Утро, когда это случилось, выдалось славным, отличное майское утро. Отличное потому, что завтрак остался в желудке, а на уроке алгебры я заметил бельчонка.

Я сидел в дальнем от двери ряду, то есть у окон, и я увидел на лужайке белку. В Плейсервиллской средней школе хорошая лужайка. Она не обрывается Бог знает где, а подходит к самому зданию и говорит: привет. Никто, по крайней мере за четыре года моего пребывания в ПСШ, не попытался отодвинуть ее от здания клумбами, сосенками или декоративным кустарником. Трава подступает к самому фундаменту. Правда, два года назад на собрании горожан какая-то дамочка предложила построить на лужайке павильон и разместить в нем мемориал в честь тех парней, что учились в Плейсервиллской средней, а потом погибли в одной из войн. Мой приятель, Джо Маккеннеди, присутствовал на этом собрании, и он говорит, что предложение встретили с прохладцей. Жаль, что меня там не было. Хотел бы я посмотреть на ее физиономию. Если верить Джо, оно того стоило. Два года назад. Насколько я понимаю, именно в то время, когда у меня только поехала крыша.

На доске миссис Андервуд написала: «a=16».

— Мисс Кросс, — она повернулась к классу, — если вас не затруднит, скажите нам, что означает это уравнение.

— Оно означает что «a» равно шестнадцати, — ответила Сандра.

А бельчонок сновал взад-вперед по траве, хвост трубой, блестя маленькими черными глазками. Упитанный такой бельчонок. У мистера Бельчонка, в отличие от меня, не было проблем с завтраками, вот в это утро он и скакал в свое удовольствие. Впрочем, нынче и у меня не крутило живот, а во рту не было привкуса железа. Короче, я хорошо себя чувствовал.

— Ладно, — кивнула миссис Андервуд. — Неплохо. Но это еще не все, не так ли? Не все. Кто хочет уточнить?

Я поднял руку, но она вызвала Билли Сэйера.

— Восемь плюс восемь, — пролепетал он.

— Объясните.

— Я хотел сказать, это может быть… — Билли запнулся и провел пальцем по надписи на парте (некий Томми сообщал, что сидел здесь в 1973 году). — Видите ли, если вы сложите восемь и восемь, то…

— Одолжить вам мою математическую энциклопедию? — с улыбкой спросила миссис Андервуд. У меня заныл живот, завтрак пришел в движение, поэтому какое-то время я смотрел на бельчонка. Улыбка миссис Андервуд напомнила мне акулу в «Челюстях».

Кэрол Гранджер подняла руку. Миссис Андервуд кивнула.

— Не хочет ли он сказать, что восемь плюс восемь также обеспечит выполнение написанного на доске равенства?

— Я не знаю, что он хочет сказать, — ответила миссис Андервуд.

Общий смех.

— Можно ли другими способами обеспечить это равенство, мисс Гранджер?

Кэрол уже начала отвечать, когда ожил аппарат внутренней связи:

— Чарлза Декера к директору. Чарлза Декера. Благодарю за внимание.

Я посмотрел на миссис Андервуд, та кивнула. Живот схватило сильнее. Я встал и вышел из класса. Когда я уходил, бельчонок все резвился в траве.

Едва я миновал полкоридора, мне почудились шаги нагоняющей меня миссис Андервуд, ее поднятые руки напоминали когтистые лапы, рот изогнулся в хищной акульей улыбке. Нам не нужны такие, как ты… Таким, как ты, самое место в Гринмэнтле… или в исправительном учреждении для подростков… или в закрытой клинике для психически больных преступников… так убирайся отсюда! Убирайся! Убирайся!

Я повернулся, схватившись за задний карман, в котором уже не лежал разводной ключ, и завтрак превратился в огненный шар, обжигающий внутренности. Но я не испугался, тем более что в коридоре ее не было. Я прочитал слишком много книг.

Я завернул в туалет, отлить и съесть несколько крекеров «Ритц». Я всегда ношу с собой пакетик с крекерами. Если желудок не в порядке, крекеры могут творить чудеса. Сотни тысяч беременных женщин не могут ошибаться. Я думал о Сандре Кросс, которая ответила правильно, но не поставила точку в дискуссии. Я думал о том, как она теряла пуговицы. Она их всегда теряла, с блузок, юбок, а один раз, когда на школьном вечере я пригласил ее на танец, пуговица отскочила от ее «Вранглеров» и джинсы едва не свалились с бедер. «Молния» расстегнулась наполовину, явив в треугольнике трусики, прежде чем она сообразила, что к чему. Туго обтягивающие тело, белые, без единого пятнышка. Идеально чистые. Они облегали низ живота, и в такт движениям ее тела на них появлялись и расправлялись складки… пока она не заметила непорядок в одежде и не унеслась в женский туалет. Оставив меня с воспоминаниями об Идеальных Трусиках. Сандра была Хорошей Девушкой. Если я не знал этого раньше, то понял тогда, потому что все Хорошие Девушки носят белые трусики. Впрочем, других в Плейсервилле, штат Мэн, и быть не могло.

Но тут подкрался мистер Денвер, вытесняя Сандру с ее Незапятнанными трусиками. Работу мозга невозможно остановить: чертовы колесики крутятся и крутятся. При этом я искренне симпатизировал Сэнди, хотя ей и не дано понять, что такое квадратное уравнение. Если мистер Денвер и мистер Грейс решили отправить меня в Гринмэнтл, я, возможно, уже никогда не увижу Сэнди. Плохо, конечно.

Я поднялся, сбросил крошки в унитаз, спустил воду. Туалеты в средних школах все одинаковые. Когда спускаешь воду, кажется, что взлетает «Боинг-747». До чего же я не любил нажимать на рукоятку бачка. Тут уж не оставалось ни малейших сомнений, что в соседнем классе все слышат шум бегущей воды и думают: вот и еще один облегчился. Мне-то всегда казалось, что этим делом — когда я был маленький, мама настаивала, чтобы я называл сие лимонад и шоколад, — человеку надлежит заниматься в полном одиночестве. А туалет должен быть чем-то вроде исповедальни. Но в жизни, к сожалению, все по-другому. Нельзя даже высморкаться так, чтобы никто об этом не узнал. Кто-то обязательно узнает, кто-то обязательно будет подсматривать. А таким людям, как мистер Денвер и мистер Грейс, за это даже платят.

К тому времени дверь туалета закрылась за мной, и я вновь очутился в коридоре. Огляделся. Тишину нарушало только мерное сонное гудение. Сие означало, что на дворе по-прежнему среда, утро среды, десять минут десятого, и все обречены целый день барахтаться в липкой паутине Обязательного Обучения.

Я вернулся в туалет, достал фломастер. Хотел написать что-нибудь остроумное вроде САНДРА КРОСС НОСИТ БЕЛЫЕ ТРУСИКИ, но увидел в зеркале свое отражение. Мешки под глазами, большие и бледные. Наполовину вывернутые, уродливые ноздри. Бесцветные губы.

Я писал ЖРИТЕ ДЕРЬМО, пока фломастер неожиданно не сломался у меня в руке. Я бросил его на пол, пнул ногой.

За спиной раздался какой-то звук. Я не обернулся. Закрыл глаза и дышал медленно и глубоко до тех пор, пока не взял себя в руки. Потом поднялся наверх.

Дирекция Плейсервиллской средней школы находится на третьем этаже, рядом с залом для самоподготовки, библиотекой и комнатой 300, классом обучения машинописи. Когда открываешь дверь с лестницы в коридор, первым делом слышишь ровное стрекотание пишущих машинок. Умолкают они лишь на переменах да в те короткие минуты, когда миссис Грин что-то говорит ученикам. Насколько я понимаю, говорит она совсем ничего, потому что стрекот прерывается очень редко. Машинок тридцать, целый взвод потрепанных жизнью, немало повидавших серых «ундервудов». Они все пронумерованы, чтобы каждый знал, где чья. Вот они строчат и строчат, не зная отдыха, с сентября по июнь. У меня этот звук ассоциируется с ожиданием в приемной, где я пребываю до того момента, когда меня соблаговолят принять мистер Денвер или мистер Грейс. Мне это напоминает фильмы об Африке, в которых смелый охотник углубляется в джунгли со своими проводниками и вопрошает: «Неужели эти чертовы барабаны никогда не смолкают?» А когда они таки смолкают, он, вместо того чтобы радоваться, заявляет, вглядываясь в густую листву: «Мне это не нравится. Очень уж тихо».

Я специально не торопился подняться в приемную, чтобы мистер Денвер сразу принял меня, но мисс Марбл, секретарша, только улыбнулась мне и сказала: «Присядь, Чарли. Мистер Денвер сейчас тебя вызовет».

Я сел, положил руки на колени и стал ждать, когда же мистер Денвер меня вызовет. А соседний стул занимал не кто иной, как один из близких приятелей отца, Эл Латроп. Он мне даже подмигнул. На коленях он держал брифкейс и стопку образцов учебников, которые, вероятно, хотел предложить дирекции. В костюме я его раньше не видел. Он часто охотился с отцом. На оленей и куропаток. Однажды и я отправился в одну из охотничьих экспедиций, с отцом, Элом и еще двумя приятелями отца. Охота вошла очередным этапом в бесконечную эстафету, проводимую отцом под девизом «Сделать человека из моего сына».

— Привет! — Я улыбнулся ему всеми тридцатью двумя зубами. И, судя по тому, как подпрыгнул Эл, понял, что он все обо мне знал.

— А, привет, Чарли! — Он быстренько глянул на мисс Марбл, но та вместе с миссис Венсон уткнулась в листы посещаемости. Так что на ее помощь рассчитывать не приходилось. То есть его оставили один на один с ненормальным сыном Карла Декера, который едва не убил учителя химии.

— Вы тут по долгу службы? — спросил я.

— Да, точно. — Он выдавил из себя улыбку. — Хочу вот предложить эти учебники.

— И растоптать конкурентов, так?

Он снова подпрыгнул.

— Сам знаешь, Чарли, где-то теряешь, где-то находишь.

Да, я знал. И у меня пропало всякое желание подкалывать его. В конце концов ему сорок, он лысеет, у него огромные мешки под глазами. Ездит из школы в школу на «бьюике», доверху набитом учебниками, и одну неделю в год, в конце октября или в ноябре, охотится с отцом и его друзьями. Один раз я отправился вместе с ними. В девять лет. Когда я проснулся ночью, они все перепились и очень напугали меня. Только и всего. Но этот мужчина не злодей. Он всего лишь разменял сороковник, полысел и хочет заработать честный бакс. А если я и слышал, как он говорил, что убьет жену, так дальше болтовни дело не пошло. В конце концов если у кого на руках кровь, так это у меня.

Но мне не нравилось, как бегали его глаза, и в какой-то момент, только на мгновение, мне захотелось схватить его за горло, подтянуть к себе и прокричать ему в лицо:

Вы, и мой отец, и его приятели, вы все должны отправиться туда со мной, вы все должны отправиться со мной в Гринмэнтл, потому что вы тоже в этом завязаны, все завязаны, вы приложили к этому руку!

А вместо этого я наблюдал, как он потеет, и думал об ушедшем.

Я проснулся, мгновенно вырвавшись из кошмара, который не мучил меня довольно-таки давно: я в темном тупике, и что-то надвигается на меня, какое-то чудовище… и я сойду с ума, если разгляжу его. Скверный сон. Я не видел его с тех пор, как был маленьким ребенком, а теперь я уже большой мальчик. Мне девять лет.

Поначалу я не понял, где нахожусь. Хотя и был уверен, что не в своей спальне. Комнатка какая-то маленькая, да и пахнет по-другому. Мне холодно, лежать неудобно и ужасно хочется облегчиться.

И тут взрыв грубого смеха заставил меня сесть. В этот момент до меня дошло, что я не в кровати, а в спальном мешке.

— Потому что она гребаная карга, — донесся до меня сквозь брезентовую стену голос Эла Латропа.

Я на охоте. На охоте вместе с отцом и его приятелями. Я не хотел идти с ними.

— Да, но как же у тебя на нее встает, Эл? Вот что хотелось бы узнать.

Скотти Норвисс, еще один дружок отца. Он тянул слова, язык у него заплетался, и меня вновь начало трясти от страха. Они все были пьяны.

— Я просто гашу свет и представляю себе, что в моей постели жена Карла Декера, — ответил Эл, после чего раздался очередной раскат громового хохота. Предыдущий меня и разбудил. Господи, как же хочется отлить, пописать, сделать лимонад, как ни назови. Но я не хотел выходить из палатки, пока они пьют и разговаривают.

Я повернулся к брезентовой стене, и выяснилось, что мне их видно. Они сидели между палаткой и костром, и их тени, длинные, пугающие, шевелились на брезенте. Я словно на представлении театра теней. Перед моими глазами тень-бутылка перекочевывала из одной тени-руки в другую.

— Знаешь, что бы я сделал, если б застукал тебя с моей женой? — спросил Эла мой отец.

— Наверное, осведомился, не требуется ли мне помощник, — ответил Эл, и все опять расхохотались. Удлиненные тени-головы запрыгали по брезенту вверх-вниз, вправо-влево. Они дергались, словно колдуны, нагоняя на меня страх.

— Нет, серьезно, — гнул свое отец. — Серьезно. Знаешь, что бы я сделал, если б застукал тебя с моей женой?

— Что, Карл? — спросил Рэнди Эрл.

— Видишь вот это?

Новая тень появилась на брезенте. Тень от отцовского охотничьего ножа, который он всегда брал с собой, который вскорости я увидел в деле, когда отец по рукоятку загнал нож в брюхо оленю и вспорол его, вываливая зеленые дымящиеся внутренности на ковер из сосновых иголок и мха. Свет, отбрасываемый костром, и наклон палаточной стены превратили нож в копье.

— Видишь эту штуковину? Если я поймаю какого-нибудь прохиндея с моей женой, то переверну его на спину и вырежу ему причиндалы.

— И он до конца своих дней будет писать сидя, не так ли, Карл? — Это Хуби Левескью, проводник.

Я подтянул колени к груди, обхватил их руками. Никогда мне так не приспичивало, ни до, ни после.

— Ты чертовски прав, — ответил Карл Декер, мой папаша.

— А как насчет женщины, Карл? — спросил Эл Латроп. В дупелину пьяный. Я это видел по его тени. Ее качало взад-вперед, словно он сидел в лодке, а не на бревне у костра. — Вот-т ч-что мне хотелось бы знать? Что бы ты сделал с женщиной, которая… которая впускает кого-то через черный ход! А?

Охотничий нож, превратившийся в копье, медленно поднимался и опускался.

— Чероки обычно разрезали им носы. Как бы переносили щель на лицо, чтобы все в племени знали, какая часть тела навлекла на них беду.

Мои руки оторвались от колен, скользнули ниже. Я сжал мошонку и смотрел на медленно опускающуюся и поднимающуюся тень отцовского охотничьего ножа. Живот сводило судорогами. Я чувствовал, что обдую спальный мешок, если немедленно не выберусь из него.

— Разрезали им носы? — переспросил Рэнди. — Здорово придумано. Если б мы сохранили эту традицию, половина женщин Плейсервилла ходила бы с такими отметинами.

— Но не моя жена, — заметил отец. Из его голоса исчезли пьяные нотки, и смех буквально застрял в горле Рэнди.

— Разумеется, нет, Карл. — Возникла неловкая пауза. — Да кто такое мог подумать? Лучше выпей.

Тень отца приложилась к тени-бутылке, отдала ее назад.

— Я бы не стал разрезать ей нос, — продолжил дискуссию Эл Латроп. — Я бы оторвал ей голову.

— И правильно, — поддержал его Хуби. — За это я и выпью.

Больше я терпеть не мог. Вылез из спальника, и тут же холодный октябрьский воздух впился в голое тело, так как, кроме трусиков, на мне ничего не было. Мой пенис хотел сжаться и уползти в живот. И еще у меня не выходила из головы мысль о том (наверное, окончательно я еще не проснулся и разговор этот воспринимал как приближающиеся шаги чудовища в темном тупике), что маленьким я частенько забирался в родительскую постель после того, как отец надевал форму и уезжал на работу в Портленд, и еще час, до завтрака, досыпал рядом с матерью.

Темнота, страх, пламя костра, тени, похожие на пляшущих колдунов. Я не хотел просыпаться в лесу, в семидесяти милях от ближайшего города, среди пьяных мужиков. Мне хотелось в постель к матери.

Я откинул полог палатки, и отец повернулся ко мне. По-прежнему с охотничьим ножом в руке. Он смотрел на меня, я — на него. Мне никогда не забыть рыжеватой щетины на его лице, охотничьей шляпы, сбитой на затылок, и ножа в руке. Разговор увял. Может, они гадали, что я услышал. Может, даже стыдились того, что успели наговорить.

— Чего тебе надо? — спросил отец, убирая нож в чехол.

— Дай ему выпить, Карл, — встрял Рэнди, и все загоготали. Эл смеялся так, что даже свалился с бревна. Он крепко нализался.

— Хочу по-маленькому, — ответил я.

— Тогда, ради Бога, не стой столбом, — буркнул отец.

Я отошел к кусту, попытался пописать. Долгое время у меня ничего не получалось. Словно мочевой пузырь что-то закупорило. Только мой маленький пенис дрожал от холода. Но наконец из него вырвалась горячая, дымящаяся струя. Когда она иссякла, я вернулся в палатку и забрался в спальный мешок. На меня никто и не посмотрел. Они говорили о войне. Все они прошли войну.

Эл Латроп пролистывал образцы учебников, прикидываясь, что слишком занят, чтобы поговорить со мной, когда на столе мисс Марбл зажужжал аппарат внутренней связи и она улыбнулась мне, томно и таинственно, словно мы с ней разделяли некий важный секрет по части секса.

— Ты можешь пройти, Чарли.

Я поднялся:

— Счастливо вам продать эти учебники, Эл.

Он улыбнулся, коротко, неискренне:

— Надеюсь, что продам, Чарли, очень надеюсь.

Я прошел между большим сейфом, встроенным в стену, и обшарпанным столом мисс Марбл, держа курс на дверь с панелью из матового стекла и надписью:

Открыл дверь, вошел.

Мистер Денвер вертел в руках «Охотничий рог», школьный вымпел с изображением этой самой штуковины. Высокий худой мужчина, чем-то напоминающий Джона Кэрредайна[1]. Лысый, костлявый. Руки с длинными пальцами, большущими костяшками. Узел галстука стянут вниз, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Кожа на шее вся в морщинах и покрасневшая, словно от раздражения из-за частого бритья.

— Садись, Чарли.

Я сел, сложив руки на коленях. В этом я большой дока. Научился от отца. Через окно, за спиной мистера Денвера, я видел лужайку, но она не подбегала к самому зданию, обрывалась раньше: кабинет директора находился на самом верхнем этаже. Плохо, конечно, но и клочок веселенькой зелени мог мне помочь, как ночник помогает малышам не бояться темноты.

Мистер Денвер поставил «Охотничий рог» на стол, откинулся на спинку кресла.

— Едва ли кто мог ожидать, что все так повернется, не правда ли? — пробормотал он.

Если кто и умел бормотать, так это мистер Денвер. Проводись у нас первенство бормотальщиков, я бы поставил все свои деньги на мистера Денвера. Я отбросил волосы со лба.

Стол мистера Денвера, заваленный почище стола мисс Марбл, украшала фотография его семьи. Все сытые, ухоженные. Жена, пожалуй, полновата, а детки что два цветочка, и никакого сходства с Джоном Кэрредайном. Две маленькие девочки, обе блондинки.

— Дон Грейс закончил докладную. Она у меня с четверга, и я внимательно ознакомился с его выводами и рекомендациями. Мы понимаем серьезность проблемы, и я позволил себе смелость проконсультироваться и с Джоном Карлсоном.

— Как он? — спросил я.

— Поправляется. Думаю, через месяц выйдет на работу.

— Это уже что-то.

— В каком смысле? — Он быстро мигнул, словно ящерица.

— Я его не убил. Это уже что-то.

— Да. — Мистер Денвер пристально смотрел на меня. — А хотел бы убить?

— Нет.

Он наклонился вперед, пододвинул кресло к столу, покачал головой и начал:

— Я всякий раз ломаю голову над тем, что следует сказать, когда предстоит такой вот разговор, Чарли. И мне становится очень грустно от тех слов, которые я должен произнести. Я работаю с детьми с 1947 года, но все равно этого не понимаю. То, что я собираюсь сказать, нужно и необходимо, я это понимаю, но радости не испытываю. Потому что никак не могу взять в толк, отчего такое происходит. В 1959 году у нас учился очень умный мальчик, который избил свою одноклассницу бейсбольной битой. Разумеется, нам пришлось отправить его в исправительное учреждение в Южном Портленде. Мы от него добились только одного: она, мол, не захотела встречаться с ним. И при этом он улыбался.

Мистер Денвер покачал головой.

— Напрасный труд.

— Что?

— Напрасный труд — пытаться понять. Не волнуйтесь, спите спокойно.

— Но почему, Чарли? Почему ты это сделал? Господи, операция продолжалась чуть ли не четыре часа…

— Почему — это вопрос мистера Грейса, — ответил я. — Он — школьный психоаналитик. А вы задаете этот вопрос по одной причине: от него очень легко перекинуть мостик к вашей проповеди. А я по горло сыт проповедями. И плевать я на них хотел. После драки кулаками не машут. Он мог выжить или умереть. Он выжил. Я рад. Вы делаете то, что должны делать. В полном соответствии с решением, принятым вами и мистером Грейсом. Но, пожалуйста, не пытайтесь меня понять.

— Чарли, понимать — это часть моей работы.

— Но мне-то нет нужды помогать вам выполнять вашу работу, — ответил я. — Хотя, так и быть, скажу вам одну вещь, чтобы помочь установить взаимопонимание, хорошо?

— Хорошо.

Я крепко сжал пальцы в кулаки. Они дрожали.

— Меня тошнит от вас, и мистера Грейса, и таких, как вы. Раньше вы вызывали у меня страх и все еще можете вызвать его, но теперь мне это надоело, и я решил, что не должен всего этого терпеть. Такой уж я человек, не могу терпеть, и все тут. И то, что вы думаете, не имеет для меня ни малейшего значения. Вы не обладаете достаточными знаниями и опытом, чтобы иметь со мной дело. Поэтому отойдите в сторону. Я вас предупреждаю. Вы не готовы к работе с такими, как я.

Я едва не сорвался на крик.

Мистер Денвер вздохнул:

— Ты можешь так думать, Чарли. Но законы штата утверждают обратное. Прочитав докладную мистера Грейса, я вынужден с ним согласиться. Ты не понимаешь себя и не осознаешь последствий того, что натворил в классе мистера Карлсона. У тебя не все в порядке с головой, Чарли.

У тебя не все в порядке с головой, Чарли.

Чероки обычно разрезали им носы… чтобы все в племени знали, какая часть тела навлекла на них беду.

Слова зеленым эхом зазвучали в моей голове, словно доносились с большой глубины. Слова — акулы, шныряющие в темноте, куда не проникали лучи солнца, слова-челюсти, явившиеся, чтобы пожрать меня. Слова с зубами и глазами.

Вот тут я начал заводиться. Я это знал, потому что то же самое произошло со мной перед тем, как я отметелил мистера Карлсона. Руки перестали дрожать. Желудок больше не сводили судороги, наоборот, в животе все успокоилось. Я словно отстранился не только от мистера Денвера и его покрасневшей в раздражении от бритья шеи, но и от себя. Я мог парить в воздухе.

Мистер Денвер что-то вещал о психиатрической помощи, когда я прервал его:

— Господин хороший, вы можете отправляться прямиком в ад.

Он замолчал, положил бумагу, на которую таращился, чтобы не смотреть на меня. Несомненно, вытащенную из моего досье. Святого досье. Великого американского досье.

— Что?

— В ад. Не судите, и не судимы будете. Есть в вашей семье сумасшедшие, мистер Денвер?

— Я готов поговорить с тобой об этом, Чарли, — сухо ответил он. — Но не желаю принимать участие…

— …в сексуальных оргиях, — закончил я за него. — Только вы и я, согласны? Для начала погоняем шкурку. Кто кончит первым, станет лауреатом Патмановской премии дружбы. Доставайте свой инструмент, партнер. И позовите сюда мистера Грейса, так даже будет лучше. Погоняем шкурку кружком.

— Ч…

— Вы не поняли? Вам же надо хоть иногда вытаскивать свой кончик, так? У всех он встает, вот каждому нужен кто-то еще, чтобы вернуть его в исходное состояние. Вы уже определили себя в судьи, присвоили себе право решать, что для меня хорошо, а что плохо. Дьяволы. Одержимость. Посему я уфарил ту макекькую дефосъку эфой бедболной питой, Гошпоти, Гошпоти? Давол, давол засштафил меня, и я так со-о-шалею оп эфом. Почему вы не хотите этого признать? Вы же получите удовольствие, дергая меня за крайнюю плоть. Такого счастья вы не испытывали с 1959 года.

Он злобно пялился на меня. Я загнал его в угол, знал это, гордился этим. С одной стороны, ему хотелось обратить все в шутку, поддакнуть мне, потому что, в конце концов, только так и можно разговаривать с душевнобольными. С другой стороны, он всю жизнь учил детей, он сам мне об этом сказал, и не мог нарушить Первой заповеди педагога: «Не позволяй им ни в чем взять верх, перехвати инициативу и тут же осади».

— Чарли…

— Не тратьте силы. Я же пытаюсь втолковать вам: нельзя меня только использовать! Мне это надоело. Ради Бога, мистер Денвер, покажите, что вы мужчина. А если не можете быть мужчиной, по крайней мере подтяните штаны и покажите, что вы директор.

— Заткнись, — пробормотал он. Лицо его стало алым. — Вам чертовски повезло, молодой человек, что живете вы в прогрессивном штате и учитесь в прогрессивной школе. Иначе вы говорили бы все это совсем в другом месте. В какой-нибудь колонии для подростков, где отбывали бы срок за покушение на убийство. И у меня крепнет уверенность, что вам там самое место. Вы…

— Благодарю.

Он уставился на меня, взгляд его холодных синих глаз встретился с моим.

— За то, что наконец-то воспринимаете меня как человеческое существо, даже если мне и пришлось для этого разозлить вас. Вот уж прогресс так прогресс. — Я положил ногу на ногу, изображая полное безразличие. — Хотите поговорить о ваших находках в трусах, в те времена, когда вас учили в Большом Университете, как надо учить детей?

— У тебя грязные не только слова, но и мысли, — отчеканил он.

— Да пошел ты… — И я рассмеялся.

Алого в его лице прибавилось. Он поднялся. Наклонился над столом, медленно, очень медленно, словно его суставы нуждались в смазке, рукой схватился за мое плечо.

— Ты должен относиться ко мне с уважением. — От его хладнокровия не осталось и следа, он даже забыл о своем фирменном бормотании. — Панк паршивый, ты должен относиться ко мне с уважением.

— Я могу показать вам свою задницу, и вы можете ее поцеловать, — ответил я. — Давайте, расскажите о ваших находках в трусах. Вам сразу полегчает. Бросьте нам ваши трусы! Бросьте нам ваши трусы!

Он отпустил меня, отвел руку, и она зависла в воздухе, словно ее только что цапнула бешеная собака.

— Вон отсюда, — просипел он. — Собери учебники, сдай их и убирайся. С понедельника ты исключен из школы и переведен в Академию Гринмэнтла. С твоими родителями я поговорю по телефону. А теперь убирайся. Не хочу больше тебя видеть.

Я встал, расстегнул две нижние пуговицы на рубашке, стянул подол на сторону, расстегнул ширинку. Прежде чем он шевельнулся, распахнул дверь и потопал в приемную. Мисс Марбл и Эл Латроп о чем-то шушукались у ее стола. Они повернулись на звук открывшейся двери, их глаза широко раскрылись. Несомненно, во время нашей беседы с директором они играли в великую игру американских гостиных: «На самом деле мы их не слышим, не так ли?»

Вам бы пойти к нему. — Я тяжело дышал. — Мы сидели, спокойно разговаривали о том, что можно найти в трусах, а потом он как перепрыгнет через стол. Пытался меня изнасиловать.

Я таки заставил его сорваться, а это тянуло на подвиг, учитывая, что он двадцать девять лет учил детей и ему осталось только десять, чтобы его имя навеки занесли в анналы школы, а может, и штата. Он метнулся за мной, но я ловко увернулся, и он застыл на пороге, на его лице читались злоба, глупость и вина.

— Пусть кто-нибудь о нем позаботится, — продолжил я. — Как только он спустит, ему сразу станет легче. — Я посмотрел на мистера Денвера, подмигнул ему и шепотом добавил: — Бросьте нам ваши трусы, хорошо?

Повернулся и медленно пошел к входной двери, застегивая пуговицы, заталкивая рубашку в брюки, застегивая ширинку. Предоставляя ему время высказать свою точку зрения, но он не произнес ни слова.

Вот когда я порадовался, очень порадовался, потому что понял, что он просто не может вымолвить хоть одно слово. Объявлять по громкой связи перерыв на ленч — это у него получалось отлично, а тут он дал маху. Я предстал перед ним, каким и выглядел в докладной мистера Грейса, и адекватного ответа у него не нашлось. Он продемонстрировал абсолютную беспомощность. Может, он рассчитывал, что мы мило улыбнемся друг другу, обменяемся крепким рукопожатием и тем самым подведем черту под моими семью с половиной семестрами пребывания в Плейсервиллской средней школе. Несмотря на случившееся, на мистера Карлсона и прочее, он не ожидал от меня никакой иррациональности. О таком уместно думать и говорить только в чулане, где хранятся порнографические журналы, какие не показывают жене. Вот он и стоял, с онемевшими голосовыми связками, не находя нужных слов. Никто из преподавателей дисциплины «Общение с психически больными детьми» не сказал ему, что когда-нибудь ему придется иметь дело с учеником, который переведет это самое общение на личностный уровень.

И очень скоро он начнет сходить с ума. Станет опасным. Кто мог это знать лучше меня? Я-то понимал, что придется защищаться. Готовился к этому, готовился с того момента, как решил, что люди могут (учтите, только могут) выслеживать меня и проверять, что к чему.

Я дал ему шанс. Все шансы.

Шагая к лестнице, я ждал, что он бросится за мной, схватит меня. Спасение души не для меня. Я то ли уже переступил черту, то ли заведомо не мог рассчитывать на благосклонность небес. Все, чего я хотел, так это признания… а может, надеялся, что кто-то начертит у моих ног желтый чумной круг.

Он не бросился за мной.

А раз не бросился, значит, я мог продолжать начатое.

По лестнице я спускался насвистывая. В превосходном настроении. Такое иногда случается. Когда все ни к черту, разум решает выкинуть все беды в мусорное ведро и отправиться отдохнуть во Флориду. А ты видишь отсветы адского пламени, когда поворачиваешься, чтобы взглянуть на только что сожженный мост.

Девушка, которую я не знал, разминулась со мной на площадке второго этажа, прыщавая, уродливая, в больших роговых очках. В руках она несла учебник по машинописи. Импульсивно я обернулся. Да-да, со спины она тянула на Мисс Америку. Ну до чего же все замечательно.

Коридор первого этажа пустовал. Ни души, никто не приходил, никто не уходил. В воздухе лишь висело пчелиное жужжание, которое роднит все школы, как новые, со стеклянными стенами, так и старые, воняющие паркетной мастикой. Шкафчики выстроились молчаливыми рядами, с редкими разрывами на фонтанчики с питьевой водой или двери в классные комнаты.

Урок алгебры шел в комнате 16, а мой шкафчик находился в другом конце коридора. Я подошел к нему, оглядел снизу доверху.

Мой шкафчик, с четкой надписью ЧАРЛЗ ДЕКЕР, выведенной моей рукой на полоске клейкой бумаги. Эти полоски нам выдавали каждый сентябрь, едва мы первый раз переступали порог школы. Мы их тщательно заполняли и приклеивали к шкафчикам еще до первого урока нового учебного года. Этот ритуал соблюдался так же свято, как и первое причастие. В первый день второго года, в Плейсервиллской средней школе, Джо Маккеннеди направился ко мне через забитый учениками коридор с этой самой полоской, наклеенной на лоб. Сотни новичков, все с желтыми именными карточками, пришпиленными к рубашке или блузке, в ужасе взирали на такое святотатство. А я чуть не лопнул от смеха. Конечно, его за это наказали, но уж я вдоволь повеселился. Пожалуй, эта проделка Маккеннеди примирила меня со школой на целый год.

Вот он, мой шкафчик, между РОЗАНН ДЕББИНС и КАРЛОЙ ДЕНЧ, которая каждое утро благоухала розовой водой, отчего в последнем семестре мой завтрак частенько выказывал желание покинуть желудок.

Но теперь все это в прошлом.

Серый шкафчик высотой в пять футов, на замке. Замки нам раздавали в первый день учебного года, одновременно с липучкой. Замок звался Титусом. Отомкни меня, замкни меня. Я — Титус, Полезный Замок.

— Титус, старина, — прошептал я. — Титус, старая закрывалка.

Я потянулся к Титусу, и мне показалось, что моя рука удлинилась на сотню миль, кисть словно прицепили к резиновой руке, которая могла безболезненно растягиваться. Черная номерная поверхность Титуса молча смотрела на меня, не осуждая, но и не одобряя моих действий. На мгновение я закрыл глаза. По телу пробежала дрожь, словно чьи-то невидимые руки тряхнули меня.

Когда я открыл глаза, пальцы левой руки крепко держали Титуса. Минутную слабость удалось подавить.

Комбинации на школьных замках очень простые. Шесть, три, два нуля. Титус знаменит прочностью, а не интеллектом. Замок раскрылся. Я сжимал его в руке, не вынимая из петель.

Из соседнего класса доносился голос мистера Джонсона:

— …и гессенцы, наемники, не особо рвались в бой, особенно в стране, которую они могли свободно грабить, зарабатывая на этом куда больше оговоренного жалованья…

— Гессенец, — прошептал я Титусу, осторожно вытащил, донес до ближайшей урны, бросил. Теперь он смотрел на меня снизу вверх, устроившись среди тетрадных листков с проверенными домашними заданиями и оберток из-под сандвичей.

— …но помните, что континентальная армия полагала гессенцев страшными немецкими машинами-убийцами…

Я наклонился, поднял замок, положил его в нагрудный карман. Образовалась выпуклость размером с пачку сигарет.

— Учти это, Титус, ты — старая машина-убийца, — назидательно сказал я и вернулся к своему шкафчику.

Распахнул дверцу. Внизу, скрученная в пахнущий потом комок, лежала моя спортивная форма, пакеты из-под завтраков, обертки шоколадных батончиков, огрызок яблока, покоричневевший от времени, пара черных кроссовок. Красная нейлоновая ветровка висела на крючке, на полке над ним лежали все учебники, кроме алгебры. «Гражданское право», «Американская государственность», «Французские сказки» и «Человеческий организм», этот путеводитель по человеческому телу, современная книга с юношей и девушкой на красной обложке и заклеенным по решению школьного комитета разделом «Венерические заболевания». Я решил начать с этого самого организма, проданного школе не кем иным, как стариной Элом Латропом. Я, во всяком случае, на это надеялся. Я достал учебник с полки, раскрыл где-то между «Основными элементами питания» и «Правилами пребывания на воде» и разорвал на две части. Без всякого усилия. Они все рвались легко, кроме «Гражданского права», написанного Силвером Бардеттом примерно в 1946 году. Обрывки я побросал на нижнюю полку. Наверху оставалась только логарифмическая линейка, которую я переломил пополам, фотография Рэкел Уэлш[2], приклеенная к задней стенке (ее я трогать не стал), и коробка с патронами, спрятанная за учебниками.

Я взял коробку, посмотрел на нее. Первоначально в ней лежали длинные винтовочные патроны под «винчестер» двадцать второго калибра, но теперь их заменили другие патроны, которые я выгреб из ящика стола в отцовском кабинете. Стену кабинета украшала голова оленя, и она смотрела на меня стеклянными глазами, когда я брал револьвер и патроны, но меня это нисколько не волновало. Голова принадлежала не тому оленю, которого он завалил, когда взял меня, девятилетнего мальчугана, на охоту. Револьвер хранился в другом ящике, за пачкой конвертов. Я сомневаюсь, что отец помнил, где лежал револьвер. Собственно, он там уже и не лежал. Теперь он оттягивал карман моего пиджака. Я вытащил револьвер из кармана и засунул за пояс. Я не ощущал себя гессенцем. Скорее, Диким Биллом Хикоком[3].

Патроны я сунул в карман брюк, достал зажигалку. Обычную газовую зажигалку с прозрачным корпусом. Я не курю, но язычок пламени меня завораживает. Я вертанул колесико, вспыхнул огонек, я присел и поднес зажигалку к вороху мусора на нижней полке шкафчика.

Первыми загорелись тренировочные штаны, потом пакеты из-под завтраков, разорванные книги. Повалил дым.

