возможно, никто и не понял, что меня увела полиция, но уж больно унизительная картина».

О чем они будут спрашивать меня, когда доставят в участок? Он со страхом подумал о Карлин и вопросах, связанных с ней. Он хотел рассказать правду о своем отношении к Келлнеру, но, черт возьми, он не собирался говорить о Карлин, ни за что. Бен не знал точно, какие у него права и может ли он отказаться отвечать на вопросы. Единственно, в чем он не сомневался, так это в том, что ему нужен адвокат, и как можно скорее.

Налив себе чашечку кофе, Бен застыл у окна. Какой красивый восход! Впервые за многие годы ему не нужно было утром никуда спешить, и, хотя он не ставил будильник, укоренившаяся привычка вставать рано подняла его с постели в привычное время. Потягивая свой кофе, он размышлял, как долго будет продолжаться этот вынужденный отдых.

От работы его, возможно, отстранили и не навсегда, но разлука с Карлин, несомненно, навечно. Он мысленно вернулся назад к вчерашней ссоре, к тем злобным словам, которыми они обменялись. А какое у нее было выражение лица! Сплошная ненависть. Смесь гнева, боли и отчаяния разрывала его на части.

Он перешел со своим кофе в столовую. По крайней мере в ближайшее время он может хоть ненадолго спастись от всего этого. Несостоявшаяся конференция в Чикаго с Борденом и Спрэге была перенесена на завтрашний день, и он должен был улетать в три часа. «А может, пора заранее сложить чемоданчик, чтобы быть готовым к приходу полицейских?» — иронически предложил Бен самому себе.

Ему на глаза попалась пачка почты, которую он бросил на стол вчера вечером, не успев разобрать. Поверх журналов и рекламных проспектов лежало с полдюжины писем. Его внимание привлек обратный адрес на одном из конвертов, слегка торчавшем из середины стопки, — Вестерфилд. Бен вытащил письмо и, вскрывая конверт большим пальцем, рассматривал незнакомый почерк. Развернув листок, он заглянул в конец страницы и с недоумением увидел подпись: «С наилучшими пожеланиями, Джей. Т. Сквайр». «Что за чертовщина», — удивился он и, усевшись, стал читать:

«Дорогой Бен,

мы с тобой никогда не были близкими друзьями, но, пожалуйста, пойми, что это письмо есть величайшее проявление дружбы, на которое я когда-либо мог быть способен. Существует тайна, от которой я должен избавиться, прежде чем Господь призовет меня и прежде чем вы с Карлин совершите самую большую ошибку в своей жизни.

Уверен, мне не нужно напоминать тебе о трагедии, которая произошла почти двадцать лет назад. Ты и Карлин узнали правду обо мне и твоей матери, все в городе узнали об этом, и с тех пор я окружен кольцом недоброжелателей, несчастный калека, страдающий от боли, которую вряд ли кто-нибудь может себе представить. Пора рассказать тебе правду, Бен. Мы с Кит не были новичками в игре. Я считал более достойным сохранить все так, как оно выглядело со стороны, когда она погибла. Но теперь ты должен узнать, что мы с твоей матерью были вместе еще задолго до этого, задолго до твоего рождения; если уж говорить правду, еще с тех пор, как твои родители впервые приехали в Вестерфилд.

Это неприятно, но ты должен знать. Ты мой сын. Это правда, Бен. Мой сын. Тебе следует призадуматься об этом, пока вы с Карлин не зашли слишком далеко. Она ничего не знает, и я надеюсь, ты оставишь ее в неведении ради ее же собственного блага.

Полагаю, теперь ты понимаешь, почему я не одобрял ваших отношений, когда вы были подростками, и почему известие, что вы снова вместе, так больно поразило меня. Увы, все так и есть.

С наилучшими пожеланиями

Джей. Т. Сквайр».

— Этого не может быть, — прошептал Бен, роняя письмо, словно оно обожгло его. — О, Боже Всемогущий, не может быть.

Карлин беспокойно заворочалась во сне, услышав, как Гарри Флойд заставляет ее ускорить шаг. «Давай, Кембридж, добейся успеха, подчиненные смотрят». Сон так походил на реальность. Она наблюдала за собой как бы со стороны и видела, как, одетая в форму дежурного, в начищенных до блеска ботинках, с улыбкой идет к Гарри, но вес оружия и полицейской дубинки замедлял движение. «Двигайся, дорогая. — Внезапно его голос зазвучал ядовито. — Для умной девушки ты слишком медлительна. Поторопись, черт побери! Проснись и взбодрись».

Воркование голубя за окошком в конце концов разбудило ее, но Карлин еще немного полежала, обдумывая свой сон. Нельзя сказать, чтобы она увлекалась толкованием сновидений, но этот не так уж трудно было разгадать. Гарри Флойд после стольких лет добрался до нее, отбросив к черту всю свою фальшивую преданность и дружбу. Ну, ну, только не падать духом! Карлин села на кровати и спустила ноги. Итак, что же мы имеем? Я временно отстранена от полицейской работы и являюсь главным подозреваемым в деле об убийстве.

«Для умной девушки я определенно слишком медлительна», — грустно согласилась она, войдя в ванную и открыв душ на полную мощность. Спустя пять минут, освеженная горячей водой и полностью проснувшаяся, Карлин взглянула на свое отражение в зеркале над раковиной. «О’кей, Гарри, — сказала она, — дошла очередь и до тебя, посмотрим, как пройдет сегодняшний день».

Через час она уже выходила из подъезда, и лучи утреннего солнца искрились в ее глазах. Направившись вниз по Бродвею, она заскочила в закусочную купить булочку и, стоя в длинной, но быстродвижущейся очереди, мысленно планировала свой день. Она пойдет в тот бар, где они с Гарри перекусывали после церемонии в «Грейси Мэншн», Гарри мог сколько угодно отрицать, что они были там вместе, но кто-нибудь должен был запомнить их обоих. Ей-богу, они сидели там достаточно долго.

— Пожалуйста, одну с маком, — попросила Карлин мужчину за прилавком, когда подошла ее очередь, протянула ему доллар, взяла сдачу и, держа в руках теплую булочку, вышла на улицу.

«Будет ли уже открыт бар в такой ранний час? Стоит попробовать», — решила она, понимая, что ей больше не на что потратить время.

Поездка к «Биллу» заняла всего десять минут, и Карлин с облегчением увидела, что дверь не заперта. Понадобилось несколько секунд, чтобы ее глаза привыкли к тусклому освещению, и тогда она разглядела бармена, сосредоточенно вытиравшего пивные кружки большим белым посудным полотенцем.

— Привет, — подойдя, окликнула его Карлин.

— Привет, — отозвался он, приподняв бровь, явно удивленный ее появлением.

Она заметила, что он бросил взгляд на часы, видимо, большинство посетителей приходили гораздо позже. Тот ли это мужчина, который был за стойкой бара в день, когда они с Гарри здесь ужинали? Она почти не сомневалась, что это он.

Она заставила себя улыбнуться бармену, надеясь, что дружеская атмосфера поможет ему быстрее вспомнить ее.

— У меня небольшое затруднение, и мне кажется, вы могли бы мне помочь, — начала она, устраиваясь на табурете у бара.

— Выкладывайте, — улыбнулся в ответ мужчина.

— На днях я была здесь со своим другом, высоким рыжеволосым мужчиной. Мы просидели почти два часа, ели бургеры и пили за столиком в глубине зала. — Она указала на кабинку.