Я поднялся, захлопнул дверцу. Теперь дым выходил через маленькие вентиляционные отверстия над липучкой с моими именем и фамилией. Я слышал, как за дверцей потрескивает огонь. Вентиляционные отверстия засветились оранжевым. Серая краска начала трескаться и отшелушиваться.

Из класса мистера Джонсона вышел мальчик с зеленым пропуском: отпросился в туалет. Посмотрел на струйки дыма, поднимающиеся из вентиляционных отверстий, на меня и поспешил к пункту назначения. Не думаю, что он видел револьвер. Если б увидел, его бы как ветром сдуло.

Я же направился к комнате 16. Взявшись за ручку двери, оглянулся. Из вентиляционных отверстий валил дым, перед шкафчиком появилось черное пятно сажи. Липучка стала коричневой. Буквы слились с фоном.

Не думаю, что в тот момент в моем мозгу бродили какие-то мысли. Только трещали статические помехи, как в приемнике, когда ушел с одной станции и еще не поймал другую. Мой мозг словно поменял хозяина. Теперь им правил коротышка в треуголке Наполеона. Вытаскивал из рукава тузы и ходил с них.

Я повернулся к двери комнаты 16, открыл ее. Я надеялся, но не знал, на что.

— Как вы понимаете, при увеличении числа переменных постоянные никогда не меняются. К примеру…

Миссис Андервуд резко повернулась, поправила очки:

— Вам разрешили вернуться на урок, мистер Декер?

— Да, — ответил я и достал из-за пояса револьвер. Я даже не знал, заряжен ли он, пока не прогремел выстрел. Пуля попала ей в голову. Я уверен, миссис Андервуд так и не поняла, что произошло. Она повалилась на стол, а с него сползла на пол, с застывшим вопросительным выражением на лице.

Нормальная психика.

Можно дожить до последнего дня, твердя себе: жизнь логичная, жизнь прозаичная, жизнь нормальная. Прежде всего нормальная. И я думаю, так оно и есть. У меня было время подумать об этом. Много времени. И я постоянно возвращаюсь к последнему изречению миссис Андервуд: Как вы понимаете, при увеличении числа переменных постоянные никогда не меняются.

Я действительно в это верю.

Я думаю — значит существую. На моем лице растут волосы — я бреюсь. Мои жена и ребенок получили тяжелые травмы в автомобильной аварии — я молюсь. Это логично, это нормально. Мы живем в лучшем из возможных миров, поэтому дайте мне в левую руку сигарету «Кент», в правую — бутылку «Будвайзера», запустите «Старски и Хатч»[4] и вслушайтесь в глубокомысленную фразу о том, что вселенная плавно вращается в своих небесных подшипниках. Логика и нормальная психика. Как кока-кола, это реальность.

Но «Уорнер бразерс», Джон Д. Макдоналд, Лонг-Айленд-дрэгуэй так же хорошо знают, что на каждого весельчака Джекилла есть свой мистер Хайд, мрачная физиономия по другую сторону зеркала. И мозг, таящийся за этим лицом, никогда не слышал о бритвах, молитвах или логике Вселенной. Вы поворачиваете зеркало бочком и видите искаженное отображение вашего лица, наполовину безумное, наполовину нормальное. Граница между днем и ночью названа астрономами терминатором.

Другая сторона говорит, что логика вселенной — это маленький мальчик в ковбойском карнавальном костюме, надетом по случаю Хэллоуина[5], чьи внутренности и ириска размазаны на целую милю по Интерстейт-95[6]. Это логика напалма, паранойи, бомб в чемоданах, которые тащат на себе счастливые арабы, невесть откуда взявшейся раковой опухоли. Эта логика пожирает саму себя. Она говорит, что жизнь — мартышка на перекладине, она говорит, что жизнь крутится-вертится, как монетка, которую подбрасывают в воздух, чтобы определить, кому сегодня платить за ленч.

Никто не смотрит на эту сторону без крайней на то надобности, и я их понимаю. Но приходится, если голосуешь на дороге, садишься в машину, а пьяный водитель, разогнавшись до ста десяти миль в час, заводит разговор о том, что его выгоняет жена. Приходится, когда узнаешь о каком-то парне, который решает покататься по Индиане, отстреливая детей на велосипедах. Приходится, если сестра говорит тебе: «Я на минутку схожу в магазин», — а потом ее убивают во время ограбления. Приходится, если слышишь угрозу отца надвое располосовать нос матери.

Это рулетка, но выигрывает тот, кто заявляет, что все подстроено. Не имеет значения, на какие номера делать ставки, маленький белый шарик будет прыгать как считает нужным. И не долдоньте, что это безумие. Все более чем логично и нормально.

А главное, эта вторая сторона зеркала отнюдь не снаружи. Она в тебе, с самого рождения, и она растет в темноте как грибы. Назовите ее Подвальной Гадиной. Назовите термоядерным ленчем. Безумными нотками. Я воспринимаю сие как моего личного динозавра, огромного, склизкого, глупого, барахтающегося в вонючем болоте моего подсознания, которому не удается найти достаточно большую кочку, чтобы ему хватило на ней места.

Но это я, а рассказывать я вам начал о них, умненьких, мечтающих о колледже школьниках: которые, образно говоря, заходят в магазин за молоком, а попадают под вооруженный налет. О себе я ничего не сочиняю, все запротоколировано, впечатано в первые полосы. Тысяча мальчишек, продающих газеты, раструбили обо мне на тысяче углов. Мне уделили пятьдесят секунд Бринкли[7] и полторы колонки — «Таймс». И вот я стою перед вами (образно говоря) и утверждаю, что абсолютно нормален. Да, наверху одно рулеточное колесо подогнуто, но со всем остальным полный порядок, можете мне поверить.

Итак, они. Вы их понимаете? Мы должны это обсудить, не так ли?

— Вам разрешили вернуться на урок, мистер Декер?

— Да, — ответил я и достал из-за пояса револьвер. Я даже не знал, заряжен ли он, пока не прогремел выстрел. Пуля попала ей в голову. Я уверен, миссис Андервуд так и не поняла, что произошло. Она повалилась на стол, а с него сползла на пол, с застывшим вопросительным выражением на лице.

Нормален только я: я — крупье, я — тот, кто бросает шарик против движения вращающегося колеса. Парень, который ставит деньги на чет/нечет, девушка, которая ставит деньги на красное/черное… как насчет их?

Нет четкого временного термина, определяющего грань между жизнью и смертью. Чем зафиксировать границы этого перехода? Отрывом пули от среза ствола и соприкосновением с плотью? Соприкосновением с плотью и мраком? О названии и говорить не приходится. Все меряется теми же мгновениями, ничего нового никто еще не придумал.

Я застрелил ее. Она упала. В классе повисла мертвая тишина, невероятно долгая тишина, мы все подались назад, наблюдая, как белый шарик описывает круги, катится, подпрыгивает, замирает, движется вновь, с орла на решку, с красного на черное, с чета на нечет.

Я думаю, рулетка все-таки остановилась. Действительно думаю. Но иногда, в темноте, мне кажется, что все не так, что колесо вертится и вертится, а остальное мне просто привиделось.

Что должен испытывать самоубийца, бросающийся с обрыва? Я уверен, он охвачен теми же чувствами. Ему представляется, что он застыл в полете и теперь будет лететь вечно. Возможно, потому-то они и кричат до самого низа.

Если бы в этот самый момент кто-либо прокричал что-нибудь мелодраматическое вроде: Господи, он сейчас нас всех перестреляет! — наверное, на том бы все и закончилось. Они рванули бы к двери как бараны, а кто-нибудь из самых агрессивных, скажем, Дик Кин, хватил бы меня учебником алгебры по голове, заслужив тем самым ключ от города и звание «Гражданин года» с соответствующим вознаграждением.

Но никто не произнес ни слова. Они все сидели остолбенев, не отрывая от меня глаз, словно я пообещал им пропуск в автокино Плейсервилла на ближайшую пятницу.

Я захлопнул дверь класса, направился к большому учительскому столу, сел. Ноги меня не держали. Если б я не сел, то упал бы на пол. Мне пришлось отодвинуть ноги миссис Андервуд, чтобы просунуть свои в зазор между тумбами. Револьвер я положил на стол, закрыл ее учебник алгебры, водрузил его на стопку других, аккуратно сложенных на углу.

Вот тут-то Ирма Бейтс пронзительно закричала, словно молодой индюк, которому сворачивают шею накануне Дня благодарения. Слишком поздно. Сидящие в классе воспользовались паузой, чтобы подумать о жизни и смерти. Ее никто не поддержал, и она замолчала, пристыженная: негоже кричать во время урока, каким бы веским ни казался повод. Кто-то откашлялся. Кто-то хмыкнул. И тут же Джон Дейно — Свин выскользнул из-за стола и повалился в проход, лишившись чувств.

Остальные таращились на меня.

— Это у него от перевозбуждения, — пояснил я.

В коридоре послышались шаги. Кто-то кого-то спрашивал, не взорвалось ли чего в химической лаборатории. Кто-то ответил, что не знает, и тут же завыла пожарная тревога. Половина сидящих в классе автоматически поднялись.

— Все в порядке, — успокоил их я. — Горит всего лишь мой шкафчик. Я его и поджег. Садитесь.

Те, кто поднялся, послушно сели. Я посмотрел на Сандру Кросс. Она сидела в третьем ряду, за четвертым столом, и на ее лице не читалось испуга. Выглядела она так же, как и всегда. Сексапильной Хорошей Девочкой.

Школьники потянулись на лужайку. Я видел, как они вылезают через окна. Бельчонок, конечно, смотался. Белки не любят суеты.

Дверь распахнулась, я схватился за револьвер. В класс всунулась голова мистера Вэнса.

— Пожарная тревога, — объявил он. — Всем… Где миссис Андервуд?

— Вон, — бросил я.

Он уставился на меня. Упитанный мужчина с короткой стрижкой. Только стригли его, похоже, садовыми ножницами.

— Что? Что ты сказал?

— Вон. — Я выстрелил в него и промахнулся. Пуля расщепила дверной косяк.

— Господи, — выдохнул кто-то в среднем ряду.

Мистер Вэнс не понимал, что происходит. Не думаю, чтобы кто-нибудь понимал. Мне вспомнилась статья о последнем сильном землетрясении в Калифорнии. Речь шла о женщине, которая металась из комнаты в комнату, когда дом ходил ходуном, и кричала мужу, чтобы тот выключил вентилятор.

Мистер Вэнс решил вернуться в исходную точку:

— В здании пожар. Пожалуйста…

— У Чарли револьвер, — пробубнил Майк Гейвин, буднично так, словно сообщал прогноз погоды.

— Я думаю, вам лучше…

Он не смог договорить, поскольку вторая пуля угодила ему в горло. Кровь брызнула во все стороны, словно вода, когда бросаешь в пруд камень. Он отступил в коридор, схватился за шею и упал.

Вновь закричала Ирма Бейтс, и опять ее не поддержали. Если б кричала Кэрол Гранджер, одна бы она не осталась, а вот составлять компанию бедной Ирме никому не хотелось. У нее и парня-то не было. Кроме того, все смотрели на мистера Вэнса, руки которого все медленнее царапали пол.

— Тед, — обратился я к Теду Джонсу, который сидел у самой двери. — Закрой дверь и запри ее.

— И что это ты придумал? — спросил Тед. В его взгляде читались испуг и осуждение.

— Детали еще не проработаны, — ответил я. — А пока закрой дверь и запри ее, хорошо?

— Горит шкафчик! — донесся из коридора чей-то крик. — Эй, у Пита Вэнса сердечный приступ! Принесите воды! Принесите…

Тед Джонс поднялся, закрыл дверь, запер. Высокий, в вареных джинсах, армейской рубашке с накладными карманами. Клевый парень. Я им всегда восхищался, хотя среди моих друзей он не числился. Ездил он на «мустанге» модели прошлого года, подаренном отцом, и всегда парковался где положено. Прическу предпочитал консервативную, и, готов спорить, именно его физиономию пыталась представить себе Ирма Бейтс, когда глубокой ночью вытаскивала из холодильника огурец. С его чисто американскими именем и фамилией, Тед Джонс, он и выглядел стопроцентным американцем. Отец его был вице-президентом Плейсервиллского банка.

— Что теперь? — спросил Хэрмон Джексон. В его голосе слышалось недоумение.

— Гм-м. — Я вернул револьвер на стол. — Думаю, кому-нибудь пора привести в чувство Свина. Он испачкает рубашку. То есть она станет еще грязнее.

Сара Пастерн истерически захихикала и зажала рот рукой. Джордж Йенник, который сидел по другую сторону прохода от Свина, склонился над ним, начал похлопывать по щекам. Свин застонал, открыл глаза, закатил их, пробурчал:

— Он застрелил Книжные Мешки.

На этот раз истерические смешки донеслись с разных мест. Миссис Андервуд на каждый урок приходила с двумя клетчатыми пластиковыми портфелями. Ее также звали Сью Два Карабина.

Свин, пошатываясь, поднялся, сел на свое место, его глаза вновь закатились, по щекам потекли слезы.

Кто-то забарабанил в дверь, начал вертеть ручку.

— Эй! Эй вы! — Вроде бы мистер Джонсон, который рассказывал о гессенцах. Я поднял револьвер и выстрелил в панель из матового стекла, армированного металлической проволокой. Пуля пробила аккуратную дырочку рядом с силуэтом головы мистера Джонсона, и мистер Джонсон исчез, как пошедшая на аварийное погружение субмарина. Класс (за исключением разве что Теда) с пристальным интересом наблюдал за происходящим, словно их привели на новый фильм.

— Там у кого-то оружие! — крикнул мистер Джонсон. Похоже, он отполз от двери. Пожарная тревога не унималась.

— Что теперь? — снова спросил Хэрмон Джексон. Невысокого росточка, обычно хитро улыбающийся, но сейчас такой беспомощный, потерянный, словно заблудившийся в лесу или упавший за борт корабля.

Я не знал, что ответить, поэтому предпочел промолчать. Снаружи кучковались другие школьники, тыча пальцами в окна комнаты 16. Видно, получили информацию о случившемся. Потом учителя, в основном мужчины, начали отгонять их подальше от наших окон, к спортивному залу.

В городе, набирая силу, завыла пожарная сирена на здании муниципалитета.

— Словно конец света, — проворковала Сандра Кросс.

Я опять не нашелся с ответом.

Минут, наверное, пять никто ничего не говорил, пока пожарные машины не подкатили к школе. Ребята смотрели на меня, я — на них. Может, они еще могли смыться, и взглядами спрашивали, почему они сидят как сидели. Почему они не сорвались с мест и не убежали, Чарли? Что ты с ними сделал? Потом некоторые спрашивали со страхом: Может, у тебя черный глаз? Я им не отвечал. Я вообще не отвечал на вопросы, касающиеся того, что случилось в то утро в комнате 16. Впрочем, сказать я им мог только одно: вы, должно быть, забыли, каково нынче быть молодым, жить бок о бок с насилием, мордобоем в спортивном зале, пьяными ссорами в Льюистоне, драками в телефильмах, убийствами в кино. Большинство из нас видели маленькую девочку, размазанную по асфальту, в местном автокино. В сравнении с этим смерть миссис Андервуд особых эмоций не вызывала.

Я ничего этого не осуждаю, не призываю к крестовым походам, не то у меня состояние. Я просто говорю вам, что на американского подростка накатывается гигантская волна насилия как в реальном, так и в воображаемом мире. И потом, я в некотором роде стал знаменитостью: «Эй, у Чарли Декера сегодня поехала крыша, ты слышал?» — «Нет!» — «Правда?» — «Да. Я там был. В натуре „Бонни и Клайд“, только Чарли совсем ошизел и не было попкорна».

Я знаю, они думали, что с ними ничего не случится. Потому и сидели. Занимает меня другой вопрос: неужели они надеялись, что я подстрелю кого-то еще?

К пожарным сиренам присоединилась еще одна, более пронзительная. Стремительно приближающаяся. Не копы. С таким надрывом могла выть только сирена «скорой помощи». Я всегда думал, что придет день, когда эти машины перестанут пугать тех, кого они призваны спасать. И при пожаре, автоаварии или природном катаклизме, как в моем случае, они будут спешить на помощь под мелодию «Банджо рэг» в исполнении «Задавак Черного города»[8]. Господи, дожить бы до этого дня.

Поскольку горела школа, пожарный департамент прибыл в полном составе. Первым появился его глава, влетев на широкую полукруглую подъездную дорожку на своем синем «форде-пинто». За ним подъехала машина с личным составом, ощетинившаяся лестницами. Потом два автомобиля с насосами.

— Ты пустишь их сюда? — спросил Джек Голдман.

— Горит в коридоре. Не здесь.

— Дверь отпирать будешь? — спросила Сильвия Рейган, крупная блондинка с пышной грудью и подгнивающими зубами.

— Нет.

Они уже вылезли из машин.

Майк Гейвин посмотрел на бегущих пожарников и хихикнул.

— Двое только что столкнулись. Ну и умора.

Повалившиеся на землю пожарники поднялись и уже собрались вместе с остальными броситься в ад, но тут к ним подбежали двое в штатском. Мистер Джонсон, Человек-субмарина, и мистер Грейс. О чем-то заговорили с шефом пожарного департамента.

Тем временем остальные тянули шланги со сверкающими наконечниками от насосных установок к дверям школы.

— Стойте! — крикнул шеф.

Они замерли в нерешительности посреди лужайки, сверкающие наконечники повисли, словно медные фаллосы.

А беседа шефа пожарного департамента с мистером Джонсоном и мистером Грейсом продолжалась. Мистер Джонсон указал на окна комнаты 16. Томас Денвер, он же Раздраженная Шея, директор школы, присоединился к дискуссии. Все это напоминало сходку у питчера в последней половине девятого иннинга[9].

— Я хочу домой! — взвизгнула Ирма Бейтс.

— Остынь, — осадил ее я.

Шеф пожарников уже повернулся к своим бравым молодцам, чтобы послать их в бой, но мистер Грейс сердито покачал головой и положил руку ему на плечо. Посмотрел на Денвера, что-то сказал. Денвер кивнул и побежал к парадным дверям школы.

Главный пожарник с неохотой смирился с только что принятым решением. Вернулся к своему «форду», пошуровал на заднем сиденье, вытащил роскошный, на батарейках, мегафон. Готов спорить, в пожарном департаменте шла непрекращающаяся борьба за право его использования. Сегодня шеф просто показывал своим, кто в доме хозяин. Он направил мегафон на толпящихся на лужайке школьников.

— Пожалуйста, отойдите подальше от здания. Повторяю, пожалуйста, отойдите подальше от здания. Идите к выезду на шоссе. Идите к выезду на шоссе. Мы вызвали автобусы, которые развезут вас по домам. На сегодня… — Короткий шумный вдох. — …занятия закончены. Теперь, пожалуйста, отойдите от здания.

Учителя, оба мужчины, а теперь и женщины, погнали школьников к шоссе. Те то и дело оборачивались, чтобы не упустить чего-нибудь интересного. Я поискал глазами Джо Маккеннеди, но не нашел его.

— А домашнее задание можно делать? — с дрожью в голосе спросил Мелвин Томас.

В ответ раздался общий смех, вызвавший удивление на лицах. Видно, не ожидали его услышать.

— Валяйте. — Я на мгновение задумался, потом добавил: — Если кто хочет покурить, не стесняйтесь.

Пара-тройка моих одноклассников полезла в карманы. Сильвия Рейган, изображая хозяйку особняка, выудила из сумочки мятую пачку «Кэмел», элегантным жестом сунула сигарету в рот, чиркнула спичкой, закурила, бросила спичку на пол. Вытянула ноги, не обращая внимания на задравшуюся юбку. Одним словом, закайфовала.

Этим, конечно, дело закончиться не могло. Пока все шло хорошо, но я не мог все учесть, все продумать. Впрочем, особого значения это не имело.

— Если кто хочет пересесть, я не возражаю. Только попрошу не бросаться на меня и не бежать к двери.

Двое-трое поменяли места, пересев к своим дружкам или подружкам, но большинство остались сидеть. Мелвин Томас открыл учебник алгебры, но, похоже, никак не мог сконцентрироваться на способах решения уравнений. И смотрел на меня остекленевшими глазами.

Под потолком раздался металлический щелчок.

— Внимание. — Голос Денвера. — Внимание, комната шестнадцать.

— Слушаю, — ответил я.

— Кто говорит?

— Чарли Декер.

Долгая пауза.

— Что у вас происходит, Декер?

Я обдумал вопрос.

— Наверное, я схожу с ума.

Опять пауза, более продолжительная. И риторический вопрос:

— Что ты еще натворил?

Я посмотрел на Теда Джонса. Тот кивнул.

— Мистер Денвер?

— Кто говорит?

— Тед Джонс, мистер Денвер. У Чарли револьвер. Он взял нас в заложники. Он убил миссис Андервуд. И я думаю, что он убил и мистера Вэнса.

— Уверен, что убил, — вставил я.

— Ох, — вырвалось у мистера Денвера.

Сара Пастерн вновь захихикала.

— Тед Джонс?

— Слушаю вас. — Тед держался очень уверенно, с чувством собственного достоинства. Я не мог им не восхищаться.

— Кто в классе, кроме тебя и Декера?

— Одну секунду, — вновь встрял я. — Сейчас сделаем перекличку. Подождите.

Я раскрыл журнал миссис Андервуд.

— Поехали. Ирма Бейтс?

— Я хочу домой! — взвизгнула Ирма.

— Она здесь. Сюзан Брукс?

— Здесь.

— Нэнси Каскин?

— Здесь.

Я прошелся по всему списку. Из двадцати пяти человек не откликнулся только Питер Франклин.

— Питера Франклина застрелили? — ровным голосом спросил мистер Денвер.

— У него свинка, — ответил Дон Лорди, вызвав очередную волну смешков. Тед Джонс хмурился.

— Декер?

— Да?

— Ты их отпустишь?

— Не сейчас.

— Почему? — Голос переполняли озабоченность, тревога.

На мгновение я даже поймал себя на том, что жалею его. Но тут же растоптал зачатки жалости. Это ж все равно что играть в покер по-крупному. Вот парень, что выигрывал всю ночь, перед ним гора фишек, и внезапно он начинает проигрывать. Сильно проигрывать. И тебе хочется пожалеть его и уплывающее от него богатство. Но ты все же должен задавить это чувство и дожать его, иначе он размажет тебя по стенке.

— Мы еще не закончили все дела.

— О чем ты?

— О том, что будет, как я скажу, — отрезал я и увидел, как округлились глаза Кэрол Гранджер.

— Декер…

— Зови меня Чарли. Мои друзья зовут меня Чарли.

— Декер…

Я поднял левую руку, скрестил пальцы по два.

— Если ты не начнешь называть меня Чарли, мне придется кого-нибудь пристрелить.

Пауза.

— Чарли?

— Так-то лучше. — В заднем ряду Майк Гейвин и Дик Кин закрылись руками, чтобы скрыть ухмылки. Другие лыбились мне в лицо. — Ты зовешь меня Чарли, а я зову тебя Том. Договорились, Том?

Долгая, долгая пауза.

— Когда ты их отпустишь, Чарли? Они же не причинили тебе вреда.

Подкатили патрульные автомобили — черно-белый, один из трех городских, и синий, из полицейского управления штата. Они припарковались на другой стороне дороги, и Джерри Кессерлинг, начальник полиции, сменивший на этом посту Уоррена Толбота после того, как тот в 1975 году нашел приют на Методистском кладбище, перекрыл движение, направляя автомобили в объезд.

— Ты меня слышал, Чарли?

— Да. Пока сказать не могу. Не знаю. Я вижу, приехали копы.

— Их вызвал мистер Вольф. Думаю, они вызовут подмогу, когда поймут что тут происходит. Привезут гранаты со слезоточивым газом, Де… Чарли, и пойдут на штурм. Зачем усложнять жизнь себе и твоим одноклассникам?

— Том?

— Что? — С неохотой.

— Оторви свою костлявую задницу от стула и скажи им, что они горько пожалеют, если попытаются применить слезоточивый газ или что-то такое. Напомни им, кто командует парадом.

— Почему? Почему ты это делаешь? — В голосе звучали злость, бессилие, страх. Чувствовалось, что хозяин этого голоса наконец-то понял: он — крайний, укрыться за кем-то еще не удастся.

— Не знаю. Это, конечно, не по девочкам бегать, Том. Но тебя это особо и не касается. От тебя требуется только одно: прошвырнуться до копов и передать им мои слова. Прошвырнешься, Том?

— Разве у меня есть выбор?

— Правильно, нет. Нет у тебя выбора. И вот что еще, Том.

— Что? — нерешительно переспросил он.

— Я не слишком тебя люблю, Том, о чем ты, наверное, уже догадался, но до сих пор плевать ты хотел на то, как я к тебе отношусь. Но теперь я уже не досье в твоем шкафу, Том. Ты это понял? Я не просто папка с бумагами, которую ты можешь положить под замок в три часа пополудни, по окончании рабочего дня. До тебя дошло? — Тут я сорвался на крик. — ДО ТЕБЯ ДОШЛО, ТОМ? ТЫ ОСОЗНАЛ ЭТОТ ЖИЗНЕННЫЙ ФАКТ?

— Да, Чарли. — Мертвый, без эмоций голос. — Осознал.

— Похоже, что нет, Том. Но осознаешь. Прежде чем закончится этот день, мы все поймем разницу между живыми людьми и бумажками в досье, разницу между настоящей работой и халтурой. Что ты об этом думаешь, Томми, дружище?

— Я думаю, что ты болен, Декер.

— Нет, ты думаешь, я болен, Чарли. Ты это хотел сказать, Том?

— Да.

— Так скажи.

— Я думаю, ты болен, Чарли. — Механический ответ. Какой Том обидчивый, прямо-таки семилетний ребенок.

Денвер откашлялся, словно хотел добавить что-то еще, но вместо этого отключил громкую связь. По классу пролетел шепоток. Я пристально оглядел всех. Глаза такие ледяные, отстраненные (возможно, последствия шока: ты словно катапультировавшийся пилот истребителя, только что сидел в кресле, а теперь завис между небом и землей, не завис, а падаешь, падаешь в надежде, что парашют в конце концов раскроется), и тут же мне явился дух начальной школы и зашептал: Звенит колокольчик, зовет на урок, учитель, я выучил все назубок. Окончились классы, кричим мы «ура», узнали мы больше, чем знали вчера.

Интересно, думал я, что они узнали сегодня? Что узнал я? Начали подъезжать желтые школьные автобусы. Другие школьники отправлялись домой, к телевизорам в гостиных, транзисторным приемникам в своих комнатах. Лишь в комнате 16 продолжался учебный день.

Я постучал рукояткой револьвера по столу. Шепоток стих. Теперь все пристально смотрели на меня. А я вглядывался в них. Судья и присяжные? Или присяжные и подсудимый? Мне захотелось смеяться.

— Что ж, каша, несомненно, заварилась. Думаю, теперь нам надо поговорить.

— В узком кругу? — спросил Джордж Йенник. — Только ты и мы?

Лицо умное, совсем не испуганное.

— Да.

— Тогда лучше отключи микрофон громкой связи.

— Закрыл бы хлебало, — бросил Тед Джонс. Джордж с обидой взглянул на него.

В полной тишине я поднялся, передвинул рычажок под динамиком с режима ГОВОРИТЬ — СЛУШАТЬ в режим СЛУШАТЬ. Вновь сел за стол. Кивнул Теду.

— Я уже думал об этом, — солгал я. — Не следовало тебе набрасываться на него.

Тед ничего не сказал, но как-то странно улыбнулся, словно представил себе, а каков я на вкус.

— Ладно. — Я обвел класс взглядом. — Я, возможно, свихнулся, но не собираюсь убивать тех, кто захочет поговорить со мной на эту тему. Можете мне поверить. Так что не бойтесь открывать рот. Только не говорите все вместе. — Похоже, об этом я мог и не беспокоиться. — Возьмем быка за рога: кто-нибудь действительно думает, что я намерен всех перестрелять?

На некоторых лицах отразилось замешательство, но никто ничего не сказал.

— Не волнуйтесь. Стрелять я не собираюсь. Мы просто посидим, поговорим.

— Хорошенький разговор получился у тебя с миссис Андервуд. — На губах Теда все играла эта странная улыбка.

— Мне пришлось убить ее. Я знаю, это трудно понять, но… мне пришлось. Так уж получилось. И мистера Вэнса. Но я хочу, чтобы вы все успокоились. Здесь я больше никого не пристрелю, волноваться вам не о чем.

Кэрол Гранджер застенчиво подняла руку. Я кивнул. Умна она, ничего не скажешь, и за словом в карман не лезет. Президент класса. На выпускном балу в июне наверняка произнесет речь от нашего класса. «Наша ответственность перед черной расой» или «Надежда на будущее». Она уже подала документы в один из известных женских колледжей. Люди вечно задаются вопросом, а много ли там девственниц. Но я не держал на нее зла.

— Когда мы сможем уйти, Чарли?

Я вздохнул, пожал плечами:

— Подождем и посмотрим, что из всего этого выйдет.

— Но моя мама будет волноваться!

— С чего бы это? — спросила Сильвия Рейган. — Она знает, где ты, не так ли?

Засмеялись все. Кроме Теда Джонса. Он не смеялся, и я понял, что мне придется не спускать с него глаз. Он все еще улыбался той же, чуть заметной, людоедской улыбкой. Он хотел взорвать ситуацию, тут уж никаких сомнений быть не могло. Но почему? Чтобы получить медаль «Усмиритель безумцев»? Едва ли. Стать общим любимцем: несмотря на бушующий на палубе пожар, привел корабль в безопасную гавань? Не в его стиле. Потому что Тед предпочитал не высовываться. Он — единственный из моих знакомых, кто на первом году обучения ушел из футбольной команды после трех блестящих игр кряду. Парень, который вел спортивный раздел в городской газетенке, назвал его лучшим полузащитником за все время существования футбольной команды Плейсервиллской средней школы. Но он ушел, внезапно и безо всяких объяснений. Что еще более удивительно, его популярность нисколько не пострадала. Пожалуй, Тед только добавил себе очков. Джо Маккеннеди, который отыграл все четыре года левым защитником и заработал перелом носа, пересказал мне ответ Теда, когда выпрыгивавший из штанов тренер прижал его к стенке, желая знать, в чем причина. А сказал Тед следующее: футбол — довольно-таки глупая игра, и он (Тед) полагает, что найдет лучшее применение своему времени. Вы понимаете, почему я его уважал, но я никак не мог взять в толк, с чего он воспринимает происходящее как личное оскорбление. Конечно, если б у меня было время подумать над этим, но колесо уже закрутилось.

— Ты свихнулся? — неожиданно спросил Хэрмон Джексон.

— Думаю, что да, — ответил я. — По моему разумению, только сумасшедший может убивать других людей.

— Тогда, может, тебе лучше сдаться, — продолжил Хэрмон. — Обратиться за помощью. К доктору. Ты понимаешь.

— К такому, как Грейс? — спросила Сильвия. — Господи, ну и слизняк. Мне пришлось пообщаться с ним после того, как я швырнула чернильницу в эту старую каргу Грин. Он так и норовил заглянуть мне под юбку и хотел, чтобы я рассказала ему о своей половой жизни.

— Как будто она у тебя есть, — пустил шпильку Пэт Фицджеральд, вызвав громкий смех.

— Есть или нет, не твоего ума дело, — отрезала Сильвия, бросила окурок на пол, растерла ногой.

— Так что же нам делать? — спросил Джек Голдман.

— Пока будем плыть по течению, — ответил я. — И все.

По ту сторону лужайки появилась вторая городская патрульная машина. Я догадался, что третья стоит сейчас у закусочной Джуниора, загружаясь кофе и пончиками. Денвер разговаривал с патрульным из полицейского управления штата, в синих штанах и неизменном стетсоне. У выезда на шоссе Кессерлинг пропустил несколько легковушек, чтобы забрать детей, которые не уехали на автобусах. Дети залезли в машины, и те торопливо уехали. Мистер Грейс разговаривал с мужчиной в деловом костюме, которого я видел впервые. Пожарники стояли на лужайке и курили, ожидая, пока кто-то скажет им, что делать: тушить пожар или разъезжаться по домам.

— Все это имеет отношение к избиению Карлсона? — спросил Корки.

— Откуда мне знать? — раздраженно ответил я. — Если б я знал, почему это делаю, то, возможно, без этого бы обошелся.

— Это твои родители, — неожиданно подала голос Сюзан Брукс. — Должно быть, твои родители.

Я в удивлении воззрился на нее. Сюзан Брукс относилась к тем девушкам, которые никогда не проявляли инициативы, отвечали на вопрос только в том случае, если учитель обращался к ним. Очень трудолюбивая, очень серьезная девушка. Симпатичная, но не блещущая умом. У таких обычно бывают очень способные старший брат или сестра, вот учителя и от них ждут чего-то подобного и многого требуют. А они никогда не жалуются и изо всех сил тянут лямку. А потом выходят замуж за водителей-дальнобойщиков и переезжают на Западное побережье, где хозяйничают на собственных кухнях с обитыми пластиком столами и полками и как можно реже пишут письма оставшимся на Востоке родственникам. Живут тихо, спокойно, сами по себе, расцветая вдали от талантливых брата или сестры.

— Мои родители, — повторил я, подумав о том, чтобы рассказать им, как в девять лет я охотился вместе с отцом. «Моя первая охота». Автор — Чарлз Декер. Подзаголовок: «Как я подслушал рассказ отца о некоторых традициях чероки». Противно.

Я искоса глянул на Теда Джонса и разом внутренне подобрался. Его лицо перекосило от ярости, словно кто-то сунул ему в рот лимон, а затем с силой сжал челюсти. Или бросил в его мозг глубинную бомбу, вызвавшую зловещие психовибрации.

— Об этом пишут во всех книгах по психологии, — продолжала Сюзан, не замечая, что творится с Тедом. — Фактически… — Она замолчала, внезапно осознав, что говорит (во-первых, нормальным тоном, словно ничего и не произошло, во-вторых, перед всем классом), и густо покраснела. Я видел бретельки бюстгальтера, проглядывающие сквозь светло-зеленую ткань ее блузки.

— Мои родители, — вновь произнес я и опять замолчал. Снова на память пришла охота с отцом, но тут я вспомнил, как, проснувшись, увидел тени ветвей, движущиеся по туго натянутому брезенту палатки. (Брезент натянули туго? Будьте уверены. Палатку ставил отец, а у него всегда все было туго, без единой складочки.) Глядя на движущиеся ветви, с переполненным мочевым пузырем, чувствуя себя совсем маленьким… я тогда вспомнил другой эпизод моей жизни, совсем уж из детства. Мне не хотелось говорить о нем. Я не рассказал об этом мистеру Грейсу. Может, от него действительно тянулась ниточка к нынешним событиям. И потом, Тед. Тед плевать на все это хотел. А может, зря. Может, эпизод важен и для него. Может, еще не поздно… помочь Теду. Я подозревал, что для меня-то все кончено, но не зря же говорят, что учение — свет. В любой ситуации. И трудно с этим не согласиться.

Снаружи ничего особенного не происходило. Подъехала последняя городская патрульная машина. Как я и ожидал, доверху загруженная кофе и жратвой. Пожар там, заложники, а есть-то хочется.

— Мои родители… — начал я…

…Мои родители познакомились на свадьбе, и, хотя никакой связи тут скорее всего нет, если вы не верите в знамения, невеста годом позже сгорела заживо. Звали ее Джесси Декер Ханнафорд. Будучи Джесси Декер, она жила с моей матерью в одной комнате студенческого общежития университета Мэна, где они обе писали дипломы по политологии. Произошло следующее: муж Джесси отправился на внеочередное городское собрание, а Джесси пошла в ванную, чтобы принять душ. Упала, ударилась головой и потеряла сознание. А на кухне посудное полотенце лежало рядом с зажженной горелкой. Сначала вспыхнуло оно, потом весь дом. К счастью, Джесси ничего не почувствовала.

Короче, ничего хорошего из этой свадьбы не вышло, за исключением встречи моей мамы и брата Джесси Декер Ханнафорд. Он тогда служил энсином во флоте. После церемонии бракосочетания он спросил мою мать, не потанцует ли она с ним. Она согласилась. Женихались они шесть месяцев, после чего пошли под венец. Еще через четырнадцать месяцев появился на свет я. И по моим расчетам, получилось, что зачали меня то ли перед тем, то ли сразу после того, как сестра моего отца сгорела в ванной комнате. Она была свидетельницей на родительской свадьбе. Я часто смотрел на свадебные фотографии, и всегда они вызывали у меня какие-то странные чувства. Джесси держит шлейф белоснежного маминого платья. Джесси и ее муж, Брайан Ханнафорд, улыбающиеся на заднем плане, а на переднем мама и отец режут свадебный торт. Джесси, танцующая со священником. И на всех фотографиях только пять месяцев отделяло ее от душа и посудного полотенца, положенного слишком близко к зажженной горелке. Так и хотелось войти в один из глянцевых прямоугольников, чтобы сказать ей: «Тебе никогда не стать моей тетей Джесси, если ты и дальше будешь принимать душ в отсутствие мужа. Будь осторожна, тетя Джесси». Но прошлого не изменишь. Чему быть, того не миновать, и все такое.