Бармен с любопытством смотрел на нее.

— Я хотела спросить, не помните ли вы меня. — К этому времени она была абсолютно уверена, что узнала его.

Мужчина отрицательно покачал головой, и приветливое выражение исчезло с его лица. Карлин могла представить его мысли. Он не узнал ее, и ему совсем не хотелось лишних хлопот.

— Простите, — наконец ответил он, — но каждую неделю мы подаем около пятисот бургеров и пяти тысяч кружек пива. Моя память обычно работает от того момента, когда кто-то заказывает бутылку «Бада», до того момента, когда я ставлю ее перед ним.

Но Карлин не могла позволить себе просто взять и уйти.

— А официант, который обслуживал в понедельник вечером, сейчас здесь? Такой высокий, светловолосый, лет двадцати с небольшим?

— У нас только один официант, мой сын Брэд. — Бармен повернулся к ней спиной, убирая вымытые рюмки в шкафчик под баром. — Если хотите его дождаться, он должен прийти минут через сорок пять.

Он явно не намеревался продолжать беседу. Через полчаса в бар вошел молодой официант, которого она сразу же узнала; но, когда он не спеша подошел к ней, предварительно пошептавшись с отцом, Карлин поняла, что помощи от него не получит.

— Не знаю, мадам, возможно, вы и были здесь, просто не знаю. Это место такое оживленное и страшно темное, я едва различаю лица людей. — Он покачал головой, как бы говоря: «Очень сожалею».

Карлин пересекла зал и вышла. Задумавшись над его словами, она поняла, что он прав. В помещении не было окон, через которые могли бы проходить солнечные лучи, и тусклое освещение создавалось всего несколькими маломощными лампами. Трудно рассчитывать, что кто-то мог запомнить их с Гарри. Чувствуя себя несчастной, она вышла на ослепительный солнечный свет.

«Что теперь?» — подумала она, глядя вдоль улицы. По-видимому, у нее не было другого выбора, кроме как пойти домой и раскопать все, что сможет найти, на Тони Келлнера — выписки из дела об убийстве плюс кое-что из ее секретного расследования. Что-нибудь попадется, обязательно должно попасться.

Спустя шесть часов она все еще сидела у заваленного бумагами кухонного стола. Отчет по делу, более ранние записи, относящиеся к расследованию деятельности службы знакомств… Она заполнила несколько желтых листочков подробностями, почерпнутыми ею после убийства Тони Келлнера из разговоров с людьми, которые были с ним так или иначе связаны. Беседы с бывшими клиентами и служащими наводили лишь на смутные подозрения относительно того, кто мог желать его смерти. К концу дня все, что у нее было, — это те же жуткие страхи за Бена, от которых она не могла избавиться с той минуты, как услышала об убийстве Келлнера.

«Спокойно, Карлин, — приказала она себе. — Представь, что ты не у себя дома и в отставке, а в офисе, при исполнении служебных обязанностей. Ты детектив прежде всего. — Она подумала обо всех материалах, хранящихся в Мидтаун-Норт, обо всех отчетах других офицеров, занимавшихся расследованием. — Забудь об этом», — горько сказала она себе, опускаясь в кресло.

Внезапно ей пришло в голову, что если бы она не была отстранена от работы, то прежде всего отправилась бы в криминалистическую лабораторию полиции в центре города. Но сейчас ее ни за что туда не допустят — Карлин отдавала себе в этом отчет. И все же… Встав и снова меряя шагами комнату, она попыталась додумать эту мысль. В полиции слухи распространяются как нигде в мире, и, несомненно, известие о ее отставке разнеслось по всему департаменту, но в отставке она или нет, ей необходимо попасть в здание, где хранились все, вплоть до мельчайших вещественных доказательств, по всем преступлениям в городе. Чего бы ей ни стоило, она должна пройти через контрольный пост.

Не прошло и десяти минут, как Карлин уже ехала в такси к центру города. Взглянув на часы, она с удовлетворением отметила, что уже пятнадцать минут одиннадцатого. Большинство сотрудников лаборатории, видимо, уже разошлись по домам в столь поздний час. Но, когда такси подъехало к внушительному зданию, она увидела человек десять — двенадцать дежурных, слонявшихся у входа, и ей пришла в голову совсем другая мысль. Просто так явиться в лабораторию и получить от ворот поворот не лучшая мысль. Она придумает нечто более экстравагантное.

— Сэр, — обратилась она к водителю, — остановитесь, пожалуйста, на следующем углу.

Несколько минут на раздумье, и она вошла в полупустое кафе.

Проглотив чашку кофе, Карлин попросила продавца разменять доллар, пошла в конец зала к телефону-автомату и, достав записную книжку, перелистывала ее, пока не нашла нужный номер.

— Полицейская лаборатория, офицер Цитрон, — четко ответил мужской голос после первого же звонка.

— Офицер Цитрон, — Карлин говорила, понизив голос, потому что совершенно не хотела, чтобы кто-нибудь еще услышал конец этого разговора, — говорит Салли Карретерс из офиса капитана Фэллона.

Карлин понимала, что попытка представиться дежурной Салли Карретерс, чье рабочее место находилось прямо перед кабинетом Эрни Фэллона, была далека от совершенства, но у нее не оставалось выбора.

— Да? — поспешно откликнулся Цитрон на другом конце линии.

— Капитан посылает бригадного командира Сквайр посмотреть материалы по делу Келлнера. Вы, вероятно, уже слышали о крупном скандале.

— Угу. — Ответ Цитрона прозвучал так, словно он и не представлял, о чем речь.

«Сомнительно! Скорее всего он просто выигрывает время. Ну, да все равно, — подумала она. — Пока что он купился на это. Пойдем дальше».

— Да, она временно отстранена от дел, но лейтенант Сквайр активно занималась этим с самого начала, и Фэллон не возражает, чтобы она имела доступ к материалам. — Карлин секунду подождала ответа, а потом быстро повесила трубку — какой смысл болтать до бесконечности.

Не тратя больше времени, она вошла в здание, радуясь, что никто из дежуривших на контрольном посту, по-видимому, не узнал ее. Но, когда она вошла в хранилище вещественных доказательств, все было совсем иначе.

— Значит, вы от Салли Карретерс? — Высокий темнокожий полицейский офицер, на именной карточке которого она прочитала «Питер Цитрон», говорил явно с насмешкой.

— Так оно и есть, Эрни Фэллон хотел, чтобы я пришла сюда и кое-что посмотрела. — Карлин старалась говорить как можно спокойнее.

— А не позвонить ли мне домой капитану Фэллону и удостовериться, что все так и есть, лейтенант Сквайр? — Цитрон положил руку на стоявший перед ним телефон, но, видимо, не спешил выполнить обещание; в конце концов он убрал руку и посмотрел ей прямо в глаза.

— Послушайте, лейтенант Сквайр, буду с вами откровенным. Я знаю, что это вы звонили несколько минут назад, и, если я сообщу о вашем визите Фэллону, он прикажет мне и близко не подпускать вас к делу Келлнера. Ведь это так, да?

Карлин ничего не ответила.

— Знаете, лейтенант. — Цитрон наклонился вперед и заговорил так тихо, как будто хотел быть уверенным, что никто не подслушает. — Я слышал о вас еще в академии, вы были почти что легендой департамента полиции города Нью-Йорка, и мне неприятно видеть, что вы попали в трудное положение. Назовите мне хоть одну причину, по которой мне не стоит звонить капитану Фэллону.