Джесси и Брайан поженились, мама и отец встретились, и в итоге родился я. Единственный ребенок, второго мама уже не захотела. Она интеллектуалка, моя мама. Читает английские детективы, но не Агату Кристи. Ее любимцы — Виктор Каннинг и Хэммонд Иннес[10]. Из периодики отдает предпочтение «Манчестер гардиан», «Моноклю», «Книжному обозрению», которое выпускает «Нью-Йорк таймс». Мой отец, сделавший карьеру во флоте и теперь ответственный за вербовку новобранцев, отдает предпочтение всему американскому. Он любит «Детройтских тигров» и «Детройтские красные крылья»[11], он ходил с черной лентой на рукаве, когда умер Винс Ломбарди. Ей-богу. И он читает романы Ричарда Старка о Паркете, воре. Маму это всегда забавляло. В конце концов она не выдержала и сказала ему, что Ричард Старк — псевдоним Дональда Уэстлейка, который под своим именем издает иронические детективы. Отец попытался прочитать один и с отвращением отбросил в сторону. Потом он воспринимал Старка/Уэстлейка как домашнего пса, который вдруг зарычал на хозяина и попытался вцепиться ему в горло.

Мое самое первое детское воспоминание: я просыпаюсь ночью и думаю, что умер. До того момента, как замечаю движущиеся по стенам и потолку тени: за моим окном растет большой старый вяз, и ветер шевелит ветвями. В эту ночь, первую ночь, которую я запомнил, в небе, должно быть, светила полная луна (охотничья луна, так ее называют, не правда ли?), потому что тени очень четко выделялись на стенах. Напоминали они длинные двигающиеся пальцы. Теперь, когда я думаю об этом, они кажутся мне пальцами трупа. Но тогда я таковыми воспринимать их не мог. Мне было только три года. В этом возрасте ребенок не может знать, что такое труп.

А потом послышались шаги. В коридоре. Что-то ужасное шевелилось в темноте. Шло ко мне. Я слышал, как скрипит, скрипит, скрипит пол.

Шевельнуться я не мог. Может, и не хотел. Не помню. Просто лежал и наблюдал пальцы-ветви, движущиеся по стенам и потолку, ждал, когда же Скрипящее Чудище доберется до моей комнаты и распахнет дверь.

Прошло много времени (может, час, а может — несколько секунд), прежде чем я понял, что Скрипящее Чудище заявилось не за мной. Во всяком случае, пока я его не интересовал. Оно заявилось за мамой и папой. И сейчас обреталось в их спальне, дальше по коридору.

Я лежал, наблюдая за пальцами-ветвями, и слушал. Пусть теперь я помню все довольно смутно, что-то забылось, но я ничего не выдумываю. Я помню, как от порывов ветра дребезжало стекло. Помню, как обдулся и, очень довольный, лежал в теплой мокроте. И я помню Скрипящее Чудище.

И еще, много позже, вспоминаю мамин голос, запыхавшийся, раздраженный, чуть испуганный: «Хватит, Карл! — Вновь поскрипывание. — Хватит!»

Бормотание отца.

И снова голос матери: «Мне все равно! Не можешь так не можешь! Хватит, я хочу спать!»

Так я все узнал. Я заснул, но все узнал: Скрипящее Чудище — мой отец.

Никто ничего не сказал. Некоторые не уловили сути, если она и была, в чем я не уверен. Они по-прежнему выжидающе смотрели на меня, наверное, хотели услышать продолжение.

Другие разглядывали свои руки, несомненно, в смущении. Но Сюзан Брукс прямо-таки светилась от удовольствия. Радуя меня. Я чувствовал себя фермером, который разбрасывает навоз и выращивает пшеницу.

Однако никто ничего не говорил. Я посмотрел на миссис Андервуд. Она лежала с полуоткрытыми остекленевшими глазами. Угрызений совести я не испытывал. По мне, она ничем не отличалась от сурка, которого я однажды подстрелил из отцовского карабина. По ее руке ползла муха. Я с отвращением отвернулся.

Прибыли еще четыре патрульные машины. Вдоль шоссе, на сколько хватало глаз, выстроились другие автомобили. Там собралась большая толпа. Я посмотрел на Теда. Он поднял кулаки на уровень плеч, улыбнулся, выставив вверх средние пальцы.

Он молчал, но губы его шевелились. Слово я разобрал без труда: дерьмо.

Никто не знал о нашем молчаливом диалоге. Он уже собирался заговорить, но я хотел, чтобы все это на какое-то время оставалось между нами.

И взял инициативу на себя и сказал:

— Насколько я помню, мой отец всегда ненавидел меня.

Это довольно огульное утверждение, я знаю, как фальшиво оно звучит. В нем слышатся капризность и преувеличение, за это оружие всегда хватаются подростки, если старик не дает свой автомобиль, а поездка в автокино уже обещана подружке, или грозит как следует выдрать в случае второго провала на экзамене по истории. В наш просвещенный век всем известно, что психиатрия — Божий дар несчастному, измученному анальной фиксацией человечеству, поскольку позволяет избавиться от боязни согрешить, нарушив заповеди Ветхого завета. Достаточно сказать, что в детстве отец ненавидел тебя, и ты можешь терроризировать всю округу, насиловать женщин, поджигать клубы бинго и при этом рассчитывать на оправдательный приговор.

Но есть и оборотная сторона: никто не поверит тебе, если это правда. Ты как тот маленький мальчик, который кричит: «Волк, волк!» А для него это правда. И окончательно мне это стало ясно после стычки с Карлсоном. Впрочем, не думаю, что и мой отец ранее это осознавал. Если же попытаться докопаться до истины, понять его мотивы, наверное, он бы заявил, что ненавидел меня ради моего же блага.

Пожалуй, жизнь отец воспринимал как редкий коллекционный автомобиль. Потому что и первая, и второй уникальны и незаменимы, ты поддерживаешь их в идеальном рабочем состоянии. Раз в год выкатываешь из гаража, чтобы принять участие в параде старых автомобилей. Ни капли масла в бензиновом баке, ни пылинки в карбюраторе, все гайки затянуты, ничего не болтается и не трясется. Каждую тысячу миль регулируется двигатель, меняется масло, смазывается то, что требует смазки. Каждое воскресенье корпус натирается воском, прямо перед трансляцией спортивного блока. Девиз моего отца: «Всегда готов — всегда здоров». И если птичка оставит свою отметину на ветровом стекле, надо стереть помет до того, как он засохнет.

Так строил свою жизнь отец, а я был пометом на его ветровом стекле.

Моего отца всегда отличало спокойствие. Высокий, русоволосый, с очень светлой, сразу обгорающей на солнце кожей, в чертах проглядывало что-то обезьяноподобное, однако лицо приятное, не отталкивающее. Летом, правда, оно выглядело злым, красное от солнечных ожогов, с глазами-льдинками. Когда мне исполнилось десять, отца перевели в Бостон, и мы видели его только по уикэндам. А до того, пока он служил в Портленде, он ничем не отличался от других отцов, уезжающих на работу к девяти и возвращающихся после пяти, разве что вместо белой рубашки носил хаки, исключительно с черным галстуком.

В Библии сказано, что грехи отцов падают на детей, и это, возможно, правда. Только я мог бы добавить, что на мою голову падали и грехи отцов других сыновей.

Отцу нелегко давалось командование призывным пунктом, и, я часто думаю, он с куда большей радостью служил бы на каком-нибудь корабле. Я-то точно был бы на седьмом небе от счастья. А на призывном пункте на его глазах бесценные, уникальные автомобили обращались в прах, ржавели, разваливались. Он призывал на службу многочисленных ромео, оставляющих на берегу беременных джульетт. Он призывал парней, которые понятия не имели, куда они попали, и тех, кто думал только о том, как бы поскорее закончить службу. Он призывал местных хулиганов, которым предстояло выбирать между муштрой на флоте и строгими порядками исправительной колонии. Он призывал насмерть перепуганных бухгалтеров, которых признали годными к строевой и которые всеми силами старались избежать окопов Вьетнама. И он призывал недоумков с квадратной челюстью, которых приходилось учить писать свою фамилию, потому что Ай-Кью[12] каждого соответствовал размеру его шляпы.

А дома ждал его я, в чем-то схожий с призывниками, которые доставали его на работе. Я бросал ему вызов. И, должен заметить, он ненавидел меня не потому, что я был. Его ненависть обусловливалась другим: он не знал, что противопоставить этому вызову. Возможно, он нашел бы адекватные средства, будь я больше его сыном, а не мамы. И если бы мы с мамой этого не знали. Он так и звал меня: маменькин сынок. И, возможно, не грешил против истины.

В один из осенних дней 1962 года я решил побросать камни во вторые рамы, которые отец хотел вставить в окна в преддверии зимы. Дело было в начале октября, в субботу, и отец, как обычно, делал все обстоятельно, шаг за шагом, дабы избежать ошибок и потери времени.

Прежде всего он вытащил рамы из гаража (покрасил он их еще весной, в зеленый цвет) и расставил вдоль дома, у каждого окна. Я прямо-таки вижу его, высокого, с покрасневшей на солнце кожей, отчего лицо у него стало злобным. Мне-то солнце не кажется горячим, да еще дует прохладный ветерок. Я вообще люблю октябрь. Очень хороший месяц.

Я сидел на нижней ступени крыльца и наблюдал за ним. То и дело по дороге 9 проносились машины, вправо — к Уиндзору, влево — к Харлоу и Фрипорту. Мама играла на рояле. Что-то минорное, думаю, Баха. Но, с другой стороны, все, что играла мама, звучало как написанное Бахом. Ветер то усиливал звуки, то уносил их прочь. А потом, когда бы я ни слышал эту мелодию, всякий раз вспоминал тот день. Фуга Баха для вторых оконных рам в миноре.

Я все сидел на крыльце. Мимо проехал «форд» выпуска 1956 года с номерными знаками другого штата. К Уиндзору, наверное, пострелять куропаток и фазанов. Малиновка села на землю рядом с вязом, ветви которого по ночам отбрасывали тень на стены моей комнаты. Разворошила опавшие листья в поисках червячков. Мама играла и играла. Если у нее возникало желание, она прекрасно играла и буги-вуги, но такое случалось нечасто. Не любила она современные мелодии. Может, и хорошо, что не любила. Потому что даже буги-вуги звучали так, словно написал их Бах.

И вот тут меня осенило: а почему бы не разбить стекла вторых рам? Одно за другим. Сначала верхние панели, потом нижние.

Вы можете подумать, что я хотел, сознательно или подсознательно, отомстить отцу, внести коррективы в столь дорогой ему идеальный порядок. Но дело в том, что отец в тот момент в моих мыслях не фигурировал. День выдался теплый и солнечный. Мне было четыре года. Прекрасный октябрьский день, очень подходящий для битья стекол.

Я поднялся и отправился собирать камни. На мне были шорты, и камни я засовывал в передние карманы, которые вскорости раздулись так, словно в них лежали страусиные яйца. Еще один автомобиль прокатил мимо. Я помахал рукой. Водитель ответил тем же. Женщина, что сидела рядом с ним, держала на руках младенца.

Я вновь пересек лужайку, достал из кармана камень и бросил его в раму, что стояла у окна гостиной. Бросил со всей силы. И промазал. Достал второй камень, только на этот раз подошел к раме вплотную. Легкий холодок пробежал в мозгу, в голове, на мгновение встревожив меня. Теперь я промахнуться не мог. И не промахнулся.

Я зашагал вдоль дома, разбивая стекла. Сначала в раме для гостиной. Потом для музыкальной комнаты. Эта рама стояла у кирпичной стены, и, разбив стекло, я посмотрел на маму, которая играла на рояле. В прозрачной синей комбинации. Увидев, что я уставился на нее, она сбилась с ритма, потом широко улыбнулась мне и заиграла вновь. Видите, как все было. Она даже не услышала звона разбитого стекла.

Забавно, знаете ли, но у меня не было ощущения, что я делаю что-то нехорошее, просто я получал удовольствие. Избирательное восприятие у маленького ребенка далеко не такое, как у взрослого: если бы рамы стояли в окнах, у меня не возникло бы ни малейшего желания бить стекла.

Я уже примеривался к последней раме, у кабинета, когда мне на плечо легла рука и развернула меня. Отец. Обезумевший от злости. Таким злым мне его видеть не доводилось. Глаза что плошки, язык зажат между зубами, словно в припадке. Я вскрикнул, так он меня напугал. Словно мама вышла к завтраку в маске, припасенной для Хэллоуина.

— Ублюдок!

Он поднял меня обеими руками, правая обхватила обе лодыжки, левая прижала мою левую к груди, и швырнул на землю. Думаю, со всей силы. Я лежал, не в силах вдохнуть, а он смотрел на меня, и я видел, как маска ярости сползает с его лица. Я не мог кричать, не мог говорить, не мог шевельнуть диафрагмой. Острая боль парализовала тело.

— Я не хотел. — Он опустился рядом со мной на колени. — С тобой все в порядке? Все нормально, Чак? — Чаком он называл меня, когда мы перекидывались мячом во дворе.

Наконец мне удалось набрать в легкие воздух. Я открыл рот и закричал. Вопль испугал меня, так что за первым последовал второй, более громкий. Из глаз брызнули слезы. Музыка смолкла.

— Не следовало тебе бить стекла. — Злость сменилась испугом. — А теперь замолчи. Ради Бога, будь мужчиной.

Он рывком поставил меня на ноги как раз в тот момент, когда мать в одной комбинации выбежала из-за угла.

— Что случилось? — воскликнула она. — Чарли, ты порезался! Где? Покажи мне, где!

— Он не порезался, — пренебрежительно бросил отец. — Он боится, что его выпорют. И его выпорют, будьте уверены.

Я бросился к маме, уткнулся лицом ей в живот, в мягкий шелк ее комбинации, вдыхая идущий от нее сладкий запах. Мне казалось, что голова у меня раздулась, как шарик, я ревел во весь голос. И крепко закрыл глаза.

— О чем ты говоришь, какая порка? Он весь посинел! Если ты ударил его, Карл…

— Он начал кричать, когда увидел, что я подхожу к нему!

Голоса доносились сверху, словно слетали с горных вершин.

— Едет автомобиль. Иди в дом, Рита.

— Пошли, дорогой, — заворковала мама. — Улыбнись мамочке. Широко улыбнись. — Она оторвала меня от своего живота, вытерла слезы. Вам когда-нибудь мама вытирала слезы? В этом поэты правы. Одно из самых незабываемых впечатлений наряду с первой спортивной игрой и первым эротическим сном. — Успокойся, милый, успокойся. Папочка не хотел на тебя сердиться.

— Это Сэм Кастигей и его жена, — тяжело вздохнул отец. — Теперь разнесут по всему городу. Я надеюсь…

— Пошли, Чарли. — Мама взяла меня за руку. — Выпьем шоколада.

— Черта с два. — Я посмотрел на него. Сжав кулаки, он стоял у единственной спасенной им рамы. — Его вывернет наизнанку, когда я буду выбивать из него дурь.

— Ничего ты выбивать не будешь. Ты и так напугал его до полусмерти.

Тут он шагнул к ней, забыв про комбинацию, Сэма и его жену. Схватил мать за плечо и указал на разбитую раму для кухонного окна.

— Посмотри! Посмотри! Это сделал он, а ты собираешься поить его шоколадом! Он уже не ребенок, Рита, и тебе пора перестать кормить его грудью!

Я прижался к ее бедру, а она вырвала плечо. На коже остались белые отметины от пальцев, которые тут же покраснели.

— Иди в дом. — Она даже не повысила голоса. — Ты ведешь себя глупо, Карл.

— Я собираюсь…

— Не надо говорить мне, что ты собираешься делать! — внезапно заорала она, двинувшись на него. Отец отпрянул. — Иди в дом! Ты и так достаточно натворил! Иди в дом! Иди к друзьям и напейся! Иди куда угодно! Но… чтобы я тебя не видела!

— Наказание, — четко, размеренно произнес он. — В колледже тебя кто-нибудь научил этому слову, или у них не хватило времени, потому что они забивали тебе голову этой либеральной белибердой? В следующий раз он разобьет что-нибудь более ценное, чем стекла. А потом разобьет тебе сердце. Бессмысленное разрушение…

— Убирайся! — взвизгнула она.

Я опять заплакал, попятился от них. Мама тут же схватила меня за руку. Все нормально, милый, говорила она, но я смотрел на отца, который развернулся и пошел прочь, словно обиженный ребенок. И только тогда, увидев собственными глазами, с какой легкостью можно его прогнать, только тогда я решился ненавидеть его.

Когда мы с мамой пили какао в ее комнате, я рассказал ей, как отец швырнул меня на землю. Рассказал о том, что отец солгал ей.

Ощущая при этом свою силу.

— Что произошло потом? — с замиранием в голосе спросила Сюзан Брукс.

— Ничего особенного, — ответил я. — Все утряслось.

Теперь, выговорившись, я даже удивлялся, почему столь продолжительное время слова застревали у меня в горле, если я пытался коснуться этой темы. Когда-то я дружил с одним парнем, Герком Орвиллом, который проглотил мышь. Я утверждал, что не проглотит, а он проглотил, на спор. Сырую. Маленькую полевую мышку, которую мы нашли целой и невредимой. Наверное, сдохла от старости. Так или иначе, мать Герка как раз развешивала выстиранное белье и посмотрела на нас (а мы сидели на крыльце черного хода) именно в тот момент, как Герк отправил мышь в рот, головой вперед.

Она закричала (как же пугают детей крики взрослых), подбежала к нам, сунула палец в горло Герку. Герк выблевал мышь, гамбургер, съеденный за обедом, и какое-то желе цвета томатного соуса. И уже начал спрашивать мать, в чем, собственно, дело, когда вырвало и ее. Среди всей этой блевотины дохлая мышь смотрелась очень даже неплохо. Гораздо лучше многого другого. Мораль проста: выблевывайте прошлое, когда жить настоящим становится совсем уж невмоготу, и кое-что из блевотины покажется деликатесом. Я уже хотел поделиться с ними своими размышлениями, но подумал, что у них эти мысли вызовут только отвращение, как история о традициях чероки.

— Отец несколько дней провел в конуре. И все. Никакого развода. Никаких далеко идущих последствий.

Кэрол Гранджер хотела что-то сказать, но тут поднялся Тед. Лицо бледное, только на щеках горели два пятна румянца. Я говорил вам, что пробор у него был посередине. Так что волосы обрамляли лицо. Немодная стрижка, но Теда это не волновало. Когда он вскочил, я чуть не принял его за призрак Джеймса Дина, и у меня бешено заколотилось сердце.

— Сейчас я заберу у тебя револьвер, дерьмо собачье. — Он плотоядно усмехался. Сверкая ровными белыми зубами.

Я изо всех сил старался изгнать из голоса дрожь, и, думаю, мне это удалось.

— Сядь, Тед.

Тед не двинулся к столу, но я видел, что ему очень этого хочется.

— Меня от этого тошнит, знаешь ли. Пытаться перекладывать вину на родителей…

— Разве я говорил, что пытаюсь…

— Заткнись! — рявкнул он. — Ты убил двух человек!

— Какой ты у нас наблюдательный.

Руки его поднялись на уровень груди, пальцы сжались, руки чуть разошлись в стороны, и я понял, что мысленно он только что разорвал меня на две половины.

— Положи револьвер, Чарли. — Он все еще ухмылялся. — Положи револьвер, и посмотрим, у кого кулаки крепче.

— Почему ты ушел из футбольной команды, Тед? — весело спросил я. Изобразить веселье мне удалось с трудом, но усилия не пропали даром. Он замер, в глазах мелькнула неуверенность, словно, кроме тренера, никто не решался задать ему этот вопрос. И тут же до него дошло, что стоит он один, остальные сидят. Его словно застукали с расстегнутой ширинкой, и теперь предстояло найти способ незаметно застегнуть ее.

— Какая тебе разница? Положи револьвер. — Он напоминал героя дешевой мелодрамы. Произносящего банальности. И знал это.

— Опасался за свои яйца? Или поберег физиономию? В чем причина?

Ирма Бейтс ахнула. Сильвия, однако, не отрывала от Теда глаз, выказывая прямо-таки животный интерес.

— Ты… — Внезапно он сел, и у дальней стены кто-то хохотнул. Я до сих пор гадаю, кто именно. Дик Кин? Хэрмон Джексон?

Но я видел их лица. И увиденное поразило меня. Можно сказать, шокировало. Потому что на них читалось удовлетворение. То была стычка, словесная стычка, и я вышел из нее победителем. Но почему это так их порадовало? В воскресных газетах иногда печатают фотографии смеющихся людей. С подписью: «Почему эти люди так смеются? Загляните на страницу 41». Только здесь никаких страниц не было.

А я считал очень важным для себя узнать причину. Думал и думал об этом, напрягая остатки мозгов, но ответа не находил. Может, все дело именно в Теде, красивом, смелом, из которого так и перло мужское начало, благодаря которому не переводятся желающие пойти на войну. А может, причина — обычная зависть. Им хотелось, чтобы кто-то опустил Теда до их уровня. Усадил на общую скамью. Снимай свою маску, Тед, и садись рядом с нами, ординарными людьми.

Тед все смотрел на меня, и я знал, что хребет ему переломить не удалось. Только в следующий раз он не пойдет в лобовую атаку. Возможно, постарается зайти с фланга.

Может, это стихия толпы. Дави индивидуальность.

Но я не верил в это тогда, не верю и теперь. Хотя объяснение вполне логичное. Речь не о том, что барометр общественного мнения качнулся в мою сторону. Толпа всегда уничтожает человека странного, отличного от других, мутанта. Это я, не Тед. Тед совсем не такой. Сердце радуется, когда твоя дочь идет с таким, как Тед. Нет, причину надо искать в Теде, не в них. Она должна быть в Теде. Я замер в предчувствии открытия: так, наверное, замирает коллекционер бабочек, заметив на лугу уникальный экземпляр.

— Я знаю, почему Тед бросил футбол, — раздался негромкий голос. Я оглядел класс. Свин. Тед аж подпрыгнул при этих словах и здорово побледнел.

— Говори, — шевельнул я губами.

— Если откроешь пасть, я тебя убью, — прорычал Тед. И обратил свою ухмылку на Свина.

Свин мигнул, облизал губы. Он оказался на распутье. С одной стороны, он впервые держал в руках топор, с другой — боялся опустить его на шею. Разумеется, любой в классе мог сказать, откуда у него эта животрепещущая информация. Миссис Дейно всю жизнь толклась на базарах, распродажах, школьных и церковных благотворительных мероприятиях. И в Гейтс-Фоллз никто не мог сравниться с миссис Дейно по длине и чувствительности носа. Подозреваю, ей же принадлежал рекорд по подслушиванию. И насчет порыться в чужом грязном белье равных ей не было.

— Я… — Свин замолчал, отвернулся от Теда, по движению рук которого я понял, что теперь он разорвал и Свина.

— Продолжай, — пришла ему на помощь Сильвия Рейган. — Не бойся Золотого Мальчика, дорогой, не такой уж он и страшный.

Свин криво ей улыбнулся и выпалил:

— Миссис Джонс — алкоголичка. Ее куда-то увезли на лечение. И Теду пришлось помогать семье.

Гробовая тишина, которую разорвал Тед:

— Я тебя убью, Свин. — Он поднялся. С мертвенно-бледным лицом.

— Убивать нехорошо, — назидательно заметил я. — Ты сам это говорил. Сядь.

Тед зыркнул на меня, я уже решил, что сейчас он бросится ко мне. Если б бросился, я бы его убил. Наверное, он все понял по моему лицу. Сел.

— Итак, еще один скелет в шкафу. Где она лечилась, Тед?

— Заткнись, — просипел он. Прядь волос упала на лоб. Мне показалось, что волосы у него сальные. Раньше я этого не замечал.

— Она уже дома, — добавил Свин и улыбнулся Теду, как бы прося прощения.

— Ты вот сказал, что убьешь Свина. — Я задумчиво смотрел на Теда.

— Я его убью. — Глаза Теда горели злобой.

— А потом сможешь свалить вину на родителей. — Я широко улыбнулся. — Удачный ход!

Тед схватился за край стола. Такой поворот ему очень не понравился. У дальней стены лыбился Хэрмон Джексон. Наверное, у него были причины недолюбливать Теда.

— Твой отец вынудил ее к этому? — спросил я елейным голосом. — Как это случилось? Поздно приходил домой? Ужин подгорал и все такое? Поначалу она прикладывалась к шерри? Так?

— Я тебя убью, — простонал Тед.

Я над ним издевался, выдавливал из него все дерьмо, и никто меня не останавливал. Невероятно. Все смотрели на Теда, все ждали продолжения.

— Нелегко, наверное, быть женой крупного банковского чиновника. Предположим, она даже и не заметила, как начала налегать на крепкое. А там уж пошло-поехало. И твоей вины в этом нет.

— Заткнись! — проорал он.

— Все происходило под твоим носом, ты, однако, ничего не замечал, а потом ситуация вышла из-под контроля, я прав? Ужасно, не правда ли? Она действительно много пила, Тед? Скажи нам, облегчи душу. Шатаясь, слонялась по дому, не так ли?

— Замолчи! Замолчи!

— Надиралась, сидя перед телевизором? Видела по углам зеленых человечков? Или до этого дело не дошло? Видела она человечков? Видела? Видела человечков по углам?

— Да, это было ужасно! — выплюнул он. — И ты ужасен! Убийца! Убийца!

— Ты ей писал? — мягко спросил я.

— Чего мне ей писать? — взвился Тед. — С какой стати мне ей писать? Она сама во всем виновата.

— И ты не смог играть в футбол.

— Пьяная сука, — отчеканил Тед Джонс.

Кэрол Гранджер ахнула. Глаза Теда очистились от тумана, светящаяся в них ярость ушла. До него дошло, что он только что сказал.

— Ты мне за это ответишь, Чарли.

— Возможно. Если представится случай. — Я улыбнулся. — Мать — пьяная сука. Действительно, это ужасно, Тед.

Тед молча сел, сверля меня взглядом.

Эпизод закончился. Теперь я мог переключиться на другие дела, во всяком случае, на время. Я чувствовал, что с Тедом я еще не закончил. Или он со мной.

Народ за окном пришел в движение.

Мерно жужжали электрические часы.

Долгое время никто не произносил ни слова, или мне показалось, что молчание затянулось. Впрочем, им было о чем подумать.

Нарушила повисшую тишину Сильвия Рейган. Откинула голову и расхохоталась. Громко, от души. Несколько человек, в том числе и я, подпрыгнули. Тед Джонс — нет. Он все еще думал о своем.

— Знаете, что я хотела бы сделать после того, как на всем этом мы поставим точку?

— Что? — спросил Свин, удивившись тому, что снова заговорил. Сандра Кросс пристально смотрела на меня. Она скрестила ноги в лодыжках, колени сдвинула, как и положено хорошеньким девушкам, которые не хотят, чтобы парни заглядывали им под юбку.

— Я бы написала об этой истории в детективный журнал. «Шестьдесят минут ужаса с плейсервиллским маньяком». Натравила бы на это дело одного из наших сочинителей. Джо Маккеннеди или Фила Френкса… а может, ты сам и напишешь, Чарли? Как ты дошел до жизни такой. — И она вновь загоготала. К ней нерешительно присоединился Свин. Я думаю, меня заворожило бесстрашие Сильвии. А может, только ее неприкрытая сексуальность. Уж она-то не стеснялась расставить ноги.

Подъехали еще две патрульные машины. Пожарники отбывали: сирена тревоги уже несколько минут как смолкла. Мистер Грейс отделился от толпы и двинулся к парадному входу. Легкий ветерок играл полами его пиджака спортивного покроя.

— С нами хотят поговорить, — изрек Корки Геролд.

Я поднялся, подошел к пульту аппарата внутренней связи, вернул рычажок в режим ГОВОРИТЬ — СЛУШАТЬ. Сел, меня прошиб пот. Мистер Дон Грейс выходил на связь. Тяжелая артиллерия.

Несколько секунд спустя раздался щелчок, мистер Грейс подключился к нашей линии.

— Чарли? — Голос очень спокойный, очень мелодичный, очень уверенный.

— Как поживаешь, худышка? — спросил я.

— Отлично, спасибо тебе, Чарли. Как ты?

— Вроде бы не хуже.

Послышались смешки.

— Чарли, накануне случившегося мы говорили о том, что тебе нужна помощь. Наверное, теперь, совершив антисоциальные действия, ты с этим согласишься?

— По каким стандартам?

— По нормам нашего общества, Чарли. Сначала мистер Карлсон, теперь это. Ты позволишь нам помочь тебе?

Я чуть не спросил его, составляют ли мои одноклассники часть этого самого общества, потому что никто из них особо не горевал из-за миссис Андервуд. Но я не мог этого сделать. Такой вопрос изменил бы свод правил, которые я только начал устанавливать.

— И как мене ето исделать? — заверещал я. — Моя узе сказать митеру Денберу, как моя горевать. Засем моя толька ударить эту маенкую дефотьку. Мене нужон пикоанакитик! Моя хосет спасать моя душа и делать ее белая кака снег. Как моя будешь это делать, преподабный?

Пэт Фицджеральд, с черным, как туз пик, лицом, засмеялся, качая головой.

— Чарли, Чарли. — Голос мистера Грейса переполняла грусть.

Мне это не понравилось. Я перестал причитать, положил руку на револьвер, наверное, для храбрости. Мне это совсем не понравилось. Умел он залезать в душу. Я частенько общался с ним после того, как отделал мистера Карлсона разводным ключом. Он действительно умел залезать в душу.

— Мистер Грейс?

— Да, Чарли.

— Том передал полиции мою просьбу?

— Ты хочешь сказать, мистер Денвер?

— Без разницы. Он?..

— Да, передал.

— Они уже решили, как выкуривать меня отсюда?

— Не знаю, Чарли. Меня больше интересует другое: как ты сам собираешься выпутываться из этого дела.

Он пробирался мне в душу. Точно так же, как и в наших беседах после избиения мистера Карлсона. Только тогда я не имел права не пойти к нему. А теперь мог в любой момент отключить связь. И в то же время не мог, и он это прекрасно знал. Лишь нормальные не выходят за рамки причинно-следственной логики. И с меня не сводили глаз мои одноклассники. Оценивали мою способность противостоять мистеру Грейсу.

— Немного вспотели? — спросил я.

— А ты?

— Какие же вы все одинаковые. — Я позволил себе подпустить в голос горечи.

— Правда? Это потому, что мы все хотим тебе помочь.

Да уж, орешек покрепче Тома Денвера. В этом сомневаться не приходилось. Я мысленно воссоздал образ Дона Грейса. Невысокого росточка, тощий, с лысой макушкой, зато с бакенбардами. Большой любитель твидовых пиджаков с кожаными заплатами на локтях. Всегда с трубкой, набитой не пойми чем, пахнущим коровьим навозом. Умел он, умел докопаться до сути. Проникнуть в святая святых. Трахальщики мозгов, вот кто они. В этом и состоит их работа — трахать психически нездоровых людей, обрюхатить их нормальной психикой. Работа племенного быка, и обучали ей нынче в школе, а все их дисциплины, по существу, являлись разновидностью одной-единственной идейки: Вдуть психбольному ради собственных удовольствия и прибыли, в основном ради прибыли. И если вы окажетесь на кушетке психоаналитика, на которой раньше лежали тысячи других, я прошу вас помнить одно: если нормальная психика — плод быка-производителя, ребенок будет похож на отца. А среди них очень высок процент самоубийц.

Их цель — заставить человека особенно остро почувствовать свое одиночество, подвести к той черте, когда слезы готовы сами заструиться из глаз, а вы соглашаетесь на все, лишь бы они пообещали уйти прочь, хотя бы на какое-то время. Чем мы обладаем? Чем мы действительно обладаем? Мозгом, похожим на перепуганного толстяка, который мечтает только о том, чтобы на автобусной остановке на него не глазели как на уродца. Мы лежим без сна и представляем себя в различных белых шляпах. Девственному мозгу трудно противостоять ухищрениям современной психиатрии. Но, может, это и к лучшему. Может, сегодня они сыграют в мою игру, эти самые быки-производители.

— Позволь нам помочь тебе, Чарли, — ворковал мистер Грейс.

— Но, позволяя вам помогать мне, я буду помогать вам. — Я произнес эти слова таким тоном, будто меня внезапно озарило. — А вот этого я не хочу.

— Почему, Чарли?

— Мистер Грейс?

— Да, Чарли?

— Если вы еще раз зададите вопрос, я здесь кого-нибудь пристрелю.

Я услышал, как мистер Грейс ахнул, словно кто-то сказал ему, что его сын попал в автомобильную аварию. Я почувствовал его неуверенность. И она придала мне сил.

В классе все взгляды скрестились на мне. Тед Джонс медленно поднял голову, словно пробудился от долгого сна. Я видел, как знакомая мне ненависть застилает его глаза. А вот глаза Энн Ласки округлились от испуга. Рука Сильвии Рейган нырнула в сумочку за новой сигаретой. А Сандра Кросс не отрываясь смотрела на меня, словно я был доктором или священником.

Мистер Грейс попытался что-то сказать.

— Осторожнее! — предупредил я. — Прежде чем произнесете хоть слово, подумайте. Я больше не играю по вашим правилам. Зарубите это себе на носу. Теперь вы играете по моим правилам. Никаких вопросов. Будьте очень внимательны. Вы можете быть очень внимательны?

Он никак не прокомментировал мои изыски. Вот тут я понял, что он у меня в руках.

— Чарли… — Уж не слышалась ли в голосе мольба?

— Очень хорошо. Мистер Грейс, вы думаете, что сможете здесь работать после случившегося?

— Чарли, ради Бога…

— Конкретнее.

— Позволь им уйти, Чарли. Спаси себя. Пожалуйста.

— Вы говорите слишком быстро. Можете не заметить, как с вашего языка сорвется вопрос, и тогда кто-то умрет.

— Чарли…

— Как вы выполняли свой воинский долг?

— Ка… — Он прикусил язык.

— Вы чуть не убили человека. Будьте внимательнее, Дон. Я могу называть вас Дон, не так ли? Естественно. Взвешивайте слова, Дон.

Я намеревался разобраться с ним.

Я намеревался сломать ему хребет.

В то мгновение мне казалось, что я сломаю хребет им всем.

— Я думаю, нам надо на какое-то время прервать наш разговор, Чарли.

— Если вы прервете его без моего разрешения, я кого-нибудь застрелю. Так что сидите смирно и отвечайте на мои вопросы.

Вот тут в голосе психоаналитика появились первые признаки отчаяния.

— Я не могу, Чарли. Я не могу взять на себя ответственность за…

— Ответственность? — взревел я. — Святой Боже, да вы берете эту ответственность с того момента, как закончили колледж. А вот сейчас вас впервые прищучили, и вы сразу даете задний ход! Но на месте водителя сижу я, и, клянусь Богом, машина не остановится, пока не будет на то моего желания. А если вы не подчинитесь, я сделаю то, о чем говорил. Ясно? Вы меня поняли?

— Я не хочу играть в глупую салонную игру, если фанты в ней — человеческие жизни, Чарли.

— Поздравляю. Вы дали на удивление точную характеристику современной психиатрии, Дон. Она должна войти во все учебники. А теперь слушайте сюда. Вы у меня пописаете в окно, если того захочет моя левая нога. И да поможет вам Господь, если я подловлю вас на лжи. Тогда мне придется кого-то убить. Готовы открыть душу, Дон? Вышли на старт?

Он шумно вдохнул. Хотел спросить, серьезно ли это я, но побоялся, что я отвечу не словами, а выстрелом. Хотел протянуть руку и отключить связь, но знал, что услышит эхо выстрела, бегущее по пустым коридорам.

— Отлично. — Я расстегнул пуговицы на рукавах рубашки. На лужайке Том Денвер, мистер Джонсон и копы переминались с ноги на ногу, ожидая возвращения своего племенного быка. Прочитай мои сны, Зигмунд. Ороси спермой символов, чтобы они выросли. Покажи мне, чем мы отличаемся, скажем, от бешеных собак или старых больных тигров. Покажи мне человека, который прячется среди моих эротических грез. У них были все основания для того, чтобы не сомневаться в успехе (хотя внешне особой уверенности в них не чувствовалось). Образно говоря, кем был мистер Грейс, как не Следопытом Западного мира. Племенным быком с компасом.

Из динамика над моей головой доносилось прерывистое дыхание Натти Бампо[13]. Интересно, подумал я, удалось ли ему в последнее время хоть что-то прочесть по глазам. И что увидит он сам, когда настанет ночь.

— Отлично, — повторил я. — Ну, Дон, поехали.

— Как вы выполняли свой воинский долг?

— В армии, Чарли. По-моему, эта информация тебе ни к чему.

— В каком качестве?

— Служил врачом.

— Психиатром?

— Нет.

— Как давно вы работаете психиатром?

— Пять лет.

— Вы когда-нибудь вылизывали жену?

— Ч… — Сердитая пауза… — Я… я не знаю, что означает эта фраза.

— Хорошо, найдем другие слова. Вы когда-нибудь занимались с женой орально-генитальным сексом?

— Я не буду отвечать. Ты не имеешь права.

— У меня все права. А у вас — никаких. Отвечайте, а не то я кого-нибудь застрелю. И помните, если вы солжете, если я поймаю вас на лжи, я кого-нибудь застрелю. Вы занимались с женой…

— Нет!

— Как давно вы работаете психиатром?

— Пять лет.

— Почему?

— Поч… Ну, эта работа мне нравится.

— У вашей жены был роман с другим мужчиной?

— Нет.

— Другой женщиной?

— Нет!

— Откуда вы знаете?

— Она меня любит.

— Ваша жена брала у вас в рот, Дон?

— Я не знаю, что ты…

— Ты чертовски хорошо знаешь, что я имею в виду!

— Нет, Чарли, я…

— Вы когда-нибудь жульничали на экзамене в колледже?

Пауза.

— Никогда.

— А на контрольных?

— Нет.

Тут я нанес удар.

— Тогда как вы можете говорить, что ваша жена никогда не занималась с вами орально-генитальным сексом?

— Я… никогда… Чарли…

— Где вы проходили начальный курс боевой подготовки?

— В Форт-Беннинге.

— В каком году?

— Я не пом…

— Назовите год, а не то я кого-нибудь застрелю!

— В тысяча девятьсот пятьдесят шестом.

— Вы были сержантом? Или рядовым?

— Я был… офицером. Старшим лейте…

— Я об этом не спрашивал! — проорал я.

— Чарли… Чарли, ради Бога, успокойся…

— В каком году вы демобилизовались?

— В т-тысяча девятьсот шестидесятом.

— Ты должен был прослужить шесть лет! Ты солгал! Сейчас я кого-то прист…

— Нет! — Он уже кричал. — Национальная гвардия! Я служил в гвардии!

— Девичья фамилия твоей матери?

— Г-г-гейвин.

— Почему?

— Чт… Я не понимаю, что ты…

— Почему ее девичья фамилия Гейвин?

— Потому что Гейвин — фамилия ее отца. Чарли…

— В каком году ты проходил курс начальной боевой подготовки?

— В тысяча девятьсот пятьдесят седь… шестом!

— Ты солгал. Я подловил тебя, не так ли, Дон?

— Нет!

— Ты начал говорить про пятьдесят седьмой год.

— Я перепутал.

— Я собираюсь кого-нибудь пристрелить. Пожалуй, всажу пулю в живот. Да.

— Чарли, ради Бога!

— Смотри, чтобы этого не повторилось. Ты был сержантом, так? В армии?

— Да… нет… я служил офицером…

— Назови второе имя твоего отца.

— Д-джон. Чар… Чарли, держи себя в руках…

— Когда-нибудь ел «киску» своей жены?

— Нет!

— Ты лжешь. Ты не знаешь, что это значит. Сам сказал.

— Ты же мне объяснил. — Он дышал часто-часто. — Отпусти меня, Чарли, дай мне…

— К какой ты принадлежишь церкви?

— Методистской.

— Поешь в хоре?

— Нет.

— Ходил в воскресную школу?

— Да.

— Первые два слова Библии?

Пауза.

— В начале.

— Первая строчка двадцать третьего псалма?

— Г… Господня — земля, и что наполняет ее.

— И ты впервые ел «киску» жены в пятьдесят шестом году?

— Да… нет… Чарли, отпусти меня…

— Начальный курс боевой подготовки, какой год?

— Пятьдесят шестой.

— Раньше ты сказал пятьдесят седьмой! — вскричал я. — Соврал-таки! Теперь я всажу пулю кому-нибудь в голову!

— Я сказал пятьдесят шестой, недоумок! — истеричный крик.

— Что произошло с Ионой, Дон?

— Его проглотил кит.

— В Библии сказано, большая рыба. Ты это хотел сказать?

— Да. Большая рыба. Конечно. — Видимо, он уже мог согласиться на все.

— Кто построил ковчег?

— Ной.

— Где ты проходил начальный курс боевой подготовки?

— В Форт-Беннинге. — Прозвучало увереннее, тут он подвоха не ждал. И я смог застать его врасплох.

— Когда-нибудь вылизывал свою жену?

— Нет.

— Что?

— Нет.

— Какая последняя книга Библии, Дон?

— «Откровения».

— На самом деле «Откровение», в единственном числе. Я прав?

— Прав, конечно, прав.

— Кто ее написал?

— Иоанн.

— Второе имя твоего отца?

— Джон[14].

— Когда-нибудь слышал откровения своего отца, Дон?

И тут из горла Дона Грейса вырвался натужный, хриплый смешок. От этого смешка многим в классе стало не по себе.

— Э… нет… Чарли… Не было такого.

— Девичья фамилия твоей матери?

— Гейвин.

— Христос занесен в список мучеников?

— Д-да… — У методиста не могло не быть сомнений.

— Как он принял мученический конец?

— На кресте. Его распяли.

— О чем спросил Христос Бога на кресте?

— «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

— Дон!

— Да, Чарли.

— Что ты только что сказал?

— Я сказал: «Боже Мой, Боже Мой, для чего…» — Пауза. — О нет, Чарли. Это несправедливо!

— Ты задал вопрос.

— Ты задурил мне голову!

— Ты только что убил человека, Дон. Жаль.

— Нет!

Я выстрелил в пол. Весь класс, словно загипнотизированный нашим диалогом, подпрыгнул. Несколько человек вскрикнули. Свин вновь потерял сознание и вывалился в проход, гулко стукнувшись головой об пол. Не знаю, передал ли аппарат внутренней связи этот звук наверх, да это и не имело особого значения.

Мистер Грейс плакал. Рыдал как ребенок.

— Превосходно. — Говорил я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Просто превосходно.

Действительно, все шло как и хотелось.

Я позволил ему порыдать с минуту. Копы двинулись к школе на звук выстрела, но Том Денвер, все еще ставящий на своего психоаналитика, удержал их. Меня это вполне устроило. А мистер Грейс все заливался слезами, маленький, беззащитный, беспомощный ребенок. Моими усилиями он оттрахал себя своим же собственным «инструментом».

О таком иной раз можно прочитать в журнале «Пентхауз форум». Я сорвал с него маску заклинателя душ и превратил в человека. Но я не держал на него зла. Грешат только люди, а вот прощают — боги. В это я искренне верил.

— Мистер Грейс? — позвал я его.

— Я ухожу. — И сквозь слезы он воинственно добавил: — И тебе меня не остановить.

— Разумеется, идите, — нежно напутствовал его я. — Игра закончена, мистер Грейс. И на этот раз мы не расплачиваемся жизнями. Здесь никто не умер. Я выстрелил в пол.

Мертвая тишина на другом конце провода.

— Ты можешь это доказать, Чарли?

Иначе тут все рванули бы к дверям.

Эта фраза осталась в голове, а я повернулся к Теду.

— Тед?

— Это Тед Джонс, мистер Грейс, — механически ответил Тед.

— С-слушаю тебя, Тед.

— Он выстрелил в пол. — Все тот же голос робота. — Все в полном порядке. — Тут он оскалился и хотел продолжить, но я направил на него револьвер, и он сжал губы.

— Спасибо тебе, Тед. Спасибо тебе, мой мальчик. — Из динамика вновь донеслись всхлипывания. Прошло много, много времени, прежде чем он отключил связь. А потом нам пришлось долго ждать, пока он появится на лужайке и направится к копам, в твидовом пиджаке с бежевыми кожаными заплатами на локтях, блестящей лысиной, блестящими щеками. Шел он медленно, как глубокий старик.

Просто удивительно, какое наслаждение доставила мне эта медлительность.

— Приехали, — донеслось с заднего ряда. Ричард Кин. Голос звучал устало, словно сил у его обладателя совсем не осталось.

И тут же раздался другой голос, возбужденный, счастливый:

— Думаю, это было круто! — Я приподнялся. Грейс Станнер, наша Дюймовочка. К ней так и тянуло парней, что зализывали волосы назад и ходили в белых носках. В коридоре они вились вокруг нее, словно пчелы. Она носила обтягивающие свитера и короткие юбки. Когда она шла, тело ее так и играло. Короче, было на что посмотреть. И о ее мамаше много чего говорили. Где-то она работала, но в основном ошивалась в «Деннис» на Саут-Мейн, на задворках Плейсервилла. «Деннис», естественно, не тянул на дворец Цезаря. А в таких маленьких городках находилось немало людей, полагающих, что дочь ничем не отличается от матери. В этот день на Грейс были розовый свитер и темно-зеленая юбка до середины бедра. Лицо ее сияло. Она подняла сжатые кулачки. Я почувствовал, что у меня перехватило горло. — Давай, Чарли! Оттрахай их всех!

Чуть ли не все головы повернулись к ней, а кое у кого отвисли челюсти, но меня это не удивило. Я говорил вам о шарике рулетки, не так ли? Конечно, говорил. Так вот, он еще не остановился. Когда речь заходит о безумии, можно спорить только о его степени. Кроме меня, есть еще много людей, у которых едет крыша. Они ходят на автогонки, матчи по рестлингу, смотрят фильмы ужасов. Может, и Грейс из их числа, но я восхищался ею: она произнесла вслух то, о чем другие решались только подумать. А честность всегда ценится высоко. Опять же, она ухватила самую суть. Такая миниатюрная, славная девчушка.

Ирма Бейтс повернулась к ней с перекошенным от ярости лицом. Тут я понял, что наша перепалка с Доном Грейсом вышибла ее из колеи.

— Заткни свой грязный рот!

— Да пошла ты!.. — усмехнулась ей в лицо Грейс. — Корова!

Рот Ирмы раскрылся. Она искала слова. Я видел, как она пытается их найти, отбрасывая один вариант за другим, потому что нуждалась в сильных словах, от которых лицо Грейс прорезали бы морщины, груди обвисли, на ногах вылезли вены, а волосы поседели. Конечно, такие слова где-то были, оставалось только их найти. Вот она их и искала, шевеля маленьким подбородком, хмуря выпуклый лоб (и там, и там хватало угрей), очень похожая на жабу.

Наконец нашла.

— Они должны пристрелить тебя точно так же, как пристрелят его, шлюха! — Уже неплохо, но недостаточно. Эти слова не отражали всего того ужаса и ярости, которые она испытала, осознав, что рушатся основы привычного ей мира. — Убьем всех шлюх. Шлюх и дочерей шлюх!

В классе и так было тихо, а тут воцарилась полная тишина. Абсолютная. Всеобщее внимание сосредоточилось на Ирме и Грейс. Они словно стояли на сцене под лучами юпитеров. Грейс улыбалась, пока не прозвучала последняя фраза Ирмы. Вот тут улыбка исчезла.

— Что? — спросила Грейс. — Что? Что?

— Подстилка! Потаскуха!

Грейс поднялась.

— Моя-мать-работает-в-прачечной-толстая-сучка-и-тебе-лучше-забрать-обратно-то-что-ты-сейчас-сказала. — Все это она произнесла слитно, словно читала стихотворение.

Ирма торжествующе сверкнула глазами, добившись желаемого, ее шея блестела от пота, пота девушки-подростка из тех, кто по пятницам сидит дома, уткнувшись в телевизор и поглядывая на часы. Из тех, для кого никогда не звонит телефон, а голос матери — голос Тора. Из тех, кто постоянно выщипывает волосики между носом и верхней губой. Из тех, кто ходит на фильмы Роберта Редфорда с подружками, а на следующий день приходит одна, чтобы видеть его вновь, зажав потные ладони между колен. Из тех, кто пишет длинные, но очень редко отправляемые письма Джону Траволте. Из тех, для кого время тянется мучительно медленно, не суля никаких радостей. Неудивительно, что шея у таких покрывается липким потом. Я не шучу, такова правда жизни.

Ирма открыла рот и выплюнула:

— ШЛЮХИНА ДОЧЬ!

— Ладно. — Грейс двинулась к ней по проходу, вытянув вперед руки, словно гипнотизер на сцене. С очень длинными, покрытыми розовым лаком ногтями.

— Сейчас я выковырну тебе зенки, курва!

— Шлюхина дочь, шлюхина дочь! — не отступалась Ирма.

Грейс плотоядно улыбалась. Глаза у нее сверкали. Она не спешила, но и не тормозила. Шла по проходу нормальным шагом. Хорошенькая, как это я раньше не замечал, хорошенькая и грациозная. Прямо-таки камея.

— Вот и я, Ирма. Пришла за твоими глазенками.

Ирма внезапно поняла, что происходит, отпрянула.

— Остановись, — приказал я Грейс. Револьвер не поднял, но положил на него руку.

Грейс остановилась, вопросительно посмотрела на меня. На лице Ирмы отразилось облегчение, но злоба его не покинула. Похоже, меня она приняла за решившее вмешаться божество, взявшее ее сторону.

— Шлюхина дочь, — повторила она, обращаясь к классу. — По возвращении из пивной миссис Станнер каждую ночь оставляет дом открытым. И готова обслужить любого. — Своей усмешкой она хотела выразить презрение к Грейс, но в ней проступил охвативший ее ужас. Грейс все еще вопросительно смотрела на меня.

— Ирма, — вежливо обратился я к ней, — послушай меня, Ирма.

Когда она повернулась ко мне, я в полной мере осознал, что произошло. Остекленевшие глаза, закаменевшее лицо. Прямо-таки маска, какие дети надевают на Хэллоуин. Еще чуть-чуть, и она окончательно сошла бы с ума. Ее психика отказывалась воспринимать то, что происходило у нее на глазах. Возможно, недоставало одной соломинки, чтобы ввергнуть ее в ад безумия.

— Хорошо, — продолжил я, убедившись, что обе не отрывают от меня глаз. — Значит, так. Мы должны поддерживать в классе порядок. Я уверен, что все это понимают. Где мы окажемся, если забудем про порядок? Правильно, в джунглях. И лучший способ поддерживать порядок — решать возникающие конфликты цивилизованным путем.

— И правильно! — откликнулся Хэрмон Джексон.

Я поднялся, шагнул к доске, взял кусок мела, нарисовал на линолеуме пола круг диаметром в пять футов. При этом поглядывая на Теда. Вернулся к столу, сел. Указал на круг.

— Прошу вас, девушки.

Грейс тут же двинулась к кругу, восхитительная, желанная. С гладкой, очень белой кожей.

Ирма застыла.

— Ирма, — обратился я к ней. — Что же ты сидишь, Ирма? Ты ведь обвинила ее.

Ирма изумленно вскинула брови, словно глагол «обвинять» изменил ход ее мыслей. Она кивнула, встала, вскинула руку ко рту, словно хотела заглушить кокетливый смешок. Прошествовала по проходу и ступила в круг, как можно дальше от Грейс. Опустила глаза, сцепила руки перед собой. Будто собиралась спеть «Гранаду» на «Ганг-шоу».

Ее отец продает автомобили, не так ли? — ни с того ни с сего подумал я.

— Превосходно. Как принято в церкви, в школе и даже в «Хауди-Дуди»[15], шаг за круг — смерть. Понятно?

Они это поняли. Это все поняли. Пусть и не уразумели, но поняли. Когда перестаешь мыслить, сама идея разумения становится несколько архаичной, сродни звуку забытых языков или взгляду в викторианскую camera obscura[16]. Мы, американцы, отдаем предпочтение простому пониманию. Так проще читать дорожные указатели, когда въезжаешь в город по шоссе на скорости больше пятидесяти миль в час. Для уразумения, то бишь осознания, мысленные челюсти должны слишком уж широко раскрыться, глядишь, разорвутся сухожилия. С пониманием проще, его можно купить в любом газетно-книжном киоске Америки.

— Я хотел бы обойтись минимумом насилия. Его и так хватает с лихвой. Думаю, девушки, ограничимся словами и оплеухами. Открытой ладонью. Судейство беру на себя. Принято?

Они кивнули.

Я сунул руку в задний карман и вытащил бандану. Купил я ее в магазине «Бен Франклин» в центре города и пару раз повязывал на шею, но потом стал использовать вместо носового платка. Сказалось буржуазное происхождение, ничего не поделаешь.

— Как только я брошу бандану на пол, можете начинать. Первый ход за тобой, Грейс, поскольку обвинения выдвинуты против тебя.

Грейс с готовностью кивнула. На ее щеках расцвели розы. Так моя мама говорила про тех, кто краснеет.

Ирма Бейтс не отрывала глаз от моей красной банданы.

— Прекратите! — взвился Тед Джонс. — Ты же говорил, что никому не причинишь вреда, Чарли.

Вот и прекрати это безобразие! — В его глазах стояло отчаяние. — Возьми и прекрати!

Уж не знаю по какой причине, истерически захохотал Дон Лорди.

— Она начала первой, Тед Джонс, — встряла Сильвия Рейган. — Если бы какая-то эфиопская кикимора назвала мою мать шлюхой…

— Шлюхой, грязной шлюхой, — с готовностью подтвердила Ирма.

— …я бы выцарапала ее паршивые глазенки!

— Ты свихнулась! — побагровев, заорал Тед. — Мы можем его остановить. Если мы все набросимся на него, то сможем…

— Заткнись, Тед, — бросил Дик Кин. — Хорошо?

Тед огляделся, не нашел ни поддержки, ни сочувствия и заткнулся. Глаза его почернели от ненависти. Я порадовался, что его и стол миссис Андервуд разделяло приличное расстояние. Если б пришлось, я бы успел прострелить ему ногу.

— Готовы, девушки?

Грейс Станнер широко мне улыбнулась:

— Готовы.

Ирма кивнула. Девушка крупная, она расставила ноги, чуть наклонила голову. Круглые кудряшки ее грязно-желтых волос чем-то напоминали рулоны туалетной бумаги.

Я бросил бандану. Время пошло.

Грейс глубоко задумалась. Я буквально читал ее мысли: она понимала, сколь далеко все может зайти, и задавалась вопросом, а не потеряет ли она головы. В этот момент я любил ее. Нет… я любил их обеих.

— Жирная болтливая сволочь, — начала Грейс, глядя Ирме в глаза. — Ты воняешь. Это я серьезно. Твое тело смердит. Ты говнюшка.

— Хорошо, — кивнул я. — А теперь врежь ей.

Грейс размахнулась и ударила Ирму по щеке. Как договаривались, открытой ладонью. Словно щелкнул кнут. Свитер вздернулся, открыв полоску тела над юбкой.

— Однако! — выдохнул Корки Геролд.

Ирма хрюкнула. Голову отбросило назад, лицо скривилось. На левой щеке загорелось красное пятно.

Грейс шумно выдохнула, приготовилась к ответному удару. Волосы падали ей на плечи, прекрасные волосы. Она ждала.

— Ирма у нас прокурор. Приступай, Ирма.

Ирма тяжело дышала. Она сверкнула глазами, ощерилась. Стала просто страшной.

— Шлюха, — наконец вырвалось из нее. — Она, похоже, решила не менять тактику. — Грязная трахальщица.

Я кивнул.

Ирма ухмыльнулась. Крупная деваха, очень крупная. Рука, словно дубина, обрушилась на щеку Грейс. Что-то хряпнуло.

— Ох! — вырвалось у кого-то.

Грейс не упала. Половина ее лица покраснела, но она не упала. Наоборот, улыбнулась Ирме. И Ирма запаниковала. Я это видел и не мог поверить своим глазам: у Дракулы оказались глиняные ноги.

Я окинул взглядом класс. Поединок загипнотизировал их. Они забыли о Томе Денвере, мистере Грейсе, Чарлзе Эверетте Декере. Они не могли оторвать глаз от Ирмы и Грейс и, возможно, видели в них отражение какой-то части своих душ, как в осколке зеркала. Меня это только радовало. Поднимало настроение, словно молодая весенняя травка.

— Повторим, Грейс?

Верхняя губа поднялась, обнажив маленькие белоснежные зубки.

— Тебя никогда не приглашали на свидание, в этом все и дело. Ты уродина. От тебя дурно пахнет. Ты можешь только думать о том, что делают другие люди, отсюда и твои грязные мыслишки. Ты вонючая поганка.

Я кивнул.

Грейс размахнулась, и Ирма отпрянула. Рука Грейс едва коснулась Ирмы, но та разревелась, словно маленький ребенок.

— Отпусти меня, — простонала она. — Я больше не могу, Чарли. Отпусти меня.

— Возьми назад сказанное о моей матери, — прорычала Грейс.

— Твоя мать берет в рот! — выкрикнула Ирма. Лицо ее перекосилось, кудряшки замотало из стороны в сторону.

— Хорошо, — кивнул я. — Продолжай, Ирма.

Но Ирма истерично рыдала.

— Г-Г-Г-господи! — Руки ее медленно поднялись, закрыли лицо. — Боже, как я хочу у-у-умереть…

— Скажи, что извиняешься, — настаивала Грейс. — Возьми свои слова назад.

— Ты берешь в рот! — выкрикнула Ирма, не отрывая рук от лица.

— Давай, Ирма, — обратился я к ней. — Твой последний шанс.

На этот раз Ирма била со всего маху. Я увидел, как глаза Грейс превратились в щелочки, как напряглись мышцы шеи. Но удар пришелся в челюсть, так что голова едва дернулась. Однако щека стала ярко-красной, как от солнечного ожога.

Все тело Ирмы сотрясалось от рвущихся из груди рыданий.

— У тебя никогда никого не будет, — бросила Грейс. — Ты так и останешься жирной, вонючей свиньей.

— Ну-ка врежь ей как следует! — заорал Билли Сэйер, молотя кулаками по столу. — Чтоб мало не показалось!

— У тебя даже нет подруг. — Грейс тяжело дышала. — Зачем ты вообще живешь?!

Ирма издала пронзительный вопль.

— Я высказалась. — Грейс повернулась ко мне.

— Хорошо. Приступай.

Грейс размахнулась, но Ирма с криком рухнула на колени:

— Не б-бей меня. Пожалуйста, больше не бей! Не бей меня…

— Говори, что извиняешься.

— Я не могу. — Сквозь рыдания. — Разве ты не видишь, что не могу?

— Можешь. Лучше извинись.

На мгновение повисла тишина, нарушаемая только жужжанием часов. Потом Ирма подняла голову, рука Грейс тут же опустилась, оставив красную отметину на щеке Ирмы. Словно грохнул выстрел из мелкокалиберного пистолета.

Ирма упала на одну руку, кудряшки свалились на лицо. Она шумно вздохнула:

— Хорошо! Хорошо! Я извиняюсь!

Грейс отступила на шаг, ее рот приоткрылся, дышала она часто-часто. Она подняла руки, откинула волосы со щек. Ирма смотрела на нее снизу вверх. Вновь поднялась на колени. Я даже подумал, что она начнет молиться. Но она еще громче зарыдала.

Грейс посмотрела на класс, на меня. Ее полные груди так и рвались из облегающего их свитера.

— Моя мать трахается, и я ее люблю.

В задних рядах захлопали, то ли Майк Гейвин, то ли Нэнси Каскин. А потом захлопали все, кроме Теда Джонса и Сюзан Брукс. Сюзан просто не могла хлопать. Она с восхищением смотрела на Грейс Станнер.

Ирма все еще стояла на коленях, закрыв лицо руками. Когда аплодисменты смолкли (я смотрел на Сандру Кросс: ее ладоши едва соприкасались), я повернулся к ней:

— Поднимайся, Ирма.

Она вытаращилась на меня, вся в слезах, ничего не понимая, словно происходило все это не наяву, а во сне, да еще не с ней.

— Оставь ее в покое. — Тед чеканил каждое слово.

— Заткнись, — осадил его Хэрмон Джексон. — Чарли все делает правильно.

Тед повернулся к нему. Но Хэрмон не отвел глаз, как мог бы в другое время, в другом месте. Они оба входили в совет учащихся, где Тед, естественно, играл первую скрипку.

— Поднимайся, Ирма, — мягко повторил я.

— Ты собираешься застрелить меня? — прошептала она.

— Ты же сказала, что извиняешься.

— Она заставила меня это сказать.

— Но я уверен, что ты действительно извиняешься.

Ирма тупо смотрела на меня из-под этих идиотских кудряшек.

— Мне всегда приходится извиняться. Вот почему мне так трудно э-это сказать.

— Ты ее прощаешь? — спросил я Грейс.

— Что? — Грейс словно не понимала, о чем речь. — А. Да. Конечно. — Она направилась к своему месту, села, уставилась на свои руки.

— Ирма! — обратился я ко второй девушке.

— Что? — Она смотрела на меня, как побитая собака, жалкая, несчастная.

— Может, ты хочешь нам что-то сказать?

— Не знаю.

Она медленно выпрямилась. Руки болтались как плети, словно она не знала, что с ними делать, для чего они предназначены.

— Я думаю, хочешь.

— Если облегчишь душу, сразу станет легче, — поддакнула Танис Гэннон. — По себе знаю.

— Ради Бога, оставьте ее в покое, — бросил с заднего ряда Дик Кин.

— Я не хочу, чтобы меня оставляли в покое, — внезапно вырвалось у Ирмы. — Я скажу. — Она отбросила волосы со лба, найдя применение рукам. — Я некрасивая. Меня никто не любит. Я никогда не ходила на свидание. Все, что она говорила, правда. Вот. — Слова вылетали так быстро, что кривили ей лицо, словно она принимала горькое лекарство.

— А ты следи за собой, — ответила ей Танис. Смутилась, но потом решительно продолжила: — Сама знаешь, мойся почаще, брей ноги и… э… подмышки. Старайся нравиться. Я тоже не красавица, но не сижу дома по уик-эндам. И тебе это по силам.

— Я не знаю как!

Некоторые из парней потупились, а вот девчонки, те просто подались вперед. Теперь они все сочувствовали Ирме. О второй половине человечества они просто забыли.

— Ну… — начала Танис. Замолчала, качнула головой. — Иди сюда, тут и поговорим.

Смешок Пэта Фицджеральда.

— Профессиональные секреты?

— Вот именно.

— Хороша профессия, — ввернул Корки Геролд, вызвав смех.

Ирма Бейтс прошла в задние ряды, где Танис, Энн Ласки и Сюзан Брукс начали ей что-то втолковывать. Сильвия Рейган шепталась с Грейс, а глазки Свина перебегали с одной на другую. Тед Джонс хмурился, уставившись в никуда. Джордж Йенник что-то вырезал на столе и курил: прямо-таки плотник за работой. А большинство смотрели в окна, где копы регулировали движение автомобилей и, собравшись группками, обсуждали сложившуюся ситуацию. Я без труда разглядел Дона Грейса, старину Тома Денвера и Джерри Кессерлинга, новоиспеченного транспортного регулировщика.

Неожиданно громко зазвенел звонок, в очередной раз заставив нас всех подпрыгнуть. Подпрыгнули и копы на лужайке. Двое выхватили револьверы.

— Перемена, — возвестил Хэрмон.

Я взглянул на настенные часы. 9:50. А в 9:05 я сидел у окна и смотрел на бельчонка. Но теперь бельчонок ушел, ушел старина Том Денвер, а миссис Андервуд ушла насовсем. Я хорошенько подумал и решил, что я тоже ушел.

Подъехали еще три патрульные машины, появились и горожане. Копы их отгоняли, но без особого успеха. Мистер Франкель, владелец местного ювелирного магазина (там же продавались и фотокамеры), прибыл на «понтиаке» и долго мытарил Джерри Кессерлинга. Его тяжелые роговые очки постоянно сползали с носа, а он возвращал их на прежнее место. Джерри пытался от него отделаться, но мистер Франкель не ослаблял хватки. Он также был членом городского совета Плейсервилла и дружил с Норманом Джонсом, отцом Теда.

— Моя мать купила мне кольцо в его магазине. — Сара Пастерн искоса поглядывала на Теда. — Так у меня в первый же день под ним позеленел палец.

— Моя мама говорит, что он цыган, — вставила Танис.

— Эй! — Свин шумно сглотнул. — А вон и моя мать!

Мы посмотрели. Все так, миссис Дейно беседовала с одним из синерубашечных копов, из полиции штата, ее комбинация на четверть дюйма вылезала из-под платья. Она относилась к тем дамочкам, что говорят не столько языком, сколько руками. Вот руки и летали, как флаги, напоминая мне о субботнем футболе: захват… подрезка… неправильное удержание. Думаю, в данном случае речь могла идти о неправильном удержании.

Мы все знали ее, неоднократно сталкивались с ней, а уж ее репутация… Она принимала самое активное участие в различных мероприятиях родительского комитета, играла заметную роль в клубе матерей. Всегда присутствовала на торжественных ужинах по поводу перехода в следующий класс, на школьных танцах в спортивном зале, на встречах выпускников. Если где-то собиралось больше трех человек, там обязательно появлялась и миссис Дейно, всегда готовая пожать чью-то руку, с улыбкой до ушей, жадно ловящая каждое слово, каждый жест, как губка впитывающая информацию.

Свин нервно заерзал на стуле, словно ему приспичило пойти в туалет.

— Эй, Свин, мамашка тебя кличет, — подал голос Джек Голдман.

— Ну и хрен с ней, — пробормотал Свин.

У Свина была сестра, Лилли Дейно, она училась в выпускном классе, когда мы только перешли в среднюю школу. С такой же физиономией, как и у Свина, так что на красавицу, мягко говоря, не тянула. За ней начал ухаживать крючконосый Лафоллет Сен-Арманд, на год моложе ее. Он-то ее и накачал. Лафоллет тут же завербовался в морскую пехоту, где ему, вероятно, разобъяснили разницу между карабином и «шлангом», указали, что предназначено для стрельбы, а что для развлечений. Два следующих месяца миссис Дейно не принимала участия в деятельности родительского комитета. Лилли отправили к тетке в Боксфорд, штат Массачусетс. Вскоре после этого миссис Дейно взялась за старое, разве что ее улыбка стала еще шире. Проза маленького города, друзья мои.

— Должно быть, беспокоится, — заметила Кэрол Гранджер.

— Кого это волнует? — безразлично пожал плечами Свин. Сильвия Рейган ему улыбнулась. Свин покраснел.

Какое-то время все молчали. Мы наблюдали, как горожане собираются за ярко-желтыми пластиковыми ограждениями. Я видел среди них отцов и матерей других моих одноклассников. Но вот родителей Сандры не нашел. Так же, как и старшего Джо Маккеннеди. Таких, как они, цирк никогда не привлекал.

Подкатил мини-фургон местной телестанции. Один из парней выскочил из кабины, прилаживая на бедре сумку с магнитофоном, и поспешил к копу. Коп указал на другую сторону дороги. Парень вернулся к мини-фургону, оттуда вылезли еще двое, начали выгружать телекамеры.

— Есть у кого-нибудь радиоприемник? — спросил я.

Трое подняли руки. Самый большой оказался у Корки. «Сони» на шести батарейках, так что носить его приходилось в портфеле. Зато он брал все: длинные волны, средние, короткие, УКВ. Корки поставил приемник на стол, включил. Мы как раз успели к десятичасовому информационному выпуску.

«…Главная новость — старшеклассник Плейсервиллской средней школы Чарлз Эверетт Декер…»

— Эверетт, — фыркнул кто-то.

— Заткнись, — бросил Тед.

«…судя по всему, сошел с ума этим утром и теперь держит в заложниках двадцать четыре своих одноклассника, запершись с ними в одном из классов школы. Известно, что один человек, Вэнс, тридцати семи лет, преподаватель истории в Плейсервиллской средней школе, убит. Предполагают, что убита и другая преподавательница, миссис Джин Андервуд, также тридцати семи лет. Декер дважды разговаривал с руководством школы по системе внутренней связи. В заложниках оказались следующие ученики…»

Диктор зачитал список присутствующих в классе, тот самый, что я передал Тому Денверу.

— Обо мне сказали по радио! — воскликнула Нэнси Каскин, услышав свои имя и фамилию. Ее губы начали расплываться в улыбке. Мелвин Томас свистнул. Нэнси покраснела и предложила ему заткнуться.

«…и Джордж Йенник. Френк Филбрик, начальник полиции штата Мэн, попросил всех друзей и родственников держаться подальше от эпицентра событий. Декер опасен для общества, и Филбрик подчеркнул, что никто не знает, в чем причина его помешательства. „Мы должны предполагать, что парень на взводе“, — сказал Филбрик».

— Хочешь проверить, на взводе ли мой спусковой крючок? — спросил я Сильвию.

— А он у тебя на предохранителе? — ответила она, и класс грохнул. Энн Ласки смеялась, закрыв рот руками, покраснев как маков цвет. Только Тед Джонс, наш диссидент, хмурился.

«…Грейс, школьный психоаналитик, разговаривал с Декером по системе внутренней связи несколько минут тому назад. Грейс сообщил репортерам, что Декер угрожал перестрелять всех заложников, если он, Грейс, немедленно не покинет кабинет директора на третьем этаже».

— Лжец! — промурлыкала Грейс Станнер. Ирма подпрыгнула.

— Что это он себе позволяет? — сердито спросил Мелвин. — Или он думает, что ему это сойдет с рук?

«…также говорит, что полагает Декера шизофреником, на данный момент полностью потерявшим контакт с реальностью. Грейс завершил свой сбивчивый рассказ словами: „В таком состоянии Чарлз Декер способен на все“. Полиция из окрестных городов…»

— Какое дерьмо! — взвилась Сильвия. — Когда мы выберемся отсюда, я всем расскажу, что лепетал здесь этот подонок! Я всем…

— Заткнись и слушай! — рявкнул Дик Кин.

«…и Льюистона прибыла на место событий. На текущий момент ситуация, согласно капитану Филбрику, не изменилась. Декер пригрозил открыть огонь по своим одноклассникам, если полиция применит слезоточивый газ, а учитывая, что на карту поставлены жизни двадцати четырех детей…»

— Детей, — передразнил диктора Свин. — Теперь вспомнили о детях. Они нанесли тебе удар в спину, Чарли. Дети. Ха! Дерьмо. Разве они могут представить себе, что происходит? Я…

— Он говорит что-то такое о… — начал Корки.

— Не важно. Выключи приемник, — приказал ему я. — Здесь мы можем услышать более интересное. — Я не отрывал глаз от Свина. — Похоже, — и тебе хочется облегчить душу, приятель?

Свин указал на Ирму:

— Она думает, что ей плохо живется. Ха-ха.

Он невесело рассмеялся, по неведомой мне причине достал из нагрудного кармана карандаш и посмотрел на него. Лиловый карандаш.

— Карандаши «Би-Боб», — продолжал Свин. — Самые дешевые карандаши на свете, вот что могу о них сказать. Заточить их невозможно. Грифель ломается. Каждый сентябрь, с первого класса начальной школы, ма возвращается из «Маммот Март» с двумястами карандашей «Би-Боб» в пластиковой коробке. И я ими пишу!

Он разломил лиловый карандаш пополам, уставился на половинки. По правде сказать, карандаш действительно выглядел дешевкой. Я-то всегда пользовался продукцией фирмы «Эберхард Фейбер».

— Ма, — продолжал Свин. — Спасибо тебе. Двести карандашей в пластиковой коробке. Знаете, какое у нее хобби? Помимо организации этих поганых ужинов с гамбургером на бумажной тарелке и стаканчиком апельсинового «Джелло»? Она обожает конкурсы. Только в них и участвует. В сотнях. Выписывает все женские журналы. Все лотереи ее. А еще кроссворды. Моя сестра как-то принесла котенка, так мать не разрешила оставить его.

— Та, что забеременела? — полюбопытствовал Корки.

— Не разрешила оставить. — Свин словно и не слышал его. — Утопила в ванне, потому что никто взять котенка не захотел. Лилли умоляла мать хотя бы отвезти котенка к ветеринару, чтобы усыпить газом, но мать сказала, что тратить четыре бакса на паршивого котенка слишком жирно.

— Бедненький, — вздохнула Сюзан Брукс.

— Клянусь Богом, она утопила его прямо в ванне. Эти чертовы карандаши. Купит она мне новую рубашку? Черта с два. Может, на день рождения. Я говорю: «Ма, ты послушай, как другие дети называют меня. Послушай, ма». У меня нет даже карманных денег, потому что она все тратит на письма, которые отправляет на различные конкурсы. Новая рубашка на день рождения и паршивая пластиковая коробка с карандашами «Би-Боб» для школы. Это все. Я пытался развозить газеты, но она быстренько это прекратила. Сказала, что в городе полно не слишком добродетельных женщин, которые только и ждут, как бы затащить мальчика в постель, пока муж пребывает на работе.

— Ну и стерва! — крикнула Сильвия.

— Эти конкурсы. Родительские ужины. Танцы в спортивном зале. Привычка прилипать ко всем и каждому. Высасывать из них информацию и лыбиться.