Видя, что он говорит искренне, Карлин решила, что честность — это не просто наилучшая политика, а единственное, что ей осталось.

— Причина вот какая: меня ложно обвинили, и к этому приложил руку мой наставник. Я должна оправдаться, и как можно скорее. Все возможности я уже исчерпала, и доступ в хранилище вещественных доказательств — моя последняя надежда. — Она почувствовала, что волнуется. — Клянусь, я не убивала Тони Келлнера и страшно хочу выяснить, кто это сделал. — Карлин постаралась успокоиться, прежде чем снова взглянуть ему в глаза. — Пожалуйста, офицер Цитрон, доверьтесь своей великолепной интуиции и допустите меня.

Цитрон долго смотрел на Карлин, потом потянулся к верхнему ящику стола и, прежде чем достать ключ, заговорщически улыбнулся ей.

— У ваших ребят в Мидтаун-Норт гораздо больше интересных дел, чем здесь у нас. Богатая публика, люди с Бродвея. По-моему, я намного лучше смотрелся бы на 54-й стрит.

Карлин изумленно приподняла бровь. А этот парень, похоже, своего не упустит. «Но представь себя на его месте, — сказала она себе. — Представь, что кто-то, не имеющий разрешения, просит взглянуть на документы в твоем участке. Во время твоего дежурства. Тем не менее ей нравился этот парень, и, Бог свидетель, он был ей нужен до зарезу.

— Договоримся так, офицер Цитрон. Вы допускаете меня на пять минут, а я гарантирую вам перевод, разумеется, если у меня снова будет власть.

Широко улыбнувшись, Цитрон достал ключ, а Карлин нагнулась и прошептала ему на ухо:

— Но я также гарантирую, что, когда вы будете под моим командованием, вам не поздоровится.

Цитрон подошел к двери позади стола, отпер замок и проводил Карлин в хранилище вещественных доказательств.

— И если вы, работая у меня, позволите кому-либо сделать то, что делаю я, вы получите пинок под зад. — При этих последних ее словах Цитрон хмыкнул.

Через три минуты Карлин уже открывала коробку с пометкой «КЕЛЛНЕР, ЭНТОНИ» и раскладывала перед собой ее содержимое, аккуратно упакованное в пластиковые пакеты. Помимо пистолета, из которого стреляли, там было всего несколько других предметов, похожих скорее на содержимое карманов в момент убийства. Открыв последний пакет, Карлин, чуть не задохнувшись, осторожно извлекла из него одну-единственную пуговицу, ярко раскрашенную от руки красными и синими полосками.

Карлин оглянулась, чтобы проверить, не наблюдает ли за ней офицер Цитрон. К счастью, его внимание отвлек телефонный звонок в офисе, и она, быстро сунув пуговицу к себе в карман, стала укладывать все остальное обратно в пластиковые пакеты.

— Спасибо, Цитрон, — поблагодарила она, убирая вещественные доказательства в большую коробку, — не буду больше надоедать вам. — Карлин быстро прошла к двери, стараясь выглядеть как можно более естественно.

Но, оказавшись на улице, она поморщилась. Значит, Бен и вправду убийца, сделала она вывод, и у нее по щекам потекли слезы. До последнего момента она не верила в это, но пуговицу оставить на месте преступления мог только Бен. В тот день, когда она видела, как он приходил к Тони, на нем был не вязаный жакет, значит, он мог потерять пуговицу только во время убийства.

Эта пуговица была для нее тем же, чем для любого другого водительское удостоверение, она помнила каждую ее деталь. Пуговица от жакета, который она связала ему в выпускном классе школы, чтобы отметить их полугодовой юбилей. Даже пользуясь толстыми спицами и толстой шерстью, она потратила целую вечность, чтобы закончить темно-синий кардиган. Но кульминацией всего были пуговицы. По крайней мере четыре вечера подряд она собственными руками расписывала их.

Вертя пуговицу в руках, Карлин поднималась по 3-й авеню. «Могу поклясться, что помню все, что чувствовала при каждом мазке кисточки», — горько заметила она, зажав пуговицу в кулак и пряча ее в карман брюк. Кто бы мог подумать, что этот детский подарок приведет Бена в тюрьму на весь остаток жизни?

Карлин задержалась у лодочного бассейна в Сентрал-парке, где они совсем недавно прогуливались вместе с матерью. Сегодня здесь тоже полно людей; и взрослые, и дети с интересом наблюдали, как маленькие лодочки скользили по воде, и она вспомнила, какое удовольствие получала мать от этого зрелища. Ей захотелось, чтобы мать еще была в Нью-Йорке, чтобы можно было поплакать у нее на плече и получить утешение. После того что случилось, Карлин усердно избегала разговоров с родителями. Об убийстве Тони, вероятно, уже сообщила вестерфилдская газета, а что еще она могла сказать им? Карлин на мгновение представила телефонный звонок в Вестерфилд: «Мама, как ты?.. У меня все хорошо… Между прочим, Бен Дамирофф убийца».

Она потрогала пальцем спрятанную в кармане разрисованную от руки пуговицу, которая была постоянно при ней с тех пор, как она обнаружила — попросту говоря, выкрала — ее вчера вечером. Она не то, чтобы не знала, как быть, она просто не представляла, что делать, но делиться своими заботами с матерью не имело смысла. Уж если опытный лейтенант полиции не в состоянии выяснить, мог ли человек превратиться в убийцу, чего ждать от Лилиан Сквайр?

Бен — убийца? Это казалось невозможным, но, увы, как говорят в полиции, улика налицо. Карлин весь день думала об этом, бродя по парку. Логически рассуждая, она понимала, как и почему он это сделал, и все же представить себе, как Бен, которого она знала, Бен, которого любила, наводит пистолет и стреляет. И еще одна картина не давала ей покоя — как она идет к начальству и выдает его. Не важно, принесло бы это какую-либо пользу или нет, она все равно не могла так поступить, и вместо этого с самого раннего утра бесцельно бродила по Сентрал-парку. Сейчас, остановившись у лодочного бассейна, она вдруг поняла, что должна сделать.

Просто подойти к телефону и договориться о встрече? Но как же трудно, невозможно трудно совершить это простое действие. Потому что он меня не любит; потому что я не хочу, чтобы он оказался убийцей; потому что я боюсь того, что с ним будет, если он признается, — потому, потому, потому…

Она заставила себя выйти из парка, разыскала телефон-автомат на 74-й улице и, порывшись в карманах, нашла две монеты по четверть доллара. Семь тридцать — к этому времени он должен быть дома.

Набрав номер, она с беспокойством подождала, пока телефон не прозвонил семь раз, потом сдалась, получила обратно свою монету и набрала его рабочий номер.

— Кабинет доктора Дамироффа, — это ответила не Хелен, а кто-то незнакомый.

— Это Карлин Сквайр, — представилась она, сразу догадавшись, что попала в диспетчерскую. — Не могли бы вы вызвать по пейджеру доктора Дамироффа и передать, что мне необходимо с ним увидеться. — По смущенному тону Карлин можно было принять за испуганную пациентку, но женщину на другом конце линии, видимо, не тронула ее паника.

— Если вам нужна срочная помощь, доктора Дамироффа замещает доктор Шапиро.

— По правде говоря, у меня личное дело, и мне срочно нужен доктор Дамирофф.

— Сожалею, дорогая, но его нет в городе.

Карлин не разобралась, огорчена она или обрадована.

— Не можете ли вы сказать мне, где он? — спросила она, хотя точно знала, что она услышит отказ.

— Мы не имеем права давать такого рода информацию.

Карлин с досадой повесила трубку. Она подумала было вернуться домой через парк, но не могла просто так пойти домой, пообедать и лечь спать, поэтому она решила через Таш узнать, куда уехал Бен и когда вернется, и, достав второй двадцатипятипенсовик, набрала Наташин номер.

— Наконец-то! — воскликнула Наташа с возмущением и облегчением одновременно. — Тебе полагалось быть здесь еще час назад.

— Ты знаешь, где Бен? — не слушая подругу, спросила Карлин, задержав дыхание.

— Бен в Чикаго на какой-то конференции. А вот где тебя черти носят? — Теперь в тоне Наташи осталось только возмущение.

До Карлин наконец дошло, что Таш пытается ей что-то сообщить.

— Вообще-то я за углом, а что?

— Ладно, быстро иди сюда, потому что ресторан заказан на восемь, — пояснила Наташа своим обычным ласковым тоном.

Карлин вдруг вспомнила — сегодня день рождения Итана, они давали необыкновенный обед и в качестве «основного блюда» был приглашен Вильгельм Хейнеманн, немецкий продюсер, собиравшийся в этом году делать фильм вместе с Итаном. «Проклятие», — подумала она, понимая, как будет неприятен Наташе ее отказ.

— Прости, Таш, но я не могу прийти.

— Как это? Ты ведь недалеко, а мы не уедем в «Лютецию» раньше, чем минут через двадцать.

Наташа говорила испуганно, а Карлин знала, как сильно переживала ее подруга, когда внезапно менялись тщательно разработанные планы. Таш так любила, чтобы все было на своем месте, каждый солдат в шеренге, но Карлин даже подумать было страшно о роскошной вечеринке с изысканной едой и очаровательными незнакомцами.

— Я просто не могу. Я и одета неподобающе — в джинсы и футболку. — И, оглядев себя, добавила: — В грязные джинсы и футболку.

— Карлин, ты не можешь так поступить со мной, не можешь. И так плохо, что не будет Бена, вы меня совсем бросили. А кроме всего прочего, Хейнеманн жаждет познакомиться с лейтенантом полиции, он весь день только об этом и говорил. Ну, пожалуйста, Карлин. — Под шутливой мольбой Наташа старалась скрыть растущую тревогу. — Где именно ты в данный момент?

— На пересечении 74-й и 5-й.

— А, всего через пару кварталов. Тебе будет предоставлен для выбора весь мой гардероб, и даже душ, если захочешь.

— Таш, пожалуйста, не лови меня на крючок. — Но Карлин чувствовала, что уже сдается; в самом деле, провести несколько часов в компании — не намного хуже, чем встретиться лицом к лицу с одиночеством в собственной квартире.

— Увидимся через пять минут, — успокоенно сказала Наташа и положила трубку.

И уже через три минуты Карлин входила в Наташину квартиру на Парк-авеню.

— Боже, как ты великолепна. — Карлин обняла подругу, одетую для вечера в черное шелковое облегающее фигуру платье, с ожерельем из дюжины переплетенных между собой ниток жемчуга на тонкой шее.

— Ты и сама будешь великолепна после того, как мы поднимемся наверх и обследуем мой гардероб, — коротко ответила Наташа.

Карлин послушно последовала за Наташей наверх по винтовой лестнице красного дерева — двухэтажная квартира Таш и Итана больше походила на старинный дом, чем на городское жилище. Наташа провела Карлин через главную спальню к гардеробной, по размеру не уступавшей большинству гостиных в Манхэттене.

— А теперь, моя прелесть, — спросила Наташа, потирая руки, — в кого мы перевоплотимся сегодня вечером?

Карлин весело наблюдала, как Наташа порхала от одной вешалки к другой, снимая один наряд и тут же переходя к следующему, пока не остановилась на белом шелковом костюме с длинной, до пола, юбкой, ниспадавшей из-под того, что, несомненно, было плотно облегающим жакетом.

— Уверена, он предназначен для тебя. — Наташа сняла костюм с вешалки и бросила его на большой стол. — Но не торопись, если тебе приглянется что-то другое — надевай. — И она направилась к двери. — Между прочим, Итан с Хейнеманном заедут за нами ровно через семь минут, — подмигнула Наташа подруге. — Банные полотенца там. — Она показала на большой белый комод слева и с величественным видом покинула комнату.

Карлин оглядела себя в полный рост в одном из больших зеркал: волосы растрепаны, но их можно причесать; несмотря на грязную одежду, она сама была чистой после утренней ванны, а, кроме того, за семь минут никто не смог бы принять душ, одеться и наложить косметику, чтобы понравиться мужчинам, привыкшим иметь дело с кинозвездами. Карлин посмотрела на костюм, он был красив, но чересчур изыскан и элегантен, гораздо больше соответствуя Наташиному вкусу, чем ее собственному; она решила немного покопаться в шкафах, просто чтобы взглянуть, не привлечет ли ее внимание что-нибудь еще. Она помнила короткое темно-синее платье для коктейля, отделанное шелком, которое Наташа надевала в прошлом месяце. Оно бы ей больше подошло, решила Карлин, представляя, как проливает красное вино на белый шелковый костюм, сидя в самом престижном ресторане Нью-Йорка.

Просматривая вешалки, она вскоре наткнулась на короткую темно-синюю юбку, отделанную точно такой же шелковой вышивкой, какая осталась у нее в памяти. «Ага, значит, это была блуза и юбка, а не платье, — сделала она вывод. — Тогда блуза где-то рядом», — логично рассудила она, глядя поверх вешалок на полки у стены. Но все было упаковано в пластиковые пакеты, и трудно было рассмотреть их содержимое. Подняв тяжелую стопку пакетов, Карлин положила ее на стол и внезапно отпрянула.

Жакет… Он был там, третий или четвертый сверху. Жакет, который она связала для Бена.

«О Боже», — подумала она, вытащив его из стопки и крепко прижав к груди. Потом, вытянув его перед собой, проверила пуговицы, надеясь, вопреки всему, что ошиблась, но в самом низу, на том месте, где должна была быть раскрашенная вручную пуговица, она увидела только несколько темно-синих нитей.

Бен оставил его у сестры в чулане, когда обнаружил, что потерял пуговицу? Неужели он такой трус? Но Карлин сразу же поразилась собственной наивности. Станет ли человек, совершивший убийство, останавливаться перед сокрытием следов? Конечно, нет. «Очевидно, я совсем не знаю Бена Дамироффа», — безнадежно сказала она себе, направляясь из чулана к лестнице.

В полном отчаянии Карлин прижимала к себе жакет и спускалась по лестнице, не замечая поднимавшуюся навстречу Наташу.

— Это совершенно неподходящий наряд для «Лютеции». — Наташа протянула руку и нежно погладила жакет, когда они обе остановились на закругленной площадке лестницы. — Ты помнишь, как мучилась, пытаясь соединить рукава и плечи? — Она громко рассмеялась и села на верхнюю ступеньку.