Свин посмотрел на меня, криво улыбнулся. Такой странной улыбки в этот день мне еще видеть не доводилось.

— Знаете, что она сказала, когда Лилли пришлось уехать? Сказала, что я должен продать мой автомобиль. Старый «додж», который подарил мне дядя, когда я получил водительские права. Я ответил, что не продам. Ответил, что дядя Фред подарил его мне и я оставлю его у себя. Она заявила, что продаст его сама, если это не сделаю я. Потому что во всех документах расписывалась она, так что по закону автомобиль принадлежит ей. Сказала, что не хочет, чтобы я обрюхатил какую-нибудь девушку на заднем сиденье. Я. Чтобы не обрюхатил какую-нибудь девушку. Так и сказала.

Он вертел пальцами половинку карандаша. Грифель торчал из нее, как черная кость.

— Я. Ха! Последний раз я приглашал девушку на свидание на пикнике по случаю окончания восьмого класса. Я сказал ма, что не продам «додж». Она заявила, что продам. В итоге я его продал. Я знал, что продам. С ней бороться невозможно. Она всегда знает, что сказать. Только начнешь перечислять причины, по которым мне нельзя продавать автомобиль, она спрашивает: «Чего это ты надолго задерживаешься в ванной?» Лепит прямо в лоб. Ты ей о машине, она тебе о ванной. Как будто ты занимаешься там каким-то грязным делом. Она подавляет. — Свин посмотрел в окно. Миссис Дейно куда-то подевалась. — Она давит, давит, давит и в конце концов всегда берет верх. Карандаши «Би-Боб» ломаются всякий раз, когда хочешь заточить их поострее. Вот так и она берет верх. Размазывает тебя по стенке. И при этом она такая злая и глупая. Она утопила маленького котенка, беспомощного котенка, и она так глупа, что не замечает, как все смеются у нее за спиной. — Класс замер. Свин стоял на сцене один. Не уверен, что он это осознавал. Выглядел он жалко, с половинками карандаша, зажатыми в кулаках. Снаружи патрульная машина въехала на лужайку. Встала параллельно школьному зданию, подбежали несколько копов, спрятались за ней. Вооруженные винтовками. — Я бы не возражал, если бы она получила пулю в лоб, — добавил Свин, мрачно улыбаясь. — Жаль, что у меня нет твоего револьвера, Чарли. Если б он у меня был, думаю, я бы убил ее сам.

— Ты такой же псих, — обеспокоился Тед. — Господи, вы все сходите с ума вместе с ним.

— Ну и гад же ты, Тед.

Кэрол Гранджер. Я бы не удивился, если б она взяла сторону Теда. Я знал, что они несколько раз встречались до того, как у нее появился постоянный кавалер. Умные обычно тянутся друг к другу. Однако именно она бросила его. Может, я нашел не очень удачную аналогию, но для нашего класса Тед был что Эйзенхауэр для убежденных либералов пятидесятых годов: он сам, стиль его поведения, улыбка, послужной список, благие намерения не могли не нравиться, но в нем чувствовалось что-то отталкивающее. Вы видите, я зациклился на Теде… Почему нет? Я все еще старался его понять. Иногда кажется, что все случившееся в то долгое утро — выдумка, плод разыгравшейся фантазии полоумного писателя. Но случилось все наяву. И иной раз я думаю, что в центре событий был Тед, а не я. Именно усилиями Теда они надевали маски, изменяя своей сущности… или срывали их с себя, становясь самими собой. Но я знаю наверняка, что Кэрол смотрела на него со злобой, которую не пристало проявлять кандидату в выступающие на выпускном вечере, тем более что речь предстояло произнести о проблемах черной расы. А помимо злости, в ее взгляде читалась и жестокость.

Когда я думаю об администрации Эйзенхауэра, я прежде всего вспоминаю инцидент с «U-2». Когда думаю о том забавном утре, то прежде всего вспоминаю темные пятна пота, медленно расширяющиеся в подмышках Теда.

— Когда они вытащат его, здесь они найдут только сумасшедших, — возвестил Тед. Пренебрежительно глянул на Свина, который, с блестящим от пота лицом, все смотрел и смотрел на обломки карандаша, будто они вобрали в себя окружающий мир. На его шее темнели потеки грязи, но что с того? Сейчас никто не говорил о его шее.

— Они тебя давят, — прошептал Свин. Бросил половинки карандаша на пол, проводил их взглядом, потом вскинул глаза на меня. — Они раздавят и тебя, Чарли. Подожди, убедишься в этом сам.

Опять в классе повисла тишина. Я крепко сжимал револьвер. Механически, не думая об этом, достал коробку с патронами, вытащил три штуки, вставил в пустые гнезда барабана. Рукоятка стала скользкой от пота. Внезапно я понял, что держу револьвер за ствол, дулом к себе, не к ним. Тед навис над столом, вцепившись в край, но не шевелился, разве что в мыслях. Внезапно я подумал, что на ощупь кожа у него как сумочка из шкуры аллигатора. Интересно, целовала ли его Кэрол, прикасалась к нему? Скорее всего. От этой мысли меня чуть не вырвало.

Сюзан Брукс внезапно расплакалась.

Никто и ухом не повел. Я смотрел на них, они — на меня. Я держал револьвер за ствол. Они это знали. Они все видели.

Я шевельнул ногами, одна задела ногу миссис Андервуд. Я взглянул на нее. Легкий пиджак поверх кашемирового свитера. Она, должно быть, уже остыла. Вот у кого кожа на ощупь не отличалась от шкуры аллигатора. Трупное окоченение, знаете ли. Уж не знаю, когда я наступил ногой на ее свитер. Остался след. По какой-то причине он напомнил мне фотографию Эрнеста Хемингуэя: писатель поставил одну ногу на мертвого льва, в руке сжимал ружье, а на заднем плане улыбались во весь рот чернокожие носильщики. Внезапно захотелось кричать. Я взял ее жизнь, я превратил ее в труп, всадив пулю в голову и расплескав по полу всю алгебру.

Сюзан Брукс положила голову на стол, как нас учили в детском саду, когда приходило время поспать. Волосы она повязала небесно-голубой лентой. Очень красивой. У меня заболел желудок.

— ДЕКЕР!

Я вскрикнул и направил револьвер на окна. Коп в синей форме держал мегафон у рта. На холме толпились телевизионщики со своими камерами. Тебя раздавят… Свин, пожалуй, не ошибся.

— ДЕКЕР, ВЫХОДИ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ!

— Оставьте меня в покое, — прошептал я.

Мои руки начали дрожать. Разболелся живот. Желудок — мое слабое место. Иногда меня выворачивает до того, как я ухожу в школу, случается такое и на свиданиях. Однажды Джо и я поехали с двумя девушками в Харрисон парк. Стоял июль, теплый, солнечный. С безоблачного неба светило солнце. Мою девушку звали Эннмэри. Она произносила свое имя слитно. Красивая девушка. В темно-зеленых вельветовых шортах и шелковой водолазке. С пляжной сумкой. Мы мчались по дороге 1, из радиоприемника лился рок-н-ролл. Брайан Уилсон, я помню, Брайан Уилсон и «Бич бойз»[17]. Джо сидел за рулем своего синего «Меркурия» и улыбался знаменитой джо-маккеннедиевской улыбкой. Стекла мы, естественно, опустили. И тут у меня схватило живот. Ужас, да и только. Джо разговаривал со своей девушкой. О серфинге. Действительно, о чем еще говорить под музыку «Пляжных мальчиков». Звали ее Розалинд. Тоже симпатяшка. Сестра Эннмэри. Я открыл рот, чтобы сказать, что мне нехорошо, и меня тут же вырвало. Блевотина попала и на ногу Эннмэри, так что попытайтесь представить себе выражение ее лица. Если, конечно, сможете.

Они все постарались обратить это дело в шутку. На первом свидании я позволяю блевать всем своим кавалерам, ха-ха. Плавать в тот день я не смог. Живот не позволил. Эннмэри большую часть дня просидела рядом со мной на одеяле и обгорела.

Девушки привезли с собой ленч. Газировку я попил, а вот к сандвичам не прикоснулся. И все думал о синем «меркурии» Джо, простоявшем на солнце весь день, о том, какой запах будет стоять в кабине по пути домой. Покойный Ленни Брюс однажды сказал, что невозможно отчистить пятно с замшевого пиджака. Добавлю еще одну бытовую истину: невозможно избавиться от запаха блевотины, попавшей на обивку сидений синего «Меркурия». Запах этот никуда не денется ни через неделю, ни через месяц, ни через год. В кабине воняло, как я и ожидал. Правда, все притворялись, будто запаха нет. Но он был.

— ВЫХОДИ, ДЕКЕР, ШУТКИ КОНЧИЛИСЬ!

— Хватит! Заткнитесь!

Разумеется, они меня не слышали. Не хотели слышать. Они играли по своим правилам.

— Односторонний разговор тебе не в жилу, не так ли? — поддел меня Тед Джонс. — Не удается вить из них веревки?

— Отвяжись от меня, — взвизгнул я.

— Они тебя раздавят. — Свин. Голосом пророка. Я попытался подумать о бельчонке, о том, что газон подходил к самому фундаменту. Не получалось. В голове гулял ветер. День, пляж, жара. У всех транзисторные приемники, настроенные на разные радиостанции. Джо и Розалинд, плещущиеся в зеленой воде.

— У ТЕБЯ ПЯТЬ МИНУТ, ДЕКЕР!

— Выходи, — подгонял меня Тед. Он вновь схватился за край стола. — Выходи, пока у тебя есть шанс.

Сильвия круто развернулась к нему:

— Ты кого тут из себя корчишь? Героя? Почему? Почему? Дерьмо, вот кто ты у нас, Тед Джонс. Я им скажу…

— Не учи меня…

— …раздавят тебя, Чарли, сотрут в порошок, подожди и…

— ДЕКЕР!

— Выходи, Чарли…

— …пожалуйста, разве вы не видите, что у него едет крыша…

— ДЕКЕР!

— …родительские ужины и эти вонючие…

— …сломается, если вы не отстанете от него ДЕКЕР одного раздавят если пойдешь к ним Чарли МЫ БУДЕМ ВЫНУЖДЕНЫ ОТКРЫТЬ ОГОНЬ если ты действительно не оставишь его в покое Тед все замолчите вам же будет лучше ВЫХОДИ…

Сжав рукоятку двумя руками, я четыре раза нажал на спусковой крючок. Выстрелы громом отдались от стен. Стеклянные панели разлетелись тысячами осколков. Копы нырнули за патрульную машину. Операторы распластались на земле. Зеваки бросились во все стороны. Осколки стекла блестели на изумрудной траве, словно бриллианты в витрине магазина мистера Франкеля.

Ответного огня не последовало. Они блефовали. Я это знал. Во всем виноват только желудок, мой желудок. А что еще они могли делать, как не блефовать?

А вот Тед Джонс не блефовал. Он уполовинил расстояние до учительского стола, прежде чем я навел на него револьвер. Он застыл, и я понял, что он ждет выстрела. Смотрел Тед мимо меня, в черноту классной доски.

— Сядь, — приказал я.

Тед не двинулся. Его словно парализовало.

— Сядь.

Он задрожал. Сначала завибрировали ноги, потом дрожь начала подниматься все выше. Достигла рта. Затряслись губы. Потом начала дергаться правая щека. А вот глаза смотрели все в ту же точку. Надо отдать ему должное. Отец мой упрекал наше поколение в бесхребетности. Кто-то, возможно, и пытался начать революцию, громя туалеты государственных учреждений Соединенных Штатов, но ни у кого не хватило бы духа забросать Пентагон бутылками с «коктейлем Молотова». А вот в глазах Теда я видел это самое мужество.

— Сядь, — в третий раз повторил я.

Он вернулся к своему столу, сел.

Никто в классе не расплакался. Несколько человек зажали руками уши. Теперь они осторожно опустили руки, как бы проверяя уровень шума. Я посмотрел на свой живот. На месте. Я вновь контролировал ситуацию.

Коп с мегафоном что-то кричал, но на этот раз не мне. Он требовал, чтобы люди на другой стороне дороги немедленно очистили территорию. И они очистили. Многие бежали пригнувшись, как Ричард Уидмарк в эпических фильмах о второй мировой войне.

Легкий ветерок залетел в класс через два выбитых окна. Подхватил листок со стола Хэрмона Джексона, сбросил в проход. Хэрмон наклонился и поднял листок.

— Расскажи что-нибудь еще, — попросила Сандра Кросс.

Я почувствовал, как губы расходятся в улыбке. Мне захотелось спеть песню, народную песню, о прекрасных, прекрасных голубых глазах, но я не мог вспомнить слов, да, наверное, и не решился бы. Пою я, как утка. Поэтому я только смотрел на нее и улыбался. Она зарделась, но глаз не отвела. Я подумал, что она выйдет замуж за какого-нибудь недотепу с пятью костюмами в шкафу и цветной туалетной бумагой в ванной, и у меня защемило сердце. Они все рано или поздно понимают, что негоже терять пуговицы на танцах или забираться в багажник, чтобы попасть в автокино бесплатно. Они перестают есть пиццу и бросать десятицентовики в музыкальный автомат в «Толстяке Сэмми». Они больше не целуются с мальчиками в кустах. И почти всегда внешне становятся неотличимыми от Барби. На мгновение у меня возникло-таки желание разрядить в них револьвер, но я избежал соблазна, задавшись вопросом: а сегодня она тоже в белых трусиках?

Часы показывали 10:20. Я заговорил:

— Мне исполнилось двенадцать лет, когда я получил от мамы вельветовый костюм. Отец уже оставил попытки слепить меня по своему образу и подобию, так что моим воспитанием занималась исключительно мама. В этом костюме я ходил в церковь по воскресеньям и на заседания общества изучения Библии по четвергам. Галстук-бабочку я выбирал сам. Любой из трех.

Но я не ожидал, что она заставит меня надеть костюм на этот чертов день рождения. Я перепробовал все. Пытался урезонить ее. Пригрозил, что не пойду. Даже солгал — сказал ей, что вечеринку отменили, поскольку Кэрол заболела ветрянкой. Но звонок матери Кэрол тут же вывел меня на чистую воду. Ничего не помогло. В принципе я ни в чем не знал отказа, но если уж она чего решила, то всегда доводила дело до конца. К примеру, как-то на Рождество брат отца подарил ей очень даже странную картинку-головоломку. Думаю, с подачи отца. Мама любила собирать эти картинки, я ей в этом помогал, но они считали это занятие пустой тратой времени. Так вот, дядя Том прислал картинку-головоломку из пятисот частей: одна ягода черники в нижнем левом углу на белоснежном прямоугольнике. Отец смеялся до слез: «Посмотрим, как ты справишься с ней, мать». — Он всегда называл ее матерью, когда чувствовал, что шутка удалась, а мама тихо злилась. Так вот, на Рождество, во второй половине дня, она села за специальный столик в своей спальне (они уже спали порознь), на котором собирала картинки-головоломки. Двадцать шестого и двадцать седьмого декабря ленч и обед мы готовили сами, из полуфабрикатов, но утром двадцать восьмого мама продемонстрировала нам готовую картинку. Сфотографировала ее и послала полароидный снимок дяде Тому, который жил в Висконсине. Потом разобрала, сложила в коробку и унесла на чердак. С тех пор прошло два года, и, насколько мне известно, головоломка по-прежнему лежала там. Но мама ее собрала. Мама у меня очень милая, начитанная, с тонким чувством юмора. Она любит животных, всегда подает бродячим аккордеонистам. Ей только нельзя перечить, иначе… она встает на дыбы. И может лягнуть в самое чувствительное место.

А я попытался ей перечить. В четвертый раз начал приводить свои аргументы, перед самым уходом. Галстук-бабочка, как розовый паук, сидел у меня на воротнике, вцепившись в него ножками-резинкой. Пиджак жал под мышками. Она даже заставила меня надеть туфли с квадратными мысами, мою лучшую пару, в которых я ходил только в церковь. Отца не было, он отправился с друзьями в «Голан» промочить горло, а не то он бы не упустил случая пройтись по моему наряду.

— Послушай, мама…

— Не хочу больше ничего слышать, Чарли. — Я тоже хотел бы поставить точку, но на посмешище выставляли меня, поэтому я считал себя обязанным бороться до последнего.

— Я лишь хочу сказать, мама, что никто не идет на эту вечеринку в костюме. Утром я позвонил Джо Маккеннеди, и он сказал, что наденет…

— Слушай, заткнись, — очень мягко оборвала она меня, и я тут же прикусил язык. Если мама говорит «заткнись», значит, она действительно вне себя. Она не могла почерпнуть это слово из «Гардиан». — Заткнись, или ты никуда не пойдешь.

Я знал, что сие означает. «Никуда не пойдешь» относилось не только к дню рождения Кэрол Гранджер. Сюда подпадали и кино, и центр развлечений, и бассейн. Мама — женщина мягкая, но если обидится, то надолго. Я вспомнил картинку-головоломку с завлекательным названием «Последняя ягода сезона». Головоломка рассердила ее и последние два года не покидала чердака. Если хотите знать, а может, кто-то и так догадался, я был неравнодушен к Кэрол. Я купил ей носовой платок с ее инициалами и сам завернул его. Мама предложила мне свою помощь, но я отказался. И не какую-то утирку за пятнадцать центов. Нет, такие продавались только в Льюистоне, в универмаге «Джей Си Пенни», за пятьдесят девять центов, обшитые кружевами.

— Хорошо, — буркнул я. — Хорошо, хорошо, хорошо.

— Не смей так говорить со мной, Чарли Декер. — Она сурово смотрела на меня. — Твоему отцу еще по силам выпороть тебя.

— Будто я этого не знаю. Он напоминает мне об этом всякий раз, когда мы оказываемся в одной комнате.

— Чарли…

— Уже ушел. — Я направился к двери. — Не скучай без меня, мама.

— Не перепачкайся, — напутствовала она меня. — Не вывали мороженое на брюки! Помни, что надо поблагодарить хозяев перед уходом! Поздоровайся с миссис Гранджер!

Я молчал. Лишь сильнее сжимал в кулак свободную руку, в которой не нес подарок.

— Будь джентльменом!

Господи.

— И помни, что нельзя начинать есть раньше Кэрол!

Святой Боже!

Я поспешил выскочить за дверь до того, как она бросится за мной, чтобы лично проверить, пописал ли я.

Но день выдался слишком хорошим, чтобы дуться на маму как мышь на крупу. Синее небо, теплое солнце, легкий ветерок. Каникулы уже начались, и Кэрол даже могла бы позволить полапать себя. Я не знал, что бы я сделал после того, как она позволила бы полапать себя, может, прокатил бы ее на моем велосипеде, но полагал, что все проблемы надо решать по мере их поступления. И потом, может, я преувеличивал негативное сексуальное воздействие вельветового костюма. Если Кэрол нравился Майрон Флоурен, она не могла не влюбиться в меня.

Тут я увидел Джо и вновь подумал о том, что выгляжу полным идиотом. Он-то отправился на день рождения в вылинявших джинсах и футболке. Я сжался, когда он оглядывал меня с головы до ног. Этот пиджак с блестящими латунными пуговицами. Герб, выдавленный на каждой. Кошмар.

— Отличный костюм — прокомментировал Джо. — Ты выглядишь как тот парень из шоу Лоренса Белча. С аккордеоном.

— Майрон Флоурен, — уточнил я. — Ты прав.

Он предложил мне пластинку жвачки, я быстренько развернул ее.

— Мамашина идея. — Я сунул жвачку в рот. «Блэк Джек». Лучше не бывает. Покатал на языке, раздул. Настроение вновь улучшилось. Джо был моим другом, единственным близким другом. Он никогда не боялся меня, его не смущали мои своеобразные манеры (к примеру, когда меня посещает хорошая мысль, я начинаю ходить взад-вперед с перекошенной физиономией, не замечая ничего вокруг, — сами понимаете, какой я лакомый кусочек для Грейса). По части головы я, конечно, дам Джо фору, зато он легко завязывает знакомства. Для большинства подростков мозги не главное, у них они идут по фунту за цент, так что парень с высоким Ай-Кью, который не умеет играть в бейсбол и по крайней мере не занял третье место в прыжках в длину, для всех — пятое колесо в телеге. А вот Джо нравилось, что я умный. Он никогда мне этого не говорил, но я знаю, что нравилось. А поскольку все любили Джо, им приходилось терпеть и меня. Не могу сказать, что боготворил Джо Маккеннеди, но уж уважал, это точно. Он добавлял остроты в мою жизнь.

Мы шли бок о бок, жевали жвачку, когда на мое плечо обрушилась чья-то рука. Я чуть не подавился жвачкой. А повернувшись, оказался лицом к лицу с Дикки Кэблом.

Невысокого роста, с широкими плечами, он чем-то напоминал мне большую самоходную газонокосилку, что выпускает компания «Бриггс и Страттон». И улыбка у него была квадратная, с большими белыми квадратами зубов. Пожалуй, такие зубы сделали бы честь любому хищному зверю. Казалось, он ел егерей на ужин. Возможно, так оно и было.

— Парень, какой же ты у нас красавчик! — Он подмигнул Джо. — Таких еще надо поискать. — Хрясть! Его рука вновь обрушилась мне на плечо. Я словно уменьшился в размерах. До трех дюймов, стал мальчиком с пальчик. Думаю, у меня было предчувствие, что до конца дня мне придется схватиться или с ним, или с раком. Так вот, я бы предпочел в соперники рака.

— Только не сломай мне что-нибудь, ладно? — попросил я.

Он, конечно, не оставил меня в покое. Подзуживал, пока мы не дошли до дома Кэрол. Едва мы переступили порог, я понял, что погиб. Все гости, кроме меня, отдали предпочтение самой затрапезной одежде. Кэрол стояла посреди комнаты, такая красивая, что захватывало дух.

У меня защемило сердце. Кэрол как раз превращалась из девочки в девушку. Возможно, она еще устраивала истерики и запиралась в ванной, возможно, слушала пластинки «Битлз» и держала фотографию Дэвида Кэссиди, супермена этого года, на зеркале туалетного столика, но ничего этого сейчас в ней не проглядывало. И потому, что не проглядывало, я вновь стал казаться себе совсем маленьким. Волосы Кэрол повязала бордовым шарфом. Выглядела она лет на пятнадцать-шестнадцать, с уже налившейся грудью. Платье надела коричневое. Она стояла среди ребят, смеялась, что-то показывала руками.

Дикки и Джо подошли к ней, отдали подарки, она, смеясь, поблагодарила их. Господи, как же она мне нравилась!

Я решил уйти. Не хотел, чтобы она увидела меня в галстуке-бабочке и вельветовом костюме с латунными пуговицами. Не хотел видеть ее разговаривающей с Дикки Кэблом, который мне казался газонокосилкой в человеческом облике, а ей, похоже, нравился. Я решил, что смогу уйти незаметно для всех. В кармане у меня лежал бакс, полученный от миссис Казенц (накануне я прополол ей огород), я мог пойти в кино, в Брансуике, если б меня кто-то туда подвез, и в темноте всласть пожалеть себя.

Но, прежде чем я взялся за ручку двери, меня засекла миссис Гранджер.

Да, неудачный у меня выдался день. Представьте себе плиссированную юбку и прозрачную блузу из шифона, надетые на «шерман»[18]. «Шерман» с двумя орудиями. По волосам ее прошелся ураган. Одна половина торчала в одну сторону, вторая — в другую. Обе половины охватывала ядовито-желтая лента.

— Чарли Декер! — взвизгнула она, широко разведя руки, похожие на два больших батона. Очень больших. Я перетрусил и побежал к ней. Лавина, куда от нее денешься. Японское чудовище, Гидра, Матра, Годзилла, Родан, как ни назови, пересекало гостиную. Но смущало не это. Смущало то, что все смотрели на меня… вы понимаете, о чем я говорю.

Она сочно чмокнула меня в щеку и проворковала:

— Какой ты у нас сегодня красавчик. — Оставалось только добавить: «Таких еще поискать» — и хряпнуть меня по плечу.

Ладно, не буду мучить ни вас, ни себя. Какой смысл? Вы и так все поняли. Три часа кромешного ада. Дикки все время вертелся рядом и не упускал случая ввернуть: «Ну ты у нас и красавчик». Двое других спросили, кто из моих родственников умер.

Только Джо держался рядом со мной, но и это меня немного раздражало. Я видел, как он просит парней не доставать меня, что тоже не доставляло мне особой радости. Получалось, что меня держали за деревенского идиота.

А вот кто совсем не обращал на меня внимания, не замечал моего присутствия, так это Кэрол. Я бы, наверное, сквозь землю провалился, если бы Кэрол подошла ко мне и пригласила танцевать, когда завели музыку. Но она не подошла, и вот это встревожило меня куда больше. Я, конечно, все равно не стал бы танцевать, но суть-то не в этом.

Вот я стоял и слушал, как «Битлз» спели «Балладу о Джоне и Йоко» и «Пусть будет», братья Адрейзи — «Мы займемся этим снова», Бобби Шерман — «Эй, мистер Солнце». Я как мог изображал цветочный горшок. Вечеринка шла своим чередом. Мне казалось, что она будет продолжаться вечно. Снаружи годы будут нестись, как листья на ветру, автомобили — ржаветь, дома — гнить, родители — умирать, государства — возникать и распадаться. Меня не покидало чувство, что мы будем веселиться и когда в небе появится архангел Гавриил, с трубой, возвещающей о приходе Судного дня, в одной руке и подарком Кэрол в другой. Нам подали мороженое, потом большой праздничный торт со словами С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, КЭРОЛ, написанными зеленым и красным кремом, потом все снова танцевали, потом кто-то захотел сыграть в бутылочку, но миссис Гранджер, громогласно рассмеявшись, хо-хо-хо-хо, эту затею не одобрила.

Наконец Кэрол хлопнула в ладоши и сказала, что мы все идем на лужайку поиграть в салочки. Догнать и перегнать — вот ответ на животрепещущий вопрос отрочества: готов ли ты жить в обществе завтрашнего дня?

Все вывалились из дома. Я слышал, как народ носится по траве, радуясь жизни. Я притормозил, надеясь, что Кэрол хоть на секунду остановится рядом со мной, но она устремилась мимо меня, следом за гостями. Я остался на крыльце. Джо составил мне компанию, усевшись на поручень, и мы оба принялись наблюдать за остальными.

— Что-то она сегодня больно заносчива, — заметил Джо.

— Нет. — Я мотнул головой. — Просто занята. Много народу. Сам понимаешь.

— Дерьмо, — буркнул Джо.

Мы помолчали с минуту.

— Эй, Джо! — крикнул кто-то.

— Ты весь перепачкаешься, если будешь играть, — заметил Джо. — Твоя мать закатит тебе скандал.

— Два скандала, — уточнил я.

— Иди к нам, Джо!

Кэрол. Она переоделась в джинсы, возможно, от Эдит Хед, раскраснелась, просто сияла. Джо посмотрел на меня. Ему очень не хотелось идти одному, а меня внезапно охватил ужас, какого я не испытывал с той ночи, когда проснулся в палатке на охоте. Если брать на себя опеку над кем-либо, со временем обязательно начинаешь ненавидеть этого человека, и я испугался, что Джо в конце концов возненавидит меня. В двенадцать лет я не мог это сформулировать, но что-то такое чувствовал.

— Иди.

— Ты действительно не хочешь?..

— Нет. Нет. Я все равно уже собрался домой.

Я наблюдал за его удаляющейся спиной, чуть обиженный тем, что он не предложил пойти со мной, и одновременно радуясь, что не предложил. А потом через лужайку направился к улице.

Дикки меня заметил:

— Пошел домой, красавчик?

Мне следовало ответить по-простому: да, уже пора, передай привет Бродвею. Я же посоветовал ему заткнуться.

Он тут же загородил мне дорогу, словно ждал моих слов, с огромной газонокосильной улыбкой в пол-лица. От него веяло холодом.

— Чего, чего?

Вот тут меня прорвало. Достали. Я бы плюнул в Гитлера, так меня достали.

— Я сказал, заткнись. Прочь с дороги.

(В классе Кэрол Гранджер закрыла лицо руками… но не попросила меня замолчать. За это я ее уважал.)

Все уже смотрели на нас, но никто не произнес ни слова. Миссис Гранджер, оставшаяся в доме, что-то распевала. Во весь голос.

— Так ты думаешь, что можешь заставить меня заткнуться? — Он провел рукой по намасленным волосам.

Я отпихнул его в сторону. То есть совсем потерял контроль над собой. Такое случилось со мной впервые. Кто-то еще, другой я, уселся за руль и повел машину. Я тоже ехал, но не более того.

Он без замаха ударил меня в плечо. Руку словно парализовало. Тело пронзила невыносимая боль.

Я схватил его, потому что боксировать не умел, и с силой толкнул назад, его мерзкая улыбка засверкала у меня перед лицом. Ноги его, однако, не сдвинулись с места, он обхватил меня за шею рукой, будто хотел поцеловать. А второй, сжатой в кулак, забарабанил мне по спине, как в дверь. Потом мы повалились на клумбу.

На его стороне была сила, на моей — отчаяние. Внезапно в моей жизни осталась только одна цель — побить Дикки Кэбла. Ради этого я и появился на свет Божий. Я вспомнил библейскую историю об Иакове, боровшемся с ангелом, и безумно рассмеялся в лицо Дикки. Я был наверху и изо всех сил старался там и остаться.

Но он тут же выбрался из-под меня, скользкий как угорь, и ударил по шее.

Я вскрикнул и повалился на живот. А он тут же оседлал меня. Я попытался вывернуться, но не смог.

Не смог. А он собирался избить меня, потому что я не смог вывернуться. Какой кошмар. Видела ли это Кэрол? Конечно, они все видели. Я чувствовал, как мой пиджак лопается под мышками, как от него отлетают блестящие пуговицы с гербами. Но вывернуться не мог.

Он смеялся. Схватил меня за волосы и возил лицом по земле.

— Ну как, красавчик? — Бам! Искры в глазах и трава во рту. Теперь я стал газонокосилкой. — Становишься еще красивее, а, красавчик? — Новый удар. Я заплакал.

— Вот теперь ты у нас настоящий дэ-э-эн-н-н-д-д-ди! — хохотал Дикки, вновь вгоняя меня лицом в землю. — Вот теперь ты потрясающе выглядишь!

А потом Джо стащил его с меня.

— Хватит, черт побери! — прорычал он. — Или ты не знаешь, когда надо остановиться?

Я поднялся, все еще плача. С перепачканными грязью лицом и волосами. Голова не так и болела, чтобы плакать, но я не мог унять слезы. Они все смотрели на меня. На их лицах отражалось смущение, такое бывает, когда дети чувствуют, что зашли слишком далеко, и мне было ясно, что они не хотят смотреть на меня, не хотят видеть мои слезы. Поэтому они опускали головы, чтобы убедиться, на месте ли их ноги. Поглядывали на забор — не украл ли его кто. А некоторые даже повернулись к бассейну на соседнем участке: вдруг там кто-то тонет и его надо немедленно спасать.

Кэрол стояла среди них и уже хотела шагнуть ко мне. Но огляделась, чтобы посмотреть, не составит ли кто ей компанию. Идти ко мне никто не хотел. Дикки Кэбл расчесывал волосы. Грязи на них я не заметил. Кэрол переминалась с ноги на ногу. Ее блузка от ветра собиралась складочками.

Миссис Гранджер уже не пела. Она стояла на крыльце раскрыв рот.

Подошел Джо, положил руку мне на плечо.

— Слушай, Чарли, ты вроде говорил, что нам пора домой, а?

Я попытался сбросить его руку, но в результате сам свалился на траву.

— Отвали от меня! — прокричал я. Сиплым голосом. Скорее прорыдал, чем прокричал. На вельветовом пиджаке осталась только одна пуговица, да и та висела на нитке. Брюки были в зеленых и черных пятнах от травы и земли. Не поднимаясь, я начал собирать пуговицы, слезы все текли, лицо горело.

Дикки что-то мурлыкал себе под нос, всем довольный. Похоже, размышлял, а не пройтись ли еще раз расческой по волосам. Вот уж кто не испытывал ни малейшего смущения, не ломал комедию в отличие от остальных, а потому заслуживал уважения. Правда, понял я это не тогда, а гораздо позже.

Миссис Гранджер заковыляла ко мне.

— Чарли… Чарли, дорогой…

— Заткнись, толстая старая карга! — закричал я. Я ничего не видел. Перед глазами все поплыло. Лица словно надвинулись на меня. Руки, нет, когтистые лапы потянулись ко мне. Я не мог больше собирать пуговицы. — Старая толстая карга!

И я убежал.

Остановился у пустующего дома на Ивовой улице, посидел там, пока не высохли слезы. Под носом застыла сопля. Я плюнул на носовой платок, стер соплю. Высморкался. Появился бездомный кот. Я попытался погладить его. Кот ускользнул от моей руки. Я отлично понимал его.

Костюм теперь годился только для мусорной свалки, но меня это особо не волновало. Не волновала меня и реакция мамы. Хотя я знал, что она наверняка позвонит матери Дикки Кэбла и очень культурно выскажет свои претензии. Но вот отец. Я прямо-таки видел, как он сидит в кресле и с каменным лицом спрашивает: А чем это все закончилось для того парня?

А я в ответ лгу.

Я сидел не меньше часа, думая о том, что надо выйти на автомагистраль, проголосовать, уехать из города и больше сюда не возвращаться.

Но потом я потопал домой.

У школы копы, похоже, решили провести конгресс. Синие патрульные машины, белые из полицейского отделения Льюистона, черно-белая из Брансуика, две из Оубурна. Копы, нагнавшие к школе столько транспорта, бегали взад-вперед, низко пригибаясь. Подвалила и пресса. Поставленные на капоты фотоаппараты нацелились линзами на школу. Справа и слева от школы дорогу блокировали переносными ограждениями, за которыми поставили таблички с надписью ОБЪЕЗД. Как я понял, только потому, что других, отражающих истинное положение дел (ОСТОРОЖНО! ПСИХ НА СВОБОДЕ!), у них не было. Дон Грейс и старина Том о чем-то судачили с огромным мужчиной в синей полицейской форме. Дон явно злился. Здоровяк слушал, но качал головой. Я предположил, что это капитан Френк Филбрик, начальник полиции штата. Догадывался ли он, что я могу уложить его одним выстрелом?

Заговорила Кэрол Гранджер, дрожащим голосом. Лицо ее заливала краска стыда. Я рассказал эту историю не для того, чтобы пристыдить ее.

— Я тогда была совсем ребенком, Чарли.

— Знаю, — улыбнулся я. — Ты в тот день была очень хороша. И уж конечно, не выглядела ребенком.

— А Дикки Кэбл мне еще и нравился.

— Ты с ним тискалась после вечеринки?

Она покраснела еще больше.

— Хуже того. В восьмом классе я пошла с ним на пикник. Он казался… таким мужественным. Необузданным. На пикнике он… ты понимаешь, разошелся, и я его не останавливала, до определенного предела. Больше я с ним никуда не ходила. Даже не знаю, где он сейчас.

— На Плейсервиллском кладбище, — ответил Дик Кин.

Я аж вздрогнул. Словно передо мной возник призрак миссис Андервуд. Я до сих пор мог показать места, на которые пришлись удары Дикки. Известие о том, что он мертв, вызвало у меня странный, мистический ужас… и по выражению лица Кэрол я понял, что и она испытывает те же чувства. Он… разошелся, а я не останавливала его, до определенного предела. Так она сказала. О чем, собственно, могла идти речь для такой умной, нацелившейся на колледж девочки, как Кэрол? Может, он ее поцеловал? А может, даже затащил в кусты и картографировал девственную территорию ее наливающейся груди? На пикнике в восьмом классе. Господи, спаси и сохрани нас всех. Он, видите ли, был мужественным и необузданным.

— Что с ним случилось? — спросил Дон Лорди.

Дик не стал тянуть с ответом.

— Его сбила машина. Ирония судьбы. Смеяться, конечно, тут не над чем, но случай необычный. Он получил водительское удостоверение в октябре и за рулем показал себя полным идиотом. Наверное, хотел дать понять всем, какой он крутой. Кончилось тем, что никто не хотел садиться к нему в машину. У него был «понтиак» выпуска 1966 года, который он перебрал собственными руками. Выкрасил в бутылочно-зеленый цвет, на передней дверце со стороны пассажира нарисовал туза пик.

— Точно, я не раз видел этот автомобиль, — ввернул Мелвин. — Около центра развлечений «Харлоу».