— Боже мой, — произнесла Карлин почти про себя, садясь рядом с подругой. — И зачем только я снова встретилась с Тони Келлнером. — Она положила жакет на колени и коснулась пальцем того места, где должна была быть пуговица.

— О чем ты, Карлин? — встревоженно спросила Наташа.

— Ох, Таш. — Карлин ласково погладила подругу по щеке, потом опустила руку в карман, достала пуговицу и приложила к расстеленному на коленях жакету, словно собираясь вдеть нитку в иголку и пришить ее на место.

— В чем дело, Карлин? — Наташа с опаской посмотрела на жакет. Она не сразу осознала смысл происходящего, но, осознав, пришла в смятение.

Карлин сидела, как неживая, вцепившись руками в вязаный жакет, и пыталась подобрать слова, но они, казалось, не хотели выстраиваться в правильном порядке.

— Бен и Тони. Он ненавидел Тони. Понимаешь… телефонный звонок в мотель. — У нее задрожали руки, когда она попыталась привести в порядок свои мысли, но заставила себя усилием воли унять дрожь. — Наташа, я давно боялась, а теперь знаю, что нечего надеяться на ошибку, с самого начала я была права. Тони Келлнера убил твой брат. — Она потеряла над собой контроль, и у нее по щекам потекли слезы. — Это Бен, — заплакала Карлин, — он пошел к Тони домой и застрелил его, как и обещал много лет назад.

— Почему ты решила? — прошептала Наташа, в ужасе уставившись на подругу.

— Вот доказательство. — Карлин прижала жакет к груди и зарылась лицом в теплую шерсть, но через некоторое время собралась с силами и выпрямилась, теперь ее глаза были сухими, а тон деловым. — На Бене был этот жакет в тот день, когда он убил Тони Келлнера. Вчера вечером я обнаружила пуговицу в хранилище вещественных доказательств.

Карлин взглянула на Наташу, которая вдруг встала, деревянной походкой спустилась вниз по лестнице и остановилась у камина, спиной к подруге. Карлин осталась сидеть на ступеньках, но заговорила громче.

— Бен, должно быть, оставил жакет в твоем шкафу, чтобы полиция не нашла его. Он хотел вовлечь тебя, чтобы защититься самому, — с горечью пояснила она.

— Ох, Карлин, ты ошибаешься… — Наташа все еще стояла спиной к подруге, опустив плечи. — Не знаю, как сказать тебе. Но я должна это сделать, верно? — Казалось, она обращалась скорее к самой себе, чем к Карлин. — Больше некуда бежать. Нужно покончить с этим раз и навсегда. — Она на мгновение задумалась. — Вероятно, все к лучшему.

— Что ты имеешь в виду? — Карлин напряглась, интуитивно предчувствуя какую-то ужасную новость.

Наташа повернулась лицом к лестнице, и, когда она заговорила, голос выдал ее волнение:

— Бен не оставлял здесь жакет. Он уже много лет не видел его, я забрала его, когда вы поссорились еще в школе. — Она покачала головой. — Я даже забыла, что он принадлежит Бену, пока только что не увидела его у тебя в руках.

— Что ты говоришь? — Карлин медленно встала на ноги и не спеша спустилась по лестнице, не желая ничего больше слушать, но понимая, что должна все узнать.

— Что я говорю? А ты слушай теперь внимательно. Я положила жакет обратно в чулан. Я убила Тони Келлнера. — Наташа выкрикивала слова, как будто это единственный способ произнести их.

Карлин, пораженная, молча, не отводя глаз, смотрела на Наташу.

— Ты не знаешь, что делал со мной Тони. — Голос Наташи был жестким и полным слез. — Ведь это я заставила его позвонить в отель «Старлайт»…

— Ты что? — Карлин раскрыла рот от изумления.

— Ох, Карлин, тебе этого не понять. Однажды я сбежала из школы в магазин за какой-то ерундой и увидела их — твоего отца и свою мать, они выходили из мотеля. Это было отвратительно. — Теперь она словно оправдывалась. — Я сказала матери, что мне все известно, а она всего лишь попросила меня молчать. А я и не могла… Разве я могла рассказать отцу? Это убило бы его. А вы с Беном… Как я могла так поступить с тобой? — Она отошла от камина и тяжело опустилась в белое, обтянутое шелком кресло на двоих. — Я хотела наказать ее, мне хотелось, чтобы ей стало плохо, поэтому я попросила Тони позвонить.

— А потом они врезались в грузовик.

Наташа не могла не почувствовать, как внезапно изменился тон Карлин.

— Я же не предполагала, что случится такое. — Ее глаза молили о понимании.

— Но мой отец стал инвалидом, а твоя мать погибла.

Карлин увидела, как ее отец до несчастного случая расхаживает по гостиной, увидела их всех: троих ребят, играющих в какую-то незатейливую игру за кухонным столом, и Кит Дамирофф, красивую и жизнерадостную, поддразнивающую своего мужа, перебрасывающуюся шутками с Лилиан и Джей. Т. Сколько трагедий из-за одной детской шалости.

Но что было, то было. Последствия этого глупого детского поступка шестнадцатилетняя девчонка не могла предвидеть.

— Таш, стоило ли убивать спустя почти двадцать лет? — с глубокой печалью спросила Карлин.

— Тони сделал бы это всеобщим достоянием, — не задумываясь, ответила Наташа. — Ты не знаешь, к чему он принуждал меня.

— Почему ты просто не рассказала мне правду? Это с таким же успехом положило бы конец его притязаниям.

— Тебе правду? — Наташа пустыми глазами посмотрела на Карлин. — Чтобы ты отвернулась от меня, чтобы брат возненавидел, а муж оставил? Чтобы вся страна прочитала о знаменитой «девушке с обложки», которая убила собственную мать?

— Но, Таш, ты ведь была совсем ребенком. Почему ты думаешь, что все были бы так жестоки?

«Конечно, Наташа не могла представить себе ничего иного», — призналась себе Карлин, хорошо понимая ту, которая всю жизнь была ее лучшей подругой. Она подошла и, став перед Наташей на колени, взяла ее руки в свои. — Как только приедет Итан, мы должны будем пойти в полицию. Я уверена, он позвонит хорошему адвокату.

— О, Карлин, пожалуйста, — Наташины глаза были полны тревоги, — умоляю тебя, не сегодня, не сейчас. — Ее тело окаменело от напряжения, а руки до боли сжимали руки Карлин. — Пожалуйста, дай мне сегодняшнюю ночь, только одну ночь, просто время, чтобы поговорить с Итаном, признаться и все объяснить ему.

Карлин отбросила Наташины руки и встала. «Как я могу ей это позволить?» — подумала она, зная, что должна делать: объяснить Наташе ее права и тут же позвонить в полицейский участок.

— Клянусь тебе, Карлин, — взмолилась Наташа, наблюдая за ее борьбой с собой. — Я сдамся завтра утром, в восемь я буду в Мидтаун-Норт. О Боже, ты должна дать мне всего несколько часов. Пожалуйста, Карлин, только несколько часов.

Я не имею права. Это невозможно. Карлин пыталась произнести эти слова и не могла, слишком много лет и слишком большая любовь связывали их.

— Завтра утром, Таш, я приду около половины восьмого, и мы вместе пойдем в полицию.

Две закадычные подруги молча смотрели одна на другую. Карлин увидела в Наташиных глазах мучительное страдание и благодарность, и ее глаза наполнились слезами. Наташу, ее красивую хрупкую подругу, которую она так любила, отправят в тюрьму. Всю свою жизнь Таш прожила в страхе, и страх довел ее до убийства. Невыносимая печаль охватила Карлин, она ощутила пустоту, жестокую и ужасную пустоту.