— Поставил четырехскоростную коробку передач «хеарст», — продолжал Дик, — четырехкамерный карбюратор, инжектор. Мотор у него мурлыкал. Машина разгонялась до девяноста миль на второй передаче. Однажды я сидел рядом с ним, когда он вошел в поворот Бриссетт на скорости девяносто пять миль в час. Машину начало заносить. У меня сердце ушло в пятки. Ты прав, Чарли. Странная у него была улыбка. Не могу сказать, что, улыбаясь, он становился похожим на газонокосилку, но улыбка была странная. А он улыбался и улыбался, когда машину стаскивало с дорожного полотна. И приговаривал: «Я ее удержу, я ее удержу». И удержал. Потом я попросил его остановиться. И потопал домой пешком. Хотя ноги меня не держали. А через пару месяцев его сбил грузовик, в Льюистоне, когда он переходил Лиссабонскую улицу. С ним был Рэнди Милликен, и Рэнди говорил, что Дикки перед этим ничего не пил и не обкурился. И произошло все по вине водителя. Он потом отсидел девяносто дней в тюрьме. Но Дикки погиб под колесами. Ирония судьбы.

Кэрол побледнела как полотно. Я испугался, что она сейчас грохнется в обморок, и попытался ее отвлечь:

— Твоя мать разозлилась на меня, Кэрол.

— Что? — Она завертела головой, словно пыталась понять, где находится.

— Я назвал ее каргой. Старой толстой каргой.

Она скорчила гримаску, потом благодарно улыбнулась, оценив мой маневр.

— Да. Еще как рассердилась. Она думала, что драку затеял ты.

— Твоя мать вместе с моей ходила в какой-то клуб, не так ли?

— «Книги и бридж»? Да. — Она чуть развела коленки. Рассмеялась. — По правде говоря, я всегда недолюбливала твою мать, хотя и видела ее пару раз. Моя-то говорила о ней с придыханием: какая же интеллигентная миссис Декер, как тонко она разбирается в нюансах творчества Генри Джеймса, и все такое.

— Понятно, — кивнул я. — Между прочим, мне говорили то же самое о тебе.

— Не может быть.

— Точно. — Внезапно меня осенило. Как же я мог упустить такое из виду? Тоже мне, мыслитель! Я даже рассмеялся. — Готов спорить, я знаю, почему она так настаивала на том, чтобы я пошел на твой день рождения в костюме. Это называется «Сватовство», или «Как они подходят друг другу», или «Подумайте, какие умные у них будут дети». Все как в лучших семействах, Кэрол. Ты пойдешь за меня замуж?

У Кэрол открылся рот.

— Они… — Договорить она не смогла.

— Именно так я и думаю.

Она улыбнулась, хохотнула, рассмеялась. Вроде бы неуважительно по отношению к мертвым, но я ничего не сказал. По правде говоря, миссис Андервуд никак не выходила у меня из головы. В конце концов, я чуть ли не стоял на ней.

— Идет большой босс, — возвестил Билли Сэйер.

Так и есть. Френк Филбрик шагал к школе, глядя прямо перед собой. Я надеялся, что фотокоры сумеют запечатлеть его самую главную часть. Кто знал, может, он захотел бы использовать фотоснимки своей задницы на рождественских открытках. Он вошел в парадную дверь. Из коридора, словно из другого мира, донеслись его шаги: он держал курс на кабинет директора. Почему-то у меня возникло ощущение, что вне класса только он реален. А все остальное за окнами — иллюзия, картинка на экране телевизора. Показывали их, не меня. Мои одноклассники чувствовали то же самое. Это читалось на их лицах.

Тишина.

Щелчок: включилась система внутренней связи.

— Декер?

— Да, сэр?

Тяжелое дыхание. Он пыхтел перед микрофоном, как какое-то большое и потное животное. Мне это не нравится, никогда не нравилось. Точно так же говорил по телефону отец. Тяжелое дыхание давило на барабанную перепонку, в нем буквально чувствовались запахи виски и табака. Что-то в этом было антисанитарное, даже гомосексуальное.

— Благодаря тебе мы оказались в довольно-таки забавном положении, Декер.

— Похоже на то, сэр.

— Нам не хотелось бы застрелить тебя.

— Мне тоже этого не хотелось бы, да я и не советую вам пытаться.

Тяжелое дыхание.

— Ладно, давай выберемся из этого курятника и поглядим, что у нас в корзинке. Какова твоя цена?

— Цена? — переспросил я. — Цена?

Я вдруг представил себе, что он принимает меня за говорящую мебель, к примеру, стул от Морриса, и действует по поручению состоятельного покупателя, пытаясь выгадать пару баксов. У меня потемнело в глазах.

— За то, что отпустишь их. Что ты хочешь? Эфирное время? По радио и ТВ и так говорят только о тебе. Заявление в газетах? Нет проблем. — Фыр-фыр-фыр. Вернее, пуф-пуф-пуф. — Но давай с этим определимся, прежде чем начнется кавардак. Ты должен сказать нам, чего ты хочешь.

— Тебя, — коротко ответил я.

Дыхание как отрезало. А потом оно зазвучало вновь, такое же тяжелое. Действуя мне на нервы.

— Ты это должен объяснить.

— Разумеется, сэр. Мы можем заключить сделку. Вам ведь хочется заключить сделку? Речь идет именно об этом?

Нет ответа. Фыр-фыр и пуф-пуф. В День поминовения[19] и в День труда[20] Филбрик всегда выступал в шестичасовом выпуске новостей, зачитывая некое послание с телепромптера[21]. То-то мне казалось, что я уже слышал сегодняшние слова Филбрика. Ларчик открывался просто: те же фыр-фыр и пуф-пуф. Даже перед телекамерами он пыхтел, словно бык, готовящийся взгромоздиться на корову.

— Что ты предлагаешь?

— Сначала ответьте, кто-нибудь среди вас думает, что у меня может возникнуть желание посмотреть, а сколько я успею уложить моих одноклассников? К примеру, Дон Грейс?

— Этот шматок говна. — Сильвия закрыла рот рукой.

— Кто это сказал? — рявкнул Филбрик.

Сильвия побледнела.

— Я, — ответил я. — Прослеживаются во мне некоторые транссексуальные тенденции. — Скорее всего он понятия не имел, о чем я говорю, но спрашивать его в лоб мне не хотелось. — Вы можете ответить на мой вопрос?

— Некоторые люди думают, что ты можешь окончательно свихнуться, да, — с неохотой признал он.

В дальних рядах захихикали, но я надеялся, что микрофон этих звуков не уловил.

— Понятно. Предлагаю следующую сделку. Вам в ней уготована роль героя. Вы приходите сюда. Без оружия. Входите в класс, заложив руки за голову. Я отпускаю всех. А потом всаживаю пулю в вашу гребаную голову, сэр. Как насчет такой сделки? Согласны?

Пуф-пуф, фыр-фыр.

— Ругаться нехорошо, парень. Там же девушки. Молодые девушки.

Ирма Бейтс в изумлении огляделась, словно кто-то только что окликнул ее.

— Договорились? — напирал я. — По рукам?

— Нет, — ответил Филбрик. — Ты застрелишь меня и не отпустишь заложников. — Пуф, фыр. — Но я спущусь в класс. Может, мы что-нибудь придумаем.

— Парень, — ответил я, — если ты не выключишь систему внутренней связи и через пятнадцать секунд не выйдешь из той двери, в которую вошел, здесь кто-нибудь останется без головы.

Из сидящих передо мной никто не обеспокоился.

Пуф-пуф.

— Твои шансы выбраться отсюда живым уменьшаются.

— Френк, дружище, никто из нас не выйдет отсюда живым. Даже мой старик это знает.

— Ты выходишь?

— Нет.

— Как скажешь. — Такой исход его, похоже, ничуть не расстроил. — У вас там есть парень по фамилии Джонс. Я хочу с ним поговорить.

Почему нет?

— Валяй, Тед, — кивнул я. — Это твой шанс. Не упусти его. Друзья, сейчас этот юноша потрясет яйцами у всех на глазах.

Тед впился взглядом в черный квадрат аппарата внутренней связи.

— Слушаю вас, сэр.

Вот он-то произносил «сэр» с должным уважением.

— Внизу все в полном здравии, Джонс?

— Да, сэр.

— Что ты можешь сказать о Декере?

— Думаю, от него можно ждать чего угодно. — И он злобно глянул на меня.

Кэрол неожиданно рассердилась. Открыла рот, чтобы осадить Теда, но, должно быть, вспомнила, что ей выступать от класса на выпускном вечере, говорить об ответственности, лежащей на Западном мире, и сомкнула губы.

— Благодарю вас, мистер Джонс.

Приставка «мистер» Теда очень порадовала.

— Декер?

— Здесь я, здесь.

Фыр-фыр.

— Еще увидимся.

— Я-то уж точно должен увидеть вас. Через пятнадцать секунд. — Пауза. — Филбрик?

— Да?

— У вас есть отвратительная привычка, знаете ли. Я это заметил еще во время ваших телевыступлений. Вы дышите людям в уши, Филбрик. Сопите, как возбужденный жеребец. Дерьмовая привычка. А говорите вы так, словно считываете текст с телепромптера, даже когда его нет и в помине. Надо от этого избавляться. Глядишь, и спасете чью-нибудь жизнь.

Филбрик фырчал и пыхтел.

— Вонючий ублюдок. — С тем он и отключил внутреннюю связь.

И двенадцать секунд спустя вышел из парадной двери. Как только он добрался до машин, стоявших на газоне, началась очередная конференция. Руки Филбрика так и летали.

Все молчали. Пэт Фицджеральд грыз ноготь. Свин достал другой карандаш и разглядывал его. Сандра Кросс пристально смотрела на меня. Ее окружало сияние. Возможно, светилось облачко тумана, непонятно как залетевшее в класс и остановившееся между нами.

— Как насчет секса? — неожиданно спросила Кэрол и покраснела, когда все повернулись к ней.

— Ты про что? — полюбопытствовал я.

Кэрол, похоже, уже горько жалела о том, что не держала рот на замке.

— Я подумала, раз кто-то повел себя странно… ну… вы понимаете, странно… — Она запнулась, не находя слов, но тут ей на помощь пришла Сюзан Брукс.

— Все правильно. И перестаньте лыбиться. Все думают, что секс — это грязь. Это наша общая проблема. Мы все волнуемся из-за секса. — Она посмотрела на Кэрол.

— Именно это я и хотела сказать, — кивнула Кэрол. — У тебя… ну, у тебя был неудачный опыт?

— Ничего такого с тех пор, как я спал с мамой, — без запинки ответил я.

У нее аж глаза вылезли из орбит, но потом она поняла, что я шучу. Свин захихикал, все разглядывая карандаш.

— Нет, правда.

— Хорошо. — Я нахмурился. — Я расскажу о моей сексуальной жизни, если ты расскажешь о своей.

— О… — Мои слова вновь шокировали ее.

Грейси Станнер рассмеялась:

— Выкладывай, Кэрол. — У меня сложилось ощущение, что эти две девушки друг друга не жаловали, но теперь я видел, что Грейси просто шутит, по-дружески, словно они обе негласно признали, что взаимные обиды остались в прошлом.

— Послушаем, послушаем, — маслено заулыбался Корки Геролд.

Кэрол залилась краской:

— Извини, что спросила.

— Не стесняйся, — поддакнул Дон Лорди. — Тебе сразу полегчает.

— Вы же все растреплете. Я знаю, какие пар… какие все болтливые.

— Секреты, — хрипло прошептал Майк Гейвин. — Поделись со мной секретами.

Все рассмеялись, но вопрос обсуждался серьезный.

— Зря вы так насели на нее, — вновь вступилась за Кэрол Сюзан Брукс.

— Это точно, — кивнул я. — Давайте поставим точку.

— Да нет… не надо, — возразила Кэрол. — Я буду говорить. Кое-что вам расскажу.

Теперь пришла моя очередь удивляться. Все в ожидании воззрились на нее. Уж не знаю, что они хотели услышать: сагу «Как плохо жить без пениса» или ее более короткий вариант «Десять ночей со свечкой». Я полагал, что их ждало разочарование. Плети, цепи, катящий градом пот — такого и быть не могло. Девственница из маленького городка, чистенькая, умненькая, красивая, она и представить себе такого не могла. Да, вскоре она вырвется из Плейсервилла, и тогда для нее начнется настоящая жизнь. В колледже они иной раз сильно менялись. Некоторые открывали для себя эксгибиционизм, беззаконие и трубки с гашишем. Иногда они присоединялись к студенческим обществам и продолжали жить с той же сладкой мечтой, что и в средней школе, мечтой, столь распространенной среди девственниц маленьких городков. Жизнь, мол, проста, и ее можно скроить по вырезке, как блузку или юбку. Это касалось не только умненьких девочек, но и мальчиков. И если кто-то из них отклонялся от стандарта, замечалось это незамедлительно. Обычно такого не бывало. Девочкам вроде Кэрол полагалось иметь постоянного кавалера и наслаждаться разве что обжиманиями (как говорится, запрещено все, что не разрешено), но ничем другим. Может, так и должно быть. Если кому-то хочется, извини, тут не обломится. Я их ни в чем не упрекаю. Умненькие девочки довольно скучны.

А Кэрол Гранджер по всем статьям тянула на умненькую девочку. Постоянно встречалась с Баком Торном (еще одна истинно американская фамилия). Бак играл центральным нападающим в плейсервиллских «Гончих», которые прошлой осенью установили рекорд, победив во всех одиннадцати матчах, о чем тренер Боб Стоунхэм — Каменные Яйца не уставал твердить на всех школьных сборищах.

Торн, добродушный парень весом за двести фунтов, не блистал умом (хотя, конечно, и мог учиться в колледже), и Кэрол, похоже, без труда держала его в узде. Я замечал, что из хорошеньких девочек получаются лучшие укротительницы львов. А потом я всегда думал, что для Бака Торна нет ничего сексуальнее прорыва крайнего нападающего по центру.

— Я девственница. — Слова Кэрол прервали мои размышления. Она положила ногу на ногу, как бы подтверждая свои слова, затем быстро вернула ногу на пол. — И не думаю, что это плохо. Чтобы остаться девственницей, надо иметь голову на плечах.

— Неужели? — с сомнением спросила Грейс Станнер.

— Для этого надо потрудиться. Я хочу сказать, само по себе это не дается. — Идея Кэрол понравилась. А меня ужаснула.

— Ты хочешь сказать, Бак никогда…

— Раньше-то он хотел. Думаю, и сейчас хочет. Но я с самого начала поставила все на свои места. Я не фригидная, не пуританка. Просто… — Она вновь не нашла нужного слова.

— Ты не хочешь забеременеть, — подсказал я.

— Нет! — чуть ли не с пренебрежением воскликнула она. — Об этом я все знаю. — Не без удивления я осознал, что она злится именно потому, что действительно знает. А запрограммированному подростку трудно совладать с таким чувством, как злость. — Я же не все время живу в книгах. Я читала о средствах предохранения… — Она прикусила язык, поймав себя на противоречии.

— Да. — Я постучал рукояткой револьвера по столу. — Это серьезно, Кэрол. Очень серьезно. Я думаю, девушка должна знать, почему она остается девственницей, не так ли?

— Я знаю почему!

— Ага, — с надеждой кивнул я. Несколько девиц с интересом посмотрели на нее.

— Потому что…

И тишина. Лишь свисток Джерри Кессерлинга, который все регулировал движение транспорта.

— Потому что…

Она огляделась. Некоторые отвели глаза и уткнулись в столы. Пожалуй, в тот момент я многое отдал бы за то, чтобы узнать, сколько девственниц у нас в классе.

— И нечего так таращиться на меня! Я не просила вас таращиться на меня! Я не собираюсь об этом говорить! Я не обязана об этом говорить!

Она с горечью взглянула на меня.

— Тебя разорвут на куски. Растопчут, если ты им позволишь, как и говорил Свин. Больше всего им хочется опустить тебя до своего уровня и вымарать в грязи. Посмотри, что они с тобой делают, Чарли.

Мне представлялось, что пока они как раз ничего со мной не делали, но я предпочел промолчать.

— В прошлом году, перед Рождеством, я шла по улице Конгресса в Портленде. С Донной Тейлор. Мы покупали рождественские подарки. Я только купила для сестры шарф в «Порте-Мишель», мы как раз говорили об этом, смеялись. Было уже почти четыре часа. Начало темнеть. Шел снег. Вокруг зажглись цветные огни. Витрины блестели серебряным и золотым дождем… на углу у книжного магазина стоял один из Санта-Клаусов «Армии спасения». Звонил в колокольчик и улыбался. Настроение у меня было лучше некуда. Рождественское настроение. Я думала о том, как приеду домой, выпью горячего шоколада со взбитыми сливками. И тут мимо проехала какая-то старая машина, и водитель, опустив стекло, крикнул: Привет, шлюшки!

Энн Ласки подпрыгнула. Должен признать, я тоже не ожидал услышать от Кэрол Гранджер такое слово.

— Вот так, — тяжело вздохнула она. — Все пошло прахом. Радужное настроение исчезло без следа. Словно взял хорошее яблоко, надкусил, а там червяк. «Привет, шлюшки». Словно я не личность, не человек, а просто дырка для… — У нее перекосило рот. — А насчет ума. Тебе набивают и набивают голову знаниями, пока она не наполняется. Это другая дырка, больше ничего. Больше ничего.

Я знал, что это случится, только не представлял себе, когда.

Они вызвали лучшего полицейского снайпера, Дэниэла Молверна, из Кентс-Хилла. Потом его фотографию напечатали в «Льюистон сан». Невысокий мужчина с короткой стрижкой. Внешне чисто бухгалтер. Ему дали «маузер» с телескопическим прицелом. Дэниэл Молверн поехал с «маузером» в гравийный карьер, в нескольких милях от школы, пристрелял его, привез назад, подошел к одной из патрульных машин, стоявших на лужайке, засунув винтовку в штанину. Пристроился у переднего бампера, в глубокой тени. Приник к окуляру телескопического прицела. Наверное, в нем я выглядел просто огромным, размером с бульдозер. Ему даже не мешали блики от оконного стекла, потому что я выбил его раньше, револьверными выстрелами, дабы заставить замолчать человека с мегафоном. Пристрелить меня труда не составляло. Но Дэн Молверн не спешил. В конце концов речь, возможно, шла о самом важном выстреле в его жизни. Все-таки стрелял он не в подсадную утку. После выстрела мои внутренности или мозги размазало бы по классной доске. А вот когда я наклонился над столом миссис Андервуд, чтобы послать пулю в голову Теда, пришел его час. Я развернулся к нему грудью. Он выстрелил и послал пулю, куда и хотел: в мой нагрудный карман, дабы, пронзив его, пуля угодила бы мне прямо в сердце.

Но в кармане пулю встретила прочная сталь Титуса, Полезного Замка.

Я удержал револьвер в руках.

От удара меня отбросило назад, к доске, выступ для мела больно вдавился в спину. Обе туфли из кордовской дубленой кожи свалились с ног. Я шлепнулся на задницу, не понимая, что произошло. Все смешалось. Грудь пронзила дикая боль, потом она онемела. Я лишился способности дышать. Перед глазами вспыхнули звезды.

Ирма Бейтс кричала. Глаза она закрыла, пальцы сжала в кулаки, лицо ее покраснело от натуги. Крик доносился издалека, словно с вершины горы или из тоннеля.

Тед Джонс опять вскочил. Но на этот раз ринулся к двери.

— Они достали этого сукина сына! — Слова как-то странно растягивались, словно пластинку на семьдесят восемь оборотов пустили со скоростью тридцать три с половиной. — Они достали этого пси…

— Сядь.

Он меня не услышал. Меня это не удивило. Я сам едва слышал себя. Воздуха в груди не осталось. Нечем было говорить. Он уже тянулся к ручке двери, когда я выстрелил. Пуля расщепила дверной косяк над его головой, и он отпрянул. А когда повернулся, на его лице отражался целый букет эмоций: изумление, нежелание верить собственным глазам, ненависть.

— Ты не мог… не мог…

— Сядь. — Получилось лучше. Прошло, наверное, уже шесть секунд, как я сидел на заднице. — Перестань вопить, Ирма.

— Но тебя же застрелили, Чарли. — Ровный голос Грейс Станнер.

Я выглянул в окно. Копы бежали к зданию. Я выстрелил дважды и заставил себя вдохнуть. Грудь чуть не разорвало от боли.

— Назад! Я их перестреляю!

Френк Филбрик остановился, огляделся. Словно ожидал телефонного звонка от Иисуса. Он все еще ничего не понимал, а потому атака могла продолжиться, вот я и выстрелил еще раз, в потолок. Этого хватило, чтобы он моментально перестроился.

— Назад! — завопил он. — Ради Бога, все назад!

Они отступили, даже быстрее, чем наступали.

Тед Джонс приближался ко мне. Парень просто выпал из реальности.

— Хочешь, чтобы я отстрелил тебе яйца? — спросил я.

Он остановился, по-прежнему не хотел поверить тому, что видел.

— Ты же мертв. Падай на пол, черт тебя побери.

— Сядь на место, Тед.

Боль ворочалась в груди, как что-то живое. На левую сторону грудной клетки словно рухнул паровой молот. Они все смотрели на меня, взятые в заложники одноклассники, на их лицах застыл ужас. Я не решался опустить глаза, боялся того, что могу увидеть. Часы показывали 10:55.

— ДЕКЕР.

— Сядь, Тед.

Верхняя губа приподнялась, он оскалился, совсем как раздавленная автомобилем собака, которую я ребенком увидел на одной из городских улиц. Обдумав мои слова, он сел. Круги пота под мышками на его рубашке стали заметно шире.

— ДЕКЕР! МИСТЕР ДЕНВЕР ПОДНИМАЕТСЯ В КАБИНЕТ, ЧТОБЫ ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ!

Мегафон вновь ухватил Филбрик, и даже в механически усиленном голосе слышалась охватившая шефа полиции паника. Час назад я бы этому ой как порадовался, теперь не испытывал никаких эмоций.

— ОН ХОЧЕТ ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ!

Том вышел из-за патрульной машины, медленным шагом двинулся через лужайку, в любую секунду ожидая выстрела. И с такого расстояния я видел, что он постарел на добрых десять лет. Даже это меня не радовало. Даже это.

Мало-помалу я поднялся, перебарывая боль, сунул ноги в туфли. Чуть не упал, свободной рукой мне пришлось ухватиться за стол.

— О, Чарли, — простонала Сильвия.

Я вновь зарядил револьвер, на этот раз держа его стволом к классу, все манипуляции проделывал крайне медленно, чтобы оттянуть тот момент, когда мне придется посмотреть, а что же стряслось с моей грудью. Сандра Кросс вновь отключилась от происходящего, затерялась в раздумьях.

Вставив патрон в последнее гнездо, я таки скосился вниз. В этот день я пришел в школу в синей рубашке (я вообще всегда любил насыщенные тона) и ожидал, что увижу на ней темное кровяное пятно. Не увидел.

Зато в кармане зияла большая темная дыра в окружении маленьких дыр. Звезда с вращающимися вокруг планетами, как их рисуют в учебнике астрономии. Я осторожно сунул руку в карман. И только тут вспомнил о Титусе, о том, что вызволил его из мусорного ведра. Медленно вытащил замок из кармана. А-а-а-а-а-х! — отреагировал класс, словно я распилил женщину пополам или извлек сотенную из ноздри Свина. Никто не спросил, с какой стати я носил замок в нагрудном кармане. Спасибо и на том. Тед злобно смотрел на Титуса, и внезапно я очень рассердился на Теда. Даже подумал, а не заставить ли его съесть Титуса вместо ленча.

Пуля раздробила пластмассовый наборный диск, осколки пластмассы разлетелись в разные стороны (вот откуда маленькие дырочки), но ни один не коснулся моей плоти. Сталь за диском остановила пулю, превратив ее в цветок с тремя лепестками. Замок изогнулся, как от высокой температуры. Полукруглая дужка стала овальной. Тыльная сторона прогнулась, но пробить толщу замка пуле не удалось[22].

Щелкнул аппарат внутренней связи.

— Чарли?

— Одну минуту, Том. Не торопи меня.

— Чарли, тебе нужен…

— Заткнись.

Я расстегнул пуговицы, распахнул рубашку.

— А-а-а-а-х! — вновь вздохнул класс.

Титус впечатался в кожу фиолетовым пятном, образовав лунку, достаточно глубокую, чтобы в ней накапливалась вода. Не хотелось мне смотреть на эту лунку, как не хотелось смотреть на старого пьяницу с вечной соплей под носом, на которого я частенько наталкивался в центре города. Возникало желание блевануть. Я запахнул рубашку.

— Том, эти мерзавцы пытались меня застрелить.

— Они не хотели…

— Только не рассказывай мне, чего они не хотели! — заорал я. И от ноток безумства в голосе мне стало еще хуже. — А теперь выметайся вместе со своей костлявой задницей из кабинета и скажи этому педриле Филбрику, что он едва не устроил здесь кровавую баню. Понял?

— Чарли… — Не голос — крик истерзанной души.

— Заткнись, Том. Ты меня утомил. Командую парадом я. Не ты, не Филбрик, не начальник департамента образования, не Господь Бог. Ты это понял?

— Чарли, позволь объяснить.

— ТЫ ЭТО ПОНЯЛ?

— Да, но…

— Вот и отлично. Хоть с этим разобрались. Так что выметайся отсюда и передай ему мои слова. Скажи, что в течение следующего часа я не хочу, чтобы он или кто-то еще шевельнул хоть пальцем. Никто не должен заходить в школу и говорить со мной по этому гребаному интеркому. И чтобы оставили попытки пристрелить меня. А в полдень я хочу снова поговорить с Филбриком. Ты в состоянии все это запомнить, Том?

— Да, Чарли. Хорошо, Чарли. — В голосе слышалось облегчение. — Они просто просили передать тебе, что ничего такого не планировали, Чарли. Чья-то винтовка случайно выстрелила и…

— И еще, Том. Очень важное.

— Что, Чарли?

— Тебе надо знать, что этот Филбрик здорово тебя подставил. Дал лопату и велел идти за телегой и собирать дерьмо. Я дал тебе шанс поставить его на место, но ты им не воспользовался. Проснись, Том. Прикинь, что к чему.

— Чарли, ты должен понимать, что загоняешь нас в угол.

— Убирайся, Том.

Он выключил связь. Мы все наблюдали, как он выходит из парадной двери, шагает к патрульным автомобилям. Филбрик вышел навстречу, положил руку ему на плечо. Денвер сердито стряхнул руку. Многие заулыбались. А вот мне было не до улыбок. Хотелось домой, в постель, где происходящее могло сойти за сон.

— Сандра. Вроде бы ты рассказывала нам о твоем affaire de coeur[23] с Тедом.

Тед одарил меня мрачным взглядом.

— Ты не обязана ничего говорить, Сандра. Он хочет, чтобы мы выглядели такими же грязными, как и он. Он болен, зараза так и прет из него. Держись от него подальше, чтобы ее не подцепить.

Она улыбнулась. Она просто расцветала, когда улыбалась, как ребенок. А на меня навалилась черная тоска. Не знаю, о чем я сожалел, то ли о ней, то ли о придуманном мною образе невинности (белые трусики и все такое), то ли о чем-то еще, что мне никак не удавалось выразить словами. Как бы то ни было, внезапно меня охватил стыд.

— Но я хочу рассказать, — ответила она. — Всегда хотела.

Одиннадцать часов. Суета на лужайке улеглась. Теперь я сидел спиной к окнам. Я полагал, что Филбрик даст мне этот час. Не мог он решиться на второй выстрел. Чувствовал я себя получше, боль в груди поутихла. Только голова была какая-то странная, словно мозги работали без смазки и начали перегреваться, как двигатель в пустыне. Иногда даже хотелось убедить себя в том, что это я держу их в классе, подавив своей волей. Теперь, разумеется, я знаю, сколь далеко сие от истины. Заложник в тот день у меня был только один, и звали его Тед Джонс.

— Мы это сделали. — Сандра смотрела на стол, водя по поверхности заостренным ногтем. Я видел только ее волосы. Носила она их на косой пробор, как мальчишка. — Тед пригласил меня на танцы в «Страну чудес», и я согласилась. Я не видела в этом ничего зазорного. — Она с упреком посмотрела на меня. — А вот ты никогда не приглашал меня, Чарли.

Неужели всего десять минут назад пуля попала в замок, что лежал в моем нагрудном кармане? Меня охватило безумное желание спросить их, действительно ли это произошло. Какие они все-таки странные.

— Поэтому мы поехали туда, а потом заглянули в «Гавайскую хижину». Тед знал владельца этого заведения, поэтому нам дали коктейли. Совсем как взрослым.

Я не понял, слышался в ее голосе сарказм или нет.

Лицо Теда оставалось бесстрастным, но остальные смотрели на него, как на очень необычного жучка. Подросток, вроде бы один из них, но знаком с владельцем. Похоже, Корки Геролд этого одобрить не мог.

— Я не знала, понравится ли мне коктейль, потому что все говорят, что по первому разу пить спиртное противно, но никакого отвращения я не почувствовала. Скорее наоборот. Пила я «Шипучий джин», и пузырьки щекотали нос. — Она по-прежнему не отрывала взгляда от стола. — Из стаканов торчали соломинки, такие красные, и я не знала, пьют через них или только помешивают содержимое стакана, пока Тед мне не объяснил. Я отлично провела время. Тед рассказывал о том, как хорошо играть в гольф в Портленд-Спрингс. Пообещал летом отвезти меня туда и поучить, если я захочу.

Верхняя губа Теда поднималась и опускалась, как у пса.

— Ничего такого он себе не позволял. Поцеловал меня на прощание, особо при этом не нервничая. Некоторые парни места себе не находят по пути домой, гадая, должны они целовать тебя на прощание или нет. Я всегда их целовала, хотя бы только потому, чтобы они не уезжали расстроенными. А если щека была липкой, представляла себе, что облизываю конверт.

Я вспомнил, как впервые пригласил Сандру на свидание, на субботние танцы в школе. И как не находил себе места по пути домой, гадая, целовать ее на прощание или нет. И не поцеловал.

— Потом мы встречались еще трижды. Тед был очень мил. Всякий раз находил для разговора интересные темы, никогда не рассказывал скабрезных анекдотов, вы понимаете. Мы, конечно, обнимались, но этим все и ограничивалось. Потом я долго не встречалась с ним, до этого апреля, когда он пригласил меня на «Роллердром» в Льюистоне.

Мне давно хотелось пригласить ее на танцы в «Страну чудес», но я так и не решился. Джо, который всегда приглашал кого хотел и не знал отказа, все спрашивал меня, чего я ее не приглашаю, а я еще больше нервничал и говорил ему «отвали». Наконец набрался храбрости и позвонил ей, но трубку пришлось положить после первого же гудка и бежать в ванную, где меня и вырвало. Вы уже знаете, что с желудком у меня нелады.

— Все шло прекрасно, пока какие-то парни не затеяли ссору посреди площадки. Я думаю, поцапались харлоуские и льюистонские. А потом началась общая драка. Некоторые дрались прямо на роликах, но большинство их сняли. Прибежал хозяин и крикнул, что закроет заведение, если они не прекратят бузить. Многим расквасили носы, другие пинали лежащих, мелькали кулаки, все грязно ругались. Музыкальный автомат никто не выключал, так что дрались они под какую-то мелодию «Роллинг стоунз».

Она помолчала, потом продолжила:

— Тед и я стояли в углу, у эстрады. Знаете, там по субботам играет рок-группа. Один парень, в черной кожаной куртке, проехал мимо. С длинными волосами, прыщавой физиономией. Поравнявшись с нами, засмеялся, помахал рукой и крикнул: «Оттрахай ее, приятель, я уже трахал!» А Тед, ни слова не говоря, крепко ему врезал. Парня повело к середине площадки, он споткнулся о чьи-то ноги и упал, стукнувшись лицом об пол. Тед же смотрел на меня, и его глаза буквально вылезали из орбит. И он улыбался. Знаете, впервые я видела улыбку Теда, словно жизнь наконец-то показалась ему медом.

Он поворачивает ко мне, говорит: «Я сейчас» — и тоже едет к центру ринга, где пытается подняться парень, которого он ударил. Хватает этого парня сзади за плечи и начинает трясти… парень не может повернуться к нему лицом… а Тед трясет его и трясет как грушу. Голова парня мотается из стороны в сторону, потом куртка лопается посередине. Он выкрикивает: «Сукин сын, я тебя убью, ты порвал мою лучшую куртку!» Тогда Тед снова бьет его, парень падает, а Тед бросает на него клок кожи от куртки, оставшийся в руке. Потом он вернулся ко мне, и мы уехали. Он повез меня в Оубурн, к гравийному карьеру. На дороге к Потерянной долине. Там мы это и сделали. На заднем сиденье.

Она вновь заводила ногтем по столу.

— Особой боли я не испытала. Думала, что будет больно, но ошиблась. Мне понравилось. — Она словно обсуждала очередной мультфильм Уолта Диснея с забавными зверушками. Только здесь роль Лесного Сурка играл Тед Джонс.

— Он не пользовался той штуковиной, которой обещал воспользоваться, но я не забеременела и ничем не заболела.

Краска начала подниматься от воротника рубашки Теда, заливая щеки. Но на лице не дрогнул ни один мускул.

Пальцы Сандры выписывали на столе плавные кривые. Внезапно я понял, какой должна быть ее естественная среда обитания: лето, августовская жара, девяносто два градуса в тени[24], она на открытой веранде в гамаке, рядом на столике банка напитка севен-ап с торчащей соломинкой, на ней короткие белые шортики из хлопчатобумажной ткани, топик со спущенными на руки бретельками, маленькие капельки пота блестят на верхних полукружиях грудей…

— Потом он извинялся. Ему было не по себе, я его даже пожалела. Все повторял, что женится на мне, если… вы понимаете, если я залечу. Он очень расстроился. Я ему говорю: «Слушай, пока волноваться не о чем, Тедди». А он мне отвечает: «Не называй меня так, это детское имя». Думаю, он удивился, что я ему дала. И я не забеременела. Так что все обошлось.

Иногда я кажусь себе куклой. Будто совсем и не живу. Вы знаете, о чем я? Я расчесываю волосы, иногда подшиваю подол юбки, сижу с детьми, когда мама и папа куда-то уходят. Но все это выглядит так фальшиво. Словно я могу заглянуть за стену гостиной и обнаружить там режиссера и оператора, готовых отснять следующий эпизод. Как трава и небо, нарисованные на брезентовых полотнищах. Фальшивка. — Она пристально всмотрелась в меня. — Ты тоже чувствуешь нечто подобное, Чарли?

Я обдумал ее вопрос.

— Нет. Не припоминаю, чтобы такие мысли приходили мне в голову, Сэнди.

— А мне приходили. Особенно после этой истории с Тедом. Но я не забеременела и ничем не заразилась. Раньше-то я думала, что по первому разу влетают все девушки, без исключения. Старалась представить себе, как я скажу родителям. Мой отец разъярился бы и пожелал знать, какой сукин сын меня накачал, а мать плакала бы и причитала: «Я думала, мы правильно тебя воспитываем». Вот это были бы реальные чувства. Но потом я перестала и думать об этом. Я не могла даже вспомнить, какие возникают ощущения, когда он… ну… во мне. Поэтому я вновь отправилась на «Роллердром».

В классе стояла мертвая тишина. Такое внимание миссис Андервуд и не снилось. С каким нетерпением они ждали каждого нового слова Сандры.

— Этот парень подцепил меня. Вернее, я позволила ему подцепить меня. — Ее глаза вспыхнули. — Я надела самую короткую юбку. Светло-голубую. И тонкую блузку. Потом мы вышли черным ходом. Вот там все было взаправду. Джентльменской обходительности я не увидела. Скорее, он был… груб. Я совсем не знала его. Думала, а вдруг он сексуальный маньяк. Или у него нож. Или он может угостить меня наркотиком. Или я могу забеременеть. Я чувствовала, что живу.

Тед Джонс наконец-то повернулся и теперь смотрел на Сандру с застывшими на лице ужасом и отвращением. Мне уже казалось, что это не явь — сон, сцена из le moyen age[25], из какой-то мистерии.

— Дело было в субботу, играла рок-группа. Музыка слышалась и на автостоянке, но глухо. Сзади «Роллердром» не такой, как с фасада. Везде ящики, коробки, мусорные контейнеры с банками из-под колы. Я боялась, да, но меня все это и возбуждало. Дышал он часто-часто и крепко держал меня за руку, словно боялся, что я попытаюсь убежать…

Жуткий хрип вырвался из горла Теда. Среди моих сверстников такую сильную реакцию могла вызвать лишь смерть кого-то из родителей. Вновь он вызвал у меня чувство восхищения.

— У него был старый черный автомобиль. При виде его я вспомнила, как мама говорила мне, что иногда чужие дяди могут приглашать тебя сесть в их машину, но ты никогда не должна этого делать. И возбудилась еще сильнее. Я еще подумала: а если он похитит меня, запрет в каком-нибудь сарае и потребует выкуп? Он открыл заднюю дверцу, и я залезла в кабину. Он начал целовать меня. Жирными губами, словно перед этим ел пиццу. На «Роллердроме» продают пиццу, по двадцать центов за порцию. Он начал меня лапать, и я видела, как его пальцы оставляют пятна от пиццы на блузке. Потом мы легли, и я сама задрала юбку…

— Замолчи! — яростно завопил Тед, его кулаки с грохотом обрушились на стол, от неожиданности все подпрыгнули. — Грязная шлюха! Ты не должна говорить о таком на людях! Замолчи, а не то я заткну тебе пасть!

— Это тебе надо заткнуться, Тедди, если не хочешь, чтобы я вколотил твои зубы в твое гребаное горло, — холодно процедил Дик Кин. — Ты свое получил, не так ли?

Тед вытаращился на него. Они частенько вместе плавали в бассейне, иногда ездили на машине Теда, но я сомневался, что теперь будут даже здороваться друг с другом.

— От него плохо пахло. — Сандра словно и не заметила, что ее прерывали. — Но конец у него был очень твердый. И больше, чем у Теда. Не обрезанный. Это я помню. Когда он оттянул крайнюю плоть, головка выскочила из нее, как большая слива. Я подумала, что будет больно, хотя уже не была девственницей. Подумала, что может прийти полиция и арестовать нас. Я знала, что они патрулируют автостоянки, чтобы никто не крал колпаки с колес или еще что-нибудь.

И что-то странное начало происходить у меня внутри, даже до того, как он стянул с меня трусики. Никогда мне не было так хорошо. Никогда я не чувствовала с такой остротой, что я живая. — Она сглотнула слюну. Лицо ее раскраснелось. — Он коснулся меня рукой, и я кончила. Тут же. Самое забавное, до главного дело так и не дошло. Он попытался войти в меня, я ему помогала, его конец все терся о мою ногу, тыкался, тыкался, а потом, внезапно… вы понимаете. Он еще с минуту лежал на мне, затем прошептал в ухо: «Маленькая сучка. Ты специально это сделала». И все.

Она покачала головой.

— Но это было наяву. Я могу вспомнить все: музыку, его улыбку, звук расстегивающейся «молнии»… все.

И она улыбнулась мне, этой странной, умиротворенной улыбкой.

— Но то, что происходит сейчас, еще лучше, Чарли.

И надо признать, не мог я в тот момент сказать, считал я себя «ку-ку» или нет. Скорее всего нет, хотя и догадывался, что от предельной черты недалеко. Наверное, если сворачиваешь с проторенной дороги, надо готовиться к тому, что тебя могут ждать любые неожиданности.

— Как людям узнать, что они живые, настоящие? — пробормотал я.

— Что, Чарли?

— Ничего.

Я пристально оглядел всех. Вроде бы все нормальные. Здоровый блеск в глазах. Какая-то часть моего разума (наверное, та самая, что прибыла в Америку на «Мэйфлауэре») хотела знать: Как она смогла поделиться таким с кем-либо? Как она смогла все это сказать? Но на их лицах отражения этой мысли я не находил. Такой вопрос я мог бы прочитать на лице Филбрика. Старины Тома. Наверное, он возник бы и у Дона Грейса, но тот ничем бы себя не выдал. Откровенно говоря, хотя все средства массовой информации утверждали обратное, я полагал, что меняется мир, а не люди. А тут, к своему ужасу, начал осознавать, что все эти годы я играл в бейсбол на футбольном поле. Свин все изучал карандаш. Сюзан Брукс всем своим видом выказывала сочувствие. Дик Кин похотливо улыбался. Корки хмурился. Грейс удивлялась, но чуть-чуть. Ирма Бейтс просто не отреагировала. Я подумал, что она так и не отошла после того, как меня чуть не застрелили у нее на глазах. Неужели жизни наших родителей настолько пресны, что история Сэнди захватила всех, как самый интересный фильм или книга? Или на их долю выпала странная, перенасыщенная ужасными духовными терзаниями жизнь, на фоне которой сексуальное приключение одноклассницы котировалось не выше выигрыша партии в китайский бильярд? Не хотелось об этом думать. Мне ли рассуждать о моральных аспектах?

Только Тед был в ужасе, но с ним уже никто не считался.

— Я не знаю, чем все закончится. — Кэрол Гранджер в тревоге огляделась. — Боюсь, потом все изменится. Мне это не нравится. — В брошенном на меня взгляде читалось обвинение. — Сейчас меня все устраивает, Чарли. И я не хочу никаких изменений после того, как будет поставлена точка.

— Понятно, — кивнул я.

Но эта реплика не обеспечивала власти над ними. Наоборот, ситуация все более выходила из-под контроля. И я едва ли мог что-либо изменить. Внезапно мне захотелось рассмеяться им в лицо, указать, что начал я главным действующим лицом, но постепенно меня оттеснили на второй план.

— Мне надо в туалет, — нарушила затянувшуюся паузу Ирма Бейтс.

— Потерпишь, — ответил я.

Сильвия рассмеялась.

— Слово надо держать, — продолжил я. — Я обещал рассказать вам о своей сексуальной жизни. Собственно, рассказывать особенно не о чем, если вы не умеете читать по ладони. Однако есть одна история, которая может показаться вам интересной.

Сара Пастерн зевнула, и я едва подавил желание прострелить ей голову. Но номер два должен прилагать больше усилий, как сказано в рекламных объявлениях торговцев подержанными автомобилями. Некоторые ездят быстрее, но Декер высосет все психоокурки из пепельниц ваших мозгов.

Я внезапно вспомнил песню «Битлз», начинающуюся со слов «Я прочитал сегодняшние новости…», и приступил к рассказу:

— Летом, перед первым годом обучения в Плейсервиллской средней школе, Джо и я поехали в Бангор, провести уик-энд у брата Джо, который на пару месяцев устроился на работу в городской департамент водоснабжения. Питу Маккеннеди был двадцать один год (как мне казалось, фантастический возраст, потому что думал, что и семнадцать лет — это много), и он учился в университете Мэна, готовясь писать диплом по кафедре английского языка.

Уик-энд сулил самые радужные надежды. В пятницу вечером я напился, впервые в жизни, вместе с Питом, Джо и одним или двумя друзьями Пита, а наутро у меня даже не было похмелья. Пит по субботам не работал, поэтому повез нас в кампус и устроил небольшую экскурсию. Кампус мне понравился, хотя в июле и по субботам число симпатичных студенток, у которых было что посмотреть, снижалось до минимума. Пит сказал нам, что студенты, взявшие летние курсы, уик-энды предпочитают проводить в Причальной бухте или на Чистом озере.

И мы уже собирались возвращаться, когда Пит увидел какого-то парня, плетущегося вдоль залитой солнцем автостоянки.

— Скрэгг! — заорал он. — Эй, Скрэгг!

Скрэгг повернул к нам. Высокий, здоровый, в вымазанных краской линялых джинсах и синей футболке. Песочные усы свисали по обеим сторонам рта, он курил тонкую черную сигару. Пахло от нее как от тлеющего нижнего белья.

— Как все вертится? — спросил он.

— Колесом, — ответил Пит. — Это мой брат, Джо, и его приятель Чарли Декер. Скрэгг Симпсон, — представил он нас друг другу.

— Привет. — Скрэгг пожал нам руки и тут же забыл о нашем существовании. — Что поделываешь вечером, Пит?

— Наверное, пойдем втроем в кино.

— Не делай этого, Пит, — усмехнулся Скрэгг. — Не делай этого, крошка.

— Есть предложение получше? — заулыбался и Пит.

— Дана Коллетт устраивает вечеринку в том кемпинге у Скудик-Пойнта, что принадлежит ее предкам. Там будут сорок миллионов свободных женщин. Прихвати с собой «травки».

— У Джерри Мюллера есть запас?

— Насколько мне известно, все ломится. Иностранная, калифорнийская, местная… чего душа пожелает.

Пит кивнул:

— Мы приедем.

Кивнул и Скрэгг, помахал нам рукой и отбыл, все также волоча ноги. В кампусе, похоже, иначе не передвигались.

— Увидимся, — на прощание бросил он Джо и мне.

Мы поехали к Джерри Мюллеру, по словам Пита, самому крупному торговцу наркотиками в треугольнике Ороно — Олдтаун — Стиллуотер. Я ничем не выдавал своих эмоций, словно ни дня не обходился без «косяка», но внутри все вибрировало от волнения и дурных предчувствий. Помнится, я рисовал себе Джерри сидящим на унитазе, голым, с рукой, перетянутой резиновым жгутом, и шприцем, торчащим из вены. И наблюдающим за возвышением и падением Атлантиды в своем пупке.

Жил он в маленькой квартирке в Олдтауне, который примыкал к кампусу. Достопримечательности городка состоят из бумагоделательного завода, фабрики, изготавливающей каноэ, и двенадцати кабаков, в которых регулярно вспыхивают драки. Есть там еще резервация индейцев, и ее обитатели всегда смотрят на тебя так, словно оценивают, много ли волос растет у тебя на заднице и стоит ли снять с нее скальп.

Как выяснилось, Джерри ничем не походил на злобного вида наркодельцов, принимающих клиентов в аромате благовоний и под музыку Рави Шанкара. Дверь нам открыл невысокий парень, всегда готовый улыбнуться, полностью одетый и в здравом уме. Рави и его Несравненному Ситару он предпочитал коллекцию блугрэсса[26]. Увидев альбомы «Гринбрайэр бойз», я спросил, слышал ли он о братьях Тарр, — я всегда был без ума от блугрэсса и кантри-рока. Так что тема для разговора тут же нашлась. А вот Джо и Пит откровенно скучали, пока Джерри не достал самодельную сигарету в коричневой бумаге.

— Хочешь курнуть? — спросил он Пита.

Пит поднес к сигарете спичку. Запах у дыма был резкий, но приятный. Пит глубоко затянулся, задержал дыхание, потом передал «косяк» Джо. Тот при затяжке закашлялся, так что в легкие практически ничего не попало.

Джерри повернулся ко мне:

— Ты когда-нибудь слушал «Клинч маунтин бойз»?

Я покачал головой:

— Слышал о них.

— Тогда тебе надо послушать. От их музыки все встает.

Он поставил пластинку на стереопроигрыватель. «Косяк» как раз перешел ко мне.

— Ты куришь? — по-отечески спросил Джерри.

Я покачал головой.

— Тогда втягивай дым медленно, а не то зайдешься в кашле.

Я медленно втянул дым. Сладковатый, резкий, сухой. Задержал дыхание и передал «косяк» Джерри. «Клинч маунтин бойз» играли «Блу Ридж брикдаун».

Полчаса спустя мы выкурили еще два «косяка» и слушали «Русские вокруг» в исполнении Флетта и Скраггса. Я уже собирался спросить, когда же проявится действие «травки», но неожиданно для себя понял, что буквально вижу струны банджо. Яркие, длинные, как блестящие под солнцем рельсы, движущиеся взад-вперед. Движущиеся очень быстро, но, сконцентрировавшись, я мог уследить за их перемещениями. Я начал говорить об этом Джо, но он как-то странно посмотрел на меня, и мы оба рассмеялись. А Пит как-то уж чересчур внимательно всматривался в фотографию Ниагарского водопада, висевшую на стене.

У Джерри мы пробыли до пяти часов, а когда уходили, я уже ничего не соображал. Пит купил у Джерри фунт «травы», и мы поехали в Скудик-Пойнт. Джерри проводил нас до дверей, помахал рукой и крикнул мне, чтобы я привез свои пластинки, если вновь приеду к нему.

То было моим последним счастливым воспоминанием.

Потом мы долго ехали вдоль берега. Все заторчавшие, хотя это не мешало Питу вести машину. А вот говорить без глупых смешков мы не могли. Помнится, я спросил Пита, как выглядит эта Дана Коллетт, что устраивает вечеринку, а он лишь хитро подмигнул мне. Я так смеялся, что у меня едва не лопнул живот. А в голове звучал блугрэсс.

Весной Пит побывал на такой же вечеринке, поэтому мы лишь один раз ошиблись с поворотом. Потом нашли нужный и свернули на узкий, усыпанный щебенкой проселок, у съезда на который стояла табличка ЧАСТНАЯ ДОРОГА. За четверть мили мы услышали музыку. Примерно такое расстояние нам и пришлось пройти пешком, потому что дорогу забили автомобили.

Пит первым вылез из машины. Меня охватила неуверенность в себе (частично сказалась «травка», частично моя любовь к самоанализу). Я волновался, а не покажусь ли я слишком молодым и глупым в компании студентов. Такие, как Джерри Мюллер, встречались один на сотню. Я решил держаться поближе к Джо и поменьше раскрывать рот.

Как выяснилось, волновался я понапрасну. Народу в коттедж набилось прорва, но все уже напились, обкурились или отдали должное и первому, и второму. В воздухе стоял тяжелый запах марихуаны, смешанный с запахами вина и разгоряченных тел. Кто-то с кем-то о чем-то говорил, гремела музыка, звенел смех. С потолка свешивались две лампы, красная и синяя.

Скрэгг помахал нам рукой.

— Пит! — завопил кто-то у меня под ухом. Я резко повернулся и чуть не проглотил язык.

Рядом стояла низенькая симпатичная девчушка в самом коротком платье, какое мне доводилось видеть. Ярко-оранжевом, переливающемся под этим необычным освещением.

— Привет, Дана! — Пит пытался перекричать шум. — Это мой брат, Джо, и один из его приятелей, Чарли Декер.

Она сказала «привет» каждому из нас, а потом спросила меня:

— Отличная тусовка, не правда ли?

Когда она двигалась, подол открывал кружевные оборки ее трусиков.

Я ответил, тусовка что надо.

— Что-нибудь привез, Пит?

Пит улыбнулся и протянул ей мешочек с «травкой». Ее глаза засверкали. Стояла она рядом со мной, и ее бедро как бы невзначай прижалось к моему. Я чувствовал ее обнаженное тело. И мне тут же захотелось потрахаться.

— Давай поглядим, что тут у нас.

Мы нашли относительно свободный уголок за одним из стереодинамиков, Дана сняла с книжной полки огромный кальян, который соседствовал с томиками Гессе, Толкина и подборкой «Ридерз Дайджест». Последнее принадлежало родителям, решил я. Курить «травку» через кальян мне понравилось: дым становился не таким резким. Я заторчал тут же. Голова словно наполнилась гелием. Люди подходили и уходили. Всех представляли мне, всем — меня. Имена я тут же забывал. Но больше всего в этом ритуале меня грело следующее: всякий раз, когда кто-то проходил мимо, Дана вскакивала, чтобы схватить за руку его или ее. И всякий раз под вздернувшимся платьем я лицезрел причинное место, обтянутое тонюсенькими нейлоновыми трусиками. Кто-то менял пластинки. Люди появлялись и исчезали. Некоторые, естественно, говорили о Микеланджело, или Теде Кеннеди, или Курте Воннегуте. Какая-то женщина спросила меня, читал ли я книгу Сюзан Браунмиллер «Насильники женщин». Я ответил, что нет. Она сказала, что книга очень крутая. Скрестила пальцы перед глазами, чтобы показать, какая крутая, и отбыла. Я долго изучал постер на дальней стене, изображавший парня в футболке, сидящего перед телевизором. Глаза парня медленно выкатывались из орбит, рот расплылся в широченной улыбке. Надпись гласила: ЧЕ-Е-ЕРТ! ПЯТНИЦА, И Я ОПЯТЬ ОБКУРИЛСЯ!

Я наблюдал за Даной. Она то закидывала ногу на ногу, то раздвигала колени. Из-под трусиков выглядывали лобковые волосы, куда темнее крашеных. Как же мне хотелось потрахаться. Наверное, никогда больше так не захочется. Пенис у меня раздулся до предела. Я уж боялся, не разорвет ли его.

Она повернулась ко мне и внезапно зашептала на ухо. В желудок мне словно плеснули кипятка. Всего мгновением раньше она говорила с Питом и каким-то шутом, которого, я помнил, мне не представили.

— Выходи через дверь черного хода. Вон ту. — Она указала какую.

Я проследил за направлением ее пальца. Да, дверь была. Настоящая дверь, самая желанная дверь на свете. С огромной ручкой. Я хохотнул, убежденный, что наткнулся на очень смешную ассоциацию.

— Ты весь вечер заглядываешь мне под платье. Что бы это значило?

И прежде чем я успел ответить, легонько поцеловала в щеку и подтолкнула к двери.

Я огляделся в поисках Джо, но тот куда-то испарился. Извини, Джо. Я поднялся и услышал, как хрустнули колени. Ноги затекли, потому что я слишком долго сидел в одном положении. Очень хотелось вытащить из-за пояса рубашку, чтобы прикрыть огромную выпуклость на джинсах. Я едва подавлял желание громко расхохотаться и объявить во всеуслышание: Чарлз Эверетт Декер полагает, что в самое ближайшее время он потрахается, и не просто потрахается, а лишится девственности.

Но я ничего такого не сказал, а направился к двери черного хода.

Я так обкурился и пребывал в таком возбуждении, что чуть не свалился на песчаный пляж в двадцати футах внизу. За дверью черного хода чуть ли не сразу начинался обрыв. По лестнице я спускался осторожно, ухватившись за перила. Внизу музыка звучала едва слышно, перекрываемая рокотом прибоя.

В небе сверкал месяц, дул легкий ветерок. От всей этой красоты замирало сердце, и на мгновение я подумал, что попал в черно-белую фотографию. Коттедж наверху и чуть в стороне едва просматривался. Со всех сторон над ним нависали деревья. А впереди лежал Атлантический океан, поблескивающий в лунном свете. Далеко слева я различил остров и задался вопросом, а кто гуляет там этой ночью помимо ветра. От этой мысли мне стало очень одиноко, по телу пробежала дрожь.

Я стащил с ног туфли и ждал ее.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем она пришла. Часов у меня не было, и я выкурил слишком много «травки», чтобы адекватно воспринимать ход времени. Мало-помалу я заволновался.

Что-то пугало меня, то ли силуэты деревьев на фоне темного неба, то ли шум ветра. А может, и сам океан, огромный, неповоротливый, кишащий невидимой жизнью и маленькими точками света на поверхности. Может, тревога шла от холодного песка, на котором стояли мои голые ноги. Может, сказалось совсем не это, а что-то еще, точного ответа у меня нет, но, когда ее рука коснулась моего плеча, у меня уже все упало. Револьвер разрядился.

Дана развернула меня лицом к себе, приподнялась на цыпочки, поцеловала. Я ощущал тепло ее бедер, но теперь не находил в этом ничего приятного.

— Я заметила, как ты смотрел на меня, — говорила она. — Ты будешь нежным? Ты можешь быть нежным?

— Я могу попытаться.

Что за абсурдный ответ. Я коснулся ее грудей. Дана прижала меня к себе. Но эрекции как не бывало.

— Только не говори Питу. — Она повела меня за собой, держа за руку. — Он меня убьет. У нас… любовь.

Она завела меня за лестницу, где траву покрывали ароматные сосновые иголки. Ступени отбрасывали тени на ее тело, когда она снимала платье.

— Это просто безумие. — По голосу чувствовалось, как она возбуждена.

Потом мы улеглись, и я остался без рубашки. Дана занялась ремнем. Но мой член все еще отдыхал. Она погладила меня по животу, потом ее рука скользнула в трусы, и мускулы ног дернулись, не от удовольствия или отвращения, а в ужасе. Рука ее напоминала резину, холодная, какая-то неживая.

— Ну же, — прошептала она. — Давай, давай, давай.

Я старался подумать о чем-то сексуальном, о чем угодно сексуальном. О том, как смотрел под юбку Дарлин Андрейссен в классе самоподготовки, а она знала, что я смотрю, и не возражала. О колоде игральных карт Майнарда Куинна с голыми женщинами на рубашках. О Сэнди Кросс в сексуальном черном нижнем белье, и что-то внизу шевельнулось… но потом сексуальные образы уступили место отцу с охотничьим ножом в руке, рассказывающему о том, как наказывали неверных жен чероки.

(«Что?» — спросил Корки Геролд. Я объяснил, что чероки разрезали неверным женам нос надвое, чтобы еще одна щель появлялась на лице. «Ага», — кивнул Корки, и я продолжил.)

Это решило дело. Начавший было приподниматься член вновь превратился в макаронину. Таким и остался. Несмотря ни на что. Мои джинсы присоединились к рубашке. Трусы оказались на щиколотках. Она извивалась подо мной. Я ощущал жар ее тела. Рукой схватился за член и потряс, словно спрашивая, в чем дело. Но мистер Пенис разговаривать со мной не захотел. Я запустил руку в ее теплую промежность, проведя по лобковым волосам, на удивление похожим на мои, мой палец скользнул в заветную щель. Я думал: Вот это место. Место, о котором мужчины вроде моего отца шутят на охоте или в парикмахерской. За которое убивают. В которое влезают силой. Укради его или ворвись в него. Возьми… или уйди.

— Где же он? — выдохнула Дана. — Где же он? Где?..

Я старался. Но не зря есть бородатая байка о том, как парень пытался засунуть пастилу в бутылочное горлышко. И все это время в ушах стоял рокот прибоя, словно звуковой фон в любовном эпизоде из фильма-мелодрамы.

Тогда я скатился с нее.

— Извини. — Голос у меня сел.

У нее вырвался вздох, вздох раздражения.

— Ничего. Такое случается.

— Со мной нет. — Словно отказ этого агрегата случился впервые за несколько тысяч включений. Высоко-высоко над головой «Роллинг стоунз» и Мик Джаггер надрывались в «Горячей штучке». Судьба сыграла со мной очередную шутку. Холодная опустошенность поглотила меня. Пришло осознание того, что я, несомненно, гомосексуалист. Где-то я прочитал, что для того, чтобы быть гомосексуалистом, не обязательно иметь половые контакты с мужчинами. Ты можешь быть им и не знать этого до тех пор, пока гомик, затаившийся в твоем подсознании, не выскочит наружу, словно мать Нормана Бейтса в «Психо», и ты не запляшешь, накрасившись маминой косметикой и надев мамины туфли.

— Может, оно и к лучшему, — добавила Дана. — Пит…

— Послушай, извини меня.

Она улыбнулась, но, как мне показалось, натянуто. С тех пор я все думаю об этом. Мне бы хотелось верить, что улыбка была настоящей.

— Это все «травка». Я не сомневаюсь: без нее ты мужчина что надо.

— Это точно. — В моем голосе слышалась обреченность.

— Ладно. — Она села. — Я иду наверх. Ты немного побудь здесь, а потом тоже приходи.

Я хотел попросить ее подождать, позволить мне попробовать еще раз, но заранее знал, что ничего у меня не получится, не получится, пока не высохнет океан, а луна не позеленеет. Она натянула платье, застегнула молнию и отбыла, оставив меня под лестницей. Месяц пристально наблюдал за мной, вероятно, хотел увидеть, плачу я или нет. Я не плакал. Какое-то время спустя собрал одежду, стряхнул с нее прошлогодние иголки. Оделся, поднялся по ступеням. Пит и Дана испарились. Джо в углу лобзался с какой-то роскошной девахой. Я сел, дожидаясь, когда закончится вечеринка. Она таки закончилась.

К тому времени, когда мы вернулись в Бангор, заря отработала свою смену и над горизонтом поднялся красный диск солнца. В машине все молчали. Я ужасно устал и не хотел говорить о том, сколько горя принесла мне эта вечеринка. Я чувствовал себя совершенно раздавленным случившимся.

Мы поднялись в квартиру, я лег на диван в гостиной. Последнее, что я запомнил перед тем как заснуть, — полосы солнечного света, пробивающиеся сквозь жалюзи, да маленький коврик у батареи.

Снилось мне Скрипящее Чудище. Так же, как в детстве, я лежал в постели, по стенам и потолку двигались тени ветвей. Только на этот раз Чудище не остановилось у спальни родителей, а приближалось и приближалось, пока с жутким скрипом не распахнулась дверь моей комнаты.

Вошел отец. На руках он держал мать. С разрезанным носом. Кровь замарала ее щеки, как краска войны.

— Хочешь ее? — спросил отец. — На, бери, паршивая никчемность. Бери ее.

Он бросил мать на кровать рядом со мной, я увидел, что она мертва, и с криком проснулся. Член стоял столбом.

Никто не нашелся что сказать, даже Сюзан Брукс. Несказанных слов особо и не осталось. Большинство поглядывали в окна, но и там не находили ничего интересного. Народ разогнали, особой активности не наблюдалось. Я решил, что сексуальная история Сандры лучше моей: в ней присутствовал оргазм.

Тед Джонс по-прежнему буравил меня взглядом (я подумал, что отвращение в нем полностью вытеснила ненависть, и меня это могло только радовать). Сандра Кросс вновь погрузилась в собственный мир. Пэт Фицджеральд мастерил из листа бумаги самолетик.

— Мне надо в туалет! — вновь напомнила о себе Ирма Бейтс.

Я вздохнул. Совсем как Дана Коллетт под лестницей в Скудик-Пойнте.

— Так иди.

Она изумленно вытаращилась на меня. Тед мигнул. Дон Лорди прыснул.

— Ты меня застрелишь.

Я повернулся к ней:

— Надо тебе в сортир или нет?

— Я могу и потерпеть, — надулась она.

Я шумно выдохнул, как мой отец, когда злился.

— Слушай, или ты пойдешь, или перестанешь ерзать на стуле. Не хватает еще лужи на полу.

Корки загоготал. Сара Пастерн ахнула.

Вот тут Ирма поднялась и зашагала к двери. Одно очко я все-таки выиграл: Тед теперь смотрел на нее, а не на меня. У двери она в нерешительности замерла, рука зависла над ручкой. Совсем как человек, которого ударило током, когда он прикоснулся к комнатной антенне, и теперь он решается повторить попытку.

— Ты меня не застрелишь?

— Идешь ты в туалет или нет? — спросил я.

Я сам не знал, застрелю ее или нет. История Сандры оказалась получше моей, и меня это нервировало (а может, я ревновал?). Не знаю уж как, но они начали брать верх. Теперь я чувствовал, что не я держу их в заложниках, а они — меня. Разумеется, о Теде речь не шла. Теда держали мы все.

Может, я собирался застрелить ее. Хуже мне не стало бы. Возможно, в чем-то даже и помогло. Может, я избавился бы от этого безумного ощущения, будто я проснулся посреди очередного кошмара.

Ирма открыла дверь и вышла. Я даже не схватился за лежащий на столе револьвер. Дверь закрылась. Мы слышали ее удаляющиеся по коридору шаги. Она не ускорила шаг, не бросилась бежать. Мы все смотрели на дверь, словно какое-то совершенно фантастическое существо только что сунулось в класс, подмигнуло нам и вновь исчезло.

Лично я испытывал безмерное облегчение, чувство столь тонкое, что едва ли смогу описать его.

Шаги стихли.

Никто не произнес ни слова. Я ждал, что кто-то еще попросится в туалет. Что Ирма Бейтс выскочит из школы прямо на первые полосы сотен газет. Ничего такого не произошло.

Пэт Фицджеральд зашуршал крыльями бумажного самолетика. Очень громко.

— Выброси это дерьмо, — раздраженно бросил Билли Сэйер. — И так уши болят.

Пэт дерьмо выбрасывать не стал. Билли больше ничего не сказал.

Новые шаги, теперь уже приближающиеся.

Я поднял револьвер, нацелил его на дверь. Тед скалился, глядя на меня, думаю, даже не подозревая об этом. Я посмотрел на его лицо, гладкие щеки, лоб, за которым копились воспоминания о летних клубах, танцах, автомобилях, груди Сандры, где царили хладнокровие и общепринятые моральные нормы. И внезапно понял, каким он должен быть, мой последний сегодняшний приказ. Возможно, единственный за сегодня приказ. Более того, я знал, что глаз Теда — глаз ястреба, а рука тверда как камень. Он мог бы быть моим отцом, только это не имело ни малейшего значения. Его и Теда роднили отстраненность и олимпийское спокойствие: не люди — боги. Но руки мои слишком устали, чтобы крушить храмы. Я никогда не тянул на Самсона.

Его глаза, такие ясные, такие уверенные в себе, четко видящие цель, — глаза политика.

Пятью минутами раньше звук шагов меня бы порадовал, вы понимаете? Пятью минутами раньше я бы эти шаги только приветствовал, положил бы револьвер на стол, поднялся бы им навстречу, может, бросив прощальный взгляд на людей, которых оставлял за спиной. Но теперь эти самые шаги испугали меня. Я боялся, что Филбрик принял мое предложение, что он пришел, чтобы нарушить естественный ход вещей и не дать довести дело до конца.

Тед Джонс скалился.

Остальные ждали, не сводя глаз с двери. Пальцы Пэта застыли на бумажном самолетике. Рот Дика Кина приоткрылся, и впервые я заметил, что он таки похож на своего брата Дуболома с пограничным Ай-Кью, который окончил Плейсервиллскую среднюю школу после долгих шести лет. Сейчас он продолжал образование в тюрьме штата, в Томастоне, готовил докторскую диссертацию по техническому обслуживанию стиральных машин и затачиванию ложек.

Тень легла на панель из матового стекла. Я еще выше поднял револьвер, положил палец на спусковой крючок. Уголком правого глаза я видел, как класс, затаив дыхание, следит за мной, словно смотрит новый фильм о Джеймсе Бонде.

Из моего горла вырвался сдавленный хрип.

Дверь открылась, вошла Ирма Бейтс. Огляделась, ее явно не радовало, что на ней скрестились все взгляды. Джордж Йенник загоготал:

— Догадайтесь, кто придет к обеду.

Никто его не поддержал, шутка показалась смешной только Джорджу. Остальные просто таращились на Ирму.

— Чего вы так на меня смотрите? — раздраженно бросила она, держась за ручку двери. — Людям приходится справлять естественную нужду. Разве вы этого не знаете?

Она захлопнула дверь, прошла к своему столу, села.

До полудня оставалось несколько минут.

Френк Филбрик вышел на связь в точно назначенное время. В полдень раздался щелчок. И пыхтел он не так сильно, как раньше. Может, хотел успокоить меня. А может, решил воспользоваться моим советом. На свете всякое случается. Бог знает.

— Декер?

— Здесь.

— Слушай, это был случайный выстрел. Один из моих людей из Льюистона…

— Давай не будем об этом, Френк. Ты ставишь в неловкое положение меня и тех, кто сидит сейчас передо мной. Они все видели и понимают, что к чему. Если у тебя в голове больше одной извилины, а я думаю, это так, тебе, наверное, и самому противно такое говорить.

Пауза. Возможно, он успокаивал нервы.

— Ладно. Так чего ты хочешь?

— Совсем ничего. Все выйдут отсюда в час дня. Ровно, — я взглянул на настенные часы, — …через пятьдесят семь минут. Без задержки. Я это гарантирую.

— Почему не сейчас?

Я оглядел всех. Они смотрели на меня. Мы словно заключили контракт, скрепленный чьей-то кровью.

— Есть у нас одно дельце, — ответил я, тщательно подбирая слова. — Нам надо его закончить.

— Какое?

— Тебя это не касается. Но мы все знаем, о чем речь.

Ни в одной паре глаз я не заметил недоумения. Они знали, это точно. Оно и к лучшему, значит, удастся сэкономить время и силы. Я уже чертовски устал.

— Теперь слушай внимательно, Филбрик, — продолжил я, — чтобы потом никто не заявлял, будто чего-то недопонял, когда я объяснял последний акт нашей маленькой комедии. Через три минуты кто-нибудь опустит все шторы.

— Не пойдет, Декер. — Голос его звучал очень решительно.

Я присвистнул. Ну что за человек! Говоришь ему, говоришь, а он опять за свое.

— Когда же до тебя дойдет, что парадом командую я? — спросил я его. — Шторы будет опускать кто-то другой, Филбрик, не я. Поэтому, если ты отдашь приказ стрелять, можешь пришпилить свою полицейскую бляху на задницу и распрощаться с ними обеими.

Нет ответа.

— Молчание означает согласие, — с наигранной веселостью продолжил я. — Я не собираюсь подглядывать за вами, но и вам не советую суетиться. Если попытаетесь пойти на штурм, кое-кто из моих одноклассников может пострадать. Если будете сидеть тихо, все выйдут невредимыми, а ты останешься тем самым бравым полисменом, каким все тебя знают. Как насчет этого?

Долгая пауза.

— Будь я проклят, но ты действительно свихнулся.

— Как насчет этого?

— Откуда мне знать, что ты не передумаешь, Декер? Вдруг ты перенесешь срок на два часа? На три?

— Как насчет этого? — не отступался я.

Вновь пауза.

— Хорошо. Но если ты причинишь вред кому-нибудь из детей…

— Ты лишишь меня звания юного зенитчика. Я знаю. Уходи, Френк.

Я чувствовал, что ему хочется сказать что-то приятное, ласковое, может, даже остроумное, произнести слова, которые прославят его в веках, к примеру: «А не пойти ли тебе на хрен, Декер?» или «Засунь, сам знаешь что, себе в задницу, Декер», но он не решался. В конце концов в классе сидели молоденькие девушки.

— Час дня, — повторил он, отключил аппарат внутренней связи, а мгновение спустя уже шагал по траве.

— Какие новые грязные фантазии мы помастурбируем теперь, Чарли? — все еще скалясь, спросил Тед.

— Почему бы тебе не помолчать, Тед? — осведомился Хэрмон Джексон.

— Кто опустит шторы? — спросил я. Поднялось несколько рук. Я кивнул Мелвину Томасу. — Только не суетись. Они скорее всего нервничают.

Мелвин не суетился. Медленно, одну за одной, опустил парусиновые шторы. Класс погрузился в полумрак. В углах сгустились тени, похожие на голодных летучих мышей. Тени эти пугали меня.

Я повернулся к Танис Гэннон, которая сидела ближе всех к двери.

— Тебя не затруднит зажечь свет?

Она застенчиво улыбнулась, прямо-таки как дебютантка бала, встала, шагнула к выключателям. Чуть позже класс залил холодный свет флюоресцентных ламп, который нравился мне ничуть не больше теней. Я жаждал солнечного света, синего неба, но ничего не сказал. Чего зря сотрясать воздух. Танис села, аккуратно расправив юбку на коленях.

— Воспользовавшись фразеологией Теда, есть только одна фантазия, которую мы должны помастурбировать вместе, вернее, две половинки одного целого, если взглянуть с другой стороны. Это история мистера Карлсона, нашего преподавателя химии и физики, история, которую старине Тому Денверу удалось скрыть от газетчиков, но которая, как пишут в книгах, останется в наших сердцах.

Речь пойдет и о том, как сложились мои отношения с отцом после того, как меня временно отстранили от школьных занятий.

Я смотрел на них, а в голове начинала ворочаться боль. По всему выходило, что парадом командовал уже не я. Я напоминал Микки-Мауса в роли ученика волшебника, в знаменитом рисованном фильме Уолтера Диснея «Фантазия». Я оживил щетки, но где найти доброго старого волшебника, знающего заветное заклинание, которое может вновь погрузить их в сон?

Глупо, глупо.

Образы мелькали перед моим мысленным взором. Сотни образов, обрывки снов, обрывки реальности. Безумие есть неспособность видеть швы, соединяющие бред и явь. Я предполагал, что у меня еще есть шанс проснуться в своей постели, в безопасности, пусть наполовину, но в своем уме, еще не шагнув (пока не шагнув) в черную пропасть, а все персонажи этого ночного кошмара вернутся в отведенные им моим подсознанием гримерные. Но не очень на это рассчитывал.

Коричневые руки Пэта Фицджеральда вновь принялись за бумажный самолетик.

Я заговорил:

— Причин, побудивших меня носить в школу разводной ключ, не имелось.

Даже теперь, после всего случившегося, не могу вычленить главную причину. Желудок болел все время, и мне частенько казалось, что кто-то хочет затеять со мной драку, хотя на самом деле такого желания ни у кого не возникало. Я боялся, что потеряю сознание во время занятий физкультурой, а очнувшись, увижу, что все стоят кружком, тычут в меня пальцами и смеются… а может, все гоняют шкурку. Спал я плохо. Я видел странные сны, и это меня пугало, потому что среди них хватало снов эротических, но только не тех, после которых должно просыпаться с мокрой простыней. В одном сне я шел по подвалу старого замка, совсем как в каком-то фильме «Юниверсал пикчерз». Там стоял гроб без крышки. Заглянув в гроб, я увидел, что в нем лежит отец, скрестив руки на груди. Аккуратно одетый, в парадной морской форме, с загнанной в задницу палкой. Он открыл глаза и улыбнулся мне. Зубы превратились в клыки. В другом сне мать делала мне клизму, и я умолял ее поспешить, потому что Джо ждал меня на улице. Только Джо оказался рядом, выглядывал из-за плеча матери, а его руки охаживали ее груди, пока она сжимала красную резиновую колбочку, закачивая мне в задницу мыльную воду. Были и другие сны, с тысячами персонажей, но о них мне говорить не хочется. Это уже из репертуара Наполеона XIV.