Карлин протянула руки, Наташа бросилась к ней, и они с любовью и печалью крепко обняли друг друга.

— Я с тобой, Таш, — со слезами прошептала Карлин.

— Я знаю, — шепнула Наташа, — спасибо. — Она отстранилась, в ее глазах блестели слезы. — Теперь ты пойдешь домой, о’кей? Итан может появиться в любую секунду.

— Увидимся утром, — кивнула Карлин. — С тобой все будет нормально сегодня ночью?

— Не беспокойся обо мне, — Наташа постаралась улыбнуться, — я буду в порядке, обещаю.

Вернувшись к себе домой, Карлин поняла, что этой ночи не будет конца. Одержимая мыслями о Наташе, она сходила с ума от беспокойства. «Что она говорит Итану? — снова и снова спрашивала себя Карлин. — Как она может объяснить то, в чем не могла признаться даже себе?»

Карлин попыталась читать, навести порядок в гостиной, принять душ, но в одиннадцать часов махнула на все рукой и пошла спать, но вскоре ей стало ясно, что она не уснет. Она посмотрела на часы — всего лишь полночь, еще мучиться семь часов. «Я должна позвонить, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, — решила Карлин и, выбравшись из кровати, направилась к телефону. Она сняла трубку, но не стала набирать номер. — Одна ночь — это все, что я могу дать ей, я обещала, что она получит эти несколько жалких часов».

Однако разные мысли продолжали лезть ей в голову. Если Наташа была напугана тем, что может раскрыться старая история, и решилась на убийство, чтобы только все сохранить в секрете, как она сможет теперь вынести, что ее ужасная тайна станет общеизвестной? Может быть, Итан сможет помочь, дать ей силу, необходимую, чтобы пройти через все. Эти мысли вселили в Карлин надежду.

Как пережить эту ужасную ночь? Карлин припомнила все, к чему обычно прибегала, когда не могла уснуть. Понимая, что это бесполезно, она все же включила телевизор, но спустя минуту выключила его. «Я не могу просто так сидеть здесь сложа руки, — решила она, — мне нужно уйти из квартиры, иначе я сойду с ума. — И она пошла к стенному шкафу за джинсами. — А что, если позвонит Таш? — Она замерла, взявшись рукой за вешалку. — Я не имею права уходить, я должна оставаться здесь, — бешено стучало у нее в голове, — если бы я только знала, что происходит. Пожалуйста, позвони мне», — молча умоляла Карлин. Она посмотрела на телефон, словно прося, чтобы он зазвонил, и вдруг, словно ее молитвы были услышаны, раздался звонок.

— Таш, — закричала она, схватив трубку.

— Карлин, — глухо отозвался Итан, — Наташа… Таш умерла… в ванне… бритва… — Голос Итана задрожал, и раздались горькие рыдания, с которыми он не мог справиться, однако через несколько секунд ему удалось взять себя в руки. — Карлин, пожалуйста… — Снова послышалось приглушенное рыдание. — Я не могу… — Он попытался говорить, а потом просто положил трубку.

— О Боже, Таш, — простонала Карлин, опуская трубку. — Нет, нет, о, пожалуйста, нет. — Она закрыла глаза, представив себе страшную картину: Таш берет бритву, ложится в ванну, и жизнь медленно вытекает из нее. — Это моя вина, целиком моя вина. — Карлин бессознательно раскачивалась из стороны в сторону, крепко обхватив себя руками, словно ей было холодно.

Еще раз взбив подушку, Карлин перевернулась на левый бок, снова стараясь заснуть. С тех пор как Итан позвонил ей прошлой ночью, она не отходила от него ни на шаг, стараясь помочь чем могла. Между тем как сама окаменела от горя и чувства вины, а непрерывная сорокавосьмичасовая бессонница только усугубляла это состояние.

Она перепробовала все: успокаивающую музыку на специальном радиоканале, океанский прибой, имитируемый генератором белого шума, который когда-то давно подарил ей Дерик, и даже собственную систему медитации, но ничего не помогало. Ее мысли все время возвращались к Наташе.

Открыв глаза, чтобы в очередной раз взглянуть на часы, Карлин поняла, что, как бы плохо ей сейчас ни было, на похоронах будет хуже и еще хуже будет, когда настанут дни без Наташи.

Закрыв глаза и погрузившись в собственный мир, Карлин почувствовала себя еще более одинокой, еще более виновной. Она пыталась убедить себя, разумно обосновать, что в конце концов тайна Таш все равно раскрылась бы. Но эта мысль мало успокоила ее. Что из того, что в итоге будет знать кто-то еще? Дело в том, что узнала Карлин, и в результате это привело к смерти ее лучшую подругу.

Не в состоянии дольше лежать, Карлин села, взяла халат, лежавший в ногах кровати, надела его и вышла в гостиную. «Нет, больше я так не могу», — сказала она себе, поймав в небольшом зеркале свое отражение — вид после двух бессонных ночей был ужасный. Завтра она уедет в Вестерфилд на похороны, а что потом? Несомненно, Бен больше не появится в ее жизни. У них был шанс, но они не сумели им воспользоваться. Вернется ли она в Мидтаун-Норт, к ежемесячным собраниям и отдельным заданиям? И поняла, что нет, она не сможет просто вернуться, как будто ничего не произошло.

Во всяком случае, для этого ей потребуется время. «Ну, это единственное, чего у меня предостаточно, — призналась она себе, думая о неиспользованном четырехнедельном отпуске, накопившемся с начала года. — Я возьму его весь и, быть может, побуду в Вестерфилде, потом могу поехать…» Она не могла придумать, где бы ей хотелось побывать. Через неделю-другую она, возможно, будет готова принимать какие-то решения. Но одно несомненно: она должна на время уехать из Нью-Йорка и чем скорее, тем лучше.

«По крайней мере это даст мне возможность хоть чем-то заняться», — подумала Карлин, успокоенная перспективой приведения в порядок неотложных дел перед отъездом на целый месяц. Она прошла в спальню, вытащила большой коричневый чемодан и, бросив его на кровать, быстро покидала туда одежду и защелкнула замки. Так. Со сборами покончено.

Утром она позвонит в полицейский участок и сообщит им о своих планах. А что еще? «Разобрать бумаги, — поспешно напомнила она себе. — Господи, я так закрутилась со всеми этими делами, что несколько недель не просматривала почту». И она взяла с небольшого столика у входной двери стопку нераспечатанных конвертов.

Среди бесчисленных циркуляров было несколько писем и пачка счетов. Все, от «Нью-Йоркской службы связи» до «Парагон Кейбл», ждали, что в Карлин пробудится ответственность. Устало протерев глаза, она направилась туда, где лежала ее сумка, достала чековую книжку и разложила счета перед собой на кухонном столе.

«Начну, пожалуй, со счетов от мелких фирм и разделаюсь с ними», — решила Карлин. Через десять минут она добралась до конверта со штампом «АМЕРИКЕН ЭКСПРЕСС». С некоторым трепетом она распечатала его, точно зная, что не платила им по крайней мере два месяца. И в самом деле размер суммы, которую она должна была им, заставил ее скривиться, тем более что в конце листа выделялось предупреждение: «ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ НАЧИСЛЯЮТСЯ ПРОЦЕНТЫ». Ей не хотелось проверять каждый счет, но в участке она ежедневно слышала массу историй о людях, обманутых жуликами, которые пользовались номерами украденных кредитных карточек, поэтому, мол, необходимо проверить каждую покупку. Она вытащила из конверта копии отдельных счетов и, быстро перекладывая листочки, стала проверять свою подпись, мельком глядя на название магазина и вспоминая каждую покупку. И вдруг она наткнулась на подпись, которая показалась ей непохожей на ее собственную. На квитанции значилось «Паб Уильяма», но это ей ничего не говорило, и она, немного растерявшись, отложила листок и посмотрела на цифры справа: предварительная сумма, чаевые и в конце общий итог — тридцать семь долларов ровно; семерка была с черточкой по европейскому стилю, а Карлин никогда не перечеркивала семерки. Она пристально разглядывала подпись, нацарапанную поверх линии из точек. Карлин Сквайр. Почерк не ее, однако, несомненно, хорошо знакомый.

Взглянув снова на название ресторана, Карлин поняла, что наткнулась на золотую жилу. «Паб Уильяма», видимо, официальное название бара «У Билла», и она сразу же все вспомнила: тусклое освещение, подшучивание Гарри над ее ухудшающимся зрением, приятное чувство после торжественной церемонии в «Грейси Мэншн». Вот оно то доказательство, которое необходимо, чтобы снять с нее подозрение в убийстве и чтобы разоблачить Гарри, этого ленивого подонка.

Карлин нашла номер домашнего телефона Эрни Фэллона, записала его и, положив рядом, снова вернулась к счетам; а утреннее солнце уже светило в окна гостиной, и в половине седьмого она решила, что хватит ждать.

— Доброе утро, миссис Фэллон, — вежливо поздоровалась Карлин с женой капитана. — Это Карлин Сквайр, не могу ли я поговорить с капитаном Фэллоном?

— Фэллон. — По голосу капитана она чувствовала, что он не особо рад слышать ее.

— Простите, что звоню так рано, но у меня важные новости.

— Какие? — раздраженно отозвался Фэллон.

— Вы просили меня указать, где я была в день, когда застрелили Тони Келлнера; так вот, я нашла доказательства.

— Послушай, Сквайр, какая теперь разница? Мы знаем, кто убийца; ты еще вчера вывернулась из петли, ради всего святого, зачем ты ни свет ни заря пристаешь ко мне дома?

— Речь идет не о моем оправдании, это касается Гарри Флойда, обвинившего меня в преступлении, хотя он отлично знал, что я не могла его совершить. — Она безуспешно старалась сдержать гнев. — Я говорила вам, что была с Гарри, когда убили Тони Келлнера, и как раз сейчас я нашла доказательство в моем счете от «Америкен Экспресс».

— Неоспоримое доказательство? — спросил Фэллон, теперь полный внимания.

— На сто процентов.

— Встретимся в Двадцатом участке в восемь тридцать, — немедленно отреагировал Фэллон безапелляционным тоном, — и принеси с собой этот чертов «Америкен Экспресс».

— В одиннадцать тридцать я уезжаю на похороны на север штата, — объяснила Карлин.

— Меня не волнует, даже если бы у тебя было назначено свидание с президентом. Ты должна представить мне доказательство до того, как уедешь.

Карлин быстро приняла душ и оделась, потом прошлась по квартире, чтобы проверить, не забыла ли она чего-нибудь. Уходя, она взглянула на себя в зеркало в прихожей. «Не имеет значения, как я выгляжу, — решила она, отказываясь даже немного подрумянить щеки, — Фэллон не обязательно должен считать меня красивой, он должен знать, что я честная».

Через двадцать минут она сидела напротив Эрни Фэллона, который внимательно изучал счет от «Америкен Экспресс».

— Отвратительно, — возмущенно буркнул он, вертя в руках счет. — Я помню, как вы вдвоем в первый раз появились в Мидтаун-Норт. Флойд так волновался, словно был твоим отцом. — Он разочарованно покачал головой. — Все считали, что вы будете друзьями до самого выхода в отставку. Но Гарри, должно быть, мыслил иначе.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Сейчас поймешь, Кембридж, ты знаешь Гарри лучше, чем кто-нибудь другой. Ты была единственным кандидатом в Оперативную группу по борьбе с преступностью при президенте; и если бы ты вышла из игры, это место досталось бы Гарри.

Карлин широко раскрыла глаза от удивления, а Фэллон покачал головой.

— Но все складывается так, что оно снова возвращается к тебе. Надеюсь, ты к этому готова.

Карлин молча уставилась на него, сейчас она меньше всего думала об этом. Фэллон неожиданно вышел из комнаты и через несколько минут вернулся с удовлетворенным видом.

— Все в порядке, лейтенант, — произнес он, войдя в комнату, и протянул ей руку.

Карлин встала и тоже протянула руку, но он, вместо того чтобы пожать ее, как она ожидала, задержал ее ладонь в своей.

— Все закончено, Кембридж. Я знаю, последние несколько дней тебе пришлось пройти через адские мучения, теперь все позади. — Слегка сжав ей руку, он отпустил ее.

Растроганная до глубины души, она отвернулась и вышла из комнаты. Дойдя почти до выхода из здания, она сообразила, что должна сделать еще кое-что. Круто развернувшись, она снова вернулась в участок и остановилась перед дверью с табличкой «ЛЕЙТЕНАНТ ФЛОЙД».

Он стоял у стола и укладывал связку папок в большую картонную коробку. При появлении Карлин его лицо скривилось.

— Поздравляю, — с насмешкой произнес он.

— С чем? Разве я что-нибудь выиграла? — парировала Карлин.

— Большой приз в соревнованиях по стрельбе, — в глазах Гарри сверкнула настоящая злоба, — все поле твое, дорогая.

— И это все? — с болью и разочарованием Карлин в упор смотрела на него. — После всех лет, что мы провели вместе, тебе больше нечего сказать?

Его глаза ничего не выражали, но теперь, когда Гарри стоял перед ней, Карлин не могла остановиться.

— Ты боялся, что кто-нибудь может обойти тебя на финише, и проклинал бы себя, если бы позволил, чтобы этим человеком оказалась я, та, которую ты привел в полицию, твоя помощница, твоя лучшая ученица и ко всему прочему девушка. — Она с отвращением покачала головой. — И все ради какой-то Оперативной группы?

— Ну, конечно, в праведном негодовании принцесса хотела бы представить все совсем не так, как было на самом деле. — Гарри не мог больше молчать и смотрел на Карлин, как удав на кролика. — С самого первого дня ты следовала за мной по пятам, впитывала все, что я тебе мог дать, обходила меня, при каждом удобном случае попирая ногами. Мэрилин все это ясно видела, а я, идиот, оправдывал тебя всякий раз, когда это происходило.

— Всякий раз, когда происходило что? — Карлин была поражена его вспышкой.

— Не притворяйся наивной, черт побери. — От гнева его щеки покрылись красными пятнами, а руки сжались в кулаки. — Экзамены, расследования, награды — ты получила все, именно к этому ты и стремилась все время.

— О чем ты говоришь? — Карлин в замешательстве смотрела на него. — Государственные экзамены абсолютно стандартны. Откуда я могла знать, что обойду тебя? А расследование дела телефониста-убийцы… Мы разделились с самого начала. Ты считаешь, что я плела интриги против тебя? Боже мой, Гарри, одумайся, Я никогда не лгала тебе, никогда ничего от тебя не скрывала.