Разводной ключ я нашел в гараже, в старом ящике для инструментов. Не очень большой, с ржавой головкой на одном торце. Но довольно-таки тяжелый. Нашел я его зимой, когда ходил в школу в широком толстом свитере. Одна моя тетушка дарила мне по два таких свитера в год, на день рождения и на Рождество. Вязала она их сама, и они всегда доходили мне чуть ли не до колен. Поэтому я начал носить ключ в заднем кармане брюк. И более с ним не расставался. Куда я — туда и он. Если кто это и заметил, то не сказал ни слова. Выдавались дни, когда я приходил домой, словно перетянутая гитарная струна. Я здоровался с мамой, поднимался к себе и плакал или смеялся в подушку до тех пор, пока не чувствовал, что сейчас разорвусь. Меня это пугало. Если такое случается, значит, тебе пора в дурдом.

Мистера Карлсона я едва не убил третьего марта. Шел дождь, смывая последние остатки снега. Полагаю, я должен рассказывать, что произошло, потому что вы все при этом присутствовали. Разводной ключ, как всегда, лежал в заднем кармане. Карлсон вызвал меня к доске, а я этого терпеть не мог… с химией я был не в ладах. Он заставлял меня обливаться потом всякий раз, когда мне приходилось выходить к доске.

В задаче речь шла о движении тела по наклонной плоскости. Условие я, естественно, забыл, но помнил, что ничего у меня не получилось. Я еще злился, что он превратил меня в посмешище, заставив перед всеми разбираться с телом на наклонной плоскости, то есть решать задачу скорее из области физики. Наверное, он не успел решить ее на прошлом уроке. А потом начал издеваться надо мной. Спросил, помню ли я, сколько будет дважды два. Слышал ли я о делении в столбик, прекрасном изобретении, добавил он, незаменимом для молодых. Когда я ошибся в третий раз, то услышал от него: «Это прекрасно, Чарли. Просто прекрасно». Произнес он эти слова с интонациями Дикки Кэбла. Настолько точными, что я невольно повернулся к нему, чтобы посмотреть, не появился ли на его месте Дикки Кэбл. Настолько точными, что я автоматически полез в задний карман брюк за разводным ключом, даже не подумав об этом. Желудок скрутило, и я собрался, наклонившись вперед, похвалиться съеденными пирожными.

Ключ выскользнул у меня из пальцев и упал на пол.

Мистер Карлсон посмотрел на него.

— А что это у нас? — спросил он и потянулся к разводному ключу.

— Не трогайте. — Я первым схватил ключ.

Он протянул руку:

— Дай мне посмотреть на него, Чарли.

Меня словно раздирало в разные стороны. Одна часть моего мозга кричала на меня… да, буквально кричала, как ребенок в темной комнате, где к нему подступали страшные чудища.

— Нет, — отрезал я.

И все смотрели на меня. Не просто смотрели — глазели.

— Ты можешь отдать его мне или мистеру Денверу.

И тут со мной приключилось нечто забавное… Только, обдумывая случившееся, я понимаю, что ничего забавного в этом не было. Должно быть, в каждом из нас есть черта, очень четкая черта, вроде той, что отделяет дневную сторону планеты от ночной. Я думаю, зовется она терминатор. Очень, знаете ли, удачное название. Потому что в какой-то момент я выпрыгивал из штанов, а вот в следующий моему хладнокровию мог бы позавидовать огурец.

— Я дам его вам, худенький вы наш. — Я стукнул головкой по раскрытой ладони. — А зачем он вам?

Он посмотрел на меня, поджав губы. И стал похож на жука, с насаженными на нос очками в тяжелой роговой оправе. Очень глупого жука. При этой мысли я улыбнулся. И вновь стукнул головкой по ладони.

— Хорошо, Чарли, давай мне эту штуковину и иди в приемную директора. Я поднимусь туда после урока.

— Нажрись дерьма, — ответил я и взмахнул ключом. Он ударил по грифельной доске, выбивая черные осколки. На головку ключа осела желтоватая меловая пыль, но других повреждений от удара он не получил. Мистера Карлсона, наоборот, перекосило, словно я ударил его мать, а не гребаную классную доску. Вот когда он показал всем свое истинное лицо, это я вам могу гарантировать. Я ударил по доске еще раз. И еще.

— Чарли!

— До чего же хорошо… размазать твое мясо… по миссисипской грязи… — пропел я, охаживая классную доску. При каждом ударе мистер Карлсон подпрыгивал. При каждом прыжке мистера Карлсона мне становилось все лучше. Типичный механизм переноса отрицательной аффективной заряженности, доложу я вам. Мотайте на ус. Безумный бомбист, этот бедолага из Уотербери, штат Коннектикут, должно быть, лучше всех приспособился к реалиям последней четверти столетия.

— Чарли, я прослежу, чтобы тебя отстранили…

Я чуть развернулся, шарахнул по деревянному выступу, на котором лежали мелки и губки. В доске уже зияла приличная дыра. Мелки и губки полетели на пол, оставляя за собой шлейф пыли. Я как раз думал о том, что справиться можно не только с доской, но и с кем угодно, главное, найти подходящую дубинку, когда мистер Карлсон схватил меня.

Я повернулся к нему и ударил. Один раз. Хлынула кровища. Он рухнул на пол, очки в роговой оправе соскочили с носа и скользили по полу футов восемь. Думаю, тут я и очнулся: от вида очков, скользящих по засыпанному меловой пылью полу. Без них лицо его стало голым и беззащитным, так, наверное, он выглядел только во сне. Я бросил ключ на пол и вышел из класса не оглядываясь. Поднялся в дирекцию и рассказал о том, что натворил.

Джерри Кессерлинг увез меня в патрульной машине, а мистера Карлсона отправили в центральную больницу штата Мэн. Рентген обнаружил трещину в черепе. Насколько мне известно, они вытащили из мозга четыре осколка. Еще пару дюжин, и осколков хватило бы, чтобы выложить слово КОЗЕЛ, закрепить их авиационным клеем и подарить ему на день рождения с моими наилучшими пожеланиями.

Потом начались бесконечные беседы. С отцом, со стариной Томом, с Доном Грейсом, с каждым поодиночке и в различных сочетаниях. Я беседовал со всеми, за исключением разве что мистера Фазо, дворника. Мой отец держался с восхитительным достоинством (мать не выходила из дома, пила транквилизаторы), но всякий раз в ходе душещипательных бесед я чувствовал на себе его ледяной взгляд и знал, что у нас идет отдельный разговор. Он с радостью убил бы меня собственными руками. В менее цивилизованные времена этим бы дело и закончилось.

Я трогательно извинялся перед забинтованным мистером Карлсоном и его сверлившей меня злобным взглядом женой («…оказался чем-то расстроен… был сам не свой… не могу выразить словами, как я сожалею…»), но сам не получил извинений за те издевательства, которым подвергался на уроках химии, когда на глазах у всех обливался потом у доски. Не извинялись передо мной ни Дикки Кэбл, ни Дана Коллетт. Не извинилось и домашнее Скрипящее Чудище, которое процедило сквозь зубы по дороге из больницы, что хочет видеть меня в гараже после того, как я переоденусь.

Я думал об этом, меняя пиджак спортивного покроя и лучшие брюки на джинсы и футболку. Думал о том, чтобы не идти в гараж, а направить свои стопы к шоссе. Думал о том, чтобы навсегда уйти из дома. Но что-то мне мешало. Меня выпустили под расписку. Я провел пять часов в камере предварительного заключения в плейсервиллском полицейском участке, пока мои отец и истеричная мамаша («Почему ты это сделал, Чарли? Почему? Почему?») договаривались о внесении залога: обвинения, по взаимной договоренности школы, копов и мистера Карлсона (не его жены, она надеялась, что меня упекут лет на десять), с меня сняли позже.

Так или иначе, я решил, что нам с отцом надо объясниться. И пошел в гараж.

Затхлое, пропахшее маслом место, где поддерживался идеальный порядок. Как на корабле. Тут он попадал в родную стихию. Здесь все лежало где положено. Газонокосилка приткнулась у стены. Садовые инструменты висели на крюках. Гвозди и шурупы каждого размера имели отдельный ящик. Тут же хранились и аккуратно перевязанные подшивки старых журналов: «Эргози», «Блулук», «Тру», субботнего приложения к «Ивнинг пост». Центральное место, естественно, занимала газонокосилка.

Отец переоделся в старые форменные штаны и охотничью куртку. Впервые я заметил, как он постарел. Появилось брюшко, вот они, обильные возлияния в пивной, на носу фиолетовой сеткой проступили сосуды, морщины у рта и глаз стали глубже.

— Что делает твоя мать? — спросил он.

— Спит, — ответил я.

Она теперь много спала, с помощью либриума. От этих таблеток пересыхало в горле, а изо рта шел неприятный запах, словно от прокисшего сна.

— Хорошо, — кивнул он. — Это нам на руку, не так ли?

И начал вытаскивать ремень.

— Сейчас я сдеру шкуру с твоей задницы.

— Нет, — мотнул головой я. — Не сдерешь.

Он застыл, не вытащив ремень и наполовину.

— Что?

— Если ты попытаешься ударить меня, я отберу его у тебя. — Мой голос дрожал. — И отплачу тебе за тот случай, когда в детстве ты швырнул меня на землю, а потом солгал матери. Отплачу за все удары по лицу, которыми ты награждал меня всякий раз, когда я делал что-то не так, не давая исправиться. Отплачу за ту охоту, когда ты сказал, что разрежешь ей нос надвое, если поймаешь с другим мужчиной.

Он смертельно побледнел. Теперь задрожал и его голос:

— Бездушный, бесхребетный слизняк. Неужели ты думаешь, что сможешь переложить всю вину на меня? Можешь говорить это психоаналитику, если тебе того хочется, тому, что с трубкой. А со мной у тебя ничего не выйдет.

— Ты смердишь. Ты просрал семейное счастье и единственного ребенка. Попытайся ударить меня, если думаешь, что у тебя получится. Меня выгнали из школы. Твоя жена не может жить без таблеток. А у тебя не осталось других желаний, кроме как найти что-нибудь выпить. — Я плакал. — Попытайся ударить меня, козел вонючий.

— Тебе бы помолчать, Чарли, — прорычал он. — Пока я хочу только наказать тебя. Смотри, чтобы у меня не возникло желания убить.

— Валяй. — Слезы полились еще сильнее. — Я-то хочу убить тебя уже тринадцать лет. Я тебя ненавижу. Чтоб ты провалился.

И он двинулся на меня, словно персонаж из фильма об угнетении негров, намотав один конец ремня на руку, второй конец, с пряжкой, болтался в воздухе. Махнул ремнем, но я нырком ушел от удара. Пряжка просвистела над моим плечом и ударилась о газонокосилку, содрав краску. Он зажал зубами кончик языка, глаза вылезли из орбит. Выглядел он точно так же, как в тот день, когда я разбил стекла во вторых рамах. Внезапно я задался вопросом: а не так ли он выглядел, когда трахал мать? Неужели она видела его таким, когда он вминал ее в кровать? Мысль эта настолько поразила меня, наполнила таким отвращением, что я забыл уйти от следующего удара.

Пряжка ребром прошлась по лицу, разрывая щеку. Потекла кровь. Мне показалось, будто часть лица и шею окатило теплой водой.

— Господи, — выдохнул он. — Господи, Чарли.

Один мой глаз наполнился слезами, зато второй видел, как он приближается ко мне. Я шагнул ему навстречу, схватил за свободный конец ремня, дернул. Он этого не ожидал, потерял равновесие, чтобы не упасть, отступил назад, но я подставил ногу, он споткнулся об нее и упал на бетонный, заляпанный маслом пол. Может, он забыл, что мне уже не четыре года. И не девять, когда я не мог заставить себя выйти из палатки и отлить, пока он трепался с друзьями. Может, он забыл, а может, и не знал, что маленькие мальчики вырастают, помня каждый удар и каждое злое слово, что они вырастают с желанием сожрать родителей заживо.

Хрип вырвался у него из горла, когда он ударился о бетон. Он выставил руки, чтобы смягчить удар, так что ремень остался у меня. Я сложил его пополам и со всего маху вмазал по широкой, обтянутой хаки заднице. Раздался смачный хлопок, он вскрикнул, думаю, не от боли, а от неожиданности, и я улыбнулся. Улыбка эта болью отозвалась в щеке. Щеку он мне разделал.

Он медленно поднялся:

— Чарли, положи ремень. Позволь отвезти тебя к доктору, чтобы он наложил швы.

— Тебе пора отдавать честь новобранцам, раз твой сын может сбить тебя с ног, — бросил я.

Он озверел и прыгнул на меня, а я ударил его пряжкой по лицу. Он закрыл лицо руками, я отшвырнул ремень и со всей силы врезал ему в живот. Из него вышел воздух, он согнулся пополам. Живот-то был мягкий, мягче, чем казалось со стороны. Я не знаю, что почувствовал в тот момент — отвращение или жалость. Но понял, что человек, которого я хотел ударить, мне недоступен, он отгородился от меня барьером лет.

Он выпрямился, бледный, с гримасой боли. На лбу краснела отметина от пряжки.

— Ладно. — Он повернулся и ухватил со стены кочергу. — Раз уж ты этого хочешь.

— Именно этого и хочу, — ответил я, отступив к стене и сдернув с нее топор. — Один шаг, и я отрублю тебе голову.

Мы постояли, соображая, действительно ли мы этого хотим. Потом он вернул на место кочергу, а я — топор. Сделали мы это не от любви друг к другу, любви не было и в помине. Он не сказал: Если б у тебя хватило мужества поступить так пять лет назад, нынче ничего бы не случилось, сынок… пойдем, я отвезу тебя в «Голан» и куплю тебе пива. И я не стал извиняться. Все произошло, потому что я уже вырос, так уж получилось. А слова ничего не меняли. Если уж мне пришлось убивать, я бы хотел убить его. А мое нападение на мистера Карлсона — типичный пример аномально направленной агрессии.

— Пошли. Тебе надо зашить щеку.

— Я могу и сам поехать.

— Я тебя отвезу.

Он отвез. Мы поехали в травмпункт, в Брансуик, и врач наложил на мою щеку шесть швов. Я сказал ему, что споткнулся о поленницу в гараже и поранил щеку о каминную решетку, которую красил отец. То же самое мы сказали и маме. И поставили точку. Мы больше об этом не говорили. С тех пор он никогда не пытался вразумлять меня, что-то советовать. Мы жили в одном доме, но обходили друг друга стороной, словно два старых кота. Мне представлялось, что его это вполне устраивало.

Во вторую неделю апреля мне разрешили вернуться в школу, предупредив, что рассмотрение моего дела еще продолжается, а потому я должен каждый день видеться с мистером Грейсом. Они вели себя так, будто оказывают мне большую услугу. Хороша услуга. Сделать из меня подопытного кролика.

Потребовалось немного времени, чтобы я опять взорвался. В коридорах я постоянно ловил брошенные на меня взгляды. Я знал, что в учительской говорят только обо мне. За исключением Джо, все сторонились меня. И я не очень-то откровенничал с Грейсом.

Да, старички, на этот раз все изменялось быстро, от плохого к худшему. Но я всегда схватывал все на лету и не забываю тех уроков, которые хорошо выучил. Я, например, помню, что справиться можно с любым, главное, взять в руки подходящую дубинку. Мой отец схватил кочергу с расчетом размозжить мне голову, но я взялся за топор, и он положил кочергу на место.

Я никогда больше не видел того разводного ключа, да и хрен с ним. Нужды в нем больше не было, потому что дубинка из него получилась недостаточно большая. О том, что у отца в столе лежит револьвер, я знал лет десять. С конца апреля я стал носить его в школу.

Я взглянул на настенные часы. Половина первого. Собрал волю в кулак и приготовился к финальному броску.

— Тем и заканчивается короткая, но суровая сага Чарлза Эверетта Декера. Есть вопросы?

— Мне очень жаль тебя, Чарли, — раздался в притихшем классе голос Сюзан Брукс. Словно ударил погребальный колокол.

Дон Лорди смотрел на меня голодным взглядом, заставив второй раз за день вспомнить фильм «Челюсти». Сильвия докуривала последнюю сигарету. Пэт Фицджеральд все возился с самолетиком, выглаживал крылья, его лицо превратилось в деревянную маску. Сандра Кросс по-прежнему пребывала в мире грез. Даже Тед Джонс думал о чем-то своем, возможно, о двери, которую забыл запереть на задвижку в десятилетнем возрасте, или о собаке, которую когда-то пнул.

— Если с этим все ясно, давайте покончим с последним оставшимся нам делом, чем и завершим наше совместное пребывание в этом классе, — прервал я затягивающуюся паузу. — Вы чему-нибудь сегодня научились? Кто скажет, чем нам осталось заняться? Давайте посмотрим.

Я наблюдал за ними. Никакой реакции. Я боялся, что ничего из этого не выйдет. Все такие зажатые, такие замороженные. Когда тебе пять лет и тебе больно, ты поднимаешь крик на весь мир. В десять ты хнычешь. А к пятнадцати начинаешь есть запретные яблоки, которые растут на дереве боли в твоей душе. Таков уж западный путь развития. Ты начинаешь зажимать рот руками, чтобы заглушить крики. Кровит у тебя внутри. Но они повзрослели еще на несколько лет и…

Тут Свин оторвался от своего карандаша. Улыбнулся хищно, как хорек. И его рука медленно потянулась вверх, пальцы по-прежнему сжимали дешевый пишущий инструмент. Я шумно выдохнул. Разумеется, мысленно.

С остальными дело пошло веселее. Началась цепная реакция.

Следующей подняла руку Сюзан Брукс. Затем Сандра, Грейс Станнер, очень изящно, Ирма Бейтс. Корки. Дон. Пэт. Сара Пастерн. Кто-то улыбался, у большинства лица оставались серьезными. Танис. Нэнси Каскин. Дик Кин и Майк Гейвин, оба игроки плейсервиллских «Гончих». Джордж и Хэрмон, заядлые шахматисты. Мелвин Томас. Энн Ласки. В конце концов руки подняли все, кроме одного.

Я вызвал Кэрол, потому что решил, что она это заслужила. Казалось, ей переход через терминатор дастся труднее, чем остальным, но она переступила черту легко и непринужденно, как девушка снимает одежду в кустах на школьном пикнике после наступления сумерек.

— Кэрол? Каков ответ?

Она подумала, как лучше сформулировать его. Приложила палец к ямочке у рта, насупила брови.

— Мы должны помочь. Мы должны помочь Теду осознать, в чем он не прав.

Я счел, что с поставленной задачей она справилась блестяще.

— Спасибо тебе, Кэрол.

Она покраснела.

Я посмотрел на Теда, который уже вернулся в настоящее. Он вновь таращился на меня, теперь уже в полном недоумении.

— Думаю, будет лучше, если я возьму на себя функции и судьи, и прокурора. Остальные могут быть свидетелями, а подсудимый, естественно, ты, Тед.

Тед дико расхохотался.

— Судьей и прокурором, значит? О Господи, Чарли! Да за кого ты себя принимаешь? Ты же совершенно обезумел.

— Тебе есть что сказать? — спросил я его.

— Со мной у тебя ничего не выйдет, Чарли. Ничего я говорить не буду. Поберегу дыхание до того момента, как мы выйдем отсюда. — Он оглядел одноклассников, обвиняя их в сговоре, не доверяя им. — Вот тогда мне будет что сказать.

— Ты знаешь, как поступают с предателями, Рокко, — произнес я грубым голосом Джимми Кэгни. Резко поднял револьвер, прицелился ему в голову и рявкнул: — БАХ!

Тед от неожиданности подпрыгнул.

Энн Ласки весело рассмеялась.

— Заткнись! — напустился на нее Тед.

— Не тебе говорить мне заткнись, — отрезала она. — Чего ты боишься?

— Чего?.. — У него отвисла челюсть. Глаза вылезли из орбит. В этот момент я даже пожалел его. В Библии сказано, что змей искушал Еву яблоком.

А что бы случилось, если б его вынудили съесть это самое яблоко?

Тед приподнялся со стула, дрожа всем телом.

— Чего я?.. Чего я?.. — Он тыкал ходившим из стороны в сторону пальцем в Энн, а та сидела спокойная, уверенная в себе. — ТЫ ГЛУПАЯ СУКА! У НЕГО РЕВОЛЬВЕР! ОН ЧОКНУЛСЯ! ОН ЗАСТРЕЛИЛ ДВУХ ЧЕЛОВЕК! ОН ДЕРЖИТ НАС ЗДЕСЬ!

— Меня он не держит, — возразила Ирма. — Я могу выйти прямо сейчас.

— Мы узнали о себе что-то важное, Тед, — холодно добавила Сюзан. — Не думаю, что ты поступаешь правильно, замыкаясь в себе, пытаясь продемонстрировать свое превосходство. Неужели ты не понимаешь, что этот день может стать самым значительным в нашей жизни?

— Он убийца, — стоял на своем Тед. — Он убил двух человек. Это не телефильм. Эти люди не смогут подняться и уйти в гримерные, чтобы готовиться к следующему эпизоду. Они действительно мертвы. Он их убил.

— Душегуб! — внезапно прошипел Свин.

— Ты решил, что тебе все сойдет с рук? — спросил Дик Кин. — А тут из тебя начали вытрясать дерьмо, так? Ты же не рассчитывал, что кто-либо узнает насчет Сэнди? А твоя мать? Ты о ней подумал? Или ты видишь себя рыцарем на белом коне? Я скажу тебе, кто ты. Ты членосос.

— Свидетельствую! Свидетельствую! — радостно закричала Грейс, замахав рукой. — Тед Джонс покупает журналы с голыми бабенками. Я видела у него «Варьете» Ронни.

— Много сливаешь, Тед? — спросил Хэрмон. С грязной ухмылкой.

— А ведь в скаутах ходил командиром, — с упреком вставил Пэт.

Тед отпрянул от них, как медведь, привязанный к столбу на деревенской площади.

— Я не онанирую! — проорал он.

— Свежо предание, — хмыкнул Корки.

— Готова спорить, в постели ты дерьмо. — Сильвия посмотрела на Сандру. — Дерьмо он в постели?

— В постели не знаю. Мы были в машине. И все кончилось очень быстро…

— Да, так я и думала.

— Ладно. — Тед встал. Лицо его блестело от пота. — Я ухожу. Вы все свихнулись. Я скажу им… — Он замолчал, потом кивнул, в чем-то убеждая себя. — О матери сказал зря. Я, конечно, так не думаю. — Он сглотнул слюну. — Ты можешь застрелить меня, Чарли, но не остановить. Я ухожу.

Я положил револьвер на стол.

— У меня нет ни малейшего желания застрелить тебя, Тед. Но позволь заметить тебе, что ты еще не выполнил свой долг.

— Это точно, — кивнул Дик, а когда Тед ступил из-за стола в проход и сделал два шага, бросился за ним и схватил за шею. На лице Теда отразилось недоумение.

— Ты чего, Дик?

— Я-то ничего, а ты сукин сын.

Тед попытался двинуть ему локтем в живот, но Пэт уже держал его за одну руку, а Джордж Йенник за другую.

Сандра Кросс медленно поднялась, направилась к нему, потупив глаза, прямо-таки девушка на сельской дороге. Я предчувствовал, что должно произойти. Так летом доносящиеся издалека раскаты грома предвещают ливень… а то и град.

Сандра остановилась перед ним, усмешка мелькнула на ее лице и исчезла. Она протянула руку, коснулась воротника его рубашки. Мускулы шеи Теда напряглись, он отпрянул. Но Дик, Пэт и Джордж держали его крепко. Сандра взялась за воротник и потянула на себя, отрывая пуговицу за пуговицей. В классе стояла полная тишина, нарушаемая только звуком падающих на пол пуговиц. Майку он не носил. Сандра придвинулась, словно хотела поцеловать его гладкую, без единого волоска грудь, и он плюнул ей в лицо.

Из-за плеча Сандры ухмылялся Свин, придворный шут вступился за королевскую любовницу.

— Я могу выдрать тебе глаза. Ты это знаешь? Выдрать, будто это две оливки! Пух! Пух!

— Отпустите меня! Чарли, прикажи им отпустить…

— Он списывает! — воскликнула Сара Пастерн. — Он всегда заглядывает в мою контрольную на уроках французского.

Сандра все стояла перед ним, убийственная улыбка играла на ее губах. Двумя пальцами правой руки она легонько коснулась стекающей по щеке слюны.

— Получи и ты, красавчик. — Билли Сэйер на цыпочках подошел к Теду сзади и дернул за волосы.

Тед вскрикнул.

— Он жульничает и с отжиманиями в спортивном зале, — буркнул Дон. — Ты ушел из футбола, потому что у тебя кишка тонка, так?

— Пожалуйста. — Тед смотрел на меня. — Пожалуйста, Чарли. — Он как-то странно заулыбался, глаза наполнились слезами. Сильвия присоединилась к тем, кто стоял вокруг него. Возможно, именно она щекотала его, но я этого не видел.

Они кружили вокруг него в медленном танце, доставлявшем мне несказанное наслаждение. Пальцы щипали, тянули, тыкались, задавались вопросы, высказывались обвинения. Ирма Бейтс засунула указку ему в брюки. Каким-то образом с него сняли рубашку, разорвали надвое и отбросили обе половинки в угол. Энн Ласки начала тереть его переносицу ластиком. Корки не поленился прогуляться до своего стола, порылся в портфеле, достал пузырек с чернилами и вылил их ему на волосы. Руки взметнулись, словно птицы, втирая чернила в кожу.

Тед заплакал, из его рта посыпались несвязные фразы.

— Брат по духу? — спросил Пэт Фицджеральд. Он улыбался, легонько постукивая Теда тетрадью по голым плечам. — Будешь моим братом по духу? Ты об этом? Ты этого хочешь? Так? Так? Будем братьями? Будем братьями по духу?

— Получи свою Серебряную звезду, герой. — Дик поднял колено и расчетливо надавил на бедро Теда.

Тед закричал. Глаза его вылезли из орбит, повернулись ко мне. Глаза лошади, зависшей на высоком барьере.

— Пожалуйста, пож-ж-алуйста, Чарли… пож-ж-жж…

И тут Нэнси Каскин засунула ему в рот кляп из смятых листов бумаги. Он попытался вытолкнуть кляп языком, но Сандра загнала его обратно.

— В следующий раз подумаешь, прежде чем плеваться, — назидательно сказала она.

Хэрмон наклонился и стянул с ноги Теда ботинок. Повозил подошвой по залитым чернилами волосам, а потом приложил ее к груди Теда, оставив на белой коже громадный лиловый отпечаток.

— Вот тебе и звезда!

Кэрол осторожно наступила каблуком на оставшуюся в носке ногу Теда и покрутилась на пятке. Что-то хрустнуло. Тед заверещал.

Вроде бы он о чем-то просил, может, молил, но кляп не позволял разобрать ни слова. Свин неожиданно метнулся к нему и укусил за нос.

Потом в глазах у меня потемнело. А очнулся я, держа револьвер стволом к себе, хотя желания стреляться у меня не было. Но на всякий случай я разрядил револьвер и положил в верхний ящик стола, на журнал миссис Андервуд, в который она аккуратно записывала план каждого урока. Я не сомневался, что ее последний урок прошел совсем не так, как она его планировала.

Они все улыбались Теду, в котором не осталось ничего человеческого. В эти короткие мгновения они выглядели богами, юными, мудрыми и прекрасными. А вот Тед богом не выглядел. По щекам стекали чернила. Переносица кровоточила. Один глаз смотрел куда-то вбок. Изо рта торчала бумага. Воздух с шумом вырывался из ноздрей.

Мне хватило времени, чтобы подумать: Мы это сделали. Мы прошли весь путь до конца.

Они набросились на него.

Перед тем как они ушли, я попросил Корки поднять шторы. Он их поднял, одну за другой. К школе съехались, как мне показалось, сотни патрульных машин, сбежались тысячи людей. До часа дня оставалось три минуты.

От солнечного света болели глаза.

— Прощайте, — сказал я.

— До свидания, — ответила Сандра.

Думаю, они все попрощались со мной, прежде чем выйти за дверь. Их шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Я закрыл глаза и представил себе громадную сороконожку с надписью ГИГАНТЫ ДЖОРДЖИИ на каждой ноге. Когда я вновь открыл глаза, мои одноклассники пересекали изумрудно-зеленую лужайку. Я жалел, что идут они по траве, а не по дорожке. Даже после того, что произошло, к лужайке я питал самые теплые чувства.

И последнее, что мне в них запомнилось: измазанные чернилами руки.

Толпа поглотила их.

Один из репортеров, забыв про осторожность, подбежал к ним.

Последней смешалась с толпой Кэрол Гранджер. Мне показалось, что она оглянулась, но утверждать не берусь. Филбрик направился к школе. Фотовспышки накладывались одна на другую.

Времени оставалось в обрез. Я подошел к Теду, которого усадили у выкрашенной зеленой краской стены. Он сидел, широко разбросав ноги, под доской объявлений, большую часть которой занимали информационные бюллетени Математического общества Америки (их никто никогда не читал), комиксы (по мнению миссис Андервуд, очень смешные) и постер с изображением Бертрана Рассела и цитатой из его сочинений: «Наличие гравитации уже доказывает существование Бога». Но, думаю, любой школьник, знакомый с теорией сотворения мира, мог бы сказать Бертрану, что никакой гравитации нет и в помине: просто земля притягивает к себе.

Я присел на корточки рядом с Тедом. Вытащил бумажный кляп изо рта, положил на пол. Тед начал что-то бормотать.

— Тед.

Он смотрел мимо меня, за мое плечо.

— Тед, — повторил я, легонько похлопав по щеке.

Он отпрянул, вжавшись в стену, бешено вращая глазами.

— Тебе станет лучше, — пообещал я. — Ты полностью забудешь этот день.

Тед что-то промяукал.

— А может, и нет. Может, с него ты начнешь новую жизнь, Тед. Попытайся. Или это невозможно?

Так и вышло. Для нас обоих. А близость к Теду еще и нервировала меня.

Включился аппарат внутренней связи. Филбрик. Опять он пыхтел и фыркал.

— Декер?

— Весь внимание.

— Выходи с поднятыми руками.

Я вздохнул.

— Лучше бы тебе прийти и забрать меня, старина. Я что-то устал. Психоанализ отнимает все силы.

— Хорошо. — В голосе зазвучали жесткие нотки. — Через минуту класс забросают гранатами со слезоточивым газом.

— Вот это зря. — Я посмотрел на Теда, а тот продолжал вглядываться в пустоту. Наверное, видел там что-то вкусное, потому что по подбородку текла слюна. — Ты забыл пересчитать головы. Один из них все еще здесь. Он ранен. — В последнем я несколько приукрасил ситуацию.

— Кто? — Голос мгновенно наполнила тревога.

— Тед Джонс.

— Рана серьезная?

— Наколол мизинец на ноге.

— Его там нет. Ты лжешь.

— Я не стал бы лгать тебе, Филбрик, и ставить под удар наши столь прекрасно складывающиеся взаимоотношения.

Нет ответа. Лишь пыхтение да фырканье.

— Спускайся вниз, — пригласил его я. — Револьвер разряжен. Лежит в ящике стола. Мы даже сможем сыграть пару партий в криббидж, а потом ты выведешь меня из школы и расскажешь газетчикам, как тебе это удалось. Возможно, даже попадешь на обложку «Тайм».

Щелчок. Он выключил интерком.

Я закрыл глаза, закрыл лицо руками. Перед собой я видел только серое. Ничего, кроме серого. Ни единой белой вспышки. Не знаю уж почему, но я подумал о новогодней ночи, когда люди толпятся на Таймс-сквер и кричат, как шакалы, когда сверкающие звезды праздничного фейерверка спускаются вниз, чтобы своим блеклым сиянием озарить все триста шестьдесят пять дней нового года в этом лучшем из возможных миров. Меня всегда занимал вопрос, каково это, попасть в такую вот толпу, где ты можешь кричать, но не слышать своего голоса, где твоя индивидуальность растворяется в общей массе, где нет личностей, а есть стадо.

Я заплакал.

Переступив через порог, Филбрик посмотрел на слюнявого Теда, потом на меня.

— Господи, что ты с ним… — начал он.

Я прикинулся, будто хочу что-то вытащить из-за стопки учебников на столе миссис Андервуд.

— Получай, грязный коп! — выкрикнул я.

И он всадил в меня три пули.

То есть до второго пришествия, детка.

Почти две недели я сплю без кошмаров. Я собираю картинки-головоломки. Они дают мне заварной крем, я ненавижу его, но все равно ем. Они думают, что заварной крем мне нравится. То есть у меня вновь появилась тайна.

Мама прислала мне альбом нашего класса. Я его еще не раскрывал, но, наверное, раскрою. Может, на следующей неделе. Думаю, смогу смотреть на фотографии и не дрожать. Скоро. Как только сумею убедить себя, что на их руках не будет чернильных пятен. Что их руки будут чистые. Без чернил. Может, на следующей неделе я буду в этом уверен.

Насчет заварного крема: это маленькая тайна, но до чего приятно осознавать, что она у тебя есть. Будто вновь становишься человеком.

Вот и все. Пора выключать свет. Спокойной ночи.

Джон Питер Ричмонд (1906–1988) — знаменитый голливудский актер второго плана, снявшийся в десятках фильмов, в том числе и в знаменитых «Гроздьях гнева» (1940). На театральной сцене прославился исполнением главных ролей в пьесах Шекспира.

Рэкел Уэлш (р. 1940) — киноактриса, секс-символ середины шестидесятых годов, в семидесятых более тяготела к комедийным ролям.

Джеймс Батлер Хикок (1837–1876) — легендарный герой периода освоения Западных территорий, где он и получил прозвище Дикий Билл.

«Старски и Хатч» («Starsky and Hutch») — детективный фильм (1974 г. режиссер — Барри Сир).

Хэллоуин — праздник нечистой силы, отмечающийся в англоязычных странах в ночь с 31 октября на 1 ноября; канун Дня всех святых, очень популярен у детей.

Интерстейт — название крупнейших автомагистралей, находящихся в ведении федеральных властей. Маркируются номерами от 1 до 99. Интерстейт-95 — самая загруженная дорога США, от границы с Канадой в штате Мэн до Флориды.

Дэвид Бринкли (р. 1920) — тележурналист, один из первых суперзвезд информационных программ.

«Задаваки Черного города» — рок-группа из одноименного фильма (1975 г., режиссер — Уильям Уитни).

У Чарлза Декера возникли ассоциации с бейсбольным матчем.

Здесь с автором можно не согласиться. Хэммонд Иннес известен приключенческими романами, а не детективами.

Соответственно бейсбольная и хоккейная команды.

IQ — коэффициент интеллектуальности.

Он же Соколиный Глаз, Следопыт, Зверобой и Кожаный Чулок. Персонаж произведений Дж. Ф. Купера. Символ «естественной» Америки, еще не развращенной цивилизацией.

Джон — английский эквивалент Иоанна, отсюда и следующая фраза Чарлза.

Хауди-Дуди — кукла-марионетка, с которой выступал в одноименной детской телепрограмме (1947–1960) актер и чревовещатель Баффоло Боб Смит.

Камера-обскура — прибор в виде ящика, в передней стенке которого имеется небольшое отверстие; проходящие через отверстие лучи света от какого-то предмета дают на противоположной стенке камеры-обскура обратное изображение предмета.

Брайан Уилсон (р. 1942) — духовный лидер и организатор группы «Бич бойз» («Пляжные мальчики»), самой знаменитой рок-группы Америки, в состав которой входят два его родных брата, один двоюродный и школьный товарищ, все родом из города Болдвин-Хилла, штат Калифорния.

Тяжелый танк времен второй мировой войны.

Официальный нерабочий день, день поминовения погибших во всех войнах США.

Общенациональный праздник, отмечаемый в первый понедельник сентября.

Устройство, позволяющее выступающему незаметно для аудитории читать на специальном экране заранее заготовленный текст речи.

Где-то года через полтора я впервые увидел по телевизору рекламный ролик, в котором парень с винтовкой целится в замок, висящий на доске. Даже смотрит на замок в телескопический прицел. Потом нажимает на спусковой крючок. И вы видите, как замок подпрыгивает, гнется, плавится. И после выстрела замок в этом ролике выглядел точно так же, как выглядел Титус, когда я достал его из нагрудного кармана. Они показывали происходящее с замком сначала в обычной, потом в замедленной записи, но мне хватило первого раза. Я наклонился вперед, раздвинул ноги и блеванул. Меня отвели в палату. А на следующий день мой психоаналитик заглянул в карту и сказал: «Как я понимаю, вчера тебе стало хуже, Чарли. Хочешь поговорить об этом?» Но говорить я не хотел. И не говорил. До сих пор. — Примеч. авт.

Сердечный роман (фр.).

По шкале Фаренгейта, соответственно чуть больше 33 градусов по Цельсию.

Средние века (фр.).

Блугрэсс — музыкальный стиль, основанный на традиционной шотландско-ирландской музыке с использованием струнных инструментов горцев: банджо, мандолины, скрипки. Для блугрэсса характерны быстрый темп и эмоциональное пение.

Кататоническое состояние (кататония) — нервно-психическое расстройство, при котором больной впадает в оцепенение либо совершает бессмысленные однообразные движения.