Гарри, словно в поисках правды, всматривался в нее, и внезапно пелена упала с его глаз. Перед ним была Карлин. Преданная, верная Карлин. Разве они не работали вместе столько лет, плечом к плечу? Господи, что он наделал?

Когда он вступил на этот пагубный путь, все выглядело так логично! Все четко укладывалось по местам. Зависть застила ему глаза. А еще тупость и жадность, желание получить все и подстроить все так, чтобы Карлин ничем не смогла помешать его карьере.

Оклеветать ее было так просто. Всего несколько подходящих слов, и дело сделано. Уж не лишился ли он на время рассудка. Отвернувшись от Карлин, он неуверенными шагами пошел к окну.

— Боже, я так виноват.

Она слышала его сдавленное извинение, видела, как он сжался от унижения, продолжая смотреть в окно.

— Желаю удачи, Гарри, — тихо сказала она, повернулась и вышла, удивляясь сама себе.

Комната отеля была обшарпанной и безликой, с минимальным количеством убогой мебели, но для Бена это не имело значения, его не интересовала окружающая обстановка. Он бросил свой чемодан на расшатанную металлическую полку и, убрав костюм в чехол для одежды, повесил его в узкий стенной шкаф, а затем бесцельно прошелся по комнате, раздвинул шторы и посмотрел на парковочную площадку внизу, потом, выпив воды в ванной, открыл чемодан и, небрежно вытащив кое-какие вещи, положил их в небольшой комод напротив кровати. Больше заняться было нечем.

Бен сел за маленький деревянный стол в углу комнаты и подпер голову руками, опершись локтями о стол. Меньше всего на свете он мог ожидать, что Наташа попросит похоронить ее в Вестерфилде, она всегда ненавидела это место, бессчетное число раз клялась никогда не возвращаться туда.

Когда Итан сообщил по телефону о ее последней воле, Бен был ошеломлен, но потом, когда Итан прочитал ее предсмертное письмо, все приобрело определенный смысл.

Бену было нестерпимо больно думать о том, как сестра писала это письмо, зная, что покончит собой; видимо, она так и осталась бесконечно одиноким существом. Когда он увидел само письмо, взял в руки тонкую белую бумагу и посмотрел на знакомый изящный почерк, пронзительная боль утраты заставила его задержать дыхание. То, что он считал ее глупыми причудами — сверхдорогая бумага от Картье, фиолетовые чернила, которыми она пользовалась во всей своей переписке, — теперь показывало ее болезненную незащищенность. Она описала Итану всю историю того, что произошло много лет назад, высказав убеждение, что, если б он узнал, как она обошлась с собственной матерью, их совместной жизни сразу же пришел бы конец.

В том же письме она обращалась и к Бену, и он был сражен тяжестью ее скрываемого страдания.

«…Я причинила тебе такую боль, мой самый-самый дорогой Бен. Я любила тебя больше всех на свете, я готова была для тебя на все, но единственное, что сделала, — это обманула тебя. Я бы не смогла снова взглянуть тебе в глаза. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня. Пожалуйста, попробуй».

Читая дальше ее письмо, Бен почувствовал умиротворение, заключенное в ее прощальных словах, в словах любви, обращенных к Итану, к нему самому и к Карлин, а последняя ее неожиданная просьба растрогала его.

«… Это из-за меня моя мать лежит на кладбище в Вестерфилде. Всю свою жизнь мне хотелось, чтобы она больше любила меня, но, вероятно, это было свыше ее сил. Возможно, после смерти мы обретем ту близость, которой между нами не было при жизни».

Бен услышал, как в соседней комнате ходит Итан, в течение всей поездки он почти не разговаривал. Вен был рад, что зять согласился с предложением вести машину по очереди, так как понимал, что в таком состоянии Итан не справится с этим в одиночку. С момента смерти Наташи Итан находился в состоянии глубокого шока, впадая попеременно то в ярость, то в отчаяние, не в силах постичь, что у жены были от него такие страшные тайны, и обвиняя себя в том, что не заметил ничего плохого в те недели, когда Тони Келлнер шантажировал Наташу.

— Знал ли я ее вообще? — снова и снова задавал он этот вопрос Бену прошлой ночью.

Когда секретарь вызвала Бена домой с конференции в Чикаго этим ужасным известием, он прямо из аэропорта приехал на квартиру Наташи и Итана и застал зятя обезумевшим от горя, небритым, с красными глазами.

— Как она могла подумать, что я брошу ее из-за этого? Не могу поверить, что она настолько не доверяла мне и не понимала, что мы справились бы, пережили все вместе. Неужели она не знала, как сильно я любил ее?

Бен с трудом подбирал слова утешения, заглушая собственную скорбь, а Итан едва не сходил с ума, пытаясь найти во всем этом какой-то смысл.

— Я не понимал ее, я, черт побери, ничего не понимал в ней. Неужели я совсем не знал ее?

«А знал ли ее вообще кто-нибудь из нас?» — устало спрашивал себя Бен. Она всегда гналась за чем-то ускользающим и никогда не чувствовала себя счастливой, даже получив то, к чему стремилась с детства.

— Моя любимая сестренка, — грустно прошептал он, чувствуя на щеках горячие слезы, — бедная маленькая Таш.

Завтра ее похоронят рядом с Кит и Леонардом, и это прекрасное лицо будет скрыто в темноте гроба. И Бен мгновенно вспомнил, что почти такие же мысли были у него на похоронах матери.

На кладбище по другую сторону от Леонарда было еще четвертое место — для Бена. Он помнил, что Леонард купил эти четыре могилы еще в то время, когда дети учились в начальной школе. «Я знаю, это будет еще не скоро, но позаботимся об этом сейчас», — сказал Леонард Кит. Тогда Бену показалась чудовищной подобная предусмотрительность. «Эти участки пригодились гораздо скорее, чем мы предполагали, — подумал он, — и теперь там остался только один, для меня». Видимо, здесь он и завершит свой земной путь, не имея собственной семьи, о которой он мог позаботиться, как заботился о них его отец. Смешно думать о будущем, не имея ни сына, ни дочери.

Тяжело вздохнув, Бен снова подумал о Карлин. Он знал, что она в Вестерфилде, и знал, что она прилетела сегодня утром и остановилась у родителей. Наташина смерть вытеснила Карлин из его мыслей, но, пока ему по телефону не сообщили о сестре, он думал о всякой ерунде. Теперь-то ясно, как глупо было сомневаться в Карлин. «Это моя подозрительность все испортила, — яростно ругал он себя. — В свою последнюю встречу они обменялись такими жестокими словами… впрочем, все это теперь не имеет значения».

После потрясающей новости, которую Джей. Т. сообщил ему в своем письме, все остальное отошло на второй план. Бену становилось плохо при одной только мысли о том, что Джей. Т. мог быть его отцом. Хотя на самом деле, даже будь это правдой, это было совершенно не важно; Бена вырастил Леонард Дамирофф, и, несмотря ни на что, он всегда будет считать Леонарда своим отцом. Но мысль, что Карлин его сестра, была слишком ужасной, чтобы принять ее.

Бен встал и беспокойно зашагал по комнате. Черт побери, Карлин имеет право знать все как есть, и он решительно направился к двери.